Марина Крамер

Последнее японское предупреждение

«Когда же я, наконец, перестану таскаться сюда, как на службу? Уж лучше устроиться санитаркой – все равно их работу делаю, а так денежки бы капали, хоть какая-то помощь. Целыми днями – «Женя, принеси, Женя, подай, Женька, что раззявилась, судно полное. Женька, поверни, Женька, помоги простыни поменять». Коровы ленивые! Если бы не я… Нет, даже думать не хочу».

Привычно выдернув в холле из потертой дамской сумки белый халат и стоптанные тапочки, она переоделась, спрятала в большой пакет из дешевого супермаркета залатанные сапожки и плащ, проверила в кармане пропуск, подхватила стоявшую у ног коричневую хозяйственную сумку и двинулась к турникету. Там ее приветствовали как родную. Высокий охранник, молодой парень с русой шевелюрой, поправил черную чоповскую куртку и улыбнулся:

– Здорово, Женька. Как погодка? Шепчет?

– Ага – в пледик, шепчет, завернись да с кружкой чая обнимись, – фыркнула она, протягивая ему пропуск, но охранник махнул рукой:

– Ой, да иди ты уже, наизусть я твой пропуск знаю, поди, не первый день. Помочь сумку-то допереть?

– Спасибо, Миша, – искренне ответила девушка, перехватывая удобнее ручку тяжелой хозяйственной сумки, – сама как-нибудь.

Охранник кивнул, провожая взглядом худую, чуть сгорбленную фигурку, направившуюся к лифтам:

– Слышь, Жень! Лифты не работают с утра.

Девушка замерла на мгновение, потом выругалась вполголоса и повернула к лестничному маршу. Подъем с ношей на седьмой этаж она выполняла примерно раз в неделю – именно с такой периодичностью отключались оба лифта в больнице.

Сегодня, серым дождливым утром, больничная палата казалась особенно мрачной и обшарпанной. Словно впервые Женя вдруг увидела облупившуюся штукатурку, огромные трещины на потолке, отколовшийся местами кафель возле умывальника, затертую до беловатых пятен поверхность высокого деревянного стола-поста, за которым сегодня оказалась медсестра Аня, грубоватая девица с удивительно ловкими руками – могла попасть иглой в любую вену даже с закрытыми глазами. Видимо, именно потому она чаще других подменяла постоянную сестру Иру, у которой часто болел ребенок. Женя не любила ни ту ни другую, обе девицы казались ей высокомерными, иногда почти по-хамски грубыми, хотя должное их профессионализму она все-таки отдавала. Что Аня, что Ира никогда не обходили вниманием ни одного из своих нелегких пациентов.

– Что-то поздно ты сегодня, – буркнула Аня, сосредоточенно выписывая что-то из листов назначения в свой журнал, – твоя-то вон лежит вся мокрая.

Женя стремительно метнулась к окну, минуя еще две такие же отгороженные друг от друга полупрозрачными клеенчатыми шторами кровати. Там, на «блатном» месте, вот уже четвертый месяц лежала Лена. Вернее, то, что от нее осталось.

– Что, простыни сменить некому было? – враждебно спросила Женя, ногой засовывая сумку под кровать.

– Нас двое, их пятеро, сама знаешь, – невозмутимо ответила Аня, – мы с Риткой и бесхозных еле успеваем обрабатывать, а тебе пропуск по уходу для того и выписан. Сиди и ухаживай. Или денежки плати, сиделку нанимай.

– Ты ведь знаешь, что денег у меня нет, – огрызнулась Женя, аккуратно сворачивая в рулон мокрую простыню под недвижимым телом Лены, чтобы удобнее было выдернуть ее.

– Ну а раз нет – вот сама и крутись, – беззлобно парировала медсестра, – мы и так ночью ее переворачиваем, каждую смену предупреждаем, чтоб смотрели. Чего тебе еще? Днем будь добра – сама все делай.

Сменив простыни, Женя вышла с охапкой мокрых в санкомнату, чтобы там упаковать их в мешки. И здесь ее накрыло – сев на край ванны, она уронила пахнущее мочой белье на пол и расплакалась от бессилия и злобы.

Александра

Вы знаете, что такое счастье? Безусловное, безоглядное счастье, когда перестаешь даже подозревать о существовании каких-то проблем в жизни? Я поняла это только сейчас, каждое утро собирая свою первоклашку в школу и готовя ей и мужу завтрак. Галя, наша старая домработница, всякий раз ворчала: мол, что ж тогда ей-то делать, если я сама, но мне очень хотелось делать все так, как это бывает у других – у моих коллег в академии, например. Раз уж вышло, что я живу в огромном загородном коттедже с прислугой и шлагбаумом на въезде, раз дочь моя в школу ездит не с отцом или матерью, а с водителем и охранником, раз даже мой свободолюбивый муж смирился с этими обстоятельствами – то хотя бы оладьи к завтраку я могу самостоятельно приготовить? И все – папа…

Нет, я не жалуюсь, я привыкла к тому, что вокруг моего родителя постоянно что-то происходит, взрывается, горит и стреляет. Но дочь… Соня, конечно, не понимала, почему наша жизнь устроена именно так, да, к счастью, в ее гимназии почти всех детей подвозили к крыльцу дорогие машины. Но я боялась, что рано или поздно и до нее обязательно дойдут слухи о том, что дед, любимый деда Фима, благообразный председатель совета директоров крупного банка, в прошлом был криминальным авторитетом Фимой Клещом, а обожаемый отец, папочка, папусик, которого Соня боготворит, не всегда тренировал детишек в клубе восточных единоборств и в свободное время писал большую научную работу по одному из их направлений. Раньше, давно, еще до ее рождения, Акела мог убить любого всего лишь движением хорошо натренированных пальцев. Он и сейчас наверняка может, просто теперь ему это не нужно уже, – и жизнь другая, и ценности тоже. Но люди злы, завистливы, мелочны, они не гнушаются ничем, им все равно, кого ранить – будь то взрослый или ребенок. Этот вопрос уже давно начал мучить меня, и я все время приставала к мужу, но Саша только бросал в мою сторону угрюмый взгляд единственного глаза и тихо говорил:

– Аля, решай проблему тогда, когда она появилась, а не тогда, когда ты ее выдумала.

Меня спокойствие мужа порой выводило из себя, но я понимала – он, наверное, прав. Зачем травмировать психику ребенка разговорами, которых она сама пока не заводит?

Мы действительно были очень счастливы, и воспоминания о прошлом практически перестали тревожить меня, хотя на всю жизнь осталась малоподвижность правой руки и сводящие с ума головные боли, особенно перед дождями – последствия ранения в голову, перенесенного несколько лет назад. Но я научилась отлично управляться левой рукой, лишь изредка помогая себе правой, научилась твердо держать скальпель во время вскрытий, могла без ассистента отпрепарировать труп и изготовить препарат для занятий. Я по-прежнему работала на кафедре нормальной анатомии медицинской академии, а по выходным не отказывала себе в удовольствии вспомнить еще одно увлечение – стрельбу из винтовки и пистолета. Когда-то давно у меня был взрослый разряд, и это полезное умение несколько раз спасало мне жизнь. И не только мне.

Правда, вот с любовью к мотоциклам дело обстояло хуже. Муж категорически заявил, что больше не потерпит этого, не позволит сесть за руль, потому что устал бояться за меня.

– Ты уже не принадлежишь исключительно себе, Аля, – спокойно заявил он, прицепляя ключи от байка на собственную связку, – ты мать. А это – обязательства. Я не хочу объяснять Соне, что случилось, если ты вдруг однажды на скорости сойдешь с трассы и разобьешься. Я понимаю, что мое мнение тебя волнует мало, но по глупости оставить сиротой дочь ты не имеешь никакого права.

Я тогда печально проводила взглядом ключи, отлично понимая, что больше я их уже не увижу. Акела уже пытался лишить меня байка, но я всегда находила ключи и нарушала запрет, однако залезть в карман мужа не рискнула бы никогда.

Я проснулась с четким ощущением какой-то вселенской дряни, которая непременно случится сегодня. Так часто бывало – я открывала глаза и понимала, что день пойдет наперекосяк. Такие мысли я старалась гнать от себя, но сегодня это никак не удавалось. Еще и голова заболела, а у меня, как назло, был назначен семинар у второкурсников, отменить который я не могла, как и попросить замену – на кафедре случилась нехватка преподавателей, мы в этом году не получили ординаторов, и потому нагрузка распределилась между старыми сотрудниками.

Я по привычке похлопала рукой по правой половине кровати, хотя и знала, что муж уже встал – в это время он как раз отправлялся на пробежку. Дотянувшись до халата, я села и спустила ноги на пол, стараясь попасть в тапочки. Сейчас приму душ, потом заплету Соне косы – и можно готовить завтрак, хотя характерные звуки снизу подсказывали, что сегодня Галя меня опередила и уже возится у плиты. Ну, ничего…

По пути в ванную я задержалась у туалетного столика и вдруг остолбенела.

– Елки… – ахнула я, глядя в зеркало, – ты только посмотри…

– Что случилось? – Акела появился на пороге спальни, на ходу застегивая спортивную кофту – собирался на пробежку.

– Ты глянь… если меня на клубничных грядках выставить вместо пугала, птицы с перепугу вернут прошлогодний урожай…

Муж захохотал так оглушительно, что на звук его голоса из детской прибежала Соня, уже полностью одетая в школьную форму:

– Вы чего?

Акела подхватил ее на руки и, легко подкинув к потолку, сообщил:

– Твоя мама не в духе. Недовольна своим видом. Пугало, говорит, я страшное, на огороде мне самое место.

Соня вытаращила и без того огромные глазищи и возмущенно заявила:

– Мама, ты что?! Ты самая красивая мама в моем классе!

– Это потому что твоя, – буркнула я, разглядывая отражение в зеркале. Сегодня я на самом деле выглядела не очень – мешки под глазами, припухшие губы, да и вообще вид какой-то сонный. В дождливую погоду всегда напоминала о себе старая травма головы, полученная в перестрелке много лет назад. Я плохо спала, мучилась от головных болей, от надвигающихся кошмаров, и в такие моменты только муж был в состоянии помочь. Он возился со мной, как с ребенком, даже на руках носил иногда, рассказывал длинные истории о самураях, читал стихи. Я чувствовала себя совсем маленькой девочкой, и это чувство почему-то давало покой и ощущение полной защищенности. Сашка всегда был надежным, спокойным и излучающим такую внутреннюю силу, которой с лихвой хватило бы на пятерых. В моем понимании он был настоящим мужчиной, мужем, отцом, защитником, и наивное словосочетание «как за каменной стеной» обретало вполне реальные очертания.

Дочь меж тем, воспользовавшись моим молчанием, слезла с отцовских рук и уже крутилась около зеркала, очень похоже копируя мои гримасы.

– Неси расческу, – велела я со вздохом, – и вообще – ты чего так рано оделась? Папа еще не бегал.

– Ну и что, – беспечно отмахнулась Соня, – я все равно с Никитой поеду. Хочу в школу пораньше приехать, там сегодня Ирка какую-то игру принесет.

– Ничего не выйдет. Завтракать мы без папы не сядем, поэтому пораньше не получится, – напомнила я о заведенной в семье традиции – это мой отец так решил, это с его подачи мы вставали к столу утром, даже если никуда не собирались.

– Ты мне косу заплети, и я пойду деда Фиму проведать, – заявила дочь, поняв, что разговор окончен.

Папа жил во второй половине огромного дома, специально отремонтированного заново с таким расчетом, чтобы создать ощущение разделенного пространства. Папа не хотел мешать нам, но в то же время хотел, чтобы были рядом, и поэтому мы, продав свой коттедж по соседству, переселились сюда. Моя благодарность Акеле не имела пределов – он подчинился и принял отцовские условия, что ему, почти папиному ровеснику, было, наверное, довольно сложно сделать. И я знала, что и папа уважает решение зятя. Акела вообще был в семье непререкаемым авторитетом, и папа, становясь все старше, молчаливо признавал его правоту и прислушивался к мнению. И это мой папа – человек, привыкший все в жизни решать самостоятельно и без чужих советов… С тех пор как в город вернулся его старый друг Бесо (не без нашего с Акелой участия, надо признать), мой папенька снова почувствовал себя сильным – все-таки многолетнее братство нельзя разорвать в один миг, даже если в дело оказался замешан чей-то родственник. Нам стоило больших усилий убедить папу, что Бесо не имел никакого отношения к интригам, затеянным его внебрачным сыном Ревазом. Именно по его вине погибли мои братья, я сама оказалась на больничной койке с огнестрельным ранением в голову, а Акела сильно пострадал при взрыве собственного джипа.

Папа очень переживал разрыв с Бесо, и мы сделали все возможное, чтобы переубедить его. Теперь старый грузин часто, как и раньше, бывал в нашем доме, баловал Соню, привозил ей игрушки, в которые, к моему удивлению, они потом с увлечением играли втроем, привлекая и папу. Имя Реваза никогда не упоминалось в разговорах, как будто и не было его никогда.

Так часто, как позволяли дела, к этой парочке присоединялся второй папин друг дядя Моня, старый адвокат, занимавшийся всеми отцовскими делами. В определенных кругах эта троица носила малопочтительное прозвище «Три поросенка», но они не особенно реагировали и только отшучивались – мол, все бы ничего, и внешне подходят – невысокие, с явными брюшками, да вот беда – двое из них на дух не переносили свинину по причине своего еврейства. Надо признать, триумвират двух евреев и грузина вызывал у всех неподдельное удивление, однако папа, дядя Моня и Бесо столько прошли вместе и столько отсидели на троих, что уже по праву считали себя родственниками, а детей не делили на своих и чужих. И моя Соня, как самая младшая из третьего поколения, была всеобщей любимицей, что нас с Акелой иногда возмущало. Порой, набедокурив, Сонька признавалась в содеянном не мне или отцу, а деду или кому-то из его друзей, и потом нам стоило огромных трудов применить какие-то воспитательные меры. Признаться, в детстве я иногда делала то же самое – чуть что, неслась к дяде Моне или к Бесо за помощью, и те частенько прикрывали от родительского гнева. Так что в этом Соня пошла в меня…

Дочь убежала, потряхивая тугими косичками, и я получила возможность заняться собой. С некоторых пор отросшие волосы доставляли мне определенные неудобства по утрам – ну, кому охота каждый день справляться с непокорной кудрявой шевелюрой, стараясь привести ее в опрятный и строгий вид?! Но муж категорически заявил, что больше не желает никаких стрижек – насмотрелся на меня, обритую наголо, и пришлось подчиниться. В конце концов, всегда можно сделать над собой усилие и доставить человеку радость, раз уж ему так хочется, чтобы у меня были длинные волосы. Разумеется, отращивать косу я не стала, сделала удлиненную стрижку чуть ниже плеч и, когда бывала в настроении, подолгу возилась, выпрямляя буйные кудри при помощи утюжка. Если же делать это было некогда или просто лень, то вопрос решался при помощи шпилек.

Закончив возиться с пучком, я подошла к шкафу, отодвинула в сторону зеркальную створку на рельсе и задумалась. Работа не позволяла ходить в джинсах или тем более кожаных брюках, как привыкла, потому каждое утро я изводила себя выбором очередного платья или юбки с блузкой. Будь моя воля – я ни за что на свете не покупала бы все это тряпье, обходясь несколькими парами брюк и водолазками. Но увы…

Справившись и с этим, я оглядела себя в зеркале и осталась вполне довольна – молодая женщина в строгом костюме, не пацанка, какой обычно меня видели в поселке по выходным.

В душе шумно плескался муж, вернувшийся с пробежки и проделавший обязательный комплекс упражнений с шестом во дворе перед гаражом. Шест-бо Акела использовал для тренировок каждое утро, а в выходные к нему добавлялся еще и японский боевой веер-тэссен, и это зрелище я старалась не пропускать, усаживалась на подоконник и завороженно наблюдала за плавными, почти танцевальными движениями мужа. В такие моменты Акела был прекрасен, как настоящий древний воин, и у меня всякий раз щемило сердце – неужели со мной рядом такой мужчина? Неужели я могу прикасаться к нему, обнимать, целовать? Неужели это меня он носит на руках и ласкает ночами? Неужели он – мой? Он – живое воплощение всего, о чем только может мечтать женщина? Да, возможно, я идеализировала мужа, приписывая ему какие-то совсем уж сказочные качества, но мне так совершенно не казалось. Я любила его, и даже изуродованное ожогами и шрамами лицо и отсутствие глаза не делали Акелу менее привлекательным для меня.

– Аля, ты готова? – голос мужа вывел меня из почти медитативного состояния, и я обернулась на звук.

Акела стоял на пороге спальни, в своем обычном кожаном костюме, который надевал, собираясь в клуб восточных единоборств. Там – я хорошо знала – он переоденется в белое кимоно и весь день будет заниматься с мальчишками, стараясь вернуть к нормальной жизни даже уличных бродяжек, которых он частенько приводил в клуб с вокзала или рынка. Меня удивляло такое отношение мужа к чужим детям, но потом я поняла, что Сашка таким образом словно искупает свои старые грехи. Я никогда не комментировала это вслух или при отце, но в душе очень гордилась поступками мужа.

– Ты готова? – повторил Акела, шагнул ко мне и взял за руку.

– Поцелуй меня, – вдруг попросила я, встав на цыпочки и зажмурив в предвкушении глаза.

Но почему-то сегодня поцелуй мужа показался мне торопливым и даже каким-то нервным.

– Что-то случилось?

– Бесо приехал, – коротко бросил Саша, и сердце мое заколотилось от нехорошего предчувствия: в такую рань Бесо без причины не являлся. – Тебе придется завтракать с Соней вдвоем.

– Я сейчас Никите позвоню, пусть он с ней позавтракает и сразу в школу ее везет.

– Нет, Аля. Я сказал: ты позавтракаешь с Соней и потом проводишь ее в школу, – не повышая голоса, но с нажимом сказал муж, и я поняла, что меня просто убирают, потому что предстоит какой-то серьезный разговор, и папа, как, собственно, и Акела, не хочет, чтобы я при нем присутствовала.

– В чем дело?

– Ты прекрасно знаешь, что я не скажу. Забирай Соню, и идите в кухню. Все.

Это короткое «все» ясно дало понять, что разговор окончен, и я должна подчиниться. С годами я научилась распознавать интонации мужа и четко улавливать те, к которым стоило немедленно прислушаться. Как сейчас.

Я послушно кивнула и пошла вниз, где в столовой за накрытым к завтраку столом уже сидели мой отец, Соня и Бесо, то и дело вытиравший платком лицо.

– А, Саня, – старый грузин поднялся мне навстречу, раскинув в стороны руки.

Я обняла его, чмокнула в щеку:

– Давно не виделись.

– Дела, Санюшка, дела, – неопределенно отозвался он и как-то затравленно посмотрел на папу.

Я тоже перевела взгляд на родителя и мгновенно поняла – что-то случилось. Папа сидел, поджав губы и сощурив глаза, что являлось признаком крайнего напряжения. Если бы не сидевшая рядом Соня, он уже орал бы и метался по комнате, как делал всегда, но присутствие внучки заставляло его сдерживаться. Акела был прав, отправляя меня завтракать в кухню, – папе с его больным сердцем держать в себе эмоции категорически запрещалось.

– Сонечка, идем со мной. – Я взяла дочь за руку, помогая выйти из-за стола.

– Мам, мы еще не завтракали, – возмутилась она.

– Мы с тобой пойдем в кухню, там Галя одна, ей скучно.

– Баба Галя всегда одна кушает, и ничего, а сегодня скучно, – пробурчала дочь, выбираясь из-за стола.

Я прекрасно понимала, что ей хотелось завтракать с дедом, отцом и Бесо, который развлекал ее и смешил, мне и самой было любопытно услышать их разговор, но ослушаться Акелу я не могла. Мы спустились в кухню, оборудованную в полуподвале, огромную и очень уютную. Домработница Галя сидела за столом и размешивала мед в большой белой чашке, над которой поднимался пар от горячего молока.

– Санечка, а чего это вы сюда? – удивленно спросила она, когда мы с Соней вошли.

– Бесо приехал, – коротко отозвалась я, и Галя прикрыла рот ладонью – не первый день работая в папином доме, она прекрасно понимала, что к чему.

– Да вы чего ж стоите-то, садитесь, сейчас все подам, – засуетилась она, выбираясь из-за стола и направляясь к посудному шкафу.

– Баба Галя, давай я тебе помогу, – тут же вызвалась Соня и сама принялась вынимать с полки чайные чашки, блюдца и тарелки.

Воспользовавшись тем, что дочь и домработница отвлеклись и накрывают на стол, я выскользнула из кухни и на цыпочках прокралась в соседнюю со столовой комнату. Там, прильнув к стене, я затаила дыхание и стала слушать.

– …и я ему говорю – ты оборзел, в натуре? С горы ли пятьдесят один процент? Контрольный пакет слить тебе – а не жирно хавать собрался, печень не побеспокоит? – гремел Бесо. – В натуре, задрали новоделы эти! Никаких понятий!

– Ну, ты за понятия зря заговорил, – перебил отец, – не к месту и не ко времени. Скажи, Акела, чего отмалчиваешься?

– Думаю. Надо понять, почему именно сейчас и что есть в загашнике. Чтобы выдвинуть такие требования, нужно иметь что-то такое, от чего мы не сможем отвертеться. Какие-то совершенно убойные аргументы. И я пока не вижу, что это может быть. – Спокойствие в голосе мужа действовало на окружающих магнетически, я это знала и была уверена, что сейчас успокоятся и излишне эмоциональный Бесо, и пока не успевший выйти из себя папа.

– Да мать ты моя в коньках на босу ногу! – взревел вдруг против моего ожидания отец. – Что, скажи, – что можно мне предъявить?! Два инфаркта и хренову тучу дырок в теле?!

– Фима, не кричи. Ты не хуже меня знаешь, что при желании всегда можно накопать, – не повышая голоса, отозвался мой муж, – нужно искать, кому выгодно, потому что я уверен – Бесо звонил какой-то подставной или «шестерка». Тот, кто затеял игру, не будет светить лицо до времени.

– С чего ты взял? – в голосе папы я очень хорошо слышала нотки недоверия, и это мне было непонятно – Акела практически никогда не ошибался.

– Подумай сам. Если бы ты рассчитывал сорвать с кого-то дурной куш при помощи шантажа – ты стал бы делать это собственноручно? Или все-таки подстраховался бы?

– Что, думаешь, тот, кто это замутил, боится, что я в ментовку кинусь? – брезгливо спросил отец, но Акела продолжал:

– Я бы не стал сбрасывать со счетов такую возможность. О том, что этого не случится, ты знаешь, Бесо, я – но посторонний не может быть на сто процентов уверен.

– Да мне западло к ментам соваться, как ты не поймешь?! И все, кто меня знает, будут в этом уверены, бошки свои прозакладывают!

– Пусть так. Но ты уверен, что это кто-то из тех, кто в теме? Это может быть просто залетный…

– А откуда у залетного какое-то досье, а?! – перебил папа, и я услышала звук разбившегося стекла – родитель явно смахнул что-то на пол.

– Ты не видел этого досье, – по-прежнему невозмутимо ответил Акела, – и Бесо его не видел – так ведь? Был только разговор, а слова ни к чему не пришьешь, если нет доказательств.

– Да идите вы оба… к нехорошей маме! – снова взорвался отец, и на пол опять что-то полетело. В последнее время папа вдруг пристрастился к битью посуды, и бедная Галя вынуждена была раз в две недели пополнять запасы.

– Ты, Фима, на голос-то не брал бы, – отозвался молчавший до сих пор Бесо, – Акела правильную тему толкает, если вдуматься. Давай здраво рассуждать…

– Вот и рассуждай – здраво! – огрызнулся папа. – Возьми вот и привези мне этого переговорщика, а уж тут я из него все и сам вытрясу!

О, черт… Это мне совершенно не понравилось – ведь я просила никогда не устраивать разборок в доме, где живет мой ребенок. Ну, если вдруг до этого дойдет, я заставлю отца считаться с моим мнением – еще не хватало, чтобы Соня ненароком что-то услышала или – вообще не дай бог – увидела! Я вам покажу разборки…

Видимо, поддавшись раздражению и возмущению, я сделала какое-то неловкое движение и случайно задела локтем стоявшую на комоде китайскую вазу. Ну, просто не утро, а мечта торговца посудой… На раздавшийся грохот, естественно, вошел Акела и застал меня на месте преступления. Покрытое шрамами лицо мужа омрачилось, единственный глаз прищурился – это не предвещало ничего хорошего, и я понуро опустила голову, но потом вдруг решила, что в этой ситуации выгоднее нападать, чем обороняться:

– Да! Вот прикинь – да, подслушивала! – с вызовом заявила я, вытягиваясь во весь свой невысокий рост и задирая подбородок. – И то, что я услышала, мне не нравится, ясно?! Только попробуйте здесь мясорубку устроить…

– Ты погляди! – загремел голос отца, и я обернулась – папа стоял на пороге, ухватившись руками за косяки. – У нее еще пионерская зорька в заднице играет, а она тут предъявляет! Ты кого на голос взять решила?

– Фима, я сам, – чуть заметно поморщился Акела, но папа не желал спускать на тормозах мой очередной проступок:

– Знаю я твое «сам»! Она ж веревки из тебя крутит! Только и потакаешь капризам!

Это была вопиющая несправедливость – уж если кто и имел на меня влияние в этой семье, так только муж, и папа был сто раз не прав, обвиняя его сейчас в мягкости и каких-то там поблажках.

Акела снова поморщился, но голос по-прежнему не повысил:

– Я же сказал – сам разберусь.

Однако папенька уже вошел в раж – утренние негативные новости и без того заставили его нервничать, а тут еще и я со своими выходками, и этого вспыльчивому отцу оказалось с лихвой. Он заорал так, что я невольно присела и зажала руками уши:

– Да… вашу..! В собственном доме все поперек идут, как тут вообще с чем-то можно разобраться?! Задолбали спорить! Акела! Забирай на хрен свою жену, и идите оба к себе! Слышишь?! Оба – к такой-то матери, я сказал! – тут он сделал паузу, подошел ко мне и взял пальцами за подбородок: – А ты, Александра… если еще раз… поняла?!

– Поняла, – выдавила я, понимая, что сейчас выгоднее согласиться со всем, что говорит отец, чтобы не распалять его еще сильнее и не довести – не дай бог – до сердечного приступа.

Мы вышли из комнаты и молча поднялись к себе. Сашка закрыл дверь, прислонился к ней спиной и мрачно взглянул на меня:

– Ну, что? Добилась, чего хотела?

– Ничего я… – но он перебил:

– Аля! Молчи и слушай. Больше никогда ты не будешь вмешиваться в наши с Фимой дела, понятно? Я не хочу, чтобы ты в них вмешивалась. Если тебе наплевать на меня и мое мнение, то подумай о Соне.

Я машинально взяла со столика расческу и крутила ее в руках. Разумеется, я не была согласна с мужем, разумеется, я никогда не дам ему обещания не вмешиваться в их с папой дела хотя бы потому, что они оба родные мне люди, и я должна быть в курсе всего, что с ними происходит. Иначе я никак не смогу помочь им, если это будет нужно. Но Соня… Моя кудрявая дочка, сидящая сейчас в кухне с Галей… И Сашка прав – я должна думать и о ней тоже, вернее, о ней в первую очередь. Я ответственна за нее. Но разве сам Акела не несет ровно такую же ответственность? Разве он – не отец ей? Почему я должна думать о Соне, а он нет?

– Я тоже думаю о ней, – сказал муж, и я вздрогнула, забыв о своей привычке иной раз думать вслух, – но ты мать. Ты должна больше внимания уделять дочери, Аля, а не тому, что происходит в банке отца.

– А дело в банке?

– Не пытайся подловить меня.

Муж произнес это таким тоном, что я, наконец, уяснила – все, пора закрывать рот. Отбросив расческу на кровать, я подошла к Сашке и вжалась лицом в грудь:

– Прости… ты прав, конечно.

Руки мужа крепко взяли меня за плечи и слегка встряхнули:

– Аля, я не шучу. Мне действительно не нужно, чтобы сейчас ты вмешивалась в происходящее, понимаешь? – и то, как он выделил голосом именно эти два слова, только лишний раз убедило меня в том, что назревают крупные неприятности. – А теперь… – Сашка перевел взгляд на стенные часы, – тебе не кажется, что вы уже опаздываете?

– Ох ты, черт! – Я совершенно потеряла счет времени, и мы действительно уже опаздывали – Соня в школу, а я на первую пару у студентов-первокурсников.

– Вот так и бывает, когда суешь свой нос в чужие дела. – Сашка ласково потрепал меня за щеку и отошел от двери: – Все, беги, а то совсем опоздаешь.

Евгения

– Женька, ты чего разлеглась-то? – за плечо нещадно трясли, и Женя, прикорнувшая в изножье кровати, резко выпрямилась и села:

– Что?!

– Не видишь, катетер выскочил? – Аня бесцеремонно сдернула одеяло и ткнула пальцем в желтоватое пятно, расползавшееся под телом неподвижно лежащей Лены.

– Ну, так поправь, – враждебно огрызнулась Женя, – это не моя обязанность.

– Твоя обязанность сидеть и следить, а не дрыхнуть тут, как в доме отдыха, – зло бросила Аня, надевая резиновые перчатки, – неси давай белье сухое.

Женя вышла из палаты, закрыла дверь и, прислонившись к стене, заплакала. От усталости подкашивались ноги, все утро, с пяти часов, она драила лестницы в девятиэтажке, а потом сломя голову бежала сюда, в больницу, и, сделав все необходимое, присела на угол кровати и незаметно для себя задремала. И надо же было случиться, что этот злосчастный катетер выскочил именно в эти пятнадцать минут!

– Ты чего ревешь? – раздалось рядом, и Женя мгновенно вытерла глаза. Около нее стоял Миша, тот самый охранник, что постоянно предлагал свою помощь. – Случилось что?

– Н-нет, устала просто, – пробормотала девушка, пряча глаза.

– Ты во сколько домой сегодня пойдешь?

– Не знаю… часов в девять, наверное. Покормлю, перестелю на ночь – и поеду.

– Тогда я тебя подожду? Смена в восемь закончится.

Женя удивленно посмотрела на молодого человека:

– Зачем?

– Ну, как… домой провожу, – смущенно проговорил он.

– Зачем? – повторила Женя, и Миша совсем растерялся:

– Так это… темно же… поздно…

«Каждый день темно и поздно», – хотела ответить девушка, но в этот момент дверь палаты открылась, и оттуда выглянула Аня:

– Нет, ты гляди! Я ее с бельем жду, а она тут амуры разводит! – И Женя, забыв о Мише, метнулась в другой конец коридора, к встроенному шкафу с постельным бельем.

Она уже давно привыкла действовать почти на автопилоте, не глядя, брала с полок нужные вещи, не задумываясь, как и что делает, меняла постель под неподвижным телом Лены, машинально рассовывала грязное по нужным мешкам в санкомнате. Точно так же в часы приема пищи вставляла в зонд большой пластиковый шприц, вливала в него подогретый бульон с разведенным в нем детским мясным пюре и уже почти перестала замечать цифру на ценнике в супермаркете, где покупала это самое пюре. Денег не хватало ни на что, все уходило сюда, в больницу, в карманы ночным сиделкам из здешних же санитарок. Оставаться на ночь Женя не могла – если не спать, то она совершенно перестанет держаться на ногах, а ведь нужно еще и работать, чтобы совсем не умереть с голоду ни ей, ни Лене. Она хваталась за любые возможности, будучи бухгалтером, вела несколько фирм, составляла отчеты, даже в больницу таская с собой старенький, еле-еле работающий ноутбук. Она мыла полы в соседнем доме, потому что это можно было делать три раза в неделю рано утром, не выкраивая для этого время днем. Иногда, если оставались силы, Женя здесь же, в больнице, брала заказы на вязаные варежки, шарфики и шапочки для малышей, и медсестры охотно обращались к ней. Но на это тоже нужно было время, которого катастрофически не хватало. Как и денег. В их с Леной комнатах в коммуналке на окраине города не осталось ничего ценного, даже телевизор Женя давно продала какому-то мастеру-надомнику на запчасти – все равно его никто не смотрел.

Соседка Анфиса Валентиновна как-то утром в кухне посоветовала, помешивая какую-то сладкую массу в кастрюльке:

– Ты бы, Женечка, одну-то комнату продала бы, что ли. Хоть не очень большие, а все же деньги. А лучше сдала бы. Так каждый месяц понемногу капать будет. А то и вовсе сразу за полгода, скажем, попроси.

– Как это? – не сразу поняла Женя, варившая бульон из куриной грудки.

– А вот так. Дай объявление да и сдай каким заезжим… Знаешь, много ведь таких-то, кому жилье недорогое нужно. А то и вовсе продать можно, если люди приличные.

– А Ленка куда же денется?

– А ты думаешь, ей эта комната пригодится теперь? – продолжая перемешивать в кастрюле отвратительно-фиолетовую жидкость, отдаленно напоминавшую кисель, поинтересовалась соседка, и до Жени дошел смысл сказанного.

Она отбросила ложку, уперла кулаки в хубые бока и грозно посмотрела на Анфису Валентиновну:

– Это что же вы хотите сказать?! Что моя сестра… никогда сюда не вернется?!

– Да ты не шуми, Женечка… просто посмотри на вещи реально. Такая травма, столько времени в коме… да разве ж она… даже если выживет…

Эти слова укололи Женю до такой степени, что она даже зажмурилась как от физической боли, затопала ногами и закричала так, что соседка в испуге шарахнулась к окну:

– Не сметь! Вы слышите?! Никогда не сметь так говорить о моей сестре, слышите вы?! Никогда! Лена поправится, ясно?! Чего бы мне это ни стоило! – Женя грохнула ложку в раковину и выскочила из кухни, чтобы не поддаться соблазну и не стукнуть чем-нибудь сердобольную соседку.

Анфиса Валентиновна уже не в первый раз заводила этот разговор о комнате, но никогда не говорила о Лене вот так, почти в прошедшем времени. Женя не допускала мысли о том, что сестра может не выйти из комы, не встать с кровати, не вернуться в свою комнату, в которой Женя поддерживала порядок и не тронула ни единой вещи. Она просто не хотела верить, что все ее усилия, все труды, все заботы могут не увенчаться успехом. Она должна поставить Лену на ноги – у них ведь никого нет, кроме друг друга.

Александра

Это напоминало паранойю, но я заметила за собой слежку. Да, самую банальную слежку – двух юнцов на неприметной синей «шестерке». Даже не знаю, сколько времени они мотались за мной, пока какое-то внутреннее чутье не заставило меня чуть пристальнее вглядеться в зеркало заднего вида. Машина следовала за мной на расстоянии, то и дело пропуская перед собой кого-то, но не отставала дальше, чем на три автомобиля. Я решила проверить свою догадку и, нарушив правила, свернула в запрещенном месте в переулок. Синяя «шестерка» повторила мой маневр, но, проехав немного, остановилась у обочины. Однако когда я снова выехала на магистраль, через пару минут она уже снова следовала за мной во втором ряду.

– Прекрасно, – пробормотала я, доставая сигарету из валявшейся на сиденье пачки, – так давно мы не видели приключений, что уже заскучали. Вот идиотизм… И наглые какие – почти не шифруются!

У меня мелькнула мысль притащить их к Сашкиному клубу, предварительно сделав мужу предупредительный звонок, и вот там бы красавчики все выложили, но потом я подумала, что не надо пока втягивать сюда Акелу – мало ли что. Может, мне все-таки показалось? Но интуиция подсказывала, что ошибиться я не могла – с моим-то опытом.

Тогда возник еще один план – дотянуть новых знакомых до поста ГИБДД на выезде из города и там вынудить нарушить правила, чтобы их остановили для проверки документов, а уж потом через телохранителя Никиту попытаться добыть эту информацию. Но тут я просчиталась – как будто учуяв мою хитрость, ребята в «шестерке» отстали от меня аккурат за триста метров до поста, развернулись и уехали обратно в центр. Я ударила кулаками по рулю, не в силах справиться со злостью. Но что-то внутри подсказывало, что завтра мы снова встретимся, и вот тогда, если это произойдет, я решу, что с этим делать. А сегодня дома буду молчать.

Но дома промолчать не получилось. Едва я въехала во двор, как из домика, где днем находились охранники, навстречу машине выбежал Никита. Такие выходы обычно сопровождались какими-то не особо приятными новостями, поэтому я уже заранее напряглась, и не зря.

– Ну, вы даете, Александра Ефимовна! – открывая дверку и помогая мне выбраться, заговорил Никита.

– В смысле? – Я отдала ключи подошедшему охраннику, следившему за воротами, и пошла, увлекаемая Никитой, в домик охраны.

– А что за финты в городе? Кто вам на «хвост» сел?

– Мне? На «хвост»? – не совсем натурально удивилась я, и Никита мгновенно уличил меня:

– Ой, вот никак врать не научитесь! Я вас в секунду выкупаю, удивляюсь, как только Акела все это глотает.

– Так, это не твое дело. Ты откуда знаешь про «хвост»?

– Савка позвонил.

Ну, еще бы! Как я сразу не догадалась! Я выписывала пируэты как раз в том районе, где жил брат-близнец моего телохранителя, частный детектив Савва. Разумеется, вездесущий братец оказался в нужном месте в нужное время и моментально позвонил сюда, поставил в известность Никиту. Хорошо, если последний не успел или не захотел (а что, вполне вероятно, он часто скрывал что-то, связанное со мной, от отца и мужа) поделиться этими знаниями с окружающими.

В его комнате было тепло и накурено – все, как я люблю. Обычно свои планы мы обсуждали именно тут, подальше от глаз папы и Акелы, потому что не всегда они, планы эти, были безопасны. Никита уже давно перешел в ранг моих наперсников, помогал и поддерживал, когда было нужно.

– Чая хотите? – помогая мне снять плащ, поинтересовался он, и я кивнула:

– Не откажусь.

Пока телохранитель гремел чашками и возился с заваркой, я закурила, вытянула ноги и, откинувшись на спинку стула, принялась думать. С момента разговора Бесо, отца и Акелы прошла неделя, вроде как ничего больше не происходило. Банк работал как обычно, муж мой каждое утро уезжал в свой клуб – именно в клуб, потому что папа не потерпел бы вида зятя в кожаном тряпье в стенах офиса, Акела и в деловом-то костюме выглядел весьма экзотично со своей тонкой длинной косой, прикрывавшей только макушку на выбритой голове. Я невзначай задавала какие-то вопросы, пытаясь поймать мужа на лжи, но ничего подобного – то ли Сашка так ловко маскировался, то ли на самом деле ничего не происходило. И вдруг этот сегодняшний «хвост» за мной. Почему за мной? Я не имела никакого отношения к делам отца, никогда не была связана с банком, даже не заезжала туда. И вообще – если не знать, кто мой отец, так я вообще могла показаться скучной преподавательницей медакадемии, мамашей, занятой ребенком, – кем угодно. Если не знать…

А вот если тот, кто начал какую-то игру с папой, был в курсе, то он прекрасно знал и то, что меня, маленькую и незаметную, почти не владеющую правой рукой, в свое время пытались использовать как киллера-наемника, хорошо владеющего стрельбой из нескольких видов оружия, в том числе и из снайперской винтовки. И вот это уже могло быть интересным.

Эту мысль я и озвучила телохранителю, когда он уселся напротив меня и по привычке обхватил руками огромную кружку с чаем.

– А ведь это идея, – протянул Никита, постукивая пальцами по толстым стенкам кружки. – И, видимо, не только я знаю, что Ефим Иосифович подарил вам недавно одну интересную штучку тайком от Акелы.

– Ну, ты и жук! – с восхищением протянула я, глядя на рыжего телохранителя с уважением. – Как пронюхал? Папа столько тумана нагнал, что ни одна живая душа об этом не знала.

– Фе! Живая душа, тоже мне – критерий, – фыркнул он, беря с тарелки ядовито-розовое пирожное-макарун, от одного вида которого меня обычно тошнило, а вот Никита с братцем наперегонки могли съесть штук по десять. – Просто коробочку с этикеточкой, на которой написано «Орсис Т-5000», надо было аккуратнее сжигать, а не так, чтобы кусок из бочки вывалился.

Никита отправил пирожное в рот, а я зашлась от смеха. Да, с возрастом папа утратил все навыки конспирации…

Найденный Никитой кусок картонной коробки был не чем иным, как упаковкой от папиного подарка – наикрутейшей снайперской винтовки последнего образца, с магазином на пять патронов калибра семь-шестьдесят два или восемь-шесть, если сильно захочется. Вещь была удобной, относительно нетяжелой, всего около пяти с половиной килограммов, легко собиралась и разбиралась – словом, мечта, а не винтовка. Да, вот такие маленькие слабости за мной водились, и папа иной раз потакал им втайне от мужа. Акела, если бы узнал, не поблагодарил бы тестя за такой подарок, а я видела бы новую игрушку только в мечтах. Но, заметая следы, папа чуть ослабил внимание, и кусок упаковки просто выдуло ветром из большой бочки, в которой обычно сжигали мусор. Хорошо еще, что углядел его глазастый Никита, а не Акела…

– Да-аа, – протянула я, вытирая набежавшие от смеха слезы, – ну, ты монстр…

– Скажите спасибо, что я догадливый и осторожный парень, быстренько спалил улику и Акеле жаловаться не побежал. – Никита изобразил постное выражение лица и захлопал глазами.

– Вот уж действительно – спасибо! Но скажи, с чего ты взял, что кто-то, кроме нас троих, в курсе этого подарка?

– Ой, я вас умоляю, Александра Ефимовна! Если человек в чем-то сильно заинтересован, то приложит все усилия, чтобы как можно больше знать об объекте – ну, так ведь? Ефим Иосифович – персона заметная, его в этих-то кругах мало кто не знает, так что…

– Думаешь, и за папой кто-то ходит-ездит? – Я вытянула новую сигарету и сделала глоток чуть остывшего чая.

– А тут и сомневаться не приходится.

– Тогда я вообще ничего не понимаю.

– А как вам такая схема: прижать вас, заставить что-то этакое выкинуть, а потом этим знанием Ефима Иосифовича припугнуть?

– «Этакое» – это что же, убить кого-то? – уточнила я на всякий случай, хотя отлично понимала, что имеет в виду Никита.

Он кивнул:

– Вы ведь не хуже моего понимаете, что при должном подходе…

Это я понимала даже лучше. В моей жизни уже был эпизод, когда я под давлением вынуждена была согласиться на подобного рода операцию и в прицеле винтовки увидела собственного мужа. Ситуации кошмарнее быть не могло. Только природная изворотливость и хитрость помогли мне в тот раз избежать кошмара, но повторять собственный подвиг никакого желания, понятное дело, не было.

– Нет, этого не может быть, – пробормотала я, отгоняя от себя воспоминания.

– А зря вы так думаете, между прочим, – тут же откликнулся Никита, успевший за время моего молчания умять еще штук пять пирожных с тарелки, – тут как раз есть логика. Если кому-то нужен киллер, то вы – кандидатура идеальная во всех смыслах. И через это можно еще и Ефима Иосифовича притянуть.

– Глупости это, Никита, – не совсем уверенно протянула я, понимая, что он, пожалуй, прав, – разве сейчас так дела делают?

– Ой, много вы про дела знаете! Всегда есть люди, которым нужно кого-то убрать. А банк папеньки вашего в нашем регионе кусочек лакомый, там мно-о-го денег вертится-крутится.

– Ты бы поменьше боевиков смотрел.

– А вы бы как раз побольше, – парировал Никита, шумно втягивая чай из кружки, – а то все в обнимку с какой-то японской фигней ходите.

– Это не фигня, а сборник статей очень известного японского хирурга.

– Ну, конечно, русские-то все хирурги кончились.

– Так, хватит, – отрезала я, – что ты завел эту шарманку? Других тем у нас сейчас нет для обсуждения?

– А что тут обсуждать? Давайте проще сделаем. К Соне пока кого-нибудь другого приставьте, а я с вами покатаюсь.

Это была здравая мысль, если бы не одно «но». Чтобы сменить охранника возле дочери, мне придется сказать об этом мужу и как-то мотивировать свое желание, а как?

– Давайте я больным скажусь, – словно услышав то, о чем я думаю, предложил Никита, – ну, не станет ведь Акела возле ребенка больного охранника держать? Вот и все. И нам свободнее будет – я в город уеду, думаю, за неделю все и раскрутим.

А вот это было уже кое-что. Уйдя на якобы «больничный», Никита сможет не жить здесь, а встречаться со мной в городе, там, где ни папа, ни Акела не смогут нас увидеть.

– Есть у меня раствор один… только вдохнуть – и все, слезы, насморк, глаза красные, вот вам и грипп, – продолжал Никита, – иду с этим вечером к вам, а вы уж дальше сами, хорошо?

– Годится. – Я встала, взяла с кровати плащ и направилась к двери. – А завтра утром созвонимся.

– Вас понял. – Никита шутливо вытянулся в струнку.

Сегодня я почему-то обрадовалась, не обнаружив дома ни отца, ни мужа. Обычно я любила, когда вся семья в сборе, но именно сегодня мне хотелось побыть в одиночестве хотя бы пару минут. Голос дочери доносился из кухни, они с Галей готовили ужин, и это значило, что оторвать Соню от занятий будет нелегко. Ну, что ж – у меня есть хотя бы полчаса, чтобы побыть наедине с собой и подумать.

Переодеваясь, я почему-то вынула с полки в гардеробной не спортивный костюм, как обычно, а кимоно, и, уже надев его и повязав пояс-оби, вдруг подумала, что это во мне говорит чувство вины перед мужем. Я обещала ему ни во что не вмешиваться, но в очередной раз собираюсь нарушить данное обещание. Скорее всего, Акела, увидев меня в таком одеянии, сразу догадается, что дело нечисто, но пусть. Я смогу отмолчаться или как-то увильнуть, главное, чтобы не пристал с расспросами очень уж дотошно. Пожалуй, нужно спуститься в кухню и что-то приготовить самой… Но сил нет совсем, хочется лежать на кровати, накрывшись с головой, и не реагировать ни на что…

Но не вышло.

Отец и Акела приехали вместе, вышли каждый из своей машины и прошли в гараж. Я наблюдала за происходившим из окна спальни, к которому подошла сразу, едва заслышав звук двигателей. Отсутствовали они долго, я сгорала от любопытства, но, помня недавний разговор с мужем, разумеется, не рискнула спуститься и выйти во двор. Наконец из гаража появился мой муж, дошел до своего джипа и вынул с заднего сиденья шест-бо, хлопнул дверцей и ушел на задний двор. Это лучше остального свидетельствовало о состоявшемся неприятном разговоре – вечерами Акела хватался за шест только в состоянии крайнего напряжения. «Так, одного мы потеряли минимум на час, – констатировала я про себя, покусывая костяшку пальца, – а вот где второй?»

Папа не заставил себя ждать, вышел и, сделав пару шагов, облокотился о стену гаража, вытянул пачку «Беломора», который курил, сколько я его помнила, помял в пальцах папиросу и закурил, напряженно глядя в темное небо. Его водитель, не имевший возможности загнать машину в гараж, от нечего делать полировал и без того блестевший в свете фонаря капот. Я просто физически ощущала то напряжение, которое сейчас было во дворе. Но что произошло? Как теперь узнать, как понять? Разумеется, о прямых расспросах и речи быть не могло – ни отец, ни тем более муж ни за что не расскажут. Оставалось внимательно прислушиваться и приглядываться – другого выхода я не видела.

– Сашенька, спускайся, мы на стол накрываем, – раздался снизу голос Гали, а следом я услышала топот детских ножек на лестнице и едва успела отойти от окна, когда в комнату влетела раскрасневшаяся Соня.

– Мама, мамочка, идем скорее! – С разбегу она прыгнула мне на шею, зацепилась руками и пробормотала, ткнувшись носом в ухо: – Я даже не слышала, как ты вернулась, вот заболталась с бабой Галей!

Я поцеловала дочь, покружила ее по комнате и, поставив на пол, спросила:

– Ну а в школе как?

– Хорошо все в школе.

В этом я не сомневалась – Соня оказалась очень способной, а потому никаких проблем в учебе пока не намечалось, она была аккуратной, послушной, с удовольствием делала уроки и хорошо читала. Думаю, во многом это была заслуга Акелы – тот занимался с Соней каждую свободную минуту, и она уже довольно хорошо говорила по-японски. Правда, папа этого не одобрял, считая, что Сашка забивает ребенку голову ненужными знаниями. Но Акела не реагировал, не вступал в споры и продолжал гнуть свою линию. Я не вмешивалась, потому что считала, что он совершенно прав.

– Мам, пойдем, – затеребила мою руку Соня, – там уже дед с папой приехали.

– Да, пойдем, поможем Гале.

Мне нужно было как-то отвлечься, потому что все, о чем я думала, мгновенно сказывалось на мимике, и выражение лица сразу рассказало бы Сашке, что не все нормально. А мне не хотелось сейчас нагружать его еще и проблемами с каким-то «хвостом». С этим мы вполне в состоянии разобраться и без него – я и Никита. Если что, всегда существовала возможность обратиться к Савве.

Галя уже накрыла большой стол в столовой, нам с Соней осталось только разложить приборы и помочь ей принести из кухни закуски и все остальное. Почему-то именно сегодня меня вдруг начала раздражать папина манера ужинать с таким пафосом – закуски, горячее, десерт. Можно подумать, не в тюрьме полжизни отсидел, а трапезничал с герцогом Букингемским! А бедная Галя потом вынуждена загружать в посудомойку пару десятков тарелок, стаканов и прочего барахла. Хорошо, что мы с Соней ей помогаем, а если бы нет? Я оглядела безупречно накрытый стол и ощутила желание дернуть за угол накрахмаленной скатерти так, чтобы все это полетело на пол и разбилось на мелкие осколки.

«Что это я? Никогда не бесилась, а тут…»

Соня, будто почувствовав мое настроение, подбежала и обняла меня за талию, задрала мордочку и, заглядывая в глаза, спросила:

– Ты заболела?

– Почему – заболела? – удивилась я, поглаживая ее по макушке.

– У тебя лицо какое-то…

– Не волнуйся, все в порядке. – Я присела на корточки и поцеловала дочь в щеку. – Ты беги пока в кухню, а я папу встречу.

Соня ускакала на одной ноге в сторону кухни, а я, прихватив с вешалки в прихожей куртку, направилась во двор.

Папа о чем-то разговаривал с водителем и даже не заметил моего появления, но это меня совершенно не расстроило. Я спустилась с крыльца и, обогнув дом, оказалась на заднем дворе. Акела, сбросив прямо на землю куртку и футболку, голый по пояс крутил в руках шест, принимая различные стойки и замирая в них на несколько секунд. Было довольно прохладно, и от разгоряченного упражнениями тела мужа шел пар. Лицо Акелы было сосредоточенным и каким-то застывшим, он явно о чем-то думал, и мысли эти, похоже, были не из приятных. В другое время я бы любовалась зрелищем, затаив дыхание – настолько прекрасен был вид мужа, увлеченного любимым делом, но сейчас во всей его фигуре чувствовалась такая напряженность, что мне стало не по себе. Я стояла молча, боясь пошевелиться, чтобы не отвлечь его, не разрушить равновесие, которое Акела пытался обрести. Я знала, что во время занятий муж обдумывает свои действия, пытается просчитать какие-то шаги и принять верное решение. Знать бы еще, по какому вопросу…

Наконец Сашка закончил, подхватил с земли футболку и куртку и только теперь заметил меня:

– Аля, ты чего здесь? Холодно.

Я поправила сползшую с плеч куртку:

– Нормально. Устал?

Муж не ответил – понятие усталости было ему, кажется, вообще незнакомо, или он просто не замечал таких мелочей.

– Ты иди… я сейчас душ приму и спущусь.

– Отец все равно еще на улице толчется, я с тобой посижу, можно? – попросила я, открывая дверь и пропуская Сашку вперед.

– Мне нужно побыть одному, Аля, – сказал муж тоном, не допускающим дальнейших споров, и мне пришлось подчиниться, но для себя я сделала вывод, что между Акелой и папой что-то произошло, поэтому Сашка оттягивает момент встречи с тестем. О том, чтобы вообще не выйти к столу, речи не шло, и Акела сделает над собой усилие хотя бы ради Сони, но вот спуститься как можно позже он постарается. Пришлось идти в столовую одной.

М-да, ситуация… Я оказалась между двух огней, но дело даже не в этом, а в том, что я не понимаю происходящего, не знаю причины, не могу трезво оценить обстановку. Словом, я просто «не в теме», и это раздражает. А тут еще явился Никита в полном антураже – со слезящимися глазами, с прижатым к носу платком, и я сначала даже не поняла, в чем дело, так как уже успела забыть о нашем договоре.

– Это что с тобой такое? – удивленно спросила я, и Никита на секунду растерялся, но потом незаметно показал мне кулак, и я охнула не совсем натурально: – Ох, тыыы! Это что же – такой насморк?!

– Да сам не пойму, – прогнусавил Никита как можно громче, чтобы его мог услышать и куривший в гостиной отец, – вроде днем нормально все было, а теперь вот…

Услышав, что по лестнице спускается Сашка, я громко сказала:

– Саш, ты только посмотри… У Никиты, кажется, грипп.

– Пусть едет домой и там отлеживается, – распорядился муж, едва взглянув на картинно замершего с платком у лица телохранителя, – нечего здесь с инфекцией. Соню завтра сам отвезу, а заберет Игорь.

Игорь был папиным водителем, взрослый серьезный дядька лет сорока пяти, и доверить ему Соню мы вполне могли, теперь главное, чтобы папа не наметил на завтра никаких поездок.

– Па-ап! Никита заболел, можно завтра Игоря попросить забрать Соню из школы? – спросила я, заглядывая в гостиную, и отец, не поворачиваясь, буркнул:

– Можно.

Никита повернулся, чтобы уйти, но на секунду замешкался на пороге и украдкой показал мне знаком, что позвонит, и я кивнула.

Ужин не удался совершенно. И дело было не во вкусе приготовленных Галей блюд – тут как раз все оказалось на высоте, как обычно, – а вот выражение лиц и вообще атмосфера…

Папа сосредоточенно смотрел в тарелку, словно боясь не углядеть там чего-то опасного, Акела с отсутствующим видом перебирал палочками рис в пиале и, кажется, ни разу не поднес их ко рту. Мне вообще кусок не шел в горло, я даже не видела, что именно лежит в моей тарелке, и только Соня с аппетитом уплетала капустную запеканку и поглядывала на восхитительно красивый творожный десерт с ежевикой и малиной.

Галя расстроилась до слез, когда вошла убрать тарелки:

– Да что же это такое, а? Александр Михайлович, ну, ведь ни крошки совсем не съели, сколько положила, столько и убираю? Саша, Ефим Иосифович! Неужели невкусно? Старая стала, разучилась?

– Не галди, Галина, – поморщился папа, отдавая ей тарелку, – нормально все. Аппетита нет. Ну что, зятек, пошли, продолжим? – тяжело взглянув на Акелу, предложил он, и Сашка поднялся:

– Аля, идите с Соней наверх, займитесь чем-нибудь.

– Во-во, сразу жену свою на место поставь, а не то опять добра не жди, – пробормотал папа с таким расчетом, чтобы я тоже это услышала.

Очень чесался язык ответить что-нибудь, но, наткнувшись на предостерегающий взгляд мужа, я не рискнула, взяла Соню за руку и увела наверх, в ее комнату, где мы провозились с какой-то игрой до тех пор, пока часы не пробили десять.

Уложив дочь спать, я пошла к себе. Свет в спальне не горел, только узкая полоска пробивалась сквозь неплотно задвинутые шторы со двора, от висевшего как раз напротив фонаря. Сашка лежал на кровати, закинув руки за голову, и, кажется, спал. Я разделась и неслышно скользнула под одеяло, осторожно обняла мужа за грудь и прижалась всем телом.

– Я не сплю, – ровным тоном отозвался он, но позы не переменил.

– Саш… – Я уперлась подбородком в его грудь и попыталась заглянуть в лицо. Никогда прежде меня не смущала повязка на глазу, я даже не замечала этого, но сегодня почему-то именно вид черного кожаного кружка заставил меня вздрогнуть.

– Аля, не начинай.

– Я же вижу, что-то происходит. Я не могу тебя таким видеть. Если тебе тяжело жить с папой в одном доме, давай уедем.

– Аля, не нужно. Твой отец здесь ни при чем. То, что мы живем вместе, ни при чем.

– А что тогда?

– Я не буду это обсуждать с тобой, мы ведь договорились.

– Мы не договаривались, что ты будешь молча носить в себе то, что тебя гнетет! Мы не договаривались, что ты будешь скрывать что-то от меня, не договаривались, понимаешь? Я не могу видеть, как ты мучаешься!

– Ты ничем не сможешь помочь, а, вмешавшись, сделаешь только хуже. Той вины, что я чувствую перед тобой, мне хватит до конца жизни, не нужно усугублять.

Я оттолкнула его и села, обхватив колени руками. Эти разговоры о его якобы вине передо мной раздражали. Я никогда не винила его ни в чем – ни в отсутствии у нас собственных детей, ни в том, что несколько раз мне пришлось здорово рискнуть жизнью. Мне ничего не было нужно, кроме одного – чтобы он был рядом. Только чтобы видеть его каждое утро и ощущать его прикосновения каждую ночь. Я никогда не думала, что способна любить вот так, ничего не требуя. Я, избалованная отцом и братьями, научилась ценить человека всего лишь за присутствие в моей жизни, и ничего другого мне не было нужно. И ни за что я не променяла бы своего уже немолодого мужа на десяток записных красавцев. Я была благодарна за все, что узнала рядом с ним, и хотела только одного: всегда быть частью его жизни, разделить с ним все, что угодно. И его недоверие обижало меня. Я не хотела принимать Сашкиных вполне резонных доводов о том, что он хочет уберечь меня и Соню от возможных неприятностей, они не страшили меня – ведь рядом был он. Я просто хотела быть рядом, всегда рядом. Потому что легко быть вместе в счастье и достатке, а вот остаться вместе в горе, болезни и беде – это и есть настоящая любовь. Делить успех легче, чем неудачу.

– Как ты можешь, – дрожащим от обиды голосом начала я, – как можешь?.. Разве мне нужно, чтобы ты испытывал какую-то мифическую вину? Я приняла тебя таким, как есть, я тебя таким полюбила, и мне не нужно, чтобы ты изменился хоть на йоту, понимаешь? Потому что это будешь уже не ты! И я ничего не прошу, кроме одного – не отталкивай! Понимаешь – не отталкивай человека, который тебя любит!

Акела со вздохом сел, сгреб меня в охапку, крепко прижал к себе и проговорил:

– Алька, ты как ребенок, честное слово. С Соней легче договориться, чем с тобой. Ты не представляешь, что такое ежесекундный страх за чью-то жизнь. Не за свою – об этом я давно не думаю и отношусь как к неизбежному. А вот как мне пережить, если, не дай бог, что-то случится с тобой или с Соней? Ты думаешь, что я по каким-то одному мне ведомым принципам не хочу, чтобы ты была в курсе дел? Нет. Я слишком хорошо знаю тебя, и в этом вся проблема. Ты мгновенно ринешься что-то делать, а это редко заканчивается чем-то хорошим, согласись. Я не хочу, не могу – понимаешь, не могу тебя потерять. Мне незачем будет жить.

Наверное, в чьих-то других устах эти слова звучали бы пафосно и пошло, но я хорошо знала своего мужа – он не стал бы рисоваться, произнося подобное, он так думал и так жил, и я ему верила. Привыкла верить, потому что не было повода усомниться.

Не знаю, почему, но слова мужа вдруг подействовали на меня как успокоительное. Или это его руки, умевшие прикосновениями вернуть мне покой… Не знаю, но, так или иначе, я совершенно расслабилась и закрыла глаза. Мне необходимо выспаться, потому что завтра предстоит нелегкий день.

Евгения

Соседка снова пекла торт. Но у Жени язык не поворачивался назвать то, что она готовила, каким-то иным словом, кроме вертевшегося в уме «хрючева». С первого взгляда становилось понятно, что употреблять в пищу это несуразное нечто, украшенное сверху пожухлыми ягодами клубники вместе с зелеными листиками и припорошенное для красоты сахарной пудрой, вообще не рекомендуется. Однако Женя знала, что Анфиса Валентиновна ухитряется продавать эти «навозные кучи», как их окрестила Лена, каким-то законченным идиоткам, готовым выложить за них около трех тысяч рублей. «За ягодки плюс еще триста, – уточняла соседка в телефонных разговорах. – Фермерский продукт!»

«Продукт» покупался Анфисой Валентиновной в ближайшем самом дешевом супермаркете, по скидочной цене, почти совершенно сгнивший и омерзительный. Весь вечер она перебирала купленную ягоду, пытаясь выудить более-менее приличную, резала ее, маскировала битые бочка сахарной пудрой – словом, делала все, чтобы придать ей товарный вид. Женя никак не могла понять, кто все эти девицы, готовые платить деньги за то, что отнимает в общей сложности пару часов времени, если испечь самой. Ни разу они с Леной не соблазнились предложением «попробовать кусочек», справедливо полагая, что неделя в инфекционной больнице идет к «кусочку» бонусом.

Сегодняшняя «куча» выглядела особенно омерзительно, и Женя, подавив тошноту, отвернулась к своей плите, где разогревала картошку, которую не смогла одолеть вчера вечером – сил хватило только поджарить, а вот съесть – уже нет.

– Опять в больницу? – поинтересовалась Анфиса Валентиновна, помешивая в кастрюльке крем.

– Ну а куда еще? – вздохнула Женя. – С ночевой сегодня уйду, там санитарка одна в ночь, не успеет ничего.

– А завтра как же?

– А завтра приеду, посплю – и после обеда снова в больницу. – Женя выключила газ и с отвращением посмотрела в сковороду – есть совершенно расхотелось, приторный запах крема, разносившийся по кухне, лишил ее аппетита.

– Ты так долго не протянешь.

– Как будто выход есть!

– Комнату сдай, говорю, – сможешь иной раз санитарке денег сунуть, чтобы ночью посмотрела.

Деньги были для Анфисы Валентиновны богом, которому она поклонялась, и ей в голову не приходило, как, взяв в руки деньги, можно не выполнить то, за что они дадены. А вот Женя хорошо знала, что, сунув в карман халата тысячу, санитарка запросто не подойдет к Лене ни разу за ночь, и только утром сменит простыни, чтобы Женя не обнаружила сестру лежащей в луже. Все это она уже проходила…

Александра

Я ехала в город, радуясь отсутствию охраны – папа почему-то забыл о своем обещании приставить ко мне кого-нибудь, а я благоразумно не напомнила, лишние глаза и уши мне совершенно ни к чему. Никите я позвонила, миновав пост ГИБДД, и он сразу взял трубку:

– Ну, что – выехали?

– Да, минут через пятнадцать буду у тебя.

– Вряд ли. Как раз на въезде в город перевернулся какой-то чудак на груженой фуре, вы бы свернули на Воронцово, через поселок быстрее, хоть и с другой стороны.

– Вот спасибо, что вовремя сказал. – Я перестроилась влево и свернула на проселок, ведущий в деревеньку Воронцово. – Тогда жди, пока я тут круги наматывать буду. И чайник поставь, я с утра не позавтракала почти.

– Может… в кафе лучше? – замялся Никита, и я догадалась, что ночь он провел не один, и, вполне очевидно, даме его на работу не нужно.

– Хорошо, давай в кафе.

– Тогда в «Макарун и капучино», – подытожил Никита, и я ухмыльнулась:

– Понятно, хоть сладенького поешь.

– И это тоже.

Воронцово я проехала довольно быстро, но застряла на въезде в город – там тоже произошла авария, такое впечатление, что все идиоты города разом выехали на трассу и решили продемонстрировать «удаль богатырскую».

Очередной «натрия долбохлорид», как называл таких наш заведующий кафедрой, раскорячился как раз поперек двух полос движения, встав на крышу.

– Это как же тебя угораздило, – бормотала я, еле продвигаясь в плотном потоке машин и то и дело поглядывая на часы, – этак ведь я совсем ничего не успею.

У меня сегодня не было пар, но нужно было успеть в библиотеку за необходимым пособием, на которое как раз подошла моя очередь в списке желающих. Если сегодня не заберу – все, книгу отдадут следующему, а там жди, когда снова повезет.

Никита снова позвонил минут через сорок, а я не приблизилась к кафе даже наполовину.

– Что – и там авария? – изумился мой телохранитель. – Я вроде все по карте посмотрел, через Воронцово свободно было.

– Ну, теперь чего уж… – и тут я осеклась, бросив взгляд в зеркало заднего вида и обнаружив в правом ряду своих «приятелей» на «шестерке». Я могла поклясться, что их до этого не было. Не было – но вот сейчас я отчетливо вижу машину, которую не перепутаю ни с какой другой. – Слушай, Никс, а ведь мой «хвост» в Воронцово обитает, – выдала я, и Никита поперхнулся:

– Вы это с чего?

– А с того. Я въехала в деревню и всю дорогу присматривалась – никого за мной не было. Зато сейчас, в пробке, я прекрасно вижу эту «шестерку». Откуда, по-твоему, она могла взяться? Не с неба же упала, правда?

– Логично. Но откуда они знали, что вы через деревню поедете?

– А они не знали. Скорее, выехали на задание, время-то как раз подходящее, вот и ехали не спеша в сторону академии. А тут такая удача…

Я закурила, исподтишка бросая взгляд в зеркало, – машина не приближалась, конечно, но упорно ехала в своем ряду, я даже могла рассмотреть сидевшего за рулем.

– Теперь нам с тобой встречаться не с руки, Никита. Давай так сделаем. Я проеду мимо кафе и направлюсь в академию, а ты выйди, посмотри и номера срисуй. Хотя они, скорее всего, левые… Черт…

– Я знаю, что делать. Вы только как подъезжать будете, мне наберите и сразу сбросьте, прямо после первого гудка, хорошо?

– Да, поняла.

– Остальное уже моя работа. Вы только ничему не удивляйтесь, не останавливайтесь, не снижайте скорость, а сразу в библиотеку, и сидите там, пока я не позвоню или не подъеду, хорошо? Ни в коем случае не уезжайте без звонка, это важно.

– Да, Никита, я поняла.

Ничего я не поняла, если честно, но в голосе телохранителя почувствовала азарт и догадалась, что у него созрел собственный план. Отлично, буду ждать.

На улицу, где находилось кафе «Макарун и капучино», я вывернула только спустя час и сразу сделала то, что обещала Никите – набрала его номер и после первого гудка сбросила. До кафе оставались считаные метры, я проскочила небольшой перекресток, чуть прибавив скорость, чтобы успеть на зеленый, мои преследователи рванули за мной, и тут прямо в бок «шестерки» влетел старый «Сааб» Саввы. Обе машины от удара откинуло на тротуар, по счастливому стечению обстоятельств пустой. Я, как и было велено, продолжила движение, отчаянно мечтая увидеть, что же будет происходить на перекрестке дальше. Но увы – пока не приедет Никита, я так и буду мучиться в неведении. Что может быть хуже…

В библиотеке я провела почти весь день до закрытия, несколько раз уходила в курилку, выпила чая в буфете – Никита не звонил и не приезжал. Это было ужасно. Терпение никогда не значилось в списке моих положительных качеств, и одному богу известно, каких усилий мне стоило выполнить наказ телохранителя и не звонить ему. Чтобы хоть как-то успокоить нервы, я набрала номер мужа – вдруг он не слишком занят и сможет поговорить со мной хоть пару минут. Но телефон Акелы оказался отключен. Очень интересно…

Я не любила моменты, когда моему мужу приходилось отвлекаться от своего клуба единоборств и снова влезать в строгий костюм начальника службы безопасности банка «Барс». Папа никого не брал на эту должность, считая ее закрепленной за зятем, так ему казалось надежнее. Дело было поставлено таким образом, что вмешательства Акелы почти не требовалось, со всем справлялся его заместитель. Но в таких ситуациях, как сложилась сейчас, судя по рассказам Бесо, Саша был вынужден приезжать в офис и разбираться во всем сам. Я не любила эти моменты – в деловом костюме муж казался мне холодным, отстраненным и каким-то чужим. Мой волк-одиночка был одет в кожу и берцы, таким я его впервые увидела, таким полюбила. Но я понимала и то, что папа никому не может доверить серьезные вещи, никому, кроме Саши – для того он и переманивал его к себе. Наверное, сейчас муж занят чем-то и не хочет, чтобы его отвлекали звонками, это можно понять. Но мне так хотелось услышать его голос…

Когда зазвонил телефон, я от неожиданности даже подпрыгнула, настолько увлеклась размышлениями о муже. Звонил Никита:

– Вы еще в библиотеке?

– Ну а где мне быть? Ты ж сказал не дергаться.

– Удивительное дело! – с сарказмом протянул телохранитель. – И Александра Ефимовна не дернулась! Я уж думал, вы к поселку подъезжаете.

– Хватит ехидничать. Рассказывай.

– Так выходите, на улице дождь идет, я мокну, между прочим.

– Ты здесь, что ли? А чего картину гонишь? – возмутилась я, сбрасывая в сумку ручку, книгу и блокнот.

– Ладно-ладно, не сердитесь, пошутить захотел.

Я выбежала из здания академии и очутилась под водопадом – ливень разошелся не на шутку, а до машины предстояло пробежать метров двести. Совершенно мокрый Никита жался тут же, под небольшим козырьком крыши – в здание академии без пропуска войти было невозможно. Схватив меня за руку, Никита побежал в сторону машины:

– Быстрее, быстрее, есть шанс, что не совсем промокнете.

– Какая разница? Воды столько же…

В машине я сразу включила печку, хотя и понимала, что это мало чем поможет.

– Поедем сразу ко мне, – предложил Никита, – там обсохнем и спокойно поговорим.

– А здесь чего же?

Но Никита выразительно прижал к губам палец, и я поняла, что он имеет в виду – боится, что в машине «жучок», и это вполне оправданно.

– Ты молодец, – выговорила я одними губами, и Никита улыбнулся.

До его дома мы доехали молча, хотя меня просто распирало от любопытства, чем кончилась их афера с аварией.

В квартире у Никиты оказалось очень тепло, и пахло яблочной шарлоткой. Я ждала, что Тина, девушка Никиты, тоже будет здесь, но ошиблась. Ее присутствие выразилось лишь в еще теплой шарлотке на столе в кухне, свежезаваренном чае в большой прозрачном чайнике и в висевшем на спинке стула сухом банном халате относительно небольшого размера.

– Вы халат надевайте, он новый, Тинка его не носила, – проговорил Никита, удаляясь в спальню.

– Ты что же – попросил ее уйти? – удивленно спросила я, с удовольствием сбрасывая мокрые платье и колготки и облачаясь в теплый халат.

– Она все равно к себе собиралась сегодня, – откликнулся телохранитель.

– Я б тебя давно бросила, – сообщила я, потуже завязывая пояс халата, который оказался мне велик – Тина была намного выше ростом и крупнее.

– Ну, она ж меня любит.

– Не пользовалась бы я на твоем месте этим чувством девушки в корыстных целях.

– Я ж не виноват, что она замуж не хочет. Ее устраивают свободные отношения.

Я уселась за стол, закурила и, глядя на вошедшего в кухню Никиту, насмешливо протянула:

– Ну, ты и ослик Иа… Да она говорит тебе то, что ты хочешь от нее слышать. Вот поверь мне – ни одной девушке не нравятся эти ваши «свободные отношения». Понимаешь, любая девушка хочет семью и мужа. Мужа – только ей принадлежащего.

Никита поставил передо мной чашку, отрезал кусок шарлотки и задумчиво плюхнул его в блюдце:

– Н-да? Тогда почему она не скажет мне об этом открыто?

– Ты нормальный? Да ни одна девушка ни за что этого не скажет! Это же все равно что сказать – женись на мне. А со стороны как это выглядит?

– И почему вам всегда так важно, как именно выглядит со стороны то или иное действие? – Никита отправил в рот кусок шарлотки, а я вздохнула:

– Определенно, у некоторых мальчиков мозг так и останавливается в развитии на уровне грецкого ореха. Потому что девушкам это важно – и все тут. Важно не уронить себя в чужих глазах, не выпрашивать замужество.

– То есть, если мальчик с недоразвитым грецким орехом сделает девочке предложение, она его с радостью примет? – уточнил телохранитель, отрезая еще кусок.

– Дошло! – Я картинно закатила глаза и откинулась на спинку стула. – Так, все, мы обсудили твою личную жизнь и сделали вывод, что тебе пора рискнуть и попробовать уговорить Тину выйти за тебя замуж. На этом моя миссия как психолога закончилась. Давай вернемся к нашим баранам.

– Давайте так. Я рассказываю, а вы шарлотку едите, она вкусная, – распорядился Никита, и я послушно отщипнула вилкой кусочек.

Это оказалось волшебно – тающее во рту тесто, мягкие яблоки, отдающие корицей. Пожалуй, за такой шарлоткой можно забыть обо всех делах…

– Рассказываю, – удовлетворенно проследив за тем, как я жмурюсь от восторга, начал Никита. – Бахнул, значит, Савка эту тачку, выскочил – и давай наезжать – мол, идиоты, светофор для кого? Из «шестерки» вышли двое – один молодой совсем, сопля соплей, лет восемнадцати. А второй постарше, седой такой, с перебитым носом. Давай Савку уговаривать – мол, мужик, давай разъедемся по тихой, мы не в претензии, а ты виноват. Ну, Савка уперся – нет, хочу по закону, хочу, чтоб по-честному. Не поверите, но старый ствол вынул – и Савке в бочину: не поднимай шума, и целый останешься. Ну, тут я подтянулся, молодого прижал к капоту, старый подрастерялся, а Савка успел ствол у него вывернуть. Положили мы их на асфальт по разные стороны от машины, документов не нашли никаких. Я гайцов-то вызвал, но этих двух нам пришлось основательно держать – очень уж ребята сопротивлялись. Но в ходе дружеской беседы, пока ждали, успел я из молодого вытрясти, кто их за вами пустил. Имя Витя Меченый говорит о чем-то?

Ну, еще бы! Это имя впечаталось в мою память намертво, еще когда мне было восемь лет, да что там – в память, вон оно, на шее слева у меня, в виде длинного тонкого шрама. Именно подручный Вити Меченого оставил этот след, не удержав финку и чиркнув мне по горлу в попытке запугать брата Славу. С этим шрамом я живу всю жизнь.

– Конечно, – хмуро буркнула я, – только я думала, что его уже в живых нет.

Это многое объясняло. Витя и мой отец были давними заклятыми «друзьями», делили территорию постоянно, и в какой-то момент папа ухитрился подмять всех под себя. Про Витю с тех пор слышно не было, поговаривали даже, что он не то умер, не то был убит – словом, его давно списали. А оказалось, что рано. И теперь я не могу утаить эту информацию от папы, потому что, скорее всего, это Меченый лезет буром в его банк.

– А скажи, больше ничего тебе этот молодой не сказал?

– Нет. Но живут они действительно в Воронцове. А еще у вас в доме «крот». Потому что им известны все передвижения Ефима Иосифовича, ваши и Акелы, вот так-то!

– Чем кончилось?

– А ничем. Дали по шее обоим и до приезда гайцов разбежались. – Никита встал и щелкнул кнопкой чайника.

– Как думаешь, кто сливает? – Я взяла новую сигарету и покрутила ее в пальцах.

Никита поднес зажигалку, я затянулась и выжидающе смотрела на телохранителя. Он молчал, только взъерошил пятерней рыжие волосы. Мне тоже на ум ничего не приходило. В основном в доме были люди старые и сто раз проверенные, папа редко брал кого-то со стороны и без рекомендаций. Да и Акела выяснял о кандидатах все, что мог. Подозревать было некого. Но Никита сказал – все передвижения известны, а откуда? Невозможно насовать «маячков» во все машины и телефоны.

– Кстати, надо тачку вашу посмотреть, – словно поймал мои мысли Никита, – а то сдается мне, там тюнинг небольшой произвели, вы ж машину где только не бросаете.

– Ну а что мне делать? С собой носить? – огрызнулась я скорее для порядка, чем по злобе.

– С собой не надо. А дождь-то так и не кончился, – Никита глянул в окно – там по-прежнему шумели потоки воды.

– Это когда же я теперь домой попаду… – протянула я.

– Ничего, попадете, я провожу.

– Да я не боюсь, чего мне… Сейчас Сашке позвоню, может, он за мной заскочит.

Надежды на то, что муж возьмет трубку, было мало, но вдруг?! И чудо произошло – он ответил на втором гудке:

– Ты уже дома, малышка?

– Я… н-нет… – запнулась я, поняв, что позвонила рано, не успев придумать правдоподобную историю своего нахождения в квартире якобы больного гриппом телохранителя.

– Пробили колесо, пытались поменять, промокли, позвонили мне, – отойдя в угол кухни, диктовал алиби Никита, поняв по моему растерянному лицу, что я попалась.

Я послушно, как нерадивый ученик подсказку, повторила это мужу. Но, разумеется, в истории был слабый момент – я понятия не имела, как сменить колесо у машины, это все же не байк.

– И давно ты начала интересоваться шиномонтажными работами? – насмешливо поинтересовался Акела.

– Да я ж не менять… я посмотреть вышла, машину кидать начало, а тут дождь…

– Ладно, разберемся. Сейчас подъеду.

Когда я вышла из подъезда, дождя уже не было, а Саша, припарковав «Мерседес» рядом с моей машиной, внимательно рассматривал ее колеса. У меня внутри все похолодело – второй раз мы с Никитой прокалывались на запасном колесе… Вот идиоты, какие же мы дураки… Кто угодно повелся бы на эту историю, но только не мой муж. Как я не подумала, что он не поленится осмотреть все колеса и поймет, что запаска мирно лежит в багажнике, как и лежала? Ну, как можно быть такой дурой?!

Я подошла ближе – Акела поднял голову и устремил взгляд единственного глаза мне в лицо. Я отлично поняла, что чувствует наш огромный полудикий пес Князь, когда Саша ругает его за какую-то провинность. Захотелось спрятаться.

– Ну, здесь будешь оправдываться или до дома отложим? – мрачно поинтересовался муж, и я вдруг заметила, какое усталое у него лицо. Стало стыдно – у него и без меня проблем хватает, а я только добавляю.

– Прости… – Я шагнула ближе и прижалась лицом к пиджаку мужа. – У меня есть важная информация, давай скорее поедем домой, я должна вам с папой кое-что рассказать.

– Расскажешь мне по дороге, садись. – Он кивнул в сторону моей машины, но я, памятуя слова Никиты о возможном «жучке», покачала головой:

– Давай поедем на твоей.

– Хорошо, – ничуть, кажется, не удивившись, согласился Акела и велел водителю пересесть за руль моей машины.

Я забралась на пассажирское сиденье «Мерседеса» и села так, чтобы видеть профиль мужа – это всегда придавало мне сил.

– Ну, рассказывай. – Саша повернул ключ в замке зажигания и выехал из двора вслед за моим «Ауди».

– Пару дней назад я слежку за собой обнаружила, – начала я, стараясь выбирать слова и не говорить лишнего, – на «шестерке» меня конвоировали, но не до дома, а только до поста ГИБДД. Ну, мы с Никитой и решили…

– Разумеется, вы с Никитой тут же решили, что умнее всех, – негромко прокомментировал муж, вглядываясь в темную трассу.

– Саша, ну, не надо… Ты ведь знаешь…

– Я знаю только одно – мне нужно что-то сделать, чтобы ты задумалась. Что-то такое, что заставит тебя прислушиваться к моим словам и особенно – к моим запретам.

Началось… Лучше бы он орал на меня, чем вот этот спокойный ровный тон, тихий голос и отлично контролируемая ярость, которую я ощущаю физически – она исходит от его тела, я ее чувствую. Это самое ужасное, что мне приходилось видеть в жизни, – вот такой запредельный самоконтроль. Я ведь понимаю, что он очень зол на меня. Я не смогла бы держать себя в руках, орала бы, визжала, и стало бы легче, а Акела… Прав был когда-то Бесо – ему со мной очень нелегко, и если бы он не любил меня так, как любит, неизвестно, чем бы все закончилось. Все-таки я маленькая бессовестная дрянь, пользующаяся его чувствами и отношением.

– Ты дослушай меня, пожалуйста, – попросила я, положив руку ему на бедро, – это действительно очень важно.

– Говори.

– Подробности тебе расскажет, если захочешь, Никита, меня при разговоре не было, но мой «хвост» признался в том, что прицепился ко мне по приказу Вити Меченого.

Муж тихо присвистнул:

– Сильно… а мы-то думали, он спекся давно.

– Я знаю… но, как видишь, не все так. И еще. Никита уверен, что у нас в доме кто-то снова «крысит».

– Твой Никита сильно много на себя берет.

– Саша, послушай… эти люди в курсе всех наших передвижений по городу – твоих, папиных, моих. Понимаешь?

– Мы не летчики, у нас полетных карт не бывает. Я с утра еще не знаю, где окажусь вечером, – буркнул Акела, но я поняла, что говорит он это скорее для того, чтобы немного успокоить меня.

– Саша…

– Скажи, что мне делать с тобой? Ты никак не можешь понять, что больше не одна.

– Я клянусь – это не специально! Я просто не хотела волновать вас с папой.

– Разумеется, мы волновались бы куда меньше, если бы нашли тебя с простреленной головой где-нибудь на пустыре. А рядом твоего Никиту, чтобы уж для полноты картины. Конечно, какие волнения? Никаких! Ты хоть иногда думаешь, что говоришь и делаешь? – Мне всегда было удивительно, как можно произносить такие тирады спокойно и не повышая голоса. Но как раз именно эта манера Акелы устраивать мне разнос и оказывалась действенной. Лучше бы он орал…

– Отцу скажешь? – Я опустила голову и совершенно перестала ощущать себя взрослой женщиной.

– А ты как думаешь?

О чем тут было думать… Понятное дело – скажет, только преподнесет это не как жалобу, а как добытую информацию. Мной добытую, Акеле чужой славы не нужно. И папа не погладит по головке, а как раз наорет – на это он мастер. И Никите еще достанется – и за обман, и за то, что потакает моим капризам. В общем, влипли мы с моим телохранителем, как, впрочем, всегда.

До дома добрались в гробовом молчании, я отказалась ужинать и сразу ушла к себе, сославшись на то, что сильно промокла и замерзла. Сашка весь вечер возился с Соней, я слышала, как в детской за стенкой они занимаются японским, и дочь бойко декламирует стихотворение про кошку, но понять текст полностью я не могла – не та подготовка, кроме слов «кошка», «миска», «молоко» и «спать», я ничего знакомого в стихах не услышала. Перед сном Соня забежала ко мне, забралась на постель и, обняв за шею, пожелала спокойной ночи. Мне почему-то стало слегка обидно – она не особенно замечала мое отсутствие, если Саша был дома, ей хватало общения с ним. Тут, конечно, была и моя вина, но как-то так повелось, что Акела значил в жизни Сони куда больше, чем я.

Муж явно не торопился ко мне, хотел, чтобы я осознала свою вину – ну а как же, воспитатель! Можно было, конечно, отвернуться и уснуть, но я никогда не засыпала, не выяснив все до конца, не хотела мучиться всю ночь от обиды и заставлять еще и Акелу делать это. Он всегда переживал наши размолвки, я знала, что он считает себя, как более старшего и умного, виновным в любом конфликте – мог избежать, но не сделал этого. И я терпеливо ждала, пока он закончит все свои дела и придет в спальню.

Он вошел почти неслышно, как ходил всегда, когда в доме все засыпали, сбросил домашнюю одежду и лег на край кровати, осторожно потянул к себе одеяло. Меня бросило в дрожь, как, собственно, и всегда, едва тело мужа касалось моего. Но нет, пока рано…

Я перевернулась на живот, подобралась ближе и прижалась к горячему боку Акелы. Никогда я не могла равнодушно вдыхать запах его туалетной воды, с того самого момента, когда впервые ощутила его, с той поры, когда мне было всего семнадцать. До сих пор этот запах волновал меня и приводил в неописуемый восторг. Тяжелая рука мужа легла мне на спину, осторожно погладила:

– Не спишь?

– Что ты… я тебя жду. Ты… говорил с папой? – чуть запнувшись, задала я вопрос, волновавший меня, пожалуй, не меньше «Фаренгейта», которым пользовался Акела.

– А ты как думаешь? – спокойно спросил муж, не убирая руки.

– Ну, судя по отсутствию криков и традиционного «Санька, я запрещаю тебе» в папином исполнении, думаю, что не сказал.

– Тогда зачем спрашиваешь?

– Ну… хочу убедиться лишний раз. Может, мы пока не станем волновать его, а? Ну, пока не все понятно? – поглаживая мужа по груди, спросила я.

– То есть ты еще не все фортели выкинула? – насмешливо поинтересовался Акела, прижав мою руку огромной ладонью.

– Саша…

– Ну что – «Саша»? Аленька, ты забываешь, что все твои хитрости я знаю наизусть. И не об отцовском здоровье ты сейчас заботишься, а о том, как бы оттянуть момент наказания за самоуправство, да?

Не скажу, что меня так уж пугало это пресловутое «наказание» – ну, поорет отец, побрызжет слюной, потопает ногами. И все на этом. Потому что в душе – это я хорошо знала – будет гордиться тем, что его дочь оказалась умнее и хитрее мужчин. В который раз. Не знаю, почему, но мне всегда приятно было это его молчаливое признание моих заслуг. Наверное, мне нужно было родиться мужчиной, а не пигалицей метр шестьдесят ростом.

– Ну, Саш…

В том, что я родилась женщиной, несомненно, было одно преимущество – даже мой сильный и прекрасно владеющий собой муж в некоторых моментах оказывался беззащитен и весьма податлив.

– …ты играешь не по правилам, – выдохнул Акела, стараясь восстановить сбивающееся дыхание, – ты прекрасно понимаешь, что я не могу устоять, и бессовестно этим пользуешься.

– Я не виновата, что иной раз мне приходится вести себя как женщина, чтобы добиться своего, – промурлыкала я, не шевелясь и не открывая глаз.

– Хорошо… можешь считать, что сейчас ты своего добилась… я пока ничего не буду говорить Фиме, сам постараюсь проверить. Но ты держись подальше, поняла? Подальше! – с этими словами он, повернувшись на бок и нависая надо мной, сжал пальцами мой подбородок, заставляя открыть глаза. – Ты все поняла, Аля?

Я кивнула и закинула руки ему на шею, притянула к себе и поцеловала:

– Как скажешь, мой господин.

Однако по его взгляду я поняла, что господин не верит ни единому моему слову…

Утро принесло новую проблему. Мы услышали об этом, едва только открыли глаза, Акела даже не успел выйти на свою обязательную утреннюю тренировку, когда снизу, из гостиной, раздался утробный рев отца:

– Где, где, вашу мать, я успел так нагрешить, что меня окружают одни идиоты?!

Папа, большую часть жизни встававший и ложившийся по команде, ухитрялся не считаться с тем, что у нас может быть свой распорядок дня, и потому не стеснялся вот так будить нас. Но, судя по тексту, сегодня что-то действительно случилось.

– Та-ак, – протянул Акела, отбрасывая одеяло и вставая с постели, – началось в деревне утро!

Я, укутавшись до подбородка, смотрела на одевающегося мужа. Даже папин ор не мог мне помешать любоваться идеальной фигурой и широкими плечами Сашки, его покрытым татуировкой торсом.

– …ты не слышишь, что ли, Аля? – Ой, я и правда настолько увлеклась, что прослушала, о чем говорил в этот момент Акела:

– Да, прости…

– Вниз, говорю, пока не спускайся, я даже не прошу… – многозначительный взгляд, пауза – все призвано воздействовать на мою совесть и понятливость. Что ж, после вчерашней уступки мужа мне придется тоже чем-то ответить.

– Конечно, как скажешь.

– Смотри, – коротко бросил Акела и вышел из комнаты.

Я тоже вылезла из-под одеяла и пошла в душ. Интересно, что случилось на этот раз? Как-то опять жизнь понеслась вскачь, ни к чему хорошему это никогда не приводило, сколько себя помню. Но есть вещи, которые от нас совершенно не зависят.

За завтраком все сидели мрачные, сосредоточенно ковырялись в тарелках и молчали. Папа, против обыкновения, выпил рюмку водки, и это было совсем уж странно – он никогда не пил с утра. Акела, глядя на это, чуть поморщился, но, разумеется, ничего не сказал. Даже Соня не вертелась и не приставала ко всем с разговорами, как делала обычно, а молча доедала овсянку. Дожили – ребенок стал хуже старушки, все понимает и все чует. Будь они неладны, эти ваши дела, мои дорогие мужчины…

– Поехали, Акела, – хмуро бросил отец, вставая из-за стола, и Саша тут же поднялся, поцеловал в макушку Соню, обнял меня за плечи и, повернув к себе лицом, поцеловал в губы. «Как попрощался», – обожгло меня, и я в ужасе схватила его за руку:

– Не надо!

– Не надо – что? – удивленно спросил муж, накрывая мою руку с побелевшими от напряжения пальцами своей. – Что с тобой, малышка?

Я не могла объяснить, что со мной, только старалась не заплакать, чтобы не испугать Соню, во все глаза наблюдавшую за нами.

– Акела! – заорал из прихожей папа. – Хватит потакать бабским капризам, успеете вечером нализаться, не срок тянуть, поди, отваливаешь!

Это было ново. Никогда прежде отец не позволял себе такой грубости в высказываниях насчет меня. Акела, чуть дернув покрытой шрамами щекой, снова наклонился и поцеловал меня, шепнув на ухо:

– Все будет хорошо, малышка. Все всегда будет хорошо, я тебе обещаю, – и, легко распрямившись, вышел из столовой.

У меня потемнело в глазах, я уцепилась пальцами за край стола, чтобы не упасть, и Соня, подбежав ко мне, обняла за плечи:

– Мама, мамочка, тебе плохо?

– Н-нет, Соня, все в порядке, – пробормотала я, стараясь справиться с охватившей меня тревогой. – Ты беги, надевай пальто, сейчас в школу поедем.

– Ты сама меня повезешь?

– Да, сама.

Дочь убежала, а я с трудом поднялась и, чуть пошатнувшись, дошла до этажерки в углу, где хранились папины лекарства. Отыскав там пузырек с валокордином, я накапала его в большой стакан, выпила залпом, сморщилась от омерзительного вкуса и, дотянувшись до кувшина с морсом, сделала большой глоток прямо из него.

– Санюшка, ты что же это? – от голоса Гали я вздрогнула и едва не разбила кувшин. – Заболела?

– Прихватило что-то, – призналась я, возвращая кувшин на место, – ладно, Галя, ехать мне нужно, а то Сонька в школу опоздает.

– Да на тебе же лица нет, куда ты собралась-то? – Галя преградила мне выход из столовой. – Ну-ка, давай в постель, а я сейчас скажу охранникам, пусть Соню увезут. Да и Ленке позвоню, пусть в школу едет.

Лена была Сониной няней, и к ее услугам мы прибегали вот в таких случаях – когда никто из своих не мог быть рядом с девочкой. А мне на самом деле сделалось совсем плохо, и единственным местом, где мне бы следовало сейчас находиться, была кровать, это уж точно.

Галя решила все проблемы в один момент; когда было нужно, она вдруг обретала командный голос и распоряжалась не хуже папы. Отвозить Соню был подряжен Тимур, второй папин водитель, а забирать – Лена и Никита, которому теперь не было нужды притворяться больным. Я же ушла к себе в спальню, сбросила одежду прямо на пол и, забравшись под одеяло, закуталась с головой. Даже на звонок в академию у меня не было сил, и заведующий, не дождавшись, позвонил сам. Однако и тут Галя успела быстрее, схватила трубку:

– Нет, Александра Ефимовна подойти не может, заболела она. Да, пусть полежит хоть денек, и так в чем душа держится.

– Галя… – пробормотала я, – ну, что ты несешь… – но она отмахнулась, выключая телефон:

– И без тебя справятся. Ишь, посинела вся! Лежи тут и вставать не думай даже, не то позвоню вот Александру Михайловичу!

Это был, пожалуй, самый весомый аргумент в арсенале домработницы. Акеле сейчас не до моих болезней, не до волнений за меня, ему нужно сосредоточиться на папиных проблемах, и я ни в коем случае не должна ему мешать. Так что лягу и полежу тихонько.

Я не могла объяснить причину такого внезапного приступа паники, просто в том, как прощался сегодня Акела, мне почудилось что-то фатальное, то, чего потом нельзя будет исправить, какой-то знак. Папа всегда говорил: если все идет очень плохо, это значит, что скоро все пойдет очень хорошо. Однако эта поговорка имела и обратную силу, и после хороших времен всегда наступали плохие, это уж как закон. Осталось только понять, как было сейчас – плохо или хорошо.

Я ненадолго задремала, согревшись под одеялом и прислушиваясь к мерному стуку дождевых капель о металлический подоконник. Звук дождя всегда был моим любимым, под него отлично засыпалось даже в состоянии нервного возбуждения. Акела тоже любил дождь… Я вскинулась в постели от пронзившей меня мысли – а ведь я сегодня почти все время думаю о муже в прошедшем времени.

– Дура, – застонала я, хватаясь за голову, – дура, идиотка! Ведь накаркаю, накличу!

Нужно было срочно чем-то себя отвлечь, и я не нашла ничего лучше, чем позвонить Ольге Паршинцевой – моей благоприобретенной приятельнице, с которой прошлой зимой мы влипли в довольно неприятную историю, едва не стоившую Ольге жизни. Но именно Паршинцева тогда помогла мне доказать непричастность Акелы к целой серии убийств бомжей, совершенных с помощью украденного из нашей городской квартиры меча. С тех пор мы довольно близко сошлись с Ольгой, да мало этого – Никитин братец Савва был влюблен в нее и, стесняясь признаться в своих чувствах, не нашел ничего лучше, чем пригласить Ольгу работать в его детективном агентстве. Склонная к анализу и прекрасно разбирающаяся в криминалистике, Ольга согласилась, а мы с Никитой получили повод подтрунивать над влюбленным Саввой, при виде Ольги красневшим, как вареный рак.

День оказался «не мой» – Ольга с сожалением в голосе сообщила, что никак не сможет сегодня поболтать, совершенно нет времени, есть работа в агентстве, да и мама заболела, нужно бы домой пораньше вернуться. Я пожелала ее маме скорейшего выздоровления и положила трубку с кислой миной – очень надеялась, что Ольга свободна и одна дома, и мы с ней хоть поболтаем. Кстати, она как-то заговаривала о том, чтобы возобновить занятия японским языком с Сашей, собственно, именно так она и попала в наш дом, мы познакомились на языковых курсах. Было бы неплохо. И мне веселее, и с Соней у них сложились хорошие отношения. Как любой женщине, мне иногда тоже хотелось иметь подругу, которых после уехавшей за границу одноклассницы больше в жизни так и не случилось.

До возвращения из школы дочери, которая отвлечет меня от проблем, было еще довольно много времени, и я решила помочь на кухне. Судя по доносившимся оттуда запахам капусты, Галя затеяла свои знаменитые пирожки, а это дело хлопотное и довольно долгое.

– Ты чего подхватилась? – увидев меня на пороге кухни, охнула Галя, вытирая тыльной стороной руки лоб.

– Не могу лежать, давай, тебе тут помогу.

– Ну, гляди, хочешь, так помоги лучше Александру Михайловичу к ужину что-то придумать. Он-то пироги есть не станет!

Действительно, Сашка, кроме мяса, практически ничего европейского или русского в последнее время не ел, совершенно перейдя на рис, рыбу и овощи, приготовленные по-японски. Гале на старости лет пришлось туговато, поэтому я, если могла, старалась облегчить ей работу. Когда мы жили в городе, я сама готовила ужины, изучив предварительно немало кулинарных книг, поэтому вполне сносно управлялась с довольно несложными в приготовлении блюдами. Собственно, Акела не был особенно прихотлив, это значительно облегчало задачу. Папа, кстати, никогда не высказывался по этому поводу, хотя обычно все остальные домочадцы ели то же, что и он. Но зятю папа сделал уступку, и это свидетельствовало о его уважении к Акеле, а добиться такого от моего папеньки было довольно сложно.

Я возилась с листами водорослей-нори, когда мне в голову вдруг пришла идея…

– Галочка, а ты не знаешь, чего это папа так орал сегодня утром? – осторожно, как бы между делом, поинтересовалась я, и Галя, тяжело вздохнув, сказала:

– Да как не знать? Игорь с утра из города газеты свежие привез, а там, в нашей-то местной, статья про Ефима Иосифовича – большая такая статья, про банк его, про фирмы все. Про прошлое. Так размазано, что аж запах от газеты.

– Какой запах? – не поняла я.

– Дерьма, Санюшка, – вздохнула опять Галя, – и ведь какая гнида могла такое написать… что, мол, налогов Гельман не платит, а в банке его краденый клинок, мол, хранится.

– Чего?! Какой клинок?! – Я выронила нож и нагнулась, чтобы поднять, и тут меня обожгло: а ведь подуло опять не тем ветром. И речь, скорее всего, об украденном не так давно из городского музея клинке работы японского мастера Канэмицу. Теперь мне стало понятно, почему Акела ходит мрачнее тучи – разумеется, его имя в первую очередь свяжут с этим фактом. Еще бы – он единственный в городе коллекционер старинного японского оружия, у него такой набор, что музею впору закрыться из зависти. Этот клинок был в музейной экспозиции единственным подлинным, принадлежал пленному японскому офицеру, отбывавшему срок после войны в здешнем лагере для военнопленных. Не понимаю, правда, как этот самурай ухитрился сохранить его. О клинке работы Канэмицу Сашка рассказывал мне как-то, это была очень интересная история, и вот клинок похищен, а некто намекает на то, что хранится он в банке у папы, а папин зять – Акела, занимающийся старинным оружием… В общем, логика есть, конечно…

Теперь понять бы, кто именно спер клинок, подложил его в банковскую ячейку, а потом слил информацию в газету. Кстати, надо найти журналиста. Сама того не замечая, я уже нарушала данное мужу обещание не вмешиваться…

– Галочка, а газетки этой не осталось ли, случайно? – задавая этот вопрос, я не особенно надеялась на успех, потому что папа в порыве ярости запросто мог превратить газету в кучку мусора, но вдруг…

Чуда не произошло. Галя всплеснула руками, запорошенными мукой, и проговорила:

– Что ты, что ты! Да Ефим Иосифович как дочитал, так тут же в мелкие клочки все и изодрал, я потом на коленях всю гостиную исползала, покуда собрала.

Ну, естественно, ничего другого я и не ожидала…

Мне многое стало понятно. Папа, судя по всему, не разобравшись, начал цепляться к Акеле – ну, еще бы. Он никогда не одобрял увлечения, уже едва не стоившего моему мужу свободы, а теперь, когда на арену снова вышла японская фамилия и японское же оружие, папа взорвался. Конечно, он не думал, что это Акела украл меч – об этом речи, разумеется, не шло. Но вот слухи о его коллекции сразу дали повод журналистам прицепиться к этому факту и связать воедино украденный меч, Акелу и папин банк. А это моему отцу понравиться никак не могло.

Я закончила с водорослями, убрала со стола, сунула чашку с салатом в холодильник и пошла к себе. Во что бы то ни стало нужно раздобыть газету, это я поручу Никите – повезет Соню домой и купит. А еще нужно попытаться понять, может ли быть как-то связан с этим делом Витя Меченый, и если да, то как именно. Опять вопросов больше, чем возможностей на них ответить! И, кстати, теперь мне стало ясно мое утреннее тревожное состояние – вот и новости об Акеле, пусть и косвенные.

Никита звонку удивился, но лишних вопросов не задал, уже хорошо.

– Мы уже выехали, скоро будем.

Хорошая новость, а то я просто лопну от распирающего меня любопытства. Я надела спортивный костюм, накинула куртку и вышла во двор покурить и немного пройтись. Моросил дождь, небо серое, кругом опавшие мокрые листья, которые еще не успел убрать дворник. Погода не самая прогулочная, конечно, но терпимо. Я села на перила крыльца, вытянула ногу и закурила, глядя на то, как из будки лениво выползает огромный цепной пес. Князю, конечно, не очень хотелось покидать сухую теплую лежанку, но для порядка он обязан был выйти и посмотреть, кто во дворе. Увидев меня, он пару раз вильнул хвостом и шустро юркнул обратно – опасности нет, можно отдыхать.

– А вы дома сегодня, Александра Ефимовна? – окликнул меня возившийся около бани Илья, исполнявший у нас функции дворника, и я вдруг вспомнила, что сегодня пятница, папа вечером обязательно пойдет в баню.

– Да, Илья, что-то нездоровится мне.

– Так вы в баньку вечерком, сразу вся хворь и выйдет, – посоветовал он, набирая поленья на вытянутую руку.

– Посмотрим, – уклонилась я, чтобы не обижать человека резким отказом. Баню я не любила с детства, предпочитала ванну или душ, а вот мокрый пар, адскую жару и запах распаренного березового веника просто не выносила.

Илья скрылся в помещении, а я, выбросив окурок, подтянула сползшую с плеч куртку и задумалась. Надо бы еще в музей наведаться, как-то аккуратно выяснить, при каких обстоятельствах пропал клинок. Вдруг повезет…

Конечно, делать это все придется тайком от мужа и отца, но у меня же есть Никита и Савва, есть Ольга, которая не откажется помочь. А мне ведь еще и на работе нужно появляться, мой завкафедрой не оценит склонности к дедукции, ему нужен план занятий и список тем, разбираемых с группами. А в конце декабря, между прочим, экзамен у второкурсников, а это означает консультации, подробный разбор препаратов, пробные тесты и все прочее. А эти вечные «должники»… Б-р-р, даже думать не хочу! В моих группах таковых всегда хватает, к сожалению, потому что я никогда не покупаюсь на сопливые разговоры о болезнях, подработках и маленьких стипендиях. Анатомия – это основа, без которой врач не может работать, не имеет права делать этого. И «удовлетворительно» в зачетке, подписанное моей рукой, означает приличное знание предмета, а не то, что студент прослушал курс. Многие коллеги меня не понимают, конечно, но это их проблемы. Я не хочу краснеть за своих учеников, а потому заставляю их учить предмет.

Я вдруг поймала себя на том, что мысли мои скачут с одного на другое, и это верный признак волнения. Я в растерянности, вроде бы вижу, чем заняться, но пока не знаю, как именно сделать это. Ужасно не хочется нарушать данное Саше обещание – и невозможно что-то выяснить, не нарушив его. Замкнутый круг… Я знаю, что может успокоить меня и помочь привести в порядок нервы, но без Никиты ехать с винтовкой на карьер не могу. Черт бы его побрал, где же он?!

Я спрыгнула с перил и пошла все-таки в кабинет отца, где в сейфе хранилась моя новая винтовка. Ну, так нам обоим было спокойнее – и мне, и папе. Шифр я знала – все-таки в сейфе хранилось мое оружие, потому проблем не было. Вытащив чехол с винтовкой, я отнесла оружие в гараж и сунула на заднее сиденье своей машины. Когда приедет Никита, мы поедем на карьер, и там я всласть постреляю, а заодно и обдумаю все. Стрельба всегда давала мне возможность отбросить ненужное и сосредоточиться на главном. Кто-то для таких целей раскладывает пасьянс, мой муж – упражняется с шестом или тэссеном, а я вот стреляю по мишеням. Каждому свое.

В ожидании дочери и телохранителя я успела как следует подготовиться к поездке, тепло оделась, продумала даже, что взять с собой, чтобы постелить на мокрую землю и иметь возможность пострелять лежа – все-таки пять с лишним килограммов с отдачей в плечо для меня довольно тяжелая вещь. А Никиты все не было. Я начала волноваться, бродила туда-сюда по веранде, курила и то и дело устремляла взгляд на тот кусок дороги, что был виден через забор. Когда наконец показался папин «Мерседес», я испытала небывалое облегчение – ничего не случилось, просто задержались где-то.

Дочь выскочила из машины и вприпрыжку, не обращая внимания на лужи, понеслась ко мне:

– Мама, мама, ты встала?

Поймав девочку и крепко прижав ее к себе, я поправила сбившуюся набок шапочку и улыбнулась:

– Ты чего такая веселая?

– Настроение хорошее. Завтра суббота, в школу не надо.

Это был, наверное, первый случай, когда Соня радовалась тому, что завтра не учебный день.

– Что-то случилось? – подозрительно спросила я, но дочь только покачала головой:

– Ничегошеньки, – это слово она подцепила у Гали, та часто применяла его, и я поморщилась:

– Сонь, так можно говорить только дома. И то лучше не говорить.

– Это плохое слово? – округлив глаза, прошептала девочка, и мне стало смешно.

Не так давно она услышала от кого-то из охраны слово из трех определенных букв и, решив, что это такой способ отказа, утром за столом с его помощью заявила деду, что молоко пить не станет. Надо было видеть выражение лица моего папеньки… Мы с Акелой едва сдерживались, чтобы не захохотать, глядя на него, а папа, весь покраснев, строго сказал, что девочки таких слов говорить не должны, а вот дяденькам, у которых такое вылетает, надо бы рты зашить суровой ниткой. По дороге в школу Акела объяснил Соне, что не все, что говорится взрослыми, следует повторять, и теперь она с опаской вводила в речь новые словечки.

– Нет, это слово хорошее. Просто так не говорят, это не совсем правильно.

Соня с облегчением выдохнула:

– Фу-у-у… я тогда пойду к бабе Гале, ладно? Она пирожки обещала.

– Она их и испекла. Ты беги, а мне нужно уехать ненадолго.

– А куда? – прицепилась Соня, и пришлось выдумать на ходу:

– За грибами.

Это был гарантированный способ заставить Соню не проситься со мной – она терпеть не могла лес, боялась его, а потому такие прогулки игнорировала.

– Ты с Никитой поедешь?

– Конечно. Как я без него?

Соня, удовлетворенная ответами, чмокнула меня в щеку и скрылась в доме так быстро, что я даже не успела оглянуться.

Все это время Никита, державший в руках Сонькин школьный ранец, стоял поодаль и не мешал мне. Теперь же, когда за Сониной спиной закрылась входная дверь, он подошел к крыльцу и, окинув взглядом мой наряд, спросил:

– Переодеваться?

– Конечно. Не в костюме же поедешь!

Он протянул мне ранец и газету и ушел в дом охраны. Все-таки хорошо иметь единомышленника в доме, где все всех подозревают. Я не сомневалась, например, что едва мы отъедем от ворот метров на пятьсот, тот же Илья мгновенно возьмет телефон и позвонит отцу, расскажет, на какой машине и в какую сторону мы уехали. Но что делать – условия жизни диктовали такую модель поведения, и хорошо еще, что охрана «стучала» только отцу. Потому что Акела меня по головке точно не погладит, а с папой проще – так и скажу, что винтовку ездила пристреливать, даже врать не придется.

Никита появился на крыльце одетый уже по-походному – в камуфляжном костюме, в берцах, все как положено. Ему не нужно было объяснять что-то или повторять дважды, и это меня очень устраивало.

– На вашей поедем?

– Да, садись за руль.

Мы выехали из двора, и Никита, едва отъехав от ворот, хмыкнул:

– Илюха сексотить побежал.

– Пусть, – безразлично отозвалась я, думая о своем.

– Что отцу говорить станете?

– А то и стану – мол, на карьер ездила, винтовку новую пристреливала. Никакого криминала.

– Это для Ефима Иосифовича, а для Акелы какая версия?

– А Акела, будем надеяться, даже не узнает. – Я вынула из кармана сложенную газету и пробормотала: – А сейчас помолчи минут десять, мне надо сосредоточиться и кое-что прочитать.

Статью я нашла сразу. Вторая полоса, три колонки, папина фотография времен последней отсидки – надо же, и это нашли, не иначе, местная полиция поделилась добром! Я перевела взгляд вниз, на подпись. «А. Кушнеренко», имя не полностью, фамилия такая, что может оказаться и мужской, и женской, а скорее всего – вообще псевдоним. Ну, тоже понятно – светиться с таким материалом не совсем безопасно. Только как мне теперь найти этого или эту Кушнеренко?

– Никита, а ты в музее нашем давно был? – спросила я, засовывая газету в карман и одновременно прикидывая, как бы спрятать ее от глаз мужа.

– В музее? – удивился телохранитель, сворачивая на проселок, ведущий к карьеру. – И что я там забыл?

– Знаешь, а там хорошая экспозиция «Из жизни военнопленных японцев», между прочим.

– Ну, по японцам у нас Акела, с ним и сходите.

– Да вся загвоздка в том, что с ним я сходить не могу, – вздохнула я и выложила Никите все, что узнала от Гали и из статьи. – Понял теперь?

– То есть вы думаете, что кто-то бьет клинья под Акелу с этим клинком?

– Похоже, что так. Смотри. Акела единственный в городе коллекционер оружия, да к тому же разбирается в нем, что немаловажно. Пропавший клинок, если он действительно настоящий, а не подделка… – и тут я осеклась и замолчала.

А ведь действительно – кто сказал, что в музее находился настоящий клинок работы Канэмицу? Общепринятая версия, которую никто не проверял. Ведь офицер, направляясь на войну, вполне мог иметь не подлинный клинок, а его копию, которых в годы войны, да и раньше, в Японии производилось великое множество. Потому что цена настоящего самурайского меча такова, что далеко не всякий офицер мог себе позволить его купить. Так с чего я решила, что пропавший клинок подлинный? По умолчанию? Или поддалась на стереотип, что в музее «фуфла не держат»?

– Подвох нашли? – Никита припарковал машину на краю карьера и заглушил двигатель.

– Кажется, нашла. И даже не то что подвох, а маленький вопрос.

Решив обдумать это позже, я выбралась из машины и вынула с заднего сиденья чехол с винтовкой. Мы спустились по склону вниз, Никита расстелил мне брезент, бросил сверху старый спальный мешок, чтобы не было холодно лежать, и привычно пошел расставлять прихваченные мишени.

Я же, встав коленями на брезент, готовила винтовку к стрельбе. Это занятие всегда делало меня спокойной – суетиться с оружием вообще не принято, здесь важны предельная сосредоточенность и внимание.

Нет, все-таки папа знал, что подарить любимой дочери… Эта машинка была настолько восхитительной, что даже просто держать ее в руках было уже удовольствием, а уж когда я улеглась и прижалась глазом к резинке прицела, все вокруг вообще потеряло всякий смысл. Отстреляв первую обойму, я перезарядила винтовку и потребовала у Никиты более мелких мишеней.

– Все никак не наиграетесь?

– А смысл лупить по бутылкам с оптикой? В бутылку я и из пистолета не промажу.

Никита только головой покачал, ушел на самый дальний край карьера и укрепил что-то прямо на склоне. Я присмотрелась в прицел – десятирублевая монета. Дождавшись, пока телохранитель уйдет с линии огня, я прицелилась и выстрелила. Сомнений быть не могло – десятку я покорежила, даже мелкий моросящий дождь не помешал и не нарушил видимость.

– Эх, хорошо, – пробормотала я и вынула из кармана куртки кусок фланели, чтобы протереть прицел от дождевых капель.

Никита же тем временем установил на том же месте деревянную плашку, найденную им тут же, и начал что-то чертить на ней ножиком. Отлично, такая мишень тоже годилась.

Упражнялась я еще минут тридцать, расстреляв довольно приличное количество патронов. Зато во всем теле появилась приятная усталость, даже мышцы слегка заныли – все-таки стрельба требует напряжения, это физический труд. К счастью, с неба перестала сыпаться отвратительная мелкая морось, и я смогла почистить винтовку здесь же, чтобы не возиться с этим делом дома с риском быть замеченной. Теперь останется только незаметно вернуть ее назад в сейф – и все.

На обратном пути Никита снова заговорил о музее:

– Так я не понял, вы к чему про экспозицию-то заговорили?

– Хочу брата твоего попросить: пусть с Ольгой сходят.

– Да зачем?

– А затем. Паршинцева разбирается в иероглифах, понимаешь? Ведь под клинком явно была табличка – кем сделан, когда… и иероглифы тоже – клеймо, понимаешь? У каждого мастера клинок подписан. Ольга срисует и принесет мне, а уж я тут с книгами посижу, благо у нас их целая библиотека. Сдается мне, что с этим клинком что-то не то.

– То есть вы думаете, что он может быть и не настоящим? – спросил Никита, вглядываясь в мокрую дорогу, и я кивнула:

– Вполне. Ты вот, к примеру, знаешь, что в Японии за всю историю было около тринадцати тысяч изготовителей мечей? И у каждого своя подпись. Но ведь иной раз и имена совпадали, и кто-то из сыновей ставил имя предка просто из уважения. А во время Второй мировой так вообще нашлепали подделок и подписей на них наставили – просто для престижа.

– Это вы откуда взяли?

– Акела как-то рассказывал, он же специалист. К тому же он может разобрать подпись на древнем кандзи, а сейчас даже в Японии не каждый это может. А он, как ты понимаешь, занимался, поскольку в мечах разбирается.

Никита взъерошил рыжие волосы и пробормотал:

– Господи, сколько ж ерунды может засесть в одной человеческой голове… Ну, ладно, допустим, Савку я попрошу, и в музей они с Ольгой прогуляются, им все равно, где за ручки держаться. А дальше-то что?

– А дальше – исходя из информации, – уклончиво отозвалась я, потому что сама еще не совсем понимала, с чего это меня так тянет в музей. Но интуитивно чувствовала, что там может быть ключ к разгадке.

Убрать винтовку я успела без лишних хлопот и даже успела принять душ и переодеться, а также спрятать на балконе мокрый камуфляжный костюм, в котором ездила. И все бы хорошо, если бы за ужином меня не «сдала» собственная дочь…

Все шло тихо-мирно, никто не орал, спокойно ужинали, и Акела впервые за долгое время был не так мрачен, и тут…

– А мама сегодня за грибами ездила, – объявила Соня, облизывая ложку после творожного десерта.

Отец и муж как по команде уставились на меня, а я готова была провалиться под стол.

– И как? – вкрадчиво поинтересовался Акела, прекрасно знавший, что я в жизни не отличу поганку от сыроежки, а грибы видела только на столе в виде блюда. – Много набрала?

– Ничего не набрала, – тут же влезла дочь и вздохнула: – Только зря костюм намочила, так и висит теперь на балконе, весь в песке и грязный.

О, черт! Эти глазастые разговорчивые дети…

– А ну-ка, Сонюшка, помоги-ка бабе Гале посуду в машинку загрузить, – негромко распорядился папа, и Соня мгновенно ускакала в кухню.

Я же чувствовала себя так, словно меня застали в постели с любовником. И даже это выглядело менее угрожающим, чем то, что произошло сейчас.

– Грибы, значит? – протянул Акела, постукивая пальцами по столу. – Хорошо придумала.

– Саш, я объясню…

– А не надо, – муж оттолкнулся от стола и встал, – не трудись придумывать новое вранье.

Он вышел в прихожую, я услышала, как открывается дверь, и вся обмерла от страха – неужели он соберется и уйдет? Но нет – Акела звал Никиту. Телохранитель явился буквально тут же и по моему лицу понял, что мы опять попались. Я украдкой покачала головой, давая понять, что врать не нужно, лучше рассказывать правду.

– Ты, говорят, тоже грибник? – начал Акела, окидывая долговязую фигуру телохранителя тяжелым взглядом единственного глаза.

– И в мыслях не было, – сказал Никита.

– Я так и думал. Ну, и куда же вы ездили? Раз уж не грибники совсем?

– На карьер.

– Ах, на карьер? Понятное дело. Куличики лепили? Говорят, Александра Ефимовна вся в песке вернулась.

– Не ерничай, Акела, – поморщившись, ввернул папа, – понятно же, что он не виноват, ему куда сказали, туда он и повез.

– А это я как раз понимаю, – повернулся к нему Акела, – это понимаю. Не понимаю другое – уговор был, а звонка не было. Как так?

И тут до меня дошло. Акела велел Никите обо всех моих передвижениях отзваниваться ему, но Никита, разумеется, не мог меня подставить. Зато я своими секретами подставила сейчас его.

– Саша, послушай. – Я встала и отгородила телохранителя от мужа, словно пытаясь защитить. – Ты ведь понимаешь, что это я виновата. Так зачем весь этот цирк? Я все могу объяснить.

– Ты можешь, я не сомневаюсь, – кивнул Акела, – только вот будет ли в твоих объяснениях хоть слово правды? Не думаю!

– Никс, свободен, – распорядился папа, понимая, что дальше уже последует семейная сцена, и нечего устраивать зрелище для охраны.

Никита вышел, а папа, мгновенно смекнув, что к чему, заговорил, вертя в руках пачку «Беломора»:

– Это я, наверное, виноват.

– Что – тебе грибов захотелось? – усмехнулся Акела, чувствуя, что папа начинает меня защищать.

– Да при чем тут грибы… Ну, что она должна была ребенку говорить? Что стрелять на карьер поехала?

– А я просил не выходить никуда по возможности.

– Ты дослушай, – легонько хлопнул по столу отец, – а потом будешь нотации свои читать, без меня, это ваше дело. Так вот. Винтарь я ей купил недавно новый. Тебе не сказал, знал, что орать будешь. Но девка стреляет – как я могу отказать? Может, это ей еще когда пригодится, выручало уже не раз, сам ведь помнишь.

Акела помолчал, потом, подняв на отца взгляд, проговорил:

– Фима, я много лет тащу ее из этого болота. Много лет, с того дня, как женился. А ты вместо помощи только подогреваешь в ней интерес. Как ты не поймешь, что это все не для женщины? Чем ты гордишься? Тем, что у твоей дочери выучка как у хорошего киллера?

– Ты свою вину на меня-то не перекидывай! – чуть повысил голос отец. – Видали очи, что руки брали, не так разве? С детства она пай-девочкой не была, ты знал, на ком женился.

Акела вздохнул:

– Ты даже не понял, о чем речь. Я знал, на ком женился, и не жалею об этом ни секунды. Но я хочу, чтобы она перестала рисковать собой.

– А какой риск в поездке на карьер, а?

– Ты не поймешь… Аля, идем к себе, нужно Соню спать отправить. – Сашка повернулся, чтобы уйти, я тоже последовала за ним.

Папа вслед нам только проворчал:

– Настырный паленый черт… да и хрен с вами, живите, как хотите!

Больше за этот вечер муж не сказал мне ни слова, молча разделся и лег, отвернувшись спиной. Это было знаком того, что Акела сердит донельзя и сейчас его лучше не трогать.

В субботу с утра Акела куда-то уехал, даже не взглянув в мою сторону. Это было неприятно, но я понимала, что таким образом муж дает мне понять, что недоволен моим поведением. Ладно, переживу. Папа воспылал дедовской любовью, взял Соню и с охранником уехал к Бесо – там праздновали день рождения младшей внучки, намечался праздник с клоунами и небольшим цирком. Отлично, я совсем одна дома, у меня нет ключей ни от машины, ни от байка. Сиди, Сашенька, в своей комнате, ты наказана, вот и думай о своем поведении. Детский сад какой-то…

Никиты тоже не было – он с утра уехал к себе, взяв выходной, но это было как раз кстати – так он сможет передать Савве мою просьбу. Мне же остается только валяться с книжкой и ждать. Ладно, у меня есть работа – дочитаю как раз японского хирургического светилу, законспектирую кое-что, там материал интересный.

Но книга увлекла меня ненадолго. Я отложила ее и вытянулась на кровати, глядя в потолок. Господи, как скучно дома одной… И тут мой взгляд упал на торчащий из-под книги уголок газеты. Наверное, это знак…

Я еще раз перечитала статью, никак не понимая, что именно в ней мне не нравится. Когда же поняла, то, схватив мобильный, позвонила старому приятелю отца полковнику Маросейкину. Не зря мой папа много лет материально поддерживал «полкана», тот несколько раз крепко пригодился и ему, и мне. Вот как сегодня.

– Да бог с вами, Александра Ефимовна! Какая кража из музея?

– Как – какая? А клинок?

– Ну, вы совсем помешались на своем самурайстве, – хохотнул Маросейкин, – кому это нужно? И куда потом сбыть, если украл? Акеле вашему?

– То есть вы хотите сказать, что никакой кражи из музея не было? – уточнила я, совершенно перестав понимать хоть что-то. – Тогда откуда информация у журналистов? Это же в новостях крутили на местном канале.

– А вы опровержения не видели? Старушка-смотрительница панику подняла, а когда наряд приехал – вот он, клинок-то, на своем месте висит.

«Интересно… то есть бабка увидела пустое место, позвонила в полицию, те приехали – а клинок на месте? Странная старушка, с глюками».

– Наверное, опровержение проглядела, – промямлила я, прощаясь.

Нужно было срочно звонить Ольге и Савве, торопить их с походом в музей и инструктировать по поводу разговора со старушкой-смотрительницей.

Евгения

Силы заканчивались, Женя ощущала это с каждым шагом, приближавшим ее к зданию больницы. Неподъемная сумка, ноющие плечи, заплетающиеся от недосыпа ноги. «Сколько я еще смогу выдержать в таком режиме? Мне нельзя заболеть, слечь, потому что как тогда Лена? Кто будет ухаживать за ней? Я не могу себе этого позволить».

В палате неожиданно оказалась свободная койка, и Женя, повернувшись к дежурившей медсестре, поинтересовалась:

– Перевели?

– В морг, – коротко отозвалась та, и Женя вздрогнула.

За все время, что она находилась здесь с сестрой, это была уже не первая смерть, но она все еще не могла привыкнуть, что из этой палаты существует два выхода – вниз и вверх. В морг или в обычную палату, ближе к выздоровлению и выписке. За эти месяцы Женя и сама уже понемногу научилась отличать тех, кто выйдет «вперед ногами», как называли это медсестры, а кто сможет еще пожить. Она увидела столько человеческого горя, что хватило бы на пятерых. Эти несчастные матери, жены – и никогда мужья. Не попалось ей пока ни одного мужчины, способного пожертвовать собой и сидеть возле неподвижного тела некогда любимой жены.

– А чего ты хочешь? – однажды сказала ей пожилая санитарка. – Баба мужику нужна здоровая, а больная на фиг не сгодится.

– И что – никогда не было, чтоб муж за женой ухаживал? – не поверила Женя.

– Может, и было когда, да я вот не помню. Разве что Леня…

Леня «случился» на Жениных глазах. Его жена, совсем молодая девушка, попала в автомобильную аварию и каким-то чудом осталась жива. Дома у Лени осталась пятимесячная дочка и дочка от первого брака – первая жена, по злой иронии, тоже погибла в аварии. Днем Леня сидел рядом с женой, подменяя тещу, которая в это время возилась с маленькой дочкой, а потом несся домой. Они платили санитаркам, чтобы присматривали за Катей ночью, а с утра непременно кто-то приезжал. Катю, неразговаривавшую, ничего не соображавшую, но живую выписали не так давно. Женя разговаривала с ее матерью, приходившей к врачу, и та рассказала, что Леня не отходит от сидящей в кресле жены, держит за руку, кормит с ложки и словно не понимает, что она навсегда останется такой – безмолвной, почти неподвижной куклой. Но Леня был исключением…

Глядя на него, Женя все время думала: «Нет, я выйду замуж только за того, кто сможет почувствовать чужую боль. Кто поймет то, что творится у меня в душе». Пока же кандидатов не было, зато была тяжелобольная сестра без всяких надежд на улучшение, постоянное безденежье и мучительная, невыносимая усталость.

Александра

Никогда я не ждала телефонного звонка с таким нетерпением, как сегодня. Время близилось к вечеру, скоро вернутся мои домочадцы, а Ольга так и не звонила. Неужели ничего не вышло? Нет, этого просто не могло быть – не зря ведь Паршинцева работала теперь в детективном агентстве, да и Савва был рядом с ней, а уж он-то мог разговорить любого. Почему же не звонят?..

Я нервничала все сильнее, много курила, то и дело спускалась в кухню за чаем, чем нервировала Галю, не любившую, когда ее отвлекали от приготовления ужина. Но я не находила себе места в огромном доме, не могла ничем заняться, потому что в голову ничего не шло.

К тому моменту, когда Ольга позвонила, я была уже совсем невменяема и почти не контролировала себя.

– Алло! – заорала я в трубку, и Паршинцева недовольно попросила:

– А ниже на пару тонов? Ты меня оглушила.

– Извини, я нервничаю. Что так долго?

– Так сложилось. Слушай… мы не могли бы где-то встретиться и поговорить?

– А по телефону что? – не очень довольным тоном поинтересовалась я, потому что объяснять, что сегодня мой выезд невозможен, не хотелось.

– Савва просил по телефону не обсуждать.

Вот так… Не только мне запрещают. Правда, в ситуации с Ольгой Саввин запрет продиктован, скорее всего, соображениями безопасности – мало ли кому придет в голову отсканировать телефон сотрудницы детективного агентства! Не лишено логики. Значит, разговор придется откладывать как минимум до понедельника, потому что к нам Ольга не поедет – это она мне объяснила давно и в очень корректной форме. И я не осуждала приятельницу – не каждый может сломать стереотипы и свободно приехать в дом человека, известного своим криминальным прошлым. В городскую квартиру, где мы не так давно жили втроем, она приходила с удовольствием, даже когда у нее не было занятий японским с Акелой, но ездить в дом, хозяином которого значился мой отец, не хотела. Я не обижалась.

Надо было срочно что-то придумывать, я даже застонала от невозможности узнать все новости немедленно, сейчас, когда так интересно.

– Может, завтра в городе пересечемся? – предложила Ольга, не имевшая понятия о моих проблемах с мужем.

– Вряд ли… если только… – Я хотела было взять Соню и поехать в город с ней, но потом подумала, что это совсем уж неприлично – прикрываться ребенком, да и Соня непременно расскажет, что мы виделись с Ольгой, а это повлечет за собой новую порцию ненужных вопросов. Нет, так не получится.

– Послушай, – поняв мои затруднения, сказала Ольга, – ты можешь сослаться на необходимость что-то купить – ты женщина, в конце концов, или как? И даже не будет нужды скрывать, что пойдешь со мной – мы как-никак подруги, я вполне могу помочь тебе с покупкой, скажем, платья.

Версия годилась. Осталось только придумать, как отделаться от обязательного присутствия охранника, которого муж или папа непременно дадут «в нагрузку». Но это я решу…

– Договорились. Тогда я тебе позвоню утром, хорошо? – Конечно, жаль, что придется терпеть всю ночь, но это лучше, чем до понедельника.

– Конечно. Буду ждать.

Мы попрощались, и я, положив трубку, едва не взвыла от досады. Очевидно же, что Ольга нашла что-то интересное, а я должна выкручиваться и придумывать поводы, чтобы получить информацию. Но в принципе сама виновата, чего уж…

Вернувшийся муж продолжил вчерашнюю обструкцию. Я как-то даже растерялась – никогда прежде Саша не молчал со мной больше нескольких часов, если только не был занят. Справедливости ради скажу, что и сегодня он, едва сменив одежду на домашнюю, прихватил из шкафа несколько толстых книг, ушел в кабинет и щелкнул там замком. Не сдержавшись, я посмотрела, с каких полок муж брал книги, и вдруг поняла, что Сашка думает о том же, о чем и я. О якобы похищенном из музея клинке. Это был мой шанс помириться и заодно прояснить кое-какие вопросы.

Я подошла к двери кабинета и осторожно постучала.

– Я занят, – раздалось из-за двери.

– Саша, открой, пожалуйста, это важно.

– Аля, я действительно занят.

– Я тебя очень прошу. – Я заскреблась сильнее, и Акела не выдержал, открыл:

– Ну, что?

Я проскользнула мимо него в кабинет, забралась с ногами на диван и спросила:

– Что ты читаешь?

– Если ты зашла поговорить, то время не очень удачное, я на самом деле занят, – проговорил он недовольно и вернулся за стол, на котором были разложены открытые книги.

– А я как раз, кажется, по поводу твоего занятия, – начала я осторожно. – Вышло так, что я узнала содержание статьи, из-за которой бушевал папа… Не спрашивай, как именно, но узнала. Это неважно. Важно другое. Клинок из музея никто не крал.

Акела, до этого не особенно прислушивавшийся к моим словам, вдруг оторвался от чтения:

– Что? Как это?

– Пока не знаю. Но я позвонила Маросейкину, и тот меня обхихикал – мол, опровержение было по поводу той новости о краже клинка несколько месяцев назад, помнишь?

– Я об этом вообще ничего не знал.

– Да я и сама краем уха только слышала. Но суть не в том. Если, как утверждает Маросейкин, никто ничего не крал, то на основании чего автор статьи о папе утверждает, что клинок хранится в банке? – Я вытянула затекшую ногу и осторожно посмотрела на мужа.

Он сидел, выпрямившись, и словно готовился к броску. Я видела, как он напряжен, как взволнован – моя информация явно ошеломила его.

– Дальше? – сухо бросил он, и я продолжила:

– А дальше я ничего сказать не могу, хотя информация есть.

– Не понял.

– Я попросила Савву и Ольгу – ты ведь помнишь Олю Паршинцеву? – Муж нетерпеливо кивнул. – Ну, вот. Я их попросила сходить сегодня в музей и расспросить ту старушку, которая своими глазами видела пропажу клинка, как все было.

– То есть клинок все-таки пропадал? – уточнил Акела, делая какие-то наброски на листе бумаги.

– Там история какая-то темная. Вот слушай. Смотрительница замечает пропажу клинка со стенда, бежит, чтобы вызвать полицию, но когда те приезжают – оп-па, клинок висит себе на прежнем месте. Понимаешь?

– А не могло бабуле померещиться?

– Могло, – вздохнула я, – вот потому я и попросила Ольгу с Саввой все разузнать. И Ольга что-то узнала, но встретиться с ней сегодня я, по понятным причинам, не смогла, – не удержалась я и слегка уколола мужа.

Акела стремительно поднялся, захлопнул книги и скомандовал:

– Собирайся, мы едем к Паршинцевой.

– А… папа и Соня?

– Ничего, не маленькие, приедут и без нас поужинают. Хотя, зная Бесо, не думаю, что им это будет нужно.

Да уж. От гостеприимного и хлебосольного грузина еще никто никогда не выходил с прицелом на домашний ужин, это точно.

Я побежала к себе, наскоро оделась и позвонила Ольге:

– Ты дома?

– Да, где мне быть-то? – удивилась она.

– Мы к тебе приедем минут через сорок, спустишься, чтобы маму твою не пугать, хорошо?

– Спущусь, не проблема. Только… ты с кем приедешь?

– С Сашкой. Мне нужно, чтобы он услышал все, что ты расскажешь.

– Хорошо, я вас жду.

Когда я вышла во двор, Сашкин старый «Прадо» уже стоял у ворот, а сам Акела сидел за рулем. Я забралась на сиденье рядом с ним и пристегнула ремень – в состоянии такого возбуждения Акела запросто может вдавить педаль газа в коврик, а мне не хотелось выйти через лобовое стекло.

– Как ты додумалась до всего этого? – спросил Сашка, не отрывая взгляда от дороги.

– Да не додумывалась я. Просто проанализировала. Кстати, я вообще не уверена в том, что клинок подлинный. Думаю, что ты тоже, потому и рылся в справочниках.

– Ты права. Но непонятно тогда, с чего автор статьи решил, что в банке есть какой-то клинок? У нас и хранилищ такого размера нет, это ведь не коробочка с бриллиантами, даже если его разобрать, все равно лезвие в ячейку не войдет.

– Саша, надо все проверить и в банке, понимаешь? Это неспроста. И клинок – тоже неспроста. Тот, кто сделал ставку именно на это, прекрасно осведомлен о твоем увлечении.

– Это не секрет, – отозвался муж, – о моем увлечении в городе любая собака знает.

– Так тем более это было сделано с умыслом. Например, скомпрометировать тебя в папиных глазах, – вдруг сказала я. Эта мысль пришла мне в голову уже давно, но озвучить я ее решилась только что. Ведь действительно – чего проще? Рассорь отца с Акелой и дальше спокойно веди атаку на моего родителя, потерявшего поддержку.

Дядя Моня и Бесо уже не особенно идут в расчет. Конечно, они не бросят, но такой маневренности, как у Акелы, у них уже нет, один старый авторитет, а на нем далеко в нынешней ситуации не уедешь.

– Я не совсем понимаю.

– Это, конечно, в порядке бреда, но подумай… Клинок мог оказаться у тебя – ну, тот же похититель принес, продал, отдал – что угодно… А ты в обход папы…

– Аля, это настолько глупо, что я и слушать не хочу, – перебил Акела. – Ты просто представь, какая нужна подготовительная работа для такой операции. Кто будет возиться? Все можно решить проще и быстрее, если пришла охота меня убрать.

– А тебя никто не хочет убрать физически. Тебя хотят убрать из нашей семьи, понимаешь? – не отступалась я, хотя в словах мужа, на мой взгляд, было больше логики, чем в моих.

Мы проехали пост ГИБДД, на парковочной площадке которого почему-то оказалось много фур с прицепами, въехали в город и направились в противоположный его конец, там и жила Ольга.

– Может, мы в кафе посидим? – предложила я, но Сашка отрицательно покачал головой:

– Давай втягивать в это дело как можно меньше народа, хорошо? И так уже и эта девочка в курсе, и Никитин брат. Зачем нам лишние уши в кафе? Мало ли кто окажется по соседству, а ты иной раз плохо держишь себя в руках и говоришь громко совершенно недопустимые вещи.

Я отметила про себя, что никогда не говорила мужу о наличии у Никиты брата-близнеца, а Акела это откуда-то знает. Хотя чему я удивляюсь? Человек всю жизнь добывает информацию для других, особенно такую, которую не всякому под силу, так почему не добыть ее для себя лично?

– Я попросила Ольгу спуститься, у нее мама больна, к чему волновать женщину?!

– Молодец. В машине и поговорим.

Район, в котором жила Ольга, довольно плохо освещался, и это производило неприятное, даже гнетущее впечатление. Серые однотипные дома-коробки высились по обе стороны от трассы, а под крышей одной из автобусных остановок, сохранившейся, видимо, еще с советских времен, я с удивлением увидела стайку «девушек-потаскух легкого поведения», как говаривал дядя Моня.

– Надо же, я думала, что на трассе уже сто лет никто не работает, – пробормотала я, но Акела услышал:

– Откуда тебе это знать? В таком районе, как этот, такой товар стоит копейки, да и контингент соответствующий – им не до «салонов» и «кабинетов массажа».

– Оно и видно, – буркнула я.

– Осуждаешь?

– Ты научил меня не судить людей за их выбор, помнишь? Вот я и не сужу. Наверное, они иначе не могли.

Акела невесело усмехнулся, но больше никак не прокомментировал.

– Ты знаешь, кому принадлежит «Фараон»? – кивнул он на здание торгово-развлекательного комплекса, которое мы проезжали.

– Откуда? Конечно, не знаю, а это важно?

– Как знать… а хозяин тут как раз Витя Меченый.

А вот это уже кое-что… Значит, Акела всерьез принялся «разрабатывать» версию о Меченом, которую я ему подбросила, вот и выяснил, что недавно построенный и открывшийся с большой помпой торговый центр – Витина вотчина. Непонятно только, какой смысл строить подобное заведение в рабочем районе с очень дешевым жильем. Народ тут проживал далеко не самый обеспеченный, и из всего изобилия магазинов, пожалуй, спросом пользовался только супермаркет низшей ценовой категории. А весь этот «кричащий гламур» явно мимо… Это все равно что открыть казино в пустыне Сахара, например.

Ольга уже ждала нас у подъезда – прохаживалась туда-сюда, сунув руки поглубже в рукава пуховика и надвинув отороченный мехом капюшон на самые глаза. Акела припарковал машину, и я, открыв дверку, поманила Паршинцеву:

– Забирайся скорее, замерзла ведь.

Ольга запрыгнула на заднее сиденье и пробормотала:

– Господи, ну и холодина, а ведь октябрь только начался… Здравствуйте, Александр Михайлович, – поприветствовала она Акелу, и тот улыбнулся:

– Комбанва, Ольга. Не забыли еще?

– Ой, что вы! Конечно, нет. Стараюсь повторять, если есть время.

– Мы не про уроки говорить приехали, – напомнила я, и Ольга оживилась, вытащила блокнот:

– Слушайте, граждане, а ведь в музее-то какая-то ерунда происходит! Клинок искомый действительно висит в экспозиции. Я все иероглифы срисовала, вот они. – Она протянула блокнот Акеле, и тот сунул его за пазуху. – Бабульку-смотрительницу Савка нашел, она как раз домой собиралась, так мы ее в кафе затащили и все из нее вытрясли аккуратно. В общем, клянется бабушка, что клинка на стене не было, она несколько раз проверила – нет, пустые крюки. Поэтому и кинулась полицию вызывать, а когда вернулась – висел он.

– А полицейские клинок осматривали? – спросил Акела, нахмурившись.

– Осматривали. Но что они понимают в этом? – махнула рукой Ольга, и Сашка напрягся:

– То есть вы думаете, что клинок подменили?

Паршинцева покачала головой:

– Я не уверена… Но ведь можно отличить подделку, правда?

– Можно – если видеть перед этим оригинал, – вздохнул Акела. – Дело в том, что изначально клинок мог быть не старинным. Да, времен Второй мировой – но не представляющим ценности. Так что это не великая потеря для искусства, хотя для нашего музея, конечно, ощутимо.

– А как-то иначе разве нельзя подделку отличить? – вклинилась я. – Ты же говорил, что на каждом мече есть имя мастера.

– Ну и что? И я же, кстати, говорил тебе, что зачастую даже в старину кто-то мог изготовить подделку и поставить на ней имя мастера, а не свое. Да и позже подарочные клинки маркировались маститыми клеймами. Это ничего не значит, нужна экспертиза.

– А ты смог бы отличить настоящий клинок от поддельного? – не отставала я, и Сашка поморщился, не понимая, видимо, к чему я клоню:

– Нужно видеть оба.

– Ты забыл маленькую деталь, – с неким торжеством в голосе заявила я, втайне радуясь, что смогла додуматься до чего-то и без подсказки мужа, – в банке-то что-то все-таки хранится!

– Или нет, – резонно вставила Ольга, – ведь это же не факт, правда? Может быть, просто обычная «утка».

Слова Паршинцевой чуть подпортили мне торжество – как-то не продумала я этот момент, а ведь могло так и быть. Журналист мог просто «для затравки» написать о хранящемся в банке клинке. Не факт, что он там есть. Как говорится, на заборе тоже много чего написано…

– А никак нельзя проверить это? – спросила Ольга, видимо, почувствовав, что я расстроилась.

Акела чуть приоткрыл окно, заметив в моей руке сигарету, и покачал головой:

– Официально – нет. Я же не могу открывать все ячейки, да и невозможно это. А отследить каждого, кто входит в хранилище, – ну, сами понимаете. Да и когда придет тот, кто положил – если положил – клинок в ячейку? И придет ли вообще?

Н-да… До этого разговора мне казалось, что все куда проще. Какой-то тупик.

Акела замолчал и принялся рассматривать иероглифы в блокноте, отданном Ольгой. Мы с Паршинцевой молчали и ждали – ну а что нам еще оставалось?

– Если я правильно все понял, – нарушил через какое-то время молчание Сашка, – то клинок, который выставлен в музее, действительно может быть старинным. Что, однако, не мешает ему быть подделкой.

– Почему? – в голос поинтересовались мы с Ольгой, и Акела, пряча блокнот в карман, объяснил:

– На клинке выбито имя Канэмицу, да. Но на один иероглиф больше. Кстати, на эту тему есть даже легенда. Говорят, что однажды Канэмицу лег отдыхать после тяжелого дня и сквозь сон услышал, как сосед его, тоже кузнец-оружейник, стучит долотом. И в этих звуках ему что-то не понравилось. Тогда Канэмицу вбежал в мастерскую соседа и схватил клинок, над которым тот работал. «Как ты посмел выбить на клинке мое имя?» – спросил он соседа, и тот удивился: «Вы наблюдали за мной?» Канэмицу ответил: «Нет, но я услышал, что ты использовал большее количество ударов, чем необходимо для того, чтобы поставить твое собственное имя».

Мы с Ольгой завороженно слушали. От Акелы, когда он что-то рассказывал, невозможно было оторвать взгляд – настолько он погружался в историю и перевоплощался в ее героев.

– Хорошо. Но даже если это так – что это нам дает? – первой стряхнула с себя магию рассказа Ольга.

Акела пожал плечами:

– Пока не знаю. Но сбрасывать со счетов эту историю не стал бы.

– Ты думаешь, что все-таки существует еще один клинок? – спросила я, почему-то заранее зная ответ.

И муж не разочаровал:

– Думаю, что существует. Понять бы только, где именно!

– Но ведь все-таки можно попытаться проверить банк…

– Аля, это практически невыполнимо.

– Но ведь возможно? – уперлась я, сама не понимая, что именно заставляет меня делать это. Но какое-то внутреннее чувство толкало меня, и я даже не особенно сопротивлялась.

– А я бы сначала попыталась осмотреть клинок, который выставлен в музее, – вдруг сказала Ольга, и мы с Акелой повернулись к ней. – Ну, в том смысле… если вы разбираетесь, то ведь наверняка можно понять… – чуть смутившись под пристальными взглядами, проговорила она. – Ведь могут же быть какие-то признаки, что клинок не подлинный.

– Разумеется, – кивнул Акела, и в его голосе я услышала некое уважение к словам Паршинцевой, – есть ряд дефектов, которые выводят клинок из категории ценных.

– А их на глаз можно определить? – Ольга снова оживилась.

– Можно. Есть дефекты, которые возможно исправить опытному полировщику, и тогда это не скажется на цене, а есть такие, которые не исправляются, это называется фатальные кидзу, – объяснил Акела.

– А можно понять, подвергался ли клинок такой обработке с целью скрыть дефекты? – не отставала Паршинцева, и это уж точно сильно добавило ей веса в глазах моего супруга.

– Для этого нужно быть специалистом высшей категории или иметь знакомых в экспертизе, – улыбнулся он. – Но я не думаю, что кто-то стал бы так возиться с неподлинным клинком, чтобы скрыть кражу настоящего, к примеру. Это все-таки довольно дорого, да и мастеров таких не так уж много. У нас в городе их точно нет, за это я ручаюсь.

– А где могут быть? – не унималась Ольга, и мне вдруг пришло в голову, что у нее созрел какой-то план, в который она не спешит посвятить моего мужа.

– Точно знаю одного мастера в Москве, лучшего, пожалуй.

– Ну, в Москве… – неопределенно протянула она, давая понять, что уж в столице-то непременно отыщется человек, владеющий техникой полировки мечей.

– Чем богаты, – развел руками Акела.

– Понятно. Ну, что, я думаю, все вам рассказала. Пойду, там мама одна, а ей нездоровится, сердце, – извиняющимся тоном произнесла Ольга и открыла дверь. – Саша, я тебе позвоню завтра, можно?

– Лучше в понедельник. – Я справедливо рассудила, что секретничать лучше всего в отсутствие мужа, а еще лучше и безопаснее – на кафедре в перерыв, и Ольга, кажется, поняла.

– Хорошо, тогда в понедельник. До свидания, Александр Михайлович.

– Саёнара, – с улыбкой попрощался Акела, и Паршинцева, негромко хлопнув дверцей, побежала к подъезду, чуть ссутулившись и спрятав в рукава руки. – Зря она криминалистику бросила, – задумчиво сказал Сашка, заводя двигатель, – из нее толк вышел бы, очень цепкая девушка.

– Она и в агентстве себя неплохо чувствует. Ты же помнишь, какой был неприятный инцидент на кафедре, когда ей пришлось уйти. Ее же тогда в краже денег обвинили – что может быть отвратительнее? Конечно, разобрались, извинились – но осадок-то какой… Я бы тоже не вернулась. Я к нам ее звала, на нормальную анатомию, но Ольга сказала, что вообще не хочет больше порог академии переступать.

– Я ее понимаю. Несправедливый приговор вдвойне тяжел. А ее заведующий глупость совершил, по-моему. Лишился хорошего специалиста.

Не знаю, жалел ли о произошедшем заведующий кафедрой криминалистики Нарбус, но я бы на его месте точно жалела. Ольга была дотошной и очень внимательной, умела замечать мелочи, мимо которых зачастую остальные эксперты просто проходили. Именно она косвенно была причастна к тому, что в серии ритуальных убийств заподозрили моего мужа, и именно она помогла его реабилитировать и доказать, что все произошедшее было жестокой, но талантливо устроенной имитацией. Да, Акела прав – таких специалистов нужно ценить. Он сам, привыкший к любому делу относиться со всей серьезностью и дотошностью, безмерно уважал тех, кто поступал так же.

– Ты прогуляться не хочешь? – вдруг спросил он, и я кивнула:

– Можно. Только погода… – Снова моросил дождь, но желание побыть вдвоем, без посторонних глаз, пересилило мое отвращение к сырости.

Мы доехали до набережной, припарковали машину и вышли. Кроме нас, разумеется, на улице никого не было – только иногда шумели по мокрому асфальту шинами автомобили. Люди в такую погоду предпочитали места более уютные, чем набережная. Но нам было все равно. Акела обнял меня за плечи, крепко прижал к себе, и мы тихонько пошли вдоль резной оградки, украшавшей закованный в мрамор берег.

– Ты помнишь, когда мы тут с тобой впервые гуляли? – вдруг спросил муж, и я даже опешила слегка, так как не думала, что он помнит такие мелочи, как первая совместная прогулка на рассвете после моего выпускного вечера.

– Конечно.

– Хорошее время было, правда?

– А нынешнее тебе чем нехорошо? – усмехнулась я, чувствуя почему-то острое желание закурить, как будто разнервничалась.

– И нынешнее хорошо. Просто тогда я был моложе, наверное.

– Тоже мне, большое горе!

– Не горе, конечно. Только обидно немного. Годы идут…

– Не говори этого, – попросила я, второй раз за несколько дней испуганная его словами, – у меня вот уже который день ощущение, что ты со мной прощаешься.

– Ну, что ты, малышка! Как я могу? Я обещал быть с тобой рядом.

– Ты опять?! Мне все время кажется, что ты сейчас добавишь «до самой смерти», и я этого не переживу.

– Аля, не нужно, – мягко попросил Сашка, целуя меня в макушку.

– Но тогда и ты перестань! – потребовала я, останавливаясь и разворачиваясь лицом к нему. – Перестань, слышишь?

– Хорошо, не буду.

Мы гуляли молча еще около сорока минут, на улице совсем стемнело, а мелкий моросящий дождь наконец закончился. Было удивительно тихо и даже как будто тепло – или это я согрелась в объятиях мужа. И почему-то впервые за долгое время я поймала себя на мысли, что не хочу возвращаться домой, а могу гулять вот так, вдвоем, вечно.

В понедельник ровно в час, когда у меня начался перерыв в занятиях, позвонила Ольга. Я закрылась в своей аудитории, села на подоконник и приготовилась к длинному разговору.

– Я тут подумала… а ведь можно вполне официально получить заключение о подлинности клинка в музее, – начала с места в карьер подруга, – это ведь совсем просто. Савва может сделать запрос, якобы клиент подозревает, что клинок украден у него и все такое.

– Я не понимаю только, что нам это даст. Ну, хорошо, проведем экспертизу, убедимся в том, что клинок фальшивый. Дальше что? Даже если это так – то ведь не факт, что его подменили, не факт, что бабуле действительно не померещилось. Чтобы отталкиваться от клинка, надо точно знать, что есть второй. И только в этом случае можно будет думать о том, что вся эта сложная схема направлена против моего мужа, – вздохнула я.

– А ты сама… Ты сама не можешь как-то тихо в банке поискать? Ты ведь можешь туда прийти?

– Прийти могу. Но попасть в хранилище – нет. Для этого нужно как минимум завести там ячейку, а как я сделаю это? Акела начальник службы безопасности, ты представляешь последствия?

– Вполне, – голос Ольги зазвучал удрученно. – Слушай, а если я?

– Очень смешно! Акела обязательно сам просматривает все документы, я точно это знаю. Как ты думаешь, твое имя не наведет его ни на какие мысли, а?

– Не подумала, – призналась она, – надо с Саввой обсудить, вдруг он что-то посоветует?

– Ты попробуй, конечно, но я не уверена, что выйдет.

– Саш, скажи… у вас дома неприятности? – осторожно спросила Ольга, и я не сразу ответила на ее вопрос, прикидывая, стоит ли посвящать постороннего, по сути, человека в наши дела. Но Ольга была надежной, хоть и относилась к моему отцу слегка предвзято, и я не могла осуждать ее за это. А мне иной раз очень хотелось поделиться с кем-то, не вхожим в нашу семью так, как, допустим, Бесо или дядя Моня.

– Д-да, – решившись, вывернула я, – у папы что-то непонятное происходит, и Сашку в это пытаются втянуть, я чувствую. Но пока не могу понять, откуда угроза.

– Тебе не бывает страшно?

– Ты рассуждаешь, как типичная жертва стереотипов, – улыбнулась я, открывая большую фрамугу окна и вдыхая прохладный воздух, – если человек сидел в тюрьме, то дома все непременно как на зоне – нары, порядки, параша, да? Я тебя сто раз приглашала – приезжай, познакомлю. Папа любит общаться с молодыми девушками, разговаривает, когда надо, на хорошем русском, пусть и не на литературном. Но ты предпочитаешь жить чужими представлениями. Так вот: мне не страшно и никогда не было.

Повисла пауза. Я даже подумала, что Ольга обиделась на меня за эти слова, но вдруг Паршинцева заявила:

– А ты рискни меня пригласить еще раз, а? Может, я избавлюсь от стереотипов?

– Да легко! Давай в ближайшие выходные шашлыков пожарим. Папа это любит.

– Тогда договорились!

Мы поболтали еще о какой-то ерунде и попрощались – у меня начиналось очередное занятие у первокурсников, а это на первых порах всегда испытание. Студенты оказываются в непривычной обстановке, ощущают запах формалина из ванн с препаратами, весьма, надо заметить, специфический, видят в буквальном смысле расчлененные трупы, части человеческих тел, трупы целиком с выделенными венами и сосудами. Это, естественно, выбивает многих из колеи. Бывают случаи, что и в обморок падают, и мучаются от тошноты, и выбегают в туалет, не в силах удержать рвотные позывы. И девчонки размазывают по лицам косметику – от испарений формалина слезятся глаза. Но со временем все привыкают, даже в перерыве могут булочек поесть с кефиром. Я все это понимала, но все равно не всегда могла удержать раздражение. Знала, что студенты за глаза зовут меня Железякой, но не особенно расстраивалась по этому поводу.

Вечером меня ждал сюрприз. Я задержалась в городе, внезапно поддавшись желанию поправить форму стрижки, и из салона вышла на уже темную улицу. Пока ехала домой, несколько раз успела поговорить с Соней и Галей – они волновались и спрашивали, где я и что со мной. Надо было, конечно, предупредить, но я так спонтанно рванула в салон, что забыла обо всем. Но главным оказалось не это…

Дома я обнаружила отца и мужа с такими хмурыми лицами, как будто они только что с похорон. Папа курил в гостиной у камина, задумчиво смотрел на огонь и барабанил пальцами по подлокотнику. Акела, скрестив руки на груди, стоял у окна, штора на котором была отодвинута в сторону, и сосредоточенно разглядывал двор. Во всей его фигуре чувствовалось напряжение.

Я вошла в комнату и остановилась на пороге. Они, кажется, даже не заметили моего появления.

– А вы чего тут с такими лицами? – поинтересовалась я, чтобы привлечь внимание.

– Что – не нравимся? – не отрывая взгляда от камина, спросил папа. – Других найди, если мы рожами не вышли.

– Пап, ты чего? – Я подошла ближе, села на подлокотник и положила руку ему на плечо. – Случилось что-то?

– А вот верь не верь, не знаю, доча, – сообщил отец, отправляя окурок в камин. – Земля горит под ногами, а кто поджег – поди разберись.

– Не поняла…

– Обыск был в банке, – не оборачиваясь, сказал Акела, – с прокурорской санкцией.

– А мотив?

– Клинок, – коротко бросил муж, и по недовольному движению папы я поняла, что из-за этого они и поругались.

Отец, конечно, сразу обвинил Сашку в пристрастии к оружию и в том, что всегда есть повод зацепить его именно на этом увлечении. Мне папины выпады тоже никогда не нравились, но перечить я, понятное дело, особенно не смела. Сашку жалко…

– Нашли?

– Конечно, не нашли, – папа хлопнул меня по коленке, – либо твой муж его хорошо прибрал, либо не там искали.

– Либо его там просто не было, – с вызовом сказала я, и папа удивленно вздернул брови, а лысина его вдруг пошла красными пятнами.

– Да? А ушастые просто так нагрянули, да еще с портянкой прокурорской? Делать нечего?

Именно в этот момент Акела круто развернулся и вышел из комнаты, а через минуту хлопнула входная дверь. Я дернулась следом, но отец крепко ухватил меня за руку и вынудил остаться. В это время во дворе взревел мотор «Прадо». Сашка уехал…

Я возмущенно повернулась к родителю:

– Папа, что ты за человек, а? Почему ты мгновенно, не разобравшись, обвиняешь его во всем? Как ты можешь? Ты что – подозреваешь его в краже из музея?! Это, знаешь ли, вообще за гранью добра и зла!

– Остынь! – жестко велел отец. – Заступник твой укатил, могу ведь и врезать по-родительски.

– Попробуй! – запальчиво проговорила я. – Ты меня с детства пальцем не трогал.

– Похоже, промахнулся, надо было. Сейчас, чую, поздно уже. И паленого твоего я не обвиняю в краже – что за ерунда? Но вот купить краденое мог вполне.

– Да зачем?! Ты видел, какая у него коллекция? Такие мечи поискать – и то не сразу отыщешь! А тут фуфло, сувенирка китайская!

– Это он тебе так объяснил?

– Ну, я же дура у тебя, где мне! Да я, если хочешь знать… – и тут я осеклась, поняв, что не нужно рассказывать папе все, что я знаю об этом злосчастном клинке. Есть вещи, которые от него лучше скрыть, а самой потом все проверить. – И вообще! Куда он поехал? Где я теперь искать его буду, что Соньке скажу? – быстро перевернула я разговор, и папа хмыкнул:

– А вот что в прошлый раз всем толкала, когда он на нарах парился, то и теперь скажешь. В командировку, мол, папа уехал, и все тут. Нечего девке нервы портить.

– Н-да, ничего себе – понедельник начался, – пробормотала я, вставая с подлокотника.

– Да ладно бы – понедельник, – вздохнул отец, прикуривая «беломорину», – а то ж вся неделя теперь наперекосяк пойдет. Моня звонил, сказал – деньги со счета моего куда-то уплыли.

Дядя Моня по-прежнему совмещал в нашем доме обязанности адвоката и бухгалтера, и все папины финансы находились в его ведении.

– Да? И много? – Мне не особенно интересно было, сколько денег уплыло у отца, я прекрасно знала, что до банкротства ему как индийскому неприкасаемому до раджи, поэтому и беспокоиться смысла никакого нет.

– Да вот ты знаешь – не много, но как-то странно. Как будто кто-то аккуратно с карты деньги дергает, по чуть-чуть.

– А что ж ты мобильный банк не подключишь?

– Да зачем геморрой этот? – Папа с трудом привыкал к техническим новшествам и весьма неохотно соглашался на что-то.

– А вот как раз на этот самый случай – так бы тебе сообщение приходило всякий раз, можно было бы отследить.

Сказав это, я почему-то вспомнила папину нынешнюю пассию – броскую, но донельзя вульгарную брюнетку Ираиду, работавшую на местном телеканале. Ведущая из нее была, честно сказать, никакая, потому что ни образованием, ни воспитанием, ни грамотной речью похвастаться она не могла. Держали ее, по-моему, исключительно из-за выдающегося бюста. Правда, на месте Ираиды я бы сделала хотя бы подтяжку – очень уж некрасиво висело все это богатство. Кроме груди, имелся у Ираиды малолетний сын, которого она всячески скрывала от всех, создавая иллюзию тайны. На ее интернет-страничке то и дело появлялось фото ребенка со спины или так, чтобы в кадре не оказывалось лицо. Зато свои прелести Ираида демонстрировала щедро и в разных вариантах, не смущаясь ничего.

Где уж ее склеил мой папаша – не представляю, но мне было не до того. Папину жизнь я не контролировала и не собиралась, понимая, что ему бывает одиноко, как любому мужчине, а потому рядом периодически появляется какая-то дамочка. Папа не был записным красавцем и даже назвать его импозантным мужчиной можно было с большой натяжкой и сильно зажмурившись, но он был щедр, на пассий своих не скупился, а им только того и надо было. Все понимали правила игры, никто не страдал, всем хорошо. Но в последней, или, как выражался папа, «крайней», дамочке было что-то такое… неприятное, что ли. Я не особенно заостряла на этом внимание, но Акела однажды обмолвился, что Ираида не совсем то, чем хочет казаться. Я попыталась выудить из мужа побольше информации, но он молчал, сказав, что ничего криминального пока не происходит, а нервировать отца ни к чему. Я смирилась.

– Сказал же: геморрой это все, – отрезал папа и встал. – Ладно, это не твоего ума дело, без тебя разберусь.

– Ну, еще бы! С этим разберешься. А вот с мужем моим что делать теперь? – Я уперла руки в бока и загородила отцу выход из комнаты. – Ты понимаешь, что для Акелы нет большего оскорбления, чем несправедливые обвинения и упреки? Клевета, понимаешь?

– Ты бы аккуратнее слова подбирала, терплю-терплю – могу и сломаться, – неласково попросил папа и, отодвинув меня в сторону, как табуретку, вышел из гостиной, на ходу добавив: – Никуда твой паленый не денется, куда ему ехать? Один как перст, только ты да Сонька. Перебесится сейчас и приедет к утру.

«К утру»! Вот здорово! А как мне дожить до этого утра, никто не подскажет? Я совершенно разучилась спать без него, просыпаться без него, вообще делать что-то отдельно. Особенно когда знаю, что он не в отъезде.

Весь остаток вечера я провела с дочерью, проверяла уроки, помогала учить стихотворение. Про отъезд отца пришлось действительно сказать, что в командировку, и Соня, кажется, не обратила на это особого внимания. Мне не хотелось расспросов, не хотелось, чтобы Соня лишний раз напоминала мне об отсутствии мужа. К счастью, она довольно скоро ушла спать, и я осталась в одиночестве, в пустой темной спальне. Набрав на мобильном номер Акелы, я послушала сообщение о том, что абонент недоступен, сунула трубку под подушку и легла на край кровати, с головой укрывшись одеялом. Спать совершенно не хотелось, в голову лезли всякие мысли о том, где может быть сейчас муж. Конечно, он мог уехать в город и снять номер в любой гостинице, мог поехать куда-то в профилакторий, коих множество в окрестностях. Но мне не давало покоя настроение, в котором он уехал. Обычно спокойный и невозмутимый Акела, конечно, не мог выдержать папиных претензий. Подозреваю, он и домой-то приехал из банка только потому, что хотел сам сказать мне обо всем. Как будто я могла подумать что-то другое…

Папа-папа, что же ты натворил своей непробиваемой прямолинейностью… Почему моя жизнь должна зависеть от твоих догадок, от твоего настроения, от твоего мнения о моем муже? Он – мой, мне не нужно другого, я даже думать не хочу на эту тему. И в любой ситуации буду рядом с ним – даже если узнаю, что он вырезал полмира. Будь он сотни раз не прав – он мой муж, я буду его поддержкой. Я никогда от него не откажусь. И сделаю все, чтобы и сейчас доказать всем, что Сашка не виноват. И докажу, чего бы мне это ни стоило!

Евгения

…Кровать сестры была пуста. Женя, войдя в палату, сразу увидела это, и сердце неприятно екнуло. Медсестры на посту не оказалось, шла утренняя планерка, Женя сегодня приехала раньше. Что могло случиться? Девушка вышла в коридор, прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. Может, Лену увезли на санацию? Эту процедуру проводили ей периодически, потому что стоящая в горле трахеостомическая трубка забивалась, да и в легких из-за постоянного горизонтального положения и отсутствия движения скапливалась слизь. Хорошо, если это так… Женя гнала от себя плохие мысли, но они настойчиво возвращались. К моменту, когда из столовой, где проводились планерки, потянулись врачи и медсестры, Женя была уже сама не своя от ужаса. К ней подошел заведующий отделением – именно он вел больных в палате интенсивной терапии – и, взяв за локоть, проговорил:

– Вы родственница Рудзиевской?

– Да… сестра…

– Пройдем ко мне в кабинет.

От этих слов Жене стало еще хуже, затряслись руки, задрожала нижняя губа, а на глаза навернулись слезы. Ничего хорошего такое предложение в себе не несло…

«Интересно, какими словами сообщают… об этом? – отстраненно думала Женя, следуя по коридору за врачом. – Нет, действительно? Как говорят, что человека… нет больше?»

О том, что слова эти могут быть о ее сестре, девушка даже не помышляла. Она свято верила в то, что с Леной ничего плохого случиться не может. Ничего! Лену просто отвезли на обследование, на рентген, на санацию – куда угодно, и сейчас доктор просто расскажет ей об изменениях в состоянии сестры. Как обычно. Как неделю, две, месяц назад. Правда, он никак не мог запомнить Женю в лицо и всегда уточнял, кто она. Но это ее не удивляло – сейчас ей было не до ухода за собой, а потому времени на макияж или стрижку совершенно не было. Русые волосы непростительно отросли, и Женя подкалывала их заколкой-крабом, широко посаженные серые глаза в обрамлении светловатых ресниц без косметики казались совсем прозрачными, да еще и на губе, как назло, выскочил какой-то прыщик. В другое время Женя приложила бы максимум усилий, чтобы все это замаскировать, но сейчас ей даже в голову не пришло, что это нужно. Ленино состояние – вот что по-настоящему имеет значение, а все остальное мелочь и ерунда.

В кабинете заведующего было сильно накурено и очень душно, у Жени даже закружилась голова. Врач заметил это и встал коленом на заваленный какими-то бумагами и книгами подоконник, потянул на себя широкую горизонтальную форточку.

– Вы присаживайтесь… – Он вопросительно посмотрел на девушку, и та уже привычно напомнила:

– Евгения.

– Да, конечно… Видите ли, Евгения… дело в том, что ваша сестра… словом, ночью ее пришлось перевести в реанимацию и снова уложить на аппарат искусственной вентиляции легких. Она внезапно перестала дышать, хорошо еще, что в палате пост, медсестра увидела, успели вовремя.

У Жени потемнело в глазах. Сегодня она впервые выспалась… Впервые за все это долгое время она упала на кровать и проспала почти десять часов, а в это время здесь, в больнице, умирала Лена… Действительно, счастье, что в палате пост! «Нужно узнать, кто из девчонок дежурил, – автоматически отметила она про себя. – Узнать и непременно отблагодарить». Это, разумеется, значило – дополнительные расходы, деньги, которые негде взять. Но ничего, это тоже можно решить. Главное – отблагодарить…

– …вы меня слышите, Евгения? – ворвался в сознание голос врача, и Женя встрепенулась:

– Простите…

– Я сказал, что нужно лекарство, наша больница его не получает, оно дорогостоящее. Но если его не начать вводить сейчас, ваша сестра может так и остаться на аппарате всю жизнь.

«О, господи… Опять деньги. Опять лекарство. Сколько их уже было – тех, что нужно вводить немедленно, иначе… И ничего, совершенно ничего не помогает! Если бы я могла точно знать – вот это заставит Лену очнуться и подняться на ноги, да я бы в лепешку разбилась, почку бы продала – но только если точно!»

О том, что ее дефектную почку, удвоенную с рождения, никто не возьмет для пересадки, Женя не думала. Они с Леной родились совершенно одинаковыми, и только позже, в интернате, выяснилось, что у Жени такой вот внутренний дефект. Лена всегда была здоровее, ловчее, более шустрая, спортивная. И вот теперь именно она лежит здесь уже несколько месяцев без движения и без малейшего намека на прогресс, наоборот – состояние только ухудшается.

– Ну, так как? Я могу рассчитывать, что вы достанете лекарство? – Врач торопливо посмотрел на часы, и Женя догадалась – опаздывает куда-то, а тут она застыла на табуретке.

– Я… постараюсь, – выдавила она, и доктор, оторвав стикер от толстой белой пачки, быстро написал на нем название.

– Да уж постарайтесь! Состояние вашей сестры угрожающее.

Женя вышла из кабинета на ватных ногах и побрела к выходу. Оставаться в отделении никакого смысла не было, а освободившийся внезапно день можно потратить на поиски денег.

Александра

Акела позвонил мне утром, когда я ехала на работу. От неожиданного звонка я вздрогнула, но, увидев номер на дисплее, даже повеселела.

– Алло, Саша, Сашенька, ты где? – заторопилась я, едва ответив на звонок.

– Я в городе, Аля, со мной все в порядке. Ты прости, малышка, что я вчера так малодушно сбежал.

– Не говори глупостей, я тебя прошу! Я отлично поняла все и на твоем месте поступила бы так же. Ты просто скажи… когда я тебя снова увижу? Мне совсем невыносимо без тебя, даже одну ночь…

– Аля, я должен принять решение, прости, но ты мне только помешаешь. Я позвонил, чтобы ты не волновалась, я жив и здоров. Не волнуйся и береги себя, – перебил мою почти любовную тираду муж. – Я позвоню тебе на днях.

– На днях?! – взвизгнула я, едва не выпустив руль. – Ты что же – не собираешься домой?!

– Нет, не собираюсь до тех пор, пока не решу все проблемы, – ответил Акела уже жестко. – И тебе придется с этим смириться. Я тебя очень люблю, но сделаю так, как сказал. Поцелуй Соню. – И разговор прервался.

Я почувствовала, что не в силах вести машину, и припарковалась у обочины. Я впала в ступор, смотрела прямо перед собой и не понимала, что мне делать дальше. Нет, понятно – сейчас я посижу, отдышусь, заведу движок и поеду на работу. Но потом? Как мне жить все это время без Саши? Как мне возвращаться в дом, где нет его? Как вставать утром и не слышать шума воды в душе, не видеть смятую постель на его стороне кровати? Как мне спускаться к завтраку, зная, что его стул пустует? Как видеть его вещи в шкафу – он ведь так и уехал, ничего не взяв с собой? Как мне вынести все это? Полное ощущение, что за углом нашего дома гремит трещотками фестиваль придурков, не меньше – иначе чем объяснить то, что происходит?

Если бы я могла, то сейчас проклинала бы отца за его манеру принимать скоропалительные решения на основе поверхностных выводов. Но я его тоже любила – с той самой минуты, когда увидела на пороге своей комнаты в семь лет. Он остался единственным родным мне человеком, хотя и не был родней по крови. Но ведь это именно он удочерил меня, мама не хотела… А он настоял, забрал из детдома, воспитывал, баловал, потакал капризам и исполнял желания. Он действительно меня любил!

И что же мне делать? Как разорваться между любовью к отцу и любовью к мужу? Разве может быть что-то более жестокое в жизни, чем подобный выбор? Если они оба любят меня, то как могли допустить такую ситуацию, в которой я оказалась между ними? Разве так любят? Я же не смогу предпочесть кого-то, неужели им это непонятно? И у каждого свой резон. У Акелы задета гордость, а папа уверен в том, что зять не совсем честен с ним. Да – у них своя правда у каждого. А как же я? Где между этими правдами мое место? За что они так обошлись со мной, почему?

Мимо меня проносились машины, а я все так же безвольно сидела за рулем и не могла заставить себя двигаться дальше. Как будто жизнь потеряла смысл, и уже все равно – ехать, стоять, опаздывать, успевать вовремя. Нет никакой разницы, какое решение я приму – оно однозначно будет неправильным. И от моего желания или нежелания ничего не зависит.

Я с огромным трудом отвела занятия, удивив своих студентов почти полным равнодушием к их ошибкам в контрольной работе. Староста одной из групп даже подошла ко мне и сочувственно спросила:

– Александра Ефимовна, с вами все в порядке?

– Да, Кустова, спасибо, со мной все в порядке.

Она потопталась у стола, пробормотала извинения и ушла. В следующей группе темой занятия значилась печень и ее протоки, я в ожидании студентов вынула препарат из емкости, положила на цинковую крышку ванны и почему-то вспомнила, как однажды пошла с тетей Сарой на маленький продуктовый рыночек в Саратове. Крохотный рынок, где торгуют «свои», где все всех знают по именам, где возле каждого прилавка можно остановиться и переброситься парой слов, узнать какие-то нехитрые местные новости. И вот мы с тетей Сарой шествуем по рынку, выбирая зелень и овощи для обеда, а из мясного ряда ей кричит знакомая женщина:

– Сара, возьмите свежую печенку, парная, еще вчера ее обладатель пасся на выгоне, – и все это с таким характерным говорком, что не передашь.

– Сколько? – интересуется моя экономная тетушка, которой папа ежемесячно отправляет ощутимую сумму, но из этих денег принципиальная тетка не берет ни рубля, а складывает на счет в банке.

– Триста, Сарочка, всего триста.

Тетка подпирает бока руками и гаркает на весь рынок:

– Что?! Сколько?! Триста?! За циррозную печенку?! Да за эти деньги я легко отдам свою, здоровую!

Я в тот момент думала, что лопну от смеха, порвусь пополам, до того мне было смешно…

Сегодня даже эти воспоминания не развеселили. Я накрыла препарат клеенкой и села за стол, думая о том, что скоро придется возвращаться домой.

На три часа было назначено кафедральное совещание, но я почувствовала, что не смогу высидеть на нем и пяти минут, а обычно подобные посиделки на нашей кафедре затягивались часа на три. Нет, это выше моих сил! И, отпросившись у заведующего, я поехала домой. Но, отъехав от здания академии на квартал, вдруг поняла, что не могу переступить порог дома, где нет Акелы. Хочу оттянуть этот момент, потому что могу не выдержать и сорваться на отце или – не дай бог – на Соне. И я решила, что поеду в салон красоты и сделаю там полный массаж, а заодно и пару процедур для лица. Я не была большой любительницей подобного времяпрепровождения, но сегодня никакой другой альтернативы не предвиделось.

Как ни странно, но во время массажа я уснула и проспала несколько часов, а проснувшись, ощутила во всем теле легкость, а в голове ясность. Наверное, иногда полезно себя баловать!

По дороге домой я заехала еще в супермаркет и купила Соне ее любимые леденцы на палочке – обыкновенные копеечные «петушки» разных цветов. В детстве я тоже любила именно леденцы, но тогда они назывались «карандаши», продавались на вес и заворачивались в прозрачную слюду. Помню, как мы сосали эти конфеты с папой, соревнуясь, кто сможет сделать самый тонкий кончик. Кисловатый вкус помнился до сих пор, и леденцы современного производства совершенно не имели его.

Отца еще не было, я бросила машину во дворе, отдав ключи Илье, и пошла в дом. Там было как-то тихо и пусто. Из кухни не доносилось звуков, Соня не выбежала навстречу…

Я сбросила плащ и сапоги и пошла наверх. Дочь обнаружилась в своей комнате за столом, сидела, подвернув под себя ногу, и, высунув от старания язык, выводила в тетради закорючки. Рядом на стуле сидела няня, немного поправляла руку, если Соня начинала задирать локоть:

– Сонечка, аккуратнее, не нажимай на ручку так сильно. Вот… видишь, так легче… молодец.

Услышав, что кто-то зашел, обе повернулись, и Лена встала:

– Здравствуйте, Александра Ефимовна. А мы сегодня припозднились с уроками… В школе задержались, концерт смотрели.

– Понравилось? – Я потрепала подбежавшую дочь по волосам и, нагнувшись, чмокнула в макушку.

– Да. Пели красиво и танцевали тоже. А потом нас Никита домой привез, мы поели и уроки делать сели. Смотри, как я уже умею. – Она метнулась к столу, схватила тетрадку и принесла мне. – Смотри, как получилось.

Я внимательно осмотрела довольно ровные ряды крючков и овалов и похвалила:

– У тебя хороший почерк будет, не врачебный, как у меня.

– Я стараюсь!

– Лена, я пойду переоденусь, вы доделайте, пожалуйста, с ней письменные задания и можете ехать, Никита отвезет. А устные мы сами выучим, да, Сонь?

Дочь радостно кивнула и снова забралась на стул, взяла ручку и склонилась над тетрадью, а я, прикрыв дверь, ушла к себе. Где же сейчас мой муж, мой волк Акела? Опять один, опять вынужден отстаивать собственное имя. Папа-папа, что же ты наделал?

Я не смогла сделать над собой усилие и спуститься вечером к ужину, когда вернулся отец. Сказалась больной, положила на лоб полотенце и так пролежала до тех пор, пока не пришло время укладывать Соню спать. Я лежала рядом с ней в темной детской с опущенными шторами, вдыхала запах ее кудряшек и едва не плакала. Мне уже не хватало Сашки, а ведь прошли всего сутки… Что делать дальше, я не представляла. А нужно было либо искать настоящий клинок, либо разбираться с журналистом, написавшим статью, и вытрясать информацию из него. Если честно, последнее казалось мне куда более перспективным, но и более трудоемким. Ни имени, ни фамилии журналиста я не знала, значит, придется как-то искать, а это время, время… Нужно будет снова обращаться к Савве.

Заметив, что дочь давно уже спит, подложив кулачок под щеку, я тихонько встала и ушла к себе, а там уже позвонила Савве. Он снял трубку почти сразу, как будто ждал звонка:

– Здравствуйте, Александра Ефимовна.

– Здравствуйте, Савва. Я сразу к делу, можно? Не вижу смысла в расшаркиваниях, – сказала я, и Савва захохотал в трубку:

– Мне так нравится ваша конкретность! Сам не люблю эти политесы про дела и здоровье с погодой. Что-то новое узнали?

– Нет. Но в банке отца сегодня был обыск. Ничего не нашли, но папа уверен, что клинок есть и что с его пропажей связан мой муж.

– Ваш муж?! Что за ерунда? У него такая коллекция, что нашему музею впору заказывать ограбление вашего дома, но никак не наоборот, – удивился детектив.

– У папы свой резон. Но дело не в этом. Мне позарез надо доказать, что либо клинков два, и тогда искать того, кто организовал такую операцию, либо доказать, что все это выдумка и газетная «утка», которую тоже кто-то оплатил. И для этого мне проще говорить с журналистом, но нет никаких координат, кроме названия газеты. Я почему-то уверена, что имя под статьей фальшивое.

– Ну, узнать имя и даже адрес не такая сложная задача, если у вас есть частный детектив, – мне показалось, что я даже вижу, как в этот момент улыбается рыжеволосый Савва. – Это я проверну, дело пары дней. А вот дальше-то что?

– А дальше – исходя из информации.

– Все, я вас понял. Как что-то выясню, сразу звоню.

– Спасибо, Савва.

После разговора мне стало немного легче. Но хотелось услышать голос мужа, хотя бы просто «алло» – и все. Я набрала его номер, но телефон был выключен. Я знала: ему так легче, он ведь тоже мучается, потому что любит меня. Но принципы, принципы… Мне в голову никогда не приходило осуждать мужа за то, как он живет, и только однажды я бросила ему фразу «Ты любишь свои ритуалы больше, чем меня», и потом мне было так стыдно, что до сих пор я не могу вспоминать об этом инциденте, не покраснев. Нет, он ничего в жизни не любил больше меня, я хорошо это усвоила. И я должна помочь ему сейчас. Потому что если я не буду верить в него, то кто же? У него никого нет, кроме нас с Соней.

Два дня прошли как в тумане. Акела не звонил, с папой я не разговаривала, да он, кажется, и не стремился – уезжал рано, возвращался поздно. Галя сказала мне, что оба вечера он провел у своей Ираиды, та звонила ему накануне и очень кричала в трубку. Ого, а вот этого мой папа не любит в женщинах – капризов и навязчивости, и если Ираидочка и дальше будет продолжать в том же духе, то надолго не задержится. На месте этой сисястой дуры я бы молчала и улыбалась, и тогда папа был бы лоялен, добр и щедр. Он в принципе никогда не обижал своих любовниц в материальном плане, но терпеть не мог, когда они начинали зарываться или претендовать на роль жены. Этого он совершенно не выносил. После мамы, после того как она бросила троих детей, не дотянув до возвращения отца с зоны всего несколько месяцев, он не хотел видеть в доме никакой женщины, кроме меня. Я подозревала, что маму отец сильно любил и не смог вынести предательства – она убежала с каким-то гастролировавшим в городе актером, попутно забрав все деньги со сберкнижки. Я была уверена, что деньги в этой истории не сыграли никакой роли – папа не простил измену, хотя спустя пять лет все же нашел маму в Москве. Нашел, но простить не смог. Она так и умерла там, в столице, – повесилась. Мне кажется, что подсознательно потом многие годы папа каждую женщину сравнивал с ней и не мог найти похожую. Мама, насколько я ее помнила, внешне была мадонна – с гладкой кожей, с тяжелыми волосами, которые она убирала в низкий пучок на шее. Но мое детское ощущение от мамы было – холод. Она не целовала меня, не прижимала к себе, не читала на ночь сказки. Я не понимала этого, пока не узнала, что не была родной в этой семье. Наверное, маму можно было понять – папа навязал ей чужого ребенка, вынудил взять в семью. Но заставить ее полюбить меня не смог. Я не осуждала ее. Но когда мы с Акелой удочерили Соню, постаралась учесть все, что пережила сама, и старалась бывать с девочкой как можно чаще, как можно больше обнимать ее, целовать, гладить по голове. Я не хотела, чтобы Соня чувствовала себя чужой – она была наша, наша родная дочь.

– Галя, папа злится на меня? – поинтересовалась я на третий день, сидя за столом в кухне с чашкой кофе – день у меня был библиотечный, никуда ехать я не собиралась, а потому позволила себе поспать подольше.

– Злится ли – не знаю, а спрашивает все время. – Галя возилась с тестом для пельменей – не признавала покупных, а своими шустрыми пальцами могла налепить пару сотен за короткое время. – Спрашивал, почему к столу не выходишь, не заболела ли. Сонечка сказала, что ты на диету села.

– Господи, в кого этот ребенок такой врун? – пробормотала я, помешивая кофе. – И ведь талантливый такой…

– Сашенька, а что же с Александром Михайловичем? Он-то где?

– Не знаю, Галя. Он уехал. Ты же сама слышала – с отцом поссорился сильно, не смог вытерпеть. Я думаю, что в гостинице где-то.

– Горе горькое, – вздохнула Галя, продолжая месить тесто, – характеры-то у обоих… И как быть-то теперь?

– Не знаю. Знала бы – давно бы уже что-то сделала, – призналась я со вздохом и посмотрела на часы – было уже почти десять, а от Саввы все еще никаких вестей.

Может, просто не получилось ничего? Он не нашел подходы к редакции, не смог ничего выяснить? Ведь Савва тоже не господь бог, чтобы уметь и делать все. Наверное, я слишком многого хочу.

Чтобы не мучить себя непонятными размышлениями, я взялась помогать Гале. Вдвоем пошло веселее – Галя ловко раскатывала большие лепешки, резала граненой стопкой маленькие кружки, а я раскладывала мясной фарш и аккуратно залепляла края. Это механическое занятие отвлекло меня от невеселых мыслей, и я попросила Галю спеть. Еще в юности я как-то услышала, как она тихонько поет в кухне, и это запало мне в сердце. Голос у Гали был сказочной красоты, и пела она тягучие украинские песни, половину слов в которых я разобрать не могла, но от пения домработницы сладко ныло внутри и хотелось плакать тихими счастливыми слезами.

Сегодня она тоже затянула что-то печальное, и я, не стесняясь, плакала, не забывая при этом шевелить пальцами и лепить пельмени. Но голос был не единственным Галиным талантом. Она выращивала такие орхидеи, что я, не любившая цветов, просто обмирала, глядя на это чудо. У каждого цветка было свое имя, и Галя разговаривала с ними, как с людьми. Постепенно к этому занятию пристрастилась и Соня, с увлечением помогавшая домработнице. Я даже купила ей для этого специальные инструменты – лопатки, лейки, еще какие-то приспособления, и у Сони на окошке появились собственные горшочки с пока еще маленькими растениями.

Закончив с пельменями, Галя взялась за фасолевый суп с копченой грудинкой, а я налила себе чая и достала коробку с печеньем. И вот только тогда раздался звонок моего мобильного. Я схватила трубку – это был Савва.

– Заждались, Александра Ефимовна? – спросил он сразу же. – Извините, задержался.

– Ты узнал? – нетерпеливо перебила я, сгорая от любопытства.

– Узнал. Вы были правы – статья подписана псевдонимом, а дамочка, которая ее написала, ровно вчера ночью была сбита на пешеходном переходе каким-то лихачом. Вот так.

– Это… все?! – еле выдохнула я, чувствуя почти физическую боль под ложечкой. – Все, что ты узнал?!

– Погодите вы расстраиваться, дослушайте сперва. Узнать-то я кое-что узнал, но вот подтверждений у меня нет теперь. Ее сбили как раз в тот момент, когда она шла ко мне на встречу. Я должен был отдать ей деньги, а она мне – доказательства того, что клинок в музее фальшивый, а настоящий спрятан в здании банка. Она должна была сказать, где именно. Мы ее ждали…

– Мы? – перебила я, и Савва вздохнул:

– Мы с вашим мужем. Это меня Никита надоумил, когда девка денег запросила.

– А почему вы мне не позвонили?! – сорвалась я, но вовремя осеклась и извинилась: – Прости. Продолжай.

– Ваш муж согласился заплатить, мы ждали ее в машине, я пару раз выходил посмотреть, и в последний выход увидел, как она идет к нам. Уже на переходе ее нагнал мотоциклист с пассажиром, сбил, а пассажир на лету вырвал сумку. Вот так… Когда я подбежал, девушка была мертва.

– О, черт… – простонала я, хватаясь за голову. – Ну, как же так?!

– А все просто. Ее наняли за деньги, а она решила заработать еще и на противоположной стороне.

– И мы так и не знаем, где чертов клинок!

– Ваш муж сказал, что постарается решить этот вопрос сам.

– Как?! В одиночку обыщет все пять этажей?!

– Я не знаю. Меня он на помощь точно не приглашал, – слегка раздраженно ответил Савва.

Мне стало стыдно – я кричала на человека, помогавшего мне. Совсем нервы ни к черту!

– Ты извини, Савва… нервы расшатались совсем… – пробормотала я в трубку виноватым тоном.

– Да я понимаю. Что делать-то будем?

– Искать. У нас нет другого выхода. Его просто нет.

Положив трубку, я задумалась. Автора заказной статьи убрали, потому что явно отслеживали все контакты. И заказчик знал, что Акела попытается при любом удобном случае получить информацию. Значит, я была права – целью операции был именно мой муж. Скомпрометировать его в глазах отца и вынудить уйти, а тогда уж можно и к отцу подбираться. Черт… Как мне надоело быть правой, как надоело… Я хочу тишины и спокойной жизни, а не этих скачек дурацких с оружием и прочей атрибутикой. Я женщина, в конце концов! Но мне приходится делать это, чтобы отвести беду от семьи. От мужа, от отца, от дочери. От всего, что мне дорого и что я люблю. И ради этого всего я могу далеко зайти и сделаю это, не задумываясь. Да, мама когда-то, если была в настроении, учила быть мягкой, нежной и улыбчивой. Но что мешает мне при этом, все так же мило улыбаясь, врезать оппоненту с ноги, как научил папа? Ведь понятно же, чья школа в конечном итоге победила, правда? Мало кто сомневался в моих способностях. Но никто не знал, как тяжело мне это дается.

– Санюшка, ты чего это трубкой-то по зубам стучишь? – ворвался в мои мысли голос Гали, и я очнулась от боли в верхней губе – увлекшись, слишком сильно ударила трубкой и разбила. – Ты гляди, кровищи сколько! Посиди, я сейчас. – Она принесла вату и перекись, ловко запрокинула мою голову и резким движением приложила тампон. Я взвизгнула, но прижала Галину руку сильнее, чтобы кровь скорее остановилась.

– Вот же дура, – прогнусавила я, забирая тампон и прижимая его уже самостоятельно.

– Задумалась крепко, вот и не заметила. А я тебе пельмешек сварила, – сообщила Галя, ставя передо мной на стол тарелку с дымящимися пельменями, политыми сверху сметаной. – Как есть-то теперь будешь?

– Подожду немного, пусть остынут, да и кровь окончательно остановится.

Это оказалось трудно – подождать. Пельмени пахли так, что рот непроизвольно наполнялся слюной, а в желудке раздавались жалобные звуки. Все-таки никакой ресторан не сравнится с домашней кухней! Устав мучиться, я схватила вилку и, не обращая внимания на болевшую губу, принялась уписывать за обе щеки.

– Галя, никто лучше тебя не делает пельмени, – пробормотала я, доедая, а она только улыбалась, спрятав руки под передник, в котором готовила.

– Да ты ж всегда это любила! Только когда замуж вышла, стала перенимать новые привычки, мужнины. А раньше всегда то пельмени, то голубцы, то вареники.

Фраза про мужнины привычки вернула меня к необходимости снова обдумывать новый план. Журналистка сорвалась с крючка весьма радикальным способом, вот уж «жадность фраера сгубила», а это означает только одно – банк. Мне нужно ехать туда самой, действовать нахрапом, чтобы папа, ошалев, не смог ничего противопоставить. Я догадывалась, что Сашка на работе не появляется – ну, вполне ожидаемо, что и отец не против этого, вряд ли он сейчас рад видеть зятя, которого подозревает в чем-то. Для меня это скорее хорошо – папу обвести вокруг пальца легко, а вот мужа – вряд ли.

Мне почему-то казалось, что клинок непременно находится там, где никому в голову не придет его искать. То есть место должно быть наименее подходящим для тайника. Но что это может быть? Как замаскировать клинок, чтобы это ни у кого не вызвало подозрений? Нет, без четкого плана действий соваться в банк нельзя, я должна подготовиться и продумать каждую мелочь. А пока… поеду-ка я в музей. Точно, сейчас Соню дождусь, она пообедает, и я совмещу приятное с полезным.

Никита не очень удивился, когда я появилась на крыльце с дочерью и заявила, что мы хотим в музей. Он прекрасно понял, что хранящиеся в залах реликвии и исторические документы интересуют меня ровно так же, как его техника изготовления пуантов, допустим, но зато хорошо знал, к какой именно экспозиции я питаю особый интерес. И даже знал, как поступить, чтобы Соня не увидела лишнего и не проговорилась о том, о чем не нужно.

– Мы с тобой, Софья, сразу в зал, где мамонт стоит, пойдем, а потом в зал быта купцов, – пообещал он, выезжая из ворот, – я в детстве всегда так делал. Сперва к мамонту, потом фарфор рассматривать. Ох, и красиво там!

– Тогда уж лучше в зал советского периода, – сказала я, рассеянно глядя в окно, – вот уж где статуэтки! Я, когда впервые увидела, истерику закатила – не хотела уходить, очень мне там балерина понравилась. «Умирающий лебедь», вроде как с Майи Плисецкой, что ли.

Глаза у Сони загорелись. Балет она любила, не пропускала ни одного показа по телевизору, да и дисков с записями у нас накопилось огромное количество. Самое странное, что танцевать Соня не хотела – ей нравилось смотреть, нравилась музыка, костюмы, декорации. Но чтобы танцевать самой – нет.

В музее было малолюдно – ну, неудивительно, сейчас в кафе куда больше народа ходит. Мне это было как раз на руку – я хотела по возможности сделать несколько снимков, а это невозможно при посторонних. Никита сразу взял Соню за руку, подмигнул мне и сказал:

– Так, мама пусть нас догоняет.

– Я боюсь этого мамонта, как огня, – подыграла я, чтобы мотивировать свое отсутствие, – мне потом всю ночь кошмары снятся. Вы уж без меня, а в фарфоре встретимся.

Соня с серьезным видом кивнула, и они с Никитой исчезли в зале доисторических реликвий. Уф… Я прошла к экспозиции, посвященной пленным японцам, и быстро оглядела зал. Никого, только старенькая смотрительница сидит на стуле у окна и не особенно наблюдает за мной. Я двинулась вдоль экспозиции и поняла, что клинок, единственный из оружия, находится в таком месте, что со стула смотрительницы его не видно, и я безнаказанно сделаю столько снимков, сколько сочту нужным. И мне это удалось – я сняла клинок в мельчайших подробностях, и табличку под ним, и панораму. Прекрасно! Останется напечатать фотографии, чтобы с ними было удобнее работать – и все. Кроме того, у меня вдруг появилась идея полететь в Москву и разыскать полировщика, о котором говорил Акела. Найти и показать фотографии. Если он такой великолепный мастер, то наверняка вспомнит клинок, с которым работал. Если, конечно, это было.

Кроме того, я потрогала пальцем стекло, за которым висел клинок, и обнаружила, что нет никакой сигнализации, а стекло легко отодвигается. Значит, чисто технически подменить клинок вполне можно – если действовать, скажем, вдвоем. Никаких камер слежения в этом зале я не увидела, следовательно, один отвлекает бабульку, второй меняет клинок. Даже если предположить, что кто-то спугнул – потом реально вернуться и доделать работу. Эксперимента ради я отодвинула стекло в сторону почти полностью, и это не произвело никакого впечатления на бабулю у окна. В общем, все ясно. Можно идти к своим.

Мысль о поездке в Москву прочно засела в моей голове. Но взять и улететь с бухты-барахты было нельзя, а подходящий повод не придумывался. Я перебирала все варианты, но ни один не годился. Похоже, повода я не найду…

И вдруг спаситель явился в образе моего заведующего кафедрой. Он вызвал меня к себе и начал издалека – мол, надо бы мне начинать собирать материал для докторской, хоть я пока и не намеревалась ее писать, но время ведь идет, я дозрею, а тема уже есть, и материал собран. Я ничего не понимала – действительно, о докторской пока речи не было, какой материал, какая тема… Все оказалось проще. В одном из московских мединститутов должен был читать лекции известный профессор-анатом из Англии, и заведующий решил отправить меня туда. Что ж… Отказываться я не стала, хотя лицо сделала соответствующее – мол, меня, семейную, не очень здоровую, отправлять в столицу… никакой гуманности… Заведующий истолковал это по-своему и пообещал сразу по приезде три дня отгулов. Это меня тоже устраивало. Но главное, конечно, в том, что я имею официальный повод уехать на три дня в Москву, не вызвав никаких подозрений у родственников. Отлично.

В Москве оказалось удивительно тепло, и я обрадовалась, что не послушала Галю и не полетела в пальто, а взяла с собой плащ и туфли, надев в дорогу джинсы и кожаную куртку. Багажа у меня не было – только небольшой саквояж, в котором лежали юбка, две блузки, тонкий свитерок и кое-какие мелочи, поэтому ждать у ленты транспортера мне не пришлось. Я вышла из здания аэропорта на платформу авиаэкспресса, села на лавочку, наслаждаясь удивительно ярким для октября солнцем, и закурила в ожидании поезда. Прелесть дневных рейсов в том, что мало пассажиров, нет толчеи, никто не бежит, не давится – красота. Сейчас доеду, поселюсь в гостиницу, пообедаю… Первая лекция завтра, я специально полетела накануне, чтобы иметь возможность отдохнуть и попробовать в первый же день заняться поисками полировщика, адрес которого я нашла в записной книжке мужа. Академия предложила мне оплатить гостиницу в Измайлово, но я здраво рассудила, что ездить оттуда придется больше часа, а из центра гораздо меньше, поэтому отказалась. Да и нужный мне человек жил на Полянке, потому Измайлово совсем не годилось. Папа посоветовал мне небольшую, но удобно расположенную гостиницу и молча выложил на стол пачку денег. Я начала отказываться, но родитель обжег меня взглядом, и я сочла за благо взять и поблагодарить.

Подошел поезд, я выбросила окурок и вошла в вагон. Через сорок минут я буду уже на Павелецком, а оттуда свободно дойду пешком, благо рядом, минут пятнадцать, если не спешить. Как раз ко времени заселения и подойду, ждать не придется.

Так и вышло. Я без проблем добралась до гостиницы, получила ключи, приняла душ, разобрала вещи и позвонила папе, чтобы сказать, что все в порядке.

– Ты хоть ешь там что-то, а то так и будешь голодная шляться, – буркнул папенька. – За тобой, как за маленькой, следить надо. Какого черта одна утащилась? Могла Никса с собой взять.

– Ну, пап! Куда мне Никита здесь? На лекции со мной будет ходить и там лицом в стол от скуки падать?

– Да хоть еду в тебя заталкивал бы!

– Не волнуйся, я сама справлюсь. Здесь лучшие японские рестораны, кстати.

– Борща лучше поешь где-нибудь, – пробурчал папа, – это полезнее будет.

– Хорошо, – рассмеялась я.

Следующим был звонок дочери. Соне я пообещала привезти куклу с длинными волосами, из которых можно делать прически, теперь придется выкраивать время на поход за игрушкой, но это приятные хлопоты.

Обзвонив родню, я пожалела, что не могу поговорить с мужем – его телефон по-прежнему не отвечал, что меня огорчало. Мне сейчас очень пригодился бы разговор с ним, просто разговор без всякой темы. Сашкин голос всегда успокаивал меня, давал силы. Жаль, что сейчас это невозможно.

Отлежавшись, я решила, что пора бы выйти на улицу и действительно что-то съесть. Самолетная еда меня не впечатлила, и я ограничилась напитками, потому теперь отчаянно хотела чего-нибудь горячего. И рыбу – все равно какую. И еще чай. Маршрут напрашивался сам собой…

Я вышла из гостиницы, огляделась и решила, что пойду по Пятницкой – мне нравилось это название и еще старый фильм «Трактир на Пятницкой», я даже в детстве была тайно влюблена в актера Николая Еременко, исполнявшего роль Цыгана. Поддавшись детскому воспоминанию, я решила проверить, существует ли такое место, хотя и понимала, что, скорее всего, это выдумка сценаристов.

К моему глубочайшему изумлению, трактир на Пятницкой был. Но, когда я туда вошла, меня постигло разочарование – место мне не понравилось, и я с сожалением вышла, снова отправившись гулять. Я брела по улице, рассматривала дома, наблюдала за прохожими и одновременно искала ресторан, в который хотела бы зайти. И такой нашелся почти в самом конце улицы, я увидела вывеску из желтых неоновых полос, прочла название и решила, что обедать буду здесь. Внутри оказалось практически пусто, играла негромкая японская музыка, за барной стойкой скучали бармены. Когда я вошла, ко мне подбежала невысокая девушка в кимоно и предложила выбрать любое место в зале. Я предпочла небольшой столик у окна, за стеклянной стеной-водопадом. Сделав заказ, закурила и уставилась в окно и пожалела, что знаю только адрес мастера по полировке мечей, а телефона в записной книжке Акелы не было. Неизвестно, живет ли он по-прежнему на Полянке, не уехал ли вообще, примет ли меня. Ничего не попишешь, придется действовать наобум.

Принесли заказанный мной тартар из лосося, и я, подцепив палочками кусочек рыбы, осторожно попробовала. Это было… я даже не скажу, как именно это было – но такого приятного ощущения, такого вкуса я не пробовала давно. Тартар исчез с тарелки в считаные минуты, я даже не заметила, как съела все. Сразу же подошла официантка и, забирая тарелку, спросила:

– Вам понравилось?

– Девушка, милая… понравилось – это не то слово, – честно призналась я. – Ваш повар волшебник.

– Я ему передам, – улыбнулась она. – Могу подавать горячее?

– Да.

Крем-суп из креветок не разочаровал, как и последовавшие за ним пельмени. Я даже не думала, что могу съесть в один присест столько. Да еще запить это все чаем. Поистине райское место… Надо будет зайти сюда еще раз.

Рассчитавшись, я вышла и снова прочла название – «Кой». Моих познаний в японском даже хватило на перевод. Ресторан носил название «Карп», а в просторном зале, кстати, я видела большой аквариум, разделенный на ячейки, в которых находились крабы, мидии и еще какие-то морские чудища, которые при желании можно было заказать в виде блюда. В общем, знакомством с японской кухней Москвы я осталась довольна.

Закурив, я постаралась сориентироваться и понять, удастся ли мне отсюда попасть на Полянку. Долго копалась в картах телефона, пытаясь разобраться, где нахожусь и в какую сторону идти. Оказалось, что тут совсем недалеко, и переулками я попаду как раз к нужному дому. Ориентир был – большой книжный магазин.

К счастью, погода располагала к прогулкам, и я не спеша пошла в нужном направлении. В переулках машин было значительно меньше, чем на Пятницкой или той же Ордынке, где образовалась огромная пробка. В нашем городе тоже такое случалось, но в значительно меньших, конечно, масштабах. Здесь я никогда не смогла бы водить машину, это точно. А эти постоянно сигналящие водители… Что толку давить на клаксон, если все равно никто не может поехать быстрее? Нервные люди в столице…

Наконец я добралась до нужного мне дома, который оказался длиннющей многоэтажкой, первый этаж которой был занят книжным магазином и супермаркетом. Я обогнула дом, нашла подъезд и набрала номер квартиры на домофоне. Ответили мне не сразу, я даже решила, что никого нет, и успела расстроиться. Но из динамика раздался хриплый мужской голос:

– Кто там?

– Мне нужен Филипп Иванович.

– Ну, я Филипп Иванович. А вы мне нужны ли?

– Так впустите меня, и разберемся.

– Вы кто вообще? – раздраженно спросил полировщик.

– Меня зовут Александра, я к вам по делу, касающемуся вашей работы.

– Ну, так бы и сказала сразу! Заходи, пятый этаж, из лифта направо.

Квартира полировщика напоминала музей. Даже я, привычная к раритетным вещам, и то открыла рот от удивления – такого количества мечей, копий, шлемов, боевых топоров, алебард и щитов я не видела нигде. Кажется, даже мебели никакой в этой квартире не было, потому что мастер предложил мне присаживаться на лежащий возле стены мат, перед которым стоял стол на низких ножках. Усевшись, я похвалила себя за то, что пришла в джинсах – иначе пришлось бы беседовать стоя.

– Ну? – скрестив на груди руки, поинтересовался худой, невысокий человек с обритой головой и виднеющимися из-под коротких рукавов рисунками, напомнившими мне татуировку-гаман, которую носил Акела – в виде майки, покрывавшей все тело.

Я вынула из сумки снимки, которые распечатал мне Никита, и протянула мастеру:

– Посмотрите, пожалуйста, вам не приходилось работать с этим клинком?

Он взял снимки, присел рядом со мной и, нахмурив косматые брови, сильно диссонировавшие с гладко выбритой головой, принялся их рассматривать.

– Помню. Было дело. Я тогда только начинал, лет пятнадцать назад. Только я не думал, что это фуфло кто-то в музей сдаст – в нем ничего ценного нет, грубая подделка под Канэмицу, лишний иероглиф на хвостовике-накаго, хагарами… не понимаете? – Мастер посмотрел на мое изумленное лицо и пояснил: – Хагарами – это такой дефект, трещина вдоль лезвия. А фукурэ – вкрапления углерода в сталь или воздуха. Понятно теперь?

– Более-менее. А практически что это значило?

– Практически – ничего. Я его довел до ума и вернул владельцу. Только не думал, что музей это возьмет. Клинок действительно не времен Второй мировой войны, но подделка.

– Понятно… Скажите, а второй такой клинок может быть?

– Нет. Это я авторитетно заявляю. Это не копия, это – подделка. Смысл делать еще одну?

Мне вдруг стало все понятно. Клинок из музея действительно никто не крал – все было именно так, как я смоделировала, находясь в зале. Клинок вынули из-под стекла, пошумели, чтобы бабулька увидела, дождались, пока она побежит звонить, вернули на место и ушли. А уж слухи поползли сами. И Акелу скомпрометировали в глазах отца именно с помощью слухов, слив журналистке информацию «под заказ». Никакого второго клинка в банке нет – его нет в природе. Просто дезинформация, направленная в первую очередь на моего излишне принципиального и взрывного папеньку. Все.

– Слушайте, дамочка, а какой у вас интерес, а? – вдруг спросил Филипп Иванович, собирая фотографии в стопку и возвращая мне. – На коллекционера вы не тянете – простых вещей не знаете.

– Муж у меня коллекционер.

– И что? Какой интерес у настоящего коллекционера к фуфловому клинку? Кстати, а кто муж у нас, не секрет?

– Не секрет. Сайгачев мой муж – знаете такого?

Лицо мастера мгновенно преобразилось:

– Акела? Сашка?! Обалдеть можно, вот уж не думал… вы ж ему в дочки… Простите, не мое дело, – тут же поправился он. – Как вас зовут, вы сказали?

– Александра.

– Ты смотри, прям тезки с мужем… Ну, расскажите, как Акела, чем занимается? Все увлекается тэссенами?

– Да, все увлекается, – уклонилась я, и тут он хлопнул себя по лбу:

– Совсем забыл… Это, кажется, с ним история была с пропажей меча? Его вроде в серии убийств обвинили?

– Да, было.

– Повезло: и выпутался, и меч вернул.

– Извините, мне пора. – Я поняла, что надо уходить, пока не начался вечер воспоминаний и вопросов-ответов, и поднялась с мата. – Спасибо вам большое за помощь.

– Да что вы, какая помощь! Мы с вашим мужем знакомы хорошо, много лет, и помочь вам мне совсем не сложно. Вас проводить? Не боитесь – одна в Москве?

Я пожала плечами:

– Чего бояться? Кругом люди.

– Людей бояться, – став снова хмурым, произнес мастер.

– Не обучена, – улыбнулась я, обуваясь, – я в медакадемии преподаю.

– Ну, удачи вам.

Я попрощалась и вышла, услышав, как за моей спиной задвигались дверные засовы и защелкали замки. Но это было объяснимо – такую коллекцию, как у Филиппа Ивановича, стоило держать под надежной охраной.

Нет, Москва мне не нравилась, я это поняла как-то сразу, впервые оказавшись в плотной толпе. Куда бегут все эти люди с такими озабоченными лицами? Суета, давка, а уж когда я увидела очередь на входе в метро, то поняла, что это совершенно точно не мое место. Я привыкла жить в тихом загородном поселке, где вечерами, когда все владельцы домов вернулись из города, не ездят машины, где нет разрывающих ночную тишину сирен, нет такого количества народа. Видимо, есть люди, приспособленные к жизни в мегаполисах, а вот я не могу. И одной мне здесь плохо. Но я вообще не могу быть одна, даже дома, у меня нет потребности в одиночестве. Вот и сейчас – хорошо бы видеть рядом любимого мужа. Но это совсем уж несбыточная мечта…

Взглянув на часы, я поняла, что прогуляла достаточно долго, нужно подумать об ужине и пойти в гостиницу. Есть совершенно не хотелось – ну, еще бы, после такого обеда, однако я понимала, что среди ночи непременно захочу, поэтому лучше перекусить чем-то легким и купить на всякий случай кефир и яблоки.

Осуществив задуманное, я с пакетом фруктов, бутылкой кефира и упаковкой печенья с мармеладом вернулась в гостиницу, переоделась в пижаму и забралась в постель, прихватив блокнот и ручку. За час я систематизировала все, что узнала, собрала воедино и поняла – искать нечего. В смысле – предмета поиска нет, но есть личность заказчика. Я должна понять, кто именно угрожает нам всем, кто нацелился на папин банк. И кандидатура Вити Меченого казалась мне вполне подходящей. Очень уж нестандартные методы, из разряда тех, что приняты в среде моего отца. А с Витей, если я правильно помнила, его связывала давняя вражда, которая, очевидно, с годами не стала слабее, а наоборот. Вот же придумали на старости лет снова в войну играть, успокоиться не могут, старики-разбойники! Осталось только узнать о Вите Меченом побольше – я, кроме имени и того, что он владелец торгового центра «Фараон», ничего не слышала. И почему он Меченый, интересно? Спрашивать у отца было глупо – он не скажет. Оставалось одно: объединиться с Акелой, отдать ему всю информацию, которой у него пока нет, и там уже думать, как быть. Иного выхода я не видела.

Евгения

Она с трудом открыла глаза и уставилась в темное окно. «Сколько сейчас времени? – пронеслось в голове. – Еще сегодня или уже завтра?» Нужно было вставать, шевелиться, звонить в реанимацию и узнавать о состоянии сестры. Нужно искать возможность для покупки лекарства. Выйдя из больницы, Женя первым делом нашла телефон аптечной справочной и обзвонила аптеки. Цена на препарат повергла ее в шок, один флакон стоил таких денег, что у Жени закружилась голова, а таких флаконов, сказал доктор, нужно минимум пятнадцать. За всю жизнь ей не собрать таких денег! Конечно, можно прислушаться к совету соседки и продать Ленину комнату, но это ведь не сию минуту, на это время требуется, пара месяцев в лучшем случае. А деньги нужны сейчас. Значит, придется сделать это, как бы тяжело ни пришлось. Нет выхода!

Женя сползла с кровати и открыла верхний ящик старенького комода, засунула руку в самую глубину и вытащила маленькую жестянку от леденцов. Как повезло, что директор детского дома оказалась порядочной теткой и при выпуске отдала сестрам эту коробочку! Сейчас в ней заключалась последняя Женина надежда. Надежда на то, что единственный родной человек на этом свете – сестра – останется жить.

Женя вернулась в постель, осторожно, как хрустальную, открыла коробочку и заглянула внутрь. Там, в красном бархатном мешочке, лежало украшение в виде луковки на длинной потемневшей от времени золотой цепочке. Женя аккуратно нажала ногтем на маленький стерженек, и луковка раскрылась в четыре стороны, образуя подобие цветка, в серединке которого располагались миниатюрные часики, а вместо лепестков были рамочки для фотографий. Часики были ручной работы, с маленькими бриллиантами на крышке и циферблате, из тяжелого «старого» золота. Принадлежали они когда-то маме и каким-то образом попали в жестяной коробочке в детдом с наказом вернуть их девочкам в день совершеннолетия. Сестры дорожили единственной памятью о матери, но сегодня Женя поняла: придется продать, выхода нет.

Она бережно закрыла часы, упаковала их обратно в мешочек и, сжав драгоценную вещь в кулаке, отправилась в кухню ставить чайник.

Анфиса Валентиновна была «на боевом посту» и раскатывала на своем столе коржи для очередного торта. В кастрюле булькал «киселек», на розовой тарелке уже лежало нечто, напоминающее хачапури, но почему-то с вареньем, в глубокой миске ждала своего часа полумертвая клубника с зелеными «хвостиками».

– Ты куда это с утра пораньше? Еще только семь часов, – бодренько поинтересовалась соседка, орудуя скалкой, и Женя невольно поморщилась – на Анфисе Валентиновне не было косынки, и волосы свисали над тестом.

– Дело есть, – уклончиво ответила она, включая чайник.

– Как Ленка-то?

– В реанимации.

Соседка промолчала, отправила корж в духовку и завела таймер.

– Вот, видишь – с утра стряпаю, заказик поступил. Сейчас вот доделаю да и поеду к клиенту.

Женя пропустила это мимо ушей – ровно через пару часов Анфиса позвонит своей дочери, чтобы та разместила у себя на интернетовской странице объявление – мол, продается тортик, и лохушки, глядящие в рот местной теледиве, набегут стаей, сжимая в кулачке честно заработанные три тысячи. Женя не понимала, как можно отдавать деньги за то, что элементарно испечь самой. «Знали бы они, в каких условиях все это производится, так блевали бы дальше, чем видели», – злорадно думала Женя всякий раз, когда Анфиса Валентиновна, упаковав очередной тортик, собиралась на встречу с клиенткой.

– Анфиса Валентиновна, а вашей дочери часики ювелирные не нужны? – вдруг спросила она, подумав, что та вполне могла бы купить дорогую и редкую вещь.

– Ой, что ты! – только махнула рукой соседка. – Не до часиков ей, и так едва концы с концами сводит! Муж-то бывший только на Елисея денег и дает, да и то не купюрами, а вещи покупает да садик частный оплачивает.

В этом месте Женя про себя удивилась – своими ушами слышала, как ушлая доченька Анфисы рассказывала, что договорилась с директором садика, в который, кстати, Елисейка не ходил, что деньги будет забирать, отдавая немного директору в качестве благодарности. Бухгалтерии в саду, очевидно, не было, и деньги вручались «из рук в руки». Мальчик же почти все время проводил здесь, у бабки, бегая по коридору с деревянной сабелькой и непонятно мыча. Женя даже думала, что он немой, жалела, но потом разобрала пару слов и успокоилась.

– Жалко, – пробормотала Женя, однако почувствовала облегчение – все-таки продать памятную вещь совершенно незнакомому человеку и никогда больше ее не видеть куда легче, чем потом видеть на том, кого знаешь.

– Да ты в ювелирную скупку отнеси, в «Фараоне» такая есть, – подсказала соседка, хотя про себя подумала, что вряд ли у нищей детдомовской девчонки есть что-то мало-мальски ценное.

– Да, пожалуй, – рассеянно проговорила Женя и, сунув мешочек с часами в карман, стала заваривать чай.

– Возьми сладенького, – предложила Анфиса Валентиновна, протягивая тарелку с «хачапури», но Женя отрицательно помотала головой:

– Спасибо, совсем не хочется есть. Чаю вот выпью и поеду.

– Ну, как знаешь.

На улице очень похолодало, и Женя в стареньком пальто очень пожалела, что не надела шапку и не взяла перчатки, но возвращаться не стала – примета плохая, а ей сегодня очень нужна удача. Троллейбусом до торгового центра было около часа езды, но это обстоятельство девушку даже обрадовало – забившись на сиденье рядом с печкой, она успела согреться. Конечно, со временем придется рассказать Лене о том, куда исчезла «мамина память», но сейчас думать об этом не хотелось. Память памятью, а от наличия денег сейчас зависела жизнь единственного родного человека – сестры. Лена потом поймет и простит, не сможет не понять!

В «Фараоне» играла музыка, хотя было еще довольно рано, но покупатели уже были, бродили по магазинам, сидели в открытых кафе, повсюду сновали девушки с рекламными листовками. Женя нашла стенд с информацией, долго изучала, пытаясь понять, где находится нужное ей место, и, наконец, отыскала его на пятом этаже. Поднявшись в лифте, она оказалась в длинном коридоре, по обе стороны которого тянулись ряды одинаковых темно-коричневых дверей. Найдя табличку с надписью «Скупка золота», Женя толкнула дверь и вошла, оказавшись в просторной светлой комнате, перегороженной двумя столами. У одного из них на стуле сидела женщина лет тридцати пяти с каштановыми локонами, небрежно выбившимися из-под бордового беретика. Одета она была в короткое пальто из тонкой серой замши, на ногах – серые же сапоги на удобных каблучках. Вещи были явно дорогими, да и на пальцах, которыми женщина постукивала по столу, Женя заметила три красивых колечка с камнями.

– Присаживайтесь пока, девушка, – предложил маленький лысоватый мужчина-ювелир, оторвавшись от рассматривания камня, который держал пинцетом.

Женя села на второй стул, и тут женщина предложила:

– Лазарь, мне ведь не срочно, могу подождать, а ты девушку выслушай, может, у нее неотложное что-то. Идите сюда, милая. – И она встала, уступая свой стул Жене.

– Как скажешь, Леночка, если хочешь, так посиди, потом кофейку выпьем вместе, – согласился ювелир и обратился к Жене: – Что у вас?

– У меня… вот… – заторопилась Женя, вытаскивая из сумочки бархатный мешочек.

Ювелир надвинул на глаз лупу и раскрыл часики, долго вертел их, разглядывал, то поднося ближе к лицу, то отводя подальше. Женя, закусив губу, ждала. Сидящая за соседним столом женщина тоже с интересом разглядывала вещицу. Наконец ювелир закончил, закрыл часы и, положив их на стол перед собой, поднял на Женю глаза, сдвигая на лоб лупу:

– Милочка, а откуда у вас такая красота?

– От мамы осталось.

– Ой ли? А если подумать?

– О чем? Это мамины часы. – Женя не понимала, почему вдруг взгляд ювелира стал каким-то жестким, а голос сердитым.

– И как же матушку вашу звали?

– А почему я вам должна отвечать? – звенящим от возмущения голосом спросила Женя и протянула руку, чтобы забрать часы, но ювелир шустро накрыл их своей ладонью:

– Стоп-стоп, красавица! На вопросик-то мой ответить придется, а то ведь я в полицию могу позвонить.

– В полицию? – растерялась Женя и отпрянула назад. – За что?

– А часики эти не ваши, дорогуша.

– Лазарь, погоди, – вмешалась женщина, – что ты сразу… Давай спокойно поговорим. Девушку ж видно – молоденькая, порядочная. С чего ты решил, что часики не ее?

– А с того, дорогая ты моя племянница, что часики эти вот этими самыми ручками сделаны были, понятно?! – Ювелир ткнул в сторону женщины пятерней. – Я их делал с часовщиком знакомым, только его в живых нет уже. Что ж, по-твоему, я работу свою не узнаю? Да я для такого человека их делал, что этой сикухе и не снилось! Говори, откуда часы?! – взревел он, разворачиваясь в сторону оторопевшей и сжавшейся на стуле Жени.

Она заплакала:

– Я вам клянусь… это мое… наше… с сестрой… от мамы осталось, больше ничего – только это… в детдоме нам отдали, когда мы выпускались…

– Погоди, – перебила женщина, подходя к плачущей Жене и слегка обнимая ее за плечи, – как в детдоме? А говоришь – мамины?

– Мама умерла… нам с сестрой года по четыре было…

– А отец?

– Я его не знаю… никогда не видела… мы с Леной в детдоме воспитывались, а потом директор нам часики эти отдала… я не знаю, как они у нее оказались, но они мамины, честно! Она их на шее носила…

– Что ты, Ленка, уши развесила? – пробурчал ювелир, крутя часы в руках. – Я отлично знаю, для кого делал их, и не могло у нее быть никаких двух девок. Эту семью я прекрасно знаю, и нечего мне голову морочить. Убирайся отсюда. – Он хотел спрятать часы в ящик стола, но доведенная до отчаяния Женя вдруг вскочила и вцепилась ему в руку:

– Верните! Отдайте, слышите?! Мне деньги нужны, это последнее! У меня сестра умирает, я должна достать лекарство! Если я не продам часы, то Лена умрет! Отдайте, богом прошу!

– Лазарь, верни девочке часики, – вступилась женщина, – ты же видишь – у нее действительно горе, о таком не врут. Или дай ей то, что она хочет.

Ювелир отбивался от Жени, которая не собиралась сдаваться, пыхтел, краснел, но часы из руки не выпускал. Женя же твердо решила без часов либо без денег отсюда не выходить – на кону стояла жизнь сестры. Женщине по имени Лена, видимо, надоело наблюдать за схваткой, и она решительно оттащила Женю за воротник пальто, попутно хлопнув оторопевшего от неожиданности ювелира по макушке и перехватив со стола выпавшие у него часы:

– Прости, Лазарь, но иначе не получилось. И ты сядь, военщина, – распорядилась она, подтолкнув Женю обратно к стулу. – Давайте решать все как цивилизованные люди, а не как шпана под забором. У девочки есть часики, работа ручная, материал и камушки подлинные – надеюсь, Лазарь, ты не станешь утверждать обратное? Девочке нужны деньги. Почему бы тебе не купить их, дядюшка?

Ювелир, с трудом отдышавшись после схватки, пробормотал:

– Да я сейчас полицию вызову, свидетелей позову – и заберу часы даром.

– Не городи огород, Лазарь, – спокойно произнесла женщина, – ты не хуже моего понимаешь, что полиция сперва часики конфискует, потом заставит тебя доказывать, что ты их делал, потом начнет таскать по допросам человека, для которого ты их делал – оно ему надо? Или спасибо скажет тебе? Я-то понимаю, о ком речь. Давай по-хорошему: девочке деньги, часы – тебе, все довольны, карма у всех в порядке. Согласен?

Женя, затаив дыхание, слушала женщину. Ее голос казался журчащим ручьем, от звука которого стало вдруг спокойно и легко, и почему-то пришла уверенность, что ювелир по имени Лазарь сделает так, как говорит эта женщина.

– Л-ладо, уговорила, – с запинкой вывернул ювелир. – Ей, кроме меня, никто цену настоящую не даст – на них же маркировки нет, пробы никакой. А я точно знаю, сколько это стоит. Да не бойся, не обижу, – бросил он Жене. – Непонятная история, конечно, но я так тебе скажу: коль ты мне соврала, то сестра твоя не поправится, если болеет действительно.

Женя замахала руками, словно отгоняя пророчество:

– Что вы! Да я своим здоровьем клянусь! Чтоб мне на месте провалиться!

– Детский сад, – проворчал ювелир и полез в сейф, вмонтированный в тумбу стола, а через пару минут перед Женей на столе оказались четыре пачки пятитысячных купюр в банковской упаковке. – Вот, держи. Даже сверху тебе накинул. Твое счастье, что Ленка мне деньги привезла за машину, а то бы заставил тебя дня три ждать.

Женя, не веря своим глазам, смотрела на пачки денег. Такой суммы она никогда не держала в руках, даже не представляла, что такое может произойти. А главное – этого точно хватит на лекарство! Дрожащими руками она спрятала деньги в сумку и вновь посмотрела на ювелира сквозь слезы:

– Спасибо… спасибо вам… вы не представляете… не понимаете…

– Ладно-ладно, иди отсюда, – отмахнулся он, – да гляди, не зевай, а то вмиг ухари какие сумку порежут.

– А я ее провожу, – вызвалась Лена, – хотя бы до такси.

– Что вы, я не езжу на такси, – воскликнула Женя, представляя, в какую сумму выльется поездка через весь город, но Лена, чуть улыбнувшись, возразила:

– А сегодня я тебе настоятельно советую это сделать. Не поедешь же ты с такими деньгами в троллейбусе?

Жене это показалось разумным, она попрощалась с ювелиром и вышла вместе с Леной.

– Тебя как зовут-то? – спросила та, направляясь к лифту.

– Евгенией. А сестру мою – Леной, как вас. И… спасибо вам большое, если бы вы не вмешались…

– Ой, прекрати, – отмахнулась новая знакомая, – я просто дядьку своего хорошо знаю. Конечно, в полицию звонить он не стал бы, но денег мог только вполовину.

– А он на самом деле может сделать такие часы?

– На самом. Он высшей категории мастер, наверное, лучший в городе. И на заказ чего только не делает. Слушай, а ты торопишься? – спросила вдруг Лена.

– Мне нужно успеть лекарство купить.

– А далеко? Может, в местной аптеке есть?

– Нет. Оно дорогое и не везде продается.

Лена взглянула на изящные часы с жемчужным браслетом и решительно произнесла:

– Давай так: мы с тобой пойдем сейчас в ресторан, я позвоню своей приятельнице, она на аптечном складе работает, и она нам сюда курьера отправит. Это будет быстрее, чем тебе мотаться. Даже потом успеешь в больницу сестре лекарство отвезти.

– Почему вы помогаете мне? – спросила Женя вместо ответа. – Мне никогда никто не помогал.

Женщина посмотрела на нее пристально, смерила с ног до головы взглядом и вздохнула:

– Не поверишь, но чувствую вину.

– Вину? За что?

– За то, что могла у меня быть вот такая дочка, как ты. Если бы я, дура, аборт не сделала. А теперь никогда уж не будет. – Лена вскинула подбородок и часто заморгала накрашенными ресницами.

– Простите, – прошептала Женя.

– Ну что ты… ерунда… Так пойдем?

– Да, пойдем.

Женя вдруг решила, что из такой огромной суммы она имеет право хотя бы на пару тысяч, хотя бы просто на обед в ресторане, где ей никогда не приходилось бывать. Ведь часы принадлежали их общей матери, а значит, ей тоже должно хоть что-то достаться.

Лена шла по торговому центру уверенной походкой, и Женя едва поспевала за ней. Ресторан располагался на последнем, шестом этаже, имел стеклянные стены, от чего создавалось впечатление, будто сидишь прямо над улицей. Лена выбрала стол у самого окна, и Женя с опаской бросила взгляд вниз, туда, где проносились машины.

– Что, страшно? – спросила Лена с улыбкой, снимая пальто и передавая его подошедшему официанту.

– Нет, просто дух захватывает. Высоко очень, – призналась Женя, тоже скидывая пальтишко.

Официант вернулся с большими папками-меню, разложил их перед Женей и Леной и так же тихо исчез. Женя листала страницы и не могла сосредоточиться. Сегодня весь день был какой-то неправильный, странный. Она действительно никогда не видела помощи и сочувствия, у нее не было родных, кроме сестры, и сегодняшнее знакомство с Леной казалось ей чудом, сказкой, редким везением.

– Вижу, ты не часто бываешь в таких местах, – заметила новая знакомая без всякого сарказма. – Давай я сделаю заказ, хорошо?

– Да. А то я совсем ничего не понимаю, – призналась Женя, закрывая меню.

– У тебя есть какие-то любимые блюда? Или то, что ты категорически не ешь?

– Я ем все, – просто сказала девушка, – в детдоме не кормят, как в ресторане.

– О, прости, я не подумала. Тогда… – Лена жестом подозвала официанта, и тот учтиво склонился, приготовив для записи карманный компьютер. – Нам два греческих салата, креветки в кляре, отбивные в клюквенном соусе, на гарнир рис, два маковых десерта, капучино и минеральную воду. Ее сразу. – Сделав заказ, Лена больше не взглянула на официанта, не проверила, слышит ли он, все ли записал. Ее это больше не интересовало.

– Ну что, теперь давай с лекарством разберемся? Название есть?

Женя порылась в сумке, нашла листок, на котором было написано название препарата, и отдала Лене. Та набрала номер, поздоровалась, начала задавать какие-то вопросы, и Женя перестала прислушиваться, почувствовав себя неловко. Она рассматривала интерьер, потом снова перевела взгляд на Лену, которая все еще разговаривала.

Женя следила за поведением новой знакомой зачарованно, боясь пропустить какое-то движение. С каждой минутой эта женщина нравилась ей все больше. Подруг у нее никогда не было – их заменяла сестра. Да и в детдоме друзья как-то «не заводились», воспитатели вдалбливали им, что они «одна семья», но и эти слова не очень доходили до сознания. Позже, в техникуме, Женя общалась с одногруппницами, но только по вопросам учебы, потому что чувствовала себя в их компании неуютно. Она была хуже всех одета, у нее вечно не было лишних денег на походы в кафе и клубы, и это создавало кучу комплексов. Но в принципе им с Леной никто не был нужен, им хватало общения друг с другом. И вот теперь, когда сестра перестала быть собеседником и подружкой, Женя остро ощутила, как она одинока. Потому-то ее вдруг так потянуло к человеку, который проявил к ней каплю сочувствия и внимания!

– Так ты говоришь, мамины часики были? – вдруг спросила Лена, о чем-то думая.

– Да. У нас больше ничего не осталось, ни фотографий, ни каких-то вещей. Она нас сама в детдом отдала, в Москве.

– А здесь вы как очутились?

– Нам дали квартиру при выпуске, одну на двоих, маленькую, в очень отдаленном районе. Мы подумали и поняли, что жизнь и учеба в Москве нам не по карману. Продали ее и сюда приехали, денег хватило как раз на две комнаты в коммуналке, зато каждой отдельную. Поступили учиться, я в техникум на бухгалтерию, а Лена на парикмахера. Так и жили… А потом Лена под машину попала. – Женя умолкла, потому что подошел официант и поставил перед ней большую тарелку с салатом, высокий стакан, в который налил минеральную воду, передвинул солонку и разместил перед ней плетеную корзинку с хлебом.

– Приятного аппетита, – пожелал он и удалился.

Лена, казалось, не заметила сервированного стола, положила подбородок на скрещенные руки и спросила:

– А дальше?

– А дальше моя жизнь пошла кувырком. Я стараюсь как-то справиться, а меня отовсюду только бьет и швыряет, и никакого просвета. Едва я разберусь с одними неприятностями, как сразу же появляются новые. Вот и вчера Лену перевели в реанимацию, нужно это лекарство, а денег не было абсолютно, ни копейки…

– Ой, заболтала я тебя, – спохватилась Лена, – ты поешь, поешь. Здесь хорошо готовят. Да не стесняйся, это ничего мне не стоит, сущие копейки.

– Я сама…

– Ой, я не люблю этого, – поморщилась Лена. – Я тебя пригласила, значит, я и заплачу.

– Но у меня же теперь есть деньги, – начала Женя, но Лена перебила:

– Они тебе пригодятся. Лекарство я тебе со скидкой достала, у тебя останется кое-что.

– Спасибо, – задохнулась Женя, прижимая к груди руки, – вы не представляете…

– И не хочу. Давай закончим этот разговор. Жуй салат, а то горячее скоро принесут.

Женя ела, стараясь не торопиться, а растянуть удовольствие – такой еды она не пробовала никогда. Но еще у нее постоянно крутился в голове вопрос: почему же Лена решила не рожать ребенка, как вышло, что она избавилась от него? Лена же безучастно ковыряла вилкой в салате и о чем-то думала, и нарушать ее молчание Женя считала неудобным.

Курьер из аптеки приехал как раз к десерту, позвонил на мобильный Лене, и она рассказала, где их найти. Сумма оказалась действительно меньше, чем расчитывала Женя, юноша внимательно пересчитал купюры, кивнул и отдал пакет, в котором лежало ровно пятнадцать флаконов. Женя прижала его к груди и заплакала. Лена жестом отпустила курьера и пересела на стул рядом с ней:

– Ну, что же ты сейчас-то плачешь? Ведь лекарство у тебя, сегодня отвезешь, все будет хорошо. И сестра твоя поправится, и ты успокоишься. Не плачь, детка, не нужно.

– Я… я не знаю, как… как мне вас благодарить, – выдохнула Женя сквозь слезы.

– А никак. Мне это действительно ничего не стоило. Давай договоримся, что ты иногда будешь мне звонить. А еще лучше – хочешь, я тебе помогу устроиться на другую работу? – вдруг сказала Лена, прикинув что-то в уме.

– На… какую?

– Ты же бухгалтер? Можно попробовать в кассовый центр банка. Оставь мне телефон, я попробую. Там зарплата выше, банк негосударственный.

Женя написала на салфетке номер мобильного.

– Ну, вот и отлично, – убирая салфетку в сумку, сказала Лена. – Тогда я тебе позвоню, хорошо? А сейчас беги уже в больницу. Пусть поправляется твоя сестричка!

На улицу Женя вышла с таким чувством, что с сегодняшнего дня все в жизни пойдет по-другому.

Лена не обманула и позвонила через три дня утром, попросив к двенадцати часам подъехать к зданию банка «Барс» и привезти с собой диплом.

– Только ни в коем случае не опаздывай! – попросила она, и Женя, положив трубку, сразу же начала собираться.

За три ночи, прошедшие с момента передачи лекарства в больницу, она смогла отдохнуть и выспаться. Сестре стало немного лучше, и Женя слегка успокоилась и позволила себе такую роскошь, как крепкий сон без кошмаров и пробуждений. Эх, если бы сегодня еще и работу получить…

Она надела свое лучшее платье, сделала легкий макияж, сунула в сумку диплом и отправилась к месту встречи.

Лена ждала ее на ступеньках, нарядная и пахнущая дорогими духами.

– О, да ты неплохо выглядишь, дорогуша, – поприветствовала она Женю, – как сестренка?

– Лучше. Врач сказал, что если так будет, то ее снова переведут в отделение, – поделилась Женя радостью, и Лена кивнула:

– Вот и отлично! Сможешь сиделку ей нанять, потому что отсюда ты уходить в любое время не сможешь. Работа ответственная.

– А… если я не смогу, не справлюсь? – остановилась Женя, поняв, что не все так просто и радужно, как ей казалось.

– Не глупи. – Лена открыла дверь и почти силой втолкнула Женю в просторный зал.

Сделав несколько шагов, девушка замерла в испуге – такое количество народа, множество девушек в бордовой униформе за стойками, отгороженными от зала стеклянной стеной. Неужели она тоже будет работать здесь?

Навстречу им через зал шла высокая блондинка с пышными волосами, одетая в строгий бордовый костюм и белую блузку с бордовым же галстуком. Приблизившись, она приветливо улыбнулась:

– Здравствуйте, Елена Матвеевна.

– Ой, Татьяночка Алексеевна, добрый день, – заулыбалась Лена, подталкивая Женю вперед, – а вот это и есть Женечка. Ефим Иосифович о ней с вами разговаривал.

– Пройдем ко мне в кабинет. – Развернувшись, блондинка пошла в противоположный конец зала, а Лена, по-прежнему держа Женю за руку, устремилась следом.

– Видишь, какая тебе честь? Сама замдиректора по персоналу оформлять будет, это не просто так!

Кабинет у Татьяны Алексеевны оказался светлым и каким-то аскетичным, без единого намека на личность его хозяйки – никаких фотографий, никаких безделушек, только кофейная чашка, но и та – с логотипом банка.

Татьяна Алексеевна села в высокое белое кресло, предложив Лене и Жене располагаться на стульях напротив, и, протянув в сторону Жени руку, спросила:

– Вы бухгалтер?

– Дай диплом и паспорт, – подсказала Лена, и Женя протянула документы:

– Да, я бухгалтер.

Татьяна Алексеевна долго изучала паспорт, потом диплом, вкладыш, делала какие-то пометки на листке и, закончив, устремила в лицо Жени изучающий взгляд голубых глаз:

– Скажу честно, Евгения Петровна, если бы не протекция Елены Матвеевны, вам никогда не попасть работать в такое место, как наш банк. Мы предпочитаем сотрудников с высшим образованием или тех, кто собирается обучаться дальше. Если вы у нас задержитесь, настоятельно рекомендую подумать о продолжении учебы заочно в одном из учебных заведений. Надеюсь, это понятно? – Женя кивнула. – Отлично. Дальше. Работать вы будете кассиром, испытательный срок месяц – это самое меньшее, что я могу вам предложить, опять-таки благодаря Елене Матвеевне. С вами постоянно будет находиться опытный сотрудник, и вы должны научиться всему, чего не умеете и не знаете. Зарплату будете получать среднюю. – Она назвала сумму, ровно половину которой Женя зарабатывала сейчас, ведя бухгалтерскую документацию трех фирм. – И последнее. Если через месяц наша служба безопасности не найдет каких-то поводов для отказа, вы получите постоянное место. Кроме того, скоро вам предстоит собеседование с начальником службы безопасности, но когда именно, сказать не могу, он в длительной командировке. Это пока все. А сейчас вы посидите, попейте чаю, а я оформлю пропуск и все необходимые бумаги.

Прихватив Женины документы, Татьяна Алексеевна встала и вышла, распорядившись в приемной, чтобы секретарь принесла две чашки чая. Женя сидела как во сне и никак не могла поверить в то, что это происходит с ней. Лена же, закинув ногу на ногу, безмятежно улыбалась.

– Видишь, как просто?

– А если я не понравлюсь этому начальнику?

– А тебе есть что скрывать? – игриво поинтересовалась Лена.

– Нет, конечно, но…

– Вот и не переживай! Я, кстати, замолвлю словечко, когда он вернется. Я ведь няней у него работаю, дочку из школы забираю и уроки с ней делаю.

Женя удивленно вздернула брови:

– Ой… а я думала, что вы не работаете…

– А это и не работа вовсе, а так, чтоб дома не сидеть. Девчушка у них спокойная, не капризная, умненькая. Да и работа так себе – полдня отнимает, не больше. У меня педагогическое образование, Женечка, но в школе работать я не смогла, – призналась Лена. – А тут так вышло, что Сайгачевы няню искали для девочки, а мой родственник по маминой линии – друг семьи, ну вот и вышло.

В это время вернулась Татьяна Алексеевна с пластиковым пропуском, на котором была Женина фотография, отсканированная с паспорта, и ее имя.

– Так, вот здесь подписывай, – положив на стол несколько листков, велела Татьяна Алексеевна. – Этот пропуск временный, если останешься, сделаем настоящий. На испытательном сроке можешь ходить в своей одежде, потом получишь униформу. Все, жду завтра к восьми. Открываемся в восемь тридцать.

Женя поблагодарила, убрала в сумку диплом, паспорт и пропуск и вышла из кабинета вместе с Леной, которая просто рассыпалась в благодарностях и любезных улыбках. Однако на крыльце, закрыв за собой дверь, она неожиданно зло проговорила:

– Вот стерва! Ведет себя так, как будто бога за бороду словила! Потаскушка чертова… ладно, ты в это не вникай, твое дело – работать как следует и меня не подводить. Я за тебя самого владельца просила.

Александра

Я вернулась домой из спонтанной командировки, и папа нашел, что я немного «посвежела». Что он имел в виду, я не очень поняла – не московский же загазованный воздух улучшил цвет моего лица! Но спорить не стала. Сегодня вечером я собиралась серьезно поговорить о нем и Акеле.

Мы сидели у камина, курили и пили чай, и вот тут я и решилась.

– Папа, знаешь что? Я думаю, что ты был сильно не прав, когда обвинил Сашку в причастности к краже клинка, – сказала я как можно жестче, чтобы папа не смог превратить все в шутку или просто осечь меня.

Он удивленно вздернул брови:

– Да? А я его и не обвинял.

– Ты сказал, что он мог купить, – настаивала я, – было такое? Ты не можешь не помнить, еще мало времени прошло.

– Ну, хорошо, пусть так, – поморщился отец. – Но сейчас-то ты какого черта завела эту шарманку? Я его из дома не гнал, если об этом речь.

– Как будто ты не знал, что он сам уйдет, не дожидаясь твоего предложения! Ты знаком с ним дольше, чем я, и теперь такие глупости говоришь.

– Но, но! – повысил голос отец. – Ты не очень-то, а то раздухарилась. Я не первокурсники твои!

– Хорошо, извини. Но давай рассуждать здраво. Ведь я же права, неужели ты не понимаешь? – Я взяла новую сигарету и посмотрела на отца.

По его глазам я видела, что он склонен согласиться со мной, но ему требуются более весомые аргументы, чем просто мои слова. И они у меня были. Фотографии, сделанные в музее, и диктофонная запись разговора с полировщиком Филиппом Ивановичем. Все это говорило о том, что никакой кражи и быть не могло, значит, Акела ни при чем.

Я сходила к себе и принесла все, что сумела добыть, а также рассказала о погибшей на глазах Саввы журналистке. О «хвосте», болтавшемся за мной в начале сентября. О том, что они работали на Меченого. Папа слушал не перебивая, только все мрачнел и сильнее сжимал пальцы на подлокотнике кресла. Крак! – и дерево не выдержало, сломалось. Папа удивленно посмотрел на обломки, отбросил их и встал.

– Позвони Моне и Бесо, пусть приедут, – коротко бросил он и вышел из комнаты.

Этого я не ожидала. Чувствую, своим рассказом я спровоцировала папу на войну… Как теперь урегулировать все мирным путем, интересно? Осталось надеяться на рассудительного дядю Моню – тот всегда умел расставить все по полкам.

Они явились через час, я за это время успела здорово понервничать – папе вдруг стало плохо, он рвал на груди рубашку и задыхался, пришлось делать укол и давать сердечные препараты. Только этого не хватало… И уже непонятно было, не сделала ли я хуже своим рассказом.

– Пообещай мне, что не будешь нервничать, – просила я, помогая папе дойти до дивана в гостиной, но он вдруг уперся и сел в кресло:

– Я тебе что – инвалид? Братья приедут, а я в лежку?

– Папа, кому нужны твои понты, а? У тебя больное сердце, тебе нельзя! А Моня и Бесо как-нибудь переживут, – убеждала я, но папа не менял своих решений:

– Не зуди, Сашка! – И я отступилась.

Когда приехали гости, я ушла к себе, справедливо рассудив, что буду там лишней, однако успела попросить в прихожей дядю Моню разговаривать «полегче», потому что отец не совсем здоров.

– Ты иди, Сашка, иди… я постараюсь. Дядя Моня тебя без папы не оставит, не бойся, детка, – мягко сказал он, однако в глазах его, прятавшихся за золотым пенсне, блеснула злость – явно по дороге они обсудили что-то.

Удивительно, но сегодня я совершенно не умирала от своего обычного любопытства, наоборот – мне хотелось отрешиться от всего происходящего, не вникать, не думать, не анализировать. Моей конечной целью было возвращение мужа, а не эти их стариковские разборки. Тоже мне – любители стрелялок… Как говорила тетя Сара – «их на том свете черти с фонарями ищут, а они тут развлекаются». Иногда тетка была удивительно меткой в высказываниях. Интересно, как она там, в своем Саратове? Редко звонит, не приезжает, не принимает помощи от папы – гордая очень. Иногда я думала, что тетка не вышла замуж потому, что всю жизнь тащила на себе папиных детей, чувствуя себя виноватой в том, что он «пошел по кривой дорожке», как она это называла. Тетя Сара воспитывала отца с детства, он достался ей совсем крошечным грудным орущим комком в сорок первом году, когда ей самой было всего четырнадцать. Они ехали в эвакуацию, поезд попал под бомбежку, и бабушку мою убило осколком, а тетка оказалась в Саратове с братом на руках. Она устроилась санитаркой в госпиталь, ей разрешили жить там же, в небольшой комнатенке, а папу нянчили все по очереди. И потом, спустя несколько лет после войны, когда папа впервые пошел на зону, попавшись на краже «по малолетке», тетка винила в этом себя – мол, работала, не уследила. Ездила к нему на свидания, возила посылки, ждала… Потом он привел в дом маму, родился Слава, потом Семен… Отец женился уже немолодым, и Сара вздохнула с облегчением, думая, что он одумался и остепенился, да не тут-то было… Намаялась она с нами всеми, и мне было порой очень ее жаль. Надо все-таки как-нибудь позвонить, поговорить.

– Санька, – раздалось снизу, – ну-ка, спустись к нам!

Кричал Бесо, и я рванула по лестнице, забыв даже, что могу свалиться – иной раз нога подводила. Вбежав в комнату в ожидании самого плохого, я с удивлением застала картину вполне мирную – все трое сидели у камина, потягивали неведомо когда заваренный чифирь и выглядели довольными и спокойными.

– Садись, дочь. – Папа похлопал по подлокотнику, и я села, не понимая, что происходит. – Вот что, Санька… и в кого только ты такая ушлая уродилась? Как ты Витю-то Меченого зацепила, скажи? Его ж мертвым считали!

– Это не я его, это он меня зацепил, я ж тебе рассказывала.

– Акела знал? – спросил дядя Моня, отставляя кружку и доставая платочек для протирания пенсне.

– Знал.

– Знал?! – взревели все трое, и я даже испугалась – мне казалось, Сашка сказал папе о нашем разговоре и о том, что Меченый снова возник в городе.

– А вы не знали, что ли? А то, что «Фараон» ему принадлежит? – обескураженно спросила я, переводя взгляд с одного на другого.

По выражению лиц поняла – и «Фараон» для них сюрприз. Забавная, однако, история… Зато теперь мне стало совершенно понятно, чем занят в настоящее время мой супруг. Устроил личную вендетту, маленькую такую кровную месть. Охоту на Меченого, проще говоря. Потому ничего и не сказал никому из этой троицы…

– Да, ребята, что-то в жизни пошло не так… – протянул Бесо. – Совсем нас ни в хрен свинячий не ставят, чуете? Кто знал, что Меченый стройку ведет? Никто! А почему?

– А потому, что считают нас отжившими маразматиками, – вздохнул дядя Моня, водружая пенсне обратно на нос. – Вроде как под ногами путаемся, старыми понятиями живем. Вон, даже твой гоноф Акела, и тот тебя отвертел, Фима. Знал – и смолчал.

– Во-от, опять началось! – не выдержала я. – Валите все на Акелу! Мало он вам помог, мало добра сделал!

– Цыц! – негромко приказал молчавший до сих пор папа. – Взяла моду на голос брать. Тут тебе не академия твоя. Почему вы оба знали и молчали? Ты почему мне не сказала ни слова?

– А ты больно часто меня слушаешь! – дерзко заявила я. – Тебе ж слова нельзя сказать! И если сейчас тебя по какой-то нелепой случайности интересует мое мнение, то я скажу. Акела наверняка этого вашего Витю сейчас и ищет. И – поверь – найдет! Найдет и сделает то, что считает нужным. Потому что я теперь точно уверена, что это именно Меченый на банк твой и нацелился. Если Акела раньше не успеет, так Витя этот к активным действиям перейдет – убрал же от тебя того, кто мог ему помешать. И делать-то сильно ничего не пришлось, да? Мы ж такие принципиальные, мы ж так все наперед знаем! Оружие ему не нравится, видишь ли! Раз коллекционер – так сразу и вор, и скупщик краденого, да, папа?

Я вскочила и нервно заходила по комнате, чувствуя себя так, словно меня поймали на мушку сразу три снайпера. Ощущение было противное…

– Ну, что вы пялитесь на меня все трое, а?! Выросла девочка давно, а вы и не заметили?! Думайте, что делать теперь, вам никто, кроме Сашки, не поможет! Вон вас как развели – как школьников! Не думала, папа, что ты на такой примитивный развод клюнешь!

Я даже задохнулась от пламенной речи, схватила отцовскую кружку и сделала большой глоток. Рот сразу свело от невыносимо терпкого, крепкого вкуса густого чифиря, я закашлялась, из глаз брызнули слезы.

– Все? Выступила? – насмешливо поинтересовался папа, отбирая у меня кружку. – Да, все верно, дочь: вы умные, мы дураки, а ты так просто над всеми возвысилась. Только сопливая ты еще, чтобы умнее нас быть, понятно?

– Ничего ты так и не понял, – грустно сказала я, перестав, наконец, кашлять, развернулась и ушла к себе.

Напрасно папа орал мне вслед, чтобы вернулась – разговаривать с ним я больше не хотела, не видела смысла. Он действительно ничего не понял. Не захотел признать, что я права. О чем еще говорить…

Мне нужно было во что бы то ни стало найти мужа и заставить его вернуться домой. Уговорить, умолить, в ногах валяться – но сделать все, чтобы Саша вернулся. Сейчас, как никогда, он был нужен здесь, потому что иначе трое этих безумцев наворотят такого, что жить не захочется. Судя по их ежедневным «сходкам», они начали активно интересоваться всем, что происходило в «Фараоне». Мне очень не хотелось, чтобы папа снова втягивался в разборки, чтобы пришлось переживать за него. У меня просто не осталось сил на это. А Акела мог бы разрулить все.

Я нашла его в клубе «Каскад», принадлежавшем мужу, – собственно, что там искать, и так понятно. Приехала прямо во время занятий, с расчетом, что в этом случае Акела не сможет меня выгнать, а вынужден будет разговаривать. Так и вышло. Я появилась на пороге зала в тот момент, когда муж, расхаживая перед строем сидевших на пятках пацанов, цитировал им отрывки из кодекса бусидо:

– …тот, кто является самураем, должен вести себя в строгом соответствии с долгом сыновней почтительности. Ибо кодекс бусидо, Путь воина, требует, чтобы поведение человека было правильным во всем, – чуть откинув назад голову, говорил Акела, и я вдруг подумала – а ведь это так и есть. И никакой кодекс тут ни при чем. Просто человек должен быть во всем порядочным, и неважно, самурай он или кто.

Саша повернулся и увидел меня, привалившуюся к дверному косяку. Я смотрела на него с восхищением и обожанием – в такие моменты он был настолько прекрасен и даже – о, ужас! – величественен, что у меня перехватывало дыхание.

Он попрощался с учениками, и те весело побежали в раздевалку, а Сашка подошел ко мне, взял мою руку и поднес к губам:

– Как ты меня нашла?

– Большая тайна…

– У тебя все в порядке, Аленька? Как Соня, как отец? – будничным тоном, как будто ничего вообще не случилось, поинтересовался он, увлекая меня за собой в тренерскую.

Там, на старом диване, он, очевидно, и спал. Я заметила на столе простую белую пиалу для риса, небольшой плоский керамический чайник и чашку-бочонок. Аскетично, как всегда, ничего лишнего, идеальный порядок. Это меня почему-то разозлило.

– Что – демонстрируешь? – спросила я, усаживаясь на диван.

– Демонстрирую что?

– Уж и не знаю. Вот скажи – ты чего добиваешься, а? Столько времени прошло, а ты все играешься? Принципы, да?

– Аля! – предостерегающе произнес муж, и я спохватилась – еще два слова – и я могу смело отсюда выметаться, потому что разговаривать со мной он больше не станет.

– Прости… я приехала не за этим… – Я взяла его за руку, потянула к себе, и он сел рядом. – Саша… мне плохо без тебя, понимаешь? Всем плохо… Отец совсем сдурел, решил на Меченого переть. Оказывается, они даже не знали, что он торговый центр строит.

– Еще бы им знать! Документы оформлены на третьих лиц, алкашей каких-то. Я случайно узнал, через нотариуса, у которого они бумаги оформляли, – усмехнулся муж, поглаживая мою руку.

– Ты… не сказал?

– А меня уже никто не слушал, если помнишь. Я же вор.

– Саша! Он старый человек…

– Когда ему выгодно, он старый и больной, – с грустной улыбкой произнес Сашка. – Но он забывает, что я тоже не двадцатилетняя зеленая «шестерка», мне скоро шестой десяток. Я не могу постоянно засовывать свое мнение, куда Макар телят не гонял. И Фиме нужно выбрать – либо он считается со мной, либо мы расходимся. Все, точка, я больше не готов наступать себе на горло.

– Расходимся? А я?! А Соня?! Мы-то есть в твоих планах?! – Я вскочила, но он поймал меня за рукав и дернул к себе, усадил на колени и принялся жадно целовать.

– Не говори ерунды, – тяжело дыша, проговорил он. – Я никому тебя не отдам и никогда не брошу. Но сейчас ты должна меня понять. Это принципиальный вопрос. Я поддержу Фиму, если будет нужно, но на поклон не пойду больше, не проси, Аля.

И я поняла – нет, я не попрошу. Действительно не попрошу, потому что нельзя постоянно гнуть лезвие меча, из какой бы отличной стали он ни был сделан. Иначе он сломается.

– Во сколько у тебя следующая группа? – прошептала я, обнимая его за шею.

– Эта на сегодня последняя, – ответил муж, прекрасно понимая, что именно я имею в виду. – Сейчас закрою двери…

– …и что теперь? – спросила я, лежа на разложенном диване под простыней.

Акела стоял у небольшого оконца почти под самым потолком, через которое в темное уже помещение проникал тонкий луч света от расположенного рядом со зданием фонаря. По телу мужа то и дело пробегали тени, отбрасываемые проезжающими машинами.

– А что теперь?

– Ну, я так и буду бегать к тебе сюда, как десятиклассница к физруку?

Он вернулся ко мне, лег рядом под простыню и засмеялся:

– Ты не думаешь, что это придаст остроты ощущениям?

– А у меня они не притупились. Я ведь серьезно спрашиваю, Саша.

– Аля, я просил – закроем эту тему. Я все тебе сказал. Будет только так, и никак иначе.

– А я?

– А ты, если не хочешь, можешь не приезжать. Но ведь ты хочешь, правда? – Он совсем недвусмысленно прижался ко мне и поцеловал, и я поняла – буду приезжать куда угодно, когда скажет, на сколько разрешит – лишь бы только позвал. Ничего не нужно больше.

Но нужно все равно что-то решать с отцом. Не можем ведь мы вечно встречаться на продавленном диване в спортклубе. Придется поставить папеньку перед выбором: или он возвращает Акелу домой, или я забираю Соньку и ухожу. И даже неважно, куда ухожу – хоть в гостиницу. Вот пусть выбирает, что ему дороже, дочь и внучка или войнушка и собственная гордость. А давить на Акелу сама я больше не стану. Ни за что! И именно это я пообещала ему шепотом на ухо.

Евгения

Жизнь начала понемногу меняться. Каждое утро теперь Женя вскакивала с кровати, бежала в душ, собиралась и шла на работу, по дороге набирая номер отделения и узнавая о состоянии сестры. Ее перевели из реанимации, и Женя наняла для ухода сиделку – медсестру на пенсии. Стало легче. На работе дела шли неплохо, она очень старалась не подвести свою приятельницу и внимательно слушала и смотрела, что делает ее наставница Ирина, приятная полная молодая женщина, работавшая в банке уже пять лет. Когда Ирина доверила Жене самой провести несколько кассовых операций, девушка очень волновалась, но сделала все правильно.

– Молодец, далеко пойдешь, – похвалила ее Ирина в обеденный перерыв, – старательная. Имей в виду, я на тебя характеристику писать буду.

– А зачем?

– Как? Меня же спросят, что я думаю, я ж твоя наставница, как-никак. От этого много зависит.

Но Женя почувствовала, что Ирина говорит это скорее в шутку, чем всерьез – отношения у них сложились хорошие, даже дружеские, да и вообще в коллективе никто не относился к ней как к стажерке. Жене очень хотелось остаться здесь после испытательного срока, тогда можно было бы вздохнуть свободнее. Те деньги, что остались от продажи часов, Женя не тратила, разве что на сиделку и на продукты. Никаких обновок себе не купила, хотя не помешало бы что-то теплое к зиме, например. Сотрудницы банка одевались хорошо, и, хотя униформа уравнивала всех в рабочее время, на улице было заметно, кто сколько зарабатывает. Но Женя не обращала на это внимания – они с сестрой никогда не жили шикарно, а после аварии и вовсе пришлось экономить на всем. Конечно, ей хотелось иметь, например, красивые сапожки, как у той же Ирины, но пока возможности не было, и Женя отгоняла подобные мысли. Она не была завистливой, умела радоваться чужим успехам.

С Еленой они созванивались, в основном та звонила первой – Женя считала неудобным навязываться, вдруг у нее какие-то планы. Но Елена звонила, приглашала то прогуляться, то посидеть в кафе (Женя отстояла право платить за себя), и девушка соглашалась. В больницу к сестре она по-прежнему ездила ежедневно, но теперь по вечерам и в выходные. Там все тоже заметили перемены в жизни Жени и порадовались, а Аня даже сказала:

– Ну, наконец-то, Женька, и на твоей улице «КамАЗ» с конфетной фабрики опрокинулся. Должно же когда-то повезти, сколько можно?!

– Мне бы только Лену на ноги поднять, – разминая неподвижные пальцы сестры, говорила Женя. – Тогда вообще все хорошо будет.

– Да, в банк на работу попасть – это ты выиграла сто тысяч по трамвайному билетику. – Аня протянула ей маленький резиновый шарик, весь усыпанный резиновыми же шипами. – На вот, покатай по ладошкам ей, это точки активные возбуждает.

Женя взяла шарик и с благодарностью посмотрела на медсестру. Теперь, когда жизнь начала налаживаться, люди стали казаться добрее и лучше. Взять хотя бы Елену. Она проявила столько внимания и заботы, что Женю всякий раз при мысли об этом захлестывала волна благодарности. Елена была внимательна к ней, расспрашивала о детстве, о сестре, о том, где они живут, как. Ей все было интересно, и Женя, никогда прежде не видевшая такого внимания, относилась к Елене с благоговейным трепетом. Если бы новая знакомая попросила, Женя, не задумываясь, отдала бы ей все. Но Елене ничего не было нужно, она просто проявляла душевное участие и взамен ничего не хотела. Женя с каждым днем привязывалась к ней все сильнее и мечтала, что Лена, встав на ноги, тоже разделит ее чувства. В конце концов, во многом именно Елена положила начало той жизни, которая началась сейчас.

Через месяц Женю оформили на постоянную работу, и теперь в кассе она сидела уже одна, без Ирины. Работа требовала внимания, и девушка старалась быть предельно собранной и точной – все-таки деньги, да еще и немалыми суммами. Однако с каждым днем она чувствовала себя все более уверенно.

С первой зарплаты она, по совету Лены, купила себе шубку. Недорогую, короткую – но все-таки норковую. Правда, придется взять немного из отложенного на жизнь, но это уже не пугало Женю. Теперь, имея работу и стабильный заработок, она уже не боялась остаться без денег. Да и Лене стало немного лучше, она начала чуть-чуть шевелить пальцами на правой руке, и это воодушевило Женю – значит, все постепенно наладится.

Александра

Звонок Сониной няни застал меня в учебной комнате. Как раз в этот момент я отчитывала студентов-первокурсников за смешки и ухмылки при взгляде на столешницу, покрывавшую большую ванну, из которой вынимались препараты. Тема была обычной, то есть рядовой для медика – мочеполовая система, но почему-то вид разложенных на цинковой поверхности почек и половых членов вызывал странную реакцию у студентов, и меня это злило. Самым удивительным было то, что хихикали в кулаки парни.

– Что – никто из вас никогда не был в туалете? – грозно спрашивала я, обводя взглядом десять человек в белых халатах и шапочках. – Тогда к чему этот смех? Что-то новое увидели?

И вот тут в моем кармане завибрировал мобильный. Я извинилась и вышла из комнаты, услышав, как облегченно заржали студенты.

– Да, Лена, что случилось?

В трубке слышались только рыдания, и у меня нехорошо заныло под сердцем.

– Лена, прекратите истерику и объясните, что случилось.

– Александра Ефимовна… Соня… ее нет!

– Что?! Как нет? Где нет? Она ведь должна быть в школе?! – Я бросила взгляд на большие кафедральные часы – было ровно двенадцать часов, у Сони полчаса назад закончились уроки, и по идее они с Леной должны были уже садиться в машину, которая подъезжала за ними без пяти двенадцать.

– Я вышла в магазин за красками. Соня позвонила на последней перемене и попросила купить, ей рисунок какой-то задали… – сбивчиво начала Лена, – я вернулась – а ее нет… Весь класс вышел, а Соня не вышла… мы с Никитой всю школу обегали, во все углы заглянули… одноклассники сказали, что она со всеми вместе выходила… и учительница ее видела тоже… но ее нет, понимаете?!

Я почувствовала, что туфли на шпильках перестали быть надежной опорой, и я вот-вот упаду на пол. Я сползла по стене, закрыла глаза и старалась гнать прочь тут же пришедшие в голову мрачные мысли.

– Лена, возьмите себя в руки, – процедила я сквозь зубы, которые боялась разжать, чтобы не заорать во все горло и на всю кафедру, где шли занятия. – Еще раз пройдите с Никитой по школе, даже там, где Соня не могла оказаться на первый взгляд. Я сейчас подъеду.

Сунув телефон в карман, я пошла прямиком в кабинет заведующего кафедрой. Он как раз копался в кипе бумаг на столе, когда я вошла без стука и с порога заявила:

– Борис Анатольевич, мне нужно срочно уйти, у меня пропала дочь.

Заведующий мгновенно вскочил из кресла и подбежал ко мне, обнял за плечи:

– Сашенька, нужна помощь?

– Пока не знаю. У меня там перваки, я только начала тему объяснять…

– Да какие перваки, о чем ты думаешь? – взревел он. – Беги скорее, я сам закончу. Ты только если что – сразу позвони, я подниму знакомых в органах.

– Спасибо…

Я развернулась и побежала из кабинета в ассистентскую, на ходу срывая халат и шапочку. Лаборантка, мывшая там пол, удивленно воззрилась на меня, но я никак не отреагировала, выхватила из шкафа шубку, сунула ноги в сапоги, пинком задвинула «шпильки» под свой стол и, схватив сумку, выбежала в коридор.

До стоянки я долетела за пару минут, села за руль и постаралась успокоиться – вести машину в таком состоянии было просто опасно. Кроме того, мне пришла в голову еще одна мысль. Я вынула телефон и набрала номер мужа. Только бы оказался на месте, только бы не решил, что я использую Соню как предлог затащить его домой… Господи, о чем я думаю?! Мне нужен Акела любой ценой, неважно, что он об этом подумает. Сейчас ничего не важно. Только бы он оказался в клубе… У него как раз шла дневная тренировка с маленькими ребятишками, и был риск, что Сашка оставил мобильный в тренерской, но я все-таки надеялась, что ошиблась. К счастью, муж ответил практически сразу, и по не очень довольному тону я поняла, что прервала работу:

– Да, Аля, что случилось?

– Ты только не волнуйся, но мне нужна помощь. Ты можешь сейчас все бросить и приехать в школу?

– Зачем? – насторожился Акела, и я, набрав воздуха, проговорила:

– Кажется, у нас проблемы. Пропала Соня. Я тоже еду туда.

– Я понял. Сейчас буду, – бросил муж и отключился. Ничего больше не спросил, никак не выдал волнения или тревоги – в этом весь Сашка.

Мне стало чуть легче – все-таки присутствие спокойного и рассудительного Акелы сможет принести больше пользы, чем моя истерика. Кроме того, я, если честно, просто боялась прихлопнуть няню-ротозейку.

Сделав еще пару глубоких вдохов и выдохов, я решила, что могу ехать.

Сонина гимназия находилась в трех кварталах от академии, где я преподавала, и я довольно быстро оказалась у ее забора. Тут же заметила и припаркованный «Мерседес» папы, на котором приезжал за девочкой Никита. В машине никого не было – значит, он вместе с няней продолжает поиски в здании гимназии. Очень хотелось курить, но я не стала тратить время на это и побежала к входу.

Охранник тоже был в курсе произошедшего и, едва заметив меня, пошел навстречу:

– Вы мама Сони Сайгачевой?

– Да.

– Идите сразу в кабинет директора. Вас проводить?

– Нет, спасибо, я знаю дорогу, – на ходу бросила я, и он отстал.

Из-за двери, за которой начиналось крыло начальной школы, раздался голос Никиты, и я сразу же ринулась на его звук.

– Не могу понять – как это? – гремел мой телохранитель. – Вам детей доверили, вы их должны прямо в руки родителям-няням-бабушкам сдавать, а не оставлять одних в коридоре!

Я ворвалась в холл как раз вовремя – Никита угрожающе навис над невысокой, худенькой Сониной классной руководительницей Натальей Григорьевной.

– Так, стоп! Хватит орать! – рявкнула я таким тоном, что они оба вздрогнули. – Где Лена?

– Лена звонит Сониным подружкам, – отчитался Никита. – Мы взяли классный журнал, и она обзванивает всех по списку. Может быть, Соня к кому-то в гости ушла?!

– Я ей уйду в гости! – пробормотала я под нос, в душе очень рассчитывая, что как раз это и случилось – Сонька просто пошла к кому-то из девочек, и через полчаса-час найдется целая и невредимая. А я ей даже слова не скажу – пусть Акела объясняется.

Наталья Григорьевна прикладывала к глазам платок, ее ощутимо трясло – ну, еще бы, ребенок пропал из школы, на ее месте меня бы тоже колотило. Хотя и на своем я сейчас чувствовала себя совершенно отвратительно. Нет ничего хуже неопределенности, неизвестности, перед которыми ты бессильна. Ты ничего не можешь – только сидеть и ждать. А это как раз само тяжелое.

– Александра Ефимовна, – заговорила учительница, – вы только не волнуйтесь… Я уверена, что Соня просто с кем-то из одноклассниц ушла. В нашей школе никогда подобного не было, чтобы дети пропадали…

– Да уж! – безо всякого почтения прокомментировал Никита, сунув руки в карманы куртки. – Ваш охранник что – слепой? Или старается не замечать того, что крупнее него? Я прошел совершенно спокойно, он даже не спросил, куда я и к кому!

– Зато меня вот остановил, – зло бросила я, мучаясь от желания закурить.

– Ну, еще бы! – фыркнул телохранитель. – И это только подтверждает мою теорию.

– Заткнись, а? – процедила я сквозь зубы. – Сонька пропала, мне не до шуток!

– Александру Михайловичу звонили? – тихо спросил Никита, понимая, что в критической ситуации я, скорее всего, прибегну к помощи мужа.

– Да, он обещал подъехать.

– Может, мы в класс пройдем, что ж стоять-то? – робко вклинилась учительница.

– Вы вот с Александрой Ефимовной идите, а я к директору, – заявил Никита, разворачивая меня в направлении кабинета. – Заодно и Александра Михайловича встречу.

Мне не казалась блестящей идея сидеть в классе в компании Натальи Григорьевны, поэтому я отказалась и вообще вышла из здания школы, достала сигареты и зажигалку, закурила и принялась раскладывать факты по полочкам. Информации явно не хватало. Настораживало еще и другое – почему в школе такая тишина? Пропал ребенок – а ни полиции, никого. Что – директору все равно? Или… или директор в курсе, чей именно ребенок пропал, а потому не желает связываться? Вот это я сейчас и выясню!

Бросив окурок в урну, я развернулась и побежала обратно в школу. Но оказалось, что этот вопрос пришел в голову не только мне – Никита тоже озадачился им и теперь в буквальном смысле слова тряс директора за лацканы пиджака, приподняв над полом:

– Тебе что – реально жить надоело?! Почему не вызвал полицию?! Почему ребенка никто не ищет, кроме матери?!

– Никита, прекрати! – Я подбежала к ним и схватила вошедшего в раж телохранителя за локоть. – Отпусти его!

– Я отпущу! – продолжал трясти директора Никита. – Отпущу – не вопрос! Но пусть он мне сперва скажет – как вышло, что ребенок пропал, а в школе тишина, как в морге, а?!

– Отпусти, я сказала! – Я сжимала пальцами Никитин локоть так, что костяшки побелели, но мой телохранитель был парнем накачанным, и такое воздействие явно казалось ему комариным укусом.

Директор же только судорожно подергивал в воздухе ногами и что-то сипел, задыхаясь. Никита, наконец, выпустил лацканы его пиджака, и мужчина буквально рухнул на пол, хватаясь за горло и кашляя – вместе с лацканом Никита прихватил и галстук, вызвав тем самым довольно сильный приступ удушья.

Я присела на корточки и ухватила жирный директорский подбородок пальцами – в этой ситуации любые церемонии и расшаркивания уже казались мне лишними и ненужными.

– Ну, что молчим? Вопрос-то правильный был задан. Почему мою дочь не ищут? Прошло больше часа – а никто ничего не делает.

– Я… я… думал…

– Думал? А в этой ситуации надо еще и думать? Надо в полицию звонить – или мне, как минимум! – Я брезгливо вытерла пальцы о мех шубы и встала. – Ладно, тут все ясно, я с тобой потом поговорю.

И тут директор ожил:

– Не сметь мне тыкать!

Это было зря… Никита мгновенно оказался рядом с ним и так ткнул его носком ботинка под ребра, что директор снова задохнулся, а на глазах выступили слезы. Я смерила его взглядом, но ничего больше не сказала, повернулась и вышла из кабинета. За мной потянулся Никита.

– Козел, – процедил он, закрывая дверь.

Внизу уже был Акела, и по виду мужа я поняла – Сони ни у кого из знакомых не оказалось. Это было хуже ножа. Я совершенно растерялась и не знала, что делать дальше, куда бежать.

– Успокойся, – Акела шагнул ко мне и обнял, – еще ничего не ясно, может, она просто где-то гуляет.

– Ты сам-то веришь? – пробормотала я, стараясь не расплакаться.

– Верю. И ты должна, слышишь? – Он встряхнул меня за плечи и требовательно посмотрел в глаза. – Слышишь, Аля?

Мне нечего было ответить. Я очень хотела верить ему, но все происходящее казалось таким кошмарным, что наталкивало только на негативные мысли.

Акела силой увел меня в машину и там запер, а сам вернулся в школу, где они с Никитой за час опросили всех, кто мог видеть Соню. Это ни к чему не привело. Как не привел ни к чему и визит в ближайшее отделение полиции. Там у нас отказались принять заявление, мотивируя отказ тем, что девочка могла заиграться где-то с подружками и спокойно вернется домой к вечеру. Разумеется, мы не могли объяснить, что в случае с нашей семьей все обстоит несколько иначе, и Соню могли похитить ради выкупа или еще с какой-то целью. Мы с Акелой отлично это представляли, но вот полицейские вряд ли поймут…

Оказавшись на крыльце, я закурила и почувствовала, как трясутся руки. Наступал вечер, темнело, а никаких новостей не было. Я не могла представить, как сейчас вернусь домой, а там нет дочери. Не знала, что скажу отцу, Гале, как объясню… Подняв глаза на курившего здесь же мужа, я с надеждой проговорила:

– Может, она дома? Может, вернулась электричкой? – хотя сама прекрасно понимала абсурдность своего предположения – Соня никогда не ездила в электричке и вообще вряд ли знала о существовании железнодорожной станции в поселке.

– Давай будем рассуждать спокойно, – хрипло отозвался Сашка, выбрасывая окурок в урну и беря меня за руку, – ты же понимаешь, что от истерики не будет толку? – Я кивнула. – Ну, вот. Она найдется, ты должна верить мне. Ты знаешь, что я никогда не оставлю тебя или ее в беде. Ты должна верить, Аля!

Умом я все понимала, но слова мужа сейчас плохо доходили до меня. Все мои мысли сосредоточились на одном: Сони нет, мы не знаем, где она и у кого. Больше ничего меня не интересовало. А надо было возвращаться домой, а там отец, которому Никита уже сообщил об исчезновении внучки… А самое главное – сейчас я вернусь туда с Акелой, и как отец отреагирует – тоже вопрос. Но, возможно, пропажа Сони заставит папу пересмотреть свои взгляды, все-таки Акела мой муж.

Дома был не только папа. Когда мы въехали во двор, там оказались машины дяди Мони и Бесо, а сами они сидели в гостиной вместе с папой. На него было страшно смотреть – осунувшийся, какой-то постаревший. Но сильнее всего меня поразили его трясущиеся руки, которыми он едва смог прикурить «беломорину». Никогда мой папа не выглядел таким растерянным и слабым, он пережил измену и уход мамы, пережил гибель двух моих братьев, пережил мое тяжелое ранение и два собственных инфаркта. Но исчезновение Сони, видимо, деморализовало его сильнее, чем все, что случилось раньше.

Когда мы с Сашкой вошли, папа поднял голову и с надеждой перевел взгляд с моего лица на лицо Акелы, словно ища положительных эмоций. Даже не удивился, ничего не сказал, словно и не было этих недель, когда Сашка жил не здесь, словно все нормально. И папа ждал новостей. Но я только отрицательно качнула головой.

– …твою мать, – негромко отозвался Бесо, тоже следивший за выражением наших лиц.

– Везде были? – Дядя Моня тяжело поднялся из кресла и подошел к нам, протянул Акеле руку для пожатия.

– Везде. – Я услышала, как дрогнул мой голос, и постаралась взять себя в руки, чтобы не разреветься здесь же.

– Менты отказали? – Дядя Моня не признавал нового названия полиции и всегда именовал представителей органов правопорядка так, как привык.

– А то…

– Ну, неудивительно, им трое суток подавай, – проворчал дядя Моня.

– Что делать? Дядя Моня, что нам делать теперь? – Я схватила его за локоть и сжала пальцы. – Куда бежать?

– Никуда бежать не надо. Надо сидеть тут, – толстый палец дяди Мони, украшенный перстнем с изумрудом, ткнул в сторону тумбочки, на которой был установлен телефонный аппарат, – тут сидеть и ждать звонка.

– Ты думаешь, что кто-то позвонит? – спросил Акела, аккуратно отрывая мои пальцы от дяди Мониного локтя.

– Думаю, что позвонит. И кто-то должен быть рядом с телефоном. И лучше, если это не будет эта гойша, – зло бросил адвокат, покосившись в мою сторону, – какого черта, Сашка, ты мне синяков на руку наставила? Я виноват? Или ваш гоноф Никита, который не в состоянии уследить за семилетней девчонкой?

– Ты Никиту не трогай! – Я чуть повысила голос, потому что понимала – обвинять телохранителя не в чем, он свое дело сделал, подъехал к школе в точно назначенное время, когда Сони там уже не было. – Он всю школу обошел, каждый угол, каждый закуток! И не он Соню проворонил, а няня, будь она неладна!

Дядя Моня на секунду умолк – Лена появилась в нашем доме с его подачи, приходилась какой-то дальней родственницей его жене, а потом взревел не хуже моего папеньки:

– Да я ее… шкура… ведь как просил – глаз не своди, шалава!

– Кончайте базар, – вдруг негромко, но так властно и зло проговорил папа, что мы все невольно замолчали. – Девка пропала, это ясно. Надо понять, кто и зачем.

– То есть ты не исключаешь… – начала я, и папа зыркнул в мою сторону:

– Я сказал только то, что ты слышала. Больше ни слова. И вообще – шла бы ты к себе, без тебя тут разберемся, с мужиками.

– Да?! А тебя не смущает, что это моя дочь?! – уперев кулаки в бока, поинтересовалась я довольно дерзко, и Акела тут же положил руку мне на плечо:

– Аля…

– Что?! Ну, что – «Аля, Аля»?! Это моя дочь пропала – моя! – понимаешь?! И вы мне говорите – иди к себе, мы тут сами?! У вас что, совсем головы поотрывало?!

– Пороть тебя некому, – вздохнул дядя Моня, отходя, однако, на безопасное расстояние, – и в детстве некому было, и потом…

– Погоди, Моня, – вмешался молчавший до сих пор Бесо, – что вы накинулись на нее? Она мать! Как ей сидеть одной и ждать, что мы тут намарокуем? А ты, Сашка, гонор свой припрячь до поры, мы все ж постарше, имей совесть.

Не знаю, что именно в словах Бесо убедило меня, но я как будто выпустила пар и села на диван, крепко вцепившись в руку последовавшего за мной Акелы.

– Я думаю так, – заговорил Бесо, убедившись, что дядя Моня тоже вернулся в кресло, – надо своих людей по городу послать, пусть ходят, ездят, ищут. Мало ли…

– Что, вот так бесцельно запустить в город толпу? – скривился мой отец, вертя в пальцах коробок.

– Почему бесцельно? Пусть приглядываются.

– К чему? – Папа явно терял терпение, но Бесо пропустил это мимо ушей:

– Ко всему, Фима! В таком деле каждая ерунда может быть важной.

Я не понимала, о чем вообще они говорят. Какие люди, кого, куда, зачем? Ну, разве об этом нужно сейчас думать? Акела успокаивающе поглаживал мою руку, но я чувствовала, как он напряжен внутри, как сдерживает себя, чтобы не волновать меня еще сильнее.

Мне очень хотелось плакать, выть в голос, но я держалась, понимая, что если сейчас начну истерику, то только испорчу все, а легче не станет. Но ощущение того, что все мы, собравшиеся в этой комнате, совершенно бессильны и ничем не можем помочь маленькой девочке, угнетало меня еще сильнее.

Все замолчали, только дядя Моня бормотал что-то под нос на идиш, и вдруг Акела сжал пальцы на подлокотнике дивана так, что полированное дерево скрипнуло, не вынеся давления, и произнес негромко:

– Desine fata deum flecti sperare percando[1].

Эта короткая, но такая безжалостно-правдивая фраза убила меня. Что же – взывать к небу в поисках поддержки так же безнадежно, как пытаться написать слова на воде? И все, что нам уготовано, непременно случится? Даже зло, даже несчастья?

Хорошо – пусть я виновата, мою жизнь невозможно назвать безупречной, но дочь?! Моя дочь, от которой еще в роддоме отказалась ее родная мать? Неужели теперь Соня расплачивается за ее грехи? Это несправедливо…

Я подняла опухшие от слез глаза на курившего у окна отца:

– Папа, что мне делать?

Он ответил не сразу, сильно прижал окурок в пепельнице и только потом произнес хрипло, даже не оборачиваясь:

– Ждать, Сашка. Сейчас мы можем только ждать.

– Как?! – заорала я, не в силах сдерживаться. – Скажи – как можно тупо сидеть и ждать?!

– А что ты можешь? – жестко спросил отец, по-прежнему глядя в окно.

Действительно – а что я могу? Что могу я – обычная преподавательница анатомии в медакадемии? Да, мой муж – известный в городе тренер по единоборствам, начальник службы безопасности крупного банка, да, мой отец – тот, кого принято называть «криминальным авторитетом», и владелец этого самого банка, но я – кто я-то? Я – сама по себе, без мужа и папы? Без верного наперсника Никиты и его брата Саввы, даже без Ольги Паршинцевой?

Правда оказалась жестокой – без этих людей я ничего не могу сама, и пусть папа не это имел в виду, но смысл-то, вот он… Я даже не могу ничем помочь собственной дочери, которую кто-то похитил прямо из школы. А время идет, так неумолимо бежит, что я даже боюсь смотреть на часы, потому что каждое движение их стрелок сокращает вероятность того, что Соня останется в живых… Она уже слишком большая, может опознать похитителя… Нет, мне нельзя думать об этом, просто нельзя!

– Аля, не надо так, – мягко сказал муж.

Я подняла голову и только сейчас поняла, что он давно уже сидит не на диване рядом, а на корточках передо мной, и его единственный глаз поблескивает от влаги. Никогда Акела не мог смотреть спокойно на мои мучения – физические или моральные. Нет ничего хуже зрелища сильного, внутренне цельного мужчины, теряющегося при виде горя любимой женщины. Это заставляло меня испытывать вину.

– Не надо так, малышка, – повторил муж, поглаживая меня по рукам. – Мы непременно разберемся.

– Саша, как ты не поймешь… ведь Соня уже большая, а это значит…

– Прекрати! – рявкнул папа, заставив нас с Акелой вздрогнуть. – Прекрати, я сказал! Вряд ли ее похитили с целью выкупа – уже сутки прошли, а никто не объявился! Так не бывает – чтобы сутки никто требований не выдвинул! Значит, здесь другое что-то!

– Что?! Ну, вот скажи – что?! – тоже криком ответила я, игнорируя то, как поморщился от резких звуков Акела. – Если не выкуп – то зачем красть ребенка? И почему именно моего?

Отец помолчал, взял новую «беломорину», помял ее в пальцах:

– Саня, но ведь она не только твоя дочь. Она еще и моя внучка…

– А-а, вон оно что! То есть ты думаешь, что это твои дела, да?! – взревела я, хотя подобная мысль уже приходила мне в голову, но я ее почему-то отмела. – Из-за этих твоих дел полсемьи выкосило! Не пора на покой уже, а?!

– Если ты не замолчишь, я тебе врежу, – абсолютно без эмоций отозвался папа, – и твой муж мне не помешает. Не смей орать на меня, соплячка.

Не то чтобы я испугалась обещания «врезать» – знала, что папа не поднимет на меня руку, потому что когда-то давно дал слово Акеле никогда не делать этого. А нарушать слово мой папенька считал делом последним. Но все-таки я постаралась, насколько возможно, взять себя в руки и не переходить на крик.

– Да, прости, пожалуйста, я погорячилась. Но, папа, ты просто пойми, как мне страшно… ведь это моя единственная дочь… если с ней что-то…

– Все, хватит! – это уже не выдержал Акела. – Если ты не прекратишь повторять это, как заведенная, то непременно что-то произойдет. Мысли материальны. С Соней ничего не случится. Ничего плохого – запомни это!

Слова мужа всегда возвращали мне душевное равновесие и уверенность, но сегодня, увы, даже Акела не мог справиться с моими эмоциями. Страх за дочь опутал меня и завладел рассудком, я отказывалась думать о чем-либо, кроме одного – где, у кого Соня, как там с ней обращаются, не обижают ли, не испугали… Она никогда не оставалась без присмотра – разве что на уроках в школе, и вот что вышло, стоило няне опоздать на полчаса… Всего полчаса, тридцать проклятых минут, которые эта курица потратила на треп с какой-то аферисткой… Черт! А ведь вот тут может крыться загадка…

– Слушайте, – возбужденно заговорила я, вскочив из кресла и взяв сигарету, – а ведь Лена сказала, что ее буквально в ста метрах от школы остановила какая-то женщина не то с опросом, не то с лотереей… Как вы думаете – это не могло быть спланировано?

Папа вскинулся, как гончая, учуявшая зайца:

– Так ты что молчала-то?! Какая женщина?! Где Ленка?!

– У себя дома она, – буркнул Акела и направился к выходу.

– Ты куда? – хором спросили мы, и он уже в дверях бросил:

– Сам поеду.

Я выдохнула. Если Акела брался за что-то сам, то можно было не сомневаться, что все будет в порядке. Главное, что он рядом, что он со мной, от этого становилось как-то полегче.

Появилась Галя с подносом, на котором возвышался чайник и чашки, а в плетеной корзинке обнаружились ватрушки с творогом. По заплаканным глазам домработницы я поняла, что та тоже очень переживает – Соня звала ее бабой Галей, любила и проводила вместе с пожилой женщиной много времени.

– Вы бы перекусили, – попросила Галя, опуская поднос на стол, – с утра ведь ничего…

– Спасибо, Галя, – отозвался папа, рассеянно глядя на ватрушки. – Садись, Санька, поешь, на самом деле, а то свалишься.

Я не хотела есть, вернее – не могла, кусок просто не шел в горло, но нужно было себя заставить, иначе, действительно, еще и я добавлю проблем, которых и так достаточно.

В довершение всего вошел охранник и зашептал что-то отцу на ухо. Тот потряс головой и переспросил:

– Кто?

– Сара Иосифовна, сестра ваша.

– Так чего ты голову мне морочишь? Впусти, – рявкнул папа и, когда охранник скрылся, повернулся ко мне и беспомощно развел руками: – Ты гляди, что делается! Сара приехала.

Мне было не до тетки, не до того, как она добралась сюда – одна, без помощи, зачем приехала. Мне вообще не было дела ни до кого. Я хотела одного: вернуть дочь, и пусть тетка при этом притащит сюда весь Саратов, я глазом не моргну.

Тетя Сара вошла в дом бочком, стянула пальто, сбросила сапожки без каблуков и прошла в гостиную:

– Фима! Зачем ты снова живешь с детьми? – начала она вместо приветствия, так, как будто виделась с нами последний раз вчера. – Старики, Фима, должны жить отдельно.

– Может, поздороваешься? – натянуто улыбнулся отец и шагнул к тетке, раскрыв объятия.

Тетка обняла его, вытерла заслезившиеся глаза концом повязанного платка – мне казалось, что я никогда не видела ее без этого атрибута, платок всегда венчал теткину голову, сколько я себя помню. Нужно было встать, поздороваться, а сил не было. Сейчас она узнает о Соне – и неизвестно, чем все закончится, тетя Сара старше отца, мало ли… А она уже повернулась ко мне, всплеснула руками:

– Фима, она так и не поправилась? Что готовит твоя Галина, что девочка совершенно не поправляется? Она так перестанет носить собственное тело!

Я вдруг разозлилась так, что не смогла удержаться. Наверное, эмоции требовали выхода, а сжавшаяся внутри пружина не выдержала и лопнула, совершенно лишив меня рассудка. Я вскочила, схватила из плетенки ватрушку и буквально сунула ее тетке в лицо:

– Галина по-прежнему готовит изумительно, много и разнообразно! Только вот есть это я не могу, понятно тебе?! Надеюсь, ты не станешь лезть в хозяйство, мы и без тебя как-то жили! С приездом, кстати! – с этими словами я откусила приличный кусок ватрушки и рванула из гостиной наверх, оставив отца и тетку в полном недоумении. Ну, папа-то все понимал, я думаю, а вот тетя Сара оказалась явно обескуражена приемом племянницы. Но это меня совершенно не волновало.

В комнате я упала на кровать и зарыдала, колотя по подушке руками. Силы, помогавшие мне держать себя в руках, закончились – ничто не вечно. Слезы не принесли облегчения, к тому же к тяжести на душе добавились еще угрызения совести. Не стоило так с теткой… Но вскоре это снова отошло на второй план. Я отдернула штору на окне, села на подоконник, закурила и принялась ждать Акелу. Слава богу, что он со мной, от этого хоть немного, но легче.

Он вернулся к вечеру – его машину я не перепутаю ни с чьей даже в полной темноте. Я все это время так и просидела на подоконнике, прикончив пачку сигарет. Отец не поднимался ко мне – понял, что нельзя трогать сейчас, я со временем сама все пойму. Но не сегодня, не теперь.

Возвращение мужа заставило меня спуститься вниз, хотя мне совсем не хотелось никого видеть. Но – няня. И разговор с ней должен был внести хоть какую-то ясность.

Няня уже сидела на диване, опухшая от рыданий – видимо, плакала всю дорогу до дома. Тетки видно не было, папа, скорее всего, отправил ее на свою половину, чтобы не мешала. Сам отец, развернув кресло, сидел спиной к камину и пристально вглядывался в лицо Лены. Акела стоял у окна в любимой позе и казался совершенно отрешенным от проблем.

Я заорала уже со входа, грубо, матом, и это заставило Сашку повернуться и быстрыми шагами пересечь комнату, обнять меня и вжать лицом в кожаную куртку:

– Успокойся, малышка, не надо кричать, этим не поможешь. Нужно разговаривать спокойно.

– Я не могу спокойно! – прогнусила я, не делая, однако, попыток освободиться.

– Значит, так, Ленка, – заговорил вдруг папа, и мы с Акелой умолкли, – либо ты сейчас выкладываешь, где, с кем и как долго лясы точила, либо я не посмотрю, что ты Монина родня, ясно? Они тебя искать не станут и мне предъявлять тоже не будут, усекла?

Раздался глухой стук, я вырвалась из рук мужа и повернулась к дивану – Лена без сознания лежала на полу.

– Ну, ты молодец! – зло заявила я отцу, присаживаясь на корточки около женщины. – Ей же не восемнадцать лет, здоровье-то не то уже, чтобы твои угрозы переваривать!

Акела успел сбегать за нашатырным спиртом, протянул мне флакон. От резкого запаха Лена расчихалась, бестолково замахала руками и села, непонимающе озираясь.

– Лена, вы меня хорошо понимаете? – Акела присел рядом на корточки и отодвинул меня плечом в сторону, давая понять, что я лишняя. Пришлось встать и отойти к окну.

– Д-да, – с запинкой произнесла няня, опасливо косясь на папу.

– Лена, постарайтесь вспомнить, это очень важно. От каждого вашего слова много зависит, понимаете? Вспомните, кто подходил к вам, когда вы вернулись из магазина? – спокойно и даже монотонно говорил Сашка, словно гипнотизируя няню единственным глазом. – Кто была эта женщина? Вы видели ее прежде?

– Нет, Александр Михайлович, клянусь, никогда не видела! – хватая Сашкину руку и прижимая ее к груди, затарахтела Лена. – Клянусь – никогда! Она сама меня остановила, в переулке у школы. Про парфюмерию какую-то начала говорить, про косметику. Я и поговорила-то с ней всего несколько минут, она мне какие-то баночки стала показывать, я сперва взяла одну в руки, потом вернула… белая баночка такая, как шампунь будто… – няня нервно облизала губы и продолжила: – Покрутила только в руках и отдала…

– Лена, – внушительно произнес Акела, не сводя с лица няни взгляда, – а теперь самое главное. Как выглядела женщина? Молодая, старая?

– Да так… средне… волосы у нее крашеные, не густые, по плечи. Пальто синее, расстегнутое было. А на шее под ним бусы… я такой дешевки в жизни не видела – пластик какой-то ядовито-розовый, на колбасу похоже…

– На что? – подала я голос, удивленная таким сравнением.

Лена повернулась ко мне:

– На кружки колбасы, Александра Ефимовна. Как будто сервелат нарезали и на цепочку подвесили. Я еще подумала: ну, надо же, такую безвкусную вещь на шею нацепить, ведь не девочка же.

– Лена, не отвлекайтесь, – мягко попросил Акела.

– Да-да… только… ничего я больше не заметила, бусы эти вот в глаза бросились, а остальное как-то… разве что… грудь большая, – сказав это, Лена чуть покраснела.

Папа громко хмыкнул, но не отреагировал. Акела поднялся и пробормотал:

– Яснее не стало.

– Погодите, – вдруг сказала Лена, переводя взгляд с Акелы на отца, – ей позвонил кто-то. Она ответила, а в трубке голос женский, вроде как молодая женщина, девочка почти.

– Вы не слышали, что она сказала? – напрягся Акела, и Лена, нервно облизывая губы, пробормотала:

– Только пару слов. «Все в порядке» – кажется, так она сказала.

– Ну а женщина эта?

– А она сразу банки свои в сумку покидала и попрощалась, пошла к остановке автобусной.

– Точно к остановке?

– Да. Там же дорога пешеходная только, машины не ездят, она как раз к остановке ведет.

– Понятно все, – подытожил Акела, сжимая пальцами переносицу, – Лену отвлекли разговором, а звонила, скорее всего, женщина, каким-то образом уговорившая Соню выйти с ней из школы. Понять бы только, как именно – Соня обычно с чужими не разговаривает. Должно было быть что-то такое, что заставило ее поверить постороннему человеку.

– Саша, это разве важно? – взмолилась я. – Сейчас не время копаться в психологии – ребенка нет! И нет никаких зацепок! Никаких, кроме этих чертовых колбасных бус! Но как их найти?!

– Аля, если ты успокоишься, то очень поможешь мне – я перестану отвлекаться на твою истерику и смогу спокойно подумать, хорошо? – спокойно, без единой эмоции в голосе попросил муж, и я замолчала.

Все-таки Акела умел, если нужно, найти слова, которые заставляли меня задуматься и прислушаться. Какое все-таки счастье, что я позвонила ему, потому что вообще неизвестно, что творилось бы сейчас в доме, не будь его здесь! Да еще тетка… Хорошо еще, что сидит на папиной половине и сюда не выходит. Интересно, он сказал ей?

– Значит, так, – после довольно долгого молчания проговорил Сашка, – нужно ехать в город, искать школьного охранника и вытрясать из него все, что тот видел за день. Женщина, забравшая Соню, вошла в школу, это очевидно – учеников начальной школы не выпускают на улицу без сопровождающих. Значит, она вошла и вышла с Соней, только вот кем сказалась?

– Я каждый раз паспорт показываю и доверенность, – пробормотала Лена, всхлипывающая на диване.

– То есть какой-то документ она должна была показать.

– Ага – с фотографией американского президента, например, – отозвался папа, – вы что оба – дурные? Да денег она сунула охраннику, тот и расслюнявился, глаза закрыл. Им же такой мизер платят, что за сотку баксов они позволят директора из школы вынести.

– Не исключено, – кивнул Акела, – но тогда тем более нужно трясти охранника. Поеду я…

– Возьми парней с собой, – бросил папа, который, к моему удивлению, вел себя так, словно Акела никуда не уходил и постоянно жил дома.

– Никиту возьми, он знает всех охранников в лицо, – подсказала я, и Сашка кивнул.

– А… я? Со мной-то как? – пролепетала Лена, сдвигаясь на краешек дивана и переводя испуганный взгляд с папы на Акелу.

– А вы, Лена, останетесь здесь, – спокойно отозвался Сашка, опережая отца, – пока не найдется Соня, поживете в доме охраны, комнат там достаточно. Галина вас проводит. Аля, я тебя прошу – пойди к себе и просто полежи в постели, хорошо? – подошел он ко мне и взял за руки. – Я понимаю, что ты не сможешь спать или не думать, но просто полежи. Если ты заболеешь, лучше никому не станет. Я тебя очень прошу!

Я кивнула, сглатывая подкатившийся к горлу ком. Хорошо, я лягу, если он хочет, но что толку? Наверное, это я виновата – поручила ребенка няне.

Не знаю, как именно, но Акела понял, о чем я думаю, и, крепко встряхнув меня за плечи, проговорил:

– Прекрати! Ты не виновата. Это могло случиться когда угодно, в том числе и при тебе. Перестань обвинять себя! Иди в комнату, Аля.

Я послушно повернулась и пошла наверх. Дверь постаралась закрыть плотно, чтобы не слышать, как Галя уводит в дом охраны плачущую навзрыд няню, как Акела собирается и выходит на улицу, как папа говорит по телефону с дядей Моней, объясняя тому, что его родственница пока поживет у нас.

Всю ночь я провела без сна, в запертой на ключ комнате. Внизу – я это слышала – о чем-то разговаривали отец, Акела и неизвестный мужчина, видимо, школьный охранник. Я же, оглушив себя таблетками, отрешенно смотрела в потолок и все думала: как моя девочка, у кого она? Эта мысль крутилась, как заезженная пластинка, по кругу, никуда не исчезая. Где Соня, с кем? Не плачет ли, не обидели ее? Покормили ли чем-то?

Утром, часов в десять, ключ в замке повернулся, и на пороге появился Акела, серый от тревоги и бессонной ночи, сел на край кровати и взял меня за руку:

– Ну, как ты, малышка?

– А ты не видишь? – безучастно отозвалась я. – Вряд ли лучше, чем ты.

– Нужно поесть, Аля.

– Не хочу. Ты не понимаешь, что мне не до еды? – Я говорила это ровным тоном и сама пугалась – как могу? Как я могу оставаться такой равнодушно-спокойной, когда моего ребенка столько времени нет дома? Я что – чудовище без эмоций? Или материнский инстинкт бывает только в отношении тобою рожденных детей? Как Сашка терпит меня?

– Аля… я прошу тебя, спустись вниз и поешь. – Он уже не уговаривал меня, понимая, видимо, что бесполезно, лучше обращаться со мной пожестче.

– Я не хочу.

Тогда он встал, взял меня на руки, что большого труда не составляло, и понес вниз, в столовую.

Несмотря на то что было уже десять, папа оказался дома. Выглядел он ничем не лучше нашего – серый, больной, с красными глазами. Рядом, вытянувшись в струнку, сидела тетя Сара в темном платье и черном платке. Этот платок подействовал на меня возбуждающе:

– Да вы что, а?! – заорала я с порога, вырываясь из рук мужа. – Вы что – сдурели?! Что за траур, я тебя спрашиваю?!

Я подлетела к тетке и протянула руку к платку, но сзади успел муж, сгреб меня в охапку, усадил за противоположный конец стола и негромко приказал:

– А ну, успокойся! Что за истерика? Ты что позволяешь себе? Не ты одна переживаешь.

– Саша… – заплакала я, прижимаясь лицом к руке мужа, – зачем она так? Ну, скажи… скажи, ведь с Соней… с ней…

– Хватит, я сказал! С ней все в порядке.

Тетка, похоже, напилась таблеток не хуже меня, а потому почти никак не отреагировала, только поправила концы платка и снова заняла ту же позу – с прямой спиной и сложенными на коленях руками.

– Дурдом… – пробормотал папа.

Акела суетился вокруг меня, наливал кофе, разрезал на маленькие кусочки горячий бутерброд с мясом. Мне вдруг стало стыдно – он тоже волновался за дочь, всю ночь не спал, несколько раз мотался в город, а это не два километра, а тут еще я со своей истерикой.

– Спасибо. – Я взяла вилку и послушно засунула кусок бутерброда в рот. – Ты сам поел бы…

– Мне нужно ехать.

– Куда?

– В школу. Может, там появится что-то новое.

– А… охранник что сказал?

– Он ничего не видел. В это время примерно пришли проверяющие из пожарной охраны, он им запасный выход показывал.

– Да?! Как удачно… – Я снова почувствовала прилив злости. – Вам не кажется, что это хорошо подготовленная акция, нет? Тетка с косметикой, пожарный инспектор… Никто ничего не видел, и у всех алиби, вашу мать!

В этот момент в прихожей послышалось осторожное покашливание, и на пороге возник Илья.

– Ефим Иосифович… там это… няня…

– Что?! – рявкнули мы втроем, мгновенно обратив взгляды в его сторону.

– Так это… нет ее нигде.

– Как – нет?! – Папа вскочил и ринулся к Илье, и если бы Акела не успел преградить ему дорогу, то бедному охраннику не поздоровилось бы. – Как, сука, нет?! Я тебя спрашиваю?!

– Да никто ее с утра не видел, – оправдывался, заикаясь, напуганный папиным напором Илья, – и к завтраку не вышла, мы ж так-то вместе все едим, кто здесь находится… Ну, я пошел в комнату, а ее нет там. И вещей нет.

– А ночью?! Ночью кто на воротах был?!

– Так я и был…

– Дрых, сволочь?! Все продрых?! Я шкуру с тебя спущу, понял?! А ну, быстро Игоря в машину – и к ней на квартиру! Чтоб через час здесь была! – бесновался папа, удерживаемый Акелой. – Что стоишь, сволочь?! Бе-е-гом!

Илья исчез. Папа, фыркая, охая и отдуваясь, схватился за сердце, и мне стало страшно – не хватало еще приступа. Быстро вынув из шкафчика в углу лекарства, я заставила отца лечь на диван, расстегнула рубаху, влила в рот капли. Акела открыл окно, впуская морозный воздух. И только тетка по-прежнему сидела на стуле, молчаливая и застывшая, как изваяние. Это мне тоже не понравилось.

– Тетя Сара, – я подошла к ней и тронула за плечо, – тетя Сара… Скажи что-нибудь.

– Барух… Ата… Адонай… – пробормотала тетка бесцветным голосом, и тут я испугалась по-настоящему. Молиться тетка начинала только в состоянии крайнего переживания. – Барух ата адонай элохэйну мэлэх хаолам ашер кидшан бэйешуа хамашиах… – бормотала она все громче и, наконец, перешла на крик, разрезавший пространство: – Барух ата адонай элохэйну!

Папа закрыл глаза и тяжело вздохнул, Акела, удивленно взглянув на тетку, понял, что та совершенно не в себе, и надо как-то ее отсюда уводить, иначе мы все поддадимся панике.

– Галя, – позвал он, выглядывая в коридор, – Галя, пожалуйста, уведите Сару Иосифовну в ее комнату.

Галя, вытирая глаза платочком, вошла и помогла тетке подняться, обняла за плечи, и та, всхлипнув, уронила голову ей на плечо:

– Галочка… да как же это… как Он допустил? – ткнув пальцем в потолок, сквозь слезы спросила тетка. Потом, развернувшись, этим же пальцем ткнула в сторону отца: – Ты! Это все ты! Все тыыы!

Галя почти силой уволокла изрыгающую проклятия тетку на папину половину дома. Да, не было печали – теперь еще и тетушка сумасшедшая имеется.

– Папа, ты не слушай ее, – попыталась я, но отец только закрыл глаза:

– Она права, Санька. Мой грех…

– Да при чем тут…

И вот тут я поняла, о ком он думает. Ведь, скорее всего, к пропаже Сони может быть причастен Витя Меченый. Как второй шаг в игре по отвоеванию банка это годилось идеально. Дураку ясно, что за жизнь ребенка можно просить все, что угодно. И папа мой не исключение – другой внучки у него нет и не будет. И потому за Соню он отдаст не пятьдесят один процент акций, а весь пакет. Умно придумано… Интересно, эта мысль посетила только меня или мужская часть моей семьи тоже додумалась до этого? Судя по папиным словам, он точно это понял.

– Если… позвонит кто… – вывернул он, как будто подслушал, – скажите, что я готов на «стрелку»…

– Готов ты, – пробормотала я. – Ты готов, да – но только не на «стрелку», а на больничную койку. Без тебя разберемся.

– Без меня… не разберетесь… Акела, слышь? Все отдай, что попросят. Все, понял? И меня отдай, если будет надо. Я пожил… а девчонка…

– Да замолчи ты! – заорала я, поняв, о чем речь. – Замолчи, слышишь?! Нашелся тут… жертвенный барашек! «Похороните меня с почестями»! – передразнила я папин умирающий тон. – Меньше пафоса, господа!

Папа умолк, понимая, что я сейчас в том состоянии, когда уже не вижу берегов, не чувствую границ и даже запросто пошлю его прогуляться недалеко.

– Аля, успокойся, – поморщился Акела, – хватит нам Сары Иосифовны. Мне нужно ехать. Постарайся не натворить глупостей, ладно?

Он поцеловал меня и ушел, а я осталась с отцом, который неподвижно лежал на диване, закрыв глаза и вздернув вверх подбородок. Я с надеждой посмотрела на молчащий телефон. Все-таки если кто-то позвонил бы, сделалось бы легче, хоть какая-то ясность, какое-то понимание. А так – сиди гадай, кто это мог быть, чего хочет…

Домашний номер молчал, зато в кармане завибрировал мой мобильный, это оказалась Паршинцева.

– Привет. Ты не на работе?

– Нет.

– Слушай, а у вас что – няня новая? – вдруг спросила она, и я мгновенно насторожилась:

– Какая няня? Ты о чем?

– Да я просто только что Соню вашу видела в торговом центре, с женщиной и мальчиком лет трех.

– Ты обозналась… – не совсем уверенно сказала я, машинально нащупывая за спиной кресло и садясь в него.

– Ну, что я – Соню вашу не знаю? Пуховик ее, шапка тоже, да и в лицо я ее мельком увидела. Только она меня не заметила, веселая такая была, мальчика за руку держала.

– Какого мальчика? – простонала я, хватаясь за голову.

На диване заворочался папа, приподнялся на локте, прислушиваясь к разговору.

– Саш, ну ты что? Как будто не о твоем ребенке речь! – возмутилась Ольга. – Няня в возрасте, лет пятьдесят пять примерно, мальчишка – лет трех, говорю же!

– Оля, постарайся очень четко описать мне эту тетку, – едва не теряя сознание, проговорила я, вцепляясь ногтями в колено, чтобы привести себя в чувство. – Подробно, понимаешь?

– Да в чем дело-то? – насторожилась Ольга. – Случилось что?

– Оль, Соня пропала вчера, ушла из школы с какой-то неизвестной женщиной, мы вторые сутки на ногах, Сашка в городе, няня наша прямо отсюда пропала, – скороговоркой выложила я, – поэтому давай сейчас без соболезнований, а по делу, хорошо?

Паршинцева секунд пять молчала, переваривая информацию, потом начала:

– Значит, так. Волосы до шеи, крашенные в светлый цвет. Темно-синее пальто, старое, ботинки странные – мужские, что ли, я еще подумала: вот не везет с размером ноги, там «лыжа», как у Саввы. На мальчике грязно-серый комбинезон, шапочка с оторочкой, ушанка. Да – у тетки в руках сумка была а виде матрешки, знаешь, как игрушка. Так странно – взрослая тетка, а сумка больше Соне подходит, я подумала: может, ее, но нет, тетка в ней рылась, доставала что-то. И Соня улыбалась, разговаривала с ней. Мне бы и в голову не пришло… Я так и решила, что у вас просто новая няня.

– Во сколько это было?

– Да минут тридцать назад… Я сижу в кафе в «Матвеевском», встреча у меня тут.

Торговый центр «Матвеевский» находился недалеко от папиного банка, минут двадцать пешком, на той же улице, что и Сонина школа. Неужели девочку приводили на уроки?! Это что еще за глупости?

– Оля, я тебе перезвоню, – быстро сказала я и, сбросив ее звонок, начала набирать номер мужа. – Сашка, слушай! – возбужденно заговорила, едва он взял трубку. – Сейчас Ольга звонила. Тридцать минут назад она видела Соню с какой-то теткой и пацаном лет трех в «Матвеевском».

– Не понял, – бросил муж, и я повторила:

– В «Матвеевском» полчаса назад Ольга Паршинцева видела нашу Соню с какой-то женщиной, понимаешь? Спокойно шла, разговаривала, не плакала. Она где-то в городе, и, видимо, недалеко от школы. Ты узнай, может…

– Не может, – перебил он, – я стою на крыльце, только что разговаривал с учительницей. Сони в школе не было, с детьми сегодня психологи с утра разговаривали, никто ничего не знает. Погоди-ка… – я услышала, как муж задает кому-то вопрос: – Он точно помнит? Ничего не путает? – и снова обращается ко мне: – Аля, я перезвоню через десять минут.

В трубке стало тихо. Я опустила руку с телефоном и перевела взгляд на отца, уже успевшего сесть на диване:

– Ну, что там? Что Акела сказал?

– Пока ничего. Но он задал кому-то вопрос, думаю, что нашелся кто-то, кто видел или слышал что-то нужное. Он перезвонит. Лучше скажи: можем мы кого-то послать в «Матвеевский»?

– Зачем?

– Там Ольга, она поможет… Ну, пусть расспросят продавцов, аниматоров в детском клубе – папа, ну, вдруг кто-то запомнил женщину, с которой была Соня? Или слышал какие-то фразы? Или просто заметил, в какую сторону она ушла?

Папа тяжело вздохнул:

– Саня, папа у тебя не мент, а урка. Нет у меня полномочий вопросы людям задавать, они ведь послать могут, право имеют. Да и кто обратит внимание на бабу с двумя детьми? На них же не написано, что один чужой. Вот если бы Сонька кричала, вырывалась, а Ольга твоя что сказала? Что гуляли они спокойно.

Да, мне тоже не давала покоя эта фраза. Соня не сопротивлялась, не плакала, не пыталась убежать, а спокойно ходила с незнакомой женщиной по магазинам. Как, как это могло получиться?! Мы постоянно учили ее осторожности, объясняли, что нельзя говорить с чужими, уходить с ними, садиться в машины, брать подарки – и вдруг?! Ну, как так могло выйти?! Что я сделала неправильно, где ошиблась, воспитывая дочь?!

Позвонил Акела:

– Аля, слушай внимательно. Соню из школы забрала молодая девушка в коричневой меховой шубе и бордовой юбке. Сонин одноклассник видел, как они вышли, держась за руки, и Соня совершенно спокойно шла с ней.

– Господиии! – простонала я. – Ну, как можно найти человека по таким приметам?!

– Аля, это ребенок, он не запомнил ничего, кроме цвета юбки и шубы. Но и это хорошо – значит, Соню никто не напугал, не причинил вреда. Это хорошо, ты слышишь?

Я понимала желание мужа успокоить меня, настроить на позитивный лад, но это не помогало. Сони нет – и все. Она гуляет по городу с чужим человеком, а мы не знаем, с кем и где.

– Я еду домой, – сказал Сашка, и я не ответила, повернулась к папе, сбрасывая звонок:

– Ну, и что ты думаешь? Молодая девушка, бордовая юбка, коричневая шуба. Все. Как искать?

– Тебе не приходило в голову, что это может быть ее настоящая мать? – вдруг сказал отец, и я вздрогнула.

Я совершенно выпустила из головы, что у Сони где-то есть родная мать, та, что родила ее и бросила. Вполне вероятно, что она могла отыскать девочку… И сейчас я уже не понимала, какая из версий нравится мне больше – нашедшаяся мамаша или Витя Меченый. В случае со вторым будет, наверное, даже проще. А вот если это все-таки мать, да если она наговорит Соне ерунды – а это легко, ребенок поверит в любую сказку, – то что мне делать тогда? Ее же не уберешь из снайперской винтовки… Хотя… Но нет, я сразу отогнала от себя эту мысль, не хватало еще криминал разводить.

– Я не знаю ни имени, ни фамилии, – удрученно проговорила я, – но можно поехать в детдом. Да, точно! Папа, я еду в детдом, а ты пока не говори Акеле, пусть не знает, ладно? Я быстро!

Вскочив из кресла, я побежала наверх, за считаные минуты оделась и позвонила Никите. Он вчера не уехал в город, остался здесь, и сейчас очень пригодится мне, потому что за руль в таком состоянии мне явно нельзя.

Забравшись на переднее сиденье, я сунула в рот сигарету, закурила и нетерпеливо бросила:

– Поехали!

– Куда? – Никита уже давно ничему не удивлялся, а последние сутки заставили, кажется, всех в доме пересмотреть свое отношение ко многим вещам.

– В детдом поехали, откуда Соню брали.

– Вы думаете?..

– Я ужасно не хочу так думать, Никита, – призналась я, открывая окошко и стряхивая пепел на дорогу, – не хочу – но любая версия должна проверяться. Вдруг это именно так? Соню сегодня видели в городе, Ольга видела, и она спокойно гуляла с чужой теткой. Ты только представь, что именно нужно наговорить нашей Соне, чтобы она поверила?

– Как раз то, что она не ваша дочь.

– Никита, она это знает. И в этой ситуации ей можно сказать только одно – «я твоя настоящая мама, деточка».

Сказав это, я вдруг заплакала навзрыд, выбросив сигарету и закрыв руками лицо. На сотую долю мгновения я представила себе, что больше никогда не увижу Соню, что мне придется отдать ее кому-то – и мне расхотелось жить.

– Да не плачьте вы, Александра Ефимовна, – проговорил Никита, осторожно тронув меня за плечо, – ну, не случилось еще ничего. Сейчас раскиснете, а вам еще с директором разговаривать. Не надо демонстрировать людям свою слабость. Не надо радовать их своим раздавленным видом – даже если вам очень плохо. Соберитесь, вы же умеете! Мне кажется, что это не то… ну, в смысле не мать никакая, вот посмотрите. Семь лет не объявлялась – и вдруг – здрасте? Ну, не смешно! Прекратите, вон салфетки в бардачке, вытирайте лицо.

Я послушно вынула упаковку салфеток, вытерла глаза, нос, мельком глянула в зеркало – господи, ну и видок… Никита прав – я не должна показывать слабость. Если я не сделаю – не сможет никто, я почему-то твердо была уверена в этом. Только я могу найти свою дочь. Только я – значит, мне нельзя распускаться.

Из машины возле ворот детского дома я вышла совершенно другим человеком и, глядя на меня, никто не рискнул бы заподозрить меня в том, что я вообще умею плакать.

Нас долго не пускали, потом появилась директор и практически сразу вспомнила меня:

– Вы ведь Александра Ефимовна Сайгачева, так?

– Да. Вы меня помните?

– Помню? – усмехнулась она. – Не так часто отсюда забирают детей, чтобы я забывала, как выглядят эти люди. Как дела, как Софья? Все хорошо?

– Нет, Диана Аркадьевна, все плохо. Поэтому я здесь. Мы не могли бы поговорить без свидетелей? – Я покосилась на дежурного воспитателя и охранника, с любопытством прислушивавшихся к нашему разговору.

– Конечно, идемте ко мне в кабинет. А молодой человек с вами? – пропуская меня вперед, спросила она.

– Да, это мой телохранитель.

Она пожала плечами и сделала равнодушное лицо, словно в наши дни телохранитель – это что-то обыденное, вроде перчаток.

Мы вошли в кабинет, директор уселась в свое кресло и со скучающим видом уставилась в окно. Мне это поведение показалось странным – к чему бы такая резкая перемена настроения за подъем на один этаж?

– Я вас слушаю, – бросила она, не глядя в нашу сторону.

Я подвинула стул к столу, села и сказала:

– Диана Аркадьевна, покажите мне личное дело Сони, ведь у вас есть копия.

– Зачем вам ее личное дело?

– Мне нужно знать, кто ее родители.

– Зачем? Это не имеет никакого значения сейчас.

– Сейчас? – вцепился Никита. – А когда имело? Когда вы адрес и фамилию усыновителей сливали?

Директриса повернулась к нам так стремительно, что кресло под ней жалобно пискнуло.

– Что-о-о?! Вы что себе позволяете?! – взвизгнула она, и брови ее взметнулись вверх, практически скрывшись под короткой ровной челкой.

– А что – не так?! – не отступал Никита, но я почему-то поняла, что гнев директрисы не наигранный, а вполне натуральный – так орут люди с незапятнанной репутацией, о которой всем хорошо известно.

– Погоди, Никита, сядь. – Я жестом отправила телохранителя на диван, и он послушно сел, однако продолжал буровить директрису недобрым взглядом. – Диана Аркадьевна, вас никто ни в чем не обвиняет. Мне нужно личное дело Сони по другой причине… Она пропала вчера, и я имею все основания считать, что родная мать могла ее похитить.

Лицо директрисы сделалось растерянным, руки задрожали, она полезла в ящик стола и вынула пачку сигарет и пепельницу:

– Будете? – предложила мне, и я согласилась. Закурив, она сказала: – Я должна извиниться… Видите ли, я почему-то, когда услышала про проблемы с девочкой, решила, что вы хотите вернуть ее обратно.

– Я?! Вернуть обратно?!

– А что вы удивляетесь? Такое часто бывает. Взяли, поигрались, как с котенком, потом поняли – нет, не то, не хочется. Или характер оказался сложный, а подход искать нет желания. Вот и возвращают их сюда, как товары по чеку, – зло проговорила директриса, глубоко затягиваясь дымом. – А дети потом ждут у забора – когда же родители придут, когда же обратно домой заберут? Им тяжелее, чем тем, кто никогда в домашней обстановке не был. Да и дети жестокие – травят потом, обзывают.

– Я сама из детдома, – сказала я негромко, – меня удочерили в четыре года. Кстати, как раз из этого детдома, только он тогда до ремонта был, и директор другая… Так что я не могу… понимаете? У меня никогда своих детей не будет, мы с мужем выстрадали каждый шаг, понимаете? И чтобы теперь…

– Простите, я действительно очень сожалею. Давайте лучше вернемся к проблеме. Вы думаете, что девочку мать похитила? – гася окурок в пепельнице и вставая из-за стола, спросила директриса.

– Я рассматриваю этот вариант.

– Так, сейчас… – Она открыла большой шкаф во всю стену, в котором стояли папки, и начала водить пальцем по корешкам.

«Надо же, какая память, – удивилась я. – Даже фамилию бывшую не спросила».

– А, вот, – выхватив с полки папку, сказала директриса. – Лапшина Софья Валерьевна.

Я взяла папку, чувствуя, как трясутся мои руки. «Мать – Лапшина Вероника Сергеевна… год рождения… домашний адрес… место работы… Отец… прочерк…»

– Дайте, пожалуйста, листок, – попросила я.

– Знаете, вообще-то я не могу давать эту информацию… Но ради вас сделаю исключение. Уверена, вам это нужно. – Она протянула мне карандаш и листок, я быстро записала все, что касалось настоящей матери Сони, и закрыла папку.

– Спасибо, Диана Аркадьевна. Вы мне очень помогли. И извините нас… за недоразумение.

– И вы меня извините. Нельзя обо всех плохо думать. Очень надеюсь, что с вашей девочкой все будет хорошо. Если я смогу чем-то помочь, вы не стесняйтесь.

– Да, спасибо.

Мы вышли на улицу, я снова закурила и пробормотала:

– Вот скажи… как люди могут, а?

– Могут… – неопределенно сказал Никита. – А я и не знал, что вы…

– Вот и забудь! Так оно лучше будет. А теперь давай на улицу Ильича поедем, вдруг дамочка наша до сих пор там обитает.

– Между прочим, улица Ильича находится со-о-овершенно в другом районе, – протянул Никита, садясь в машину. – Другой конец города.

– Ну и что? Не факт ведь, что она до сих пор там живет, ты же слышал, – напомнила я. – Может, переехала как раз к «Матвеевскому» – разве не вариант?

– Да тут любой вариант – вариант. Но давайте реально смотреть на вещи. Совпадения – это хорошо, я люблю совпадения, они многие вопросы проясняют. Но когда их чересчур много – это настораживает. – Никита выехал из ворот детдома и направил машину в северную часть города. – Пробок бы не было, а то стоять так муторно.

– Да уж…

Мне не терпелось скорее увидеть женщину, семь с небольшим лет назад родившую мою дочь. Кто знает… может быть, Соня у нее…

Ехали мы больше часа, я измучилась от ожидания, от тяжелой дороги, от бесконечной пробки, от выкуренных в огромном количестве сигарет. Наконец Никита припарковал машину в небольшом дворике у пятиэтажного дома, вышел и помог выйти мне.

– Веришь – боюсь идти, – пробормотала я, окидывая взглядом дом и пытаясь с ходу угадать, за каким окном может оказаться моя дочь.

– Верю, как не верить, – тихо отозвался телохранитель. – Я сам что-то волнуюсь. Но надо ведь, Александра Ефимовна… кроме нас никто…

Он был прав – кроме нас никто. И надо идти, что бы ни было. И быть готовой ко всему.

Мы поднялись на третий этаж, и Никита, заметив мою нерешительность, надавил на кнопку звонка.

– Спасибо, – шепнула я, взглянув с благодарностью.

– Кто там? – раздалось из-за двери.

– Добрый день. Нам нужна Вероника Сергеевна, – выдавила я.

– Я вас слушаю, – ответил голос, но дверь по-прежнему была закрыта.

– Вы не могли бы выйти на площадку?

– С какой стати?

– Мне нужно кое-что спросить.

– Мама, кто там? – раздался детский голос, и я вздрогнула – он принадлежал не Соне.

– Это ко мне, Лиза. Иди в комнату.

– Я вас прошу – пожалуйста, откройте, мне нужно задать всего один вопрос, – взмолилась я, уже понимая, что Сони здесь нет.

Щелкнул замок, и дверь открылась ровно на длину цепочки. В щели показалось женское лицо, и я вздрогнула – на меня смотрели Сонькины глаза. Я покачнулась, Никита подставил плечо:

– Вероника Сергеевна, семь лет назад у вас родилась дочь, правильно?

Взгляд женщины стал затравленным, она моментально откинула цепочку и выскочила на площадку, плотно закрыла дверь и скрестила на груди руки:

– Вы кто?!

– Это неважно, – сказал Никита, – вы не ответили.

– Ну, да, да! – зашипела она. – Родила – и что? Я ни дня ее не воспитывала, на руках не держала ни разу, понятно?! Я никакого отношения к ней не имею! И иметь не хочу, никогда, понятно вам?! Ошибка молодости! А кто дал вам право портить мне жизнь?! У меня семья, дочь!

Меня затошнило с такой силой, что я поняла – если не выйду отсюда, то вывернусь наизнанку.

– Бедная ваша дочь! Не та, которую вы бросили, а вот эта, которая за дверью, – проговорила я, направляясь к лестнице. – Не дай бог никому такую мать. Идем, Никита!

Я спустилась по лестнице почти бегом и склонилась над урной у подъезда. К счастью, тошнота отпустила, я подышала воздухом и почувствовала облегчение. Никита вышел следом, закурил и задумчиво сказал:

– Ну, одно ясно – Сони здесь не было. И вашему спокойствию в этом плане вообще ничего не угрожает. «Ошибка молодости»… – Он сплюнул и пробормотал: – Так и размазал бы об стенку, тварь…

– Не надо, Никита… никого нельзя судить. Для этого есть другие инстанции. Поехали домой.

Сев в машину, я испытала чудовищную усталость, как будто выполняла тяжелую физическую работу без перерывов. Нервное напряжение всегда оказывало на меня именно такое действие. Хотелось скорее домой, в постель, закрыть глаза и спать. Но я понимала, что едва лягу, как сон испарится. Как я могу спать, когда ребенок неизвестно где? Вторые сутки пошли…

Я вынула телефон и позвонила Акеле:

– Ну, что? Ты где?

– Я дома. Тут Фиме плохо совсем, «Скорая» только что уехала, спит он.

– Лену привезли?

– Собственно, потому и «Скорая». Нет ее нигде.

– Моне позвонили? Его же родня!

– Да при чем тут Моня, – раздраженно проговорил муж. – Какой он за взрослую бабу ответчик?

– Саша! Ты о чем говоришь?!

– Все, успокойся. Ты сама где?

– Приеду – расскажу. Прости, сейчас совсем нет сил, – призналась я. – Ничего не узнала, проверила одну версию, отмела. Все. Мы уже скоро будем.

– Я тебя жду.

– Ты прилег бы, Саш… всю ночь на ногах…

– Я разберусь. Приезжай быстрее.

Разберется он… Двужильный мужик, никогда не сознается, что устал, что ему плохо, тяжело. Наоборот – старается еще и меня поддержать, и отца. Надо же, как папу скрутило… Сдает позиции, сказывается возраст. И тетка еще… Что ж повалилось-то на нас, как из дырявого мешка? Нагрешили…

Мы сидели на кровати в спальне, положив между собой телефоны, и молчали. У меня было ощущение, что обмен информацией выдавил из нас последние силы, все до капли, и теперь их просто нет. И пустота внутри, и темнота снаружи, на улице, и гробовая тишина в доме. Папа спал на своей половине, тетка вроде тоже улеглась, Галя ушла к себе. И только мы сидели напротив друг друга и молчали.

– Почему никто не звонит? – не выдержала я. – Ведь вторые сутки…

– Выдерживают нас, маринуют. Через три дня мы все будем невменяемы от страха за Соню, и тогда можно требовать все, что придет в голову.

– Саша… – Я так хотела задать ему единственный вопрос, вертевшийся у меня на языке, но Акела, мгновенно догадавшись, покачал головой:

– Я же тебе обещал, что все будет хорошо. Ты должна мне верить, Аля. С ней ничего не случится.

– Ты повторяешь это как мантру какую-то. Скажи, ты сам веришь в это?

– Верю. И хочу, чтобы ты тоже верила. Давай закроем эту тему, Аля. Соня вернется домой живая и здоровая, чего бы нам с Фимой это ни стоило.

– Ты думаешь, что папа отдаст банк?

– Я в этом уверен, – решительно сказал муж. – Более того – я тоже имею право голоса на совете директоров, я поддержу.

– А если банк не будет единственным условием? Если попросят еще что-то?

– Аля, я же сказал: что бы ни потребовали, мы дадим. Ребенок важнее. Ты ведь не допускаешь мысли, что мы с Фимой в состоянии торговаться в подобной ситуации? – Он смотрел мне прямо в лицо и ждал ответа.

Я задумалась и вдруг поняла, что не до конца доверяю отцу. Да, это стыдно, ужасно – но в голову закралась мысль о том, что папа постарается вывернуться из ситуации любой ценой и по возможности малой кровью.

– Алька… да ты что? – негромко произнес Акела, не сводя с моего лица взгляда. – Ты… как можешь?

– Прости, – пряча глаза, пробормотала я, потом перебралась к нему, обняла и заплакала. – Я не знаю… понимаешь – не знаю, как быть. Не знаю, что думать. И сегодня… ты бы видел эту… мамашу…

– Аля, не вали все в одну кучу, – поглаживая меня по спине, попросил он. – При чем тут эта девка? Соня наша дочь, а не чья-то еще. Наша, понимаешь? Я отдам за нее все. И отца не обижай подозрениями.

– Отца! Отца! – выкрикнула я, пытаясь вырваться, но Акела держал крепко. – Ты неужели не понимаешь, что теперь осталась только одна версия? Только одна! Это Витя Меченый! Некому больше! И это все – из-за отца! Я не понимаю, почему ты защищаешь его?! Ведь он даже тебе не верит! Тебе – который его никогда не подставлял! Он уже никому не верит, никому!

– Прекрати истерику! – жестко сказал муж, встряхивая меня. – Прекрати и не вали все в одну кучу! Я взрослый человек, сам разберусь в своих отношениях с твоим отцом. А ты не имеешь никакого права осуждать его. Никакого! Ты, в конце концов, обязана ему всем, что имеешь. Могло сложиться иначе. Прости, что напомнил.

Я умолкла, закусив губу. Опять, ну, вот опять он так ужасающе, так непреложно прав! Ну, как он может быть правым абсолютно всегда? Как?! Ведь на самом деле все могло пойти иначе, я могла остаться в детдоме, вырасти не пойми кем, делать не пойми что, жить не пойми как. Могла, черт меня побери! Если бы в один прекрасный день мимо детдомовского забора не проходил Ефим Иосифович Гельман с двумя сыновьями. И если бы Славка не бросил в меня камнем, а я в ответ не швырнула ему булыжник прямо в лицо. И если бы воспитательница не сгребла меня за воротник пальто и не начала трепать, как Тузик тряпку, а папа – тогда еще не папа – не возмутился и не наорал на нее. Да, все могло пойти совсем иначе… А меня забрали в дом, в семью, меня воспитывали, как родную, баловали и любили. Любили – вот главное слово. И папа, и Слава, и Семен, средний брат, любили меня так, словно я родилась с фамилией Гельман. И вот теперь я, став взрослой, позволяю себе не доверять человеку, изменившему мою жизнь. Да он даже мужа моего привел в дом своими руками, даже не подозревая, что так случится. Я ему всем обязана. Я неблагодарная скотина.

– Успокоилась? – Акела поцеловал меня в макушку, погладил по щеке. – Ты иногда ведешь себя совсем как ребенок, Аля. Как капризный ребенок.

– Прости меня…

– А я тебя и не сужу. Если я, мужчина, еле сдерживаюсь, чтобы от боли не разорваться, то каково тебе? Ты ведь мать… Но мы найдем ее, Аля. Обязательно найдем!

Он уговорил меня прилечь, пообещав, что не спустит взгляда с телефонов ни на секунду. Я закрыла глаза, устроившись головой на коленях мужа, а не на подушке, но сон не шел. Какой сон… Я перебирала в голове все, что удалось нам всем собрать по кусочкам за сегодняшний день, и не могла понять, что именно меня беспокоит. Было среди всей информации что-то мелкое, что я пропустила, но о чем все же услышала, хотя значения не придала. И я не могла найти эту мелочь. Так бывало, когда мы с Соней собирали конструктор, и одна деталька закатывалась под кровать, под шкаф или под стол. Вроде все готово – а чего-то не хватает, и вроде ты это видела, оно было, когда из коробки доставали, а сейчас нет…

Я открыла глаза и уперлась взглядом в потолок. Ну, что же меня так беспокоит? Как понять? Перевернувшись на бок, я вдруг увидела висящее на стуле кимоно. Оно было бордового цвета, и вот тут в моей голове что-то щелкнуло. Я резко села, испугав Акелу, который медитировал, раскачиваясь из стороны в сторону.

– Что случилось?

– Юбка. Понимаешь – юбка на этой девушке была бордовая, так? – заговорила я, лихорадочно перебирая в руках край покрывала. – На той девушке, что увела Соню.

– И что?

– Саша, это могла быть униформа!

– Униформа?

– Да. Униформа папиного банка! Все сходится. Время было как раз такое, когда в банке перерыв на обед. Девица накинула шубу и добежала до школы – там минут пятнадцать, если быстро, забрала Соню, сдала ее кому-то и спокойно отправилась назад, в банк.

– Бред.

– Почему??? Я больше чем уверена, что эта тетка с косметикой, остановившая Лену, и забрала Соню. Она сообщница, понимаешь? Девушка забрала, отдала и вернулась, а тетка уже увезла туда, где ее прячут сейчас.

– Придется проверять всех сотрудниц банка… – вздохнул Акела. – Всех, кто подойдет под описание, данное мальчиком. Предъявлять фотографии я ему не смогу, никто не позволит. А он не запомнил даже, какие у нее были волосы – только шубу и юбку.

– Саша, коротких коричневых шуб не так много, мода на них прошла, сейчас носят белые. Это немного сузит круг, ведь так? – зашептала я, чувствуя, что сейчас разорвусь на части от возбуждения. – Можно прикинуть, кому выгодно…

– Аля, ты знаешь, сколько в банке работает женщин? Меченый мог заплатить любой, зацепив на чем угодно.

– Ты знаешь, работая на папу, надо быть круглой дурой, чтобы согласиться украсть его внучку. Практически все сотрудники прямо или косвенно осведомлены о папином боевом пути, разве нет? – Ко мне понемногу начали возвращаться уверенность и сарказм, да и дышать стало легче. – Ты просто подумай: ведь все понимают, что рано или поздно откроется, кто это был, даже если банк перейдет в другие руки. Ничто не помешает отцу продолжить поиски и найти. Как ты считаешь, много желающих быть закатанными в асфальт? Не думаю!

Акела встал и отошел к окну, отдернул штору и долго смотрел, как во дворе идет тихий снег. Ни ветра, ни звука – только снег, мерцающий в фонарном свете. Прекрасная ночь, огромная луна, тишина загородного поселка. У всех все хорошо. И только в нашем доме несчастье. И мы не знаем, как бороться.

– А ведь ты права, возможно, – изрек, наконец, муж. – Тогда все еще проще. Нужно искать среди новых сотрудников. Среди тех, кто еще не в курсе.

– Тогда… может, ты поспишь? Завтра будет тяжелый день.

– Спать не могу. Полежу. И ты ложись тоже, мне не нравится, как ты выглядишь, – попросил он, укладываясь под одеяло.

Но меня что-то глодало, что-то неопределенное, необъяснимое.

– Я приду сейчас. Молока себе подогрею с медом, может, успокоюсь, а то трясет меня что-то.

Я натянула спортивный костюм, взяла сигареты и телефон, с которым теперь вообще не расставалась, и спустилась в кухню. Галя, уходя к себе, всегда оставляла там идеальный, как в операционной, порядок, каждая мелочь на своем месте, с закрытыми глазами можно брать то, что нужно. Размешав в теплом молоке ложку меда, я села за стол и закурила, включив вытяжку. В голове бы иметь такой порядок, как в этой кухне, может, тогда я смогла бы разобраться в происходящем. А так…

Мобильный звякнул – пришло сообщение. Я схватила трубку – это оказался Никита. «Вы не спите? Если нет, зайдите ко мне, пожалуйста, есть инфа». Я перечитала сообщение три раза, сунула в карман пачку и зажигалку, прихватила стакан с не тронутым до сих пор молоком и вышла в прихожую. Стараясь не греметь, открыла дверь и прямо в костюме, без куртки, рысью двинулась в дом охраны. На цыпочках дошла до комнаты Никиты и постучала. Он открыл почти сразу, втащил меня внутрь и защелкнул замок. По виду телохранителя я поняла, что он добыл какие-то новости – глаза блестят, шевелюра взъерошена.

– Ну? – нетерпеливо подстегнула я, усаживаясь за маленький столик и обхватывая стакан с молоком двумя руками.

– Признаюсь вам – не сдержался, разговорил Илью. Он в печали – Ефим Иосифович орал на них так, что аж сам слег. Ленку они не нашли.

– Это я знаю.

– В общем, выманил я у Илюхи ключики от Ленкиной квартиры.

– Откуда у него ключики?

– А в квартире и прихватил второй комплект прямо с дощечки в коридоре.

– То есть в квартире они были?

– Были. Открыли отмычкой, а потом ключи нашли. Ну, вот. Ключики я выманил, сам в машину – и туда. Аккуратно все обшарил, каждый угол обнюхал. Одно могу сказать – Ленка где-то в городе. Ни одна вещь не тронута, в шкафу все ровненько, все на вешалках, ничего не взято.

– Ты это с чего решил? – Я отхлебнула молока и чуть поморщилась – не любила вкус, но этот напиток меня удивительным образом успокаивал.

– А вот смотрите. У человека каждая вещь – буквально каждая – висит на отдельной вешалке. На отдельной, ничего друг на друга не нацеплено. Все по порядку – блузки, юбки, потом брюки, потом платья. Если бы она собиралась куда-то, то остались бы пустые вешалки, ведь так? – Никита смотрел на меня вопросительно, но я молчала. В моей гардеробной все было кувырком, и я не могла сказать, как должны выглядеть вещи в идеальном шкафу. Но резон в его словах был. – Дальше. В отдельном отсеке – свитеры, кофты теплые. Все переложено папиросной бумагой, одна вещь от другой отделена.

– Ну, это ерунда – свитер взяла, бумагу выбросила.

– Пусть так. А с бельем как быть? У нее в шкафу висит такой пластиковый мини-шкаф, ровно по дням недели, семь отсеков, в каждом по три вида белья. Ну, по три цвета. И все заполнены, кроме вторника, то есть вчерашнего дня. Там только белый и бежевый комплект, черного нет, а Ленка как раз была в черном платье, – торжествующе добавил телохранитель.

– Короче, порылся ты в белье нашей няни, – фыркнула я. – Даже подумать не могла, что она такая педантичная. Это же просто клин какой-то в голове на почве аккуратности!

– Ну, нам оно только на руку. И еще. Когда человек уезжает, пусть даже в спешке, он всегда берет с собой важные вещи типа записной книжки, если она есть. А у Ленки – есть. На столе лежал блокнот, я его полистал, конечно, но трогать не стал. Зато сфотографировал каждую исписанную страничку. Вот, – он полез в карман висевшей на крючке у двери куртки и достал конверт, – распечатал, когда домой ехал.

Я вытряхнула фотографии и принялась рассматривать. Какие-то фамилии, цифры, расписание Сониных занятий, имена ее учителей, мой мобильный, Сашкин мобильный, номер телефона с подписью «химчистка»…

– Да не смотрите вы все, вы сразу к концу, там все самое интересное, – подсказал Никита. – А то у нее привычка каждую мелочь записывать. Понимаете, почему я сказал, что она не уехала никуда? Она просто дома не была, иначе непременно прихватила бы эту книжечку. Непременно – голову могу прозакладывать.

– Умолкни, интриган, – попросила я, перекладывая фотографии. – Я понимаю, что ты ждешь похвалы, но пока еще не разобралась, за что конкретно.

Он умолк, закурил, подвинул ногой табуретку и вытянул свои ходули почти на всю ширину комнаты. Я листала фотографии до тех пор, пока не наткнулась на запись «Татьяна Алексеевна, банк, 11.00». Что-то мне тут не понравилось, возможно, слово банк – ведь мы с Акелой буквально полчаса назад разговаривали на эту тему.

– Татьяна Алексеевна, банк… – пробормотала я, и Никита, как бы не мне, а в сторону, безразличным тоном сказал:

– Татьяна Алексеевна Важина, заместитель директора по персоналу банка «Барс».

– …твою мать, – подытожила я. – Выходит, что Ленка кого-то в банк на работу устраивала, да? И совсем недавно… совсем недавно… недавно, черт! – Я вскочила и перевернула стакан с молоком. Хорошо, что Никита обладал отменной реакцией и успел мгновенно смахнуть все фотографии на пол, иначе их бы залило.

– Я понял, что новость потрясающая, но вы дальше досмотрите. Если теперь найдете, – ехидно сказал он, опускаясь на колени и собирая снимки.

Мы потратили на это минут тридцать, стараясь разложить фотографии в хронологическом порядке, благо на каждой странице стояла дата. Когда мы закончили, я поднялась с колен и обвела комнату взглядом, ища пепельницу, и Никита тут же прокомментировал:

– Если хотите еще что-то пролить, то под столом стоит пятилитровая канистра воды.

Я в шутку ткнула его в плечо:

– Остроумный, да? Дай пепельницу лучше, и поехали дальше.

Дальше обнаружилась запись «Женя Рудзиевская», потом «Лена Рудзиевская», потом телефон с подписью «Юрий Максимович Петелин, нейрохирург»… бред какой-то, зачем Ленке нейрохирург? Потом телефон без подписи, я откинула этот снимок в сторону, но Никита вернул его и сказал:

– А вот это знаете, что?

– Я тебе что – телефонный справочник? Конечно, не знаю!

– А вот я, хоть и не справочник, знаю. Это телефончик директора торгового центра «Фараон» Пронькина Николая Ивановича, больше известного как Проня.

– И?

– И это близкий друг Виктора Петровича Меткина по прозвищу Витя Меченый!

Я уставилась на Никиту, забыв, что в пальцах у меня сигарета и пепел с нее вот-вот упадет на пол. Никита подставил ладонь лодочкой, поймал серый столбик, аккуратно стряхнул в пепельницу и подмигнул:

– Отомрите.

– Уже. Ты как это нарыл, скажи?

– Неважно. Главное, что нарыл.

– Выходит, что наша Ленка каким-то волшебным образом связана с человеком Вити Меченого, – задумчиво протянула я, рассматривая фотографию с номером телефона. – Интересно, а дядя Моня в курсе?

– Ой, да Моисею Израилевичу до нее дела нет, по-моему. Седьмая вода на киселе – родственница жены!

– Но к нам-то он ее устроил… Ведь это он папе предложил. Помню, я заикнулась, что нужна приличная женщина, лучше со специальным образованием, чтобы Соню из школы забрать и уроки делать, когда меня нет, а дядя Моня тут как тут – вот, мол, Лена…

Никита, округлив от удивления глаза, смотрел на меня.

– Вы что же, думаете, что?..

– Я не думаю, я пытаюсь сопоставить факты. Сейчас никого нельзя сбрасывать со счетов, никого! Даже дядю Моню.

– А не круто берете?

– Нет, – отрезала я, – вспомни Бесо и его развеселых племянников и приемных сынков!

– Ну, там другая ситуация была, и сам Бесо ни при чем оказался.

– Ну, и тут может быть, что дядя Моня ни при чем. Но факт остается фактом – родня его? Его. Соня пропала? Пропала.

– И не факт, что пропала при помощи Лены, – закончил Никита. – Я понимаю, вы всех подозреваете, это правильно, наверное, но до абсурда не надо доводить, а? Давайте сосредоточимся на том, что имеем. Мне почему-то не нравится одна фамилия при двух разных именах и запись их на одной странице с упоминанием о Важиной.

– Ну, и почему? Не вижу связи.

– И я пока не вижу. Но она ведь может быть.

– Почему это? – упиралась я, и Никита со вздохом махнул рукой:

– Ну, тут все ясно. Как Моисея подозревать, так нормально, а как мне что-то не понравилось, так сразу – «почему» и «зачем».

Я засмеялась и похлопала его по плечу:

– Ладно, извини. Можно проверить, конечно, но только завтра.

– Да, я уже подумал, что можно Савву заслать.

– А предлог?

– Нууу… можно к Важиной подкатить.

– Ну, подкатил. Дальше?

Никита почесал макушку:

– Да фиг знает… Пусть сам придумывает, в конце концов, он у нас детектив, вот пусть и крутится.

– Мне кажется, с моими просьбами ему вообще некогда брать другие заказы. Честнее уже выкупить его агентство и сделать его своим. При нашей жизни, кстати, неплохое вложение, – усмехнулась я. – Беда в том, что твой братец никак не желает брать с меня деньги за услуги. Как бы нам это урегулировать, а?

Телохранитель только плечами пожал. Все мои попытки заплатить Савве за услуги разбивались о категорическое «нет», и я чувствовала свою вину – ведь за время, потраченное на меня, Савка мог заработать на других клиентах. Я хотела сейчас привлечь к решению этой проблемы Никиту, но, кажется, ошиблась, и телохранитель придерживается тех же взглядов, что и его брат. Свою помощь мне Никита всегда мотивировал тем, что мы с ним «дружим», хоть он меня и охраняет, но деньги-то ему за работу платит мой отец, так что финансово мы никак не связаны.

– Понятно, помощи от тебя не будет, – констатировала я. – Но тогда с Саввой сам разговаривай.

– И поговорю, делов-то! Но вот теперь что еще интересно… Зачем Ленке столько информации о двух тетках с одинаковой фамилией?

– Может, это подруги ее какие-то.

– Ну да – и она на них целое досье собрала, да? Кто папа, кто мама… Кстати. – Никита вдруг взял один из снимков и впился в него взглядом, потом выхватил из пачки еще, положил рядом, и долго изучал теперь уже оба. – Александра Ефимовна, а ведь они сестры, эти тетки. Более того – двойняшки или близнецы, судя по дате рождения.

Я развернула оба снимка к себе, потом взяла еще один, лежавший сверху в кучке еще не просмотренных, и ахнула, чувствуя, что сейчас потеряю сознание.

– Что? – спросил Никита, и я, сунув три фотографии в карман кофты, сказала:

– Забудь. Просто забудь и не говори об этом никому, понял? Никому, Никита – я это серьезно. И найди мне все, что сможешь, об этих девках. Все – до мельчайших подробностей.

С этими словами я поднялась и вышла, оставив телохранителя с открытым от удивления ртом – я никогда не разговаривала с ним таким тоном.

Дома спал Акела, и я, закрывшись в ванной, вынула три фотографии, измявшиеся в кармане, расправила их и снова внимательно перечитала все, что там было написано. Нет, этого просто не может быть…

Утром, сидя за столом, я не могла затолкать в себя ни куска, даже кофе выпить не могла, и все домочадцы, включая тетку, немного отошедшую от вчерашнего шока, не преминули высказать мне свое мнение по этому поводу. Мы по умолчанию не говорили о Соне, но каждый – и это было видно – не переставал думать об этом. Вслух не говорили, чтобы не дергать друг друга, и так все были на взводе. Папа, не вполне оправившийся после приступа, разговаривал с кем-то по телефону и выглядел растерянно. Это мне не понравилось. Сашка в строгом костюме торопливо пил кофе – собирался в банк. Папа, закончив разговор, обратился к нему:

– Ты в контору?

– Да. Есть дело, – коротко ответил муж.

– Ну-ну… – протянул папа. – А ты? – это относилось ко мне.

Мои планы зависели от Никиты и Саввы, а пока я собиралась сидеть на телефоне и ждать. Ждать, ждать, ждать – неизвестно чего, правда.

– Я дома. Заведующий сказал, что могу за свой счет дни взять.

– Хорошо.

– Ты, надеюсь, составишь мне компанию и полежишь, да? – с нажимом спросила я. – Врач очень настаивал.

– Мне его просьбы, доча, до груза, – произнес папа тоном, не предполагавшим дальнейшей дискуссии на эту тему. – И дел у меня по горло.

– Ну, еще бы! Ты у нас самый занятый, самый здоровый и самый до фига о себе понимающий. А валяться потом с инфарктом не ты будешь, конечно! – не отставала я.

Лицо папа покраснело – верный признак, что сейчас он будет орать и бить посуду, но тут вмешалась молчавшая до этого тетка:

– Фима! Ты как был неумный, так и остался! Доктор сказал, что ты должен лежать в кровати, если не хочешь лежать в земле! Таки сколько мы будем спорить? Дела! Твои дела никуда не уйдут, а из могилы делать их ты все равно не сможешь. И вот помяни мое слово – я лягу на порог и не выпущу тебя. Не перешагнешь ведь ты через родную сестру?

Папа только рукой махнул – он не сомневался, что тетка запросто уляжется поперек двери и не даст ему выйти. Проще смириться.

Но мне теперь нужно было еще кое-что. Нейтрализовать их обоих так, чтобы в случае необходимости суметь спокойно и без особых помех уехать из дома. А потому я, поняв, что папа обречен на постельный режим и бульон с клецками, решила с гарантией пригвоздить тетку в кухне.

– Саша, а ведь ты никогда не пробовал, какое тетя Сара делает тесто в меду, – невинным тоном сообщила я и тут же получила ожидаемую реакцию:

– Ой вэй! Ты это еще помнишь?! – всплеснула руками тетка. – И твой муж ни разу не ел этого блюда?! Сегодня же я приготовлю. Фима, когда был маленький…

– О, все, завелась! – с досадой перебил отец, не особенно любивший, когда тетка начинала вспоминать истории из его детства. – Иди лучше в кухню, там тебе Галина поможет.

– Ты что! Мы сперва на рынок за курицей! Тебе нужен бульон из свежей курицы!

– Ой, мля… – схватился за голову отец. – Какого дьявола, Сара?! Где я тебе возьму тот рынок и ту курицу?! Поедет Галя в магазин и купит.

– Не спорь, гоноф! Из магазинной курицы нельзя сварить бульон даже для здорового кобеля, а для больного человека – тем более! – решительно отрезала тетка.

Папа не выдержал, встал из-за стола и ушел к себе, а я поднялась следом за Сашкой и вышла проводить его.

– Ну, все, сейчас кому-то из охраны придет конец, – сказала я, накидывая куртку и собираясь покурить на крыльце. – Она не уймется и поедет искать курицу.

– Скажи Илье, пусть в соседнюю деревню ее прокатит, там можно запросто у любого курицу купить, – отозвался муж, думая о чем-то своем.

– Да? А ведь точно… Спасибо за идею, родной. Сейчас Илюху обрадую.

– Давай-давай, он как раз круто проштрафился вчера, так что рад будет прогнуться. Все, малышка, я поехал. А ты… – Он задрал мою голову за подбородок и заглянул в глаза: – Ты не смей думать о плохом. Я чувствую, что сегодня все решится. Сегодня Соня будет дома.

«Хорошо бы, кабы так», – подумала я, но промолчала.

Сашка уехал на папином «Мерседесе», я пошла к Илье и попросила свозить тетку за покупками в деревню, наказав не спорить и не оговариваться – так будет безопаснее, моя тетушка на девятом десятке сохранила весьма непростой характер и некую бесшабашность, в случае чего могла огорчить и физически. Илья пообещал, что все исполнит в точности.

– Ты ей, главное, не мешай торговаться. Я понимаю, что это смешно и глупо, но она так привыкла, понимаешь?

– Ой, да пусть хоть что делает, мне-то, – отмахнулся Илья, и я вздохнула с облегчением.

Тетка нейтрализована минимум часа на три, а то и больше, папа уложен теткой в постель и тоже вряд ли захочет конфликта, предпочтет отлежаться. Осталось дождаться хоть какой-то информации от Никиты – и там смотреть, как действовать.

Евгения

Она сидела в кассе и немного скучала – клиентов не было, но рабочее место покидать нельзя. В дверь постучали, Женя повернулась в кресле и открыла – это оказалась Ирина.

– Так, я тебя подменю, а ты беги быстренько к начальнику службы безопасности, кабинет на втором этаже.

– А зачем? – удивилась Женя, решившая, что, поскольку ее взяли на постоянной основе, то собеседования с неуловимым начальником уже не будет.

– Да говорят, что он с утра дергает всех, кто работает в конторе меньше года.

– Ну, пойду, раз надо.

Женя уступила Ирине кресло и пошла на второй этаж, на ходу поправляя галстук и застегивая пуговку на бордовой жилетке. Возле нужной двери она остановилась, сделала глубокий вдох и постучала.

– Входите, – раздалось из кабинета.

Женя толкнула дверь и оказалась в просторном светлом помещении со светло-зелеными жалюзи на окнах. За большим столом в дальнем углу сидел человек, при одном взгляде на которого Женя оторопела. Огромные плечи, широкая грудь, идеально белая рубашка с темным галстуком под черным пиджаком. Но даже не габариты поразили Женю, а лицо, покрытое шрамами, и темный кожаный кружок вместо левого глаза. На макушке гладко выбритой головы был оставлен небольшой участок волос, заплетенных в тонкую длинную косу – ее Женя разглядела, когда мужчина повернулся и взял с полки какую-то папку.

– Проходите, Евгения, садитесь, – пригласил он низким голосом, и Женя с опаской двинулась к столу, опустилась на отодвинутый кем-то до нее стул. – Давайте знакомиться, раз нам не удалось сделать этого раньше. Меня зовут Александр Михайлович, я начальник службы безопасности банка. Вы какой стиль беседы предпочитаете – монологом или вопрос-ответ?

– Мне все равно.

– Тогда я хотел бы вас послушать.

Он откинулся на спинку кресла, сложил руки на столе в замок и устремил в лицо Жени взгляд единственного глаза, от которого ей сделалось совсем не по себе. Она покашляла и начала рассказывать. Собственно, биография ее была довольно короткой, ничего примечательного, и, закончив на моменте поступления на работу в банк, Женя умолкла.

– К нам в банк вы попали по протекции? – вдруг спросил мужчина, и Женя растерялась – она не знала, можно ли сослаться на Лену, они не обговаривали этот момент. – Ну, смелее! Это не преступление – воспользоваться знакомством, чтобы попасть на работу, – подбодрил он. – Я узнавал у начальника кассового центра, у нее нет нареканий, работаете вы хорошо.

– Д-да, мне помогла знакомая…

– Какая? Она работает в банке?

– Нет. Она… работает няней у вашей дочки, – пролепетала Женя, прикидывая, не сказала ли чего лишнего.

– Лена? – удивился мужчина.

– Да.

– А как давно вы с ней знакомы?

– Не очень… месяца два…

– Видимо, вы внушили Лене доверие, раз она порекомендовала вас. Спасибо, Евгения, вы можете идти.

Женя вышла из кабинета почему-то на ватных ногах и, закрывая дверь, вдруг обратила внимание на табличку с фамилией. Ее с ног до головы обдало жаром. Только сейчас Женя поняла, во что влипла.

Она побежала в туалет, закрылась в кабинке, где не было камер, и позвонила Лене. Телефон не отвечал, был выключен, и Женя запаниковала. Нужно было срочно… срочно… Но уйти с работы ей не позволят. Что же делать, что же теперь делать?!

Александра

Никита не звонил, и я не находила себе места, металась по комнатам, на нервной почве спустилась в кухню и съела там здоровенную отбивную, которую Галя наскоро пожарила специально для меня.

– Тетя Сара не вернулась? – с набитым ртом проговорила я, дотягиваясь до стакана с водой.

– Нет еще.

– Ох, только бы она живую курицу не приволокла. Я смотреть не могу, как она головы птице рубит – ад какой-то, – пожаловалась я, запив отбивную. – А ведь посмотришь – именно так и будет. Притащит живую, весь двор кровью уделает, весь снег изгадит, потом щипать возьмется, опаливать на горелке… Фууу! Я этот запах терпеть не могу. Тебя еще не было, когда она хозяйство вела. Вот где мы хлебнули… Сейчас бульона отцу жирного наварит, с клецками, а у него потом печень болеть будет.

– Что-то ты разбурчалась, Санюшка, – вздохнула Галя.

– Отвлекаю себя от мыслей о Соне, – призналась я и прикусила губу.

– Ты как думаешь, с ней все в порядке, а? – с надеждой в голосе спросила Галя, убирая мою тарелку в посудомоечную машину.

– Галя, ну не надо, а? – взмолилась я, падая лбом на скрещенные на столе руки. – Я не хочу думать… Если сегодня Сашка ничего не найдет, просто не знаю, что дальше делать. И Никита не звонит! Прошло полдня!

Галя подвинула стул, села, обняла меня за плечи и всхлипнула:

– Ты не сердись на меня, Санюшка, на старую… вижу, что переживаешь… да мне самой невмоготу, как представлю… чтоб им, уродам, икнулось – дите у родителей красть!

Я испытала непреодолимое искушение поплакать, уткнувшись Гале в плечо, но одернула себя – нельзя распускаться, нужно быть собранной, вдруг Никита позвонит, и мне надо будет действовать немедленно, решать что-то, а я тут в соплях, себя жалею. Нет, нельзя.

– Галочка, а чайку можно? – попросила я, чтобы отвлечь ее тоже, и Галя всполошилась:

– Ой, да сейчас, сейчас! Только заварила, с мятой. Молочко добавить тебе?

– Да, давай. Может, успокоюсь чуть-чуть.

Никита позвонил около двенадцати, я сидела во дворе на большой чурке для колки дров и наблюдала за тем, как Князь возится в сугробе – принимает «ванну». Я любила эту псину, он был огромный, диковатый, но почему-то при этом обожал детей. Папа иной раз сам запрягал его в санки и вместе с Соней катался по двору. Всю прошлую зиму они провели именно в таких забавах.

– Князь, где Соня? – негромко спросила я, и кобель, бросив свое занятие, понесся к воротам – думал, что пора встречать.

Не обнаружив никого, он вернулся ко мне, лег у ног и заскулил. Мне захотелось сделать то же самое, но позвонил Никита.

– Говорить много не буду, собирайтесь быстро, одевайтесь тепло и берите игрушку. Буду через полчаса, – скороговоркой сказал он и отключил телефон.

Вот хорошо, что мы с ним понимаем друг друга с полуслова. Я вскочила, запнулась о лежащего Князя, упала, едва не проехавшись по земле лицом, тут же подверглась атаке пса, решившего, что я играю, заорала на него матом и только так смогла избавиться от настойчивого «умывания» горячим розовым языком. Князь обиженно ушел в будку, а я, поднявшись, отряхнула коленки и побежала в дом.

Главное было вытащить из сейфа в кабинете винтовку, чтобы не попасться с ней на глаза ни папе, ни Гале. Сунув чехол в шкаф в прихожей, чтобы схватить его сразу и побежать на улицу, я поднялась к себе и достала из гардеробной теплый свитер, камуфляжный комбинезон, куртку и трикотажную шапочку-маску. Я не знала, что задумал Никита, но, судя по всему, придется где-то лежать, значит, надо быть готовой к холоду. Где-то потерялись перчатки на меху с обрезанными фалангами на двух пальцах – моя модификация для зимней стрельбы, я перерыла все ящики, но нашла их почему-то в коробке с берцами. И то неплохо…

Полностью экипировавшись, я спустилась вниз, забрала чехол с винтовкой и перепрятала в гараж. Как раз в это время появилась машина Ильи, и я похвалила себя за скорость и находчивость: еще пара минут – и тетка бы меня застукала, начала бы лишние вопросы задавать, а так она спокойно домой зайдет, ничего не заметив.

К моему ужасу, подозрения насчет живой курицы оправдались – тетя Сара вывалилась из машины, крепко прижимая к боку белую птицу.

– О нет, – простонала я, – только не это, а…

– Саша, а где у вас в доме хранится топор? – спросила тетка, увидев меня.

– Понятия не имею, – мечтая только об одном – чтобы скорее приехал Никита, сообщила я. – Я дров не колю, печей не растапливаю. И кур, кстати, тоже не режу. Ну, что ты – не могла попросить, чтобы там зарубили? Ну, сил же нет наблюдать!

– Ты смотри! Сил у нее нет наблюдать! А то, что отцу свежее нужно, тебя не волнует? Глядите на нее, люди!

– Ой, не надо на меня глядеть, делай что хочешь. – Я услышала звук двигателя приближающейся машины и пошла в гараж, думая, как вынести винтовку, чтобы избежать вопросов. Выход был один… – Топор в сарае, тетя Сара! – крикнула я, на всякий случай убирая топор, висевший на стене гаража, под свою машину. Главное, чтоб тетка убралась в другой конец двора и там застряла хоть ненадолго.

Выглянув из гаража, я убедилась, что тетя Сара ушла, взяла чехол и рысью кинулась к воротам, где уже ждал Никита. Забросив чехол в багажник, я села на переднее сиденье и пристегнула ремень.

– Чего это? – удивленно протянул телохранитель. – То игнорируете этот аксессуар, а то прям в стоячей машине пристегиваетесь.

– А ты очень хочешь объяснять полицейским, почему у тебя в багажнике винтарь с оптикой лежит? – поинтересовалась я, и Никита хлопнул себя по лбу:

– Семен Семеныч! А что – документы не на вас?

– Да шут его знает, не проверяла. Скорее всего, нет. Ты мне лучше скажи: куда едем и зачем?

– Значит, дело такое, – выезжая на улицу, ведшую к трассе, начал Никита, – Савка пробил этих девиц. Одна на самом деле работает в банке, всего месяца полтора. Устроила ее Ленка, просила Ефима Иосифовича, сказала, что это дочь какой-то ее знакомой. А вот вторая уже четвертый месяц лежит в больнице в коме. Автодорожная авария. Сестричка по имени Женя, та, что в банке трудится, бывает в больнице каждый день, после работы, сиделку наняла. А раньше, персонал говорит, дневала и ночевала там, с копейки на копейку перебивалась. И вдруг принесла лекарство дорогущее, которое ей врач выписал просто так, чтоб отстала – думал, не вытянет, а сестра безнадежная совсем. Живут они в коммуналке, две комнаты у них. Адрес вот, – Никита вынул из кармана куртки бумажку и отдал мне. – Там соседка еще в двух комнатах, фамилия, имя – все написано.

– Ну? – я прочитала адрес и убрала бумажку. – А едем-то куда?

– А туда и едем. Там напротив отличный дом с незапертым чердаком, заляжете и все проверите в оптику.

– Я не поняла. Ты что хочешь сказать: я буду лежать на чердаке, глазеть в прицел и?.. Дальше-то что?

– А вы сопоставьте все, что мы имеем, и поймете – что дальше.

Я задумалась. Девочка устроилась в банк при помощи Лены. Лена связана с Меченым через его помощника. У девочки сестра в больнице. Я отлично знаю, кто именно эти девочки. Собственно… А почему нет? Только… где Соня?

– А вот это вы и постараетесь понять, – я снова произнесла последнюю фразу вслух, и Никита ответил на нее: – Лично мне кажется, что Соня в этой квартире, не забрали ее еще. Потому что сразу позвонили бы, поговорить дали. И я думаю, что надо быстрее все узнавать, пока за ней не приехали. А вариант этот очень удобный. На эту девочку никто не подумает – она мышь такая, что плакать хочется, загнанная какая-то, зашуганная. И шуба коричневая у нее имеется – короткая норочка, совершенно очевидно, что новая совсем, потому что сапоги на ней при этом заношенные.

– Наблюдательный…

– Моя девушка в модном бутике консультирует, между прочим, – улыбнулся он. – Я наслушался.

– Слушай, а где ты девочку-то видел?

– Савва фотки показал, снял на мобильный. Но это не суть. Мне кажется, там Ленка всем верховодит.

Лично мне так не показалось. И я была уверена теперь, что Лена вообще ни при чем. У девочки Жени есть совершенно иной интерес к моему ребенку. И никакой Витя тут не при делах, я думала об этом все увереннее.

Чердак оказался сухим, но холодным, с выбитыми стеклами. Но Никита все предусмотрел, вытащил откуда-то старую дверь, на нее положил принесенный из машины брезент, а мне протянул термоодеяло и небольшой рюкзачок:

– Это тоже пригодится. Я мешать не буду, пойду в машину, подремлю, а то не спал совсем. Телефон положу под ухо, прижму шапкой, если что – звоните, я мигом прибегу.

– Спасибо, Никс. Иди отдыхай.

Телохранитель убежал, а я не спеша собрала винтовку, протерла оптику, завернулась в одеяло и улеглась, отыскивая в прицел нужное окно.

Никита узнал, что в коммунальной квартире четыре комнаты. Две из них принадлежат сестрам Жене и Лене, а две другие – Анфисе Валентиновне Нехаевой, даме сильно бальзаковского возраста. Одна из комнат сестер выходила окном на проезжую часть, а вторая – как раз во двор, как и окна соседки. Первой я стала рассматривать комнату с прозрачной голубой занавеской. Мне показалось, что именно в ней проживает искомая Женя. Очень аскетичная комнатенка, узенькая металлическая кровать с высокими спинками, застеленная голубеньким атласным покрывалом, какие продают на стихийном рынке китайские торговцы как раз в комплекте со шторами, письменный стол у окна, на нем стакан с карандашами, ноутбук, несколько книг по бухгалтерии. У двери – белый высокий шкаф-колонка, рядом табуретка. Все. Небогато, прямо скажем. От скуки я перевела прицел на соседнее окно, за которым квартировала некая Анфиса Валентиновна. О, вот тут было на что посмотреть, и я даже сперва не обратила внимания на хозяйку, сидевшую в кресле перед настенным телевизором.

Анфиса Валентиновна обожала украшения. Нет, не так – она боготворила каждый кусок китайского пластика, который вешала на шею или вдевала в уши. Судя по их количеству, она не могла равнодушно пройти мимо стойки с бижутерией в магазине, мимо лотков-развалов на рынке, а уж когда в довольно почтенном возрасте открыла для себя Интернет, то любимыми и наиболее часто посещаемыми сайтами стали, естественно, те, что торговали бижутерией. Это я определила по заботливо сложенным в стопку на подоконнике пакетам с логотипами. У Анфисы Валентиновны имелся для хранения ее сокровищ комод с множеством ящиков, выкрашенный в омерзительный розовый цвет. Она, видимо, считала эту расцветку наиболее подходящей для своей обширной коллекции, а потому и угол комнаты, занимаемый комодом, был оформлен в соответствующем стиле – розовые боа свисали с позолоченной рамы зеркала, розовые в мелкий цветочек обои а-ля Прованс. Позолоченные горшки с розовой геранью украшали подоконник задрапированного розовато-золотистой органзой окна. Но меня, конечно, больше всего потрясло украшение, висевшее на шее Анфисы Валентиновны. Это было ожерелье из плоских кусков пластика, которые я издалека сперва приняла за ломтики сервелата, нанизанные на тонкую цепочку. Протерев прицел, я, конечно, поняла свою ошибку, но недоумение долго не покидало меня – более безвкусной, кричащей и аляповатой вещи мне встречать не доводилось. Более того – она была явно не для женщины возраста Анфисы Валентиновны. Однако сюрпризы этого дня на колбасном ожерелье не закончились. Что-то в этом украшении заставило меня напрячь память, и я с ужасом поняла: а ведь именно про это украшение рассказывала Лена, когда описывала встречу с торговкой косметикой! Вряд ли в мире вообще существовало еще одно безвкусное нечто. И тогда все становилось понятно. Женя просто попросила соседку отвлечь внимание Лены. Уж не знаю, как именно, но ведь это факт. И еще… кого-то мне отдаленно напоминала эта странная любительница бижутерного хлама, кого-то очень знакомого, настолько знакомого, что я, кажется, даже голос слышала. Я снова прильнула к прицелу и принялась осматриваться дальше, потом перевела взгляд на второе окно. Довольно просторная комната, очевидно, служила гостиной – судя по дивану с такой пестрой цветочной обивкой, что у меня зарябило в глазах. Обои на стенах оказались под стать дивану, псевдопрованские, как и угол в соседней комнате. Столик на позолоченных ножках, большой торшер с абажуром, два кресла, тоже в цветочек, но почему-то другого оттенка. На столике красовался торт в виде сердца, украшенный ягодами и присыпанный сверху чем-то белым, напомнившим мне почему-то дуст, которым тетя Сара у себя на огороде обрабатывала капусту от гусениц. Меня затошнило.

– Гостей, что ли, ждет? – пробормотала я, представив, что мне придется угощаться этим тортом. Вот уж не приведи бог…

Я снова перевела прицел на соседнее окно – Анфисы Валентиновны в кресле не было, зато она появилась в гостиной, взяла со стола торт и вышла с ним, а через какое-то время вернулась и продолжила просмотр передачи. Я отложила винтовку и села, чтобы немного размять затекшее от лежания на жесткой поверхности тело. Захотелось чая, и я достала термос, заботливо оставленный мне Никитой в рюкзаке. Там же обнаружились две шоколадки и пачка сухих соленых галет. Налив горячую жидкость в кружку, я обхватила ее обеими руками и сделала глоток. По телу побежало тепло. Какой же все-таки у меня отличный телохранитель… Заботливый, как няня, – вон и чай додумался привезти, и термоодеяло купил, и дверь какую-то притащил, и брезент на нее – все, чтобы мне тепло, удобно. Когда успел только?

Бросив взгляд вниз, на улицу, я неожиданно заметила вышедшую из подъезда девушку, а в руках у нее – тот самый тортик с «дустом», что недавно красовался в аляповатой гостиной Анфисы Валентиновны.

– Мать ты моя, в коньках на босу ногу, – ввернула я любимую папину поговорку, – это что же – она их на заказ ваяет?! Какие люди небрезгливые… Фууу…

Допив чай, я снова укуталась одеялом, улеглась на импровизированный топчан и взяла винтовку. Комната Жени по-прежнему была пуста, а Анфиса Валентиновна, похоже, решила подремать и улеглась на заправленную розовым меховым покрывалом кровать. Ничего интересного… Мне тоже хотелось спать, холод все-таки располагает к этому, я теперь хорошо понимала, как замерзают насмерть: просто засыпают, и все. Но мне нельзя, у меня ребенок пропал, я обязана найти ее. Если я этого не сделаю, то не сделает никто.

Рассматривать комнату со спящей женщиной было неинтересно, я немного отвлеклась, отложила винтовку и посмотрела во двор. Тут тоже ничего нового. Вон гуляет с коляской высокая молодуха в красном лыжном комбинезоне, рядом суетится, роет снег носом белый лабрадор, и я почему-то представила, как молодая мамашка со всем этим добром возвращается домой, раздевает ребенка, загоняет в ванну собаку, чтобы помыть ей лапы. А как она справляется с этим в дождь, интересно? Из-за угла вышла старушка в старомодной шубе и каракулевой шапочке, надетой поверх белой ажурной шали, аккуратно, чтобы не поскользнуться, засеменила к подъезду, придерживая двумя руками пластиковую сумочку-контейнер, в которых раньше, во времена моего детства, хорошие хозяйки носили яйца из магазина. Надо же, еще у кого-то сохранилась! У тети Сары такая была, только зеленая, а не розовая.

Во двор въехала машина, я перевела взгляд со старушки на автомобиль и с удивлением увидела, как из-за руля выходит Ираида в какой-то замызганной куртке и клетчатых штанах с вытянутыми коленками – похоже, пижамных. Штаны были заправлены в такие разбитые и разношенные фетровые полусапожки, что я не могла понять, как они до сих пор не развалились и не были подвязаны бинтами, например, как у ходоков к Ленину на картине. Вот уж не думала, что у Ираидки таковые водятся! Выглядела она кошмарно – я взяла винтовку и в прицел увидела макияж двухдневной, как минимум, давности, наклеенные как попало ресницы, свалявшиеся искусственные волосы и вдруг вспомнила, что в таком виде наблюдала ее мельком в какой-то викторине дня три назад, переключая каналы в поисках новостей.

– Господи, да она моется ли? – пробормотала я, содрогаясь от брезгливости. Как, интересно, папа бы отнесся к такому образу? И какого, простите, фига она делает в этом районе? Квартира-то у нее совсем в другом месте. При разводе она сумела отжать у мужа съемную «двушку» в престижном доме, и бедный рогатый лось Виталий продолжал ее оплачивать. Такие, как Ираида, умеют шантажировать мужиков чем угодно, а у нее вообще был убойный козырь – сын. «Это ведь для ребенка» – явно говорила она бывшему, и тот раскошеливался.

Ираида скрылась в том подъезде, где располагалась интересующая меня квартира, и каково же было мое удивление, когда, переведя через какое-то время прицел на комнату Анфисы Валентиновны, я увидела входящую туда Ираиду… Это что еще за дела?

Анфиса, спросонок протирая глаза, села на диване, что-то сказала, и Ираида вышла, а через пару минут вернулась откуда-то с мальчиком лет трех. По выражению ее лица я поняла, что Ираидка орет. Орет так, что Анфиса невольно отступила к окну и стала горячо что-то говорить, размахивая руками. Кончилось тем, что Ираида вылетела из комнаты, бабахнув дверью с такой силой, что висевшая над ней розовая тарелка-часы упала на пол и разбилась. Из подъезда Ираида показалась минут через десять, держа за руку мальчика в грязно-сером комбинезоне и отороченной искусственным мехом ушанке. Ребенок упирался и орал, Ираида волокла его к машине, не обращая внимания на протесты. Рывком открыв заднюю дверь, она буквально зашвырнула ребенка на сиденье и даже не потрудилась усадить в детское кресло, прыгнула за руль и дала по газам. Становилось все интереснее…

Грязно-серый комбинезон, мальчик трех лет… шапка ушанка… Елки-палки!!! Да это же мать Ираиды! Мать!!! И сын! И значит, Соня в этой квартире, здесь, точно! Ведь именно этот комбинезон описывала Ольга, ну, точно же! Ираидкина мать ходила гулять с детьми в «Матвеевский» – это не очень далеко! Пацан, похоже, живет с бабкой постоянно. И Ираидка увидела в квартире матери чужого ребенка, а, скорее всего, едва взглянув, поняла, кто это, потому и разоралась, забрала своего и отваливает. Надо срочно звонить Акеле или кому-то из охраны, пусть перехватят. Я была почти уверена, что Ираида не знала о присутствии Сони, но знала о том, что та пропала – отец отказался встретиться с ней вчера, мотивируя отказ именно пропажей внучки. И вот Ираида видит исчезнувшую Соню в квартире матери… Всю гамму ее чувств я могла представить – попробуй теперь, докажи моему отцу, что не знала о причастности маменьки к краже ребенка!

Я позвонила Акеле и рассказала наскоро все, что видела, про Ираиду и про то, что теперь уверена – Соня здесь.

– Я сейчас приеду к тебе, – сказал муж. – Отправлю ребят по адресам и приеду, без меня ничего не делай, слышишь? Где Никита?

– Он спит в машине в соседнем дворе, я отпустила. Но у него телефон лежит возле уха, я в любой момент могу позвонить.

– Аля, я прошу – без меня ничего не делай, ничего!

Я бросила взгляд в окно и увидела «Мерседес», паркующийся на тротуаре, и сердце мое нехорошо заколотилось.

– Саша, здесь люди Меченого. Поторопись, – бросила я и начала звонить Никите.

– Быстро иди сюда, но постарайся сделать это аккуратно. Нас накрыли, здесь ребята Меченого, – сообщила я, едва он ответил. – Быстрее, Никита!

– Иду.

Я лихорадочно соображала, что мне сделать, чтобы продержаться до приезда мужа. Бойцы приехали за Соней – это ясно, и я не могу позволить им увезти мою дочь. Я непростительно ошиблась в своих подозрениях, напрасно скинула со счетов Ленку и ее знакомство с человеком Меченого.

Выход был один… К счастью, деваха с коляской и лабрадором ушла домой, двор был пуст, и это сильно облегчало мне задачу. Два выстрела по колесам стоящего «мерина». Так, ехать не на чем. Вот только страшно будет увидеть дочь… Увидеть и у нее на глазах начать валить тех, кто окажется рядом. Но у меня нет выхода, я не могу дать им увезти ее, мы с Никитой не справимся. А Акелу подставлять нельзя. Я спокойно уйду с чердака, на меня никто не обратит внимания, а вот он с его-то внешностью – очень заметный человек, которого запомнит любой выглянувший из окна зевака. Нет, нельзя, надо успеть до его приезда. Сзади раздалось тихое:

– Это я.

Не поворачиваясь, я велела:

– Иди во двор, постарайся незаметно приблизиться к машине. Сейчас из подъезда выведут Соню, если я правильно рассчитала. Колеса у машины пробиты, приехали трое, все трое зашли в подъезд. Я успею обезвредить всех, но ты должен успеть забрать Соню после первого выстрела, понимаешь? Это рискованно, Никс, я знаю… Но она может испугаться… Я прикрою тебя, не бойся.

– Я не боюсь. Пойду.

Он скрылся, а я снова прильнула к прицелу. Только бы Никита успел… Только бы Соня не поняла… Телохранителя я увидела, когда он встал под козырек подъезда с той стороны, где была дверь помещения для мусорных баков. Отлично, молодец… Успеет выскочить… Только бы не заметили раньше времени.

Дверь открылась, я положила палец на спусковой крючок. Показался первый мужчина, я пропустила его. Следом вышел пожилой, он вел за руку Соню. При виде дочери у меня перехватило дыхание, но я сосредоточилась и сделала глубокий вдох. В тот момент, когда за третьим мужчиной закрылась дверь подъезда, я выстрелила точно в область сердца тому, кто держал Соню. Он запнулся, выпустил руку девочки и рухнул на колени. К нему кинулся тот, что шел сзади, и в это время Никита, выскочив из-за перегородки, схватил в охапку Соню. Я выстрелила еще раз, в ногу тому, что шел к машинам, убивать не хотела, только обездвижить, но он достал пистолет, пришлось стрелять второй раз, уже в голову. Третий упал за труп пожилого, но я достала его и там. Никита с Соней, которую он прижал к себе лицом так, чтобы она ничего не увидела, бегом скрылся в соседнем дворе, где была припаркована машина. Я наскоро разобрала винтовку, покидала части в чехол, сгребла термоодеяло и брезент, сунула в карман куртки термос, собрала гильзы и, стараясь не бежать, направилась вниз. Подъезды в этом доме выходили на противоположную сторону, не во двор, где лежали три трупа, это было мне на руку. Дойдя до своей машины, я сунула в открытый Никитой багажник чехол с винтовкой и остальные вещи, села в машину и схватила в охапку Соню:

– Девочка… девочка моя… нашлась…

Соня заплакала. Похоже, она не испугалась того, что произошло только что, просто не успела понять – Никита сделал все быстро. Но она не видела меня пять дней, соскучилась, испугалась наказания – да мало ли… Я оторвалась от дочери и шепотом сказала Никите:

– Звони Акеле, разворачивай его домой, пусть тут не светится. И сами поехали, пока не началось.

Никита сел за руль, выехал из двора и сразу набрал Сашке:

– Александр Михайлович, это Никита. Разворачивайтесь домой, Александра Ефимовна сказала. Соня с нами, все в порядке. Мы тоже едем.

Мне стало чуть легче, я сняла черную шапочку, перчатки, размотала шарф и принялась рассматривать дочь, ощупывать, гладить по волосам. Она все плакала, захлебываясь слезами, пыталась что-то сказать, но не могла, икала.

– Ну, успокойся, малыш, не надо, – просила я, вытирая слезы. – Сейчас приедем домой, там дед, там Галя… там к тебе еще одна бабушка приехала, ты ее не знаешь пока… и папа едет уже. Все будет хорошо.

Дома нас ждали. Акела успел вернуться раньше, стоял прямо в открытых воротах, не обращая внимания на падающий снег. Когда мы подъехали, он в два прыжка оказался у задней двери, рванул ее и выхватил у меня Соню, прижал к себе. Мы с Никитой вышли, я закурила, чувствуя, как у меня трясутся руки. Мне сейчас предстоят два весьма непростых разговора, я же не скрою от отца и мужа три трупа, я просто обязана им об этом сказать. И потом – Соня. Я еще не решила, как поступить, но то, что разговор о походах с чужими людьми обязательно нужен, не подлежало сомнению. Вот только когда – сегодня? Завтра? Через пару дней?

– Трясет? – Никита кивнул на мою руку с сигаретой, которая дрожала так, что даже приглядываться было не нужно.

– Трясет. Отходняк просто, при Соньке не могла, – процедила я сквозь плотно сжатые зубы.

Внезапно меня совершенно покинули силы, нервное напряжение этих дней пропало, и я, державшаяся все время на каких-то морально-волевых силах, рухнула на снег.

Очнулась в комнате на кровати и не сразу поняла, какое сейчас время суток. С трудом повернув голову, увидела на тумбочке чашку с бульоном и тремя большими, просто гигантскими фрикадельками из белого мяса, сверху присыпанными щедрой порцией зелени. «Тетка», – подумала я, потянув носом и поймав отличный аромат свежей еды. С трудом сев, я схватилась за голову и почувствовала, что болит правая рука на локтевом сгибе, перевела туда взгляд и обнаружила приклеенный лейкопластырь.

– Ого, – пробормотала я, рассматривая повязку, – это кто меня лечил, интересно? И от чего?

Вошла Галя, увидела, что я не сплю, радостно улыбнулась и села на край кровати, обняла меня пахнущими свежей выпечкой руками:

– Санюшка! Проснулась, моя хорошая? Какая ты у нас героиня получилась, это же надо!

– Погоди, Галя… сейчас день? – Я слегка отстранилась и вопросительно посмотрела на домработницу.

Она привычно затеребила край передника:

– День-то день, да только уже следующий. Сутки ты проспала, Александр-то Михайлович не разрешил будить. Как только доктор уехал, так он дверь закрыл и Соне наказал не заходить. И сам ночевал у нее в детской, чтобы тебя не тревожить. Никите три выходных дали, в город он уехал, – частила Галя, выкладывая новости. – А сегодня Сара Иосифовна бульон тебе сварила, фрикадельки вон… Ефим Иосифович, как ты и говорила, вчера сильно с печенью маялся.

– Типа – сегодня моя очередь?

– Нет, она тебе из крылышек варила, там жира нет, – улыбнулась Галя. – Поела бы, а? Сутки голодная.

Галя поставила поднос с чашкой мне на колени, дала в руки ложку, как маленькой. Бульон оказался вкусным и на самом деле не жирным, я управилась с ним быстро и спросила:

– А ты что-то пекла? Пахнет плюшками.

– С творогом и с брусникой сделала, как ты любишь.

– А Сонька где?

– С утра Александр Михайлович с собой в клуб увез.

– А школа?

– Сказал – пока нет.

Меня интересовал еще один вопрос:

– Галечка, а ты не слышала случайно… он с Соней ни о чем не говорил?

– Да как не говорил?! – всплеснула руками Галя и придвинулась ближе, убрав поднос на тумбочку. – В кабинет с ней зашел, усадил напротив – и давай… Ты, говорит, выросла безответственная и безжалостная. Мама заболела из-за твоих фокусов. Ой, Санюшка, она ж так кричала, когда ты в обморок-то упала, так кричала… Еле успокоили. А Александр-то Михайлович, значит, и говорит ей потом: мама не спала ни секунды, тебя искала, дед вообще с приступом свалился. Выходит, говорит, что ты нас совсем не любишь, ни маму, ни деда, ни меня.

– А Сонька что? – мне стало отчаянно жаль дочь – я хорошо знала, как умеет подбирать слова Акела, каким тоном их говорит и как умело бьет в больное место.

– Ты знаешь, я так удивилась – она ни слезинки не проронила, только губу закусила и слушает. Потом глаза подняла на него и говорит: папа, я очень плохо поступила, очень плохо, я не должна была с тетей Женей идти. Но я вас всех люблю и больше никогда так не сделаю.

– Ну а Сашка чего?

– А ничего. Иди, говорит, к себе. Выдержал характер до конца, до самого вечера не заходил, да и некогда ему было, уезжал куда-то. Пришел только ночью, когда спать там на полу улегся. А утром разбудил Соню пораньше и с собой забрал. Вот так, Санюшка.

– Отец дома?

– Да. Лежит пластом, плохо ему ночью было, Сара Иосифовна там с ним.

Я откинула одеяло и встала:

– Все, Галечка, пойду я в душ и к папе. Дел много, – чмокнув домработницу в щеку, я направилась в ванную.

Папа лежал в своей комнате, курил, стряхивая в поставленную на грудь пепельницу.

– Ну что, мать-героиня? Очухалась? – спросил он, увидев меня на пороге.

– Очухалась, что мне будет. Пап… в новостях было что?

– Если ты про три трупа почти в самом центре города, то было.

– Черт…

– Что, не успела предупредить? – усмехнулся отец, убирая пепельницу и садясь.

– Надеюсь, ты понимаешь, что у меня не было выхода? – тихо спросила я, садясь рядом с ним и беря покрытую татуировкой руку.

– Если бы я не понимал, то не звонил бы Маросейкину, – вздохнул папа.

– Дорого обошлось?

– По деньгам, – отрезал отец, – зато списали все на залетного.

– Спасибо…

– Не за что. Ты мне вот что скажи… как догадалась-то?

– Не я догадалась, пап. Никита это. Он все выяснил, все продумал, мне осталось только понаблюдать. Единственное, чего мы не рассчитали, так это того, что приедут эти архаровцы. Я немного иначе думала, – призналась я, поглаживая его руку. – Пап… а ты знаешь, кто эта девочка, у которой Соня была?

– Кто?

– Это… мамина дочь. Одна из двух. Вторая в больнице сейчас лежит, после аварии.

Щека отца дернулась, он выдернул руку из моих и отвернулся. Мне даже в голову не пришло, что он до сих пор переживает мамину измену, ведь столько лет прошло!

– Папа…

– Ты скажи, а что у тебя к Ираидке за претензии? – глухо спросил он, не поворачиваясь, и я поняла, что говорить о маме он больше не станет. – Зачем охрану к ней под окна посадила?

О, а я и забыла, что попросила Акелу приставить кого-то к Ираиде и ее сыну! Ух ты…

– Ты знаешь, там странная картина нарисовалась. Я так поняла, что мамаша Ираидкина замешана была в похищении. За Соней она присматривала, понимаешь? Женя на работе была целыми днями, а Анфиса эта гуляла с ней и с внуком.

– Сука… вот сука… – пробормотал отец. – Убью паскуду… ведь знала про Соньку, знала же!

– Папа, она не знала про мать. Я же видела, как она приехала, как в комнату вошла, как потом орала на мать и сына своего от греха подальше увозила.

– А какого же… она мне сразу не позвонила, а?!

– А ты для нее, папочка, всего лишь мешок с денежками. И ведет она себя с тобой соответствующе. И деньги со счета тоже она тырит, могу поспорить.

– Сашка, ты всех моих баб в этом подозреваешь.

– А все твои бабы в конечном итоге оправдывают мои подозрения.

Отец замолчал. Я тоже сидела тихо и наблюдала за ним. Интересно, о чем он думает сейчас? По папиному лицу никогда нельзя было понять, что происходит у него внутри, он умел не выражать эмоций, и это всегда меня удивляло, потому что на моей моське сразу же все было написано.

– Ты… видела ее? – вдруг спросил папа, и я встрепенулась:

– Кого?

– Эту… девочку… – вывернул он.

– Нет. И не хочу.

– А я бы посмотрел, – со вздохом признался отец, – я ж их трехлетними видел – одинаковые были, как пивные бутылки.

– Мне это неинтересно.

– Злая ты, Сашка.

Мне очень хотелось заорать и объяснить родителю, что эта «девочка» похитила моего ребенка и только по непонятному стечению обстоятельств не сразу отдала людям Меченого. Если бы не Никита, если бы не мое умение стрелять – неизвестно, где сейчас была бы Соня. И мне абсолютно все равно, похожа ли она на маму. И вообще, большое счастье, что мы не родня по крови – вот уж не думала, что так скажу. Удивительно только, что папа не понимает, как больно делает мне такими вопросами и своим сожалением в голосе.

– Ты не сердись, – проговорил он, дотягиваясь до моей руки, – не сердись, Саня. Надо девкам помочь как-то. Ничего поделать не могу, любил я ее.

И тут меня прорвало:

– Любил, да?! Ну, так удочери этих ее сосок! Удочери, что же ты?! Они хоть жене твоей родные будут, не то что я!

Я вскочила и выбежала из комнаты, на ходу вытирая брызнувшие из глаз слезы. Не помня себя, влетела в гардеробную, наскоро оделась и понеслась в гараж. С сожалением посмотрев на стоявший в углу мертвым грузом мотоцикл, села в машину и выехала во двор. Илья без лишних слов открыл ворота, и я, оказавшись на улице, изо всех сил вдавила педаль газа в пол так, что машину едва не развернуло на сто восемьдесят градусов. Выехав из поселка, я поняла, где именно хочу оказаться как можно скорее. В спортклубе у мужа, там, где меня поймут.

Не знаю, почему, но слова отца обидели меня так, что стало больно дышать. Вроде бы ничего крамольного – а обидно, так обидно… Любил он ее! Она его предала, бросила с тремя детьми – а он ее любил, видишь ли! А я теперь домой не хочу возвращаться, в тот дом, где ее даже не было никогда, ничего ее не было, ни одной вещи, кроме пледа. Это мой дом – а я не хочу туда, потому что папа сегодня наполнил его воспоминаниями и страданиями по ней! Черт, черт, черт! Я ударила по рулю и заплакала. Мне почему-то показалось, что сегодня отец меня предал.

В клубе было многолюдно, только что закончилось занятие очередной группы, и в холле толпились родители, одевавшие своих чад. Я вошла в зал и увидела Соню в спортивном костюме, висевшую на кольцах, как обезьянка. Меня обрадовало, что девочка совершенно не выглядит потрясенной, испуганной или подавленной, наоборот, она вертится на снаряде, улыбается. Словом, ведет обычную жизнь семилетнего ребенка. Наверное, хорошо, что детская психика такая подвижная. Плохое уходит, если его вытесняет хорошее.

– Мама! – закричала Соня, заметив меня, соскочила с колец и побежала в мою сторону. – Мама, мамочка! – с разбега она прыгнула мне на шею, и я покачнулась, едва удержавшись.

– Ну, как ты, малыш? – Я поцеловала ее в нос, оглядела гладко прибранные волосы, спортивный костюм и кроссовки.

– Я с папой тут с утра. Он сказал, что в школу я пока ходить не буду, до самых каникул. К нам домой будет учительница ездить, – сообщила дочь, разматывая шарф на моей шее.

– А где папа?

– А он у себя в тренерской какие-то бумажки пишет.

– Отлично. Соня, мне надо кое-что спросить у тебя.

– Что? – распахнув и без того огромные глазищи, спросила дочь, усаживаясь на длинную скамейку у стены.

Я села рядом, стянула шубу, бросила ее здесь же и взяла Соню за руку.

– Скажи мне, пожалуйста, а что именно тебе сказала эта девушка?

– Тетя Женя?

– Да.

– Она сказала, что ее дед прислал.

– Соня! – укоризненно проговорила я. – Ведь я тебе много раз говорила, что только те люди, которых ты хорошо знаешь, могут тебя забрать. Если бы дед хотел, он бы прислал Игоря или Никиту.

– Но тетя Женя у деда в банке работает! – возразила Соня. – Она мне показала такую штучку, которую на груди носят, там еще фотография и имя.

– Соня…

– Ну, мамочка, я же все уже поняла, – дочь залезла ко мне на колени и прижалась, как щенок, – мне папа уже все вчера сказал. Я вас очень огорчила, я знаю. Но, мамочка, мне было так весело с Елисеем. Он такой смешной, совсем почти говорить не умеет. И бабушка у него тоже смешная. Торты стряпает все время.

– Соня, тебе никогда не приходило в голову, что мы с папой очень переживаем? Когда ты шла с этой Женей, ты не думала, что она тебя отдаст кому-нибудь?

– Мам, ну ты что? Она сама в детдоме была. Куда бы она меня отдала? И сестра у нее болеет сильно.

Я схватилась за голову – определенно, мой ребенок ничего не понимал, а объяснять ей некоторые вещи в таком возрасте еще рано:

– При чем здесь детдом? Она тебя могла отдать чужим людям, она тоже чужая! Соня! Ну, как так можно?

– Мамочка, ты не кричи, пожалуйста, – попросила дочь, беря в ладошки мое лицо, – а то опять заболеешь.

– Что тут за шум? – К нам из тренерской шел Акела в белом спортивном кимоно с черным поясом. – Ты как тут оказалась? – Нагнувшись, он поцеловал меня в щеку.

– К вам вот приехала, не могу там… больше… – пробормотала я, пряча взгляд.

Разговаривать при Соне о своих обидах я не хотела. Сашка понимал меня с полуслова, потому быстро нашел для дочери задание и отправил в тренерскую точить карандаши. Когда Соня ушла, он сел рядом со мной на скамейку, обнял за плечи и произнес:

– Ну, давай. Что там случилось?

Я рассказала о разговоре с папой, и Акела нахмурился.

– Ты точно уверена?

– В чем? Что это мамины дочери? Абсолютно. Там все совпадает, папа же нашел мать спустя пять лет после ее побега, и актера этого, с которым она ушла. И девчонки уже были – двойняшки.

Акела вздохнул и сказал:

– Да, ты права, Аля. Это действительно дочери твоей матери – странно звучит, да? Я показал твою фотографию этой Жене, но она тебя не узнала. Показал фотографию отца, его она тоже никогда не видела. А вот фото матери сразу опознала, схватила, рассматривала долго, спросила еще, откуда оно у меня.

– А у тебя откуда, кстати?

– Из альбома вынул. Тут вот еще какое дело… Моня позвонил вчера, когда ты уже дома лежала, попросил подъехать. Я приехал, а Моня говорит: родственник приезжал, ювелир какой-то…

– Лазарь? Я его знаю, он по папиному заказу для меня кольцо как-то делал, только я его потеряла.

– Так вот. Этот Лазарь часы привез. Маленькие такие, в виде подвески, раскрываются цветком с лепестками, а так как луковка выглядят. На длинной цепочке.

У меня перехватило дыхание. Это были мамины часы, отец ей дарил, я их помнила. Мама надевала их всякий раз, когда выходила из дома, а я любила рассматривать вставленные в лепестки цветка фотографии папы, братьев и мою. Папа сам их вставил…

– Там фотографии были… в лепестках… – хриплым голосом выговорила я, но Акела покачал головой:

– Не было. Пустые рамки. Да дома потом сама посмотришь, я их привез. Но ты дослушай. Лазарь сказал, что часы он узнал сразу – ну, еще бы, сам ведь делал! А принесла их девчонка молодая. Он и заподозрил, что краденые. Но в это время у него Лена сидела, племянница. Вот она-то и уговорила его купить часы, а сама потом с девчонкой ушла.

– А какого черта Лазарь ждал столько времени?! Ведь это не вчера было?! – заорала я, и Сашка зашипел:

– Тихо! Ну, что ты кричишь? Лазарь не придал этому значения, а потом, когда пропала Соня, а за ней исчезла Лена, он к Моне и рванул – вину вроде как почувствовал.

Вину он почувствовал! А почувствуй Лазарь эту вину дня на три раньше – и не пришлось бы мне убивать троих людей средь бела дня! Да – не самых правильных людей, скорее всего с криминальным прошлым, но – людей ведь! Черт его подери, этого Лазаря, вместе с его нерасторопностью! И девка эта еще…

– Сашка, а что теперь с этой Женей будет, а?

– Не сомневаюсь, что ты предпочла бы ее пристрелить, – невесело пошутил муж.

– А у тебя иное предложение? – спросила я с вызовом, но одновременно почувствовала обиду на то, что Сашка считает, будто мне легко выстрелить в человека.

– У меня пока никакого, – спокойно отозвался он, – именно поэтому я ее запер пока в квартире, охрану посадил и припугнул, что, если дернется – пойдет по статье за похищение. Только она клянется, что не хотела, не собиралась. Даже не думала, что похищает кого-то. Ее Ленка уговорила, сказала, что родители в отъезде, ребенок с ней остался, а у нее ремонт в квартире. Попросила, чтобы Соня у Жени побыла пару дней.

– Ленка уговорила? Да Ленке-то зачем?!

– Ленке деньги нужны были. Большие деньги. Собралась она замуж за границу, жениха уже нашла. Но тот условие поставил – чтоб могла себе квартиру купить сама, без его помощи. Ленка все продала, и квартиру свою тоже, вот-вот выехать должна была. А все равно не хватало. А тут Проня подвернулся и предложил нехитрую работенку. У Ленки уже документы готовы на выезд, она ничем не рисковала. Но, чтобы отвести от себя все подозрения, подцепила эту дурочку Женю, на самом больном поймала – на безденежье и больной сестре. Пригрела, на работу устроила, подружилась, втерлась в доверие. А та детдомовская, от матери только часы и остались, а тут – работа, деньги, возможности. И соседку эту ее – как там, Анфису Валентиновну, что ли? – Ленка нам специально подсунула, чтобы от себя подозрения отвести. Никто, конечно, ее у школы не задержал, не было ее там. Женя в обеденный перерыв взяла Соню и с Анфисой у банка встретилась, сама мне сказала. Самое смешное, что за всю «операцию» Ленка ей такой мизер пообещала…

– Как ты думаешь, почему мне совсем не смешно? – спросила я, внутренне разрываясь от злости – и этот туда же!

– Аля, не надо так.

– А как?! Как, скажи мне, надо в такой ситуации?! Я положила трех человек! Наглухо, понимаешь?! Наглухо – опять! И я должна понять эту идиотку?! Я грех на душу взяла!

– Ты заговорила о грехе? А раньше тебя это не беспокоило, – совершенно без всякого сарказма отозвался муж.

– Может быть, мне стало чуть больше лет? А может, у меня появилось то, что я боюсь потерять? Ты не думал об этом?

– А ты?

Я опешила. А что тогда я вот только что сказала? Неужели он меня совсем не слышит? Или я снова говорю не то и не тогда?

– Почему, скажи – почему вы все считаете меня чудовищем, способным в перерыве между сигаретами расстрелять кого угодно?! – заорала я, уже не сдерживаясь. – Я вам что – зондеркоманда?! Я попала в обстоятельства, из которых не было другого варианта выхода – только этот! Или я – или меня, понимаешь ты это?! И теперь, когда все кончилось, вы такие праведники, вам каких-то телок жалко, а я – убийца, бессердечная сука и плохая мать! Катитесь вы оба, и папа и ты! Удочеряйте, целуйтесь, носитесь с ними! А я – извини – не могу! И не буду!

Я схватила шубу и вылетела из здания клуба, не помня, что творю. Сев в машину, я вдруг подумала: а ведь будет лучше, если сегодня я не поеду домой. Я просто не могу их видеть – ни отца, ни мужа. Вместо поддержки от Сашки я вдруг получила только упреки и обвинения. Это совершенно подкосило меня. Я была на его стороне в любой ситуации, я шла против отца, отстаивая мужа, а он… Он обвинил меня! Обвинил, как прокурор, как будто имел на это право. Какое?! Кто его дал ему?! Я боролась за своего ребенка! Я – а не он!

Отъехав от здания клуба квартал, я заглушила двигатель и заплакала. Плакала долго, не вытирая слезы, навзрыд. Мне казалось, что разорвалось сердце, и жить теперь незачем. У меня никогда не было никого, кроме Акелы, – ну, саратовский стриптизер не в счет. Я старалась быть хорошей женой, интересовалась тем, что ему важно и дорого, изучала привычки, всегда была рядом. И теперь, оставшись без поддержки, совсем растерялась и не знала, как быть. Я не смогу жить одна – просто не умею. И Соня… Что мне делать, господи? Ну, хорошо, сегодня переночую в гостинице, это не проблема. Завтра на работу не пойду, у меня отгулы. Но что делать? Что мне делать завтра, на следующей неделе, через месяц? Как получилось, что я в один момент потеряла всех людей, которых считала родными? Или не потеряла? Может, они просто не хотят больше мириться с моим эгоизмом? Но что, что, скажите, эгоистичного в том, чтобы иметь любимого мужа и отца? Чтобы не делить их ни с кем? Но я имею право на это! Имею – и все тут!

Вытерев слезы, я шмыгнула распухшим носом и повернула ключ в замке зажигания. Ехать решила в небольшую гостиницу на набережной – там тихо, уютно, вид на реку. Попрошу номер с нормальным обзором, закажу ужин, вина красного, сяду с бокалом и сигаретой на подоконник и буду расслабляться.

Номер нашелся – еще бы, за такую цену этот люкс, видимо, пустовал месяцами. Ужин из ресторана мне тоже принесли быстро, как и бутылку вина, и вазу с фруктами – комплимент от заведения. Я приняла душ, переоделась в белый махровый халат, поужинала и, налив вина, уселась на низкий подоконник. Номер находился в мансарде, и низкий подоконник полукруглого витражного окна располагал к таким вот одиноким посиделкам с бокальчиком и сигаретой. Наверное, я поступила жестоко, отключив мобильный, но слышать никого не хотелось. Но мне нужно собраться с мыслями и как следует все обдумать.

Возможно, нам с Акелой стоит уехать от отца. Снова жить отдельно. Теперь, когда в доме еще и тетка, стало совсем невыносимо. Судя по всему, она надолго, если не насовсем, что в ее возрасте вполне оправданно. Не умирать же одной… Но я не могу больше жить с ними. Папа с его придирками и порядками, эти каждодневные семейные завтраки, субботние ужины, крахмальные скатерти… А я хочу иногда нажарить картошки и есть ее прямо из сковороды, так в детстве делал старший брат. Я хочу садиться за стол тогда, когда мне удобно, а не вскакивать спозаранку, чтобы сделать это всем вместе. Я хочу, как прежде, когда мы жили в городе, готовить ужины для Сашки – то, что он хочет, – рыбу, например, а не отбивные, которые он не ест. Я хочу жить своей семьей, пока она у меня есть. И, возможно, тогда над нами перестанет висеть дамоклов меч в виде папиных врагов и беспрестанных разборок. Если бы только Сашка захотел…

Выпитое вино подействовало быстро, я перебралась на широкую кровать, залезла под одеяло прямо в халате, свернулась клубком и уснула. Мне почему-то снилось море. Огромное бескрайнее море, белый песок пляжа, теплые волны. И даже запах морской я чувствовала. Такой приятный, добрый сон… Я вошла в воду и долго брела, погружаясь все глубже и глубже, но вдруг начала задыхаться, забилась, пытаясь выбраться, но что-то сильное крепко держало меня, не давая освободиться.

– Тихо ты, не дергайся, – прошептал совершенно реальный мужской голос, и я окончательно проснулась, открыла глаза и увидела склонившегося надо мной мужчину.

Одной рукой он зажимал мне рот, а другой крепко держал за оба запястья. Я начала биться сильнее, и он навалился всем телом, крепко прижав к кровати:

– Не дергайся, сказал! Я ничего тебе не сделаю, поговорить надо. Сейчас я уберу руку, а ты не будешь панику поднимать, уяснила? А то живо шею сверну – без винтаря ты никуда не годишься, цыплятина мелкая.

«Господи, кто это? – билось у меня в голове. – Я даже примерно не могу представить, кто это может быть. И никто не знает, где я… Действительно – свернет шею, и никто не найдет, пока из-под двери трупным запахом не потянет».

Я постаралась успокоиться и не провоцировать незнакомца на применение физической силы. Он убрал руку с моего лица и сказал:

– Вот так лучше! Теперь сиди тихо и слушай. Зовут меня Николай Иванович, фамилия – Пронькин. Усекла?

«Ууу, как все хреново-то, – подумала я. – Это ж Проня, правая рука Меченого! Значит, выследили меня все-таки».

– Что молчишь? Не слышала?

– Слышала.

– Делай выводы. Девчонку свою ты отбила, молодец. Но Меченый просил передать: мы ее не «заказывали». Няня ваша сама на меня вышла, сама предложила.

– Ну да, – недоверчиво сказала я, пытаясь понять, врет он или нет.

– Вот тебе и «ну да»! Дядя ее у меня в торговом центре скупку ювелирную держит, вот он нас и свел.

«Ну, ты смотри! Лазарь! Паскуда какая… А потом к дяде Моне рванул, следы заметать начал».

– Пришла она и говорит: могу вам помощь оказать, если с Клещом какие-то терки. Внучку я его из школы забираю, а могу и не домой привезти, а куда скажете. Ты сама должна понимать – ребенок карта козырная, ее вытянул – и все, король ситуации. А с батей твоим мы как раз рамсили по одному делу. Ну, посуди сама, девка, – кто откажется?

Открыл Америку… Я и без него отлично знала, что шантаж ребенком – самый действенный. Уж если даже мой папа был согласен все отдать и даже с жизнью, если нужно, попрощаться! Конечно, никто не откажется, особенно если тебе принесли и говорят: на, возьми.

– И от меня вы чего сейчас хотите?

– Выступи посредником между Витей и Клещом. Объясни бате своему, что не наша мысль была девчонку вашу умыкнуть.

– Интересное дело! Это моя дочь, на минутку! И я за эти дни чуть с ума не сошла. С какого перепуга я буду отцу что-то говорить?

– Ты не понимаешь, что ли? – Он изумленно смотрел на меня. – Резня начнется. Или отца своего плохо знаешь? Не спустят они с Акелой такого.

– А может, я их поддерживаю? – Я уже обрела былую уверенность и поняла, что мне лично ничего не угрожает, во всяком случае сейчас, пока я нужна этим людям.

– Тебе и так спустили три трупа.

– Докажите, потом предъявлять будете!

– А что доказывать? Кто не знает, что ты стрелок-разрядник? Кто не слышал про твои недавние кувырки с родней Бесо?

– Я же сказала: докажите.

– Милая, да мы ж не легавые, которым папка твой баксы зарядил, они на задние лапки и присели, списали все на какого-то якобы «залетного». Не часто ли в наши края снайпера залетать стали?

– Это пустой разговор.

– Ты это… подумай, короче. Вот тебе мой номер телефона, позвони, как надумаешь. – На подушку спикировала визитка, на которую я не обратила внимания. – Но постарайся долго не тянуть. Мы действительно войны не хотим!

– А контрольный пакет акций хотите? Без войны?

– Это тебя не касается. Сейчас за девчонку базар, это принципиально.

– Я не могу понять, какая теперь разница, кому именно пришла в голову мысль похитить ребенка? – Я подобрала под себя ноги, запахнула разъехавшийся халат и почувствовала, что обретаю свою прежнюю уверенность.

– Большая разница. Нам чужой грех на душу не нужен, не хочет Витя этого.

– А мне все равно, хочет он чего или нет. Я вот хочу, чтобы не было этих пяти дней – и что мне делать? Просто заявить – «раз я не хочу, то и нет ничего»? Так не будет!

Проня прошелся по номеру, ероша волосы, увидел бутылку, налил себе полный фужер и залпом выпил, кинул в рот пару виноградин и снова повернулся ко мне:

– Ты совсем деревянная, девка? Мужика своего пожалей, ему ведь разруливать, батя-то в возрасте уже.

– Мой мужик разрулит, не сомневайся. Это и его дочь тоже. Не думаю, что его мнение сильно отличается от моего.

– Дура, мля! – рявкнул он. – Не понимаешь, да?!

– Не орите, пожалуйста, вы не дома. Нет, не понимаю. К чему вам папино прощение? Показать, что вроде как благородные? Да какое благородство в том, чтобы пойти на поводу у алчной бабы?

– Я закурю, не возражаешь? – спросил Проня, вынимая пачку «Мальборо».

– Курите.

Я тоже встала и взяла сигарету, щелкнула зажигалкой, затянулась и села на подоконник.

– Вот вы умный человек. Скажите, что вы на моем месте сделали бы?

Проня, отодвинув стул, сел, оперся локтем на столешницу и долго молчал, глядя перед собой. Ситуация, конечно, странноватая – я сижу в темном номере гостиницы с посторонним мужчиной, курю, разговариваю. Бред…

– Честно? Не знаю. Если бы моего ребенка кто умыкнул, я б голову отрезал, – признался Проня, и я, потянувшись за своим бокалом, усмехнулась:

– Ну что? Понимаете теперь, почему я упираюсь? Беретесь осудить?

– Я тебя не сужу. Но меня тоже пойми – война начнется, много народа поляжет. – Он коснулся фужером моего и снова залпом выпил. – Надо же, никогда винище не любил. А это хорошее.

– Вы забываете, что сейчас время другое. Можно все цивилизованно решить.

– Цивилизованно, говоришь? А не умеет твой батя цивилизованно. У него старая закваска, как и у Вити, они долго языками чесать не станут, вмиг на ножи.

– Глупость это.

– Слушай… – вдруг сказал он, разливая остатки вина по фужерам. – А правду говорят, что ты за своих не задумаешься любого наглухо положить?

– Кто говорит? – Я выпила и почувствовала, что зря – закружилась голова, все поплыло. Не хватало еще отключиться сейчас!

– Да слух ходит…

– Слух…

– Ну, не говори, правильно. Я бы тоже не сказал. А за своих рвать надо. Ладно, девка, мне пора, и так засиделся с тобой, вишь вон, и выпить успели. Ты все-таки подумай.

– Ленка где? – вдруг спросила я, вспомнив мучивший меня вопрос.

Проня задержался у двери, положил руку на ручку, но не открыл, только подергал.

– Тут косяк вышел… Пропала она, мы весь город на уши подняли – нет ее. Витя тоже ищет, злой на нее за то, что дело не сделала, а бабки взяла.

– О, а вот кстати… как так вышло, что Соня почти пять дней не у вас была, а фиг пойми где?

Проня вернулся, снова сел за стол и взял яблоко, сочно хрупнул им и проговорил с набитым ртом:

– Говорю же: косяк вышел. Сперва она дома не ночевала, наши не нашли. Потом утром глядь – а на квартиру бати твоего люди приехали. Зашли и тоже пустые вышли. Витя тогда и решил, что она стреканула куда-то и затихла. Потом раз – звонок. Говорит: деньги вперед, потом девчонка. Витя велел сперва фотку хоть показать, она прислала – в торговом центре снято, дата свежая. Ладно, он половину перевел. Ленка опять пропала. А в тот день, когда ты наших положила, мы как раз ей вторую половину перевели за адрес.

Я про себя подумала, что тихая, интеллигентная Лена, никогда не повышавшая голоса, оказалась очень верткой и хитрой. Провернуть такую комбинацию – это надо долго думать. И сама не при делах, и деньги у нее. Молодец…

– Слушайте, уважаемый, – вдруг сказала я, потому что меня осенило, – а ведь мы можем заключить сделку.

– Да? Какую?

– Устройте мне встречу с Меченым.

– Чего?

– Я не по-русски сказала?

– По-русски. – Он немного подумал и произнес: – Хорошо. Завтра попробую. Позвони часа в два.

– Отлично. Непременно позвоню.

Проня попрощался и ушел, а я упала поперек кровати и уснула, попросив предварительно девушку на ресепшен разбудить меня в восемь утра.

Ровно в восемь раздался звонок. Я открыла глаза и села, ощущая легкое головокружение. Но сегодня я не могла себе позволить роскошь в виде похмелья, меня ждало важное дело. Я придумала, как решить вопрос с Витей и отцом. Но для этого мне нужен был Никита, и придется, увы, потревожить его в законный выходной. Я включила телефон, посчитала количество пропущенных звонков от мужа, решила не отвечать и позвонила телохранителю. Никита ответил сонным голосом, и я сразу извинилась:

– Никс, ты меня прости, ради бога, что в выходной беспокою, но дело важное.

– Нет вопросов, – зевнул он, – надо – значит, надо. Только что конкретно надо?

– Конкретно – надо сказать, где те фотографии, что ты мне показывал?

– Сжег я их, а что?

Мне показалось, что сейчас рухнет высокий подвесной потолок, украшенный звездочками.

– Как… сжег? Совсем? – еле выдохнула я.

– Ага. Насмерть. А что?

– Никииита…

– Да что за паника? У меня в телефоне их фигова туча, в любом торговом центре автомат стоит для печати. Хотите – обои сделаю?

Мне захотелось ругаться матом и как можно громче, но я сдержалась.

– Значит, так, умник: отрывай зад от кровати, делай фотки и вези мне их в «Причал».

– А вы там чего с утра пораньше?

– А сдохни от любопытства! На все тебе два с половиной часа. Время пошло!

Я положила трубку и отправилась в душ. Жалко, что платья у меня нет, было бы кстати, но черт с ним, поеду в джинсах, даже на магазин нет времени. Хотя…

Выйдя из душа, я наскоро высушила волосы, решив, что зайду в ближайший салон красоты и сделаю там гладкую прическу, чтобы выглядеть чуть старше – мой внешний вид обычно не располагал к серьезным разговорам. Не став даже завтракать, я взяла сумку, спустилась вниз и, оставив ключи, вышла на улицу. Машину решила не брать, а прогуляться пешком до расположенного неподалеку торгового центра. Там буквально за час я нашла вполне приличные платье и сапоги, зашла в салон, объяснила, чего именно хочу, и еще через полтора часа вышла с отличным макияжем, гладким пучком и свежим маникюром. Осталось только переодеться и взять у Никиты фотографии.

Телохранитель ждал меня в холле гостиницы, вальяжно развалившись в кресле. Когда я вошла, он поднялся и пошел за мной, а в лифте поинтересовался, разглядывая макияж:

– Это вы куда такая нарядная?

– На «стрелку», родной.

В глазах Никиты застыло удивление и вопрос, но я не стала углубляться, открыла дверь номера и втолкнула телохранителя внутрь.

– Ты располагайся, посиди, фруктов вон поешь, а я сейчас. Снимки привез? – спросила я, скрываясь в ванной.

– Привез. Только не понимаю, зачем они вам.

– Никита, не все следует знать. – Я переоделась в платье и теперь рассматривала себя в зеркале.

– Так не пойдет, – раздалось из комнаты. – Я вам фотки не отдам, пока не скажете, куда собрались.

На корабле назревал бунт… Но, может, он прав, и пусть хотя бы Никита знает, куда я поехала и с кем встречаюсь? Мало ли… В идеале мне бы вообще одной не надо, кто знает, как пойдет… Срочно нужно что-то придумать!

– Ладно, уговорил. Но давай так, – сказала я, выходя из ванной в новом платье, – я тебя с собой возьму, если получится, а брат твой нас немного подстрахует с безопасного места.

– Куда собираетесь? – гнул свое Никита, и я вспылила:

– Ты что заладил?! Сказала же: со мной поедешь, что еще тебе надо знать?

– Я вслепую не играю, – спокойно отозвался он. – Либо говорите, что и как, либо я немедленно Акеле звоню. Он с утра мне телефон обрывает.

Ну, только этого не хватало! Если Акела узнает, ничего хорошего не получится.

– Ой, нудный ты, Никита, – вздохнула я и бросила взгляд на часы. До звонка оставалось еще около часа. – Слушай. Вчера ко мне наведался Проня.

– Кто?!

– Ну, ты же слышал, что орешь-то? – поморщилась я. – Наведался и предложил свести папу и Меченого, чтобы Витя имел возможность объяснить, что Соню умыкнули не по его заказу, а потому, что так сложилось. И инициатива исходила… – Я вопросительно посмотрела на Никиту, и тот мгновенно ответил:

– От Лены, естественно!

– Молодец, держи конфетку. – Я взяла из вазочки карамельку и бросила телохранителю. – Так вот. Лена наша обвела Витю вокруг пальца аж в три витка. И денег с него слупила, и Соньку не отдала, и сама скрылась. Сам понимаешь, Меченый не сильно счастлив оказаться в роли лоха. А я вот подумала…

– Справедливо подумали! В этой ее книжке есть телефон ее красавца заморского, а уж пробить страну и город по коду – вообще дело плевое, – закончил Никита. – Это все прикольно, но… дальше что?

– А ничего. Я скажу, что сделаю все, чтобы папа и Акела не искали больше виноватого. Витя вернет свои деньги и сможет наказать Лену. Всем хорошо.

– Только Лене плохо, – как бы между делом заметил Никита.

– А это меня уже не интересует.

– Да я понял! Ладно, план ясен. Вы как договорились?

– В два звоню Проне, он назначает место.

– Хорошо. Чтобы время не терять, адрес и время повторяете вслух, а я бегом в коридор Савке звонить. Так быстрее получится.

Я рассудила, что, пока есть время, нужно хоть кофе выпить – ну, не комильфо вести дела, имея урчащий от голода желудок. Но, оказывается, пока я об этом только думала, Никита воплотил в жизнь мои планы и заказал полноценный завтрак с омлетом, горячими гренками, джемом и булочками.

Подкрепившись, я почувствовала себя лучше и увереннее. Все-таки Галя права, когда говорит, что завтрак – половина успеха.

Я позвонила Проне ровно в два, и он почти сразу ответил, предложив встретиться в ресторане «Пекинская утка». Хорошо, что я успела поесть – китайская кухня никогда не числилась в списке моих любимых, я просто боялась съесть что-то из того, что, по моим понятиям, есть не стоило. А у китайцев поди разбери – весь принцип в том, чтобы ничто ни на что не было похоже. Нет, граждане, я так не согласна.

Едва я положила трубку, как вернулся Никита, вышедший в коридор, как только я произнесла название ресторана и время.

– Договорился?

– Конечно. Он подъедет и в баре посидит.

– Если подпустят его к бару.

– Там бар в отдельном помещении, но как бы в центре, между двумя залами, как переход. Если там сесть, то видно будет и курящий, и некурящий.

– Ну, отлично, давай собираться.

У ресторана были припаркованы две машины. В обеих сидели водители, и я догадалась по первым цифрам номеров, что это люди Меченого. Хорошо, что я решила Никиту взять.

Мы вошли внутрь, прошли через бар, где за стойкой я заметила Савву в блондинистом парике и с усиками. Ну, еще бы – рыжие шевелюры моего телохранителя и его брата были видны издали, и Савва решил не искушать судьбу. Нас ждали. За двумя столиками в углу сидели Проня, два каких-то мужика лет по сорок и еще один – старый, совершенно седой, в сером костюме с галстуком-бабочкой и тянувшимся через всю правую щеку от глаза к шее тонким шрамом. Это и был Витя Меченый, судя по всему.

Один из мужиков встал и преградил дорогу Никите:

– А ты отдохни вон там, за стоечкой.

– Нет, – решительно сказала я, вставая между ними, – или телохранитель идет со мной, или я просто разворачиваюсь и ухожу.

Из-за стола донеслось:

– Сядь, Кир! Не пугай девчонку, пусть сядет вместе со своим быком, раз ей спокойнее. Вас же трое – что, очком играете? – это говорил Витя, глядя в упор на меня. – Девчонку полутораметровую испугались? Орете громче, чтобы и она забоялась?

– Ее напугаешь, – буркнул не очень довольный Кир, но сел на место.

Мы с Никитой оказались напротив Меченого, выхода не было, сесть пришлось здесь, и телохранитель отодвинул для меня стул. Я, если честно, испытала неприятное чувство от старческого пристального взгляда, обшаривавшего меня не хуже рентгена – насквозь.

– Ты, значит, Клеща дочка? – медленно протянул он, вертя в руках бокал с чем-то прозрачным.

– Да.

– Ишь, так от шрама и не избавилась, – Меченый сделал в воздухе движение пальцем, повторяющее шрам на моей шее.

– Зачем? – спокойно сказала я. – Жить не мешает.

Меченый смотрел на меня со смешанным чувством удивления и любопытства:

– Ты гляди: росту – метр в коньках, а дерзкая.

– Мы разговаривать будем или воспоминаниям предаваться? – Никита при этих словах легонько пнул меня под столом в лодыжку, но я не отреагировала. – А то у нас и общие имеются. Правда ведь? Шрам-то на шее ваши отморозки оставили, семь лет мне всего было, между прочим.

Меченый пожевал бледными серыми губами, сделал большой глоток из стакана и вздохнул:

– Вот молодняк… Припомнила она… а если я вот припомню, как за этот шрам твой брат племянника моего завалил наглухо? Или до этого – сына моего едва на тот свет не отправил? Ты этого не знала, нет? Воспоминания ей не нравятся, видишь ли! Куда торопишься-то?

– Значит, есть куда! Я предлагаю вам сделку. Я помогаю вам вернуть деньги, которые вы няне моей отдали, а вы оставляете в покое мою семью.

– Ты рехнулась, что ли? – рявкнул Кир, и я, не испугавшись, правда, ни грамма, брезгливо поморщилась:

– А вот у папеньки моего «шестерки» рот не открывают.

Меченый засмеялся тихим дробным смехом, и лицо его вдруг сделалось благообразным, совсем старческим – такой дедуля – божий одуванчик.

– Верно говоришь. Сроду у отца твоего мясо не гавкало. А ну, встали и ушли оба в бар, – вдруг с неожиданным напором в голосе рявкнул он, и оба мужика чуть не бегом скрылись в баре.

Я проводила их взглядом и продолжила:

– И вот когда мы, наконец, остались в тесном кругу единомышленников, я повторяю свое предложение. Денег, я так поняла, вы немало зарядили, иначе не искали бы Ленку с таким остервенением. А я точно знаю, где ее найти.

– Я вот не пойму: тебе какой интерес мне помогать, а? – спросил Витя, подзывая официанта. – Заказ у молодых людей прими-ка, любезный.

Я заказала только кофе, а Никита – чай.

– Интерес? А какой интерес мне соглашаться на ваши условия и посредничать между вами и отцом?

– Войны избежите.

– Или вы избежите? – с нажимом поинтересовалась я. – Ведь как ни крути, а не отец начал. Чья вина? Ваша. И силы не те уже, да? – еще один пинок в лодыжку, более чувствительный. Так он мне ногу сломает. – В общем, я предложила – вам думать. Нет – я ее сама достану.

– Ой ли? – покачал головой Меченый. – А силенок хватит?

– Хватит, – заверила я, – но мне чужого не надо, потому и к вам пришла.

– Ты на самом деле не боишься, что мы тебя сейчас бритвой по горлу вместе с мальчиком твоим, – и концы в реку? – после паузы спросил Витя, совершенно перестав походить на дедулю-одуванчика.

– Ну, тогда вам точно крышка, – спокойно ответила я, хотя внутри-то все оборвалось от ужаса – а ну, как и вправду? И никто ничего не сделает – Савва тоже тут ляжет, их же четверо, да в машинах двое…

Дедок рассмеялся, снова приняв благообразный вид:

– А ты молодец! Жаль, не парнем родилась, толк вышел бы. И башка варит. Мне с твоим паленым Акелой рамсить вообще интереса нет, от него ж даже в бункере не убережешься, а я стар уже в партизан-то играть. Не те силы, точно ты сказала. Давай договариваться.

– Мне нужны гарантии. Иначе ничего не отдам.

– Воровское слово не гарантия тебе? Эх ты, папина дочка…

Какой у меня был выбор? Никакого, все верно. Не самое крепкое слово по нынешним временам, но ладно. Я достала из сумки фотографии, которые Никита сунул туда еще в машине, и положила на стол перед Витей. Он долго рассматривал их, потом поднял глаза и спросил:

– Не понял ничего. Что за кидалово?

– Это номер телефона жениха Лены, по коду установите страну и город, мне некогда возиться было. Но это на пять минут дел. Она у него – могу голову прозакладывать.

– И что же ты хочешь, чтобы я с ней сделал? – медленно протянул Витя, подвигая фотографии Проне.

– Мне все равно.

– И не жалко?

– Мне? Нет.

– Ну, ты даешь, Витя! Она из винтаря людей валит, как бутылки в тире, а ты у нее про жалость спрашиваешь, – захохотал молчавший до сих пор Проня, пряча фотографии во внутренний карман пиджака.

– Про людей – я же сказала, сперва докажите, потом предъявляйте, – сказала я, стараясь держаться как можно спокойнее и ровнее.

– Ладно-ладно, замяли!

Меченый внимательно наблюдал за мной, за тем, как я говорю, как пью кофе, как отвечаю, и по его глазам я видела, что мои манеры его вполне устраивают. И тут мне в голову пришла мысль.

– Можно, я задам вам один личный вопрос? – решилась я.

– Очень личный? Или при людях можно? – усмехнулся он.

– Можно. Скажите, пожалуйста, эта история с клинком в музее… и со статьей – ваших рук дело?

Меченый перевел взгляд на Проню, тот улыбнулся:

– Это ж с чего и как догадалась?

Я пожала плечами:

– Что тут гадать? Достаточно знать, как обстоят дела в нашей семье и кто такой мой муж, чтобы понять, как именно убрать его подальше. Вам не было выгодно его убивать – тогда папа неминуемо ввязался бы в конфликт, но уже иначе. Вам просто нужно было, чтобы Акела ушел.

Они снова переглянулись. Меченый сделал глоток из стакана:

– Ну, дальше расскажи.

– А что – дальше? Дальше все просто. Кто-то из ваших пришел в музей, прикинул, что клинок этот можно запросто снять и повесить на место – требуется на все минут десять. Я сама пробовала створку витрины открыть, это оказалось легко и совершенно без шума.

Проня захохотал:

– Ну, дает девка! От горшка два вершка, а умная!

Меченый поморщился:

– Не перебивай. Складно рассказывает, а я сказочки люблю.

«Нашел Шахерезаду!» – зло подумала я, отпивая глоток кофе, потому что в горле пересохло.

– Потом вы послали уже двоих. Один старушку отвлекал, второй клинок снимал. Думаю, что его даже из зала не выносили, там полно углов, в который можно поставить, а потом взять незаметно и на место вернуть. Убедились, что бабуля ушла звонить, а сами клинок повесили, как висел, да и ушли. Правда, никто не подумал, что телевизионщики заинтересуются. Пришлось еще и раскошелиться, да? Заплатить, чтобы канал опровержение дал – мол, не было кражи.

Я перевела дыхание и посмотрела на Меченого. Тот сидел, сложив руки на столе, смотрел куда-то мимо меня и думал. Никита снова несильно пнул меня ногой, но получил сдачи и скривился.

– Дальше рассказывать?

– Валяй, – разрешил Витя. – Мне интересно, где прокол был.

– Прокол был в том, что никто из ваших людей не разбирается ни в изготовлении, ни в маркировках клинков, ни в их дефектах. А если бы был у вас такой специалист, то он сказал бы сразу, что никогда, ни при каких условиях Акела не заинтересовался бы клинком из нашего музея.

– Это почему?

– Я могу подробно рассказать, но это долго и не очень понятно. Скажу в двух словах: этот клинок не представляет ценности для коллекционера, так как он – подделка.

– Как это? – вскипел вдруг Проня, и я поняла, что эта «операция» была его разработкой. – Как – подделка?! Да он мне, сука, клялся и божился!

– Погодь, – оборвал Меченый, – не семени здесь. Подделка, говоришь? А как же подпись? Имя мастера – или как там?

– Вот я и говорю: не разбирается у вас в этом никто. Иначе увидели бы, что лишний иероглиф там в имени. За это я и зацепилась, – призналась я, покручивая чашку на блюдце.

Меченый кинул короткий злой взгляд на Проню, очевидно, предвещавший не особенно приятный разговор, потом пожевал губами и произнес:

– Отцу передай: если бы у меня была такая дочь, как ты, я б и умирать спокойно согласился.

Я поняла, что аудиенция окончена, можно вставать и уходить. Но папа всегда говорил, что не главное – закончить «стрелку» так, как тебе надо, главное – уйти с нее живой. Так что не факт, что на выходе нас не покрошат в капусту… Не наговорила ли я лишнего, задав вопрос о клинке, надо ли было демонстрировать свою осведомленность? Теперь не вернешь уже ничего, конечно…

Я пошла первой, понимая, что в любом случае шансов у меня будет немного, так есть ли смысл прятаться? Сидевшие в баре Витины охранники окинули меня недобрыми взглядами, но с места не тронулись. Самым страшным оказалось миновать их и подставить спину. В этот момент может произойти что угодно, и уже никак не повлияешь, не изменишь, не перерешишь. Я почувствовала, как стала мокрой спина под платьем, как на лбу выступила испарина – оказывается, умирать страшно. А ждать смерти – еще страшнее, просто невыносимо…

Только оказавшись на улице и дойдя до машины, я поняла, что все. Все кончилось, я выиграла, осталась жива, сейчас уеду отсюда и забуду этот день, как страшный сон. Опираясь на капот руками, чтобы не упасть от навалившейся слабости, я увидела, как из ресторана выходит Савва, садится в свою машину, но с места не трогается, ждет, пока поедем мы. Грамотный…

– Садитесь, Александра Ефимовна. – Никита открыл мне дверку, я, пошатываясь, дошла и села, чувствуя, что совершенно раскисаю. Так бывало всегда после жесткого самоконтроля – стоило немного его ослабить, как организм совершенно отказывался мне подчиняться.

Едва Никита завел двигатель, как я разрыдалась, уткнувшись лбом в колени.

– Ну, Александра Ефимовна, это не дело, – проговорил Никита, одной рукой ведя машину, а другой гладя меня по голове. – Если вы так каждый раз рыдать будете, то сил не останется. Все ж хорошо кончилось! Я сам, признаться, на выходе труханул – а ну, думаю, в спину шмальнут, и поминай как звали? А я вчера Тинке предложение сделал.

– Молодец, – прорыдала я.

– А она, как вы и говорили, обрадовалась. Аж засветилась вся. Чудной вы народ, бабы…

Никита привез меня домой. Я, правда, упиралась и ехать не хотела, но он не стал слушать, заблокировал двери и повез в поселок.

Там со вчерашнего дня все были на иголках, и первое, что сказал мне вышедший на шум машины во двор папа, было не очень приличное выражение, характеризовавшее меня как непутевую дочь. Я пропустила это мимо ушей – от сарая, бросив на землю шест-бо, ко мне шел Акела, голый по пояс. От его разгоряченного тренировкой тела на легком морозце валил пар. Он подошел и остановился в трех шагах, наклонил голову:

– Аля…

И я увидела бессонную ночь, которую он провел, тревожный день, когда не мог дозвониться… Мне вдруг стало так стыдно за себя вчерашнюю, что захотелось убежать и спрятаться. Я заставила волноваться двух любимых людей, волноваться из-за пустяка – из-за моей уязвленной гордости. Дура… надо беречь каждый миг, когда мы можем прикоснуться к любимому человеку, сказать ему о чувствах, просто побыть вместе. Беречь – потому что внезапно может стать поздно!

– Саша… – Я шагнула к нему, прижалась и пробормотала: – Прости меня…

– Я бы тебя выпорол, Сашка, – сказал сзади папа, – но вот этот, боюсь, не позволит.

– Детей, Фима, воспитывают терпением и лаской, – улыбнулся Акела, подхватил меня под коленки и усадил на согнутый локоть. – Расскажи, как тебе это удалось, – спросил он у меня, и я удивилась:

– Что удалось?

– Не туфти, Сашка! – буркнул отец. – Меченый звонил час назад.

– Ну, тогда чего вы спрашиваете?

– Как ты сделала-то его?

– Неважно! У меня просто случайно оказалось то, что мне не нужно, а ему пригодилось. И больше ничего не скажу. Где Соня?

Тут они оба захохотали:

– Она нашла себе нового кумира, – сказал муж, направляясь со мной на руках к дому. – Ее теперь от Сары Иосифовны не оторвать.

– О, ну все! Эта дружба ничего хорошего нам не сулит.

– Еще бы! – улыбнулся Акела. – Соня теперь торчит в ее комнате, сидит с ней и Галей в кухне, и уже успела перенять пару специфических выражений на диалекте. Это надо слышать…

Ночью, в постели, Акела прижал меня к матрасу всем телом, поцеловал и прошептал:

– Я так горжусь тобой, Алька… Но прошу: никогда больше не повторяй таких фокусов!

– Ты же сам просил тебе не врать. Ну, так не заставляй, ладно?

Акела только вздохнул…

Я хотела затеять с ним разговор по поводу отдельного жилья и уже открыла рот, как вдруг совсем иными глазами взглянула на лицо мужа. Акела стал выглядеть ровно на свои годы, словно постарел за одну ночь. Осунулся, глаз ввалился, и выражение какой-то тяжелейшей, неизмеримой усталости появилось во всем его облике. Что же я делаю, господи? Как я могу? Мало мне ночного побега, дневной эскапады с Меченым, так я сейчас еще добью его капризным желанием жить отдельно. Конечно – ему же заняться больше нечем, только потакать этим капризам. Хочу туда, хочу сюда, дай, принеси, сделай! И ведь ни разу Саша не сказал мне ни слова… Нет, дорогая, сейчас ты прикусишь свой язык и никогда больше не станешь приставать к мужу с ерундой типа переезда. Завтраки-ужины совместные ей не нравятся! Королева выискалась! Ничего, потерпишь! Не пришлось бы потом локти кусать – когда за этот стол посадить некого будет. Вспомнишь тогда и салфетки в кольцах, и скатерти накрахмаленные, и фарфор кузнецовский. Нет уж, семья – это всегда компромисс, это взаимное уважение, это умение прощать и забывать. Вот Акела – он все это умеет.

– О чем ты думаешь, малышка? – целуя меня в плечо, спросил муж.

– О том, как мне повезло. Я правильно вышла замуж.

– Эта мысль посетила тебя только что?

– Нет, Саша. С этой мыслью я живу с того самого дня, когда мы обменялись кольцами, даже раньше. Когда я впервые поняла, что мне не нужно никого, кроме тебя.

Евгения

Она сидела на кровати, поджав под себя ноги и укутавшись голубым покрывалом. Сказка, начавшаяся недавно, закончилась. Она – как арестантка в этой комнате, за стеной – человек, который три раза в день приносит ей еду и выпускает в душ и в туалет. Все остальное время она сидит здесь, запертая на ключ. Анфиса Валентиновна, посылая в адрес Жени проклятия, уехала к дочери, и ее комнаты стоят пустыми. Во всем виновата только она, Женя. В том, что поверила этой Елене, что помогла забрать из школы девочку, а потом оказалось, что родители ее никуда не уезжали, а искали ее по всему городу. Что дед этой кудрявой Сонечки – владелец банка, в котором Женя работала, а отец – действительно тот огромный одноглазый начальник службы безопасности.

Женя снова вспомнила тот день, когда узнала об этом, вспомнила, как выбежала из здания банка в одной униформе и побежала сломя голову домой, чтобы взять Соню и привести ее к отцу, потому что поняла, что нажила себе огромные неприятности, согласившись помочь Елене. Как во дворе наткнулась на полицию, окружившую три трупа возле их подъезда. Как взлетела по лестнице и в открытой квартире нашла только задыхающуюся от испуга Анфису Валентиновну, которая даже объяснить ничего толком не могла. Она несколько раз звонила Елене, но та была недоступна, и Женя вдруг отчетливо поняла, что никогда больше ее не увидит – Елена подставила ее, и теперь она, Женя, виновна в похищении девочки. А к вечеру приехал Сайгачев с молодым парнем, вошел в Женину комнату и негромко сказал, привалившись к стене плечом:

– Твое счастье, что ни с моей дочерью, ни с моей женой не случилось ничего страшного. Если не хочешь оказаться под судом за похищение ребенка, выкладывай все, что знаешь. На зоне таким, как ты, очень тяжело и физически, и морально. Не заставляй меня брать грех на душу и сдавать тебя в ближайшее отделение полиции. Я все знаю о твоей сестре, без тебя она обречена.

И Женя, захлебываясь слезами, рассказала все до последней мелочи, все, что смогла вспомнить. Сайгачев слушал ее, не перебивая, а молодой парень молча сидел на стуле у двери. Когда Женя закончила, Сайгачев встал и так же негромко сказал:

– Пока ты посидишь дома. Шума не поднимай – это не в твоих интересах. Это Вадим, – кивнул он в сторону парня, – он поживет в соседней комнате. Будет тебя кормить и охранять. Но сидеть будешь под замком. Все поняла?

– А… дальше? – боязливо спросила Женя, понимая, что не имеет права даже рот открыть и что-то возразить, иначе все, что сказал этот человек, он выполнит, а тюрьма не казалась ей хорошей перспективой.

– А дальше будет видно.

– Но… Лена… – пролепетала она, понимая, что сестра останется без ухода.

– За сестру не бойся.

Он ушел, а молчаливый Вадим остался. Правда, однажды они поговорили – когда она стелила ему постель в Лениной комнате. Он спросил, что она любит есть, какие продукты предпочитает. Список был коротким, как, собственно, и разговор. Вадим ходил за продуктами, готовил еду, ел вместе с Женей, словно следил, чтобы не голодала. И все. Иногда он просил разрешения посмотреть кино, и Женя разрешала, включала ноутбук и отворачивалась к стенке, уткнувшись в книгу.

Через пять дней Женя почувствовала, что сходит с ума – она ничего не знала о сестре, а потому рискнула попросить у Вадима разрешения позвонить в больницу.

– Я сам не решаю, погоди пять минут. – Парень захлопал ресницами и вышел в кухню, а через несколько минут вернулся и протянул телефон: – Звони.

Женя набрала номер и с замирающим сердцем ждала ответа. Когда трубку взял заведующий, она что-то сбивчиво заговорила, но он, едва услышав фамилию, сказал:

– Не волнуйтесь, с вашей сестрой сиделка, она в отдельной палате, пост круглосуточный, все препараты есть, лечение проводится. Состояние стабильное.

С трудом выдавила какие-то слова благодарности и, отдав телефон Вадиму, легла на кровать, накрылась с головой покрывалом и заплакала. Она поняла, что все это организовал для Лены Сайгачев – больше некому. И этот поступок совершенно незнакомого человека, которому она причинила столько боли, окончательно добил Женю. Она поняла, что с такой тяжестью жить просто невозможно. Нельзя – и все. Нельзя просыпаться и знать, что ты сделала людям зло, а они отплатили тебе добром. А главное – у нее теперь совершенно нет будущего. Никакого. Она не сможет вернуться в банк, ей обеспечат такую репутацию, что даже захудалая фирма не возьмет ее мыть полы. На что они будут жить? Как она будет лечить Лену? Нет, это невозможно. Она много раз видела в кино, как прыгают из окон или с крыш. Приезжают полицейские с психологом, уговаривают, заманивают, обманывают. Но нет – она не позволит себя так обмануть. Она не будет делать это демонстративно. Просто откроет окно и выпрыгнет головой вниз!

Женя сбросила покрывало, рывком открыла окно и вскочила на подоконник, невольно удержавшись руками за створку и не сразу шагнув вниз.

– Господи, как страшно, – прошептала она, глядя вниз. – А если я умру не сразу? Если я буду лежать, как Лена?

Она снова чуть нагнулась, глядя, как приближается асфальт, припорошенный белым, чистым снегом.

– Ну, прыгай, что же ты замерла? – раздался за спиной насмешливый женский голос, и Женя, уцепившись похолодевшими пальцами за раму, повернулась.

На пороге комнаты с ключом в руках стояла невысокая, миниатюрная женщина с густыми черными волосами, сколотыми на затылке заколкой-крабом, в кожаных брюках, высоких грубых ботинках и кожаной куртке на серой норковой подкладке. Она крутила ключ на пальце и рассматривала стоящую на подоконнике Женю с каким-то почти медицинским любопытством.

– Что же ты стоишь? Прыгай. Все проблемы разом разрешатся! Сама в морге, сестру, скорее всего, там и дождешься – кому вы нужны, безродные? Только на препараты в анатомичку. Прыгай, Женя! Жизнь – дерьмо, раз на дороге один дерьмовый человек попался.

– Кто… кто вы? – облизывая губы, спросила Женя, но с окна не слезла, так и стояла, держась занемевшими пальцами за раму.

– А это откуда посмотреть. Если по крови – то никто. А если так… то сестра. По матери. Что – удивилась? А когда дочь мою из школы уводила – не думала, да? Конечно, не думала, откуда тебе знать!

Женщина вошла в комнату, приблизилась к окну и вдруг резко схватила Женю за руку крепкими, сильными пальцами так, что девушка завизжала от боли.

– А ну, слезай с окна, дура! – дергая Женю за руку и срывая ее с подоконника, зло бросила женщина. – Решила хитрее всех быть? Не выйдет! У тебя долгов здесь накопилось – по самое не балуйся. Сестру на ноги поставь, потом хоть из окна, хоть под поезд, поняла, дура?

Она порылась в кармане куртки и достала… часики-луковку на цепочке, присела на корточки рядом с лежавшей ничком Женей и, покачав перед ее глазами вещицей, проговорила:

– Узнаешь?

– У-узнаю…

– Ну, вот и я узнала. Мама носила их всегда, только дома снимала. Но раньше тут были наши фотографии – братьев моих, отца и моя. Потому и четыре лепестка. Но когда она решила нас из своей жизни выкинуть, то и от снимков избавилась. Потом вы появились. Да только поздно, видимо. Ты знаешь, что с ней случилось?

– Умерла… – пролепетала Женя, не сводя глаз с часов.

– Повесилась. Решила, что ей так легче будет. Всегда думала только о себе – как ей лучше, как ей проще, теплее, мягче, уютнее! Нас бросила, вас бросила. И ты – в нее. Давай, прыгни и брось свою Лену! У нее никого нет больше.

– Как… как вы это нашли? – Женя протянула руку и молящим взглядом уставилась на странную гостью.

– Лазарь отдал. Ювелир. На, забирай, пусть тебе на память будут. – Тяжелая цепочка змеей скользнула в Женину ладонь, прикрыв луковку-часики.

Женщина встала и направилась к двери, но потом вернулась и положила перед Женей два конверта.

– Это вам. Тебе и сестре. Отец мой счета открыл, карточки и пин-коды внутри. Завтра можешь на работу выходить, там никто ничего не знает, думают, ты за сестрой ухаживала.

– Спасибо, мне…

– Так, вот блеять не надо, овец я не люблю, – брезгливо поморщилась женщина. – Дают – бери. Лечи сестру. И это… окно закрой, холодно очень.

Женя поднялась, взяла трясущимися руками конверты и растерянно посмотрела на женщину:

– Я не знаю, как мне вас благодарить… я… я ведь не знала… я бы никогда… я же…

– Хватит, – оборвала ее незнакомка. – Живи на здоровье.

Повернувшись, она пошла к выходу, повесив ключ на крючок.

– Как вас зовут? – окликнула Женя, поняв, что даже не знает ее имени.

Женщина обернулась, застегивая куртку, и на лице ее появилась улыбка:

– Александра.

…Ее шаги уже давно стихли на лестнице, а Женя так и стояла с прижатыми к груди конвертами, повторяя про себя ее имя. Имя человека, не только спасшего ей сейчас жизнь, но и протянувшего руку помощи.

– Александра… сестра… – прошептала Женя, смахнув слезы, и подумала: вот как только Ленка на ноги встанет, они непременно разыщут ее и поблагодарят вдвоем.

В том, что теперь сестра непременно поднимется, Женя больше не сомневалась. Они должны отплатить добром этой женщине за все, что невольно успела причинить Женя!

Александра

Я вышла из подъезда, закурила и зажмурилась от нестерпимо блестевшего снега. Хороший декабрь в этом году, мороз легкий, а снег чистый, и ветра нет. Сейчас попрошу Сашку заехать в магазин за подарками, а то мне все некогда, а сегодня как раз и муж свободен, и машина под рукой. И вдвоем побудем, и дело нужное тоже сделаем.

Акела ждал меня в соседнем дворе, смахивал со стекла джипа налипшие снежинки.

– Ну как?

– Нормально.

Я не стала говорить, что только сейчас, десять минут назад, сняла с окна эту запутавшуюся дурочку Женю, что наорала на нее и очень хотела отлупить за ее глупость. Я и так сделала над собой нечеловеческое усилие и поехала сюда, чтобы избавить от поездки не очень хорошо чувствовавшего себя отца. Открытие счетов – это была его идея, я знала, но не полезла. В конце концов, это его деньги, я не вправе указывать, куда и как их тратить. Хотел помочь – пусть. Мне же просто интересно было взглянуть на эту девочку. Честно скажу: после того, как я увидела ее в заношенном халатике, стоящую одной ногой на карнизе, меня вдруг пробила такая необъяснимая жалость к ней, что я совершенно перестала злиться. Когда-то давно я тоже пыталась свести счеты с жизнью, узнав, что у меня никогда не будет детей. И только любовь Сашки, только его безграничная любовь и преданность вернули меня с того света. Надеюсь, что и у этой Жени тоже появится кто-то, кто поможет ей!

В конце концов, скоро Новый год. Может, как раз в эту ночь случится еще одно чудо?

Примечание

1

Не надейся, что молитвой изменишь предначертание богов (лат.).

Content

Марина Крамер
Последнее японское предупреждение

Александра

Евгения

Александра

Евгения

Александра

Евгения

Александра

Евгения

Александра

Евгения

Александра

Евгения

Александра

Евгения

Александра

Евгения

Александра

Примечание