Афанасьев Анатолий

Возвращение из мрака

Анатолий Афанасьев

Возвращение из мрака

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПОХИЩЕНИЕ

ФИЛИМОН СЕРГЕЕВИЧ – В ТЮРЕМНОМ ЛАЗАРЕТЕ

Он был слишком слаб, чтобы что-то предпринимать, но достаточно окреп для того, чтобы из обрывков воспоминаний, из мозаики фактов и ощущений составить верную картину происходящего. Он знал, кто он и где находится, а это было уже немало, если учесть, что лишь чудом вынырнул из потустороннего мрака, в котором пребывал много дней и ночей. Стоило ему осознать себя тем, кем он был, как тут же к нему вернулась прежняя уверенность, пожалуй, даже усиленная необычным положением, в котором он очутился.

Тяжело раненный, прооперированный он лежал в коммерческом лазарете при знаменитом централе. Оплошность, из-за которой он попал сюда, автоматически влекла за собой уголовное преследование и судебный приговор, но он надеялся, что до этого не дойдет. К слову сказать, его и прежде два раза судили и оба раза приговорили к высшей мере. Больше того, газеты писали, что, несмотря на существующий мораторий на смертную казнь, приговор по ошибке привели в исполнение. Вспомнив об этом, он усмехнулся. Забавная все-таки штука – правосудие по-российски, или, употребляя напыщенную формулу президента, диктатура закона. Эта диктатура поделила так называемый электорат на три неравномерные части.

В первую группу входила огромная масса обнищавших обывателей, которых можно было привлечь к суду за малейшее правонарушение – за мелкую кражу, за неуплату налога, за драку, за неуважение к стражам порядка – и еще на предварительном следствии делать с ними, что угодно: бить, увечить, доводить до психического слома, дабы подтвердить неумолимую волю режима к торжеству справедливости.

Вторая группа, тоже довольно многочисленная, состояла из тех, кто имел возможность откупиться от правосудия по твердой таксе, устанавливаемой в каждом регионе отдельно. Колебания в расценках бывали значительные. К примеру, в столице убийство, как и изнасилование несовершеннолетней, стоило всего пять тысяч баксов, тогда как на Севере цена за то же самое поднималась до десяти и выше, в зависимости от обстоятельств. Более мелкие преступления – кражи, разбой, нанесение увечий – в южных областях приравнивались к проезду на красный свет, зато да Дальнем Востоке по тем же статьям сумма откупного достигала трех, четырех, а иногда и восьми тысяч. Во вторую группу входили бизнесмены, бандиты, а также чиновники среднего звена, то есть те, кого гайдаровцы остроумно называли средним классом.

Третью группу, самую малочисленную, хотя самую представительную, составляли неприкасаемые, для кого вообще закон не писан: олигархи, представители крупного бизнеса и, естественно, политики, приближенные к Семье. Им не грозило наказание за любое, даже самое диковинное преступление. Геноцид, развязывание войны, тотальное ограбление и прочее такое – сходило им с рук так же легко, как расшалившемуся мальчугану сходит с рук проколотый резиновый шарик. Единственную опасность они сами представляли друг для друга, когда сцеплялись из-за какого-нибудь неоприходованного жирного ломтя, устраивая из родственной ссоры грандиозные всепланетные шоу.

Филимон Сергеевич Меркурьев, он же Магомай, он же прославленный киллер по кличке «Тихая смерть» по социальному положению принадлежал ко второй группе, но при удачном стечении обстоятельств всегда имел шансы переместиться в третью, к неприкасаемым. У Филимона Сергеевича, как у большинства счастливчиков, достигших преуспевания в новой, свободной России, от постоянного нервного напряжения на каком-то этапе произошел характерный перекос рассудка, и некоторые события собственной жизни напрочь выпали из его памяти, а их место заполнили другие, коих в действительности не было. Будто в тумане, припоминалось ему все, что было с ним до знаменательного лета 1989 года, когда по контракту с фирмой «Голдмеер и Ко» он застрелил из помпового ружья своего первого клиента, хлопотливого банкира Рубинчика. Кто были родители, где жил и учился, к чему тяготела по молодости душа – все это возникало в сознании обрывочными фрагментами, нечетко, как на прерываемом помехами экране плохо настроенного телевизора. Неоднократно сменив документы, сделав парочку пластических операций, он забыл и свою первоначальную фамилию, и иной раз с трудом припоминал свой возраст и пол, но это вовсе не значило, что был недоволен судьбой. Напротив, не проходило дня, чтобы не возблагодарил Всевышнего за то, что тот дал ему силы преодолеть рутинное течение жизни, которое, как река щепку, влечет обыкновенного человека от рождения до могилы, не согласуясь с его желаниями, обрекая на однообразие будней. Правда, случались минуты уныния, подобного тому, с коим забредший на край света путешественник вспоминает покинутую родину, и тогда, как во сне, грезилось, что где-то под Калугой, возможно, до сей поры проживает его матушка и не худо было бы послать ей гостинец…

На десятый день после операции, когда начал самостоятельно добираться до сортира, через лазаретного служку вытребовал своего адвоката Иеронима Ковду, респектабельного господина с золотым моноклем, бравшего за услуги баснословные гонорары, но для Филимона Сергеевича, как и десять лет назад, остававшегося Гриней Малохольным по прозвищу Алтын.

В убогой палате с зарешеченным окошком блистательный адвокат с его пышной седой шевелюрой и золотым моноклем выглядел европейцем, заглянувшим в хижину чухонца. Филимон Сергеевич заметил, как презрительно скривились его губы, когда усаживался на колченогий синий табурет.

– Я говорил с врачом, Филимон. Дней через десять будешь на ногах. Что думаешь делать дальше?

– А ты?

– Не понял, – адвокат достал из кармана золотой портсигар, но тут же спрятал обратно. – Что ты имеешь в виду?

– Как выйти отсюда?

– Ах, ты об этом… Полагаю, лучше всего переждать. У них нет обвинения. По старым делам ты чистый.

– Почему же я здесь?

Адвокат смотрел в недоумении – и опять полез за портсигаром. Этот вопрос они уже обсудили, когда Алтын навещал его третьего дня. Магомая повязали в Боткинской больнице, при нем была пушка с глушителем и он был переодет в женщину-санитарку. Повязали – мягко сказано. Он валялся на полу с простреленной башкой. В этой же палате лежал какой-то мент-подранок, за которым, по-видимому, Магомай и явился. Таким образом сдали его из рук в руки менты ментам. Первый раз его прооперировали тоже в Боткинской, и там же идентифицировали. Потом перевели в Таганский централ, где еще раз подштопали. Свежей крови на нем нет, кроме своей собственной. Уголовное дело не возбуждено. Но так как он есть никто иной, как «Тихая смерть», дважды казненный, его поместили в изолятор. На дезинфекцию.

– Ты здесь потому, Филимон, – с иронией заметил адвокат, – что им надобно взять с тебя положенную мзду. Обыкновенное вымогательство.

– Сколько?

– Пока речь идет о десятке… Надеюсь, половину собью. Больно жирно… Повторяю, у них нет никакой предъявы.

Филимон Сергеевич поудобнее приподнялся на подушке.

– Кури, Алтын, кури, коли здоровья не жалко… что там с Ганюшкиным, выяснил?

Адвокат щелкнул «ронсоном», с наслаждением затянулся. Ему не надо было растолковывать, что скрывалось за последним вопросом. Магомай интересовался судьбой магната, с которым заключил контракт.

– Ганюшкина больше нет. И «Дизайн-плюс» накрылся. Полная зачистка. Так что сам понимаешь…

– Какие подробности?

– Никаких. Пресса подает как заказное, политическое убийство. Кто, чего – неизвестно. Никакой информации.

Филимон Сергеевич недовольно поморщился, почесал левый бок, где постоянно скапливалась боль, хотя пулю извлекли из черепной коробки. Загадка природы.

– Хрен им, а не десять штук, – бросил раздраженно. – Ни копейки не получат.

– Значит, побег? – равнодушно уточнил адвокат. – Что же, я прикидывал этот вариант. Обойдется примерно то же на то же. Но хлопот больше.

– Сегодня какой день? Среда?

– Да.

– Вот в следующий четверг я должен выйти отсюда. Через неделю.

– Не рано ли, Филя. Отлежаться бы. Врач сказал…

– Заткнись, – кроличьи глазки Магомая сверкнули электричеством, на лбу проступила поперечная борозда. Обычные предвестники вспышки ярости. Иероним Ковда давно к ним привык, как притерпелся к мысли, что ему, скорее всего, суждено принять смерть от рук этого загадочного существа, но игра стоила свеч. Также понимал он и причины спешки. Еще ни один из обидчиков Магомая не избежал наказания, а тут вообще особый случай – дырка в тыкве. Заметил примирительно:

– Как скажешь, дружище. В четверг так в четверг. Тебе виднее.

– Хорошо, что понимаешь, – успокаиваясь, пробурчал киллер. После этого посудачили о пустяках: как кормят? не надо ли чего принести? Филимон Сергеевич отвечал без охоты, уже погрузился в какие-то размышления. Для приличия посидев пять минут, адвокат раскланялся.

В четверг с утра его обследовал тюремный врач, некто Георгий Павлович Давыдюк, пожилой и по всем признакам сильно пьющий хохол. Лично сделал перевязку, померил давление. Порекомендовал два-три активных дыхательных упражнения. У Магомая он не вызывал никаких эмоций: букашка да и только, рожденная неизвестно зачем и приставленная к нему для медицинского обслуживания. Крохотная частица человеческой биомассы, не заслуживающая внимания.

– Нога плохо гнется, – пожаловался он. – Левая. В колене.

– Странно, – озадачился Давыдюк. – Что ж, давайте глянем.

С сосредоточенным видом прощупал, промял толстую, поросшую рыжей шерстью ногу от колена до щиколотки. Уточнял: здесь не больно? А здесь? От него несло кислым, застоявшимся перегаром. Филимон Сергеевич взглянул на наручные часы: пожалуй, пора, одиннадцатый час.

– Как насчет похмелиться, Палыч? – спросил с любезной, хитрой улыбкой.

Доктор быстро взглянул на дверь.

– Думаю, с ногой ничего серьезного… Возможно, отлежали… По маленькой, конечно, не повредит…

Филимон Сергеевич открыл тумбочку, достал фляжку с коньяком, нарезанный лимон, две стопки.

– У тебя кто там сегодня на подхвате? Нюрка Гаврилина?

– Да, Гаврилина с утра заступила.

– Может, позовем и ее?

Доктор смутился, но это показуха. С бывшей зечкой, а ныне вольнонаемной медсестрой он был в близких отношениях. Об этом Магомай знал от нее самой. На прошлом дежурстве засиделась у него допоздна и много чего рассказала про здешнее житье-бытье. Он влил в нее целую бутылку водки, угощал икрой и киви, и в знак благодарности и душевного расположения переспелая красотка готова была оказать ему некоторые модные интимные услуги, вплоть до тайского массажа, но Филимон Сергеевич культурно отказался. На дух не выносил порченных, пьяных баб. Зато узнал, что доктор Давыдюк обещал на ней жениться, но пока второй год водил за нос.

– Удобно ли? – усомнился доктор. – Тем более с утра?

– Чего же неудобного, – возразил Филимон Сергеевич. – В дамском обществе слаще пьется.

– И то верно… – доктор выглянул в коридор, шумнул – и тут же явилась Гаврилина, будто поджидала за дверью. Пышная, круглоликая, с румянцем во всю щеку – когда-то в пьяной ревности заколола ножом мужа, а теперь ничего, перестрадала, пересидела и стала другим человеком. Сколько сил хватало, помогала страждущим и сирым. Единственное, что в ней не нравилось Филимону Сергеевичу, так это затрапезный больничный халат в разноцветных пятнах неизвестного происхождения. Он ей намекнул, дескать, как же ты рассчитываешь женить на себе доктора, образованного человека с повышенными требованиями к женской внешности, разгуливая в таком халате. Женщина согласилась с его замечанием, но ответила, что ничего не может поделать: в этой богадельне самый чистый, свежий халат через минуту становится пестрым и вонючим. Сейчас она застыла у двери, взволнованно ожидая, чего прикажут господа.

– Присядь, Нюра, – пригласил Филимон Сергеевич. – Примем по чарке за мое здоровье.

Медсестра жеманно уселась на краешек кровати, глаза полузакрыты, словно в дреме.

– Вообще-то я зарекалася, – сообщила рассудительно. – На работе нельзя.

– При начальстве можно. Тем более повод весомый. Вы, братцы, можно сказать, меня с того света вытащили. Верно, Жорик?

Доктор стрельнул взглядом на медсестру: не любил, когда его так называли, особенно в присутствии персонала.

– Не совсем так, Филимон. Основную работу сделали хирурги. Мы уж с Нюрой на догляде.

– На самом деле, – Магомай наполнил две стопки доверху, – меня убить невозможно. Я же тебе говорил, у меня батяня нездешнего происхождения. С ним не поозоруешь.

– Имеете в виду, инопланетянин?

– Чего имею в виду, тебе знать не положено… Ну, с богом, хлопцы.

– А сами? – спохватился доктор, уже приняв стопку дрогнувшей рукой.

– Да, да, Филимон Сергеевич, – кокетливо поддержала медсестра, – как же без вас. Давайте все вместе.

Магомай дружелюбно сверкнул голубыми глазками, но ответил хмуро.

– Пока не могу, ребята, извините. Организм не втянулся. Вчера попробовал на ночь, чуть не сблевал. И в башке чертики скребутся. В самой пробойной дырке.

– Тогда и не надо, – забеспокоился доктор. – Лучше перегодить какое-то время. Это уж никуда не денется.

– Первый раз слышу, – искренне удивилась медсестра, – чтобы от хорошего вина хужело… Извините, Филимон Сергеевич, а в каком виде чертики?

– Не в таком, как думаешь, – пошутил Магомай, ласково погладив колено дамы.

– Не уговаривай, Нюра, – доктор поднес стопку уже совсем близко ко рту. – Наверное, Филимон Сергеевич лучше тебя знает, чего можно, чего нельзя… За вас, дорогой Филимон. Чтобы все раны поскорее зажили. И душевные тоже.

Выпили они разом, хотя женщина малость отстала: доктор уже жевал лимонную дольку, когда Нюра с блаженной гримасой дотягивала золотистую жидкость. Филимон Сергеевич с любопытством следил за их преображением. Доктор отключился мгновенно, будто потух. С торчащей изо рта желтой корочкой мягко повалился с табуретки. Оно и понятно. Того количества снадобья, какое намешано во фляжке, хватило бы на стадо слонов. Гаврилина от изумления открыла рот:

– Ой, что это с ним, Филимон?

– Видать, на старые дрожжи легло, – авторитетно объяснил Магомай. – Хороший человек, да, видно, спивается. Еще подумай, Нюра, нужен ли он тебе такой.

Ответить медсестра не успела, покатилась следом за доктором: вольно откинулась на спину в ногах у Магомая. На лице застыло выражение детской радости – и глаза не успела закрыть.

Магомай начал собираться. Первым делом раздел доктора: снял с него брюки, рубашку, халат и ботинки. На это ушло много времени и сил. Хотя все последние дни Магомай тренировался и значительно окреп, но резкие движения, сопряженные с наклонами, отзывались в черепушке болезненными жаркими толчками, словно там разместилась маленькая наковальня, и озорной кузнец лишь поджидал знака, чтобы лишний раз садануть раскаленным молотом. Потом он снял серую тюремную пижаму и переоделся. Как и предполагал, одежда доктора оказалась впору, разве что немного жали ботинки – Филимон Сергеевич носил сорок пятый размер. Достал из тумбочки полотняную сумку и уложил туда все, что намеревался забрать с собой, так, всякая мелочишка, включая пару бутылок красного вина «Солнце Абхазии», бритвенные принадлежности, миниатюрный приемник «Сони» и тоненькую пачку долларов. Недопитую фляжку с коньяком поставил возле головы доктора: допивай, родной, коли проснешься.

В узком коридоре пусто, лишь у выхода охранник с автоматом на коротком ремне. По обе стороны с десяток железных дверей с глазками, как в камерах. Единственное исключение – палата, которую покинул Филимон Сергеевич: на время его пребывания для него, как для почетного постояльца, смотровое оконце заклеили пленкой.

Охранник молоденький, но смышленый – видно по будке. Филимон Сергеевич, сунув ему в лапу две зеленых бумажки, как было условлено через адвоката, перекинулся со служивым словцом:

– Как она ничего? Начальство не забижает?

– Все путем, Филимон Сергеевич. Счастливого пути.

– Сам откуда родом?

– Вятские мы. Из Русанова.

– Ого! Земляки, значит. Ну, бывай, служи дальше.

Спустясь с лестницы, сложными переходами, через подвал и подсобные помещения, согласно подробному плану, составленному тем же адвокатом, выбрался к служебному входу. Неприятность могла поджидать только на этой вертушке, если вдруг нужный человек по какой-то причине не заступил на дежурство либо крутанет вола, сыграет на оба конца: деньги возьмет, а обязательство побоку. Человекам доверять нельзя, такие случаи бывали, хотя все реже. И тем более Филимон Сергеевич сомневался, что найдется удалец, который рискнет сыграть подобную штуку с ним. В общем, пока получался не побег, а легкая прогулка. Так и должно быть. Вторая категория, ничего не попишешь.

У внутреннего шлагбаума дежурил пожилой капитан, которому по возрасту в полковниках ходить, а в застекленной кабинке сидел за столом мент в фуражке, раскладывая пасьянс. Пожилой приметил Филимона Сергеевича издали, но ни один, как говорится, мускул не дрогнул на его лице. Только обменялись взглядами, как оплеухами. Магомай не скрывал презрения, капитан ненависти. Но бизнес превыше всего.

Капитан молча протянул руку, и Филимон Сергеевич отдал пропуск и удостоверение доктора – тоже как оговорено заранее.

– Проходи, – процедил служба сквозь зубы, будто плюнул.

И тут Филимон Сергеевич дал слабину, видно, сказалось ранение и вообще все неприятности последних дней.

– На жену свою цыкай, мент, – произнес со светлой ухмылкой. – Меня пока не запряг.

Увидел, как на скулах капитана заиграли желваки.

– Ничего, – просипел тот себе под нос. – Проваливай, ничего. Даст Бог свидимся.

Мент в кабинке даже не поднял головы, когда киллер прошел через турникет.

На улице ждал БМВ черного цвета с известным Филимону Сергеевичу номером. Оттуда выскочил водила – лупоглазый, с сочными, яркими губами. Угодливо распахнул заднюю дверцу.

– Карета подана, босс.

Филимон Сергеевич уселся, его слегка подташнивало. Бросил взгляд на тюрьму. Не видел, но чувствовал, как оттуда – из окон, из тайных щелей – со злобой пялились на него около сотни ментов. Ущербный, убогий народец.

– Куда прикажете, босс? – обернулся с переднего сиденья улыбчивый водила.

– Пока на Манеж, – буркнул Магомай. – Там видно будет.

ТРЕТЬЕ ТЫСЯЧЕЛЕТИЕ.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ СТРАННИКА

Сквозь вязкий, глинообразный мрак я кое-как выкарабкался на поверхность. Во мне царило ощущение глубокой ночи, чему противоречил солнечный луч, пробившийся в шторку. На самоидентификацию ушла, казалось, целая вечность, после чего наконец я осознал, кто я такой и где нахожусь. Я лежал в собственной кровати полураздетый – в брюках и расстегнутой рубашке, но без ботинок и без пиджака. Как добрался домой, не помнил, но последний стакан (который по счету?) точно выпил с Федей Каплуном в питейном заведении «Нирвана», неподалеку от станции «Павелецкая». Интересно, Федор живой или нет? Пил он со мной наравне, но встретились мы около семи вечера, а сколько он принял до этого – неизвестно. Перед тем как выпасть в осадок, мы, кажется, собирались склеить двух бабочек у стойки, на тот момент это представлялось единственным и верным решением все жизненных проблем. Возможно, и склеили. Разве теперь узнаешь.

По всей видимости, было воскресенье, значит, спешить никуда не нужно, да и куда я мог спешить в таком состоянии. Следом за обрывками вчерашних воспоминаний в голове укрепились две ясные мысли: надо чего-нибудь выпить и сходить в туалет. Иначе – каюк. Но легче подумать, чем сделать. Чересчур резво перевернувшись на бок (иногда я оставлял возле кровати аварийную дозу спиртного), почувствовал, как в башке что-то скрипнуло и перед глазами вспыхнули два желтых столба. Когда зрение прояснилось, увидел, что надежды нет. На тумбочке пепельница с окурками – и больше ничего. То же самое и на полу, только там вместо пепельницы почему-то один ботинок. А где же второй?

От отчаяния чуть не закурил, но вовремя спохватился. Глоток дыма мог произвести на сжавшиеся сосуды разрушительное воздействие. Сколько-то пролежал в прострации, собираясь с силами, чтобы начать движение в туалет, как вдруг явилась спасительная мысль: а ведь не все потеряно. Во-первых, в ванной на полке стоял почти полный флакон одеколона «Гигиенический», во-вторых, в холодильнике между пакетом с цветной капустой и брусникой покоилась недопитая (на треть!) бутылка золотистого хереса, которую я увидел так же ясно, как будто потрогал рукой. Конечно, если я вернулся домой один – это одно, а если Каплун провожал – совсем другое. У него отвратительная привычка: уходя подчищать за собой пространство, подобно орде. Если вечером Каплун побывал в квартире, скорее всего от моих запасов не осталось и следа.

Телефонный звонок застал меня между кухней и туалетом, но мне в голову не пришло снять трубку. Никакие сигналы из внешнего мира меня сейчас не касались. Да и кто мог звонить в воскресенье утром, если не тот же Каплун с каким-нибудь бредовым предложением. Ничего, подождет. Раз живой, то наша встреча все равно неизбежна: он жил в соседнем доме.

Херес оказался на месте, и я выпил его не отходя от холодильника, не почувствовав ни вкуса, ни запаха. Потом уселся за стол и, сунув в рот сигарету, но не прикуривая, стал ждать облегчения. Пустой номер. Все тот же мрак – и мохнатая лапа, мягко сдавившая сердце. Открывался выбор: перебороть слабость и доковылять до ближайшего ларька – либо одеколон «Гигиенический». Варианты, как сказал бы Иосиф Виссарионович, оба хуже.

Суровое размышление прервал вторичный звонок, и на сей раз я рефлекторно снял трубку. Звонила Света, и это не сулило ничего хорошего. Последний раз она звонила, кажется, в начале лета и сообщила, что у Вишенки грипп, поэтому наше (мое с Вишенкой) свидание откладывается. Обычно звонил я сам. За те три года, что мы жили врозь, ее звонки можно пересчитать по пальцам, но ни один не принес мне радости, так что сожалеть не о чем.

– Да, – сказал я, стараясь не хрипеть. – Здравствуй. Слушаю тебя, дорогая.

– Надо увидеться, Володя. Срочно.

Если бы я не пил накануне, то, возможно, удивился бы, но в нынешнем состоянии ответил бодро:

– Да? Давай увидимся. Говори – где и когда?

– Можно подъехать к тебе?

Конечно, я уже понял, случилось что-то серьезное – унылый голос, спешка, – но так не хотелось вникать. Разговаривать с бывшей женой с похмелья – все равно что долбить киркой промерзлый грунт. Но все же съязвил:

– Конечно, приезжай… А Русланчик не заругает?

– Его нету.

– Где же он? В Париже? В Ницце?

После небольшой паузы отозвалась как будто уже совсем из могилы:

– Володя, я сейчас приеду. Никуда не уходи, пожалуйста.

– Хорошо, жду.

Повесив трубку, я спохватился, что не спросил о Вишенке – о Саше, нашем четырнадцатилетнем сынишке. А ведь если что-то случилось, то только с ним, с кем же еще. Но что могло случиться? Заболел? Учудил в школе? Вряд ли. Это не повод для срочного визита к бывшему мужу-алкоголику и неудачнику. Что же тогда? Надо знать Свету, как знал ее я. Должна быть очень весомая причина для такого шага.

Страх на мгновение кольнул в сердце ледяной иголкой.

Лет пять назад, когда в моей жизни наступил затяжной финансовый кризис, еще похлеще, чем тот, первый, когда закрыли институт и я очутился на улице, Света работала в школе, преподавала русский язык и заколачивала в месяц аж до тысячи рублей, если удавалось получить полторы ставки. На эти гроши мы какое-то время существовали, да еще моя мамочка подбрасывала со своей пенсии сотенку-другую. Я не шибко горевал, спокойно попивал горькую, сплавляя потихоньку кое-какие вещички. Я верил в свои способности и в удачу, знал, что так или иначе все образуется и мы встанем на ноги, но Света не разделяла мою уверенность. Особенно болезненно воспринимала даже не то, что не хватало денег на жратву, а то, что приходилось донашивать старые вещи, перелицовывая, естественно. Самолюбие красивой женщины страдало, хотя я доказывал ей, что все это суета сует, ей просто недостает развитого религиозного чувства. Думаю, за подобного рода фарисейские рассуждения она меня со временем возненавидела. Через несколько месяцев дела поправились, я устроился на фирму «Луксор», где в полной мере расцвел мой талант наладчика бытовой техники. Деньжата завелись, хотя не ахти какие, но наш любовный поезд, к сожалению, уже ушел. Как известно, догнать этот поезд невозможно.

Пока я беспробудно пьянствовал, сожалея о разрушенных мечтах (в институте, где я прежде работал, передо мной действительно открывались завидные перспективы), Света начала звонить по газетным объявлениям и таким образом вышла на фирму «Золотой квадрат», принадлежащей Руслану Атаеву, ее нынешнему мужу и спонсору. До сих пор не знаю, что это за фирма, чем занимается (догадываюсь, что не благотворительной деятельностью), кем туда взяли мою сумасбродную женушку; все дальнейшее – развод, размен квартиры, нудные выяснения отношений, пустые клятвы, истерики Светы – уложилось в моем сознании в промежутки между запоями как один долгий дождливый денек, после которого я словно заново родился. Однажды взглянул в зеркало и увидел там сорокалетнего мужчину с испитым лицом, с большим, как у слоненка, носярой и печально-лукавыми глазками неопределенного цвета. Этот человек ничего не добился в жизни, но был себе на уме – и отнюдь не собирался помирать.

Светлане ехать до меня на тачке минут сорок, и я использовал это время с толком. Кое-как привел себя в порядок, умылся (на душ не хватило сил), переоделся и смотался в ларек, где отоварился бутылкой водки и пивом. Страх улетучился, мной владела обычная похмельная депрессия, но на воздухе немного полегчало.

Дома чуть-чуть прибрался и успел засадить пару банок «Очаковского». На звонок вышел умиротворенный, готовый к решению самых сложных проблем.

Света, едва взглянула, все поняла. Произнесла с незабытой, дорогой мне интонацией страдающей зверюшки:

– Опять, Володечка?

– Ладно, не зуди уж сразу… Я и тебе оставил. Проходи на кухню.

Чувствовал я себе превосходно. На столе пиво, водка, нарезанная колбаска, напротив милая женщина, родившая мне сына, хотя нынче запутавшаяся в трех соснах. Что еще надо утомленному алкоголем сердцу.

– Ну, давай, – сказал весело, – расскажи, что вдруг стряслось в образцовой семье миллионера? Зачем понадобился старый неудачник?

По ее лицу видно, что плакала недавно. Но подкраситься, причепуриться не забыла.

– Мне не к кому больше обратиться, Володя.

– Понимаю… Что дальше? Обращайся.

– Вишенку похитили.

Слова упали, как смертный приговор, но я не заблажил, не завопил заполошно: что? как? не может быть! Спокойно налил рюмку и выпил. Потом закурил. Потом открыл форточку. Затылок внезапно отяжелел, будто туда закачали свинца. Давление, что ли?

– Что ж, похитили так похитили. Это бывает. Расскажи, пожалуйста, поподробнее.

Вместо того чтобы рассказывать, тяжело задышала, побледнела – и начала медленно сползать со стула. Я успел ее подхватить, поднял на руки и, чертыхаясь, отнес в комнату, положил на кровать. Раньше Света себе такого не позволяла. Я вообще впервые видел, как женщина падает в обморок. Малоэстетичное зрелище. Но что бы она сейчас не чувствовала и не переживала, вряд ли Сашука значит для нее больше, чем для меня. Сашука это Сашука – центр вселенной. И не только для нас двоих со Светой. Для многих, кто еще не догадывался об этом.

Нашатыря у меня не было, и Свету я привел в чувство, дав ей подышать ваткой, смоченной в «Смирновской». Потом сидел возле нее и слушал. Из того, что она рассказала, обрисовалось следующее. Оказывается, их жизнь с бизнесменом Атаевым была не такой безоблачной и романтичной, как она мне внушала все три года. Хотя горец любил ее безумно и не жалел денег на Сашука (одна из причин, по которой Света ушла от меня: обеспечить мальчику нормальное будущее), вскоре выяснилось, что он не совсем свободен. Кроме Светы, у него было еще две жены, одна в Черкесске, вторая в Петербурге. По его вере это дозволялось, но Свете, когда узнала, не доставило радости. Однако больше всего ее угнетало, что бизнес, которым занимался муж, был связан с повышенным риском, а это в свою очередь влекло за собой массу житейских неудобств и ограничений. Допустим, Вишенка учился в одной из самых привилегированных школ в Москве, где на завтрак детей кормили черной икрой и заморскими фруктами, а занятия даже в младших классах вели доктора наук, но отвозили его в эту школу на бронированном лимузине и с двумя телохранителями, впрочем, как и всех других отпрысков новых русских. Кстати, я был против того, чтобы Сашука определить в эту школу, но на ту пору меня уже никто не слушал, включая Вишенку. Он, правда, меня успокоил одной из своих таинственных фраз. «Папочка, ну что ты переживаешь из-за ерунды, – заметил со своей неподражаемой старческой умудренностью. – Абсолютно никакого значения не имеет, где и чему человек учился». Поразмыслив над его словами, я пришел к заключению, что Вишенка, как всегда, прав.

Неделю назад Руслан Атаев отбыл в деловую поездку (я немного не угадал: не в Париж, а в Вену), с намерением вернуться через три дня, но не вернулся. Зато от него пришла странная телеграмма, Света процитировала на память: «Немного болею. Передай Квазимоде, пусть готовит Кузьму. Приеду когда не знаю. Береги себя». Кто такой Кузьма, я знал, – коммерческий директор «Золотого квадрата», фигура заметная и представительная, из бывших узников совести. В последнее время вошло в моду на крупные синдикаты ставить людей с сильной общественной репутацией. Обычно, когда их отстреливали, по всем каналам телевидения пускали народную скорбь – и частенько в очень зрелищной форме. Про Квазимоду я слышал впервые и спросил у Светы, кто это такой. Оказалось, начальник службы безопасности, полковник из бывших особистов. Получив, телеграмму, Света не слишком встревожилась: такое случалось и раньше. Руслан Атаев имел обыкновение пропадать по нескольку дней, иногда и до месяца, без объяснения причин. Света особенно не вдавалась в подробности, понимая, какие сложные задачи, требующие полной самоотдачи, приходится решать крупному российскому бизнесмену. Передала телеграмму Квазимоде – и успокоилась.

А вчера Вишенка не вернулся из школы. Утром, как всегда, его отвезли на занятия, а около двух часов ей позвонил телохранитель Ибрагим и сообщил, что мальчик пропал. Все дети разошлись, суббота – короткий день, но Вишенка из школы не выходил. Она помчалась туда, подняла в школе переполох, но лишь выяснила, что последним, кто видел Вишенку, был учитель физкультуры, бывший олимпийский чемпион по плаванию Гена Попов. Они с мальчиком задержались в бассейне: Вишенка сам об этом попросил. Хотел узнать, продержится ли под водой две минуты. «У вас хороший парень, – сказал бывший олимпиец Свете. – Чемпионом не будет, но за себя постоять сумеет. При любых обстоятельствах. Уж у меня, мадам, поверьте, глаз наметанный».

Из бассейна Вишенка пошел в раздевалку – и больше его никто не видел. Ни преподаватели, ни одноклассники. За вчерашний день Света обзвонила всех, кто был с Вишенкой в бассейне. В элитной школе классы небольшие, в Сашиной группе всего девять человек, четыре мальчика и пять девочек. Психиатр школы Ливенбук полагал, что это оптимальный расклад в период полового воспитания детей. Все мальчики, кроме Саши, из известных восточных семей.

– Ты все время отвлекаешься, – укорил я Свету. – Почему ты решила, что Вишенку похитили?

– Что же еще? – она в удивлении приподнялась на локтях, и видно было, что пришла в себя. Я тоже чувствовал себя нормально: водка и пиво сделали свое дело.

– Тебе кто-нибудь звонил? Требовали выкуп? Или что там требуют в таких случаях?

Ее удивление приобрело высокомерный оттенок.

– Ты так говоришь, Володя, словно речь о ком-то постороннем.

– Ответь, пожалуйста.

– Нет, никто ничего не требовал.

– Надеюсь, сообщила в милицию?

– Ради бога, Володя, не будь идиотом.

Я действительно сморозил глупость, извинился и пошел на кухню. Налил водки в чашку, но пить пока не стал. Задумался. Чувствовал себя, повторяю, нормально, но в то же время как бы не в своем уме. Перед глазами всплывали объявления, которые иногда дают по телевизору: такой-то вышел из дома, одет в синюю куртку и так далее… В Москве ежедневно пропадает множество людей, в том числе и детей, но объявления дают, думаю, только богатенькие. Обыкновенному обывателю в голову не придет сунуться со своим горем на телевидение. Тем более, известно, что в девяносто девяти случаях из ста это бесполезно. Пропавших иногда находят, но нескоро и неживыми. Удивительное время подкатило, о чем говорить. И все же я отгонял мысль, что с Вишенкой случилось самое страшное. Вернее, мысль, может, мелькала, но сердце молчало. Нет, Вишенку им не взять. Нипочем не взять.

Водку отнес в комнату – и удивился перемене, произошедшей в Светлане за несколько минут. Она побледнела, и жутковато проступили под кожей костяные глазницы.

– Что с тобой, Света? Тебе плохо?

– Почему, хорошо… Но если… Володечка, тогда мне незачем дальше жить.

Это верно, подумал я. Без Вишенки нам обоим нечего делать на этом свете. Звучит претенциозно, но это так.

– Значит, прошли сутки – и ничего? Ни слуху ни духу?

– Да.

– А что говорит Кузьма Савельевич? Принимает какие-то меры?

– Ой, надо же позвонить! – забыв про обморок, Света соскочила с кровати, побежала в коридор, где стоял аппарат. Я остался на стуле с чашкой в руке. Подумал, чего ее, чашку, носить туда-сюда, взял и выпил. На мгновение мелькнула странная картинка, будто ничего не изменилось в наших отношениях, восстановилась прежняя ситуация: полупьяный муж, хлопотливая женушка, идет какая-то разборка… Беда стояла рядом, но еще не укрепилась в сознании. От мысли, что Вишенка пропал, лишь в груди холодило. И Свету было как-то по-особенному жалко. Стройная, в длинной черной юбке, с растрепанными волосами, но ничуть не постаревшая. Ей всего тридцать четыре года, рано ей стареть. Она как пастушка из языческой мистерии. Все без исключения джигиты охочи до таких грациозных блондинок.

Когда они взяли верх, как монголы в прежние времена, они обыкновенно брали белых женщин в наложницы, а вот Руслан Атаев, честь ему и хвала, не побрезговал моей-то, оформил законный брак. Он вообще произвел на меня хорошее впечатление, хотя мы виделись всего один раз. На свидание со мной Вишенку обычно привозили в условленное место, чаще всего на Гоголевский бульвар, но в тот раз Света по телефону попросила подъехать к дому на Кутузовском проспекте, что-то там не заладилось. Я подъехал, так мало того, подождав минут десять, набрался наглости и приперся прямо к ним домой. Честно говоря, давно хотелось поглядеть, в какие хоромы Света переселилась, а тут такой случай. Конечно, не предполагал, что нарвусь на хозяина. По рассказам Светы, он ночевал дома редко, а чтобы среди дня… Грешным делом я подумал, специально меня заманивает, чтобы похвалиться, какого уровня благосостояния может достичь женщина, если живет с настоящим мужчиной, а не с бездельником. А тут еще совпадение: подошел к дому, подъезд настежь – грузчики затаскивают мебель. Ну я, недолго думая, шмыг – и на пятый этаж. Позвонил в обитую коричневой кожей дверь – и открыл, предварительно изучив меня в телеобъектив, солидный, пузатый господин, из тех, у кого на лице написано: тебе чего, голубчик? В морду хошь? Загорелый, с седоватыми усами, с иссиня-черными прядями густых волос. Открыл дверь широко, пригласил: заходи, друг, раз пришел. Был он в персидском халате, распахнутом на волосатой, бронзовой груди.

В прихожую, размером как вся моя однокомнатная квартира, устеленную ковром, выскочила испуганная Света, но хозяин махнул рукой – и она сразу исчезла.

«Пойдем, – позвал. – Давно надо поговорить. Потом тебе Сашу отдадут».

Ну и поговорили. В кабинете, меблированном в строгом стиле, но с небольшими излишествами в виде кожаного дивана и кадок с зеленью, коих, на мой взгляд, было чересчур много. Говорил, впрочем, большей частью Атаев. Поинтересовался, нет ли у меня каких-нибудь проблем, и узнав, что нет, предложил обращаться в любое время, если таковые появятся. Потом угостил сигарой, от которой я отказался, пояснив, что курю исключительно «Яву», и, не меняя тона, предупредил, чтобы я поменьше попадался ему на глаза. Я не то чтобы обиделся, а как-то не совсем понял. «Что вы имеете в виду, уважаемый Руслан? Я ведь только встречаюсь с сыном и больше ничего». Атаев с треском почесал волосы на груди. «Встречайся, почему нет. Я не против. Звонить не надо, чтобы языком трепать. Два раза звонил на прошлой неделе. Разве нет?» – «Мальчик болел, я хотел узнать…» – «Ничего не надо узнавать. Зачем женщине нервы дергать. Она не твоя. Когда была твоя, не берег. Теперь забудь насовсем. Денег надо, могу дать. Про Сашу тоже постепенно забудь, самому лучше будет. И Саше будет лучше. Всем будет лучше». Я опять переспросил: «Чем же будет лучше Саше, если я про него забуду?» Джигит и бизнесмен поглядел с грубоватой лаской. «Как не можешь понять, зачем ему такой отец? У него все есть, ни в чем не нуждается. Перед друзьями стыдно, когда узнают, что у него такой отец. Любишь Сашу, оставь в покое. У него свой светлый путь, не как у тебя. Я тебе плохо не сделаю, обещал Свете, но говорю как мужчина мужчине. Пей свою водку, к нам не лезь. Чтобы потом обижаться не пришлось».

Он понравился мне тем, что говорил прямо и открыто и, по существу, хотя и коряво, но вполне реально описывал ситуацию. Иное дело, что я не представлял и не представляю, как живет с ним Света – с ее завышенными амбициями. Все-таки учительница. Все-таки разные книжки читала, пока не наступил рынок. Так же не представлял доблестного восточного бизнесмена в роли наставника Вишенки. Но за мальчика я опасался меньше всего. Если Вишенка притерся в этом богатом стойле, значит, у него есть какие-то свои соображения, которыми он пока не поделился. Наши с ним отношения допускали как предельную взаимную откровенность, так и право на умолчание.

Атаева в той беседе я заверил, что готов выполнить любые его требования и условия, кроме одного: с мальчиком не расстанусь никогда. Этого он может, если захочет, добиться единственным способом, то есть лишив меня жизни. Атаев сперва поморщился, потом добродушно рассмеялся. «Какие-то чудные люди. Все просрали, страну у вас отобрали, землю отобрали, жен отобрали, ложись и помирай спокойно, а вы все цепляетесь за прежние цацки. Скажи, Володя, пожалуйста, зачем тебе мальчик, если ничего не можешь ему дать? У тебя нет ничего. Ни денег, ни ума, ни достоинства, одна бутылка в голове. Зачем тогда мальчик?»

Ответа ему не требовалось, еще немного поцокав языком и сокрушенно покачав головой, отпустил меня со словами: «Хорошо, иди, подумай… Сейчас Саша на улицу выйдет».

Это было два месяца назад, после той встречи много воды утекло…

Света положила трубку и окаменела, застыла в каком-то подозрительном ступоре. Я к ней подошел и, обняв за плечи, отвел на кухню. Поставил чайник на плиту.

– Сейчас горяченького попьем… Ну, что?

Сидела молча – и лицо неживое.

– Светка, очнись! Что сказали? С кем говорила?

– Кажется, я схожу с ума. Знаешь, такой звонкий молоточек вот здесь, – показала за ухом. – Тук-тук-тук! Выдалбливает ямку. Что делать, Володечка?

– Придется выпить, – я налил водки и напоил ее из своих рук, как микстурой. Ничего, проскочило, только чуть-чуть задохнулась. Я сел напротив и закурил. Надо было как-то ее приободрить.

– Света, давай рассуждать здраво. Ты знаешь Вишенку, его не так просто обидеть.

– Лучше замолчи.

– Допустим, его действительно похитили. Наверняка это связано с твоим мужем. Значит, потребуют выкуп. Ведь он заплатит, верно? Конечно, заплатит, тут и говорить не о чем…

– Руслан тоже исчез.

– Да, исчез. Но ведь не улетел на небеса. Объявится. Что тебе сказали? Куда ты звонила?

– Я разговаривала с Кузьмой Савельевичем и с Квазимодой.

Потянулась за сигаретой, я щелкнул зажигалкой.

– Петр Петрович сказал, что принял все меры. У него большие возможности, он в органах служил.

– Ну вот видишь!

– Что – видишь? Что – видишь? Он придуривается, он что-то знает. Я больше никому не верю. Ах, какая же я тварь!

– Ты о чем?

Не ответила, но без того понятно.

– Не надо, не казни себя. Твоей вины тут нету… Хорошо, поедем.

– Куда?

– Как куда? В этот ваш «Золотой квадрат». Нельзя сидеть на месте, надо что-то делать.

– Посмотри на себя в зеркало, Володечка.

Я посмотрел: ничего страшного. Вид, конечно, потасканный, нездоровый, на щеках голубоватые тени, но в лице с выдвинутым вперед массивным носярой проступает нечто целеустремленное, орлиное. Про таких мудрецы говорят обыкновенно: этот человек своей смертью не помрет.

Уехать не успели: раздался звонок в дверь – и явился Федя Каплун. Выглядел он ничуть не лучше меня – опухший, непросохший, с недельной щетиной, – но я обрадовался его приходу. Как же я забыл про него? Ведь это тот, кто нам нужен.

ПОХИЩЕННЫЙ

Мальчика привели к Исламбеку Гараеву, директору фирмы «Топаз». Ночь он провел в подвале, на какой-то вонючей рогожке, но выспался нормально. Приключение вообще ему нравилось: все необычно, как в кино. Когда в коридоре возле раздевалки его остановил незнакомый парень и, озираясь по сторонам, спросил, как его зовут, он сразу заподозрил неладное, но охотно пошел на контакт. Вышел с посыльным на двор – и дальше, за школьную ограду, где в машине его якобы ждал человек, который хочет сказать что-то важное. По дороге мог десять раз сбежать, но не сделал этого. Причина – обыкновенное любопытство. В последние дни он словно чувствовал, должно произойти событие, которое изменит его жизнь. О-о, поскорее бы! Школа, режим, надзор за каждым шагом – все к черту! Он не говорил мамочке, не хотел расстраивать понапрасну, но внутренне так и не смог привыкнуть, приспособиться к привалившему счастью в виде элитарной школы, Интернета, роскошного мустанга, суперроликов, мобильника – и прочего, прочего, то есть всего, что можно купить, когда есть башли в кармане. Возможно, дары судьбы он воспринимал без радости потому, что за ними стоял черный дядька Руслан, который недавно по какому-то затейливому капризу ума потребовал называть его папой. Услышав такое, Саша усмехнулся про себя, но вслух вежливо ответил: «Конечно, отец. Как прикажете». Черный дядька, конечно, почувствовал издевку, но никак этого не проявил, напротив, дружески растрепал его волосы. Он вообще Сашу никогда не наказывал, хотя однажды мальчик случайно подслушал, как тот сказал матери: «Волчонок растет, Света. Пора натаскивать…»

Саша не осуждал мать за то, что бросила отца и переселилась к богатому черному дядьке, полагал, что любая женщина имеет право выбирать, с кем ей жить, так же как мужчина всегда может выбрать себе попутчицу по вкусу. Единственное, что его огорчало, так это отсутствие собственного выбора. Он не решался оставить мать в богатой берлоге, в руках черного дядьки, хотя предпочел бы жить с отцом, который, по крайней мере, был более вменяем. С матерью, в сущности, не о чем было говорить, и, может быть, именно поэтому она вызывала у него приступы любви, доводившие до слез. Она была беспомощнее, чем птичка, посаженная в клетку.

В машине, в серебристом «Фольксвагене», на заднем сиденье расположился пожилой мужчина, которого Саша толком не успел разглядеть: парень сзади подтолкнул его в салон – и через минуту они уже мчались по шоссе на полной скорости. Через стекло успел увидеть телохранителя Ахмета, который беззаботно помахал ему рукой. Дальше все происходило тоже как в кино: пожилой мужчина сунул ему под нос влажную тряпку, Саша нюхнул пару раз – и сладко уснул.

…В господине, который сидел на кожаном диване и попыхивал короткой трубочкой, Сашу поразили розовые маленькие ушки с острыми кисточками сверху, как у рыси, а также глаза, пронзительные, бесстрашные, устремленные, казалось, не на мальчика, а сквозь него. Саша оценивал людей не рассудком, как взрослые, а чутьем, и редко ошибался. Человек на диване был мудрый, всезнающий, но в его сердце скопился черный огонь, как в котле с кипящей смолой. И серая, пронизанная золотыми нитями аура вокруг головы; на мгновение мальчик даже зажмурился. Мужчина поманил его пальцем и указал на скамеечку внизу.

– Садись, Саша-джан… Поговорим мало-мало.

Мальчик послушно присел, ожидая чего угодно. Люди с золотистой аурой непредсказуемы. Но он точно знал, что этот человек не желает ему зла.

– Почему не спросишь, куда попал, Саша? Неинтересно, да?

– Разве что-нибудь изменится оттого, что я буду знать, где я? – ответил мальчик.

Господин улыбнулся – и это выглядело так, как если бы темное небо осветилось солнцем.

– Может быть, изменится, может быть, нет. Все зависит от тебя, Саша. Как тебе спалось?

– Спасибо, хорошо.

– Тебя покормили утром?

– Нет, но я не голоден.

– Ах как нехорошо… – Господин хлопнул в ладоши, и в комнату вошел мужчина в странном одеянии – в шароварах, в ярко-алой рубахе, с кинжалом у пояса и с папахой на голове.

– Побыстрее принеси гостю еды, пожалуйста, Муса, – с улыбкой обратился к нему хозяин. – Иначе он умрет от голода, и мы никогда не узнаем, что у него на уме.

Абрек поклонился и исчез, не взглянув на мальчика. Исламбек пососал трубочку, задумчиво разглядывая Сашу. После долгой паузы сказал:

– Скажи, Саша, как жил у бешеной собаки Атаева? Он тебя бил, пугал, обижал?

– Нет, господин Исламбек, он относился ко мне хорошо.

– Откуда знаешь мой имя?

– Слышал, как вас называли слуги, – соврал мальчик.

– Ага, молодец… Тебе, кажется, четырнадцать, да?

– Через четыре месяца.

– О-о, совсем взрослый юноша… Значит, тебе нравилось жить у бешеной собаки Атаева?

– Не очень, – признался Саша. – Но ведь с ним моя мать. Где мне еще быть.

– Теперь есть где, Саша, – как о чем-то очень важном и решенном сообщил Исламбек. – Поедешь далеко-далеко, где настоящий рай… Скажи, правда умеешь предсказывать про людей?

Мальчик искренне удивился.

– С чего вы взяли, господин Исламбек? Я такой же, как все.

Исламбек хитро прищурился.

– Мы следили за тобой, Саша… На прошлой неделе ты сказал другу, что с ним будет беда, а потом он пошел и сломал себе ногу. Разве так не было?

– С Алехой Фоминым? – вспомнил мальчик. – Да, было. Но я имел в виду другое. Он слишком выпендривался. Это случайное совпадение.

– Случайных совпадений не бывает, – заметил Исламбек и прищурился еще хитрее. – У меня трое сыновей, Саша, и две дочери, но никто из них не бродит по банковским сайтам, как по домашней кладовой. Кто тебя этому научил?

Вопрос застал мальчика врасплох – и он смутился.

– В этом нет ничего плохого. Я просто развлекаюсь.

– Саша, тебе нечего боятся. Бешеный собака Атаев большой дурак. Не разглядел, кого приютил под боком. Зато мы знаем все. Поэтому ты здесь. Нам выкуп не нужен. Нам нужен ты, Саша.

Разговор прервался, абрек в папахе принес поднос с угощением и поставил у ног мальчика. Спросил, не надо ли еще чего-нибудь. Исламбек отпустил его небрежным движением руки. Саша взял с подноса розовобокое яблоко, надкусил. Но ему было не до еды. Поедешь далеко-далеко, сказал горец. Туда, где рай. Где рай у чужеземцев? В горах, в пещерах, на крыше Памира, в трущобах Нью-Йорка – поди угадай. Но уж точно не в Москве. Значит, предстоит дальняя дорога. Значит, он не скоро увидится с мамой и вряд ли в ближайшее время услышит насмешливый голос отца. Это огорчило Сашу, хотя само предстоящее путешествие не пугало. Он ни на секунду не усомнился, что Исламбек сказал правду. Черный дядька Руслан тоже никогда не врал, за исключением тех случаев, когда говорить правду было невыгодно. Эти люди, спустившиеся в Москву с гор, часто погружаются в смутные, наркотические видения, в грош не ставят человеческую жизнь, особенно чужую, но для тех, кого любят, их сердца открыты и речи честны. Другое дело, что из-за склонности к фантазиям и детского ума, они сами редко отличают правду от лжи. В Сашином классе все мальчики и две девочки были детьми новых русских кавказского происхождения, и он подружился со всеми, а на азербайджанке Мариам обещал жениться. Сказал для красного словца, чтобы сделать милой смуглянке приятное, но она поверила, и вот уже с полгода они считались обрученной парой. Дошло до того, что однажды к нему подошел старший брат девушки, бизнесмен Карим, и по-доброму предупредил, что по их обычаям нельзя трогать девушку до свадьбы, кто это сделает, тот дня не проживет. Саша уверил брата, что у него и в мыслях нет ничего подобного, девичья честь для него дороже собственной жизни. После этого, расчувствовавшись, Карим подарил ему амулет: засушенное человеческое ухо на шелковом шнурке, принадлежавшее якобы какому-то поганому федералу.

– Кушай яблоко, кушай, не стесняйся, – поощрил Исламбек, посасывая трубочку и глядя на него увлаженными глазами. – Ни о чем не спрашиваешь, хорошо. Молчаливый человек самый надежный. Болтунам нельзя верить, тебе можно. Из тебя выйдет настоящий воин, смерть гяурам. Проси чего надо, пока я здесь.

– Ничего не надо, – сказал Саша. – Но если можно, матери позвоню. Все-таки она, наверное, волнуется.

Исламбек нахмурился.

– Позвонить можно, но зачем? Подумай сам. Постепенно забудь про мамочку, папочку. Тебя ждут большие, важные дела. Кто такие мамочка, папочка? Мы про них тоже знаем. Папочка водку пьет. Он, Саша, обыкновенный русский раб. Мамочка бешеной собаке Атаеву за деньги продалась, подстилка собачья. Они недостойны такого сына, как ты. Забудь про них. Чем скорее забудешь, тем лучше. Мужчиной станешь, кровь врага прольешь, самому будет смешно. Веришь мне?

Саша поднял глаза, пытаясь подчинить восточного владыку своему взгляду, но это не удалось. Со многими удавалось, в том числе с учителями, но сейчас вышла осечка. Мрачный огонь, пылающий в груди абрека, не допустил соприкосновения, хотя он и хлопнул рукой по лбу, словно убил комарика. Добродушно рассмеялся.

– Не нравится, да? Ну разозлись. Заступись за мамку с папкой. Понимаю, какие ни есть, других у тебя нету.

Мальчика не задело то, что Исламбек сказал об его родителях, к ним грязь не прилипнет, но он понимал, что должен ответить достойно. Если проглотит оскорбление, уронит себя в глазах человека, от которого, возможно, зависела его судьба. Времени на размышление не было, высказал первое, что пришло в голову:

– Вы сильный мужчина, господин Исламбек. Некрасиво себя ведете.

– Что – некрасиво?

– Оскорблять того, кто не может дать сдачи.

– Неужели? Если бы мог, что бы сделал? Наверное, укусил бы? Ишь как глазенки сверкают. Наверное, убил бы?

– Конечно, – кивнул Саша. – Что тут думать.

Исламбек уточнил:

– Не побоишься? Убьешь? За то, что папу с мамой обругал?

– Пустой разговор, – сказал Саша. – Проверить все равно нельзя.

– Почему нельзя? – Исламбек закопошился, уши с кисточками побледнели. Вдруг выудил откуда-то из диванного валика крохотный, как игрушечный, пистолетик, швырнул мальчику. – На, стреляй. Смой оскорбление кровью.

– Зажигалка? – спросил Саша.

– Зачем зажигалка? Хороший пушка. Доску пробивает насквозь. Покажи, какой ты горячий.

Конечно, Исламбек над ним издевался, хотя пистолет, аккуратно легший в ладонь, действительно был настоящий, дамский браунинг. Но никогда хитрый восточный лис не доверил бы ему заряженное оружие. Он просто проверял его, а зачем ему это понадобилось, другой вопрос. Саша улыбнулся, поднял руку и спокойно нажал курок три раза подряд. И услышал три мерных, сухих щелчка, будто расколол орех.

– Да-а, Саша-джан, – уважительно заметил Исламбек. – Из тебя выйдет толк. Какой отчаянный голова. Однако пошутили и хватит. Кушай яблоко, дорогой.

– Спасибо, я сыт, – ответил мальчик.

В багажное отделение старой «Аннушки» его загрузили в деревянном ящике, на котором поверх красной полосы выведена яркими черными буквами надпись: «Не кантовать». Очнувшись от тряски, он быстро сообразил, что куда-то летит. Вечером к нему в подвал заглянул веселый дядька в черном берете и усыпил уколом в вену. Больше Саша ничего не помнил до этого мгновения, когда пришел в себя в замкнутом деревянном пространстве, с просвечивающими дырочками перед глазами. Он не испугался и не обрадовался. Деревянный ящик перевозил его из одной жизни в другую. Все дальше отодвигались лица родителей, и только за эти два дня он по-настоящему впервые ощутил горесть разлуки. Может быть, он никогда их больше не увидит и они не узнают, как он их любил. Портил им кровь, грубил, строил из себя невесть кого, но ни разу не нашел простых слов, чтобы сказать, что из всех людей только они ему дороги, да еще так сильно, что он пока не представляет, как жить без них. В темном ящике сердце охватила тоска.

Время от времени его бултыхало и прижимало к стенкам ящика, в животе возникали спазмы, не хватало воздуха и невыносимо хотелось помочиться. Пытка продолжалась целую вечность, пока, наконец, почувствовал, что самолет коснулся земли. Ощущение такое же, как если бы его вместе с ящиком шмякнули об асфальт, а потом проволокли по кочкам. Он предположил, что самолет разбился и ему выпал редчайший случай закончить жизнь в заранее приготовленном гробу. Однако его опасения оказались преждевременными.

Вскоре он услышал голоса, раздававшиеся словно из подземелья: слов не разобрать. Затем по ящику стукнули пару раз, видимо, чем-то тяжелым, уши заложило. Ящик подняли и понесли, но это было уже совсем не то что лететь: намного приятнее.

Потом опять поехали, на сей раз, похоже, на машине по какой-то первобытной дороге, состоящей из бугров и рытвин. Только теперь он оценил преимущества свободного полета. За час (или три?) езды набил себе столько шишек, что хватило бы на всю оставшуюся жизнь.

Пришел конец и этой муке. Когда его вытащили из ящика и положили на траву, он не смог самостоятельно распрямиться, так и лежал на боку скрюченным, глядя куда-то под себя немигающими, широко открытыми глазами. Поглядеть было на что. Сколько охватывал взгляд, расстилалось колышущееся, бархатное, темно-зеленое марево, прошитое пиками черных скал и сливающееся с невыносимо синей полосой близкого, можно дотронуться, неба. Он лежал на краю сказочного, неведомого мира. Казалось, чуть шевельнись – и покатишься вниз, но не разобьешься, а взлетишь, подхваченный зелеными волнами. Ощущение чуда длилось мгновение: кто-то подхватил его за бока, слегка потряс и усадил, прислонив спиной к дереву. Теперь он разглядел каменистую площадку и замшелую стену дома с крохотным оконцем, выпирающего прямо из скалы. В сознании возникло слово «сакля». Над ним склонился парень в черной куртке и в широких черных штанах, наверное, он его и привез, кто же еще? Чуть подальше опирался на толстую, узловатую палку старик с хмурым лицом, словно вылепленным из куска темно-коричневой глины. Старик смотрел на него без всякого любопытства. Парень, улыбаясь, сказал:

– Ты похож на таракана, которого сняли с булавки.

Саша сделал глубокий вдох и ответил:

– Когда сам угодишь в ящик, будешь точно такой же.

Старик сделал шаг и потыкал его палкой в грудь.

– Эй, – возмутился Саша. – Я все-таки человек, а не насекомое.

Старик обернулся к парню, заметил с сомнением:

– Передай Автандилу, я ни за что не ручаюсь. Из поросенка можно вырастить свинью, но не волка. Вечно завариваете кашу, а кто-то должен расхлебывать.

– Я ни при чем, отец. Я всего лишь перевозчик. Сам видишь, товар в сохранности.

– Видеть-то вижу, да что толку. Да, обеднела матушка-Рассея не только рассудком. Может, заберешь обратно?

– Как можно, ата! – парень, кажется, испугался. – Автандил не поймет.

– Разве что нарезать из него лапши собакам на ужин, так они и жрать не станут.

Саша сказал:

– Я терпел в самолете, терпел в машине, но еще минута – и я взорвусь.

– В каком смысле взорвешься? – удивился старик. – Как граната, что ли?

– Он хочет ссать, – догадался парень. – Гяуры всегда хотят ссать. Водки напьются – и ссут. Или блюют. Дикари.

– Хорошо, мальчик, – голос старика потеплел. – Встань на ноги, если сможешь, отойди вот за то дерево и спокойно отлей.

ЗАКАЗ НА 50 ТЫСЯЧ

Магомай снял номер в «Редиссон-Славянской», записавшись под фамилией Меркурьев и указав целью прибытия в Москву, как водится, коммерцию. Главная проблема, которую ему предстояло решить: деньги. Причем быстрые деньги и достаточно большие. Чтобы разыскать хмыря, который чуть не вышиб ему мозги, понадобится наличняк. Он знал, где хмырь работает и его фамилию, но это не упрощало дело. Если тот не дурак, а он не был дураком, то как только узнает, что Магомай слинял из изолятора, сразу сделает ноги. Это ничего. Найти в Москве человека нетрудно, но, естественно, не бесплатно.

С деньгами беда. Счета в банках наверняка заблокированы прокуратурой, и проверять нечего, а живых денег, будучи приверженцем западного образа жизни, Магомай не держал, если только с бабами расплатиться да на сигареты. Пластиковую карточку стибрили, пока валялся в бессознанке, может, тот опер и прикарманил, который стрелял. За бугром тоже пусто. В отличие от большинства новых русских, имеющих счета в разных странах, Магомай из принципа хранил капитал на родине, где знал каждый кустик. Считал, рано или поздно Запад сам потянется к его денежкам, а не наоборот. Сейчас квасной патриотизм выходил ему боком. С утра с нетерпением ждал адвоката, который обещал по своим каналам прокачать хоть какую-нибудь работенку.

Иероним Ковда явился около полудня, когда Магомай допивал пятую чашку кофе перед телевизором и от скуки уже не знал, куда деваться. Поэтому сразу набросился на адвоката, будто с цепи сорвался. Нагородил десять вин, за каждую пригрозил спросом, но степенный Иероним даже, кажется, плохо его слушал, отчего Магомай завелся еще пуще.

– Ты что же думаешь, Алтын, вытащил из тюряги за мои денежки и будешь почивать на лаврах? Не выйдет, старина. Не у Пронькиных. Живо башку сверну, как куренку. Не забывайся, чистоплюй. Мементо мори.

Адвокат, устроясь в кресле с сигаретой, налил себе в плошку мангового сока.

– Ах, Филимон Сергеевич, не выношу, когда строите из себя уголовника. Вам не идет. При вашей репутации пора забыть босяцкие замашки.

– Это ты мне?

В номере, кроме них, никого не было, поэтому вопрос прозвучал риторически. Голубенькие, наивные глазки киллера сверкнули ледяной слезой.

– А ежели в мордаху двинуть?

– Ну вот опять, – огорчился Ковда. – Ударьте, если вам станет легче. Но лучше спросите, что я успел сделать за сегодняшнее утро.

– Что же ты сделал, Иуда?

– Если намекаете на мое еврейское происхождение, то грех вам, Филимон Сергеевич. Без моих связей сами понимаете, где вы сейчас были бы. Не стоит рубить сук, на котором сидишь. Или опять потянуло к этой черносотенной сволочи? Что ж, валяйте. Примут с распростертыми объятиями. У них и цены, я слышал, приличные. Сто баксов за голову. За меня, если сторгуетесь, могут удвоить. Дать телефончик?

– Отзынь, адвокат. Куда меня потянуло, тебе лучше вообще не знать.

Магомай уже справился с раздражением, обычная вялая перебранка закончилась. Тем более, если Малохольный сядет на своего конька, на политику – коммунисты, фашисты, права человека, взбесившаяся чернь, – его не остановишь никакими пинками. Магомая политика не интересовала. Всех, кто ею занимался, он считал моральными уродами. Добавил примирительно:

– Ладно, не обижайся, Иероним. Знаешь же, как тебя люблю. Иначе давно замочил бы… Так что надыбал? Есть заказ?

Адвокат допил сок и еще некоторое время боролся с обидой. Бурчал себе под нос: «Возомнили о себе… А того не понимают…» Пышная седая грива отливала серебром. Магомай завидовал его аристократической внешности. С такой личиной хоть в президенты подавайся – и баб можно трахать на халяву. Но тут уж чего природа отпустила.

Наконец, адвокат перешел к делу – и его сообщение заново взбаламутило Магомая. Заказ был, но сомнительный во многих отношениях. Некая фирма «Топаз» наехала на конкурирующую фирму «Золотой квадрат», но обе принадлежали братьям с гор. Странно было уже то, что они обращаются к третьей стороне. Обычно они не выносили сор из избы. А если выносили, потом всех лишних убирали. Второе: у них только грязные деньги, не отмытые, никогда не известно, какой потянется хвост… Все это адвокат, разумеется, знал не хуже его.

– Иногда думай, что предлагаешь, – набычился Магомай. – Для этого у тебя голова на плечах.

– Понимаю ваши сомнения, но клиент надежный. Я имел с ним дело. И потом, как я понял, нужна сразу приличная сумма. Он готов проплатить двадцать пять штук авансом.

– Кто такой? Как зовут?

– Исламбек Гараев. Из князей. В Москву внедрился еще при Поповиче. Крутой бизнесмен, нормальная репутация. Крупными кидками не занимается. О вас очень высокого мнения.

– Наркота? Проститутки?

– Как обычно. Всего понемногу. Плюс гостиничный бизнес. Не удивлюсь, если сейчас мы у него в гостях.

– Ты сказал, что дела веду только напрямую?

– Ждет сегодня к трем часам. Повторяю: честный, надежный партнер. И платит сразу.

– С гор и надежный? Давно ли?

– Времена меняются, Маго. Кавказцы уже не те, что пять лет назад. Выходят в Европу. Положение обязывает.

Филимон Сергеевич прошелся по комнате, вырубил телевизор.

– Хорошо, допустим… Кто объект? Что за квадрат?

Адвокат улыбнулся. Грозный наниматель и друг шутил редко и любил, когда на шутку реагировали.

– Руслан Атаев. Кличка Кожемяка. Чего они там не поделили, не знаю. У Атаева русская жена. С ним я не встречался, но по слухам человек тоже очень серьезный, положительный.

– Гараев, Атаев – какая разница. Может, второй больше даст? Не догадался узнать?

Адвокат замешкался, закурил.

– Тут есть одна заковыка, Филимон. Вроде бы Атаева пока нет в Москве. Но ждут со дня на день.

Магомай вернулся в кресло, долго молча разглядывал собеседника, наконец, изрек глубокомысленно:

– Наверное, придется искать другого адвоката. Не хотелось, а придется.

– Почему? Объясните, пожалуйста. Что вам не понравилось? Есть он в Москве или нет, деньги «Топаз» отстегивает сразу. Прямо сегодня. Я, напротив, подумал, так даже лучше.

– Что лучше?

– У вас свои личные проблемы, как вы намекали. Чтобы их уладить…

Магомай предостерегающе поднял палец.

– Помолчи, Алтын, и послушай, что умные люди скажут. У вас, у бумажного сословия, совести никогда не было и не будет. Вам главное бабки срубить с какого-нибудь горемыки. Поэтому ты не понимаешь, что значит ответственность за взятые на себя обязательства. Если я берусь за дело, то делаю его честно, за это меня люди уважают и говорят спасибо. А как, скажи на милость, с какими глазами я могу взять заявку на человека, который находится неизвестно где? Получается заведомое надувательство. Ты же лучше других знаешь мои правила.

Адвокат почтительно склонил голову. Кто-то другой, возможно, мог принять голубоглазого убийцу за идиота, за одного из тех, кого показывают в новостях в качестве успешного предпринимателя, но не он. Иероним Ковда давно понял, что его клиент живет не только в реальном мире, где все продается и покупается и где он был одним из самых высокооплачиваемых наемников, но еще и в другом, воображаемом, где по-прежнему существовали такие понятия, как честь, достоинство и заслуженная слава. Когда Магомай погружался в свои фантазии, взгляд его одухотворялся и губы кривились в детской безгрешной улыбке. Если это был идиотизм, то самой высшей иноческой пробы.

– Глубоко уважаю ваши принципы, Маго, – сказал адвокат. – Даже преклоняюсь перед ними. Значит, даем отбой?

– А деньги? – удивился Магомай, возвращаясь в реальность. – Двадцать пять тысяч ты мне заплатишь, что ли?

– Откуда? – вскинулся адвокат. – Да я больше сотни баксов никогда в руках не держал.

– Чего тогда лапшу вешаешь?..

На входе в офис «Топаза» сунул вахтенному под нос удостоверение инспектора налоговой полиции. Тот сверил фотографию, уточнил:

– Быков Иван Иванович?

– Иван Иванович Быков, – подтвердил Магомай. – К шефу. Он ждет.

– Проходите, – козырнул бравый поручик славянской внешности.

Человека, который принял его в роскошном кабинете, он раскусил сразу, и через минуту чувствовал себя так, словно знал его сто лет. Восточный витязь, обладающий мудростью змеи и бесстрашием барса. С такими людьми приятно иметь дело, потому что всегда знаешь, чего от них ждать. У Гараева и подобных ему есть лишь одно уязвимое место, одна слабость, она их обычно и губит. Для них нет разницы между разбоем на большой дороге, в горах и в лесу и цивилизованным грабежом в любой другой точке земного шара. Абрек всегда остается абреком. Их владычество на Москве ненадолго, хотя они уверены в обратном. Они будут верховодить лишь до тех пор, пока в этом заинтересована власть. На них, как на стрелочников, можно списать все грехи, да и отстегивают они прилично. Для Магомая это все было ясно как божий день.

Исламбек начал беседу с неожиданного вопроса:

– Почтенный Маго, правду ли говорят, отец у тебя неземного происхождения?

– Чистая правда, – солидно подтвердил Филимон Сергеевич, расположась за накрытым для угощения ореховым столиком.

– Поэтому ты неуловимый?

– Поэтому, бек. И еще потому, что осторожный.

– В горах тебя уважают, Маго. Даже у нас мало таких, кого два раза казнили. Страшно было?

– Первый раз – да, второй – не очень. Привыкаешь ко всему, бек.

– Хорошо сказал. Ты не похож на россиянина. У тебя благородный, горячий кровь. Наверное, отец родился на Кавказе. Потом ушел в небеса.

– Я тоже так думаю, – Филимон Сергеевич решил, что обмен любезностями пора заканчивать, или он может затянуться до вечера.

– Прости, что перейду к делу, я ведь еще не совсем здоров…

– Вижу, вижу, – Исламбек скривился в трагической гримасе. – Надеюсь, ничего серьезного?

– Пустяки… Башку пробили насквозь… уже зажило… Вот этот плохой человек, которого поручаешь. Я так и не понял, он где?

Прежде чем ответить, Гараев налил в хрустальные пиалы красного вина, хотя Магомай предупредил, что на работе не пьет ни капли.

– Видишь ли, почтенный, Руслан чудной человек, с ним нельзя договориться, он не понимает человеческих слов. Хочет весь бизнес делать один. Но так не бывает, сам знаешь. Я говорил, не горячись, брат, в Москве хватит места всем, он не слушал. Теперь убежал, испугался. Но скоро вернется. Его заколдовала белая телка, с которой живет. Он обязательно к ней придет.

– Чем она такая особенная?

Исламбек задумался, пригубил вино, смочил губы.

– Ничего особенного, но иногда из-за женщины на самого сильного мужчину находит помрачение ума. Как раз такой случай. Еще у телки есть мальчик, сынишка. Его мы пока забрали к себе.

– Мудро, – одобрил Магомай. – Такого оскорбления он не простит.

– Никогда не простит, – холодно улыбнулся Гараев. – Начнет искать мальчика, перехватишь его по дороге. Верно? Когда будет искать, он будет слепой.

Филимон Сергеевич небрежно спросил:

– Кокнули мальчишку?

– Нет, нет, – поспешно ответил Гараев. – Мы же не звери.

Магомай видел, абрек что-то скрывает, но не стал углубляться и выяснять. Общая картина ясная, оставалось уточнить детали: адреса, телефоны – и все такое. И получить аванс.

– Мои условия такие, – сказал он. – Заказ выполню при любом раскладе, но срок назвать не могу. Если он в Москве, управлюсь за неделю. Это еще пять процентов к общей сумме. За розыск. Можешь искать сам, но аванс мне нужен сейчас.

– Хорошие условия, – согласился Исламбек. – А вдруг бешеный атай умотал в Европу? Или в Америку?

– Это хуже. У меня там зацепки ненадежные, но на аванс не влияет. Теперь еще одно. Какую хочешь акцию – публичную или семейную? Публичная – еще десять процентов.

– Не совсем тебя понял, почтенный?

– Вы, восточные люди, предпочитаете разборки со стрельбой, с погонями. Чтобы по телевизору показывали на устрашение врагам. Это дополнительные расходы.

– А по-семейному как?

Магомай мечтательно улыбнулся.

– По-семейному мне по характеру ближе, потому беру дешевле. Человек умирает тихо, спокойно, как от инфаркта. Или, к примеру, стоит на берегу речки, кормит рыбок крошками – и бульк в воду. Все чинно, благопристойно. По-божески.

– Лучше публично, – подумав, ответил Исламбек. – Пусть помучается… Кстати, Маго, адвокат у тебя крапленый, знаешь, да?

– Знаю, бек. Но он мне как сын родной. Давно с ним работаю, привык. Спасибо за предупреждение.

– Не боишься, что сдаст?

– Кому, бек? О чем ты? – Филимон Сергеевич с нетерпением ждал выдачи аванса, но абрек отчего-то медлил, пил вино, разглядывал собеседника, как диковину. Это начинало не нравиться Магомаю. При контакте с кавказцами следует неукоснительно соблюдать определенные правила. Никакой фамильярности, задушевности – и не дай бог отпустить инициативу. Их бурные эмоции по любому поводу – не больше, чем показуха. Настоящий абрек всегда внутренне собран, сосредоточен, холоден – и с кинжалом наготове. Любое проявление человеческих чувств он воспринимает как слабость, как капитуляцию перед его мощью. Но второй раз подряд напоминать об авансе неучтиво и, хуже того, – свидетельствует о неуверенности в себе. Поэтому Филимон Сергеевич попросту, не говоря ни слова, поднялся и пошел к дверям. Краем глаза засек, как у абрека вытянулось лицо.

– Ты куда, почтенный Маго? Что случилось? Я что-нибудь не так сказал, дорогой?

Магомай обернулся, ответил с изысканной вежливостью:

– Похоже, тебе надо подумать, бек. Если понадоблюсь, найдешь через Гриню.

– Вернись, Маго, прошу тебя!

Магомай вернулся. Он видел, как Гараев вспыхнул гневом, как покрылись серой плесенью загорелые щеки, засверкали черные глаза – и это его позабавило. Вот в таком состоянии они податливее всего. С абреком легче всего договориться в двух случаях: когда он в бешенстве и когда мертвый.

– Со мной так нельзя, – тихо молвил Гараев. – Нехорошо себя повел, почтенный Маго.

– Неужели? Тогда извини… Мне показалось, у тебя нет денег. Я готов подождать, ничего.

Абрек встал с места, подошел к сейфу в углу кабинета, прокрутил электронный набор, стоя спиной к Филимону Сергеевичу. Вернулся с пластиковым пакетом.

– Здесь двадцать пять штук. Две пачки по сотне, пять тысяч по пятьдесят. Так устроит?

– Конечно, бек. Выпьем по глотку за удачу? Ты чего-то немного разволновался.

– Я никогда не волнуюсь… Считать будешь?

– Зачем? – удивился Филимон Сергеевич. – Меня еще никто не обманывал. Один гаврик обманул в прошлом году, его склевали голуби.

Этого оскорбления абрек не выдержал, плюхнулся в кресло, тяжело дышал открытым ртом.

– Угрожаешь? Мне?!

– С чего ты взял? – голубые глазки киллера осветились искренним недоумением. – Я вообще никогда никому не угрожаю. Я мирный человек.

– Думаешь, у тебя две головы у самого?

– Ах ты об этом? – Магомай потешался про себя, но выглядел обескураженным. – Нет, голова одна. Но все дело в том, благородный рыцарь, что еще не родился тот человек, который ее оторвет.

ТРЕТЬЕ ТЫСЯЧЕЛЕТИЕ.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ СТРАННИКА

Федор Каплунов рожден был хватом, торговал иномарками при фирме «Народное счастье». Мы с ним бывшие однокурсники. Закончили один институт, работали в одном институте и вышибли нас из одного института. Вернее, не вышибли, а сократили. Все произошло мягко, в щадящем режиме. Когда наступило рыночное счастье с лицом Гайдара и в Россию прорвалась мировая цивилизация, наш институт не вписался в колониальную схему, но сотрудников (а среди них было много ученых с мировыми именами) никто не вышвыривал за ворота, каждому предложили выбор. Первое: вы могли спокойно бить баклуши, получая в нынешних ценах около тысячи рублей жалованья. Второе: могли продать свои мозги представителям таинственных западных фирм, рыскающим по территории института, как у себя в чулане, с какими-то анкетами и «стабилизационными списками». Третье: могли осуществить в знак протеста (против чего?) красивый ритуальный акт самосожжения, как сделал наш коллега, младший научный сотрудник Бурлаков, будучи под сильной банкой. Причем вышло неудачно: морда обгорела до неузнаваемости, а в остальном уцелел. Кстати, судьба его после акта самосожжения сложилась на диво успешно. За показушное геройство его полюбила первая институтская красавица, секретарша директора Клементина (в девичестве Дуся Иванова), к которой он до этого года два безуспешно подбивал клинья. Они поженились и вскоре уехали по вербовке в Канаду – Клементина вроде бы как фотомодель, а сам Бурлаков – певчим в цыганском хоре.

Нам с Каплуном ни один из трех вариантов не подходил по причинам, которые не хочется заново пережевывать. Не подходил – и точка. Поэтому в один прекрасный день мы просто не вышли на работу, чего, по всей видимости, никто не заметил: из института нам не звонили и наши трудовые книжки так и остались в кадрах. Теперь-то уж, наверное, сгорели при инвентаризации. Года три назад институт приватизировал некто по имени Густав Скориадзе (или Мамоладзе?), и перед тем как перепрофилировать его в гостиничный двор с комплексом подсобных помещений (рулетка, сауна, стриптиз-бар и прочее), провел там генеральную зачистку. Как говорится, его право. Частная собственность священна и неприкосновенна.

В отличие от меня Каплун перенес перемену в жизни безболезненно, может быть, потому, что жил бобылем и нес ответственность только за себя. Разумеется, какое-то время помыкался без дела, но очень скоро вписался в «Народное счастье», как шар в лузу, сделал там карьеру и теперь числится кем-то вроде управляющего (или соучредителя), хотя чем управляет – большой секрет не только для меня, но, кажется, и для него самого. Во всяком случае не бедствует и по штуке в месяц на иномарках имеет.

Самым знаменательным событием для Каплуна, как выяснилось, было не то, что нас, так называемых россиян, всем скопом приподняли за шкирку и одним махом переместили из развитого социализма с человеческим лицом в царство мелкого лавочника со скабрезной ухмылкой Чубайса, а то, что он встретил девицу Карину. Девица была непростая, из музыкальной семьи, с хорошей родословной, уходившей корнями в пещеры Арарата. Вдобавок ей было двадцать лет. Моему потасканному другу в этой истории, по моему мнению, ничего не светило, но он верил в грозное обаяние спивающегося русского интеллигента. Основания для такой веры у него имелись. Что-то ведь удерживало около него романтичную девушку вот уже третий месяц. Встречались они редко и невпопад, но каждое свидание производило на мозг Каплуна разрушающее воздействие. Он многого не мог понять в поведении возлюбленной. Почти всю вчерашнюю пьянку мы только о ней и говорили, пока оставались в соображении, а возможно, и после того. Главное, что смущало Каплуна в девице – это ее сексуальная заторможенность. Стыдно сказать, но их отношения до сих пор оставались платоническими, что не укладывалось у него в голове. Разумеется, он склонял ее к сожительству со всем пылом опытного пожилого кобеля, но наталкивался на стойкое, глухое сопротивление, иногда принимавшее издевательский характер. К примеру, на днях она позвонила, чтобы справиться, как он поживает. Каплун по привычке прикинулся больным на грани инфаркта и попросил привезти какой-нибудь жратвы. Дескать, помирает, и некому даже чайник вскипятить. Поверила Карина или нет в его бредни – неважно, но через час явилась с полной сумкой продуктов. Увидя возлюбленную, Каплун от радости выздоровел и, как заведено, начал ее домогаться. Любовная сцена переросла в побоище. По словам Каплуна в квартире не осталось ни одной целой вещи, но окончилась схватка опять ничем. Карина сохранила целомудрие, а он сам, набегавшись за ней по квартире, еле вывел себя из стресса с помощью все той же бутылки водки. Помнится, накануне мы перебрали с десяток возможных вариантов объяснения странного поведения красотки и пришли к мнению, что Карина плюс к тому, что мазохистка, вдобавок, возможно, как ни дико звучит, девственница. Самое простое объяснение, что девушка таким незамысловатым способом хочет женить его на себе, мы отбросили сразу как сомнительное. В подобных случаях женщина, как правило, преследует материальные цели, но Карина и без Каплуна как сыр в масле каталась, принадлежала к одному из самых богатых московских кланов. В частности, в гости к нему приезжала на собственной «Альфа-Ромео» вишневого цвета. Во всей этой истории действительно таилась неразрешимая для меня загадка, состоящая из двух частей. Во-первых, что привлекло такую девушку, как Карина, молодую, богатую, красивую, образованную, которая в два счета при желании могла выскочить хоть за американца, к седеющему, с поределым волосом, брюхастому от непомерного потребления пива Каплуну; и второе, если уж увлеклась, то чем была вызвана столь неадекватная, необъяснимая девичья стойкость. Каплун нас познакомил: она производила впечатление уравновешенной, вполне зрелой девицы, с учтивыми манерами, с лукавой искрой в глазах. Ни единого признака повального у современной молодежи сексуального безумия. Увы, вся эта любовная карусель, закрутившая друга, занимала меня лишь до вчерашнего дня.

Возникнув в квартире, Каплун, по первому взгляду даже не похмелившийся, сразу уловил, что-то произошло неординарное. Да что там, сам факт появления Светика его насторожил. Он сразу извинился:

– Пардон, друзья, я, кажется, не вовремя… Но у вас, вижу, там что-то беленькое на столе… Разрешите принять рюмаху, и я исчезну.

Принял он, конечно, не рюмаху, а допил бутылку – и изрядно добавил пива. С разрешения Светы я посвятил его в нашу беду. Сам я больше не пил. Каплун, выслушав трагическую новость, выругался, сказал: «Не может быть!» – еще сказал: «Ах, суки позорные!» – потом начал задавать вопросы. Света не принимала участия в разговоре. Сидела насупленная и словно в полудреме. Сказалась бессонная ночь. Мне было так ее жалко, как будто я по-прежнему ее любил. Чистое лицо, детский рисунок рта, милая гримаска у бровей – казалось, поход в богатство никак на ней не отразился. Сейчас это была та же самая женщина, которая долгие годы называла меня Осликом, Кутей и Моней, с которой мы провели вместе столько счастливых дней и ночей.

– Что ж, все более или менее ясно, – подытожил Каплун, с сожалением глядя на опустевшую бутылку.

– Что тебе ясно?

– У них разборка. Мальчик им нужен как элемент давления. Поэтому нет речи о выкупе. Сейчас весь вопрос в том, куда подевался ваш Руслан. И что он собирается делать?

Мы оба посмотрели на Светика, и в тот же миг она очнулась.

– Светлана Анатольевна, – обратился к ней Каплун, – вы не могли бы высказать свои предположения?

– Мальчики, мне плохо, – ответила она.

– Это естественно, – сказал Каплун. – В такой ситуации никому не может быть хорошо. Но вы оба знаете не хуже меня: Вишенка им не по зубам.

– Ты так говоришь, потому что у тебя нет детей.

– Детей нет, – согласился Каплун, – но надеюсь, скоро будут. Мы с Кариной… – тут он спохватился, что обсуждать их отношения с Кариной в данную минуту неуместно. – Короче, если не знаешь, где твой муж, то хотя бы должна знать, кто на него наехал.

– С какой стати мне вникать в бандитские дела? Руслан никогда меня не посвящал, – жалобно посмотрела на меня. – Я занималась благотворительностью.

– Это не бандитские дела, – поправил Каплун. – Это коммерция в российском варианте. Кто зазевался, того под нож. Кстати, это не наше ноу-хау. Точно так же обстоят дела еще во многих странах, например, в Боливии, в Колумбии. Там тоже диктатура закона… Кто у тебя дома на телефоне?

– Гарик Довлатян.

– Позвони Гарику, нет ли каких новых известий.

– Собственно, чего ты раскомандовался, Федька? – вдруг вспылила Света, видимо, вспомнив, что они с Каплуном давным-давно в натянутых отношениях. С тех пор как она ушла от меня, Каплун при редких встречах называл ее исключительно по имени-отчеству или девичьей фамилией (госпожа Короткова), но сегодня, под впечатлением случившегося, опять перешел на «ты».

– Потому что вы оба не в себе. Надо действовать, а вы разнюнились. Стыдно смотреть… Короче, так. Ты, Светлана Анатольевна, катись домой и жди у телефона. Мы с Вованом рванем в «Золотой квадрат», побеседуем с тамошними начальничками. Все концы все равно туда тянутся. Только ты, Света, должна нас отрекомендовать. Иначе с нами разговаривать не станут.

– Как отрекомендовать?

В задумчивости Каплун высосал из горлышка последнюю бутылку пива. Его лицо уже приобрело приятный розовый оттенок и глаза блестели. Я чувствовал себя спокойнее оттого, что он рядом. Но ни на минуту не забывал, на какие выходки он способен.

– Позвони и скажи, что мы твои доверенные лица. Допустим, родственники. Сойдет?

– Пьяные родственнички.

– Мы не пьяные, – обиделся Каплун. – Да и выбора нет.

…Через час мы с Каплуном вошли в офис «Золотого квадрата», расположенный на улице Зои Космодемьянской. Если бы кто-то взялся описывать внешность директора фирмы Кузьмы Савельевича Ганнибала, то оказался бы в затруднении, ибо в ней не было ничего примечательного, за что можно зацепиться взглядом. Ну, старый, ну, с седыми кудельками, ну, в круглых очочках, с землистым цветом лица, не худой, не полный, среднего роста – и все. Больше описывать нечего. Конечно, внимательный наблюдатель по неуловимым, но характерным признакам – заискивающее и одновременно наглое выражение лица, трусовато бегающие глазки, обвинительная манера речи – быстро определил бы, что перед ним типичный россиянский интеллигент демократического закваса. После 91-го года Кузьма Савельевич выдавал себя за узника совести, оттрубившего в лагерях какие-то немыслимые сроки. В последнее время стало прямо-таки поветрием ставить директорами на фирмы, подобные «Золотому квадрату», вот таких типчиков, точно так же, как на московских рынках южане выставляли за прилавки разбитных, полупьяных российских бабенок. Наверное, во всем этом есть какой-то коммерческий смысл, но не уверен. Скорее, это одно из проявлений социальной шизофрении, наравне со свободными выборами и борьбой полуголодных сограждан за свободу слова на телевидении. Каплун, как и я, мгновенно разобрался, куда мы попали, и сразу нашел верный тон. Крепко пожав директору руку, отчего старичка чуток скособочило, веско заметил:

– Слава героям советского подполья, уважаемый Кузьма Савельевич. Информация будет оплачена.

– Извините, не совсем улавливаю…

– Светлана Анатольевна звонила насчет нас… Час назад.

– Ах да, конечно… Присаживайтесь, господа, прошу вас.

Мы присели.

– Чем могу быть полезен?

– Не придуривайтесь, любезный, – грубовато заметил Каплун. – Вы прекрасно знаете, что нас интересует. Где Атаев и где мальчик? Обещаем, дальше этой комнаты сведения не пойдут.

Мне показалось, подставной директор не понял, о чем речь, но я ошибся. Внезапно он вытянулся над столом, выпятил худую грудку и буквально завизжал:

– Как вы смеете?! На что намекаете, сударь?

Вспышки неадекватной показушной ярости в россиянском интеллигенте дело обычное, но я все же слегка оторопел – слишком неожиданный переход. Не то – Каплун. Он вскочил на ноги и гаркнул:

– Остынь, борода! Будешь вопить – в рыло дам!

Предостережение подействовало: директор мгновенно успокоился, на лице возникла задумчивость. Возможно, удивился, почему его обозвали бородой, тогда как у него не было даже усов. Ответил в привычно-обиженной манере:

– Насчет Руслана Атаевича ничего не могу сказать, господа. Сами понимаете, он мне не докладывает о своих передвижениях. Что же касается мальчика… Светлана Анатольевна, смею вас уверить, женщина чувствительная, одухотворенная, но в силу своей поэтической натуры склонна к преувеличениям.

– К каким преувеличениям? – не выдержал я. – Выражайтесь, пожалуйста, яснее. Исчезновение сына – преувеличение?

– Почему бы и нет? – седенький хохолок воинственно дернулся. – Не исключаю. Судите сами, господа. Если бы мальчика, как уверяет мадам, похитили, наверняка затребовали бы выкуп. А тут – молчание. И потом, в случае похищения Руслан Атаевич безусловно принял бы все необходимые меры.

– Но он же в отъезде? – удивился Каплун.

– Ничего не значит, – взгляд из-под очочков блеснул покровительственно. – Руслан Атаевич нам, грешным, не чета. Когда надо, сразу появится. Значит, все под контролем. Что касаемо его многоуважаемой супруги, за ней и прежде водились странности.

– Какого рода? – спросил я.

– Как же, то одно, то другое. Дамочка, повторю вам, мечтательная, не от мира сего. В офис редко наведывалась, но уж коли явится, обязательно начудит. Ей Руслан Атаевич поручил благотворительность, вот она и фонтанировала идеями. Последний раз надумала бесплатную столовую открыть. Пришла со сметой. Я пытался вразумить: голубушка, говорю, Светлана Анатольевна, для кого столовую?

Отвечает, дескать, для несчастных, кои от голода пухнут на помойках. Опомнитесь, говорю, голубушка, вы хоть видели этих самых страдальцев? Это же все коммуняки недобитые, которые спят и видят, как бы Сталина вернуть на трон. Им не столовую, им братскую могилу отрыть одну на всех, чтобы не мешали прогрессу.

Я с тоской взглянул на Каплуна, слушавшего открыв рот. Он тоже, видно, понял, что тянем пустую фишку, и все же уточнил:

– Не совсем понятно, любезный, какая связь между бесплатной столовой и похищением мальчика?

– Самая прямая. Если в голове у человека каша, это проявляется во всем. Мамочка в облаках витает. Мало ли что ей померещится. Вполне возможно, Руслан Атаевич, как благородный отчим, забрал мальчика с собой на уикенд. Возможно, в Париж. Или еще куда-нибудь. Ничуть не удивлюсь. А дамочка, естественно, будучи в расстроенных нервах, катит волну… Вдобавок, но это строго между нами, у Светланы Анатольевны дурная наследственность. Дети за родителей не отвечают, но все же. Ведь ее родной отец, как выяснилось, подвизался на ниве народного просвещения. Вы, молодежь, не помните, но поверьте на слово человеку, пострадавшему от большевиков. Министерство образования, где работал ее так называемый папаня, было одним из натуральных центров сатанизма. Писатель Оруэлл в своем знаменитом романе назвал его Министерством правды. Чувствуете сарказм? Так вот, по иронии судьбы…

Каплун начал раздуваться на глазах, будто утренний хмель только сейчас бросился ему в голову, и не знаю, чем кончился бы разговор, но тут приоткрылась дверь и в кабинет заглянул опрятный молодой человек в скромной чиновничьей блузе. Не обращая внимания на директора, поманил нас красноречивым жестом, загребя воздух двумя руками и при этом подмигивая, как проститутка:

– На одну минуту можно вас, господа! Буквально на одну минуту.

Мы с облегчением выскочили из кабинета, не попрощавшись, да это и не требовалось. Кузьма Савельевич впал в пропагандистский раж и продолжал витийствовать. Следом за нами в коридор донеслось:

– …Вешать краснопузую сволочь на телеграфных столбах… Бить канделябрами…

Молодой человек подвел нас к одной из дверей и, все так же игриво подмигивая, указал пальчиком:

– Вам сюда, господа, сюда… Вас ждут.

Ждал нас Петр Петрович Дарьялов, начальник безопасности «Золотого квадрата», – и это совсем иной коленкор. Сухощавый, крепкий человечек со строгим лицом, далеко за шестьдесят, но никто не назвал бы его стариком. Бывший полковник ГРУ, по прозвищу Квазимодо. Когда Света о нем рассказывала, я спросил, почему его так прозвали. Она не знала. Но уж точно не потому, что был горбуном и уродом.

– Пожалуйста, прошу, – он пожал нам руки и указал на стулья. Потом, морщась, добавил: – Извините, ребята не успели вас перехватить… Наверное, натерпелись от дремучего?

Не получив ответа, продолжил по-деловому:

– Вас знаю, вы бывший супруг Светланы Анатольевны, отец Саши… А вы, позволю спросить, кем будете?

Каплун представился, назвав себя почему-то Сашиным опекуном. Если хотел пошутить, то вышло некстати. Полковник не обратил внимания.

– Сразу скажу, дела неважнецкие. Никак не можем нащупать, куда подевался Атаев. Третий день не выходит на связь. Такого еще не бывало.

– Но ведь когда уезжал, он что-то сказал?

Петр Петрович смотрел на меня задумчиво, явно оценивая, что можно сказать, а что не нужно. Я поспешил добавить:

– Меня, сами понимаете, интересует только Саша.

– Конечно, это все один узелок. Атаев должен был вернуться вчера…

Вмешался Каплун – и то долго терпел.

– Петр Петрович, вы, пожалуйста, не темните. Мы с Владимиром Михайловичем люди бывалые, в эти игрушки тоже который год играем. Предполагаете, уже замочили босса?

Полковник скривился.

– Ну, зачем же так?.. Хотя… Нет, не думаю. Смерть – такая довольно громкая штука. Руслан Атаевич улетел на встречу с важным партнером в Стокгольм… Объяснения тому, что он не объявляется, могут быть разные, вплоть до самых элементарных.

– Крепко гульнули? – подсказал Каплун.

– Не исключаю. Хотя на него непохоже. Он меру знает. Но не исключаю.

– А Саша? – спросил я. – Тоже гульнул?

Полковник ответил не сразу, но видно было, что какое-то мнение о нас составил. Улыбнулся дружески, простецкое лицо прорезали серебристые морщинки. О да, манерой говорить и слушать этот человек умел вызывать к себе расположение. Наверное, этому их учат. Не случайно, когда реформаторы громили органы безопасности, лучшие кадры, естественно, не остались без дела. Их приняли в распростертые объятия так называемые коммерческие структуры, и уж новые хозяева отлично знали, кого берут и за что платят. Что-что, а денежки они умеют считать. Без сомнения, за плечами обаятельного полковника богатейший опыт работы с «человеческим материалом». Другой вопрос, как он его собирается использовать в сложившейся ситуации. Единожды предавший, кто тебе поверит. Но у меня не оставалось выбора. Петр Петрович будто подслушал мои мысли.

– Я знаком с вашим сыночком, Владимир Михайлович. Занятный мальчонка. Честно говоря, я на него рассчитываю даже больше, чем на Атаева. Он обязательно подаст знак. Все дело в сроках.

– Вот именно, – сказал я. – И еще в том, что мы не знаем, кто они? Зачем им Саша? Почему не требуют выкуп?

– Кое-какие соображения есть, – полковник наконец перестал улыбаться, поставил перед нами большую пластиковую бутылку «Боржоми». – Угощайтесь, ребятки. Вы, вижу, с утра освежились немного?

– При чем тут это? Вы хоть понимаете, что происходит? У меня сын пропал, единственный сын! Ему всего четырнадцать. И ни звука.

– Конечно, конечно, – чему-то обрадовался полковник. – Я и говорю, есть соображения.

– Так выкладывайте… Если речь о деньгах…

Он укоризненно поднял обе руки.

– Нет, нет, деньги ни при чем. В принципе, Владимир Михайлович, с вашей помощью мы могли бы их как-то активизировать, заставить высунуться, что ли… Но это не совсем безопасно.

– Кого их?

– Тех, кто все это затеял, – он разлил минералку по трем стаканам и подал пример: отпил из одного, смакуя. Точно так Каплун, когда был в добром настроении, лакал водку. – Я могу, разумеется, ошибаться, но думаю, не ошибаюсь. Больше некому. Тут старые счеты. Но кто же думал, что они пойдут на такое. Никакого намека не было.

Я тоже выпил воды.

– Петр Петрович, вы сказали опасно… может, прозвучит напыщенно, но поверьте, ради сына я готов на все. Нужна моя голова, пожалуйста, берите. Нужны деньги, раздобуду любую сумму.

– Не надо так, Вован, – просипел Каплун. – Мы еще попьем водки с хлебушком. Подавятся они нашими детишками.

– Чем меньше эмоций, Володя, тем лучше, – сказал полковник. – Я только что разговаривал со Светланой Анатольевной, она охарактеризовала вас как уравновешенного человека. Сдержанность вам понадобится прежде всего. Ну и смекалка. Есть такая фирма «Топаз», ее возглавляет некто Исламбек Гараев. Давний конкурент Атаева на рынке услуг. Полагаю, злые ветры оттуда дуют.

– Что я должен сделать?

– Ничего особенного, – он еще сомневался, что выразилось в замедленном движении, с каким поднес ко рту стакан. – Вы могли бы отправиться туда и устроить небольшую заварушку. Только и всего.

– В каком смысле заварушку? Со стрельбой?

– Со стрельбой? Нет, зачем же, – Петр Петрович добродушно хмыкнул, но вышло искусственно. – Просто заявитесь к Исламбеку и слово в слово повторите все, чему я вас научу. А мы послушаем, что он ответит.

– Как послушаете? Пойдете со мной?

– Светлана Анатольевна упомянула, что вы шутник… Нет, с вами не пойду, куда мне. Приладим аппаратик – и все запишем на пленку. Плевое дело. Если точно придерживаться инструкций. Учтите, бандюки там отпетые. В этом и заключается опасность.

– Вован, не робей, – поощрил Каплун. – Я буду с тобой. Наведем шороху, надолго запомнят.

Полковник посмотрел на него с сомнением.

– Это большой риск, господин Каплунов. Для вас особенно.

– Почему?

– Говорю же, контингент там непростой. И к россиянам у них отношение сами знаете какое.

– Нет, не знаю. Какое же?

– Они презирают россиян. Не спорю, им виднее. Наверное, есть за что, если мы сами себя так поставили. Но если россиянин немного выпивши, они вообще принимают его за свинью и ни за что больше… Впрочем, может быть, в нашем случае это нам только на руку.

– На руку, если меня примут за свинью? – Каплун изобразил возмущение, но я хорошо знал своего друга: это была игра. Ему, как и мне, понравился полковник, и нравилось с ним разговаривать.

– Вас и не должны принять за полноценных людей. В том-то вся уловка. Кого они увидят? Возмущенного, убитого горем отца и с ним собутыльника. Ничего серьезного. Главное, задеть их за живое, растормошить. С Исламбеком это проще пареной репы. У него комплекс сверхчеловека. Я объясню, как следует себя вести. Наша задача получить информацию. В запале из него польется, как из прохудившейся бочки. Но хочу предупредить, разговор может закончиться небольшой трепкой. К этому надо быть готовым. Не думаю, что дойдет до членовредительства. Потешиться могут, отведут душу, как водится. Но не больше того.

– Еще чего, – буркнул помрачневший Каплун.

– Я готов, – сказал я.

Пуговка микрофона притаилась у меня под лацканом пиджака, от нее шел проводок к записывающему устройству, которое полковник пластырем приклеил мне на брюхо. Пластиковая коробочка размером со спичечный коробок. Я спросил: а если обыщут? Петр Петрович хмуро ответил: можно не рисковать. Увы, нельзя. Куда там. Тоска по Вишенке стала почти невыносимой.

Добирались городским транспортом, как велел Квазимодо. Полковник учитывал, вероятно, множество нюансов нашего визита. В метро и в троллейбусе Каплуна разморило, он клевал носом и жалобно намекал, что кружечка холодного пивка нас бы еще лучше подготовила к опасному предприятию, но на этот счет указание полковника было категоричным: никуда не заходить. Он пообещал пустить за нами соглядатаев, но по дороге я никого не вычислил, как ни старался. Честно говоря, меня это особенно не волновало, как и многое другое. Все меркло перед одной мыслью-ощущением: Вишенка, Вишенка, где ты, родной?!

К директору нас проводили после долгих препирательств с охраной: нам уже там хотели накостылять, но прибежал какой-то отрок с золотыми серьгами и распорядился:

– Пропустите их… Хозяин примет.

Исламбек Гараев был таким, как я его и представлял. Тип, примелькавшийся на телевидении, властитель дамских дум. Смуглый, рослый, с черной бородой, с горящими очами. Хорошо сознающий, что в этой жизни ему подвластно все. Годы легких побед над погаными гяурами сделали его неукротимым, но необходимость время от времени вести с рабами коммерческий диалог накладывала на его облик трагическую печать. Над ним, как над всяким восточным бизнесменом, довлело неразрешимое противоречие: если укокошить всех россиян до единого, как требовала окрыленная душа, то кому сбывать товар?

Нас встретил сурово, сесть не предложил, спросил угрюмо:

– Что надо, мужики? Почему шумите?

Я ответил, как научил полковник:

– Верните сына. Больше ничего не прошу.

Гараев не удивился, как видно, давно ничему не удивлялся, имея дело с неполноценным народом.

– Ты кто? Фамилия твоя? А-а, ты муж этой шлюхи Атаевой… Ну и что? Чего надо?

– Верните мальчика, – сказал я в третий раз: полковник сказал, повторяй одно и то же, как баран. Они этого не любят.

– Почему решил, он у меня?

– Да уж знаю… Вы с Русланом разбирайтесь, мальчик ни при чем. Отдайте мальчика или хуже будет.

– Что хуже? – не понял абрек. – Пугаешь, что ли, Володя?

– Думаете, вам все можно? Управы на вас нет? Ошибаетесь. Найдется управа. У нас свободная страна. Закон для всех один, и для бедных, и для богатых. Отдайте мальчика – и разойдемся по-хорошему.

– Зачем по-хорошему, когда можно по-плохому, – пошутил абрек. – А этот красавец, – ткнул пальцем в притихшего Каплуна, – тоже отец мальчика? Тоже Светкин муж?

Каплун ответил, как сговорено:

– Володь, говорил же тебе, с ними не столкуешься. Надо было сразу позвонить.

– Куда позвонить? – смешливо прищурился Исламбек. – В милицию позвонить?

– Можно и в милицию, а что? Отдайте мальчика, зачем он вам.

– А тебе зачем? – Исламбек сунул в рот сигарету: он сидел в кресле, мы стояли перед ним. – Вам, ребятки, совсем делать нечего, что ли? Зачем пришли? Книг начитались, газет начитались, ничего не поняли. Звонить вам некуда. Милиция наша и весь Москва наш. Тебя, Володя, наказывать надо за хамство. Но я тебе сочувствую. У тебя крыша слабый. Но если мальчика так любишь, зачем бабу Атаю отдал? Испугался его?

– Он не спрашивал, – буркнул я. – Разве вы нас спрашиваете. Но мальчика верни. Иначе за себя не ручаюсь.

– Какой грозный русачок, – восхитился Исламбек. – Трепетать заставил. Все поджилки обтряслись… Давай так сделаем. Я наказывать не буду, а ты скажи, кто ко мне послал? Светка послал? Квазимодо послал?

Я подивился про себя: как точно полковник предугадал схему разговора.

– Предлагаю обмен, – сказал я. – Руслан Атаев в бегах, вам его не найти. А я узнаю, где он. Квазимодо мне доверяет. Отдайте Сашу, а я вам Руслана. Баш на баш.

– Сам придумал, Володя? – засмеялся абрек, пульнув в меня окурком: целил в лицо, но не попал. – Сам, говорю, придумал? Или тебе подсказали?

Этот вопрос не вписывался в схему, и Каплун тоже это уловил.

– Я человек посторонний, – заметил он. – Всего лишь опекун, но уверяю вас, господин Исламбек, вы напрасно горячитесь. У нас есть к кому обратиться за помощью. Очень серьезные люди. Вряд ли вы захотите с ними связываться из-за такой ерунды. Лучше верните мальчишку.

Исламбек грустно покачал головой.

– Тоже пугает, алкаш. У обоих крыша поехал. Придется немного делать больно, учить уму-разуму.

Хлопнул в ладоши – и в комнату влетели два амбала в черных рабочих халатах с нарукавниками. Действовали они согласованно и быстро. На хозяина, кажется, даже не взглянули. По всей вероятности, процедура вразумления нежелательных посетителей была у них отработана до мельчайших деталей. Они не особенно мудрили. Взялись в первую очередь за меня, как за ближе стоящего к двери. Один подсек под колени, второй двинул ногой в пах – и через секунду я уже сидел у стены, задыхаясь от боли, обалдело тараща глаза. Но с Каплуном у них вышла заминка. Он нарушил инструкцию полковника, который четко определил, что следует делать в случае побоев: закрывать уязвимые места ладошками и стараться не слишком сильно вопить. Якобы просьбы, жалобы и стоны их возбуждают. И главное, не оказывать сопротивления. Это их возбуждает еще больше. Склонный к буйству Каплун оказал сопротивление, тем более, пока они управлялись со мной, успел сориентироваться. Одному из амбалов нанес мощный удар в ухо, а на второго прыгнул и начал душить. У Каплуна девяносто килограмм весу и ручищи накачанные, поэтому амбалам сперва пришлось туго, но все же его повалили и тут уж они отвели душу. Молотили ногами с таким азартом, будто доводили до какой-то одним им известной кондиции. Каплун сперва уныло покряхтывал, потом затих и перестал уворачиваться. Я ничем не мог помочь, у меня даже голос пропал. Экзекуцию прервал Гараев, не дал забить до смерти. Войдя в раж, амбалы не реагировали на команду, ему пришлось оттаскивать их силой. При этом он навешал нукерам по паре оплеух, заодно пнув и Каплуна ботинком в зубы. Заметил раздраженно:

– Здесь вам что, дискотека, что ли? Ковер зачем пачкать? Отмывать кто будет?

Амбалы виновато потупились – и он отправил их вон. Обратился ко мне:

– Говорить можешь, Володя? Или пока так посидишь?

– Могу, – ответил я, предварительно сделав несколько глотательных движений. – Только о чем теперь говорить?

– Все о том же, Володя. Кто послал? Какие у тебя есть серьезные люди, кроме Квазимодо? Или все врешь?

У меня хватило сил переползти к Каплуну. Я потрогал вену у него на шее: живой. Но вместо лица густая сиренево-багряная блямба.

– Вы его убили!

– Ничего, Володя. Можем обоих убить, никто не заметит. Лучше скажи поскорее, кто послал. У меня дел много. Некогда с дерьмом возиться.

– Культурный человек, а ведете себя, как босяк, – укорил я. – Если бы у вас сынишку украли, вы бы тоже искали, да?

– Не равняй с собой, Володя. Правда можешь узнать, где Атай? Или пошутил?

– В обмен на сына – да.

– Курить хочешь?

– Хочу.

Исламбек протянул пачку «Парламента» и дал прикурить из своих рук. Для этого нагнулся: я вполне мог его укусить.

– Сынишку забудь, Володя, он тебе больше не нужен. Я тебе лучше сделаю, жизнь подарю. И денег дам на лекарства. Любой ханурик хочет подольше пожить, верно, Володя?

– Все так, – согласился я, – но скажите, уважаемый бек, зачем вам мальчик, если не требуете выкупа?

– Тебе знать не надо. У мальчик другой судьба, не как твоя. Из него большой человек получится. Жив будешь, гордиться будешь.

Каплун шевельнулся на полу и застонал. Я кое-как поднялся, но сильно покачивало. От водки так не качает, как от умелого удара в пах.

– Ладно, забирай эту падаль, – милостиво разрешил Исламбек. – Вечером позвонишь. Когда узнаешь, где Атай, сразу позвонишь. Всего даю три дня. Или два. Хватит тебе?

– С избытком, – поклонился я. – Спасибо, бек.

Он вторично хлопнул в ладоши – вбежали те же два амбала. Молчком подхватили Каплуна за ноги и за руки, понесли. Я побрел за ними. Спустились на первый этаж. Каплуна, раскачав, выкинули из дверей на асфальт, а я вышел самостоятельно.

В ГОРАХ И НА РАВНИНЕ

Высоко в горах, несмотря на конец сентября, еще царствовало лето, чуть мглистое, с густыми ароматами трав, с жарким солнцем, которое просвечивало сквозь зелень, как через огромную перламутровую линзу. Первую ночь Саша провел в пещере, на каменном полу, на жесткой плетеной циновке, и сказать, что плохо спал, значит ничего не сказать. Змеи и пауки ползали по его телу, забирались в спортивный костюм (в чем шел из бассейна в раздевалку, в том и остался), во всех углах шуршали, попискивали крысы, сверкали в кромешной тьме красные, как угольки, неизвестно чьи глаза. Грезилось все это или было явью – он не знал. Наступил момент истины, когда он остался наедине с черным, первобытным миром, но в глубине души Саша всегда чувствовал, что рано или поздно это произойдет. Вот и случилось и, как и все ожидаемое, чаемое, – совершенно внезапно. Словно по мановению волшебной палочки, с завязанными глазами, в фанерном ящике переместился из одной реальности, уютной, обустроенной, предсказуемой, в иную, где все было внове, вызывало трепет и невольный, необъяснимый восторг. Отодвинулись в пространстве родные, любимые лица, канули в прошлое детские невинные забавы. Зато подступила к сердцу вязкая глубина вечности.

Утром, когда в проеме пещеры, в голубовато-желтых блестках рассвета возникла сгорбленная фигура старика с узловатым посохом, Саша сидел, привалясь спиной к сырому камню, и внимательно разглядывал ползущего по ладони серенького жучка с хрустальной, как капелька росы, головкой.

– Живой? – спросил старик хриплым, будто простуженным, голосом.

– Живой, – отозвался Саша, – Доброе утро, дедушка Шалай.

– Доброе, доброе… Ишь ты, запомнил, как зовут… Не замерз ночью?

– Нет, ничего. К утру немного похолодало, а так – терпимо.

– Ну так выходи, будем день начинать.

Следом за стариком Саша выбрался наружу и опять, как накануне, дух захватило от зрелища гор, опаленных рассветным маревом. Старик наблюдал за ним.

– Что, красиво?

– Как на слайде.

Что-то в ответе мальчика не понравилось старику, он молча развернулся и начал спускаться по узкой тропке между кустами, усыпанными фиолетовыми бомбошками, точно елочными лампочками. Двигался старик необыкновенно ловко, учитывая его хромоту и возраст, Саша еле за ним поспевал. Идти пришлось недолго: за одним из уступов открылся журчащий, веселый водяной поток, вырывающийся из расщелины и скачущий по каменным площадкам, рассыпающийся разноцветным фейерверком ледяных брызг. Там, где они остановились, воздух был наполнен ожерельями бесконечно меняющихся крохотных радуг.

– Разденься, – приказал старик. – Смой с себя грязь.

– Б-рр, – фыркнул Саша. – Боюсь. Холодно.

– Забудь это слово – боюсь. Оно не твое… Раздевайся, кому говорят.

В тоне старика ни раздражения, ни угрозы. Саша подчинился. Он еще ночью решил, что будет пай-мальчиком до тех пор, пока не разузнает, как отсюда выбраться. К слову сказать, ни вчера, ни сегодня он пока не чувствовал желания сбежать.

Голый, хотел шагнуть под летящие струи, но старик задержал.

– На, возьми, – протянул желтый брусок мыла. Мальчик понюхал: запах резкий, скипидарный. Точно таким они с мамочкой недавно травили блох у избалованного пуделька Кудеши.

– Кожа не слезет, дедушка?

– Новая нарастет, ничего.

В каменной купели воды по шею, и в первое мгновение показалось, что ошпарился. Дыхание перехватило, из горла вырвался поросячий визг. В ужасе ринулся обратно, но наткнулся на стариковский посох – от резкого толчка в грудь погрузился в воду с головой. И сразу наступило блаженство, какого не испытывал прежде. Лед и пламень проникли в каждую клетку, и он почувствовал, что летит. Барахтался, вопил, уворачивался от тугих струй. Опомнился от грозного оклика:

– Прекрати, отродье шакала! Немедленно прекрати!

С удивлением обнаружил, что в немыслимых кульбитах ухитрился не выронить желтый брусок. Виновато поглядывая на старика, намылил плечи, грудь, ноги, а тот командовал сверху:

– Башку три, башку! Там вся дурь.

Мыло попало в глаза, и он бесстрашно подставил голову под водопад, словно под летящий град камней. Когда, наконец, чистый и сияющий вскарабкался на твердь, старик примирительно заметил:

– Сегодня у тебя первый день, Камил. Постарайся запомнить. Постарайся не валять дурака.

Мальчик поправил:

– Путаете, дедушка. Меня зовут Саша.

Старик хитро прищурился:

– Одевайся, щенок. Как тебя зовут, мне лучше знать.

Саша натянул на мокрое тело спортивные брюки «Адидас», рубашку и куртку. Обулся в яркие кроссовки стоимостью триста баксов. Старик, наблюдая за ним, укоризненно цокал языком. Пробормотал что-то осуждающее на чуждом, незнакомом языке.

В хижине (или сакле?) вся обстановка состояла из дощатого ложа с накиданными одеялами, двух колченогих табуреток и толстого ковра на полу. В одном углу газовая походная плита и два дощатых ящика, один из которых использовался как стол: на нем стояли миски и кружки, а также блюдо с серыми лепешками, на вид мало съедобными. Старик зажег конфорку, разогрел что-то в закопченной алюминиевой кастрюльке и деревянной ложкой разложил по мискам густое коричневое месиво. В кружки налил заварки из фарфорового чайника с наполовину отбитым носиком и добавил кипятку.

– Что это? – спросил Саша. – Не отравимся?

Старик взглянул на него недобро, но ответил спокойно:

– Ешь… потом поговорим.

По вкусу Саша определил, что это перловая каша, смешанная еще с какими-то крупами, он такую едал, когда жил с родителями на старой квартире. В новой богатой семье у Руслана Атаева простых каш не ели, там даже для собак и кошек покупали нарядные импортные упаковки, типа «Мюсли».

На сей раз коричневая горячая каша из нескольких круп, сдобренная ароматным маслом из высокой двухлитровой бутыли, показалась Саше восхитительной. Он умял ее мгновенно и завершил трапезу двумя лепешками, в подражание старику макал их в чай. На ощупь лепешки были каменные, но рассыпались во рту, оставляя приятный горьковато-сладкий привкус. За завтраком дедушка Шалай сделал ему очередное замечание:

– Не торопись, ешь медленно. Спешат голодные псы, не люди. Следи за собой. Тебе еще предстоит доказать, что ты человек.

По тону мальчик догадался, что подошло время светской беседы.

– Дедушка Шалай, а чем плохо было мое старое имя?

– Придет время, узнаешь. Сейчас запомни, ты – Камил.

– Фамилия тоже другая?

– Фамилии никакой пока нету. Фамилию надо заслужить. Заслужишь – будет фамилия. Не заслужишь – будет каюк.

Угрозу Саша пропустил мимо ушей. В единственное небольшое оконце свет втекал причудливым ручейком, лицо старика, изрезанное морщинами, оставалось в тени, поэтому Саша не мог понять, что он на самом деле думает. Словам он давно не верил, как всякий московский отрок, родившийся уже в рыночную эпоху. За словами можно спрятать что угодно, кроме одного: ненависть прорывается сквозь любые слова, независимо от их смысла. Старик был добр, это Саша понял еще накануне.

– Можно еще спросить?

– Не прикидывайся лисенком, я тебя вижу насквозь.

– Дедушка, зачем меня сюда привезли?

– Скоро узнаешь.

– Я долго тут пробуду?

– Сколько надо, столько пробудешь… Тебе здесь не нравится?

– Очень нравится, – признался Саша, – Но спать в пещере страшновато. Там змеи и крысы.

– Нет там крыс, не ври. Змеи есть, крыс нету… Ладно, больше не будешь спать в пещере. Вон твое место, на коврике, на полу. Только не хнычь среди ночи. Не люблю.

Саша отпил остывшего чая из кружки.

– Чудная история со мной приключилась, – протянул задумчиво. – Ни в одной книжке про такое не читал. Если бы меня хотели убить, давно бы убили, верно?

– Да, верно.

– И если бы хотели получить выкуп с Руслана, не увезли бы так далеко, верно?

– Тоже верно, да.

– Значит, ни то и ни другое. А что же третье?

Старик вытер рот рукавом коричневой рубахи, на мгновение закрыл глаза, словно коротко помолился. Посмотрел на мальчика со странным выражением то ли упрека, то ли сочувствия.

– Ты сыт?

– Да, спасибо, дедушка.

– После приберешь здесь все… И со стола, и в доме. Это твои обязанности. У тебя их будет много, не сомневайся.

– Я не сомневаюсь, – уверил Саша, отметив про себя, какая у старика правильная и чистая, без всякого акцента, русская речь.

Вышли на двор. Солнце стояло довольно высоко, купалось в зелени, парило. Возле хижины в каменной стене выдолблена глубокая ниша, увитая диким виноградом. Старик нырнул туда и показал мальчику, чтобы сел рядом. Достал из складок одежды черную трубочку, подсыпал из бархатного кисета зеленоватого порошка, примял большим пальцем, пощелкал зажигалкой – и с наслаждением затянулся. Поплыл сиреневый дымок со смолящим, сладковатым запахом, не похожим на табачный.

– Давным-давно, – заговорил старик, – вон в том ущелье, видишь, внизу? – жил святой человек, его звали Атамил, он был не из нашего племени. Я его не застал, но мой прадед беседовал с ним. Два-три столетия миновало, а может, и больше. Тогда люди были другими, весь мир был другим, более приспособленным для добродетели. Но Атамил знал, что наступят иные времена. Он предрекал, в горы придет большое зло, и люди забудут обычаи предков, утратят веру в благодать, склонятся помыслами к мелким человеческим страстям. Атамил говорил, зло придет из России, так оно и случилось… Слушаешь меня, Камил?

– С большим вниманием, – отозвался мальчик, захваченный не столько словами, а какой-то проникновенной, глубокой тоской, звучавшей в голосе старика.

– Всевышний и прежде посылал народам земли суровые испытания – эпидемии, войны, революции, – но все это не идет ни в какое сравнение с нынешней бедой. По многим признакам близка победа антихриста. Можно пережить войну и вылечиться от страшной болезни, но нельзя спасти душу, проданную шайтану. Сегодня произошло непоправимое: целые народы, а может быть, все человечество, утратили представление о своем божественном предназначении. В погоне за дешевыми удовольствиями, ублажающими плоть, двуногие существа не заметили, как обратились в зверей. Понимаешь, о чем говорю?

– Понимаю, – глубокомысленно кивнул Саша. – Но какое отношение это имеет к тому, что я здесь?

Старик, косясь на него, сладко захлюпал трубочкой.

– Плоть лечат травами или ядом, душу спасают живой водой.

Закашлялся, ухватив слишком большую порцию дыма. Капелька слюны угодила мальчику в лицо: он не подумал ее стереть.

– Это был разве урок?

– Конечно, урок. Ступенька, на которую ты шагнул, не придав ей значения. Впереди будет много ступенек. Возможно, ты поднимешься высоко, а возможно, свалишься и разобьешься вдребезги. Все зависит только от тебя.

– Постараюсь не разбиться, – Саша спокойно выдержал тяжелый, как черная плита, взгляд старика.

Второй урок получился покруче. После обеда, состоявшего из миски кукурузной похлебки и вяленой рыбы, старик куда-то засобирался, объявив, что вернется с темнотой. Мальчику оставил задание: прибраться в доме, выскоблить песком и пемзой несколько закопченных кастрюль и чугунную сковородку и приготовить ужин. Не спросил, справится ли Саша, а просто сказал, что и как делать. Вскинул на плечо полотняную сумку на ремне и, бодро постукивая посохом, исчез за поворотом тропы, будто сгинул.

Саша решил, что времени предостаточно, и перво-наперво занялся осмотром территории. Облазил все вокруг, дважды чуть не свалился в пропасть и едва не утонул в небольшом озерце, укрытом среди скал. Озеро было чернильного цвета, словно лужа смолы, пролитая прямо с небес. Когда зачерпнул этих чернил в ладони, вода оказалась прозрачной и на вкус приятнее той, что продается в пластиковых бутылях с глупейшей надписью «Экологических примесей нет». В центре озерка что-то пузырилось и хлюпало, словно там вызревал громадный фиолетовый волдырь. Саша задрал штаны и ступил в воду, чтобы проверить глубину, и лучше бы этого не делал. Дно обрывалось почти отвесно и было скользким, как смазанное жиром стекло. Через секунду провалился в воду по шею, но этого мало: какая-то сила, вроде подводного течения, свирепо потянула вниз, в направлении булькающего пузыря. Он никак не мог преодолеть эту силу, словно неведомое чудовище ухватило его за ноги, и беспомощно бултыхался, захлебываясь, пока чья-то рука не ухватила его за ворот куртки и буквально выдернула на берег.

Увидел двух рослых черноволосых парней, постарше его на два-три года, и с ними стройную, тоже смугловатую девушку, пожалуй, его ровесницу. От ее бледного личика, на котором сияли изумительной сини глаза, не сразу смог оторваться.

– Попался, – удовлетворенно заметил один из парней. – Купальщик хренов. Русский собака, шпион-федерал.

– Ага, – радостно отозвался второй. – Зачем вытащил, Рахмет? Давай опять утопим.

– Нет, – возразил первый. – Сперва будем пытать. Пусть скажет, чего вынюхивает в горах.

Саша понял, дела его плохи, парни явно отвязанные, а красивая горянка смотрела на него, как на насекомое, презрительно поджав губки. Бежать некуда: позади озерко с ужасающим, хлюпающим пузырем посередине, впереди тропа и на ней дозор.

– Вы ошиблись, ребята, – произнес заискивающе. – Я не шпион. Я у дедушки Шалая в гостях.

Услышав такое, парни загоготали, а девица еще больше поскучнела.

– В гостях! У Шалая! – повторил Рахмет как добрую шутку, и товарищ его поддержал:

– Внучек объявился. Наверное, прямо из Москвы.

– Точно, – подтвердил Саша. – Из Москвы.

Парни враз посуровели.

– Наглый, – сказал Рахмет и обернулся к девушке: – Наташа, что с ним делать?

Девушка заговорила на незнакомом языке – голосок мелодичный и нежный. Рахмет ее выслушал и уточнил у друга:

– А ты как думаешь, Габай?

– Зачем тащить далеко, – ответил тот с досадой. – Отрежем уши. Принесем Аглаю. Какой разница?

Девушка вдруг замахнулась на него ладошкой – и парень со смехом отскочил. Она опять заговорила – быстро, взволнованно, гортанно, сверкая в гневе глазами. Между ними затеялся нешуточный спор, причем парни тоже перешли на свой родной язык. Саша ничего не понимал, но чувствовал, что его участь зависит от девушки с русским именем и с неземной синью в очах. Не то чтобы она его жалела, это вряд ли, скорее с пылом защищала что-то, казавшееся ей справедливым. Он улучил момент и вмешался:

– Парни, что вы в самом деле. Скоро вернется дедушка Шалай – и все объяснит. С какой стати мне врать. Я же похищенный.

– Он не просто наглый, – с горечью заметил Рахмет. – Он от страха ум потерял. Надо быстрее вешать.

Девушка обратилась к нему по-русски, и он отметил в ее речи какое-то неуловимое сходство с манерой говорить старика Шалая – почти никакого акцента и чересчур правильно расставленные слова:

– Тебе лучше признаться, чужеземец. Иначе тебя убьют.

– В чем признаться?

– Кто ты? Как попал сюда?

– Я же сказал, я похищенный. Меня сюда привезли.

– Ты плохо придумал, мальчик. Тот, кого ты называешь дедушкой Шалаем, – в ее глазах промелькнуло участие, – не может иметь с тобой ничего общего.

– Почему?

Рахмет и Габай звонко хлопнули себя по ляжкам и один воскликнул убежденно: – Пора гасить! – второй добавил авторитетно: – Русский собака лучше сразу резать, говорить не надо, – и в подтверждении этой мысли ухватился за нож, болтавшийся на поясе в кожаном чехле. Было бы смешно увидеть такую сцену в кино, но Саша понимал, что это отнюдь не кино, и намерения у парней серьезные. Девушка Наташа не ответила на его вопрос, внимательно его разглядывала, задержавшись взглядом на кроссовках.

– Мальчик, ты не мог забраться так высоко один. Где твои друзья?

– Он мог, – вставил Рахмет, цыкнув зубом, – его сбросили на парашюте. Они иногда так делают.

Саша сказал:

– Я сам не все понимаю, но говорю правду. Меня привезли из Москвы к дедушке Шалаю. Он куда-то ушел, но скоро вернется.

– Забудь про своего дедушку, – посоветовала горянка. – Он разговаривает с небесными жителями, такие, как ты, его не интересуют… Как тебя зовут?

По какому-то наитию Саша впервые назвался чужим именем:

– Камил. Меня зовут Камил. Хотя еще вчера звали по-другому.

Эти слова произвели на всех троих сильное впечатление.

– Видишь, Ната, совсем худой башка. Или притворяется идиотом. У русских это получается всегда хорошо.

Габай завел старую песню:

– Надо немного пытать. Потом отрежем уши. Аглай даст сто баксов. Гулять будем. Наташке сапоги купим. Чем плохо?

– Правильное решение, – согласился Рахмет. Саша и глазом не успел моргнуть, как на него навалились. Он не сопротивлялся. Через минуту оказался примотанным к дереву, да так умело, едва шею мог повернуть. Привязали тонкой, прочной бечевкой, которую парни, по-видимому, носили с собой на всякий случай.

Троица отступила в сторонку – и опять заспорила. Голоса он слышал, но ничего не понимал. Хотя что тут понимать. По бурной жестикуляции видно, что джигиты настаивали на быстром варианте: отрезать уши, – а девушка предлагала что-то свое, возможно, экспортировать его куда-то целиком. От того, кто приведет более весомые аргументы, зависела, вероятно, его жизнь. Сашу это почти не волновало. Он знал, что не умрет. Эта уверенность была сродни той, какую испытывает сумасшедший, прыгая с балкона и полагая, что взовьется над крышами подобно птице. По-настоящему его занимали три вещи: врезавшаяся в кожу бечевка (больно!), скорость, с какой менялись события – вчера летел в ящике, ночевал среди змей – и вот уже приготовлен к заключению, как жертвенный барашек, – но главное, смущала дикая красота девушки Наташи, которая называла его «мальчиком».

Вдоволь накричавшись, троица вернулась к дереву. Парни были хмурые, а девушка улыбалась.

– Я не позволила тебя убить, – сказала она.

– Спасибо, – ответил Саша.

– Временно, – уточнила она. – Надо посоветоваться кое с кем. Часа через три вернемся. Ты пока повиси. Может, вспомнишь, кто ты на самом деле.

– Чего вспоминать, – возразил не сломленный в споре Габай. – И так видно. Шпион вонючий. Давай отрежем одно ухо, чтобы Аглай поверил.

– Мне он и так поверит, – разозлилась девушка. – А тебе не поверит даже если принесешь три уха.

– Зачем так говоришь? Нехорошо говоришь.

Саша подал голос.

– Лучше вы меня отвяжите, и я подожду в дедушкином доме. Бежать все равно некуда.

– Наглый и подлый, – определил Рахмет. – Нормальный русский свинья. Зачем время терять, ходить туда-сюда. Сейчас резать, потом резать, никакой разницы.

– Уже решили, – повысила голос девушка. – Мы не убийцы, запомни, брат. Они убийцы, но не мы.

– Я тоже не убийца, – не утерпел Саша. – Я кавказский пленник.

– Ты кавказский сральник, – пошутил Габай и все же не удержался, двинул ногой в живот. Огромная подошва впечаталась от пупка до паха. У Саши аж в глазах позеленело. Возможно, парняга еще потешился бы, по Москве Саша помнил, как горцы увлекаются, когда начинают бить, но опять вмешалась Наташа. Схватила брата за руку и выкрикнула что-то резкое. Наверное, оскорбительное. Габай молча развернулся и потопал вверх по тропе. Рахмет обнял девушку за плечи и успокаивающе погладил по голове. У нее так яростно пылали очи, что Саша, заглядевшись, забыл про боль.

Рахмет сказал:

– Жди. Скоро вернемся.

Через мгновение все трое исчезли в зарослях, как будто их и не было.

Несколько часов Саша провисел привязанный. Солнце поднялось высоко и калило беспощадно. Он пытался освободиться, извивался, как червяк, потом беспамятно обмякал. Две черные вороны с блестящими клювами уселись на ближайшее дерево и с любопытством его разглядывали. Иногда начинали каркать, как полоумные. Мошкара жалила глаза, заползала в ноздри, в уши. Он чихал, кашлял, крутил головой. Это была самая настоящая пытка. Ему не понравилось висеть на дереве на солнцепеке.

Второй урок, который он получил в этот день, заключался в том, что в горах следует быть осмотрительным. Здесь намного опаснее, чем в Москве.

В ГОРАХ НА РАВВИНЕ

(ПРОДОЛЖЕНИЕ)

Чаевничали с дедушкой Шалаем. Старик снял его с дерева под вечер, когда солнце уже скрылось в ущелье, а у Саши начались видения. Ему чудился необозримый водный простор с зелеными берегами и с голосистыми чайками, ныряющими в прохладные волны.

Старик чуть ли не на руках принес его в дом, уложил на лежак, напоил, смазал желтой мазью вздувшиеся рубцы от бечевок. При этом неумолчно ворчал, напоминая бородатого, растревоженного шмеля. Он не расспрашивал, что приключилось, наверное, сам все прекрасно понял. Зато Саша, когда малость очухался, первым делом поинтересовался, кто на него напал. Старик туманно ответил:

– В горах людишек много, за всеми не уследишь.

– Девушка красивая, – осторожно намекнул Саша. – Наташей зовут.

– Тебе только о девушках думать, – буркнул старик. – Молод еще… Лучше скажи, почему не отбился? Мог ведь отбиться?

– Мог, – согласился Саша. – Но не захотел.

– Почему? Струсил?

– Не знал, кто это – враги или друзья.

– Ну да? – старик изумленно вскинул брови. – И что? Теперь знаешь?

– Они ни то и ни другое. Ребята одураченные, таких везде полно… Но вот девушка…

– Перестань про девушку, – нахмурился старик. – Запомни, она не для тебя.

Саша не обиделся. В полутемной лачуге с тускло тлеющей керосиновой лампой он чувствовал какое-то вязкое расслабление, но не болезненное, скорее приятное. За этот день все прошлое, все, к чему привык, отодвинулось куда-то далеко-далеко, единственной реальностью стали горы, а самым близким человеком – вот этот таинственный старик с недовольным, нахмуренным лицом. И это его не огорчало. Старик был тоже не тот, что вчера. Между ними затеплился хрупкий огонек родства. Больше того. Все происходило так, как и должно быть.

– Я не про это… Пусть не для меня. Но она не замороченная. И почему-то тоже не поверила, что я у вас живу. Почему?

– С чего ты взял, что здесь живешь?

Настал черед удивиться Саше.

– Дедушка, вы же сами говорили?

– Что говорил?

– Ну, что я вроде как на обучении. Сказали, что у меня много обязанностей – прибираться по дому, готовить еду – и все такое. Ну вроде прислуги.

Старик уже вооружился трубочкой.

– Как тебя зовут, помнишь?

– Камил, если хотите. – Саша вторично попробовал на зубок новое имя: что-то в нем было упругое, круглое.

– Правильно, Камил. Но это на поверхности. В душе ты еще долго будешь маленьким гяурчиком. Вековой мрак развеется не скоро. Надежда есть однако. Мне понравилось, как ты терпеливо висел на дереве. Не всякий на такое способен. И все равно, пока не почувствуешь себя Камилом по-настоящему, тебе в горах никто не поверит. Ни одна душа. Будут принимать за обыкновенного лазутчика.

Саша открыл рот, чтобы еще о чем-то спросить, но за дверью началась возня и послышалось тихое поскуливание.

– Бархан пришел, – морщинистое лицо старика потеплело. – Пойдем, познакомлю.

– Кто такой Бархан?

– Здешний пес, не бойся. На охоту ходил. Может, принес чего-нибудь.

На дворе их встретил огромный рыжий кобель с могучими лапами, с массивной башкой и с осанкой быка. Именно так в представлении Саши выглядела собака Баскервилей. На мальчика пес не обратил никакого внимания, подскочил к старику и, бешено виляя хвостом, уткнулся в колени. Замер неподвижно. Старик с нежностью потрепал его по холке, почесал за ухом. Пес издал благодарное урчание, словно был котом.

– Ну, ну, поздоровались и хватит, – растроганно пробормотал старик. – Где тебя носило, Бархан? Целую неделю глаз не казал. А коли со мной что случилось бы?

Пес виновато тявкнул – и глубже зарылся в колени.

– Ладно, перестань. Видишь, мы не одни. А ну-ка познакомься с гостем. Его зовут Камил. Как он тебе?

Пес отступил на шаг и посмотрел на Сашу. То, что он вел себя совершенно по-человечески, не удивило мальчика, но озадачил блеск в алых в полумраке глазах – пес явно усмехался, дескать, понимаю, хозяин. Видали и раньше таких поселенцев.

Саша присел на корточки, протянул руку.

– Дай лапу, Бархан.

Пес перевел удивленный взгляд на хозяина. Старик объяснил:

– В городе у них так заведено, чтобы лапу подавали. Ничего, Бархаша, уважь парня. У него трудный день. Чуть на дереве не угорел.

Пес зевнул, обнажив желтоватые, стесанные на концах клыки, поднял тяжелую лапу как бы в римском приветствии и опустил Саше на плечо. Мальчик мог поклясться, что в глазах зверя прыгали веселые искры смеха. Уважительно почесал ему подбрюшье. Он не сомневался, что они поладят, вопрос лишь в том, кто будет главным. Судя по царственной повадке, Бархан вряд ли уступит первенство.

– Замечательный пес, – произнес с восхищением.

– Еще бы, – ответил старик. – Это тебе не моська городская. Пара волков ему на один прикус… Давай, Бархаша, покажи, что принес. Не томи.

Пес радостно взвизгнул и метнулся в кусты. Вернулся со здоровенным, задавленным зайцем в зубах – и аккуратно положил его у ног хозяина. Сел, склонив голову набок: как вам, мол, гостинец? Хорош, а?

– Спасибо, старина, – растрогался старик. – Без тебя давно с голоду подох бы.

Перед сном, когда Саша улегся на коврике возле очага, укрывшись старым ватным одеяльцем, а дедушка Шалай дымил трубочкой в темноте, еще немного поговорили. Пес поразил воображение мальчика, и он чувствовал себя почти счастливым.

– Дедушка, он что же, понимает человеческий язык?

– Человека все звери понимают, это немудрено. Собака – тем более. Она, Камил, древнее нас. Когда мы с тобой еще в Божием замысле пребывали, она уже по горам рыскала. Они нас понимают, мы их нет – вот в чем беда.

…С утра старик учил его молиться. Саша должен был повторять длинные фразы на языке, которого прежде не слышал. В нем было много певучих звуков, но внезапно они перемежались почти змеиным шипением. Когда Саша со второго, третьего раза попадал в тон, старик хвалил его легким наклоном головы, но если ошибался, больно тыкал в бок сухими костяшками пальцев. Оба стояли на коленях шагах в пяти от хижины, и еще надо было время от времени упираться лбом в землю. Пес Бархан сидел неподалеку, наблюдал за ними и хрипло подвывал в особо чувствительных для его слуха местах. Тычки в бок были болезненные, но Саша с трудом сдерживал смех, особенно когда к молитве подключался рыжий пес. Он попытался выяснить, о чем они молятся, но старик ответил, что это неважно: оказывается, от молитвы больше пользы, если ее смысл остается во мраке. Молятся не словами, а сердцем. Саша спросил: нельзя ли в таком случае хотя бы узнать, к какому Богу они взывают, – и за это получил вдобавок к тычку увесистый подзатыльник.

– Тебе какая разница, – разозлился старик. – У тебя душа пустая. С Бархашей друг дружку стоите.

Замахнулся и на воющего пса, но тот, знавший нрав хозяина, успел отскочить.

– Если у меня пустая душа, – сказал Саша, – то зачем вообще молиться. На каменистой почве зерно не прорастает.

– Ишь ты, – старик взглянул с любопытством. – Где прочитал про зерно?

– Нигде. Сам придумал.

– Первый уговор: никогда не ври. Ложь – мать всех пороков.

– Я не вру, – сказал Саша, и это было правдой: его родители и все друзья знали, что он не умеет врать. Раньше, когда был маленький, это доставляло ему много хлопот, но потом, повзрослев, он приспособился, нашел выход: когда правда нежелательна, надо просто молчать. Умолчание – лучший способ избежать неприятностей. Оно – золото.

Старик о чем-то задумался ненадолго – и резко поднялся с колен.

– Пойдем, получишь урок на сегодня.

Урок был обыденный: плюс ко вчерашнему невыполненному заданию – уборка дома и чистка кастрюль – приготовить зайца, нарубить дров и сбегать к роднику за чистой водой. Это недалеко, объяснил старик, мили три в гору, тропа сама приведет, да и Бархан покажет. А что же, поинтересовался Саша, ближе разве нет воды? Старик не ответил и заставил его переодеться, дал холщовые штаны, плетеные сандалии и крепкую рубаху с длинными рукавами и с капюшоном, покрытую какими-то застарелыми, ржавыми пятнами. Одежда оказалась мальчику велика, включая сандалии, но старик его утешил, сказав, что со временем он подрастет и все будет впору. Вряд ли Саша догадывался, что в этой рубахе и штанах ему придется ходить долгие, долгие месяцы, но так оно и случится. Он пока еще жил минутой, воспринимал происходящее как затянувшееся приключение, о котором потом можно будет рассказывать в школе (пацаны обалдеют!) – и исподволь уже обдумывал план побега. Запас еды, спички, какое-то оружие вроде ножа – и марш-бросок по горам в одном направлении, вниз, избегая населенных мест; все это казалось нетрудным, осуществимым, хотя визит трех аборигенов внушал некоторые опасения. Они отнеслись к нему с предубеждением, и скорее всего так же отнесутся другие. Это означало, что придется избегать любых встреч. Одна-две ночевки в горах его не пугали. По теории вероятности рано или поздно он наткнется на людей, которые примут его благожелательно. Шпион-федерал! Надо же придумать.

План побега вырисовывался вчерне, в смутном ощущении, дело в том, что всерьез он пока не собирался бежать. Тому было две причины. Первое, безусловно, дедушка Шалай, к которому он испытывал таинственную приязнь и не хотел его огорчать легкомысленным поступком. В дедушке Шалае, в горной сакле, в сказочных видах природы, и в шуршащих в траве змеях, и в рыжем Бархане, и в прозрачном умывальнике-водопаде, и в грозной тишине, – и еще во многом другом, не называемом словами, словно воплотились сумеречные видения, с детства мучившие его по ночам. В свои годы Саша уже сознавал, что судьба никогда не предлагает своим пасынкам что-то такое, что им вовсе не свойственно, отнюдь, она лишь отпускает каждому, что положено, и уж коли он, будто по мановению волшебной палочки, очутился в ином, негаданном измерении, значит, в этом таится сокровенный смысл, который следует разгадать, прежде чем от него уклониться. Иначе не пришлось бы впоследствии презирать самого себя, жалея об упущенных возможностях. И тут еще добавилась горянка Наташа, в чьих глубоких очах он успел прочитать затаенную мольбу о помощи. Пусть внешне это никак не проявилось, напротив, она выказала ему подчеркнутое презрение, но это все, разумеется, женская игра. Ведь женщины по своему особенному душевному устройству меняют маски с такой же легкостью, как мужчины, бахвалясь, произносят бранные слова.

На самом деле ей не хотелось, чтобы ему отрезали уши и превратили в посмешище даже мертвого. Как знать, вдруг они предназначены друг для друга. Хорош он будет, если сбежит от своего счастья.

Он стоял возле скалы, из которой на землю стекала, била, сочилась голубая, пронизанная искрами, почти неразличимая в воздухе струя то ли света, то ли воды, и там, где она скапливалась в каменном резервуаре дымящейся плазмой, пробивались из грунта головки цветов алого, желтого и белого оттенков невероятной насыщенности и чистоты. Достаточно было увидеть это место, чтобы понять, какой бывает первозданная красота, ненарушенная греховным прикосновением человеческой руки. На каменном выступе кто-то поставил глиняный кувшин с отбитыми краями и кособокую кружку. Пока сюда взбирался, Саша взопрел, не три мили, показалось, отмерил, а все десять, потому поскорее зачерпнул ладонями из каменной раковины и жадно напился, студя зубы, даже не ощутив, какова водица на вкус. Бархан наблюдал за ним с завистью.

– Ну что? Тоже хочешь попить? Так чего же медлишь? Пес понял, но что-то мешало ему последовать совету мальчика, зато когда Саша вторично зачерпнул воды, пес подошел и чинно слизнул ледяную влагу с ладоней. В знак благодарности помотал хвостом. С первой минуты знакомства он вел себя с изысканной учтивостью, но насчет его скорой дружбы Саша не заблуждался. Бархан отправился с ним после строгого наказа старика приглядывать за мальчиком. Так и сказал: гляди, псина, Камил еще несмышленыш, коли придет ему в башку дурь, тащи обратно силком. И ведь угадал старый. Брезжила у Саши смутная мысль обогнуть скалы и спуститься вниз, чтобы разыскать поселение, откуда явилась накануне бедовая троица. Глупость, конечно, но заманчивая. Хоть одним глазком поглядеть на прекрасную горянку.

Отдышавшись, наполнил водой два кожаных бурдюка, в каждый вмещалось по полтора-два ведра, приладил смоляные затычки и, когда перекинул оба, связанные веревкой, через плечо – один на пузе, другой на спине, – аж покачнулся, тяжестью пригнуло к земле. Теперь пес поглядел на него с сочувствием, а Саша вниз – с опаской. Тропа терялась в зарослях узкой темной лентой с осклизлыми краями. По ней без груза спускаться – и то есть риск обрушиться в пропасть. Он это понял, когда поднимался, цепляясь за кусты, испытывая временами сильное головокружение. Наверное, урок был не в том, чтобы принести воды, а в том, чтобы не разбиться.

– Ничего не поделаешь, – сказал псу. – Если дедушка справляется, то и мы сможем. Как думаешь?

Бархан озадаченно, тоненько тявкнул, дескать, чего тут думать, все равно выбора нет.

Саша бодрился напрасно, не представляя до конца, какое испытание его ждет. Головокружительный спуск оказался длиннее, чем вся его предыдущая жизнь. Он передвигался кое-где ползком, кое-где на четвереньках, но вскоре пришел к мысли, что коварный старик, к которому он по глупости душевно потянулся, решил расправиться с ним вот таким оригинальным способом, послав с бурдюками к источнику якобы за водой. Зачем это понадобилось Шалаю, другой вопрос, на который у мальчика не было ответа. Кто поймет загадочную душу сурового горца?

Долгие, сумеречные, наполненные дрожью часы смерть ползла рядом с ним по склону, но рыжий пес, надо отдать ему должное, делал все, чтобы отодвинуть ее щипок. Саша был ему признателен. В нужный момент он подскакивал и подставлял могучую рыжую тушу, заслоняя от края, а однажды, когда мальчик, не удержавшись, увлекаемый тяжестью бурдюков заскользил по траве и уже заглянул в бездну, которую предстояло пролететь, прежде чем шмякнуться о далекие, блестящие скалы, пес ухватил его зубами за рубаху и, скребя когтистыми лапами, вытянул на ровную площадку. Саша лежал на прокаленном песке без сил, без каких-нибудь желаний, но и в эту скверную минуту он даже не подумал о том, чтобы скинуть с себя проклятый груз и явиться к старику налегке, признав свой позор и малодушие. Точнее, мысль все же мелькнула розовым хвостиком, но он предпочел бы сдохнуть, чем поддаться ей. Он сказал Бархану:

– Старик хочет узнать мне цену. Что ж, пусть узнает.

Пес тявкнул на сей раз уважительно. Он сам тяжело дышал, и в желудевых глазах проступили кровяные прожилки.

Вернулись под вечер, когда из низин, провожая закат, всплывала коричневатая мгла. Дедушка Шалай встретил их на пороге и обрушился с упреками.

– Из-за тебя, Камил, остались без ужина. Вы что – уснули по дороге? Черепахи бегают быстрее.

Мальчик смотрел остолбенело, Бархан виновато поскулил за двоих.

– Никуда не годится, – нажимал старик. – Не оправдывайся, Бархаша, понимаю, ты ни при чем. Не тащить же его было волоком. Вот что значит городские неженки.

– Да, трудненько пришлось с непривычки, – смиренно согласился мальчик.

– И что собираешься делать? Завалишься спать?

– Почему? Что скажете, то и сделаю. Только попью водички и займусь ужином. Если проголодались.

– Неужели? А не надорвешься?

– Нет проблем.

– Что, Бархаша, не такой уж он, кажется, слабак, а?.. Сегодняшний урок заключался в том, что за один переход можно стать другим человеком, не тем, кем был вчера.

ТРЕТЬЕ ТЫСЯЧЕЛЕТИЕ.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ СТРАННИКА

На частнике кое-как доставил Каплуна к нему домой, позвонил Карине, и она, уразумев, в чем дело, разохалась, раскудахталась – и обещала немедленно приехать. Каплуну нужен был уход, я не мог его оставить в таком положении. Он хотя очухался, но самостоятельно не передвигался и в нормальный разговор не вступал: только матерился и требовал водки.

– Пока не приведешь себя в порядок, никакой водки, – отрезал я.

– Что значит – в порядок? – поинтересовался он вперемежку с четырехэтажным матом. Побои сильно задели его самолюбие.

– То и значит… иди в ванную, прими душ. Раны смажь йодом. Хватит изображать из себя дебила.

Этим словам он неожиданно внял, кряхтя слез с кровати и потопал в ванную. На меня сверкнул одним глазом (второй закрывал кровяной пластырь), как на лютого врага.

Пока он отсутствовал, я дозвонился Светику. Доложил, какие действия предпринял, и спросил, есть ли у нее новости. Новости были, причем важные. Объявился ее муженек, джигит Руслан Атаев. Не собственной персоной, а по телефону. Светка рассказывала, захлебываясь словами и хныча, но главное я уловил. Атаев, по его уверениям, контролировал ситуацию. Он знал, что Вишенку украли, но, естественно, не придал этому большого значения. Сказал, что это пустяки, никому мальчишка на самом деле не нужен, а нужен он, Атаев, но тот, кто на него так нагло наехал, скоро за все получит сполна. Светику велел набраться терпения и тихо сидеть в норе, никуда не высовывая носа. А также никому не отпирая дверь.

– Откуда он звонил?

– Ой, я ничего не успела узнать, да и спрашивать глупо. Вдруг прослушивают…

– Мания преследования. Хотя все может быть.

– Володя, можешь подъехать сюда?

– Зачем?

– Мне страшно. Я больше не могу одна… – послышались рыдания, которые я из вежливости не перебивал. Мне не было ее жалко. Она выбрала сама свой путь и тем самым накликала беду на Вишенку. Страдает, конечно, но по своей вине. Как и я по своей дури. Дав ей выплакаться, выдавил из себя несколько нелепых утешительных слов и пообещал подъехать, как только освобожусь.

– От чего освободишься, Вовочка?

Вопрос резонный, но я на него не ответил, повесил трубку – и тут же перезвонил Дарьялову-Квазимоде в «Золотой квадрат».

– Видели ребята, как вас выносили из «Топаза»… Ничего, разговор записали, полезный разговор.

– Говорят, хозяин объявился?

– Да, объявился, – голос полковника как-то иссяк. – У меня к вам есть еще поручение, Владимир Михалыч. Возьметесь?

– Мне не поручения нужны, а сын. О нем что известно?

– Будет известно, будет… Мы с вами обсуждали, тут все одно за другое цепляется… Как насчет поручения, Владимир Михалыч?

– Что надо сделать?

– Лучше не по телефону… Подъезжайте прямо сейчас.

Какой у меня был выбор? Да никакого.

– Через час буду, – сказал я.

После ванной Каплун выглядел забавно: морда вся в йоде, один глаз плачет, другой смеется. Лежал на кровати, кряхтел:

– Сбегай за водочкой, Вован. Душа горит.

– Нет, поеду. Полковник ждет. Может, к вечеру загляну. Отлеживайся. Сейчас Карина придет, принесет.

– Оставь хоть сотенную, я на нуле.

– Доллары разменяй, у меня тоже в обрез.

– Какие доллары, Вовк? – моргал обиженно, как обычно, когда врал. Доллары у него были, я даже знал где. Заначка вон на полке, в томике Пастернака. – Были бы доллары, жил бы в Сочи.

– Ладно, я пошел, пока.

– Подожди, – по глазам видно, хочет сказать что-то серьезное.

– Ну, давай, рожай.

– Вовк, я так не могу.

– Как не можешь?

– Я должен рассчитаться. Ты что, не понимаешь?

Я понимал, но его переживания сейчас казались мне ничтожными.

– Остынь, Федя. Кто мы против них? Пустое место. Раздавят и не заметят. Скажи спасибо, легко отделались.

– Действительно так думаешь?

– А как я должен думать, по-твоему?

– Так нельзя, Володя. Так они нас всех превратят в скотину.

– Уже превратили. Пока мы с тобой ханку жрали.

– Тоже верно, – легко согласился Каплун. – Но я сегодня последний день пью. Поимей в виду, старина.

– Поимею, – сказал я.

В «Квадрат» поехал на такси, за руль не решился сесть, хотя с тоской глянул на свой «жигуленок». Что-то подсказывало, что придется с ним расстаться. А жаль. Хоть и старенький, я к нему привык. Десять лет исправно служил. И бомбил на нем, и еще всякие делишки обделывал, чего только не бывало. Для водителя-совка личный автомобиль рано или поздно становится как бы членом семьи. А я, не отрицаю, как был совком, так и остался. До сих пор пребываю в тайной уверенности, что деньги можно зарабатывать честным трудом, что-то производя, изобретая, леча людей, сея хлеб, а не только торгуя и грабя. Вся новая, полная свободы жизнь мне не в урок, как и Каплуну, хотя он это тщательно скрывает даже от самого себя.

Полковник встретил меня учтиво, напоил кофе с бутербродами, что было очень кстати.

– Вы лучше выглядите, чем утром, – заметил ни к селу ни к городу.

– Неважно, как я выгляжу, – я понял намек. – Что еще придумали? Какой сильный ход?

Полковник достал сигареты, а первый раз не курил. Смотрел на меня изучающе, это мне не нравилось. Я догадывался, что не я один, а большинство людей, встречаясь с этим суховатым, вежливым мужичком, чувствуют себя допрашиваемыми. Неизгладимый отпечаток накладывает любая профессия, если выбрать ее по призванию.

– Дамочка есть одна, некая Стелла, – он отвел глаза, видно, понимая, как действует его взгляд. – Презанятное, скажу вам, существо. Красавица, умница. Работала на кафедре в институте Сеченова, в двадцать семь лет защитила диссертацию по психоанализу. Не слабо, да?

– И что дальше?

– Дальше новые времена, перестройка, гуманизм, гласность – и все прочее. Дамочка, надо заметить, быстро приспособилась, пошла по проторенной дорожке. Нет, не скажу, что стала проституткой, поставила дело солидно. Давала частные объявления, ищу, дескать обеспеченного джентльмена для предоставления изысканных услуг. Тогда и имя сменила, до того была просто Машей, заделалась Стеллой, вроде звучнее. Потом начались, помните, свободные выборы, пиар всякий, окончательная промывка мозгов.

Профессия пригодилась, чуть ли не капиталец нажила. Одно время даже предвыборный штаб Рыбалкина возглавляла. Квартиру оторвала на Кутузовском проспекте за двести тысяч баксов.

Я смотрел на него в некотором оцепенении, вяло дожевывая четвертый или пятый бутерброд.

– Петр Петрович, вы зачем мне все это рассказываете?

– Ах да, я же не упомянул о главном. Дамочка эта, Стелла эта самая, полтора года в официальных любовницах пребывала у Исламбека Гараева. Гремучий был роман, о нем все газеты писали. Неужто не слышали?

– Нелюбопытный я до ихних романов.

– И то верно, зачем это нам, простым смертным. Хотя с другой стороны забавно иногда поглядеть издали на красивую жизнь. Возьмите наших пенсионеров, с голоду помирают, а от телесериала трактором не оторвешь. Никакого другого счастья не надо, только полюбоваться, как дон Родриго донье Сесилье рога наставляет. Тоже своего рода психологический феномен российской действительности.

– Петр Петрович! У меня сына украли.

– Имейте терпение, Владимир Михалыч. На что Исламбек купился – понятно. Как же – столичная штучка, знаменитая дама полусвета, да еще с научной степенью. Самое оно для джигита, чтобы пыль в глаза пустить. А вот что ее привлекло в горце, сказать не могу. Денег у нее к тому времени своих хватало. Надо полагать, просто бабий каприз. Надоели наши ваньки, потянуло на горяченькое. После сама была не рада, да уж поздно было, увязла.

Волей-неволей я заслушался, история действительно занимательная, и рассказывал ее полковник, разумеется, не для моего развлечения.

– Да еще как увязла, доложу вам. На ту пору появился на ее горизонте новый кавалер, да не простой, аглицких кровей, чуть ли не лорд и миллионщик. И похоже, запал на нашу дамочку крепко. Недолго думая, как водится у порядочных иностранцев, предложил руку и сердце. Об этом тоже газеты писали и телевизор уши прогудел. Сенсация! Богатейшая пища для ума вымирающих россиян. Представьте себе, с одной стороны благородный английский джентльмен, инвеститор и спонсор, с другой – наша отечественная дуреха. Современный вариант сказки о Золушке. У них вообще, вы, наверное, заметили, Владимир Михалыч, мода завелась брать в жены наших потаскух. Чем-то они их сильно прельщают.

– Так рассказываете, будто сами участвовали в сватовстве.

– Не участвовал, но подробностями поинтересовался по долгу службы… Так вот. Нашей барыньке, естественно, богатый англичанин больше подходил для жизни, чем раздухарившийся абрек, и наладилась она Исламбека кинуть. Да не тут-то было. Горец страшно обиделся. И его можно понять. С какой стати? Деньжищ в нее кучу вложил, цацкался, как с благородной, а оказалась обыкновенной стервой. Поманили из-за бугра – и готова лететь. Это наш русачок, возможно, только пригорюнился бы да сопли утер, но не геройский Исламбек. Полагаю, было у них объяснение, может, умоляла отпустить, может, он ей советовал не делать глупостей, не знаю, не присутствовал. Но судя по продолжению, дамочка закусила удила. Подай лорда – и хоть кол на голове теши. Исламбеку ничего не оставалось, как принять строгие меры. Он барыньку пощадил, а лорда загасил вчистую. Пятый месяц о нем ни слуху ни духу. Наша уголовка ищет, Интерпол ищет, весь мир ищет – как сквозь землю провалился. Вышел утром на крылечко отеля – и больше его не видели. Ни единого следка. Жалко заморского дурня, но не балуй, уж немолод был. Надеялся, видно, облагодетельствовать куртуазную россияночку и самому отогреться на старости лет возле молодого костерка, – не судьба, стало быть. Похоже, так и не понял, куда сунулся, иначе поостерегся бы. Замечу в скобках, они многие не сознают, когда лезут со своими денежками в самое пекло, в освобожденную от ига Россию-матушку. Предполагают поозоровать по-легкому, а взамен – пулька в лобешник.

Тут я нашел нужным возразить.

– Не надо из них оболтусов делать. Не все же промахиваются.

– Не все, – согласился полковник. – Но многие. Статистики нет, но думаю, не более десяти процентов нестрижеными уходят. Только самые глыбы. Типа товарища Сороса. Но и он, слыхать, отвернулся от нас, грешных, со своим капиталом. Бережливее сделался.

Разговор утек в сторону, но я не возражал, разомлел от кофе и халявных бутербродов. Разболтавшийся полковник был мне не в тягость. Может, он тоже за день приложился к горлышку, хотя не похож на пьющего. А вот что многоликий, так это точно. И куда ведет – понятно. Хочет еще раз подставить – и это хорошо, правильно. Все равно без Вишенки мне не жить.

– Рухнула мечта у барыньки, рухнула, – продолжал полковник, посасывая сигаретку, – и таким тоном, будто искренне ей сочувствовал. – С англичанином не обломилось, и у горца по-прежнему на крючке. Для нас в этой истории что любопытно: Стелла нрав выказала, Исламбека к себе не допускает, нигде с ним больше не появляется, в одиночку теперь мается. Других кавалеров у нее нету и быть не может. Какой осел потянется, коли за ней смерть по пятам ходит. А таким, как эта дама, без мужского присутствия жить невозможно, если я правильно понимаю. Для нее это все равно, что алкашу без бутылки. Улавливаешь мысль, Владимир Михалыч?

– Меня к ней подсылаете?

Полковник изобразил смущение.

– Подсылать не имею права, но повод есть. Ей помощь нужна, нам информация. Два несчастья всегда сойдутся. Главное, чтобы выглядело натурально. Она бабенка тертая, свою выгоду должна понять. Ее главная забота, – соскочить с крючка.

– Что можно от нее узнать? Даже если предположить, что мальчик у него, он ей разве скажет об этом? Доложит, где прячет?

– Мальчик – дело второе. Она Исламбека, полагаю, целиком сдаст, со всеми потрохами. Никому другому не сдаст, а вам поверит и сдаст. По той простой причине, что рыбак рыбака… Тут важно точно расставить акценты. Грамотно разработать встречу. Так беретесь, Владимир Михалыч? Право слово, это лучше, чем ждать у моря погоды.

Отдаленно я начал понимать, по какой причине этот человек получил прозвище Квазимодо.

– Да хоть к черту пойду, Петр Петрович. Лишь бы сына вернуть.

Следующие час-полтора ушли у нас на подробнейший инструктаж…

…До Кутузовского проспекта меня доставили на черном БМВ с мигалкой. У полковника все было схвачено. Он даже дал код подъезда, снабженного электроникой. Я поднялся на четвертый этаж и уверенно нажал кнопку звонка на двери, обитой коричневой кожей. Потом с небольшими паузами повторил это действие три раза. Полковник сказал, что она дома, иначе ушел бы. За дверью (как вскоре выяснилось, двойной) никакого движения, возможно, меня разглядывали через видеоглазок, и лишь после четвертого звонка негромкий женский голос спросил из невидимого динамика:

– Кто вы?

Я ответил, как велено:

– От Варгена. С сообщением.

Слова произвели воздействие пароля, дверь со звуком снимаемых запоров отворилась, но нешироко. В проеме стояла светловолосая женщина в домашнем длинном платье, на которую достаточно было один раз взглянуть, чтобы сказать себе: стоп! Тебе не по карману, скиталец.

– Что ему надо? – женщина смотрела на меня без улыбки и вообще без всякого выражения, но я ощутил неожиданный приступ мужицкой бодрости. Ответил опять же по инструкции:

– Хочет получить от вас письменное разрешение, Стелла.

После секундной заминки прозвучало нейтральное:

– Проходите.

Холл и комната, куда пришли, были такие, каких раньше не доводилось видеть: музей. Мебель, картины на стенах, концертный рояль – богатство и роскошь. И вкус. И чистота необыкновенная. И все это, взятое вместе с хозяйкой, навевало какую-то печаль, какую-то странную виртуальную скуку. Словно очутился там, где не стоит бывать наяву. Словно чудом проник за экран телевизора в латиноамериканский сериал.

Тем временем наступил самый ответственный (по инструкции) момент нашей встречи, когда я по собственному разумению должен был решить, какой вариант из предложенных полковником выбрать для контакта. Я выбрал самый легкий.

Дама нетерпеливо спросила все с тем же ледяным выражением лица:

– Слушаю. Говорите.

Я сел без приглашения на первый попавшийся стул с бархатной обивкой и смущенно произнес:

– Извините, мадам, пришлось ввести вас в заблуждение. Я не от Варгена. Скорее сам по себе.

В прекрасных серых глазах появился намек на эмоцию, сквозь зубы процедила, как сплюнула:

– Пошел вон! Ишь, расселся, похоронщик.

Я, естественно, никуда не пошел, напротив, укрепился на стуле покрепче.

– Всего минутку внимания, и вам не захочется меня выгонять. У нас общие интересы, касающиеся хорошо знакомого вам человека. Дозвольте объяснить.

Грациозным движением она поправила прическу, обдумывая мою затейливую речь. Забавно, я знал про нее больше, чем положено знать про женщину постороннему, но она мне сразу понравилась. И не только как красивая самка. Все что касается женских прелестей, было воплощено в ее облике в полной мере, но еще чувствовалась порода, некий аристократизм, или, если угодно, одухотворенность. Я вспомнил ее первоначальную профессию: психолог. Надо же. На содержании у мафии.

– Значит, вот кто вас прислал, – скривилась в презрительной гримаске, которая ей очень шла. – Что ж, тут уж никуда не денешься. Какие еще он придумал гадости?

– Можно закурить?

Покачнулась, спустилась на стул. Глазами показала на пепельницу. Двигалась изумительно. Под тонким домашним платьем сочная плоть ходила ходуном. Легко представить, какие чувства испытывают, глядя на нее, неукротимые горцы. Да и не только они.

– Что-то я вас раньше не видела, – заметила задумчиво. – Чем-то вы не вписываетесь в общий рисунок. Давно работаете на бека?

Прямо-таки подыгрывала мне.

– Меня зовут Владимир Михайлович, – представился я. – Вы правильно заметили, не вписываюсь. Я вообще не из их компании.

– Кто же вы? И что вам нужно? Учтите, я спешу.

– Гараев похитил моего сына. Единственного. Ему четырнадцать лет.

Красавица достала из зеленой пачки сигарету, я поспешил с зажигалкой. Прежде чем прикурить, она взглянула мне в глаза, и это уже точно был взгляд профессионалки – цепкий, обволакивающий.

– Вы уверены в этом?

– На девяносто процентов.

– Что ж, сочувствую. Но я тут ни при чем, как сами понимаете.

– Тем не менее, мы можем помочь друг другу.

– Вряд ли. Я ни в чьей помощи не нуждаюсь.

– Зато я нуждаюсь, да еще как.

Стелла глубоко, по-мужски затянулась, спалив чуть ли не половину тоненькой сигареты.

– Хорошо. Я вас выслушаю. Только коротко, пожалуйста.

Я рассказал о себе – и говорил правду, ничего, кроме правды. Бывший научный сотрудник, нынче зарабатываю на хлеб насущный на фирме «Луксор». Ремонт бытовой техники – компьютеры, телевизоры, холодильник и прочее. Фирма качество гарантирует, так что если возникнет нужда, всегда к вашим услугам… Три года назад расстался с женой, ее приглядел для себя некто Атаев, преуспевающий новый русский.

– По всей видимости, конкурент Исламбека и примерно в той же весовой категории. Чего-то они между собой не поделили, начали давить друг друга, пугать – ну, все как обычно. Под это дело Гараев забрал мальчика. С какой целью, мне, увы, неизвестно.

– Странно. Ведь это не сын вашего… Атаева?

– Да, но он жил с матерью. Думаю, это что-то вроде предупреждения в восточном духе.

У меня были и другие мысли на этот счет, но ими я не поделился.

Дама затушила сигарету в позолоченной пепельнице, выполненной в виде маленького зеленого крокодильчика.

– Почему пришли ко мне? Откуда узнали про меня?

На этот вопрос полковник предложил тоже несколько вариантов ответа, я опять выбрал самый простой.

– Из газет. Из телехроники.

– Адрес тоже из газет?

– Нет, адрес дал один знакомый. Фамилию назвать не могу.

Стелла сцепила тонкие пальцы рук вместе, подперла ими подбородок. Думала. Лицо строгое, с нежным рисунком губ. Темные, глубокие, внушающие робость глаза. Ничего вульгарного, пошлого. Ни в речи, ни в жесте. Да, умеют выбирать себе подруг новые хозяева жизни.

– Владимир Михайлович, представляете, что будет, если я сниму трубку и позвоню Гараеву?

– Тогда мне крышка.

– Но вы этого не боитесь?

– Боюсь, разумеется… У вас есть дети?

– Вспыхнула, вскинула брови – я ожидал резкости, но нет, переборола себя.

– Собственно, на что вы рассчитываете? Что я скажу, где прячут вашего мальчика? Если вы наводили справки… Мы ведь с драгоценным беком уже несколько месяцев как разошлись.

– Вы разошлись, но он вроде пока нет.

– Ах, вот даже как?

– Я вовсе не жду, что вы разыщете Вишенку.

– Чего же ждете?

Разговор шел мирно, но меня не покидало ощущение, что она готовит какой-то подвох. Хотя с чего бы – и какой?

– Стелла, давайте забудем на минутку, что мы почти не знакомы. Давайте посмотрим на ситуацию так, словно мы старые друзья.

– К чему такие фантазии?

– Чтобы прийти к какому-то соглашению, мы должны хоть немного доверять друг другу.

Фыркнула, потянулась за новой сигаретой – и тут как тут с зажигалкой. Поймал себя на том, что испытываю совершенно неуместное удовольствие, поднося огонек к ее нежным, припухлым губам.

– Не собираюсь заключать с вами никакого соглашения. С чего вы решили?

Я понял, что взял неверный тон, но она меня не прогоняла – это уже хорошо.

– У каждого из нас есть заветное желание, – заметил рассудительно. – Оно замыкается на одном человеке. Вы хотите избавиться от его опеки, а я хочу этого не видеть.

– Хотите кофе? – спросила по-домашнему. – Мне кажется, вам не повредит.

– Хочу.

– Тогда пойдемте на кухню.

Кухня была размером со всю мою квартиру, и обставлена как в лучших домах Бургундии. Кофе она приготовила быстро, умело, и подала такой, как я люблю – очень горячий и с коричневой пенкой. Не успел я расслабиться, как она вернула меня на землю.

– Спиваетесь потихоньку, да, Владимир Михайлович?

Я почувствовал, что розовею, чего не случалось лет двести. Видно, когда шустрил с зажигалкой, дама хватанула матерого перегарца.

– Как всякий русский человек, выброшенный на обочину жизни, – ответил с достоинством.

– И всерьез полагаете, что с таким ненадежным типчиком я могу вступить в какие-то деловые отношения? Причем, довольно опасные.

Она была умна: сокрушительный аргумент.

– Надежный я или нет, не забывайте, Стелла, речь идет о моем сыне.

– Это я от вас слышу. Откуда мне знать, правда это или нет? Кстати, кто вам сказал такую чушь, что я хочу избавиться от бека? Вполне приличный господин, богатый и обходительный. И главное, перспективный. За ним в этой стране будущее. Важнейший биологический инстинкт. Любая нормальная женщина тянется к сильному самцу, который сумеет защитить ее потомство. Ваша супруга, как я поняла, сделала аналогичный выбор. Вы же ее не осуждаете?

– Ни в коем случае. Я вообще за равноправие полов. Другое дело, женщина не всегда знает, чего хочет. Взять, к примеру вас, думаю…

– Мне неинтересно, что вы думаете обо мне, гостюшко незваный, – перебила Стелла, но без раздражения. – Выкладывайте, с чем пришли. Хватит ходить вокруг да около. Повторяю, я спешу, у меня дела.

Беседа вышла за рамки полковничьих инструкций, но наступил момент их вспомнить. То, что я собирался сказать, я должен был произнести в интонации «проникновенного сотрудничества». Квазимодо не погнушался лично изобразить, как это делается. В его устах это звучало как любовный шепот, произнесенный вампиром.

– Дорогая Стелла, у вас есть пленка, где уважаемый бек рассказывает, как он разделался с англичанином, вечная ему память. А я знаю людей, которые найдут ей правильное применение.

Ее самообладание было обескураживающим. Она и бровью не повела, лишь налила из графинчика с желтой жидкостью себе в рюмку и молча выпила. Мне не предложила. Опять я невольно залюбовался ею.

– Если бы у меня была такая пленка, – сказала после того как прикурила третью сигарету, – я не сидела бы сейчас в этой квартире.

– А где бы вы были?

– Скорее всего в канализации, разрубленная на куски.

– Понимаю, – заметил я глубокомысленно. – Хорошо вас понимаю.

– Но допустим, только допустим, что такая запись существует, что вы можете с ней сделать? Передать в прокуратуру? Или сразу в Гаагу?

– Остроумно, – оценил я, и следующим вопросом поразил даже самого себя: – Скажите, Стелла, вы любили кого-нибудь?

– В каком смысле?

– В прямом. Любили вы мужчину, ребенка или родителей, в конце концов?

Женщина улыбнулась, обдав меня дурманным маревом серых глаз. Наверное, в этот момент я влюбился в нее.

– Вы, всезнайка, насобирали обо мне всяких гадостей, но я не монстр в юбке, уверяю вас. Всего лишь современная деловая женщина, при этом достаточно искушенная. Не знаю, тот ли вы, за кого себя выдаете, но, пожалуй, предостерегу. Не связывайтесь с ними. Они пришли навсегда. С ними никто не справится.

– Я бы не связывался (это было правдой), но сына забрали. Как же быть? Смириться?

– Молитесь. Ждите. Будете суетиться, только себе навредите. И сыну. Я знаю бека. Если его не трогать, он почти не воняет.

– Не я его тронул, а он меня, – повторил я упрямо, все острее чувствуя, что визит безнадежен. – Поймите, Стелла, вам рано или поздно все равно тоже придется решать этот вопрос – как быть? Или на всю жизнь останетесь пленницей.

– Голубчик, вы никак не подходите на роль рыцаря-освободителя. Удивляюсь, как вас сюда пропустили… Ладно, оставим глупости. Хотите ликеру?

Мне было безразлично – ликер так ликер. Поставила передо мной рюмку и наполнила обе.

– Значит, занимаетесь починкой бытовой техники?

– Да, этим зарабатываю.

– Раньше были научным сотрудником?

– Было и это. Но давно. До революции.

– Плюнули на себя, Володя?

– Почти. Плюнул, но не попал.

– Почему ушла жена?

Вопросы она задавала быстро, как на экзамене, и я отвечал без заминки. Это напоминало психотерапевтический сеанс, на которые она, вероятно, была мастерица.

– По материальным соображениям. Я пил крепко. Ей не понравилось.

– Кому же понравится… Научная степень есть?

– Кандидат физико-математических наук. Докторскую лудил.

– И что произошло?

– Институт приватизировали… Вас почему это все интересует?

– Да так… привычка к анкетированию. Пытаюсь понять, что вы за человек.

Протянула ниточку – я тут же за нее ухватился.

– Стелла, вы умная женщина, почему мне не верите? Мы оба в ловушке, и не знаем, как выбраться.

– Может быть.

– Ловушку не беки устроили, свои же братья по разуму.

– Углубляться нет смысла. Ну-ка, встаньте, пожалуйста.

Изумленный, я поднялся на ноги. Она тоже встала, придвинулась – и обшарила меня всего. Никогда прежде меня не обнимали с таким холодным, профессиональным равнодушием. Искала аппаратуру, понятно. Я задним числом подивился проницательности полковника, который в последний момент снял у меня с пуза прослушку.

– Еще секунда – и я за себя не ручаюсь.

– Такой легко возбудимый?

– Скорее влюбчивый.

– Сколько вам лет, Володя? Около сорока?

– Тютелька в тютельку… может, паспорт показать? Там и адрес есть.

– Адрес не надо… Вы знаете, вы симпатичный человек, Володя. Из минувшей эпохи. Все делаете себе во вред.

– Что именно?

– Да хотя бы это… Хитростью ворвались, наговорили невесть что… Даже угрожали… И ведь все на одних эмоциях, без рационального обоснования. Как мальчик, ей-богу. Хорошо, я девушка выдержанная и собранная. А то бы со страху…

– Стелла, вы красивая, образованная женщина, огонь и воду прошли, но как же вы не улавливаете простой вещи?

– Какой?

– Он вас не отпустит добром, никогда не отпустит. И сбежать никуда не сможете. Так и будете рабыней. А когда ему надоест держать вас на веревочке, он поступит так, как они всегда поступают… Очнитесь, Стелла! Может быть, к вам пришел гонец свободы.

Проняло красавицу, аж ликером поперхнулась.

– Надо же! Гонец свободы. Вы не хилого о себе мнения, Володя. Откуда что берется. Такое придумать. Как говорится, нашему теляти да волка съесть. Насчет меня вы, допустим, правы, а как насчет себя? Вас-то кто спасет? Не сына вашего, а вас, Володечка. Чересчур зарветесь, размелют в муку. Осечек у них не бывает. Не для того завоевывали Москву. О какой-то дискете хлопочете, а подумать пора о своей бедной головушке.

– Мне головушка не дорога, – ответил я с гордостью. – Главное Вишенку вернуть.

Хотя мы вроде бы плутали по одному кругу, но что-то переменилось. Ее взгляд потеплел. Мы уже разговаривали без настороженности, как давние знакомые. Полковник мог быть доволен мной. Я смягчил ее сердце, у нее сложилось обо мне благоприятное мнение. Как о пещерном, но неопасном существе. Другой вопрос, что как в начале, так и сейчас, я не был уверен, что мы с полковником не тянем пустую фишку. Даже если у нее есть компрометирующая запись и даже если она рискнет отдать ее мне, это слишком долгий, кружной путь к Исламбеку. Оставалось надеяться, Квазимодо знал, что делал, когда послал меня сюда. Во всяком случае я познакомился с необыкновенной женщиной. Ни один судья в мире не признал бы ее праведницей, зато в ней непостижимым образом – в слове и жесте – ощущалось изысканное благородство, свойственное лишь избранным. Дикая мысль пришла мне в голову. Проститутка она или нет, наложница восточного бая или расчетливая охотница за женским счастьем, но на этой роскошной кухне рядом с ней мне вдруг стало уютно до такой степени, что я охотно остался бы здесь навеки. Мысль тем более бредовая, что за душой у меня ни гроша – в ее, разумеется, масштабах.

– Расскажу одну историю, Володечка, – дружески чокнулась со мной рюмкой. – Вы бывали когда-нибудь в Англии?

– Откуда? Я же совок.

– Там есть милое местечко под названием Оксфорд. Престижный университет и все такое. Там теперь учится много студентов из России. Кстати, оказывается, некоторые партийные бонзы и в прежние времена ухитрялись посылать туда своих отпрысков. За государственный счет, естественно. Это называлось «по обмену»… Теперь туда попадают в основном дети отечественных бандюков, которых ласково прозвали новыми русскими. Среди россиянской буржуазии это считается хорошим тоном. Там среди прочих учится некая девушка, ей восемнадцатый год, – Марианна Сударушкина. Очень талантливая, подает большие надежды. Официально числится дочерью одного средней руки банкира, но это неправда. На самом деле она дочь Гараева. Внебрачная дочь. У него, Володечка, много внебрачных детей, даже я при желании могла себе это позволить. Вот вы, наверное, не знали, а грозный Исламбек исключительно чадолюбивый джигит. Он размножается с быстротой белуги. Но суть не в этом. Марианна ему дороже всех. Это его душа, как он сам говорит. На то есть особые причины, но не будем о них. Тайна сия велика есть – и не мне принадлежит. Вообще, если бы он узнал, что я проболталась о Марианне, убил бы не задумываясь, каким-нибудь особо впечатляющим способом. И был бы прав. Понимаете, к чему клоню, Володечка?

В голове у меня слегка помутилось, но не оттого, что услышал, а от многократно повторенного «Володечки», произносимого с невероятно двусмысленной интонацией.

– Спасибо, – поблагодарил я. – Тот, кто мне помогает, наверное, сумеет использовать эту информацию.

– На здоровье, – сказала она.

ТИХАЯ СМЕРТЬ.

ПУТЬ КИЛЛЕРА

Третий день Филимон Сергеевич безвылазно сидел в «люксе» – и ждал. Больше ничего не оставалось. Адвокат Ковда свою часть дела выполнил. Голубиной почтой по всем рынкам, по всем злачным местам, где гнездилось московское кочевье, разослана важная депеша: есть человек, который за сведения о местопребывании Руслана Атаева по кличке Кожемяка отвалит не глядя пять кусков. Депеша обязательно сработает, хотя может дать двоякий результат. Хотя это против законов чести, но Руслана рано или поздно сдадут, потому что у него слишком много врагов. Сдадут не государству, а именно вольному охотнику. Вариант проверенный. Второй результат, не самый благоприятный: люди Кожемяки первыми прознают, что кто-то чересчур рьяно интересуется их хозяином, и опередят любителя халявы. В принципе Филимона Сергеевича устраивало и то и другое.

Пока же он в полную меру наслаждался купленной свободой и возвращенным здоровьем: пил и жрал вволю, крутил видак, заказывал в номер прелестных юных девчушек, которые на вопрос: «А что вы умеете, детки?» – невинно опустив глазки, отвечали: «Все!»

Между тем по настроению вдруг начал он как-то некстати задумываться о дальнейшей судьбе, то есть о том, как распорядиться оставшейся жизнью. Да и почему некстати: он не так уж молод, шестой десяток разменял, может, имеет смысл перебраться в какой-нибудь тихий городишко, завести наконец дом, жену, детишек, растить свой сад, рыбачить, а в свободное от трудов праведных время писать книгу, которую давно задумал. Конечно, понятно, отчего вдруг потянуло на палтусину: облом с майором Сидоркиным что-то разрушил в его психике, сбил кураж. Когда-то слыхал побывальщину, что для таежного охотника самый опасный – сороковой медведь: либо ты его возьмешь и будешь дальше жить припеваючи, либо он тебя задавит. Магомай не подсчитывал, но, возможно, майор и был его сороковым медведем.

Книга, которую собирался написать, должна была явить миру слепок его блистательной судьбы и принести заслуженную публичную славу, но для нее, как и для нормального безупречно выполненного убийства, требуется вдохновение, ибо и то и другое является произведением искусства. Для неподготовленного уха это, возможно, прозвучит кощунственно, но мыслящий человек, сумевший проникнуть в природу вещей, оценит оригинальность и точность сравнения. Для истинного произведения искусства потребно, как уже сказано, вдохновение или, другим словом, тот самый кураж, состояние парения, полета, когда становится возможно все невозможное. За свою жизнь Магомай сменил столько фамилий и личин, столько раз выходил сухим из воды, что на каком-то этапе искренне уверовал в свое неземное происхождение, тем горше было убедиться, что он уязвим, как всякий простой смертный, летящий свинец так же разрушителен для его божественного естества. Открытие погрузило его в затяжную, мучительную депрессию, и чтобы справиться с ней, надо было, вероятно, заново родиться.

На третий день к вечеру позвонил Иероним Ковда и доложил, что нужный человечек, с нужными сведениями, кажется, нашелся. У Филимона Сергеевича балдели в ванной, в джакузи две обкуренных девчушки лет по шестнадцати, похожие на озорных, трепещущихся мотыльков. Он только что забавлялся тем, что в шутку по очереди топил то одну, то другую. При этом заунывно читал им наставления о добродетельных юных леди, которые не ловят кайф в номерах богатых клиентов, а занимаются музыкой или читают умные книги. Забава нравилась мотылькам, они были в том состоянии, когда разница между жизнью и смертью становится неуловимой, и заливались смехом, как два колокольчика. Обе от души радовались, что попался такой прикольный, незлой дяденька с волосатым пузом.

– Что за человечек? – спросил Магомай в сотовую трубку.

– Назвался Петром. Пьяненький. По разговору что-то вроде бомжа или цыгана.

– Пустой номер.

– Нет, Маго. Похоже, нет. Сказал, что он ночной сторож в каком-то дачном поселке на Рублевском направлении. Там черные откупили много землицы, понастроились. Вполне возможно, у Атая там запасное лежбище. Этот Петр поклялся, что знает, о ком речь.

Филимон Сергеевич в который раз подивился широте охвата голубино-электронной почты.

– Где он?

– Кто?

– Бомж этот самый где?

– Перезвонит через десять минут. По телефону ничего не скажет. Будет говорить только, когда увидит наличные. Мелкота. Мусор.

– Хорошо, – Магомай на секунду задумался. – Пусть к шести утра подъедет на Киевский вокзал.

– Он не подъедет, Маго. Побоится. Говорю же, мелкота.

– Что предлагаешь?

– Придется ехать к нему. Ты как?

Ничего не поделаешь, подумал Магомай. Начиналась работа, значит, все удовольствия побоку. Хватит, отдохнул.

– Бери адрес. Жду… Только прощупай еще разок. Неохота делать пустую ходку.

– Тебе понадобится тачка?

– Это не твоя проблема, Ероша…

Из джакузи торчали два растрепанных куделька с блестящими глазками, а также пухлые золотистые ручки, грудки и ножки. Утопленницы хохотали, как буйно помешанные. Но у самого Филимона Сергеевича настроение уже переменилось.

– Чего гогочут, трещотки, – удивился он. – Увидали бы вас родители в таком виде, небось, от горя поседели бы. Вот скажите, зачем вы родились на белый свет? Для какой необходимости?

– Чтобы дяденек ублажать, – в голос завопили мотыльки, обрызгав его теплой пеной. Магомай недовольно утер мыло с лица, потом притопил обеих одновременно, захватив по одной в каждую руку. Подержал подольше, чтобы опамятовались. Когда вынырнули, от веселья ничего не осталось: лишь губками воздух ловили, как рыбы.

– То-то и оно, – посочувствовал Магомай. – Надобно понимать. Человек рожден не для смеха, а для скорбного раздумья о смысле бытия… Ну ладно, оделись – и геть отсюда. Не до вас теперь.

Девчушки кое-как похватали трусишки и юбчонки, натянули на мокреть, еще малость помаячили в дверях в ожидании денежной добавки, но наткнулись на наивный, голубенький взгляд и сгинули в мгновение ока. Таких учить не надо, от природы ученые.

…На 35-м километре Рублевского шоссе Магомай оказался в седьмом часу, ранним, еще не процветшим, хмурым утром, выглядывающим из лесных щелей, как глазки хорька из норы. Пожилой водила-таксист, подрядившийся отвезти туда и обратно, знал эти места – уверенно свернул на боковую дорогу и вскоре вырулил к железным воротам, стоящим среди чиста поля, как в сказке, вне всякого забора, как бы сами по себе. Точно так же одиноко и странно возвышалась возле леса ретрансляторная башня, усеянная мигающими огоньками, как новогодняя елка. Из глубины пространства выступали смутные очертания новорусских замков, выстроившихся вдоль леса, будто двухэтажные кирпичные солдаты в строю. Возле ворот на приступочке дымил сигаркой мужичок в ватнике и кепчонке, закрывавшей пол-лица. Никто другой это не мог быть, кроме бомжа Петра.

Магомай подошел, спросил:

– Меня дожидаешься, служивый?

Мужичок поднял голову.

– Ежели вы Виктор Федорович, то вас. По телефону сказано было, Виктор Федорыч подъедет.

Точно, спившийся русачок, страдающий с похмелья. Им теперь нет числа на просторах обеспамятевшей отчизны. И у каждого за душой маленькая мечта о том, что в один прекрасный день с неба свалится большая халява. Вишь, и этот раззявил пасть на крупную добычу, аж на пять кусков.

Филимон Сергеевич знал, что в своем сером плаще, в очках и в черной шляпе он производит благоприятное, неопасное впечатление. Когда утром, собравшись, глянул в зеркало, решил: чистый бухгалтер, – и тут же почувствовал себя именно бухгалтером небогатой фирмы.

– Давай, что ли, Петя, отойдем куда-нибудь… Не здесь же толковать.

– Куда еще?

– Да вон хотя бы в лесок, – махнул рукой Магомай. Таксист не вылез из машины и, похоже, сразу прикорнул.

– А бабки с вами? – недоверчиво поинтересовался сторож.

– И бабки, и гостинец для тебя, милый, – улыбаясь, Филимон Сергеевич показал из сумки горлышко бутылки. Бомж оживился, привстал.

– А-а, тогда конечно, давай отойдем.

Отшагали метров сто до ближайшей опушки. Земля чавкала под подошвами, набрякла осенней влагой, хотя дождей не было в последние дни. Устроились на поваленном дереве, при этом Филимон Сергеевич, как положено бухгалтеру, подстелил газетку. От ворот их здесь уже не разглядеть.

– Слушаю тебя, Петр, не знаю, как по батюшке величать… Выкладывай свои сведения. Почему думаешь, что это тот человечек, какого ищем?

– Слышь, Виктор Федорыч, может, дашь сперва глотку промочить?

Магомай передал ему бутылку «Кристалла». Мужик прильнул к горлышку и пил долго, но выпил немного. Больше кашлял, перхал, трясся весь, как деревце под ураганом. Но подлечился кое-как. Спросил окрепшим голосом:

– Сам не примешь?

– Нельзя. Язва.

– Ага, понимаю… Куревом не богат?

Магомай отдал пачку «Явы». Он все предусмотрел. Вплоть до марки сигарет. Если бы угостил мужичка чем-нибудь подороже, покачественней, тот вполне мог насторожиться.

– Полегчало, Петь?

– Не то слово.

– Так давай, колись.

– Виктор Федорыч, не обидишься, хотелось бы на денежки поглядеть.

– Зачем обижаться, вот, гляди, – из той же сумки Филимон Сергеевич извлек пачку долларов, перехваченную резинкой, показал, но в руки не дал. – После пересчитаешь, сперва товар.

– Еще можно глоточек?

– Пей, вся твоя… Почему уверен, что это тот человек, кого ищут?

Бомж хитро прищурился.

– Ах, Виктор Федорыч, потому уверен, что точно знаю. Мы же не безголовые. Наблюдаем, прикидываем. Строился действительно не сам, под какого-то родича ладил. У того фамилия смешная – Башибузуков. Но иногда появлялся с контролем. Поселок молодой, тут все недавно обжились… Мы люди пропащие, из жизни выкинутые, на нас никто внимания не обращает, как на мошкару, однако все примечаем. Кто, где, по какой таксе… Он это, Атаев Русик. Рабов с пяток держит постоянных, из нашего брата, из россиян. Все как положено. Оккупация.

Под разговор Петр осушил уже с половину бутылки, совсем взбодрился. Похмельный говорун налетел.

– С неделю как прибыл среди ночи – и закрылся наглухо. Днем вообще не выходит, по темноте только гуляет. И не едет к нему никто. Мы с Сухоротым сразу смекнули – в ухороне он. Для здешних мест обычное дело. Тут многие по надобности отсиживаются. Природа, все на виду, каждый новый человек приметен. Менты не суются. Чего еще надо, чтобы нервы подлечить. Не сомневайся, Виктор Федорович, он это. Да у меня доказательство есть. Мы с Сухоротым, когда услыхали про награду, фотку сделали из кустов. Не очень хорошо получилось, но различить можно.

– Дай, – потребовал Филимон Сергеевич.

– С превеликим удовольствием.

Со смазанной фотографии, стоя как-то боком, выглядывал грузный мужчина, смахивающий на ворона. Живого Атаева Филимон Сергеевич никогда не видел, но с той фотографией, какую получил в «Золотом квадрате», сходство имелось. Бросил фотку в сумку.

– Вроде похож… Значит, какой его дом, покажи отсюда.

– Вона, третий от краю, с башенкой… Видишь?

– А сколько всего домов?

– Полтора десятка.

– Народу много бывает?

– К вечеру обыкновенно съезжаются. Девок привозят. В баньках парятся. Но аккуратно. Друг с дружкой компании не водят. Замкнутый народец. Собственной тени остерегаются.

– Сядь, не маячь… Сколько у него людей? Охрана какая?

– Дак сказал же, пятеро рабов… Так это вроде не люди. Так уж, ползают по двору туда-сюда. Повар Федотыч. Серьезный мужчина. В ресторане «Прага» работал. Но он уж в возрасте, далеко за семьдесят. Еще баба какая-то черная, домоправительница. Вроде с гор привез. Ее толком никто не видел, башка платком замотана. По нашему не смыслит ни бельмеса. Я однажды…

– В личной охране кто?

– Двое гавриков с ним приезжают, и сейчас они здесь. Целиком в пулеметных лентах.

– Что значит в пулеметных лентах?

– Ну такие, как в кино про гражданскую… Чтобы страшнее было. Ребята серьезные, к ним не подступись. При кинжалах, естественно. Чуть что, враз приколют. Либо из «стингера» пальнут. У них как-то Сухоротый сигаретку попросил – еле убежал. До леса гнали, он в овраг сиганул, в болото, там укрылся. Два дня не вылезал.

– Собаки есть?

– Как не быть. У всех есть. Ночью спускают, днем на цепи ходят. Дикие кобели, вся морда в пене… Не-е, Виктор Федорыч, коли надумали в гости, без приглашения лучше не соваться. Вмиг уроют – и следов не найдешь… Дак ежели больше нет вопросов, давайте, что ли, рассчитываться помаленьку, а, Виктор Федорыч?

И впрямь светало – пора было сматываться. Магомай не собирался раскошеливаться, но и убивать полудурка не было нужды. Как профессионал, Филимон Сергеевич никогда не брал на себя лишней крови, не подкрепленной контрактом либо какими-то высшими соображениями, как в случае в майором. Похмелившийся сторож-бомж был ему симпатичен. Невинное, безвредное создание, как оживший куст у дороги. Филимон Сергеевич ценил в человеческих существах способность оборачиваться растением уже при жизни и получать удовольствие от самых простых вещей: от лишнего глотка ханки, от солнышка на небе, от соленого гриба в банке. В этих существах не было уныния и злобы, в отличие от тех гадов, с какими ему приходилось вступать в деловые отношения. Мечта полудурка о несметном богатстве, которое он может получить, продав ближнего своего, не вызывала у него раздражения или брезгливости. Точно так же ребенок, рожденный в нашей россиянской семье, списанной на бой чубайсятами, все равно тайно помышляет о блестящем, сверкающем велосипеде с шестнадцатью передачами.

– Что же ты, Петя, один горе мыкаешь? Или есть у тебя кто? – спросил неизвестно зачем.

Полудурок, с вожделением косясь на сумку, солидно ответил:

– Как не быть. Человеку одному нельзя, пропадет. Кошечка со мной прижалась, Наиной прозвал. В честь жены бывшего императора… прежде семья была, пока с круга не сошел. Жена Марусечка и сынок Виталик. Они и сейчас где-то есть. Спонсирую по мере возможностей. Из нынешней суммы отошлю как минимум половину.

– А остальные на что потратишь?

Сторож мечтательно пожевал губами, в рассветных лучах его синюшный лик обрел очертания вечности.

– Ах, Виктор Федорыч, небось думаете, коли человек обездоленный, дак ему и деньги не нужны? Совсем напротив. Я вот давно смекаю, не махнуть ли в Европу, да все случай не выпадал.

– Зачем тебе Европа, Петя?

– Хотя бы самому убедиться, что не обманули. Что есть истинный рай на земле, а не токмо на небе.

Магомай его понял и ответно загрустил.

– Ладно, допивай, голубчик, и пересчитаешь деньжата, чтобы ошибки не вышло.

Сторож задрал башку, смакуя последние глотки, а Филимон Сергеевич достал из сумки кожаный мешочек, набитый свинцовой дробью – оружие ночного добытчика. Дал допить несчастному, потом сбоку, враскрутку вмазал мешочком в висок. Бомж повалился с дерева, чудно хлюпнув всем своим пропитым естеством. Филимон Сергеевич, натужно покряхтывая, оттащил тело в кусты, закидал ветками. Ничего, очухается часика через три-четыре. Из доброты душевной прилепил ему ко лбу сторублевую ассигнацию. Опохмелись еще, сударик. Вот вся твоя красная цена. Он не опасался, что обиженный полудурок кому-нибудь проболтается о случившемся. Себе дороже выйдет.

Отряхнул плащ, вскинул сумку на плечо – и не спеша, стараясь ступать по сухому, вернулся к машине. Таксист кемарил, сидя за баранкой, под приятное пение Газманова: «Офицеры, офицеры, ваше сердце под прицелом…»

Магомай растолкал водилу.

– Поехали, сынок.

Сынку было далеко за пятьдесят, но обращение он воспринимал как должное. Так было всегда. Люди, с коими доводилось общаться Магомаю, словно нутром понимали, что всякое сказанное им слово соответствует реальности.

– Обратно в Москву?

– А куда еще? Не в Париж, поди…

С водилой, конечно, придется обойтись иначе, его в свидетелях оставлять нельзя. Подумав, Магомай добавил:

– Давай на Яузу… Знаешь, где железнодорожные склады?

– Знаю, – кивнул водила, зевнув.

Ближе к вечеру, продремав в кресле у камина несколько часов, Руслан Атаев вышел на прогулку. Многодневное добровольное заточение его ничуть не томило – это был отдых. Тем более, перед этим, неделю назад он совершил стремительную инспекционную поездку – Анкара, Брюссель, Мюнхен, Рейкьявик, Петербург – уладил много дел, подчистил хвосты, провел с десяток важнейших переговоров – и главное, окончательно определил, откуда подули злые ветры. Наезд Гараева не стал для него неожиданностью и не смутил – чисто семейное дело, единственно, что покоробило – похищение пасынка, оскорбительное само по себе, но все же вполне объяснимое: Исламбек вообще склонен к силовым, нецивилизованным методам в коммерции – дикарь, что с него взять, – но в истории с мальчиком все не так однозначно, как кажется на первый взгляд. Диаспора и прежде заводила с Атаевым разговоры о том, что хорошо бы отправить талантливого парнишку на перевоспитание в горы, но он уклонялся от прямого ответа, хотя никогда не уходил от ответственности в общей, не прекращающейся ни на день борьбе с гяурами, и у себя на родине пользовался немалым авторитетом. Другое дело, что способы этой борьбы считал устаревшими и бесперспективными, изжившими себя еще в прошлом веке. Феномен Ольстера, замкнутого в скорлупе ИРА, не казался ему достойным примером для подражания. И поведение таких людей, как Гараев, вспыльчивых, самовлюбленных и недалеких, заботящихся, в сущности, лишь о своих шкурных интересах, не вызывало у него ничего, кроме холодного презрения. Они с Исламбеком враждовали давно, но старались не выходить за рамки приличий и поддерживали, по крайней мере на людях, видимость родственных отношений. На сей раз спор вышел из-за территории от площади трех вокзалов до проспекта Мира. Соблазнительный кус города, но скорее в моральном, чем в коммерческом плане (так же как Тверская, к примеру): кто правил там, тот владел доброй половиной города. Исламбек пытался представить дело так, что Атаев по подлости натуры вообще не хочет ни с кем делиться, хотя в первую очередь мог отнести этот упрек себе. И все-таки Атаев слишком хорошо знал своего заносчивого побратима, чтобы предположить, что тот решится на крайние меры в нарушении всех законов чести. Не от него он скрывался. Его спугнули отморозки из концерна «Прозит-аспект», норовящие оседлать богатейший караванный путь «Кавказ – Москва – Киев – Хельсинки – Петербург» – и далее до бескрайнего рынка Европы с выходом за океан. Заправляли в концерне турки и прибалты (рижане) – само по себе удивительное сочетание. За последние полгода они трижды подсылали к Атаеву ходоков, предлагая продать принадлежащую ему долю за смешные деньги, или, на худой конец, вступить в объединенную корпорацию с участием азиатов и колумбийцев. Атаев мягко отклонил все предложения, а когда почувствовал, что припекает, осуществил маневр с собственным исчезновением, выгадывая время для проведения некоторых необходимых встречных акций. Ситуация сложилась чрезвычайно сложная, с возможным взаимным кровопусканием, и тут совсем некстати дополнительно вмешался Гараев со своим наездом.

Но и этого мало. Днем Атаев связался с Дарьяловым-Квазимодой, начальником своей безопасности, и тот огорошил известием: якобы оборзевший конкурент не успокоился на мальчишке, и плюс ко всему, заказал Атаева у некоего киллера-надомника, что было вдвое оскорбительнее, чем похищение.

– Сомневаюсь, Петя-джан, – мягко возразил полковнику. – Кто-то тебе туфту слил.

– Увы, Руслан Атаевич, сведения хотя до конца не проверенные, но очень похоже на правду. Информатор надежный.

Надежными полковник считал свои связи, сохранившиеся со времен службы в ГРУ.

После недолгого раздумья Атаев спросил:

– У тебя все готово, Петя-джан?

– Если имеете в виду то, о чем говорили несколько дней назад, то да, готово.

Атаев имел в виду именно это. Он словно предвидел, как могут сгуститься тучи, и накануне отъезда заранее обозначил стопроцентный вариант отходняка. Во-первых, Дарьялов должен развить бурные поиски исчезнувшего босса, действуя так, чтобы никто не усомнился в их натуральности. Во-вторых, в нужный момент инсценировать покушение на Кузьму Савельевича, подставного директора «Золотого квадрата», и коли понадобится, прихлопнуть божьего человечка. Это должно было вызвать через прессу и телевидение вокруг фирмы этакую ауру трагической обреченности. И третье – центральный аккорд! – устроить пышные похороны самому Атаеву, неожиданно погибшему якобы от несчастного случая, допустим, от падения из окна высотки, неузнаваемо изменившего его внешность. Все это позволяло перейти в иную сущность, в мнимую смерть, в абсолютное перевоплощение. Последний штришок предстояло нанести Светлане, которая публично признает в погибшем своего мужа. Не хотелось ее втягивать, да ничего не поделаешь. Ей это даже понравится. Сейчас она переживала из-за Саши, и ей трудно объяснить, что, как все женщины, независимо даже от национальности, она боится совсем не того, чего на самом деле следует бояться. Зато, когда Атаева похоронят, сын к ней вернется и никто больше не будет их преследовать. Как можно воевать с мертвым, который похоронен со всеми подобающими почестями? По всем понятиям его лучше оставить в покое. Однако если допустить, что сведения у полковника верные и Гараев нанял россиянского убийцу, то он как раз уже не успокоится на достигнутом. У кого нет совести, того не урезонишь. Только рассмешишь. Скорее всего Гараев воспримет трагический уход соперника из жизни как капитуляцию и постарается свести счеты со всеми, кто был дорог покойнику. И это только на руку Атаеву. Откроются возможности для интересной, многоходовой игры. Во время инспекционной поездки он сумел увести и заморозить основные активы «Золотого квадрата», но об этом знают лишь трое преданных сородичей, причем двое из них уже отправились на небеса. После похорон начнется бешеная охота за его капиталами, где обязательно столкнутся лбами неукротимый Гараев и туповатые турки и рижане из «Прозит-аспекта». Как мертвецу, ему останется наблюдать за дракой да корректировать ситуацию в ту или другую сторону выборочным отстрелом. Когда ряды врагов поредеют, наступит торжественный момент воскрешения в новом, еще более внушительном обличье. Конечно, жаль, в заварухе погибнут Светлана и ее отрок, и еще много людей, так или иначе причастных к его бизнесу, зато какой сокрушительный урок получат те, кто решил, что может так запросто сузить жизненное пространство Атаева. Что касается самого бека, то с ним он расправится лично, но не раньше того дня, когда безумец перестанет опасаться возмездия.

В телефонном разговоре с Квазимодо ему пришла в голову забавная мысль. Он предложил положить в гроб этого русского пенька, бывшего мужа Светланы, что, по его мнению, придаст похоронам особый шик, но наткнулся на возражения полковника.

– Не стоит, ата, – помедлив, ответил тот. – Это может вызвать ненужные пересуды. И потом, впоследствии он нам пригодится.

– Каким образом? – удивился Атаев. От короткого знакомства с Шуваловым у него осталось впечатление, будто прикоснулся к улитке, с которой содрали панцирь. Это был типичный интеллигент, то есть существо полудохлое, но несущее в себе яд непомерных амбиций. Худшие из представителей гяурского племени как раз были интеллигентами. Прикрываясь красивыми словами, вычитанными из книг, они продали детей, родину, за лишний доллар готовы жрать собственное дерьмо и у нормального человека не могли вызвать ничего, кроме отвращения. Чем может быть полезен двуногий смердящий паук?

– Я вывел его на контакт с «Топазом», – пояснил полковник. – Он мне нужен. Не беспокойтесь, ата, найдем, кого похоронить. Мало ли подходящих объектов.

Атаев холодно заметил:

– Тебе виднее, Дарьялыч. Только не прогадай… Не путай бизнес со своими гебистскими штучками.

– Давно не путаю, досточтимый Руслан.

Полковнику Атаев доверял, тот стоял за фирму вмертвую. У него выбора не было: старый уже, всеми преданный. Идею обосрали, приходилось за деньги служить. Но служить он привык честно, в людях Атаев разбирался. Дарьялыч наверх пробился собственным горбом, такие за понюшку табаку не предают. Однако Атаев не упускал случая беззлобно подковырнуть служаку. Любил смотреть, как в глубине седых глаз вспыхивают искры бессильного гнева. Когда-то у русачков тоже были бойцы, об этом не стоит забывать. Если были, могут и вернуться. Круговорот природы – многоступенчатая таинственная вещь.

Атаев прошелся по двору, погулял. В отдалении неотлучно, как тени, маячили преданные псы, Вахрам с Джамилом. В дальнем углу сада наткнулся на рабов, копавших яму и углубившихся уже почти по пояс. Он не знал, как зовут двух заросших волосами, как звери, пожилых мужиков, да и не хотел знать. Вообще держал рабов, отдавая лишь дань обычаю, который считал предрассудком. Но куда денешься. Обычай – деспот среди людей. Не будет рабов, как и нескольких жен, откуда возьмется уважение? Эту мысль не хотелось додумывать до конца. Окликнул волосатиков:

– Эй, парни, чего делаете-то? Клад ищете?

Увидев хозяина, рабы выскочили из ямы и повалились на колени.

– Роем силосную яму, ваше благородие. Барышня распорядилась.

– Какая еще барышня? – не понял Атаев. Не было в поместье никакой барышни, если не считать за таковую тетушку Зульфию, но старуха вряд ли унизится до общения с рабами. И тут же обругал себя: сколько раз зарекался и сам не вступать в разговоры с этими жилиными и костылиными, отловленными неизвестно где и для какой надобности. Из этих разговоров никогда не выходило ничего путного, лишь во рту оставался привкус, будто разжевал гнилой плод. Давно сделал наблюдение, что среди россиян есть две категории, с коими лучше избегать любого контакта, – интеллигенты и вот такие мужики с выпученными глазами, от извечного черного труда превратившиеся в рабочий скот. И те и другие несут в себе некую заразную душевную инфекцию, от которой излечиться бывает труднее, чем от сифилиса.

– Как же, ваше благородие, – бодро отрапортовал ближний раб, – молодая барышня с косичками. Пробегала мимо, распорядилась: копайте здеся, будем силос грузить. Мы сразу за лопаты, ослушаться не моги… Разве что не так, барин?

Атаев сплюнул себе под ноги, потер лоб ладонью, молча пошел прочь.

Прямиком на кухню, где возился с ужином старый Федотыч. С ним как раз любил Атаев перекинуться словцом, а то и распить рюмочку на сон грядущий. Забавный умный человек – и мастер своего дела. Когда-то поварил в ресторане «Прага», еще до победы демократов, и однажды так угодил Атаеву своим узбекским пловом, что тот, расчувствовавшись, пообещал: «Будет нужда, звони по этому телефону. Возьму к себе, в обиде не будешь».

Через пятнадцать лет постаревший Федотыч, выгнанный на пенсию, разыскал его в «Золотом квадрате» – и Атаев сдержал слово. Второй год держал сироту на вилле, и ни разу об этом не пожалел. В благодарность за харч и попечение старик ублажал его и гостей изысканными, редкими блюдами, которые не всегда и за морем попробуешь.

– Чего сегодня затеял, Федотыч? – с улыбкой спросил с порога. – Пахнет остро, вроде шашлыком, а?

Старик смахнул тряпицей несуществующую пыль со стула. На огромной плите что-то бурлило, булькало и кипело во множестве кастрюлек.

– Ты же знаешь, пан Атай, не люблю допрежь времени. Будет готово, отведаешь… Смородиновой примешь для аппетита?

– Приму, давай.

Старик достал графинчик с фурнитурной затычкой, нацедил хрустальную рюмку густой, ароматной влаги темно-фиолетового цвета. Атаев сладко представил, как сейчас полыхнет в груди и заклинит горло. Настойка Федотыча имела крепость спирта, еще он добавлял туда травяной сбор для омоложения организма. Ему были ведомы многие тайны природы, включая секрет вечной жизни. Он частенько повторял вслед за греческим философом, что человек способен жить на свете, сколько захочет. Сам, правда, не собирался тянуть земную лямку дольше девяноста годов. Не потому, что устал, а потому, что ему не нравился новый порядок вещей, заведенный при Борисе. С волнением, скрестив руки, проследил, как хозяин осушил рюмку смородиновой мальвазии. На суровом лице отражалась такая же забота, как у наседки, хлопочущей над цыпленком. Атаев отдышался, смахнул слезинку с глаз, закурил.

– Хорошо?

– Лучше не бывает… Скажи, милый, почему называешь паном? Разве я поляк?

Старик вернул графин в шкафчик, а рюмку тут же сполоснул под краном и протер вафельным полотенцем. Он был человеком строгого кухонного порядка.

– Не поляк, но пан. Всякий джигит нынче пан, а мы, русичи, прозванные руссиянами, – быдло. Хочешь не хочешь, а выходит так.

Атаев кивнул: разговор на эту тему затевался меж ними частенько, но все равно был обоим интересен.

– Почему же так случилось, Федотыч, были великим народом и вдруг стали быдлом?

– Наказание подоспело за грехи, еще из прошлого веку. Когда по наущению бесов народец начал церквы валить. Враг человечий, пан Атай, для всех наций единый, и он никогда не дремлет. Русский мужик особенно доверчивый к иноземному внушению. Покажи фигу, хохочет. Помани жар-птицей, за сине море убежит. Последнюю рубаху с себя легко сымет, но и ножом в брюхо ткнет не задумываясь. Народец разумом слаб, больше чувствами живет. На чувствах и спотыкается каждый раз заново, как на арбузной корке. Кто поманит, посулит новый рай…

Старик не досказал, ринулся к плите на одному ему внятный сигнал. Атаев спросил в спину:

– Что же теперь дальше будет с вашим чувствительным народцем?

Федотыч поправил крышки на кастрюльках, что-то понюхал, ложкой зачерпнул, подул. Обернулся разгоряченным ликом.

– Ничего страшного. Перенесет положенные страдания – и заново воскреснет. Господь милостив к своим неразумным чадам. Не надейся, пан Атай, что русичи окончательно сгинут. Обязательно ошибешься и сам не рад будешь. Я ведь тебя упреждал.

Атаев ответить не успел. В дверь просунулась тетушка Зульфия в цветастом наряде. Поманила пальчиком. Удивленный, вышел к ней.

– Что стряслось, матушка?

Повела молчком, как у ней водилась, в диванную комнату. Там в углу на карачках примостился дачный сторож Петруша, но не в своем привычном пьяном виде, а словно весь дымящийся, с черными подглазьями, с налитыми глазищами. Это был настолько пустой, никчемный человечек, что, наверное, действительно случилось что-то особенное, коли Зульфия пустила его в дом.

– Вот, – прошипела злым голосом. – Послушай его, племянничек дорогой.

– Ну, – изрек Атаев, – говори, Петруша, чего надо? Денежек на похмелку?

Глаза сторожа сверкнули алым огнем, и он, не вставая с карачек, пополз к Атаеву, причитая:

– Прости Христа рада, барин! Не знаю, как грех отмолить. Дозволь к ручке приложиться!

Больше всего на свете не терпел Атаев, когда спившиеся россияне начинали ломать комедию. Ничего нет гнуснее. Они особенно удачно изображали из себя юродивых и припадочных, но все это чистый обман. Между собой они общались нормально и ядовито посмеивались над теми, кого удалось провести. Однако Атаев сам был неплохим актером, потому редко попадался на удочку россиянского лицедейства. Он пнул Петрушу ногой под ребра и грозно рыкнул:

– Говори, чего надо, и убирайся, смерд!

– Не бойся, Петруша, – вмешалась тетушка. – Признайся ему, он добрый. Он денежек даст.

– Бес попутал, барин! – взвыл сторож, но после второго пинка сразу успокоился и довольно внятно рассказал странную историю. Дескать, к нему утром подошел подозрительный господин и стал расспрашивать про Атаева. Какой его дом, кто с ним живет – и все такое прочее. Сторож якобы заподозрил неладное и хотел связать подлеца, чтобы доставить к барину на правеж, но тот оказался недюжинной силы и отметелил Петрушу так, что если бы его не обнаружил в кустах Сухоротый, то вполне мог дать дуба на сырой земле.

– Бил кастетом, – пожаловался сторож. – Почки отбил, печень и мозги.

– Как он выглядел? – спросил Атаев.

Петруша дал точный портрет: похож на разжиревшего кролика, в летах, одет прилично, почти как бизнесмен. Приехал в поселок на такси, и на нем же, скорее всего, уехал, когда расправился со сторожем.

– Я за вас, за благодетеля нашего, глотку бы ему перегрыз, да вот не получилось, – покаялся сторож.

Атаев понимал, что сторож не врет, как такое выдумаешь, но и полной правды от россиянина не дождешься. Его неприятно поразила слишком быстрая перекличка с информацией полковника.

– Что-то не вяжется, Петруша, – сказал миролюбиво. – Говоришь, кролик, пожилой – и надавал тебе тумаков? Ты ведь, хоть и алкаш, а мужчина крепкий, а?

– Приемчики, гад, знает. Полагаю, он из особистов.

– Номер машины запомнил?

Сторож, все еще оставаясь на карачках, затряс головой, заохал, заквакал, изображая потерю рассудка.

– Дай ему денег, Таюшка. Не жалей. Он вспомнит номерок, – опять встряла тетушка.

– Да я из него задаром всю душу вытрясу, – возмутился Атаев. – Из говнюка.

Сторож снизу взглянул сухо и трезво.

– Не стоит, барин. Кроме меня, кто подлеца опознает?

Атаев швырнул комок смятых ассигнаций.

– Ну?! Быстро!

Сторож, спрятав деньги, назвал номер машины и описал, как выглядел водила. Потом добавил спокойным голосом, без подлых ужимок:

– Право слово, поостерегись, барин. Опасный был гонец.

ВОЗВРАЩЕНИЕ СИДОРКИНА

В горах светает рано, но об этом мало кто знает. По утрам, когда солнышко уже бродит по кустам, горы все еще кажутся насупленными, черными и спящими. Саша никогда не ощущал мир так отчетливо, выпукло, ярко, как здесь. Но совсем не тянуло домой. Он не испытывал ни страха, ни тоски, ни скуки. Школа, родители, Москва – все отступило, кануло в неведомую бездну. И скорее всего надолго. Не навсегда, но надолго. Это тоже его не пугало. Было смутное ощущение, что сбылось нечто такое, о чем и мечтать не мог. Его вполне удовлетворяла новая реальность – горы, дедушка Шалай и пес Бархан. Он даже не стремился узнать, в каком он здесь качестве – пленник, гость, подопытный кролик.

С каждым днем у него прибавлялось обязанностей – уборка в доме, приготовление еды, уход за растениями в маленьком палисаднике, но главное, началась для него новая наука. Для того чтобы перевоплотиться из животного в человека, объяснил старик, и не просто в человека, а в высшее существо, надобно прежде всего увидеть свою истинную сущность беспристрастными очами, как изредка, может, раз или два за всю жизнь человек видит своих близких, словно при вспышке молнии. Обычно он лишь воображает, что видит кого-то, а на самом деле блуждает, путается в фальшивых, надуманных образах. Чтобы познать себя, необходимо восстановить внутреннее зрение, утраченное в долгой череде, и для этого придется опять, как до рождения, стать глухим, слепым и немым и не отзываться на сигналы извне.

Старик предупредил, что первый этап постижения займет всю зиму и весну, дальше видно будет. Он усадил мальчика на мшистом камне, велел закрыть глаза, а под ноги вывалил рой ярко-рыжих, крупных мурашей, которые устроили на Сашиной коже виттову пляску. Он терпел не больше пяти минут, потом с воплями и проклятиями начал стряхивать с себя насекомых. Бархан сочувственно завыл, а дедушка Шалай оценил опыт достаточно высоко. С улыбкой вспомнил, что сам когда-то, сто лет назад, выдержал только минуту. Передавив с десяток рыжих тварей и до крови расчесав лодыжку, Саша сказал, что готов попробовать еще разок. Услышав такое, Бархан отбежал в кусты и горестно светился оттуда желтыми глазами в черных окружьях, как двумя фонариками, а старик заметил нравоучительно:

– Наука постижения не терпит суеты, – после чего завязал Саше глаза платком и полную банку мурашей-людоедов высыпал под рубаху. Началась чудовищная мука, и в какой-то миг мальчику почудилось, что разъяренные мураши сожрали его целиком, разделив на составные части, и он готов был зареветь от ужаса, – но вдруг нестерпимая жара, жжение и зуд схлынули и сквозь сомкнутые веки он различил ток времени, подобный темному водопаду, обтекающему мозг. Это было почти блаженство и почти смерть… Дедушка Шалай снял с его глаз повязку, и мальчик без спешки, сосредоточенно начал собирать с себя мурашей одного за другим – с живота, с плеч, с бедер – и осторожно опускать их в стеклянную банку с узким горлышком. Вернулся из кустов Бархан и бешено бил хвостом о землю. Старик смотрел на Сашу с изумлением, но не произнес ни слова.

Вечером, при свете керосиновой плошки он с подвыванием читал суры Корана, заставляя мальчика повторять их за собой, и после одного-двух раз Саша произносил наизусть целые страницы, не особенно вникая в смысл. Опять в нем возникло ощущение, что это уже бывало с ним, не в этой, а в одной из прежних жизней – или в давних младенческих снах. Саша был доволен собой, своими маленькими победами и тем, что сумел удивить старика. Когда покончили с молитвой, спросил:

– Дедушка, когда я смогу увидеть Наташу?

– Рано думать об этом, – проворчал старик.

– Рано по возрасту или по уму?

– По всему. Наталья – дочь князя. Она не ровня тебе. Забудь про нее.

Саша не хотел уступать.

– Она спасла мне жизнь. Хочу поблагодарить. Отпусти завтра в деревню.

– Никуда не пойдешь. Будешь здесь сидеть. Еще долго. Пока человеком не станешь. Я же говорил. Совсем ничего не понял, да?

– Значит, я все-таки в плену?

– Человек бывает в плену только у самого себя. Никакого другого плена нет.

Когда старик уже начал глухо посапывать, засыпая, Саша снова подал голос:

– Дедушка, зачем все это?

– Что – это?

– Горы, города, мы с вами… Весь мир зачем устроен?

Старик недовольно пробурчал:

– Наверное, затем, чтобы такие, как ты, задумывались об этом… Спи, пожалуйста…

– Спокойной ночи, дедушка.

Старик не ответил.

Сидоркин вернулся в последней декаде сентября, и хотя не был в Москве больше месяца, не заметил в ней особых перемен. Как все последние годы, она напоминала озорную, подвыпившую старушку, подрумяненную и подкрашенную для, возможно, прощального бала, но ничуть от этого не унывающую.

Любимую Надин он оставил в глухом ухороне у дальних родичей в тамбовской губернии, наказав не являться без специального вызова. Надин его слушалась беспрекословно, но обревелась в три ручья. Сидоркин был в курсе событий, происходивших в его отсутствие, поэтому прямо с вокзала позвонил Сереже Петрозванову и уговорился о немедленной встрече. Старлей так обрадовался, услышав в трубке голос наставника, что начал заикаться, но по свойственной его характеру сосредоточенности не задал никаких вопросов, кроме одного-единственного: привез ли майор копченого омулька?

– Почему омулька? – удивился Сидоркин. – Где омуль и где я был? Ты что, Серж, с утра набухался?

– Никак нет, – счастливым голосом ответил старлей. – Просто вспомнил песню: славный корабль омулевая бочка… Ну и показалось…

Встретились на заветной точке – в пивбаре «Затейник Яша» на Таганке. Перед тем Сидоркин выгадал время, чтобы наведаться в свою однокомнатную квартирку на Юго-Западе. Убедился, что там все чисто, принял душ и побрился. Потом достал из-под стрехи семизарядный «вальтер», личный подарок полковника Санина, командира группы «Варан», уселся в любимое кресло и с полчасика подремал, размышляя о том о сем. Он уже знал, что неугомонный Магомай-Дуремар остался живой и опять на свободе. В свое время он хорошо изучил почерк этой загадочной личности и понимал, что тот не успокоится, пока не выполнит заказ покойного Ганюшкина. Тем более, на заказ нал ожил ось оскорбленное профессиональное самолюбие. В первые же минуты на вокзале почувствовал себя на мушке. Магомай будет преследовать их с Сережей, пока не убьет. Но это не слишком беспокоило майора, ему предстояло решить более сложные проблемы, можно сказать, мировоззренческого порядка. Не удивило его и то, как легко Магомай покинул централ. Теперь богатеньких по тюрьмам не держат, не за то сражались на баррикадах 91-го года, когда быдло в последний раз попыталось оказать сопротивление прогрессивной части нации, возглавляемой Ельциным, на ту пору еще крепышом, трижды облетевшим на вертолете статую Свободы и поклявшимся на партийном билете устроить для россиян свою маленькую благодатную Америку. Клятву он выполнил меньше чем наполовину. Действительно, денежные мешки в России теперь защищались всей мощью армии и флота, зато у остального электората хорошо если остались ножки да рожки.

Поразмыслив, вернул «вальтер» под стреху: против Магомая это не сыграет, он нападет исподтишка, а носить железяку на авось Сидоркин давно отвык. Это только расхолаживало, создавая иллюзию защищенности. При встрече с космическим киллером все решат извилины, а не железяки.

Несколько раз тянул руку к телефону, чтобы позвонить в контору, но решил это сделать после разговора с Петрозвановым.

В «Затейнике Яше» уселись за угловым столиком, где всегда сидели, и только в эту минуту Сидоркин в полной мере ощутил, что вернулся. Яркие глаза Петрозванова лучились истинно россиянским безумием, он застенчиво выставил на стол бутылку «Гжелки», принесенную за пазухой широченного модного пиджака. Произнес умиленно:

– Ну вот, начальник, теперь можно выпить по маленькой. В спокойной обстановке.

Недавнее ранение, чуть не унесшее богатыря в могилу, на нем не отразилось, если не считать поперечного шрама на лбу, да провала на месте трех выбитых верхних зубов. А так по-прежнему чистый ангельский лик, ничем не замутненный взгляд синих, с бирюзовым отливом глаз, вкрадчивые жесты. Женщины, любящие Петрозванова, а имя им легион, никогда при знакомстве не могли догадаться о его профессии, а некоторые, даже проведя с ним много времени и вынужденные расстаться по воле злой судьбы, так и оставались в уверенности, что молодой человек их разыгрывал, никакой он не опер, а просто благородный бездельник из богатой семьи, вынужденный по каким-то причинам скрывать свое происхождение. Сидоркин был из тех немногих, кто знал, что Сережа Петрозванов один из самых опасных людей в Москве, а это что-нибудь да значит, если учесть, сколько сорвиголов в нее набилось за долгие, счастливые годы перемен.

Едва пропустили по первой чарке, попенял младшему побратиму:

– Зубехи надо вставить. Некрасиво так ходить. Примета плохая.

– Надо, – грустно согласился старлей. – Знаешь, сколько стоит одна коронка? И потом, я заметил, без зубов как-то люди ко мне стали добрее. Особенно дамы. Жалеют, что ли?

– Могу одолжить. Сколько надо? Тысячи хватит?

– Смотря какие делать. Может не хватит. Все равно я взаймы не беру. Тут дело принципа.

– Как не берешь? – от изумления Сидоркин машинально разлил по второй, хотя обычно контролировал выпивку Петрозванов. – Ты же лично мне уже должен пять кусков.

– После ранения, – объяснил Петрозванов. – Я многие вещи переосмыслил. Пуля в позвоночнике – это не шутка. Было время подумать. Назанимать легко, а тут как раз пристукнут. Кто будет отдавать? Неэтично. Не по-гвардейски… Кстати, Антон. У тебя я, пожалуй, могу еще призанять деньжат. Ты вроде на очереди первый у Магомая. А мне похоронить тебя не на что будет. У тебя бабки с собой?

Сидоркин не клюнул на наживку, Магомай подождет. Сперва ему хотелось узнать, как Петрозванов вылетел из конторы, почему вдруг оказался в охранной фирме «Кентавр», и что за всем этим кроется. То, что Сережа наболтал по междугородке, было, конечно, заморочкой, кто из них станет всерьез давать такую информацию по телефону. У них у всех в крови вирус бдения, повышенной осторожности, почти инстинктивной и поэтому необременительной. Суть в том, что ангелок и богатырь Сережа Петрозванов взращен из государственной молочной бутылочки, в него вложены немалые средства, как в подводную лодку, и такими кадрами никакая схожая контора в мире не бросается, их холят и берегут до последней возможности, и, в том числе, судьба их не зависит от каприза какого-нибудь оборзевшего начальника, вроде их нынешнего Паши Крученюка. Тут что-то другое.

Оказалось, да, другое, но не совсем. После истории с Ганюшкиным, после трагической смерти олигарха, полковник на Сережу шибко осерчал и начал его по-всякому трамбовать и допекать, используя хитрые, задевающие самолюбие штучки, которым, видно, обучился на каких-то своих прежних, никому неведомых должностях. Трогал за уши по любому поводу, не больно, но как-то чрезвычайно обидно. Видно, Крученюк сам сильно прокололся на тайной связи с покойным магнатом, и по мелкости натуры хоть на ком-то, хоть на младшем чине отводил душу. И постоянно, кстати и некстати, поминал майора Сидоркина, которого почему-то именовал не иначе как дезертиром. Говорил: ничего, дескать, набегается этот дезертир, вернется в отдел, никуда не денется, и тогда он устроит им обоим, старлею и майору, настоящий суд офицерской чести, другим в науку.

– Конкретно-то что? – поинтересовался Сидоркин.

– Конкретно – ничего. Говорю же, одни намеки. Но все очень подлые.

– Кто бы ему поверил, – засмеялся Сидоркин. – Это он, поганец, нас Ганюшкину сдал.

– Конечно, сдал. Все знают. Но поди докажи.

Оба ненадолго загрустили, еще и потому, что первая бутылка как-то быстро опустошилась.

– И дальше что? – спросил Сидоркин, налегая на пивко.

– В каком смысле?

– Как ты оказался в «Кентавре»? Уж конечно не из-за Крученюка. Что он тебе мог сделать? Крученюки приходят и уходят, сыск вечен. Давай, Сережа, колись, не тяни.

Петрозванов сиротливо заглянул в пустую рюмку, уныло объяснил:

– Я же на консервации. На поправке здоровья. Вызвал дед…

– Сам? – не удержался, перебил Сидоркин. – Тебя?

– Ну, – скромно потупился Петрозванов. – А чего такого? Вызвал, да… Причем, к себе на дачу… Угостил копченым осьминогом… Хорошо посидели, по-товарищески…

У Сидоркина отвисла челюсть, и он понял, что одной бутылкой не обойтись.

– Старик советовался со мной, – застенчиво продолжал старлей. – Между прочим, тобой интересовался. Он уж всегда в курсе, чего ни коснись. Спросил, в порядке ли у тебя психика. Наверное, читал твои рапорты о вампирах и пришельцах.

– И что ты сказал?

– Ты же знаешь. С виду, говорю, производит впечатление нормального, но с другой стороны…

– Проехали, – одернул Сидоркин. – Значит, дед лично отправил тебя в «Кентавр»?

– Ну да… проваливай, говорит, из конторы, чтобы духу твоего не было. Я спросил, надолго ли? А это, говорит, не твоего ума дело. У нас, говорит, у всех очень длинные стали языки. Даже осьминога не дал толком распробовать… Вот я уже вторую неделю в «Кентавре». Учти, на хорошем окладе. Двести баксов в месяц, плюс почасовая надбавка, если на задании.

– И чем занимаешься?

– Фактически ничем. У меня и места рабочего нет, сижу дома на телефоне… Антон, еще здесь закажем или в магазин слетать?

Новости Петрозванова означали одно: дед по-старому пекся о них, не забывал своих «соколиков», помнил, кто они все есть на самом деле – одна большая, сиротская горсть, часовые пространства, – и озаботился, увел Сережу в тенек, укрыл от злого пригляда, но, увы, за этим отеческим поступком просматривалась неуверенность в себе. Дед уже, видимо, не имел возможности распорядиться открыто, чтобы исподличевшегося Крученюка сдуло с насиженного места, как ветром, и, спасая верного солдатика, ему приходилось идти на неуклюжие уловки. Кто поверил бы в такое еще пять-десять лет назад? Эра предательства продолжалась. Дело меченого живет и процветает. Те, кто служит отечеству, вынуждены изощренно маневрировать, скрывать свои истинные взгляды, прикидываясь циниками американскими, зато подобные Крученюку ничего не боятся, правят бал, диктуют свои условия, и каждый раздулся от наглости, как клопина от дурной крови. Когда Сидоркин задумывался об этих материях, то всегда приходил к спасительной мысли, что задумываться как раз не надо, иначе сбрендишь. Для незамысловатого россиянина путь без размышлений ясен: как сказано в Писании, делай, что должен, и пусть будет, что будет.

– Санин как? Одобрил?

– Я молодой инвалид, – гордо ответил Петрозванов. – С поврежденным позвоночником. Для Санина я выбраковка. Ты сам давно его видел?

– В прошлом году.

– Говорят, очень изменился. Забурел со своим «Вараном». Придумал для ребят какие-то диковинные проверки на живучесть. Его теперь все боятся, даже свои.

– В чем же заключаются проверки?

– Никто не знает. Кто прошел, молчат в тряпочку. Может, зарок дали. А кто на подходе, трепещут… Да зачем мне к Санину? Мне в «Кентавре» хорошо. Прокантуюсь месячишко, другой, там видно будет… Знаешь, кто у нас главный?

– Кто?

– Яня Мендельсон. Помнишь, который расковырял алмазное дело, а его подвели под статью. Целый год на следствии прикидывался идиотом, пока не комиссовали. Гениальный человек. Я перед ним преклоняюсь. Его и дед уважает. С Мендельсоном шутки плохи. Он, пока прикидывался, на самом деле свихнулся. Да чего я рассказываю, ты лучше меня знаешь.

Да, Сидоркин знал. На раскрутке алмазного дела ему тоже изрядно досталось. Они тогда по оплошности замахнулись на святая святых, на собственность олигархов, среди которых было аж два члена правительства. Сидор-кину повезло, на предварительном следствии никто из фигурантов, и в первую голову сам Мендельсон, ни разу не упомянул его фамилию. Кстати, советник юстиции Мендельсон к их ведомству напрямую не принадлежал, выдвинулся по линии прокуратуры, но все равно крепкий оказался орешек, многие об него зубы обломали, пока не загнали за Можай. Но ведь за Можай, а не в могилу.

Отвлеклись на заказ: подошел Коляна Сивопал, который был в этом заведении человеком за все про все – официантом, и вышибалой, и частичным держателем акций. Обслуживал он лично далеко не всех, а по строгому выбору. У него был глаз-алмаз, он сразу определял рукопашников. Впрочем в «Затейнике Яше» меню небогатое – гамбургеры, шамбургеры, лямбургеры и – голос родины – курица в гриле. Но пивко подавали отменное, без новомодных примесей, бочковое, доморощенное, с ядреным солодовым заквасом. Называлось: «Яшина чесотка».

– Давненько не захаживали, ребята, – поздоровался Коляна, пальцем ткнул в пустую «Гжелку». – А вот это напрасно. У нас водочка со слезой, а это паленка.

– С чего взял? – обиделся Петрозванов. – В надежном месте куплена. В «Седьмом континенте».

Коляна презрительно повел многажды перебитым нося-рой.

– Сережа, братан, теперь надежное место только на кладбище. Погляди насечку на горле. Эту посудину под домашний комбайн ставили.

Петрозванов повертел бутылку перед глазами, но не обнаружил особых примет. Однако Коляне следовало верить, в этих делах он большой дока, как и в некоторых других.

– Ладно, принеси нам своей чистенькой пузырек. И пивка еще пару графинчиков.

– Из пожрать чего возьмете?

Петрозванов посмотрел на майора, тот витал в облаках.

– Давай по порции куренка. Отечественный или залетный?

– Обижаешь, Серый. У нас весь товар отечественный. С Клинским комбинатом контракт.

– Ну и чего-нибудь солененького.

– Есть осетринка астраханская. Груздочки рязанские.

– Давай, тащи.

– Извини, Сережа, поинтересуюсь… С кем лобешником столкнулся? Не с савеловскими?

– Почему с савеловскими?

– А-а, значит, не в курсе… У них большая заваруха была на той неделе. Рынок с хачиками опять не поделили. Говорят, не меньше десяти трупаков настрогали.

– Нет, не слышал, – сказал Петрозванов. – Я же в отлучке был, в Европу мотался. Коммерция, братан. Лобешник тут вообще ни при чем. В лес пошел за грибами, поскользнулся, с деревом поцеловался.

– Бывает, – с пониманием согласился Коляна – и удалился выполнять заказ. Сидоркин попросил у друга мобильник. Своего у него никогда не было.

– Кому хочешь звонить? – полюбопытствовал Сережа. – Если Газмановичу, то пустой номер. Он в Сочах на променаде. Туда вся кремлевская тусовка на неделю ломанула.

Сидоркин не удивился проницательности друга. Если бы Петрозванов собрался звонить, он тоже догадался бы кому. Немудрено. Напарники их уровня нередко общаются верхним чутьем.

– Тем лучше, – сказал Сидоркин. – Хотел доложить о прибытии. Значит, можно еще денька три-четыре поболтаться. Может, отловим за это время Магомашу? Все-таки надо снять с себя груз. Пустяк, а тянет.

– Вряд ли выйдет, – усомнился Петрозванов, продолжая обследовать пустую бутылку: никак не мог успокоиться. – Лучше пусть сам нас отловит.

– Так чего он медлит? Вторую неделю на воле. Петрозванов поднял на друга печальные глаза.

– Чего спрашиваешь? Ты старший по званию. С тебя начнет. Это правильно. На его месте так поступил бы каждый. На тебя его Крученюк и выведет.

– Это понятно. А почему не опередить? Ты хоть пробовал?

– Нет, Антон Иванович, даже не пытался, ваше благородие.

– Почему так?

Петрозванов наконец разобрался с бутылкой «Гжелки», огорченно покачал головой и убрал ее под стол. Когда он переходил с наставником на «вы», это означало, что готовился высказать собственное мнение, которое заведомо тому не понравится.

– Ответ на наш вопрос, гражданин начальник, таится в глубинах парапсихологии. Сами должны понимать.

– Все-таки поясни.

– Наш стрелок не обычный убийца. Он – мутант. Его искать бесполезно. У него тысяча лиц. У вас, Антон Иванович, в этой области опыт больше, чем у меня. Вы уже общались с пришельцами, а у меня первый случай. Вам и карты в руки.

– Почему он мутант?

– Сам посуди, Тоша, – старлей склонился к другу заговорщически. – Ты же его убил в палате, верно? Я сам видел, хотя лежал со сломанным позвоночником. С такими дырками люди не подымаются. А он через несколько дней из тюрьмы ушел на своих двоих. Кто же, как не мутант?

– Тогда и ты, выходит, мутант?

– Нет, я нет. У меня здоровье крепкое, воля к жизни, конечно, колоссальная, но я не мутант. У мутантов кровь другая. Все дело в крови. Ты читал его досье?

– Про то, что у него папаша инопланетянин?

– Кому бы смеяться, Антон, но не тебе, извини за фамильярность. Про твоего вампира тоже никто не верил, пока ты его на вилы не насадил. Сейчас время такое. Конец света на носу. Третье тысячелетие. Погляди на наших господ реформаторов. Бошки чугунные, из пасти пламя. Износу им нет. И человеческих понятий никаких. Хоть вся земля вымри, они будут жить. Думаешь, их такая же мать родила, как нас с тобой?

– Кто же их родил?

– Вот! – Петрозванов торжествующе воздел палец вверх. – Вопрос на засыпку. Если эту загадку разгадать, все сразу объяснится. Думаю, произошло космическое опыление, предсказанное Нострадамусом. Идет предварительная зачистка перед Страшным судом. Сперва был естественный отбор по Дарвину – войны, революции и прочее, – но это медленные процессы. А время поджимает. Из планеты сделали помойку, куда дальше. Дальше терпеть нельзя. Вот и было принято радикальное решение. Теперь человек меняется на уровне клетки. Обратно превращается в дикого зверя, чтобы уйти в пещеры. Часть населения вымрет от голода, остальные перебьют друг дружку. Останутся на земле одни мутанты, но уже никому не опасные. Человечество вернется к своим истокам, а потом, возможно, круг заново повторится. Ты газет не читаешь, а я почитываю от скуки. Сейчас вымирает по миллиону в год, но это только начало. Дальше пойдет веселее. Мутанты, Тоша, всего лишь посланцы небес нам, грешным, для последнего предостережения, дескать, опомнитесь, господа. Но мы не опомнимся, куда там! Но первой, как ни странно, погибнет Америка, хотя в это пока никто не верит. Там мутация уже закончилась… Чего-то долго Коляны нету. Может, сбегать за ним?

Сидоркин заметил:

– Давай пивом ограничимся, Сереж?

– Почему?

– Да вроде ты уже маленько заговариваешься?

– Я не заговариваюсь, нет. Наверное, не сумел толком объяснить. Проблема очень сложная. У нее много аспектов. Сразу не врубишься. Я недавно, когда болел, все так ясно увидел, как на экране. Человечеству спасения нет. Оно обречено. Проще говоря, его гуманитарные ресурсы исчерпаны.

Сидоркин, как обычно, был терпелив, но не беспредельно.

– При чем тут человечество, Сереженька? Я спросил, как изловить убийцу, а ты о чем?

Петрозванов раскраснелся, светлые очи пылали вдохновением.

– Все взаимосвязано, Тоша. Как ты не поймешь. Все вытекает одно из другого. Вот тебе, пожалуйста, еще пример…

Появление Коляны с гостинцами прервало затевающуюся дискуссию. Официант-вышибала расставил на столе водку, пиво, закуски. На фарфоровое блюдо вывалил два здоровенных дымящихся прикопченных куриных кусмана.

– Угощайтесь, братишки. С пылу, с жару. Водочку рекомендую зажрать миногой. Корейский рецепт.

Мялся, ждал, не пригласят ли посидеть. Обычно они так и делали, наливали Коляне стопку, другую, а он делился с ними своими многочисленными проблемами. Слушать его было всегда поучительно. В некотором смысле Коляна был зеркалом россиянского рынка. Начинал с самых низов, с мелкого рэкета, постепенно поднялся, занял солидное положение в обществе, некоторое время даже возглавлял один из филиалов Мытищинской группировки и одновременно был помощником депутата в Думе. Потом судьба швырнула его оземь – и крепко, хотя неожиданно. В пустяковой разборке с загорскими пацанами, где ему по чину не полагалось присутствовать, так уж увязался от скуки, схлопотал ножа под лопатку и вдобавок его дважды переехало техникой, один раз БМВ, а второй – смех и грех – трактором «Беларусь». Причем, мистика какая-то, на тракторе не оказалось водителя, он сам по себе путешествовал в сторону «Подлипок». Короче, на этой скандальной разборке Коляна потерял половину бычачьего здоровья, и его перестали бояться. Пока вылеживался в больничке, поперли из паханов, вычистили из Думы – и всю рыночную карьеру пришлось начинать с нуля. Коляна выстоял, не сломался духом – и даже не запил. Наладил старые связи и как-то незаметно прибился к «Затейнику Яше», где процветал больше года, исподволь готовясь к новому коммерческому рывку. Здоровье восстановил, и о тяжести тракторного полоза напоминал лишь металлический скрип в плече, когда наносил свой коронный хук справа. Планы на будущее у него были еще более радужные, чем прежде. Теперь он собирался целиком посвятить себя политике. Коляна Сивопал был только с виду простым пареньком из предместья, в жизнь он вглядывался зорко. Для начала завел нежную дружбу с одной престарелой дамочкой из мэрии, неудовлетворенной своим сексуальным положением, и с ее помощью собирался баллотироваться в городскую Думу от крайне правой фракции «В свободе сила». Пацаны! – с пафосом восклицал после двух-трех стопарей. – Я понимаю, политика грязное дело по сравнению с другим бизнесом, но надоела беспорядочная пальба. Хочется видеть перспективу. Кабинет, секретарша, зарубежные турне и все такое. И никаких тракторов «Беларусь», которые гоняют без водил. Надоели дешевые заморочки. Правильно сказал Чубасый: надо быть наглее – и ты в дамках».

Петрозванов с удовольствием поболтал бы с ним и сейчас, но взглянул на хмурого Сидоркина и понял, что лучше не стоит. Поблагодарил Коляну за заботу, намекнул на возможное сотрудничество в избирательной кампании и, когда тот удалился не солоно хлебавши, обратился к другу с мягкой извиняющейся улыбкой, от которой дамы сходили с ума:

– Тебя что-то угнетает, Антон? Поделись, не держи в себе.

Сидоркин открыл рот, чтобы ответить по-деловому, но, наткнувшись на ровное свечение дружеских глаз, неожиданно признался:

– Кажется, я влюбился, Сереж. Прямо до головокружения. Никогда со мной такого не бывало, ты же знаешь.

– Ну и хорошо, – обрадовался Петрозванов. – Еще как хорошо. Я читал: любовь дает человеку крылья для полета.

– Может и так. Но, похоже, дело идет к тому, чтобы жениться.

– Это серьезно, – важно насупился Петрозванов. – Но тоже поправимо. Твое здоровье, опер!

ПОХОРОНЫ ПАХАНА

Первой о происшествии сообщила вечерняя газета «Московский демократ». Заметка называлась «Несчастный случай или…» В ней рассказывалось о том, что известный предприниматель Руслан Атаев, владелец корпорации «Золотой квадрат», погиб нелепой смертью, выпав из окна своего офиса (пятый этаж) прямо под колеса мчащегося на полной скорости «Мерседеса». Машина с места трагедии скрылась, и никто не запомнил ее номера. Врачи со «Скорой помощи» ничего не смогли поделать: предприниматель скончался по дороге в больницу, не приходя в сознание.

На следующий день об этом событии уже трубили все газеты, и основные каналы телевидения успели вставить в программы новостей небольшие сюжеты, рассказывающие о славном жизненном пути погибшего. Подобного рода сенсации нынче не застают журналистов врасплох, каждый вечер для массового показа подбираются трупы-свежачки, но как обычно переплюнуло всех независимое НТВ, принадлежащее Гусинскому-Иордану. Там вытащили к камерам знаменитого в недавнем прошлом чеченского правозащитника Ковальчука, которого все считали погибшим в Грозном при исполнении благородной миссии: на площади Минутко он громогласно призывал россиян к покаянию, когда рядом разорвался реактивный снаряд, пущенный каким-то изувером-федералом. Оказалось, что ему всего лишь оторвало правую ногу и снесло половину черепа, не задев мозговых глубин. В вечернем интервью правозащитник со слезами на глазах рассказывал о своих встречах с покойником, о том, какой это был необыкновенный, скромный и застенчивый человек. Несмотря на то, что Атаев тратил огромные средства на благотворительность, открыл несколько ночлежек и хоспис для вымирающих от голода, он чурался всякой публичности, избегал саморекламы и ни разу не участвовал ни в одном из популярных телешоу, хотя, разумеется, ему было что сказать людям, и народ ждал его откровений. По-ельцински неприхотливый в быту, он занимал лишь небольшую десятикомнатную квартирку на Кутузовском проспекте, возле которой даже не было милицейского поста. Атаев частенько повторял, что человеку нечего бояться, если он никому не делает зла. В кульминационный момент своего рассказа правозащитник Ковальчук, захлебываясь от рыданий, отстегнул ногу-протез и сдвинул с черепушки пластиковую заслонку, при этом оператор крупным планом показал искусные изделия немецких мастеров. «Вот эти бесценные протезы, – торжественно провозгласил правозащитник, – Руслан Атаевич лично заказал в Германии и привез в больницу. По сути, он подарил мне второе рождение, и я всегда считал его родным отцом». После слов ведущего, не считает ли он, что мы имеем дело с очередным заказным убийством, правозащитник саркастически рассмеялся и ответил вопросом на вопрос: «А что же еще, по-вашему, это может быть?» – и, задумавшись, грустно добавил: «Уверяю вас, если люди доброй воли не объединятся, нас всех перебьют по одиночке. Русский фашизм, голубчик, пострашнее коричневой чумы».

Остальные каналы и газеты тоже взахлеб расписывали неординарную личность погибшего, его неисчислимые достоинства, в первую очередь его непоколебимую волю в отстаивании общечеловеческих ценностей, но все же нет-нет и подпускали черной краски, намекая на специфику его бизнеса – игорные заведения, работорговля, наркотики, – ну и, само собой разумеется, патриотические газетенки потявкали из подворотни в том ключе, что, мол, угрохали еще одного кровососа и только воздух, мол, стал чище. Еще, как водится, взволнованная творческая интеллигенция, цвет, как говорится, нации, на высоких тонах потребовала объяснений от президента и правительства, в очередной раз обвинив их в тайных симпатиях черносотенцам и коммунистам. На второй день по государственному каналу, принадлежащему Борису Абрамовичу, выступил генеральный прокурор, который договорился до того, что объяснил трагический казус преждевременной отменой смертной казни, при этом сославшись на мнение великого гуманиста Солженицына. Молоденькая, только со студенческой скамьи, но уже популярная журналистка Эльвира Зябликова ловко поставила его на место. В справедливом возмущении воскликнула: «При чем тут Солженицын, господин прокурор? Он давно себя скомпрометировал в глазах прогрессивного человечества. Вы лучше перечитайте Федора Михайловича. У него все совершенно наоборот. Смертная казнь – это ужасно, ужасно! Как можно не понимать!»

Пристыженный прокурор что-то еще мямлил в свое оправдание, но его сменил на экране древний партиец Александр Яковлев, который, поблескивая звероватыми глазками, вялым голосом растолковал восторженной, на грани нервного срыва Эльвире, что Россию, несмотря на очевидные завоевания демократии вряд ли можно отнести к цивилизованным странам по той простой причине, что она так и не сумела изжить в себе тяжкое наследие татаро-монгольского ига…

Провожали Атаева на Ваганьковском кладбище. С тех пор, как перестали хоронить в кремлевской стене, это было обычное место упокоения всех мало-мальски заметных героев новой эпохи. В основном тут лежали крупные мафиози, банкиры, бизнесмены с состоянием, зашкаливающим за миллион, а также известные актеры, писатели, успевшие при жизни проклясть свое прошлое. На очищенных от прежних никому не нужных захоронений участках попадались могилки забавные, неизвестно как сюда попавшие. К примеру, неподалеку от приготовленной для Атаева ямы золотилась ажурная оградка и чернел мраморный памятник некоего Бориса Ивановича Липки-на, который, по всей видимости, и был никем иным, как просто Липкиным. О том, что в могилке не таилось никакого земного величия, свидетельствовала и довольно лукавая надгробная надпись: «Отпелся, голубчик. Вечная тебе память. Твоя пацанка Стеша». Кстати, на эту могилку обратил внимание один из вице-мэров столицы, с сожалением обронивший, что если бы наведался на кладбище заранее, то, конечно, распорядился бы убрать отсюда эту мерзость.

Народу собралось пропасть. Казалось, вся демократическая Москва, полюбившая подобные праздничные мероприятия, явилась, чтобы проводить в последний путь одного из своих неугомонных покровителей. Окрестные дороги перекрыли с раннего утра, но конная и пешая милиция вела себя уважительно и пропускала всех без разбору. Задержали лишь небольшую группу отморозков, которые пытались прорваться на кладбище с красным флагом с серпом и молотом. Хулиганов погрузили в воронок «Мицубиси» и увезли в неизвестном направлении. Панихида началась в два часа дня, до этого Атаева уже отпевали трижды – в православном храме, в мечети и в синагоге, что считалось хорошим тоном и свидетельствовало о широте взглядов покойного. Привезли бедолагу в закрытом гробу, подобном «черному тюльпану», но перехваченном золотыми обручами.

Светлана плохо сознавала, что происходит. С того момента, как ее привезли в морг, где показали, сняв простыню, чернявенького, худенького мертвого мужчину с головой, превращенной в черно-багровый кисельный сгусток, откуда страшно торчала беленькая пуговка носа, и она, повинуясь воле мужа, переданной через Дарьялова, признала в мертвеце Атаева, хотя не было даже отдаленного сходства, с той самой минуты она стала будто пьяненькая или помороченная. Все, что с ней делалось, казалось, происходило понарошку. Бесконечные звонки, телеграммы соболезнования со всех концов света, съезд множества гостей, из которых каждый считал своим долгом выразить соболезнование лично, квартира, превращенная в проходной двор, самые неожиданные предложения помощи, сыпавшиеся как из решета, и вообще вся эта сумасшедшая круговерть, затеянная вокруг якобы безвременной кончины ее мужа, почти не задевали ее сознания, ибо она понимала, что все это не более чем ужасный спектакль, в котором она участвует лишь в качестве статистки. На мгновение даже позавидовала черненькому мертвяку в морге: для него, если это и была тоже игра, она уже благополучно закончилась. Утешение и силы давала одна мысль: Вишенка живой, он скоро вернется к ней, иначе какой смысл во всем это представлении.

На кладбище она стояла в окружении суровых незнакомых абреков и пожилых женщин с растрепанными волосами, с чем-то перепачканными лицами, синхронно подвывающих, но приглушенно, словно издалека. Светлана была в темном плаще, с черной косынкой на голове и в черных сапожках. Выражение скорби давалось ей легко, как в былые годы улыбка и смех. Время от времени к ней подходили – большей частью тоже незнакомые мужчины и женщины, – брали за руку, склонялись с поцелуем, бормотали слова соболезнования тихими голосами. Она отвечала всем одинаково:

– Да, да, спасибо… Очень большое горе… – а сердечко тикало с опаской: как бы не накликать настоящую беду. Да и чего ее накликивать, когда она уже здесь.

С полудня заморосило – и над толпой вознеслось множество разноцветных зонтов, но никто не уходил. Среди собравшихся сновали разносчики с подносами, угощали желающих водкой, бутербродами. Наверное, подумала Света, многие пришли сюда именно из-за этой халявы. С ужасом думала, какой впереди еще длинный день: поминальный ужин, под который снят ресторан «Националь», потом возвращение в пустую квартиру и ожидание известий о Вишенке, ставшее за эти дни ее сутью…

Она искала глазами хоть чье-то родное лицо – Володино, мамино, близкой подруги – тщетная надежда. Пульс одиночества бился в висках, и она вдруг поняла, что осталась одна на свете задолго до этих бутафорских похорон. Вишенка – вот кто ей нужен, и больше никто. Ясные, милые глазки, разумная речь… Он давно стал ей больше, чем сыном, может быть, незаметно перевоплотился в доброго наставника, и это было самое главное чудо, которое она изведала в жизни… Единственным человеком здесь, не вызывающим у нее морока, оказался директор «Золотого квадрата» престарелый Кузьма Савельевич, горевавший так искренне, что возникало опасение, как бы он весь не истек слезами и стонами на мокрую землю. Он вертелся рядом, то и дело опирался на нее слабой рукой и сочувственно, сквозь рыдания, бормотал в ухо:

– Держись, голубушка, все мы смертны… Ах, какое горе, какое горе, как же мы без него…

Когда начались прощальные речи, произносимые с деревянного помоста, покрытого траурным кумачом, к ней подошел статный бородатый горец с небольшой свитой. Сверкнул лукавым глазом, как свинцовой печаткой, властно ухватил за плечо, важно изрек:

– Мало плачешь, вдовица, или не жаль Руслана? Ничего, еще другого мужа найдешь, пока молодая. Руслан славно пожил, хотя и недолго. На все воля Аллаха.

Этого человека она видела впервые, но бабьим чутьем безошибочно определила: Исламбек Гараев! Вокруг произошло шевеление, звякнула сталь, множество гневных глаз, как копья, нацелились на дерзкого бека. И она в растерянности чуть не выпалила: – «Исламбек, дорогой, верни мальчика, сволочь!» – но смалодушничала, пролепетала расслабленно:

– Да, да, конечно… Мало жил… Спасибо за сочувствие.

– Какое сочувствие, мадам, – усмешливо пророкотал бек. – Русланчик нам должен сочувствовать. Он на небесах, а нам еще долго копаться в этой грязи.

С тем и убрался восвояси, сгинул в толпе, оставив после себя словно дымящиеся головешки, разбросанные у нее под ногами.

Был еще примечательный эпизод. Сквозь ряды мужниных родичей пробилась забавная тетка в ратиновом пальто с костяными пуговицами, в толстом шерстяном платке, явно приезжая, деревенская, но как-то не по чину нахрапистая. Распихивала смурных горцев, словно это были матрешки, без стеснения и опаски, и когда приблизилась вплотную, Света увидела простецкое круглое лицо с голубенькими наивными глазками и с прожилистым, голубоватым носом, выдающим пьянчужку.

– Охо-хо, грехи наши тяжкие, – запричитала тетка, добравшись до Светы и чуть не заключив ее в объятия. – Мы в глуши своей живем, как у Христа за пазухой, а тут эва-то что. Каких людей из окон вытряхивают… прими, матушка, сударушка, наше искреннее соболезние ото всех простых людей региона.

Хоть и лопотала околесицу, но чем-то Свету утешила, и та, против обычного, вступила с забавной теткой в разговор.

– Откуда же вы приехали, добрая душа?

– О-о, далеко, матушка, из-под Тамбова. Народец как прослышал про беду горючую, так и снарядил ехать ото всего общества. Я и поднялася. Заодно другие кое-какие дела переделаю… Почто, матушка, невинный страдалец в гробу закрыт? Почему не дали попрощаться по-людски?

Светлана взглянула на тетку повнимательнее, и двое бдительных абреков надвинулись ближе, но на пухлом круглощеком личике крестьянки не отражалось ничего, кроме сочувствия и птичьего любопытства.

– Не по-христиански как-то, – добавила тетка. – Может, и ему, болезному, охота глянуть на мир в остатный разок.

– Покалеченный он, – нехотя пояснила Светлана. – Изуродованный весь. Страшно смотреть. Один нос остался.

– Признать-то можно?

Что-то Светлану опять кольнуло, но ответила спокойно:

– Если приглядеться, то можно.

– Ата, – удовлетворенно молвила тетка. – А то у нас прошлым летом медведь охотника задрал. Дак всей деревней признать не смогли. А женка признала. Его, говорит, сапоги с заплаткой. И шрамик на плечике его собственный. Но хоронили все же открыто, не прятали от людских глаз. Хотя, мы понимаем, у богатеев свои обычаи.

Тут уж двое абреков, приставленные к Светлане, не выдержали, затолкали тетку в спину, потащили к ограде, приговаривая:

– Любопытная очень, да? Хочешь рядом лечь, да?

С трибуны вещал очередной оратор, на сей раз рослый смуглый кавказец средних лет с черной бородой и остриженный в кружок. Такими обычно по телевизору показывают моджахедов, героев освободительной войны с федералами. Говорил он громко, резко, гневно, в такт взмахивая обрубком левой руки, но понять его было трудно. Лишь изредка в его речи проскальзывали русские слова, в основном угрожающие: «Отомстим, брат! Вырвем жало! Подвесим за яйца!» – и так далее, из чего можно было заключить, что врагам покойного Атаева, сведшим его в могилу, недолго осталось радоваться победе.

Следом за моджахедом выступил представитель мэрии, который передал родственникам усопшего соболезнование от Юрия Михайловича и сказал, что сегодняшняя непоправимая утрата осиротила не только его близких, но тысячи и тысячи россиян, коим Руслан Атаевич так щедро покровительствовал. Чиновника сменил на трибуне прославленный поэт и властитель дум, известный тем, что еще накануне рыночных перемен публично сжег партийный билет и удостоверение кэгэбешника. За необыкновенное мужество ему сразу дали гражданство в Америке, а также осыпали всевозможными денежными грантами. В России постаревший поэт бывал теперь наездами, и каждый раз делал политические заявления одно грознее другого, что придавало его неустрашимому облику мистический ореол. Россияне его побаивались, хотя и боготворили. Его выступление, как обычно, было насыщено глубокими философскими метафорами.

– Лучшие всегда уходят первыми, – начал поэт на трагической ноте, смахнув с глаз слезы. – Мое личное знакомство с почтенным Атаевым было недолгим, но без преувеличения скажу, судьбоносным. Случай свел нас на презентации моей знаменитой пророческой книги «Русские – рабы или бандиты?» Я увидел перед собой истинного рыцаря и в то же время деликатного, энциклопедически образованного человека. Мои поэмы он цитировал наизусть целыми главами. Я подарил ему драгоценную реликвию, берет американского десантника, а он мне – турецкий ятаган с красноречивой надписью: честь превыше жизни. Это символично. Мы о многом не успели поговорить, но в главном наши взгляды совпадали. У России нет будущего, если она не вылезет из навозной кучи, куда ее усадили большевики. Без Запада она оттуда не вылезет. Я предложил создать фонд помощи жертвам сталинизма, и Руслан Атаевич радостно поддержал эту идею. Выставил лишь одно условие, чтобы я лично возглавил этот фонд. «Иначе разворуют», – пошутил с присущей ему тонкой иронией. Мы условились встретиться, чтобы обсудить детали, да вот не довелось. Безвременно ушел от нас великий спонсор и романтик. Мы тебя не забудем, дорогой кавказский кунак. Лучшей памятью будет, если мы продолжим твои благородные замыслы. По вопросам фонда можно обращаться к моему секретарю Зике Цфасману. Все данные на моем сайте в Интернете. Спи спокойно, любезный Руслан. Аллах, как говорится, акбар!

Выступлением поэта панихида закончилась, хотя многие еще рвались на трибуну. Но кто-то властный подал знак, и через минуту Светлана услышала, как о железный ящик зацокали первые комья земли. Она нашла в себе силы и тоже бросила горсть в могилу неизвестного страдальца.

…Исламбек Гараев вернулся домой заполночь, на шестисотом «мерсе» с водителем Саней и в сопровождении джипа с охраной. Всю дорогу лениво тискал голенастую стриптизершу Марьяну, которую по непонятному капризу прихватил с собой из ночного клуба «Ассоль». Распутная девка уже изрядно надоела ему своим глуповатым хихиканьем и слишком активным трепыханием, поэтому, когда остановились у железных ворот в ограждении элитного дома, спихнул ее с колен и распорядился:

– Санек, подбрось дамочку к метро – и на сегодня свободен.

Девица обиженно пискнула, не понимая, чем не угодила.

Из будки охраны появился сторож, но вместо того, чтобы распахнуть ворота, не спеша направился к «Мерседесу». Из джипа, притормозившего рядом, посыпались бойцы и преградили сторожу путь. О чем-то переговорили – и один из них, Марек Сикуха, подбежал к хозяину, склонился к открытому стеклу.

– Хочет с вами поговорить, босс.

– Кто?

– Да вот этот, который дежурит.

– Я спрашиваю, кто такой? Ты его знаешь?

– Новенький… Говорит, важное дело… Мы обыскали, чистый.

– Ну давай, веди.

Гараев не так уж удивился, когда признал в ночном стороже Магомая-Дуремара. С того дня, как однажды в опиумном дурмане ему явилась тень великого Чингиза и повелела поехать на узловую станцию «Москва-Сортировочная», и там, в определенном месте раскопать яму; и он выполнил указание, и с метровой глубины извлек пластиковый мешок с головой своего дальнего родича Рахима-Оглы, с прикнопленной ко лбу запиской: «Он тебя предал, собака!» – и с того памятного дня Исламбек вообще мало чему удивлялся, уверовав в покровительство высших сил. Поэтому лишь спросил:

– Настоящий сторож где? Убил, что ли?

Магомай сверкнул в темноте кроличьими глазками.

– Пошел покурить… Потолковать надо, бек.

– Залезай, потолкуем.

Не выказывая раздражения неоговоренным визитом, выпроводил из машины водителя и пигалицу Марьяну, уточнил добродушно:

– Деньги обратно принес, Маго-джан?

– Зачем обратно, – добродушно хохотнул киллер. – Наоборот. Надобно новый контракт сочинить. Цену добавить.

– Немножко головка болит, да, Маго? Какой контракт? Подлюку вчера зарыли на Ваганьковском. Доигрался сволочь. Но ведь это не ты его убрал, да, Маго?

– Не шути так, досточтимый бек, – странным тоном произнес Магомай, и по салону ощутимо протянуло сквозняком. – Никто его не убирал. Он живей нас с тобой, и ты это знаешь не хужее моего.

Гараев еще в первую встречу заметил, что от пожилого увальня с круглой мордашкой исходят какие-то токи, вроде слабого заряда электричества. Шайтан его ведает, может, и впрямь пришелец. Во всяком случае шутить с ним он не собирался, тем более что тот прав. Он действительно и сам догадывался, что со смертью продажной собаки Атая не все так гладко. Похороны эти показушные – курам на смех. Но никаких доказательств не сумел раздобыть. Подумывал даже через денек, другой разворошить могилку, хотя это было, конечно, святотатством. А что поделаешь? Ставки большие.

– Говори, что знаешь, Маго-джан. Не крути. Не надо.

– Чем конкретно интересуешься?

– Если он живой, то чего испугался? Меня, что ли? Зачем в землю ушел?

Спросил по инерции: ночь, тишина, присутствие загадочного киллера располагали к нелепым вопросам. Яснее ясного, какие соображения могли заставить Руслана устроить мистификацию. Первое, старый лис, вероятно, каким-то образом узнал о готовящемся покушении, но само по себе это вряд ли его испугало бы. К этому все привыкли. Сейчас редко так обходится, чтобы крупного человека раз или два в год кто-то не заказал. Для слабых это, конечно, проблема, ибо чревато потерей не только головы, но и всего состояния, однако Атай никогда не был слабаком. Кем угодно, но не слабаком. Скорее всего Атай ушел, чтобы перевести капиталы подставному лицу, возможно, даже своей славянской бабе. Так часто делают, когда припекает. Переводят капитал, потом опять забирают, нередко с хорошим наваром. Атай хитер, как хорек, он всегда хотел быть сверху, поэтому с ним трудно было договориться по-хорошему.

– Как узнал, что Атай блефанул?

Филимон Сергеевич дурашливо хмыкнул.

– Не блефанул, нет. Тут штука похитрее. Человек уходит из жизни в двух случаях – от пресыщения или от нужды. У твоего Атаева все есть, но у него нет легенды. Без легенды такому, как он, скучно жить. Теперь она у него тоже есть.

Гараев подивился тонкой проницательности русского душегуба: да, без легенды скучно.

– Почему хочешь новую цену? Договор есть договор, разве не так?

– Обстоятельства изменились, – Магомай вторично мерзко хмыкнул, в темноте сверкнули то ли огоньки его глазок, то ли сразу две сигареты. При этом без запаха дыма. Исламбек начал закипать.

– Какие еще обстоятельства?

– Мертвяка найти труднее – это раз. Но это не главное. Убивать второй раз нехорошо, грешно. Это два. То есть две причины. Есть и третья. О ней пока говорить не будем.

– Издеваешься, Маго? – тихо спросил Исламбек.

– Зачем издеваешься, что ты, дорогой! Я тебя уважаю. Но я человек контракта. Так меня папа учил. Контракт превыше всего. И он должен составляться с умом. Если в нем что-то упущено, это лазейка для крючкотворов.

Опять по инерции, слыша, как к сердцу течет тьма, Исламбек уточнил:

– Кто такие крючкотворы?

– Те же самые книжники и фарисеи, – солидно объяснил Магомай, дымя двумя сигаретами, – плюс всякие политиканы. Их бы всех перебить, но это никому не удавалось. Они самовозрождающиеся. Папа говорил, в иных мирах их тоже полным-полно. Всегда они мешают нормальным людям делать бизнес. Против них есть только одно средство – контракт.

Исламбек почувствовал, что сейчас придушит коротышку, но понимал, что это не так просто сделать, как кажется. Не только лукавые, лживые слова его обволакивали, но и дурманные токи, которые обыкновенно исходят из древних захоронений.

– Сколько же теперь хочешь за Атая?

– Плюс к тому, что было, вдвое.

– Цифру назови. Не юли.

– Сто тысяч, полагаю, в самый раз.

– Получишь, – сказал Гараев. – Но у меня тоже условие.

– Слушаю, бек.

– Пусть покажут по телевизору. Пусть покажут, как он подох. Чтобы ты третий раз не пришел.

– Обязательно, – заверил Магомай. – Само собой разумеется.

УРОКИ СТАРОГО МАСТЕРА

В одно прекрасное утро, проступившее над скалами, как кремовый пряник, двинулись в путь. Дедушка Шалай не сказал, куда идут, но у Саши с самого начала возникло нехорошее предчувствие. Бархан вдруг взвыл, глядя на него, и не пошел с ними. Вышли, когда едва развиднелось, но Саша не спросил, куда и зачем. Старик теперь раздражался от каждого лишнего вопроса, и это беспокоило мальчика. Он опасался за стариковский рассудок.

Утром старик сказал: «Возьми запасную куртку и штаны, могут пригодиться».

Они взбирались все выше и выше, хотя казалось, давно достигли предела высоты. Невидимые тропы, извилистые проходы меж скал, темные коридоры зарослей, полных невнятных звуков. Утро выдалось холодное, почти зимнее, хотя стоял октябрь. Через час или два, когда присели отдохнуть на поваленном дереве, Саша все же поинтересовался:

– Дедушка, почему мы не взяли с собой Бархана?

– Это не его дорога, – ответил старик, глядя куда-то в просиневшее поднебесье. Съели на двоих кукурузную лепешку, попили воды из ручья – и пошли дальше.

Туда, куда нужно, добрались уже к вечеру, и похоже, это место было за гранью обычного, человеческого мира, в котором Саша привык жить. Уперлись в скалу с черной дырой посередине. Вокруг сплошным ковром цвели голубые цветы и сколько хватало глаз тянулся кустарник с голыми, колючими, будто прихваченными морозом ветками. Очертания земли тонули в зеленоватом, дымящемся тумане, а пики близких вершин сверкали снежной белизной. Если можно дойти до края света, подумал Саша, то они это сделали.

– Ну вот, – спокойно объявил старик. – Теперь подождем.

У мальчика сердце екнуло от дурного предчувствия.

– Хотите оставить меня здесь, дедушка Шалай?

– Придется, – ответил старик с сожалением, – Но ненадолго. Может, на год, на два – не больше.

– Но почему? Чем я провинился?

– Ничем, Камил. Дело не в твоей вине.

– В чем же тогда?

– У тебя завидная судьба, мальчик. У такой судьбы всегда трудное начало.

– Не хочу никакой судьбы, кроме той, какую дали родители.

– Эх, дружок, разве человек знает о том, что ему суждено.

– И я никогда не вернусь в Москву?

– Это неизвестно. Это зависит от многих причин. Чудовищный по сути разговор, но Саша воспринимал его так, словно они беседовали о результате матча между «Аланией» и «Спартаком».

– Кого из меня хотят сделать, дедушка Шалай? Зомби? Камикадзе?

Старик немного смутился.

– Не надо так говорить, Камил. Ты молодой, много еще не ведаешь. У меня давно нет детей, а те, какие были, уже не мои. Я привык к тебе, полюбил тебя. Сам знаешь. Мне жаль с тобой расставаться. Но нельзя объяснить словами все, что записано на скрижалях провидения.

– Какие там скрижали. Обыкновенный киднеппинг – и больше ничего. Я же понимаю – война. Вот и угодил случайно под ее колеса.

– Не случайно, нет, – с неожиданным пылом возразил Шалай, но договорить ему не дали. Из черной дыры к скале, как с того света, появился человек, по сравнению с которым дедушку Шалая вполне можно было счесть молодцом средних лет. Возникло нечто запредельное, туманное, с мохнатой бородой, как бы заслонившей сущность, похожее на шмеля, заговорившее глухим человеческим голосом.

– Привет тебе, бен-оглы! Не ждал тебя так рано… Привел все же отрока? А зачем?

Ответная реакция дедушки Шалая была еще поразительнее, чем появление из норы человеческого ископаемого, двигавшегося, впрочем, легкой походкой. Шалай внезапно повалился на колени и несколько раз потыкался лбом в можжевельник. Потом истово воздел руки к небу и торжественно изрек:

– О великий Астархай! Не в моей воле решать, рано или поздно. Признаюсь, хан, я запутался в мирских делах и давно перестал понимать, что происходит с нашими сородичами. Может быть, ты, хан, возьмешь на себя труд и просветишь дурака?

Древнее существо опустилось на корточки рядом с Сашей, и мальчик уловил острый запах, исходивший от него, но не сказать, чтобы неприятный. Может быть, так пахнет дикий зверь, а может быть, сандаловая роща.

Из бороды и шерсти вдруг проклюнулся тончайший, бирюзовый блеск умных маленьких глаз. И эти глаза, как два лазерных луча, хлынули мальчику в душу, полонили ее сразу и навсегда. Впоследствии он много раз пытался понять, что произошло в тот момент. Наверное, ничего особенного. Наверное, так и бывает, когда высшее неожиданно обращает свой взор к низшему, а перед дремучим старцем он в ту минуту почувствовал такую свою малость и ничтожество, что испытал приступ давно забытого детского стыда, словно совершил проступок, который надо скрывать от взрослых людей. Но на самом деле он ничего не совершил. Просто сидел на земле и ждал, что будет дальше. Великий хан Астархай разглядывал его несколько мгновений, а потом самодовольно осведомился:

– Зверушка, неужели хочешь стать человеком?

Саша нашел в себе силы ответить достойно:

– Я и есть человек. Если надумали меня проглотить, подавитесь.

Старец тряхнул волосами, никак не выразив отношения к дерзким словам, и, наконец, изволил вспомнить о своем старом приятеле.

– Что происходит с соотечественниками, спрашиваешь бен-оглы? Да то же самое, что испокон веку. Никак не могут спуститься с деревьев. Вот и все. Какие тут загадки?

– Да, конечно, – согласился Шалай. – И с каждым днем в мире накапливается все больше зла, и разве не может случиться так, что от людей не останется никакого следа. Они истребят себя, как саранча, которой нечего запихнуть в глотку.

– Может быть и так, – подтвердил старец Астархай. – Но только вряд ли.

– Почему? – спросил Шалай с надеждой.

– Люди не мамонты и не саранча, хотя и тех и других тоже создал Господь. Но у людей есть предназначение, и оно еще не исчерпано.

– Какое же? Что-то я забыл.

– Бен-оглы, понимаю, ты немного устал и хочешь поддержки. Пожалуйста, отвечу. Человек создан лишь затем, чтобы проявить земную сущность божественного. Другого у него предназначения нет. Все остальное – борьба за существование.

Философский разговор стариков, происходящий после долгого перехода и в таком месте, где кончается белый свет, вовсе не казался Саше чем-то противоестественным. Напротив. К нему вернулась странная уверенность, не покидавшая его уже много дней: он попал туда, куда должен попасть, и с ним происходит то единственно, что должно происходить. А все прошлое опять вырубилось из сознания.

Хан Астархай чутко уловил произошедшую в нем метаморфозу и заново высверкнул на него бирюзовые лучи. Теперь он повел простой и словно домашний разговор. Начал расспрашивать Сашу о его родителях, о том, где он учился и чему учился, и прочее такое, напоминавшее собеседование при приеме в элитарный колледж. Но некоторые вопросы звучали чудно. К примеру, старец спросил, испытывал ли он когда-нибудь желание быть раздавленным, подобно червяку на асфальте. Саша ответил, что желания не испытывал, но раздавленным бывал не единожды, и собрался добросовестно перечислить все случаи, начиная с детского садика, где его однажды застала на горшке любимая девочка Нюся, и мало того, что застала, так еще, озорничая, подскочила и столкнула на пол, опрокинув вместе с горшком. Саше было в ту пору около пяти лет, но он не забыл испытанного унижения и крушения едва зародившегося любовного чувства к энергичной красотке. Хан Астархай замечательную историю прервал на середине, и задал следующий вопрос:

– Правда ли, что твое сердце не ведает страха?

Саша ничуть не смутился.

– Ужас смерти мне действительно не ведом, я ее не боюсь. Но есть вещи, которые меня пугают, как любого нормального человека. Например, я не хотел бы ослепнуть. Еще не хотел бы, чтобы мной помыкали старики, живущие в расщелинах скал. В этом есть какой-то надрыв, а я пацан реальный.

– О чем ты думаешь, когда ночью светит луна?

– Хотите узнать, верю ли я в перевоплощение душ? Нет, не верю. Индивидуальная жизнь конечна. Другое дело, что она может протекать столетиями на одном-единствен-ном дыхании.

– Это правильно, – подтвердил старец. – Но с другой стороны, раз ты не боишься смерти, маленький гяур, и у тебя в запасе вечность, почему не попытался бежать? Разве тебе нравится быть пленником?

В каждой реплике старца таился подтекст, и Саша не был уверен, что улавливает значение намеков. Но он старался не хитрить и говорил так, как думал.

– Мне не нравится быть пленником. Мне не нравится висеть на дереве и слушать, как два дебила обсуждают, как отрежут тебе уши. Но я пройду этот путь до конца.

– Почему? Из-за юной горянки с сияющим взором?

Поразительный старец знал о нем все, хотя они встретились впервые. Дедушка Шалай отстранился, ушел в свои мысли и не участвовал в беседе. Может быть, его положение было такое, что он и не мог участвовать.

– Из-за нее тоже, – признался мальчик. – Но это не главное. Я из древнего рода и соблюдаю правила, установленные задолго до меня. Сопротивление само по себе не имеет смысла. У всего должна быть цель и причина. Пока не пойму, зачем оказался здесь, мне некуда и незачем бежать.

Хан обернулся к дедушке Шалаю.

– Хорошо, я возьму его… Но обещать ничего не обещаю… Может завтра верну.

– Не шути так, ата, – грустно возразил Шалай. – Ты же видишь, кто такой…

Саша спал в снегу, в ледяном углублении, в ледяной лунке-люльке. Третью ночь подряд. Астархай сказал, что он не замерзнет, но Саша ему не поверил и в первую ночь приготовился умирать. Он знал, что смерть от холода сладкая, и все равно умирать в таком возрасте, совсем не пожив, было делом неприятным, почти немыслимым. Но Астархай предупредил, что они и будут заниматься немыслимыми вещами, которые потом станут естественными. Он сказал, первое, что им предстоит сделать, – это вернуть юношу в природу. Ночлег в снегу, в меховой куртке и меховых штанах – это еще, конечно, не возвращение, а только прикидка, проба, предварительный контакт.

Старец употребил именно слово – «контакт», из чего Саша заключил, что новый учитель оснащен трансцендентными представлениями о мире.

Умирать он собрался ближе к утру, до того лежал в ледяной скважине, спокойно взирая на звездное небо, опустившееся на глаза, подобно черной шелковой занавеске. Холода не чувствовал, но нервы были напряжены, словно в ожидании чего-то. Как назвать то, что с ним произошло? Как оценить стремительно блеснувшую жизнь, от первых умственных прорывов, от московских тусовок до этого урочища на пике света и тьмы? Когда Саша пытался определить сущность прожитых лет, обязательно приходил к мысли о какой-то загадке, которую не успел разгадать. Если бы понять, зачем он родился, то нашелся бы ответ и на вопрос о дальнейшем пребывании. Надо всем, что он передумал за годы своей маленькой жизни, парила какая-то каверзная, досадная неразбериха. Дар улавливать цепочки противоречивых явлений и связывать их воедино, дар душевной гармонии, полученной от рождения, входил в противоречие с хаосом поступков, и мнений, привносимых людьми, среди которых встречались и мудрецы, и идиоты. И те, и другие одинаково внутренне сопротивлялись самым, казалось, незыблемым правилам мироздания. Та же самая путаница ощущалась во множестве прочитанных книг. Никто не мог ответить на действительно важные, насущные вопросы, которые он задавал, зато всякий охотно вешал лапшу на уши, распространяясь о каких-то неведомых материях. Дитя Интернета и книг, он переварил огромное количество информации, но не смог раскрыть ни один из секретов земного существования. Отец, единственный человек, которому он доверял, советовал набраться терпения, уверяя, что необходимое знание явится само по себе в нужный момент, но это тоже напоминало интеллектуальную лапшу. Вернее всего обратиться за истиной непосредственно к Господу Богу, который незримо присутствовал в каждой детали, в каждом фрагменте ускользающей реальности, но когда Саша пробовал это сделать, возносил к небесам неумелые молитвы, то слышал в ответ абсолютную тишину. Зато иногда явственно ощущал, что кровь, текущая в его венах, не совсем человечья, а отчасти лесная, скифская, древняя, как подземная плазма.

В первую ночь, когда улегся в снег, почувствовал такую благодать, словно вернулся в чрево матери. Да, он предполагал, что умрет, но воспринимал надвинувшееся ледяное небытие лишь как переход к прозрению. Даже подумал: наконец-то! Наконец-то он там, где сходятся все концы и начала.

После полуночи температура тела соотнеслась с температурой среды и у него появилось ощущение, будто вместо ночи наступил ясный солнечный день. Обманное видение длилось недолго и оборвалось жутковато. Двое рослых серых волков с лохматыми мордами и тускло горящими во тьме глазами явились поглядеть на притаившуюся в ледяной могилке добычу. Ему понадобилось несколько мгновений, чтобы понять, что это уже не сон, не предсмертный мираж. Он с трудом распрямился, разминая отекшее тело. Хан снабдил его охотничьим ножом с тяжелой костяной ручкой и широким лезвием, но он не сразу вспомнил об этом. Его заворожило, с каким сосредоточенным, умным видом звери его разглядывали. Стояли плечом к плечу, потом внезапно расступились на две стороны, чтобы напасть в соответствии с извечным волчьим ритуалом – распыляя внимание жертвы. Но что-то их еще сдерживало. Что-то их беспокоило. Саша заговорил с ними:

– Ну да, я человек. Сижу, никого не трогаю. Хотите отведать человечьего мяса? Не советую, ребятки. Ох, не советую!

Серые братья по-собачьи склонили головы набок, внимательно вслушиваясь.

– Чего хлопаете ушами? Голодные, что ли? Так лучше поймайте зайчонка. Или еще кого-нибудь. Со мной не справитесь, нет. Только зубешки обломаете…

К этому моменту он уже вспомнил про нож – и, вынув из чехла, взял его в левую руку. Он не был левшой, просто знал кое-какие приемы. Но серых хищников смущала не его предполагаемая удаль, а неестественность положения вроде не подраненного человечка ночью в снегу.

Они еще не изголодались, какой уж голод в начале октября. Голод придет позже, ближе к весне. Вот тогда они не стали бы раздумывать, нападать или нет. А теперь раздумывали. И наконец, решили посоветоваться с желтой волчицей, которая мышковала в пяти километрах отсюда, если держать морду на север. Желтая волчица была для них непререкаемым авторитетом, особенно когда речь шла о человеческих существах. Скорее всего, волчица не одобрит то, что они задумали, но на всякий случай, подняв кверху черные пуговки носов, волки дружно, пронзительно завыли, пустив над горами звук, вызывающий содрогание у всего живого в лесу, что так или иначе сознает себя обреченным на съедение. Саша их понял отлично, как если бы сам был молодым волком.

– Хватит орать, – прикрикнул на них. – Если пороху не хватает, убирайтесь прочь. А я буду дальше помирать. Как велел учитель Астархай.

Услыша зловещее имя, волки оборвали вой и, помедлив, намерились вроде разойтись, но что-то их вдруг подхлестнуло: то ли запоздалая злоба, то ли неуверенность в себе. Будто по сигналу, ринулись в атаку, но не синхронно. Первый волк, летящий слева, опережал собрата на долю секунды – и такая манера, ведущая к безусловной победе, тоже была проверена тысячелетиями. Проблемы иногда возникали с крупной добычей – лось, кабан, изюбр, – всякая остальная живность ложится на клык как готовое, налитое соками и уже словно чуть подтухшее мясцо, разве что слегка попискивающее, что придает трапезе особенную прелесть. С человеком – иное. Волки знали, что тут любой отработанный маневр мог дать осечку. В человеке таилось то, что было им ненавистно, – непознаваемость его сути. Остальной мир ясен и светел, только человек в нем представлял темное пятно, вызывающее оторопь сердца. Но все дело в том, что только преодолев эту оторопь, этот потусторонний ужас волк становился тем, кем пребывал в своем натуральном естестве, – чистильщиком, санитаром природы. Оба волка были молоды, сильны, безрассудны, бесстрашны – и сломя голову пошли на огромный риск. Их отточенный двусторонний бросок был изумителен, как удар серых молний, но все же лучше им было бы докричаться до желтой волчицы, потому что безумная охота стала для них последней.

Быстрее ртути мальчик вывернулся из-под летящих смертей и ударил ближнего волка ножом в бок. Сталь пробила кожу, сухожилия, жировые ткани и вошла в могучее, ненасытное звериное сердце. Выдернуть нож Саша не успел. Второй волк сомкнул челюсть на его правом плече, прогрыз куртку, свитер, рубашку, но на этом его прикус иссяк. Наступила торжественная минута внезапной общей неподвижности. Один волк умирал, провожая глазами падающую звезду, второй повис на человеке, как железная клешня, а мальчик, сжавшись в пружину, подумал о том, что Астархай не допустит его смерти. Точность ножевого удара, скорость, с какой он выкатился из-под волков, и вот эта чудная минута тишины – все свидетельствовало о незримом присутствии старца на ночном поединке, и о том, что он не оставил мальчика своим попечением. Волчара, вцепившийся в плечо, похоже тоже почувствовал рядом еще одно ужасное человеческое дыхание и жалобно заскулил, не размыкая пасти, словно хотел пожаловаться Саше на свою незаладившуюся судьбу. В кои-то веки на пару с отчаянным собратом вознамерился одолеть человека, а кончается все позором, скукой и гибелью.

– Да, серый, – посочувствовал мальчик. – Худо тебе. Что ж, спасайся, беги. Обижаться не надо, я предупреждал, да вы не послушали.

Умирающий волк на прощание клацнул челюстью, имитируя последнюю угрозу, но чисто символически. Потом тяжело вздохнул и затих. Второй волк разжал клыки и отскочил в сторону. Стоял, покачиваясь, ловя чуткими ноздрями солоноватый запах вечности. Слабо подвывал, не надеясь, что кто-нибудь услышит. Саша дотянулся и вытащил нож из туловища убитого зверя. Все уже позади – и бой и победа. Было грустно и как-то неуютно на душе. Словно ненароком заглянул туда, откуда не возвращаются, но ничего особенного там не увидел.

– Беги, – повторил умоляя. – Тебе нечего стыдиться. Ты честно сражался, но сегодня не твоя ночь. В другой раз повезет. Спасай свою шкуру.

И волк послушался. С оглядкой, быстро, любовно облизал бок мертвеца, поджал хвост и, прочертив на снегу аккуратный стежок, сгинул во тьме.

…Вторая и третья ночь прошли спокойно. Никто его больше не тревожил, никто не нападал, в чистейших, белоснежных снах он иногда поднимался в такие пределы, от коих захватывало дух. За три ночи, проведенные в ледяной могиле, повзрослел, может быть, лет на десять. По утрам возвращался в пещеру к Астархаю. Протиснувшись через лаз, попадал в небольшой склеп со стенами, высеченными из мрамора. Здесь плавал призрачный свет, проникающий сверху, и ничего не было, кроме камня и льда, в воздухе потрескивали слюдяные пузырьки. Но это было рукотворное творение. В одну из стен вмурована дверца, сработанная из материала, который Саша увидел впервые: что-то вроде черного металлопластика, что-то напоминающее о секретных подземных лабораториях, которыми перенасыщен современный технократический мир. Дверца замыкалась электронным устройством с кодовым замком. Астархай показал, как с ним управляться. За дверцей – длинный, узкий переход, а уже за ним – апартаменты старца. Они выглядели так же, как описанные в романе «Граф Монте-Кристо» французским писателем Дюма-старшим. На недосягаемую, укрытую в облаках вершину чьей-то осмысленной волей было заброшено все, что потребно для комфортной легкой жизни и безболезненной смерти. Ковры, мебель, всевозможные технические приспособления и убранство, какие легче представить в богатом доме нового русского бизнесмена или даже арабского шейха. Вплоть до сложной системы отопления и огромного камина, день и ночь пожирающего синтетические поленья. Саша не мог понять, откуда бралась энергия, подпитывающая это жилище, и какого она свойства, но на его вопрос старец ответил просто:

– Не твоего ума дело, сынок. Много будешь знать, скоро состаришься.

Для пребывания внутри царских покоев Астархай выделил ему собственный уголок – диван, стол и несколько тренажеров с разными функциями. Старец предупредил:

– Здесь тебе придется бывать редко. Это – как награда за труды. Твоя главная жизнь – на воле, в горах.

Сперва все это напоминало чудовищную мистификацию, и все же это была реальность. И в принципе, если подумать как следует, не более фантастическая, чем жизнь среднего обывателя в городе Москве. Иной вопрос – отношения с Астархаем. Великий хан был не чета хмуро-добродушному, мягчавшему день ото дня дедушке Шалаю, если судить хотя бы по тому, во сколько могли обойтись подземные хоромы со всеми их прибамбасами. Саша удивился, когда Астархай назвал свой возраст – двести десять лет. Но не усомнился в этом. В одну из томительных, ледяных ночей он и сам пришел к выводу, что если человек ухитрился прожить тринадцать, четырнадцать, пятнадцать лет, то от этого задела при желании можно тянуть хоть за тысячу. Так вот – об отношениях со старцем. Астархай не считал его человеком и честно сказал об этом. Объяснил, что человек выходит из скотского состояния, то есть обретает душу только после полного износа страданием, при этом страдание должно быть сродни загробным мукам. Саша попросил уточнить, что означает понятие загробных мук, и Астархай, уже знакомо высверкнув из тьмы волос осмысленной бирюзой, сказал, что загробные муки отличаются от земных единственно лишь тем, что в них нет надежды на избавление. Но это очень важная, решающая подробность. У любого временно живого существа при самых сильных душевных потрясениях или изнурительных болезнях всегда есть выход, возможность бегства в смерть, и за той чертой, где смерть уже состоялась, никакого избавления больше не существует. Саша сразу уловил противоречие в этом рассуждении. Как можно испытать загробную муку при жизни, если именно жизнь подразумевает надежду? На это Астархай, несколько смешавшись, ответил, что когда наступит срок, мальчик найдет разъяснение в самом себе.

– Кстати сказать, ты напрасно зарезал волка, ведь это был твой брат.

Это замечание Саша пропустил мимо ушей. Разговор шел утром четвертого дня, когда он только что вернулся с ночевки, со смутным, заледенелым сознанием.

– Значит, – переспросил он, – пока я живой, я все время буду как бы скотиной?

– Это не самое страшное, что может с тобой произойти, – усмехнулся Астархай. – Быть скотиной лучше, чем быть никем… И хватит болтать. Хочешь еще чаю?

– Нет. Спасибо.

– Тогда ступай к солнцу, вытяни руки – и стой на месте, пока не упадешь.

– Хорошо, – сказал мальчик.

Он устроился у подножья утеса, неподалеку от входа в пещеру, предусмотрев траекторию падения, чтобы не разбить голову о камень. Как распорядился старец, протянул руки навстречу поднимающейся ярчайшей желтизне и закрыл глаза. Выдержал около часа, погруженный в теплые, мерцающие видения, потом мягко опустился на землю и уснул, опустив голову на подставленные ладони. На сей раз его сон был крепок и беспробуден, как у Свято-гора в гробу.

ТРЕТЬЕ ТЫСЯЧЕЛЕТИЕ.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ СТРАННИКА

Что-то случилось со мной после встречи со Стеллой. События тянулись чередой, о Вишенке по-прежнему ни слуху ни духу, а я, подлец, все думал о ней. Все думал, чем она меня поразила? Кто она такая? Деловая женщина на рынке услуг, научившаяся задорого продавать себя. Что тут, собственно, может быть привлекательного для не извращенца? А я не считал себя извращенцем. Алкаш – пожалуй. Но тоже не совсем натуральный, с уклоном в просветление, в затяжные ремиссии. Сломалась ли моя душа при капитализме? Да было ли чему ломаться. Вдобавок в том, что у нас капитализм, уверены только два человека _ Чубайс и Гайдар, но в гуманитарном смысле они не подходят под понятие – человек. Так же трудно назвать душой то, что я накопил в себе за долгие годы странствий по закоулкам психики. Душа – это когда парение, страдание, перманентное ощущение чуда, а у меня, как у всякого придурка-атеиста, ее заменял разум. Где-то я читал, что людей без души значительно больше, чем принято думать. То есть, принято думать, что душа дается каждому сразу при рождении, но это не так. Душа высеивается, как растение, и взращивается в недрах сознания уже значительно позже, иногда под старость, иногда – так и не проклюнется. Но если отойти от путаных рассуждений, что-то все же во мне сломалось в последние годы. Может быть, не душа, может быть, надежда на ее обретение. Питие, добыча деньжат, необременительное времяпровождение в компании с точно так же заблудшим Каплуном – вот все, что осталось на краешек жизни, на остаток путешествия. Ну и – Вишенка. Это главное для меня и для Светы, и то, что оно, главное, у нас единое, конечно, не дало нам разлучиться, вопреки всем обстоятельствам мы останется существом о двух головах.

Вишенка рано показал, что он не просто ребенок, не просто новый маленький человечек, возникший для продолжения одной из генетических родовых цепочек, а нечто большее, нечто совершенно непознаваемое. Если опять вспомнить о душе, то как раз Вишенка с самого начала, с первых словечек, с первых жестов и гримас был одухотворенным созданием, с некоей загадочной глубинной сутью, не постижимой для меня, его родителя. Об этом думать сейчас не хочу, сперва надо дождаться его возвращения. Он вернется, я знаю, и Света знает, важнее другое. Не затаит ли он на нас обиду за то, что мы, два самых родных для него человека, занятые своими хлопотами, не сумели защитить его от напасти, к которой он сам, по возрасту, по характеру, еще не был готов.

Теперь о Стелле, или, вернее, о Марии Игнатьевне Ромашиной. Стелла – ее рабочее имя, кличка, условное наименование. В облике Стеллы, а не Маши, как ее крестили, она рубила бабки с мужиков и защищала диссертацию по психоанализу, и по-своему оказывала сопротивление миру, обернувшемуся к ней кабаньей харей. Наверное, я немного фантазирую, но тем в первую очередь она меня и зацепила, что вернула способность к додумыванию, конструированию чужих судеб, характеров, обстоятельств. Когда-то это было одним из моих любимых занятий, наравне с чтением, потом я деградировал, забыл, как это делается, да и женщины потеряли для меня былую магнетическую притягательность. То, что происходило у меня теперь с женщинами, даже нельзя назвать чистой физиологией. Скорее можно отнести к терапевтическим сеансам. Когда накатывала депрессия, то ли с похмелья, то ли от хронического интеллектуального отупения, я чувствовал, что пора освободиться от лишку скопившегося семени. Партнерш в последнее время, не мудрствуя, подбирал прямо на улицах или в питейных заведениях. Одним из неоценимых благ вхождения в мировую цивилизацию оказалось как раз то, что все женщины, любого возраста, социального положения и внешности стали как бы общедоступными и, как любой другой товар на рынке, приобрели вменяемую цену, о которой можно договориться напрямую, сбить ее или повысить, в зависимости от желания. В отличие от Каплуна, который был полигамен, я обыкновенно выискивал определенный типаж: подешевле, попроще, без закидонов и алчного блеска в глазах, с хорошей, крепкой фигурой (цвет волос не имел значения, а сами волосы имели), в тридцати с небольшим годах. Изредка, по недоразумению обращался к более молодым созданиям, но все с теми же половыми признаками – крепкая грудь, уступчивый, беззлобный нрав, достаточный, но не избыточный любовный опыт. С молодыми случались накладки, они иной раз впадали в раж при окончательном расчете, да еще частенько пытались вывести половой акт на уровень каких-то старинных книжных представлений. Хотя при этом бывали намного более циничны, чем их товарки постарше. В них уже явственно проступало оглушающее воздействие программы планирования семьи и порнографический опыт, полученный в младенческом возрасте. Если взять с десяток двадцатилетних девчушек, с которыми пришлось иметь дело, то определенно могу сказать: у всех до единой мозги были наперекосяк. Опять вперекор Каплуну я считал, что женщин в исконном традиционном воплощении, в каком они пребывали в России несколько столетий, теперь вообще не осталось, и многажды убеждался в своей правоте. Подлое время сбило их с катушек еще круче, чем самую продвинутую братву. Исключения бывали, но в массе своей женщины поверили, что житейский успех добывается исключительно умением повыгоднее продать свое тело. Даже если взять одну Москву, превращенную в сияющий лакированными боками иноземный притон, то в некоем философском смысле поголовное женское перерождение можно рассматривать как социальный феномен, в истории имевший место разве что в древнем Вавилоне. Женщины, которых я к себе приводил, почему-то обычно оказывались приезжими – с Украины, из Молдавии, из Прибалтики, – залетевшими в столицу бывшей родины для заработков, и после оздоровительных сеансов мы, случалось, по-дружески беседовали за чашечкой кофе или рюмкой водки. Я понял, что у всех у них, у новых амазонок любви, сохранялось в генах чувство временности, необязательности и даже противоестественности их нынешнего образа жизни и способа добычи средств к существованию. Причем, чем дешевле была девушка и чем моложе, тем это чувство проступало в ней ярче, определеннее. Они все как бы охотно смирились с тем, что происходило с ними сейчас, и с тем, что рано или поздно жизнь вернется на круги своя, и все утраченные представления о семье, любви, деторождении восстановятся в полном объеме. Иначе говоря, как и многие мужчины, как, кстати, и я сам, они воспринимали обрушившуюся на страну всеобщую распродажу, распыл всех прежних ценностей, как морок, наваждение, которое минует с зарей. Несмотря на бесшабашное времяпровождение, внутренне они сохраняли спокойствие духа и уверенность в завтрашнем дне, что само по себе было поразительным, потому что ничто не предвещало близкого рассвета. Напротив, день ото дня все гуще скапливалась на Москве густая чернота свободы прав негодяя. И еще одно: многие из них, и самые молоденькие, в безумной круговерти добычливой, якобы легкой житухи неожиданно обрели наивное, религиозное чувство, веру в Господа нашего Иисуса Христа. Стоило задеть эту тему, лики отпетых охотниц за долларом просветлялись, теплели, и я чувствовал, что еще одно-два верных слова – и легко можно свести случку к халяве. К чести своей скажу, никогда на этот крючок их не ловил, и платил столько, сколько обговаривали заранее. Тем более, цены установились бросовые, иногда за десять баксов можно было снять красотку, к какой в прежние времени я с сальным намеком подступиться бы не посмел. Царевны. Пастушки. Сверкающие крупицы бесценного генофонда. Все на продажу.

Стелла тоже поразила меня устрашающим сверхцинизмом и тем, что при этом сохранила живую душу. Возможно, я ошибался, но вряд ли. Я вышел из ее квартиры не тем человеком, каким вошел. Все мои грехи остались при мне, но к ним добавился грех вожделения. Уже у лифта я знал, что вернусь. И она об этом знала. При прощании насмешливо улыбалась, а полные, яркие губы приоткрылись и между зубами блеснул алый, змеиный язычок. Она принадлежала к редчайшему типу женщин, которые точно знают цену слову и поступку. Своему и чужому. В новой реальности она ориентировалась как рыба в воде, но ее изящный носик то и дело вздрагивал от отвращения. Она чувствовала, какой гнилью несло из каждой щели. Но все это, разумеется, эмоции. Главное, после долгого перерыва, после многолетней прострации я вдруг в самое неурочное время ощутил опасный сердечный толчок, который всегда предвещает перелом судьбы. О-о, Маша-Стелла если и товар, то штучный. Мне не по карману, это понятно. Но ведь есть другие способы, чтобы сойтись мужчине с женщиной. Были и будут. И Стелла из тех, кто об этом хорошо помнит.

Другой вопрос, ей, возможно, не захочется вносить путаницу в отлаженный конвейер: деньга – товар – деньга. Но в ее внимательном взгляде, в нюансах поведения, особенно в ту минуту, когда она рассказывала о дочери Исламбека, проживающей в Оксфорде, я приметил тень приязни. Нет, в сердце своем она наверняка не отвергла окончательно всю прелесть, божественность бескорыстной, бесплатной любви.

Смущало другое: как мало я ей подходил. Светская львица, красавица, психолог, пожирательница мужчин, прошедшая огни и воды, не раз ставившая на кон свою умную головенку, и я – спившийся интеллигенток, из того поганого племени, которое способно только языком молоть, обслуживать сильных мира сего, важно надувать щеки и смердеть. Вон их сколько заново обнаружилось по всей России в эту страшную пятнашку, унесшую миллионы жизней, как в гражданскую, как в отечественную войну. Вылезают на экран, щебечут, лыбятся, сладко жрут и пьют, пишут по-прежнему книжки, музыку, картины, будто не слыша густого похоронного звона, упоенные только собой. Стелла, конечно, раскусила меня с первого взгляда, расщелкнула, как гнилой орешек. Ей во сто крат приятнее, милее с абреком Гараевым или еще с кем попало, чем с таким, как я, и я ее вполне понимаю. Но еще она не могла не увидеть, что я не совсем пропащий. Я ведь сказал, что разыскиваю Вишенку, который мне дороже собственной шкуры, и это чистая правда. У настоящего интеллигентка так не бывает. Дети ли, возлюбленные, мать с отцом – все для него по фене, все люди для него лишь отражение его собственных рефлексий, тем он еще более мерзок.

В этот день я сперва позвонил Свете, поговорил с ней, узнал новости, потом заехал к Каплуну, а оттуда – в контору «Золотого квадрата» – к полковнику Дарьялову. Света рассказала про похороны и про то, как к ней подходил Гараев, похититель нашего мальчика. В ее голосе, как ни странно, не было слез, и даже не было особой тоски, а так – напряжение измотанных нервов. Видимо, как и я, она по каким-то таинственным признакам угадывала, что с Вишенкой все образуется, ничего с ним плохого не случится, то есть, хуже того, что уже случилось, и он опять будет с нами – одухотворенный, непостижимый и уверенный в себе до такой степени, как будто прожил на свете намного дольше нас. Но она сказала, что когда взглянула в глаза Гараеву, то увидела столько черноты, сколько ее бывает лишь в преисподней или на телевидении. «Он другой, Володечка, не такой, как мы. Я не думаю, что он причинит зло Вишенке, но он другой. От него мурашки бегут по спине». Я позволил себе съязвить. «Надо же! А твой нынешний убиенный муженек вроде как ангел небесный, вроде как православный христианин, так что ли?» Она ответила по-чудному, с каким-то не совсем понятным намеком. Вроде того, что никого не надо осуждать и хоронить прежде времени. Вообще разговаривала скованно, обрывала фразы на середине, что ей несвойственно. Но я убедился, что она не в распаде, держит себя в руках, и это меня успокоило. Я сообщил, что собираюсь в «Золотой квадрат» за дальнейшими инструкциями – на этом и распрощались.

У постели Каплуна дежурила преданная Карина. По виду обоих было очевидно, что между ними заладилось что-то новое и необычное. Федор непривычно задумчив и сосредоточен, без присущего ему гогота, Карина тиха, застенчива и похожа на сиротку с преждевременно развившимися женскими формами. Елейным голоском предложила мне тарелку супа-харчо. Я отказался. Спросил: как он? Не обижает?

– Что вы, Володя! Феденька очень хороший, когда болеет.

– Это верно, – согласился я. – Но все-таки беспокоюсь за тебя, малышка. Как ты тут с ним наедине. Натура-то необузданная, первобытная. Хоть и калека, а надо остерегаться. Близко подходишь?

– Иногда приходится. То водички попросит, то еще чего-нибудь.

– Можно на ухвате передавать издали.

Федор смотрел на меня печальным взором вечного скитальца.

– Неужто надеешься, старина, что твои шутки могут кого-нибудь рассмешить?

Карина оставила нас одних, полыхнув по комнате коротенькой синей юбочкой.

– Ну? – спросил Федор.

– Что – ну? Все по-старому. Ищу. Как твои кости?

Каплун перевернулся на бок со стоном.

– Еще немного и к тебе присоединюсь. Все равно их достанем, не волнуйся.

– Не сомневаюсь… А что у вас произошло?

Я знал ответ – и его именно услышал.

– Не знаю, как сказать, Вальдемар, вроде решили пожениться. Смешно, да?

– Скорее, грустно. Она девушка хорошая, красивая, но ведь не твоего уровня. Ей родители не позволят. Кто она и кто ты? Ты для ее батюшки, насколько я понимаю, вроде бомжа. Зачем отдавать дочь за нищего.

– Ты всерьез? Да кто сейчас спрашивает родителей… Володь, она тут вторые сутки безвылазно. Любит меня, Володь, честно… И знаешь, прямо скажу, я таких баб не встречал.

– Дело не в любви, а в разнице социального положения. У восточных народов с этим особенно строго. Там родители думают о будущем своих детей… Чем же она такая особенная, если не секрет?

– Самоотверженная, чистая… Я с ней сам, чувствую, преображаюсь. Вся накипь с души куда-то уходит. Хочется все заново начать. Вплоть до того, чтобы деток завести. Она не против, Володь. Хоть завтра готова.

Я видел, что он не в себе, но в его одурении было что-то обнадеживающее. Еще я почувствовал себя лишним на этом маленьком пире. Карина! Надо же. Кто она такая? Серая мышка или принцесса на горошине? И может, правда влюбилась в Каплуна. С кем не бывает. Вот так иногда и кончаются затяжные баталии между мужчиной и женщиной – обыкновенным браком. Сколько водила за нос, мурыжила, дергала за усы, а оказалось – любит. Полюбила, когда его чуть не прихлопнули. Это как раз типичный случай. У нормальных женщин жалостливые сердца. Они редко отказываются облагодетельствовать умирающего человека, которого при жизни готовы были кромсать на куски. Впрочем, в эту красивую сказку я не верил. Скорее всего через три дня оба напрочь забудут о сумасбродных прожектах.

Я попрощался с ним, пообещав к вечеру заглянуть, и вышел на кухню к Карине.

– Это правда? – спросил у нее. Увидел лучистое сияние смородиновых глаз и белозубую, блаженную улыбку. Необыкновенно привлекательная девушка – еще один минус.

– Вы так недоверчиво спрашиваете, потому что у нас разница в возрасте?

– Я так спрашиваю, потому что Каплун мой старый товарищ по партии, а сейчас, вижу, вроде он немного спятил.

– Нет, – успокоила девица. – Он не спятил. Он счастливый.

Хороший ответ, подумал я. Вслух сказал?

– Милая Карина, я хорошо знаю Каплуна. Он только с виду напоминает танк. Сердце у него хрупкое, как стебелек, вдобавок истерзанное годами страданий. Еще одной подножки судьбы он просто не переживет.

– С моей стороны все честно, – сказала Карина с той трогательной уверенностью, которая отличает тихо помешанных и влюбленных.

Пока я катил в «Золотой квадрат» на своем «жигуленке», в моем сознании как-то смешались Стелла, Карина, Света и Вишенка, и я словно погрузился в легчайшее из сновидений, какое иногда накатывает на рассвете, да и то в ранней молодости. И строчки в голове вертелись соответствующие: а ты все спишь, мой друг прелестный… пора, красавица, проснись…

Петр Петрович Дарьялов-Квазимодо на сей раз держался скованно, словно чего-то опасался. Худенькое, сухое лицо сморщено в скорбную гримасу. Ну это понятно. Похоронили босса, неизвестно, что будет с фирмой. Реорганизация или полное затопление. Не думаю, чтобы такой человек, как Дарьялов, с его хваткой и опытом, беспокоился за собственное будущее. Но – опять перемены. Для человека в возрасте это всегда нежелательно. Лучше худой стульчик, но постоянный. Тем не менее, встретил меня дружеской улыбкой, любезно усадил в кресло, угостил сигаретой и неожиданно, скорбно подмигнув, предложил коньяку.

– Помянем, что ли, раба божьего Атаева, а, Володя? Ничего, что я так, по имени?

От рюмочки я не отказался, но, вдохновленный подчеркнутым дружелюбием, сразу взял быка за рога.

– Петр Петрович, если Атаева больше нет, какой смысл им удерживать мальчика? Они еще не звонили?

– Никто пока не звонил, – выпив, он с нежностью пригладил несуществующие усы. – Но обязательно они объявятся. Все с мальчиком образуется. Я в этом уверен.

Из суеверия я не спросил, какие у него основания для такой уверенности. Тем более, вполне ее разделял. Мое сердце вещало: Вишенка живой, он подавал сигналы – и мне, и Светлане. Он умел это делать. С ним все в порядке. Иначе мы с женой давно были бы в отключке. Нам без него каюк. Это не пустые слова, это очевидность, причем не обременительная. Ведь не обременяет человека мысль о том, что он не сможет жить без печени, без сердца, без легких.

Я осушил рюмку, закурил и спокойно смотрел в дружеские глаза многоликого полковника.

– Петр Петрович, все же, какие шаги вы предпринимаете? Вы как-то сносились с Гараевым? У вас есть подтверждение, что мальчик у него?

– На все отвечу – да. Наверное, вас еще интересует, что будет с фирмой без Атаева? Не исчезну ли я?

– Верно.

– Фирма, естественно, подвергнется некоторой чистке, но возглавлять ее по-прежнему будет Кузьма Савельевич. Не судите о нем по внешнему виду, он не такая уж пешка. Во всяком случае владеет ситуацией в коммерческих аспектах… Теперь ответьте вы, Володя. У вас есть какая-то новая информация?

– Не информация – идея.

– Так поделитесь.

Я поделился. Идея заключалась в том, чтобы поехать в Англию, найти там дочь Гараева, скрывающуюся под именем Марианны Сударушкиной, связать ей руки и ноги и переправить в Россию. А здесь уже обменять на Вишенку – один к одному. Идея казалась мне достаточно продуктивной, но полковник смотрел на меня ошеломленный. В дружеском взгляде я приметил опасение за мой рассудок. Он осторожно уточнил:

– Похоже, Володя, увлекаетесь детективами?

– Я увлекаюсь жизнью, Петр Петрович. Вернее, увлекался до недавних пор. За нынешней жизнью никакой детектив не поспеет… А что, собственно, я предложил нереального?

Дарьялов опустил глаза, опечалился. Видно, заново вспомнил босса в могиле.

– Да нет, были бы, как говорится, деньги и желание… И кто, по вашему, может осуществить такую пустяковую операцию?

– Вы у меня спрашиваете?.. Что ж, полагаю, можно привлечь Стеллу, полюбовницу Гараева. Терять ей нечего. С Марианной, как я понял, они знакомы. Девочку она сумеет убедить. Даже связывать не придется.

– И сколько после этого проживет ваша Стелла? Вам ее не жалко? Да вы опасный человек, Володя.

Я решил выложить все свои мыслишки, выстраданные за последнюю ночь.

– Петр Петрович, позвольте быть откровенным?

– Это лучший способ прийти к взаимопониманию.

– Вам, наверное, лучше меня известны способы, как спрятать человека, чтобы его не могли найти достаточно продолжительное время. С другой стороны, от гнева Гараева ее не спасет никто. Повод рано или поздно найдется. Стелла не девочка, она и сейчас живет как в тюрьме. Я видел Гараева. Он изувечил моего друга. Он из тех людей, которые, если берутся за дело, не останавливаются до победного конца. И Стеллу, и меня, и Вишенку, и Светлану, и всех, кто был близок к покойному Атаеву, он так или иначе постарается убрать. Вопрос лишь в очередности. Напрашивается один единственный вывод.

– Какой же?

– После того, как обменяем его дочь на Сашу, Гараев должен исчезнуть. Разве это так сложно организовать?

– Вы не просто опасный человек, – повторил полковник с оттенком уважения. – Вы еще и мечтатель. Как я догадываюсь, вы сами не прочь смотаться в Англию в хорошей компании?

– Да, не прочь, – подтвердил я с идиотской улыбкой. – Надо же что-то делать. Под лежачий камень вода не течет. Я не могу сидеть сложа руки и ждать милости от этого бандита. Девять дней прошло, о Саше ничего не известно. Любое терпение лопнет.

– В принципе вы не так уж плохо придумали, – полковник опять загрустил и автоматически наполнил рюмки коньяком. – На первый взгляд, конечно, кажется бредом, но это не бред. Взять в заложницы дочурку Гараева можно, такие вещи делаются сплошь и рядом, наравне с убийствами, кидками и прочей атрибутикой российского бизнеса. Хотя операция, повторяю, влетит в копеечку, а финансами я не распоряжаюсь. Но не в этом суть. Давайте не торопиться. Давайте поразмыслим денек, другой. Прозит, Володя!

– Что вас смущает, Петр Петрович?

– Реакция Гараева. Она непредсказуема, но скорее всего будет бурной. До этого ведь что происходило. Просто два земляка-бизнесмена, два новых русских кавказца по-семейному выясняли отношения между собой. Кто кого первый замочит. Повезло Исламбеку – ну и вроде бы все довольны. Занавес опущен.

И вдруг откуда-то сбоку появляется новый игрок. Как бы не навредить сгоряча. Когда Гараев узнает про похищение дочери, он может таких дров наломать, никому мало не покажется. Настоящих мафиозных войн на Москве еще не бывало. Я бы не хотел участвовать в первой из них. Я уже стар, Володя. У меня внуки постарше вашего сына. Куда мне тягаться с молодыми. К тому же человечка, парламентария к Гараеву я уже снарядил, завтра отправлю…

– Почему не сегодня?

– И на это есть причина, Володя. От вас у меня, разумеется, секретов нет. Дело в том, что Гараев не уверен на сто процентов в смерти конкурента. Он сейчас как раз проверяет, не подсунули ли на кладбище куклу.

– Как это? – от изумления я выпил рюмку, не ощутив вкуса.

– Что же удивляться. Тоже обычное дело. Бизнесмены исчезают, их хоронят, потом они снова появляются. Еще когда я работал в системе, наши аналитики отметили этот специфический феномен. Некоторые особенно крупные фигуры, типа Бориса Абрамовича, как бы обрели бессмертие противу всех законов природы. Нередко эта штука повторялась на чеченской войне. Помните, сколько было загадочных историй, связанных с известными полевыми командирами? Только его убьют где-нибудь в Гудермесе, покажут по телевизору, поздравят друг дружку с успехом, как на следующий день покойник опять устраивает диверсию в другом месте, допустим, в Аргуне.

В связи с тем, что разговор принял свойственный нынешним дням шизофренический уклон, я по-хозяйски заново наполнил рюмки. Туманные глаза полковника подернулись мечтательной дымкой.

– Прозит, Володя!

– Прозит, Петр Петрович… Как, интересно, ваши аналитики объяснили это явление?

Квазимодо положил в рот шоколадную конфету и сладко ею хрустнул.

– А никак. Научного объяснения не существует, а теорий, замешанных на мистике, советская власть не признавала.

– Значит, получается, Атаев, возможно, окончательно не умер, а с Гараевым вообще ничего нельзя поделать? То есть, нельзя элементарно его убрать?

– Нет, Володя, нельзя, – полковник сурово насупил брови. – Это все пустые мечтания. Если хотите знать мое мнение, думаю, все нынешние господа, так называемые хозяева жизни, исчезнут все сразу, а не поодиночке. Как и возникли. Ведь вспомните, как все было. Мы однажды проснулись утром, и нам объявили, что Союза больше нет, и денег ни у кого нет, зато каждый может получить ваучер и купить на него две «Волги». Потом народец начал вымирать, а все союзное имущество поделила между собой сотня, другая никому не известных людишек. Впоследствии их прозвали олигархами. Никто до сих пор не может понять, как это произошло. Причем, не только у нас. Не могут понять и за бугром… Но дальше больше. Теперь осталось землю оприходовать. Я видел карту новой приватизации. Там, к примеру, Сибирь-матушка обозначена как страна Бурундия. И перейдет она во владение какого-нибудь Роллс-ройса Рокфеллеровича. Со всем, что на ней есть, – с озером, алмазами, нефтью и, разумеется, россиянским народишкой, всеми этими мужичками-лапотниками и бабами в сарафанах… Но как началось, так и кончится. В один прекрасный день из того же телевизора вдруг узнаем, что все как было, так и осталось. Кроме советской власти. Советская власть больше никогда не вернется. Нечего и надеяться.

– Вам хотелось бы, чтобы вернулась?

– Хотелось бы, – просто ответил Дарьялов. – При советской власти я был бедный, но честный. Все меня уважали. А теперь я сам себя презираю, хотя деньжата завелись, скрывать не буду. Да что деньги, Володя? Мы ведь так и остались русскими, только трепаться об этом не надо. А что для русского деньги? Повод, чтобы покуражиться. Не больше того. Смысла жизни они в себе не несут. Такими нас, Володя, Господь создал. Не умеем богатством наслаждаться. Оно давит на нас, если в больших количествах скопляется. Душу мутит. С ума иной раз сводит. Разве я не прав?

Может и прав, только я не понял, отчего он сделался пьяный. Не от трех же рюмок. Да и меня нехорошо повело, куда-то в левую сторону. Сам не заметил, как опять очутился в машине за баранкой, в своей старенькой «шестехе». И следующий поступок, который совершил, был совсем хмельной. В бардачке лежал «мобильник», которым я так редко пользовался, что почти о нем не помнил. Копейку экономил. Год назад, тоже по пьяной лавочке, раздухарился, Каплун, конечно, подначил, и приобрел дешевенькую «мотороллу» за шестьдесят баксов, и даже периодически ее подкармливал. Сейчас, сунув в пасть сигарету, достал из бардачка и, не мешкая, набрал домашний номер Стеллы.

Ответила после пятого звонка, полусонным голосом. Краем глаза я глянул на часы: начало двенадцатого. Утро. Для работниц ночного конвейера вообще спозаранок. Хотя с другой стороны, она теперь узница любви. Какой там конвейер.

Я назвался: помните, тот мужчина, который приходил по поводу похищения сына, Володя Шувалов.

– Нашли, Владимир Михайлович? – спросила без энтузиазма, однако продемонстрировав феноменальную память на имена. Такой она и должна быть при ее занятиях. А какие у нее занятия? Пожалуй, перефразируя фразу из когда-то популярного фильма, можно сказать: есть такая профессия – облегчать тяжелые карманы мужчин.

– Стелла, возникла острая необходимость повидаться. Не удивилась. Просыпаясь окончательно, уточнила:

– Со мной?

– Ну да. Есть кое-какие идеи. Может, вас заинтересуют.

– Говорите.

– Что вы, по телефону нельзя. Все телефоны на про-слушке.

– Володя, вы немножко выпили?

– Три рюмки коньяку. Но перед этим несколько дней ни грамма. Все время ушло на безрезультатные поиски.

– Тогда соберитесь с мыслями и четко объясните, что вам от меня надо?

Прозвучало насмешливо, но не резко. Хватка у нее, конечно, железная, знает, как обращаться с мужчинами. Но я должен был проверить, не померещилась ли мне искорка обещания с ее стороны. Ведь она меня уже выпроваживала, но потом вдруг остановила – и рассказала о дочери Гараева, студентке Оксфорда. Ее никто не дергал за язык. Она многим рисковала, делясь этой информацией. Почему? Только ли из ненависти к Исламбеку? Но суть даже не в этом. Когда она сообщила о Марианне, она тем самым дала мне высокую оценку как мужчине. Как мужчине, способному использовать взрывоопасные сведения, извлечь из них пользу. Она могла так подумать только в том случае, если…

– Стелла, вы отказываетесь?

– От чего?

– От встречи. От чашечки кофе. Я угощаю. Услышал в трубке короткий смешок, затем прямой и честный вопрос:

– Вы что же, Володя, решили со мной переспать?

– Было бы неплохо, – ответил я так же честно. – Но вряд ли возможно, да? Насколько я понял, вы носите пояс верности одному господину.

Думал, повесит трубку, нет, после паузы ответила без улыбки.

– Подъезжайте через час к «Солнышку». Небольшой бар на улице Чехова. Найдете?

– Людей поспрашиваю, найду.

– До свиданья, Володя. Пока больше не пейте.

– Само собой.

Через сорок минут я сидел за столиком в полуподвальном помещении, освещенном настенными бра, выполненными в виде факелов – каждая лампочка венчала конец толстой и как бы суковатой пластиковой палки. Народу мало – в основном молодые парочки. Я почитал меню – недорого, но выбор ублюдочный, все те же гамбургеры, чизбургеры, куры в гриле… С напитками получше, но мне не хотелось ни пить, ни есть. Я раздумывал над двумя вещами, мало совпадающими. Первое: почему мы оба с полковником Квазимодой окосели от нескольких рюмок коньяка и что он хотел мне внушить своими пространными речевками. Теперь, освободившись от его чекистской магии, я не сомневался, что он разыгрывал передо мной какой-то маленький спектакль, но с какой целью? И второе, над чем я раздумывал: кто же я такой на самом деле – человек или туповатое, похотливое животное, безропотно подчиняющееся сигналам, поступающим от сперматозоидов. У меня украли сына, я испытал и продолжаю испытывать состояние смертной, непреходящей тоски, но в то же время не остался глух к чарам красивой и умной куртизанки, и готов немедленно, если повезет, лечь с ней в постель. Как это понять? Как умопомешательство? Как матерый, дремучий эгоизм?

Стелла опоздала всего на двадцать минут, и когда вошла в зал, не сказать, чтобы все головы повернулись к ней. Я сам едва узнал ее, хотя не сводил глаз с входной двери. Стройная женщина в длинной юбке, в сером жакете, с волосами, туго стянутыми серой лентой, и вдобавок без всякой косметики на лице. Ее можно было принять за кого угодно, может быть, даже за директора какой-нибудь фирмы, или, к примеру, за школьную учительницу, но уж никак не за ту, кем она была на самом деле, то есть за удачливую, расчетливую, профессиональную пожирательницу мужчин. Спохватившись, я поднялся навстречу и она чуть приоткрыла губы в вежливой (именно так) улыбке, и вот только когда блеснули белые зубы и ярко, угрожающе вспыхнули глаза, я почувствовал слабый толчок в сердце и некоторую, без преувеличения, слабость в коленях. Да, это была она, та самая, которая без спросу вошла в мое сознание, укрепилась в нем и заставила совершить фактически один из самых бестолковых поступков в жизни. А как еще назвать. Я ведь пригласил на свидание любовницу одного из могучих московских баев, женщину, к которой нормальный обыватель не подумает подойти ближе, чем на сто шагов без крайней необходимости.

Она опустилась на стул и смотрела на меня, продолжая улыбаться, но выражение улыбки стало другое, она приобрела оттенок сочувствия.

– Что, Володя, уже жалеете, что позвонили, отчаянный вы человек?

– Нет, почему… У нас деловая встреча, что тут плохого.

– Не хитрите, вам не идет. Вы не умеете хитрить.

– Не понимаю, – я торопливо закурил. – На что намекаете?

– Я не намекаю. Я же спросила, хотите со мной переспать? И вы честно сказали: хочу. Мне это понравилось. Осталась самая малость. Решить, во сколько это вам обойдется. Вы собирали информацию и безусловно знаете, что я дорогая штучка.

– В смысле денег? – уточнил я.

– Во всех смыслах, Володя. Абсолютно во всех… Для начала закажите даме французский коктейль. И еще соленые орешки. Тут очень вкусные орешки, Володя.

Она умела разговаривать так, что каждое слово в ее устах обретало множество значений – меня от этого кинуло в жар. Не по плечу замахнулся, Володечка, сказал я себе, ох, не по плечу. Но вслух пошутил:

– Кто даму ужинает, тот ее и танцует.

– Это не про меня, – возразила она. – И все-таки, Володя, если откровенно, я рада, что вы позвонили. Знаете, почему?

– Догадываюсь.

– Ну-ну, покажите, какой вы сообразительный.

– Любая игра рано или поздно надоедает. А вы заигрались в этакую крутую женщину-вамп. Строго установленные правила, определенная клиентура. Скучно, пошло, хотя и сытно. Захотелось чего-то естественного, незатейливого, неопасного. А что может быть в России естественнее спившегося интеллигента.

– Во-он вы какой, – похвалила она. – Прямо в корень. Но с одной поправкой. Я не считаю вас спившимся. Не наговаривайте на себя.

– А интеллигентом считаете?

– Смотря что под этим понимать. Если вы зарабатываете на жизнь умственным трудом, то да, считаю. Что до всего остального, пожалуй, нет. Никакой настоящий интеллигент никогда не посмел бы пригласить меня на свидание, зная, кому я принадлежу.

– Верно, – я уже минут пять выдерживал ее прямой, ясный взгляд, в котором переливалось что-то иносказательное, и совершенно протрезвел. – Как раз сегодня об этом думал.

– К чему же пришли?

– Скорее всего, у меня сексуальный психоз. Столько потрясений за последние дни. Вот крыша и поехала. Никак не могу тебя забыть, Машенька. Какая-то заноза в сердце. Сто лет ни к кому не тянуло, как к тебе.

Могу поклясться, ее смуглые щеки слегка порозовели, и она отвернулась. Порылась в сумочке, достала радужную пачку каких-то особенных сигарет с ослепительной мулаткой на коробке. Я поднес зажигалку. Продолжал делиться сокровенным.

– Есть такая фирма «Луксор», ремонт бытовой техники и прочее. Там я обретаюсь. За последние годы деньжат немного накопил, долларов пятьсот. Если хочешь, отдам тебе.

Видно, я как-то чересчур изысканно объяснялся в любви, девушка словно язык проглотила.

– Кроме того, у меня действительно есть деловое предложение. Тот, кому ты принадлежишь, моего сына добром не вернет. Я чувствую. И тебя добром не отпустит. Я ведь сразу тебе сказал, у нас общие интересы. Все остальное не так уж и важно. С похотью справлюсь как-нибудь. Но без Вишенки мне хана. Почему молчишь? Скажи что-нибудь. А то нечестно получается. Обо мне знаешь все, а я о тебе ничего.

Она сказала:

– Можем так просидеть два часа, и никто не подойдет. Здесь самообслуживание. Надо самому взять, что надо. Мне – орешки и коктейль. Вон у той стойки.

Я сходил, куда велела. Себе взял кружку пива и бутерброд с сыром. Во рту пересохло. Было ощущение, что погружаюсь в бездну, из которой, возможно, вынырнуть не удастся. Коктейль (в основном ром с молоком) и орешки в серебряной вазочке обошлись всего в пять долларов. Пиво и бутерброд – в доллар. Для кого пустяк, а для кого финансовый штопор.

За несколько минут мы уже переступили в новые отношения, хотя трудно определить в какие. Не во враждебные – это точно. И не в доверительные. И уж, конечно, не в любовные. Возможно, в рыночные. И все же за ее профессиональным умением говорить, ничего не выдавая, я угадал самое важное – она тоже думала обо мне. В каком ключе – непонятно, но думала. Иначе, с какой стати вообще согласилась на встречу? С другой стороны обыкновенное женское любопытство безгранично.

Строгий жакет чуть приоткрывал загорелые, золотистые груди и трогательную ложбинку между ними. Когда ставил перед ней коктейль, невзначай туда заглянул – и вожделение вдруг затуманило глаза почти до куриной слепоты. Словно по лицу полоснули прожектором. Помнится, подобные ощущения я испытывал последний раз лет тридцать назад, в пионерском лагере, когда влюбился в пионервожатую. Студентка (имя забыл, внешность помню) занималась с младшими отрядами, а я был среди старшеклассников, и у нас затеялся нешуточный роман. Она подманивала меня со всем пылом дерзкой, заносчивой юности, но многого не позволяла. Только в последний день, в вечер прощального костра мы провели вместе несколько часов: топтались на полянке в медленном танго, бегали по лесу, целовались и обнимались, наговорили друг другу много любовной чепухи, на том все и кончилось. И вот тяжкое, мучительное сладострастие той волшебной ночи четверть века, лишь зажмурь глаза, заново гудит в клетках. Нынче много говорят и пишут о том, что при прошлом режиме, при лагерях и очередях за колбасой девочки были более целомудренными, мальчики все как один мечтали стать космонавтами, а секса как такового, в его мировоззренческом западном варианте, не было в помине, но все это вранье. Думаю, отношения между мужчиной и женщиной и сила их влечения не изменились с тех достославных времен, когда люди жили в пещерах и мужчина от избытка чувств бросал избраннице лучший кусок пропеченного на костре, полусырого лосиного мяса. От чистой, примитивной физиологии люди иногда поднимались к возвышенным любовным переживаниям, окрашенным светом звезд, и снова падали в бездну черной похоти, и век за веком любящие сердца при слишком плотном соприкосновении разбивались на множество хрустальных осколков, не поддающихся склеиванию. Попытка нынешних новых прогрессистов начинать растление детей прямо с колыбели, причем с поголовным охватом, все эти программы планирования семьи, порнография по телевизору и на книжных прилавках, распространение среди девочек и мальчиков глянцевых журнальчиков типа «Коул» и «Иес», где темы для обсуждения связаны исключительно с гениталиями, и еще многое другое в этом роде, конечно, принесли некоторые результаты, несколько поколений оказались духовно стерилизованными, но это не навсегда и даже ненадолго.

– Володя, – напомнила о себе Стелла, – ты о чем-то задумался? Неужели все о том же?

– В основном о Вишенке. Где он? Что с ним? Так сердце давит.

– Володя, увы, ничего не могу для тебя сделать. Даже если бы захотела. Но я понимаю, что значит, когда похищают твоего ребенка.

– Нет, ты можешь помочь. Я ведь сказал, что есть предложение.

– Какое, Володя?

Я отпил пива, собрался с духом.

– Ты знакома с дочкой Гараева?

– Да, знакома… – я ждал продолжения, и она добавила: – Было время, абрек доверял мне больше, чем кому-либо другому. За это теперь я расплачиваюсь.

– Ненавидишь бека?

– Скорее боюсь. Он – моя главная ошибка в жизни. Ты прав, я мечтаю освободиться, но не знаю как. Это, Володя, хищник с железным желудком. Переваривает все, что попадет в пасть. И никогда не отрыгивает. Прости, я…

– Ничего… Ты уверена, что пришла одна?

– Да, конечно… Он приглядывает за мной, но не так плотно, как думаешь. Считает, достаточно преподал мне науки, чтобы я больше не рыпалась.

Мы не заметили, как перешли на «ты», и не заметили, что разговор принял такой откровенный характер, словно мы знакомы сотню лет и не раз проворачивали вместе темные делишки. Когда я это сообразил, на сердце потеплело. Я ей нужен. Может, не меньше, чем она мне. Она в который раз легко отгадала, о чем я думаю.

– Верно, Володечка. Я обрадовалась твоему звонку. Хочешь знать причину? Пожалуйста. Я все последние годы почти не встречалась с теми, с кем хотела. Некогда было. Не осталось даже подруг. А в тебе есть что-то надежное, человеческое. Чем-то ты моего папу напоминаешь.

– Сомнительный комплимент, – я отпил из кружки. – Давай лучше вернемся к Марианне. Она тебе доверяет?

– Наверное… Мы успели подружиться. Она не похожа на отца. У нее доброе сердце и ясный ум… Что ты придумал, Володя?

– Хочу забрать ее из Оксфорда, привезти сюда и обменять на Вишенку. Поедешь со мной?

Поперхнулась коктейлем, взгляд остолбенелый.

– Я не ослышалась, нет?

– А что тут такого. Можно взять с собой Каплуна. Это мой друг, тоже надежный человек. Ему Исламбек чуть шею не свернул. Но он рискнет еще разок. Он отчаянный. Собрался жениться на молоденькой армянке.

На сей раз Стелла высказалась с оттенком соболезнования.

– Володя, ты не допускаешь, что вся эта история как-то повлияла на твою психику?

Я улыбнулся покровительственно:

– Они не ждут от нас ничего подобного, а мы это сделаем. В том вся и хитрость. Сделать то, чего не ждут. Иначе их ничем не проймешь.

– Ты про кого говоришь, Володечка?

– Да про тех, кто ворует детей.

– А что после будет с нами?

К этому вопросу я, естественно, был готов.

– Со мной – неважно, а тебя прикроет Дарьялов, бывший полковник ГРУ. У него огромный опыт. Спрячет так, что родная матушка не сыщет. Но это ненадолго. Дни Гараева все равно сочтены. Он хотя и с железным желудком, как ты говоришь, но Вишенкой подавится.

Губы ее приоткрылись, грудь вздымалась от бурного дыхания. Хотела что-то сказать, вероятно, путное, но споткнулась на полуслове – и лишь жалобно пролепетала:

– Володечка, прошу тебя, принеси коньяка. Большую рюмку.

Я сходил к стойке. Володечка. Я – Володечка. И интонация сердечная, искренняя. Как быстро сбросила с себя позолоченные рыночные доспехи и обернулась растерянной женщиной, которая не знает как разговаривать со свихнувшимся, зациклившимся на изуверских планах мужичком. Неужто и это всего лишь умелое лицедейство, или открылась ее истинная суть? Хоть так, хоть этак, но между нами шел сложный поединок, и от того, как он закончится, зависело, наверное, мое ближайшее будущее. Я это сознавал, сознает ли она?

Подал с поклоном хрустальную рюмку, пододвинул нарезанный на фарфоровом блюдце лимончик, украшенный горкой сахарного песка.

– Прошу, сударыня.

– А ты?

– Я за баранкой.

– За баранкой? Как же сюда добрался? Ведь уже был под мухой.

– Подфартило. Дворами просочился.

Кивнула с пониманием. Выпила свой коньяк. Закурила с видимым облегчением. Что-то в ее настроении снова менялось. Изучая меня с таким видом, будто разглядывала прыщик на губе. Меня это не смущало. Во мне крепла уверенность, что мы сошлись не на час и не на два. Может, на целый месяц, если Господь его нам подарит. Пока шло к тому, что не подарит.

– Володя, можешь ответить честно, без дураков на несколько вопросов?

– Могу. Я вообще избегаю вранья. Ложь чужда моей солдатской натуре.

– Ага… Я заметила, какой ты солдат. Тогда скажи, вот все это, что ты придумал про Гараева и про поездку в Англию, – ты всерьез или придуривался?

– Совершенно всерьез. Я сегодня уже говорил одному человеку, что не могу больше бездействовать. Бездействуя, я предаю сына. Разве не так?

– Хорошо. Второй вопрос. Почему ты решил втянуть меня в эту авантюру? Я произвела на тебя впечатление идиотки?

– Наоборот. Ты женщина высокой пробы. День и ночь ломаю голову, как бы к тебе подольститься. Ты привыкла к большим бабкам, а у меня их нет. И встретились мы в дурной час. Но я не хочу с тобой расставаться.

На очередное косвенное признание в любви она не обратила внимания.

– И, разумеется, как всякий интеллигент, считаешь себя нравственным человеком?

– В нашем мире все так перепуталось. Никогда сразу не разберешь, кто святой, а кто подонок. Но заповеди стараюсь не нарушать.

– Но как же так, Володя? Допустим, ты влюбился. Допустим, только и думаешь о том, как бы затащить меня в постель на халяву. Но при чем тут похищение девочки? Ты же обрекаешь нас обоих на верную смерть. Все эти сказки про полковника, который меня спрячет, – это бред собачий. В России сейчас нет места, где можно от них укрыться. На всей планете нет такого места. Мы живем в условиях нового татаро-монгольского ига. Хоть это ты, надеюсь, понимаешь?

– Это понимаю.

– Ну, так ответь. Как устроены твои мозги? Тебе понравилась женщина. Ты надеешься ее трахнуть. Желание нормальное, вызывающее уважение. Но одновременно изображаешь разные штуки, чтобы ее поскорее укокошили. Я уж сто раз зарекалась, что ляпнула по Марианну.

– Вопрос понял, – я допил остатки пива. – Тут две причины, и обе касаются нас с тобой. По-моему тебе сейчас так плохо, что хуже не будет. Сама сказала, не знаешь, как вырваться из кавказского плена. Я тоже, пока не вернется Вишенка, так и буду ходить с ободранной кожей. Мы оба в распаде. Чтобы исправить положение, придется совершить неадекватный, решительный поступок. Говоришь, укокошат? А вдруг нет? Стоит рискнуть, Машенька, ох, стоит.

– Откуда узнал про Машеньку?

– От того же полковника. Но я бы и сам догадался. Какая ты Стелла? Это кличка. Она прилипла, но ее можно вытравить, как татуировку.

Стелла в задумчивости прикурила новую сигарету.

– Диагноз такой, Володечка. У тебя вялотекущая шизофрения с уклоном в суицид. Нам не по пути. Действительно, между нами есть что-то общее, но умоляю, не звони больше. В отличие от тебя, я еще не устала от жизни. Во всяком случае, не до такой степени, чтобы по доброй воле садиться на раскаленный шампур. Знаешь, они любят не просто убить, сначала хорошенько помучить. Я боюсь физической боли, Володечка. Прости меня грешную.

В эту минуту я любил ее уже так сильно, как никогда не любил даже Светлану. Наваждение какое-то, каждая жилка ныла от напряжения. Значит, вот что называется любовной дурью. Сердечно-черепная смута, от которой нет спасения. Что-то вроде брюшного тифа.

– Как хочешь, – заметил равнодушно. – Могу не звонить. Поеду один, ничего. Как-нибудь управлюсь. Но мне здорово повезло, что тебя встретил.

– Да?

– Конечно. Как-то я начал сдавать от всех счастливых перемен. Не по мне все это. Рынок, власть бандюка. Везде одни бандюки, хоть в правительстве, хоть в магазине. Каждый норовит ограбить и при этом ткнуть шилом в печень. Люди все куда-то попрятались. Наверное, их еще много осталось, всех так скоро не выморишь, но попрятались. Одиноко вокруг, пусто. И тут ты вдруг появилась в самый неожиданный момент. Чем зацепила, не знаю, но крепко, с первого захода. В принципе ты тоже вроде чужая. Цену себе знаешь, мужичками балуешься, как рыбка червячками. Твой мир – не мой мир. Но ты, Машенька, а не Стелла. Я сразу догадался. Контраст впечатляющий. Между той, кого из себя изображаешь, и той, кто ты на самом деле.

– Кто же я на самом деле? – в ее тоне я почувствовал предостережение – дескать, думай, прежде чем сказать, и сдрейфил, отступил.

– Хорошо, никого из себя не изображаешь. Ты такая и есть, умная, цепкая, упорная. Умеешь бороться за теплое местечко под солнцем. Но душа у тебя живая. Не дает тебе окончательно озвереть.

– Откуда такая уверенность, Володечка? – Теперь в ее голове прозвучала горькая нота.

– Поступок, дорогая, – вот мера всех вещей. Допустим, про дочку Гараева ты рассказала из желания ему насолить, но сюда пришла не поэтому. Не смогла отказаться, потому что человек в беде. Любая нормальная московская стерва отшила бы меня так, что я часа два сидел бы выпучив глаза от изумления. А ты сказала: хорошо, Володя, приду через сорок минут. А кто я для тебя? Чучело, совок, и хуже того – бывший интеллигент. С меня слупить нечего… поедем в Оксфорд, Машенька. Не добьемся толку, хотя бы прогуляемся. Я за границей не бывал, а ты?

– Заткнись! – отозвалась как-то вяло и залпом допила коньяк.

Через полчаса вышли на улицу. Осенний, сумеречный день светился желтизной, от асфальта тянулся голубоватый парок. Стелла уже спешила. Призналась, два-три часа – еще позволительная отлучка, а больше – ни-ни. Могут хватиться. Я проводил ее до приземистого «Опель-рекорда» цвета давленой брусники. Постояли около машины, взявшись почему-то за руки. Ее теплая рука удобно улеглась в мою ладонь, словно нашла себе, наконец, подходящее гнездышко. Может, долго стояли и со стороны, наверное, выглядели глуповато. Так даже мальчишки с девчонками теперь не стоят, будто охваченные первородной мечтательностью. Они если сплетаются на виду у всех, то в тесном объятии, имитирующем подступ к половому акту, а в руке у одного или у обоих обязательно зажата бутылка пива. Мы же стояли безгрешно – и мое сердце изнывало от давно забытой нежности. Потом я спросил деликатно:

– Ты ведь прилично набралась, дорогая… Как поедешь?

– Ничего, – ответила она. – Откуплюсь. А сам как?

– У меня «шестеха», менты не обращают внимания даже если на них наедешь. С меня больше полтинника не слупишь.

Стелла улыбнулась материнской улыбкой – и все еще не отнимала руки.

– Володечка, пообещай, что не наделаешь глупостей.

– Я позвоню вечером, хорошо? Скажешь окончательно – да или нет.

– Не надо говорить об этом по телефону.

– Значит, все-таки прослушивают?

– Лучше не рисковать.

– Тогда давай попозже опять встретимся? Когда проспимся.

– Не смогу. Вечером меня пасут.

Я поглядел по сторонам: поблизости никого, кроме одинокой молодой мамы с коляской, откуда торчала золотистая тыковка. Это меня умилило: надо же, кто-то еще рожает.

– Маш, мы тоже с тобой могли бы завести ребеночка. Тебе сколько лет?

После этих слов она отстранилась и направилась к машине, но я успел ее перехватить и обнять. Я поцеловал ее в губы и почувствовал, как ее язычок на мгновение скользнул в мой рот. Это был настоящий поцелуй, не притворный, не принудительный. У меня закружилась голова, словно спрыгнул с балкона.

– Маша, – прошептал я. – Дорогая.

– Ладно, – пробормотала она, – Сама тебе позвоню ближе к двенадцати, если будешь дома.

Села в «Опель», завела с полуоборота – и уехала. Растворилась в ознобном мареве Москвы. Нетвердо ступая и жалобно ухмыляясь, я побрел к своему «жигуленку».

ПОКУШЕНИЕ НА ЗАГОРОДНОЙ ВИЛЛЕ

К поместью Руслана Атаева Магомай подъехал около семи вечера, когда начинало смеркаться. Прикатил на стареньком «Пежо», который угнал с платной стоянки неподалеку от отеля. Рядом на сиденье в вольной позе раскинулась мулатка Фрося. Как обычно, у нее был такой вид, будто она на грани оргазма. Она и правда при легкой тряске в машине умела это делать не хуже, чем с мужиком. С Магомаем они были одного поля ягоды, но он редко прибегал к ее услугам, может, раза три за все годы. Фрося была убежденной сатанисткой, а это означало, что доверять ей нельзя ни в чем. С сатанистами он вообще предпочитал не иметь дела, хотя они всегда к нему тянулись, как к родному. Ни разу не участвовал и в черных мессах, от которых мулатка Фрося, по ее словам, балдела и улетала.

В Москве она появилась лет пять назад, по происхождению была мексиканкой и даже успела сняться в одном из самых любимых россиянами сериалов, в «Тропиканке». Сыграла трогательную роль невинной девушки, вроде нашей Золушки, которую в каждой серии насилуют злодеи, но, в конце концов, благодаря своей красоте, скромности и высоким душевным устремлениям, она находит нелегкое счастье в объятиях благородного мультимиллионера Хуана. Впоследствии у Фроси на родине что-то не заладилось, ее подставили на партии наркотиков, и пришлось рвать когти. Она удрала в Москву, рассудив (не без ума), что в этом городе ее не поймает никакой Интерпол. Быстро освоилась, за копейки выправила себе документы и прописку, и вписалась в рыночную среду, как белка в дупло. За два месяца овладела русским языком, купила квартиру на Арбате, завела множество полезных знакомств как среди братвы, так и среди чиновничьего люда. Оказывала услуги в основном в области черной магии, но иногда, если попадался солидный клиент, подрабатывала и натурой. Одна ночь с Фросей-Тропиканкой обходилась не меньше, чем в тысячу долларов, но те, кто раскошелился, уверяли, что еще недорого. Позже, когда выяснилось, что она сатанистка и владеет сокровенными тайнами вуду, ее авторитет поднялся до отметки не ниже районного префекта. Дела шли так хорошо, что для того чтобы попасть с ночевкой в ее трехкомнатную квартиру на Арбате, надо было записываться чуть ли не за полгода. Правда, ходил слушок, что некоторые из клиентов, приглашенные на пир любви, исчезали бесследно, но это никого не отпугивало, как не отпугивал такой поворот событий любовников Клеопатры. Пресыщенные буржуа, ошалевшие от халявных бабок, готовы были рискнуть головой ради удовольствия испытать страсть, какой она бывает в аду.

Филимон Сергеевич познакомился с ней при забавных обстоятельствах. Как-то после удачного отстрела зашел скоротать вечерок в ночной клуб «Дарьял», принадлежащий староватому бакинцу Шохе Шахиджану, про которого поговаривали, что он скупил уже половину Москвы (это, конечно, романтическое преувеличение). «Дарьял» славился тем, что сюда, по примеру английских клубов, не пускали всякую мелкую шваль, вырубая ее прямо на пороге. Короче, безопасное, тихое местечко, но и цены, естественно, соответствующие. Девочки здесь шли не ниже трехсот долларов за штуку, и даже игральные автоматы принимали купюры достоинством не ниже пятисотенной. У Магомая игра не клеилась, за час скормил рулетке две штуки, и в банчок спустил еще три. Огорчился, конечно, будучи бережливым человеком, но не сильно. В баре заказал питье и свиную отбивную, и тут как раз началась музыкальная программа. Филимон Сергеевич не был большим поклонником стриптиза, на сцену поглядывал одним глазом, хотя конферансье то и дело объявлял имена танцовщиц, среди которых сверкали и примы Большого театра, и звезды цыганских таборов, и гастролерши из «Мулен-Руж» и «Гардиан-опера». Его тонкий вкус коробило, что самые изысканные кульбиты вокруг пластикового шеста, имитирующего гигантский фаллос, заканчивались одним и тем же: трясением голых сисек и назойливой пробежкой среди гостей с выклянчиванием дополнительного вознаграждения. Но когда дородный конферансье, затянутый в короткое платьице трансвестита, со счастливым придыханием сообщил, что выступит с сольным номером известная и любимая в России, прославленная Фрося-Тропиканка, насторожился. Он давно собирался познакомиться с женщиной, о которой ходили невероятные слухи. Если хотя бы половина из них правда, думал он, у них обязательно найдется, о чем поговорить.

На помост, под свет приглушенного юпитера выскочила смуглая женщина с черными распущенными волосами и с изумительным, соразмерным во всех пропорциях телом. Под ритмичную мелодию она двигалась с такой вызывающе-дерзкой грацией, что мужчины в зале одновременно облизнулись, а у многоопытного, не слишком охочего до баб Филимона Сергеевича по-горячему повело в паху, чего с ним давно не бывало. И все те минуты, пока яркоглазая шалунья искусно освобождалась, выныривала из многочисленных складок тропиканских нарядов, и до того мгновения, когда она, обнаженная, забилась в диких конвульсиях, обвиваясь вокруг пластикового фаллоса, он следил за ней неотрывно, замерев с бокалом «Кровавой Мэри» в руке.

В «Дарьяле» у него был свой человек – надсмотрщик всей здешней обслуги, включая охранников, – Лева Пантера. Из бывших оперов с Петровки. У них сложились добрые, деловые отношения, можно сказать, взаимовыгодные. Нашел Леву в его личном кабинете возле гардероба, откуда тот по нескольким мониторам следил за тем, что происходит во всех закоулках двухэтажного здания «Дарьяла». Ма-гомая опер приветствовал радушно и тут же, скривив рот, выразил сочувствие:

– Видел, видел, Маго. Сегодня не твой день. Сколько просадил?

– А-а, – отмахнулся Магомай. – Пустяки, Левушка. Сам как поживаешь? Дома как? Витек все керосинит?

Больное задел. Витек, старший сын опера, двадцатилетний, был оболтус каких мало. Учиться не хотел, путался со всякой рванью и глушил по-черному. Но на иглу пока не сел, что вселяло надежду. В тех компаниях, где он ошивался, мало кто обходился без дури. Магомай как-то предложил свою помощь. Лева выслушал его со вниманием, поблагодарил, но отказался. Магомай присоветовал простую, но действенную вещь: отметелить парня, может, слегка покалечить, и повторять процедуру при каждом новом срыве. Магомай считал, что это единственный способ вернуть мальчика на путь истинный, но отцовские чувства не позволяли Леве согласиться с радикальным мнением. Надеялся, что сынок еще немного покуралесит – и сам опомнится. У Левы все было подготовлено для того, чтобы отправить сына в Мюнхен, в какой-то элитарный колледж с очень строгим уставом.

– С Витюней по-старому. Хотя есть намеки на просветление. Два дня трезвый дома сидел, и сучку эту вроде отшил, Маню Закидуху. Ох, опасная тварь. Она его больше всех провоцирует. Он же телок. Она его на крючке держит. Все соки высосала. Без ханки с ним не трахается, и на дозу он ей каждый день отстегивает. У нее прейскурант: один трах – две бутылки белой. Внушила телку, что у нее организм так устроен, без водки ей не в кайф. Да я тебе рассказывал про нее.

– Хочешь, уберем? – по-дружески предложил Филимон Сергеевич. – По минимальной таксе. Как за бомжа.

– Не-е, не надо. Витюня парень нервный, впечатлительный, боюсь, не простит. Сейчас мы все же на контакте… Ты по делу или как?

– Что ты, Левушка, какое дело… Давно не виделцсь… Слушай, а вот эта Тропиканка, к ней какой подход?

Бывший опер улыбнулся с пониманием.

– На экзотику потянуло, Маго? Что ж, она того стоит. Ребята, кто с ней был, рассказывали, незабываемые впечатления. Мертвого подымет. Но ведь опасная, Филимон. Говорят, заклятия знает. Кто не угодит, исчезают бесследно.

– Это ничего, – уверил Филимон Сергеевич. – Я не исчезну.

– Тогда садись за столик, подошлю к тебе. О цене сами условитесь. То есть, короче, она ее сама назначает, а уж ты соглашайся или нет. Но не торгуйся. Торговаться бесполезно. Сатанистка одним словом.

Филимон Сергеевич в ресторане заказал себе пару жульенчиков, овощи. Терпеливо ждал – и дождался. Около двух ночи Тропиканка подсела к нему, но была какая-то нахмуренная и не по-доброму сосредоточенная.

– Знаешь, кто я? – спросил Магомай. Подняла глаза – черные омуты, и в каждом по тысяче чертей.

– Мне по барабану… Чего надо, говори?

– Влюбился, Фросенька… Как увидел, как ты вокруг деревянного члена вьешься, так и поплыл. Я человек трепетный. Меня искусство валит наповал.

– Не зуди… Левка сказал, ты деловой.

– Очень деловой. Заплачу, сколько спросишь. Не поскуплюсь.

– Налей коньяку.

Магомай с готовностью наполнил бокал, куда на дно заранее положил прозрачную таблеточку. Его удивило, что прекрасная мулатка говорит без всякого акцента, будто россиянкой уродилась. Но глаза сжигали, смертельные глаза. В них хотелось пальцами ткнуть, чтобы проверить, живые ли.

Красавица выпила коньяк не задохнувшись. Закусывать не стала.

– За час – пятьсот. За ночь – тысяча. Пойдет?

– Почему нет, – обрадовался Филимон Сергеевич. – Считаю, это дешево. За такую-то амфибию.

– Тогда поехали, чего время терять.

Через час прибыли на Арбат. В ее трехкомнатной квартире было душно, как в июльскую жару. Работали кондиционеры, калориферы, пылал огромный камин. Мало что душно, воздух насыщен тяжелыми сладкими испарениями, у Магомая сразу закружилась голова. Еще в ресторане Филимон Сергеевич поинтересовался, почему она такая озабоченная, не обидел ли кто, не дай Господи. Фрося ответила, что обидеть ее невозможно, но денек выдался хлопотный. Утром пацаны из коломенской группировки прислали в подарок пятилетнюю кроху (на вокзале подобрали), очаровательное существо. Хотела кроху помыть, посадила в ванную, сама побежала за притирками, а когда вернулась, кроха уже мертвая. Видно, выбиралась из ванной, поскользнулась – и хряснулась височком о железный штырек, на который крепился душ. При этом воспоминании Фрося заплакала, Филимон Сергеевич ее утешил. «Понимаю, сударушка. Но не стоит так переживать. Коли любишь с младенчиками баловаться, с десяток приволоку». «Где возьмешь?» – встрепенулась девушка. «А то не знаешь, – удивился Магомай. – Да этого добра сейчас … По Москве сто тысяч беспризорных».

После этого обещания у прекрасной мулатки глаза повеселели, в них зажглись лазоревые звезды. Подумал отрешенно: много ли им надо, сатанисткам несчастным. Наврешь с три короба, и бери голыми руками.

Заикнулся, нельзя ли окна распахнуть, Фрося не разрешила. Оказывается, по Москве летают азиатские микробы, против которых у нее, как у жительницы экватора, нет иммунитета. Он ждал, когда подействует таблетка, и уже начал сомневаться, подействует ли вообще. У сатанистки, похоже, организм могучий, и это тоже странно. Те сатанисты, с какими прежде сталкивала жизнь, были существа взвинченные, бес их поддерживал в яростном, возбужденном состоянии, но на химию неустойчивые. Она все больше его волновала: была в ней именно та загадка, какие он любил разгадывать в свободное от работы время. Проняло через час, когда наладила светомузыку и собралась исполнить какой-то особенный стриптиз, известный лишь жрицам вуду. И вот едва затряслась в судорогах на ковре, едва с треском оторвала первую пуговицу, как импортная таблетка (подарок знакомого фармацевта) ворохнулась в чреве. Фрося-Тропиканка жалобно вскрикнула и умчалась в туалет. А потом пошло с неумолимостью урагана. Только вернется, только приступит к отработке, как налетал следующий свирепый приступ. Магомай смеялся до слез, давно так чудесно не отдыхал. Ходил следом, заглядывал в туалет, где она яркой, угрюмой птицей корчилась на позолоченном унитазе, участливо предлагал вызвать «скорую». Тропиканка злобно огрызалась, шипела, выкрикивала угрозы сразу на трех языках. Лишь к утру немного очухалась, распласталась на безразмерной кровати С водяным матрасом, бледная, со спутавшимися волосами, похожая на привидение. Магомай заставил ее выпить стакан водки, присел рядом. Заговорил с укоризной:

– Что же получается в результате, дорогая Фрося. Я сатанисток уважаю, они миром правят, но всему есть предел. Сделка есть сделка. Мы как договаривались? За тысячу баксов немного блаженства, верно? Я подписался на любовь, но не на твою диарею. Этого я мог бесплатно наглядеться в любом общественном сортире. Короче, моральный урон. За это полагается неустойка. Правила сама знаешь. С тебя десять кусков как минимум. Мне непонятно другое. Зачем вся эта симуляция холеры? Чего ты хотела добиться? Унизить меня, что ли?

Тропиканка изогнулась дугой, завопила:

– Скотина! Сволочь! Сам все подстроил. Думаешь, не вижу? А Левка сказал – джентльмен. Убирайся отсюда. Пошел вон!

– Успокойся, девушка, не кричи на меня. На меня кричать вредно. Плати деньги – и разбежимся.

По его ласковому тону Фрося поняла, что дело серьезное и кавалер ей попался крученый. Уже спокойно почти проворковала:

– Какая неустойка, милый? Подожди, капельку отдохну и отработаю. Останешься доволен.

Магомай налил ей еще водки, сам закурил. Грустно сообщил:

– Я, девушка, не так молод, как сорок лет назад. Какие удовольствия под утро, ночь не спамши. Нет уж, лучше неустойка. Как говорится, синица в руке.

Фрося опрокинула стакан, еще раз полыхнула:

– Угрожаешь, пенек? А знаешь, какая у меня крыша? Да мне только трубку снять.

– На это не надейся, родная. Я много сатанистов повидал. Не возражаю, ребята хваткие, но хлипкие. Кидок, конечно, любят, как кровь младенцев. Но когда узнают, кого надула, враз отступятся. Не захотят рисковать.

– Кто же ты такой особенный?

– После скажу… Коли денег жалко, можешь по-другому откупиться. Но не пупком.

– Как же?

– Выполнишь одно-два поручения – и в расчете.

Не ответила, запыхтела, отвернулась к стене, но видно было, душевно смирилась. Так и завербовал ведьмачку – всего лишь через одну импортную таблетку. С полчасика еще посидел с ней, пока не начала засыпать, сморенная полным желудочным опустошением. Хотел выяснить, куда некоторые ее полюбовники исчезают бесследно, что она с ними делает, но тут наткнулся на стойкое сопротивление, даже на грубость. «Не суй нос, куда не просят… Не твое дело…»

Впоследствии, кроме деловых контактов, бывали у них и интимные радости, и Филимон Сергеевич в полной мере изведал, какая она – тропиканская любовь. Не то чтобы ему понравилось, но разумом оценил. Знойная штука. Что-то посередине между звериной случкой и романтическими воздыханиями «просто Марии», или то и другое вместе. Словами не опишешь, но после Фросиных ласк по неделе, по две на баб смотреть не мог, до того обжирался.

…Когда припарковались за деревьями, чтобы с вышки не разглядели, еще разок ее проинструктировал.

– Значит, никаких отступлений от сценария, никакой самодеятельности. Я пойду первый. Потом за тобой вернусь, или кто другой прибежит. После того, как просигналишь, у тебя останется две минуты. Не забудь. Если наткнешься на знакомых, прикинешься глухонемой… Все поняла?

– Маго, не будь кретином.

– Хорошо, что в себе уверена, но запомни: Атаю наплевать, что ты сатанистка. Чуть приоткроешься – и тебе крышка. Отправишься прямиком в преисподнюю, где тебя родная, давно ждут. Ладно, жди.

К железным воротам подошел блудливой походкой, кокетливо помахивая дамской сумочкой. Облачен был в просторную кофту и любимое зеленое платье, с надутым пузом, на голове высокая прическа в мелких кудельках. Из машины вылез Филимон Сергеевичем, а часового окликнул уже перевоплощенный в Соню Давыдовну Мамеладзе, известную поставщицу живого товара. Половина «досугов» в Москве принадлежала ей, да вдобавок киностудия «Сантама-плюс», занимавшаяся изготовлением порнофильмов, не уступавшим по качеству классическим образцам западной продукции, а кое в чем превосходившим. Все же, несмотря на прочную коммерческую репутацию, в среде московских бизнесменов Соня была в некотором роде изгоем: пользовались ее услугами многие, но обычно через посредников. Даже чисто криминальные авторитеты не афишировали знакомства с ней. Такое отношение объяснялось двумя причинами. Во-первых, заметно возросшей религиозностью новых русских (началось опять же с дедушки Ельцина, у всех свежо воспоминание, как он пьяный однажды перекрестился прямо в церкви, держа свечку в левой руке), а также тем, что нашлявшись по заграницам, они убедились, что там не привечают порнодельцов в высшем свете. Про Атаева Магомай разведал, что с Соней Давыдовной тот лично не знаком, хотя не раз вел деловые переговоры в Интернете. Узнал об этом от самой Сони Давыдовны, для которой как-то выполнил пору несложных заказов.

Из будки выступил пожилой охранник, грубым голосом спросил:

– Чего надо, бабка? Чего орешь? Не видишь, частные владения.

Через железную решетку ворот Магомай заметил подрезающего кусты алкаша Витюню, но это его не обеспокоило. Он, когда посмотрел на себя в зеркало в номере, сам себя не узнал.

– Сообщи хозяину, – пискливо потребовал, – приехала Соня Давыдовна, из «Сантамы-плюс». По личному делу. Для аудиенции.

– Еще чего, – захохотал охранник. – Циркачка нашлась. Канай отсюда, пока целая.

Магомай сказал:

– Много на себя берешь, служивый. Если не доложишь, сама на Атая выйду, тогда тебе несдобровать. Ты Соню Давыдовну не знаешь, но ты ее скоро узнаешь.

Пожилой вояка (похоже, тоже из бывших ментов) уловил в словах накрашенной тетки реальную опасность, но положение у него было щекотливое. С хозяином шутки плохи. Вдруг он ни о какой Соне Давыдовне слышать не хочет. Тогда хорошо, коли просто обматерит, но может случиться кое-что и похуже. Хозяин на расправу скор. Тем более что, пожив в ухороне несколько дней, и особенно после того, как его зарыли на Ваганьковском, он заметно одичал. Сидел бирюком в своих апартаментах и даже по вечерам редко показывался. Челядь трепетала. Ждала внезапных перемен, а ведь известно, на Руси любая перемена к беде. Выход подсказала незваная гостья.

– Пусти в будку, служивый. Сама с Русланом поговорю.

Охранник пораскинул мозгами, а почему нет? Если хозяин рассердится, он оправдается тем, что завел подозрительную тетку в помещение для проверки. В сторожевом домике сидел еще один вооруженный громила, помоложе, который для смеха шлепнул Магомая по крутой заднице и вслух похвалил:

– Ничего, тверденькая, хотя и старуха, – потом умело шарил, чуть не оторвав стодолларовые пластиковые груде-хи (фирма «Климанус», Германия). Через минуту (охранник пощелкал кнопками на панели) из динамика раздался хриплый голос Атаева:

– Что случилось, Семен?

– Гостья к нам, босс. Назвалась Соней Давыдовной. Говорит, вы ее знаете. Просит аудиенции.

– Дай ей трубку.

Охранник выполнил распоряжение.

– Здравствуй, дорогой друг, – жеманно прогнусавил Магомай, подражая знаменитой мадам. – Надеюсь, не очень удивлен?

– Соня, ты?

– Кто же еще, милый. Конечно, я, твоя маленькая каракатица.

– Как разыскала? – голос звучал раздраженно, холодно.

– Русланчик, не будь ребенком.

– Ладно… Семен, проводи ее ко мне.

По липовой аллее, словно перенесенной сюда с рекламных слайдов, вышли к трехэтажному зданию, возведенному в псевдоготическом стиле. Разумеется, красный кирпич, разумеется, мраморные колонны, разумеется, цветочные клумбы, бассейн и японская горка. В таких домах жили люди, оказавшиеся победителями в беспощадной схватке за демократию.

Охранник подтолкнул Магомая к обитой кожей двери, сам остался снаружи.

Руслан Атаев сидел у камина в глубоком кресле, с раскрытым на коленях красочным изданием Камасутры. Обернулся на звук шагов. Поманил Магомая к себе.

– Проходи, садись… – некоторое время молча разглядывал гостью, недоверчиво изрек:

– Не такой я тебя представлял, Соня Давыдовна. Думал, черная, а ты белая.

– Была черная, – весело отозвался Магомай, расположившись в кресле напротив. – От трудов праведных поседела, любезный Руслан. Краситься, скрывать возраст – не в моих привычках. С природой бороться бесполезно, знаешь не хуже меня.

– Зачем пожаловала?

В сумрачном лице ни тени улыбки, в голосе лед, в черных глазах вообще никакого выражения. Понять можно: кому понравится неожиданный визит пронырливой дамы с сомнительной репутацией.

Магомай извлек из кармана вместительной кофты золотой портсигар с монограммой (точная копия знаменитого портсигара мадам Мамеладзе), сунул в зубы длинную сигарету с золотым ободком и прикурил от золотого «ронсона». Атаев ни сделал ни единого движения, по которому можно было бы заподозрить его в любезности. Напротив, скривился в презрительной гримасе. Филимон Сергеевич никуда не спешил и завел речь издалека. Сперва напомнил покойному бизнесмену о двух транзитах, которые они провели на паях: один в Иран, второй аж в Бразилию, на круг сплавили около двух тысяч молоденьких курочек и положили в карманы полтора лимона чистыми; дождался, пока Атаев сквозь зубы процедил, что действительно сделки были неплохие. Потом спросил, знаком ли благородный абрек с дамой по имени Фрося-Тропиканка?

– Да, – сказал Атаев. – Знаю такую. Видел, но руками не трогал. И что дальше?

– Ну вот, – сверкнул голубенькими глазами Магомай. – Она иногда работает на меня. Хорошая девочка, без всяких комплексов. Настоящая сатанистка. У нее есть информация, хочет продать.

– Мне?

– Тебе, дорогой, тебе. Попросила отрекомендовать. Информация дорогая, но Фрося сказала, когда узнаешь, о чем речь, покажется тебе дешевой. Я ей верю, милый Руслан. Когда Фрося укладывает мужчину в постель, то высасывает до донышка. Мужчина уходит от нее пустой, как барабан, без остатков разума. Если уходит.

– Откуда узнала, что я здесь? Тоже от Фроси?

– Милый, я не продаю осведомителей, как и ты. Это дурной тон.

– Где сейчас Фрося?

– Неподалеку, дорогой. Ждет в машине, пока ее позову.

– Даже так? – в пристальном взгляде подозрительность. Магомай, кокетничая и строя глазки, от души наслаждался сценой. Таких типов, как этот горбоносый супермен, он знал как облупленных и любил их наказывать. Руслан Атаев заслужил свою судьбу, можно сказать, собственными руками выкопал себе могилу. Магомай – всего лишь посланец рока. Большая ошибка Руслана и ему подобных в том, что они возомнили себя высшими существами, не имея на то никаких оснований. Денег много, а что – деньги? У любого удачливого вора их в избытке. Горячая кровь, вспыльчивый характер, упрямство, доходящее до тупости, звериная изворотливость и жестокость, пренебрежение к слабым, – все это вместе взятое делало таких людей опасными, но никак не всесильными. У них у всех, кто нынче оккупировал Россию, и не только у черных, – общая ахиллесова пята – самоуверенность, граничащая со слабоумием. Когда Магомай придумал, как эффектнее выполнить заказ, именно эту черту он брал в расчет. Самоуверенность делала их по-детски доверчивыми. Чем чуднее приманка, тем охотнее клюют. Точно так свирепый бультерьер, готовый любого разорвать в клочья, если ему умело сунуть под нос кусок жареной печенки, начинает кашлять, задыхаться, цепенеть – и напрочь забывает о первоначальном замысле. Цепляй ему, растерявшемуся, ошейник – и веди куда хочешь.

– Думал, обрадуешься… – Магомай игриво потряс пластиковой грудью. – Она к тебе тянется, дорогой. Информация – это только повод, поверь мне. Прости за пошлость, милый, она в тебя влюблена. Можешь представить, что это такое, когда дикая кошка потекла. Пусть изнасилует, не пожалеешь.

Атаев поморщился, но смягчился.

– Язык у тебя без костей, Соня… что-то я слышал, она в экстазе может вену перегрызть?

– Бывает. Но с тобой не посмеет, если сам не захочешь. Абрек неожиданно проявил интерес.

– Что же в этом хорошего?

Магомай про себя хохотнул: вот и купился на жвачку, властелин хренов. Ответил глубокомысленно:

– Как сатанистка, Фрося любит кровушку. Кровушка ее заводит. Но делает это аккуратно. Тебе ли бояться, герой. Испытаешь такой оргазм, после сам скажешь мамочке спасибо.

– Ты моя мамочка?

Магомай кокетливо прищурился.

– Для меня все мужчины мои детки.

Он уже не сомневался, что Руслан на крючке, и не ошибся. Почесав волосатую грудь, где начинался пожар, Атаев по селектору распорядился:

– Ахун, сбегай за ворота в лесок. Там в машине сидит девка. Приведи сюда…

– Будь с ней поласковее, милый, – посоветовал Магомай. – Сатанистки своенравные. Чуть чего, порчу напускают.

– За дикаря принимаешь? – окрысился Атаев. – Думаешь, с деревьев слезли? Когда ты, Сонюшка, на панели стояла, червонцы клянчила, я в университете учился. Порча – это средневековье, душенька. Поняла, нет?

– Поняла, милый, поняла, – Магомай с деланным испугом оглянулся на дверь. – Но лучше понапрасну не храбрись. Я такого от нее навидалась…

Не прошло пяти минут, как в комнате появилась Фрося, наряженная по-цыгански, – в длинной, до пола, цветастой юбке, в свободной разноцветной кофте, с алым платком на голове, из-под которого черными потоками падали на плечи роскошные волосы. Что-то такое было в ее облике, в гибкой фигуре, в черных, пылающих угольях глаз, что заставило Атаева подняться навстречу.

– Проходи, не стесняйся, девушка… Гостьей будешь… Садись сюда, пожалуйста… – схватил за руку, потянул, спихнул на низкий бархатный пуфик. Фрося вырвала руку, заговорила властно, вкрадчиво:

– Поосторожней, хозяин. Не люблю, когда силком, – и обожгла яростным, ненавидящим взглядом Магомая. Действовала точно по уговору, и он успокоился.

Атаев преобразился на глазах. Подвинул к Фросе ореховый столик, налил красного вина в хрустальный бокал, поставил блюдо с фруктами, коробку шоколадных конфет. Ходил вокруг нее, как мартовский кот, разве что не урчал призывно. Да, с мужиками знойная мулатка не промахивалась, умела зацепить. Была ли то черная магия или дар Божий, не столь уж важно. Кто попадал под облучение ее безумной плоти, становился ее рабом. Фрося удерживала жертву, пока самой не надоедало. Наскучившись очередным партнером, благосклонно отпускала его на волю – или пожирала с потрохами. Смотря по настроению. А настроение сатанисткам диктует их всесильный, мятежный гуру. Правда, Магомай не надеялся, что Руслан Атаев, пресыщенный, как Чигниз-хан на склоне лет, попадет в ее силки так быстро и без видимых с ее стороны усилий. Она обещала, а он сомневался. Теперь сомнения исчезли. Минуту назад насмешливый, презрительный горец сейчас являл живое воплощение полового инстинкта. Усевшись рядом с красоткой, зачарованно следя, как тают на ее губах янтарные капли вина, елейно прогундосил:

– Значит, у тебя, красавица, есть информация, которую хочешь продать? Говори, какая? Сколько стоит? Я куплю.

Фрося вторично метнула на Магомая злобный, уничтожающий взгляд.

– При этой твари базара не будет.

– Конечно, конечно, – заторопился абрек, обернулся к Магомаю. – Сонюшка, оставь нас, пожалуйста. Не обижайся, дорогуша. Хочешь, переночуй до утра. Джигита дам молодого.

– Нет уж, – Магомай надменно поджал губы. – Неблагодарная ты гадина, Фроська. Когда Соня нужна – миленькая, родная. А когда не нужна, – пойди прочь, старая карга. Ничего, я это запомню. Попросишь еще чего-нибудь.

– Убери ее, Руслан-джан, – дерзко потребовала Фрося. – От нее мышами воняет.

Магомай молча поднялся и пошел к двери, оглянулся, ехидно обронил:

– Не поворачавайся к ней спиной, Русланчик. Верхом седлай. Продери ее как следует, сучку заморскую.

С надутым видом, виляя задом, прошел по дому, потом по саду – никто его не останавливал. У ворот перебросился шуткой с охранником Семеном:

– Видал кралю, служба?

– Мы всяких видали, чего в ней особенного, – но в голосе не было уверенности.

– Ошибаешься, служба. Поглядишь утром на хозяина, сам все поймешь.

Доковылял до машины, стоящей с распахнутой дверцей. Подумал: вот дрянь, нарочно оставила. С другой стороны, место безопасное. Какая отчаянная голова рискнет ночью приблизиться к обители зверя. Расположился на заднем сиденье, настроил приемник, открыл банку пива. Фрося сказала, ей хватит тридцати минут. Значит, так и будет. Не было случая, чтобы обманула хоть в мелочах. Озорничала, случалось, как вот с этой дверцей, с незапертым «Пежо», но в делах не химичила. Он подавил ее сатанинскую волю сразу, сортирной таблеткой. В его руках была как шелковая. Сама себе удивлялась. Призналась как-то, что пробовала на нем некоторые штучки из своего арсенала, но не подействовало. Он даже не почесался. Спросила, какой в тебе секрет, Дуремар? Ты заговоренный? Он ответил: никакого секрета. Но зря не напрягайся. Со мной не справишься, не потянешь. Ты для меня, Фросенька, как муха на стекле. Захочу, раздавлю, захочу, дам пожужжать. В его руках она была такой же безопасной, как любая девочка с Тверской. Секрет, конечно, был, он заключался в том, что Филимон Сергеевич давным-давно жил по ту сторону смерти. Но ей об этом незачем знать.

Тридцать минут – все равно что тридцать капель вечности.

В апартаментах Атаева шел такой разговор. Они уже распили бутылку токайского.

– Скажи, Фрося, почему тебя погнали из Голливуда? Я читал в журнале. Хотели дать новую главную роль. Почему не дали?

– А-а, – отмахнулась пренебрежительно, потянулась в кресле, колыхнула грудями, которые бугрились под кофтой как два высоких холма. Атаев уже с трудом сдерживался от аккордного броска. – Сама не взяла. Тропиканка надоела. Все одно и то же. Сю-сю-сю, ля-ля-ля. Главное, попкой вертеть. Я актриса трагическая.

– Хорошее кино, у нас все смотрят. Мужчины тоже смотрят.

– Хорошее кино, когда в нем не сопли, а кровь… Дай руку, судьбу погадаю.

Атаев протянул волосатую длань. Фрося склонилась и, осыпав черными прядями, впилась острыми зубками в ладонь, но не прокусила. Глаза пылали антрацитом, зрачки расширились, Атаев угадал признаки родного, желанного безумия. Он сам любил подержать жертву в зубах, не причиняя ей вреда. Возбудился сразу до неприличия, как юноша. Но все еще справлялся с собой.

– Информация, – сказал хрипло. – Хотела продать информацию.

Фрося плотоядно облизнула покрасневшую ладонь, откинула голову. Ответила опять по уговору:

– Гараев… Есть слабое место… Возьмешь голыми руками.

– Говори.

Мельком взглянула на свои золотые часики.

– Успеется, хороший мой… Пойдем на диван… Послушный неумолимому черному зову, он как сомнамбула переместился на диван, лег на спину. Фрося вспрыгнула на него, придавила тяжелыми бедрами, грудью.

– Закрой глаза! Не смотри пока.

Закрыл, крепко сожмурив веки. Теперь опасался лишь одного: не допустить преждевременного взрыва, не опозориться перед колдуньей. Давненько на него не накатывало такое желание, как родные горные потоки, но внезапно она приподнялась. Он не видел, как, изогнувшись, она укрепила под днищем дивана маленькую пластиковую коробочку.

– Ты чего? – промычал, не открывая глаз. – Давай, делай любовь.

– На минутку, в душ, – горячо прошептала. – Лежи, не шевелись. Не спугни свое счастье. Я мигом.

У дверей отвернула ворот кофты, нажала кнопку передатчика. Теперь у нее оставались считанные секунды.

Вихрем пролетела по коридору, обрушилась с лестницы, выскочила на улицу и помчалась по аллее, вопя по все горло:

– Тетя Соня, отдай презервативы, гадина!

Из машины он успел позвонить в два места: на радиостанцию «Эхо Москвы» и на телевидение. На «Эхе» сообщил главному начальнику, волосатику по кличке Пионер, что если тот немедленно приедет по такому-то адресу, то сумеет взять интервью у покойного бизнесмена Атаева. Волосатик затараторил, как из пулемета, но в ответ услышал суровую фразу:

– Заказывай вертолет, сучонок, не пожалеешь…

Телевизионному хомяку тоже дал координаты поместья, добавив, что через полчаса там будет столько живописных трупаков, что хватит на две-три программы. Телевизионщик по его тону понял, что это не шутка, и пообещал, что операторы будут на месте через двадцать минут.

После того, как поймал сигнал от Тропиканки, отмерил по часам ровно сто двадцать секунд, вытянул из передающего устройства стерженек антенны и, истово перекрестясь, нажал красную кнопку. Взрыв застал бегущую Фросю между воротами и машиной. Из лопнувших окон второго этажа выплеснулась куча черного дыма, и следом, срезонировав, по всему зданию и по прилегающей территории врубились огни, заголосила, завыла, застонала электронная сигнализация, как прощальный гимн неукротимому Атаю.

Фрося бухнулась на сиденье, дышала взахлеб, с хрипотцой, но глазищи радостные, озорные.

– Почему не едешь? Чего ждешь?

Магомай протянул ей банку пива.

– На, остынь.

– Сейчас разберутся, вылетят, палить начнут… Ты что, Магоша, чокнулся, что ли? Пульку словить хочешь?

– Нет, хочу удостовериться, как сработали.

– Кокнули покойничка, не сомневайся. Под анал ему блямбу сунула, – отпила пивка, добавила мечтательно: – Эх, жаль, времени не было. Самец горячий, налаженный. Штопор, как у быка. Самый кайф, когда мужичок на небеса улетает.

– Не на небеса, в геену огненную, – поправил Филимон Сергеевич. – Сколько раз просил, со мной оставь свои сатанинские штучки. В другой раз…

Договорить не успел, из ворот выкатились сразу трое бойцов: пожилой Семен и с ним двое молодых в камуфляжных куртках. Все при автоматах. Семен одичало вопил:

– Вот они, вот они… Мочи их, ребята!

Молодежь, послушная приказу, на бегу открыла беспорядочный огонь. Свинцовые осы запели в воздухе дружным роем. Филимон Сергеевич открыл дверцу, вывалился из машины наполовину – и по высокой дуге метнул навстречу удальцам чешуйчатый кругляшок. Граната, начиненная стальными опилками, взорвалась почти под ногами у охранника Семена – и повалила всех троих.

– Ладно, – сказал Магомай. – Поехали.

При выезде на шоссе разминулись с несущимся на всех парах джипом «Мицубиси» с сиреной и двумя мигалками на крыше. Поперек борта в свете фар вспыхнула надпись: «Служба новостей НТВ». Одновременно откуда-то сверху, из черной глубины донеслось металлическое стрекотание подлетающего вертолета. Коршуны СМИ спешили на свой ежедневный пир.

– Видишь, – наставительно заметил Филимон Сергеевич, – как быстро обернулись. А почему? Да потому, что такие же сатанисты, как ты. Они, когда кровью пахнет, скорости развивают нечеловеческие.

Фрося нахохлилась, сосала пиво из банки.

– Одного не пойму. Ты, Магоша, как будто осуждаешь. Сам-то ты кто? Ангел с крылышками? Да по сравнению с тобой любой сатанист – просто Мария.

Спор у них был давний, и Филимон Сергеевич возразил вяло:

– Не говори, чего не знаешь, Фросюшка. Вы душу обменяли на поганое золотишко, а я свою храню, как талисман. В этом между нами большое отличие, хотя навряд ли поймешь. Где добро, где зло – задницей не почуешь.

– Охо-хо, – закряхтела Тропиканка. – Какие мы, оказывается, безгрешные… К тебе поедем или ко мне?

– Сильно распалилась?

– Невмоготу, – призналась девушка. – Вся мокрая. Может, в лес свернем на полчасика?

– Еще чего, – насупился Магомай. – Уж до дома как-нибудь потерпи…

СИДОРКИН НА ОХОТНИЧЬЕЙ ТРОПЕ

Как только Сидоркин появился на работе, его вызвал Крученюк. Будто в окно поглядывал. Вид у его был важный, сосредоточенный и, кроме того, вороватый, как у всякого чиновника, работающего одновременно на правительство и на мафию. Сесть не предложил, руки – слава Дзержинскому – не подал, с порога огорошил убийственным, как ему, видимо, казалось, вопросом:

– Никак не пойму, Сидоркин, вы где были – в отпуске или в самоволке?

Сидоркин не испытывал к полковнику ненависти, а только брезгливость. Столько за последние годы нагляделся двурушников, перевертышей, преуспевающих в Москве агентов ЦРУ и всяких прочих починков, что устал ненавидеть. Чести много. Ответил браво:

– Можно сказать, в добровольном отпуске по причине нервного срыва, товарищ полковник. Так будет точнее.

Минуты две Павел Газманович переваривал дерзость, потом, пожевав губищами, объявил:

– Из уважения к вашим прошлым заслугам, майор, предлагаю выбор. Либо служебное расследование, либо уход по собственному желанию.

Эх ты бедолага, подумал Сидоркин, до сих пор не понял элементарных вещей. Разве отсюда уходят по собственному желанию? И ты, мерзавец, захочешь сбежать рано или поздно, да не сможешь. Вслух ответил:

– Отставка, конечно, предпочтительнее… На чье имя писать заявление?

– Да хоть на мое, – бухнул Павел Газманович, грозно сведя брови. – Или я для вас не та фигура?

– Зачем вы так, Павел Газманович? Вы знаменитый контрразведчик. Я слышал, вас даже президент побаивается.

– Вон, – спокойно распорядился полковник. Улыбающийся Сидоркин попросил листок бумаги у секретарши Людочки, кстати, лейтенанта из группы «Варан», но об этом волевой и решительный Крученюк тоже, разумеется, не догадывался. Он представления не имел, несчастный варяг, сколько у него под носом завязано узелочков. Гоношился в полной уверенности, что всех обвел вокруг пальца.

Сел в уголке и шариковой авторучкой накатал замечательное заявление: «…Прошу уволить в запас по причине участившихся психических срывов и не соответствия занимаемой должности. Справка из психдиспансера прилагается. Бывший майор Сидоркин А. И.» Людочка с любопытством пробежала глазами бумагу, игриво поинтересовалась:

– Где же справка, Антоша? Написано: прилагается. Если он спросит (пренебрежительный кивок на дверь), что отвечать?

– Скажи, Сидоркин за ней поехал. На днях привезет. После дополнительного обследования в виде лоботомии.

Людочка одобрительно угукнула.

– Антон, можно спросить?

– Что такое, лейтенант?

– Правду говорят, у тебя невеста появилась?

– Не знаю, – ответил Сидоркин неопределенно.

Руки у него теперь были развязаны, и через полтора часа он уже сидел в часовой мастерской неподалеку от Даниловского рынка. Мастерская не совсем обычная, на дверях почти круглый год висит табличка «Технический перерыв». По-видимому, чтобы попасть к мастеру со своими часиками, надо знать какой-то секрет, и Сидоркин его знал. Пожилой, интеллигентный Яша Стародуб не всегда занимался ремонтом часов, за плечами у него была бурная, насыщенная событиями жизнь. В воровском мире он был известен под кличкой Холера и принадлежал к «законным» ворам, к тем, кого за последнее десятилетие почти всех повыбили беспредельщики. Всю свою молодость и с прихватом зрелых лет почти целиком прокоптился на зоне, и авторитет его был очень высок. Он пользовался всеми правами воровской касты неприкасаемых, однажды сходняк утвердил его на должности «смотрящего России», и вдобавок лет пятнадцать он был держателем общероссийского «общака», то есть контролировал средства, сравнимые с бюджетом страны. С тех пор как на нем повис «общак», он уже, естественно, не занимался воровскими делами и перед законом был чист как стеклышко. Для каждого честного вора Яша Стародуб был заместо отца родного, потому что все они знали, нет правды на земле, но справедливости, если повезет, можно добиться в мастерской у Холеры. Шли к нему окаянные людишки со всех окраин, несли свои беды и неурядицы, и он помогал кому советом, кому безвозмездной ссудой, и еще неизвестно, что дороже. Но иногда случалось и так, что обиженный вор надеялся на помощь, на взаимопонимание, а попадал на судилище, оказывался кругом сам виноват, и Холера выносил жестокий приговор, который уже нельзя было обжаловать в комиссии по помилованию. Почему Холера сам уцелел в поголовной рубке законников, когда их оттесняли на свалку истории пришедшие на смену «белые воротнички», – вопрос сложный. Размышляя об этом, Сидоркин пришел к выводу, что все дело в необыкновенной личности Холеры, в его звериной изворотливости, а также в свойственной ему высокой душевной безмятежности, присущей разве что русским инокам и страстотерпцам. Внешним обликом Холера походил на калику перехожую, на бродячего музыканта или даже на туберкулезника – костлявый, тщедушный, невысокого росточка, со свирепым кашлем в груди, с огромными залысинами на круглой черепушке, с крупным носярой и с удивительно ясными, кристальной голубизны глазами, в которых никогда не иссякало наивное, детское любопытство. Сидоркин не встречал других людей, у кого взгляд был красноречивее слов. Смеющимися, внимательными, неусыпными глазами Яша словно успокаивал собеседника: не робей, брат, открой душу, и не бойся, что я туда плюну.

Около двадцати лет назад молодой и рьяный лейтенант Сидоркин, уже прозванный Клещом, колол Яшу по загадочной мокрухе в доме на Набережной (газом вытравили семью наследников пламенного революционера Абрамкина и взяли драгоценностей и прочего добра на громадную по тем временам сумму, на полмиллиона карбованцев), но быстро уразумел, хотя был тщеславным сопляком, что на Холеру где сядешь, там и слезешь, и отстал от него, но знакомство завязалось. Именно Холера первый предрек ему большое оперативное будущее. И он же предупредил: никогда не зарывайся, парень. Помни, все люди сбиты на одну колодку. У каждого две половинки: одна черная, другая светлая. Все грешники одинаковые, святых придумала церковь, чтобы дать укрепу слабым сердцам. Прав не преступник, а зло, какое в нем сидит. Бей по злу, не по человеку, и народ тебя простит… Значительно позже Сидоркин оценил мудрость поучений Холеры, а тогда спорил, напрягался, не верил, что человек, за которым тянутся кровавые следы, способен нести в себе свет истины. Наступил и другой день, когда капитан Сидоркин оказал Яше неоценимую услугу, причем по чистой случайности, никак не предполагая, что дело связано с Холерой. Однако к тому времени он уже понимал, что такими якобы случайностями, вмешивающимися в судьбы людей, изменяющими течение истории, жизнь наполнена, как мешок опилками, и случайностями они на самом деле не являются, а скорее их можно отнести к предостережениям свыше. По линии отдела внутренних расследований его прикрепили к отряду омоновцев, готовящемуся к зачистке толкучки в подмосковной Малаховке (в «Варане» он тогда еще не служил, но все равно для элитника это было что-то вроде армейского штрафного наряда на кухню). На ту пору омоновцы были еще не теми, какими стали после расстрела парламента в 93-м году, но и тогда ребята там были, как на подбор, твердолобые, упертые и бескомпромиссные. Сидоркину не стоило большого труда вписаться в их среду, он даже получал удовольствие от игры мускулами, граничащей с оголтелостью. Никому в голову не приходило заподозрить в нем холодного соглядатая. Вскоре в отряде ему дали ласковое прозвище Тоша-Таран. Так вот, на Малаховской зачистке произошел маленький казус, на котором он чуть не прокололся. Пока парни не выходили за рамки обычной проверки, препровождая подозрительных субъектов в большой закрытый фургон-перевозку, Сидоркин действовал со всеми наравне: покрикивал на нерасторопных торгашей, сбрасывал на пол товар, отпускал дружеские пинки недовольным, выказывая не меньше азарта, чем все остальные, в этой веселой кутерьме, которая впоследствии получит почти официальное название «Маски-шоу».

Особую прелесть шмону придавало сопровождающее его легкое чувство опасности: всегда мог найтись дурачок, который при виде этого разора ткнет ножичком или пальнет из припрятанной под ящиками пушки. Такое случалось. Не часто, но случалось.

Все шло нормально до той минуты, пока один из покупателей, замешкавшийся возле рыбного прилавка и уже уложивший в сумку жирную тушку семги и две баночки красной икры, не выказал возмущения происходящим. Надо заметить, что к этому моменту, когда с десяток торгашей уже лежали на земле с заведенными за голову руками, большинство покупателей давно как ветром сдуло. Хотя многие с безопасного расстояния злорадно наблюдали за расправой. В основном пожилые женщины с серыми, испитыми нуждой лицами, которых на этом рынке столько раз обманывали, столько раз над ними глумились, что теперь они искренне радовались, что нашлась сила, которая припугнет хоть на время чернобровых, горбоносых оккупантов. Но даже среди этих обездоленных россиянок находились сочувствующие, которые вдруг начинали голосить и охать, как при родовых схватках.

Мужчина у рыбного ларька выглядел вполне респектабельно и благополучно, да и товар, который он переложил в сумку, говорил сам за себя, но то, что он явно был при деньгах и, видно, принадлежал к гайдаровскому среднему классу, и заставило его сделать непростительную оплошность. Когда омоновец потребовал у продавщицы документы и ненароком отпихнул от прилавка мужчину, чтобы не путался под ногами, тот, вместо того чтобы извиниться, громогласно, как с трибуны, изрек:

– Поосторожней, приятель… толкаться необязательно. У меня ведь тоже руки есть.

– Чего? – не понял омоновец.

– То самое… Охамели, смерды.

Не повезло мужчине в том, что нарвался на Леху-Ползунка. Кто-то другой, может, простил бы неуместную выходку, но никак не Леха, который даже среди сотоварищей выделялся неукротимостью нрава. Уже третий год мстил за брата, которому оторвало обе ноги в Афгане. Для него все черные были врагами, а если кто-то из соотечественников хотя бы косвенно оказывался на их стороне, тот становился врагом вдвойне. Леха, конечно, не знал, что такое «смерд», но по тону сообразил, что это какое-то изощренное оскорбление. Он не стал медлить и, развернувшись боком, мощным ударом в пах повалил наглеца в грязь. Тут же ему на подмогу подлетел сержант Витя Загоруйко, с которым на пару они без проблем могли уложить и быка. Под обрушившимися на него свинцовыми примочками мужчина завертелся волчком, но жить ему осталось недолго, если бы рядом не оказался Сидоркин. Он понял, к чему идет дело, и немедленно вмешался, вопреки инструкциям отдела внутренних расследований, которые все сводились к одному – ни при каких обстоятельствах не светиться, просто мотать все на ус. Подбежал, обхватил Ползунка за плечи и с трудом оттащил. Витя Загоруйко от удивления задержал в воздухе поднятую, возможно, для завершающего обломного удара ногу.

– Ты чего, мудила, спятил? – спросил в детском недоумении. – Эта тварь сама залупилась. Урок ему же на пользу.

– Не надо, – сказал Сидоркин. – Покалечите, а отвечать командиру.

– Перед кем отвечать?

Ответить Сидоркин не успел, потому что на него с криком: «Ах ты, гадина продажная!» – замахнулся Ползунок. Сидоркин был готов к нападению – и нанес встречный короткий удар в переносицу, за который его и прозвали Тараном. Размусолил костяшки пальцев, но в черепе Ползунка что-то подозрительно хрустнуло – и взгляд приобрел дымное, бессмысленное выражение. Он зашатался, повернулся вокруг оси – и медленно побрел в сторону табачных прилавков. Похоже, что немного ослеп. Удар в самом деле беспощадный и опасный: при разрыве хрупких носовых косточек и хрящей осколок мог проникнуть в мозг, а это верная смерть. Но в ту минуту Сидоркин об этом не думал. Он ведь тоже был заводной, это потом, с годами, уже став элитником, остепенился.

– Напрасно ты так сделал, – сказал сержант, провожая глазами побратима. – Ох, напрасно, Антон.

– Ничего, разберемся… Лучше Лехе помоги, а то он вроде заблудился.

Сержант кивнул, догнал Ползунка, нежно обнял за плечи и, что-то бормоча в ухо, усадил на траву. Сидоркин склонился над недобитым строптивцем:

– Встать сможешь?

– Наверное, – прошамкал тот, цедя из разбитого рта пузыристые алые ошметки.

Сидоркин помог ему подняться.

– Ты на машине?

– Ага.

– Где она?

– Возле шашлычной.

Сидоркин обхватил его за талию, кое-как довел до вишневой «Тойоты». По дороге мужик немного продышался.

– Справишься с тачкой? – спросил Сидоркин.

– Ага.

– Тогда заводи и смывайся. Гони во весь дух.

– Как тебя найти? Кто ты?

– Зачем тебе?

– Пока не скажешь, не поеду. Гена Клен привык платить по счетам.

Чтобы не тянуть резину, Сидоркин сунул ему в карман визитку с домашним телефоном…

Самым удивительным в этой истории было то, что Гена Клен оказался единственным сыном Яши Стародуба. Занимался он, как все порядочные люди, торговым бизнесом, а в Малаховку его занесло по амурному делу…

В часовой мастерской две комнатки: одна, где мастер принимает заказы и работает – стол с приборами и сверху оконце с деревянной конторкой, через которое он, подняв руку и не глядя на клиента, принимает часы, – и вторая, отделенная полотняным пологом, где есть диван, телевизор, холодильник, еще кое-какая мебель – это помещение для отдыха и приема гостей. Ничего противозаконного здесь не обнаружит самый дотошный сыскарь – ни оружия, ни наркотиков, ни пачек долларов. Яша Стародуб послушный налогоплательщик, рядовой представитель малого бизнеса, все документы и лицензии У него в порядке, и если за двадцать лет его не сумели ни на чем подловить, то теперь, скорее всего, уже не подловят никогда. За годы знакомства Сидоркин посетил подпольного зубра всего четыре раза, сегодня пятый, и все предыдущие визиты были успешными и плодотворными. Внешне Яша не менялся с годами, такой же костистый, маленький, поминутно хрипло откашливающийся, разве что залысины на крупном черепе слегла забронзовели да крылышки римского носа покрылись алыми прожилками. Как обычно, Сидоркин прежде всего поинтересовался, как дела у Яшиного сына, по слухам выбившегося в бизнесмены первого эшелона и ставшего чуть ли не зятем Баси Фридмана. Яша сильно закашлялся и недовольно покачал головой:

– Разве не знаешь, в Америке он, давно в Америке. Домой глаз не кажет. Продался проклятым янки. Будь я Тарасом Бульбой, давно бы смотался туда и собственноручно пристрелил сучонка.

– Надо же, – удивился Сидоркин. – Раньше вроде был таким патриотом.

– Пока не женился на Фридманихе. Они его быстро перековали. Теперь они сами все крутые патриоты, а он сума переметная. Вчера звонил, я ему говорю, ты же, говорю, Гена, теперь враг мой, америкашка безмозглая. Хохочет, засранец. Нет, говорит, папа, пока не враг. У меня, говорит, только вид на жительство, а полного гражданства пока нету.

Стародуб, рассказывая, расставил на столике угощение, тоже обычное: коньяк, вазочка с черной икрой, лимончик порезанный.

– Со встречей, Антон. И говори, не тяни, какая нужда привела?

– Пустяк, – сказал Сидоркин, поднимая рюмку. – Человечка одного никак не могу разыскать. Твое здоровье, Яков Николаевич.

– Что за человечек?

– Человечек известный. Магомай, Дуремар, Тихая смерть. Пришелец одним словом.

– А-а… И зачем он тебе?

Лучший способ контакта с Холерой – быть с ним откровенным. Если спрашивает, отвечай правду. Можешь не отвечать вовсе, он поймет. Но юлить, вешать лапшу на уши не надо. Яша плохо о тебе подумает – и замкнется. К самому близкому человеку (если допустить, что они у него есть) может внезапно утратить всякий интерес, и тогда помощи не жди. Этой чертой, как и некоторыми другими, законник напоминал Сидоркину генерала Самуилова, который вообще воспринимал неискренность в людях как личное оскорбление. Не во всех, разумеется. В тех, кого уважал.

– Не он мне зачем, а я ему, – ответил Сидоркин, улыбаясь. – Замочить меня хочет.

– Чего так? – в кристально чистых глазах вора вспыхнуло любопытство, молодившее его лет на тридцать. – Ментов вроде не принято заказывать.

– Не по заказу, – с гордостью ответил Сидоркин. – По зову души. Обидел я его крепко, прострелил насквозь. Честно говоря, думал, подохнет. А он в тюремном лазарете за неделю оклемался. Может, правда, у него батяня неземной, уж больно живуч. Как полагаешь, Яков Николаевич?

– Ничего особенного, – Яша задымил любимой «Примой», которую ни на что не променял со времен бесшабашной молодости, проведенной в зоне. – Сейчас в наших кругах в любого второго ткни, окажется либо мутант, либо инопланетянин. По телику языками чешут, все сплошь нелюди. Но с Магомаем случай особый. Действительно личность непредсказуемая.

– Пересекался с ним?

– Напрямки – нет, косвенно много раз… как же он так быстро из централа соскочил? Под залог, что ли?

– Какой там залог. Сунул кому-то в лапу – и вышел.

– Ну да, конечно, – Яша закивал с пониманием. – Чудное все же время приспело. Какому-нибудь шибздику, который у соседа куренка спер, отвалят десятерик, и торчит от звонка до звонка. А вот коли ты лимон оприходовал, над тобой никакой суд не властен. А уж если больше прихватил, допустим, золотой прииск либо автозавод положил в карман, то вовсе герой. Тут мелькнуло в прессе, Черная Морда, медвежатник этот, больше миллиарда хапнул, так его сразу послом отправили на Украину. Нет, Антоша, мне не все нравится при капитализме. Шушера наверх всплыла, настоящий, честный вор повывелся. Если где объявится, так его за недоумка держат…

Яша загрустил, глаза потухли – и Сидоркин поспешил долить по рюмкам коньяку. Холера выпил, поперхнулся – и свирепо закашлялся, до синих искр из глаз. Отдышавшись, спросил:

– Почему ко мне пришел, Антон? Почему контора не поможет? Неужто так ослабела?

– Не то чтобы ослабела, но хватка уже не та. Да и неэтично мне туда обращаться. Я ведь с сегодняшнего дня безработный.

– Как так?

– Начальству не потрафил. Вышвырнули на улицу без выходного пособия. А ты как думал. Не у вас одних порядки строгие.

– И что теперь будешь делать?

– Не знаю. Может, бизнесом займусь, как все. Кумпол пока варит, не пропаду. Сперва надо от Маго отмазаться. В затылок дышит, Яков Николаевич.

– Откуда сведения? Магомай задаром кровь не льет. Токо за бабки.

– Говорю же, особый случай. Самолюбие задето. Яша задумался, складки на высоком лбу сложились в гармошку. Сидоркин не торопил, чокнулся с его рюмкой, пропустил глоточек. Коньяк отменный, французский. Хорошо у старого вора в берлоге, тихо и безопасно. Намного безопасней, чем в коридорах конторы. Яша заговорил неторопливо:

– Маго, конечно, фигура интересная. Всегда особняком стоял, ни к кому не примыкал, ни к законным, ни к новым ворам, ни к бизнесменам вонючим. Такое положение неустойчивое, давно должен сгореть. А он из любых передряг сухим и целеньким входит. Зато страху на многих нагнал, и на тех, и на других. Мало найдется смельчаков, даже из самых отчаянных, кто язычок не прикусит, когда о нем речь зайдет. Я и раньше об этом думал. Какая тут загадка? В чем секрет? В нашем деле в одиночку не потянешь, когда приходится круто, ребята стенкой встают, поддерживают друг дружку. И это понятно, иначе нельзя. Мы одни против всего паскудного, обывательского мира. Как перец во щах. Тебе, Антон, может, неприятно это слушать, но это так. От нас злодейства много, зато воля вольная с нами. Народ нас сторонится, но в глубине души уважает, поверь. К чему веду, Антон. Хочу дать совет, уж сам решай – принять или нет. Отступись от Тихой смерти, не связывайся с ним. Похоже, в самом деле, его судьба не в человеческой власти. Не удивлюсь, коли с ним сам черт под ручку ходит. Отступись, Антон, забудь про него. Я твой вечный должник, и люблю тебя. Разыскать Магомая несложно, но лучше отступись. Ежели он погибели твоей ищет, поезжай в Европу, проветрись чуток. Денег надо, дам денег. Сам сказал, безработный. Что тебя держит в Москве?

– Спасибо за добрые слова, Яков Николаевич, – поблагодарил Сидоркин. – Но раз пошел такой разговор, послушай и меня. Говоришь, вы перец во щах, а я думаю, вернее сказать, сорняки в цветущем саду человечества. Сорняки – растения буйные, сильные, неприхотливые – и есть, есть в них особенная красота. Но если их не пропалывать, сад погибнет. Кроме них на земле ничего не останется… Не обижаешься, Яша?

– Избави бог… Иногда сам так думаю, а иногда по-другому. Но это неважно. Договаривай до конца. Не хочешь, значит, укрыться на время?

– Магомай – всего лишь удачливый душегуб, умеющий менять обличья. Есть дар художника, музыканта, плотника, а у него призвание – убивать. Он хуже, чем любой из нас. Опаснее, чем Чубайс с Чикотилой вместе взятые, потому что в нем зло прикрыто множеством масок. Прости, Яша, мне и в голову никогда не придет убегать от него. Да я перестал бы себя уважать. Наверное, жить бы не смог. Понимаешь меня?

– Понимаю, Антон. Без самоуважения человеку хана. Он превращается в растение. Но тогда…

Договорить не успел, в кармане у Сидоркина запикал мобильник. Он извинился, поднес трубку к уху. Услышал родной голос Петрозванова.

– Новости слушал, Антон?

– Нет, что случилось?

– Опять Атаева завалили. Второй раз за неделю.

– Да?

– Командир, ты где сейчас? Телевизор там есть?

– Есть.

– Через три минуты «Вести». Включи, узнаешь подробности. Потом созвонимся.

– Хорошо, Сергей. Спасибо. Как сам-то? Никто не объявлялся с черной меткой?

– Ждем-с, командир. Сидоркин попросил часовщика:

– Включи ящик, пожалуйста. Русланчика Атаева из «Золотого квадрата» второй раз кокнули.

– Ничего особенного, – повторил Холера любимую приговорку. – Значит, всерьез взялись. Теперь будут колошматить до победного результата. Такой у них обычай. Помнишь Сеню Фингала, нефтяника? Десять раз за полгода глушили. Я нарочно подсчитал из любопытства.

На экране луноликая дикторша с плохо скрываемым восторженным блеском глаз трагическим голосом передала экстренное сообщение: вчера вечером у себя на фазенде погиб известный предприниматель и меценат Руслан Атаев. Злоумышленники подложили бомбу в его кабинет. Вместе с Атаевым пострадали несколько домочадцев и охранников. Прокуратурой начато следствие и выдвинуто несколько версий покушения, среди которых на первом месте заказное убийство. Следователи не исключали и чеченский след: Атаев, как известно, сам уроженец Кавказа, и взрывное устройство по типу напоминает те, какие террористы использовали в Буйнакске и на Пушкинской площади. Но выводы делать рано, понадобится более тщательная экспертиза и расшифровка видеозаписей компьютеров, установленных в доме. По мнению Главного прокурора Москвы на это уйдет не меньше трех недель. Громкий террористический акт уже взят под личный контроль министра внутренних дел, что вселяет оптимизм, хотя, конечно, общественность немного смущает тот факт, что за последние годы, насчитывающие сотни подобных преступлений, ни один из заказчиков не сел на скамью подсудимых. Эксперты считают, что это объясняется тем, что левые фракции в Думе, в первую очередь КПРФ и аграрники, упорно тормозят проведение судебной реформы. В покушении на Атаева есть еще один примечательный момент: дело в том, что несколько дней назад его уже похоронили на Ваганьковском кладбище, поэтому одновременно с чеченским следом отрабатывается версия о двойниках.

Одухотворенно, как привидение, улыбаясь, дикторша объявила, что по просьбе «Вестей» трагедию согласились прокомментировать известные политические деятели. Обычно это означало, что появятся либо Немцов с Хакамадой, либо Жирик с Явлинским, и так по всем каналам и по любому поводу много лет подряд. Сидоркин потянулся выключить ящик, но на экране возникла вдруг улыбающаяся, похожая на ведьмино помело, физиономия Сатаркина, советника бывшего императора Бориса. Лет пять назад он ушел на покой, получив, как многие ельцинские подельщики откупное в виде то ли научного института со штатом в пятьсот голов, то ли одну из безнадзорных россиянских губерний.

– Погоди, – поднял руку Яша Холера. – Того я люблю слушать. Хочу понять, почему он всю дорогу дыбится.

Понять и на сей раз не удалось. Сатаркин не сказал ничего путного, лишь предупредил, что начался передел собственности и всем честным людям надобно быть настороже. Его место на экране занял известный творческий интеллигент, писатель Курицын. Говорил как всегда раздраженно и презрительно, словно обращался к душевнобольным. «Поймите, наконец, уважаемые россияне! Пока не будет окончательно отменена смертная казнь, как во всех цивилизованных странах, преступники будут все больше ожесточаться. Им нечего терять. Убив единожды, будут убивать до бесконечности, и по-человечески это вполне объяснимо. Что один труп, что десяток – приговор одинаковый – вышка. Мы сами не оставляем им ни единого шанса. Слава богу, президент, кажется, начал прислушиваться…» В заключение сюжета «Вести» показали эксклюзивную съемку, сделанную незадолго до первой кончины Атаева. Знаменитый бизнесмен побывал на открытии хосписа для беспризорных детей, самолично перерезал огромными ножницами алую ленточку. Камера выхватила крупным планом породистое, бровастое, усатое лицо со сверкающими черными очами. Никаких признаков того, что бизнесмен предчувствует приближение грозного часа. Фоновой заставкой почему-то пустили душещипательный шлягер Газманова: «Офицеры, офицеры, ваше сердце под прицелом…» Впечатление сильное. Сидоркин вырубил телевизор.

– Извини, Яков Николаевич, больше мочи нет смотреть… Но и так все ясно. Это Магомай, больше некому. Его почерк.

– Спорить не буду, – согласился Холера. – Если не передумаешь, через день-два получишь адресок.

– Спасибо, – поблагодарил майор.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧЕТЫРЕ ГОДА СПУСТЯ

ВОЗВРАЩЕНИЕ В МОСКВУ

К новому 2001 году поголовье россиян заметно уменьшилось. Но еще не настолько, чтобы не ощущалось нехватки продовольствия. Особенно худо жили в провинциях, зимой вымерзали от холода с отключенным за чьи-то долги электричеством, летом спекались от жары, тонули в паводках, мужчины околевали от паленой водки, женщины страдали от экзотических инфекций, завезенных со всех концов света, по городам шатались толпы одичалых молодых наркоманов, мелкие и крупные паханы повсеместно занялись политикой, но в массе свой народец душевно успокоился, ибо правительство Касьянова-Кудрина-Грефа денно и нощно внушало, что в стране наступила долгожданная стабилизация, завещанная Черномырдиным, уровень жизни растет не по дням, а по часам, и осталось только продать землицу, железные дороги и энергоресурсы, довести плату за убогие жилища до ста процентов, как, словно по мановению волшебной палочки, наступит всеобщее благоденствие. Феномен российских реформ, приведший к полной дебилизации населения, во всех крупных научных центрах мира внимательно изучали, пытаясь постичь его мистический смысл, опасаясь, не является ли стремительное крушение великой империи провозвестником неизбежного и скорого конца света, но счастливые, как всегда уверенные в светлом будущем россияне об этом не задумывались, по той простой причине, что у большинства не было ни сил, ни желание заботиться о чем-либо еще, кроме как о хлебе насущном на завтрашний день. Сбылась, наконец, давняя мечта младореформаторов, чикагских мальчиков и девочек: пенсионеры, это вредоносное исчадие прошлых времен, дольше всех грезившее о каком-то справедливом социальном устройстве, естественным путем сократились настолько, что их можно было не принимать в расчет. Из новых, состарившихся уже в условиях рынка поколений, мало кто дотягивал до пенсионного возраста, когда появлялась охота бузить, но и тут правительство собиралось подстраховаться и принять закон об увеличении срока выхода на пенсию.

В один из ясных, жарких дней второй половины мая на Курском вокзале с поезда «Москва-Симферополь» сошел стройный молодой человек среднего роста и довольно примечательной наружности. Трое щебечущих девчушек, пробегавших мимо вагона, взявшись за руки, как бы невольно притормозили, и двое из них не выдержали и оглянулись. Молодой человек радостно заулыбался и поднял в салюте левую руку. Девчушки переглянулись, прыснули, одна показала ему язык, и помчались дальше. В правой руке он держал большой светло-коричневый кожаный чемодан, перехлестнутый ремнями, на спине висел темно-синий рюкзак, явно набитый под завязку. Светлые, густые волосы молодого человека опускались до шеи, закрывали уши, но были аккуратно причесаны и вокруг головы перехвачены черной лентой. В одном ухе болталась золотая сережка с камушком. Лицо чистое, с сильным подбородком, чуть великоватым, прямым носом и широко расставленными, большими глазами серо-зеленого цвета. Когда он поворачивался к солнцу, в глазах вспыхивал изумрудный огонек. В его облике не было изъянов, будто сошел он с рекламного плаката сигарет «Мальборо», но больше всего привлекало внимание то, как он двигался. В жесте, в походке, в повороте головы чувствовалась нездешняя, не городская пластика и сдерживаемая энергия. Наверное, такое же впечатление произвел бы молодой тигренок, если бы обернулся человеком и смешался с вокзальной толчеей.

С любопытством поглядывая по сторонам, словно свыкаясь с новыми местами не только зрением, но принюхиваясь, прислушиваясь, молодой человек двинулся к выходу в город, задерживаясь возле некоторых киосков, к примеру, постоял у одного из книжных развалов и быстро пролистал несколько книг, отбирая их по одному ему ведомому признаку. На эскалаторе поднялся вверх и миновал огромный зал, уставленный длинными скамьями, здесь опять замедлял шаги, дивясь разномастному скоплению людей, жующих, гомонящих, спящих, передвигающихся в хаотичном, броуновском движении, но объединенных, казалось, какой-то общей целью, – и, наконец, очутился на улице, на площади, уставленной сотнями машин, автобусов, фургонов, между которыми почти не оставалось проходов, а чуть дальше гудело, источало ядовитые испарения, медленно, по-змеиному шевелилось Садовое кольцо. Тут у молодого человека произошел первый контакт с московским аборигеном. Откуда-то сбоку, как из дыры, подкатился угрюмый детина, с красным, словно распаренным лицом и в кожаной кепке с кокетливой черной пуговкой.

– Куда поедем, хозяин?

Молодой человек посмотрел на него с удивлением, но что-то вспомнил, сверкнул белозубой улыбкой.

– Пока никуда, спасибо.

– Ну, гляди, а то вот моя тачка… Дорого не возьму. Молодой человек не ответил, пошел дальше, а детина смотрел ему вслед, потом тряхнул головой, будто отгоняя наваждение, и ринулся к пожилой паре, появившейся в дверях вокзала, за которой носильщик катил тележку с поклажей.

Молодой человек добрался до выстроившейся вдоль стены шеренги таксофонов и пристроился к одному из них, зажав чемодан ногами. Не сразу сообразил, как управиться с незнакомым аппаратом, наконец понял, что нужны жетоны, которых у него не было. Мимо как раз проходила дама лет тридцати, в короткой юбчонке и с шеей, туго схваченной коричневой лентой, – профессионалка, но он этого не знал. Дама на ходу улыбнулась ему ласково и доверительно. Он ответил тем же.

– Мадмуазель, – произнес церемонно, – у вас не найдется жетона, чтобы позвонить?

Женщина развернулась на высоких каблуках, как балерина, колыхнув тяжелой грудью.

– Жетон найдется, малыш, но могу предложить кое-что получше, если у тебя есть время.

Его озадачил наспех припудренный кровоподтек на ее правой скуле, но к ее предложению он не остался равнодушен. Охотно познакомился:

– Меня зовут Камил… А вас?

– Тамара… Так как насчет свободного времени?

– Сперва надо позвонить, потом все остальное.

– Камил? – усмехнулась она. – Но ты не похож ни на какого Камила. Ты же русский?

– Да, русский… Но я мусульманин… Так у вас найдется жетон?

Дама порылась в лаковой сумочке и протянула ему ладонь в горсти, на которой, среди монет темнели коричневые пластиковые кругляши.

– Звони, подожду.

Молодой человек повернулся спиной и быстро набрал номер. Дождавшись, пока на другом конце ответили, попросил:

– Позовите, пожалуйста, Карабая. После паузы произнес:

– Здравствуйте, господин Карабай. Это я, Камил. Я на Курском вокзале.

Потом слушал молча минуты три. Потом сказал:

– Да, да, все понял… Ровно в семь…

Обернулся к женщине, смотревшей на него странно расширенными глазами.

– У вас что-то случилось? – спросил мягко.

– Нет, все в порядке… Скажи, сколько тебе лет?

– Восемнадцать.

Дама состроила забавную гримаску и стала похожей на рыжую лисичку.

– Ой, я сначала так и подумала, но вдруг показалось… Камил, пойдем ко мне, тут недалеко, во-он в том доме. У тебя есть деньги?

– Да.

– Купим бутылочку, послушаем музыку. Если не захочешь меня, просто так поболтаем. Тебе говорили, какой ты красивый?

Видя, что он колеблется, быстро, жалобно добавила:

– Мне так плохо, одиноко, Камил. Мой друг оказался подонком, избил и забрал всю выручку. Мне необходимо выпить, понимаешь?

Молодой человек извлек из кармана куртки кожаное портмоне – и протянул ей пятисотенную купюру.

– Этого хватит?

Женщина не взяла деньги, как-то испуганно отшатнулась.

– Ты не так понял, Камил. Я просто хочу побыть с тобой.

– Ты проститутка?

– Ну да, – ответила почти весело. – А за кого ты меня принял? Но я не больная, не волнуйся. Я слежу за собой.

– Почему хочешь выпить именно со мной?

– Не знаю, – сквозь торопливый макияж проступил легкий румянец. – Думаю, с женщинами, которые тебя увидят, это будет случаться часто.

Он все еще не принял решения, и женщина почувствовала, как защемило сердце. Словно оттого, согласится он или нет, зависела ее судьба.

– Камил, тебе нужна женщина, я не ошибаюсь, это моя профессия. Пойдем ко мне. Мне не нужны твои деньги, честное слово. Я и так сделаю, что захочешь. Я ведь, похоже, первый человек в Москве, который тебя о чем-то пороешь Плохая примета, если откажешься.

– Мне плевать на приметы, – усмехнулся Камил. – Но ы дала жетон. Хорошо, пойдем. Только ненадолго.

Через полчаса оказались в однокомнатной квартире за злом, покрытом яркой клеенкой, на котором стояла буша отличной шведской водки, пакет апельсинового сока «Чемпион», множество закусок: ветчина, копченая рыба, баночка красной икры, сыр и крупные, с кулак, антоновские яблоки. По дороге заглянули в магазин и отоварились на славу. На кухне, кроме стола, четырех стульев старенького, с оббитой краской, облупившегося шкафчика с посудой, ничего не было. Не было даже холодильника. Тамара объяснила, что сняла квартиру недавно, без мебели, и еще не обустроилась как следует. Собрав на стол, она открыла заветную бутылку и наполнила водкой две чайных чашки.

– Давай, милый, за наше знакомство.

– Я не пью, – улыбнулся Камил. – Только сок.

– Как, вообще не пьешь?

– Вообще. Но ты не стесняйся, пей.

Она не собиралась стесняться, с печальным вздохом осушила чашку и тут же, не закусывая, налила вторую.

– Наверное, и не куришь, да?

– Не курю.

– Твоя вера не позволяет?

– Не только вера… – в подробности он вдаваться не стал. Приготовил себе бутерброд с икрой, отпил сок прямо из пакета.

Поневоле залюбовался женщиной. После водки ее глаза влажно заблестели, пышная грудь колыхалась при каждом движении, она то и дело облизывала губы. Чуть помешкав, выпила вторую чашку, блаженно потянулась.

– Ах, как хорошо… Спасибо, милый… можно мне закурить?

Заискивающая интонация не могла его обмануть, женщина наощупь, профессионально искала путь к его сердцу.

– Зачем спрашивать, Тома. Ты здесь хозяйка.

– Если не любишь, когда женщины курят, не буду. Добродушная улыбка не сходила с его лица.

– Я еще не знаю, что люблю, а что нет. Жил далеко, в глуши, там женщины были другие.

– На зоне?! – в деланном испуге всплеснула руками. – За что же тебя? Непохож на бандита.

– На той зоне, откуда бежать неохота. – Пора было уходить, но он отчего-то медлил. Сумеречная истома сводила грудь. Он знал, что с ним происходит. Это называлось на человеческом языке вожделением, похотью. Немного оголодал в горах, готов взять первую подвернувшуюся под руку самку. Наверное, это стыдно, но так сладко плавать в этой истоме, словно в блескучих, теплых волнах. Сбросить одурь легко, но зачем?

Тамара уже опрокинула третью чашку, но не опьянела. Напротив, в глазах засветился ум и веселая усмешка. Она вся окуталась сигаретным дымом, который серыми всполохами утягивался в открытую форточку. К еде не притрагивалась, только отгрызла бочок у яблока.

– Правда хочешь, чтобы рассказала?

– Только без вранья.

– Без вранья бабы не умеют… А что хочешь знать?

– Есть ли у тебя душа.

История ее оказалась незатейливой – и короче комариного писка. Приехала в Москву на заработки из небольшого среднерусского городка Камышина, где отработала в школе год после окончания педагогического института. Она никогда не уехала бы оттуда по доброй воле: ей нравилось учить маленьких детишек читать и писать, нравилось глядеть в их наивные, полуголодные глаза и мечтать, как с ее помощью из них вырастут прекрасные, добрые люди. Обстоятельства вынудили. Городок Камышин, ее малая родина, конечно, не избежал нашествия реформаторов: к девяносто шестому году от него остались рожки да ножки: пустые, разбитые тротуары, шопы с западной гнилью и – центр культурной жизни – огромная рыночная площадь, где тороватые кавказцы держали цены на уровне мировых стандартов. Мужчины спились поголовно, женщины богохульствовали, поколение «пепси» купалось в пиве, покуривало травку, кололось и сбивалось во враждующие между собой стаи. Жить стало невмоготу, и помирать было неохота. Но все еще было ничего, терпимо, пока пятидесятилетнего батяню, главного добытчика семьи, не разбил паралич. Аккурат в тот день, когда россияне в очередной раз проголосовали сердцем за беспалого дуролома, он накушался сверх меры паленой водки и сломался. Положили батяню в городскую больничку – и через три месяца он начал шевелить правой рукой и подмигивать левым глазом. Врач сказал, надежда на выздоровление есть, но для того чтобы вернуть ему хотя бы положение прямосидящего, понадобятся тысячи долларов, при ее школьной зарплате в шестьсот рублей батяня был обречен. Матушка не работала нигде с тех пор, как ткацкую фабрику, где подкармливалось большинство местных женщин, приватизировал некто Арам Гуцуевич Бене и переоборудовал в увеселительный центр для туристов. Кстати, увеселительный центр тоже вскоре прогорел, никаких туристов в Камышине отродясь не водилось. Самого Бенса на фронтах Камышинского бизнеса потеснил более удачливый рыночник-демократ Роберт Азерьянович Ушкуй-Валдаев, крутой патриот центристского замеса, бывший партиец, который с блеском провел предвыборную кампанию, протолкнув себя в мэры. Арама Гуцуевича прижучили на даче взятки должностному лицу, от которой тот отпирался до последнего, но когда его арестовали и он просидел трое суток в общей камере, то признался и во взятке, и в том, что никогда не платил налоги, и даже в том, что организовал покушение на обувного короля Фернандеса Сатаникина, недавно погибшего при загадочных обстоятельствах, якобы от несварения желудка. Дело против Бенса почти довели до суда, но потом Роберт Азерьянович вдруг смилостивился (на чем они поладили, можно только гадать) и дал ему вольную. Осунувшегося, с переломленными ребрами и с выбитым глазом, местного олигарха посадили в самолет и транзитом, через Петербург, вывезли в Швейцарию. Целый год о нем не было ни слуху ни духу, потом его след обнаружился во Франции, откуда он повел непримиримую борьбу с узурпатором Ушкуй-Валдаевым. Выступал с ужасными обвинениями на радиостанции «Свобода», печатал срамные разоблачительные статьи в вездесущем «Московском демократе», а также его конфиденциалы подбрасывали прельстительные письма в почтовые ящики камышинцев, призывая к свержению незаконной власти Ушкуй-Валдаева. На месте ткацкой фабрики и увеселительного центра теперь раскинулся необъятный пустырь, где впоследствии предполагалось оборудовать могильник для радиоактивных отходов. Новый мэр не раз публично клялся президентом Путиным, что если выгорит контракт, то каждый гражданин Камышина получит солидное единовременное пособие в размере пятисот рублей и наконец-то достаток постучится в разрушенные дома.

После сурового медицинского приговора Тамара с матерью проревели две ночи подряд и пришли к единому мнению, что пора доченьке собираться на промысел в Москву. Обе были уверены, что при ее внешних данных и знании английского языка, удача ей улыбнется, да и не было другого выхода.

Камил внимательно выслушал печальную повесть, успев прожевать еще пару бутербродов, участливо спросил:

– И как сейчас здоровье батюшки?

Оказалось, батюшка давно помер, причем тоже при несуразных обстоятельствах. Обосновавшись в Москве, Тамара вскоре отправила домой посылку с самыми лучшими импортными лекарствами, и посылала деньжат, чтобы мать наняла квалифицированную сиделку, все это возымело действие. Батяня начал поправляться, самостоятельно спускался на горшок, но, видно, что-то необратимо повредилось у него в голове. Едва первый раз встал на ноги и добрался до кухни, как тут же извлек из захоронки (скважина а умывальником) заначенную еще до инсульта бутылку той же самой паленки и единым махом выдул ее из горлышка. Жил после этого ровно три часа…

– Несладко тебе пришлось, – посочувствовал Камил. – Однако бывает и хуже. Зато в Москве вроде все наладилось, да?

– По крайней мере, чувствую себя человеком, – с горестью ответила женщина. – Не побираюсь, матери помогаю. В рынок вписалась. А что не все мечты сбылись, так у кого они сбываются? Да и что такое женские мечты – глупость, пошлость и больше ничего.

Выпила еще немного, закурила, ладошкой протерла глаза – и вдруг испугалась.

– Что ты со мной делаешь, мальчик? Ни с кем сто лет не откровенничала… Ты колдун? Ты соврал, что тебе семнадцать. Намного больше. Я же вижу.

– Может быть. Какое это имеет значение?

– Пойдем в постель, – взмолилась красавица, изгибаясь прельстительной позе. – Ну, пожалуйста! Пусть все будет взаправду, по-настоящему. У меня хорошая постель, чистая, сам увидишь. Ну, пожалуйста!

Женщина изнывала в непонятной ему тоске, но он не хотел напрягаться, чтобы заглянуть в ее глубины. Поднялся и пошел в комнату, женщина подхватилась за ним, в коридоре прильнула, обвилась. Жар ее тела, сокрушающий, лишающий воли, он впитал в себя оробевшими пальцами.

Почти всю затемненную, с плотными шторами на окне комнату занимала кровать с резными спинками, покрытая пушистым коричневым одеялом, с разбросанными по всей площади разнокалиберными подушками. У изголовья серебристый ночник в виде танцующей барышни в неглиже. У стены – большое зеркало на металлических стойках, поставленное так, что с кровати при желании можно видеть все, что с тобой происходит. Еще платяной шкаф и плетеное дачное кресло – больше ничего.

– Ложись, миленький, – шепнула в ухо, подталкивая на ложе любви. – Я только в душ, я мигом.

Пока отсутствовала, размечтался. Припомнил счастливые денечки. До шестнадцати лет, до первых экзаменов, которые принимал Астархай-хан вместе с дедушкой Шалаем и еще незнакомый чернобородый абрек средних лет, похожий на просмоленное дерево, он вел аскетическую жизнь, в постоянных изнурительных бдениях, готовя плоть и дух к неведомым испытаниям. Экзамены длились трое суток подряд, и он так и не понял, угодил ли старцу. Дядюшка Шалай и смолистый абрек исчезли внезапно, как и появились, не попрощавшись с ним, но на четвертый день в его собственной пещере (в ста метрах от жилища Астархая) возникла юная леди, легкомысленная, как солнечный луч, как материализовавшаяся греза. Он сразу все понял, но на всякий случай спросил:

– Тебя прислал Астархай?

– Я твоя рабыня, – смущенно ответила греза. – Разве так важно, кто прислал?

Действительно, это было неважно. Следующие полгода подобные визиты повторялись каждую неделю, но всегда это были разные женщины – хохлушки, грузинки, латышки, иногда негритянки, – и у всех была одна задача – снять напряжение и обучить его мучительному искусству соития. Потом он распрощался с Астархаем и два года провел в высокогорном ауле, среди братьев по вере, и в диверсионном лагере, где лучшие в мире инструкторы обучали его примитивной науке убийства, но женщин ему больше не присылали. Теперь, если он хотел заполучить женщину, то должен был озаботиться этим сам. Позже ему позволили встречаться с Наташей, и несколько месяцев перед возвращением в Москву пролетели, просквозили в душе словно висячие сады Семирамиды…

С проституткой Тамарой все получилось обыкновенно, как с прежними рабынями. Она старалась изо всех сил, со всем изощренным пылом профессиональной любовницы, громоздила оргазм за оргазмом, один совершеннее другого, а он лишь вяло соответствовал, чтобы не обидеть, но так и не смог преодолеть ощущение нелепости происходящего. Правда, в какой-то миг померещилось, что вот-вот взлетит на вершину гор, струящихся во мгле; но это был ложный сигнал. Закончились постельные игры и вовсе смешно. Или, напротив, логично, в духе времени. В зеркало увидел, как на пороге комнаты возникли две живописные фигуры. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, явились ребята конкретные. Статные крепыши лет по тридцати с одухотворенными физиономиями бандюков и с рыночным задором в очах. Чтобы не осталось сомнения в том, кто они такие, один из них, высокий блондин, держал в вытянутой руке черный пистолет с навинченным глушителем. Для Камила их появление не было неожиданностью: за минуту до этого, по приглушенному щелчку дверного замка он определил, что вряд ли пришел друг.

Они были уже на пороге, а Тамара еще скакала на нем, подвывая, добирая остатки томительной страсти, но когда услышала голос пришельца, того, кто с пистолем, жалобно айкнула, замерла на полувздохе и обвалилась, осела к нему на живот как без чувств. Чудно изменилось сияющее, влажное лицо, словно кто-то единым прикосновением стер с него живые краски, да заодно и самою жизнь. Отуманенные блаженством очи вспыхнули и потухли, как лампочки при коротком замыкании. И действительно, слова, произнесенные с холодной усмешкой, не сулили ничего хорошего.

– Вот ты и влипла, подлюка, – сказал блондин. – Выходит, мужик одной ногой из дома, а ты уже с кобелем?

Женщина перекатилась на спину, с ужасом таращилась на пришельцев, не издав ни звука.

– Язык проглотила, да? – продолжал блондин с той же иронией. – Ничего, скоро запоешь, как птичка на веточке, – обернулся к напарнику. – Кого первого мочить, как думаешь, Зяка?

Ничто не свидетельствовало о том, что Зяка когда-нибудь о чем-нибудь думал, но в данном случае не замедлил с ответом: вопрос из той области, где нормальному бандюку вовсе не требовались мозги.

– Какая разница, Гарри. Главное, чтобы помедленнее, с оттягом.

Блондин приблизился, с интересом разглядывая мужскую и женскую голизну. Сощурясь, прицелился молодому человеку между ног.

– Щас посмеемся, Зяка… Как он с отстреленными яйцами запрыгает.

Зяка заранее гулко захохотал. Наконец блондин Гарри, решив, что незадачливый любовник доведен до нужной кондиции, обратился к Камилу:

– Не трясись, придурок. Может, еще договоримся. Что у тебя в чемодане? Откуда, короче, ты взялся? Токо не зуди, что Томка сама приколола. Это не оправдание.

Женщина слабо пискнула, Камил накрыл ее руку своей. Встретился взглядом с Гарри.

– Ты ее сутенер?

Глаза у блондина сузились – и палец дрогнул на спусковом крючке.

– Предохранитель сними, – посоветовал Камил. – Так он не выстрелит.

Твердолобого Зяку затрясло, как в ознобе.

– Не спеши, – что-то в тоне Камила насторожило налетчика. – Чего-то ты не врубился, гостек. Может, надеешься, у тебя крыша надежная? Не заблуждайся, никто не поможет. Никто и не узнает, куда ты пропал. Это наша зона. Томке поверил, придурок? Мы тебя по ее сигналу от самого вокзала вели. Утри сопли, пацан. На дешевку купился, зря пыжишься… Короче, с тебя десять штук – и вали отсюда. Дошло?

– Какая же ты сволочь, Гарри. – Тамара приподнялась на сжатых кулачках, и если бы ненависть имела материальную силу, добытчиков размазало бы по стене. – Не верь ему, милый! Он врет. Скотина вонючая. Не подавала я никаких сигналов.

Гарри обернулся к коллеге.

– Тащи чемодан и рюкзак, поглядим, что там.

Зяка сходил в коридор и вернулся с поклажей. Установил чемодан на полу и приготовился отодрать замки, щелкнув ножом-выкидушкой.

– Не надо этого делать, – предупредил Камил. – Не рискуйте, ребятки. Послушайте лучше меня.

– Ну? – сказал Гарри. – Чего предложишь?

– Условия такие. Вы оба тихо исчезаете. И эту женщину оставляете в покое. Она уже не ваша, а моя. Это хороший вариант. Оба останетесь живыми.

У Гарри отвисла челюсть – и он обратился к товарищу:

– Как думаешь, я не ослышался, Зяка?

– Псих, – определил бычара, – но мы его сейчас подлечим.

Двумя скачками подлетел к кровати и со сноровкой ухватил Камила ручищами за шею, намереваясь скинуть на пол, но, увы, это было его последнее осмысленное движение. С перехваченным дыханием (пальцы Камила воткнулись в подвздошье, как железные штырьки в масло) поднятый на воздух толчком двух ног, он не понял, что летит, и не ощутил необычности полета, пока не хряснулся черепушкой о дверной косяк и не обвалился на пол обездвиженной тушей, канул в глухую темень… еще он только взлетал, а Камил уже перекатился на пол, собрался пружиной и, соизмерив расстояние, подъемом стопы вышиб пистолет из руки Гарри. Следом не успевший опомниться сутенер (слишком быстро все прокрутилось) получил пару мощных затрещин, которые усадили его на пол рядом со сподвижником по халявному ремеслу. Камил помешкал секунду, потом махнул ногой и вырубил бедолагу. Так и лежали побрательники, притулившись друг к дружке, в тихом спокойном забытьи.

– Они живые? – свесив голову с кровати, восторженно пробулькала Тамара.

– Хочешь, чтобы были мертвые?

– Хочу, – просто ответила бывшая учителка.

– Ишь кровожадная, – усмехнулся Камил. – Ладно, одевайся, собирай вещи. Здесь нельзя оставаться.

– Куда же я пойду?

– Эка беда. Найдешь другого сутенера. Надо думать, их на Москве пруд пруди.

– Возьми меня с собой? Ну, пожалуйста.

– Нет, – Камил подобрал с пола пистолет, расклешил молнию на рюкзаке, сунул его туда. – Об этом даже не думай.

– Почему?

– Одевайся… Я пойду умоюсь.

Через полчаса на кухне пили кофе. У Тамары лицо, как у плакальщицы на похоронах.

– Ну, пожалуйста, родной, ну, пожалуйста… – бормотала беспрерывно. – Отслужу, вот увидишь. Пить брошу, курить брошу. Что скажешь, все сделаю.

У Камила на душе кошки скребли. Не мог он, не имел права связываться с женщиной, ни с этой, ни с какой-нибудь другой. У него и в мыслях такого не было, но было тоскливо и стыдно глядеть в женские очи, наполненные нелепой надеждой.

– Камил, пойми, опостылела мне эта жизнь… Хочу с тобой… Нет, я не дурочка, не в любовницы прошусь, не в жены… Только бы знать, что, когда понадоблюсь, позовешь. А я тут как тут… Не бросай меня. Или поверил, что подставила? Подонкам поверил?

– Пора, – улыбнулся Камил. – И тебе пора, и мне. Не горюй, увидимся.

– Когда? – вскинулась с заблестевшим взором. Женщина была в его полной власти, но это не вызывало у него никаких эмоций.

– Скоро… Сам тебя разыщу. Пока разберись в себе. Разберись, кто такая.

– Как разыщешь, если я не знаю, где сегодня ночевать.

– Как-нибудь разыщу, не сомневайся. Москва – небольшой городок. Тут все на виду, – достал бумажник и отслоил, не считая, с пяток стодолларовых купюр. – На, возьми. Спрячься где-нибудь, посиди тихо. Не высовывайся. А лучше всего – поезжай в Камышин. Поживи с матушкой, приди в себя. У тебя ребенок будет, знаешь об этом?

Деньги не взяла – он положил их на клеенку.

– Ребенок? – переспросила задумчиво, но ничуть не удивясь. – Куда я с ним денусь, если тебя не будет?

Пустой разговор его утомил. Не ответив, поднялся, сходил за чемоданом и рюкзаком. Бандюки мирно посапывали у стены. Еще часа два покоя им обеспечены. У дверей женщина его догнала, ухватила за рукав.

– Камил!

– Да, Тома.

– Скажи, что не соврал. Поклянись, что увидимся. Пожалуйста, ну, пожалуйста!

– Я не умею врать, – ответил он.

Через час добрался до гостиницы на Юго-Западе – двухэтажный особнячок с колоннами, огороженный высоким металлическим забором. На воротах неброская вывеска: «Отель «Ночная фиалка». С поселением никаких проволочек не было: пожилой даме в сиреневом парике, сидящей за конторкой в холле, он назвал себя – дама встрепенулась, покопалась в одном из ящичков орехового бюро, молча положила на стойку ключи и жетон с номером комнаты. Не спросила документов, ничего не спросила. Только в рассеянном взгляде мелькнуло странное выражение, будто узнала старого знакомца, но вынуждена это скрывать.

– Для меня ничего не оставляли?

– Нет, если что-то будет, вам сразу сообщат.

В номере, прежде чем пойти в душ, уселся на коврике в позе «лотоса» и предался медитации, что нередко заменяло ему утреннюю молитву. Он знал, что это неправильно, замена неравноценная и отчасти греховная, но ничего не мог с собой поделать. Для истинного чистосердечного молитвенного обращения к Господу требовалось иное состояние, которое посещало его крайне редко. Больше того, когда все же возникало желание обратиться к неземному повелителю, следом приходила тоска и голова кружилась, как перед прыжком в пропасть. Он не находил этому объяснения, обращался за советом к Астархаю, но учитель относился к его духовным поискам снисходительно и с непонятным пренебрежением. Старец говорил: всему свое время. Когда душа соприкоснется с земным злом, ей потребуется очищение. Тогда сам все поймешь. Но не раньше. В диверсионном лагере и в ауле, где он жил среди людей, озабоченных лишь тем, как выжить в условиях, непереносимых даже для пауков, среди людей, полагавших, что механический намаз вполне обеспечивает им бессмертие, мысли о разнице между молитвой и медитацией уподобились нелепым, хотя и утешительным мечтаниям, коим предается в ночной тишине узник, приговоренный к смерти. Только с Наташей он еще мог говорить об этом, и однажды спросил наполовину в шутку, наполовину всерьез: «Сударыня, вы действительно верите, что наша жизнь продлится на небесах?» – и девушка ответила исчерпывающе, как умела она одна: «Все люди верят в это, хотя многие сами не догадываются».

Медитация помогала восстановить равновесие духа, нарушенное каким-нибудь житейским пустяком, очищала кровь от накипи, а сердце от смуты. После сеанса он обыкновенно чувствовал себя словно окунувшимся в родниковую купель, но на сей раз получилось иначе. Что-то надломилось в сознании, и вместо покоя на сердце обрушилась смертная тоска, а в уши хлынули жалобные голоса, умоляющие о немедленной встрече. Он резко вышел из транса, стряхнул с глаз помороку, с силой сдавив ладонями виски. Растянулся на полу и долго в унынии вглядывался в белизну потолка с проступающими на ней, видимыми лишь воображению, причудливыми узорами. Знакомое, горькое опустошение. Такое бывало и в горах, на охотничьей тропе, в пещерах, в дозорах, в любовных схватках. Налетало и валило с ног зловещим вопросом: что они со мной сделали?

Он умел угадывать мотивы, движущие поступками людей, научился без особого напряжения заглядывать в чужие души, но так и не познал самого себя. Что они со мной сделали? Это относилось не к Астархаю, не к тем, кто участвовал в похищении, не к обитателям гор, многие из которых стали ему братьями, и уж вовсе не к тем, кто, подобно ему самому, пуще глаза берег свою тайную духовную суверенность, – но тогда к кому? Кто такие они? Бесы ли, утянувшие его в затейливый хоровод земной судьбы? Ангелы ли, наградившие даром чувствовать свое предназначение? Какие-то иные существа, древние и бессмертные, возможно, затерянные во мгле веков далекие прародичи?

Он вернулся, но куда и зачем? Есть ли разница между расстоянием в сотни километров и временем в тысячи световых лет?

Почти не раздумывая, дотянулся до телефона, стоящего на мраморной подставке, и набрал номер, запечатленный в памяти навечно, наравне с множеством других нужных и ненужных вещей. После трех – всего трех! – длинных гудков услышал в трубке хрипловатый голос, от которого заложило уши.

– Да, слушаю, говорите… Со вздохом произнес:

– Папа, здравствуй, это я.

Наступила тягучая пауза с тихим треском в мембране.

– Саша, ты?

– Да, папа, я… Как поживаешь, дорогой?

Опять пауза – и Камил отчетливо увидел, будто оказался рядом, как самый родной ему человек мучительно преодолевает спазмы, раздирающие грудь.

– Где ты, Вишенка?

– Я в Москве… Не волнуйся… Я в Москве…

– Ты приедешь сейчас?

– Не могу… Чуть позже… Мы обязательно скоро увидимся. Как мама?

– Мама? Как она может быть… Все эти годы… Ждет тебя… – отец вдруг заторопился. – Вишенка, ты не можешь снова исчезнуть. Это будет уже слишком.

– Я не исчезну… Передай ей привет, пусть тоже не волнуется. До встречи, папа.

Осторожно, не дожидаясь ответа, положил трубку на рычаг, с таким ощущением, будто совершил противоестественный поступок, нарушающий строгий порядок мироздания.

На метро доехал до Таганской площади, оттуда пешком спустился к набережной, а там по надежным указателям – чебуречная, заправочная станция, белое девятиэтажное здание – вышел к укромной автостоянке, поставленной с таким расчетом, что приблизиться к ней незаметно практически невозможно. Узкая развилка шоссе пролегала через пустырь, позади стоянки – бетонные ограждения и спуск к реке, на высоких столбах прожектора с огромными хрустальными глазницами: можно представить, как запылают среди ночи. Сама стоянка небольшая, на шесть-семь машин, но окружена тоже бетонным забором и вдобавок окольцована крупносварочными металлическими цепями, перекинутыми через чугунные стояки. Не стоянка, скорее замаскированный блокпост посреди Москвы, военный объект. Из железной калитки рядом с коваными воротами навстречу Камилу выступил мужчина лет сорока, в пятнистой десантной форме, с автоматом через плечо и с таким выражением лица, что сразу становилось понятно, что лишь какое-то досадное недоразумение мешает ему немедленно открыть огонь.

– Чего надо? – спросил неприязненно, со значением «пошел на хрен!» Камила не смутил недружелюбный прием, так и должно быть. На войне как на войне. Улыбаясь про себя (вот и довелось поиграть в шпиончиков), произнес слова пароля, которые для постороннего прозвучали бы бредом.

– У тетки Мани молочко прокисло. Зато можно творожку купить.

Дозорный взглянул на свои часы, недовольно заметил:

– Должен в семь прибыть, сейчас без четверти.

– Ничего, – покладисто ответил Камил. – Могу здесь постоять, сколько нужно.

Вояка сплюнул себе под ноги, повернулся и ушел в будку. Через пару минут появился снова.

– Заходи, – и пропустил мимо себя в калитку. На стоянке, впритык друг к дружке, расположились три «мерса», и чуть сбоку, наособинку, – длинный белоснежный «Кадиллак», на каких, Камил помнил, приезжают в церковь московские бычары венчаться со своими телками. Мода есть мода. Редкий уважающий себя молодой человек, задумавший вступить в законный брак, не почитал делом чести арендовать роскошный лимузин, как и одеть невесту в дорогущее подвенечное платье. Для этого иной раз приходилось залезать в такие долги, от которых могла избавить только смерть от случайной пули. Еще на стоянке возвышалась нарядная избушка на курьих ножках с резными оконцами и тесовым крылечком, возле которой прохаживались двое бойцов с автоматами. Камил подумал, что ему, скорее всего, туда, но дозорный, тронув за плечо, указал на «Кадиллак»:

– Хозяин там, ступай…

Когда подошел, задняя дверца сама собой отворилась – и через секунду он очутился в просторном салоне, где запах свиной кожи смешивался с тончайшими ароматами кондиционированного воздуха. В машине был только один человек, вольно откинувшийся на подушках сиденья, и, хотя Камил увидел его впервые, сразу понял, это и есть Карабай, гроза гяуров, легенда Кавказа, от чьего имени у неверных случались печеночные колики, а сердца угнетенных горцев преисполнялись светлой надеждой. Им клялись, как достославным Дудаем или здравствующим вовеки Шамилем, и даже у хана Астархая при упоминании Карабая черные глазки высекали лукавые, веселые огоньки. Власть его была огромна, но кто он такой, какого рода и племени, откуда появился и каким путем обрел могущество, знали лишь посвященные, в число которых Камил не входил. Это было нормально. Пока воин не совершил громких деяний во славу Аллаха, некоторые дверцы должны оставаться для него запечатанными. Но уже само по себе то, что Карабай удостоил его аудиенции, было великой честью.

Перед ним был крупный мужчина средних лет, с аккуратно подстриженной бородкой, с острыми, проницательными глазами желудевого оттенка, с массивным, наголо выбритым бронзовым черепом, не прикрытым головным убором. Облачен Карабай в светлый костюм европейского покроя – свободные брюки со стрелками, длинный пиджак с накладными карманами. С виду ничего примечательного, но Камил, едва захлопнулась дверца, ощутил мощь его ауры, словно наполнявшей закрытое пространство гулом прибоя. Заговорил Карабай приветливо:

– Здравствуй, мой мальчик… Значит, ты и есть тот самый стрелок, о котором мне прожужжали все уши. Если верить твоим наставникам, у тебя большое будущее и тебя ждут великие дела. Что скажешь, сынок?

– Как могу судить об этом, ата? На земле свершается лишь то, что угодно воле Всевышнего.

– Разумно, – согласился Карабай, с удовольствием его разглядывая. – Вижу, годы учения не прошли даром, тебя научили скромности. Но научили ли повиновению? Готов ли ты отдать жизнь за святое дело?

– О, святейший, – напыщенно, в тон вопросу, ответствовал Камил. – Если отвечу утвердительно, не будет ли это пустой похвальбой?

– Почему называешь меня святейшим?

– Нет вольного человека в горах, кто сомневается в этом.

– Или ты хитер, как змея, мой мальчик, или слишком простодушен. Запомни, святейшим можно стать только после смерти. Прославление при жизни – для глупцов и слабых сердцем.

Однако, несмотря на строгость поучения, было видно, Карабай доволен – кто чужд яду лести? Открыл бар в спинке переднего сиденья, откуда из бархатной пещерки сверкнули нарядными бобками разнокалиберные сосуды. Достал початую бутылку бурбона, две серебряные стопки.

– Что-то горло пересохло… Выпьешь со мной, Камил?

– Я не пью, но если вам угодно…

– Нет, нет, правильно делаешь… Зелье и дурь погубили слишком много блистательных джигитов. Пусть этим занимаются русские, заливая горечь поражения… Мы лучше выпьем виноградного сока, не правда ли?

Убрал бурбон, по стопкам разлил янтарную жидкость из хрустального графина.

– Что ж, мой мальчик, ты мне понравился, но у нас мало времени, поэтому приступим к делу. Отчитываться будешь только передо мной, получать распоряжения – по контрольному телефону или через посыльного. Схему сам знаешь. Если понадобится передать что-то срочное и важное, тоже знаешь, как и к кому обратиться. Но не злоупотребляй контактами. Кто ты по документам?

– Иванов Сергей Юрьевич, студент второго курса Энергетического института.

– Хорошо… Деньги на твое имя лежат в «Альфа-банке». Первая задача – легализоваться и оглядеться. С утра пойдешь на лодочную станцию в Химках, обратишься к Николаю Савелову, это наш человек. Он ничего не знает, но на работу оформит. Ни с кем не сближайся, но не дичись. Станция в полукилометре от объекта. Акцию проведем через три-четыре недели. Точная дата зависит от некоторых причин, которые тебе необязательно знать. Пожалуй, все. Хочешь что-то спросить?

– После взрыва погибнет много людей, это правда?

– Жалеешь гяуров, мой мальчик?

– Совсем нет, – улыбнулся Камил. – Простите мою самонадеянность, но я пытаюсь заглянуть в будущее. Карфаген должен быть разрушен. Москва – обитель шайтана, здесь филиал царства антихриста, целиком расположенного в Штатах. Об этом знают даже православные. Десятки, тысячи людей ничего не значат в сравнении с мировым злом.

В задумчивости Карабай склонил голову набок.

– Ты рассуждаешь глубоко, это мне по душе. Акция, которую мы совершим, можно сказать, предварительная, пробная. Но нельзя сидеть сложа руки. Чем больше ударов мы нанесем, тем скорее рухнут чертоги вселенского монстра.

– Да будет так, учитель, – воскликнул Камил.

ГОРЕ ТОМУ, КТО ПОБЕЖДЕН

Сидоркин сидел в кабинете, любовался видом из окна на Битцевский парк, но мысли у него были грустные. За четыре года много воды утекло и жизнь вроде устаканилась, но что-то все равно было не так. Что-то по-прежнему мешало вдохнуть всей грудью чистый кислород бытия. Покоя в душе как не было, так и нет. Отдельный кабинетик – это хорошо, и звездочка на погоны тоже неплохо, а что дальше? Он не молодел, время поджимало к сороковухе, а просвета впереди не видно. Новый президент, новые люди в конторе, новый старый гимн, на зловещем экране вместо оголтелых проклятий в адрес россиянского тупого быдла все чаще звучат патриотические призывы, словно в Америке или в Японии, но страна как катилась под откос, так и катится. Правда, движение замедлилось, но, может, оттого, что грабить по-крупному больше нечего. Сейчас землицу-матушку по дешевке спустят иностранцам, либо местным абрамовичам, и точка, приехали. Сунь в пасть рукав и жуй до второго пришествия, русский бездельник, сиротка, фашист.

Были, конечно, приятные моменты. К примеру, таинственный закат Крученюка. Что с ним произошло, никто толком так и не понял. Нет, наверное, поняли те, кому положено, но никак не средний состав. Тем более не понял Сидоркин, около двух лет ходивший в уволенных, зарплату получавший у Санина, который в группе «Варан» был и командир и бухгалтер, а Крученюку, который изредка справлялся, чем занимается «этот выскочка», докладывали, что Сидоркин давно спился, бомжует, опустился по жизни до плинтусов, а может, вообще засох. Обычная для конторы легенда при консервации, рассчитанная на неофитов, с Крученюком срабатывала четко. Выслушав утешительные известия, он важно кивал и произносил назидательно:

– А ведь неплохой был офицер, я ему пытался помочь. Но, как говорится, сколько волка ни корми…

Павел Газманович проявил небывалую активность в жутковатый пересменок между самоотречением Бориса и новыми президентскими выборами: носился как угорелый, на митинги, сколачивал какие-то группы поддержки, появлялся во всех многочисленных предвыборных штабах, отдавал распоряжения, одно дурнее другого, и уже на следующий день после отречения водрузил у себя в кабинете портрет Путина – во весь рост и почему-то в маршальском мундире. Где достал, неизвестно. По коридорам ползли зловещие слухи, что полковник окончательно спятил, сотрудники старались не попадаться ему на глаза. Исчез он при столь же загадочных обстоятельствах, как и появился три года назад. Придя на работу, как обычно, поинтересовался у секретарши, не звонили ли из администрации президента, потом заперся в кабинете, приказав не беспокоить в ближайшие три часа. Однако через несколько минут по селектору велел ей узнать расписание рейсов на Нью-Йорк и заказать два билета – на него и на какую-то Ариэль Софроновну Спиркину. Когда прошли три часа, секретарша забеспокоилась, попыталась связаться с шефом по телефону, потом поскреблась, постучалась в дверь, но ничего не добилась. Подняла тревогу, прибежали два его помощника – тоже попытались проникнуть в кабинет, но неудачно. Пришлось вызывать слесаря, который, перекрестясь, взломал английский замок шоферской фомкой. Кабинет оказался пуст, но в воздухе плавал запах гари, как после небольшого пожара. В Конторе привыкли к мистическим явлениям, никто особенно не удивился, а начавшееся (и через неделю закрытое) следствие выдвинуло две рабочих версии случившегося: либо полковник каким-то образом сумел незаметно выбраться из кабинета (разве что в форточку) и отбыл в Америку на очередной инструктаж, либо его похитили чеченцы. Обе версии не выдерживали никакой критики, но были ничем не хуже других, которые всегда выдвигались в подобных случаях. Возможно, ближе к истине были те, кто шепотком судачили, что на полковнике провели испытание сверхсекретного оружия, производящего полную аннигиляцию белковых тел; а также те, кто предполагали, что Павел Газманович скрывается на даче у Бакатина, великого демократа, сумевшего выдать ЦРУ все известные ему секреты нашей разведки, но неоцененного по заслугам (ошарашенные цереушники не поверили в искренность его побуждений и до сих пор числили в графе умалишенных), и, дескать, на пару они отрабатывают варианты переброски на Запад. Дело в том, что вместе с Крученюком исчезли все документы из его сейфа.

Сидоркин не относился к тем, кто злорадствовал по поводу исчезновения Крученюка, он лишь с грустью думал, что если Божия кара иногда настигает негодяев, то большей частью с опозданием и как-то невпопад.

Чудно закончилась и история с наемным убийцей Магомаем-Дуремаром, Мерькурьевым, Вавиловым, Кирьяном Поздняковским, короче «Тихой смертью». Старый вор Холера сдержал обещание, и через несколько дней по его наводке Сидоркин с Петрозвановым вышли на киллера, который в тот вечер отмечал удачно выполненный заказ на бизнесмена Атаева в ночном клубе «Акулина», тряс мошной за игорными столами и время от времени поднимался в номера то с одной, то с другой, а то и сразу с двумя-тремя местными красотками. Был он в своем природном обличье и выглядел точно так же, как на фотках в картотеке Конторы: пухлый, с заметным брюшком, с редкими прядями светлых волосиков – этакий подзагулявший купчик средней руки. От возлияний и любовных излишеств к утру раскраснелся, распарился – наивные кроличьи глазки светились на свекольном фоне двумя голубенькими стекляшками. Сидоркин перехватил его в коридоре, на переходе от сауны к массажным кабинетам. Магомай его сразу узнал – и встреча ему не понравилась. Тем более, Сидоркин был не один, а с Петрозвановым. Столкнулись нос к носу, как на горной тропе, где не разойтись. Филимон Сергеевич приосанился и заносчиво спросил:

– А ордер у тебя есть, мент?

– Не солидно, Магомай, – укорил Сидоркин. – Какие между нами могут быть ордера. Ведь это ты за нами гоняешься, а не мы за тобой. Мы случайно здесь оказались.

– Почем знаешь, что гоняюсь?

– Сорока на хвосте принесла.

Магомай остался доволен объяснением, оглянулся назад, заглянул им за спину, но никто на его маленькие хитрости не поддался. Только Петрозванов добродушно предупредил:

– Не суетись, дяденька. Не успеешь достать.

В кроличьих глазках убийцы страха ни на грош, зато зажглось неподдельное любопытство.

– Что же, братцы мои, будете старичка на пару крушить? Не совестно вам?

– Надо же, о совести вспомнил, – засмеялся Сидоркин. – Ты о ней лучше бы вспомнил, когда бабой прикидывался и пришел больного Сережу мочить. Нет, Магоша, до такого мы не опустимся. Предлагаю честный поединок. Вот, гляди, две таблетки. Одна пустышка, другая – смерть. При этом тоже тихая. Выбирай. Одну ты примешь, другую я. Кому повезет.

Филимон Сергеевич обиделся:

– За придурка держишь, мент? Пей сам обе.

Сидоркин покачал головой.

– А говорили – колдун. Да ты обыкновенный перестраховщик. Ладно, что предлагаешь? Хочешь, выйдем на двор, потягаемся.

– Как?

– Выбор опять за тобой, как положено по дуэльному правилу. Хочешь – ножи, хочешь – пушки.

– Один против двух?

– По очереди, – успокоился Сидоркин.

– Пошли, – согласился Филимон Сергеевич. – Все равно деваться некуда. Недооценил я вас, ребятки. Надо было раньше кончить.

Черным ходом, известным Магомаю, спустились на задний дворик, огороженный бетонным забором, где стояли железные мусорные баки – и больше ничего. Освещение было подходящее – уже рассвет поблескивал над крышами аэропортовских высоток. Сидоркин достал два одинаковых тесака в кожаных чехлах.

– Пожалуйста, Филимон Сергеевич… Но ежели пострелять желаешь, пушка у тебя, наверное, своя?

– Откуда? Сроду не носил, тем более на досуге… Дозволь вопрос, майор? Зачем вам эта петрушка? Почему не пришили в коридоре? Все козыри у вас на руках. Или вы, ребятки, садисты и есть? Растягиваете удовольствие?

– Антон Иваныч благородный человек, – ответил за наставника Петрозванов. – Можно сказать, рыцарь печального образа. По мне, я бы тебя точно сразу придавил, как клопа. Ты же, дяденька, весь раздулся от крови.

– Молодой еще, – насупился Филимон Сергеевич. – Не тебе судить, кто раздулся, кто нет. Не можешь простить, что в больничке недорезал? Каюсь, промашка вышла… – протянул руку к Сидоркину. – Ну-ка, дай поглядеть, что за штука, годится ли для старика.

Вынул из ножен тесак, залюбовался зазубринами на стальной пластине, по лезвию провел ногтем – умильно гримасничал, чуть ли не чмокал губами от удовольствия – вел себя как пожилой ребенок, увлекшийся игрушкой, тем стремительнее и неудержимее был выпад, который за этой клоунадой последовал. В пухлом, раздобревшем тельце внезапно обнаружилась взрывная энергия, смертельная сталь устремилась в грудь старлею и не достигла цели всего на несколько дюймов. Сидоркин впоследствии гордился, что успел среагировать и молниеносным ударом в ухо охладил пыл киллера. Магомай кувырнулся, как колобок, но на ногах устоял и нож не выронил. Прошамкал недобро:

– Шустрик, однако… Что ж, давай пободаемся. Токо учти. Меня убить нельзя.

– Заговоренный, что ли?

– Скоро узнаешь.

Начал наступать потихоньку, шажок за шажком, нож держал на отлете почти у земли, так дерутся матерые уголовники и цыгане. Повадка Сидоркину знакомая. Он тоже обнажил тесак, отбросил ножны. Петрозванов отошел в сторонку, сокрушенно качал головой. Хотелось быть на месте Сидоркина, но понимал, что наставник в своем праве. Коварное нападение киллера Петрозванова не разозлило, но его зауважал. Один против двоих, любой опытный боец на его месте сделал бы то же самое. Другой вопрос, что сам купился на ребяческую уловку. Если бы не Сидоркин, быть бы ему сейчас проколотым насквозь. Для рукопашника его уровня непростительно. Что поделаешь, бывает.

Поединок закончился быстрее, чем кто-либо мог предположить, за исключением, наверное, Магомая. Опять он преподнес им маленький сюрприз. Не дойдя до противника трех шагов, вопреки здравому смыслу, согнулся, по-кошачьи выгнув спину, и снизу метнул нож, который Сидоркин отбил играючи, со звоном цокнув сталью о сталь. Но на этом потерял секунду, другую, которые и требовались Магомаю, чтобы из кобуры, привязанной у щиколотки, извлечь миниатюрный полицейский браунинг-бульдог с расширенным соплом. Непрост, ох непрост был Филимон Сергеевич, да и то сказать, сколько лет играл в орлянку со смертью, практически не зная поражений. Но сегодня был не его день. Петрозванов полноценно использовал шанс для собственной реабилитации. Еще рука Магомая с браунингом поднималась, как он огромным прыжком преодолел разделяющее их расстояние и обвалился на толстяка всем своим стокилограммовым весом. Одной рукой обвил шею, другой ухватил за ногу, приподнял на воздух, и с размаху, как штангу, швырнул на железный мусорный бак. Магомай выстрелил на лету, но пулька ушла в молоко. Тем и завершилась потеха. Филимон Сергеевич чуток поерзал лежа, по-девичьи всхлипнул и затих. Петрозванов нагнулся и вырвал из неуступчивой ладони пистолетик. Привычно надавил пальцем трепещущую жилку под ухом. Доложил Сидоркину:

– Живой, но в отключке. Что делать, командир?

Сидоркин подошел поближе, заметил с восхищением:

– Силен вояка, а, Серж? Можно сказать, непреклонный… Надо везти в больницу.

Петрозванов знал, что решение будет только таким, но все же возразил недовольно:

– Ага, отвезем… Его там подлечат – и опять все сначала. Сколько можно, Антон!

Но он ошибся. В больнице выяснилось, что Магомай так неудачно хряснулся о бак, что получил сильнейшее сотрясение мозга и вдобавок размозжил себе три верхних позвонка. Выздороветь, конечно, выздоровел, но не до конца. Повозили его по клиникам, показывали самым лучшим специалистам, но так он и остался прикованным к постели и, по неутешительным прогнозам, до конца дней своих. В этом была какая-то мистика: ведь когда он приходил убивать Петрозванова, тот тоже лежал с поврежденной спиной.

Изредка Сидоркин навещал его в больнице, чувствуя свою вину, и не далее как позавчера снова побывал в коммерческом стационаре в Марьиной Роще. Филимон Сергеевич занимал отдельную палату в конце длинного, устланного зеленым ковром коридора. Лежал на высокой медицинской кровати со множеством механических приспособлений. Напротив экран плоского стереотелевизора последней модели. Трогательная подробность: в углу палаты дубовая кадка с карликовой декоративной березкой, выписанная Филимоном Сергеевичем по рекламному проспекту. Выглядел он слегка осунувшимся, но не сломленным. В голубеньких глазках неугасимое пламя. Гостя поначалу встретил, как всегда, неприветливо.

– Опять приперся? Чего тебе неймется, подполковник? Совесть замаяла? Точно подмечено: преступника так и тянет на место преступления. Феномен Раскольникова.

Сидоркин давно не обращал внимания на его воркотню. Уселся на стул, выложил из сумки связку бананов, банку сока и маленькую бутылочку армянского коньяка. На гостинцы киллер скосил благожелательный взгляд:

– Надо же, потратился. Какие вы, однако, чувствительные.

– Строго говоря, Филимон Сергеевич…

– Знаю, знаю, чего скажешь, – раздраженно перебил Магомай. – Не ты меня покалечил… Себя не обманывай, мент. Если бы ты мне в ухо не двинул, урыл бы обоих за милую душу. А теперь что? Куда я теперь годный? Давеча сатанистка Фрося навещала, и что толку. Опять неудачная попытка. Ты Тропиканку знаешь, она с мужиками сноровистая, мертвяка подымет из гроба. И уж как старалась, бедняжка, любит меня до безумия, почитает за посланца тьмы. Я перечу, чтобы не спугнуть. Три часа хлопотала – и опять облом. И так третий год подряд. Нет, Антон, не могу простить. Почто не добил на том дворике? Почто обрек на муки ада?

Филимон Сергеевич горестно закатил очи, но Сидоркин понимал, что это всего лишь очередная интермедия. Что на самом деле думает и чувствует этот загадочный человек, возможно, непонятно ему самому. Тем и привлекал Сидоркина. Родной матушке не признался бы, но тянуло к беспощадному убийце, как к больному, спятившему брату. Сидоркин и сам, когда заглядывал в себя, видел там смутные образы и неопределенные желания.

– Филимон Сергеевич, я ведь с хорошей новостью.

– Яду, что ли, в бутылочку накапал?

– Ну, зачем так… В Германии, в Мюнхене, некий профессор Эрик Шноссе проводит экспериментальные операции как раз по твоему профилю. Наращивает искусственные позвонки. Давай напишем ему, а вдруг? Чем черт не шутит. Немчура мастеровитая. Денежки, надеюсь, не все потратил?

– Издеваешься, мент? – привстать в гневе Магомай не мог, но руки воздел к потолку. – Кто же меня отпустит, ежели я подписку о невыезде давал.

– Подумаешь, подписка. Сколько их у нас с подписками за границей жируют. Я потому и спросил про денежки.

Магомай успокоился, попросил коньяку.

– Адресок принес?

– Вот он, – отдал страничку из блокнота, в кружку налил с палец янтарной жидкости.

Магомай бумажку спрятал, а коньяк выпил. Признался чистосердечно:

– Конечно, хотелось бы еще потоптать землицу ножками. Что обидно-то. Телик смотрю, газетки читаю – работы на воле непочатый край. Скоро самый отстрел начнется. А я тут валяюсь, как колода… Одного не пойму, Антон. Чего ты-то хлопочешь? Вроде мы с тобой по разные стороны баррикад.

– Может, и так, а может, нет. Я твое досье под микроскопом изучал. Невинной крови на тебе нет. Душегуб ты, конечно, знатный, но по всем твоим жертвам так или иначе петля плакала. В каком-то философском смысле ты правосудие подменял, коему они нынче не подвластны.

– Уловил, выходит, – киллер самодовольно усмехнулся. – Что ж, спасибо на добром слове. Все же лукавишь маленько. Вы двое с бычком старлеем из колоды выпадаете. Как же так?

– Потому и лежишь здесь, что не ту мишень нацелил. Впредь наука, а, Филимон?

Магомай насупился, отвернулся к окну. Через пять минут Сидоркин с ним распрощался.

…От воспоминаний оторвал вызов по внутренней связи. Его требовал к себе генерал Самуилов. У Сидоркина зачесалось в затылке. Самуилов по пустякам не тревожил своих кротов. Сидоркин напрямую не подчинялся генералу, за все годы бывал у него в кабинете три раза, но постоянно, как и другие элитники, включая полковника Санина, командира «Варана», ощущал на себе его тяжелую руку и родительский пригляд. Самуилов был не просто человеком, возглавлявшим управление, сведений о котором не было даже в центральном компьютере, вернее были, но такие, которые ничего не говорили ни уму ни сердцу, кроме того, он был личностью как бы олицетворявшей в себе неиссякаемую живучесть и вездесущество могучей организации. Никто не знал о генерале ничего сверх того, что он сам считал возможным придать огласке, зато он, казалось, знал о многих сотрудниках такое, что они сами о себе не знали. В этом Сидоркин убедился на личном опыте при первой встрече несколько лет назад, при первом, условно говоря, знакомстве, когда после нескольких минут беседы почувствовал себя так, словно его голеньким вывесили на солнышко. Сплетничали о Самуилове много, хотя и тихо: говорили, к примеру, что на работу в контору его взял то ли Берия, то ли, копай глубже, сам Феликс Эдмундович, и в отношении генерала это отнюдь не выглядело юмористическим преувеличением. Во всяком случае уже при Сидоркине, в тот смутный, предательский период, когда контору трясли, как грушу, и целая плеяда рыночных политиков, журналистов, экономистов, правозащитников и цереушников с экрана телевизора и на страницах газет, захлебываясь ядовитой слюной, год за годом вдалбливала в башку дебила-россиянина неоспоримую истину, что всякий человек, поставленный на стражу государственных устоев (чистые руки, горячее сердце – ха-ха-ха!), является в первую очередь палачом, изувером и людоедом; даже в этот период с головы генерала не упал ни один волосок, и в его облике лишь резче обозначились черты старого, когтистого, мудрого ворона. Как это объяснить? Не было этому объяснений.

Получив вызов (генерал ждал к двенадцати, добираться до него минут сорок), Сидоркин успел позвонить домой и поболтать с Надин. Жена собиралась в магазин и сообщила три важных новости: кот Чубака (ласкательное от Анатолия Борисовича), видно, в отместку за то, что не отпустила его шляться по чердакам и подвалам, разодрал обивку на плюшевом кресле, потом забился в кладовку, и она боится ходить по квартире, потому что он не просто шипит оттуда, а как-то по-собачьи подлаивает. Но она все равно против кастрации, ибо слишком хорошо представляет, как себя чувствовал бы ее любимый человек (Сидоркин), если бы подобную операцию проделали с ним. Второе: до вечера отключили горячую воду, она позвонила в диспетчерскую и дежурная ее успокоила, всего-навсего произошла небольшая авария в бойлерной (трубы-то не меняли со времен царя Гороха), с четверга отключат воду вообще на два месяца, а может быть, насовсем, все будет зависеть от решения МЧС. И третье: у нее вскочил подозрительный прыщик, на каком месте, она не может сказать по телефону, но покажет, когда он вернется домой, и в связи с этим поинтересовалась, откуда он явился на той неделе во вторник в пятом часу утра. Его версия, что он, дескать, сидел в засаде, и прежде шитая белыми нитками, теперь, когда он видит прыщик, ему самому покажется смешной. Положив трубку и продолжая глуповато улыбаться, Сидоркин подумал о том, что они женаты четвертый год и по-прежнему созваниваются минимум по два раза на день, о, безусловно, свидетельствовало о какой-то умственной патологии.

Однако, когда переступил порог кабинета Самуилова, улыбки не осталось и следа. Перед начальством предстал собранный, активный офицер, готовый к выполнению любого задания. Руки по швам, глаз навыкате. Доклад по всей форме. «Прибыл по вашему распоряжению…» Самуилов не терпел в сотрудниках расхлябанности и этакой новомодной повадки: свой я, мол, в доску свой, товарищ генерал! – и, бывало, разворачивал хитреца задом наперед за неопрятный внешний вид, – но строгость длилась лишь до той минуты, пока сам не подавал знак, что можно расслабиться. После этого, как правило, разговаривал дружески, по-свойски, так сказать, на равных, хотя, разумеется, только полный болван мог купиться на эту показуху. Правда, болваны редко попадали в его кабинет, разве только в том случае, если генералу до какой-то затеи и требовался именно болван.

Самуилов не поднялся из-за своего двухтумбового стола, пригласительным жестом указал на стул:

– Садись, Антон Иванович, в ногах правды нет. Сидоркин уместился на краешке стула, держа спину подчеркнуто прямо, продолжая оставаться в позиции «смирно». Самуилов разглядывал его несколько секунд молча, потом улыбнулся. Блеснули желтоватые старческие клыки:

– Изволите солдата Швейка изображать, подполковник?

– Никак нет, товарищ генерал. Никого не изображаю.

– Сколько мы с тобой не виделись?

– Давненько, Иван Романович.

– Верно… Аккурат с того случая, когда ты вампира на вилы насадил. Не снятся чертики по ночам?

– Нет, сон нормальный. Психику удалось сберечь.

– С Сережей поддерживаешь отношения?

– Поддерживаю, Иван Романович. Он мне как младший брат.

– Как он там в своем «Кентавре»?

– Не бедствует, – ответил Сидоркин, точно уловив суть вопроса. – Он же теперь там главный.

Самуилов пожевал губами, потрогал плотный седой ежик надо лбом.

– Не обидишься на личный вопрос?

– Спрашивайте, Иван Романович.

– Четвертый год в законном браке, а детишек не завели. Почему, Антон? Не по-христиански как-то.

Сидоркин готов был поклясться, что генерал знает, что они с Надин месяц назад наведывались в клинику и прошли положенные обследования. Потому ответил без раздумий:

– Врач сказал, все будет в порядке.

– Ну и слава богу… Тогда давай-ка к делу… – Генерал, наконец, выбрался из-за стола, и сразу стало видно, какой это сухонький, подвижный, гибкий старичок. Почти мумифицированный. Но вполне возможно, таким он останется еще лет сто-двести. Его взгляд блистал многоцветной радугой жизни, и поговаривали, что в прошлом году он инкогнито участвовал в массовом марафонском забеге, посвященном Дню Победы, и пришел к финишу третьим, а первым был чемпион России Гена Старцев.

Генерал подошел к стене, раздвинул полотняную шторку, за которой обнаружился телеэкран, заправил кассету, пощелкал кнопками пульта.

– Сейчас посмотрим кино, только будь повнимательнее, Антон. Учти, пленка из моего личного архива.

Про личный архив Самуилова Сидоркин, разумеется, тоже был наслышан. Якобы он такого свойства, что если дать ему ход, то многим, как нынешним, так и прежним властителям придется худо, но время не приспело для его обнародования. А когда приспеет, то вымирающие россияне поймут, наконец, какие, в сущности, ничтожества подвели их к гибельной черте. Возможно, именно этот архив был одним из тех поплавков, которые при всех сменах режима удерживали генерала на плаву. Никто из сильных мира сего не решался напасть на него в открытую. Конечно, в нынешней России такие узелки развязывались элементарно: дорожная авария, прыжок из окна, внезапный сердечный приступ и прочее, – но опять же все понимали, что премудрый особист наверняка предусмотрел любой из подобных вариантов, и последствия слишком резкого шага могли оказаться непредсказуемыми для тех, кто на него осмелится.

Фильм, который показал генерал, состоял из нескольких, казалось, мало связанных между собой эпизодов, шел в черно-белом варианте и без звука. Непосвященный скорее всего вообще ничего бы не понял в хаотическом чередовании сцен, где персонажи возникали не больше одного-двух раз, потом сменялись другими, – какое-то многолюдное застолье с бородатым тамадой, похожим на дядюшку Черномора, митинг возле стен американского посольства, крушение поезда, взрывы домов в Москве, рабочее совещание в Кремле (почему в Кремле? Да потому, что вел его дедушка Ельцин, в гневе круша трехпалым кулаком столешницу), захват заложников, фуршет в Доме кино, пытка пожилого мужчины током, изнасилование девочки двумя хохочущими амбалами, потухшие вечерние улицы в Приморье, одухотворенное лицо Гайдара, потрясающего пухленькими кулачками с трибуны – и многое, многое другое, напоминающее затянувшееся бредовое сновидение. Рты разевались, люди кричали, смеялись, умирали – и разительной художественной находкой режиссера были крупные планы, заставшие на секунду лица, искаженные гримасой муки или торжества. Охваченный непонятным волнением, Сидоркин почувствовал, что еще мгновение, и он постигнет сокровенный смысл происходящего, но экран потух, беззвучные тени исчезли, и он разочарованно сник.

– Ну как? – вкрадчиво спросил Самуилов. – Впечатляет?

– Не то слово, Иван Романович. – Мощный код. Гипнотизирует похлеще Кашпировского.

– Эка вспомнил кого, это все в прошлом. Нас с тобой интересует сегодняшний день, не правда ли?

Генерал задернул шторку, но за стол не вернулся. Уселся в мягкое кресло, достал сигарету из позолоченного портсигара, размял в тонких пальцах, портсигар протянул Сидоркину:

– Закуривай, подполковник. Отменный табачок. Сидоркин сигарету взял, но прикуривать, разумеется, и не подумал. Не поддался на очередную маленькую проверку.

– Что ж, Антон Иванович, – генерал с удовольствием затянулся (а говорили, не курит), – поделись впечатлением. Какие выводы. Многих ли узнал?

– Есть знакомые лица, да, – Сидоркин говорил осторожно, не уяснив, куда клонит генерал и не желая попасть впросак. – Но я так понял, не это главное.

– А что главное?

– Может, скажу глупость, извините, Иван Романович, но приходит в голову, все эти жанровые сценки поставлены как бы одной рукой. От кремлевской сходки до пыток.

– Браво, Антон! – искренне, простодушно восхитился Самуилов, просияв глазами, отчего смуглое лицо внезапно просветлело. – Рад, что не ошибся в тебе. Я ведь давно за тобой наблюдаю… Хорошо, теперь скажи, что из себя представляет организация «Серые волки»?

– Военизированные группировки, созданные по схожему принципу с ИРА. Диверсии, террор, партизанские рейды. В основном мусульмане. Главные штабы в Пакистане, Афганистане, Турции. Хорошо зарекомендовали себя в Чечне. Товарищ генерал, я ведь никогда не работал по этому направлению. Плохо владею информацией.

– Ничего, овладеешь… Так вот, у этих самых волков несколько лет назад возникло очень интересное отпочкование. Группа «Возмездие». Название условное, вполне возможно, это деза. Суть не в этом. Суть в том, что это не просто террор, диверсии и прочий джентльменский набор. Там ребята собрались посерьезнее. Это скорее кузница кадров, чем боевая группировка. Работают с большим заглядом в будущее. Готовят камикадзе, зомби, оборотней. Причем с использованием всех возможностей современной науки. Нам пока мало что удалось узнать, но то, что известно, настораживает. Главное, они не торопятся. Долгий период обучения. Потом внедрение – по той же схеме, по которой разведки выращивают «кротов». Кто их финансирует, можешь сам догадаться, но во всяком случае, нужды в деньгах не испытывают. Хочешь что-то спросить?

– Что значит «оборотни», Иван Романович? Это метафора?

Генерал засмеялся, по звуку это напоминало проворачивание ключа в проржавевшем замке.

– Думаю, ты лучше меня знаешь, кто это такие… Ладно, пойдем дальше. Один из руководителей «Возмездия», а может, главный эмиссар по России, некто по кличке Карабай, уже полгода ошивается в Москве. Мы его, естественно, не теряем из виду, но близко не подходим. Не дай бог спугнуть… Несколько дней назад к нему прибыл гость и, по косвенный данным, с конкретным заданием… Сидоркин позволил себе вольность:

– Если слежка бесконтактная, то откуда… Генерал не дал договорить.

– Говорю с заданием, значит, с заданием. Держи себя в руках, подполковник. Вот, смотри, это Карабай, – раскинул веером несколько фотографий, на которых в разных позах, снятый с большим увеличением, фигурировал один и тот же человек – мужчина средних лет, восточной внешности, с бритым черепом (на двух фотографиях в головном уборе, в шляпе и в каракулевой папахе), – нетрудно было представить, что при умелом гриме этот человек мог сойти за кого угодно: за араба, негра, латиноса и даже за европейца. Сидоркин разглядывал фотографии не больше минуты и надеялся, что теперь не забудет его до конца жизни, узнает в любом обличье, ибо, как он уразумел, именно эту цель преследовал генерал.

– А это – гость, – сунул ему под нос еще одну фотку, но мог бы не утруждаться. На блеклом слайде ничего нельзя было разобрать, кроме смутного силуэта на фоне каких-то то ли гаражей, то ли складов.

– Гостя тоже повели? – спросил Сидоркин, заранее зная ответ.

– Нет, не повели, – обиженно отозвался Самуилов. – А вот ты, подполковник, должен его обнаружить и поставить на прикол.

– По этому снимку?

– Не только… Но действительно, с исходными данными не густо… Так ведь у тебя золотая голова, Антон! Тебя товарищи Клещом прозвали. Почетная кличка, должен ее оправдать. Во времени не ограничиваю: денька три есть в запасе.

– Разыгрываете, Иван Романович?

– Если бы… Исламбек Гараев – вот, полагаю, ниточка. С Карабаем они в плотной связке. Тут опять тебе карты в руки, как и с оборотнями. Ведь ты знаком с Гараевым? Имеешь на него выход?

Сидоркину потребовалось время на размышление, хотя долго сидеть с тупой рожей не позволяли приличия. Иначе старая лиса разочаруется в его умственных способностях. На мгновение прикрыв глаза, он из отдельных фрагментов составил цельную картину. Отступил назад на четыре года. Глава фирмы «Золотой квадрат» Атаев летит вверх тормашками на своей загородной вилле. Магомай выполнил заказ и засветился. Оплатил заказ Гараев, впоследствии это было точно установлено. Но за прошедшие годы многое изменилось. Гараев так круто пошел в гору, что, казалось, штаны порвет. Однако не порвал. Подмял под себя еще несколько фирм, сколотил банк с вызывающим названием «Беспошлинный», сегодня новый банк по размаху сделок уже вполне мог конкурировать с такими монстрами демократии, как «Мост-банк» и «Мега-банк», скупил и взял в аренду жилые дома, рынки, магазины, складские помещения, парки, пустыри – и постепенно довольно скромная фирма «Топаз» превратилась в могучую империю, но с нечеткими и постоянно меняющимися границами. Неузнаваемо изменился и социально-политический статус самого Гараева. Из обыкновенного грабителя, явившегося, подобно сотням других, в ополоумевшую Москву за легкой добычей, из нахрапистого абрека, чье имя на одних Наводило ужас, а у других, приближенных к власти, вызывало неодолимое желание изъять у удачливого бизнесмена положенный чиновничий процент, он превратился в добропорядочного, законопослушного олигарха, борца за права человека и либеральные ценности. Его людишки заседали в Думе и мелькали в правительственных коридорах. Теперь к нему трудно было подступиться с какой ни возьми стороны. Он больше не чурался публичности и пользовался особой любовью у независимых телевизионных журналистов. Редкую неделю не появлялся на экране в одном из популярных шоу, типа «Хочешь миллион? На, бери!». Как всякий восточный человек, он был прирожденным оратором и остроумцем, и когда задиристым баритоном произносил какой-либо из своих знаменитых афоризмов («Самое святое у человека – это частная собственность… после мамы с папой, конечно, вай!», «Свободный человек, у кого денег много, бедный человек – всегда раб», «У тебя пушка, у меня пушка, мы друг друга не тронем, да? У него пушка, у тебя нет пушки, он обязательно пальнет»), шоумены бились в счастливой истерике, и был случай, когда один из них в экстазе чуть не проглотил микрофон. Сидоркин сам видел эту передачу. Разбитной интервьюер, как принято, гримасничая и призывно вертя задом, спросил: «Господин Исламбек, ходят слухи, на следующих выборах вы собираетесь выдвинуть свою кандидатуру в президенты. Это правда?» «Правда, – ответил Гараев, приятно улыбаясь. – Но пока не решил». «Думаете, народ вас поддержит?» «Народ всех поддержит, даже тебя». – «Почему так думаете?» «Я никогда не думаю, но всегда плачу наличными», – засмеялся Гараев, после чего впавший в интеллектуальный шок журналист и попытался разгрызть черную бомбошку микрофона…

Сидоркин сказал:

– На Гараева выйти можно, Иван Романович. Но три дня – это все же не совсем реально.

– Увы, Антон. Если мои предположения верны, то и этих трех дней у нас может не быть.

– Неужели так серьезно?

– Серьезнее не бывает. Помни про оборотней, подполковник.

– Это я понял.

– Есть вопросы?

– Пока нет. Разрешите идти?

Генерал глядел на него со странной улыбкой: старый ворон, у которого вдобавок испортилось зрение.

– Тогда еще одно. Об этом задании знаешь только ты и я. Больше никто. Докладывать лично мне, вот по этому номеру. Назовешь себя, соединят сразу. Удачи, Антон.

– Спасибо, Иван Романович.

В контору не вернулся, генерал освободил его от рутины на ближайшие несколько дней. Позвонил Надин и сказал, что приедет к обеду. Это было так необычно, что Надин, помедлив, сочувственно поинтересовалась:

– Опять насовсем выгнали?

– Хуже, – сказал Сидоркин – Поставили на счетчик.

По дороге, пока торчал в многочисленных пробках на своем служебном пикапе, послушный, тренированный умишко, настроенный на волну экспресс-анализа, прокручивал возможные варианты, высеивал лишнее, прикидывал ближайшие шаги и наконец вроде бы вылущил маленькое золотое зернышко. Зернышко могло оказаться слюдяной крупинкой, мелькнувшей в навозной куче, но интуиция подсказала: стоп! Покушение на Атаева. Фирма «Золотой квадрат». По всем правилам специфического россиянского бизнеса после того, как разобрались с владельцем, она должна была исчезнуть, лопнуть, но этого не произошло. Фирма устояла и, кажется, продолжала процветать, влившись в империю Гараева. Но не это главное. Сидоркин напряг память, отчего на виске проклюнулась и больно запульсировала жилка. Точно. Вот оно. Директором в «Золотом квадрате» стала супруга покойного бизнесмена, славянская бабенка… как же, как же ее назовут?.. ну да, Шувалова Светлана Анатольевна. И у нее перед тем, незадолго до покушения на хозяина, похитили сына. Но и это не все. Безопасностью там ведал Петр Петрович Дарьялов, бывший контрразведчик с очень хорошей репутацией. Кличка Квазимодо. Во времена оно, в благословенном 1985 году, будучи стажером, Сидоркин под его чутким руководством раскрутил первого в жизни наркодилера. Совпадение? Да что вы, господа, таких совпадений не бывает.

Сидоркин чуть не прозевал зеленый свет светофора, в задницу ему гневно прогудел импортный клаксон, но на его простодушном лице сияла мечтательная улыбка кладоискателя.

ТРЕТЬЕ ТЫСЯЧЕЛЕТИЕ.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ СТРАННИКА

У него голос почти не изменился. Я сразу его узнал, но растерялся не оттого, что после долгих четырех лет сын вернулся, а оттого, что в родном голосе почувствовал какую-то одеревенелость. Ну как объяснить? Как будто позвонил не Вишенка, а подменивший его биоробот. Разумеется, такого не могло быть, потому что вообще такого не бывает, но я не просто растерялся, а как-то обмер. От макушки до пяток прокатилась волна страха. Но радость была сильнее. Он здесь, он снова с нами. После разговора, после его обещания скорой встречи и после того, как он отключился, тоже с какой-то механической сухостью, я долго сидел, уставясь в стену, не имея сил даже пошевелиться.

Дождались! Исламбек Гараев сдержал слово. Неважно, по каким соображениям, но сдержал. Будучи в милостивом расположении духа, он сказал Светлане: будешь честно служить, как собака, будешь рабыней, верну сына. Чуть-чуть взбрыкнешь, провинишься, вся поганая семейка отправится следом за Атаем. Вместе со мной, естественно. Восточный тиран не знал, как и сейчас не знает, о моих отношениях с другой его рабыней, со Стеллой. Чтобы разыскать беглянку, он поднял на ноги весь кагал, не жалел ни денег, ни времени, страдало мужское самолюбие, но ничего не добился. Так и остался на бобах, грызя от злости мозолистый локоть. Дарьялов-Квазимодо не продал, помог. Около года Маша прожила под Иркутском, работала в школе, а теперь находилась в прекрасном французском городе Туре, с натуральными подложными документами, с красивой легендой – политическая беженка из Казахстана. Об этом знали только два человека на свете – я и Дарьялов. Полтора года назад, когда Петр Петрович решил, что прямая опасность миновала, я с его разрешения поехал ее навестить. Это были лучшие десять дней в моей жизни, а среди них лучшими часами были не те, которые мы провели в постели, а те, когда разговаривали. Оказывается, бывает и так. Встречаются два человека, мужчина и женщина, вроде не подходящие друг другу ни по каким признакам, кроме полового, да и то с натяжкой, но одинаково переполненные тоской, страхом и ощущением полного житейского краха, и между ними вспыхивает волшебная искра, воспламеняющая сердца. Происходит метаморфоза, какую не возьмется объяснить ни один мудрец. Пока я уговаривал ее отправиться за дочерью Исламбека в Англию, она смотрела на меня, как на опасного маньяка, но потом, в один прекрасный день, что-то щелкнуло в ее прелестной, хитроумной головке – и она сказала: хорошо, поедем. И тогда я сам пошел на попятную, осознав нелепость затеваемой авантюры. Мы тайком встречались, всегда наспех, всегда с оглядкой, но однажды очутились в номере маленькой гостиницы на Беговой, и она отдалась мне с такой обстоятельной нежностью, как будто пыталась утешить смертельно больного, для которого совокупление с женщиной может стать последней радостью, последним полноценным глотком бытия. И после этого сказала: хорошо, поедем, милый! Пропади оно все пропадом: поедем! Привезем Марьяну, напугаем бека до смерти. Вполне вероятно, подобные случаи описаны в учебниках психической патологии, которые она знала лучше, чем я: мое безумие передалось ей, а я, напротив, опомнился и увидел, на краю какой бездонной пропасти мы оба очутились.

Никуда не поедем, сказал я, а тебя спрячем. Мы не расстанемся, если уцелеем, а если погибнем по капризу всевластного бека, то вместе. Убей меня Бог, если я понимал, о чем говорю, но она поверила. Она даже не спросила, зачем нам быть вместе, а это был самый важный вопрос.

В городе Туре она жила в маленьком домике на окраине, со сливовым садом и с бассейном на заднем дворе. За то время, что мы не виделись, она немного располнела, но это не самое интересное. В ней ничего, ровным счетом ничего не осталось от хищной обитательницы россиянских коммерческих болот. Она сошлась с университетской профессурой и работала над книгой, где пыталась совместить дарвиновскую теорию видов и систему психоанализа Фрейда. Здешняя ученая братия, как она сказала, была в восторге от ее замысла. Я слушал ее, открыв рот. Она была так увлечена, что, казалось, напрочь забыла обо всем, что с ней случилось раньше, и даже забыла, кто она такая. Но, по крайней мере, меня узнала и, мило покраснев, призналась, что намерена посвятить свой труд человеку, которого любит. Я спросил, кому именно, не знаю ли я его случайно, и Маша, хохоча, повисла у меня на шее, и целовала с таким пылом, что у меня подкосились ноги. Все десять дней мы не покидали ее тихого убежища, только один раз отправились на экскурсию в долину Луары…

Когда Гараев выдвинул ультиматум моей бывшей жене, она сразу согласилась на все, да у нее и выбора не было, как его нет у других россиян, превращенных в скотов: да, буду рабыней, да, буду подстилкой, буду кем угодно, только верните мальчика, добрый господин. Дарьялов-Квазимодо, который к тому времени стал для нас обоих доверенным лицом и советчиком во всем, что касалось Вишенки (опять же никакого выбора), тоже заметил сквозь зубы, что не стоит вставать в позу и кочевряжиться, и был, как обычно, прав. Черт оказался не таким страшным, как его малюют. Гараев назначил Светлану временно управлять «Золотым квадратом», и это время растянулось до нынешнего дня. Старый директор Кузьма Савельевич Ганнибал никому не доставил хлопот, просто однажды утром не вышел на работу и исчез бесследно, по примеру множества других московских пенсионеров, особенно кто с квартирой, которые выходят утром за молочком и больше не возвращаются. Светлана вела дела фирмы практически самостоятельно, и на нее саму Гараев не зарился, во всяком случае, она так говорила. Догадываюсь, что раз или два он ею попользовался, но, вероятно, не по влечению, а больше из принципа, чтобы окончательно унизить мертвого соперника. Еще несколько раз она оказывала по его указке интимные услуги каким-то иностранцам, но это и все. Причина такого бережного отношения к ней, как к женщине, на мой взгляд, простая – постарела моя голубушка, не выдерживала конкуренции с длинноногими сотрудницами, коих в «Золотом квадрате», как в любой уважающей себя бизнес-фирме, было пруд пруди, хотя сама Светлана придерживалась другого мнения. От долгого горя, не прекращающегося хотя бы потому, что ни на день, ни на час мы не теряли надежды, у нее что-то сместилось в сознании, она все чаще переносилась в мир прекрасных фантазий и иногда высказывала мысли, которые меня пугали. К примеру, всерьез уверяла, что я ошибаюсь насчет Гараева, никакой он не разбойник, а благородный человек, фактически рыцарь, просто в силу сложившихся обстоятельств вынужден быть жестоким и непреклонным, возможно, для нашей же пользы. Заходила и дальше: с восторженным блеском в очах утверждала, что для нас, несчастных россиян, единственная возможность спасения состоит в том, чтобы приткнуться к какому-нибудь сильному, с неистраченной пассионарностью народу, приводя в доказательство неопровержимые факты – разве не варяги, не немцы, не поляки, не евреи не раз и не два выводили нас из исторического тупика. Пусть теперь это будут азербайджаны или чечены, какая разница, главное, чтобы удалось сохранить культурное ядро, не дать ему разбиться на тысячи осколков, как хрустальному яичку. Всю эту чудовищную заумь она приговаривала на повышенных тонах, с сумасшедшим напором, словно надеясь, что чем громче выскажется, тем скорее ее услышат и оценят новые хозяева во главе с Исламбеком Гараевым. Когда он появлялся на экране, звонила мне и радостно вопила:

– Володечка, быстрее включай телик, быстрее, быстрее… Послушай – сам поймешь, что это за человек!

Поначалу я опасался за ее рассудок, но впоследствии по некоторым признакам убедился, что это всего лишь новая маска, которая помогает ей выжить. В конце концов, это нормально. Мужчины от тоски уходят в запой, женщины обретают душевный покой в истерических бреднях.

Она была первой, кому я позвонил, едва придя в себя. Застал на работе и, наученный горьким опытом, не стал говорить по телефону, а попросил через час выйти в скверик напротив «Золотого квадрата», на нашу скамеечку. Скамеечки, разумеется, тоже прослушивались, но если приноровиться и не слишком орать, то можно считать себя в относительной безопасности. Светка, естественно, переполошилась, закудахтала, но я ее успокоил, сказал, что дельце пустяковое, но щекотливое, поэтому… Потом позвонил двум клиентам, к которым собирался наведаться в первой половине дня (у одного телевизор, у другого – кухонный комбайн), и перенес визиты на вечер. Один клиент принял известие спокойно, второй заблажил, потребовал телефон начальника. «Вы что же думаете? – прогундел угрожающе, – если у вас демократия, значит можно издеваться над людьми? Думаете, управы на вас нету? А ну дай телефон директора!»

Явно недобитый оппозиционер, может быть, даже анпиловец, с заторможенным сознанием 90-х годов, когда фразы типа: «управы на вас нет» или «издеваться над людьми» заключали в себе, пусть неуклюже выраженный, но социальный, обнадеживающий смысл. Теперь давно никто ни над кем не издевается и никто ни на кого не ищет управу, а просто под корень выкашивают не вписавшуюся в рынок массу, как сорную траву. В Россию вернулся первобытный строй, оснащенный новейшими технологиями, а тот, кто на другом конце провода, еще ютился на постсоветском пространстве, возможно, не подозревая, что именно поэтому его дни сочтены. Я не стал спорить с бедолагой, дал ему телефон диспетчера «Луксора».

Позвонил еще Каплуну, чтобы узнать, в каком он состоянии. Федюня керосинил вторую неделю, и так будет продолжаться, пока не вернется Карина с пацаном. У них это стало чем-то вроде семейного ритуала. После очередной размолвки Карина забирала ребенка и исчезала, а отвязанный Федюня погружался в запой. Будил меня в любое время ночи и требовал духовного общения. Духовное общение сводилось к тому, что я выслушивал, какая тварь его молодая жена, какие суки все бабы и в каком паскудном, вонючем мире мы живем. В зависимости от выпитого, монолог мог продолжаться полчаса, и час, но когда он чересчур затягивался, я бросал трубку и выдергивал вилку из розетки. Возвращалась Карина обычно вместе с врачом, который выводил Каплуна из запоя, и после этого в доме моего друга наступал долгий – месяц, два, три – период благоденствия и семейного счастья. Эта парочка не могла жить друг без друга, вот что самое поразительное в этой истории. Накануне у Каплуна случился сердечный приступ, я еле отпоил его пузырьком корвалола, который он запил стаканом водки, и сейчас беспокоился за его здоровье. Оказалось, все в порядке. Голосом, напоминающим скрежет железа по стеклу, Каплун попросил принести пивка. Я ответил, что не могу, убегаю, нет свободной минуты.

– Предатель, – сказал Каплун. – Неужто продался этой твари? За сколько она тебя купила?

– Нет, не продался, Федя. Вечерком загляну, все объясню. Продержись как-нибудь. У тебя в ванной пузырь с одеколоном. Похмелись пока немного.

Каплун задохнулся от возмущения, закряхтел – и отозвался из той дали, где я сам бывал не раз. Там все хорошо и просто: налил, выпил, уснул. Грустно, как завещание, звучали безыскусные слова.

– Одеколон, говоришь? Кому верить после этого, Володя? Будь проклят мир, где уютно только подонкам. Помнишь, сколько мы пережили вместе? Ох, Вован, никогда я не поступил бы так на твоем месте. Что может быть подлее, как не подать глоток пива умирающему брату. Опомнись, старина. Или ты не православный?

Еще секунда – и он меня уговорит, поэтому я поскорее отключился…

Добрался до скверика с опозданием на пятнадцать минут. Светлана сидела на скамеечке, перекинув нога на ногу и картинно вытянув руку с сигаретой. Я издали залюбовался ею. Хоть она и не годилась для Гараева и его абреков, слишком разборчивых, придающих чрезмерное значение возрасту и свежести кожи, моя бывшая жена по-прежнему была привлекательной дамой, и главное, даже в ее осанке чувствовалась порода, некий особый женский аристократизм, чему я всегда поражался (откуда? в дочери обыкновенного совслужащего?), а в годы любви именно ее врожденная способность держать себя, как бы точнее выразиться, горделиво, что ли, и в то же время застенчиво и непринужденно (Светлана в былые годы умела радоваться любому пустяку – остроумному слову, капельке дождя на зеленом листе), сводила меня с ума. Ее аристократическая повадка и теперь, когда нас всех, и умных и глупых, превратили, в сущности, в господскую обслугу, не выглядела нелепой или смешной. Чувство достоинства и абсолютную добропорядочность, наравне с деловыми качествами, наверняка сумел разглядеть в ней покойный Атаев, потому и потянулся к ней; да и блистательный Исламбек, наверное, не случайно оставил ее в «Золотом квадрате».

Я не стал извиняться за опоздание, опустился на скамейку и, глядя в ее встревоженные глаза, пробормотал:

– Он вернулся, Света. Он в Москве.

Впервые я увидел, как женщина мгновенно стареет, почти умирает, и тут же оборачивается молоденькой девушкой с весенним пламенем в глазах. Невероятная игра нервов, которую не сможет воспроизвести, самый гениальный актер.

– Где он?! – воскликнула слишком громко – и я приложил палец к губам, напоминая о конспирации.

– Володечка, пожалуйста, не дурачься, – схватила меня за руки. – Ты видел его?

– Я его слышал, – ответил я с гордостью – и потихонечку передал весь разговор с Вишенкой, слово в слово. Потом рассказал и о странном ощущении, охватившем меня во время разговора: словно это был не совсем Вишенка, а магнитофонная запись. Светлана слушала с полуоткрытым ртом, с раскрасневшимися щеками.

– Что значит магнитофонная запись? О чем ты, Володя?

– Сам не знаю. Наверное, как и ты, я испытал шок, вот и померещилось. Не придавай значения.

– Но это был он?

– Конечно, он. Голос ничуть не изменился. Я сразу его узнал. Он здесь. Разве ты не чувствуешь?

– Да, чувствую. Еще утром почувствовала. Причесывалась в ванной. И как будто кольнуло. В зеркале его отражение. Смутное, нечеткое. Но так и раньше бывало. Он появлялся и исчезал, я не успевала его разглядеть… Володя, что же нам теперь делать?

– Ничего, – ответил я беззаботно. – Ждали четыре года, подождем еще денек, другой.

– Володя, мне страшно!

– Понимаю, малышка… Еще бы не страшно. Но ведь он знает, что делает.

Она лихорадочно прикурила, затянулась.

– Все не то, Володя. Возможно, он нуждается в нашей помощи, но не мог сказать об этом. Надо что-то предпринять.

– Что мы можем предпринять?.. Я поговорю с Квазимодой, если ты не против.

– Ты ему так доверяешь?

– А ты нет?

Спросил автоматически, и без того хорошо знал об отношениях полковника и директора «Золотого квадрата». В сердцах Света обзывала его хамелеоном, мушиной липучкой, подозревала в участии в убийстве Атаева, иногда между ними возникали такие шумные перепалки, что сотрудники прятались по углам, чтобы избежать впоследствии подозрения в слишком большой осведомленности; но когда я однажды спросил ее, почему она не избавится от него, если считает двурушником и предателем, получил совершенно неожиданный ответ: «Что ты, Володечка, как можно. Без него нам крышка».

В этот раз посмотрела на меня с удивлением:

– Думаешь, он сам себе доверяет? Да у него столько лиц, сколько дней в неделе. Никогда не пойму, кто он такой. И что им руководит. Но уж точно не алчность. Иногда мне кажется, он опаснее Гараева. А, что там, я до сих пор не знаю, где он живет, какая у него семья. Это не человек, а ящик Пандоры. Но самое чудное, Володя, я убеждена, он не желает мне зла. Если бы хотел, от меня давно мокрое место осталось бы. О чем ты будешь с ним говорить?

– О Вишенке, конечно. Раздраженно фыркнула:

– Ясно, что о Вишенке. Но что именно? Что ты от него хочешь узнать? Или что попросить?

– Ты же сказала, что он на нашей стороне. Я тоже так думаю. Если у Вишенки в Москве проблемы, лучше заранее заручиться поддержкой Дарьялова. Кто нам поможет, кроме него. При его опыте, его связях…

– Ага, – перебила Света. – Он уже однажды помог. Четыре года назад.

Мне не хотелось углубляться в старый беспредметный спор.

– Хорошо, если возражаешь, не пойду к нему. Я же специально тебя спросил.

Как всякая женщина, Света легко разворачивалась на сто восемьдесят градусов.

– Нет уж иди, раз собрался. Только помни, Володечка, Петр Петрович человек непредсказуемый, чекист сталинского замеса. Вот один факт: Гараев после воцарения целый год держал его под прицелом, все об этом знали. Я сама думала, его очередь следующая за Русланом. Его или моя. И Дарьялов это знал. Но только посмеивался. И что же? Недавно Гараев предложил ему возглавить все тайные службы концерна. Поверь, это целая армия. Тысяч пять вооруженных людей, множество секретных подразделений – и не только в Москве. Как Дарьялов переломил ситуацию, можешь себе представить?

– Нет, не могу. Да и зачем мне?

Она искала, куда деть окурок, я взял его, бросил на землю и растер каблуком.

– Володя, никак не могу поверить… Скажи еще раз, пожалуйста. Он вернулся?

Ничего не было приятнее, чем выполнить ее просьбу.

– Он здесь, Светочка. Он в Москве.

Вскоре я очутился в кабинете Дарьялова, но не в том, где бывал раньше, а в новом, просторном, уставленном мягкой мебелью, с предбанником, где сидела молоденькая секретарша. Явный знак растущего могущества. Я позволил себе игривое замечание:

– Кажется, вышли в генералы, Петр Петрович?

Принял дерзость благосклонно.

– А что вы думаете, Володя-джан. Чины дает власть, а она у них в руках.

За три года, что мы не виделись (последний раз я заглянул поблагодарить за Стеллу, и он тогда прикинулся, что не понимает, о чем речь), он почти не изменился – сухой, поджарый, с неприметным, без единой запоминающейся черты лицом. С таким лицом человек везде на своем месте, и на пашне, и в тюрьме, и в губернаторском кресле. Я давно знал, как поразительно меняется его облик, когда он входит в какую-нибудь роль, которую сам себе придумывает. Куда там нашим театральным кумирам. Хотя… Старики-мхатовцы, и не только они, тоже умели перевоплощаться неслабо, это нынешняя плеяда молодых дарований играет только самих себя, оттого скука на сцене ужасная. Впрочем, возможно, во мне говорит плебейское раздражение. После того, как однажды Светка затащила меня на спектакль Виктюка, я в театр больше не ходок.

– Говори, какая надобность, Володя-джан? Без нужды-то не заглянешь к старику. Не осуждаю. Вам время цвесть, нам истлевать, – бойкие глазки сверкнули хитрецой, начал входить в какую-то роль, но я не дал развернуться, бухнул, как со Светой, без всяких предисловий:

– Сын вернулся, Петр Петрович. Звонил из автомата. Не удивился, ничего не показал, новость это для него

или без меня в курсе.

– Что ж, поздравляю… Мы ведь в этом не сомневались, верно? Хотя, признаюсь, болела душа. Хороший мальчик, необычный. Где же он странствовал столько лет?

Знает, понял я. Не о том, что вернулся, а что-то другое, более важное.

– Это он сам расскажет, если захочет… Петр Петрович, позвольте быть откровенным?

– Конечно, Володя, конечно. Уж сколько знаем друг друга, какие могут быть секреты. Тем более, ваша бывшая жена теперь как-никак мой начальник. По должности обязан защищать ее интересы.

Подпустил, конечно, перчику, но беззлобно. Я-то абсолютно уверен, что Светлана ему до лампочки, у него совсем другие начальники, а вот какие? Сбивала с толку еще одна мелочь, совершенный пустяк. Не мог понять, чем он руководствуется, обращаясь ко мне то на «ты», то на «вы». Много раз собирался спросить, но что-то мешало.

– Звонок какой-то странный. Почему сразу не заехал? Мы же родители. Четыре года – и вот позвонил откуда-то, и опять его нет. Нас со Светланой Анатольевной беспокоит эта таинственность. Может, он скрывается? Может, за ним следят? Ничего не понятно. Помогите, Петр Петрович. Светлана сказала, вы имеете влияние на господина Гараева. Значит…

– Господь с вами, Володя, – перебил Дарьялов, в деланном испуге взмахнув руками, в ту же секунду перевоплотившись в усталого, раздавленного жизнью пожилого человека, возможно даже неизлечимо больного. Одна из его любимых ролей, хорошо мне знакомая. Сейчас, скорее всего, последует какой-нибудь душещипательный монолог. Так и получилось. Полковник по-стариковски ссутулился и заговорил с трогательными, исповедальными нотками, способными усыпить бдительность кого угодно.

– Какое там влияние, дорогой мой. На кого? Это все в прошлом. Укатали Сивку крутые горки. Светлану Анатольевну неверно проинформировали. Действительно, господин Гараев относится ко мне снисходительно, предлагал повышение, но я наотрез отказался. Куда мне? С места не ухожу единственно, чтобы не околеть с голоду. Да еще, открою по секрету, приходится помогать детишкам, внучатам. Если бы не это… Мне самому ничего больше не надо. Покоя, как говорится, сердце просит. Поверите ли, к земле потянуло. У меня участочек есть небольшой, шесть соток, домишко бревенчатый, – вот там я счастлив. Часами могу стоять посреди капустных грядок и любоваться какой-нибудь букашкой. Роса блеснет на траве – чудо-то какое. Туманец дымится над лесом. Яблони в цвету. Красота-то какая в природе, Володя. Иной раз аж в слезу шибает. Жизнь надобно прожить, чтобы это понять. А вы говорите – влияние. Только и мечтаю, чтобы никуда не идти, усесться на теплый пенек и, закрыв глаза, греться на солнышке. Или того лучше. Попариться в баньке, потом укрыться в теньке и не торопясь, с расстановкой выцедить одну-другую баночку останкинского… Какое пиво научились делать, Володя, раньше такого не было… правильно нас демократы журят, не умели жить. Все за химерами гонялись. Космос, благо отечества, социальная справедливость – ушли этим прожужжали, а о маленьком человеке, об нас с тобой, Володя, вовсе не думали. Спасибо Ельцину и Чубайсу, на старости лет открыли нам глаза. Не о тебе речь, Володя, ты еще молодой, тебе повезло, свободным человеком поживешь со всеми правами свободного человека, а мне уже поздно. Так и помру пеньком стоеросовым.

Сверкнул исподтишка хитрым глазом, посмотрел, не переиграл ли, не спутался ли в роли, но я его успокоил, ответно пригорюнился.

– Что говорить, Петр Петрович, я и сам половину жизни прокуковал на одной зарплате, света Божьего не видел… Давайте вернемся к Вишенке. Подмогайте Христа ради. Нам надеяться не на кого, кроме вас. При ваших возможностях… Нам бы только разузнать, где он и что с ним.

Довольный, Дарьялов тем же замогильным голосом пообещал:

– Не извольте сомневаться, многоуважаемый Владимир Михайлович. Если что где услышу хотя бы краем уха, тут же дам знать – либо вам, либо самой Светлане Анатольевне. А как же иначе. Или мы не понимаем, что значит родное дите… Кстати, Володя, и тебе советую, когда все уладится, тоже к земле прибиваться. Она, кормилица-красавица, единственное, что дал нам в утешение Господь. Все остальное – обман и мишура. Когда это уразумеешь, на душе полегчает. Поверь старику.

Выпроваживал меня, выпроваживал. От роли малоземельного крестьянина плавно переходил к роли юродивого. Это – его любимая. Я хорошо представлял, как он расхохочется, выставив меня за дверь. Но мне и в самом деле больше нечего было здесь делать. Главное сказал, и он все намотал на ус. А какие предпримет шаги – это непредсказуемо. Но вредить не станет. Я не смог бы объяснить, откуда во мне такая уверенность, но не сомневался в этом, как и в том, что есть у полковника информация, которой не счел нужным поделиться…

На другой день, ближе к вечеру, второй раз позвонил Вишенка. Я только что вернулся от клиента, который чуть меня не пришиб. Я когда его увидел, сразу почувствовал опасность. У всех, кто работает по вызовам, от проституток до сантехников, глаз наметанный. Но пожилого дядьку в тельняшке, открывавшего дверь, любой ребенок испугался бы. Волосы дыбом, глаза шальные – я сперва принюхался, думал пьяный, но нет, вроде не пахнет. Это еще хуже. С пьяными обходиться легче, на них есть метода, а с одичавшими труднее. Никто, пожалуй, и отдаленно не представляет, сколько теперь в Москве в прямом смысле одичавших обывателей. По той простой причине, что они редко появляются на улице среди дня. Ночь – вот их время. А ночью как раз те, кто еще не спятил, запираются на все замки и сидят тихо, как мыши. Еще раз я заподозрил неладное, когда увидел старенький холодильник ЗИЛ – 61-го года выпуска, хотя в заявке значился финский «Тинол». Я, естественно, не подал виду, осторожно спросил:

– Какие проблемы, хозяин?

Мужик – здоровенный, черт, весь в бицепсах, как в узлах, вкрадчиво ответил:

– А вы не знаете?

– Откуда же… С виду прибор нормальный.

– Нормальный? С виду ты тоже нормальный… Трясется и не холодит, понял? – маленькие глазки злобно сверкнули, повторил с нажимом: – Не холодит и трясется. Как баба пьяная.

После этого мне надо было ретироваться, придумать необидный предлог, ну, допустим, забыл накладную в конторе, но я под его яростным взглядом не решился на это. Развернул холодильник боком и начал снимать заднюю панель. Мужик топтался рядом, дышал в ухо. Прогудел:

– Ну что, починишь?

– Постараюсь. Надо сперва…

Окончить фразу не успел. С диким воплем: «Ах ты, сука, постараешься!» – мужик махнул клешней, целя мне в лоб. Но врасплох не застал. Из левой руки я предусмотрительно не выпускал увесистый чемоданчик с инструментами. Под его кулак подставил плечо, а чемоданчиком оглоушил по башке. Мужик жалобно хрюкнул, закачался, а я побежал к входной двери, но он меня догнал, прыгнул на спину, повалил и начал душить. Душил неумело, но энергично, стараясь захватить в ладони всю шею, словно заодно с удушением измерял ее окружность. При этом бубнил беспрерывно: «Постараешься, а вот я тоже, сука, постараюсь!»

Каким-то образом, откуда силы взялись, мне удалось приподняться на четвереньки и свалить его с себя. Тут произошло нечто вовсе непостижимое: мужик лежал неподвижно, смотрел мне в глаза и счастливо улыбался. Я кое-как отомкнул дверной замок и пошкандыбал к лифту. Сзади донеслось самодовольное:

– Ничего, сучара, в другой раз достану, кириенок хренов!

Дома едва отдышался, думал, не хряпнуть ли рюмашку. Сразу два повода нарушить сухой закон. Избежал нелепой смерти в лапах дикаря, и Вишенка уже здесь. Не в полной воплощении, но все же… И только о Вишенке вспомнил, толкнуло под сердце и сразу затрещал телефонный аппарат. Не сняв трубку, уже знал: это он. Так и спросил:

– Вишенка, ты?

– Здравствуй, папа. Как поживаешь? – я испытал мгновенное облегчение, подобное тому, когда очнешься от кошмара, откроешь глаза – и убедишься, что это был всего лишь сон. Голос сына прежний, веселый, звучный, как горный ручеек.

– Сашик, мама очень переживает. Что ей сказать? Когда мы тебя увидим?

– Скоро, папочка, скоро, – я видел, как он улыбается, прежний четырнадцатилетний – с ясный взглядом и меланхолической гримаской, будто спрашивающий: папа, а это еще что такое?

– У тебя какие-то трудности, сынок?

– Никаких трудностей… Надо выполнить кое-какие поручения… Как только освобожусь…

– Ты здоров? Ты больше не исчезнешь? – и тут меня словно прорвало, хотя знал, чувствовал, по телефону нельзя. – Ты хоть представляешь, как нам с матерью пришлось? Четыре года! Каждый день – как вечность. С утра до вечера – чернота. Мы вообще не жили эти годы. И теперь опять… Ты здесь – и тебя нет. Каково матери, подумай. Неужели нельзя что-то сделать? Что с тобой? Хоть это можешь сказать?

Мои заполошные, бабьи вопли упали в пустоту. Он ответил спокойно, все с той же улыбкой, и совсем о другом:

– Папа, послушай, это очень важно. Тебе и маме надо быть готовым исчезнуть. Я пришлю за вами. Главное, ничему не удивляйтесь. Потом все поймете. Сегодня же начинайте собираться.

– Да, но…

– Прости, больше не могу говорить. Помни одно, с нами ничего плохого не случится. Поцелуй маму. Обнимаю тебя, дорогой…

Ошарашенный, я смотрел на умолкнувшую трубку. Дорогой! Кто это сказал? Кто только что со мной разговаривал? Человек или призрак? Тонкая ледяная иголка вошла в сердце, и я боялся резко разогнуться, чтобы оно не взорвалось.

ПЕРВЫЕ ВСТРЕЧИ В МОСКВЕ

– Какие у тебя документы?

У того, кто задал этот вопрос, была характерная внешность ухватистого мужичка эпохи первоначального накопления, который пьет в меру, ворует помаленьку, без наглости – и всегда держится в стороне от крупных свар. На обветренных, добродушных физиономиях таких мужичков всегда одно и то же выражение: он, дескать, ни при чем, но коли на него слишком давить, может дать сдачи. Камил, еще не освоившийся толком, определил сорокалетнего загорелого (май месяц) крепыша в майке и модных шортах как человека неопасного, хотя себе на уме. Молча протянул паспорт на имя Иванова Сергея Юрьевича и студенческое удостоверение: 2-й курс МЭИ. Перед тем они уже познакомились, и он произнес очередную шпионскую фразу: «От Потапыча я. Солярки прикупить».

Мужичок представился как Николай, Николай Саве-лов.

– Плавать хоть умеешь?

– Как рыба, – ответил Камил. Толковали возле служебного домика, выкрашенного свежей голубой краской. Чуть ниже, на пологом берегу водохранилища – дощатая пристань с десятком принайтованных лодок, а также двумя катерками с яркими оранжевыми полосами на борту. Время полуденное, но пляж пустой. Еще не сезон, хотя с неделю прожаривало, вода и воздух достаточно прогрелись, чтобы смелый человек мог окунуться в охотку. Поодаль, за тесаным столом отдыхали на солнышке двое мужчин – один молодой, чуть постарше Камила, другой в летах, возможно, близко к пенсии. Сидели хорошо, основательно: на столе бутылка водки, пластиковая бутыль с пивом и закуска – вобла, круг копченой колбасы и буханка черняги. На незнакомого парня эти двое глянули мельком и углубились в тихую беседу.

Николай Савелов пролистал паспорт со скептической гримасой.

– Ладно, сойдет… Пошли к начальнику. Токо держись соответственно. Михалыч умных не любит.

– Какой же я умный, – обиделся Камил.

– Студент все-таки, – как бы извинился мужик.

В голубом домике, который Камил принял за склад инвентаря, на первом этаже канцелярская конторка – с письменным столом, с обязательным сейфом, с пятком казенных стульев, с портретом Путина на стене – в дзюдоистском облачении. За столом восседал человек – обрюзгший, с остатками светлых волос на макушке, с необычным цветом лица – розово-блеклым, как бы заквашенным в сметане. Но по цепкому взгляду, которым окинул вошедших, волевой и знающий себе цену.

– Племяша привел, Михалыч, – застенчиво объявил Савелов. – Помните, вчера об нем говорили?

– Чего говорили?

– У нас ставка вакантная, а он спортсмен-разрядник. Вы обещали, Михалыч. С испытательным сроком.

– Когда обещал?

– Да вечером. Когда домой уходили.

– В котором часу это было?

– Около одиннадцати. Ну, может, чуть больше. За вами Савин приехал, из «Мотора».

– На что намекаешь, Коля?

– На что намекать, Михалыч? Савин – человек авторитетный. У него вся река в кармане. На что тут намекать.

– Завидуешь, Коляна, – хохотнул Михалыч. – Не завидуй, грех большой. Скоро все передам в твои руки, как сговорено. Сам будешь с Савиным контачить. Тогда поймешь, как они добываются, зелененькие-то. В чужом кармане, конечно, их легче считать.

– Напрасно вы так, – надулся Савелов. – Я тоже, небось, без дела не сижу.

– Не сидишь, верно… Только и разбираю на тебя жалобы… Значит, племяш у тебя спортсмен, говоришь?

Камил приосанился, расправил плечи. Перепалка водяных рыночников его позабавила. Он спокойно выдержал оценивающий, липкий взгляд Михалыча.

– В каком же ты спорте спортсмен, паренек?

– В нескольких, Иван Михалыч. По мячику стучу. На ковре кувыркаюсь. Как наш верховный, – ткнул пальцем в портрет Путина.

– Даже так? – оживился начальник. – А вот ежели, к примеру, появится пьяная компания, сумеешь разобраться?

– По необходимости, – скромно ответил Камил. – Смотря сколько их будет. С двумя-тремя управлюсь.

– Ишь ты, – Михалыч всплеснул пухлыми ладошками. – А с четырьмя, выходит, уже слабо?

– С четырьмя трудно, – согласился Камил. – С четырьмя в одиночку никто не сладит, если они не сробеют. Опять же зависит от того, сколько выпили и какое при тебе оружие. Если у тебя автомат, а у них голые кулаки, можно хоть десяток положить. Обстановка диктует результат схватки – так мой тренер говорит.

– Как, говоришь, кличут тебя?

– Сергеем.

– Учти, Сережа, лежать кверху пузом не придется. Работы всегда навалом. Причем, бывает и грязной. Ручки не боишься замарать?

– Вода кругом, отмою.

– Зарплата знаешь какая? Семьсот рубликов в месяц. Остальное зависит от личных усилий.

– Подходит, – сказал Камил. – Дядя говорил, обед еще бесплатный?

Начальник обернулся к Савелову.

– Что ж, Коля, по первому взгляду племяш у тебя неплохой, хотя и бахвалистый. Так у вас вся порода такая… Короче, ты привел, ты за него отвечаешь. Понятно?

– Не сомневайтесь, Михалыч, – поклонился Савелов. – Он смирный – и язык за зубами держать умеет.

– Вот это самое оно, – одобрил Михалыч. – Оставь паспорт, я в компьютер запихну.

На дворе Савелов поздравил Камила с благополучным устройством на работу и похвалил за верный тон в разговоре с Михалычем.

– Он не любит, когда сразу жопу лижут. Ты в норме себя держал, молоток.

– А кто такой Савин?

– Крыша Михалычева, из химкинской братвы. На уровне бригадира. С ним будь осторожнее. Псих отвязанный.

Подвел к мужикам за столом, освежающимся с утра. Пожилой – Гриша, молодой – Миша. Бычки оба здоровые, спасатели. По ним не заметно, что на станции работы невпроворот.

– Пополнение, – представил его Савелов. – Сережкой кличут.

Пожилой Гриша после церемонного рукопожатия на-булькал водки в стакан.

– С прибытием, Сережа. Прими на доброе здоровье.

– Не пью, извините, – смущенно отозвался Камил. Изумление всех троих было неподдельным и впечатляющим, как если бы увидели инопланетянина в скафандре. Миша переглянулся с Гришей, потом оба уставились на Савелова.

– Может, ты и баб не е?… – со скабрезным смешком уточнил молодой Миша.

– На режиме я, – пояснил Камил. – Тренер запах учует – и пинка под зад. Не хотелось бы. Мелкий ручеек, а все же течет. И перспективы есть. В основной состав обещали взять.

– На ковре бодается, – добавил Савелов.

– Вон как, – не унимался молодой Миша. – На ковре? Может, поручкаемся?

– Стоит ли? – усомнился Камил и улыбнулся. От этой Дружеской улыбки у задиры что-то стрельнуло под ложечкой – и словно по волосам прокатился сквознячок, но отступать было поздно. Тем более по мышечным габаритам он раза в два превосходил новичка.

– Почему не стоит? Мы, конечно, на основной состав не претендуем, но так, для забавы можно потягаться. По пятихатке с носа.

Камил пожал плечами. Тут же сдвинули в сторону закусь и бутылки, освободили край стола. Парни уселись напротив друг друга, уперлись локтями, сплелись клешнями.

– Погоди-ка, – вступил Савелов. – Я бы тоже поставил кусок на племяша для поддержки духа. Ты как, Григорий Денисыч?

– Одобряю, – сказал пожилой – и сразу скомандовал: – Поехали.

Схватка длилась доли секунды. Миша напрягся, побагровел, на спине, на груди вздулись бугры, но Камил лишь глубоко вздохнул и припечатал его руку к столешнице так легко, словно накрыл ладошкой коричневую бабочку.

– Чего-то тут не так, – озадаченно произнес пожилой Гриша. – Поддался, что ли, малый?

– Поддался или нет, – резонно заметил Савелов, – с тебя тыщара.

Молодой Миша сам не понял толком, как это вышло, по инерции, в азарте предложил:

– А ну давай левыми.

Повторили с тем же результатом. Камил утешил незадачливого богатыря:

– Ты сильнее меня, не расстраивайся. Просто не умеешь концентрироваться.

– Это ихний прием борцовский, – обрадовался Миша. – Слышь, Григорий! На прием поймал. Научишь, Сереж?

– Почему нет.

Миша полез в карман, хотел отдать проигрыш, но Камил запротестовал:

– Не-е, зачем. На понт не считается.

– Ну коли так… – смотрел на Камила влюбленными глазами. С этой минуты вопросов к новенькому ни у кого не осталось.

Савелов познакомил его с хозяйством лодочной станции. Провел на пристань, показал, как управляться с катером. Объяснил, где кончается их зона – с одной стороны возле березовой рощицы, с другой упирается в павильон «Незабудка». Павильон принадлежал побратимам из бакинской группировки. Еще в сфере их влияния насосная станция, автостоянка, огороженная забором из сварных металлоконструкций (вотчина грузинского князя Гарика Патрикашвили), и складские помещения – продолговатое кирпичное здание барачного типа, с массивными железными дверями. Еще – несколько ларьков, лежаки на пляже, яркие пластиковые тенты и прочее такое, с чего можно стричь купоны, включая катамараны. Зона довольно большая – около двух километров побережья.

– Когда сезон, тут яблоку негде упасть, – сообщил Савелов. – Публика в основном молодняк духарной, но иногда заглядывают и солидные люди.

Камил нет-нет и косился на противоположный берег, где над водой нависала бетонная дамба и – чуть дальше – запрокинутый ажурный купол, напоминающий цирк на проспекте Вернадского. В двух направлениях, расползаясь конусом, уходил в бесконечность высокий, по-видимому, бетонный забор. Непосвященного все это могло навести на мысль, что там какие-то спортивные сооружения, может быть, теннисные корты или водный стадион, чему противоречили две смотровые вышки (в пределах видимости), поднятые на изрядную высоту, на которых маячили фигурки солдат. Вдоль берега, очерчивая запретную зону, плавали ярко-оранжевые буи, под которыми, Камил знал, подводные решетки с торчащими из воды железными пиками. Но все это, конечно, только видимость защиты. Охранять Москву было некому, она сгнила изнутри.

Савелов будто угадал направление его мыслей, и это не понравилось Камилу.

– Объект сурьезный, – указал на тот берег. – Охраняют солдатики. Курам на смех. Все у нас нынче так. Удивляюсь, как Кремль еще не подорвали. А крысы! Видал, какие крысы появились? Размером с теленка. А погода! То жара несусветная, мозги всмятку, то ураганы. Одно слово, светопреставление. Где ты был, Сережа, там так же или по-другому?

– Где я был? – переспросил Камил, поймав простоватый взгляд Савелова. Тот смутился, опустил глаза.

– Вроде ты из Краснодара? Или откуда?

– Оттуда, оттуда, – холодно отозвался Камил. – Куда тебе лучше не заглядывать.

Савелов с опаской отступил на шаг, и Камил поторопился его успокоить.

– Не бери в голову, дядя Коля. Я тебя не съем. На сегодня какие задания?

– А-а, – Савелов тряхнул кудлатой головой, будто выходя из транса. – Да чего хошь, то и делай. Токо на глаза Михалычу не попадайся.

До обеда, до трех часов Камил смолил лодку на берегу. Савелов снабдил инструментом и всем необходимым, объяснил на пальцах, что и как, дальше он сам мароковал. Днище у лодки раздолбанное, со щелями, железные обручи крошились от ржавчины, но работа ему понравилась. Солнышко светило, с воды дул влажный ветерок. Камил разделся до пояса и не разгибался несколько часов подряд. Ошкуривать подгнившее дерево – как коросту с души снимать. Смолистые запахи проясняли мысли, и будущее вырисовывалось довольно четко. Короткий визит в Москву – всего лишь разведка. Без Наташи ему здесь делать нечего.

Изредка подгребал богатырь Миша, предлагал помощь.

– Не-е, – отказывался Камил. – Я сам.

– Корячиться не надо, – учил Миша. – Михалыч уже смылся. Теперь раньше вечера не появится, пока не выдрыхнется у Любки.

– Да мне нравится. Люблю лодки смолить.

Около трех Савелов кликнул обедать. Камил с сожалением оглядел блестевшее свежими заплатками днище. Разделся догола – и с мостка прыгнул в воду. Вынырнул метров за пятьдесят, оглянулся, – трое мужиков повыскакивали из-за стола и пялились на реку, решили, утонул. Камил помахал рукой – и богатырь Миша от радости подпрыгнул и повалился на траву. Мощными гребками Камил пересек водохранилище и, озорничая, ухватился за веревку оранжевого буя. Рядом торчал из воды штырек ограждения. Солдатик на смотровой площадке (отсюда хорошо было видно молодое, безусое, наивное личико) погрозил кулаком и сдернул с плеча автомат. Камил нырнул, развернулся и поплыл обратно.

Через несколько минут присоединился к мужикам, которые дружно его осудили.

– Ты чего, Серый, – взволнованно бухтел Миша. – Тебе, в натуре, жить надоело? У отморозков приказ: кто заплыл за буй – стрелять без предупреждения. В прошлом сезоне с десяток придурков ухлопали. Пусть наркоманы, Михалыч все одно штрафует. За каждого жмурика снимает по десять окладов. Мы с Григорием третий год ни копья не имеем, токо с нас течет. Ты полез под верную пулю. Да ты что, Серый?

– Я же не знал, – покаялся Камил. – А чем объясняются такие строгости?

Вмешался пожилой Гриша.

– Это не строгости, паренек, суровая необходимость момента. Времечко сумасбродное. Без присмотру нельзя. Только дай волю, прямо в отстойнике тонуть будут. Народец-то оголтелый, обкуренный, освобожденный ото всех оков. Мы потом эту воду сами пить будем. Приходится отгонять.

Камил прикинул, что за полдня мужики худо-бедно осушили три пол-литры белой и пива немерено, но держались будто трезвые. Только глазенки у всех радостно поблескивали, включая Савелова. Но он в разговор не встревал, возможно, все еще переживал свою оплошность. Когда проявил излишнее любопытство.

Тут появился обед. Красивая пышная молодка в цветастом сарафане, выткавшаяся будто из воздуха, установила на стол кастрюлю с дымящимся борщом. Потом сбегала в дом и принесла стеклянную банку сметаны, расставила алюминиевые миски. Богатырь Миша хищно повел ноздрями, ухватил красавицу за бочок, отчего та игриво пискнула.

– Знакомься, Серый, кормилица наша, Галиной зовут. Беженка с Украины. Столуется у Михалыча. Заодно оказывает любые услуги за доступную цену. Верно, Галюш?

Молодка отбила наглую пятерню, мгновенно раскраснелась. Полоснула по новичку шальным взглядом.

– Охальник ты, Мишка. Я с тебя с февраля копейки не взяла. Что обо мне товарищ подумает.

– Это верно, – гогоча подтвердил богатырь. – У нас с Гришей кредит. Садись с нами, Галюша, прими со свиданьицем.

Откуда-то из-под стола достал новый пузырь, ловко разлил по чашкам. Девушка заметила:

– Почему четыре, Миша, нас же пятеро, – улыбнулась Камилу материнской улыбкой.

– Серый не пьет, – уважительно сообщил богатырь. – У него скоро соревнования.

– Это правда? – удивилась девушка.

– Правда, – Камил поневоле тоже заулыбался: энергия жизни плескала в девушке через край. – Не пью и не тянет.

– Первый раз вижу такого серьезного молодого человека, – призналась беженка. – Тебе бы, Мишенька, немного взять пример.

– Куда ему, – заметил пожилой Гриша. – Он без стакана, как баба без прокладки.

Борщ оказался превосходный, наваристый, душистый, острый, такого Камил еще не едал. Вдобавок Галина в каждую миску опустила по здоровенному куску мяса. Естественно, под такую еду пришлось открывать пятую бутылку. Беженка Галина пила наравне с мужчинами и так же, как они, совершенно не пьянела. Все чаще останавливала задумчивый, обволакивающий взгляд на Камиле. Наконец, смущаясь, спросила:

– Что-то, Сережа, ваша личность мне знакомая… Вы на Полтавщине не гостили?

– Не доводилось пока, – ответил Камил, расправляясь со второй тарелкой. Девица пригорюнилась, подперла подбородок розовыми кулачками.

– Очень одного мальчика напоминаете. Мы с ним в одном классе учились. Ох, какой тоже хорошенький был мальчик Яшенька, чистый, ясный, как ангелочек. И уж так в меня влюбился. Не поверите, да? И я его, конечно, отличала ото всех. Тогда ведь еще любовь была, не только секс.

Богатырь Миша заерзал на скамье.

– Галь, чем тебе секс-то не угодил?

– Да тем, Мишенька, что души в нем нету. Одно скотство и блажь.

Богатырь смотрел ошеломленно.

– Ну, ты даешь, Галь, в натуре… сама же говорила, нравится. И бабки идут вроде ни за что, вроде за удовольствие. Нам бы с Гриней так ишачить.

– Кошкам тоже нравится, – с запальчивостью отозвалась беженка. – У них тоже секс. А между людьми должна быть любовь, это не одно и то же. У любви свои правила. Она не продается за деньги. Вы согласны, Сережа?

– Стопроцентно, – Камил глядел на кастрюлю, где еще оставалось борща на треть, и подумывал, не взять ли еще мисочку, хотя это противоречило аскезе. Впрочем, какая может быть аскеза на охотничьей тропе.

– Ага, врубился, – с обидой заметил Миша, разливая остатки из бутылки. – Глаз на Серого положила. Сперва поинтересуйся, может, ему и секс запрещенный.

Камил принял решение и запустил черпак в кастрюлю. Вдобавок положил на ломоть черного хлеба кус колбасы. После работы на свежем воздухе никак не мог насытиться.

– Это правда, Сережа? – ласково спросила Галина. – С барышнями вам тоже вредно общаться, как спортсмену?

– Если без излишеств, то можно, – успокоил девушку Камил. На пожилого Гришу последняя чарка оказала роковое воздействие. С затуманенным взором он вдруг громко проголосил срамную частушку («Из-под елки, из-под палки вылезает хрен с мешалкой»), потом важно изрек:

– Я вам так скажу, господа хорошие. Любовь штука хитрая, от нее детки заводятся. Поэтому лучше о ней не думать.

– Сереженька, – не унималась беженка. – Без излишеств – это как? С предохранением, что ли?

– Не больше одного раза в месяц, – вежливо ответил Камил.

…Вечером, из своего номера в «Ночной фиалке» позвонил по контрольному телефону. Ответила женщина с простуженным голосом. Камил назвался: говорит студент. Ничего не спрашивая, женщина ответила: ждите.

Ждать пришлось около десяти минут. Потом телефон ожил, Камил услышал резкий баритон Карабая:

– Все в порядке, сынок?

– Да. На подготовку уйдет не меньше недели.

– Расскажи поподробнее, мальчик.

Камил а озадачило, что Карабай требует подробностей по телефону, но не ему учить великого воина. Рассказал, что проникнуть на объект несложно, но потребуется кое-какое снаряжение. Он составил список. Потом описал обстановку на станции: там тишь и гладь и Божья благодать. Единственную опасность может представлять тамошний бугор Иван Михайлович Пустовойт, возможно, его следует нейтрализовать заранее.

– Все верно, – одобрил Карабай. – О Михалыче позаботятся в нужный момент. Спокойно обживайся и не делай резких движений. За списком зайдут через полчаса. Кстати, Камил, почему остался в «Фиалке»? Почему не снял квартиру?

– Здесь нормально, бек. От добра добра не ищут.

– Хорошо. Но помни, в отеле есть подставные. Мы проверяем… Похоже, мэрия опять копает… И еще одно, Камил. Кое-кто желает с тобой встретиться. Догадываешься, кто?

– Догадываюсь… Может, устроить это после акции?

– Ладно, не думай об этом… Главное, не шуми. Очень прошу.

Последнее напутствие задело Камила, он не давал повода подозревать его в дурости. Хотя… Нельзя исключить, что всеведущий Карабай каким-то образом узнал о его приключении на вокзале.

В половине одиннадцатого он вышел на улицу и сел в заказанное по телефону такси. Оглянулся на отель, откуда его наверняка сфотографировали. – На Тверскую, пожалуйста, – попросил водителя, крутолобого малого в кепке с пуговкой. Тот и не подумал трогаться с места.

– Пятьсот рублей, хозяин.

– Чего так много?

– Нормально. Ночной тариф.

К новым порядкам в Москве Камил еще не привык, да и когда было привыкать. Вообще-то он думал, что торгуются частники, а не те, кто по вызову.

– Четыреста, – сказал на всякий случай. Не стоит выглядеть прикинутым лохом.

– Четыреста с полтиной, – отозвался таксист. – Дешевле никто не повезет.

– Поехали.

До Тверской не доехал, вышел на «Парке культуры» и быстро нырнул в метро. На эскалаторе стоял спокойно, собрав нервы в пучок. Если есть хвост, он его обязательно почувствует. И в машине, и в метро внутренний локатор не сигналил. Все-таки он покрутился по кольцу, сделал две пересадки – и вышел на Новослободской. Стоял двенадцатый час, Москва угомонилась на пересменок перед ночной гульбой. В воздухе, как черное облако, струилась тина дурных человеческих энергий, не угрожающих ему персонально. Но дышать трудно, хотя майский вечер свеж. Он поднялся, кружа переулками, к театру Советской Армии, встречая по дороге небольшие стайки молодняка, оснащенные пивными бутылками, окруженные плотной завесой матерка из жеребячьего гогота. Никто ни разу не уступил ему дорогу, он сам сворачивал в сторону, как и другие одинокие прохожие, жавшиеся к стенам домов. В городе ощутимо начиналась большая ночная охота, только он еще не понял, на кого. Может, и на него.

Возле какого-то питейного заведения с неоновой вывеской, на которой то вспыхивала, то гасла пышногрудая голая бабенка, выстроились в ряд с десяток дежурных тачек. Он открыл дверцу третьей по счету, спросил:

– Свободен, братан?

Братан – меланхоличный парень лет тридцати в кожаной куртке – ответил по-деловому:

– Смотря куда ехать.

– Недалеко. На Самотечную.

– Да тут пешком дойдешь… сколько дашь?

– Пятихатка годится?

– Один поедешь или…

– Один. – Водила чесал затылок, прикидывал, и Камил уже чуть не захлопнул дверцу.

– Ладно, садись. Для раскрутки.

Ехали молча, хотя водила пытался затеять разговор, намекал, что при желании может дать пару реальных адресов, но Камил не заинтересовался. Вышел за квартал до моста.

На подходе к хрущевской пятиэтажке, чудом уцелевшей среди новостроек в безымянном тупике, рецепторы просигналили: есть, ведут. Как он сразу не сообразил? Действительно, на кой хрен пасти его от отеля, если без того Карабаю наверняка известны его возможные маршруты – их всего-то два-три. Остается лишь поставить наблюдателей возле этих пунктов. Однако то, что его взяли под присмотр, означало многое. Во-первых, ему не доверяли. Во-вторых, реальные и мифологические лидеры сопротивления не доверяли друг другу.

Камил, ускорив шаг, миновал пятиэтажку и свернул за угол. Попытался определить, откуда сигнал. Переулок пуст, если не считать припаркованных машин. Редкие окна светились: Москва, став европейским городом, засыпала рано, зато и вставала чуть свет. Сейчас, в первом часу ночи, даже кошки куда-то подевались, хотя май самое их время. Фонари западного образца, в виде железных чертиков, отбрасывали на асфальт колеблющиеся желтые пятна. Почти деревенская тишина, нарушаемая слабым шорохом близкой магистрали. Камил настороженно ждал. Соглядатай потерял его из виду и скоро себя обнаружит. Так и случилось. Из подъезда дома, стоящего напротив пятиэтажки, вывалился мужчина в длинном темном плаще, огляделся по сторонам – и резко заспешил вдоль стены в том направлении, где скрылся Камил. Не дойдя до угла несколько шагов, остановился, замер, наклонил голову. Прислушивался, но ничего не услышал – и чуть ли не бегом ринулся в переулок. Камил, притаившийся за «десяткой», почти слившийся с корпусом, вытянул ногу и элементарной подсечкой повалил бегуна на асфальт. Затем ловко уселся на него, упершись ножом в дрожащий кадык. Сказал миролюбиво:

– Не барахтайся, дядя. Неосторожное движение – и ты труп.

Дядя не собирался барахтаться, только изумленно пыхтел. Изогнувшись, Камил вытащил у него из кармана плаща сначала руку, потом пистолет. Поставил пушку на предохранитель.

– Это что же? – спросил укоризненно. – Хотел застрелить?

– Пусти, – прохрипел дядя. – Кошелек в боковом кармане. Бери и отваливай.

– Много денег? – Камил слегка надавил острием – и мужчина издал странный звук: – Ррр-ух!

– Я безработный, отпусти. Триста рублей в кошеле.

– Кто же тебе их дал? Отвечай быстро.

– Как кто? Заработал.

– У кого? Соврешь – и хана…

Камил сказал это так, чтобы мужчина поверил. Да и как не верить, если из горла закапала кровь.

– У Мустафы Агапова. У Туземца. Но я мелкая сошка. Не убивай, пожалуйста.

– Мустафа на кого работает?

– Вроде бы на Гараева.

– Какое задание? Мочить?

– Ты что, я не убийца. Говорю же, мелкая сошка. На побегушках.

– Почему здесь поставили?

– Не знаю. Христом Богом клянусь, не знаю. Где велели, там стою.

– Про меня что сказали?

– Ничего. Это пост. Мы тут круглые сутки на пересменках.

– Давно?

– Второй месяц.

– Как тебя зовут?

– Виктор. Виктор Самарин. Ой, хрр-ух!

Камил защелкнул лезвие, спрятал нож в карман. Потом разрядил пистолет и обойму зашвырнул в переулок. Где-то далеко она зацокала по асфальту.

– Про меня как доложишь?

– Как скажешь, так доложу.

– Хорошо, Витя, верю. Ты ведь из ментовки, да?

– Когда это было.

– Кого велено фиксировать?

– Всех, кто к сапожнику ходит.

– И днем тоже?

Они уже сидели рядышком на асфальте, привалившись спинами к «десятке», как двое подгулявших пьянчужек. Не хватало бутылька между ног. Витя Самарин достал платок, промокнул горло. Смекнул, что смертуха на сей раз прошла стороной, но страх еще не преодолел. От парня, который его подловил, тянуло жутью. Инстинкт Витю не обманывал. Пятнадцать лет в погонах и седьмой год на службе у грязи. Повидал кое-что, спасибо реформам.

– Днем тоже. На «Кодак» снимаем. Ночью – визуальный досмотр.

– Не ошибаешься?

– В чем?

– Сапожника поставили на учет месяц назад? Не раньше?

– Не знаю. Не моя компетенция… Слышь, парень, про тебя могу вообще не докладывать.

– Не ври, доложишь, куда денешься, – усмехнулся Камил. – Ничего, доложи. А если прибавишь мне годков десять, за мной штука.

– Спасибо, – поблагодарил мент.

– Ладно, держи свою пушку. Только не делай глупостей, Витюня.

– Не сомневайся, мы люди с понятием.

Через минуту Камил нажал черную кнопку над полуподвальной, с жестяным покрытием дверью. Три длинных звонка, два коротких, потом, после паузы, опять длинный. На двери не было глазка – и распахнулась она внезапно. Перед Камилом стояла пожилая женщина в домашнем халате, моргала глазами со сна.

– Молодой человек, не поздновато ли для визита? Вы знаете, который час?

Раздражение было наигранным, как и сонливость. Встретясь с ней взглядом, Камил подумал, что эта женщина вообще вряд ли когда-нибудь спала. Но поддержал игру, извинился:

– Мне надо поговорить с досточтимым Абрахманом-оглы, госпожа.

– Обознались, юноша. Здесь нет никакого Абрахмана. Это мастерская Бориса Федоровича Сотникова. Заказы он принимает во второй половине дня.

– У меня нет заказа, – улыбнулся Камил и открыл ладонь, на которой тускло блеснул овальный медальон – заправленный в золото зеленый малахитовый глаз с алмазными ресничками. Медальон подействовал гипнотически. Женщина протянула руку и тут же ее одернула. Отстранилась, пропуская Камила.

– Проходите, пожалуйста…

Провела в небольшую комнату, уставленную дорогой мебелью багряно-золотистых тонов. Освещенная настенными бра, комната словно плыла в нежных огненных сполохах.

– Подождите здесь, сейчас позову хозяина.

Камил опустился в кресло, пытаясь понять, отчего возникло ощущение вибрации.

Не успел додумать… Из-за шторы, за которой оказалась еще одна дверь, появился невысокий человек лет восьмидесяти, облаченный в теплую ночную пижаму небесного цвета. У Камила округлились глаза. Человек был полной копией Астархая, если бы нарастить ему бороду, чтобы упрятать в ней глаза, и добавить полторы сотни лет. Камил склонился в почтительном поклоне.

– Приветствую вас, многоуважаемый бек! Сапожник властным жестом вернул его в кресло. Сам расположился напротив, с любопытством вглядывался.

– Долго добирался до Москвы, мой мальчик, – заговорил, зябко запахнув пижаму.

– Пришлось задержаться в Краснодаре, ата.

– Конечно, конечно… Но можно было поторопиться. Наши друзья полагают, что в запасе у них вечность, но ошибаются в этом, как и во многом другом. Согласен, Камил?

– Вы же знаете, ата, в моем положении не стоит высказывать собственное мнение…

У него с души спал тяжкий груз. Помолодевший Астархай – это надо же! Но если такие чудеса бывают на свете, значит из этого подвала, оборудованного под пещеру, от сапожника Сотникова-Абрахмана до Наташи рукой подать. Она присутствовала здесь, это она покачивала светящуюся золотистым пламенем комнатку, как лодку. В этой нелепой мысли, разумеется, не было никакой логики, кроме логики любви.

ПРЕСЛЕДОВАТЕЛЬ ИЛИ ЖЕРТВА

Мобильник забулькал в кармане, когда он выруливал на улочку, ведущую к «Золотому квадрату». Сидоркин свернул к тротуару, выключил движок – и только тогда поднес трубку к уху. Ничуть не удивился, услышав голос Самуилова.

– Ну? – раздраженно спросил генерал. – Баклуши бьешь, подполковник? Вторые сутки пошли.

– Еду к Дарьялову, он ждет, – доложил Сидоркин.

– Есть какие-нибудь сдвиги?

– Никаких, Иван Романович, – бодро ответил Сидоркин. – Предварительный поиск. Почти вслепую.

Он понимал, что генерал его разыскал не только за тем, чтобы лишний раз оттаскать за космы. Это не в его привычках. Хотя какие там привычки, когда имеешь дело не с реальным человеком, а с мифом.

– Антон, кажется, ты не совсем проникся важностью задания?

– Проникся, Иван Романович. Но ведь никаких зацепок. Темнотища.

– Сейчас тебя немного просветлю. Но сперва скажи, как построишь беседу с Дарьяловым? Что про него знаешь?

– Понимаю, Иван Романович. Да, он работает на мафию. Но не думаю, что совсем скурвился. Он не перевертыш.

– Это твои эмоции?

На этот вопрос трудно было дать профессиональный ответ.

– Я с ним знаком. Он классный аналитик. Вы же знаете, он не сам ушел из конторы, его выкинули. Таких сотни.

– Значит, обиженный?

– Да, обиженный, но он… он… государственник. И православный русский человек.

Генерал скептически пожевал в трубку.

– Неубедительно, Антон. На обиженных воду возят… Хотя идти к нему надо, тут ты прав. Тут вот какая штука… Объявился посланник. И кто бы ты думал? Пасынок Атаева, бывшего владельца «Золотого квадрата». Видишь, как все завязывается в узелок. Но все подозрительно. Может, ошибаемся. Может, не он. Тот уж больно молод.

– Простите, Иван Романович, а как его вычислили?

– Перехват. Обыкновенный перехват. Он позвонил своему папаше.

– Почему папаше, а не матери?

– Чего-то ты перепутал, Сидоркин. Не ты меня должен спрашивать, я тебя… Одно ясно, Дарьялов нам очень нужен. Он у Гараева в фаворе, можно сказать, на генеральском положении. Возможно, скоро Героя России от него получит. Как стариковская шутка?

– Остроумно.

– Не остроумно, печально, подполковник… Твоя задача – заново Петю вербануть. Не справишься, можешь из ихнего «Квадрата» живым не выйти. Это понимаешь? Ладно, позабочусь о твоей драгоценной головушке, пришлю прикрытие.

– Ни в коем случае, – испугался Сидоркин. – Иван Романович, как можно! Это же стопроцентно засветиться. Дарьялов такую безопасность наладил, мышь не проскочит. Нет, под прикрытием не пойду.

– Хамоватый ты немного, Антон Иванович, но иногда мыслишь трезво. Не беспокойся, прикрытия не будет. Проверял тебя. Копни Квазимоду, но осторожно. Булавкой ковыряй, не шилом. Учти, может статься, у него все ниточки в руках.

– Спасибо за доверие, Иван Романович.

– Как сможешь, перезвони.

…Сидоркин не то что робел, но хорошо понимал расклад сил. Генерал пощадил его самолюбие, но тоже, разумеется, понимал этот самый расклад. «Копни Дарьялова». Сильно сказано. И еще остроумнее, чем про Героя России, полученного от бандита. Разрабатывать Дарьялова – все равно, что ловить кошку в темной комнате, где ее нету. Пока начнешь разрабатывать, он сам тебя десять раз завербует. На этом поле он, Сидоркин, увы, как бы высоко себя ни ставил, Дарьялову не чета. С другой стороны у генерала, по всей видимости, не было выбора. Время поджимало, вот они и спустили с поводка Сидоркина, и никого другого. Спасибо, Иван Романович, за безграничное доверие. У него, у Сидоркина, тоже нет выбора, разве что послать в «Золотой квадрат» Петрозванова. Кстати, не самое глупое решение, Сидоркин его всерьез обдумывал. Сережа романтик, у него на морде написано, что он верит в торжество справедливости, и если сердце у Дарьялова не совсем остыло, он мог на это купиться. Были, были плюсы, но минусы перевешивали. Скорее всего старая лиса просто не станет разговаривать с Сережей, выслушает – и выставит вон. И это еще в лучшем случае.

Ковыряй булавкой, посоветовал генерал. Нет, так не годится. Взвешивая собственные шансы, Сидоркин пришел к заключению, что единственная возможность контакта – чистосердечное признание. Никаких хитростей и затей. Никаких перетягиваний каната. Все честно, как в орлянке. Дарьялов – русский офицер, и ты тоже – русский офицер. Не верю, Петр Петрович, что ты продался новому Батыю за бабки. Хоть убей, не верю. А коли продался, действительно лучше убей.

– За тобой кто-то гонится, Антоша? – спросил Дарьялов, когда он влетел в кабинет с выражением абсолютного идиотизма на лице. – Сядь, отдышись. Здесь тебя никто не тронет… Сколько же мы с тобой не виделись, дружок?

– Восемь лет, Петр Петрович. А кажется, целую вечность. Но вы хорошо сохранились. Вот что значит работать на олигархов.

– Все такой же, – удовлетворенно хмыкнул полковник. – Дерзкий, заводной, настырный. Клещ, одним словом… Да садись же, садись. Торопиться некуда. Я, когда твой позывной услышал, все дела отменил. Подумал, за пустяком такая важная персона, как Антошка Сидоркин, не прибежит. О подвигах твоих премного наслышан. И что звездочку кинули сверхурочно, знаю. Небось, и окладик повысили? Теперь, небось, тысчонки три загребаешь?

Сидоркин уселся, сказал:

– Не так разговор начинаем, Петр Петрович.

– Не я, а ты… Сам пошутил насчет олигархов.

– Извините, сорвалось.

Дарьялов опустился в кресло, удобно вытянул ноги. Улыбался Сидоркину чуть снисходительно, но было видно, что рад ему, и Сидоркин приободрился. Никому не дано угадать, какие мысли скрываются за худым, аскетичным лицом бывшего наставника, но Дарьялов не продался. Он не мог продаться. Потому и уколол пустяковый намек.

– Вам привет от Самуилова, Петр Петрович.

– Ага. Значит он прислал. Ишь ты. И что же понадобилось конторе от дезертира?

– Он не считает вас дезертиром.

– Так думаешь или он сам сказал?

– Петр Петрович, вы же знаете генерала. Он все понимает и не осуждает. Была большая гроза, но когда-нибудь тучи рассеются. Как говорится, расточатся враги его. Во время грозы в чистом поле под молниями не страшно только психу. Нормальный человек ищет укрытия.

– Туманно излагаешь… На тебя не похоже, Антон. Предупреждаю, будешь лапшу на уши вешать… Чего хочешь выпить? Кофе? По рюмашке за встречу?

– Ничего не хочу.

– Нет, так не годится. Потом скажешь, жлоб старый. Глотка пожалел для элитника.

Поднялся, прошелся по ковру до холодильника, и Сидоркин отметил упругую, стелющуюся поступь. Тоже мне старик. А ведь к восьмому десятку катит. Ничего, сговоримся. У Сидоркина была верная примета: если Дарьялов не валял дурака, не надевал какую-нибудь из своих многочисленных масок, а лишь привычно ворчал, значит, настроен дружелюбно и не видит в собеседнике объект для профессиональной заморочки. Пора было колоться, чего зря время тянуть.

Дарьялов вернулся с початой бутылкой какой-то настойки и с двумя рюмками.

– Клюквенный морс, – объявил с хитрой усмешкой. – Крепче не предлагаю. День впереди длинный, а, Антон?

Опрокинули по рюмке за встречу, и на вкус Сидоркин определил, что в морсе никак не меньше полусотни градусов. Но приятный, горьковато-сладкий – и впрямь отдает клюковкой.

– Сильная вещь, – похвалил. – Освежает получше кваса. И горло не дерет. Сам делал, Петр Петрович?

– А то… На пенсию уйду, займусь винокурением. Для нервов полезнейшая штука… Ну что, парень, хочешь угадаю, зачем пожаловал?

– Валяйте.

– Старый комбинатор надумал пободаться с моим боссом и рассчитывает на мою помощь, верно?

– В общих чертах, – Сидоркин почувствовал, что карта вроде прет, но он не был игроком, элитники не бывают игроками, им нельзя надеяться на слепую удачу. Кто понадеется, тот спекся. Повторил: – В общих чертах, Петр Петрович. Меня-то как раз больше интересуют частности.

– И тебя послал на вербовку, не так ли?

Теперь Сидоркин ощутил подлогами хрупкий ледок, под которым, если оступишься, омут.

– Как можно! – воскликнул с показным пылом. – Делаете мне честь таким предположением. Что вы, Петр Петрович. Я свое место знаю. Мы с вами в разных весовых категориях.

– Зачем же тогда ты здесь?

Словно для того, чтобы дать Сидоркину время собраться с мыслями, Дарьялов опустил глаза и разлил по второй.

– Не отвечай, а то вдруг соврешь. Мне это не понравится… Скажи, Антон, тебе самому не надоело этим заниматься?

– Чем, Петр Петрович?

– Воевать с ветряными мельницами, Тоша, чем же еще?

– Думаете, их не одолеть?

– Нам – нет, – худое, будто подсушенное лицо полковника растянулось в дурашливой ухмылке. – Нам и не надо их одолевать. Они скоро сами себя сожрут. Может, ты этого не понимаешь, но генерал знает не хуже меня.

– Что же прикажете – сидеть сложа руки и ждать?

– Никогда, Антон, не старайся казаться глупее, чем есть на самом деле. Мой тебе добрый, стариковский совет. Что значит – сидеть сложа руки? Никто не сидит сложа руки, даже если бы захотел. У каждого земного существа есть своя жизненная задача. Главное, понять, в чем она заключается. Самуилов копит информацию – и правильно делает. Придет срок – она будет востребована. С тобой еще проще. У тебя молодая жена, так нарожайте детей. Больше от тебя ничего и не требуется.

Сидоркин решил, что наступил удачный момент выложить полковнику все карты.

– Кстати, о детях, Петр Петрович. Помогите найти этого парня. Это очень важно.

Дарьялов так огорчился, что махнул рюмку в одиночку, не предлагая Сидоркину. С грустью заметил:

– Все-то вы, молодежь, куда-то спешите, торопитесь. А ведь еще Сократ учил: единственное, что есть ценного на свете – это роскошь человеческого общения. Но вам и невдомек. И вообще, Антон, раньше ты был не такой. Какой-то дерганый стал, суетливый. Зачем тебе этот парень?

Про себя Сидоркин вздохнул с облегчением. Не подвела интуиция, поможет Дарьялов. Обязательно поможет. Вон даже не спросил, что за парень. Сразу врубился. Больше того, Сидоркин не сомневался, хитрая бестия заранее знал, о ком пойдет речь.

– Есть данные, что он состоит в «Серых волках», и в Москву явился не на прогулку.

– Эка важность. Одним взрывом меньше, одним больше. Я как рассуждаю, Антон. Русского мужика чем крепче бьют по затылку, тем быстрее очухается. Одной слезой река полней.

– Петр Петрович!

Дарьялов прикурил от зажигалки, – и внезапно всю его вальяжность будто ветром сдуло. Скулы заострились, в глазах метнулся черный огонь.

– Ты знаешь хоть, о чем говоришь? Да за одно то, что я с тобой языком треплю, мне Гараев башку снимет. Кишки на шомпол намотает. Мальчишка! Даже не озаботился поинтересоваться, не пишу ли разговор. Вы что там, все очумели в конторе? Забыли, как такие дела делаются?

Ледок под ногами Сидоркина хрустнул, но он зашел слишком далеко, чтобы отступать. Дурачился Дарьялов или на самом деле психанул – уже не имело значения.

– Самуилову этот парень нужен позарез. Он вам челом бьет, Петр Петрович.

– Челом, говоришь? А когда меня на улицу выкинули, как паршивого пса, он где был?

– Первый раз вижу, – задумчиво произнес Сидоркин, – как у вас очко играет. Даже не верится.

Достал-таки полковника, уел – и тот проявил себя в полном блеске. Перегнулся и мослом ткнул Сидоркина в брюхо, но не достал. Сидоркин вместе со стулом отпрыгнул на метр, как кузнечик. А удар был классный – шампур в солнечное сплетение. Кряхтеть бы Сидоркину минут десять, не разгибаясь. Дарьялов расхохотался от души.

– Ишь, попрыгунчик какой… Ладно, укусил старика – радуйся. На то мы вас и учили, зеленых, чтобы кусаться умели… Этот парень… А ты знаешь, кто он?

– Встречаться не доводилось.

– Я его нежным отроком помню – четыре года назад. Занятный был мальчонка. С большим секретом. Такие один на тысячу рождаются, может, на миллион.

Сидоркин изобразил уважительное внимание. Рыбка клевала.

– Поверишь ли, мысли угадывал.

– Телепат, что ли?

– Наверное, что-то вроде того… В шахматы с ним играли. Бывало, руку подниму, а он – не надо, дядя Петя, не ходи слоном. Выиграть у него я не мог.

– Это ни о чем не говорит, – глубокомысленно заметил Сидоркин. – Мало ли одаренных пацанов.

– Тебе – нет, а мне говорит… Его все любили. Никому в голову не приходило, что ему четырнадцать лет. Обращались с ним, как со взрослым мужиком. И не понарошку, нет. Я иногда ловил себя на том, будто заискиваю перед ним. Когда он смеялся, знаешь, прямо в груди теплело. Нет, это нельзя объяснить. Если он живой, если встретишь его – сам поймешь. Только не советую силой мериться. Прости, Антон, я тебя ценю, но он тебе не по зубам.

Сидоркин, услышав такое, подумал с сожалением, что, похоже, самые прожженные циники с возрастом впадают в детство. Вслух спросил:

– Похищение Гараев организовал?

– Кто же еще?

– А цель? Вроде выкуп так и не затребовали?

– Я сперва думал, на Атаева давеж. Предупреждение. Теперь так не думаю. У них другая задумка была. Интересно какая.

– Самая простая, – Сидоркин поделился соображением. – Набирали рекрутов из лиц славянской национальности. Обычная практика. С детишками еще удобнее. Из пацана кого хочешь вырастишь. Вон целое поколение «пепси» сфабриковали. Диверсанта пленить – раз плюнуть.

Дарьялов покачал головой.

– Нет, с Сашей не тот случай. Разве что…

– Договаривайте, Петр Петрович. Дарьялов улыбнулся как-то смущенно.

– Знаешь, разное лезет в голову. Может, готовят кадры на период окончательной оккупации. А что? Американосы своих наставили и ничего, пятнадцать лет нами управляют… Подумай сам. У Гараева нынче власть огромная, но все же на президента он не потянет. Приходится какие-то правила соблюдать. Допустим, те же американосы, они же не поставили нам Чубайса или, скажем, Ирку Хакамаду. Провели в верховные пьяную россиянскую будку, и это разумно. Вывеска привлекает, когда на родном языке. За умным, интеллигентным еврейцем народ не пойдет, как и за племенным кавказцем. Себе назло, а не пойдет. А за алкашом, за дуболомом – да хоть в воду.

– Как-то вы, Петр Петрович, не уважаете наш народ, что ли?

– За что его уважать? – с неожиданной злостью вскинулся Дарьялов. – За то, что полыхает безропотно? Больше не за что.

– Все равно неувязка выходит, – Сидоркин увлекся идеей, позабыв на минуту, зачем пришел. – Если он такой необыкновенный, как вы говорите, и вдобавок телепат, зачем он им сдался? Для крепкого гауляйтера нужен кто-нибудь попроще, с деревянной башкой, без всяких гуманитарных признаков. Типа что-нибудь Черной Морды. С вашим вундеркиндом они нервы себе испортят. Все вундеркинды с закидонами. Их мучают приступы интеллекта. Я читал в умной статье на похожую тему: гаулятерами всегда подбирали самых тупых и безжалостных.

– Правильно, Антон. На этом пункте я тоже споткнулся. Но времена меняются. Да, тупыми исполнителями легче управлять, но с ними не провернешь сложные, многоходовые комбинации.

– И где он сейчас? – спросил Сидоркин. – Наш великий шахматист?

От резкого перехода Дарьялов поморщился.

– Опять за свое… Что же вы с ним хотите сделать? Брать будете? Потом в отстойник? По общей схеме?

– Петр Петрович, генерал не ходит с кондачка. Но мне пока не докладывает. Моя задача – найти. Не обезвредить – найти.

– А если скажу, что у меня перед этим парнем моральные обязательства? Поверишь или нет?

– Поверю… А вы поверите?

– Чему, Антон?

– Моему слову. Никто парня по пустому не тронет. Если чистый, пусть гуляет.

Дарьялов задумался, нехорошо задумался, глядя через Сидоркина, как через стекло. Заговорил устало, непохоже на себя:

– Эх, Антон Иванович, милый мой… Сколько мы дров наломали, ни лесу, ни щепок не осталось… моя жизнь к закату идет, лишний грех не хочу брать на душу. Насчет кто кого тронет, не заблуждайся. Берегись, как бы он тебя не тронул.

– Все равно его достану, – сказал Сидоркин. – Только времени больше уйдет. Вы же понимаете. Может, для него будет хуже. Один разговор до, другой – после.

– Самуилову передай, хочу с ним повидаться. Это мое условие.

– Принято, Петр Петрович.

ДЕНЬ ЗАВОЕВАТЕЛЯ

В свои сорок пять лет Исламбек Гараев чувствовал себя так, будто вчера родился. Ни капли усталости в могучем теле. Ему нравилось жить на свете, очень нравилось. Ни одной ложки земного меда он не пропустил мимо рта. С тех пор, как возмужал, брал все, что хотел, где хотел и у кого хотел, и ни разу не усомнился в своем праве брать. По жизни его вел инстинкт сильного зверя, не знающего страха, не ведающего, что такое условности. Конечно, какие-то правила приходилось соблюдать, но лишь те, какие признавал сам, а не те, которые навязывались кем-то. Этих правил было немного, и с каждым днем становилось все меньше. Умный зверь тоже соблюдает правила, к примеру, не идет в приготовленную для него ловушку и не режет скот возле логова. Из многочисленных житейских радостей, тешащих сердце, выделял, ставил выше других терпкое, невыразимо прекрасное наслаждение агонией подыхающего у твоих ног врага. Ни сладострастные корчи строптивых гурий, ни стоны отроков, распятых на ложе любви, ни слезные мольбы умерщвляемых за провинность рабов – ничто не сравнится с возвышенным чувством победы. Когда на пути попадался зверь, не уступающий в изворотливости и напоре, он все равно нападал, не заботясь о собственной шкуре, но если терпел неудачу, то стремился заключить с сильным врагом союз, взаимовыгодный для обоих. Слово, данное равному себе, он не нарушал никогда.

Так было с Карабаем. Их пути долго шли параллельными курсами, но оба понимали, что рано или поздно они пересекутся. И дело не в том, что они находились в каком-то дальнем замысловатом родстве, в высшем смысле все настоящие хищники, способные в одиночку противостоять миру, отчасти родня, независимо от породы, а в том, что их интересы совпадали, сходились в одной точке – в Москве.

Карабай был старше Исламбека лет на пять, и когда Гараев в скромном облике торговца мандаринами делал первые ходки в столицу гяуров, Карабай уже несколько лет парился на северах по резиновой статье – от семи до пятнадцати. Исламбека еще никто не знал, кроме близких родичей и побратимов, а слава об отчаянном молодом абреке, совершившем ограбление банка в Ростове, при этом завалившим двоих ментов, уже перешагнула с Кавказа на равнинные просторы России. По тем годам – семидесятые, переломные – прогрессивная демократическая система взяток, выкупов и залогов еще была в зародыше и за подобное преступление геройскому по нынешним понятиям пареньку грозила высшая мера: но подсуетились ли влиятельные покровители или, что, скорее всего, сжалился Аллах, отвалили убивцу всего восьмерик – с конфискацией родной сакли.

Многозначительная подробность: уже тогда Карабай был – просто Карабаем, и все усилия судебных органов выяснить, установить его какую-то более подходящую для протоколов личность окончились ничем.

Сколько он отсидел и где пропадал, выйдя на волю, никому не известно, это одна из окружавших его жизнь многочисленных тайн, но объявился Карабай на Кавказе заново лишь в царствование меченого Горби, когда с грохотом и вонью начали рушиться укрепы империи и в деревянную башку россиянина вколачивали первые гвозди нового мышления. Объявился как-то сразу в полном блеске бесстрашного борца за свободу и независимость многострадальной Ичкерии – и это тоже было похоже на чудо. Еще Дудай не вошел в силу, еще мало кто предугадывал восшествие на российский престол трехпалого саратовского обкомовца, а на Кавказе и за его пределами во всю ширь гуляла молва о великом герое, который пришел, чтобы освободить народы гор от многовекового ига двуглавого орла. В эту пору Исламбек Гараев, сколотив на мандаринах и анаше небольшой капиталец, только-только поставил под контроль парочку-тройку подмосковных рынков. Да еще в одном из спальных районов арендовал помещение под акционерное общество АО «Континенталь».

Карабай, как известно, не был близок с Дудаем, и в период его правления оставался в тени, но это вовсе не значит, что на вторых ролях. Главное их противоречие заключалось в том, что Карабай не одобрял стремление генерала обособиться на замкнутой территории, он с раздражением воспринимал всю внешнюю политику Дудая, построенную на многочисленных уступках и византийских хитростях, хотя сознавал, что на ту пору иная политика была невозможна и губительна. Но все равно Карабай всегда утверждал, что Ичкерии не следует демонстративно отделяться и тем самым подставлять себя под прямой удар империи, напротив, надо врастать в ее гнилое тело, как ядовитый шип впивается в стопу истомленного путника, ускоряя его погибель. Распря между великими горцами, за которой с волнением следил Кавказ, шла на корректном уровне и никогда не переходила в оскорбления и открытую вражду. По сути они были единомышленниками и кровниками, что подтвердила первая чеченская война, когда Карабай, не задумываясь и без всяких условий, передал под командование Дудая все свои глубоко законспирированные отряды, что, по всей видимости, решило исход кампании. Позорная капитуляция федералов после вторичного захвата Грозного, сопровождавшаяся потешными ужимками знаменитого руссиянского генерала, стала часом истинного национального торжества. Естественно, что после трагической кончины Дудая (подлые гяуры действовали, как обычно, исподтишка) Карабай превратился в его духовного наследника, хотя на эту роль претендовали многие. Карабай по-прежнему не занимал никаких официальных постов, но каждый горец, в котором сохранилось понятие чести, молодой и старый, без всяких сомнений вручал свою судьбу и кинжал именно Карабаю, если, разумеется, предоставлялся выбор. Самые ненавистные противники Карабая признавали, не могли не признать, что он ведет борьбу не ради наживы и личной славы. Это было хорошее время, время сбора камней. Вторая война еще только зрела в сердцах абреков, обиженных чем-то во время первой войны, а также в изощренных умах кремлевских крыс, которые как раз, возможно, ухватили слишком жирные куски и бесились от несварения желудка (и те, и другие были повязаны нефтяной пуповиной). Затянувшийся пересменок дал Карабаю возможность перегруппировать свои силы. Сколько у него было штыков, пятьсот или тысячи, трудно сказать, но несомненно одно: все они были направлены отточенными остриями в трепещущее, постанывающее, предынфарктное сердце России.

К тому времени Гараев давно вторгся в Москву, подмял под себя множество конкурентов (Атаев – лишь один из них), его капитал разбухал день ото дня, как печень алкоголика. Он уже оседлал караванные пути к пяти морям и щупальца его «Топаза» осторожно протянулись к Новому Свету, неся с собой жутковатое понятие – Русская мафия. Безымянные акыны воспевали и славили обоих, сравнивая Исламбека с океанским лайнером, умело преодолевающим шторма дикого россиянского рынка, а благородного Карабая с подводной лодкой, залегшей на грунте и готовой в любой момент, по знаку вождя, нанести сокрушительный удар по неверным. Один олицетворял торговую сметку и интеллект горца, способного на равных конкурировать с акулами Уолл-Стрита, второй – несокрушимую мощь воина ислама, призванного овладеть миром в третьем тысячелетии. Оба понимали, что друг без друга им не обойтись, и наступил день, когда соприкосновение стало неизбежным.

Первая встреча произошла в Грузии, в маленьком селении в горах, – на нейтральной территории. За безопасность отвечали организаторы – старейшины Дайнакского ущелья.

В скромной хинкальной два великих человека впервые уселись за стол переговоров. За весь вечер оба распили только одну бутылку вина и почти ничего не ели. Впоследствии Исламбек вспоминал, что с первой минуты испытывал неодолимое желание схватить героя Кавказа за глотку и задушить, не вставая с табуретки. Ни до ни после Исламбек не встречал человека, который так откровенно его презирал. После обмена дежурными любезностями Карабай произнес со скучающей миной:

– Если подумать, уважаемый, нам нечего делить. У нас разные территории.

– Не совсем понимаю, уточни, пожалуйста, – вежливо попросил Исламбек.

– Меня не интересуют деньги, а тебя интересуют только они. Но меня интересует оружие, которое можно купить за твои деньги. Поэтому мы можем быть друг другу полезны.

Исламбек извинился и удалился в сортир, чтобы в уединении поразмыслить, что значили эти слова: смертельное оскорбление или нет. В течение беседы ему пришлось покидать собеседника еще три раза, что вызвало сочувственное замечание Карабая:

– Если почки болеют, хорошо пить кумыс, дорогой друг.

После чего Исламбек отправился в сортир в четвертый раз.

И все-таки кое о чем очень важном они сумели договориться. По старинному ритуалу скрепили клятву кровью. Крохотным обрядовым стилетом, освященным в Иерусалиме, по очереди надрезали жилки у себя на запястье и сцедили кровь в бокал вина. Потом, морщась от отвращения, распили на двоих. Оба сознавали важность происходящего и верили в силу обряда. Исламбек был почти растроган, Карабай повторил:

– Нам нечего делить, бек. У нас одна родина. Другой все равно не будет.

И Исламбек, расчувствовавшись, ответил:

– Покупай свои «стингеры». Я оплачу. Десять штук.

…С таким трудом налаженные отношения чуть не поломались на похоронах Атаева. Исламбек стоял в сторонке, в окружении телохранителей, не смешиваясь с толпой осиротевших родственников и прихлебателей убитого Атая, только подошел к вдове, чтобы выразить соболезнование. Заодно оценил красивую белую сучку, на которую у него были виды, но он еще не решил – какие. Сучка ему понравилась, а похороны нет. Много лишних людей, много пустых слов, и еще не покидало сомнение, кто там в гробу – Атай или опять подставной жмуренок. Единственное, что согревало душу, – бессильная злоба соратников негодяя. Уже когда направлялся к машине, из кустов выступил какой-то мужчина, загородил дорогу. Один из телохранителей хотел отшвырнуть наглеца обратно в кусты, но тот опередил, с необыкновенной ловкостью двумя быстрыми тычками опрокинул на землю здоровенного бугая. Крикнул:

– Уйми своих псов, бек!

Только тут признал в незнакомце Карабая и – спаси Аллах! – поразился изумительному перевоплощению. Шляпа, позолоченные очочки, строгий европейский костюм – и даже смуглота куда-то подевалась. Лишь в желудевых глазах пылало бешеное презрение, удесятеренное по сравнению с тем, какое увидел за столом в Грузии.

– Вай, – сказал изумленно. – Ты ли это, великий воин?

Карабай молча взял его за рукав и отвел к могиле какого-то Жоры Эфиопчика, у которого на огромном гранитном памятнике была высечена многозначительная эпитафия: «Спи спокойно, братан. Лизок и Кирюша тебя не забудут».

– Зачем это сделал, бек? – спросил Карабай таким тоном, каким спрашивают у повешенного, не жмет ли петля. – Почему не посоветовался?

С Исламбеком никто никогда так не разговаривал, но он даже не разозлился.

– Что тебя волнует, дорогой друг? – ответил участливо, как больному.

– Атай – плохой человек, заносчивый, но он помогал общему делу. Он не скупился, бек, не прятал барыши в заморских ларцах.

– И что из этого?

– Его нельзя было трогать, минуя совет. Ты знаешь не хуже меня. Кто дал тебе разрешение?

Исламбек потихоньку начал закипать, оглянулся по сторонам: кругом его люди, а Карабай – один-одинешенек. И место очень удобное – кладбище.

– Чтобы наказать шакала, мне никакого разрешения не нужно. Он давно обнаглел. Выдавливал меня с рынка. Ты тоже это знаешь, Карабай.

Карабай вдруг странно улыбнулся, будто вспомнил что-то хорошее.

– За ним остался должок – два лимона. Возьмешь его на себя. Мы не можем позволить себе такие убытки.

– Кажется, угрожаешь, амиго? – теперь Исламбек уже раздувался от ярости, и нервно провел по бокам ладонями, чтобы себя остудить. Он представил сладостную картину: джигиты по знаку хозяина месят, превращают в кровяную лепешку этого лощеного господинчика, возомнившего себя богом, а потом подходит он, Исламбек, и аккуратно выдавливает проклятые желудевые гляделки, в которых не гас огонек снисходительного презрения. Он был на грани срыва. Карабай угадал его состояние, улыбка застыла на жестких, темных губах, обернулась волчьим оскалом.

– Не стоит пробовать, бек. Я не Атай. Меня нельзя убить.

– Почему так думаешь?

Карабай смотрел ему прямо в глаза, не мигая, и Исламбек почувствовал, как у него зазвенело в ушах от этого страшного взгляда. Так смотрит рысь сверху, с дерева, примериваясь прыгнуть на спину жертвы.

– Хорошо, – примирительно сказал Карабай. – Ты сейчас в плохом настроении, друг. Поговорим завтра в другом месте, – повернулся и пошел вдоль могил неспешной походкой прогуливающегося бездельника. Исламбек понял, что если он уйдет, завтра начнется война. Никакого другого разговора не будет. Карабай не повторяет условия дважды. Он фанатик. Исламбек не любил книжных слов, но иного не подберешь. Никто не видел Карабая разъяренным или хотя бы возбужденным. Он жил так, словно парил в безвоздушном пространстве. И убивал без азарта и удовольствия, как машина. Исламбек смалодушничал, окликнул Карабая:

– Эй, подожди, пожалуйста!

Карабай не обернулся, но замедлил шаг. И Гараев унизился еще раз на виду у своих людей – догнал Карабая, тронул за плечо.

– Не горячись, амиго. Давай еще поговорим.

– О чем?

– Я заплачу неустойку, но ты тоже выполнишь мою просьбу.

– Какую?

– Хочу получить разрешение совета на саратовскую и нижегородскую ярмарки.

– Не жирно ли? – усмехнулся Карабай.

– Почему жирно, совсем нет. Я уже купил там много земли. Чтобы спихнуть оттуда немчуру, у меня должны быть развязаны руки. Можно переселить туда несколько тысяч наших людей, из тех, кому тесно в горах. Все равно кто-то будет этим заниматься. Или ты не доверяешь лично мне?

Карабай раздумывал, и Исламбек с удовлетворением отметил, как его глаза потеплели. Ничего, ничего, когда-нибудь я собью с тебя гонор, поклялся он про себя. И этот день будет самым счастливым в моей жизни.

– Решение совета не покупают за деньги, – наставительно заметил Карабай. – Но в твоем предложении есть резон. Я доложу старейшинам. Наверное, они согласятся. В горах известны все твои заслуги, как и твои промахи. Но не из десяти процентов. Десять процентов – это смешно. Лучше двадцать.

– Ты же сам сказал, деньги ни при чем? – наконец-то Исламбеку удалось поддеть гордеца. Но это ему только показалось.

– Надеюсь, – Карабай опять презрительно скривил губы, – когда-нибудь и ты все же поймешь разницу между собственным бездонным карманом и казной республики. И перестанешь путать одно с другим.

После этой встречи было много других, но однажды отступивший, Исламбек уже не противостоял Карабаю в открытую. Напротив, постепенно усвоил в отношениях с ним этакий подчеркнуто почтительный тон, с каким обращаются к старцам или к мулле, и вскоре с удивлением обнаружил, что непогрешимый воитель Карабай точно так же падок на лесть и неумеренные восхваления, как обыкновенный смертный. Ну, допустим, не совсем так. Когда Исламбек заходил слишком далеко в комплиментах и, к примеру, сравнивал Карабая с горой, а себя с серой мышкой, ютящейся в расщелинах, или придумывал еще более сногсшибательные образчики лести, Карабай предостерегающе поднимал руку, недовольно бурчал под нос: «Хватит, хватит, брат, не преувеличивай, пожалуйста. Все мы равны перед Аллахом», – но в его очах всплывало сонное выражение котяры, которого почесали за ухом.

Исламбек надеялся, что сумеет употребить себе на пользу неожиданную слабость великого воина.

Сегодняшняя встреча не сулила ничего хорошего. Нетрудно предугадать, к чему приведут попытки отговорить Карабая от безумной акции. К тому же, к чему приводили всегда: к обвинениям в пренебрежении святыми для истинного горца понятиями и к грязным намекам на его, Исламбека, торгашескую натуру. За последние годы славный воитель заметно поднаторел в демагогии, в политической тарабарщине, наверняка сказалось влияние хитроумного Удугова, с которым, по слухам, Карабай был в близких отношениях, но подобные нападки давно не задевали самолюбие Гараева. В отличие от множества пустобрехов Карабай верил в то, что говорил. Все фанатики сбиты на одну колодку – и живут в вымышленном мире, и хотели бы затащить туда всех остальных, а это невозможно. Когда Карабай обвинял его в несусветных грехах, он не хотел оскорбить, а пытался внушить свои собственные представления о мире, которые для фанатика столь же реальны, как для нормального человека – доллар. Однажды Исламбек попробовал объяснить, что он ничуть не меньше любит родину и ненавидит проклятых руссиян, сотни лет удерживающих его бедный народ в скотском состоянии, и, если понадобится, не пожалеет своей головы в борьбе с ними; разница лишь в том, что он, Исламбек, твердо стоит на земле, а не витает в облаках, строя неосуществимые планы. Империя от моря и до моря, грезившаяся Карабаю, не поднимется за несколько лет, и если им удастся заложить хотя бы несколько камней в ее основание, то уже можно считать, что они жили не зря. Карабай не понял его искреннего порыва. Внимательно выслушал, побледнел и сказал с неописуемой горечью, словно провожая на тот свет близкого родича:

– Когда слушаю таких, как ты, бек, упертых носом в землю, мне иногда кажется, что у нас нет будущего.

Больше Гараев не делал попыток вразумить фанатика.

Встреча была назначена на шесть часов, в Лосинке. Гараев приехал туда загодя, зная, как Карабай не любит опозданий. Свою машину и джип с охраной оставил на шоссе, в одиночку прошел лесной тропой до двухэтажного кирпичного домика на краю березовой рощи. С неудовольствием отметил, что территорию так и не огородили забором, хотя в полукилометре от домика обочь тропы на железном колу торчала табличка с предостерегающей надписью: «Частные владения. Вход запрещен». Потом подумал, что может и лучше, что не успели огородить. Недавно Дума приняла наконец долгожданный земельный кодекс, и в ближайшее время Гараев собирался прикупить еще солидную часть старинного парка, тогда уж все вместе… Но ограждать все равно придется. Туповатые москвичи не скоро привыкнут к новым порядкам, пока, во всяком случае, у сторожей хватало работы. Как раз на днях произошел досадный инцидент. На запретную территорию забрела среди ночи шайка молодняка, разожгла костер, охранники, естественно, их застукали, попытались выпроводить с миром, но юные аборигены, накачанные пивом и дурью, оказали сопротивление, выпендриваясь перед своими телками. Их крепко отметелили, а одного отморозка впопыхах забили до смерти. На беду придурок оказался сынком какой-то шишки из префектуры. Недоразумение, конечно, уладили, но пришлось изрядно раскошелиться. Юристы «Топаза» советовали довести дело до суда, чтобы устроить показательный процесс, но Гараев предпочел откупиться. Не стоило засвечиваться по такому пустяку. Он теперь дорожил репутацией просвещенного бизнесмена европейского замеса. Это помогало в делах.

Ждал Карабая около получаса. Сидя перед разожженным камином и попивая ананасовый коктейль, еще раз обдумал предстоящий нелегкий разговор. Он должен постараться убедить Карабая в двух вещах. Первое: намеченная акция неизбежно повлечет за собой ненужные трения с городскими властями, что в свою очередь приведет к крупным финансовым издержкам. Он даже подготовил примерную смету, по которой выходило, что для нормальной разводки ситуации придется отстегнуть по минимуму миллион зелени. И второе, может быть, главное. Исламбек считал и считает, что проверку боеспособности агентуры, на которой давно настаивал Карабай, следует проводить не в Москве, а в одном из малоосвоенных регионов. Он не надеялся на взаимопонимание, но собирался высказать свои соображения хотя бы для очистки совести.

Незаметно задремал и не услышал, как появился Карабай. Казалось, только что по гостиной крутился Робинзон, любимец Гараева, сенегалец, вечно улыбающийся, большой черный ребенок, при этом мастер на все руки, в том числе отменный массажист, – только что Робинзон что-то спросил, а он ответил, – и вот уже в кресле перед ним Карабай собственной персоной, с обычным выражением презрительной укоризны на лице.

– Ай-яй, нехорошо, бек, – заговорил Карабай. – Спать нужно ночью, днем спать нездорово для такого человека, как ты.

– Почему? – удивился со сна Исламбек.

– Ночью душа очищается от скверны, которая накапливается днем, – туманно ответил Карабай, – Скажи, бек, зачем тебе негр? Тебе мало русских рабов?

Уловив издевку, Исламбек поднялся и выглянул в коридор. Так и есть. Робинзон сидел у стены с залитым кровью лицом, двое девушек-простолюдинок бинтовали ему голову. Черный, алый и белый цвета смешались в причудливую гамму.

– Ты в порядке, Робинзон?

– Совсем в порядке, – печально улыбнулся сенегалец. – Спасибо, хозяин. Я сам виноват, не хотел будить.

Вернувшись к камину, Исламбек ничего не сказал, лишь подумал привычно – и уже с какой-то усталостью: ничего, собака, когда-нибудь ответишь за все сразу.

Карабай заранее отказался от ужина, предупредив, что у него всего полчаса, но это очередное маленькое оскорбление Исламбек проглотил не заметив. Несуразно начавшийся разговор так и продолжался в том же духе. Карабай с ходу, не дослушивая, отмел все его соображения о переносе акции, но неожиданно проявил интерес, когда речь зашла об исполнителе.

– Да, да, я помню, он попал к нам по твоей рекомендации. А что можешь сказать о нем еще?

– Не понимаю, амиго… Тебе лучше знать… Я слышал, мальчик прошел все ступени перевоплощения, у него высшие баллы… Что же еще?

– Я встречался с ним и… я не уверен в нем. Мне показалось, он не тот, за кого себя выдает.

– За кого он может себя выдавать, амиго? – Исламбек с трудом скрыл изумление – эмоция, неприличная для мужчины. – Насколько я знаю, тот, кто прошел весь цикл подготовки, уже не человек, а заряженный фугас. Разве не в этом весь смысл?

– В этом, в этом, – Карабай явно ждал другого ответа. – Видишь ли, в подготовке камикадзе и зомби мы отказались от спецов из Лэнгли и тем более от советников из ФСБ. Мы не применяем химических препаратов и не вживляем электронные стимуляторы. На первом, самом важном этапе с избранниками работают те, чьи имена лучше не называть. Как мне объяснили, они перестраивают подсознание, если тебе понятно, о чем я говорю. И вот…

– Ты сомневаешься в мудрости наших учителей? – не сдержавшись, выпалил Исламбек.

Желудевые глаза Карабая вспыхнули испепеляющим огнем, но ответил он спокойно:

– Не в мудрости, нет, спаси Аллах. Я сомневаюсь, что они преследуют те же цели, что мы с тобой.

Это признание дорогого стоило. Знак наивысшего доверия. Слова, какие редко произносят вслух, ибо они могут стоить головы. Исламбек вдруг ощутил нежность к опасному врагу. В сущности, несчастный человек, гоняющийся за химерами. Отними у него идею, будет голый.

– Тебе виднее, амиго.

Карабай уставился в холодный огонь камина и не обратил внимания на перемену настроения собеседника. Продолжал говорить ровным, тихим голосом, казалось, идущим из глубины души:

– Слишком часто я слышал от них жалкие слова о том, что зло порождает зло и его нельзя одолеть силой оружия – и прочую чепуху, какую внушают пастве западные проповедники, ей же на погибель… Они словно не видят, что наши реки почернели от крови, и полагают, есть какой-то иной способ остановить бойню… Благодушно призывают к миру, когда нечисть топчется у наших дверей и заглядывает в окна через оптические прицелы… Скажи, Исламбек, если их молитвы угодны Аллаху, почему наши дети пухнут от голода? Почему женщины перестали рожать? Почему мужчины прячутся в ущельях, как дикие звери? Иногда хочется взять их за шиворот, потрясти и постукать лбами, как слепых котят…

Гараеву не нравился поворот разговора, но, видя, что Карабай ждет ответа, он слабо возразил:

– Ты прав, как всегда, великий Карабай. Но я не думаю, что наши дела так уж плохи. Если бы они были плохи, мы с тобой не сидели бы здесь и не обсуждали наши проблемы в самом сердце неверных.

– Да, это так, – неожиданно согласился Карабай. – Но достигли мы этого не с их помощью, а лишь потому, что не боялись нарушать бесконечные запреты и табу. Разве не так?

Исламбек не стал больше спорить. Ответил уклончиво:

– Ты же знаешь, я всегда был с тобой… Мы прошли длинный путь и никогда с него не свернем… Но все-таки что тебя насторожило в избраннике?

– У него слишком ясные глаза, но он неспокоен. Я заметил. Он словно чего-то опасается. Того, что у него внутри. Ты встречался с зомби?

– Конечно, – Исламбек усмехнулся. – Даже чаще, чем хотелось.

– У хорошего зомби в глазах вечный покой. Он ни о чем не думает, ни о плохом, ни о хорошем. Он похож на взрывное устройство, у которого тикает завод. Голова у хорошего зомби всегда чуть-чуть наклонена, как будто он прислушивается к этому внутреннему тиканью. Этот мальчик ведет себя так, словно у него в запасе еще одна жизнь. Это неправильно. Здесь что-то не так.

– Тебе могло показаться.

– Могло. Но не показалось. Те, кто его готовил, уверяют, что его можно использовать несколько раз. У него долгосрочная программа. Что ж, посмотрим. В сущности, мы ничем не рискуем.

– Когда назначена акция?

– Если ничего не случится, через неделю.

– Может быть, вызвать специалистов, пусть им займутся? Время есть.

– Зачем? Это ничего не изменит. Да и как объясню? Меня не поймут. Ничего. Если пойдет облом, все равно урок.

– Жалко. Столько бабок вложили – и все насмарку.

– Опять ты про свое, – посетовал Карабай. – Ну мне пора. Да, – спохватился. – Ты зачем звал? Дело какое-то есть?

– Спасибо, что отозвался, – сказал Исламбек. – Уже нет никакого дела.

ПОСЛЕДНИЕ ПРИГОТОВЛЕНИЯ

Через три дня Камил привез необходимое снаряжение, упакованное в двух брезентовых рюкзаках. Заранее уговорился с Савеловым, где можно спрятать кое-какие якобы шмотки. Свалили рюкзаки в подвал, заложили ящиками от кока-колы и забросали тряпьем. Савелов сказал, что ключи от подвала только у него, беспокоиться не о чем. О рюкзаках Камил не беспокоился, у него появился другой повод для серьезных размышлений. Его насторожил телефонный разговор с Карабаем, какие-то въедливые нотки в голосе куратора, и некоторые, не относящиеся к делу вопросы, которые тот задавал. К примеру, спросил, какие таблетки он принимает от головной боли. Еще больше не понравился тип в складском помещении «Топаза» на Самотеке, который выдал рюкзаки под расписку. Пожилой мужчина, не кавказец, с пронзительным взглядом гипнотизера, и главное, этот тип знал, кто он такой, более того, не скрывал, что знает. Камил не поверил своим ушам, когда тот с неприятной гримасой пошутил:

– Небось, после горного воздуха в Москве душновато, а, браток?

Камил мгновенно напрягся, поймал взгляд мужчины и попытался проникнуть в его мысли, но наткнулся на плотную защиту, ощутив предостерегающий толчок в грудь.

Что это значило? Его проверяли, но с какой стати? И какой реакции ожидали на проверку?

Гипнотизера предупредил:

– Не лезь не в свое дело, мужик, целее будешь. Тот в деланном испуге прижал руки к груди:

– Да ты что, Саша, я же так, к слову.

– Какой я тебе Саша? – взъярился Камил. – Ты чего, мужик, белены объелся?

– Ох, извини, браток, извини… На племяша моего похож, а его Саней кличут.

Блажил, в глазах горел злой огонек, как у врача-садиста, проводящего вивисекцию.

Без сомнения, это был человек Карабая, возможно, телепат, и самое разумное перезвонить и доложить об инциденте, возмутиться, психануть, но Камил этого не сделал. По той причине, что натуральный Камил, запрограммированный на акцию, которая унесет на тот свет сотни людей, не смог бы остро отозваться на гипнотическую инъекцию. Возможно, суть проверки заключалась в том, чтобы подтвердить надежность его психологического настроя. Но факт неприятный, ох какой неприятный факт.

Прощаясь со складским типом, послал ему в мозг пучок энергии, от которой тот покачнулся и, ухватясь рукой за косяк, с уважением прошамкал: «Ну, браток, даешь! Ну, силен!» – и перестал, наконец, гнусно улыбаться.

Все эти дни Камил вкалывал ничуть не сачкуя, как человек, дорожащий своим местом: просмолил три лодки, убирал территорию и даже разобрал и промыл устаревший, не подающий признаков жизни электрокотел, за что заслужил благодарность от начальника станции. Иван Михайлович наблюдал за ним из окна своего кабинета, потом вышел на крыльцо и поманил к себе. Камил бросил грабли (занимался палисадником вокруг домика) и подлетел с расторопным видом энтузиаста. Смущенно вытер ладони о рабочие штаны. Начальник одобрительно смотрел на него сверху вниз.

– Стараешься? Молодец. Хвалю. Может, эти олухи царя небесного возьмут с тебя пример.

– Спасибо, Иван Михалыч.

– Спасибо рано говорить, еще поглядим, каков ты в деле… А это что у тебя? – ткнул пальцем туда, где на плече у Камила ощерилась синяя волчья пасть – знак принадлежности. – Никак ходку делал?

– Что вы, Иван Михалыч! Куда мне… Школьное баловство.

– Ну-ну… – хотел еще что-то сказать, но повернулся и исчез в доме.

За обедом олухи Миша и Гриша выразили ему свои претензии.

– Ты это, Сереня, – прогудел пожилой Гриша. – Особо-то пуп не рви, медали все одно не получишь.

Богатырь Миша смущенно поддержал:

– Не обижайся, Серый, он правильно говорит. Нечего их поваживать, эксплуататоров. Они как сядут на шею, после не слезут.

Николай Савелов занял нейтральную позицию, зато беженка Галина яростно заступилась за практиканта.

– Зачем парня с толку сбиваете? Хотите, чтобы он с вами только водяру жрал? Не слушай их, Сереженька. Они на себя давно плюнули, а у тебя все светлое будущее впереди. Понравишься Михалычу, заместителем сделает. Ничего невозможного нет.

– Влюбилась, – удивленно заметил Миша. – Глюки начались. Каким заместителем? Вместо Савелова, что ли? А его куда?

С Галиной и впрямь творилось неладное. Влюбилась – это мало сказано. Рядом с Камилом ее трясло, как в лихорадке. На работе она теперь появлялась в макияже и немыслимых вечерних туалетах, оставшихся от прошлой жизни на панели. Понимала, что это смешно, но ничего не могла с собой поделать. Камилу оказывала многочисленные знаки внимания, но все как-то нескладно. То метнется за столом, чтобы поменять тарелку, и обольет борщом, то таскается за ним по пляжу с бутылкой лимонада, прихрамывая на высоких каблуках и разве что не постанывая от возбуждения. Или прячется за сараем и поглядывает целыми часами, забыв обо всем на свете. Все, кто работал на станции, ей сочувствовали, и богатырь Миша высказал общее мнение, предупредив Камила:

– Неизбежно, Серж, придется ее трахнуть, иначе хозяин ее уволит. Она же все дела забросила из-за тебя. А если Михалыч выгонит, ей прямая дорога обратно на панель. Пожалей ее, Серый, она баба искренняя, чистоплотная, хотя и с дурнинкой.

Как раз накануне Камил попробовал объясниться с беженкой. Она принесла в мастерскую, где он возился с мотором, кринку топленого молока и две масляных шанежки на бумажной тарелке. Где разжилась топленым молоком, неизвестно, после Гриша пошутил, от себя, дескать, надоила. Пролепетала с отчаянием в голосе:

– Покушай, миленький, для тебя испекла.

Камил пододвинул ей табуретку, протер ветошью, попросил присесть.

– Галина Андреевна, хочу вас кое о чем попросить.

– Ой, Андреевна! – вскинулась беженка. – Неужто старухой тебе кажусь? Да мне двадцати трех еще нету.

– Выглядите вы моложе, но дело не в этом. Видите ли, Галина Андреевна, товарищи по работе меня осуждают.

– Тю! – Вскинулась девица. – Пьянчужки эти? Да плюнь на них, Сереженька. А за что осуждают?

– Ну типа того, что не иду навстречу вашим сокровенным желаниям. Я рад бы, Галина, но ведь мне нельзя. Тренер узнает, сразу снимет с соревнований. Для меня это очень важно. Если в этом году поднимусь на ступеньку, обязательно переведут в основной состав. В спорте главное – не упустить момент.

– Ой, да тебе самому скоко лет, Сереженька, так по-стариковски рассуждаешь?

– Возраст не имеет значения, требования режима…

– Откуда же он узнает, твой тренер? – перебила девица. – Разве только Мишка с Гришей проболтаются, так я им вмиг языки отчекрыжу. Сереженька, чего ты боишься? Мне ничего от тебя не нужно, спаси господь. Просто я… как тебе сказать. Околдовал ты меня, Сереженька. Такого со мной не бывало. Прости, глупую, давай хоть обнимемся разок.

Потянулась к нему, поплыла с табуретки, и ему ничего не оставалось, как обнять пылающее жаром, истомное женское тело. Прижала его к стене, горячечно зашептала в ухо:

– Коханый, мой, голуба моя… Давай прямо здесь. Никто не увидит, никаких тренеров нету… Ай, я же чувствую, чувствую, ты хочешь меня…

С трудом Камилу удалось вернуть разомлевшую беженку на табуретку. У нее слезы стояли в глазах, как голубые озерца, она была словно в бреду.

– Нет, – строго сказал Камил. – Наспех я не умею. Может, покажусь несовременным пацаном, Галина Андреевна, но для меня любовь это не только секс.

– Презираешь меня? – слезинки двумя бледными жемчужинами протекли по раскрасневшимся щекам.

– Нет, Галина Андреевна. Больше скажу, вы мне очень нравитесь. Но давайте условимся, на работе мы просто коллеги.

– Не обманешь?

– В чем?

– Будет еще после работы?

– Почему нет? Я не чурбан бесчувственный. Да если бы не соревнования…

Обнадеженная, Галина поднялась, понесла свое пышное, жаждущее тело к дверям, покачиваясь, будто пьяная. У двери обернулась:

– Остерегайся Савелова, Сереженька.

– Почему?

– Он хоть тебе дядей считается, с плохими людьми повязанный. Про это все знают. Его даже Иван Михалыч побаивается.

– А он разве ни с кем не повязанный?

– Повязанный, конечно. Кто ныне не повязанный. Но у Савелова крыша покруче.

Камилу она действительно нравилась, но он не исключал, что кто-то подослал ее для пригляда. Уж чересчур азартно потянулась. И вот двусмысленное предостережение. Телефонный разговор с Карабаем, телепат на складе и внезапный любовный недуг малознакомой женщины – все увязывалось в хитрый узелок. Но он не собирался его распутывать, какой в этом прок. Скоро все узелки развяжутся сами собой.

Он постоянно был настороже, и потому сразу засек молодого, лет двадцати пяти, крупнотелого мужчину, появившегося на пляже после обеда. Мужчина достал из спортивной сумки махровое полотенце, расстелил на сером, не сказать чтобы чистом песке, снял куртку-ветровку, рубашку и майку, сел и с явным удовольствием для начала высосал из горлышка бутылку пива. Еще две бутылки, вынутые из сумки, сунул поглубже в песок для охлаждения, сам лег на спину и закурил. Во всех его движениях была спокойная безмятежность человека, заглянувшего после рабочего дня на пляж, чтобы часок погреться на солнышке. На пляже он был не один. Стояли теплые (днем до двадцати пяти градусов) дни и к вечеру на водохранилище подгребали компании молодняка с музыкой и, естественно, тоже с непременным пивом, шебутные девчушки, ищущие знакомств, и вот такие одинокие, сосредоточенные мужчины, чей социальный статус был написан у них на лбу: средний класс, уже основательно приобщившийся к мировым ценностям, поменявший старенькую «жигулеху» на какую-нибудь престижную иномарку-десятилетку.

Покурив, мужчина пошел окунуться и, незаметно наблюдая за ним, Камил (он драил пемзой кастрюли под навесом) наконец понял, что его насторожило. Мужчина переигрывал, изображая праздного, слегка поддатого гуляку. Слишком шумно влез в воду, неуклюже поплыл, загребая саженками, после, когда вышел на берег, нелепо подпрыгивал на одной ноге, вытряхивая воду их уха. Надо быть очень тренированным, чтобы разыгрывать такого увальня.

Это под силу только циркачам и классным рукопашникам. Камил окончательно убедился, что это не случайный гость, когда (на большом расстоянии) встретился с ним взглядом и словно ощутил блеск фотографической вспышки. Это случилось всего один раз, мужчина не повторил ошибки, но этого было достаточно.

Подумать было о чем – и быстро. Чутье подсказывало Камилу, что белокурый (вес не меньше ста килограммов – и одни мышцы) пожаловал не от Карабая, он из другой компании. Его собственная подготовка не включала в себя опыт общения с секретными агентами из государственных служб, но что этот парень не из братвы – это точно. В его поведении не было намека на заносчивую дурость, которая с головой выдает отечественного бандюка любого ранга и в любой ситуации. Напротив, в нем издалека чувствовалась некая ненавязчивая интеллигентность, лояльность к окружающему миру. От бандюка во все стороны рассыпаются искры истерической агрессии, этот блондин словно стеснялся, что он такой большой, сильный и имеет возможность лакать пиво и валяться на солнышке. Камил допускал, что ошибается, чтобы сделать окончательный вывод, необходим хотя бы скоротечный контакт, но если это действительно опер, и если он работает не на Карабая или Гараева, а, допустим, на контртеррористическую службу, то из этого вытекало, что Камил каким-то образом засветился. Когда и где?.. Он быстро, прикрыв глаза, восстановил в памяти все эпизоды недолгого пребывания в Москве и не обнаружил ничего подозрительного.

Ладно, сказал сам себе, надо познакомиться, а уж потом что-то решать.

Мизансцена на пляже изменилась: прибавилось людей, а к блондину приклеились две девчушки из тех, что ошиваются здесь и ночью и днем. Не профи, но на пути к тому. Могут отработать за десять долларов прямо за деревьями, а могут там же, если повезет, завалить одинокого пьянчужку, избить до бесчувствия и обчистить догола. У них на подхвате всегда неподалеку крутилось несколько бычков того же возраста, возможно, одноклассников. Бизнес опасный и нерегулярный. Нередко этих самых девчушек-добытчиц поутру извлекали из воды в виде утопленниц и, как пишут в протоколах, со следами пыток. Как и их помощников – неоперившихся братков. Но ничего не поделаешь, охота пуще неволи.

Камил взял в одну руку ведро, в другую веник – и пошел вдоль берега собирать окурки. Когда приблизился к блондину, услышал такой разговор:

– Ой, что вы, молодой человек, – верещала одна из красавиц, прикрытая ниточками купальника. – Мы со Светой вообще не пьем. У нас сессия на носу. Но если хотите еще, можем сбегать.

– Не надо, – самоуверенно хохотнул блондин. – У меня в сумке пять штук.

– Пива можно по бутылочке, а, Надюша? – раздался хрупкий голосок второй девушки. – Я читала в журнале, даже полезно для памяти. Если молодой человек от души угощает.

– Для души этого мало, – отозвался блондин. – Для души полагается беленькой. И кое-что еще, чему не учат в школах.

– Ох, молодой человек, мы же студентки, мы этим не занимаемся. У нас родители строгие.

– Я имел в виду, – смутился блондин, – под пивко хорошо идет воблушка.

Девчата залились на разные голоса, им солидным баском вторил кавалер: в эту веселую минуту к ним приткнулся Камил с ведром и веником.

– Отдыхать отдыхайте, ребятки, – сказал ворчливым дяди Гришиным голосом. – Только не сорите.

Девчата его знали, и он их уже знал, яркоглазых и востроносых, обуянных с детских лет куревом и зельем, но сейчас они делали вид, что впервые заглянули на пляж. Надеялись, что подыграет. Миша и Гриша им частенько подыгрывали, за то имели с них небольшой приварок.

– Наверное, здешний уборщик, – пояснила Света блондину. – Отдайте бутылки, чтобы отвалил.

– Забирай, паренек, – блондин поднял на него светлый, безмятежный взгляд. – А хочешь, посиди с нами, выпей пивка.

С этими словами ловко выдернул из сумки сразу три «Клинских», держа за горлышки между пальцами. Камил воровато оглянулся на служебное здание.

– Вообще-то нам на работе не положено, хозяин штрафануть может. Ну если только по-быстрому.

Принял из рук блондина бутылку, присел на корточки.

– Строгий хозяин? – спросил блондин.

– Зверюга тот еще… его тоже понять можно. Проверками замонали. У нас штаты ограниченные, всего три человека, а порядок надо соблюдать. Эпидемстанция, санитарный надзор, пожарная охрана – всем отстегни, да? Чуть чего не так, лицензии лишат за милую душу.

Та, которая Надюша, подползла к нему по песку, как ящерица, внимательно разглядывала снизу вверх.

– Хорошенький пацанчик, – пропела по-блатному, забыв, что она студентка. – Рожица мазойная. Как тебя зовут, мальчик?

– Сережа, – Камил поднес к губам горлышко, сделал небольшой глоток. Отвратительная горечь, казалось, прилипла к небу навеки. – А вас как зовут, девочки?

Ответил за них блондин:

– Света и Наденька. Выбирай любую, брат.

– Ишь ты какой! – Света уже совсем по-свойски шлепнула его ладошкой по колену. – Чтобы нас выбрать, надо денежки иметь. У тебя есть денежки, Сережа? Чтобы с девочками гулять?

– Зарплату еще не давали, – признался Камил. – На стипендию перебиваюсь.

– Так ты тоже студент? – хором обрадовались девочки.

– Ну да… Здесь на сезон… спасателем устроился.

– Как интересно, – пропищала Надюша и положила ему руку на бедро, липкую и горячую. – Кого же спасаешь, Сереженька?

– Пока никого… Вода холодная. Не всякий даже пьяный полезет. Ночью, бывает, тонут, но их мы не видим. У нас дежурство дневное. Только утром вылавливаем.

– Жуть! – девчушка щекой прижалась к его ноге, – и ему это было приятно. – Значит, нет денежек у мальчика?

– Пока нету, – подтвердил Камил с сожалением. Все это время они с блондином вели параллельный, тайный разговор между собой, но ни о чем не договорились. Зато Камил больше не сомневался в том, что купальщик забрел по его душу. И это был, несмотря на молодость, матерый, опытный преследователь. Сколько раз, будто случайно, встречались глазами, столько и натыкались на взаимную «стену отчуждения». Можно было попробовать более глубокий зондаж, но Камил не стал этого делать. Не хотел до конца раскрывать карты. Главное он выяснил: перед ним не труповоз из бандитской группировки с одной пивной извилиной и пушкой в кармане. Бери выше, намного выше. Трудно представить, чтобы рядовой бандюк владел методикой психогенного контакта. Хорошо бы еще узнать, от кого пожаловал гость. Что ж, всему свой срок.

Бутылку не смог допить, попросил разрешения взять с собой. Блондин протянул вторую, нераспечатанную.

– Бери, корешей угостишь.

Камил принял подарок, вежливо поинтересовался:

– Так и не знаю, как вас зовут?

– Тезки мы, – хохотнул блондин. – Чего выкаешь? Думаешь, я такой старый?

– Нет, – сказал Камил. – Не думаю.

В последний раз скрестились взглядами – вакуум и насмешливое мерцание. Девица Надюша крепко уцепилась за щиколотку.

– Куда же ты, миленький? За денежками?

– Может, призайму немного, тогда вернусь, – пообещал Камил.

– Бери больше, мы девочки дорогие.

– Студентки, – вспомнила Света.

Но он не вернулся. Через час блондин собрал манатки и исчез, прихватив с собой студенток.

Вечером Камил задержался допоздна, подождал, пока Миша с Гришей, налитые водкой до ушей, отправились по Домам. Иван Михайлович с обеда отсутствовал, но, как предупредил Савелов, мог в любое время нагрянуть. Камил попросил его посторожить, сам заперся в подвале на засов, вытащил рюкзаки и разложил содержимое на полу. Тут было все, что заказывал, и кое-то сверх того. К примеру, снайперская винтовка «Смайлз», какую он видел впервые, – со сложной оптикой и прибором ночного видения. Он полюбовался грозным оружием, но собирать не стал. Винтовка ему ни к чему, по крайней мере, в ближайшие дни. Походная аптечка, какая входит в комплект снаряжения американских морских пехотинцев. Акваланг и контейнер с запасом кислорода. Ну и так далее. Кто-то решил, что все это может ему пригодиться. Кто-то заботливый… Он тщательно проверил взрывные устройства – контакты, надежность цифровых сигналов. Взрывчатки хватит, чтобы поднять на воздух небольшой провинциальный городок, оставив от него кучи пепла. Примерил, не поленился, водонепроницаемый костюм и пластиковую кольчужку, способную выдержать удар гранатомета. Вел себя так, как должен вести себя человек его уровня подготовки на конкретном задании, но с губ не сходила пренебрежительная усмешка, и если бы ее увидел Карабай, у него появилось бы больше оснований для беспокойства.

Когда уже упаковал и убрал рюкзаки, услышал за дверью возбужденные голоса, а спустя минуту – короткий стук, будто в дверь швырнули булыжником. Вернув на место ящики и ветошь, открыл подвал.

С разбега к нему на шею бросилась беженка Галина.

– Ой, Сереженька, что с тобой?!

– Покемарил маленько, а что такое?

За спиной Галины маячил обескураженный Савелов.

– Совсем с цепи баба сорвалась, – объяснил раздраженно. – Убил Сереженьку, ты его убил! Дать бы тебе по башке, сучка!

– Ой, родненький! – беженка жалась к нему, как потерянная. – Я ведь что подумала, дура! Ой, лучше не говорить.

Вышли все трое на воздух. Пляж опустел, лишь кое-где еще кучковался молодняк со своим пивом, мобильниками, телками и музыкой. В двух местах дрались, оттуда доносились тупые звуки ударов и истошный мат. На том берегу в лунном свете, рассекаемом иглами прожекторов, призрачно вздымались бетонные дамбы и едва угадываемые переплетения металлических конструкций. На одной из сторожевых вышек несоразмерно яркой точкой вспыхнул огонек сигареты. «Эх, дурачок ты, солдатик», – посочувствовал Камил. Спросил у Савелова:

– Пойти разогнать, что ли, драчунов?

– Зачем? – удивился Савелов. – Побольше переколят друг дружку, меньше грязи.

– Сереженька, проводи меня домой, – с надеждой про-скворчала в ухо беженка. – Страшно-то как. Ведь снасилуют по дороге.

– Почему нет, – согласился Камил. – Конечно, провожу.

На другой день на пляже появился зверь пострашнее вчерашнего блондина. Этому было ближе к сорока – рост 180 см, вес около 75 кг, поджарый, темноволосый, с барской повадкой. Не стал косить под купальщика, прямо подошел к домику и окликнул Камила, прилаживающего водосток к деревянной рассохшейся бочке.

– Эй, парень, поди сюда!

Миша и Гриша похмелялись за столом, Савелова начальник отправил в город с каким-то поручением, сам торчал в окне с папиросой.

Камил оставил бочку, подошел. Гостек спросил, презрительно оттопыря нижнюю губу:

– Лодки есть напрокат?

– Два стольника в час, – ответил Камил.

– А рыба в пруду водится?

– Это не пруд, водохранилище. Лещ, окунь, белуга – все, что угодно.

– Про белугу зачем врешь? Шутка, что ли?

– Вроде того, кому как повезет.

– Понятно… Лодка весельная или с мотором?

– Можно и так, и так… Где же ваши снасти?

– Не твое дело… покажи лодку.

Камил пошел за ним, посмеиваясь про себя. Все складывалось хорошо. Сегодняшний гость ничего не скрывал. Видно, вчерашний Сережа-тезка доложил все точно, и неизвестный противник пришел к выводу, что разумнее всего действовать более или менее открыто – в допустимых пределах. На их месте Камил пришел бы к такому же решению. Но из этого следовал вывод (настораживающий), что вчерашний контакт глубже, чем он думал. Необратимее.

На берегу остановились, здесь их никто не мог слышать.

– Меня зовут Антон Иванович, – назвался пришелец. – А тебя?

– Сергей Юрьевич.

– Что ж, тебе виднее… Прокатимся вон к тому островку?

Камил оглянулся на дом. Иван Михайлович скрылся в глубине кабинета, но наверняка продолжает наблюдать. Миша поднялся с табуретки, к которой прилип с утра, и знаками спрашивал, не требуется ли помощь? Дядя Гриша угрюмо уставился в тарелку. Галина Андреевна с утра не вышла на работу. Камил оставил ее спящей в ее собственной кровати, в однокомнатной халупе, которую она снимала аж в подмосковном поселке Демидовка. Далековато, зато экономно – пятьдесят баксов в месяц. Незадачливая беженка проспит еще часов десять: в последнюю, предутреннюю рюмку портвейна Камил намешал солидную дозу снотворного.

– Иван Михалыч может не понять, – засомневался Камил. – Как это я все брошу и уплыву.

– Он поймет, – уверил гость с приятной улыбкой.

– Ну если так… Желание клиента всегда закон. Камил взялся за весла, Антон Иванович с удобством расположился на корме. Задымил сигаретой. Любовался утренним пейзажем. И было на что любоваться. Москва рядом – во всем ее шумом, суетой и безумием, а тут, как в космическом провале – водная гладь, тишина и запахи леса. Перед островком Камил разогнал лодку, чтобы проскочить довольно большой отрезок тины и водорослей, из-за которых сюда редко наведывались пловцы, хотя сам островок – крохотная березовая рощица, кусты боярышника и жимолости, укромная полянка в центре – представлял собой прекрасное место для интимного отдыха. Один шаг в чащобу – и заросли надежно укроют от любопытных глаз. Камил здесь очутился впервые, а его спутник, похоже, нет.

Уверенно провел по узкой тропке, через крапивные джунгли, на поляну, где все же чувствовалось присутствие человека – повсюду порожние бутылки, смятые сигаретные пачки, окурки, а на кустах, на веточках чьей-то озорной рукой развешаны, как елочные украшения, использованные презервативы. И чурбачки вкруг пепелища от костра расставлены так уютно, что не захочешь, а присядешь.

– Садись, Сережа-джан, – пригласил мужчина таким тоном, будто привел в собственную гостиную. – В ногах правды нет. Потолкуем немного.

Камил последовал его примеру, опустился на бревнышко. Мужчина достал пачку «Явы», протянул ему.

– Не курю, – улыбнулся Камил. – О чем толковать, Антон Иванович?

– О чем – неважно, – ответил тот. – Важно, с каким настроением. Ты ведь догадался, кто я такой?

– А кто вы такой?

Сидоркин прикурил от двухрублевой зажигалки, укоризненно покачал головой.

– Значит, не совсем вник… Все, Саша, твоя игра в диверсантов закончена. Она и так слишком долго тянулась. И вот здесь, на этой полянке, где нас никто не видит, мы должны вместе решить, что делать дальше. В зависимости от того, что решим, у тебя может появиться шанс выпутаться. Усекаешь?

– Из чего выпутаться, Антон Иванович?

– Медленно соображаешь, – удивился Сидоркин. – Ты влип, Саша. По уши сидишь в дерьме. Неужели не понял?

– Что я должен понять? В каком дерьме? Кажитесь трезвым, Антон Иванович, а говорите такие чудные вещи…

– Хорошо, – собеседник казался слегка обескураженным. – Объясняю для тугоумных. Я все это затеял на свой страх и риск. Если начальство узнает, мне тоже не поздоровится. Мы сейчас должны разговаривать не здесь, а в уютном кабинете с зарешеченным окошком. Материалов на тебя, Саша, гора и маленькая тележка. Вполне хватит на пожизненное. Хотя, полагаю, тебе не придется слишком долго сидеть. Твои лихие наставники этого не допустят. С такой информацией, какой ты, Саша, владеешь, в тюрьме обычно не задерживаются. Сердечный приступ или самоубийство – да мало ли… Но мне почему-то захотелось поговорить с тобой на воле, на свежем воздухе. Как думаешь, почему?

Камил нагнулся, чтобы затянуть потуже шнурок на кроссовке, и в ту же секунду дуло «Макарова» уставилось ему в грудь.

– Не шали, Саша, не надо. Я же предупредил, что нарушил инструкции. Мне терять нечего. Попытка к бегству – слыхал про такое?

Камилу сделалось смешно. Этот человек не вызывал у него раздражения. Ишь какой шустрый. Только что безмятежно дымил сигаретой – и уже с пушкой, снятой с предохранителя. Но блефует бездарно, в расчете на понос. Значит, ничего толком не знает.

– Что это у вас, Антон Иванович? – полюбопытствовал. – Никак пистолетик? Но чем же я так провинился перед вами?

Сидоркин увяз в простодушном взгляде и вдруг почувствовал себя совершенно не в своей тарелке. Как будто мозг заволокло серой пеленой – и все как-то смазалось. Попробовал встрепенуться – и не смог. Пушка дрогнула в руке и опустилась дулом в землю. Движение произошло помимо его воли. Сознавал лишь одно: разговор складывался не просто бестолковый, а издевательский, и инициативой владел отнюдь не он.

– Допустим, Антон Иванович, – улыбаясь, продолжал Камил, – что вы правы. Допустим, вы встретили человека, который собирается совершить что-то противозаконное, и этот человек – я. Что же из этого следует?

– Гипноз, – с облегчением догадался Сидоркин. – Первая степень внушения. Подлая штучка, милейший. И тоже запрещена законом.

– Мы же не в суде, а на острове, – лукаво прищурился парень. – И пистолет у вас, не у меня. Какая же тут подлость? С чьей стороны подлость?

Сидоркину было стыдно, что пропустил первый удар, позволил внедриться в сознание, хотя Петрозванов предупредил, что объект владеет приемами гипнотического воздействия. Понадобилось колоссальное напряжение, чтобы выйти из транса, и хотя он с этим справился, на душе остался горький осадок. Возможно, впервые в жизни ощутил, что значит очутиться в полной чужой власти. Не прибавляла оптимизма мысль, что вернул себе ясность зрения лишь потому, что парень не мешал, позволил.

– Чуть не сломался, – признался чистосердечно. – Как ты это делаешь, Саша? По методике Кума Боярова?

– Не знаю никакого Боярова, – развеселился Камил. – Просто вы зазевались, а зевать не надо, коли уж на охоте… из какой вы конторы? ФСБ? ГРУ? Или из-за бугра?

– Шутишь, Саша?

– Нет, не шучу. Придется рассказать все подробно. Откуда вы, какое задание. Что вам известно. Короче, все. Иначе разговора не будет.

– А если скажу, что твои условия мне не подходят?

– Увы, Антон Иванович. Останетесь здесь. Сидоркин ему поверил. Поверил легко и охотно, как верил обещаниям Надин, сулившей вечную благодать, но только при условии, если не будет ее обижать. Конечно, если они не сговорятся, кто-то из них останется на острове, и, скорее всего это будет именно он, элитник, Клещ. В трезвой оценке ситуации не находил ничего для себя унизительного. Трудно обижаться на дождь, который промочит до костей, как глупо биться лбом в железную стену. Сидоркин был живым человеком и знал, что такое страх, но то, что испытывал сейчас, глядя в веселые, какие-то переливчатые глаза… зомби? маньяка? – не было страхом. Скорее это можно назвать внезапно нахлынувшей душевной вязкостью, не поддающейся анализу. Если сравнивать, бывают такие сны, когда подступает гибельная слабость, окружают чудовища, кто-то гонится за тобой с удавкой и топором, а ты не можешь пошевелить ни рукой, ни ногой, не можешь сдвинуться с места. И рождается чувство ужасной обреченности, которая отвратительнее смерти. Сидоркин мог поднять руку и выстрелить, но оба знали, что он этого не сделает. Это противоречило опыту всей его предыдущей жизни. Не его сейчас ход, вот и все. Его ход следующий. Он разжал пальцы – и пистолет упал на траву.

– Ладно, согласен, – сказал он. – Я из особого подразделения контрразведки, и меня послали, чтобы остановить тебя. Не сомневайся, если у меня не получится, это сделают другие. Против государственной машины у тебя никаких шансов. Но зачем доводить до крайности. Ты же русский парень, тебе всего восемнадцать лет, хотя по виду этого не скажешь. Зачем тебе умирать? Ради какой цели?

– Я – зомби, – усмехнулся Камил. – Разве вам не сказали? У зомби нет цели кроме той, которая заложена в него программой. Никакие моральные или шкурные соображения не имеют значения. Зомби – только оболочка человека… Вчерашний парень тоже ваш?

– И он, и еще многие… целая армия против тебя… Я не верю, что ты зомби. Зомби так не говорят о себе.

– Вы встречались с ними раньше?

– Конечно. Я убил вампира Корина, он был опаснее, чем десяток таких, как ты. Столько всякой сволочи развелось, но ты не один из них, я же вижу.

Сидоркин закурил, с радостью обнаружив, что руки слушаются и морок отступил.

– Откуда знаете мое имя?

– Не только имя. Ты – Саша Шувалов. Матушка твоя – директор «Золотого квадрата». Отец – специалист по электронике. Четыре года назад ты исчез. Считалось, тебя похитили. А что было на самом деле?

– У зомби нет памяти… Что вам известно про задание?

– Ничего… Но раз ты устроился на станцию, а напротив отстойники с питьевой водой… можно предположить, что это взаимосвязано.

– Вот, – Камил поднял палец кверху. – Такое возможно только в России. Идет война, а у вас все настежь. Приходи бери.

– У вас? – переспросил Сидоркин. – Лучше бы сказал – у нас. Это вернее.

– Может быть, – кивнул Камил. – Но чтобы я так сказал, понадобится ваша помощь.

Сидоркин потянулся всем телом, так что мышцы хрустнули.

– Достать шапку-невидимку? – шутка вышла неудачная, хотя Саша вежливо улыбнулся в ответ. Она не могла выйти удачной. Сидоркин бодрился, но еще не пришел в себя. Был момент, и он уже честно признался себе в этом, когда этот человек, который по возрасту годился ему в сыновья, каким-то образом, и отнюдь не только телепатически, совершенно подавил его волю. Как он все же это проделал?

– Вы подготовите надежное убежище и по моему сигналу переправите туда родителей. Это возможно?

– Вполне, – не задумываясь ответил Сидоркин. – Но…

– Не спешите, Антон Иванович… Второе. Придется разыграть маленький спектакль. Я вернусь на станцию один, а за вами приедет катафалк.

– Как это?

– К сожалению, Антон Иванович, у меня есть основания думать, что за мной следят не только ваши люди. Я сообщу, что завалил опера, иначе весь план полетит к чертям.

– Какой план?

– Это третье, и для вас, наверное, самое трудное. Наше сотрудничество мы продолжим только при полном взаимном доверии. Больше вы ни о чем не спрашиваете и прекращает всякую слежку.

– Это несерьезно! – воскликнул Сидоркин. – То ты зомби, то на полном доверии. Одно с другим не вяжется. Да мне начальство враз башку снимет.

– Постарайтесь убедить. Время есть. До завтрашнего утра. Если не получится, я просто исчезну.

– Куда ты исчезнешь? – сорвался Сидоркин. – Что ты о себе возомнил в самом деле? Да если…

Он не успел договорить. Камил выбросил перед собой руку с вытянутыми пальцами, жест, знакомый Сидоркину по айкидо, – и пропал. В буквальном смысле. Сидоркин мог поклясться, что парень не вставал на ноги, но на чурбаке его не было. Сидоркин выплюнул окурок, тряхнул башкой, прогоняя наваждение, но никакого наваждения тоже не было. Через секунду улыбающийся Камил вышел из-за кустов.

– Видите, Антон Иванович, это совсем не трудно… Так что попытайтесь убедить начальство.

– Фокус? – с надеждой спросил Сидоркин. – Как у Кио?

– Примерно. Но не совсем.

– Тебя там научили?

– Там или не там, не важно. Но вот рискую я не меньше вашего. Но я вам доверяю, а вы мне нет. Почему, Антон Иванович?

– Я-то, допустим, доверяю, но как человек подчиненный. Начальству мне нечего предъявить. Все это похоже на мистификацию, а дело серьезное…

– Вы же любите мистификации? Вы же азартный человек, Антон Иванович?

– Я-то азартный… – с оторопью Сидоркин осознал, что утратил суть разговора, и не понимает, о чем идет речь, больше того, повторяется, лепечет, несет околесицу, как будто уговаривает подружку, чтобы не сообщала мамочке о том, что произошло у них под кустиком.

Камил пришел ему на помощь.

– Хорошо, Антон Иванович. Вчерашний ваш паренек пусть ходит на пляж. Он вроде безобидный.

– Безобидный?

– Беззлобный, – уточнил Камил. – И нормально смотрится с пляжными девочками. Только предупредите, чтобы не делал резких движений. Если установите пост, это ведь успокоит начальство?

– Нет, погоди, – на всякий случай Сидоркин энергично потряс головой, словно собрался бодаться. – Чего-то ты, Саша, загрузил меня по макушку. Так не пойдет. Давай отмотаем сначала. Спешить некуда, верно?

– Может, и некуда, – добродушно поддакнул Камил. – А может, уже опоздали. Все в руке Господней…

Через час вернулся. Богатырь Миша встретил его на берегу, помог закрепить лодку. Директор Иван Михайлович наблюдал за ними с крыльца. Спасатель дядя Гриша – о, чудо! – вылез из-за стола и тоже направился к берегу, не забыв прихватить бутылку пива.

Миша заговорщически покосился на контору, оглянулся по сторонам.

– Серень, а где этот пентюх? Жить, что ль, там остался?

– Не спрашивай, – ответил Камил с еще более секретным видом. – Забудь, хоре?

– Я забуду, меня не е… Но ведь многие видели.

– Чего видели?

– Ну, как повез, а вернулся один. Как-то сомнительно.

– Скоро за ним кореша приедут.

– А-а, тогда понятно.

Директор велел зайти в конторку, тоже потребовал объяснений:

– Тебе кто разрешил лодку брать?

– Все путем, Иван Михалыч. Он заплатил, вот… Выложил на стол две пятисотенных купюры, директор широкой ладонью смахнул деньги в ящик.

– Почему обратно не доставил?

– Чудной какой-то дядька, Иван Михалыч. Порыбачу, говорит. А снасти при нем нету. Я сам немного удивился.

– Ты вот что, Сергей… коли надумал собственный бизнес лудить, здесь это не пройдет. Заруби на носу. Без моего ведома тут и мухи не летают. Чего порожняк гонишь? Кого он там рыбачит? Лягушку полудохлую? Здесь пять лет вся вода отравленная. Токо москвичи могут пить.

– Я и говорю, – усердствовал Камил. – Тем более без удилищ… Темный человек, Иван Михалыч. Я уж боялся, в спину пальнет.

– Он что же, при оружии?

– Откуда мне знать. Я не спрашивал, поостерегся. Бока оттопыриваются, а что там под одеждой? Может, гранатами обвешан. Теперь это запросто. Террор, одним словом.

Директор смотрел на него с тем выражением, с каким бандюга-контролер в городском автобусе смотрит на пойманную безбилетную старушку.

– Ладно, ступай работай… Попозже еще позову.

Через два часа произошло событие, надолго запомнившееся работникам станции и немногочисленным отдыхающим. На берег с воем сирен и с вращающимися мигалками вымахнули две ментовские «Волги» и закрытый армейский фургон. Почти одновременно из-за дальнего плеса вырулил ладный катерок без опознавательных знаков, с оранжевыми полосами на борту. Катерок причалил к острову, сколько-то там пробыл, но недолго, и на всех парах помчался к берегу. Пристал к дощатой пристани, и двое мужиков в маскировочной униформе сноровисто сгрузили с него носилки, на которых что-то лежало, упакованное в черный полиэтилен, по форме напоминающее труп. Мужики бегом донесли носилки до фургона и запихнули в салон под одобрительными взглядами выстроившихся в цепочку милиционеров. Через минуту вся кавалькада укатила с оглушительным грохотом. Будто их и не было. Только пыль взвилась столбом.

– Жмурика увезли, – прокомментировал Миша. – И Михалыч, Серый, тебя продаст, если захочет.

– Я-то при чем? – удивился Камил. – И откуда знаешь, что жмурик? Может, рыбу с катера глушанули. Менты же.

– На рыбе сильно не зацикливайся, не убедительно, – возразил Миша. – Но держишься правильно. Никто ничего не видел. Ты чего-нибудь видел, дядя Гриша?

– Что я могу видеть, когда у меня очков нет. Ты же, падлюка, и разбил третьего дня.

Все трое сидели за столом и упорно ждали обеда, но не было ни обеда, ни Галины-беженки.

– И все же, Серый, на твоем месте я бы Михалыча заранее подмазал. Сунь пару косых, пусть утрется.

– Думай, чего говоришь, – ответил Камил. – Откуда у меня такие деньги?

РАЙ НА ЗЕМЛЕ

Третий разговор меня напугал. Саша позвонил ночью, около двух – и голос звучал словно очень издалека. Некоторое время я докрикивался: – Алло, Вишенка, Вишенка, это ты? – Наконец слышимость стала лучше, и сердце у меня урезонилось. Я сразу набросился с упреками: как же так, мать вся извелась, сколько дней в Москве, а мы не виделись… Ну объясни, объясни, пожалуйста, какие причины?

Вишенка сдержанно извинился, попросил набраться терпения – и вдруг…

– Отец, – сказал тоном, в котором не было и тени сантиментов. – Я, собственно, звоню по важному делу, по очень серьезному делу. К вам с матерью большая просьба.

– Да, Вишенка, – пробормотал я, чувствуя, как сердце опять помчалось галопом.

– На днях тебе позвонит человек, назовется Антоном Ивановичем. Вы должны будете сделать все, что он скажет.

– Что сделать, Вишенка?

– Ничего особенного. На время придется уехать из Москвы. Этот человек вас проводит. Может, не он сам, а кто-то из его помощников.

Как обухом по голове.

– Саша, не шутишь?

– Нет, папа. Так надо.

– Кому надо?

– Нам всем троим. Тебе, маме и мне.

– Объяснить ничего не можешь? Просто собрались и поехали, так? Саша, мы же не птицы перелетные.

– Там, где вы будете, мы увидимся. Слышишь?

Я слышал. Это меняло дело. Конечно, мы со Светой мигом отправимся хоть на край земли, лишь бы снова увидеть сына. Четыре года – это перебор. В нашей с ней жизни ничего не было важнее. Да и все понятно. В Москве ему грозит опасность, и нам грозит опасность. Он придумал, как ее избежать. Я не видел ничего противоестественного в том, что за родителей, мнящих себя умными, взрослыми людьми, все решает мальчик. Это же Вишенка, а никто другой. Он давно все решал за нас, можно сказать, с той минуты, как появился на свет. Мы не всегда это осознавали, но теперь, слава богу, прозрели. И потом – это вполне в духе времени. Наше поколение целиком оказалось банкротом, за исключением тех, кто на нашем банкротстве нажил капиталы. Но это мародеры, их не так уж много. Строки поэта о грустной улыбке сына над промотавшимся отцом, сказанные полтора века назад, – это про нас. Чего уж трепыхаться.

– Отлично, сынок. Я передам маме. Как только получим сигнал от Антона Ивановича, тут же выбежим на улицу с вещами.

– Мне нравится твое настроение, папа, – похвалил Вишенка.

Следующие два дня прошли как-то смутно. Утром я подъехал к Светлане, на наше место в скверике, и сообщил важную новость: сынуля, коего не видели четыре года, велел готовиться к бегству. Вопреки ожиданию, моя бывшая женушка проявила высокое чувство самообладания, не стала охать, ахать и причитать, и даже кстати, припомнила поговорку, что нищему, оказывается, собраться, – только подпоясаться. Это она-то нищая?

– Все правильно, – сказала она. – Я давно чувствовала, что к этому идет.

Загадочная фраза вполне соответствовала и моим ощущениям. В последние годы множество людей, подобных мне, ложилось спать и вставало по утрам со смутной уверенностью, что они приговорены. Однако далеко не всякий знал, куда бежать и когда. Мы со Светой спокойно, по-деловому обсудили кое-какие, чисто бытовые детали, то есть, что взять с собой, что оставить в Москве на случай (маловероятный) возвращения, и, обменявшись дружеским поцелуем, расстались.

Я поехал по вызовам, которые были на этот день, вечером рано лег спать, и спал до утра как убитый, без сновидений и кошмаров. На другой день тоже работал, чтобы не привлекать к себе внимания тех, кто, возможно, наблюдал за мной. Поужинал у Каплуна: они с Кариной отмечали какой-то свой очередной семейный праздник, но какой, не сказали. Карина приготовила замечательную пиццу и салат из креветок, мы долго сидели за столом и выпили на троих бутылку водки и две бутылки красного вина. Не помню, о чем говорили, но осталось тягостное впечатление, что в этом доме я лишний. А где не лишний? У Маши-Стеллы в прекрасном городе Туре? Две недели назад мы разговаривали по телефону (позвонил я, не пожмотился), и по ее тону, по напряжению в голосе, по чересчур заботливым расспросам о моем самочувствии понял, что кто-то у нее появился и она больше не связывает свои жизненные планы с россиянским аборигеном. Я не испытал сердечного потрясения. Наверное, наша любовь нам обоим пригрезилась. Наверное, это был затянувшийся лунный обморок. И все же дни, проведенные с нею, были лучшими в моей жизни, и я от всей души желал ей счастья. Кто-то из мудрых людей заметил, что настоящая любовь всегда незавершенная, всегда недолюбленная. Что ж, на том и успокоимся.

На второй день вечером, около одиннадцати, прозвонил телефон, и когда я снял трубку, прозвучал незнакомый мужской голос:

– Владимир Михайлович?

– Да, слушаю вас.

– Меня зовут Антон Иванович… Извините, что поздно. Но так складывается. Понимаете, о чем я?

Я ждал этого звонка, но все равно он застал меня врасплох. Но голос мне понравился: ровный, без излишних модуляций, уверенный. Кто-то из новых друзей Вишенки. Кто-то из его новой жизни, о которой мне ничего неизвестно.

– Да, понимаю, – сказал я.

– Владимир Михайлович, через двадцать минут за вами заедет молодая дама. Ее зовут Надин. Вы готовы?

Я отнюдь не был готов, но ответил утвердительно. Спросил:

– А Светлана Анатольевна?..

– Вы ее прихватите по дороге. Поезд через полтора часа, с Казанского вокзала. Выйдете, пожалуйста, на улицу через двадцать минут.

– У меня два чемодана, – ляпнул я неизвестно зачем.

– Вот и хорошо. Ни о чем не беспокойтесь, Владимир Михайлович. Все предусмотрено.

– А куда?..

– Надин объяснит, и отдаст вам билеты. Счастливого путешествия, Владимир Михайлович.

Я вышел из дома минута в минуту, присел возле подъезда на лавочку, но не успел прикурить. Молодая женщина в коротком светлом плаще вышла из-под арки и приблизилась ко мне.

– Здравствуйте, Владимир Михайлович, я – Надин. Поехали?

В том состоянии, в каком я находился, мне было наплевать на ее внешность, но невольно я отметил, что женщина прелестна. Поспешно поднялся и пошел за ней, отказавшись от любезного предложения помочь нести чемодан. Уселись в черный «Форд», Надин включила зажигание – и машина плавно тронулась с места. Я едва успел окинуть прощальным взглядом знакомый пейзаж, сердце жалобно защемило. Доведется ли сюда вернуться?

По дороге выяснил, что нам со Светланой предстоит сесть в поезд «Москва-Ижевск», а от Ижевска на перекладных добираться до поселка Малые Юрки. Там нас ждут по определенному адресу. Я спросил, кто нас ждет, горемычных.

– О-о, – ответила Надин. – У вас будет собственный маленький домик. Там чудесные места, вам понравится. За хозяйством первое время присмотрит соседка, ее зовут Дарья Степановна.

На светофоре она достала из бардачка плотный бумажный пакет и передала мне.

– Вот, Владимир Михайлович, здесь я все подробно написала, как ехать, к кому обратиться. Там же билеты и деньги.

– Деньги? Что за деньги?

– Не знаю. Пять тысяч долларов. Мне просто велено передать. Вас что-то смущает?

Меня ничего не смущало, правда, несколько вопросов вертелись на языке, но задавать их было бесполезно. И все же от одного не удержался:

– Давно видели Сашу, Надин?

– Какого Сашу?

Притворилась или нет – поди догадайся.

– Нет, ничего, извините…

Женщина почувствовала мое настроение и попыталась как-то успокоить.

– Владимир Михайлович, меня не посвящали в подробности, – прервалась, ловко обойдя заблудившийся в ночной Москве грузовик, – но я знаю Антона Ивановича. Если он за что-то берется, обыкновенно все кончается хорошо. Он очень умный и осторожный человек.

За этими словами, безусловно, стояло что-то личное, и я охотно продолжил бы тему: Антон Иванович, как возможный друг или соратник (?) Вишенки, меня, конечно, интересовал, но не успел. Уже приехали к Светиному дому на Кутузовском проспекте. Во дворе было мрачно, как в гигантском черном колодце. В престижном домине, где жили в основном теперь только новые русские, как правило, южного происхождения, каждый подъезд был снабжен новейшими системами сигнализации и телеобъективами. Вдобавок к технической защите драгоценные жизни новой московской буржуазии оберегали множество охранников, набранных большей частью из спецподразделений милиции и ФСБ, говорят, чином не ниже майоров, но все эти дорогие меры предосторожности, как известно, не давали гарантий полной безопасности. По телевизору почти каждый день передавали сообщения о заказных убийствах, ставших обыденкой. Давно кануло в Лету время, когда журналисты каждый свежий труп смаковали и обсасывали в течение двух-трех вечеров. Мелких и средних предпринимателей теперь вообще не считали, а если рубили кого-нибудь из крупняка, об этом говорилось вскользь и без особых подробностей, как о рутинном, малозначительном событии. Между бесконечными рекламными роликами, обретшими гармоничную форму ритмичного долбления по мозжечку, телевидение предпочитало развлекать и баловать обывателя картинами массовых катастроф, когда человеческое горе выплескивалось из сотен глоток, – наводнениями, землетрясениями, пожарами, эпидемиями холеры и чумы, крушениями самолетов, вперемежку с показом пышных презентаций и праздников, устраиваемых нуворишами по любому поводу. Единственное, что оставалось на экране неизменным, так это одухотворенные лики Немцова, Хакамады и Жириновского, которые каждый на свой лад растолковывали дегенеративным россиянам, что, несмотря на временные неурядицы, все идет к лучшему в этом лучшем из миров. Еще для смеху иногда выпускали на экран кого-нибудь из лидеров так называемой оппозиции, которые по старинке пугали мирных поселян антинародным курсом правительства.

Машину оставили на улице, едва зашли во двор, я забеспокоился.

– Как бы нас здесь не подследили? – проговорил почему-то шепотом.

– Нет, Владимир Михайлович, не под следят, – засмеялась Надин. – Антоша подстраховал.

Я не стал ничего уточнять, да и некогда опять было. Света возникла из темноты тоже с двумя чемоданами, будто мы сговорились, но еще с огромным то ли рюкзаком, то ли баулом на спине.

– Ты как верблюд, – пробурчал я недовольно. – Недолго и напугать.

Света не ответила. Надин перехватила у нее один чемодан, второй взял я – и мы гуськом потащились к машине. Только когда отъехали от дома, Светлана обрела дар речи.

– Ух, какая спешка, – сказала капризно. – Еле успела собраться.

– Надо было еще мебелишку прихватить, – гнул я свое.

– Не зуди, – шаловливо ухватила меня двумя пальчиками за подбородок, и я уловил теплый запах спиртного. – Вечно ты всем недоволен… Вас зовут Надин, правильно?

Надин подняла глаза к зеркальцу, мельком взглянула на нас, на двоих голубков.

– Правильно, Светлана Анатольевна.

– Надин, вы даже не представляете, как я рада. Сто лет никуда не выбиралась, а тут такой случай. Путешествие в глубину России. Как у Радищева. Говорят, там теперь электричества нет, все сидят по вечерам при лучинах, все как встарь. Вот весело будет, да, родной?

Я попытался вспомнить, какой она бывает пьяной, случаются ли у нее истерики, но не припомнил.

– Насчет электричества не знаю, – вежливо отозвалась Надин. – Но места там чудесные, я уже сказала вашему мужу. Живописнее, чем в Швейцарии.

– Вы бывали в Швейцарии?

– Где я только не бывала, – с непонятной горечью молвила Надин. – Пока не поняла, что лучше всего дома.

– Нет, не согласна, – возразила моя-то жена-то. – По мне – так и летала бы по свету из края в край, да жаль, крылышки подрезали.

Я дернул ее за рукав дорожной куртки, и Светлана, подозрительно хлюпнув носом, затихла.

До вокзала добрались благополучно, Надин проводила нас к поезду и вошла с нами в двухместное купе.

– Давайте присядем, – предложила, когда разобрались с поклажей, – успокоимся и подумаем, не забыли ли чего? Главное, документы, деньги. Светлана Анатольевна?

– Все в порядке… Мы не дети, милочка, – ответила бывшая женушка сухо и почти враждебно. Хмельной запал выветрился в машине.

– А у вас, Владимир Михайлович? Какие-нибудь просьбы, пожелания?

Если она над нами подшучивала, то забавно и беззлобно.

– Что вы, Надин, какие пожелания? В нашем-то положении. Как говорится, не до жиру, быть бы живу.

– Все будет хорошо, – еще раз уверила женщина – и попрощалась с нами. Потом махала нам с платформы, когда поезд тронулся, и шла по перрону, провожая, как родственница или давний друг. Не знаю, как Света, а я внезапно ощутил еще одну маленькую утрату.

Вскоре к нам зашла проводница, полусонная тетка в строгой черной униформе с белым отложным воротничком, как у школьницы, забрала билеты и поинтересовалась, не желаем ли чаю.

– Хочешь чаю? – спросил я у жены.

– Нет… Давай спать.

Я вышел в тамбур покурить. Вагон был чистый, промытый, с ковровой полоской на полу, а у нас в купе на столике даже стояла вазочка с какими-то пожухлыми синими цветочками. Давно я не путешествовал по железной дороге, а в коммерческом поезде вообще ехал впервые. Что ж, первые впечатления приятные.

Когда вернулся, Света лежала лицом к стене и негромко посапывала. Возможно, притворялась. Я поправил на ней серое шерстяное одеяльце, разделся, погасил свет – и тоже попытался уснуть. Уже сквозь сон услышал:

– Володя, может, еще не поздно? Сойдем на ближайшей станции?

– Нет, милая. Уж поедем, куда он велел.

И приехали, хотя не без приключений. В поезде нас пытались ограбить дважды: первый раз (на следующее утро) в купе ворвался лохматый, в майке, весь татуированный детина с невменяемым лицом и с обрезом в руках. Рявкнул с ужасным хрипом:

– Ложись, падлы! Руки вверх!

Не успели мы выполнить ни первую, ни вторую команду, тем более, они противоречили друг другу, как следом за детиной подскочила тетка проводница (ее звали Граня), ухватила сзади за шею и как-то очень по-деловому постукала лохматой башкой о железный обод двери. Детина обмяк – и проводница уволокла его в коридор. Через минуту вернулась и спокойно объяснила:

– Это Жорик из Нахапетовки. Вы его не бойтесь, он безобидный. Его вся милиция знает. Но если что, не возражайте. Он этого не любит. Может сдуру пальнуть. Балованный очень.

Второй раз (ближе к вечеру) ввалился целый цыганский табор: две пожилые бабенки в расписных балахонах, молодуха, звенящая монистами и перстнями, и невесть сколько цыганят – мал мала меньше. Нас притиснули в углы, похватали все, что было на столе, включая вазочку с синими цветочками, потом хором грянули: «Ой, чавелы, расчавелы…» Детишки угнездились у нас на коленях, обшаривая карманы, а молодуха взялась гадать сразу обоим, гортанно выкрикивая:

– Позолоти ручку, дорогой, всю правду скажу!

Я злорадно подумал, что напрасно они стараются, деньги и все ценное у нас спрятано в чемоданах под сиденьями, но рано обрадовался. Пожилые цыганки вдруг без предупреждения стянули меня на пол, цыганята начали поднимать крышку лежака, и надо всем этим кошмаром зловещим подвыванием неслось:

– Ой, касатик, ой, золотоглазенький, вижу недобрые вести, казенный дом и даму пиковую.

В эту роковую минуту с блеском проявила себя Светлана, видно, не прошли даром многолетняя работа в коммерческих структурах и уроки Атаева. Как всполошенная курица, у которой крадут цыплятушек, бесстрашно кинулась на озорников, вцепилась в волосы молодухи, мощным ударом вышибла из купе сразу двоих пацанят и завизжала так, что показалось, поезд на полном ходу сошел с рельс. Услышав дикие звуки, на помощь опять подоспела проводница Граня, пинками и оплеухами в мгновение ока выпроводила табор. Пояснила со своей обычной полусонной улыбкой:

– Их тут нынче, как тараканов, прямо беда. Почуяли лето, вот и кочуют на севера. Не обращайте внимания, господа. Помните, как у Пушкина: цыгане шумною толпой… Несчастный народ, бесприютный. Те же самые беженцы, токо по своей воле.

Я не помнил, как у Пушкина, но, чтобы прийти в себя, осушил-таки стакан водки.

Из Ижевска, куда прибыли во второй половине дня, до поселка Малые Юрки добрались на рейсовом автобусе, и если в поезде еще чувствовали себя скользящими по дорожке, тянущейся из Москвы, то в автобусе в полной мере ощутили, что очутились в другом мире. Другие лица, улыбки, говор, сам воздух другой. Мы еще не поняли, что это означает, но стало тоскливо и как-то зябко. Огражденные своими чемоданами жались друг к дружке на тряском, с выпирающими пружинами сиденье, как две мошки, скованные невидимой паутиной. За окном проплывали леса, овраги, черные, набрякшие весенней влагой поля, убогие деревеньки, в автобусе гомонили пожилые, с невыразительными, красными лицами бабы, закутанные в теплые платки, четверо пьяных мужиков дулись в очко, сопровождая каждый ход солидным матер-ком, молодая мамаша впереди нас, отвернувшись к окну, кормила грудью сопливую, золотушную кроху. На редких остановках никто не входил, но по несколько человек спрыгивали на землю и бесследно, бесшумно исчезали в подступающем мраке. Движения на шоссе не было, можно сказать, никакого, за два с половиной часа нас обогнали несколько легковух и, как последний привет из покинутой цивилизации, джип «Мицубиси» на мощных рессорах, в котором мелькнули до боли знакомые оголтелые лики бритоголовых подростков.

Как и в поезде, мы почти не разговаривали.

В Малые Юрки – конечная остановка – с нами доехал лишь один, по виду столетний, дедок с красным носом и тоже на изрядной поддаче. Всю дорогу он клевал носом, но в Малых Юрках вдруг встрепенулся и кинулся к нам через проход, непонятно как удерживаясь на подкашивающихся ногах.

– Вам чего, дедушка? – удивился я его прыти, но он уже ухватил большой баул и потащил к дверям. Шоссе здесь было так устроено, что асфальтовая полоса обрывалась глинообразным месивом, но чуть поодаль чьи-то сердобольные руки накидали досок, просушенных солнцем, где нас и поджидал дедок с баулом. Пока мы с остальным багажом добирались до этих досок, у меня дважды засасывало в грязь левый ботинок. Вдобавок отъезжающий автобус окатил нас на прощание черным, ядовитым дымом, поэтому на досках мы очутились по колено в глине и слегка подкопченные. Света держалась хорошо, только обиженно сопела. Отдышавшись, я спросил:

– Дедушка, а где же эти самые Юрки?

– Да вот же они, сынок, – дедок плавно повел рукой, и моим глазам, как при пробуждении, открылось в низине поселение с десятками изб, разбросанных в непонятной чехарде: кривые улочки, церквушка на холме, упертая крестом в прохудившиеся небеса, дальний спуск к водной глади, охватывающей Малые Юрки полуподковой, как море. Я замер, почувствовав, как отчего-то сладко перехватило дыхание, словно от неожиданного узнавания. Света толкнула в бок.

– Пойдем, не ждать же здесь ночи.

И то верно. Дедок уже готовно подхватил два чемодана, отчего согнулся до земли.

– К кому пожаловали, детки, ежели не секрет?

– К Корнышкиной, к Дарье Степановне, – ответил я, попытавшись забрать чемоданы. Но дедок держал их крепко.

– Не трожь, голубок, не такой уж я старенький. Подмогнуть добрым людям еще в способности… К Дарюхе, выходит, с гостеванием? И откуда будете? Из Ижевску?

– Бери выше, дедушка, из самой Москвы-матушки.

– Бона как… Выходит, большая беда погнала, – заключил старик – и шустро устремился вниз, как покатился. Мы за ним. По дороге (метров двести чапали по суглинку) ознакомились. Дедушку звали Филимон Гаврилович. В город он ездил за съестными припасами, коих в Малых Юрках не водилось, и еще за какой-то «шумовкой», – что это, я так и не понял. В поездке с ним случилась оказия, городские доброхоты-знакомцы его подпоили и обчистили. Возвращался он без «копчушки» и без «шумовки», но особенно не унывал, потому что брал с собой не всю пенсию, полученную накануне, а только половину. Дарья Степановна приходилась ему дальней родственницей по линии Чаплыгиных.

– Хорошая женщина, бедовая, – обсказал Филимон Гаврилович. – Но характер имеет вредный. В самогонку чеснок добавляет вместе с махрой. Махра, конечно, крепость дает в виде дури, а чеснок масла оттягивает, но вместе они не живут. Так нельзя. Я ей скоко раз говорил, все без толку. Хотя люди пьют, ничего. Я сам счас с устатку посошок, конечно, приму. Правда, Витька Похмелкин недавно отравился, так надобно еще поглядеть, чем закусывал.

– Помер? – спросил я для поддержки разговора, в очередной раз вытягивая из грязи левый ботинок.

– Зачем помер. От самогона не помирают, то ж не паленка. Рыгал непотребно и умишком повредился, коли предположить, будто он у него прежде был.

Света шагала в своих кроссовках на удивление легко, и даже один раз помогла мне вытащить ботинок, за что я сердечно ее поблагодарил. Уже в полной темноте вышли к домам, на утоптанную улочку.

– Во-на ваша тетка Дарья, – перстом ткнул Филимон Гаврилович, спустя чемоданы и распрямясь. – Вишь огонек где мерцает? Теперь сами дойдете, я уж позже загляну.

С тем и сгинул в глубине улочки за ближайшим тыном, словно его сдунуло.

На дворе у Дарьи Степановны под ноги нам выкатился черный песик величиной с болонку, и с ходу попытался прокусить мне ногу, но я ловко загородился от него чемоданом. На звонкий брех на крыльцо выступила хозяйка, высвеченная сзади неярким светом. Фонарей на улице не было, как и людей.

– Кто такие? – спросила довольно грозно. Мы представились, и я протянул ей записку от Антона Ивановича, которую обнаружил в том плотном пакете с деньгами, билетами и документами, переданным мне девицей Надин. Дарья Степановна записку читать не стала, попросила объяснить на словах, что надобно. Светлана ей все растолковала, на мой взгляд убедительно, без лишних подробностей. Дескать, от Антона Ивановича, его московская родня, провести отпуск в доме у Глафиры. Женщина – дородная и статная – выслушала внимательно, потом спустилась с крыльца и по очереди нас обняла и расцеловала.

– Горемыки вы мои, – прогудела как в трубу. – Что же Антоша прежде не отписал, я бы прибралась у Глафиры. Ну, ничего, сегодня у меня заночуйте, завтра переберетесь.

Через полчаса, умытые и переодетые, мы сидели за накрытым столом в низкой горнице с натопленной печкой. На столе горела керосиновая лампа. Из кушаний – чугунок горячей картошки, сало, квашеная капуста, и из наших припасов – круг копченой колбасы и сыр. По случаю нежданного праздника Дарья Степановна выставила литровую бутыль самогона, видно, того самого, хваленого дедушкой Филимоном. Выпили по стопочке (Света тоже не побрезговала), и волшебное зелье оказалось такой силы, что не сравнить со спиртом и даже одеколоном. У меня в глазах что-то вспыхнуло, словно керосиновую лампу замкнуло, потом резко прояснилось, и я почувствовал, как усталость от путешествия, от бессонной ночи в поезде враз отступила. На картошку и капусту мы накинулись с таким рвением, будто не ели сто лет. Дарья Степановна смотрела на нас пригорюнясь, подперев подбородок кулаками, ее круглое, с глубокими морщинами лицо, когда взглядывал на него, покачивалось передо мной, как полная луна. Подождав, пока утолим аппетит, приступила к расспросам:

– Как там Антоша в Москве? Чего же не пишет? Обженился ай нет?

– Обженился, – ответил я. – У него все в порядке.

– Ой ли? – не поверила женщина. – Мы хотя в глуши живем, телек раньше глядели, пока вражина Чубасый электричество не отнял. Кое-чего понимаем. Вы же вот сбегли оттеда, а он чего ждет? Пока топором по темечку тюкнут?

– Не так все страшно, – уверил я. – Люди везде одинаковые. Приноровишься – и в Москве можно жить.

– Какие же там люди? – искренне удивилась Дарья Степановна. – Людей так вроде не осталось. Мы скоко глядели, не видели людей-то.

– Кто же там есть по-вашему? – вступила Светлана. – Звери, что ли?

Женщина смущенно потупилась, решив, видно, что сморозила глупость. Но все же ответила, наполнив заново стопки:

– Батюшка наш объяснял, дескать, на Москве объявился Содом и Гоморра. Оттого девки все голяком бегают, а парни пиво хлещут и никто не работает. Хотя денег у всех много. Но деньги не настоящие, поддельные… Нет, девонька, не звери, понятно, токо и не люди уже, потому что заклейменные. Мета на них антихристова.

Света открыла рот, чтобы возразить, но я под столом наступил ей на ногу, и она метнула на меня свирепый взгляд.

Тут в сенях громыхнуло – и в горнице появился дедушка Филимон собственной персоной. Чинно со всеми раскланялся, а мне пожал руку.

– Вот, мать, – похвалился, – привел гостюшек московских. Без меня заплутали бы впотьмах. Несвычные к нашей родной природе.

Дальше пир пошел вчетвером, но конца я не помнил. После третьей стопки как-то сразу выпал в осадок и не знаю, как добрался до лежака. Очнулся среди ночи, побужденный раздувшимся мочевым пузырем. Попытался что-нибудь разглядеть в кромешной тьме – и постепенно вдали вырисовался слабо мерцающий силуэт окна. Тут же почувствовал, что на кровати не один. Пошарил рукой и нащупал теплое плечо Светланы. Боже мой, как в добрые старые времена, но где, в какой точке пространства мы заново сошлись?

– Ты что, Володечка? – пробурчала жена. – Спи давай.

– В туалет хочу.

– Потерпеть не можешь?

– Сейчас взорвусь.

– Тогда надо, наверное, на улицу.

Это я без нее понимал. Спустил ноги с кровати и долго прикидывал, в какой стороне дверь. Припомнил, что в брюках есть зажигалка, но где они, эти брюки? Кстати, кто меня раздел до трусов?

– Свет, где дверь?

– Не знаю.

Но уже тьма смягчилась, смутно проступил угол печки и край стола. Значит, мы лежали на большой кровати в горнице, где пировали. А где же сама хозяйка?

Поход на двор занял минут десять: в сенях я крепко приложился локтем и с крыльца чуть не упал, пока мочился. Но ночь меня поразила: беззвездная, пронизанная первозданной тишиной, которая ощущалась кожей как прикосновение. На обратном пути рассадил колено об табуретку, и грохот был такой, словно всеми костями рассыпался по полу.

– Потише не можешь? – прошипела Светлана. – Дарью Степановну разбудишь.

Счастливый, я улегся рядом, прикрылся ватным одеяльцем, положил руку на ее жаркое бедро.

– Свет, слышь, Свет?

– Что?

– Веришь или нет, все будет хорошо.

– О чем ты?

– О нас с тобой, о Вишенке. Мне словно голос был. Ворохнулась чуть-чуть, не отстраняясь.

– Какой еще голос?

– Мы все правильно делаем, скоро наши мучения кончатся.

Лежала некоторое время молча, вдумываясь в мои слова, совершенно, конечно, бессмысленные, потом вдруг повернулась на бок, прижалась грудью, обняла за шею. Любовное объятие ни с чем не спутаешь, это было оно.

– Володечка, ты хоть можешь понять, что происходит?

– Да, могу.

– И что же?

– Старая жизнь ушла и больше не вернется. Не о чем жалеть. Это был всего лишь скверный сон. Ты разве не чувствуешь?

Не ответила, лишь крепче прижалась…

Дом неизвестной Глафиры, куда перебрались наутро, ничем не отличался от других домов в Малых Юрках: крепкий, пятистенный сруб с большой горницей и маленькой запечной комнатушкой, с подсобными помещениями, с пристройками, с подвалом и с огородом соток в двадцать, огороженным покосившимся, в некоторых местах поваленным плетнем. Мебель тоже кое-какая была – старый, высокий платяной шкаф, две кровати, стол, несколько стульев и табуреток. На кухоньке полно посуды и другой домашней утвари. Дарья Степановна показала, где что находится, и ушла к себе, а мы сразу растопили печку, чтобы выгнать сырость из углов, и почти весь день обустраивались. Ближе к вечеру, когда солнце спустилось к реке, отправились на прогулку. Весь день простоял теплый, как летний, но мы на всякий случай пододели под куртки свитера. Сперва прошли по центральной улице к магазину, обыкновенному бревенчатому дому с вывеской. Никого из местных жителей не встретили, и за стенами домов, мимо которых проходили, было подозрительно тихо. Это нас немного озадачивало. Зато у магазина наткнулись на дедушку Филимона, который сидел на завалинке с бутылкой пива в руке. Мы с ним уже привычно обменялись рукопожатием. Рука в него была твердая и сухая.

– Пивко свежее, – сообщил он. – Токо вчерась три ящика завезли. Советую купить.

– Дедушка, – спросил я, – почему людей никого не видать? И вообще никакой живности. Ни собак, ни кур по дворам. Куда все подевались?

Прежде чем ответить, старик опасливо оглянулся по сторонам.

– Население заметно сократилось, – сказал, как о чем-то само собой разумеющемся. – Это ты, Володимир, верно подметил. Однако нельзя сказать, чтобы совсем исчезли. Прячутся.

– Почему?

– Так не знают, кто вы такие. Вдруг инспекция либо землицу скупать приехали. Народец нынче напуганный. Ничего, попривыкнут, обнаружатся. Еще устанешь отбиваться. Ты, Володя, не думай про это, лучше пива купи.

Зашли в магазин, где за прилавком стояла молодая продавщица с милым скуластым лицом и круглыми, как у ягненка, глазами. Полки заставлены, как по всей России, импортной дрянью: нарядные консервные банки, склянки, бутылки, собачий и кошачий корм, парфюмерия, ящики с прокладками, россыпи жвачки, горы подгнивших бананов, то есть товар на любой, самый взыскательный вкус, но в Малых Юрках все это смотрелось как-то неоприходованно.

– Молочка бы, – сказал я. – Или творожку?

Продавщица заторможенно повела на нас глазами.

– Чего?

– Я имею в виду, чего-нибудь свеженького покушать.

– Зинка, дай им пива три бутылки. Того самого, – окликнул от двери дедушка Филимон. Продавщица прибодрялась, просветлела ликом. Нырнула под прилавок и поставила перед нами три зеленых бутылки без всякой наклейки. Светлана дернула меня за рукав, но я уперся:

– И почем оно?

Внезапно девчушка залилась краской от скул до бровей.

– Как приезжим, в подарок от фирмы, – пролепетала едва слышно.

– Спасибо, – поблагодарил я – и поклал бутылки в пластиковый пакет. На улице дедушка предупредил:

– Сразу не пейте, полегоньку… С непривычки может вдарить. И это… Далеко не заплывайте. Кама – речушка коварная, с омутами.

Купаться мы вовсе не собирались, и в голове не было, но когда спустились душистым лугом к реке, оба почувствовали неодолимое желание войти в спокойные ласковые воды. Дед знал, что говорил. Это было как наваждение. Такой красоты и покоя я в жизни не видал. Описать словами невозможно, есть вещи, которые не имеют словесного выражения. Можно сказать: река, закат, голубое марево, зеленая трава, белоснежный песок, блики солнца в изумрудных каплях, спрыгивающих с ладоней, – можно, если есть талант, оживить картину метафорой, впечатляющим сравнением, импрессионистской краской, но кто из смертных способен передать ощущение неземного тепла, растекающегося по жилам наподобие, наподобие… то-то и оно… Не сговариваясь, мы торопливо скинули одежды на песок и, голые, бесстыдные, улыбаясь друг другу, держась за руки, шагнули в призрачную гладь. Река обняла и понесла нас по течению, словно бестелесных. Мы смеялись. Ложились на спину и тянулись губами к облакам. Кувыркались, ныряли, разбивали ладонями водяные зеркала. Никаких омутов не было в помине, только будто волшебные струи вытягивали из пор столетнюю грязь. Наконец, выбились из сил и погребли к берегу, пофыркивая и сопя, чувствуя себя не людьми, а какими-то первобытными водными существами… вышли на берег чуть ли не за километр от того места, где оставили одежду, и бегом устремились обратно. Почему-то мы оба знали, что надо спешить… Солнце уже завалилось синим боком за дальний лес, по небу протянулись серебряные широкие полосы… Когда оделись, я откупорил две зеленых бутылки. На вкус пиво ничем не отличалось от «Клинского» и «Трех медведей», но слегка горчило. Светины глаза восторженно светились, и этот свет отражался в моей душе.

– Ты прав, Володечка.

– Конечно. А в чем?

– Нам уже никогда не вернуться в Москву.

Не помню, чтобы я говорил что-нибудь подобное, но согласно кивнул.

– Если вернемся, то не в ту, из которой сбежали.

– Но мы же не умерли, нет?

– С чего ты взяла? Только жить начинаем.

Еще издали, подходя к дому, увидели сидящего на крылечке молодого мужчину. На голове у него была соломенная шляпа, из-под которой спускались на плечи светлые локоны.

– Ой! – задохнулась Света.

– Вот тебе и «ой», – сказал я. – Он же обещал, а ты не верила.

Конечно, это был Вишенка. Он был мало похож на четырнадцатилетнего мальчика, с которым расстались, но мы со Светой сразу узнали его, не зрением, а сердцем. Он очень похорошел и возмужал не по годам. Ему можно было дать и восемнадцать, и тридцать лет. Однако что-то в нем настораживало. Возможно, странный оптический эффект создавали лучи почти закатившегося солнца, но что-то в его облике оставляло ощущение призрачности, воздушной легкости, хотя он был, безусловно, не менее реален, чем мы со Светланой. Наверное, естественным для нас движением было бы броситься к нему, обнять, прижать к груди, расцеловать, но мы этого не сделали. Словно наткнувшись на незримую стену, остановились и лишь пялились на него, глупо улыбаясь. Его это не удивило. Забавным, прежним, детским жестом он потрогал кончик носа.

– Папочка и мамочка, – произнес лукаво, – как же я рад вас видеть… Похоже, вы неплохо тут устроились?

От его голоса по моему позвоночнику прошел ток. Он говорил так, точно мы расстались пять минут назад. Света первая пришла в себя и строго спросила:

– Вишенка, может быть объяснишь, что все это значит?

– Что именно, мама?

– Ну… Почему ты тут сидишь? И что мы все здесь делаем?

Мысленно я одобрил ее вопрос, меня это тоже интересовало больше всего.

– Не понимаю, – он слегка переменил позу – почудилось, крыльцо съехало набок и сразу вернулось на место. – Что тебя не устраивает?

– Все, – сказала Света. – В первую очередь то, как ты разговариваешь. Как с какими-то недоумками.

– Мамочка, что с тобой? – засмеялся Вишенка, но не совсем искренне, и сам это, видно, почувствовал. – Ладно, давайте начистоту. Нам не оставили выбора, ни вам, ни мне. Или сидеть в дерьме, или выбираться. С этим вы, надеюсь, согласны?

– Может быть, нам нравилось сидеть в дерьме, – упорствовала Света. – Может, мы привыкли. Какое ты имеешь право решать за нас?

– Неправда, – сказал сын. – Никому не нравится, но е действительно привыкли. Люди привыкают к ошейнику, если нет сил освободиться. Но теперь с этим покончено. Теперь вы уже на свободе.

Светлана молчала, сраженная не словами, а непререкаемой властностью тона. Я слушал их с удовольствием, но пора было вставить свое веское отцовское слово, а то как-то они легко обходятся без меня.

– Наша свобода там, где ты, – возразил я. – Другой нам с матерью не надо.

– Так я же здесь.

– Не уверен. Мы не можем к тебе прикоснуться, и у меня ноги одеревенели. А у тебя, мать?

– Еще как! – пожаловалась Света. – Он просто издевается над нами.

– Мы как будто умерли, а собирались еще пожить, – добавил я. – Ведь нам бывало так весело иногда всем вместе.

– Здесь чудесная рыбалка, отец. И разве тебе не пришлось по вкусу пиво в зеленой бутылке?

– Откуда я знаю, вдруг завтра и это все отберут?

Он не ответил, ответ пришел сам собой, словно выткался из вечернего воздуха. Нет, это никто уже не отберет. Река, печной дым, покосившиеся заборы, поселение Малые Юрки – это невозможно отобрать. Это уже вечность.

– Вот видишь, отец, сам все понимаешь. И мамочка скоро поймет. Не о чем больше печалиться. Вы у причала.

– Ой! – пискнула Света и вцепилась в мою ладонь, потому что Вишенка начал вставать – и на мгновение вытянулся выше стрехи. Но это тоже нормально: он большой, мы маленькие. Потом повернулся спиной и вошел в дверь нашего общего дома.

– Финиш, дорогая, – сказал я, – все сказано и сделано. Узнать бы еще, кто такая Глафира?

Света прижалась ко мне.

– Хочешь, приготовлю на ужин твои любимые оладьи?

– Со сметанкой и с малиновым джемом?

– Конечно, родной.

– Я счастлив, – сказал я. – Под водочку самое оно.

ВЕЧЕРОМ У КАПЛУНА

Федор Каплунов субботним вечером вернулся домой необычно рано, около шести, и трезвый как стеклышко. Даже пивом от него не пахло. Карина насторожилась, но виду не подала. Только спросила:

– Рак на горе, что ли, свистнул, Федушечка?

Каплун уселся на диван и некоторое время молча наблюдал за происходящим на экране. Там в очередной серии мексиканского сериала некий блистательный Хуан объяснялся в любви простушке-миллионерше Сюзанне, тая в душе подлый замысел переспать с ее лучшей подругой Кар-литой.

– Все-таки не пойму, – произнес наконец Каплун, – как ты можешь день за днем глотать эту чушь?

Карина нажала кнопку пульта и выключила телевизор.

– Докладывай, что случилось, дорогой? Погнали с работы?

– С чего ты взяла? Напротив, Бобрик предложил возглавить филиал в Питере.

– Что?

– Ничего, надо подумать. Конечно, жить в Питере я не собираюсь, но мотаться придется часто.

– Миленький, у тебя плохо с головкой?

– В каком смысле? Имеешь в виду, что не похмелился?

Карина фыркнула и умчалась на кухню. Там загремела посудой. Она, разумеется, была в курсе всех дел на фирме «Народное счастье», где работал ее суженый. Фирма занималась торговлей иномарками, в последнее время замахивалась и на квартиры в элитных домах, расширялась, но постоянно, как водится в россиянском бизнесе, была на грани банкротства и уголовного преследования. Новость о каком-то таинственном филиале в Питере была для нее полной неожиданностью, как, впрочем, и для самого Каплуна. Закурив, он вышел за Кариной на кухню. Его тянуло к ней по-прежнему, как шмеля на цветок.

– Чего тебя так разобрало, малышка?

Она стояла у плиты, готовила омлет – в пестром, коротком халатике, с чуть полноватыми икрами, с туго схваченным пучком черных волос на затылке, смешно задравшимся, с поникшими плечами. Немного располневшая после родов. Но как все же произошло, что каждая черточка в ней, включая халатик, ощущалась им как что-то родное, до слез необходимое. И так уже больше четырех лет. А ведь он был ходок, да еще какой. Когда-то с Володькой Шуваловым… Кстати, куда он подевался? Не появляется, считай, пятый день.

Карина обернулась, вспыхнули бездонные, черные очи.

– Ты с ума сошел? Какой Питер? Он же тебя опять подставляет. И на сей раз, кажется, по-крупному. Приди в себя, Федька! Выпей глоток. Вон бутылка в холодильнике. Без водки у тебя мозги сразу ржавеют.

Подставлял ли его Борис Николаевич Бобров – это важный вопрос. Бывало, да, подставлял. Бобрик трусоват, хотя смекалист. В критических ситуациях предпочитал прятаться за чужие спины. Со студенческих лет Каплун знал его как облупленного. Мог подставить, но по-крупному – вряд ли. Какой ему резон? На основной капитал Каплун никогда не претендовал, довольствовался мизерными процентами, именно в этом вся суть. Он Бобрику не опасен, а польза от него большая. Во всяком случае Каплун сам так думал. И у него были основания так думать. За десять лет он поднаторел в бизнесе, умел просчитывать перспективу, отлично ладил с клиентами, не паниковал, когда приходилось туго, и не раз выручал тугодумного босса из запутанных положений. Единственным его недостатком можно было считать склонность к излишнему риску, особенно по пьяни, но при этом ему редко изменяла осмотрительность, и если он впаривал какому-нибудь лоху абсолютную туфту, то делал это весело, с понтом, готовый немедленно отступить. Даже те, кого кидал, впоследствии нередко становились его друганами, как молодой банкирчик Шлиерзон, которому он загнал оптом партию «мерсов» с перебитыми номерами. Он обнял Карину и потянул к себе на колени.

– Мы сегодня не в настроении, да, кроха?

– Отпусти… Омлет сгорит.

Под халатиком ухватил покрепче ее литые, упругие груди, и Карина привычно обмякла.

– Дурачок, он же тебя сдаст.

– Зачем?

– Да ни за чем. Кого-то надо сдавать время от времени. Такие правила. А то сам не знаешь?

– При чем тут Питер?

– Как при чем? Он тебя отправляет, чтобы подготовить почву. Чтобы ты тут пока глаза не мозолил. Он подонок, твой Бобрик. У тебя совершенно нет самолюбия. Если будешь такой размазней, уйду от тебя, вот увидишь.

После этого ему ничего не оставалось, как повалить ее на кушетку, и омлет, конечно, сгорел. Вечная у них накладка с ужином, но в конце концов любовь важнее яичницы. Оба это понимали. Жратва никуда не денется, а вот потенция у мужчины, как прочитала в журнале Карина, после девяноста лет ослабевает. Надо пользоваться, пока есть время.

– Дай сигарету, негодяй! – Карина запахнула халатик – опять выглядела строгой и неприступной. Каплун умиленно улыбался. Надо же! Только что вопила, как раненая, и снова перед ним прокурор и учитель жизни.

Курили, обнявшись, на кухне сытно пахло горелым.

– Ладно, – вздохнула Карина. – Сейчас нажарю картошки. Только больше не приставай. Всему есть мера.

– Точно, – согласился Каплун глубокомысленно. – Я пока в ванной полежу, чтобы не сорваться.

– Хочешь, поговорю с папочкой?

– О чем, маленькая?

– Пусть проверит по своим каналам, какие там дела у Бобрика. На чьем поводке ходит.

– А он сможет, твой папочка?

– Ему как два пальца… Ой, извини.

– Нет, это заподло, – подумав, ответил Каплун.

– Федька, проснись. Какой филиал в Питере? Нет у него в Питере филиала. И быть не может. Он тебе в уши… Ой, извини.

– Сам разберусь, не лезь.

– Хорошо, не буду, только поклянись.

– В чем?

– Что не поедешь ни в какой Питер.

– Если Бобрик затеял подлянку, я ему нос откушу. Ты меня знаешь с хорошей стороны, но еще не знаешь с плохой.

– Да?

Ответить Каплун не успел, зазвонили в дверь.

– Может, Володька, – обрадовался Каплун – и побежал открывать. Но это был не Володька. Второпях он не глянул в «глазок», и сразу об этом пожалел. Двое мужчин – один благообразный, блондинистый, в модных очочках, второй – устрашающей внешности, янычар. Глыба с усами, с черной шевелюрой, с выражением лица, как у скалы. Убедительный тандем.

– Что вам угодно? – поинтересовался Каплун, попытавшись прикрыть дверь, но поздно. Янычар просунул в щель каменную ногу.

– Не беспокойтесь, мы ненадолго, – успокоил белесый, оказавшись уже в прихожей. – Парочка вопросов – и мы уйдем… Полагаю, лучше побеседовать в комнате, вы не находите, Федор Исаевич?

Громила-янычар аккуратно запер дверь, и у Каплуна возникло ощущение непоправимой беды, сдобренное досадой на свою неосторожность.

– Пожалуйста, проходите…

В комнате предложил гостям стулья, сам опустился в кресло. Заглянула с кухни Карина, увидела незнакомцев, поздоровалась. Вопросительно взглянула на Каплуна. Федор сказал:

– Ничего, это ко мне, по делу. Ребята ненадолго.

Карина по его тону все поняла, но не выказала испуга или удивления. Спросила, как всякая хорошая хозяйка:

– Чаю, кофе? Или, может быть, чего-нибудь покрепче, господа?

Ответил белесый:

– Спасибо, ничего пока не требуется… Вы, девушка, побудьте на кухне, у нас приватный разговорчик.

Карина вежливо улыбнулась – и ретировалась. Каплун был уверен, она сообразит, что делать. Позвонит в милицию или, на худой конец, папочке. Так будет даже быстрее. Но его надежде не суждено было сбыться. Белесый кивнул янычару, тот поднялся и устремился следом за Кариной. Через минуту на кухне раздался ее жалобный вскрик, но Каплун не успел ничего предпринять. Вернулся янычар с телефонным проводом в руке. Оскалил зубы в насмешливой гримасе:

– Шустрая бабенка, и-ех!

– Что все это значит? – спросил Каплун. – Извольте объяснить. Кто вы?

– Не бандиты, нет, – улыбнулся белесый, продемонстрировав прекрасные фарфоровые челюсти, не хуже, чем у Пугачихи. – Меня зовут Христофор Иванович, я из адвокатской конторы господина Гараева. А это просто Аслан. Думаю, его и представлять не надо.

– Что он сделал с Кариной? – повторил вопрос белесый с отвратительной ухмылкой. – Надеюсь, ничего не повредил? Такая красивая девочка. И папочка у нее – ое-ей!

– Спать уложил, – гыкнул янычар.

Каплун рывком поднялся из кресла, но могучая лапа кавказца легко, как пушинку, вернула его на место.

– Не рыпайся, больно будет, – предупредил янычар.

– Вы уже действительно, Федор Исаевич, – поддержал адвокат. – Ведите себя прилично, не доводите до греха. Аслан вспыльчивый человек. Много обид натерпелся от россиянчиков.

Каплун молча ждал. В голове крутились кое-какие мыслишки, но все полудохлые.

– Итак, к делу, – продолжал адвокат. – От вас требуется небольшая помощь. Мы разыскиваем вашего дружка Володю Шувалова. А также его бывшую супругу. Представьте себе, никак не можем найти. Подскажите, где они? Не можете ведь не знать, правда?

Каплун не ответил ни утвердительно, ни отрицательно, молчал.

– Язык проглотили, батенька? – полюбопытствовал Христофор Иванович, вторично похвалившись ослепительными коронками.

– Зачем они вам?

– Вот уже совсем не ваша забота. Но как интеллигент интеллигенту, скажу: очень запутанная история. Я сам в ней до конца не разобрался. Впрочем, ничего криминального. Скорее, они понадобились господину Гараеву для какой-то справки. Вам совершенно не стоит за них опасаться, сейчас вам лучше подумать о себе. Так где они прячутся, любезнейший Федор Исаевич?

– Я должен посмотреть, что с Кариной.

– Пожалуйста, кто же мешает… Аслан, пропусти его, пусть посмотрит.

Карина лежала на кушетке, где они полчаса назад занимались любовью. Лежала на боку, неуклюже поджав одну ногу под себя. Глаза закрыты, изо рта на подбородок вытекла струйка крови. Федор склонился над ней, прижался губами к нежной, беззащитной щеке. Она дышала.

Янычар топтался сзади, и Баклан, разогнувшись, ринулся на него головой вперед. Застал врасплох, опрокинул на пол, насел, навалился, ухватил в руки жилистую шею и попробовал задушить. Но это было все, что смог сделать. Аслан хлестнул его ладонями по ушам, отчего голова, кажется, раскололась пополам. Потом стряхнул с себя, встал и нанес два страшных удара ногой – в живот и по яйцам. В комнату притащил за шкирку, как куль с мякиной, и бросил на пол.

– Хулиган, дерется, – пожаловался адвокату. Наверное, это была шутка, но Баклан ее не оценил. Ему понадобилось несколько минут, чтобы отдышаться и сесть. Зато теперь он знал, что напоролся на крупную неприятность, и никто ему не поможет.

Адвокат мягко его пожурил:

– Неразумно, Федор Исаевич, я же предупреждал. У Аслана вспыльчивый характер, тягаться с ним бесполезно. У него черный пояс. Лучше всего вам поскорее вспомнить, где сейчас ваш друг.

– Мне наплевать, какой у него пояс, – сказал Каплун. – Хоть серо-буро-малиновый.

– Ну и хорошо, – одобрил адвокат. – Так где же Шувалов?

– Не знаю. Я ему не нянька.

– Так уж не знаете? – огорчился адвокат. – Ай-яй, Федор Исаевич. Ведь один раз Гараев уже вас простил, помните? Когда ворвались в офис… Он вас пожалел, а вы, оказывается, неблагодарный человек. Своим упорством только усугубляете свое положение. Поймите также и нас. Мы не можем оставить вас в покое, пока не узнаем, где Шувалов. Господин Гараев не любит шутить. А мы люди подневольные.

Каплун представлял ситуацию так, что если он назовет какой-нибудь адрес, его сразу прикончат. Или сперва проверят, не соврал ли, потом все равно прикончат. Разница получится минут в десять. Что можно успеть за десять минут? Некстати им овладело любопытство.

– Скажите… как вас там… Христофорыч. Кем вы были раньше, пока не стали палачом?

Христофор Иоанович залился тоненьким смехом.

– Какой же я – палач, батенька? Не видели вы настоящих палачей… Что касается вашего вопроса, поверите или нет, до пришествия свобод трудился, как и вы, в закрытом ящике. Был, так сказать, серенькой мышкой науки.

– Как же вы стали адвокатом? Без специального образования?

– Заочно. Так же, как вы стали бизнесменом… Однако мы теряем напрасно время, а оно у нас ограничено. Будьте благоразумны, поведайте, где Шувалов. Могу твердо обещать, маленький секрет останется между нами.

– Скажу, когда буду уверен, что Карина в безопасности. Вызовите «скорую помощь», пусть ее увезут отсюда.

– Наглая тварь, – процедил сквозь зубы Аслан, подступая к нему.

– Подожди, дружище, – остановил его адвокат. – Вам так дорога эта женщина, Федор Исаевич?

Каплун понял, что лучше отступить.

– Плевать мне на нее, – обронил равнодушно. – Тут дело принципа.

– Не улавливаю, что за принцип такой?

– Не выношу, когда в доме покойники.

– Ах вот оно что… извините, коллега, у нас нет времени на пустяки… В последний раз спрашиваю, где Шувалов?

– Пошел на х… – выругался Каплун и для убедительности показал кукиш. Аслан рывком поднял его на ноги и без особых усилий пересадил на стул. У него в руках откуда-то появилась бечевка – в фирменной упаковке, намотанная на яркий пластиковый сердечник, – которой он надежно примотал ноги Каплуна к ножкам стула, а туловище с прижатыми руками, – к спинке. Отступил на шаг, полюбовался на свою работу.

– Полуфабрикат, – гыкнул самодовольно. – Кушать подано.

– С чего начнем? – деловито спросил Христофор Иоанович, облизнув губы. Его глаза в серебряных очочках полыхнули безумием. Аслан, пыхтя, раскурил сигарету и ткнул Каплуну в лицо, целя в глаз, но Каплун мотнул головой и ожог пришелся в висок.

– Больно, Федор Исаевич? – полюбопытствовал адвокат.

– Жжет немного, – янычару ответ чем-то не понравился, он пихнул его в грудь, и Каплун опрокинулся вместе со стулом на пол, сильно ударясь затылком. Янычар взгромоздился на него и с толком, с расстановкой истыкал сигаретами от шеи до пупка, прикуривая одну от другой.

Каплун терпел боль стоически, сам этому удивляясь. Он никогда не считал себя героем, боялся ходить к стоматологу, а тут как-то приспособился. Постанывал, конечно, покряхтывал, скрипел зубами, дергался, как окунь на крючке, но пощады не просил. Его поведение озадачило палачей.

Аслан вернул его в сидячее положение на стуле, а Христофор Иоанович огорченно заметил:

– Зачем так мучиться, любезнейший? Ведь гораздо проще сказать, где Шувалов?

– Сука ты, адвокат, – сказал Каплун. – Поганая, мерзкая тварь. Тебе к психиатру надо. Но вылечит тебя только петля.

– Не понимаю, какие у вас резоны, Федор Исаевич. Допустим, из каких-то моральных предрассудков вы не хотите выдавать друга, опасаясь причинить ему вред. Смешно, конечно, но возможно. У всех у нас сидят в печенках некие совковые табу. Но ведь мы разыщем Шувалова и без вашей помощи, только потратим больше времени. И потом, вы же не какой-нибудь старпер. Хлебнули вполне обеспеченной жизни, у вас молодая жена, ребенок, вам есть, что терять. Взвесьте все аргументы на весах разума. Неужто не терпится помереть в ужасных мучениях?

– Пошел на х… – вторично отрубил Каплун, принюхиваясь к дымящейся во многих местах коже. – Еще неизвестно, кто из нас первый подохнет.

– Пустые слова, – урезонил адвокат. – Упираетесь, как идиот, лучше бы взглянули на себя со стороны. Жалкое зрелище, уверяю вас. Вы уже сейчас не похожи на человека, а когда Асланчик займется вами всерьез, останется только вой и блевотина… Признаюсь, озадачен. По первому впечатлению производите впечатление нормального россиянского интеллигента. И вдруг взялись разыгрывать чужую роль. Зачем? Почему? Объясните, что вами движет?

– Ублюдок, – сказал Каплун. – Паршивый, вонючий ублюдок. Гнида позорная.

Аслан сбегал в ванную и вернулся с опасной бритвой. Этой бритвой Каплун не пользовался много лет, по краям она проржавела. Янычар сдернул с него пижамные штаны и трусы. Ласково, как женщина, ухватил в широкую лапищу гениталии. Обернулся к Христофору Ивановичу.

– Как стричь? Сразу или по частям?

Ужас, который испытал Каплун, был подобен электрошоку, парализовал волю, смял сознание. Он не сомневался, что горилла выполнит свое намерение. Слезы отчаяния покатились из глаз теплыми струйками. Во всем происходящем была дикая, вопиющая несправедливость, и ясное ощущение этой творящейся с ним несправедливости было единственным, что удерживало его на краю черной бездны, куда он почти шагнул. За что? Почему именно с ним?

– Чего же теперь плакать? – озаботился Христофор Иоанович. – Теперь плакать поздно… Хотя… где, говоришь, прячется кореш?

Каплун поднял голову и встретился с остекленелым взглядом безумца, исполненным лихорадочного нетерпения. Тускло шевельнулось в душе последнее беспокойство: как там Карина? Она-то хоть останется живой?

– Будьте вы прокляты, изуверы, – выдохнул на запредельной ноте. Адвокат кивнул – и сопящий черный зверюга, чуть оттянув гениталии, сделал плавный, глубокий надрез.

…Когда покидали квартиру, уже в лифте, адвокат смешливо заметил:

– Самое забавное, этот червяк скорее всего действительно не знал, где Шувалов. Так и рождаются герои. Исключительно от неведения.

– Как бы хозяин не осерчал, – обеспокоился Аслан.

– Ничего. У меня весь разговор на пленке. Босс поймет.

Тем же вечером, но чуть позже раздался звонок в квартире Галины Бойко, беженки с лодочной станции. Она знала, кто пришел. Как всегда, смятенно, с трепетом ждала этого человека. Куратор, искуситель, злодей, посланец тех сил, которые подарили ей жизнь, но за любую оплошность могли ее отобрать, погасить, как свечку. Он приходил точно по графику, раз в неделю, но иногда наведывался сверхурочно, предупредив заранее телефонным звонком. Выглядел он так, как и должен выглядеть распорядитель судеб, пусть не самый главный: пронзительные глаза, тонкогубый рот, загребущие ручищи, как надутые резиновые шланги. Когда ему приходила охота побаловаться, он ее этими шлангами сперва обязательно душил, сдабривая секс капелькой садизма. Звали его Глебушка Марьянов, по кличке Мухобой. Он надзирал за ней третий месяц, с тех пор как ее пристроили на станцию. До этого ею руководили другие кураторы, и, надо заметить, Глебушка был не из самых отвратных. При случае, за определенную мзду мог даже скрыть, взять на себя какую-нибудь ее провинность. Единственное, чем он был ей по-настоящему неприятен, так это своим занудством. Без конца долбил в уши, какая ей выпала честь, как ей несказанно повезло, что ее забрали с панели и взяли в солидную, всеми уважаемую фирму, руководимую… имя, естественно, не называлось, обозначалось многозначительно поднятым вверх указательным пальцем с обкусанным ногтем. Прежде, до нашествия бусурманов, Глебушка работал директором школы и сохранил все свои дурацкие привычки воспитателя и наставника. Короче, они вполне ладили, но так продолжалось лишь до тех пор, пока на станции не появился Сережа Иванов, сокрушивший ее бедное, усталое сердечко.

Впустив гостя, Галина проводила его в комнату, где был сервирован столик – бутылка «Брюта», ананас, черная икра в хрустальной вазочке, вологодское масло, свежая булка и коробка шоколадных конфет, – все в соответствии со вкусами Мухобоя, который, как все непьющие мужики, был сластеной.

– Ну? – угнездившись в единственном в квартире обшарпанном подобии кресла, он начал разговор без обычных предисловий и наставлений. – Сделала, что велели?

Галина стояла посреди комнаты, охватив плечи руками, будто озябла, – такая поза почему-то его всегда возбуждала, ответила, потупясь:

– Ой, не успела, Глеб Осипович.

– Что значит «не успела»? Почему?

– Он такой чуткий и ни разу не остался на ночь. Я же вам докладывала.

– Наплевать, что докладывала, – куратор повысил голос и смотрел на нее безжалостно. Ни единого обнадеживающего просвета в нахмуренных свинячьих глазках. – Ты что, шутки шутишь? Да ты понимаешь, какое это серьезное задание?

– Понимаю, Глеб Осипович. Но что я могла? Он никак не поддается.

Речь шла вот о чем. Куратор передал ей ампулу с желтой жидкостью, она должна была вколоть ее спящему Сереже. От веселящей ампулы он якобы потеряет контроль над собой и разболтается, как рыночная торговка.

– Как не поддается? Он водку пьет?

– Нет, ни капельки, что вы! Он же спортсмен.

– Ах, спортсмен?.. Ну, девочка, кажется, ты влипла. Ты на что, собственно, надеешься?

– В каком смысле, Глеб Осипович?

– Во всех. Во всех абсолютно смыслах… Ты что себе вообразила? Будешь спокойно трахаться с этим ангелочком, а там хоть трава не расти? Так, что ли? Совсем голову потеряла? Ну-ка признавайся, чем он тебя купил? Неужто втюрилась на старости лет?

Галина покраснела. Слишком внезапно куратор проник в ее тайну, не ожидала от него такой прыти.

– Не такая уж я старая, Глеб Осипович, – обиделась, чтобы протянуть время. Поприжала, поддернула полные груди, словно проверила, не обвисли ли, но Мухобой, хотя диковато блеснул глазом, не пошел на манок. Вообще он был сегодня не такой, как обычно, чересчур целеустремленный. Мораль не читает, к шампанскому не притронулся и резиновые шланги не пускает в ход.

– Значит так, девочка, видно, ты хорошего обращения не понимаешь. А зря. С меня ведь тоже спросят, да еще как. На этот раз прикрыть тебя не смогу. Для кого-то этот мальчик очень ценный. Вопрос стоит так: или ты его сегодня же раскрутишь, или…

Она всегда знала, что рано или поздно наступит это «или», знала с той минуты, как шагнула с вокзала в эту проклятую, смердящую, забытую Богом Москву. Но куда ей было деваться. Дома больные старики, муж алкоголик и Лизонька трехлетняя. Им надеяться больше не на кого, кроме как на нее. Когда собирали в путь, обревелись все, даже муж истек свекольным самогоном. Понимали, куда едет. Но на милой Украине еще хуже, там жрать нечего. Галина была готова перетерпеть всякое лихо, торговать чем угодно, и собой в первую очередь, лишь бы поддержать своих родненьких, уповающих на нее, не дать им пропасть; но оказалась бессильной перед обрушившейся на нее новой напастью. То, что она испытывала к Сереже, не было любовью, это было иное, еще более властное, всепоглощающее чувство. Когда смотрела в его бирюзовые, опасные глаза, слушала насмешливые речи, что-то внутри горячо обрывалось, как при выкидыше; а когда прикасался к ней, вообще теряла всякое соображение. Наверное, это колдовство, а может, что-нибудь похуже, но не прошло двух дней, как уверилась, этот мальчик взял над ней такую власть, какую доселе не имел ни один мужчина, включая мужа-алкаша, которому по гроб жизни благодарна за то, что подарил ей Лизоньку.

– Глеб Осипович, миленький, – хотела упасть на колени, но решила, что пока рано, – зачем пугаете? Я стараюсь изо всех сил…

– Нет, не стараешься, – с облегчением увидела, как куратор потянулся к бутылке, с хрустом выдернул пробку, налил, правда, только в один бокал. – Не стараешься, Галя, наоборот, принимаешь меня за идиота.

– Глеб Осипович, да я!..

– Неужто поверю, что такая баба не подобрала в постели ключик к сосунку?

– Он не сосунок, Глеб Осипович.

– Как не сосунок? Да ему восемнадцать лет. По-старому тебя к растлению малолетних привлекли бы.

Внезапно ей явилась спасительная мысль, как хоть ненадолго задурить голову Мухобою. Ненадолго – это много. Сереженька намекнул вчера, что к ней обязательно потянутся по его следу, а ее, дескать, задача – времечко протянуть. Когда намекнул, перепугалась до смерти: вдруг догадался про нее, про стерву? Он заметил ее испуг, успокоил, положил ласковую руку на живот. «Недельку, не больше, Галчонок. А там ищи ветра в поле». «Неужели с собой возьмешь?» – прошептала, млея. «С собой не с собой, а зверям на съедение не брошу», – как всегда туманно ответил ангел.

– Вы им вот что скажите, Глеб Осипович: он не тот, за кого себя выдает. Пусть проверят.

– Ты о чем?

Беженка присела на стул, придвинулась поближе, чтобы запах почуял, секретно округлила глаза.

– Может, по паспорту ему восемнадцать, на самом деле он взрослый мужик. У него все повадки мужичьи. Упаси Господь от таких малолеток. Скажите начальству, он черное дело задумал.

– Какое же?

– Мне не говорил, но, похоже, хочет лодки со станции угнать. Подельщик к нему приезжал, говорят, бандит из бандитов. На остров мотались, так этот, второй-то, там и остался на острове. После милиция нагрянула, ловили подельщика, да не нашли. Видно, вплавь ушел.

В глазах у куратора зажегся интерес, он медленно, смакуя, осушил бокал.

– Что значит – говорили? А сама где была?

Галина вспомнила, как провела целый день в постели – и к вечеру еле оклемалась – после ночи любви.

– Виновата, Глеб Осипович. Опростоволосилась. По женскому делу занедужила, – и откровенно, призывно улыбнулась.

– Та-ак, – протянул куратор. – Значит, вот у тебя какая тактика – прикинуться невменяемой. Не поможет, Галя. Хоть ты кто будь – олигофренка, шлюха, честная давал-ка – спрос один. Сейчас трудовых книжек нету, куда выговор заносить. Один раз ошиблась – могут простить. Второй раз – получи по заслугам. Боюсь, Галя, завтра уже не я к тебе приду, совсем другой дяденька. И в руках у него будет удавка. Эх, Галя, Галочка, пропащая твоя душа, что же ты натворила.

– Что натворила, Глеб Осипович? – беженка обмерла не столько от угрозы, сколько от равнодушия, звучавшего в голосе, будто куратор разговаривал не с живой, трепетной женщиной, полной огня и желаний, а с упокойницей.

– Не меня ты подвела, Галя, а себя самое. Уж лучше бы оставалась на панели. Ошибся я в тебе, Галя.

– Я постараюсь, Глеб Осипович! Зачем так со мной разговариваете? Честное слово постараюсь!

– Постарайся, Галя, постарайся. Завтрашний денек последний. Что хочешь делай, но выверни говнюка наизнанку.

– С живого с него не слезу, Глеб Осипович. В первый раз куратор улыбнулся по-доброму.

– Запомни, Галя, судьба человека зависит всегда от него самого, от его собственных усилий. Пышки с неба никому в рот не сыпятся… – помедлил, налил и ей шампанского. – Что ж, давай выпьем на посошок.

Беженка почтительно приняла бокал.

– Разве не приляжете, Глеб Осипович?

– Миновало время забав, Галя, наступило время расплаты… Если только на минутку… Ты подмытая?

– Еще как, Глеб Осипович. С марганцовкой и хлоркой, как вы любите.

Когда ушел через полчаса, села в уголок и заплакала. Не то горе, что убьют, к этому давно готова, а то печально, что больные старики и Лизонька останутся сиротками. Но ангела не могла предать. Да и нет на нем греха. Выдать его злодеям, все равно что вынуть из себя сердце, положить на стол и хрястнуть обухом. Это невозможно. Это не в человечьих силах.

ДИВЕРСИЯ

Карабай назначил срок на субботу, на 28 мая. Накануне, накоротке повидался с Гараевым, подсел к нему в «Кадиллак» на выезде с улицы Герцена на Площадь Восстания. Гараев уже знал о принятом решении. В этот день не только в Москве, еще в трех крупных городах планировались показательные акции. Вся Россия содрогнется от очередного предупреждения. Конечно, это не значит, что она опомнится. У руссиян не осталось мозгов, они уже не способны ни оказать сопротивление, ни признать поражение, как несколько лет назад. Западная порча въелась слишком глубоко. Но это все не важно. Борьба на диких пространствах, заселенных рабами, велась уже не с Россией, а со всем миром, во главе с проклятой Америкой, где царствует шайтан. Пусть все лишний раз почувствуют мощь карающей правоверной руки.

С Гараевым обсудили последние детали. После всех консультаций (Карабай побывал за эти дни на Кавказе, в Иордании и в Турции, это было в его духе, в духе человека-призрака: кинжальные броски туда и обратно) они оба пришли к выводу, что главный исполнитель московской акции является все же натуральным зомби-камикадзе, хотя и с небольшими психическими отклонениями. Отклонения, вероятно, проистекали из его неполноценной славянской природы, не поддающейся стопроцентной подгонке Нехарактерные для нормального зомби признаки – некоторая неуравновешенность, склонность к экспромту, повышенная эмоциональная чувствительность – не имели решающего значения. Как ни странно, Карабай окончательно уверился в этом после встречи с горянкой Наташей, через которую, как через магический кристалл, осуществлялся постоянный кодовый контроль сознания исполнителя. Девушка произвела на Карабая сильное впечатление. По душевным качествам она явно превосходила многих из его соратников-мужчин, и позже, когда вспоминал о ней, ему пришло в голову сравнение с пулей моджахеда, летящей в сердце врага. Беседу с ней он вел осторожно, начал с комплиментов, но пламенная горянка дерзко прервала его. «О-о, великий воин, – улыбнулась одними глазами, – зачем тратить драгоценное время на пустяки. Я знаю, зачем ты позвал меня». «Тогда скажи, раз такая умная», – засмеялся в ответ Карабай, пропустив мимо ушей ее дерзость. «Ты хочешь знать, не свернет ли Камил с праведного пути?» Растерявшийся Карабай подтвердил, что это именно так. «Скорее эти горы, – красавица изящным жестом очертила Кавказский хребет, – упадут в море, чем Камил поддастся сомнениям». «Откуда такая уверенность?» – поинтересовался Карабай. Девушка ответила просто: «Он здесь, – ткнула пальцем себе в грудь, – а я там», – и вытянула руку в направлении руссиянской стороны. Детская аргументация вполне убедила Карабая, ибо он давно понял, что истина не в мудрости, а в любви. Неважно к чему: к мужчине, как у этой амазонки, или к многострадальной родине, как у него самого.

– Я все же охотника подстрахую, – сказал Карабай Исламбеку. – Я буду рядом с ним.

– Интересно, – позволил себе иронию Гараев, – поплывешь вместе с ним по воде?

– Нет, – сказал Карабай, – останусь на берегу, но сам нажму кнопку.

Гараев зажег сигарету, и Карабай недовольно поморщился в полумраке пропахшего кожей салона.

– Наверное, ты как всегда прав, бек, – задумчиво произнес Гараев. – У меня тоже есть тревога. Вчера, когда спал, кто-то позвонил по телефону, а когда снял трубку, там тихо… В «Топаз» приходили какие-то люди из налоговой полиции. Их не пустили, велели подождать на улице, пока свяжутся со мной. А когда пошли за ними, их и след простыл. И позже не вернулись. Не знаю, что думать.

– Меньше кури, – посоветовал Карабай. – Дым съедает печень и приводит к нервному истощению.

– Ты сам сказал, не доверяешь мальчишке.

– Сколько людей можешь поднять, если понадобится?

– Уточни, бек. Вывести на улицу или для более тонких дел?

– Извини, брат, – Карабай почувствовал, что взял неверный тон: накануне великого дня не стоит препираться по пустякам. – Я немного волнуюсь. Камилу я доверяю, он чудной, но не ссученый. Хочу сам видеть, как забегают крысы. Твои люди пригодятся, если менты от страха устроят провокацию, начнут хватать кого попало. Тогда дадим им еще один хороший урок.

Гараев задумался, опустив глаза. Учинить большое кровопускание – это одно, но уличные бои в Москве – это другое. Он не считал, что они готовы к этому, но сказать прямо не решался, предвидел реакцию неистового воина.

– Что молчишь, брат? – поторопил Карабай. – Что-нибудь не так?

– Все так, Каро, все так. У нас много людей, сколько хочешь, столько будет. Хоть десять тысяч.

– В чем же затруднение?

– Наши люди полны отваги, но плохо вооружены. У гяуров тяжелая техника и многое другое, у нас в основном только стрелковое оружие. Будут большие потери… Но если настаиваешь…

Карабай прервал его коротким смешком.

– Не напрягайся, брат… Я не собираюсь брать Москву штурмом. Я реальный человек. Но они должны знать, кто здесь хозяин.

– Трудно спорить, когда говорит мудрец, – согласился Гараев, подавив раздражение…

С утра Камил был в приподнятом настроении. И денек выдался, как по заказу – светлый, солнечный, с золотисто-серыми облаками, изредка проплывающими над Москвой. Накануне он долго лежал без сна в гостиничном номере, прикидывая, все ли сделал правильно, и не обнаружил особых огрехов. Все сходилось тютелька в тютельку. Главное, удалось подключить Карабая на финишную прямую, и тот принял самостоятельное, как ему казалось, решение участвовать в акции. Объявил об этом полуночным звонком, и Камил не выказал удивления, выдерживая до конца роль зомби.

На пляже с утра колобродила отдыхающая публика, но мирное течение дня только раз нарушилось неприятным инцидентом. Компания молодых людей, опившись пива, устроила богатырскую забаву: затащила на глубину пьяненькую девчушку и с гиканьем и хохотом принялась ее топить. Загорающие на берегу с удовольствием наблюдали за веселой потехой и заключали между собой пари, сколько раз сумеет вынырнуть живучая девица, которую колотили по растрепанной голове кулаками и, подныривая, утаскивали под воду. Громкая матерщина и истошный визг утопленницы вывели из себя даже меланхоличного дядю Гришу. Они втроем резались в очко по маленькой.

– Чего-то они там оборзели, – заметил он ворчливо. – Надо кому-то сплавать, а то Михалыч разорется.

Будка директора действительно уже торчала в окне.

– Сами не успокоятся, – поддержал дядю Гришу богатырь Миша. – Завелись не на шутку.

– Ладно, – сказал Камил. – Я слетаю, я ведь самый молодой.

Прыгнул в лодку, догреб до игрунов, ухватил утопленницу за волосы, но загрузить ее в лодку не удалось. Девица не подавала признаков жизни, только пускала пузыри, смешанные с водорослями, а озорники хватали ее за ноги и не пускали. Один подтянулся на борту и азартно прогудел:

– Счас и тебя мокнем, спасатель хренов!

Пришлось хрястнуть дебила веслом по башке. От изумления братва рассыпалась, и Камил выгреб на чистую воду. Девицу так и волок за бортом, как старик Хемингуэй свою огромную рыбину. На берегу начал делать ей искусственное дыхание, подоспел Миша со своими советами, которые у него были всегда в одном ключе.

– Ишь ноги раскинула, бесстыдница… Вставь ей, Серый, враз опамятуется.

Наконец девица открыла глаза, увидела над собой ангельский лик и по-настоящему испугалась.

– Где я? – спросила простуженным голосом. – Опять в ментовке?

– Благодари бога, что не у рыб в гостях, – усмехнулся Камил, слезая с утопленницы. Повылезшая из воды братва окружила их плотным кольцом, издавая угрожающие восклицания. Отчетливее всего звучало: – «Урыть гниду!» – и еще: – «Вована обидел, подлюка!».

Но напасть почему-то не решились, хотя было их не меньше десятка. Пообещали рассчитаться позже.

Девица увязалась за Камилом и Мишей, подвывала жалобно, гримасничала. Дядя Гриша ее пожалел, налил стопку.

– За что они тебя, девонька?

– Скоты! – от водки она заново прослезилась. – Они же все чокнутые. Вован сказал, у меня спидяка, они и поверили. Уроды! Можно я у вас побуду? Не хочу к ним.

– Конечно, побудь, – разрешил Миша. – Кстати, с тебя сто баксов за услугу.

– За какую услугу?

– Как за какую? За спасение утопающих на воде. А ты как думала? Бесплатный сыр токо в мышеловке.

Беженка Галина поманила Камила от сарая, он пошел к ней, предчувствуя недобрый разговор. Он вообще за нее беспокоился. Она была явно не в себе со вчерашнего. Он заглянул к ней после работы, как у них повелось, но вместо отдыха получилась тяжелая семейная сцена. Галина пыталась его о чем-то предупредить, но не договаривала, хитрила, потом обрушилась с обвинениями, что он, дескать, поломал ее жизнь (когда только успел за несколько дней), и металась по квартире как подраненная птица, а он ничем не мог помочь, по той простой причине, что зомби это несвойственно.

– Тебе чего, Галь? – ласково спросил Камил, глядя на нее с соболезнованием.

У несчастной беженки вокруг глаз набрякли темные круги, щеки втянулись, казалось, за ночь сбросила половину веса. Вдобавок ее трясло, как в лихорадке.

– Кого притащил? – прошипела злобно. – Не совестно тебе? Прямо у меня на глазах.

Камил искренне удивился.

– Ты что, Галь? Это же утопленница.

– Ах, утопленница! Поздравляю. Вон их сколько на пляже, утопленниц этих. Чего же эту выбрал? Это же Нюрка с Бирюлева. Наводчица. У нее сифилюга в последней стадии. Скоро нос провалится. Хочешь подцепить?

– Надо же… А она сказала – спид.

– Да у нее весь букет под юбкой… Сереженька, миленький, тебе меня вовсе не жалко, да?

– Очень жалко, Галь… поверь, мне до нее никакого дела нет.

– Зачем же из воды вытащил?

– Ну как же, Галь? Тонула. Живая душа. И потом, меня же по контракту спасателем оформили.

– Ах, спасателем! – беженка залилась слезами, будто сразу два крана прорвало.

Камил неловко ее обнял, погладил по пушистой головке.

– Перестань, Галя, глупо же. Стоит ли убиваться из-за какой-то пляжной девчонки.

– Я убиваюсь не из-за девчонки.

– Из-за чего же?

– Они нас убьют, Сережа, они нас обязательно убьют. Но мне нельзя умирать.

– Ты не умрешь, не говори ерунды.

– Сереженька, ты ничего не знаешь. Может быть, я не та, за кого меня принимаешь. Может быть, я подлая.

Камила утомил пустой разговор. Да и слишком много глаз смотрело в их сторону. В том числе укоризненный взгляд Ивана Михайловича, вышедшего на крыльцо с папиросой. И еще высокий блондин на пляже, тезка, который, потеряв его из виду, зашел в воду, откуда открывался более широкий обзор. С этим молодым мужчиной они, можно сказать, почти подружились, хотя за несколько дней не обменялись парой слов. Сыщик был лишь одной из теней, стоящих за спиной у Камила, но, в отличие от других, доброжелательной тенью, не внушающей опасений. Напротив, эта улыбающаяся тень в ближайшие часы должна была оказать ему важную услугу.

– Галя, ответь, пожалуйста, ты веришь мне?

– Нет, но я люблю тебя.

– Тогда слушай внимательно. И прекрати реветь. Те люди, которых ты боишься, не смогут причинить нам зла, если выполнишь все, как скажу.

Беженка насторожилась, услышав незнакомые, суровые нотки.

– Да, коханый?

– Сегодня ты не вернешься домой.

– Поедем к тебе?

– Нет, ко мне не поедем. Отсюда отправишься на вокзал, купишь билет и сядешь в поезд на Петербург. Там снимешь комнату и будешь жить тихо, как мышка, пока не получишь от меня весточку.

От удивления у нее высохли слезы, а в груди поместился будто ватный ком.

– Но как же?..

– Ничего не как же.

– Сережа, ты что? И домой нельзя заскочить?

– Нет, нельзя. Только смотри, чтобы никто за тобой не увязался. Сколько у тебя денег? На билет хватит?

– На билет? Сережа, ты с ума сошел?

Но она видела, что он не сошел с ума, и уже внутренне подчинилась. Больше того, почувствовала вдруг огромное облегчение, словно долго карабкалась в гору, выбилась из сил, и наконец кто-то сердобольный дал ей пинка – и она покатилась вниз.

– Спрашиваю, хватит или нет?

– На билет хватит, но…

– Я пришлю перевод на Главпочтамт… на первое время.

– Сереженька!

– Все, Галя. Заболтались мы с тобой. Хочешь жить, сделаешь, как сказал.

Повернулся, чтобы уйти – холодный, сразу ставший чужим, – но она удержала его за руку. С упавшим сердцем спросила о главном:

– Сереженька, как же ты найдешь меня?

Улыбнулся уже издалека:

– Не сомневайся, Галчонок. Россия – маленькая страна.

Одетый в полувоенный френч, с медицинским саквояжем в руке Сидоркин важно вступил в офис «Топаза». От конторки к нему приблизился пожилой охранник с автоматом через плечо. Пылающий взгляд выдавал в нем особиста, не дослужившегося до майора. Сидоркин предъявил документ, который по тщательному размышлению выбрал для ответственного визита: удостоверение санитарного врача Похлебкина Иннокентия Львовича. На фотке Сидоркин пучил глаза, как при базедовой болезни.

– Ну и что? – спросил охранник, ознакомясь с удостоверением. – Чего надо-то?

– Бубонная чума, – коротко ответил Сидоркин. – Пять случаев за неделю. Проверяем сомнительные объекты.

– У нас сомнительный объект?

– Выше среднего, – сказал Сидоркин. – Инструкция Минздрава за номером восемнадцать. Прошу выделить сопровождающего.

– Ни хрена себе… – охранник, ошеломленный, вернулся в стеклянную конторку и минуты три с кем-то советовался по телефону. Видно, получил нагоняй за дурость, потому что изменился в лице и лишь односложно отвечал: – Есть! Да, понял… Нет, не выжил!

Вернулся к Сидоркину злой. Велел поднять руки.

– Не имеете права, – возразил Сидоркин. – На сотрудников санитарной службы распространяется Венская конвенция, – но спокойно дал себя обыскать.

– Там что? – охранник ткнул пальцем в саквояж.

– Бомба, – сказал Сидоркин, криво улыбаясь.

– Откройте.

– Пожалуйста. Но это уже превышение полномочий. Статья УПК.

Охранник небрежно поковырялся в бумагах, бинтах, склянках, заинтересовался прибором, напоминающим мобильную трубку, но меньшего размера.

– Это что?

– Датчик Пауэра. На вирусы реагирует. Да вы хоть имеете представление, товарищ, что такое бубонная чума?

– Имею, товарищ. Ее у нас в конторе навалом. Иди, ищи.

В прихожей появился мужчина лет тридцати, приодетый под офисного служащего – в строгом костюме, с кожаной папкой в руке. Его принадлежность совсем к иному братству выдавал лишь цепкий, обволакивающий взгляд.

– Ну? – спросил у охранника.

– Баранки гну, – ответил охранник. – Проводишь вот этого, куда ему надо. И доставишь обратно.

Экскурсия по трехэтажному офису заняла у Сидоркина около получаса. Он посетил все туалеты, подсобные помещения и несколько кабинетов. По дороге познакомился с сопровождающим, но не близко. Тот назвал себя Бурмистровым, и на все вопросы отвечал «да» или «нет», или невразумительным мычанием. Длинную фразу произнес только один раз, когда Сидоркин сказал, что хочет обследовать кабинет генерального директора.

– Думай, что говоришь, – хмуро буркнул. – Кто тебя туда пустит.

– А почему? Какие проблемы?

– Проблем пока нет, но будешь совать нос, куда не надо, сразу возникнут.

– Вопросов не имею, – смирился Сидоркин. В трех туалетах, а также в подвале оставил недорогие, но емкие сувениры, которые извлек из нижнего, потайного отделения саквояжа. Сделать это оказалось непросто, сопровождающий следовал за ним как тень. В двух туалетах Сидоркин прикинулся, что у него понос, в третьем попил водички из-под крана, а в бойлерной, достав датчик, заинтриговавший пожилого охранника, предупредил Бурмистрова:

– Если будет вспышка, падай на пол и не дыши.

– Чего?

– Ничего… у меня вакцина привита, а тебя может секануть. Женатый, нет?

– Погоди, – сказал Бурмистров. – Я выйду, тогда экспериментируй.

Сидоркин в нем не ошибся. Малый был из тех крепышей, которые больше всего не любят подставляться понапрасну. В бойлерной оставил самый большой подарок, на случай особенного праздничного фейерверка.

Когда вернулись к выходу, пожилой охранник еще разок его обыскал, что было явным перебором.

– Ну что? – полюбопытствовал дружески. – Поймал своего вируса?

– Не по делу шутишь, солдатик. От чумы защиты нет, кроме профилактики… А чего ты сейчас хотел найти?

– Хрен вас знает, чумовых. Один зайдет, потом хватишься, пары компьютеров нету.

– Бывает, – согласился Сидоркин. На прощание они обменялись рукопожатием.

В начале второго ночи Камил бесшумно вошел в воду и поплыл. Черный водонепроницаемый пластиковый мешок со всем снаряжением и с собственной одеждой пристегнул браслетом к щиколотке и тянул на коротком шнуре. На берегу остались Савелов и Карабай. Абрек появился на станции за полчаса до назначенного времени и провел с Камилом последний инструктаж. Когда приготовления будут закончены, Камил должен связаться с ним по рации и произнести одно-единственное слова: залп!

На прощание Карабай обнял его, растроганно пробормотал:

– Не подкачай, сынок! Кавказ смотрит на тебя.

– Аллах акбар, – ответил Камил.

Савелов, не до конца понимающий, что происходит, обеспечивал внешнее наблюдение. Бродил по пляжу, кидал камушки в воду. С темнотой берег опустел, но кое-где из кустов еще доносились пьяные голоса и женские повизгивания: молодежь догуливала. Кто-то так и заночует на сыром, холодном песке и неизвестно, проснется ли живой. Карабай пришел на станцию один, это было в его обычае – на вершинах духа царит одиночество, но несколько отборных телохранителей наверняка дожидаются его наверху: Камил засек две черные машины с потушенными фарами, появившиеся одновременно с Карабаем и перегородившие боковые дороги, ведущие к пляжу.

Теперь все позади. Он медленно, беззвучно выгребал по серебристой поверхности к давным-давно намеченному месту. К двум разросшимся ветлам, которые укроют от наблюдателя на вышке, когда он выползет на берег. Между ним и вышкой останется метров двадцать ярко освещенной прожектором земли. Вот их трудно преодолеть незаметно.

Ночной заплыв освобождал его от прошлого. Московские Химки – тот камень на перекрестке, где написано: «Направо пойдешь, налево пойдешь, прямо пойдешь…» – выбирай. Из прошлого останется только то, что дорого сердцу: томительные воспоминания о Кавказе, драгоценная Наташа, родители… Много или мало – как посмотреть…

Ткнулся головой в береговой песок и вынырнул под ветлы, как ящерица, вытянул за собой мешок. Сел поудобнее, огляделся и отдышался. Ни на том, ни на этом берегу ничего не происходило: майская ночь, для кого-то полная удовольствий, судя по пьяным возгласам, для кого-то страданий. Он развязал мешок и не спеша оделся – широкие полотняные брюки, свитер, куртка со множеством карманов. То, что должно лежать в этих карманах, распихал заранее. Порылся в мешке – и извлек длинноствольный пистолет «Гибсон-401» с оптическим устройством. Отличная штуковина, совсем недавно поставленная для нужд спецподразделений США. На Кавказ поступили чуть ли не образцы – десять штук.

Через оптику часовой на вышке смотрелся как на ладони. Сидел, голубчик, и смолил сигаретку. Считал звезды на небе. Камил разглядел даже его лицо – губастое, юное, с приплюснутым носом. О чем думал? Кем себе казался несчастный мальчик-руссиянин? Ведал ли, что нет у него будущего? И не потому, что Камил уже прилаживал ему под лопатку прицел, а потому, что забугорные дяди и тети отказали ему в человеческом звании. Изгой. Страны-изгои, народы-изгои, звери-изгои. Россия среди них первая, хотя об этом не принято говорить вслух. Пока у нее не вырван окончательно ядерный зуб. Даже независимые журналисты, корчась от непомерных долларовых инъекций, предпочитают иносказания, сопровождаемые красноречивыми гримасками. Сквозь зубы называют все новые и новые даты, до которых придется терпеть туземные руссиянские амбиции. Зато потом…

Камил дождался, пока солдатик докурил, и мягко нажал спуск. «Не бойся, – прошептал успокоительно. – Больно не будет». Пластиковая пуля со снотворной начинкой заостренным жалом впилась солдатику под левую ключицу. Он слегка дернулся, потянул руку назад, почесался, да так и заснул с мыслью, что какая-то мошка забилась под рубаху. Осел, будто глубоко задумался, но не упал.

Пограничную полосу, освещенную прожекторами ярче, чем солнцем, Камил пересек по-пластунски, как двугорбый жук со своим черным мешком. Волноваться особенно не о чем. Если он правильно вычислил, этот участок выпадал из поля зрения часовых на двух других вышках, но если слежение вели приборы, ему неизвестные, то через несколько минут это выяснится. Представлял, с какими чувствами наблюдает за ним с берега Карабай, в предвкушении скорого справедливого возмездия. Сам он не испытывал возбуждения от того, что предстояло сделать. Это добрый знак. Он смотрел на себя со стороны глазами Астархая. У тебя нет врагов среди живущих на земле, учил старец, зато любой, кто встретится на пути, может причинить тебе непоправимое зло. Беда в том, что воин, принявший на себя карму служения, бесконечно одинок, исход его усилий теряется в непроницаемой мгле.

Из черного мешка, наполненного всякой всячиной, он достал большие стальные ножницы с деревянными ручками, и без особого труда прорезал лаз в металлическом ограждении. Следующий переход – от бетонных свай, по которым проходила внешняя граница, проделал в полный рост, преодолев желание помахать рукой Карабаю. Укрывшись за бетонной чушкой, усыпил второго часового, да так удачно, что тот так и остался сидеть, как сидел, опершись на карабин. Возможно, и до этого уже дремал, и ампула, вошедшая под правое ухо, приснилась ему злым майским комариком.

Через несколько шагов наткнулся на лестницу, ведущую вниз, в черноту. Если верить схеме, присланной Карабаем, то, спустясь по этой лестнице, он выйдет к главному узлу очистных сооружений, к его электронному сердцу. Камил убрал в мешок «гибсона», взамен достал шлем с прикрепленным – вроде козырька – прибором ночного видения. Только теперь, шагнув вниз, он наконец-то исчез из поля зрения наблюдателей, что не принесло ему никакого облегчения.

Удручала безалаберность москвичей, свидетельствующая о том, что они, вероятно, положились на промысел Божий, который давно был не на их стороне. Кто угодно, как и Камил, мог проникнуть сюда, в один из центров жизнеобеспечения столицы, и спустить по желобам в резервуары любую заразу. По-своему они были правы: зачем страшиться того, от чего все равно не спасешься.

Приземистое двухэтажное здание имело вид массивного дота-замка, вынесенного на стык металлических конструкций, охватывающих резервуары подобно серебристой (в окулярах прибора) паутине. В двух нижних окнах горел свет, там сидели у пультов дежурные. Их придется выкурить оттуда, но это чуть позже.

Камил бродил по днищу котлована, как сеятель со своим мешком, располагая заряды таким образом, чтобы было как можно больше шума и как можно меньше повреждений. Однако его знания в пиротехнике были приблизительными, недостаточными, и он понимал, что результат может получиться противоположный. Никто ему не мешал, не тревожил. Никакой добавочной сигнализации на этом, опущенном на десяток метров под землю полигоне не было и в помине.

Завершив посадку, он вернулся к двухэтажному зданию, подошел к железной двери и попробовал вскрыть замок с помощью электронной отмычки, но это ему не удалось. Дверь удерживали внутренние запоры. Время уже поджимало, скоро развиднеется, и конечно, можно было наплевать на тех, кто внутри, но Астархай учил, что человек, который берет на себя ответственность за чужие жизни, не соприкасающиеся с его собственной, частично присваивает себе роль божества, а это чревато непоправимым разрушением его души. Разумеется, Астархай высказался другими, более вычурными словами, но мысль была именно эта, и Камил уверовал в нее… В очередной раз порывшись в бездонном мешке, он достал альпинистский тросик с металлическим трезубцем, и со второй попытки, метнув, зацепил его за какой-то уступ на крыше. Взобраться наверх было делом минуты. Как и ожидал, на крыше обнаружился вентиляционный люк, квадратный, пришитый железной заплаткой. На то, чтобы ее развинтить, ушло еще около десяти минут.

В освещенном помещении, заставленном аппаратурой, находились двое пожилых мужчин в рабочих халатах. Один сидел у пульта и следил за показаниями приборов, второй лежал на койке и читал газету. При появлении Камила оба оживились, но не испугались.

– Откуда ты взялся, парень? – спросил тот, который читал, похожий на интеллигентного бомжа.

– Ага, – поддакнул второй, мало отличавшийся от первого. – Мы вроде никому не открывали.

– Тут такая петрушка, – ответил Камил. – Эвакуация по причине возможной утечки газа.

– Не морочь нам голову, парень, – сказал первый бомж. – Какая эвакуация среди ночи? Газом даже не пахнет.

– Ага, – поддержал второй. – Ты нам с Максимычем баки не заливай… А что это у тебя за мешок? Бутылок насобирал?

Первый потянулся к телефонному аппарату на столе.

– Счас проверим, какая эвакуация, про которую ничего не известно.

– Нет, звонить не надо, – Камил перемахнул комнату и оборвал телефонный шнур. – Тревога учебная, без настоящего газа, но секретная. Проводится по специнструкции. Не хотите добром, придется силой эвакуировать.

– Как это силой? – не поняли оба бомжа сразу. – Бить, что ли, будешь?

– Бить не буду, – из мешка Камил извлек пистолет. – Но пристрелю как собак. Согласно правилам. Еще есть вопросы?

– А куда эвакуироваться? – вежливо спросил тот, который сидел на койке. – В подвал, что ли? Или на контейнер?

– Подвал глубокий?

– Бункер, – сказал тот, который за пультом. – Выдерживает прямое попадание баллистической ракеты. При батюшке Сталине делали.

– Годится, – кивнул Камил. – Выходи по одному. Запер операторов-бомжей в подвале и вышел на улицу.

Прислушался к знобкой ночной тишине, с удивлением подумал: неужели все так просто? Неужели беспечность россиян равнозначна их душевной лени? Он знал, по внешнему периметру объект охранялся более надежно, там сменяли друг друга наряды, прохаживались вдоль колючей проволоки часовые с овчарками, под наблюдением подъездные дороги, но как можно было оставить практически без присмотра водную трассу? Уму непостижимо. А как можно отдать великую страну на разграбление сотне пронырливых, говорливых проходимцев? Корень у всего один. Астархай говорил: русские больны, сынок, они слишком устали от потрясений двадцатого века, от его кровавых рек. Астархай полагал, если мертвый русский сон продлится еще пять или десять лет, просыпаться не будет нужды. Тот, кто проснется, все равно не узнает родного подворья и не разыщет отчих могил.

Обратный путь проделал за несколько минут. Под теми е ветлами разделся и упаковал одежду в мешок, затянув его тугим узлом. По уговору, по плану (в этом была своя мудрость) ему не нужно возвращаться на станцию, а плыть по течению, обогнуть островок и подняться на берег зле ретрансляторной вышки. Там ожидает пикап с открытой дверцей и с ключами в замке зажигания. Все вышло удачно: пикап стоял на месте под брезентовым навесом, вокруг ни души, но было небольшое изменение – из глубины салона улыбалось добродушное лицо Сидоркина. Камил не удивился, загрузил мешок, уселся за баранку – и только потом холодно спросил:

– Вроде так не договаривались, Антон Иванович?

– Не договаривались, – согласился Сидоркин. – Но ты, Саша-джан, рискуешь только головой, а я карьерой. Чувствуешь разницу?

– Чувствую, – усмехнулся Камил. – Можно начинать?

– Пронеси, Господи, – ответил Сидоркин.

Камил нагнулся, достал из-под переднего сиденья портативную рацию. Настроил на передачу, получил ответный сигнал и, глядя прямо перед собой, четко произнес одно слово: залп!

Карабай видел, как зомби скользнул в воду, и поразился его удивительной сноровке. Лишь на мгновение, как люк, возникла на берегу темная фигурка – и дальше ни звука, ни всплеска. Беззвучная водная гладь, покрытая слюдяной пленкой предрассветного мерцания. Карабай усомнился: не померещилось ли? Окликнул покуривающего на почтительном расстоянии Савелова:

– Коля, видел?

Тот подлетел на полусогнутых.

– Не понял… Вы о чем, господин?

Карабай смотрел на него с сожалением: еще одна марионетка, которую сегодня придется убрать. Ничего, кто-то верно заметил, русские бабы еще нарожают сколько угодно рабов. Вдруг почему-то захотелось обмолвиться словцом с безответным существом.

– Давно работаешь на Гарая, Коля?

– Извините, барин, не пойму, о ком вы? Меня Ахмет Шалманов нанимал. Пятый год как в бригаде.

– Ну и как он? Не обижает?

– Что вы, как можно. Хороший, добрый человек. Да нам много и не надо.

– Это верно… Раньше кем был? В прежней жизни?

Савелов поежился – то ли от холода, то ли от страха.

Обычно у этих подневольных руссиян все реакции примитивные, как у насекомых.

– Дак что же… работал и раньше… Мастером по оборудованию… На сотом заводе. На Семеновской.

– Закрыли завод-то?

– Не то что закрыли, но денег, конечно, не платят. Демократия же, блин.

– У тебя детишки, женка?

– Все есть, барин, жаловаться грех.

– Людей приходилось убивать?

Савелов едва слышно скрипнул зубами – это уж точно от робости.

– Как можно, господин… Такое нам не по силам. Карабаю надоел пустой разговор, не мог понять, зачем затеял. Отогнал Савелова властным движением руки.

Сидел истуканом, изредка нежно поглаживая пусковое устройство. И все же не было ощущения, что сегодня особенный, великий день. Все дни борьбы в сущности одинаковы. С улыбкой подумал, что так можно не заметить, когда придет окончательная победа. Если о ней не объявят с экрана.

Наконец затрещало в приемнике, и после короткой паузы голос зомби произнес: залп! Дождался! Как всегда в торжественную минуту почувствовал ласковый скребок под сердцем. Залп. Огонь. Пли. Изумительные, волшебные слова, кружащие голову крепче, чем женщины и вино. Всегда подводящие некий блистательный итог. Русские ничего не придумали лучше этих слова. С улыбкой наслаждения Карабай передвинул рычаг на приборе – и в ту же секунду почувствовал, как в затылок уперлось что-то твердое. Он слишком давно воевал, чтобы не понять, что это такое.

– Приехали, Карабаюшка… Опусти ручонки-то, опусти… Доигрался, браток, со взрывчаткой.

Голос за спиной звучал наставительно, беззлобно, и смешался с огненной иллюминацией, озарившей окрестность ярче тысячи солнц. Вспышки следовали одна за другой, и при каждой вздымалась над противоположным берегом фигурная мозаика, словно невидимый рыбак-великан пытался накинуть на реку сверкающую, узорчатую сеть.

Стоявший сзади человек выудил у него из-под мышки пистолет и забрал пусковое устройство, сопроводил комментарием:

– Улики, брат. Неопровержимые. Потом вышел вперед и добавил:

– Суетиться не стоит, Карабаюшка. Хлопцы твои, которые в машинках, все повязаны.

Карабай разглядывал его без особого любопытства – высокий, статный блондин лет тридцати. Как ловко подкрался, надо же! У Карабая на языке вертелось несколько вопросов, но он задал только один, казавшийся сейчас главным:

– Скажи, морячок, если меня вели, то зачем допустили вот это? – и обвел рукой разгоравшийся трескучий пожар.

Действительно, это был очень важный вопрос, но ответ на него он получил значительно позже, в Лефортовском каземате, и ни от кого иного, как от самого генерала Самуилова.

ЭПИЛОГ

В ту ночь взрывы прогремели еще в двух городах. В Воронеже наконец-то после многих неудачных попыток удалось подорвать железнодорожный вокзал. Пострадало основное здание и в нескольких окрестных домах повышибало стекла. По ночному времени человеческих жертв оказалось на удивление немного: подоспевшая как всегда вовремя служба МЧС извлекла из-под руин с десяток неопознанных трупов и около сотни раненых. Да еще кусок арматуры, отлетевший на двести метров, повредил дверь в офисе Исидора Пупкина, одного из претендентов на губернаторское кресло, что дало ему основание подать жалобу в центральный Избирком. На жалобу никто не отозвался, хотя Пупкин в ней убедительно доказал, что взрыв вокзала является всего лишь звеном в цепи грязных предвыборных технологий, используемых ныне действующим губернатором и его московскими кукловодами.

Более серьезная диверсия произошла в Самаре. Там на воздух взлетела центральная городская свалка, причем в тот момент, когда туда уже подтянулись сотни пенсионеров в ожидании утреннего, самого уловистого завоза. К сожалению, взрыв не удалось заснять на пленку, но, по свидетельствам очевидцев, зрелище было потрясающее. Бедные старики, подкармливающиеся на свалке, вместе со своими клюшками и орденами возносились под небеса в обнимку с мусорными контейнерами и разрывались подобно шаровым молниям. Необычный оптический эффект, как объяснили специалисты, был вызван тем, что террористы впервые использовали в Самаре гремучую пироксилиновую смесь, обогащенную урановыми отходами. Так или не так, но голубоватое, непроницаемое облако радиоактивной пыли висело над городом еще целую неделю. На другой день многие российские газеты вышли с броскими заголовками на первых полосах, типа: «Удар возмездия. Чем ответят федералы?». Электронные СМИ, как обычно, выдвинули две версии случившегося: чеченский след или криминальная разборка между региональными группировками. По всем каналам прошли экстренные выпуски новостей и «круглых столов» с участием ведущих экономистов-политологов и творческой интеллигенции. Говорили разное, но все сходилось в одном: без помощи Запада не обойтись и президенту следует, хоть кровь из носа, уговорить Буша-младшего прислать две-три дивизии морских пехотинцев, хотя бы для защиты особо важных оборонных объектов. По одному из каналов, в передаче «Независимое мнение» выступил известный олигарх и меценат Исламбек Гараев, который сам пострадал в этой ночной заварухе: у него взорвали центральный офис «Топаза» и знаменитое на всю Москву благотворительное казино для простонародья «Миллион на рыло». Гараев на заковыристые вопросы ведущего отвечал сдержанно и туманно, и в заключение короткого интервью пообещал премию в сто тысяч долларов тому, кто выведет на след злодеев. «Может, даже больше дам», – посулил со своей ослепительной, кривой ухмылкой, за которую его обожали рядовые руссияне.

Однако посмаковать как следует кровавые события телевидение не успело, информационный бум длился всего три дня, потом был вытеснен новой сногсшибательной сенсацией, взбудоражившей телеграфные агентства всего мира. У нефтяного магната Шлиппенбаха, бывшего россиянского министра, проживающего в Америке, от чернокожей любовницы родился младенец с тремя головами.

В номере-люкс отеля «Ночная фиалка» сидели двое: Сидоркин и Камил. Время было утреннее, переходное, ближе к полудню. В высоком окне скрестились оранжевые полосы солнечного света. Беседовали уже около двух часов, но к согласию не пришли, и оба немного утомились.

– В принципе, – сообщил Сидоркин, – особняк обложен со всех сторон, от меня мало что зависит. Вряд ли тебе дадут уйти.

– Это как раз не беда, – ответил Камил. – Уйти я смогу по-любому… Отчего вы так горячитесь, Антон Иванович? Вам какая корысть, если меня задержат?

– Но как же, как же! – заново закипятился Сидоркин. – Оправдаться перед начальством – это раз. И потом – без твоих показаний Карабай в два счета откупится. Через неделю будет на воле.

– Он с любыми показаниями откупится, – улыбнулся Камил, поражаясь искренней наивности этого человека, который старше его был не меньше, чем вдвое. Но Сидоркин ему нравился, он хотел расстаться с ним по-хорошему, без кукиша в кармане. – У Гараева вообще депутатская неприкосновенность. Таких волков нам надолго в камеру не загнать. Но это все на самом деле неважно… Карабай, Гараев и всякие другие – это пешки, только пешки в большой игре, которую не они даже затеяли.

Сидоркин хлопал глазами, пытаясь понять. Понять не смысл того, о чем говорил Камил, а кто он такой. Кто за ним стоит? Без этой информации на глаза генералу лучше не попадаться.

– Что же важно по-твоему?

– Общая тенденция, картина мира в целом… Вечность… Надо уловить то, что не меняется. Есть вечные пейзажи – девушка в окне, море, лес… Устойчивость – вот что главное.

Сидоркин почувствовал головокружение.

– Я не философ, – сказал он. – Извини, я стрелок.

– Именно, – обрадовался Камил. – Именно, Антон Иванович, вы лучше других знаете, пуля не имеет обратного хода. Она летит в цель, либо в молоко, но никогда не возвращается. Но где идет сражение? В кого стрелять? Это вам известно?

– Где же оно идет? – устало спросил Сидоркин. Камил ему посочувствовал.

– Нет, я не хочу вас запутать, все очень просто. Пуля не возвращается, а человечество норовят повернуть вспять, в пещеры. Этого нельзя допустить. Кто верит в Иисуса, кто верит в Магомета – это люди одной крови. Им не из-за чего враждовать. Но их стравливают. Их стравливают те, кто поклоняется золоту, для кого золото – единственное божество. Бесы хохочут от радости, когда сталкивают лбами мусульман и христиан. Но они сами не верят, что победят.

– Кто же им помешает? – Сидоркин испытывал чувство, похожее на то, какое бывает при прыжке с парашютом в тумане. Хочется поскорее соприкоснуться с землей, но боязно, что поломаешь ноги.

– Люди, у которых ясное зрение. Такие, как я, как вы… Те, кто способен стать мостиком мира, а не войны.

– Какой ты мостик, я видел сегодня ночью, – буркнул Сидоркин.

– Зачем так, Антон Иванович, – Камил мельком взглянул на часы: время поджимало. – Надо отделять зерна от плевел. Сегодняшняя демонстрация всего лишь звоночек над ухом спящего. Проснись, мужичок, а то похоронят заживо. Мы же, кажется, в этом пункте уже нашли взаимопонимание.

Сидоркин видел, что парень торопится.

– Молодой, а излагаешь по-стариковски… Хорошо, почему не хочешь сдаться добровольно? Посидишь, с народом пообщаешься. Может, сделаешь еще один звоночек кому-нибудь?

– Не могу, – огорчился Камил. – Рад бы услужить, но не могу. Я ведь объяснял. В Москве я транзитом, как бы на разведке. Но скоро опять вернусь. Кое-какие дела улажу – и сразу вернусь. Не сомневайтесь, Антон Иванович.

– Дела, наверное, с женщиной связаны?

– И это тоже.

Сидоркин решил, что пора причаливать к какому-нибудь берегу.

– Могу я при тебе начальству позвонить?

Камил придвинул розовый аппарат с позолоченными боками.

– Разумеется, пожалуйста.

Сидоркин соединился с генералом, который ждал его звонка.

– Ну, докладывай.

– Иван Романович, он хочет уйти. Что делать?

– Чем мотивирует?

– Говорит, срочные дела. Может, задолжал кому, не знаю. Или жениться надумал.

Самуилов выдержал паузу, и Сидоркин услышал слова, которые принесли ему огромное облегчение:

– Сможешь устроить побег?

– С шумом или тихо?

– Без стрельбы, – коротко ответил генерал.

– Сделаю, Иван Романович.

Сидоркин блефовал, пользуясь неосведомленностью Самуилова. Он был абсолютно уверен, что лихому пареньку никакая помощь не требуется, хотя отель действительно обвешан омоновцами, как черными виноградными гроздьями.

– Вот видите, – Камил взглянул на него со странной улыбкой пожилого юноши. Сидоркин каждый раз поеживался, когда ее видел. – Умный у вас генерал, все сразу понял… Будем собираться, Антон Иванович?

– Ответь на один вопрос, Саша. Если можно.

– Да?

– Кто ты такой?

Камил не стал увиливать.

– Нехорошо себя хвалить, но я, Антон Иванович, победитель.

Сидоркин удовлетворился ответом вполне. Победитель. Этим все сказано. Остальное – частности.

Вместе вышли из номера. Камил нес в руке коричневый чемодан. Одет был в спортивные штаны и кожаную куртку. Вид беззаботный. Если учесть место, где это происходило, можно сказать, на прогулку отправился преуспевающий молодой бандит, у которого и счет в банке, и заграничный паспорт в кармане. Рядом с ним Сидоркин чувствовал себя старым бегемотом с совковым прошлым.

Без осложнений пересекли холл и оказались на внутреннем дворе с роскошными клумбами, с серебристыми елями, на чьих стройных вершинах пылало майское солнышко. Их остановил спецназовский патруль – сразу три лба в боевой униформе. У старшего через всю щеку багровый, свежий шрам. Да и остальные двое – бывалые ребята. Потребовали предъявить документы, охватив Сидоркина и Камила подковой. Вооружение легкое – автоматы, дубинки, ножи. Сидоркин козырнул кожаной ксивой с гербом, редко ему представлялся такой случай. Старший, со шрамом, долго ее изучал, нехотя вернул.

– Не понимаю, подполковник… Куда вы его?

– Куда надо. Еще есть вопросы?

– Но у нас приказ…

– Засунь его в …

Спецназовцы растерянно переглянулись, хотя внятный ответ им понравился. Здесь все были свои.

– Что ж, вам виднее, – старший сделал знак – и его товарищи молча расступились. Еще двое, возникшие из глубины двора, тоже опустили оружие.

Подошли к темно-вишневому джипу с предупредительно распахнутой дверцей. Ключи в замке зажигания. Сидоркин попытался сесть за баранку, Камил остановил:

– Не стоит, Антон Иванович… Одному мне сподручнее…

– Но…

– Через сколько объявят перехват?

– Через час.

– Давайте здесь попрощаемся, Антон Иванович. Спасибо за все. Вы хороший человек.

– Не заблуждайся, – возразил Сидоркин. – Тебе просто повезло.

Неожиданно для себя обнял Камила и на мгновение прижался к нему щекой. Еще через секунду джип, истерически взвизгнув покрышками, вылетел из ворот.

– Полоснуть бы по стеклам, – с сожалением заметил спецназовец со шрамом. – И никаких проблем. Ишь чумовой.

– По яйцам себе полосни, – добродушно посоветовал Сидоркин.

Прошло еще долгих девять месяцев – лето, осень и зима, прежде чем они встретились снова.

Content

Афанасьев Анатолий Возвращение из мрака

Анатолий Афанасьев Возвращение из мрака

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЭПИЛОГ