Баронесса Эмма Орчи

Рыцарь любви

Глава 1

Париж

Сентябрь 1792 года

Грозная волнующаяся толпа заливала улицы Парижа, наполняя воздух то стонами, то смехом, то диким ревом. Трудно было поверить, что это люди; это были дикари, возбужденные низменными страстями, опьяненные ненавистью, жаждавшие мести. С наступлением солнечного заката массы народа толпились обыкновенно у Западной заставы, на том самом месте, где через десять лет гордый деспот воздвигнет бессмертный памятник народной славе и собственному тщеславию.

Там происходили сцены, ужасно забавлявшие народ: ловля аристократов, которые, переодеваясь в чужое платье, пытались ускользнуть от Комитета общественного спасения. Мужчины наряжались женщинами, женщины — мужчинами, детей одевали в нищенские лохмотья. И все эти ci-devant[1] графы, маркизы, герцоги бежали в Англию или какую-нибудь другую проклятую страну, чтобы подстрекать иноземцев против революционной Франции или собирать армии для освобождения узников Тампля — лишенных трона французских королей. Аристократы твердо держались старых идей, но древность рода, благородство происхождения — словом, все, чем прежде гордилась Франция, приносилось теперь в жертву безграничному стремлению к свободе, равенству и братству — увы! — вполне теоретическому.

Казни превратились в бойню, прекращавшуюся лишь поздно вечером, да и то лишь потому, что перед закрытием застав толпа бежала на окраины любоваться страданиями захваченных беглецов. Потомки тех, кто со времен Крестовых походов считался цветом Франции и властно попирал права народа аристократическими ногами в изящных башмаках, нашли своих судей: Францией правил сам народ, и гильотина ежедневно поглощала все новые жертвы, не разбирая ни пола, ни возраста. Гибли старики, молоденькие девушки, дети. Наконец народная ярость потребовала казни короля и королевы. И все это было в порядке вещей, так как тяжелый вековой труд не спасал народ от голода и нищеты, и тем, кто создал нынешний двор и страшное сословное неравенство, приходилось теперь спасаться от народного гнева и мести.

Беглецам редко удавалось благополучно миновать заставы. Сержант Бибо, охранявший Западную заставу, проявлял необыкновенное чутье и безошибочно отличал аристократа в самом совершенном маскарадном костюме. Вот тут-то и начиналась потеха! Дядя Бибо обладал большим юмором, и стоило посмотреть, как он долго прикидывался обманутым и, наигравшись своей жертвой, как кошка — мышкой, ловил беглеца в тот самый момент, когда несчастный уже считал себя вне опасности. Забавно было видеть, как какая-нибудь гордая маркиза, очутившись в когтях Бибо, вдруг начинала сознавать, что завтра ей предстоит краткий суд и нежные объятия мадам Гильотины. Неудивительно, что и в описываемый прекрасный сентябрьский вечер толпа у заставы Бибо пребывала в сильном возбуждении и нетерпеливо ждала интересного зрелища. Жажда крови, как известно, растет по мере ее удовлетворения, делая толпу ненасытной; сегодня толпа видела сто отрубленных голов и неудержимо стремилась на завтра заручиться таким же зрелищем.

Бибо сидел на опрокинутой бочке у самой заставы, окруженный небольшим отрядом, набранным из военных граждан великой республики. Им таки пришлось поработать в последнее время: Бибо каждый день ловил роялистов и отсылал их к доброму патриоту Фукье-Тенвилю, председателю Комитета общественного спасения. Бибо очень гордился тем, что отправил на гильотину по крайней мере полсотни аристократов, и его усердие удостоилось даже одобрения Дантона и Робеспьера.

Сегодня все сержанты, охранявшие заставы, получили особенно строгие инструкции: в последнее время чересчур много аристократов благополучно перебралось в Англию. Через Северную заставу бежала целая семья, и сержант Гроспьер поплатился за это собственной головой.

Ходили упорные слухи, что все удачные побеги были организованы небольшим кружком каких-то удивительно дерзких англичан, посвятивших себя борьбе с гильотиной, у которой они нагло вырывали ее законные жертвы чуть не из-под самого носа. Их подвиги сделались так постоянны, носили характер такой обдуманности, что скоро ни у кого уже не оставалось сомнений в существовании организованного кружка, руководимого, по-видимому, отважным и дерзким человеком. Говорили даже, что он и те, кого он спасал, были наделены даром становиться у заставы невидимыми, и, значит, дело не обходилось без помощи нечистой силы. И действительно, никто никогда не видел таинственных англичан, но гражданин Фукье-Тенвиль часто получал от них загадочные извещения, то находя их в карманах своего сюртука, то получая их в толпе, прежде чем мог заметить, от кого именно. Эти извещения неизменно заключали в себе короткое напоминание, что союз таинственных англичан продолжает свою деятельность. Вместо подписи на бумаге всегда был изображен звездообразный ярко-красный цветок, известный в Англии как пимпернел[2]. За получением дерзкой записки следовало обыкновенно донесение, что несколько роялистов, большей частью аристократов, благополучно переправились в Англию.

Стража у застав была усилена, сержантам за недосмотр пригрозили гильотиной, а за поимку англичан было обещано пять тысяч франков. Никто не сомневался, что счастливцем, которому достанутся эти деньги, будет Бибо, да и сам он не опровергал всеобщего убеждения. Поэтому толпа каждый вечер собиралась у Западной заставы, чтобы не пропустить интересного момента, когда англичанин попадет наконец в лапы республики.

— Гражданин Гроспьер дурак! — важно говорил Бибо своему капралу. — Жаль, что не я стоял на прошлой неделе у Северной заставы. Да, Гроспьер положительно дурак! — И он даже плюнул, выражая этим плевком презрение к глупости своего злополучного товарища.

— Но, гражданин, как это могло случиться? — спросил капрал.

— А вот как! — торжественно начал Бибо, поглядывая на толпу, жадно ловившую каждое его слово. — Все мы слышали про этого проныру англичанина с его проклятым Алым Первоцветом. Уж через мою-то заставу ему ни за что не пробраться, если только он не сам дьявол! Ну а Гроспьер-то глуп. Видит он, что проезжает телега с бочками и правит ею старик с мальчиком. Гроспьер, положим, был под хмельком, но все же в полном порядке; он заглянул в бочки, то есть не в каждую из них, а в большинство: они оказались пустыми; ну, он и пропустил их.

В толпе послышался ропот негодования.

— А через час, — продолжал сержант, — прибегает запыхавшийся гвардейский капитан с отрядом солдат. «Пропустили недавно телегу?» — спросил он. «Как же, — ответил Гроспьер, — с полчаса назад». «Так отправляйтесь же сами на гильотину, гражданин сержант! — грозно закричал капитан. — В бочках проехал бывший герцог Шали со всем своим семейством». «Как?» — в ужасе закричал Гроспьер. «А так! Возница-то был не кто иной, как чертов англичанин, проклятый Алый Первоцвет!» Каково, товарищи?

Слова Бибо приветствовали дружные ругательства.

— Гражданин Гроспьер, конечно, заплатил за это своей головой, но, черт возьми, как можно быть таким дураком? — И Бибо от всей души расхохотался над глупостью злосчастного товарища. — А капитан, — продолжал он, — кричит между тем: «В погоню, братцы! Помните о награде! Скорей! Они еще не успели далеко убраться!» И бросился за заставу, а за ним последовали и его солдаты — всего двенадцать человек.

— Да ведь они их не догнали! — послышалось в толпе.

— Будь проклят этот Гроспьер за глупость! Он вполне заслужил свою участь! Как это не осмотреть хорошенько бочки?

Все эти восклицания, по-видимому, очень забавляли Бибо, и он так хохотал, что по его щекам текли слезы.

— Ну, — сказал он наконец, — аристократов-то в бочках вовсе не было, да и возница, оказывается, вовсе не англичанин.

— Как? Что?..

— Ну да! Гвардейский капитан — переодетый англичанин, чтобы его черт побрал! А двенадцать его молодцов — самые что ни на есть аристократы!

Толпа безмолвствовала; в происшествии было положительно что-то сверхъестественное, — республика, хоть и уничтожила Бога, не могла уничтожить в человеческих сердцах страх перед неведомыми силами.

Близился час заката. Бибо приготовился закрывать заставу.

— Эй, телеги, вперед! — приказал он.

Несколько крытых повозок выстроились в ряд, готовые оставить город, чтобы в соседних деревнях запастись провизией для завтрашнего базара. Почти все они были хорошо известны Бибо, так как по два раза в день проезжали заставу.

Перекинувшись несколькими словами с двумя-тремя возницами, большей частью женщинами, Бибо тщательно осмотрел внутренность повозок и произнес:

— Я не намерен попасться, как глупый Гроспьер.

Эти женщины обычно проводили целый день на Гревской площади, у подножия гильотины, занимаясь вязанием и болтовней и в то же время наблюдая за тележками, подвозившими новые жертвы террора. Какое это было забавное зрелище! Места брались с боем. Бибо, дежуривший днем на площади, узнал некоторых «вязальщиц», как их называли, любовавшихся сегодня на работу гильотины и обрызганных кровью проклятых аристократов.

— Эй, бабка! Что это у тебя в руке? — спросил он одну из фурий, которую видел еще недавно на площади.

На рукоятке ее кнута красовался целый пучок локонов самых разнообразных оттенков — серебристых, золотистых, темных.

— Это? — спросила ведьма, с грубым хохотом расправляя локоны костлявыми пальцами. — А я, видишь ли, подружилась с милым дружком мадам Гильотины, вот он и отрезал для меня эти локончики с тех головок, что скатились сегодня. Он и на завтра обещал мне такой же подарочек, да вот не знаю, приду ли завтра на свое обычное место.

— Что так? — спросил сержант, который хотя и был грубым солдатом, не мог не содрогнуться при виде этого отвратительного подобия женщины с ужасным трофеем на рукоятке кнута.

— Внук заболел черной оспой, — сказала она, указывая пальцем на свою тележку. — Говорят даже, будто это чума. Завтра меня, пожалуй, и в Париж не впустят.

При этих словах Бибо с проклятием отскочил от женщины; толпа также быстро отхлынула; если что-нибудь могло еще внушить ужас и отвращение этим огрубелым существам, то именно страшная заразная болезнь.

Старуха со своей повозкой осталась одна посреди дороги.

— Проклятый трус! — сказала она Бибо. — Неужели ты испугался?

— Убирайся со своим чумным отродьем! — грубо крикнул сержант.

Старуха опять захохотала и, подстегнув свою лошадку, выехала за заставу.

Этот инцидент испортил весь вечер. Люди начали подозрительно оглядывать друг друга: уж не проникла ли чума в их среду? Вдруг, как и в истории Гроспьера, на сцене появился гвардейский капитан, но Бибо хорошо знал его, и нечего было опасаться, что он превратится в переодетого англичанина.

— Телега! Телега! — крикнул он, едва переведя дух.

— Какая телега? — резко спросил Бибо.

— Крытая телега с женщиной на козлах!

— Ты говоришь о старухе, в повозке которой внук, заболевший чумой?

— Ну да! Неужели ты пропустил ее?

— Тысяча чертей! — пробормотал Бибо, и его красное лицо моментально побледнело от ужаса.

— В телеге спряталась бывшая графиня де Турнэ с двумя детьми; все они предатели, осужденные на смерть!

— А женщина на козлах? — пролепетал Бибо, у которого мурашки забегали по спине.

— Да это, черт возьми, был сам англичанин. Проклятый Алый Первоцвет! По крайней мере дело сильно на это смахивает. Если это правда, берегись, Бибо!

Глава 2

Дувр, «Приют рыбака»

Салли была страшно занята в кухне, где над гигантским очагом в ряд выстроились кастрюли и сковородки. В углу, над огромной жаровней, медленно вращался вертел, поворачивая к огню то одну, то другую сторону дивного английского ростбифа. Две юные судомойки, разгоряченные, запыхавшиеся, с высоко засученными рукавами на полных, с ямочками, руках, суетились около очага, весело хихикая, едва только мисс Салли на минутку отворачивалась; старая Джемайма не переставая ворчала на них.

— Эй, Салли! — раздался из зала веселый голос.

— Господи, — с добродушным смехом воскликнула Салли, — им опять что-то понадобилось.

— Пива, конечно! — проворчала Джемайма. — Уж не думаешь ли ты, что Джимми Питкин удовольствуется одной кружкой?

— У мистера Гарри тоже, кажется, страшная жажда, — подмигнув подруге, ехидно заметила Марта, одна из маленьких служанок.

Обе опять захихикали, и Салли бросила на них сердитый взгляд, многозначительно потирая руки, которые, очевидно, чесались добраться до красных щек Марты. Однако врожденное добродушие взяло верх, и Салли, молча пожав плечами, продолжила жарить картофель.

— Эй, Салли! Салли!

На этот раз к голосам присоединился стук оловянных кружек о дубовые столы.

— Отец и сам мог бы подать пиво, — проворчала Салли, когда Джемайма, сняв с полки два кувшина с пенившимся пивом, начала наливать его в оловянные кружки. «Приют рыбака» славился этим напитком еще со времен короля Карла. — Он ведь знает, что мы все здесь заняты.

— Он слишком занят разговорами о политике с мистером Хемпсидом, чтобы затруднять себя заботами о твоей кухне, — проворчала Джемайма.

Салли подошла к маленькому зеркальцу, висевшему на стене, наскоро пригладила волосы и, кокетливо приколов к своим черным кудрям нарядный чепец, захватила в каждую руку по три кружки с пивом и понесла их в зал.

В конце XVIII века «Приют рыбака» далеко не имел той известности и значения, какими пользуется в наши дни, но и тогда это была старая почтенная гостиница, и ее дубовые стены, скамьи с толстыми спинками и полированные столы с отпечатками пивных кружек в виде причудливо переплетенных колец давно почернели от времени. На темном фоне дуба ярко выделялись горшки с красной геранью и голубыми «кавалерскими шпорами», украшавшие высокое решетчатое окно. Хозяин этой гостиницы обладал солидным достатком, о чем свидетельствовало обилие оловянных кружек в прекрасных старинных буфетах и прочной медной посуды над очагом, светившейся, как золото. Вообще весь внешний вид гостиницы наводил на мысль о почтенных и постоянных посетителях и вытекающем отсюда благоденствии.

Появление Салли было встречено в зале восторженными криками. Краснея и хмурясь, но все-таки улыбаясь, она принялась разносить кружки.

— А я уже думал, что все вы в кухне оглохли, — проворчал Джимми Питкин, выразительно проводя рукой по своим сухим губам.

— Ну, что за спешка такая, — засмеялась Салли, ставя перед ним кружку. — Уж не помирает ли у вас бабушка, и вы так торопитесь, чтобы застать еще ее отлетающую душу?

Дружный хохот приветствовал эту остроту, надолго развеселившую присутствующих. Не торопясь вернуться к своим кастрюлям, Салли разговорилась с каким-то юношей.

У камина, широко расставив ноги, стоял с глиняной трубкой в зубах сам хозяин гостиницы, достопочтенный Джеллибэнд, продолжавший дело отца, деда и прадеда. Это был типичный деревенский англичанин той эпохи, когда расовые предрассудки, как стеной ограждавшие Англию от континента, сказались особенно ярко и когда каждый англичанин, от владетельного лорда до простого крестьянина, смотрел на Европу как на вертеп разврата, а на остальной мир — как на неисследованную страну дикарей и людоедов. Почтенный хозяин покуривал длинную трубку с видом человека, которому у себя дома, в Англии, ни до кого нет дела и который презирает все, что находится вне ее. На нем были традиционная красная куртка с блестящими медными пуговицами, полосатые бархатные штаны, шерстяные чулки и весьма изящные башмаки с пряжками, в те времена считавшиеся неотъемлемой принадлежностью каждого уважающего себя британского трактирщика. Джеллибэнд обладал прекрасным здоровьем и веселым нравом и, пока миловидная Салли работала, что называется, не покладая рук, в кругу избраннейших из своих посетителей занимался обсуждением судеб народов.

По причине пасмурной погоды в зале уже горели висячие лампы, что придавало ему веселый и уютный вид. Сквозь густые облака табачного дыма виднелись раскрасневшиеся лица гостей, которые, казалось, состояли в прекрасных отношениях друг с другом, с хозяином и со всем светом. Все это большей частью были рыбаки — народ, как известно, страдающий вечной жаждой: соль, вдыхаемая ими в море, сильно влияла на сухость горла. Но гостиница «Приют рыбака» представляла нечто большее, чем место сборищ такого скромного люда: от нее отходила ежедневно почтовая карета Лувр — Лондон, и путникам, переплывшим Ла-Манш, волей-неволей приходилось знакомиться с Джеллибэндом, с его французскими винами и прекрасным домашним пивом.

Сентябрь 1792 года подходил к концу; стоявшая до тех пор прекрасная погода резко изменилась; дождь лил целых два дня и затопил всю Южную Англию. Он и сегодня уныло стучал в решетчатые окна, забираясь даже в печные трубы, так что дрова шипели на огне.

— Господи Боже мой! Виданное ли дело такой сырой сентябрь, мистер Джеллибэнд? — спросил мистер Хемпсид, который, как влиятельная особа, занимал лучшее место у камина.

Джеллибэнд считал этого джентльмена достойным соперником в политических спорах, а во всем околотке Хемпсид пользовался почетом и уважением за свою ученость и знание Священного Писания.

— Не помню такой осени, хотя живу на свете почти шестьдесят лет, — сказал Джеллибэнд.

— Первые три года своей жизни вы не можете помнить, — важно возразил Хемпсид, — так как в этом возрасте ребенок не обращает внимания на погоду; по крайней мере таковы дети в нашем краю, где я живу уже семьдесят пятый год.

Такое преимущество жизненного опыта явилось настолько неоспоримым, что Джеллибэнд сразу не нашел обычного потока возражений и доказательств.

— Похоже скорее на апрель, чем на сентябрь, — продолжал Хемпсид.

— Верно! Но чего же хорошего можно ожидать при современном правительстве? — возразил Джеллибэнд.

Хемпсид глубокомысленно покачал головой, выражая этим глубокое недоверие как к британскому климату, так и к британскому правительству.

— Я ничего хорошего и не жду, — сказал он. — В Лондоне не считаются с мнениями таких маленьких людей, как мы. Впрочем, я на это и не претендую. В Писании сказано…

— Все это так, мистер Хемпсид, но после этого до чего же мы дойдем? По ту сторону Ла-Манша люди убивают своих королей и свою аристократию, а господа Питт, Фокс и Берк все еще спорят, должны ли англичане допустить продолжение этого безбожного дела!

— А я скажу: пусть французы делают что хотят, — возразил Хемпсид, — но немыслимо допустить, чтобы в сентябре шел такой дождь, это даже против природы и Священного Писания, где сказано…

Но едва мистер Хемпсид собрался с духом, чтобы привести одно из изречений, знание которых доставило ему необычайную популярность, как раздался громкий голос Салли:

— Господи, мистер Гарри! Как вы меня напугали!

— Перестань, Салли, дитя мое! — громко сказал Джеллибэнд, стараясь придать строгое выражение своему добродушному лицу. — Перестань дурачиться с этими молокососами и займись своим делом!

— Я и так занимаюсь, отец.

Но Джеллибэнд был непреклонен. Он имел другие планы относительно будущности своей единственной дочери и вовсе не намеревался выдать ее за рыбака.

— Ты слышала меня? — повторил он. — Постарайся приготовить вкусный ужин для милорда Тони, да смотри — такой, чтобы он остался доволен.

Салли немедленно повиновалась.

— Вы ждете сегодня важных гостей? — спросил Джимми Питкин.

— Да, друзей самого милорда Тони, герцогов и герцогинь из-за моря, которым молодой лорд и его товарищи помогли спастись из когтей дьяволов.

— Удивляюсь, зачем они это делают? — заметил Хемпсид. — Что за охота вмешиваться в чужие дела? В Писании сказано…

— Как личный друг мистера Питта, — с едким сарказмом прервал его Джеллибэнд, — вы, пожалуй, готовы повторять вместе с мистером Фоксом: пусть их убивают!

— Извините, я никогда не говорил…

— Уж не подружились ли вы с французами, которые, как слышно, приехали сюда, чтобы заполучить наше сочувствие их варварским поступкам?

— Что вы хотите сказать, мистер Джеллибэнд? Все, что я знаю…

— А я знаю одно, — громко заявил хозяин. — Мой друг Пепперкорн был честнейшим и правдивейшим из англичан, но как только подружился с французами и стал с ними бражничать, то стал судить о революции и свободе совсем как вы, мистер Хемпсид.

Слова Джеллибэнда предназначались для всей компании, которая с благоговейным вниманием выслушивала повествование о Пепперкорне. Два посетителя, судя по платью, настоящие джентльмены, оставив свое домино, с большим интересом прислушивались к выражению интернациональных взглядов Джеллибэнда.

— Вы, по-видимому, полагаете, — сказал один из них, — что французские шпионы — кажется, вы так именно их назвали? — необыкновенно ловкий народ, если так скоро сумели переубедить вашего друга мистера Пепперкорна? Иначе чем же объяснить такой их успех?

— Они просто заговорили его: ведь французы такие краснобаи; вот мистер Хемпсид может вам порассказать, как они всякого могут заставить плясать под свою дудку.

— Неужели? — вежливо сказал незнакомец. — Так не будет ли мистер Хемпсид так добр…

— Нет, сэр, нет! — с раздражением воскликнул Хемпсид. — Боюсь, что не сумею дать вам нужные сведения.

— Ладно! — сказал незнакомец. — Будем же надеяться, что этим шпионам не удастся поколебать ваши стойкие убеждения.

— Ну, сэр, — воскликнул Джеллибэнд с громким смехом, дружно подхваченным его единомышленниками. — Забавные вещи говорите вы, нечего сказать!

— В Писании сказано… — начал Хемпсид.

— Молчите, сэр! — прервал его Джеллибэнд, давясь смехом. — Про меня в Писании ничего не сказано, так как я не был ему известен. Нет, вы только подумайте, к чему я стал бы распивать пиво с убийцами? Никто и ничто не заставит меня изменить своим убеждениям. Притом по-английски они, как слышно, говорить не умеют, а хотел бы я посмотреть, как кто-нибудь из них попробовал бы в моем доме заговорить на своем богомерзком языке!

— Вы уж слишком решительны, — весело прервал его незнакомый джентльмен. — Сэр, вы стоите двадцати французов. За ваше здоровье, почтенный хозяин! Не хотите ли сделать мне честь — распить со мной бутылочку?

— Вы очень любезны, сэр, я ничего не имею против этого, — ответил Джеллибэнд, вытирая слезы, выступившие у него на глазах.

Наполнив два стакана вином, незнакомец подал один из них хозяину.

— Как честные англичане, мы должны все-таки признать, что получаем из Франции и кое-что хорошее, — с усмешкой сказал он, указывая на вино.

— Никто этого и не отрицает, — согласился Джеллибэнд.

— Итак, за здоровье лучшего хозяина в Англии, за нашего уважаемого мистера Джеллибэнда! — провозгласил незнакомец.

— Гип-гип ура! — подхватили присутствующие, и звон кружек слился с громким говором и смехом…

Глава 3

В то жестокое время английское общество очень неприязненно относилось к французам. Из-за Ла-Манша постоянно приходили вести, заставлявшие благородную английскую кровь кипеть справедливым негодованием против убийц, заключивших в тюрьму своего короля и открыто требовавших смерти всех Бурбонов и их приверженцев. Казнь княгини де Ламбаль, молодой и прекрасной подруги Марии Антуанетты, произвела в Англии потрясение.

Аристократов казнили сотнями, и их кровь взывала о мщении. Но ни одно из государств цивилизованной Европы не решалось вмешаться. Тщетно старался Берк настроить британское правительство против революционной Франции; Питт с характеризовавшей его осторожностью доказывал полную невозможность для Англии начать тяжелую и дорогостоящую войну. Фокс поддерживал его, и оба они держались мнения, что инициатива должна была принадлежать австрийскому королю, дочь которого, Марию Антуанетту, свергли с престола и посадили в темницу. Англии же не было никакого дела до того, что французам вздумалось резать друг друга.

Что касается Джеллибэнда и его друзей, то хотя они и не особенно жаловали иностранцев, но, как роялисты и противники революции, негодовали на Питта за его чрезмерную осторожность.

На дворе гостиницы послышались стук копыт и громкий говор, но компания в зале не слышала их; только Салли успела заметить всадника, осадившего коня у крыльца гостиницы, и поспешила навстречу гостю.

— Это, кажется, лошадь милорда Тони, отец, — сказала она, вбегая в зал, но дверь уже распахнулась, и чьи-то сильные руки, сбросив промокший плащ, схватили хорошенькую трактирщицу за талию.

— Что за острые глазки у этой милой Салли! — звучным веселым голосом сказал приезжий, целуя розовые щечки девушки. — Ты с каждым днем хорошеешь, и Джеллибэнду, должно быть, очень трудно держать всех этих молодцов на почтительном расстоянии.

Лорд Энтони Дьюхерст, один из сыновей герцога Эксетера, представлял собой совершеннейший тип английского джентльмена: высокий, стройный, широкоплечий, он обладал открытым лицом и веселым характером. Искусный спортсмен, живой и интересный собеседник, не настолько, впрочем, блистательного ума, чтобы это могло повлиять на его добродушие, он был общим любимцем везде, где только появлялся, от лондонских салонов до провинциальных гостиниц включительно. В гостинице «Приют рыбака» он был своим человеком, так как часто ездил во Францию и при каждой поездке непременно оставался ночевать под гостеприимным кровом Джеллибэнда.

Выпустив Салли из объятий, милорд Тони кивнул всем присутствующим и направился к камину погреться и посушиться. Вдруг он заметил незнакомцев, спокойно игравших в домино; на его молодом веселом лице появилось выражение беспокойной озабоченности, но только на одно мгновение.

— А, мистер Хемпсид! Ну как делишки? — воскликнул он.

— Плохо, милорд, плохо! Да и чего же можно ожидать при современном правительстве, покровительствующем французским негодяям?

— Да-да, милый мой Хемпсид! Однако сегодня прибудут наши друзья из-за моря, которым удалось-таки вырваться из их когтей.

Тут милорд Тони опять бросил едва уловимый взгляд в сторону незнакомых джентльменов.

— Благодаря вам и вашим друзьям, не правда ли, милорд? — почтительно осведомился Хемпсид.

— Тсс! — повелительно произнес лорд Энтони, указывая на игроков в домино.

— О, не беспокойтесь, милорд, — поспешно заявил Джеллибэнд. — Мы среди друзей. Вон тот молодой джентльмен — такой же верноподданный короля Георга, как и вы. Он недавно приехал в Дувр по делам. Тут, повторяю, все наши друзья, милорд.

— Друзья так друзья, — повторил Дьюхерст, очевидно, не желая распространяться с хозяином на эту тему. — А кто у вас есть из приезжих?

— Никого, милорд, я ожидаю только сэра Перси Блейкни с супругой; но на ночь они не останутся.

— Леди Блейкни? — удивился Дьюхерст.

— Так точно, милорд, сейчас приходил шкипер с яхты сэра Перси и сообщил, что брат миледи отплывает сегодня во Францию; миледи и сэр Перси провожают его… Это не будет вам неприятно?

— Нисколько, милейший, нисколько! Надеюсь, ужин будет такой, каким умеет угощать Салли?

— О, в этом вы можете не сомневаться, милорд, — отозвалась Салли, накрывая на стол. — Сколько приборов, милорд?

— Пять, но рассчитывайте по крайней мере на десятерых: наши друзья будут, вероятно, очень голодны, да и я сам готов съесть целого быка.

— Кажется, приехали, — сказала Салли, прислушиваясь к топоту копыт и стуку колес.

В зале засуетились. Салли бросилась к зеркалу, Джеллибэнд поспешил навстречу гостям. Только незнакомцы не принимали участия в общей суете и спокойно продолжали свою игру.

— Пожалуйте, графиня, вот сюда, направо, — произнес за дверью приятный мужской голос.

— Все приехали! Все целы и невредимы! — радостно воскликнул лорд Энтони. — Ну, живо, Салли, подавай на стол!

Дверь распахнулась, и Джеллибэнд, рассыпаясь в приветствиях, ввел двух дам и двух молодых людей.

— Да здравствует старая Англия! — с воодушевлением воскликнул лорд Энтони, простирая руки навстречу вошедшим.

— Вы лорд Энтони Дьюхерст? — с сильным иностранным акцентом спросила старшая из дам.

— К вашим услугам, мадам! — ответил Энтони, целуя руки обеим дамам, а с их спутниками обменялся дружескими рукопожатиями.

Салли помогла дамам снять дорожные плащи, Джеллибэнд с низким поклоном придвинул кресла к ярко пылавшему огню, и обе гостьи подошли к камину. Все с почтительным любопытством смотрели на них.

— Я, право, не знаю, господа, как мне благодарить вас, — сказала старшая из дам, протягивая к огню свои изящные аристократические руки и с выражением горячей благодарности переводя взор с лорда Дьюхерста на сопровождавшего ее молодого англичанина.

— Как благодарить? Скажите, что вы рады очутиться в Англии и что не очень устали от тяжелого путешествия, — весело ответил лорд Энтони.

— О да, я рада, что мы в Англии! — со слезами проговорила графиня. — И мы уже забыли все тяготы путешествия.

У нее был низкий, звучный голос; красивое лицо носило печать пережитых страданий, но выражало спокойное достоинство; великолепные волосы, приподнятые по моде того времени высоко надо лбом; были белы как снег.

— Надеюсь, графиня, мой друг, сэр Эндрю Фоулкс, не давал вам скучать дорогой? — весело спросил лорд Тони.

— О, ваш друг — сама доброта и любезность! Чем я и мои дети можем отблагодарить вас?

Молоденькая дочь графини, миниатюрная девушка с детским личиком, до сих пор не произнесла ни слова, но ее большие карие глаза, светившиеся трогательной печалью, постоянно искали взгляда сэра Эндрю Фоулкса, подсевшего поближе к огню и к ней. Когда наконец ей удалось встретить его взгляд, в котором она прочла нескрываемое восхищение, щеки ее вспыхнули ярким румянцем.

— Так вот какова Англия! — сказала она, осматриваясь кругом.

— Только уголок Англии, — улыбнулся сэр Эндрю. — Но он весь к вашим услугам.

Девушка опять покраснела, но улыбнулась с явным удовольствием. Она ничего не ответила, сэр Эндрю также молчал, но они и без слов поняли друг друга, как это часто бывает с очень молодыми людьми с тех пор, как свет стоит, и будет продолжаться, вероятно, пока на земле будет оставаться хоть одна юная парочка.

Дверь из кухни отворилась, и Салли внесла огромную суповую миску.

— Ага! Вот и ужин! — воскликнул лорд Тони и, подойдя к графине, с поклоном подал ей руку.

Большинство посетителей вышли из зала, чтобы покурить свои трубки на воздухе, но два незнакомца остались на своих местах, попивая пиво и продолжая игру в домино. Гарри Уэйт тоже не покинул зал и, одиноко сидя за своим столиком, сердитым взглядом следил за суетившейся Салли, с которой не сводил глаз и молодой виконт.

На этого изысканно одетого двадцатилетнего юношу ужасы пережитого, по-видимому, не произвели особого впечатления.

— Если Англия такова, какой я вижу ее здесь, — с ударением сказал он, — то, клянусь, я ею очень доволен.

С крепко стиснутых губ Гарри Уэйта сорвалось какое-то неопределенное восклицание, но он слишком уважал знатных джентльменов, главным образом лорда Тони, и поэтому удержался от резкого возражения.

— Да, Англия действительно такова, милый мой изгнанник, — засмеялся лорд Дьюхерст. — Но, ради Бога, не вздумайте применять свои свободные взгляды в нашей высоконравственной стране. — И он занял место во главе стола, усадив возле себя графиню.

Джеллибэнд наливал в стаканы вино; Салли разносила тарелки с супом. Друзья Гарри поспешили вывести его из зала, так как восхищение юного француза хорошенькой трактирщицей все росло, а с ним росло и раздражение рыбака.

Молоденькая графиня все еще стояла у камина, почти не сознавая, где она, чувствуя лишь, что Эндрю Фоулкс не отрывает от нее глаз, а его рука как бы нечаянно касается ее руки.

— Сюзанна! — раздался повелительный голос графини.

Девушка вздрогнула и из мира грез вернулась на землю.

— Иду, мама, — покорно проговорила она и села за стол.

Глава 4

Лига Алого Первоцвета

Приезжие ужинали, а два незнакомца все продолжали играть в домино; когда они наконец кончили партию, старший из них встал с места и, повернувшись спиной к сидящим за столом, принялся расправлять свой длинный плащ, украшенный двумя пелеринами. Бросив украдкой взгляд на вновь прибывших гостей и убедившись, что никто не обращает на него внимания, он многозначительно посмотрел на своего товарища.

— Все благополучно, — беззвучно прошептал он, и в то же мгновение его спутник с необыкновенным проворством опустился на колени и бесшумно скользнул под дубовую скамейку.

— Спокойной ночи, джентльмены! — громко сказал человек в плаще и вышел из зала.

Никто не заметил странного маневра, и, когда дверь за незнакомцем закрылась, у всех вырвался вздох облегчения.

— Наконец-то мы одни! — воскликнул лорд Энтони.

Молодой де Турнэ встал, поднял стакан с вином и с жеманной грацией своего времени произнес на ломаном английском языке:

— За его величество Георга Третьего, короля Англии! Господь да благословит его за гостеприимство ко всем нам, несчастным французским изгнанникам!

— За его величество короля! — в один голос отозвались сэр Эндрю и сэр Энтони, добросовестно осушая свои стаканы.

— И за его величество короля Людовика! — торжественно добавил сэр Эндрю. — Да сохранит его Господь и да пошлет ему победу над врагами!

Все осушили свои стаканы стоя и в глубоком молчании. Мысль о судьбе несчастного короля Франции Людовика XVI, томившегося в плену у своего собственного народа, вызвала тень грусти даже на веселом лице Джеллибэнда.

— За здоровье графа де Турнэ де Бассерив! — весело проговорил сэр Энтони. — И дай нам Бог в скором времени лично приветствовать его в Англии!

— Ах, месье, я почти уже не смею надеяться, — сказала графиня, дрожащей рукой поднося стакан к губам.

— Надо надеяться, графиня! — твердо сказал лорд Энтони. — Пример у вас на глазах: вы и ваши дети в безопасности.

— Я могу только молиться и уповать на милость Божию.

— Графиня, — вмешался Эндрю Фоулкс, — я не отрицаю, что прежде всего надо надеяться на Бога, но имейте же немного веры и в своих английских друзей, поклявшихся спасти вашего супруга, как спасли вас и ваших детей.

— О, я вполне верю им! Во Франции всем известны ваши подвиги. Ведь некоторые из моих друзей спаслись от смерти просто чудом, только благодаря вам и вашим друзьям.

— Мы лишь орудие, графиня.

— Только подумайте, какая страшная опасность грозит моему мужу! — со слезами продолжила графиня. — Я никогда не решилась бы покинуть его, если бы не страх за Детей. Мое сердце разрывалось между ними и мужем, но они наотрез отказались ехать без меня, а ваши друзья клялись, что с моим мужем в эти дни ничего дурного не случится. Теперь, когда я здесь, с вами, в вашей чудной свободной стране, а моего мужа травят, как дикого зверя, я особенно ясно чувствую весь ужас его положения. Нет, я не должна была покидать его!

Несмотря на свою аристократическую сдержанность, графиня не могла больше владеть собой и тихо заплакала. Молоденькая Сюзанна порывисто бросилась на шею матери, поцелуями осушая ее слезы. При всем своем сочувствии к горю несчастной эмигрантки Фоулкс и Дьюхерст ничем не выразили его. Англичане вообще стыдятся выражений чувств, и оба молодых лорда старались скрыть то, что было у них на сердце, и только нерешительно переглядывались.

— А я верю вам безусловно, — неожиданно сказала Сюзанна, бросив на сэра Эндрю выразительный взгляд. — И я знаю наверное, — с ударением прибавила она, — что вы спасете моего дорогого отца.

Ее слова, звучавшие с твердой уверенностью, ободрили графиню, а лица остальных собеседников осветились невольной улыбкой.

— Вы совсем пристыдили меня, мадемуазель! — пылко воскликнул сэр Эндрю. — Моя жизнь к вашим услугам, но, должен напомнить, я лишь орудие в руках нашего славного предводителя, который сам придумал и сам же осуществил план вашего спасения.

Сюзанна с нескрываемым восторгом взглянула на молодого человека.

— Ваш предводитель! — с живостью сказала графиня. — Я и не подозревала, что у вас есть предводитель. Да, конечно, в таком деле должен быть предводитель! Но кто он? Скажите мне, чтобы я и мои дети могли броситься к его ногам и поблагодарить за все!

— Это невозможно, графиня, — быстро возразил лорд Энтони. — Лига Алого Первоцвета работает тайно, и ее лидера знают лишь ближайшие сотрудники, связанные страшной клятвой.

— Что за странное название! — сказала Сюзанна с веселым смехом. — Что значит это название? — И ее хорошенькие глазки с любопытством устремились на сэра Эндрю.

Молодой человек вспыхнул.

— Алый Первоцвет — это скромный цветок, очень часто встречающийся в Англии и имеющий свойство останавливать кровь. Этим именем назвался лучший и благороднейший из людей; это облегчает ему его высокую задачу.

— Я уже слышал об этом цветке, — вмешался молодой виконт. — Маленький красный цветок, не правда ли? Говорят каждый раз, как кому-нибудь из роялистов удается бежать, этот дьявол Фукье-Тенвиль получает бумагу с изображением этого цветка… Правда?

— Правда, — подтвердил лорд Энтони.

— Значит, он и сегодня получил такую бумагу?

— Разумеется!

— Воображаю его гнев! — весело воскликнула Сюзанна. — Говорят, изображение этого маленького цветка — единственная вещь, которая может испугать его.

— Ах, — сказала графиня с глубоким вздохом. — Это напоминает роман, но роман непонятный. Объясните мне, по крайней мере, зачем ваш предводитель… зачем вы все… тратите свои деньги, рискуете своей жизнью? Вы ведь рискуете жизнью, появляясь во Франции? И все это для нас, французов, которые, в сущности, для вас ничего не значат!

— Спорт, графиня, спорт! — шутливо сказал лорд Энтони. — Мы, англичане, страстные спортсмены, а тут дело как раз в том, чтобы отнять зайца у загрызающей его собаки.

— О нет, нет! Это не только спорт. У вас, наверное, более высокие побуждения.

— Мне было бы очень приятно, если бы вы нашли их. Клянусь вам, я страшно люблю рискованную игру, а это разве не игра?

Графиня недоверчиво покачала головой, но больше не настаивала. Она знала, что кучка англичан, презирая кровожадный и неумолимый революционный трибунал и бравируя собственной безопасностью, похищала намеченные им жертвы чуть ли не из-под ножа гильотины. Она с содроганием вспомнила свое бегство из Парижа и дикий рев черни у Западной заставы, когда эту роковую границу проезжала крытая повозка, в которой она и ее дети — все трое, не смея дохнуть, лежали между грудами капусты и репы. Как все это было необыкновенно! Графиня и ее муж узнали, что имена их стояли в списке подозреваемых; это значило, что их смерть — вопрос нескольких дней, может быть, даже часов…

И вдруг явилась надежда на спасение в виде таинственного письма с загадочной эмблемой и ясными, вполне определенными указаниями пути… Затем последовали разлука с мужем, заставившая графиню жестоко страдать, путешествие в повозке с кровожадной ведьмой на козлах. Графиня окинула взглядом уютную старомодную комнату и закрыла глаза, почти не веря, что она в Англии, стране гражданской и религиозной свободы. Нет, их спасение не спорт; это невозможно: в действиях Лиги кроется глубокий, сокровенный смысл.

А взгляд Сюзанны, встречаясь со взглядом Эндрю Фоулкса, красноречиво говорил: «Я верю, я знаю, вы спасаете людей из самых благородных, самых высоких побуждений».

— Сколько членов в вашей Лиге, месье? — застенчиво спросила она.

— Двадцать: один — чтобы приказывать, девятнадцать — чтобы исполнять приказания. Все англичане, и все одушевлены одной целью: помогать своему предводителю в освобождении невиновных.

— Пусть же Господь хранит вас всех невредимыми! — с жаром сказала графиня.

— До сих пор он хранил нас.

— Это изумительно! Вы так смелы… чересчур смелы, да еще притом англичане, а во Франции теперь так много предателей… И все это во имя свободы и братства! — с горечью сказала графиня.

— Женщины во Франции относятся теперь к аристократам с большей жестокостью, чем мужчины, — со вздохом сказал виконт.

— Да, это правда, — подтвердила графиня, и в ее глазах сверкнуло высокомерное презрение. — Например, Маргарита Сен-Жюст выдала трибуналу маркиза де Сен-Сира со всей семьей.

— Маргарита Сен-Жюст? — повторил лорд Энтони, обменявшись многозначительным взглядом с другом.

— Вы, конечно, знаете ее. Она была первой актрисой в «Комеди Франсез», а недавно вышла замуж за англичанина; вы должны ее знать.

— Как нам не знать леди Блейкни, самую интересную женщину в Лондоне и жену самого богатого человека в Англии? Все мы хорошо ее знаем.

— Мы воспитывались с ней вместе в монастыре, — вставила Сюзанна. — Я ее очень любила и не могу поверить, чтобы она была способна на дурной поступок.

— Здесь какое-то недоразумение, — сказал сэр Эндрю.

— Никаких недоразумений невозможно, — холодно ответила графиня. — Брат Маргариты — ярый республиканец. Существовала семейная вражда между ним и моим кузеном, маркизом де Сен-Сиром. Сен-Жюсты — истые плебеи, а у республиканского правительства много шпионов. Уверяю вас, здесь нет места недоразумению.

— Да, я слышал что-то в этом роде, но в Англии этому никто не поверит. Сэр Перси Блейкни очень богат, занимает высокое положение в обществе и дружен с принцем Уэльским, а леди Блейкни — самая интересная женщина Лондона и законодательница мод.

— Все это может быть, но я молю Бога, чтобы во время моего пребывания в вашей прекрасной стране мне не довелось встретить Маргариту Сен-Жюст.

Всем стало неловко. Сюзанна грустно молчала, сэр Эндрю беспокойно вертел в руках вилку, а графиня, закованная в броню аристократических предрассудков, застыла на своем стуле. Лорд Энтони казался крайне встревоженным и многозначительно поглядывал на Джеллибэнда, волновавшегося не меньше его.

— Когда ожидаете вы сэра Перси и леди Блейкни? — незаметно для прочих шепнул молодой человек хозяину.

— Каждую минуту, милорд!

Как бы в ответ на вопрос Дьюхерста послышались стук колес и топот копыт, и в широко распахнувшуюся дверь вбежал конюх.

— Сэр Перси Блейкни и миледи! — крикнул он во весь голос. — Вот они, приехали!

Красивый экипаж, запряженный четверкой гнедых, остановился у дверей гостиницы.

Глава 5

В дубовом зале мирной деревенской гостиницы неожиданно разыгралась довольно бурная сцена. Услышав слова конюха, лорд Энтони быстро вскочил и, пробормотав ругательство, принялся отдавать растерявшемуся Джеллибэнду довольно бестолковые приказания:

— Пошевеливайтесь, Джелли! Да задержите же, ради Бога, леди Блейкни во дворе, пока эти дамы уйдут в свою комнату; ну же, Джелли. Ах, черт возьми, какая неудача!

Джеллибэнд метался по всей комнате, увеличивая суматоху.

— Эй, Салли! Свечи, живо! — кричал он.

Графиня с достоинством поднялась со своего места, суровая, непреклонная, стараясь под маской светского хладнокровия скрыть свое волнение и машинально повторяя:

— Я не хочу ее видеть! Не хочу!

За дверями послышались приветствия и восклицания:

— Добрый день, сэр Перси! Добрый день, миледи!.. Что вы изволили приказать, сэр?

— Подайте слепому, добрая леди!.. Подайте милостыню, леди и джентльмен!

— Нет-нет, не гоните этого бедняка! Пусть он пообедает за мой счет, — прозвучал чей-то низкий приятный голос с едва уловимым иностранным акцентом.

Салли уже стояла со свечами у двери спальни, которую Джеллибэнд поторопился открыть, надеясь предотвратить катастрофу. Графиня взглянула на Сюзанну, медлившую в тайной надежде повидать давнишнюю и нежно любимую подругу.

— Брр… Я промокла, как селедка! — весело прозвучал тот же голос. — О Боже!.. Что за гнусный климат!

Входная дверь распахнулась, впустив леди Блейкни.

— Сюзанна, иди сейчас же со мной. Я этого требую! — решительно сказала графиня.

— О, мама!

— Миледи… гм… хэ… гм… гм… — пробормотал Джеллибэнд, неловко стараясь преградить дорогу.

— Послушайте, любезный, зачем вы торчите у меня на дороге и танцуете, как хромая индейка? — с нетерпением сказала леди Блейкни. — Дайте же мне пройти к огню: я промокла и замерзла.

По портретам леди Блейкни, относящимся к той эпохе, вряд ли можно составить истинное представление о ее оригинальной красоте. Несколько выше среднего роста, великолепно сложенная, с царственной осанкой, она даже графиню заставила невольно любоваться ею. Маргарите Блейкни едва минуло двадцать пять лет, и ее красота была в полном расцвете. Классический лоб с ореолом каштановых ненапудренных волос мягко выделялся на фоне большой шляпы с развевающимися перьями. Нежный, почти детский рот, точеный нос, круглый подбородок и красивая шея великолепно гармонировали с живописным костюмом эпохи. Синее бархатное платье обрисовывало стройные линии ее тела; в изящной руке она держала длинную трость, украшенную большим бантом. Окинув быстрым взглядом группу у стола, она ласково кивнула сэру Эндрю, а лорду Тони протянула руку.

— Милорд Тони, каким ветром занесло вас в Дувр? — весело спросила она и в ту же минуту заметила младшую графиню. Ее лицо вспыхнуло искренней радостью. — Как, здесь моя маленькая Сюзанна? — воскликнула она, протягивая девушке обе руки. — Господи, да как ты сюда попала, моя маленькая милая гражданка?

К великому ужасу молодых англичан, которые, часто посещая Францию, хорошо познакомились с непреклонным высокомерием и озлобленной ненавистью французского дворянства к демократии, Маргарита с приветливой улыбкой и без малейшего смущения подошла к обеим дамам.

Несмотря на умеренность своих взглядов и искреннее миролюбие, ее брат Сен-Жюст, был все же убежденным республиканцем, и его ссора с фамилией Сен-Сир, истинной причины которой никто не знал, закончилась совершенным истреблением аристократической семьи.

Маргарита протянула двум француженкам свои изящные руки, точно приглашая их перейти через бездну столкновений и кровопролитий последней декады, но графиня остановила дочь.

— Сюзанна! Запрещаю тебе говорить с этой женщиной! — громко сказала она нарочно по-английски, чтобы все присутствующие хорошо поняли ее суровые слова.

Салли даже рот разинула, услышав, какую дерзость позволила себе иностранка по отношению к жене сэра Перси, принятой при дворе, а молодые джентльмены при ничем не вызванном оскорблении невольно оглянулись на дверь.

Лицо Маргариты побледнело, как мягкий белый шарф, обвивавший ее шею, и ее протянутые руки заметно дрогнули. Она нахмурила красивые брови и саркастически улыбнулась, а потом, взглянув ясными синими глазами в лицо суровой графини, пожала плечами и с напускным равнодушием отвернулась.

— Вот так раз! Скажи на милость, какая муха укусила тебя? — небрежно спросила она.

— Мы в безопасности, поэтому я решилась запретить своей дочери дружить с вами, — ледяным тоном ответила графиня. — Пойдем, Сюзанна!

Она низко поклонилась молодым людям и величественно вышла из комнаты, не взглянув на Маргариту.

Леди Блейкни проводила ее сумрачным взглядом, но он тотчас смягчился до трогательной нежности, когда взгляд оскорбленной женщины встретился с глазами Сюзанны. Юная графиня подбежала к Маргарите, бросилась ей на шею и нежно поцеловала.

Эта милая выходка положила конец тягостному настроению. Сэр Эндрю проводил грациозную фигурку Сюзанны восхищенным взглядом и затворил дверь. Леди Блейкни с церемонной вежливостью послала вслед дамам воздушный поцелуй.

— Каково! — весело сказала она. — Случалось вам, сэр Эндрю, видеть когда-нибудь такую неприятную особу? Надеюсь, что в старости не буду на нее походить… «Сюзанна! Запрещаю тебе говорить с этой женщиной!» — комично произнесла она, великолепно подражая графине, и весело расхохоталась.

Сэр Эндрю и лорд Тони не отличались особой наблюдательностью, поэтому не заметили в смехе Маргариты горькой нотки и восторженным «браво» выразили свое восхищение перед ее артистическим талантом.

— Ах, леди Блейкни, — сказал Дьюхерст. — «Комеди Франсез», вероятно, до сих пор оплакивает вас, а парижане, конечно, ненавидят сэра Перси за то, что он отнял вас у театра.

— Разве сэра Перси можно ненавидеть? — отозвалась она, пожимая плечами. — Его остроумные выходки могли бы обезоружить даже графиню де Турнэ.

Юный виконт не получил от матери приказания следовать за ней, а потому остался в комнате. Услышав Имя матери, он поспешил выступить вперед, готовый заступиться за нее в случае дальнейших стрел со стороны леди Блейкни, но в эту минуту за дверью послышался приятный, хотя несколько принужденный смех, и в комнату вошел джентльмен необыкновенно высокого роста и в необыкновенно роскошном костюме.

Глава 6

В 1792 году сэру Перси Блейкни, баронету, не было еще и тридцати лет. Хроника того времени гласит, что он был очень высок ростом даже для англосакса, широк в плечах и хорошо сложен. Черты его лица были правильными; его даже можно было назвать красивым, но равнодушно-ленивое выражение глубоко посаженных голубых глаз плохо гармонировало с его статной могучей фигурой, а слишком часто раздававшийся небрежный и беспричинный смех положительно портил выражение твердого красивого рта.

Год назад баронет удивил всю английскую аристократию, вернувшись после многолетнего пребывания за границей женатым на очаровательной остроумной француженке. Самый невозмутимый, самый скучный, самый британский из всех британцев, способный заставить зевать самую живую из хорошеньких женщин, ухитрился завладеть блестящим супружеским призом, которого, по слухам, добивалось множество соискателей.

Маргарита Сен-Жюст появилась в аристократических кругах Парижа как раз в начале великого переворота и заявила себя поклонницей республики; ее девизом было признание полного равенства происхождения; неравенство состояния она считала только неприятной случайностью и придавала значение лишь неравенству таланта. «Деньги и титулы можно наследовать, — говорила она, — но с талантом можно только родиться». Скоро она собрала вокруг себя на улице Ришелье блестящее и совершенно исключительное по составу общество.

Очаровательная артистка, как сверкающая комета, спокойно вращалась в революционном Париже, пока неожиданно для всех своих друзей не обвенчалась с сэром Перси, презрев все необходимые условия фешенебельной французской свадьбы.

Никто не понимал, каким образом этот скучный англичанин попал в избранный кружок умнейшей женщины Европы. Злые языки утверждали, что золотой ключ открывает все двери; но люди, знавшие Маргариту, знали и то, что деньги не имеют для нее цены, да и в окружающем ее космополитическом обществе нашлось бы немало людей, готовых положить к ее ногам и свое богатство, и свои титулы. Сэр Перси, по общему приговору, совершенно не годился ей в мужья. Единственными его достоинствами считались его слепая любовь к жене, огромное богатство и высокое положение при английском дворе. В Лондоне, где никто не верил в его ум, нашли, что Маргарита слишком блестящая и слишком остроумная жена для него.

Несмотря на свое завидное положение в Англии, сэр Перси большую часть жизни провел за границей. Его мать совсем молоденькой сошла с ума, и мальчик родился как раз в то время, когда начали обнаруживаться первые признаки ужасной болезни, считавшейся в те времена Божьим проклятием. Сэр Алджернон Блейкни обожал жену и, надеясь облегчить ее болезнь серьезным лечением, увез ее за границу, где Перси рос между безумной матерью и убитым горем отцом. Его родители умерли скоро один после другого, когда, едва достигнув совершеннолетия, он остался совершенно одиноким. Он много путешествовал, но после женитьбы вернулся в Англию, где красивая, богатая и прекрасно воспитанная леди Блейкни, вопреки предубеждению против жрецов и особенно жриц сценического искусства, была принята с распростертыми объятиями, и не только в аристократическом кругу, но и при дворе; этим она всецело была обязана положению мужа и любви, которой пользовался везде добродушный ленивый баронет.

Блейкни уже целых шесть месяцев жили в Лондоне, вводя французскую моду и манеры; о костюмах сэра Перси говорил весь Лондон, его выходкам подражали; золотая молодежь старалась перенять его странный беспричинный смех. Однако его все считали все-таки безнадежно ограниченным, что было, конечно, в порядке вещей: ведь Блейкни никогда не отличались умом, а мать Перси умерла сумасшедшей. Тем не менее его носили на руках; приглашения на его праздники считались особой привилегией. О том, что он попал в руки умнейшей женщины Европы, никто не жалел: ведь сэр Перси сам выбрал свою судьбу. Он, по-видимому, чрезвычайно гордился своей женой и не обращал ни малейшего внимания на ее небрежные остроты на его счет.

В этот сентябрьский вечер, несмотря на долгое путешествие под дождем по грязной дороге, сэр Перси явился в гостиницу «Приют рыбака» таким же изящным щеголем, каким появлялся в лондонских гостиных. Атласный кафтан в виде фрака с необычайно короткой талией безукоризненно сидел на его статной широкоплечей фигуре; тончайшие мехельнские кружева красиво оттеняли его аристократические белые, как у женщины, руки. Жилет с необыкновенно широкими отворотами и полосатые панталоны дополняли его костюм, и если бы не ленивая небрежность манер да нелепый беспричинный смех, можно было бы залюбоваться этим прекрасным образцом британского мужества и силы.

Сбросив на пол мокрый плащ, баронет поднес к глазам золотой лорнет и окинул внимательным взглядом присутствующих, умолкнувших при его появлении.

— Здравствуй, Тони! Здравствуй, Фоулкс! — сказал он, пожимая руки молодым людям и с трудом подавляя зевоту. — Что за скверная погода, дорогие мои! Проклятый климат!

Маргарита бросила на мужа быстрый взгляд, и в ее синих глазах мелькнуло странное выражение.

— Ну, что вы все на меня уставились? — продолжал сэр Перси, удивленный тем, что никто ему не отвечает. — Что случилось?

— О, ничего! — с напускной веселостью ответила Маргарита. — По крайней мере ничего такого, что могло бы смутить ваше хладнокровие; вашей жене нанесли маленькое оскорбление, только и всего.

— О, не говорите так, дорогая! — возразил сэр Перси, успокоенный, однако, смехом жены. — Ну, а где же тот смельчак, который отважился задеть мою жену?

— Месье, — сказал молодой виконт, выступая вперед с церемонным поклоном, — моя мать, графиня де Турнэ де Бассерив, оскорбила эту даму, как вижу, вашу супругу. Я не считаю себя обязанным извиниться за свою мать, так как признаю ее поступок вполне справедливым, но готов дать вам удовлетворение, принятое в таких случаях между благородными людьми! — И, вытянувшись во весь свой маленький рост, юноша окинул гордым взглядом массивного, шестифутового баронета.

— Боже мой, сэр Эндрю! — воскликнула Маргарита с самым заразительным смехом. — Взгляните, что за прелестная парочка: английский индюк и французский бентам!

Сходство действительно было большое: индюк в полном недоумении смотрел сверху вниз на маленького, но воинственного петушка.

— Вот как, сэр? — произнес наконец сэр Перси, с откровенным изумлением рассматривая юношу в лорнет. — А где это, черт побери, вы научились так говорить по-английски?

— Месье! — протестующим тоном воскликнул виконт, смущенный таким добродушным отношением врага к его воинственным словам.

— Нет, это поразительно! — невозмутимо продолжал сэр Перси. — Не правда ли, Тони? Клянусь, я не мог бы так говорить по-французски, а?

— За это я ручаюсь, — поспешно вмешалась Маргарита. — У сэра Перси английский акцент, с которым ничего не поделаешь.

— Месье! — пылко заговорил виконт, в своем волнении еще больше коверкая английский язык. — Боюсь, что вы меня не поняли: я предлагаю вам единственное возможное между джентльменами удовлетворение.

— Что же именно? — ласково спросил Блейкни.

— Решить дело шпагой, — ответил виконт, начиная не на шутку сердиться.

— Лорд Тони, держу двадцать против одного за маленького бентама! — воскликнула Маргарита.

Сэр Перси сонно посмотрел на виконта, зевнул и лениво отвернулся.

— Бог с вами! — добродушно сказал он. — При чем здесь шпага?

— Я говорю о дуэли! — с возмущением пояснил взбешенный и растерявшийся виконт.

Блейкни взглянул на него и разразился громким искренним хохотом:

— Вот как! Вы требуете дуэли? Ах вы, кровожадный юный злодей! Вам хочется проткнуть шпагой человека, уважающего закон? Нет, я никогда не дерусь на дуэли, — прибавил он, садясь и вытягивая свои длинные ноги. — Дуэль — глупая вещь. Не правда ли, Тони?

Виконт смутно помнил, что в Англии дуэли строго преследовались законом, но, будучи воспитан в духе вековых традиций своей родины, считал отказ от дуэли чем-то невозможным. От растерянности он подумал, а не ударить ли ему этого длинноногого англичанина прямо по сонной физиономии? Не назвать ли его трусом? В это время Маргарита пришла ему на помощь.

— Лорд Тони, примирите их! — сказала она. — Мальчик вне себя от гнева и, пожалуй, отважится нанести сэру Перси оскорбление. А все-таки оказывается, что британский индюк победил, так как все время владел собой.

— Сэр Перси совершенно прав, — сказал лорд Энтони, дружески положив руку на плечо молодого француза. — Не годится вам дуэлью начинать свою карьеру в Англии.

— Очень хорошо, — ответил виконт после некоторого колебания. — Если милорд удовлетворен, то и я не имею ничего против.

— Вот это дело! — со вздохом облегчения сказал Блейкни. — Что за кипяток этот юноша! Правда, Фоулкс? Если товары, которые ваши друзья привозят из-за моря, все таковы, я лучше посоветовал бы вам топить их в Ла-Манше, а не то мне, пожалуй, придется ехать к старику Питту хлопотать о запретительном тарифе. И тогда, дорогой мой, вас закуют в кандалы за контрабанду.

— Сэр Перси, ваши рыцарские чувства и вас когда-то ввели в заблуждение, — кокетливо заметила Маргарита. — Вспомните, что и вы сами привезли из Франции большой тюк товара.

Блейкни встал и отвесил жене низкий церемонный поклон.

— Миледи, — почтительно сказал он, — я имел возможность выбирать на рынке самое лучшее, а вкус у меня тонкий.

— Гораздо тоньше ваших рыцарских чувств, — насмешливо заметила Маргарита.

— Ого, дело дрянь! — с притворным ужасом воскликнул Блейкни. — Будьте же справедливы, дорогая! Неужели я должен позволить какому-то мальчишке проткнуть мое тело, как булавочную подушку, только за то, что ему не понравилась форма вашего носа?

— О, за мой нос прошу вас не беспокоиться, — с грациозным поклоном возразила Маргарита. — Мужчинам он очень нравится. Да и вообще я сама умею постоять за себя. Я ничего не боюсь.

— Да ведь и я не боюсь. Вы, кажется, не можете отрицать мою храбрость?

— Вашу храбрость? Ха-ха-ха! — рассмеялась Маргарита. — Конечно, нет!

— Благодарю за честь, — с добродушным хохотом ответил ей муж. — Черт возьми, заметьте, я рассмешил свою жену. Это умнейшую-то женщину Европы! По этому случаю можно выпить. Эй, Джелли, живо! — крикнул он, хлопнув ладонью по столу.

Висевшая в воздухе гроза так и не разразилась, и Джеллибэнд наконец мог успокоиться, что ни каких столкновений и ссор больше не произойдет.

— Стакан пунша, Джеллибэнд, покрепче и погорячее! Живо!

— Уже поздно, сэр Перси, — заметила Маргарита. — Если мой брат не уедет вовремя, «Мечта» пропустит прилив.

— Вот, кажется, брат вашей милости идет сюда со шкипером шхуны, — почтительно заметил Джеллибэнд, взглянув в окно.

— Чудесно, Арман тоже с нами выпьет, — сказал Блейкни. — Как ты думаешь, твоему франтику, Тони, можно предложить стаканчик? Скажи ему, что мы хотим выпить в знак примирения.

— Ну, вам тут так весело, что вы, вероятно, простите меня, если я вас покину и пойду проститься с братом; ему пора ехать, — сказала Маргарита.

Ее не удерживали, так как понимали, что ей теперь не до них: Арман Сен-Жюст возвращался сегодня на родину после нескольких дней, проведенных у Блейкни, а в современной Франции смертная казнь так часто являлась наградой за самое верное и самоотверженное служение родине, что Маргарита не могла быть спокойной за его судьбу.

Сэр Перси встал, с отличавшей его церемонной вежливостью отворил дверь и почтительно склонился перед женой. Насмешливо кивнув ему, она вышла из комнаты. Один сэр Эндрю, которого встреча с Сюзанной настроила особенно мягко и чутко, заметил и понял взгляд глубокой и безнадежной любви, которым болтливый веселый сэр Перси проводил свою красавицу жену.

Глава 7

Маргарита вышла на крыльцо и остановилась, глубоко и с облегчением вздохнула, как человек, уставший постоянно следить за собой.

Дождь прекратился; из-за рассеявшихся туч выглянуло заходящее солнце, и его косые лучи бледным светом озарили зеленые холмы Кента, береговые утесы и рыбачьи домики, ютившиеся у адмиралтейской дамбы. На темном фоне туч, облепивших горизонт с востока, рисовался изящный силуэт легкой яхты с поднятыми парусами. Это была «Мечта».

— Арман! — радостно сказала Маргарита, увидев приближающегося брата.

Они нежно обнялись. Дюжий шкипер с энергичным лицом, проницательными глазами и короткой седой бородой, обрамлявшей его толстый подбородок в виде бахромы, почтительно остановился в нескольких шагах.

— Здравствуйте, Бриггз! — ласково сказала Маргарита. — Сколько еще времени может месье Сен-Жюст пробыть на берегу?

— Мы должны сняться с якоря через полчаса, миледи!

— Еще полчаса, и мы расстанемся! — с глубоким вздохом сказала Маргарита и, взяв брата под руку, тихо пошла с ним к берегу.

— Но ведь это совсем близко, — с ласковой улыбкой возразил Сен-Жюст. — Переплыть Ла-Манш, проехать несколько миль на лошадях, и мы снова вместе.

— Меня пугает не расстояние, а этот ужасный Париж. Ах, зачем так быстро пролетели эти дни, когда Перси не было дома и ты принадлежал мне одной!

Они поднялись на высокую скалу. В вечернем тумане Маргарита постаралась рассмотреть берега грозной безжалостной Франции, предъявлявшей кровавые требования этому благороднейшему из своих сынов.

Арман угадал ее мысли.

— Это, во всяком случае, наша родина, Марго, наша прекрасная славная родина! — сказал он, как бы стараясь оправдать жестокости настоящего доблестным прошлым.

— Они перешли пределы возможного! — горячо возразила леди Блейкни.

Брат быстро прервал ее и бросил кругом подозрительный взгляд.

— Ага! Ты и сам находишь, что обсуждать свободно эти вопросы небезопасно даже в Англии! До чего они довели! О, Арман! Умоляю тебя, не уезжай! — со слезами воскликнула она, прижимаясь к его плечу.

— Перестань! Будь, как прежде, моей храброй сестренкой, которая всегда помнила, что истинные сыны своего отечества не должны покидать его в минуту опасности… а Франция теперь в опасности.

— Но ты будешь осторожен?

— Постараюсь… насколько возможно.

— Арман! На всем свете у меня никого нет, кроме тебя, и я никому не нужна!

— Как никому? А Перси?

— То было… прежде, — прошептала она. — Не беспокойся, дорогой! Перси, во всяком случае, очень добр ко мне.

— Как мне не беспокоиться, моя Марго! Послушай, я не могу уехать, не узнав… Впрочем, не отвечай, если тебе тяжело, — поспешно прибавил Сен-Жюст, заметив, что она изменилась в лице.

— Что ты хочешь знать? — сдержанно спросила она.

— Известны ли Перси обстоятельства, сопровождавшие гибель маркиза Сен-Сира?

— То есть известно ли ему, что революционный трибунал отправил маркиза с семьей на эшафот благодаря «доносу» Маргариты Сен-Жюст? Известно, мой милый! — с горьким смехом сказала Маргарита. — После свадьбы я все сказала сэру Перси, но опоздала со своей исповедью: он все уже знал из посторонних источников.

— Также и то, что ты была без вины виновата?

— Он был, по-видимому, обо всем осведомлен. Результат тот, что один из самых глупых мужей в Англии презирает свою умную жену.

И голос, и слова были полны горечи, и Сен-Жюст понял, что неосторожно коснулся болезненной, еще не зажившей раны.

— Марго, твой муж любит тебя!

— Любит? Да, я прежде тоже так думала; без этой уверенности я не вышла бы за него. А все, и даже ты, кажется, думали, что я соблазнилась его богатством. Арман! — быстро продолжила Маргарита, словно торопясь избавиться от тягостного гнета. — Верь мне, вы все ошибались. Я до двадцати четырех лет никого не любила и даже считала себя вообще не способной любить; но быть любимой страстно, слепо, беззаветно казалось мне огромным счастьем. Я думала, что сэр Перси обожает меня. Его ограниченность не смущала меня, напротив! Видишь, я думала, что интересы и заботы, которыми живет человек умный и честолюбивый, рано или поздно отвлекут его от любимой женщины; у сэра Перси, как я надеялась, сердце было полно мной одной; я мечтала заменить ему весь мир. Я чувствовала, Арман, что могу отвечать на такую любовь, могу заплатить за нее всей нежностью, на какую только способно мое сердце.

В ее словах звучало горькое разочарование, и брат хорошо это понимал: она лишилась розовых мечтаний, обращающих жизнь в светлый праздник, после того как получила так много. А между тем она еще молода, еще только начала жить. Сен-Жюст понял и то, что Маргарита оставила недосказанным: что ее участие в эпизоде с Сен-Сиром должно было глубоко оскорбить сэра Перси, в душе которого, несмотря на его ограниченность, жило гордое сознание того, что он потомок аристократического рода. Все его предки были благороднейшими английскими джентльменами с незапятнанным именем: одни сложили головы при Босуорте, другие погибли за вероломных Стюартов, но все свято исполняли свой долг. Для Сен-Жюста гордость предками была лишь глупым предрассудком, но в Блейкни она была прирожденным чувством, и поступок жены, хотя она тогда и не была еще таковою, должен был глубоко его уязвить. Зная свою сестру, Арман понимал, что живость, пылкость характера, легкомыслие молодости могли привлечь Маргариту к нежелательным ошибкам; она могла временно попасть под дурное влияние. Она была истой француженкой, со всеми свойственными ей прелестями и недостатками; но для сэра Перси с его тяжелым британским мышлением смягчающих обстоятельств не могло существовать. Факты говорили о том, что безжалостный трибунал привлек Сен-Сира к суду на основании донесения Маргариты; презрение к такому поступку с ее стороны, конечно, могло убить любовь в сердце Мужа. Но сама Маргарита положительно удивляла своего брата; странное, капризное чувство — любовь: стоило ей угаснуть в сердце мужа, и этого оказалось достаточно для того, чтобы в сердце жены она вспыхнула с новой силой. Притом крайности, очевидно, сходятся: женщина, у ног которой он, Арман, видел выдающихся людей, отдала свою любовь глупцу!

Он взглянул на сестру, молча смотревшую на бледное, уже почти закатившееся солнце, заметил слезы, сверкавшие в последних лучах и исчезавшие в кружевной косынке на ее груди, однако не стал расспрашивать ее, зная страстный, но скрытный характер Маргариты. Он знал, что, когда ей захочется поделиться своими чувствами, она поделится ими только с ним. Со смерти родителей и до самой свадьбы Маргариты брат и сестра ни разу не расставались и привыкли к взаимной откровенности; но теперь, после нескольких месяцев разлуки, Сен-Жюст почувствовал, что между ними выросла какая-то стена, тонкая, но все-таки стена. Они по-прежнему горячо любили друг друга, однако у каждого явился свой заветный сад, закрытый для другого. Теперь Арман уже многое не мог бы сказать сестре, чувствуя, что она не поняла бы, почему изменились некоторые его взгляды, почему его друзья дошли до таких крайностей.

Маргарита также не могла говорить с братом о том, что скрывалось в тайниках ее души; да она и сама не могла разобраться в мучившем ее чувстве, сознавая лишь одно: что она одинока и несчастна среди окружающей ее роскоши. Предстоявшая разлука с братом еще увеличила ее грустное настроение — Маргарита дрожала за его жизнь.

Они простились на самом берегу, не высказав друг другу многого, что лежало у обоих на сердце, даже из того, что хранится в заветном саду каждого человека.

Глава 8

За закатом быстро наступили сумерки, окутав берега Кента туманом. Яхта «Мечта» вышла в море, а Маргарита с вершины скалы долго следила глазами за белыми парусами, уносившими от нее единственного близкого человека.

Туман сгущался. В окнах гостиницы «Приют рыбака» горел яркий свет; Маргарита смотрела на приветливые огни, и ей казалось, что она слышит веселые голоса и небрежный, так оскорблявший своей беспричинностью ее чувствительные уши смех мужа. А ведь этот флегматичный человек был чуток и деликатен; он, например, оставил ее одну, понимая, что в данный момент это будет приятно; он, придававший такое огромное значение светским приличиям, даже и не намекнул на то, что ей следовало бы взять с собой слугу. Да, его внимание к жене, как и щедрость, были неизменны, и Маргарита чувствовала к мужу глубокую благодарность; однако горькие мысли, которые он же ежедневно, ежеминутно возбуждал в ее душе своим безукоризненным, но холодным отношением, заставляли ее невольно произносить жестокие, часто даже оскорбительные слова, которыми она надеялась уколоть его и вывести из равновесия. О, как ей хотелось дать ему почувствовать, что и она также презирает его и забыла, что когда-то любила его! Да, она любила этого пустого щеголя, для которого новый покрой платья и модные галстуки являлись чуть ли не главными интересами в жизни. Было время, когда Перси Блейкни обожал ее, и в этой любви была сила, было что-то могучее, захватывающее, что очаровывало ее. И вдруг после ее рассказа о случае с Сен-Сиром пламенное чувство угасло, разлетелось, словно дым. Маргарита часто спрашивала себя: да существовало ли оно в действительности?

Страшный финал аристократического дома Сен-Сиров был совершенно неожиданным и для самой Маргариты. Старого маркиза она ненавидела, но вовсе не желала ему такого ужасного конца; а ненависть к нему возникла в ее душе после того, как надменный аристократ нанес ее брату унизительное, незабываемое оскорбление. Арман еще юношей влюбился в Анжель де Сен-Сир, но он был демократ, плебей, а отец Анжели был полон предрассудков своей касты — разумеется, о браке не могло быть и речи. Однажды скромный влюбленный, приближавшийся к предмету своей любви лишь в поэтических мечтах, рискнул послать Анжели де Сен-Сир поэму собственного сочинения. Маркиз пришел в ярость: как осмелился плебей поднять глаза на дочь аристократа! На следующий же вечер слуги по его приказанию схватили юношу в уединенном месте и избили до полусмерти.

В те времена такие случаи бывали нередки и, возбуждая мечты о кровавой мести, заранее обрекали на гильотину высокомерные головы.

Сен-Сир также не избежал расплаты. Сен-Жюсты с энтузиазмом молодости увлеклись утопическими теориями революции, видя в аристократах, отстаивавших свои привилегии, врагов народа. Скоро в кружке Маргариты стало известно, что Сен-Сир вступил в тайную переписку с Австрией, склоняющейся к подавлению революции, то есть к угнетению только что освободившегося народа. Маргарита, искренне верившая в теорию всеобщей свободы и равенства и наивно предполагавшая такую безобидную веру и в членах своего кружка, страшно возмутилась и высказала несколько неосторожных слов. Личная ненависть к нему, вероятно, придала ее словам излишнюю страстность, а в то страшное время жизнь человеческая ничего не стоила. Маркиз был арестован, переписка с австрийским двором оказалась в руках революционного трибунала, и государственного изменника казнили со всем семейством. Сен-Жюсты пришли в ужас, особенно Маргарита, раскаявшаяся в своем необдуманном поступке, но все ее старания спасти осужденных ни к чему не привели.

Рассказывая эту печальную историю мужу, леди Блейкни думала, что сумеет заставить его забыть то, что, несомненно, должно было поразить англичанина и роялиста. Сэр Перси выслушал несколько запоздалое признание жены, по-видимому, спокойно, но после их объяснения его безграничная любовь к ней как будто совершенно исчезла; остались только неизменная вежливость, безукоризненная корректность, заботливая внимательность. Перед Маргаритой был не любящий муж, а добродушный родственник, облеченный броней невозмутимого спокойствия. Она пробовала возбудить в нем ревность, обиду, досаду, лишь бы пробить вставшую между ними стену, однако все было напрасно. У Маргариты было все, что может дать богатый светский брак, но не было любви. Вот почему, когда белые паруса шхуны «Мечта» скрылись в тумане, она почувствовала себя страшно одинокой.

Она с тяжелым вздохом отвела взор от уныло шумевшего моря и тихо пошла к гостинице. Быстро темнело, и Маргарита невольно ускорила шаг. Буквально на пороге гостиницы «Приют рыбака» перед нею внезапно выросла мужская фигура, и спокойный голос назвал ее по имени:

— Гражданка Сен-Жюст!

Маргарита невольно вскрикнула, но почти тотчас узнала незнакомца и с радостным удивлением протянула ему руку.

— Да ведь это Шовелен!

— Он самый, гражданка, к вашим услугам, — ответил незнакомец, вежливо целуя ее руку.

Это был человек лет сорока, маленького роста, с умными, хитрыми глазами старой лисы. Джеллибэнд мог бы узнать в нем гостя, распивавшего с ним вино два часа назад.

— Как я рада видеть вас, Шовелен, друг мой! — радостно повторила Маргарита, не замечая насмешливой улыбки, искривившей его тонкие губы. Этот человек напомнил ей о блестящем кружке на улице Ришелье, центром которого она была когда-то, и ее радость была вполне искренна. — Почему вы в Англии? — весело спросила она.

— А вы как поживаете? — не отвечая на ее вопрос, осведомился Шовелен.

— Я? — Она пожала плечами. — Мне скучно, мой друг!

Шовелен близко наклонился к ней, стараясь в полумраке разглядеть ее лицо.

— Я изумлен! — воскликнул он, но в его голосе не было искренности.

— Вот как? А я думала, что при своей проницательности вы поймете, что Маргарите Сен-Жюст вовсе не к лицу как английские туманы, так и английские добродетели.

— Мне казалось, что сельская жизнь в Англии особенно привлекает молодых хорошеньких женщин.

— Я тоже думала… прежде, — со вздохом прервала Маргарита. — Хорошенькие женщины в английских поместьях действительно вполне гарантированно защищены от всяких опасностей, так как все веселое и интересное для них недостижимо. Вы только представьте себе, что мне иногда по целым дням не представляется ни малейшего повода к искушению!

— Удивительно ли, что умнейшая женщина Европы скучает? — любезно сказал Шовелен.

— Уж если я даже вам так обрадовалась, дело, должно быть, плохо, не правда ли? — лукаво улыбнулась Маргарита.

— И это после нескольких месяцев брака по любви? Неужели идиллического безумия хватило лишь на такой короткий срок?

— Милый Шовелен, всякому безумию рано или поздно приходит конец. Но не в том дело! Я рассчитываю на вас. Не найдете ли вы мне лекарства против скуки?

— Смею ли я рассчитывать успеть в том, чего не добился даже сэр Перси?

— Ну, сэра Перси мы лучше оставим в покое, мой милый, — сухо возразила Маргарита.

— Прошу прощения. Смею надеяться, я мог бы предложить вам рецепт против самой мертвой скуки, но…

— Какие еще «но»?

Шовелен устремил на нее свои бесцветные лисьи глаза, словно стараясь прочесть, что было у нее на душе, потом осторожно огляделся и низко наклонился к ее лицу.

— Гражданка Сен-Жюст! — торжественно сказал он. — Хотите ли оказать Франции важную услугу?

— Я? Но какую услугу могу я оказать?

— Слышали вы об Алом Первоцвете?

— Как же не слышать, когда все мы в Лондоне только о нем и говорим! Скромный красный цветочек в такой моде, что им убирают шляпы и платья, его именем называют любимых лошадей. Он у всех на языке!

— Но вы, гражданка, как француженка, должны бы понять, что тот, кто скрывается под этим странным псевдонимом, — заклятый враг нашей великой республики, враг ее лучших людей, таких как Арман Сен-Жюст. Если вы верная дочь Франции, то ваш долг служить ей.

— Сен-Жюсты отдают родине все, что в их силах, — гордо ответила Маргарита. — Брат посвятил ей всю свою жизнь, меня же судьба занесла теперь в Англию, и помогать Франции я не имею возможности.

— Нет, имеете! И именно вы! Послушайте! Я явился сюда как представитель Французской республики и завтра передам мистеру Питту свои верительные грамоты. Но главной моей задачей будет найти Лигу Алого Первоцвета, серьезно угрожающую Франции с тех пор, как она вздумала спасать от смерти врагов народа — аристократов. Вы знаете, что, перебравшись в Англию, проклятые изменники стараются восстановить общественное мнение всей Европы против несчастной Франции и рады дружить с кем угодно, лишь бы натравить на нее врагов. В последние недели организовано и мастерски выполнено множество побегов; все они — работа кружка англичан, дерзких нахалов, руководимых каким-то необыкновенно изобретательным и таинственным человеком. Это голова, обдуманно работающая над разрушением Франции; его помощники только послушные руки. Я хочу отсечь эту зловредную голову, которая предаст в мои руки и всю шайку. Вы, гражданка, должны помочь мне в этом деле: найдите мне Рыцаря Алого Первоцвета! Он, видимо, принадлежит к английской аристократии. Найдите мне его ради нашей дорогой Франции!

Страстная речь Шовелена сильно взволновала Маргариту. Она только что призналась, что лондонское высшее общество страшно интересовалось романтическим Рыцарем Алого Первоцвета, но она не прибавила, что и ее собственное воображение было занято никому не известным храбрецом, посвятившим себя спасению жертв террора. Маргарита нисколько не симпатизировала надменной аристократии вроде маркиза де Сен-Сира или графини де Турнэ, но путь, которым только что народившаяся республика пыталась утвердить свое владычество, ей, свободолюбивой республиканке, был просто ненавистен. Сентябрьские убийства, показавшие Робеспьера, Дантона и Марата в новом свете, как кровавых властителей гильотины, судей не праведных, а беспощадных, заставили Маргариту содрогнуться от ужаса. Она впервые поняла, что крайности, до которых дошли вожди народа, должны повлечь за собой гибель умеренных республиканцев, как ее брат и его друзья. Поэтому она с радостью приветствовала подвиги горстки храбрецов, отважно спасавших жертв террора, и ей страстно хотелось узнать имя таинственного предводителя загадочного кружка. Вот какого человека она могла бы страстно полюбить!

— Помогите мне уничтожить этого врага нашей дорогой Франции! — снова раздался возглас Шовелена.

Маргарита очнулась. О чем она мечтала? Интересный герой — какой-то миф, а в нескольких ярдах от нее, за стенами деревенской гостиницы, беззаботно хохочет за стаканом вина человек, которому она клялась в верности. Какой контраст между мечтой и действительностью!

— Вы чудак, мой милый, — с напускной небрежностью обратилась она к Шовелену, думая об иронии судьбы, наталкивающей на дорогу интересующего ее человека, — и с какими целями! Где я буду искать вам этого господина?

— Вы центр лондонского высшего общества, вы везде бываете, все видите, все слышите.

— По-вашему, все возможно и все легко, — сказала с неудовольствием Маргарита, глядя сверху вниз на его маленькую тщедушную фигуру. — Вы забыли только одно ничтожное обстоятельство — за моей спиной стоит длинный ряд предков сэра Перси Блейкни, и тени их встанут между леди Блейкни и… тем, чего вы от нее хотите.

— Я обращаюсь к вам во имя блага родины! — упорно настаивал Шовелен.

— Ах, перестаньте! Ну что за глупости вы мне толкуете! Ведь лидер Алого Первоцвета — англичанин, так что если вы и узнаете, кто он, то все равно не сможете ему навредить.

— Я совершенно не забочусь о его национальности, — с жестким смехом возразил Шовелен. — Гильотина, во всяком случае, охладит его пыл. Недоразумения с британским правительством мы всегда сумеем устранить, а семье казненного не откажем, конечно, в вознаграждении, если бы сверх всякого ожидания таковое понадобилось.

— Да вы с ума сошли! — воскликнула Маргарита, отодвигаясь от него, как от какой-нибудь зловредной гадины. — Что вы мне предлагаете? Кто бы ни был этот таинственный человек, он, во всяком случае, смел и благороден, и я никогда — слышите? — никогда не пойду на такую подлость!

— Что же, я вижу, вам больше нравится, когда какая-нибудь аристократка, спасенная Рыцарем Алого Первоцвета, найдя приют в Англии, смеет оскорблять английскую леди за то, что та была француженкой и республиканкой?

Стрела попала в цель: цветущие щеки Маргариты побледнели, она нервно закусила губу.

— Ну, это к делу не относится, — сухо возразила она, стараясь скрыть свою досаду. — Чужой защиты я не прошу, а на низкий поступок никогда не соглашусь даже ради Франции. Посоветую вам поискать другие средства для исполнения своих замыслов! — Не удостоив Шовелена взглядом, она повернулась к нему спиной и пошла к гостинице.

— Я уверен, что это не последнее ваше слово! — хладнокровно сказал Шовелен, не выразивший ни малейшего смущения. — Мы еще встретимся в Лондоне.

— В Лондоне мы, вероятно, встретимся, но это мое слово — последнее.

Маргарита вошла в гостиницу, а Шовелен остался стоять на крыльце и, вынув табакерку, долго и рассеянно угощал свой длинный нос табаком. При этом его лисьи глазки самодовольно щурились, на тонких губах змеилась насмешливая улыбка, и ничто в его фигуре не намекало на то, что он только что выслушал несколько неприятных и презрительных слов.

Глава 9

Чудная звездная ночь сменила дождливый день. Было тихо и тепло, точно летом, пахло сырой землей, цветами и листвой, напоенной ливнем. Такие ночи бывают только в Англии.

Великолепный экипаж с гербами Блейкни выехал на лондонскую дорогу. Сэр Перси сам правил четверкой чистокровных лошадей, небрежно держа вожжи в красивой, как у женщины, руке. Рядом с ним сидела Маргарита, закутанная в дорогие меха. Лошади, высланные в Дувр за два дня, быстро мчали тяжелый экипаж.

«Пятьдесят миль пути в тихую звездную ночь!» — с наслаждением думала Маргарита, радуясь возможности помечтать в тишине погожей ночи, среди простора уединенных полей, чуть озаренных мерцающими звездами, когда мягкий ночной ветер дышит в лицо влагой и свежестью.

Она знала, что сэр Перси будет молчать всю дорогу. Он очень любил ночные поездки, и в этом, что вообще было редко, вкусы баронета и его жены совершенно сходились.

Сидя долгие часы рядом с молчаливым мужем, Маргарита иногда старалась отгадать, какие мысли занимают его ленивую голову, какие чувства волнуют его душу. Но она никогда и ни о чем не спрашивала его, а он ничего не поверял ей.

В гостинице «Приют рыбака» Джеллибэнд тушил огни, отдавал приказания на завтрашний день и делал вечерний обход. Все обычные посетители давно разошлись. Иностранные гости спали в уютных комнатах верхнего этажа, где были также приготовлены спальни для сэра Эндрю и лорда Тони на случай, если бы им вздумалось почтить старую гостиницу более продолжительным визитом.

— Ну, Джелли, разошлись ваши гости? — спросил Дьюхерст у Джеллибэнда, убиравшего последние бутылки со стола.

— Разошлись, милорд!

— А прислуга?

— Все легли, кроме слуги за стойкой, боюсь только, что он тоже заснет, — с улыбкой ответил Джеллибэнд.

— Мы еще посидим, Джелли, а вы ступайте спать!

— Да, милорд! Вот ваши свечи, спальни наверху готовы.

Если вам что понадобится, крикните погромче — я услышу, хоть и сплю наверху.

— Ладно, Джелли! Тушите и последнюю лампу, в комнате достаточно светло от камина.

— Как прикажете, милорд!

Джеллибэнд принес новую бутылку вина, пожелал своим посетителям спокойной ночи и ушел наверх. В гостинице стало тихо, весь дом, по-видимому, погрузился в глубокий сон.

В дубовом зале топился камин, ярко освещая небольшое пространство теплым красноватым светом, остальная часть комнаты тонула во мраке.

— Значит, все прошло хорошо, Фоулкс? — спросил сэр Энтони после довольно долгого молчания.

Сэр Эндрю не сразу ответил: пламя в камине, на которое он пристально смотрел, рисовало в его воображении личико с большими карими глазами и чистым детским лбом в ореоле темных кудрей.

— Д-да, все прошло хорошо, — машинально повторил он, с трудом отрываясь от своих мечтаний.

— И без всяких препятствий?

— Без всяких препятствий.

— Кажется, нечего и спрашивать, доволен ли ты путешествием? — со смехом сказал Дьюхерст, подливая себе вина.

— Да, дорогой мой, страшно доволен! — с необыкновенным оживлением воскликнул сэр Эндрю. — Какой был чудный переезд!

— В таком случае за ее здоровье! Славная девушка, хоть и француженка! Теперь, Фоулкс, за тебя, за твое чувство. Желаю успеха!

Он осушил свой стакан до последней капли, потом, придвинув стул поближе к товарищу, приготовился слушать.

— Следующее дело будет поручено тебе и Гастингсу, — сказал сэр Эндрю. — И я от души желаю вам обоим такого же успеха и такого же прелестного знакомства. Ты не можешь себе представить…

— Конечно, не могу! — с улыбкой прервал Дьюхерст. — Но охотно верю тебе на слово. Теперь же, дорогой мой, займемся делом!

Его молодое лицо сделалось вдруг необыкновенно серьезным, и весь последовавший разговор друзья вели почти шепотом.

— Я расстался с… Алым Первоцветом в Кале два дня назад, — говорил сэр Эндрю. — Он даже успел рассказать мне подробности. Вообрази, он сам провожал партию от самого Парижа, откуда выехал переодетый — ты никогда не догадаешься! — старой торговкой и сам правил повозкой, в которой между овощами были спрятаны эмигранты. Они не подозревали, кто их вез, потому что возница, помимо своего свирепого вида, не ленился громче всех кричать: «Долой аристократов!» Ах, что это за удивительный человек! — с восторгом прибавил он. — Какое хладнокровие! Он сказал, что ты и Гастингс должны встретить его в Кале второго числа будущего месяца… кажется, это уже в будущую среду?

— Да, в среду.

— Дело предстоит опасное, потому что граф уже приговорен к смертной казни. Когда его объявили подозрительным, наш гениальный предводитель, который всегда все узнает раньше всех, успел увезти его из замка и укрыть в надежном месте, но вывезти за пределы Франции его будет очень трудно. Не верится даже, что удастся! Сен-Жюст, которого, разумеется, никто не может заподозрить, отправился ему навстречу. Я думаю, что также получу приказ участвовать в деле.

— А мне есть какие-нибудь поручения?

— Не поручения, а предостережение: Алый Первоцвет узнал, что в Англию командирован агент по имени Шовелен, цель которого, между прочим, — открыть личность нашего предводителя и, как только он вступит на французский берег, захватить его. Поэтому Алый Первоцвет советует нам быть особенно осторожными: показываться в общественных местах как можно реже, без крайней необходимости не сходиться по делам Лиги и ждать его инструкций, не спрашивая о них. Он известит, если появится надобность.

Угли уже догорали, бросая на пол около камина красноватый свет. За пределами этого освещенного полукруга было темно, как в погребе.

Сэр Эндрю вынул небольшую бумажку, которую прятал в записной книжке, и оба друга, сблизив головы, принялись разбирать драгоценный документ — собственноручную инструкцию обожаемого предводителя. Чтение гак поглотило их внимание, что они не слышали ни слабого треска углей, падавших сквозь каминную решетку, ни однообразного тиканья старинных часов, ни шороха, раздававшегося где-то на полу, совсем близко от них.

Из-под одной из скамеек появилась темная фигура и беззвучно, как змея, подползла к молодым людям.

— Прочти и запомни все, — сказал Фоулкс, — потом уничтожь письмо! — Он опустил руку с книжкой в карман и ощупал в нем еще бумажку. — Еще записка от него? — сказал он с удивлением. — Когда он успел положить ее в мой карман?

Друзья склонились над клочком бумаги, стараясь прочесть что-нибудь при умирающем свете огня, как вдруг около входных дверей раздался шорох, настолько явственный, что он не мог не привлечь их внимания.

Дьюхерст быстро встал, перешел комнату и распахнул дверь, но, оглушенный ударом по голове, упал на пол. В то же время притаившийся на полу человек вскочил и, бросившись на Фоулкса, также повалил его на пол.

Прежде чем молодые люди опомнились, на них набросились четверо мужчин, завязали им рты и привязали их веревками друг к другу, спиной к спине.

— Обыщите их и дайте мне все, что найдете! — сказал человек в маске, с порога следивший за всей сценой.

Ему подали все найденные у пленников бумаги. Тогда он повелительным жестом указал на дверь. Молодых людей подняли и бесшумно вынесли из гостиницы, а тот, который казался начальником шайки, снял маску и, нагнувшись к огню, пробежал захваченные бумаги.

— Недурно! — тихо сказал он. — Очень недурно для начала! — Его бесцветные лисьи глаза засверкали, когда он ознакомился с содержанием записки предводителя Лиги Алого Первоцвета, только что прочитанной молодыми людьми, но особенное впечатление произвело на него письмо, подписанное Сен-Жюстом.

— Так, значит, Арман Сен-Жюст все-таки изменник! — прошептал он со злорадной усмешкой. — Ну, берегитесь, прекрасная Маргарита! Теперь вы уже не сможете отказать мне в помощи!

Глава 10

В ложе

Оперный сезон 1792 года в Лондоне начался парадным спектаклем в театре «Ковент-Гарден». Публики было много, все места были заняты. Более серьезные слушатели внимательно слушали оперу «Орфей», но большая часть нарядной светской толпы, особенно молодые модницы, выказывала откровенное равнодушие к новому произведению Глюка.

Селину Сторейс восторженно приветствовали ее поклонники. Из королевской ложи было выражено милостивое одобрение любимцу лондонских дам Бенджамину Инклдону. Затем последовал блестящий финал второго акта, занавес упал, и публика вздохнула с облегчением: наконец-то можно дать волю болтливым и легкомысленным языкам.

В нижних ложах занимали места лица, известные всему Лондону: принц Уэльский, переходивший то в одну ложу, то в другую, упитанный, жизнерадостный, расточающий своим интимным друзьям улыбки и рукопожатия; мистер Питт, забывший на время тяготу государственных забот; лорд Гренвилл, министр иностранных дел, на ложе которого сосредоточивалось сегодня всеобщее внимание вследствие присутствия в ней маленького худощавого пожилого иностранца с желчным, саркастическим лицом и впалыми глазами, критически обозревавшими публику. Его темные волосы не были напудрены, скромное черное платье сидело на нем безукоризненно. Все видели, что лорд Гренвилл оказывал гостю надлежащее внимание, видели и то, что, всегда очень любезный и общительный, министр сегодня казался очень сдержанным.

Французские эмигранты, видневшиеся в ложах своих английских друзей, резко отличались от них как типом, так и выражением лица: добрый прием, оказанный им в Англии, не рассеял печали и заботы, которыми было полно сердце каждого беглеца. Особенно женщины, мужья, братья или сыновья которых находились в опасности, не могли сосредоточить свое внимание ни на музыке, ни на блестящем обществе, наполнявшем зал.

В ложе леди Портарль сидела графиня де Турнэ де Бассерив и грустно слушала остроты и шутки добродушной леди, изо всех сил старавшейся развеселить свою гостью. Сюзанна с братьями расположились за стулом матери, конфузясь массы незнакомых людей и не принимая участия в разговорах. Входя в ложу, Сюзанна была очень весела. Она оживленно осмотрела театр, отыскивая глазами интересовавшее ее лицо, но его не оказалось, и Сюзанна, не сумев скрыть разочарования, уныло села возле матери и более не бросила ни одного взгляда на веселую толпу.

В дверь ложи постучали, и на пороге появился лорд Гренвилл.

— О, милорд, вы пришли как раз кстати! — воскликнула леди Портарль. — Скажите скорее, каковы последние новости из Франции: графиня умирает от беспокойства!

— Новости, к несчастью, неутешительны: казни продолжаются, Париж залит кровью.

Графиня побледнела и бессильно откинулась на спинку стула.

— О, месье! Как ужасно слышать такие вести, когда мой муж в этой жестокой стране! — промолвила она на ломаном английском языке. — А я, зная, что он в такой опасности, принуждена… скрывать свою тревогу… сижу в… театре.

— Мадам! — воскликнула резкая и прямодушная леди Портарль. — Клянусь, безопасность вашего мужа не была бы обеспечена, даже если бы вы спрятались где-нибудь в монастыре. Приободритесь! Подумайте о своих детях! Вы не должны преждевременно омрачать их юные сердца своим отчаянием.

Графиня попыталась улыбнуться. Голос и манеры леди Портарль были под стать любому груму, но у нее было золотое сердце. Свою редкую доброту, даже чувствительность она усердно скрывала, щеголяя резкими, даже грубыми манерами, которые были в моде у дам той эпохи.

— Не забывайте, мадам, что Лига Алого Первоцвета ручалась вам за спасение графа, — вмешался лорд Гренвилл. — Это должно вас успокаивать.

— О да! В этом моя единственная надежда. Лорд Гастингс вчера вторично подтвердил это.

— Ну, так откиньте всякий страх: то, за что ручается Лига, будет свято исполнено. Энергия рыцарей Алого Первоцвета неисчерпаема. О, если бы я был помоложе! — прибавил государственный человек с глубоким вздохом.

— Перестаньте! — прервала леди Портарль. — При чем тут молодость? В вас должно бы быть достаточно молодой энергии, чтобы повернуться спиной к французскому пугалу, рассевшемуся в вашей ложе.

— С удовольствием бы сделал это, миледи, но вы забываете, что я состою на службе его королевского величества и в силу обстоятельств вынужден отрешиться от… некоторых предубеждений. Шовелен — уполномоченный… агент своего правительства.

— Что? Правительства? Как у вас язык поворачивается называть шайку кровожадных убийц правительством?

— Англия еще не видит необходимости прерывать дипломатические сношения с Францией, — осторожно возразил министр. — Поэтому и я должен соблюдать строгую корректность в отношении лица, которого нам прислало французское правительство.

— К черту все ваши дипломатические тонкости, милорд! Эта хитрая лиса просто шпион, и вы очень скоро убедитесь — уж за это ручаюсь, — что он не очень-то будет считаться с вашей хваленой дипломатией, когда дело коснется эмигрантов и нашего рыцаря с его доблестной Лигой. Поверьте, он всякими правдами и неправдами будет вредить им.

— И в своей кровожадной деятельности найдет себе верную союзницу — леди Маргариту Блейкни! — не могла не сказать графиня.

— Праведное небо! — воскликнула леди Портарль. — Что она говорит? Милорд Гренвилл! Да убедите же графиню в ее безрассудстве! Вы красноречивы, а я не в силах. Как это вы можете позволять себе такие легкомысленные суждения? — сердито обратилась она к графине. — Вы радушно приняты в Англии и не имеете права думать о ней так дурно. Ну допустим, что леди Блейкни сочувствует убийцам-французам, что она даже была замешана в несчастном деле Сен-Сира, а может быть, и еще кого-нибудь, но теперь она самая популярная женщина высшего лондонского общества, а сэр Перси Блейкни близок к королю и членам королевского семейства. Напрасно вы стараетесь оскорбить Маргариту Блейкни: ей это не повредит, а вас может поставить в очень неприятное положение. Правду я говорю, милорд?

В эту минуту поднялся занавес, и начался третий акт оперы. Лорд Гренвилл поспешил откланяться дамам и вернулся в свою ложу, где Шовелен одиноко просидел весь антракт, рассеянно вертя в руках табакерку.

Все его внимание поглощала противоположная ложа, в которой царило веселое оживление, раздавались смех и говор. Это была ложа сэра Перси.

Маргарита была очаровательна: на ней было изящное платье с очень короткой талией — самая последняя мода, скоро привившаяся во всей Европе. Блестящая, вышитая золотом ткань необыкновенно шла к ее роскошной, царственной фигуре. Каштановые, с золотистым отливом, локоны были против обыкновения слегка напудрены и перехвачены на затылке огромным черным бантом. В волосах, на шее и на руках сверкали бриллианты — бесценные подарки мужа, сидевшего за стулом своей великолепной жены.

Весь третий акт Шовелен не спускал глаз с лица Маргариты, внимательно слушавшей музыку. Она сияла радостным оживлением: опера «Орфей» приводила ее в восторг. «Мечта» благополучно вернулась из Кале с приветом от любимого брата. Мудрено ли, что Маргарита в эти минуты забыла свои разлетевшиеся грезы о любви, свои мечты о Рыцаре Алого Первоцвета, свои огорчения, забыла о том ничтожестве, которое повергало к ее маленьким ножкам все блага земные… за неимением других ресурсов?

Простояв за стулом жены ровно столько времени, сколько требовали приличия, Блейкни уступил свое место обожателям Маргариты, поговорил несколько минут с наследным принцем и исчез. Когда снова началась музыка и ложа опустела, Маргарита с облегчением вздохнула, надеясь теперь остаться наедине с Глюком и вполне насладиться божественными звуками, но в дверь опять постучали.

— Войдите! — с нетерпением сказала она.

Вошел Шовелен.

— Два слова, гражданка, — почти повелительно произнес он, останавливаясь за ее стулом.

— Ах, как вы меня испугали! — сказала Маргарита, стараясь улыбнуться. — Зачем вы пришли? Я не могу разговаривать, так как хочу слушать музыку.

— Я пользуюсь временем, когда могу видеть вас одну, — спокойно возразил он, без приглашения усаживаясь на стул сзади нее, так что мог говорить ей на ухо, не мешая публике и не будучи замечен ею. — Леди Блейкни всегда так окружена, что нам, старым ее друзьям, едва можно найти минуту, чтобы побеседовать наедине.

— Повторяю вам, поищите другого, более удобного момента для разговора, — нетерпеливо прервала Маргарита. — Вы ведь будете у лорда Гренвилла, вот там мы и поговорим… я уделю вам пять минут. А теперь не мешайте, пожалуйста!

— Вместо пяти минут на балу я предпочитаю три в этой ложе, — невозмутимо возразил Шовелен. — Будьте благоразумны и выслушайте меня, гражданка Сен-Жюст!

Маргарита вздрогнула: Шовелен даже не возвысил голоса, но в его тоне, в бесцветных лисьих глазках было что-то зловещее, наполнившее ее сердце тяжелым предчувствием.

— Что это? Угроза? — надменно спросила она.

— Нет, леди, только пробная стрела, — почти нежно ответил Шовелен, при этом взгляд у него был как у кошки, загнавшей мышь в угол. — Ваш брат Сен-Жюст в страшной опасности, — медленно проговорил он после минутного молчания.

Маргарита не пошевельнулась, продолжая смотреть на сцену и стараясь показать Шовелену, что слушает музыку и на его слова обращает мало внимания, но, глядя на ее неподвижный профиль, он, как тонкий наблюдатель, все же заметил внезапную суровость взгляда и жесткую складку около рта.

— Идите-ка на свое место и не мешайте мне слушать музыку, — сказала Маргарита равнодушным тоном. — Ведь эта пресловутая опасность, наверное, плод вашей неугомонной фантазии.

Он не двинулся, с явным удовольствием наблюдая нервные движения маленькой руки, беспокойно раскрывавшей и закрывавшей веер: он знал, что избрал верный путь.

— Что вы узнали о моем брате? — с тем же напускным хладнокровием спросила Маргарита, видя, что он упорно остается в ложе.

— Очень интересные для вас сведения, гражданка.

Она ждала, затаив дыхание, но Шовелен умышленно медлил.

— Д-да, многое изменилось с нашего последнего свидания, — продолжал он, делая между словами большие паузы. — Многое. Я так просил вашего содействия для блага нашей родины. А вы мне отказали: мои служебные, а ваши общественные обязанности так нас разъединяют.

— Да в чем же дело, наконец? — не выдержала Маргарита.

— Зачем спешить? Видите ли, в тот вечер, в Дувре, когда вы изволили ответить на мою почтительнейшую просьбу таким решительным отказом, мне случайно удалось овладеть бумагами, открывшими новые планы Алого Первоцвета и его шайки: он намеревается спасти от заслуженной смерти изменника де Турнэ, скрывающегося от правосудия. Некоторые данные у меня в руках, но так как мне не хватает двух-трех нитей, то я жду от вас…

— Я уже сказала вам, что от меня вам нечего ждать помощи! — с гневом воскликнула Маргарита. — Какое мне дело до Алого Первоцвета и ваших планов? Вы заговорили о моем брате…

— Имейте же хоть каплю терпения, умоляю вас, гражданка! Лорд Энтони Дьюхерст и сэр Эндрю Фоулкс были в ту ночь в гостинице «Приют рыбака».

— Ну да! Я их там видела. Что же из этого?

— Эти джентльмены — члены проклятой Лиги: мои люди давно узнали это. Графиню и ее детей привез из Франции сэр Эндрю, так что сомнений быть не могло. Как только неосторожные молодые люди остались одни, мои агенты схватили их, связали и отобрали у них все интересные документы.

Маргарита поняла, откуда грозит опасность: Арман был неосторожен и скомпрометировал себя перед республиканским правительством. Ее душу наполнил невыразимый ужас, ей уже представились подробности краткого несправедливого суда… быстрой несправедливой казни. Однако она решила, что не должна показать этому человеку свой страх и волнение, и воскликнула со смехом:

— Какая невероятная наглость! Вы решаетесь на разбой, грабеж, насилие. И где же? В свободной Англии, в людной гостинице! Браво, Шовелен! Ну а если бы ваши шпионы попались на месте преступления?

— Так что же? Все они верные сыны своей родины и ученики вашего покорнейшего слуги. Если бы им пришлось заплатить за свою преданность Франции, они без всякого протеста, смело пошли бы в тюрьму или на виселицу. Во всяком случае, на этот раз стоило рискнуть.

— В самом деле? И что же оказалось в этих интересных документах? — небрежно спросила Маргарита.

— К сожалению, они не открыли мне всего, что я мог ожидать. Я узнал некоторые весьма важные планы, несколько интересных имен, это дает мне наконец возможность… помешать выполнению намеченных заговоров, но я страшно огорчен, что относительно личности Рыцаря Алого Первоцвета до сих пор остаюсь в совершенной неизвестности.

— Вот как! — по-прежнему непринужденно заметила Маргарита. — Значит, в главном вы нисколько не продвинулись? Мне жаль, милый! — Она притворно зевнула, усиленно обмахиваясь веером. — И ради этого вы помешали мне дослушать арию? А я ведь заинтересовалась вашим рассказом, думая, что вы собирались сообщить мне что-то о моем брате.

— Да-да, гражданка, именно о нем. Дело в том, что между документами нашлось также письмо за подписью Армана Сен-Жюста. И представьте себе, дорогая леди, оказывается, что… ваш братец не только симпатизирует врагам нашей великой республики, но и состоит членом проклятой Лиги.

Удар попал наконец в цель, но Маргарита и тут не сдалась. Она видела, что Шовелен говорит правду: он был слишком предан своему делу и слишком гордился революционной Францией, чтобы унизиться до намеренной лжи. Письмо неосторожного Армана было в его руках, и злодей, конечно, постарается извлечь из него желаемую выгоду. Маргарита мгновенно поняла все это, но продолжила беспечно улыбаться.

— Не права ли я была, приписывая все это вашему пылкому воображению? Арман — в Лиге таинственного Алого Первоцвета! Арман помогает аристократам, которых сам глубоко презирает? Выдумка, право, недурна!

— В таком случае я позволю себе выразиться несколько яснее: Сен-Жюст настолько скомпрометирован, что нет ни малейшей надежды на то, что его оправдают.

Маргарита не отвечала, стараясь уяснить себе весь ужас положения и найти какой-нибудь выход.

— Шовелен, — сказала наконец Маргарита, и на этот раз в ее голосе не было и тени бравады, напротив, он слегка дрожал, — постараемся понять друг друга. У меня от английского климата, должно быть, отсырели мозги, и я не совсем все уяснила. Скажите, вам очень хочется открыть, кто и что такое Алый Первоцвет?

— Я знаю, гражданка, что это злейший враг Франции, тем более опасный, что действует тайно.

— Допустим! И чтобы спасти брата, я, очевидно, должна сделаться вашей шпионкой?

— Зачем такие выражения, прекрасная леди? Да и я ведь ничего от вас не требую, а услуга, которую я… ожидаю, никак не может быть названа шпионством.

— Дело не в названии, — сухо прервала Маргарита. — Скажите, что вы хотите?

— Чтобы вы по своей доброй воле оказали мне одну… маленькую услугу и ею… купили помилование Сен-Жюста! — Шовелен подал ей клочок бумаги, отнятый четыре дня назад у молодых англичан, — всего несколько строк, нацарапанных кривыми буквами и, очевидно, измененным почерком:

«Напоминаю — не видеться без крайней необходимости. Инструкции относительно 2-го у вас. Если встретится необходимость новых условий, буду у Г. на балу».

— Ну, что это значит? — спросила Маргарита.

— Разве вы не видите Алого Первоцвета на уголке?

— А, Алый Первоцвет, — догадалась она. — А «Г» — это Гренвилл. Он будет на балу у лорда Гренвилла?

— Я так полагаю. После ареста в гостинице милорды были по моему приказанию доставлены в один уединенный коттедж на дуврской дороге, где им пришлось остаться до утра. Но так как из этой бумажки я понял, что они должны быть на балу, где им предстоит увидеться и переговорить со своим руководителем, то сегодня утром они нашли все двери коттеджа открытыми, свою стражу — исчезнувшей, а на дворе оседланных лошадей. Полагаю, джентльмены уже в Лондоне. Видите, гражданка, как все это просто?

— О да, очень просто! — с горечью сказала Маргарита, и в ее голосе против воли снова зазвучал вызов. — Не думаю, чтобы цыпленок, которого вы ловите, дабы свернуть ему шею, разделял ваше мнение. Вы приставляете мне нож к горлу, обещаете награду за повиновение и пытаетесь уверить меня, что и это очень просто?

— О нет, я только даю вам возможность спасти вашего брата от последствий его собственного безумия.

Маргарита не могла удержаться от слез.

— Брат мой! Единственное существо в мире, действительно любящее меня! — прошептала она.

Шовелен молчал.

— Но ведь я ничего не могу сделать! — в отчаянии воскликнула Маргарита. — Я бессильна вам помочь!

— Положим, — неумолимо продолжал Шовелен, делая вид, что не замечает ее отчаяния. — Леди Блейкни уже по одному тому может быть мне хорошей помощницей, что она вне всяких подозрений. Да, гражданка, понаблюдайте хорошенько, прислушайтесь, замечайте, с кем будут беседовать Фоулкс и Дьюхерст. Найдите мне проклятого Алого Первоцвета, и, клянусь Францией, ваш брат останется на свободе.

Маргарита поняла, что из таких сетей ей не выпутаться: Шовелен, она знала, никогда не грозит напрасно. Очевидно, Арман причислен Комитетом общественного спасения к подозрительным и выезд из Франции ему запрещен. Надо повиноваться Шовелену!

— Значит, если я пообещаю помогать вам, вы отдадите мне письмо Армана? — сказала она с милой улыбкой, чисто по-женски, кокетливо прикасаясь к руке человека, которого боялась и ненавидела.

— Если сегодня ночью вы окажете мне содействие, — с саркастической усмешкой ответил Шовелен, — я вручу вам письмо завтра утром.

— Ага, недоверие! Но если я… если обстоятельства не позволят мне вам помочь?

— Это было бы очень прискорбно, — многозначительно ответил Шовелен.

Маргарита поняла, что от этого человека бесполезно ожидать милосердия. Удушливая жара показалась ей леденящим холодом, она нервным движением накинула на плечи длинный кружевной шарф, продолжая как сквозь сон смотреть на сцену и с трудом улавливая звуки музыки, доносившейся, как ей казалось, издалека. На короткий момент ее мысли перенеслись на другого, также имевшего право на ее доверие и любовь. Сознание беспомощности и полного одиночества, охватившее ее душу, напомнило ей, что сэр Перси когда-то любил ее, что он ее муж. Не обратиться ли к нему за поддержкой и советом? Конечно, он не блещет умом, но, если его мужественная энергия поддержит ее умственные силы, им вдвоем, может быть, и удастся одолеть хитрую лисицу и вырвать Армана из коварных когтей, не подвергая опасности доблестного предводителя благородной Лиги. По-видимому, сэр Перси очень расположен к Арману. Да, он, наверное, поможет ей!

Легкий стук в дверь вывел Маргариту из тяжелой задумчивости; вошел Блейкни, как всегда, добродушный и флегматичный, со своей обычной рассеянной и несколько застенчивой улыбкой, сегодня более обыкновенного раздражавшей его жену.

— Неужели вы поедете на этот проклятый бал? — довольно громко обратился он к ней, лениво растягивая слова. — A-а, это вы, месье… э… э… Шовелен! Извините, я вас не заметил! — прибавил он, небрежно протягивая два тонких белых, аристократических пальца агенту, вставшему при его появлении. — Итак, дорогая, едем мы или нет?

Из соседних лож на него зашикали.

— Каковы нахалы! — с добродушной усмешкой заметил сэр Перси.

«Неужели на этого человека можно положиться?» — с горечью подумала Маргарита, нетерпеливо отворачиваясь.

— Я готова, пойдемте! — сказала она, взяв мужа под руку, и, обернувшись в дверях ложи, бросила быстрый взгляд на Шовелена.

Любезно склонившись, со шляпой под мышкой, вытянув вперед голову, он с загадочной улыбкой следил за красивой парой, в сущности, крайне мало гармонировавшей друг с другом. Потом с улыбкой, точно его наблюдения обрадовали его какими-то особенно приятными сведениями, он вынул табакерку, неторопливо понюхал табак, спрятал табакерку и с видом полного удовлетворения принялся потирать худые руки.

Глава 11

Бал у лорда Гренвилла

Бал у лорда Гренвилла был первым и самым блестящим в этом сезоне. Сам принц Уэльский обещал почтить его своим присутствием, ожидалась также масса знатных гостей. Поэтому лорд Гренвилл уже после второго акта оперы «Орфей» поспешил домой, и к десяти часам (время необычайно позднее для той эпохи) роскошно убранный дом министерства был уже полон народу. Из бального зала, словно нежный аккомпанемент к смеху и беспечной болтовне, доносились звуки менуэта.

Стоя на верхней площадке лестницы, убранной тропическими растениями и благоухавшей цветами, радушный хозяин встречал гостей, которые, обменявшись с ним положенными церемонными поклонами, направлялись в бальный зал или в игорную комнату сообразно своим вкусам и наклонностям.

В нескольких шагах от Гренвилла стоял Шовелен, с нетерпением ожидавший приезда леди Блейкни. В строго монархической Англии, возмущавшейся террором и анархией, царившими у ее соседей, представитель революционного правительства не мог быть приятным гостем, но, являясь Лицом официальным, был вежливо принят британскими коллегами. Питт пожимал ему руку при официальных встречах, Гренвилл учтиво разговаривал с ним, но в обществе его совершенно игнорировали: мужчины даже не подавали ему руки, а дамы откровенно отворачивались от него. Однако Шовелен не смущался этими неприятностями, иронически называя их «случайностями дипломатической карьеры». Его горячая любовь к родине была довольна своеобразна, он слепо преклонялся перед революцией и ненавидел так же слепо всякое общественное неравенство, откуда бы оно ни проистекало. Поэтому его нисколько не задевали щелчки, выпадавшие на его долю в старомодной и верноподданной Англии. Он весь был поглощен одной заботой: твердо веря, что аристократия — злейший враг Французской республики, он был одним из тех кровожадных патриотов эпохи террора, которые высказали жестокое пожелание, сделавшееся историческим: «Пусть бы у всех аристократов была одна голова, чтобы можно было отсечь ее одним ударом гильотины».

Шовелен не сомневался, что роялисты, сбежавшие за границу, всячески старались восстановить иностранные державы против революционной Франции, образуя заговоры в Англии, Бельгии и Голландии, добиваясь вооруженной помощи для освобождения короля и королевы; и, если бы это удалось им, в результате, конечно, явились бы казни кровожадных вождей чудовищной республики. Удивительно ли, что таинственный и романтический предводитель Лиги Алого Первоцвета сделался предметом глубокой ненависти Шовелена: ведь девять десятых эмигрантов, принятых английским двором, были обязаны своей жизнью именно этому человеку и его Лиге. И Шовелен дал торжественную клятву своим единомышленникам, что отыщет опасного врага, привезет его во Францию и… Ах, с каким наслаждением думал он о той блаженной минуте, когда голова загадочного вдохновителя Лиги падет под ударом гильотины!

На грандиозной лестнице все пришло в движение, разговоры моментально смолкли, и величественный мажордом важно провозгласил: «Его королевское высочество принц Уэльский!», а после короткой паузы: «Сэр Перси Блейкни, леди Блейкни!»

Хозяин поспешил навстречу высокому гостю, и принц в великолепном костюме из атласа и бархата цвета лососины, сияя золотым шитьем, вошел в зал, ведя под руку Маргариту. По левую руку от принца шел сэр Перси в пышном костюме, сшитом в стиле энкруаябль[3], с дорогими кружевами на воротнике и рукавах и со шляпой под мышкой.

— Прошу у вашего высочества разрешения представить графиню де Турнэ де Бассерив, только что прибывшую из Франции со своими детьми, — продолжал лорд Гренвилл.

Последовали обычные приветствия, после чего хозяин, почтительно склонившись перед высоким гостем, попросил позволения представить его высочеству полномочного агента французского правительства.

Шовелен выступил вперед и отвесил наследнику престола низкий поклон.

— Месье, — холодно сказал принц, — мы постараемся забыть о пославшем вас правительстве и будем видеть в вас только гостя, в этом смысле мы можем приветствовать вас. Добро пожаловать!

Шовелен поклонился еще ниже сперва принцу, потом Маргарите.

— A-а! Маленький Шовелен! — беспечным тоном сказала она, протягивая ему кончики пальцев. — Мы с месье старые знакомые, ваше высочество!

При этом известии принц чуть более милостиво улыбнулся агенту.

— Очень рад! Им, значит, посчастливилось? — быстро и с видимым удовольствием произнес принц.

Гренвилл сделал эмигрантке знак приблизиться.

— Господи, помилуй нас, грешных! — с комическим ужасом шепнул принц Маргарите. — От нее так и веет страшной добродетелью и… страшной меланхолией.

— Добродетель, ваше высочество, подобна флакону с редкими духами, который надо разбить, чтобы ощутить их благоухание, — ответила улыбаясь Маргарита.

— Увы! Добродетель вовсе не к лицу прекрасному полу! — с легкомысленным вздохом возразил принц, затем с любезной улыбкой обратился к приблизившейся графине: — Мы рады видеть вас в Англии. Его величество всегда с радостью принимает ваших соотечественников, лишившихся родины.

— Ваше высочество очень добры, — с достоинством ответила графиня.

Затем лорд Гренвилл представил принцу ее детей.

— Ваша дочь очаровательна! — воскликнул принц, с ласковой улыбкой глядя на покрасневшую Сюзанну. — Рад видеть вас, виконт! — милостиво обратился он к юному графу. — Я знал вашего отца: он был послом при лондонском дворе.

— Честью сегодняшней встречи с вашим высочеством мы всецело обязаны нашему спасителю, вождю Лиги Алого Первоцвета, — с низким поклоном ответил молодой человек.

— Тс! — остановил его принц, указывая глазами на Шовелена, с насмешливой улыбкой наблюдавшего эту сцену.

— Я позволю себе просить ваше высочество не удерживать этого юношу в выражении своих благородных чувств, — смело сказал Шовелен. — Интересный Алый Первоцвет отлично известен Франции и… мне.

Принц бросил на говорившего проницательный и далеко не дружелюбный взгляд.

— В таком случае, — холодно сказал он, — вы знаете о нашем национальном герое гораздо больше, нежели мы сами. Может быть, вы даже откроете нам его имя? Взгляните на дам: их взоры прикованы к вам! Вы, право, приобретете огромную популярность у прекрасного пола, если удовлетворите женское любопытство!

— Ваше высочество, — с той же смелой улыбкой сказал Шовелен, — на моей родине существует убеждение, что если бы ваше высочество только захотели, то могли бы дать самые подробные сведения об этом интересном и таинственном придорожном цветке.

С этими дерзкими словами он устремил на Маргариту пытливый и насмешливый взгляд, но она выдержала его без всякого смущения.

— Нет, милейший! — почти сердито возразил принц. — Я не из болтливых, а члены Лиги так ревниво оберегают свою тайну, что прелестным поклонницам загадочного вождя приходится довольствоваться обожанием призрака. Мы не знаем даже, какова его наружность: высок он или мал ростом, брюнет или блондин, красив или безобразен… Одно мы знаем твердо, — прибавил принц с тем благородным достоинством, которое привлекало к нему сердца, — что это отважнейший рыцарь в мире и что этот рыцарь — англичанин.

— Ваше высочество могли бы прибавить, — вмешалась Маргарита, бросив на Шовелена вызывающий взгляд, — что мы, женщины, считаем его героем, подобным героям древнего мира, что мы обожаем его, носим его эмблему, дрожим за него, когда он в опасности, ликуем с ним в честь его торжества!

Шовелен ответил лишь молчаливым и почтительным поклоном. Он не мог не понять, что и принц, и Маргарита говорили с известным намерением, но к презрению принца он был совершенно равнодушен, а красавицу, в пышных локонах которой горел букетик красных цветов из рубинов и бриллиантов, он крепко держал в своих когтях. Поэтому он остался невозмутимым и спокойно ждал, что будет дальше.

— Графиня, — сказал принц, небрежно отворачиваясь от революционного агента, — позвольте мне, в свою очередь, представить вам нашего друга — леди Маргариту Блейкни, Вам с ней, думаю, найдется о чем поговорить. Мы с особенным удовольствием приветствуем соотечественников леди Блейкни: ее друзья — наши друзья, ее враги — наши враги.

Синие глаза Маргариты лукаво сверкнули: надменная аристократка получила публичный урок, но графиня, у которой преклонение перед королевской властью обратилось почти в религиозный культ, слишком уважала представителей этой власти и слишком хорошо знала придворный этикет, чтобы выказать малейшее смущение. Дамы обменялись церемонными поклонами.

— Его высочество очень милостив к нам, — сказала леди Блейкни с шаловливой улыбкой. — Но его благосклонное посредничество не было даже необходимо: я с удовольствием вспоминаю ваш любезный прием во время нашего последнего свидания.

— Мы, несчастные изгнанники, можем выражать нашу признательность его высочеству, в точности исполняя его желания, — холодно ответила графиня с новым церемонным поклоном. — Что касается нашего отважного спасителя, то так как мы не знаем его и не в состоянии лично поблагодарить, нам остается лишь молить за него Бога.

— А нам, бедным мужьям, — дурашливым тоном громко сказал блестящий щеголь сэр Перси Блейкни, — остается только лицезреть, как наши жены обожают какой-то призрак!

Все рассмеялись, и принц, горячо привязанный к Блейкни и находивший все его дурачества остроумными, смеялся громче всех. Затем нарядная толпа рассыпалась по всем комнатам, и бал начался…

Глава 12

В то время как маска беспечной веселости, придавая Маргарите особенную привлекательность, делала ее притягательным центром блестящей молодежи, сердце ее ныло от тяжелой тоски. Она чувствовала себя как осужденный на смерть, доживающий на земле последний день своей жизни. Каждый нерв в ней дрожал. Слабая надежда найти в ленивом добродушном муже надежного друга и советника исчезла так же быстро, как появилась. Конечно, в этот тягостный момент ее жизни, когда судьба заставляла ее выбирать между любовью к брату и отвратительной ролью, навязанной ей Шовеленом, долг мужа — быть ее опорой. Но как обратиться к этому флегматичному человеку, равнодушному, несмотря на его добродушие, ко всему на свете, кроме, может быть, карт? Вот он стоит, окруженный пустоголовыми фатами, с восхищением повторяющими только что сочиненное им четверостишие. Что за глупые слова! Что находят люди в выходках и словечках ее мужа? Принц даже спросил ее, оценила ли она последнее поэтическое произведение своего супруга:

Алый Первоцвет мы ищем впопыхах, —

Где ж он? На земле? В аду? Иль в небесах?

Франция давно охотится за ним.

Но Цветок проклятый все ж неуловим!

Стихотворение сэра Перси облетело все залы. Принц был в восторге и божился, что без Блейкни его жизнь была бы лишена всякой радости. Взяв своего друга под руку, он увлек его в игорную комнату. На больших вечерах сэр Перси большей частью интересовался только карточным столом, предоставляя своей красавице жене веселиться или скучать, кокетничать или танцевать по ее усмотрению.

Вполне предоставленная и сегодня, как всегда, самой себе, Маргарита решилась ни о чем больше не думать и ждать приговора судьбы. Жизнь среди парижской богемы, полная непредвиденных случайностей и неожиданных поворотов, сделала ее отчасти фаталисткой. Она чувствовала, что остановить или направить ход событий не в ее власти: Шовелен назначил ей цену за голову ее брата, предоставив выбор — принять или не принять его условия. Так пусть же судьба решит вопрос и укажет ей выход! И, отгоняя страшную мысль, она кокетничала с толпой поклонников, которых сегодня окончательно сводила с ума ее яркая красота, одухотворенная душевной тревогой.

Лорд Энтони и сэр Эндрю появились только в середине вечера. Фоулкс тотчас же подошел к мадемуазель де Турнэ и, удалившись с нею в глубокую амбразуру окна, начал серьезный и, как заметила Маргарита, очень приятный для них обоих разговор. И Фоулкс, и Дьюхерст имели несколько озабоченный и смущенный вид, но в их манерах Маргарита не нашла ни малейшего намека на ожидание какой-либо катастрофы.

«Кто же из всех этих блестящих кавалеров загадочный вождь таинственной Лиги? — думала она, пристально вглядываясь в оживленную толпу. — Где герой, держащий в руках нити отважных заговоров и судьбу стольких человеческих жизней?»

Ей страстно хотелось теперь, когда ему грозила смертельная опасность, узнать этого человека, выразить ему восторг, возбуждаемый в ней его безумной отвагой. Если Дьюхерст и Фоулкс явились на бал, чтобы получить от него новый mot d'ordre[4], то и он сам, конечно, здесь. Но ни в ком из всей этой толпы не могла она предположить железную энергию и смелый ум, благодаря которым кружок свободолюбивой аристократической молодежи беспрекословно подчинялся воле одного человека, любил, почитал, обожал его. В числе членов Лиги, по слухам, находился и наследник британского престола.

Который же? Неужели сэр Эндрю? Не может быть — с его добрыми голубыми глазами, которые с такой нежной любовью следят за каждым движением маленькой Сюзанны! Маргарита увидела, как молодой человек, медленно подойдя к малой гостиной, прислонился к двери, беспокойно оглядываясь, словно кого-то или чего-то поджидая. Удалив под каким-то предлогом своего кавалера, Маргарита приблизилась к Фоулксу и как раз вовремя, чтобы заметить, что молодой Гастингс, приятель ее мужа, быстро прошел мимо сэра Эндрю и еще быстрее сунул что-то в его руку. Сэр Эндрю немедленно вошел в малую гостиную. Так вот в чьих руках ключ к тайне! Маргарита забыла свое восхищение благородным незнакомцем и теперь сознавала лишь одно: в маленькой комнате, в двух шагах от нее, находился молодой Фоулкс, а в его руках талисман, который мог спасти ее брата.

Она вошла в комнату и, неслышно ступая по толстому ковру, подошла к молодому человеку. Он стоял спиной к дверям у низкого стола, на котором горели свечи в массивном серебряном канделябре, и читал записку. При легком шелесте ее платья он быстро оглянулся.

— Я задыхаюсь от духоты! Мне дурно! — простонала Маргарита, проводя рукой по лбу и почти падая ему на руки, так что он едва успел поддержать ее, но все же крепко зажал в левой руке бумажку.

— Боже, что с вами, леди Блейкни? — с тревогой спросил он, усаживая Маргариту в кресло, стоявшее у самого стола.

— Ничего… это сейчас пройдет, — слабым голосом ответила она, закрывая глаза и прислоняя голову к спинке кресла. — Не обращайте на меня внимания… мне уже лучше…

Сэр Эндрю молча стоял возле нее, ожидая, пока она придет в себя. Вдруг Маргарита, глаза которой были полузакрыты, скорее почувствовала, чем увидела, что он протянул руку с бумажкой к горящей свече — записка загорелась. Маргарита открыла глаза, схватила ее и, быстро погасив обгоревший конец, поднесла к носу и стала усиленно нюхать.

— Кто это научил вас, сэр Эндрю, что запах жженой бумаги — лучшее средство против дурноты? — невинным тоном спросила она, крепко сжимая в Унизанных кольцами пальцах заветную бумажку. — Ваша бабушка?

Растерявшийся Фоулкс молчал, глядя на нее во все глаза, не отдавая себе отчета в том, что произошло.

Маргарита расхохоталась.

— Ну, что такое? Что вы на меня уставились? — весело спросила она. — Ваше средство помогло: видите — мне гораздо лучше… да и здесь так прохладно в сравнении с душным залом.

Сэр Эндрю вспомнил, что эта женщина — француженка, что невероятный слух о гибели маркиза де Сен-Сира мог иметь свое основание, и ломал себе голову, как бы завладеть клочком бумаги, зажатым в ее руке.

— Почему вы так смотрите на меня? — смеясь, воскликнула Маргарита. — Это нелюбезно, сэр Эндрю! Я начинаю думать, что мое присутствие не обрадовало вас, а смутило… Как вижу, не забота обо мне и не советы бабушки заставили вас зажечь бумажку: вы просто торопились уничтожить письмо от дамы вашего сердца. Ну, признавайтесь: в чем дело? Разрыв или примирение?

— Что бы ни заключалось в этой записке, — с улыбкой сказал сэр Эндрю, к которому уже вернулось самообладание, — она моя, и потому… — И не заботясь о том, что его поступок может показаться невежливым, он решительно протянул руку к злополучному клочку бумаги.

Маргарита отшатнулась и толкнула столик с канделябром, так что тот тяжело упал на пол.

— Ах! — испуганно крикнула она.

Хотя Фоулкс с невероятной скоростью поднял канделябр и водворил его на место, Маргарита все-таки успела пробежать содержание записки, написанной тем же измененным почерком, который она уже видела. В уголке стояло изображение Алого Первоцвета.

Взглянув на Маргариту, сэр Эндрю прочел на ее лице только искреннюю радость, что инцидент кончился благополучно. Обгорелая бумажка, оброненная как бы нечаянно, лежала на ковре, и он поднял ее.

— Стыдитесь, сэр Эндрю! — с шутливым упреком сказала Маргарита. — Вижу, вы губите сердце какой-то чувствительной герцогини, но это не мешает вам ухаживать за милой маленькой Сюзанной! Ну да хорошо уж, хорошо! Охотно верю, что сам Купидон покровительствует вам и готов был помочь вам спалить все министерство, лишь бы принудить меня выпустить из рук бедную записочку, прежде чем мой взор успеет осквернить ее. И подумать, что еще минута, и я, может быть, узнала бы тайну чьей-то любви!

— Вы меня простите, леди Блейкни, если я возвращусь к тому интересному занятию, которое было прервано вашим появлением? — сказал сэр Эндрю, очевидно, вполне успокоившийся.

— О, пожалуйста! Я уж больше не посмею бороться с богом любви! Бедное любовное послание!

Бумажка наконец сгорела.

— А теперь, сэр Эндрю, — сказала Маргарита с одной из самых чарующих своих улыбок, — не рискнете ли вы подвергнуться гневу вашей ревнивой красавицы, то есть не пригласите ли вы меня на менуэт?

Глава 13

Казалось, сама судьба послала Маргарите возможность прочесть слова, небрежно нацарапанные на обгорелом клочке бумаги: «Завтра еду сам; буду, если надо, в столовой ровно в час». И Алый Первоцвет вместо подписи. Ах, как близок стал ей теперь этот маленький цветочек!

Ровно в час! Теперь почти одиннадцать. Танцевали последний менуэт, причем леди Блейкни и сэр Эндрю были в первой паре.

Стрелки на часах двигались с безумной скоростью: еще два часа, и судьба Армана Сен-Жюста будет решена!

Меньше чем через два часа его сестра должна решить: сохранить ли про себя сведения, дарованные ей судьбой, предоставив брату идти его путем, вероятно, к гибели, или предать благородного борца за ближних, даже не подозревающего предательства. Как ужасно и то и другое!

Маргарита казалась такой веселой и беззаботной, что тревога сэра Эндрю совершенно рассеялась. Да, она великолепно играла свою роль, лучше, чем на подмостках «Комеди Франсез». Да и не мудрено: там от ее таланта не зависела жизнь брата. Сэр Эндрю никогда не узнал, чего стоило Маргарите поддерживать пустой и веселый разговор.

— Я должна идти к ужину с его высочеством, — сказала она, когда кончился менуэт. — Но прежде чем мы расстанемся, сэр Эндрю, скажите: ведь вы простили меня?

Он снова насторожился:

— За что, леди Блейкни?

— Чего же вы опять испугались? Ведь я не англичанка и не считаю грехом простой обмен billets doux[5]. Я ничего не скажу Сюзанне… А вас, сэр Эндрю, жду к себе в среду.

— В среду не обещаю, леди Блейкни: мне на днях придется ненадолго уехать из Лондона.

— На вашем месте я ни за что не уехала бы, — серьезно сказала Маргарита, и в ее глазах опять появилось тревожное выражение. — Но никто ведь не умеет лучше вас бросать мяч, — невинным тоном прибавила она. — Нам будет страшно вас недоставать!

Сэр Эндрю молча поклонился и проводил леди Блейкни к его высочеству.

— Ужин ждет нас, — сказал принц, подавая ей руку. — Я полон надежд, потому что имею полное право ждать милостивой улыбки от богини красоты: богиня счастья весь вечер упорно от меня отворачивалась.

— Значит, ваше высочество потерпели неудачу за карточным столом?

— Да еще какую! Блейкни, кажется, мало того, что он и так самый богатый из всех подданных моего отца, ему чертовски везет в карты! Да где же он, мой неподражаемый остряк? Чем была бы наша жизнь без ваших улыбок и его острот!

Глава 14

За ужином все очень веселились. Леди Блейкни казалась особенно очаровательной, а ее тупица муж особенно забавным. Его высочество до слез хохотал, слушая нелепые, но чрезвычайно смешные выходки Блейкни. Весь стол напевал под аккомпанемент стаканов: «Красного вождя мы ищем впопыхах».

Было далеко за полночь, принц уже собирался встать из-за стола, что должно было послужить сигналом к началу отъезда гостей.

Маргарита чувствовала, что разговор с Шовеленом неизбежен и что его лисьи глаза сразу заставят ее решить вопрос о предательстве в утвердительном смысле. Она еще смутно надеялась, что случится что-нибудь важное, что снимет с ее души бремя ответственности, слишком для нее тяжелое.

Самые солидные гости разъехались вслед за принцем, а неутомимая молодежь затеяла новый гавот, обещавший продлить бал еще на полчаса.

Маргарита не танцевала, но ей все-таки не удалось отделаться от кавалера, который провел ее по ее желанию в одну из дальних комнат. Она нарочно искала уединения, зная, что Шовелен непременно захочет говорить с нею. Неужели судьба не сохранит ей ее брата, ее друга, человека, заменявшего ей отца и мать? А тот, другой, что будет с ним?

Ей не верилось, что этот рыцарь без страха, в течение многих месяцев ускользавший от целой армии шпионов Шовелена, не сумеет и на этот раз избежать опасности.

Слушая остроумную болтовню своего кавалера, Маргарита вдруг заметила лисью физиономию агента, выглядывавшую из-за портьеры.

— Лорд Фэнкорт, — поспешно сказала она, — не могу ли я просить вас отыскать моего мужа? Он, вероятно, играет в карты. Пожалуйста, скажите ему, что я очень утомлена и хотела бы ехать домой.

— С удовольствием, миледи, но я затрудняюсь оставить вас одну.

— Не беспокойтесь, милорд, здесь мне никто не помешает.

Фэнкорт ушел, а Шовелен неслышно проскользнул в комнату.

Есть у вас новости для меня? — нетерпеливо спросил он.

— Ничего важного… только мне удалось заметить, что сэр Эндрю Фоулкс собирался уничтожить какую-то записку. Я… завладела ею на несколько секунд…

— И что же вы прочли?

— Я увидела, что в углу записки было изображение красного цветка; затем… я могла разобрать только две строки, остальное же совсем обгорело.

Она говорила с большим трудом: предательские слова не шли у нее с языка.

— Счастье ваше, что не сгорела вся бумажка, — сурово сказал агент. — Это было бы слишком печально… для Сен-Жюста. Итак, что же вы узнали из уцелевших строк?

— Вот что я прочла: «Завтра еду сам; буду, если надо, в столовой ровно в час».

— Еще есть время, — сказал Шовелен, глядя на часы.

— Что вы хотите делать? — с испугом спросила Маргарита.

— Это зависит оттого, кого я найду в столовой ровно в час.

— Конечно, предводителя Лиги, но ведь вы его не знаете!

— Ничего! Скоро узнаю!

— А если сэр Эндрю успел его предупредить?

— Не думаю. Я заметил, что он следил за вами, из чего заключил, что между вами что-то произошло. Тогда я принялся усердно развлекать его разговорами о музыке и значении Глюка, пока какая-то леди не увела его ужинать; а после ужина, за которым я не спускал с него взора, леди Портарль напала на него с расспросами насчет хорошенькой мадемуазель де Турнэ и, конечно, не выпустит его, пока не узнает всего, что ей интересно узнать. Это, конечно, займет не меньше четверти часа. Теперь же без четверти час, и я уверен, что найду в столовой того, кого… ожидаю.

— А если там будет несколько лиц?

— Пусть даже двое или трое, но один из тех, кого я найду, отправится завтра во Францию, где я и встречу вождя его, потому что, разумеется, поеду следом за ним и побываю во всех пунктах, назначенных Алым Первоцветом для встречи с изменником де Турнэ и другими беглецами; записная книжка Фоулкса снабдила меня подробными инструкциями. Пусть тот, кого я теперь найду в столовой, отправляется завтра в Кале, я от него не отстану!

— А Арман? Что будет с Арманом?

— Вы знаете, что я никогда не нарушаю данного обещания. В тот день, когда я и вдохновитель ненавистной Лиги отправимся во Францию, вы получите неосторожное письмо вашего брата. И клянусь моей родиной, как только Рыцарь Алого Первоцвета окажется в моей власти, Сен-Жюст отправится в объятия любящей сестры.

Отвесив Маргарите неестественно низкий насмешливый поклон, Шовелен оставил ее и поспешил в столовую.

Там было пусто, даже прислуга отсутствовала. Многие лампы были уже потушены; на неприбранных столах валялись скомканные салфетки, стояли в беспорядке недопитые стаканы; стулья были сдвинуты и частью опрокинуты. В пустой комнате было тихо, только из зала, где еще танцевали, доносились звуки музыки.

Шовелен, горевший нетерпением встретить наконец лицом к лицу таинственного врага, внимательно оглядел столовую, потирая по привычке свои тонкие руки, но он никого не видел. Как мог этот таинственный враг кровопролития так долго скрываться? Чем приобрел такую безграничную власть над девятнадцатью английскими джентльменами? И что за смелость! Что за поразительная дерзость! Какое откровенное презрение к беспощадным врагам, сторожившим его но ту сторону Ла-Манша! Нет ничего удивительного, что одно его имя вызывало в народе какой-то суеверный трепет. Сам Шовелен, ожидая с минуты на минуту появления загадочного героя, чувствовал безотчетный страх.

Вдруг он вздрогнул от неожиданности: в комнате раздалось чье-то спокойное, ровное дыхание. Вероятно, кто-нибудь из гостей лорда Гренвилла чересчур плотно поужинал и прилег отдохнуть вдали от шума, не беспокоя себя переездом домой. Шовелен всмотрелся: в темном углу на диване с закрытыми глазами и полуоткрытым ртом мирно похрапывал долговязый супруг умнейшей женщины Европы. Шовелен долго смотрел на его спокойное лицо, и его жесткие черты смягчились почти добродушной улыбкой. Этот соня ему не помешает! И, следуя примеру Блейкни, он улегся на другой диван, закрыл глаза, открыл рот, навострил уши и, стараясь как можно естественнее дышать, стал ждать…

Глава 15

Оставшись одна, Маргарита сидела в каком-то мрачном оцепенении, тупо глядя через полуоткрытую дверь в бальный зал, где молодежь заканчивала последний танец. Как хотела бы она очутиться теперь в столовой и увидеть своими глазами человека, создавшего Лигу противников кровопролития! Она не сомневалась, что ее женская проницательность сразу откроет в чертах незнакомца печать яркой индивидуальности, которой, несомненно, должен отличаться вождь-герой, могучий, высоко парящий орел, мощные крылья которого — увы! — скоро опутаются цепями! Лев попадет в сети жалкой крысы!

— Простите, миледи! Я замедлил с вашим поручением, — сказал, входя, лорд Фэнкорт. — Дело в том, что я долго не мог найти сэра Перси. Оказалось, что он преспокойно спал в столовой, и я еле его добудился. Он сказал, что сию минуту велит запрягать.

Маргарита машинально поблагодарила его.

— Пока экипаж не подан, не станцуем ли мы еще один контрданс?

— Простите, милорд, но я страшно устала, притом в зале ужасно душно.

— Так позвольте проводить вас в зимний сад: там тихо и довольно прохладно. Мне кажется, вы нездоровы, леди Блейкни?

— Я просто страшно устала, — томно ответила Маргарита, опираясь на его руку. — Пожалуй, пройдемте в сад.

Минуты ожидания казались ей просто невыносимыми. И отчего этот ужасный Шовелен так долго не возвращается?

— Лорд Фэнкорт, кто был в столовой, кроме Перси? — неожиданно спросила она.

— В столовой? — с изумлением переспросил он. — Никого, кроме французского агента, который тоже спал в другом углу комнаты… Почему это вас интересует, миледи?

— Н-не знаю… так!.. А заметили вы, который был час?

— Минут пять или десять второго, может быть, немного более. Я сейчас справлюсь, готов ли ваш экипаж, — озабоченно сказал Фэнкорт, все более убеждаясь, что леди Блейкни чем-то сильно расстроена или даже больна.

Он ушел, и Маргарита свободно вздохнула, оставшись одна. Но проходили минуты, а Шовелен все не являлся. Неужели он потерпел неудачу? В таком случае ей нечего ждать пощады от сурового террориста.

Лорд Фэнкорт вернулся с известием, что экипаж подан и Блейкни ждет у подъезда. Он проводил прекрасную леди Маргариту до лестницы — на нижней площадке ее ожидала толпа молодежи, а под массивным портиком нетерпеливо били копытами великолепные гнедые сэра Перси.

Только тут, уже прощаясь с гостеприимным хозяином, увидела Маргарита Шовелена, который медленно поднимался по лестнице, потирая худые бледные руки. Где он был? Что он делал внизу? Поравнявшись с леди Блейкни, он опять с притворным почтением низко поклонился ей.

— А, месье Шовелен! Дайте мне вашу руку! — сказала Маргарита, ухватившись за предлог поговорить с ним.

Он молча подставил свой острый локоть и повел ее вниз.

— Ну что? — тревожно спросила она. — Что вы узнали? Почему вы молчите? Мне ведь необходимо знать, что произошло!

— Что произошло, прекрасная леди? Где? Когда?

— Шовелен! — почти вскрикнула леди Блейкни. — Как можете вы так терзать меня! Я сделала для вас все, что могла, я поступилась… многим и имею право знать, что было в столовой в назначенный час.

— Там, прекрасная леди, не было решительно ничего необыкновенного: я спал в одном углу, а ваш супруг — в другом, кругом же царила мирная тишина.

— Как? И никто больше не входил в комнату?

— Ни одна душа!

— Значит, мы… вы потерпели неудачу?

— Может быть… впрочем, как знать! Во всяком случае, жизнь Сен-Жюста висит на волоске. Молите Бога, леди, чтобы этот волосок не оборвался.

— Но ведь я… искренне старалась… вам помочь! — пролепетала помертвевшая Маргарита.

— Я не изменю своему обещанию: в тот день, когда я встречу и… захвачу главу Лиги Алого Первоцвета во Франции, Сен-Жюст будет в безопасности.

— А на моей душе навек останется кровь благородного, отважного человека, — с дрожью прошептала Маргарита.

— Лучше его кровь, чем кровь брата, поэтому я совершенно уверен, гражданка, что и вы, как я, желаете, чтобы загадочный Алый Первоцвет отправился завтра в Кале.

— Я желаю только одного: чтобы прежде чем наступит завтрашний день, дьявол, которому вы служите, потребовал ваших услуг… где-нибудь подальше!

— О, прекрасная леди! Вы, кажется, чересчур высокого мнения о вашем покорном слуге! — насмешливо возразил Шовелен, и боязливые молящие глаза Маргариты ничего не прочли на его бесстрастном лице.

— Милый, милый Шовелен! — сказала она. — Утешьте же меня хоть намеком на надежду!

— Молите небо, чтобы волосок не оборвался, — бесстрастно повторил он, подсаживая ее в экипаж.

Глава 16

Ричмонд

Быстро неслись гнедые жеребцы по тихим улицам Лондона. Сэр Перси, по обыкновению, правил сам, Маргарита молча сидела рядом. Ночь была теплая, легкий ветерок ласкал ее разгоряченное лицо, тишина и свежий воздух несколько успокоили волнение.

Сонный город скоро остался далеко позади, и, переехав Гаммерсмитский мост, сэр Перси свернул на ричмондскую дорогу. По зеленым полям змеилась река, сверкая жидким серебром при лунном свете, на дорогу ложились черные тени от высоких, густо разросшихся деревьев; слабо шелестели листья. Горячие лошади, управляемые твердой рукой Блейкни, быстро несли легкий экипаж. Зная любовь жены к этим поздним ночным поездкам, сэр Перси никогда не оставался после балов и праздников в своем городском доме и всегда возвращался ночевать в тихий Ричмонд.

Сэр Перси, как всегда, молчал. Маргарита несколько раз пытливо взглядывала на него: ей видны были только красивый профиль и равнодушный, с тонкой прямой бровью глаз, глядевший из-под тяжелого века.

Сегодня лицо мужа казалось Маргарите необыкновенно серьезным: на нем не было и следа обычной ленивой усмешки. Таким помнила она его в далекие счастливые — да, счастливые — дни его робкой, еще не высказанной любви, когда никто не назвал бы его простоватым ленивцем, все интересы которого сосредоточивались, по-видимому, на картах да на веселых ужинах.

Со своего места Маргарита не могла видеть, что выражали его впалые голубые глаза, но его несколько тяжелый подбородок, угол строгого, не улыбавшегося теперь рта и благородный лоб были ярко освещены луной, и она задумчиво всматривалась в знакомые черты, точно видела их сегодня в первый раз.

Да, природа была очень щедра к сэру Перси. Его недостатки — а у кого их нет? — были, конечно, наследием несчастной безумной матери и убитого горем, отвернувшегося от жизни отца. Эти несчастные родители не могли заботиться о развивавшейся около них юной жизни, так как были всецело поглощены своим горем, небрежность воспитания сказалась во взрослом мужчине, но можно ли обвинять его?

Только что пережитый нравственный кризис сделал Маргариту снисходительнее к чужим слабостям, и она почувствовала глубокую симпатию к мужу. Сегодня она смотрела на него не сверху вниз. Она не перестала думать, что в нем много недостатков, но не могла не признать, что его щепетильная честность и благородство были вне всякого сомнения. Да, вне всякого сомнения. А она, его жена?

Боже! Думала ли она неделю тому назад, что способна унизиться до шпионства, предать храброго, ничего не подозревающего человека его злейшему врагу! Жена Перси Блейкни сделала это, и отважный герой погибнет по ее вине так же, как погиб Сен-Сир. Но тогда она была только неосторожна и не имела оснований ожидать такой ужасной развязки. Теперь она совершила низкий поступок вполне намеренно, из побуждения, которое в глазах строгого моралиста не нашло бы извинения.

Твердая рука мужа касалась ее локтя — твердая рука, на которую ей так хотелось опереться. Но как быстро исчезнет последняя искра его любви к ней, как он будет презирать ее, если узнает, что она сделала сегодня вечером!

Лошади повернули в массивные ворота парка. В конце въездной аллеи показался загородный дом Блейкни — тяжелое здание из красного кирпича в стиле Тюдоров. Прекрасная лужайка с солнечными часами посредине украшала его фасад, спускаясь по другую сторону дома к реке, на которую выходила массивная терраса. Вокруг дома были со вкусом разбросаны группы деревьев и кустов — в эту теплую, ясную осеннюю ночь сад был поэтичен.

Сэр Перси осадил свою четверку у самого подъезда, ловко соскочил с козел и высадил Маргариту. Несколько грумов, выросших как из-под земли, приняли экипаж и лошадей.

Маргарита не вошла в дом, обогнув его, она спустилась к реке, посеребренной луной. Мирная тишина природы составляла резкий контраст с пережитыми ею волнениями. Она слышала, как провели лошадей в конюшни, как слуги закрывали двери. Скоро в доме стало совсем тихо.

В комнатах верхнего этажа горел огонь: это были собственные покои сэра Перси и его жены, но они были расположены на противоположных концах дома, почти так же далеко друг от друга, как две их жизни.

Ах, если Маргарита не имела поддержки и утешения, которых сегодня так жаждала ее душа, то, конечно, по своей собственной вине!

Она медленно пошла к дому, как вдруг услышала твердые шаги по песку, и из тени выступила крупная фигура ее мужа. Сэр Перси не видел ее. Постояв несколько минут в глубокой задумчивости, он быстро повернулся и направился к террасе.

— Сэр Перси!

Он остановился на нижней ступеньке лестницы, всматриваясь в тень поддеревьями, откуда прозвучал голос жены. Маргарита торопливо вышла на озаренную луной дорожку.

— К вашим услугам, мадам, — сказал Блейкни тем галантным тоном, каким всегда говорил с женой, но с лестницы не сошел, и вся его поза говорила о нетерпеливом желании поскорее уйти.

— Почему вы так торопитесь? В саду так хорошо… И еще не поздно, — нерешительно сказала Маргарита. — Или вы спешите избавиться от моего общества?

— О нет, напротив! — спокойно возразил Блейкни. — Я боюсь, что мое общество помешает вам наслаждаться поэзией ночи, поэтому я удаляюсь.

— Вы очень ошибаетесь! — горячо возразила Маргарита. — Я прошу вас вспомнить, что отчужденность возникла между нами не по моей вине.

— Черт возьми! Вы и в самом деле правы! — самым сухим тоном ответил Блейкни. — Ну, простите меня в таком случае, у меня, как вы знаете, всегда была дурная память. — И он пристально посмотрел жене прямо в лицо с ленивой небрежностью, ставшей его второй натурой.

— Плохая память, сэр Перси? — с горечью возразила Маргарита и вплотную подошла к мужу. — Вероятно, она страшно ослабела? Было время, когда, увидев меня в Париже на один лишь час, вы так хорошо запомнили мое лицо, что с первого взгляда узнали после двух лет.

Какой дивной красавицей казалась Маргарита, озаренная ярким светом луны, в меховом плаще, небрежно падавшем с роскошных плеч, с горящими глазами, поднятыми на мужа! Блейкни опустил ресницы.

— Мне кажется, вы не для того потребовали моего присутствия, чтобы… предаваться нежным воспоминаниям, — сухо сказал он.

Маргарита вспыхнула, и ее женская гордость возмутилась. Ей захотелось ответить на холодность — почти дерзость — также холодностью и уйти с небрежным кивком, но инстинкт подсказал, что в эту минуту она не должна поддаваться чувству обиды. Она сдержалась и протянула мужу руку почти с мольбой.

— Почему же нет, сэр Перси? Настоящее вовсе не так хорошо, чтобы не стремиться вернуться к прошлому.

Блейкни склонился к протянутой руке и церемонно дотронулся губами до кончиков пальцев жены.

— Простите, но мой ленивый ум положительно отказывается возвращаться к прошлому.

— Сэр Перси?

— Миледи?

— Неужели любовь может умереть бесследно? — пылко воскликнула Маргарита. — Мне казалось, что чувство, которое вы когда-то выказывали мне, перейдет за пределы человеческой жизни. Неужели, Перси, от него не… не осталось ничего, что помогло бы вам преодолеть эту печальную холодность?

Блейкни выпрямился и казался теперь еще чопорнее. Около рта легла жесткая складка, а ленивые голубые глаза загорелись неумолимым упрямством.

— К чему все эти слова? — резко спросил он.

— Сэр Перси, я вас… не понимаю!

— Однако это так просто! — возразил он с неожиданно прорвавшейся горечью, которую не умел скрыть. — Так как мой неподвижный ум не способен понять неожиданную перемену в вашем настроении, то позволю себе спросить вас: может, вам угодно возобновить ту дьявольскую игру, которую вы вели со мной в прошлом году? Вы хотите снова увидеть меня у своих ног, чтобы потом опять оттолкнуть, как жалкую собачонку?

— Перси, Перси! Умоляю, забудьте прошлое! — пролепетала Маргарита.

— Простите, но из ваших слов я понял, что вы именно желали вернуться к нему.

— Не о том прошлом думаю я, Перси, но о счастливом времени, когда вы любили меня, а я… О, я знаю, я была пуста, тщеславна, меня прельщали ваше положение, ваше богатство. Но я вышла за вас, надеясь прежде всего, что ваша любовь, казавшаяся мне безграничной, возбудит и мою. Увы! Ваше чувство так быстро угасло!

Блейкни устремил на жену суровый взгляд.

— Через сутки после нашей свадьбы, — медленно сказал он, — маркиз Сен-Сир со всей семьей погиб на гильотине, и я узнал, что это произошло по вине жены Перси Блейкни.

— Но ведь я сама, сама рассказала вам правду!

— Да, после того, как я узнал ее от посторонних… со всеми ужасными подробностями.

— Как могли вы поверить им без доказательств, даже не расспросив меня? Как могли поверить, что женщина, которую вы боготворили тогда, способна на низкий поступок, что я хотела утаить от вас то, в чем действительно должна была откровенно признаться до свадьбы? Если бы вы только захотели выслушать меня, я рассказала бы вам, как до последнего момента напрягала все силы, чтобы спасти маркиза. Но я увидела, что ваша любовь умирает, словно и ее поразила гильотина, и… я не могла говорить. Ах, вы не знаете, как жестоко обманули меня люди, называвшие меня самой умной женщиной во Франции! Они знали мою любовь к брату, знали, какую струну моего сердца задеть, чтобы вовлечь меня в это страшное дело!

В голосе Маргариты звенели слезы, она замолчала, стараясь собраться с силами. Блейкни слушал ее, не прерывая ни единым вопросом, ни единым знаком сочувствия. При неверных тенях рассвета его лицо казалось Маргарите странно изменившимся: ленивая бесстрастность исчезла, в глазах вспыхнул гневный огонь, он даже закусил губы, стараясь овладеть собой. Несмотря на все свое расстройство, Маргарита не могла не заметить его волнения, и так как она прежде всего была женщина, то инстинкт подсказал ей, какое чувство скрывал сэр Перси в тайнике своей души: да ведь этот человек, застывший, словно холодная мраморная статуя, любит ее, как любил год назад — преданно, безгранично! Она целых пять месяцев ошибочно думала, что он разлюбил ее. Нет, причиной перемены в его отношениях к ней был не недостаток любви! Маргарита почувствовала странное желание опять покорить его и вместе с тем поняла, что единственным счастьем ее жизни будет снова ощутить на своих губах его жаркие поцелуи.

— Перси, умоляю вас терпеливо выслушать меня! — сказала она, и Блейкни встрепенулся от той глубокой нежности, которая внезапно зазвучала в ее голосе. — Вы знаете, что мы с братом росли сиротами и горячо любили друг друга. Арман заменял мне родителей. Он полюбил дочь маркиза де Сен-Сира, но не высказывал никаких притязаний на взаимность, он только позволил себе написать и посвятить ей поэму… кажется, в этом не было и намека на дерзость? Однако маркиза это возмутило: он приказал своим слугам подстеречь брата в уединенном месте и избить до полусмерти. Жизнь Армана долго висела на волоске. Я страдала вместе с ним — и от сочувствия, и от унижения. Вы не можете себе представить, что я чувствовала! Когда представился случай унизить гордого маркиза, я… Нет, сэр Перси, клянусь вам, я думала только об угрозе и унижении! Зная, что он затеял заговор с Австрией против своей родины, я упомянула об этом в нашем кружке, совершенно не подозревая, к чему это приведет. А когда увидела, что сделала, было уже невозможно спасти маркиза. Заговор погубил его.

Блейкни молчал несколько секунд, а затем медленно произнес:

— Теперь уже трудно восстановить прошлое именно так, как все было на самом деле, притом, повторяю, у меня плохая память, но мне помнится, что после смерти маркиза де Сен-Сира я умолял вас объяснить слухи, связывавшие его имя с вашим. Вы отказались от каких бы то ни было объяснений.

— Я хотела испытать вашу любовь, — слабым голосом прошептала Маргарита. — Вы видите, она не выдержала испытания… И вы еще говорили мне, что во мне вся ваша жизнь!

— А вы для своего опыта хотели; чтобы я поступился своей честью? — вспыхнув, воскликнул Блейкни. — Вы хотели, чтобы я ко всем поступкам любимой женщины относился как бессловесный раб, не ожидая разъяснений, ничего не требуя? Да, мое сердце действительно горело безграничной любовью, страстью, обожанием! Я не требовал оправданий, не просил разъяснений, но ждал, страстно ждал их от вашей доброй воли, от вашего сердца! Скажи вы одно слово — я поверил бы безусловно! Но вы гордо молчали, вы бросили меня и вернулись к своему брату. А я ждал неделю за неделей и не знал, чему же после этого верить… И мои иллюзии разлетелись как дым.

— Всему виной моя безумная гордость, — с тихой грустью промолвила Маргарита. — Только что расставшись с вами, я уже раскаялась. Ах, Перси! Когда я вернулась, я не узнала вас! Как вы изменились! Какую надели равнодушную, холодную маску! До сегодня вы ее не снимали.

Она стояла так близко, что ее шелковистые локоны касались щеки мужа, полные слез глаза молили о сочувствии, нежный голос зажигал огонь в жилах Блейкни, он чувствовал, что теряет голову. Но нет, он не поддастся чарам женщины, которую безумно любил, но которая заставила его так ужасно страдать. Прошлого не воротишь! И он устоял. Но Маргарита уже знала теперь, что его холодность — маска и что этот любящий, да, любящий ее человек поможет ей в ее горе.

— Видит Бог, как мне трудно обращаться к вам, сэр Перси, — сказала она, решившись. — Но я чрезвычайно нуждаюсь в вашей помощи и поддержке.

— Я весь к вашим услугам.

— Какие холодные слова! А было время, когда вы не могли видеть моих слез… Я в страшном горе и обращаюсь к вам… Я…

— В чем дело, и как я могу помочь вам? — спросил Блейкни, и на этот раз его голос дрожал почти так же, как ее.

— Перси! Арман в страшной опасности! Его письмо к Фоулксу попалось революционерам, может быть, его уже завтра арестуют… а там эшафот, гильотина! Какой ужас! И мне неоткуда ждать не только помощи, даже сочувствия!

Маргарита прижалась лицом к каменной балюстраде и горько зарыдала.

Услышав об опасности, грозившей Сен-Жюсту, сэр Перси заметно побледнел, и на его лице появилось выражение мрачной решимости, но он не пошевельнулся и несколько времени молча смотрел на плачущую жену.

— Вот как! — с горечью промолвил он наконец. — Ненасытный революционный зверь готов уже растерзать вскормившую его грудь! Ну, перестаньте же плакать, — почти нежно обратился он к истерически всхлипывавшей Маргарите. — Черт возьми! Не могу я видеть слезы хорошенькой женщины! Я… — И он, поддаваясь порыву, уже раскрыл было объятия со страстным желанием прижать к своей груди эту беспомощно рыдавшую женщину, защитить ее от зла и горя, отдать ей свою жизнь до последней капли крови. Однако страшным усилием воли он поборол себя и глухо спросил: — Итак, что я могу для вас сделать?

Маргарита не глядя протянула ему руку и почувствовала, что его рука дрожит и горит, как огонь, а губы, на мгновение прикоснувшиеся к ее пальцам, холодны, как мрамор балюстрады, к которой она прислонилась.

— Помогите брату! — просто сказала она. — У вас много друзей, и вы имеете влияние при дворе.

— Но почему бы вам не обратиться к Шовелену? Он влиятелен у революционного трибунала и многого добьется.

— Это невозможно. Ах, Перси, если бы я могла сказать вам все! Но я… я… Перси! Он назначил за спасение моего брата цену, которая… которую…

Как могла она признаться мужу? Он, может быть, не поймет ее борьбы и силы искушения и будет помнить лишь одно: что в ее прошлом уже был прецедент. А тогда уже ничто не вернет ей его доверия и прежнего отношения. И Маргарита промолчала.

Между тем Блейкни, понимая, что происходит в ее душе, жадно ждал признания. На минуту его глаза обратились к ней со страстной мольбой, но она смотрела в землю. Он с невольным вздохом отвернулся.

— Не расстраивайте себя, и не будем больше говорить об этом, — сказал он. — За брата не бойтесь: даю вам слово, что для него все кончится благополучно. А теперь позвольте мне уйти — уже поздно.

— А мне позвольте от всей души поблагодарить вас, — кротко, с благодарностью ответила Маргарита.

Ах, как она искушала его сегодня, после стольких дней, недель, месяцев! Схватить ее в объятия, поцелуями осушить слезы на прелестных глазах… Но один раз она уже подразнила его таким же образом, а потом опять толкнула в бездну. Нет, сегодняшнее ее обращение — каприз, которому нельзя подчиниться.

— Пока вам еще не за что благодарить меня, — спокойно сказал Блейкни, отступая, чтобы дать жене дорогу.

Маргарита подняла на него взор. Увы! Ничто не изменилось, и перед нею был все тот же холодный, бесстрастный человек, устоявший перед ее нежностью, слезами, красотой.

Тусклый рассвет уступил место яркому сиянию зари. В парке начали щебетать птицы. Супруги Блейкни расстались. Маргарита печально поднималась по лестнице, замедляя шаги, с безумной надеждой, что муж позовет ее, раскроет ей объятия, но он не двигался и стоял на том же месте, как олицетворение гордости и упорства. Она со слезами вошла в дом и не видела, как сильный, гордый мужчина, едва захлопнулась за нею тяжелая дверь, приник к ступеням террасы, по которым только что прошли ее маленькие ножки, как он страстно целовал каменную балюстраду, еще хранившую следы ее горьких слез. Если бы леди Блейкни видела это, ее горести, вероятно, показались бы ей ничтожными.

Глава 17

Утомленная горничная ждала Маргариту в ее комнате.

— Ступай спать! У тебя совсем слипаются глаза, — кротко сказала ей Маргарита. — Я разденусь сама.

Горничная вышла, а Маргарита, сбросив с себя платье, распустила волосы, отдернула шторы и открыла окно. Над тихим садом и рекой алела яркая заря, переходя на востоке в расплавленное золото. Маргарита с чувством горькой обиды взглянула на пустую террасу — свидетельницу ее напрасных стараний вернуть нежность и покорность мужа. Ее сердце рвалось к нему, не ответившему на ее горячий призыв, несмотря на то что — она это чувствовала — его любовь не угасла. Страстная тоска по утраченному доверию мужа, по его обожанию, которое она когда-то принимала только как должное, вытеснила из ее сердца даже тревогу за брата. Оглянувшись на последние месяцы своей жизни, она впервые серьезно взвесила свои чувства. Да, она не переставала любить мужа, и теперь ей казалось, что она все время бессознательно чувствовала в нем сильного, страстного, твердого мужчину, скрывавшегося под маской беспечного, доброго малого. Сегодня она увидела, что он любит ее, но не умеет быть слепым к ее поступкам и никогда не будет ее рабом. Маргарита Сен-Жюст не могла любить глупца, а Перси Блейкни она любила, да, любила, и только гордость избалованной женщины мешала ей понять свое собственное сердце. Она должна снова завоевать его, без его любви она не может жить.

В сердце Маргариты кипели бурные, неясные чувства, но усталость и пережитые волнения взяли свое, и, прислонившись к спинке кресла, она незаметно погрузилась в тревожную дремоту.

Ее разбудили шаги, раздавшиеся за дверью. Она вскочила и тревожно прислушалась: кто-то тихо удалялся от ее дверей.

В открытое окно широкой волной лились яркие лучи утреннего солнца, часы показывали половину седьмого. Обыкновенно в это время весь дом еще спал, но Маргарите слышались сдержанные голоса и неопределенный шум. Она отворила дверь — никого, но на пороге лежало письмо. Она долго не решалась дотронуться до него, ее сердце громко стучало, а глаза не отрывались от конверта, белевшего на ковре. Наконец она решилась поднять его и вздрогнула, узнав крупный, размашистый почерк мужа.

О чем он мог ей писать? Они ведь только что расстались.

Она разорвала конверт и прочла:

«Совершенно непредвиденные обстоятельства принуждают меня немедленно отправиться на север. Прошу прощения, что не имел возможности проститься с Вами. Важные дела лишают меня удовольствия присутствовать в среду на празднике.

Ваш покорнейший слуга Перси Блейкни».

Маргарита несколько раз перечла письмо, прежде чем поняла его содержание, и ее сердце сжалось предчувствием чего-то недоброго.

У сэра Перси были в северных графствах большие поместья, куда он часто уезжал на несколько дней и всегда один. Но сегодня ей показалось очень странным, что в шесть часов утра неожиданно явились обстоятельства, требовавшие такого спешного отъезда. Она решила, что должна видеть мужа сейчас, сию минуту!

Накинув легкий пеньюар, она, как была, с распущенными волосами сбежала вниз, в пустой холл и с трудом отворила тяжелую дверь. У крыльца грум держал двух оседланных лошадей — в одной из них она узнала Султана, любимую и самую резвую лошадь сэра Перси. В ту же минуту из-за угла дома вышел он сам в изящном дорожном костюме из тонкого сукна и высоких ботфортах. При виде жены он слегка нахмурился.

— Куда вы уезжаете? — тревожно спросила Маргарита.

— Я уже имел честь сообщить вам, что неотложные дела призывают меня на север, — ответил Блейкни, искоса поглядывая на грума.

— Но у нас завтра гости!

— Прошу вас представить мои почтительнейшие извинения его высочеству. Такая прекрасная хозяйка сумеет сделать мое отсутствие совершенно незаметным.

— Отложите вашу поездку! Я уверена, что эти дела вовсе не так важны!

— Я принужден вас просить не задерживать меня, так как они именно очень важны. Я скоро вернусь, хотя не могу назначить день.

— Неужели вы так и не скажете мне причины столь неожиданного отъезда? Я ваша жена и имею право знать, если случилось что-нибудь особенное. В последние сутки вы не получали известий из северных имений. Почему вы… скрываете? Ах, Перси! Вы едете не на север! Тут кроется какая-то тайна!

— Полно, никаких тайн нет! Если уж вам так хочется знать, то скажу, что мои дела связаны с делом вашего брата. Теперь, надеюсь, вы позволите мне уехать?

— Прежде скажите, не грозит ли вам какая-нибудь опасность?

— Мне? Опасность? — со смехом воскликнул Блейкни. — Ваши заботы обо мне очень лестны для меня! Но вы ведь говорили сегодня ночью, что я имею некоторое значение при дворе, имею связи, вот я и намерен воспользоваться ими, пока еще есть возможность. Вот и все, мадам!

— Я так благодарна вам, Перси!

— Не за что! — холодно возразил он. — Моя жизнь по праву принадлежит вам… и разве вы не заплатили мне за все сторицей?

— За все, что вы сделаете и делаете для Армана, — горячо воскликнула Маргарита, — я готова заплатить вам всей своей жизнью… если… только вы захотите взять ее. Поезжайте, друг мой! Сердцем я буду с вами. В добрый путь!

Блейкни молча поцеловал руку жены, поцелуй был горяч и наполнил сердце Маргариты радостной надеждой.

— Возвращайтесь скорее! — нежно сказала она.

Перси заглянул в самую глубину ее глаз со странным, непонятным ей выражением, потом вскочил на Султана, нетерпеливо бившего копытом, и галопом выехал на аллею. А Маргарита вернулась в свою комнату успокоенная и ободренная, твердо веря, что теперь все будет хорошо: когда муж возвратится, она, смирив свою гордость, во всем доверится ему, и опять вернутся счастливые дни, когда они вдвоем гуляли в рощах Фонтенбло, и она верила, что это благородное сердце даст ей счастье и покой. События последней ночи почти перестали тревожить Маргариту: ведь Шовелен в конце концов так и не узнал, кто создатель ненавистной ему Лиги, так как в столовой, кроме него самого и спящего сэра Перси, никого не было. Как жаль, что она не успела поговорить об этом с мужем! Во всяком случае, на этот раз Алый Первоцвет не попадет еще в сети Шовелена и его гибель не останется на ее совести, а Армана выручит Перси, и больше она не отпустит брата во Францию.

Маргарита бросилась в постель и сладко заснула.

Глава 18

Маргарита спала долго и сладко — тем сном, лишенным сновидений, который бодрит и успокаивает душу и тело, и проснулась очень поздно. От горничной, принесшей ей незатейливый завтрак — молоко, хлеб и фрукты, — она узнала, что, приехав в Лондон, сэр Перси отослал грума с Султаном обратно в Ричмонд, а сам отправился на свою шхуну, стоявшую на якоре у Лондонского моста.

Зачем сэру Перси понадобилось отправиться на «Мечту»? — недоумевала Маргарита, полагавшая, что муж намеревался хлопотать об Армане через наследника престола, но потом решила, что незачем ломать голову — ведь Перси скоро вернется и сам объяснит ей.

Сегодня Маргарита ждала Сюзанну, которую нарочно пригласила в присутствии принца: он очень советовал той погостить у леди Блейкни и даже обещал в самом скором времени навестить обеих дам в Ричмонде. Надменная графиня оказалась вынужденной отпустить дочь к Маргарите без всяких «но».

Одевшись для приема гостей, Маргарита вышла на лестницу, собираясь сойти в сад. Комнаты ее мужа находились по другую сторону площадки. В самом конце довольно длинной анфилады был расположен кабинет сэра Перси, куда имел доступ только старый верный камердинер Фрэнк. Сама Маргарита никогда не заглядывала на половину мужа, что не мешало ей подшучивать над его «таинственной» комнатой.

Сегодня ей ужасно захотелось взглянуть на его святилище. Все двери, кроме двери кабинета, были открыты настежь, Фрэнк, по-видимому, проветривал комнаты. Маргарита на цыпочках прошла ряд покоев, приготовив на всякий случай подходящий ответ слуге, которого рисковала встретить каждую минуту. Вот наконец и кабинет. Она остановилась на пороге, пораженная суровой простотой его убранства: тяжелые темные драпировки, старинная дубовая мебель, несколько географических карт на стенах. Неужели это комната модного щеголя, ленивца, любителя скачек, веселых ужинов и азартных игр?

Ничто в этом строгом кабинете не указывало на внезапный, неожиданный отъезд — все было прибрано и на своем месте. Занавеси были отдернуты, и в широко открытые окна веял живительный, бодрящий ветерок. На стене, против тяжелого бюро, занимавшего середину комнаты, висел в великолепной раме портрет матери сэра Перси работы Буше. Между красавицей матерью и сыном было поразительное сходство: те же прямые черты, те же блестящие и густые волосы, те же глубокие голубые глаза; и в них под маской кажущегося равнодушия она прочла ту же затаенную, может быть, не разделенную, страсть, какой сегодня опять вспыхнули глаза ее мужа, когда в голосе Маргариты зазвучала нежность. На бюро она увидела массу бумаг, все они были сложены в порядке, аккуратными пачками, и перевязаны узкой лентой. До этого дня Маргарите никогда не приходил в голову вопрос, занимался ли муж каким-нибудь серьезным делом, как он распоряжался огромными богатствами, завещанными отцом. Строгая, деловая обстановка кабинета навела Маргариту на мысль, что Перси Блейкни не только умеет, но и любит работать. Светские манеры, фатоватость и банальные разговоры — все, все только маска, и даже не маска, а вполне обдуманная и хорошо заученная роль. Но для чего? Для чего? Не для того же, чтобы скрыть любовь к жене, которая не сумела понять и оценить его? Такая жертва совершенно не соответствовала бы цели. В чем же дело?

Маргарита еще раз пытливо оглядела комнату, лишенную каких бы то ни было картин и украшений, и ей стало неуютно и холодно. На темных пустых стенах, кроме портрета умершей леди Блейкни, висели только две карты: одна изображала северный берег Франции, другая — окрестности Парижа.

Маргарита пошла к двери, недоумевая, для чего нужны мужу эти карты, и вдруг почувствовала, что наступила на что-то твердое. Она нагнулась и с удивлением увидела на ковре толстое золотое кольцо с плоским камнем, вероятно, оно лежало на столе, и она нечаянно смахнула его на пол. Она подняла его. На камне был четко вырезан маленький крестообразный алый первоцвет.

Глава 19

Страшное подозрение закралось в душу Маргариты. Крепко зажав в руке кольцо, она выбежала из комнаты и спустилась в сад, чтобы в полном уединении рассмотреть таинственную эмблему, которую она уже два раза мельком видела на двух записках. Роковая эмблема!

Возможно ли? Нет, не может быть! Это какой-то кошмар, ее нервы так расстроены, что она видит загадочное и таинственное в самых обыкновенных явлениях. Ведь весь Лондон носит эмблему таинственного героя, и сама она нередко украшала ею свои платья и прическу. Удивительно ли, что и муж выбрал себе модный девиз вместо печати на кольце? Да и разве великолепный аристократ, добродушный шутник похож хоть сколько-нибудь на дерзкого заговорщика, отважного борца с ужасами революции?

Мысли Маргариты путались, она ничего не могла понять. Вдруг в саду зазвенел веселый молодой голосок: «Cherie[6]! Cherie! Где вы?» — и маленькая Сюзанна, с розами на щеках, с развевающимися кудрями, сбежала со ступеней террасы на зеленую лужайку.

— Я узнала, что вы в саду, и прибежала без доклада, чтобы сделать вам сюрприз, милая, дорогая моя Марго! — радостно щебетала она. — Я не слишком рано приехала к вам?

— Нет, милая! И оставайся подольше, мы ведь не надоедим друг другу? Как думаешь?

— О, Марго, как вы можете так думать? Помните, в монастыре я так любила быть с вами!

— Да, и поверять мне свои секреты.

— Все, все секреты! Но как у вас хорошо! — восторгалась Сюзанна, прогуливаясь с Маргаритой по парку. — Вы, должно быть, страшно счастливы, дорогая Марго?

— Да, конечно, — со вздохом ответила леди Блейкни, судорожно сжимая в кармане кольцо.

— Дорогая, отчего такой грустный тон? Вы молчите? Понимаю, вы теперь замужняя женщина и уже не хотите делить свое сердце с девочкой! А помните в монастыре?

— По всему вижу, что у тебя и теперь на душе ужасно важный секрет, — с наигранной веселостью прервала Маргарита. — И ты, конечно, сейчас же поделишься им со мной. Не чего краснеть, малышка! Не стыдись своего выбора, но гордись им: у него верное, благородное сердце.

— О да, cherie! Я очень горжусь… его любовью и чрезвычайно счастлива, что вы о нем такого мнения… И… я надеюсь, что моя мать согласится. Но об этом, разумеется, нечего и мечтать, пока наш дорогой отец в опасности.

Маргарита вздрогнула. Опять! Да, конечно, и графу де Турнэ грозит смерть, если Алый Первоцвет попадется в когти Шовелена.

Сюзанна продолжала болтать, а Маргарита с ужасом думала о том, какую роль она лично сыграла в этом деле — предательница! Она была предательницей! Вспомнив злобный, насмешливый взгляд Шовелена, она не могла не содрогнуться.

— Cherie, да вы меня вовсе не слушаете! — жалобно воскликнула Сюзанна.

— Да нет же, милочка, я все слышу! Я очень люблю слушать твою болтовню… — опомнившись, быстро заговорила Маргарита. — Ты не бойся: мы уговорим графиню, сэр Эндрю богат, знатен… его фамилия старая, благородная… притом он ваш спаситель. Но скажи, есть ли вести о твоем отце?

— О, есть. И они вполне благоприятные! — радостно воскликнула Сюзанна. — Сегодня рано утром к маман приезжал милорд Гастингс и сказал ей по секрету, что за отцом поехал сам начальник этой чудной Лиги. Сегодня утром он выехал из Лондона, завтра будет в Кале, где его встретит отец, и через четыре дня они, значит, уже будут в Англии. Милорд Гастингс сказал, что теперь мы можем не бояться за отца.

Гром разразился! «Он» был утром в Лондоне, «он» выехал в Кале… «он» — предводитель Лиги Алого Первоцвета, то есть ее муж, Перси Блейкни, преданный своей собственной женой злейшему врагу! О, как она была слепа! Только теперь поняла умнейшая женщина Европы роль, которую ее муж играл, чтобы не возбуждать подозрений. Может быть, он хотел поверить ей именно эту тайну в первый вечер после их свадьбы, но история с Сен-Сиром остановила его: ведь после этого она могла, пожалуй, выдать его друзей, если не его самого… Да, конечно, он не имел оснований доверять ей! И он обманывал ее, как всех, сотни людей были обязаны ему своей жизнью, а его жена даже не догадывалась об этом.

Добродушный, беспечный денди ввел в заблуждение даже шпионов Шовелена. А если… хитрый агент все-таки догадался? Боже, какой ужас! Значит, она сама послала мужа на смерть? Нет! Нет! Нет! Судьба не может быть такой жестокой, и рука невольной предательницы, наверное, онемела бы от прикосновения к роковому клочку бумаги, если бы ей суждено было нанести этот удар.

— Да что с вами, дорогая? Вы больны? — с тревогой спросила Сюзанна, заглядывая в бледное лицо Маргариты.

— Ничего, дитя… Постой… не говори со мной! Мне надо остаться одной и… обдумать.

— Вижу, что случилось что-то дурное, дорогая, и что я не должна мешать вам. Я поеду домой, моя камеристка здесь.

Сюзанна горячо поцеловала Маргариту и тихо пошла к дому. Поднимаясь на террасу, она увидела грума, бежавшего через лужайку с запечатанным конвертом. Чуткое сердце подсказало Сюзанне, что ее другу предстоят новые тяжелые испытания, и она вернулась.

— Письмо миледи, — сказал запыхавшийся грум. — Сию минуту прискакал гонец из Лондона.

Маргарита разорвала конверт — из него выпало письмо Армана Сен-Жюста к сэру Эндрю, похищенное Шовеленом в гостинице «Приют рыбака». Шовелен возвращает письмо, значит…

Маргарита пошатнулась, но подбежавшая Сюзанна поддержала ее.

— Позови посланного, — обратилась Маргарита к груму. — А ты, дитя, беги в дом и прикажи горничным поскорее приготовить мне дорожный костюм.

Сюзанна убежала.

Грум вернулся в сопровождении гонца.

— Кто дал тебе это письмо? — спросила Маргарита.

— Джентльмен из гостиницы «Роза и чертополох» на Черинг-Кросс. Он сказал, что леди уже знает. Слуга джентльмена сказал мне, что его господин сегодня же уезжает в Дувр.

— Хорошо, можешь идти!.. Карету и четверку самых резвых лошадей! — приказала Маргарита груму.

Гонец и грум удалились.

— Что делать? Где его найти? Создатель, научи меня! — твердила Маргарита, в отчаянии ломая руки.

Нельзя терять время в бесплодном раскаянии, надо быстрым решением, энергичным поступком искупить свое преступление. Прежде всего следует уяснить себе, каково в данную минуту положение вещей: сэр Перси отплыл во Францию от Лондонского моста, выбрав этот путь сообразно с направлением ветра, через сутки он будет в Кале, о преследовании он не подозревает. Шовелен едет через Дувр, где наймет шхуну и, таким образом, прибудет на место почти в одно время с Алым Первоцветом. В Кале он тотчас выследит ничего не подозревающего сэра Перси, дождется его свидания с эмигрантами и захватит их всех разом: Перси невольно выдаст не только себя, но и старого графа, и Армана, и всех, кто слепо вверился ему, человеку, который никогда не обманул ничьего доверия. От нее зависит теперь жизнь всех этих людей. Но что должна она предпринять? Если бы ей удалось предупредить мужа, он еще мог бы принять какие-нибудь меры и спасти все дело. Доверившихся ему людей он, конечно, ни в коем случае не покинет. Если ничего уже нельзя сделать и Шовелен победит, она хочет быть подле мужа, поддержать его своей любовью, если придется, то и умереть вместе с ним, в счастливом сознании взаимного доверия и любви. Если у нее хватит сил и разума, она сделает все возможное. Прежде всего надо ехать к сэру Эндрю; он близкий друг ее мужа, искренний, преданный. С каким восторгом говорит он всегда о таинственном вожде благородной Лиги! Да, сэр Эндрю поможет ей. Глаза Маргариты загорелись решимостью, между бровями легла глубокая складка, тотчас же придавшая ее красивому лицу выражение железной воли. Пора в путь!

И она быстро направилась к дому.

Глава 20

Не прошло и получаса, как леди Блейкни уже выехала в Лондон, послав вперед гонца подготовить подставу. Приглашенные на праздник были уведомлены, что по непредвиденным обстоятельствам его пришлось отложить.

Приехав в гостиницу «Корона», Маргарита приказала своим людям готовиться к дальнейшей поездке, а сама послала за наемным портшезом и одна отправилась к сэру Эндрю. На ее счастье, он оказался дома. Когда ему доложили о приезде Маргариты, он крайне изумился и встретил ее настороженным взглядом, в котором она прочла тайное недоверие.

— Не буду даром терять дорогое время, — почти спокойно обратилась к нему неожиданная гостья. — И начну прямо с дела: сэр Эндрю, вашему другу, главе Лиги Алого Первоцвета, то есть моему мужу, Перси Блейкни, грозит страшная опасность.

Сэр Эндрю вдруг побледнел.

— Как это сделалось мне известно — все равно, — торопливо продолжала Маргарита, стараясь избежать расспросов. — Благодарите Бога, что я об этом узнала, и, пока еще не поздно, можно спасти его. К вам, сэр Эндрю, обращаюсь я за помощью.

— Леди Блейкни! Леди Блейкни! — бормотал растерявшийся Фоулкс. — Я…

— Слушайте! — прервала его Маргарита. — План спасения графа де Турнэ и других попал в числе прочих важных документов в руки Шовелена, который, к несчастью, знает теперь, кто скрывается под эмблемой Алого Первоцвета. Шовелен уже отправился следом за ним в Кале. Вы сами знаете, на что способно в наши дни революционное французское правительство. Если вмешаются Англия и даже сам король Георг, то и это не спасет моего мужа, так как Робеспьер и его шайка хлопочут, чтобы это вмешательство запоздало. Не подозревая, что его уже выследили, сэр Перси не только погибнет сам, но и невольно откроет врагам убежище тех, кто ждал от него спасения.

— Леди Блейкни, как мне понять ваши слова? — сказал сэр Эндрю, колеблясь, следует ли верить француженке, и стараясь выгадать время, чтобы обдумать свой ответ.

— Вы должны верить мне! Сегодняшней ночью Шовелен переправится во Францию, чтобы напасть на моего мужа. Вы понимаете, чем это должно кончиться?

Сэр Эндрю молчал.

— Если мы будем медлить, — продолжала Маргарита, стискивая руки в бессильном отчаянии, — мышеловка захлопнется, и благороднейшая голова в мире падет под ножом гильотины. Ах, вы все еще мне не верите? Да разве ваше сердце не говорит вам, что все, что я говорю, — истинная правда? — Она схватила его за плечи и принудила смотреть ей прямо в глаза. — Разве я похожа на самое гнусное в мире существо — на женщину, умышленно предающую своего мужа?

— Избави Бог, чтобы я стал приписывать вам что-либо подобное, — сказал наконец сэр Эндрю, — но…

— Ради самого неба без всяких «но»! Каждая минута дорога!

— Я должен сперва узнать, кто дал Шовелену возможность получить такие важные сведения?

— Я, — храбро ответила Маргарита. — Видите, я ничего от вас не скрываю и прошу вас верить мне безусловно. Сэр Эндрю, я не знала, кто возглавляет Алый Первоцвет, а спасение моего брата зависело от… моего содействия.

— Содействия Шовелену?

— Да-да! Видите, не щажу себя, но умоляю, не будем терять время!

Сэр Эндрю чувствовал себя в очень двусмысленном положении: вступая в Лигу поклонников мирного цветка, он дал клятву безусловно повиноваться и хранить тайну; могли он теперь быть откровенным с этой женщиной, на которой уже лежала тень подозрения? Мог ли на свой риск, помимо вождя и товарищей, затеять опасное дело? А если он введен, хотя бы неумышленно, в заблуждение? Но вместе с тем если сэр Перси действительно в опасности…

— Леди Блейкни, — откровенно сказал он, — я так поражен, что не знаю, на что решиться, что предпринять.

— Да я ничего от вас не требую, кроме помощи и содействия моему собственному плану! Сэр Эндрю, я достаточно унизилась перед вами, признавшись в своей вине, но скажу вам больше: муж и я отдалились друг от друга в последние месяцы потому, что он не верил мне, а я была слепа и не понимала его. Только сегодня ночью, когда я узнала, что сама навлекла на него смертельную опасность, открылись мои глаза. Если вы не поможете мне спасти мужа, у вас на всю жизнь останутся угрызения совести, а у меня — разбитое сердце.

— Риск испортить все дело страшно велик, а шансы вовремя найти сэра Перси очень слабы, — печально сказал Фоулкс.

— Сэр Эндрю, что бы ни случилось, я в минуту опасности должна быть возле мужа: или вместе спастись, или вместе погибнуть. Я слишком многое должна искупить.

— Клянусь честью, я сделаю все, что в человеческих силах! — сказал наконец побежденный Фоулкс. — Итак, е чего мы начнем?

— Я сию минуту отправлюсь в Дувр и буду ждать вас в гостинице «Приют рыбака», куда вы приедете, сделав в Лондоне необходимые распоряжения. Ночью мы на наемной шхуне переплывем Ла-Манш. Меня в Кале никто не знает и ни в чем не заподозрит, а вас я просила бы переодеться и разыграть роль моего лакея. В «Приюте рыбака» Шовелена знают, поэтому там мы не встретим его, но в Кале вы не должны походить на товарища сэра Перси.

— На все согласен, но надеюсь только на одно: что мы нагоним «Мечту» до ее прибытия в Кале.

Через несколько минут резвые лошади уже мчали леди Блейкни по дороге в Дувр. Приобретение верного союзника снова зажгло слабую надежду в ее измученном сердце. Однообразный стук колес успокоительно действовал на нервы, и она наконец заснула тяжелым, беспокойным сном.

Глава 21

Была глубокая ночь, когда Маргарита приехала в Дувр, сделав весь путь менее чем за восемь часов. Приезд леди Блейкни поздней ночью без мужа произвел в мирной гостинице страшный переполох. Салли опрометью вскочила с постели; Джеллибэнд засуетился, но, как хорошо воспитанные хозяева солидной гостиницы, ни тот, ни другая не выказали ни тени удивления. Джеллибэнд зажег лампы в пустом зале и растопил камин. Затем, подвинув к огню самое удобное кресло, он остановился перед леди Блейкни, ожидая приказаний.

Она с наслаждением подсела к огню.

— Миледи изволит остаться на ночь? — спросила Салли, накрывая стол белоснежной скатертью.

— Нет, мне не нужно спальни, я ведь могу посидеть здесь, у огня, часок-другой?

— Весь зал к услугам миледи, — почтительно ответил Джеллибэнд, тщетно стараясь отгадать, что привело леди Блейкни в его гостиницу при таких необычных обстоятельствах.

— Как только начнется прилив, я должна переправиться на континент, — продолжала Маргарита, — а мои люди будут ждать меня здесь. Вы позаботитесь о них.

— Слушаю, миледи! Прикажете Салли подавать ужин?

— Да, пусть даст чего-нибудь холодного. Скоро придет сэр Эндрю Фоулкс, немедленно проведите его ко мне!

— Слушаю, миледи! — повторил Джеллибэнд, не веря своим ушам.

На его добродушном лице выразилась искренняя печаль: он так глубоко почитал сэра Перси и вдруг узнает, что жена этого достойного джентльмена собирается бежать с молодым Фоулксом? Конечно, это дело его не касается и все-таки… Впрочем, чему же он удивляется? Ведь миледи — иностранка; почему ей и не оказаться безнравственной! Она еще прибавила, к его огорчению, приказав ему не дожидаться приезда сэра Эндрю и отослав спать Салли.

Поставив на стол холодный ужин на двоих, вино и фрукты, юная хозяйка почтительно присела в реверансе и ушла к себе, недоумевая, почему у миледи такое мрачное лицо, когда ей предстоит соединиться с возлюбленным.

А леди Блейкни томилась ожиданием, с тоской считая минуты и часы. Шовелен, наверное, значительно опередил ее, пожалуй, успел даже запастись шхуной и выйти в море? Она, может быть, уже опоздала?

При этой мысли ужас леденил ее душу.

В комнате царила жуткая тишина, нарушаемая только мерным стуком маятника старинных часов да потрескиванием дров в камине. Ночь была холодная, бурная, настоящая осенняя ночь, заставлявшая забыть предшествовавший ей прелестный теплый день. Ветер яростно выл за стенами гостиницы, волны с тяжким плеском бились об Адмиралтейскую дамбу, находившуюся всего в нескольких шагах от гостиницы «Приют рыбака». Но Маргарита не боялась бури, ничто не заставило бы ее отложить путешествие. Только бы ветер позволил выйти в море!

На дворе послышался конский топот, потом сонный голос Джеллибэнда, приветствовавшего сэра Эндрю, и в зал вошел лакей, в котором Маргарита с трудом узнала своего спутника.

— Я очень довольна вами, господин лакей, — улыбнулась леди Блейкни. — Вы просто неузнаваемы!

Удивлению Джеллибэнда не было границ, этот маскарад подтвердил самые худшие его опасения. Он с мрачным видом откупорил бутылку вина, пододвинул к столу кресло и молча остановился, ожидая, что еще может произойти.

— Благодарю вас, мой друг, — сказала леди Блейкни, протягивая ему несколько золотых. — Вы нам больше не нужны.

— Я сильно опасаюсь, миледи, что нам придется еще некоторое время пользоваться гостеприимством Джеллибэнда, — сказал сэр Эндрю. — Сегодня ночью нам ни в каком случае не удастся выйти в море.

— Как не удастся? Но мы должны! Шхуну надо достать хотя бы на все золото.

— Дело не в деньгах, леди Блейкни, — грустно возразил молодой человек. — Беда в том, что дует сильнейший ост, и пока он не переменится, мы не сможем переплыть Ла-Манш.

Маргарита в отчаянии стиснула руки: сама природа против нее.

— Я только что был на берегу, шкиперы уверяют, что сегодняшней ночью никто — понимаете? — никто не выйдет в море, — прибавил Фоулкс.

Это несколько успокоило Маргариту.

— Делать нечего, покоримся обстоятельствам, — со вздохом сказала она. — Джеллибэнд, есть у вас для меня комната?

— Конечно, ваша светлость! Для вас готова хорошая большая спальня. Миледи будет ею довольна. Комната для сэра Эндрю также приготовлена.

— Отлично, Джелли! — сказал Фоулкс. — Оставьте наши свечи здесь, на буфете, и отправляйтесь спать. А вы, леди Блейкни, непременно должны поужинать! Ах да, Джеллибэнд! Вы, надеюсь, понимаете, что посещение миледи — в такой поздний час — большая честь для вашей гостиницы? Сэр Перси щедро наградит вас, если вы постараетесь, чтобы никто не узнал о пребывании миледи в Дувре.

Эти слова произвели на расстроенного Джеллибэнда самое благоприятное впечатление: он весь просиял, и его подозрения разъяснились.

— Итак, Шовелен еще в Дувре и находится в таком же положении, как и мы с вами, — сказал сэр Эндрю, когда они остались одни.

— Вы забываете, что он мог выехать до начала бури.

— Что же, дай Бог! Потому что в этом случае его, конечно, отнесло уже в открытый океан, и он лежит где-нибудь на дне морском. Но не будем основывать свои надежды на неудачах этого ловкого проныры: он не уехал. Шкиперы на берегу говорили мне, что несколько часов назад какой-то иностранец справлялся относительно возможности переезда во Францию. Как вы думаете, не пойти ли мне сейчас к нему и просто-напросто проткнуть шпагой? Этим путем мы сразу вышли бы из затруднений.

— Не шутите этим, сэр Эндрю! Признаюсь, мне и самой приходила в голову мысль о смерти этого беспощадного врага. Но в то время как моя дорогая Франция поощряет массовую резню во имя равенства и братства, Англия, к сожалению, строго преследует убийц, английские законы сурово карают их.

Сэр Эндрю настоял, чтобы Маргарита поужинала, и она покорно старалась есть и пить. Его влюбленное сердце чувствовало, что разговоры о муже в настоящее время для Маргариты бальзам на болящую рану, и он старался развлекать ее рассказами о смелых подвигах предводителя Лиги, о его хладнокровии и неиссякаемой изобретательности. Маргарита слушала с нескрываемым восторгом и даже от души смеялась, когда сэр Эндрю рассказывал об остроумных переодеваниях Блейкни, которому в этих случаях часто мешал его высокий рост.

Они очень поздно разошлись по своим комнатам, но Маргарита все-таки не могла спать. Буря все еще не унималась, море по-прежнему ревело. Где-то теперь Перси? Конечно, «Мечта» — надежная яхта, а Бриггз — старый опытный моряк, притом и сам Перси умеет справляться со своим утлым судном, как заправский шкипер. И все-таки невольный страх закрадывался в сердце Маргариты, когда до ее слуха особенно явственно доносился грозный шум валов.

Когда мы счастливы, однообразный шум моря, безостановочно стремящегося в бесконечные дали, гармонирует с нашими думами, и мы можем спокойно любоваться беспредельным водным пространством, но когда сердце полно заботы или печали, он еще удваивает грусть, потому что в нем всегда звучит унылая безнадежность, непонятная для слуха счастливых и напоминающая о ничтожестве земных радостей.

Глава 22

Кале

Все на свете в конце концов проходит, прошла и эта томительная, бессонная ночь. Маргарита рано спустилась в зал, готовясь услышать о новых затруднениях и препятствиях. Сэр Эндрю уже успел побывать на Адмиралтейской дамбе, где узнал, что ни одно судно не выходило из Дувра, так как буря продолжала бушевать. Вода стояла очень низко. Если ветер не переменится или не спадет, им придется ждать следующего прилива, то есть по крайней мере еще десять часов.

Маргарита изнывала от тоски, сэр Эндрю старался не выказывать своего нетерпения, но она видела, что он страшно тяготится вынужденным бездействием.

Так прошел целый день, который Фоулкс и леди Блейкни безвыходно провели в маленькой уютной комнате позади зала. Салли подавала им туда обед и чай, ни в зал, ни за пределы гостиницы они не выходили, боясь встречи с Шовеленом. Джеллибэнд позаботился, чтобы люди и лошади леди Блейкни не привлекали ничьего внимания.

Наконец настал желанный момент: нашелся шкипер, согласившийся доставить их во Францию, как только вода дойдет до известной высоты, и в пять часов второго дня Маргарита под густой вуалью сошла на пристань, сопровождаемая своим «слугою».

Ветер был еще очень свежим, когда шхуна с надувшимися парусами легко понеслась по водам Ла-Манша. Часы шли за часами. Наконец в дымке вечернего тумана обрисовались берега Франции, замелькали огни на берегу, путешествие кончилось.

Триста миль отделяли Кале от Парижа, но уже и здесь все мужчины носили красные шляпы с трехцветными кокардами. Настроение было не из приятных: вместо обычного веселья, присущего людным французским портам, Маргарита заметила на лицах печать подозрительности, недоверия и уныния: каждый боялся обвинения в шпионаже или в симпатии к аристократам. Всякое неосторожное слово могло привести на эшафот.

Постоянные торговые сношения с Англией приучили жителей Кале видеть у себя на улицах английских купцов, английские контрабандисты были желанными гостями во всех тавернах Кале и Булони. На Маргариту и сэра Эндрю смотрели довольно подозрительно ввиду того, что они сильно смахивали на презренных аристократов.

Фоулкс повел свою спутницу по узким грязным улицам, направляясь к жалкой гостинице «Серая кошка», где у сэра Перси бывали свидания с эмигрантами. Улицы были совершенно темны, лишь гут и там тянулись через дорогу полосы света, падавшего из окон. Идти по грязи было трудно. Маргарита поминутно попадала в лужи, ее тонкие башмачки быстро промокли, но она помнила, что через несколько часов, может быть, минут увидит мужа, а потому храбро шла по грязи.

Гостиница «Серая кошка» отстояла не особенно далеко от берега, так что до слуха путников все время доносился шум прибоя. Вероятно, эта близость к морю играла не последнюю роль в выборе сэром Перси пристанища, так как удобствами гостиница не могла похвалиться.

Сэр Эндрю энергично постучал в дверь, за нею немедленно послышались голоса, но она не отворилась и никто не вышел на стук. Он изо всей силы заколотил в нее кулаками, только тогда звякнул замок, и на пороге появился хозяин, пожилой, коренастый мужчина с лицом типичного крестьянина, одетый в синюю блузу, поношенные синие штаны и деревянные башмаки. На голове его красовался неизбежный колпак с трехцветной кокардой, свидетельством его политических воззрений. Он недоверчиво осмотрел путников с ног до головы и довольно явственно промычал: «Проклятые англичане!» — но все-таки посторонился, давая им дорогу, помня, что у этих «проклятых» карманы всегда туго набиты золотом.

Маргарита вошла и брезгливо огляделась. С грязных стен свешивались кусками оборванные обои, в комнате не было ни одного целого стула, угол хромого стола подпирался вместо ножки неуклюжим обрубком дерева. В боковой стене комнаты довольно высоко над полом виднелось какое-то подобие чердака, завешенное клетчатой занавеской. На голых стенах крупными буквами было начертано углем: «Свобода, равенство и братство». Все это неуютное грязное жилище, освещенное единственной масляной лампой, имело необыкновенно унылый и неприветливый вид и произвело на Маргариту удручающее впечатление.

— Английская путешественница, гражданин, — сказал сэр Эндрю, указывая хозяину на свою спутницу.

— Бог мой, какое ужасное место! — сказала Маргарита, зажимая надушенным носовым платком свой чувствительный носик. — Неужели здесь?

— Здесь, дорогая леди, — ответил сэр Эндрю, вытирая для нее стул.

— Место действительно скверное, вряд ли найдется что-либо хуже.

Впустив гостей, Брогар, хозяин гостиницы «Серая кошка», перестал обращать на них внимание: свободному гражданину не подобает быть слишком любезным с посетителями, особенно если они хорошо одеты. У камина сидела какая-то закутанная в тряпье фигура и что-то бормотала себе под нос, старательно размешивая суп, кипящий в котелке над огнем. От кушанья разносился довольно заманчивый запах.

— Эй, гражданин, послушайте! — окликнул сэр Эндрю хозяина. — Что это гражданка варит там, в котелке? Моя госпожа очень голодна и желала бы закусить.

— У-у, проклятые аристократы! — как заученный урок, повторил Брогар, но, хотя и неохотно, все-таки направился к шкафу с посудой и вынул оловянную миску и молча протянул ее своей жене.

Она сняла котелок с огня и вылила суп в миску.

— Надеюсь, суп окажется съедобным, — сказал Фоулкс. — Порядочное вино мы также, вероятно, получим: живут они здесь грязно, но едят большей частью сносно.

— Что касается меня, то я совершенно не хочу есть, не беспокойтесь обо мне, — сказала Маргарита. — До еды ли тут!

Брогар между тем достал два стакана, две ложки и положил их на стол. Сэр Эндрю вытер все это чистым носовым платком и, как подобало лакею, встал за стулом Маргариты.

— Вы должны поесть, — сказал он.

— Не могу, когда вы стоите! Сядьте, ради Бога, и разделите со мной это подобие ужина. Пусть хозяин подумает, что я эксцентричная англичанка, что я сбежала со своим лакеем, — не все ли равно?

Старуха Брогар тихонько выскользнула из комнаты, а ее супруг закурил трубку и невозмутимо принялся пускать облака вонючего дыма почти в лицо «английской аристократке».

Сэр Эндрю невольно сжал кулаки.

— Ряди Бога, не обращайте внимания! — шепнула Маргарита. — Ведь мы во Франции и имеем дело с гражданами революционной республики, не забывайте этого.

— Помню, но мне все-таки ужасно хотелось бы поколотить эту скотину!

— Не трогайте его, а то он не станет отвечать на наши расспросы.

— Да, я знаю, — отозвался сэр Эндрю и, стараясь принять приветливый вид, обратился к хозяину: — Частенько ли заезжают к вам путешественники из Англии? — спросил он, похлопывая почтенного гражданина по плечу.

— Бывает!

— Ведь англичане-то знают, где можно получить доброе винцо, — продолжал Фоулкс, не смущаясь лаконизмом ответа. — Да! Я хотел спросить: не встречали ли вы одного англичанина очень высокого роста? Он родственник этой дамы. Она узнала, что он на этих днях был по делам в Кале, и надеялась встретить его здесь.

Маргарита жадно ждала ответа, не решаясь поднять глаза, чтобы не выдать своего волнения.

— Высокого англичанина? — медленно произнес Брогар. — Видели. Еще сегодня. Он тоже из проклятых аристократов!

— Боже мой, какое безумие: он даже не переоделся! — с ужасом прошептала Маргарита.

— A-а, значит, он был у вас и ушел? — равнодушно продолжал сэр Эндрю. — Странно! Куда же он девался?

— Он вернется… заказал ужин.

— Вернется? — почти вскрикнула Маргарита, с трудом сдержав радостный порыв: наконец-то! Он жив, невредим, и она скоро увидит его. — А куда же он пошел? — спросила она.

— За лошадью.

— Давно?

Но Брогару уже надоело отвечать на расспросы.

— Почем я знаю! — угрюмо промычал он. — Он вернется, чтобы съесть заказанный ужин, вот и все.

С этими любезными словами почтенный гражданин свободной республики покинул комнату, демонстративно хлопнув дверью.

Глава 23

— Мадам, — сказал сэр Эндрю, когда Маргарита собралась последовать за угрюмым хозяином, чтобы добиться от него новых сведений, — советую вам оставить его в покое: вы ничего больше от него не узнаете, но, пожалуй, возбудите его подозрения. Кто знает, какие шпионы рыщут теперь в этих Богом забытых местах!

— Ах, не все ли теперь равно! — возразила Маргарита. — Я знаю одно: мой муж здесь, и я скоро увижу его.

— Тише! — тревожно прервал ее Фоулкс. — Во Франции теперь все стены имеют уши.

Он встал и, внимательно прислушиваясь, осмотрел все двери.

— Ну что? Вы успокоились, мой верный слуга? — спросила Маргарита, которая со свойственной ее нации живостью и отчасти легкомыслием уже успела перейти от отчаяния к надежде, почти к уверенности.

— Кажется, нас действительно никто не подслушивает, но только, ради Бога, будьте осторожнее.

— Какой у вас мрачный вид! А я готова танцевать от радости. Подумайте: наша шлюпка у берега, «Мечта» всего в двух милях, мой муж через несколько минут будет здесь, а Шовелен еще не приехал.

— Мы этого не знаем. Я не хотел вас напрасно тревожить, но перед самым нашим отплытием из Дувра я видел его на берегу, одетого священником, он нанимал бриг до Кале. Я уверен, что ему удалось выйти в море не позже, как через два часа после нас.

Лицо Маргариты выразило печальное разочарование. Значит, ненавистный агент все-таки может захватить сегодня в хижине дяди Бланшара графа де Турнэ, Армана Сен-Жюста и… ее мужа: ведь Блейкни, конечно, захочет вырвать у своего врага добычу. Как предупредить его?

— В тех бумагах, которые похитил Шовелен, упоминалось об этой гостинице, — озабоченно сказал сэр Эндрю. — И я боюсь, что, сойдя на берег, Шовелен придет прямо сюда.

— Но мы отплыли из Дувра гораздо раньше его, а Перси должен сейчас прийти сюда! Мы будем на «Мечте», прежде чем Шовелен догадается, что мы ускользнули от него! — горячо проговорила Маргарита.

Она жаждала передать сэру Эндрю хоть маленькую частицу той надежды, которая горела в ее собственном сердце, но он только грустно покачал головой.

— Неужели вы считаете Блейкни способным покинуть Кале, прежде чем он исполнит данное обещание? — сказал он с упреком.

— Боже правый! — с рыданием воскликнула Маргарита. — Я совсем схожу с ума! Конечно, вы правы! Как могла я забыть!

— Недаром так сильна вера беглецов в предводителя нашей Лиги! — произнес сэр Эндрю с печальной гордостью. — Он никогда не покинет людей, доверившихся ему.

Из глаз Маргариты брызнули горячие слезы, она закрыла лицо руками.

— Да, — сказала она наконец, с трудом сдерживая глубокое волнение, — постыдно было бы стараться отклонить его от исполнения его долга, да и бесполезно. Да поможет ему Господь! А мы, сэр Эндрю, не должны даром терять время: для его спасения ему необходимо знать, что Шовелен уже напал на его след.

— Без сомнения! Его удивительная изобретательность всегда побеждает обстоятельства, если только ему известно, откуда грозит опасность.

— Я останусь здесь ждать Перси, а вы, сэр Эндрю, постарайтесь встретить его и предупредить, что враг следует за ним по пятам.

— Но как же я оставлю вас одну в этой ужасной норе?

— О, обо мне не беспокойтесь. Пусть только сердитый хозяин даст мне комнату, в которой я могла бы ждать, так чтобы меня никто не видел. Заплатите ему пощедрее, чтобы он тотчас же сказал мне, как только придет высокий англичанин.

Постучавшись к Брогару, сэр Эндрю услышал в ответ только проклятия, но он не обратил внимания на них и стал настойчиво говорить, не отходя от двери:

— Послушайте, дядя Брогар! Дама желает немного отдохнуть, нет ли у вас для нее отдельной комнаты?

Дверь отворилась, и из-за нее показалось недовольное лицо Брогара. Однако при виде золота, которым сэр Эндрю побрякивал перед самым его носом, глаза свободного гражданина засверкали.

— Дама может отдохнуть вот здесь, — сказал он, указывая на чердачное помещение над лестницей, — другой комнаты у меня нет.

— Мне больше ничего и не надо, — сказала по-английски Маргарита, в одну минуту сообразив все удобство помещения. — Там меня не разглядят ничьи глаза, а мне будет видно все, что происходит внизу.

Брогар простер свою любезность до того, что сам поднялся наверх и собственноручно взбил солому, устилавшую пол.

— Умоляю вас об одном: не принимайте никаких внезапных решений, — сказал сэр Эндрю, прощаясь с Маргаритой. — Помните, что здесь на каждом шагу шпионы. Не показывайтесь сэру Перси, пока не будете знать наверно, что, кроме вас и Блейкни, в комнате нет ни души.

— Не бойтесь, не стану же я подвергать новой опасности жизнь моего мужа, — бодро ответила Маргарита. — Напротив, я надеюсь, что сумею помочь ему в его планах.

Сэр Эндрю помог ей подняться по убогой лестнице.

— Не теряйте же присутствия духа, — сказал он Маргарите на прощание. — Жалею, что ваш лакей не может ни пожать, ни поцеловать вашу руку. Прощайте! Если в течение получаса я не встречу Блейкни, я вернусь сюда.

— С Богом, друг мой!

Маргарита уселась поудобнее на соломе и задернула занавеску, а Фоулкс, осмотрев ее убежище из всех углов комнаты и убедившись, что она спрятана довольно надежно от посторонних глаз, позвал Брогара и так щедро заплатил ему за импровизированное помещение путешественницы, что выдать ее ему было совсем не выгодно. В последний раз кивнув Маргарите, выглянувшей из-за занавески, сэр Эндрю поспешно вышел, и скоро его шаги замерли в отдалении.

Глава 24

Сидя за своей занавеской, Маргарита следила за Брогаром, прибиравшим на столе для нового посетителя. Он, видимо, старался придать и всей комнате более приличный вид, что очень насмешило Маргариту.

«Это увесистые кулаки и внушительная фигура Перси заставляют его так усердствовать, — подумала она, — иначе он не стал бы так хлопотать для sacre aristo[7]».

Поставив прибор, Брогар окинул стол довольным, чуть не гордым взглядом, стер с кресла пыль рукавом своей грязной блузы, подбросил в камин охапку хвороста и вышел из комнаты.

По мере того как проходило время, волнение Маргариты все росло. Скоро ли он придет? И как они встретятся? На время ей снова придется с ним расстаться, но он уже будет знать, что она любит его всем сердцем, больше жизни. Скоро ли раздадутся его шаги?

Они раздались… Но кто это: неужели Перси? Или…

Чья-то рука порывисто рванула дверь, и жесткий, повелительный голос позвал хозяина:

— Хода, гражданин Брогар! Хода!

Застучали деревянные башмаки Брогара, который не мог удержаться от раздраженного восклицания:

— У-у, проклятая сутана!

Действительно, в зале был мужчина в одежде священника, но он тотчас распахнул одежду, и под ней оказался официальный трехцветный шарф[8]. Презрительное выражение на лице хозяина тотчас сменилось раболепной улыбкой, а Маргарита чуть не лишилась чувств от неожиданности и ужаса, так как в новоприбывшем узнала Шовелена.

— Тарелку горячего супа и бутылку вина! — приказал агент. — И я хочу быть один… Понимаешь?

Брогар без возражений подал ужин и вышел, а Шовелен спокойно уселся за прибор, приготовленный для высокого англичанина, и знаком подозвал человека, вошедшего вслед за ним в комнату и молча стоявшего у порога. Маргарита узнала Дега, доверенного секретаря Шовелена, которого встречала в Париже.

Прежде чем подойти к своему принципалу, Дега несколько минут прислушивался у двери в комнату хозяина.

— Что, не подслушивает? — спросил Шовелен.

— Нет, гражданин.

— Подойдите поближе! Где английская шхуна?

— Перед закатом вышла в море, держа курс на запад, по направлению к Серому мысу.

— Дальше?

— Все, что вы приказали, исполнено: за всем берегом установлен самый строгий надзор. Капитан Жютле спрашивает, какие будут дальнейшие распоряжения.

— Известно ему, где находится хижина какого-то дяди Бланшара?

— Навряд ли, гражданин: по всему берегу разбросаны рыбачьи хижины и…

— Ну, мы уж найдем то, что нам нужно. Идите сейчас же к капитану и велите еще усилить надзор. Пусть смотрит в оба!

Чтоб они мне не прозевали высокого англичанина! Может быть, он будет верхом, а может быть, и пешком. Описывать его костюм бесполезно, так как он постоянно переодевается и сегодня тоже, конечно, будет переряжен, но свой большой рост он уже никак не может скрыть. Как только его выследят, пусть немедленно известят меня, а с него глаз не спускают! Если его упустят — ответят мне головой. Поняли?

— Понял, гражданин!

— Так торопитесь! Да приведите мне с полдюжины молодцов и будьте здесь не позже как через десять минут. Марш!.. Да, вот что еще: скажите, чтобы в высокого англичанина ни в коем случае не стреляли, разве уж крайняя необходимость принудит… Он нужен мне живой.

Дега вышел, а Шовелен еще несколько мгновений после его ухода смеялся, сидя один в комнате: очевидно, его радовали какие-то приятные и веселые мысли. Этот молчаливый смех сказал Маргарите, что все испытанные ею страхи ничто в сравнении с тем, что еще ожидает ее. Вдруг до ее слуха долетел звук, от которого сердце перестало биться в ее груди, а между тем в нем не было ничего страшного: звучный, веселый, хорошо знакомый ей голос беззаботно напевал «Боже, храни короля», английский национальный гимн.

Глава 25

Шовелен также услышал пение и, схватив со стола свою широкополую шляпу, поспешно нахлобучил на голову. Маргарита заметила быстрый хищный взгляд, который он бросил на дверь, и на минуту у нее мелькнула мысль броситься навстречу мужу и предупредить его. Опомнившись, она поняла, что это совершенно бесполезно: Шовелен не выпустил бы ее из комнаты, и ее попытка только ускорила бы гибель сэра Перси, так как дом, наверное, окружен и шум, поднятый ею, послужил бы сигналом к нападению.

Все ближе и ближе раздавались звуки национального гимна.

«Царствуй долго над нами. Боже, храни короля!» — продолжал все тот же голос, и дверь быстро распахнулась.

На минуту в комнате воцарилось мертвое молчание. Блейкни заметил фигуру в плаще, сидевшую за столом, и, казалось, колебался, но это продолжалось лишь мгновение.

— Эй, никого нет? — сказал он, входя и затворяя дверь. — Где же этот болван Брогар?

Сэр Перси был так же великолепен, как в момент отъезда из Ричмонда, его костюм был так свеж, точно он готовился не к смертельной борьбе с беспощадным и серьезным врагом, а к веселому празднику у принца Уэльского. Остановившись посреди комнаты, он окинул ее беглым, но внимательным взглядом, потом подошел к столу и дружески похлопал кюре по спине холеной рукой.

— Что за черт… э-э… месье Шовелен? Вот уж не ожидал-то встретить вас здесь!

Худощавое лицо Шовелена вспыхнуло от неожиданности, он вздрогнул и поперхнулся супом. Он долго кашлял, чтобы скрыть свое смущение, внутренне бесясь, что его люди не оцепили вовремя дома. Блейкни понял, что застал врага врасплох, и в его изобретательной голове быстро созрел план, построенный на этом важном упущении.

Маргарита на своем чердаке замерла от ужаса: уйдет ли сэр Перси, останется ли — он все равно попадет в руки республиканцев. Она не знала, сознавал ли он опасность, так как его лицо было безмятежно-спокойно, но Шовелен явно волновался. Маргарита понимала, что он боялся не за себя: ради своего дела он, конечно, без колебания пожертвовал бы собой, но его беспокоила мысль, что, если этот силач убьет его, его люди, потеряв руководителя, дадут врагу возможность спастись.

— Клянусь, я… э-э… страшно огорчен, что-о… помешал вам э… э… ужинать, — говорил Блейкни, лицо которого не выражало, впрочем, ни огорчения, ни сострадания. — Суп вообще штука неважная. Один из моих… э… э… друзей… э… э… вот так-то… подавился им, совсем как вы сейчас… и… умер. — И очевидно, желая предохранить Шовелена от такой грустной участи, он принялся усердно колотить его по спине, пока француз наконец не оправился. — Что за поганая нора! — сказал сэр Перси. — А? Не правда ли? Дело дрянь! И что это с болваном Брогаром? Спит он… э… э… или оглох?

Он уселся за стол, налил себе вина из бутылки Шовелена и спокойно принялся за суп.

Совершенно оправившийся Шовелен с любезной улыбкой протянул ему руку.

— Весьма рад встретить вас, сэр Перси! — сказал он. — Ваше неожиданное появление страшно поразило меня: ведь я полагал, что вы по ту сторону Ла-Манша. Я чуть не задохнулся от кашля.

— Да-а… вам так было неладно… месье… Шобертен.

— Извините, сэр, мое имя Шовелен!

— Тысячу извинений! Да-да, конечно, вас зовут Шовелен… э-э… всегда путаю иностранные имена. Простите, пожалуйста! — И беззаботный щеголь спокойно продолжал уплетать суп, как будто приехал в Кале специально с целью поужинать в этой грязной берлоге, в обществе своего злейшего врага. Затем он невинным тоном сказал: — А я, знаете, и не подозревал… э-э… что вы принадлежите к духовному званию.

— Гм! Гм!.. Я… — пробормотал растерявшийся Шовелен.

— Но я всегда и везде узнал бы вас, — невозмутимо продолжал Блейкни, наливая себе второй стакан вина, — хотя шляпа с париком, конечно, меняет вашу наружность.

— Надеюсь, леди Блейкни здорова? — прервал Шовелен, торопясь переменить разговор.

Блейкни не спеша доел суп и допил вино, потом, как показалось Маргарите, оглядел комнату быстрым и проницательным взглядом и наконец сухо ответил:

— Благодарю вас! Леди Блейкни совершенно здорова.

«Все мы готовы положить жизнь за вашего мужа!» — звучали в душе Маргариты слова сэра Эндрю, пока она, затаив дыхание, следила за разыгрывавшейся перед нею сценой. Глядя новыми глазами на упрямый широкий лоб, глубоко сидящие голубые глаза, выражавшие теперь непреклонную волю, на могучую фигуру, дышавшую силой и энергией, она поняла, почему так велико было его обаяние среди членов Лиги Алого Первоцвета: он рыцарь! Он герой!

Шовелен с тревогой поглядел на часы: где же запропастился Дега со своими людьми? Настал час дерзкого англичанина!

— Вы едете в Париж? — самым непринужденным тоном спросил он сэра Перси.

— Будь я проклят! Конечно, нет! — со смехом воскликнул Блейкни. — Я только в Лилль. Неудобное место теперь Париж, месье… э… э… Шобертен… простите, месье… Шовелен.

— Для вас, сэр Перси, Париж не может представлять никаких неудобств, — язвительно возразил Шовелен, — ведь вы не принимаете участия в современных волнениях.

— Да, это дело не мое… Но все-таки удивляюсь, как может наше проклятое правительство поддерживать вас! А все старый Питт, который трусит! Что, вы спешите, сэр? — прибавил Блейкни, видя, что Шовелен опять вынимает часы. — У вас, вероятно, назначено свидание? Не стесняйтесь, прошу вас! — Он встал из-за стола и придвинул свой стул к огню. — Мне тоже нет никакой охоты торчать в этой берлоге, хотя мне-то некуда спешить, — беспечно продолжал он. — Черт возьми, сэр! Вы опять смотрите на часы? Уж не думаете ли вы, что время от этого пойдет скорее? Что? Вы ждете друга?

— Д-да, м… м… друга.

— Надеюсь, не даму, месье аббат? — с громким хохотом воскликнул сэр Перси. — Этого, кажется, святая церковь вам не разрешает. Что? Садитесь поближе к огню: становится чертовски холодно.

Он ударом ноги поправил дрова, отчего те вспыхнули ярким пламенем, и подвинул к камину второй стул.

Шовелен, дрожащий от нетерпения, не мог отвести взгляд от входной двери, а потому уселся к ней лицом.

— А что, этот ваш «друг» очень красив? — лукаво осведомился Блейкни. — Эти маленькие француженки бывают дьявольски очаровательны! Впрочем, бесполезно спрашивать, дело известное: церковь не имеет соперников в вопросах эстетического вкуса… что?

Но Шовелен не слушал его, впиваясь взглядом в дверь. Его тонкий слух уловил мерный шум шагов целой группы людей, приближавшихся к дому.

Сэр Перси, по-видимому, также его услышал. Он встал, подошел к столу и, повернувшись спиной к Шовелену, незаметно высыпал в свою табакерку весь перец из стоявшей на столе перечницы.

— Что вы говорите, сэр? — громко обратился он к Шовелену, поглощенному предвкушением близкого торжества.

— Я? Извините, сэр Перси, я не совсем расслышал ваши слова.

— Я говорю, что жил на Пиккадилли достал мне дивного табака. Такого у меня никогда еще не бывало. Не желаете ли попробовать, господин аббат?

Он небрежно протянул табакерку, и ничего не подозревавший Шовелен машинально взял шепотку.

В то же мгновение Шовелен поднес «табак» к носу и ему показалось, что его голова разрывается на части. В глазах у него потемнело, и он почти задохнулся от страшного непрерывного чиханья, а пока он бессильно корчился на своем стуле, ослепший, оглохший, одуревший, Блейкни не торопясь надел шляпу, бросил на стол несколько монет и спокойно вышел из комнаты.

Глава 26

Когда Маргарита опомнилась от всего, что только что произошло на ее глазах, ее сердце наполнилось глубокой радостью, хотя она и сознавала, что беспомощное состояние Шовелена продлится лишь несколько минут и что сэр Перси все-таки не знает, какая страшная опасность ему грозит.

Где-то совсем близко раздалось бряцание оружия, потом голос Дега. Шовелен, шатаясь как пьяный, добрался до порога и распахнул дверь.

— Видели высокого… иностранца? — с трудом прохрипел он между двумя приступами кашля.

— Где, гражданин? — изумился Дега, входя в комнату.

— Здесь… тут… пять минут назад!

— Мы никого не встретили около дома, гражданин, и…

— И опоздали ровно на пять минут! — с бешенством прошипел Шовелен. — Где вы так долго пропадали? К счастью, дело поправимо, иначе вам пришлось бы плохо, гражданин Дега!

Лицо и голос Шовелена выражали такую угрозу, что Дега побледнел.

— Высокий англичанин… — начал он.

— Сейчас только сидел со мной за этим самым столом, — с яростью перебил Шовелен, — но так как я был один, то и не мог задержать этого нахала. Брогар — дурак из дураков, а проклятый англичанин и ловок, и силен как бык. Он выскользнул у нас из рук!

— Гражданин, он не мог уйти далеко: капитан Жютле ручается, что ни одной живой душе не позволит пробраться к берегу.

— Это мы увидим! Объяснили вы людям, что они должны делать?

— Да, гражданин.

— Но смотрите, не задерживайте англичанина, пока он не доберется до хижины этого Бланшара, где намерены собраться его сообщники, — мы заберем их всех разом!

— Гражданин, я получил еще новые сведения: около часа назад какой-то иностранец очень высокого роста нанимал у еврея Рюбена Гольдштейна лошадь с тележкой и заказывал ее к одиннадцати часам.

— К одиннадцати? Теперь уже больше! Узнайте поскорее, уехал ли англичанин в этой тележке?

— Сию минуту, гражданин!

Маргарита не пропустила ни одного слова из разговора своих соотечественников и, с грустью понимая, что не может оказать иную помощь своему мужу, решила по крайней мере неотступно следить за врагом.

Шовелен нетерпеливо ходил по комнате, ожидая Дега. Тот явился через несколько минут в сопровождении старого жида в грязном, лоснящемся плаще. Не чище плаща было и его лицо с рыжими, с сильной проседью, пейсами, как у польских евреев. Он робко вошел и, остановившись у самого порога, покорно опустил голову.

Как все французы той эпохи, Шовелен был глубоко предубежден против семитской расы и относился к ее представителям с откровенным презрением.

— Это и есть тот человек, о котором вы мне говорили? — спросил он, останавливаясь на почтительном расстоянии от еврея.

— Нет, Гольдштейна мы не нашли, гражданин: вероятно, он повез-таки англичанина туда, куда тот нанимал его. А это его товарищ, которому, по-видимому, что-то известно. За некоторое вознаграждение он, конечно, сообщит, что нас интересует.

— Знаешь ты что-нибудь о высоком англичанине? — спросил Шовелен, гадливо разглядывая еврея, который, понурив голову, смиренно ждал, чтобы благородный господин удостоил его вопросом. — Мне очень нужно его видеть… Нет, любезный, не подходи ко мне! — прибавил он, когда еврей выразил попытку приблизиться к нему. — Оставайся там, где стоишь!

— Слушаю, ваша милость! Английского господина мы с Рюбеном встретили сегодня вечером тут, недалеко, и он спросил, нет ли у нас лошади с тележкой, чтобы отвезти его на Сен-Мартенскую дорогу, а потом дальше, куда он велит. Я, ваша милость, и мигнуть не успел, как уже Рюбен, этот сын Вельзевула, этот обманщик…

— Довольно! — с гневом перебил Шовелен. — Что дальше?

— Дальше, ваша милость? Ну, Рюбен ухитрился навязать господину свою лошадь с тележкой. Лошадь — сущая дохлятина, да и тележка поломана, а англичанин вынул целую горсть золота и говорит Рюбену: «Я все это дам тебе, если к одиннадцати часам тележка и лошадь будут здесь». Что говорить, они были готовы к назначенному часу, только лошадка-то хромала и еле могла сдвинуться с места.

— Но ведь они все-таки уехали?

— Как же, ваша милость, уехали… уже несколько минут назад. Дивлюсь я на того господина! Как не разглядеть, что за лошадь у Рюбена? А еще англичанин!

— Он взял, что было под рукой.

— Как что было под рукой? Нет, ваша милость! Уж если господин торопился, ему надо было взять мою лошадь!

— A-а! У тебя есть лошадь и повозка?

— Как не быть! В том-то и дело, что есть! Если вашей милости угодно…

— По какой дороге поехал мой друг англичанин?

Еврей как бы в смущении опустил голову и не сразу решился ответить. Маргарита ждала его ответа, замирая от страха, и с горечью думала, что этот человек держит теперь судьбу ее мужа в своих длинных грязных руках.

Взглянув исподлобья на Шовелена, еврей прочел на его лице выражение нетерпения, заставившее его поторопиться с ответом.

— Вот, — робко сказал он, вытаскивая из кармана горсть серебряных монет, — это дал мне уезжая англичанин, чтобы я молчал.

— Сколько? — с раздражением спросил Шовелен.

— Двадцать франков, ваша милость. Я всю жизнь был честным человеком, я…

Шовелен протянул ему на ладони несколько золотых.

— Довольно этого, чтобы развязать твой честный язык? — презрительно спросил он.

Еврей более не колебался.

— Что угодно вашей милости?

— Знаешь ли ты дорогу к хижине Бланшара и можешь ли отвезти меня туда?

— Как ваша милость могли узнать? — воскликнул пораженный еврей.

— Молчи и слушай! Знаешь ты это место?

— Знаю: сперва надо ехать по Сен-Мартенской дороге, потом идти пешком по тропинке, ведущей через прибрежные скалы.

Шовелен брезгливо бросил еврею несколько золотых.

— Теперь слушай, — сказал он, когда золото перешло в карман еврея, — ты повезешь меня по следам англичанина. Если я найду своего друга, ты получишь в десять раз больше того, что уже получил; если же окажется, что ты обманул меня, мои люди так вздуют тебя, что твоей душе, может быть, придется навсегда покинуть твое грязное тело. А теперь ступай, запрягай свою лошадь и знай, что я всегда держу слово!

Еврей низко поклонился и выскользнул из комнаты.

— Мой плащ и сапоги! — крикнул Шовелен, со злорадной улыбкой потирая костлявые руки. — Дега, возьмите у Жютле еще парочку молодцов и отправляйтесь за мной — вы нагоните нас на Сен-Мартенской дороге. Нам, по-видимому, предстоит жаркое дело. Помните, что роялисты недурно управляются шпагой, а наш друг англичанин дьявольски хитер и силен как бык.

Он переоделся в свой обычный костюм и пришел, по-видимому, в прекрасное настроение, даже выказал несвойственную фамильярность, потрепав по плечу своего секретаря.

— Я даю вам шанс захватить очень важного пленника, — конфиденциальным тоном сказал он. — Действуйте осмотрительно и позаботьтесь о выборе людей. А интересно будет видеть, как побледнеет огненно-красный цветок! — со злобным хохотом прибавил он, сделав выразительный жест, заставивший Маргариту задрожать от ужаса.

Глава 27

На дороге

Маргарита быстро решилась: она будет следить за врагом и не допустит, чтобы он напал врасплох на ее мужа. Сэра Эндрю она ждать не будет. Оставшись одна после ухода Шовелена, она выглянула из-за занавески и прислушалась: в доме было совершенно тихо, старики Брогары, очевидно, улеглись спать. На дворе Дега отдавал приказания, потом послышались глухой голос еврея, понукавшего лошадь, и стук колес по неровной дороге. Когда эти звуки замерли, Маргарита сошла с чердака, закуталась в свой темный плащ и выскользнула из хижины. По обеим сторонам дороги, пролегавшей как раз за домом Брогара, тянулась живая изгородь из густого кустарника, и так как ночь была довольно темной, то Маргарита, прячась в тени, надеялась остаться незамеченной. На ее счастье, луна все время оставалась за облаками. Кругом царила мертвая тишина; лишь издалека, подобно протяжным стонам, доносился унылый шум океана.

Маргарита шла быстро, и скоро до ее слуха долетел стук колес, раздававшийся впереди. На дороге не было так грязно, как в городе, и Маргарита не отставала от тележки, ехавшей, по-видимому, совсем медленно. Где мог быть теперь Перси? Вероятно, недалеко, так как, по словам еврея, опередил Шовелена всего на четверть часа. Подозревал ли он, какая искусная сеть опутывала его и товарищей?

Шовелен, сидя в тряской телеге, все более предавался сладким надеждам: поклонник алого первоцвета наконец попался ему в руки. Пойманный с оружием в руках в ту минуту, когда готовился оказать помощь изменникам французской республики, англичанин лишится возможности рассчитывать на заступничество своей нации, да и всякое вмешательство явилось бы слишком поздно. Воспоминание, о несчастной женщине, бессознательно выдавшей своего мужа, нисколько не тревожило совесть Шовелена: о ней он даже и не думал.

Повозка двигалась медленно частью из-за темноты, частью из-за отвратительного состояния дороги.

— Далеко еще до деревни? — поминутно спрашивал Шовелен и каждый раз получал неизменный ответ:

— Не очень далеко, ваша милость.

Вдруг еврей остановил лошадь и прислушался: издали доносился стук копыт по мягкой дороге.

— Стой! — приказал Шовелен, когда всадники поравнялись с тележкой.

Маргарита услышала оклик конных и ответ Шовелена:

— Свобода, равенство, братство… Что нового? Не встретили англичанина?

— Нет, гражданин, но напали на его след… По ту сторону деревни, на берегу, мы наткнулись на пустую хижину, в которой, однако, тлели уголья под очагом, а перед ним стояли рядом два стула, словно кого-то ожидая. Мы решили караулить, я остался на часах у входа. Через некоторое время с лильской дороги к хижине подошли два человека: старый и молодой. Я дал им войти в дом и, подкравшись к дверям, стал слушать. Старик сомневался, туда ли они пришли, а молодой развернул какую-то бумагу, показал ее старику при свете огня и говорит: «Вот план, который я получил от него самого перед отъездом из Лондона: видите, вот дорога, перекресток и тропинка на утес». Тут я неосторожно пошевелился, молодой подошел к двери и долго прислушивался, потом они уже разговаривали шепотом.

— Дальше! — торопил Шовелен.

— Я оставил четверых сторожить хижину, а мы с товарищами сели на лошадей и поехали доложить обо всем вам.

— Так нечего терять время. Далеко отсюда до хижины?

— Не более двух миль, гражданин.

— Ведите нас туда, ваш товарищ может отправляться с обеими лошадьми в Кале, так как они нам только помешают; у нас будут пешие солдаты. Когда до хижины останется четверть мили, велите еврею остановиться да смотрите, чтобы он не сбился с дороги.

Притаившись за деревом, Маргарита слышала весь разговор. Подождав, пока Дега с солдатами миновал ее, она опять пошла вслед за тележкой.

Ноги Маргариты страшно ныли, дрожащие колени подгибались от усталости после трех бессонных ночей и двухчасовой ходьбы по довольно грязной, скользкой дороге, но она все шла не останавливаясь, как во сне, почти не отдавая себе отчета, что происходит вокруг нее.

Услышав, что повозка остановилась, она поняла, что они достигли перекрестка и тропинки, ведущей на прибрежные утесы, к хижине Бланшара. Сквозь низкие кусты, окаймлявшие дорогу, она различила фигуру Шовелена, вылезшего из тележки.

— Далеко ли до хижины? — спросил он.

— Здесь совсем рядом, гражданин, она стоит как раз на половине спуска к морю.

— Потом нам уже не придется разговаривать, — продолжал Шовелен, — поэтому запомните каждое мое слово так, как будто от этого зависит ваша жизнь… может быть, оно так и есть, — добавил он с жестокой усмешкой.

— Солдат великой республики никогда не забывает данных ему приказаний, — быстро ответил Дега.

— Дойдя до хижины, узнайте осторожно, что делается внутри. Если высокий англичанин там, подайте знак товарищам и бросайтесь в хижину, чтобы перехватить всех, кто там будет, прежде чем они успеют взяться за оружие. Помните, англичанин очень силен: на него одного нужно по крайней мере четверых. Если изменники в хижине одни, стерегите их до прихода англичанина. Берегитесь, чтобы они ничего не заподозрили и не предупредили его криками или выстрелами. Ну, в путь! Да тише!

— А как быть с жидом, гражданин? — спросил Дега, когда солдаты, как безмолвные тени, гуськом потянулись по узкой тропинке.

— Я и забыл о нем. Эй ты, Аарон, Моисей или как там тебя звать! — презрительно обратился Шовелен к еврею, смиренно стоявшему около лошади.

— Бенджамин Розенбаум, ваша милость, — поспешил ответить тот.

— Будешь ждать нашего возвращения, не делая ни малейшего шума, не произнося ни единого звука… Понимаешь?

— Но, ваша милость… — умоляющим голосом начал еврей.

— Никаких «но»! — сказал Шовелен так грозно, что еврей весь затрясся от страха. — Если я не найду тебя здесь с твоим одром и тележкой, можешь быть уверен, что я всюду отыщу тебя, и ты немедленно получишь должное наказание. Слышишь?

— Да, ваша милость, — дрожащим голосом ответил еврей. — Клянусь Авраамом, Исааком и Иаковом, я исполню в точности ваше приказание… но я старый, слабый человек и… боюсь… Неужели же, если сюда без вас придут ночные мародеры и я стану звать на помощь, вы… захотите лишить меня жизни?

— Не отправить ли его обратно в Кале, гражданин? — вмешался Дега.

— Нет, лошадь может нам понадобиться под раненых, — многозначительно усмехнулся Шовелен. — Ты, старый негодный трус, отправишься с нами, — обратился он к еврею. — Дега, завяжите ему рот, да поплотнее, чтобы он как-нибудь не заорал некстати. Живо!

Лошадь свели с дороги и спрятали в кустах, затем все трое поодиночке двинулись вперед, и вскоре их шаги замерли в отдалении.

Глава 28

Маргарита осторожно шла за ними. Грязь, налипшая на ее башмаки, так затрудняла движения, что она решилась снять их и идти в одних чулках. На открытой тропинке было совсем сухо, колючая трава резала ей ноги, но она не чувствовала ни боли, ни усталости и думала только об одном: предупредить людей в хижине о надвигающейся опасности. Но будет ли ее крик услышан? До хижины, может быть, еще далеко.

Вдруг она остановилась и быстро нагнулась в тень убогого плетня: луна неожиданно вышла из-за быстро несущихся облаков и ярким светом озарила пустынную окрестность. Впереди, на расстоянии каких-нибудь двухсот метров, начинались прибрежные скалы; за ними, внизу, расстилалось море, катившее свои волны к берегам свободной Англии — увы! — такой далекой в данный момент. На серебристой водной поверхности мерно покачивалась стройная шхуна с легкими крылатыми парусами, по-видимому, готовая сняться с якоря: это «Мечта», любимая яхта сэра Перси, ждала своего владельца. Сердце Маргариты больно сжалось: да, шхуна тут, а за скалистым гребнем, в рыбачьей хижине, притаилась смерть, подстерегая свою жертву. Неужели невозможно попасть туда, предупредить, умереть вместе с ним?.. Так пусть же они по крайней мере дорого продадут свою жизнь.

Маргарита подобрала платье, спустилась в сухую канаву и побежала вперед, путаясь в высокой сухой траве. Вскоре она услышала шаги отряда Шовелена уже позади себя. Она не задумалась пробежать несколько шагов по открытому месту, не подозревая, что ее силуэт на короткое мгновение отчетливо вырисовывался на серебристом фоне моря, добралась до гребня и увидела, что берег в этом месте спускался довольно отлого. На пригорке возвышалось плохо сколоченное дощатое строение, сквозь щели которого пробивался красноватый свет. Маргарита почти бежала с горы, торопясь достигнуть хижины, прежде чем солдаты перевалят через гребень скалы, как вдруг за ее спиной послышались торопливые шаги и тяжелое дыхание запыхавшегося человека, кто-то схватил ее за платье, и она упала, не успев даже вскрикнуть. Проворные руки быстро завязали ей рот. Маргарита испуганно подняла глаза — над нею склонилась мужская фигура, и чьи-то мрачные, горевшие, как ей показалось, сверхъестественным зеленым блеском глаза злобно уставились на нее.

Тучи поминутно набегали на луну, и Шовелен не мог рассмотреть лицо пленницы, он провел по ней своей тонкой рукой.

— Клянусь небом, женщина! — с недоумением прошептал он. — Интересно знать…

Он вдруг умолк и засмеялся беззвучным смехом, а Маргарита с ужасом и омерзением почувствовала на своем лице прикосновение его костлявых пальцев.

— Что за очаровательный сюрприз! — саркастически прошептал он, целуя холодную руку Маргариты, но она уже ничего не слышала: она была в обмороке.

Сильные руки подняли и понесли ее к тому самому красноватому свету, который несколько минут назад призывал ее, подобно спасительному маяку.

Несколько минут Маргарита неподвижно лежала на толстом плаще, прислоненная к обломку скалы. Мало-помалу к ней вернулось сознание. Оглядевшись, она увидела, что тучи опять заволокли небо: наступивший после яркого лунного света мрак казался ей непроницаемым.

Из быстрых вопросов и ответов, произнесенных осторожным шепотом, Маргарита поняла, что цель путешествия достигнута, но красного путеводного огонька уже не было видно.

— Их четверо, гражданин, — шептал чей-то голос, — сидят у очага и кого-то ждут.

— Который час, и в каком положении прилив?

— Скоро два, и прилив быстро подымается.

— А что это за шхуна?

— Английская, в трех милях отсюда, но у берега нет шлюпки, мы искали.

— На местах ли все люди?

— Да, заняли все тропинки и ждут высокого англичанина.

— А где же дама?

— Да вот она, лежит сзади вас, гражданин, она еще не пришла в себя. Жиду мы также заткнули рот и на всякий случай связали уже и ноги.

— Подвигайтесь незаметно… за дамой я присмотрю.

Дега бесшумно пополз вдоль утеса, Маргарита следила за ним глазами, насколько позволяла темнота. Шовелен нагнулся и крепко сжал ей руку.

— Что, вам душно, прекрасная леди? Очень сожалею! Но я не могу снять платок с вашего прелестного ротика, прежде чем вы не дадите мне слова молчать и не двигаться, пока не получите моего разрешения. Не знаю, почему вы сделали мне честь последовать за мной через Ла-Манш, но вот что я знаю наверное: как только эта противная повязка будет снята, первый звук из ваших очаровательных уст будет сигналом для хитрой лисы, которую мне с таким трудом удалось наконец выследить. Я сильно подозреваю, что в этой хижине находятся и ваш брат, и старый изменник де Турнэ, и… еще два изменника, которых вы… не знаете. Если вы желаете, чтобы Сен-Жюст немедленно получил возможность уехать в Англию, помолчите, не то мои люди расстреляют тех, кто в хижине, тут же, на ваших глазах. Да и о чем вам беспокоиться? Вашего брата я приказал всячески беречь, ведь вы только о нем и хлопочете, не правда ли? А Алый Первоцвет для вас только миф. Что он для леди Блейкни? Да и спасти его уже совершенно невозможно. Вам дурно, миледи? Я сейчас сниму платок, а то, пожалуй, вы опять лишитесь чувств. Помните мои условия. Хотя, конечно, вы вполне свободны в выборе своего образа действия.

Маргарита не закричала. Да и как она могла закричать? Шовелен ведь сказал: молчать и не двигаться! Неужели судьба сделает ее убийцей брата, отца Сюзанны и… еще двоих, которых она не знает?

Рассвет все еще не наступил, и на пустынном берегу было тихо, как в могиле. Вдруг невдалеке послышался звучный голос, громко и весело напевавший: «Боже, храни короля!»

Глава 29

Шхуна

Маргарита задрожала всем телом. Она скорее почувствовала, чем сообразила, что притаившиеся в засаде люди встретят это пение, как сигнал к нападению. Голос раздавался совсем близко, но море шумело, утесы отражали звук, и невозможно было определить, где именно находился певец, так беззаботно стремившийся навстречу опасности.

Над головой Маргариты тихо звякнуло ружье: люди готовились стрелять. Она с трудом удержала крик ужаса, вскочила на ноги и, быстрее ветра обогнув скалу, очутилась перед хижиной.

— Арман! Арман! — закричала она, неистово колотя в дощатую стену. — Стреляй, ради всего святого! Вы вооружены, но ваш предводитель близко! Стреляйте! Защищайтесь!

Грубые руки схватили ее и бросили на землю.

— Перси, спасайся! Беги! Беги! — стонала Маргарита, вырываясь. — На помощь, Арман! На помощь!

— Угомоните женщину! — бешено кричал Шовелен, готовый ударить ее.

На лицо Маргариты тотчас набросили тяжелый плащ, и она почувствовала, что задыхается. Смелый певец также умолк, очевидно, предупрежденный ее криками. Солдаты бросились к домику Бланшара.

— Пусть ни один не выйдет оттуда живым! — яростно кричал Шовелен, в гневе забывший, что хотел захватить врага живьем и что обещал Маргарите беречь ее брата. Хижина оказалась незапертой, внутри не было огня, только от догоравших под очагом углей падал слабый красноватый свет. Шовелен, ожидавший упорного сопротивления, был поражен безмолвием, встретившим ворвавшихся солдат.

— Никого! — удивился Дега.

— Что-о? Вы им позволили уйти живыми? — загремел Шовелен.

— Обыскать каждый куст, каждый камешек!

Солдаты разделились и бросились вниз, к берегу.

— Вы мне заплатите за это! — прошипел Шовелен сержанту. — И вы также, уважаемый гражданин, — обратился он к Дега. — Как вы смели ослушаться моих приказаний?

— Гражданин, — бледнея, ответил Дега, — вы сами приказали ждать высокого англичанина и до его прихода не тревожить этих людей… он не входил в хижину, за это я ручаюсь.

Вдали прогремел оружейный выстрел, за ним другой, третий. После нескольких мгновений мертвой тишины послышался всплеск воды, потом равномерный шум весел.

Шовелен вынул платок и дрожащей рукой вытер пот со лба.

— Шлюпка… шхуна, — дрожащим голосом пробормотал он.

Запуганные его угрозами солдаты ждали только высокого англичанина и дали уйти остальным, которых он приказал не путать, чтобы они не предупредили своего начальника. Это имело свое объяснение, хотя четверо бегущих или крадущихся людей все-таки должны были привлечь к себе внимание. Через несколько минут они, вероятно, доберутся и до шхуны… уже добрались, потому что с моря глухо прозвучал выстрел. Шовелен терялся в догадках, каким образом проклятый англичанин проскользнул через линию в тридцать солдат. Очевидно, сама судьба хранила его. Шовелен дрожал как в лихорадке — дьявольская Лига, дьявольский Алый Первоцвет! И какой позор для него, Шовелена!

Но не мог же певец в пять минут добраться до берега, а прошло не более пяти минут с момента, когда смолкло пение, до плеска воды под веслами шлюпки. Если сам сатана не перенес его на своих крыльях, он скрывается еще где-нибудь среди скал. Еще не все потеряно!

— Гражданин! — раздался за его спиной, голос сержанта. — Мы стреляли по шлюпке, но она была слишком далеко. Ее, конечно, спрятали где-нибудь поблизости, в тайном месте, известном только этим разбойникам. Она отплыла еще до того, как закричала женщина.

— Огня! — не слушая, крикнул Шовелен.

Сержант принес свой фонарь, и они вдвоем внимательно осмотрели внутренность хижины; груда тлеющих углей, два опрокинутых стула, рыболовные принадлежности в углу — вот все, что они нашли. Но нет, не все! На полу, затоптанная ногами, валялась бумажка, на которую Шовелен набросился, как хищник на добычу. Он с трудом разобрал набросанные небрежным почерком слова:

«Не приду… боюсь повредить… выползайте по одному… спускайтесь левой стороной, за скалой-мысом шлюпка, сигнальный свисток, люди со шхуны. За мной пришлите лодку в Кале; бухта против „Серой кошки“. Держаться в море, обычный сигнал. Не медлите!»

«Бухта против „Серой кошки“» — от этих слов Шовелен не мог оторвать взгляд. Наконец-то!

— Есть такая бухта? — с волнением спросил он сержанта.

— Есть, гражданин, мои люди знают это место.

— Так мы еще можем поймать англичанина. Тысяча франков тому, кто достигнет бухты раньше его!

Обещание такой крупной награды ободрило приунывших республиканцев. Несколько солдат, хорошо знавших берег, тотчас пустились в путь. Расстроенный неудачами Дега уныло ждал дальнейших приказаний. Двое солдат склонились над бесчувственной Маргаритой, на ее бледном лице застыло выражение глубокого страдания, но жалкий вид умнейшей и изящнейшей женщины Европы не тронул сердца Шовелена.

— Ну что вы торчите над полумертвой женщиной, когда сейчас только проворонили пятерых живых! — злобно прошипел он, все более и более раздражаясь. — Лучше поищите для меня кратчайшую дорогу и привезите мою тележку! Да, а где же жид?

— Здесь, гражданин!

Злосчастный сын Израиля оказался лежащим около самой женщины, на куче мусора. Его лицо было искажено ужасом, глаза выкатились из орбит.

— Помнишь ли ты наш уговор, жалкий трус? — медленно проговорил Шовелен.

— К-как не помнить, в-ваша милость? — чуть слышно ответил еврей, у которого зуб на зуб не попадал от страха.

— Что я обещал тебе, если ты догонишь Рюбена Гольдштейна с его седоком? Что же ты молчишь? Язык у тебя отнялся от страха? Ну, я напомню тебе свое обещание: я хотел дать тебе за это десять золотых. Де-ся-ть зо-ло-тых!

Еврей слабо застонал.

— В противном случае, — с нехорошей усмешкой продолжал Шовелен, — тебе предстояло получить здоровую порку.

— Клянусь Авраамом! — завопил еврей, но Шовелен гневно прервал его:

— Ты солгал мне, мерзавец! Мы не нашли никакой тележки, никакого англичанина! Погоди же! Я отучу тебя от лжи. Угостите-ка его ремнями, да так, чтобы он всю жизнь помнил этот урок… до смерти! Однако не убивайте. Ну, живее! А лошадью может править один из солдат. Женщина и жид отдохнут здесь до завтрашнего дня… бежать они не могут, а нам лишняя обуза.

Вопли Бенджамина Розенбаума нарушили гармонию погожей осенней ночи, вызвав злобную улыбку на лице Шовелена: все-таки не он один страдает сегодня, да и что значат физические страдания в сравнении с нравственными!

— Будет! — скомандовал он, заметив, что еврей, по-видимому, потерял сознание. — Бросьте его и скорее в тележку!

На минуту он остановился возле Маргариты. От криков еврея она пришла в себя и с бессильным состраданием остановила глаза на его жалкой фигуре.

Шовелен отвесил ей низкий насмешливый поклон:

— Очень сожалею, мадам, что обстоятельства заставляют меня покинуть вас; к счастью, вы не останетесь в одиночестве: наш друг Бенджамин позаботится о вас… хотя, к сожалению, нам все-таки придется связать его. Впрочем, утром я пришлю за вами людей, до тех пор вам уж придется довольствоваться обществом вашего товарища по несчастью.

Маргарита молча отвернулась, этот человек уже не мог увеличить ее страдания: не зная, что, пока она лежала без чувств, шлюпка с беглецами достигла шхуны, она была уверена, что все кончено, что участь дорогих ей людей уже решена.

— Надеюсь скоро увидеться с вами в Лондоне, — прибавил, насмехаясь, Шовелен, — мой привет сэру Перси!

Глава 30

Маргарита слышала, как удалялись шаги, потом ветер донес до нее стук колес и лошадиный топот. Враги ушли. Маргарита потеряла всякое представление о времени и не знала, часы или минуты прошли с тех пор, как она очутилась здесь, распростертая на земле, у подножия скалы. Морской ветер несколько освежил ее, но ужас неизвестности заставил ее невыносимо страдать.

Вдруг среди ночной тишины раздался страшный звук, который до сих пор навряд ли слышали эти скалы. Маргарита вздрогнула, она, наверное, бредит, ей ясно послышалось самое настоящее британское ругательство на чистейшем британском языке. Она с усилием приподнялась на локтях и прислушалась, испуганно вглядываясь в полумрак.

— Дело дрянь! — произнес кто-то около нее. — Будь я проклят! Эти храбрые воины могли бы выказать поменьше прыти! Я бессилен, как жалкий мышонок.

Маргарита мгновенно оказалась на ногах. Так это не сон, эти каменные глыбы оказались вратами рая!

— Перси! Перси! — истерично закричала она. — Ко мне, мой Перси! Я здесь!

— Слышу, слышу, дорогая! Но эти черти связали меня, как гуся в мешке, я не могу двинуться.

Милый голос звучал слабо, хрипло, в обычном небрежном тоне слышалось страдание. Но где же сам Перси? Маргарита растерянно взглянула на еврея, который катался по земле, стараясь освободиться от веревок. Неужели? Она бросилась к нему и, обхватив руками его голову, заглянула в его лицо. Из-под чужих бровей и всклоченных волос на нее взглянули добродушные голубые глаза, грязное лицо улыбалось знакомой небрежной усмешкой.

— Перси! Любимый муж мой! — в безумной радости закричала Маргарита. — Как мне благодарить милостивую судьбу!

— Что, дорогая? Общими силами мы как-нибудь и справимся? — с добродушным юмором проговорил Блейкни. — Ты, как вижу, намерена распутать эти проклятые веревки и избавить меня от этого неудобного и ужасного неэлегантного положения? Черт возьми! Дело нелегкое!

У Маргариты не было ножа, слабые пальцы плохо ей повиновались, она пустила в ход даже зубы. На милые связанные руки капали слезы — на этот раз не слезы горя.

— Будь я проклят! — сказал Блейкни, в изнеможении падая на камень, когда последний узел был развязан. — Виданное ли дело, чтобы английский джентльмен позволил каким-то иностранным чертям избить его и не пытался даже сопротивляться? Это, наверное, первый случай в истории Англии.

— Хоть бы каплю воды! — в отчаянии воскликнула Маргарита, беспомощно озираясь кругом.

— Лучше бы глоток бренди, дорогая, а не то, пожалуй, я упаду в обморок, как светская дама. Вот тут, в этом грязном кафтане, поищи, пожалуйста, мою… дорожную фляжку. Нашла? Чудесно! — Выпив бренди, Перси почувствовал себя лучше и заставил Маргариту последовать его примеру. — Теперь мы как будто окрепли, не так ли, милая? А как тебе нравится наряд, в котором Перси Блейкни принимает свою жену во Франции? И еще не бритый? Хорош я, должно быть, нечего сказать! А эти пейсы?

Он, смеясь, стащил с себя парик, тщательно вытер лицо носовым платком и, нагнувшись к Маргарите, посмотрел ей в глаза долгим пристальным взглядом.

Она вспыхнула ярким румянцем и невольно опустила веки.

— О, Перси! — прошептала она. — Если бы ты только знал!..

— Все знаю, дорогая! — с глубокой нежностью сказал он.

— И все-таки прощаешь меня?

— Мне нечего прощать… твой героизм, твое самообладание, которого я вовсе не заслуживаю, более чем искупили эпизод на балу.

— Как? Ты и это знаешь?

— Да, но, клянусь, если бы я мог представить себе, что за благородная и храбрая женщина моя Марго, я давно доверился бы ей и тем избавил бы и себя, и… ее от напрасных страданий.

Блейкни крепко обнял жену и положил голову на ее плечо. Теперь Маргарита почувствовала себя самой счастливой женщиной в Европе… нет! в целом мире!

— Мы с тобой вроде слепого, ухаживающего за хромым, — со своей обычной добродушно-ленивой усмешкой сказал сэр Перси, — не знаю, право, что больше пострадало: мои плечи или твои ножки. — Он наклонился поцеловать их: они так жалко выглядывали из разорванных чулок, красноречиво свидетельствуя о самоотверженности и преданности.

— А брат? — спохватилась вдруг Маргарита, с внезапным угрызением совести вспомнив об опасности, грозившей Сен-Жюсту.

— За него можешь быть спокойна: разве я не обещал тебе, что он будет спасен? И он, и граф де Турнэ уже на «Мечте».

— Но, Перси, ничего не понимаю!

— А дело совсем просто, дорогая: за мной следили, поэтому я и решил встретить Шовелена лицом к лицу. Узнав, что мне было нужно, я предоставил ему на свободе чихать в гостинице «Серая кошка», но стал неотступно следить за ним. Британская голова не хуже французской, дорогая. Черт возьми! Еще кто кого! Мой приятель, Рюбен Гольдштейн, за горсть монет уступил мне свой наряд… и тележку с лошадью. Все было приготовлено своевременно; также и пейсы, и эта чистенькая физиономия.

— А если бы Шовелен узнал тебя?

— Тысяча чертей! Дело было бы дрянь! Но во-первых, я только что перед маскарадом ему показался в своем настоящем виде, а во-вторых, француз так презирает жида, что без крайней необходимости ближе трех метров ни за что не подойдет к нему — французов я знаю как свои пять пальцев. Затем, дорогая, судьба мне благоприятствовала, а я положился на слепое, но неразумное повиновение солдат и, конечно, не ошибся. Когда Дега швырнул меня на мусорную кучу, около самой хижины, я воспользовался тем, что они связали мне только руки, а на ноги накинули второпях, и весьма не искусно простую петлю. А записку я просунул в щель барака. Беглецы в точности исполнили мои указания. Люди нашего доброго Шовелена не могли не видеть их, но им велено было не поднимать тревогу до появления англичанина, ну, они и ждали меня. Остроумно, не правда ли? — со смехом прибавил Перси. — Убедившись, что мои друзья в безопасности, я подал тот сигнал, который произвел такой переполох. Видишь, милая, манера этих людей затыкать человеку рот ни к чему не годится.

— О, Перси! Но ведь эти негодяи били тебя?

— Да, дело дрянь! Но пока участь моей жены не была решена, мое место было возле нее. Перед Шовеленом я, во всяком случае, в долгу не останусь, полагаю, он ничего не потеряет, если немножко подождет расплаты.

Ах, как хорошо было сидеть рядом с мужем, слушать его голос, чувствовать его голову на своем плече! Маргарита забыла о возможной опасности, да и чего ей было бояться, когда он, ее защитник, был с нею? Вдруг с вершины утеса скатился камень, и в тишине прозвучали легкие осторожные шаги.

— Кто это? — с ужасом спросила Маргарита.

— Не бойся, дорогая: это наш друг, сэр Эндрю. Ты так-таки и забыла о нем? Я виделся с ним близ гостиницы «Серая кошка» до своего веселого ужина с Шовеленом и назначил ему свидание здесь. Конечно, он пришел окольными путями.

Сэр Эндрю осторожно спускался со скалы, прислушиваясь на каждом шагу.

— Блейкни, — тихо позвал он, — вы здесь?

— Здесь, цел и почти невредим, но похож на воронье пугало.

Фоулкс вовремя заметил Маргариту и удержался от восклицания. Они крепко пожали друг другу руки.

— Ах да, мой милый, я еще не спросил вас, что вы делали во Франции, когда я приказал вам оставаться в Лондоне? Это называется непослушанием. Когда заживет моя спина, вы получите соответствующее наказание.

— Все, что хотите! Я так счастлив, что вижу вас живым!

— А теперь, — сказал сэр Перси, — пора и в путь, пока Шовелен и в самом деле не вздумал прислать за нами.

— Но как же мы вернемся в Кале? Ведь все дороги заняты, — сказала Маргарита.

— Зачем нам возвращаться в Кале? Мы спустимся к Серому мысу и переправимся на «Мечту». Старому Бриггзу приказано выйти в море, но ждать по ту сторону мыса: это наша обычная манера покидать эти негостеприимные берега Франции, когда мы везем «контрабанду». Шлюпка ждет нас в бухте, известной нам одним. А Шовелен, наивно поверивший моей записке, ждет нас возле «Серой кошки», пусть его ждет!

— Перси, я не в силах идти…

— Слепой понесет хромого. — И, отказавшись от помощи сэра Эндрю, Блейкни поднял Маргариту как перышко и бережно понес по крутой тропинке, вившейся между скал. Его избитые плечи ныли, но он не уставал нести дорогую ношу.

Заря занялась, когда они достигли бухты. Через полчаса они были уже на яхте, где Сен-Жюст и его друзья с нетерпением ждали своего спасителя. Избегая выражений благодарности, Блейкни под предлогом необходимости заняться своей спиной поспешил уйти в свою каюту, оставив счастливую Маргариту в объятиях брата.

Когда яхта пришла в Дувр, сэр Перси, верный своим привычкам, появился в роскошном костюме, нисколько не напоминавшем старого Бенджамина Розенбаума, но достать пару башмаков для леди Блейкни оказалось очень трудно, ей пришлось сойти на британский берег в праздничных сапогах маленького юнги, которого это невероятное событие привело в совершенный восторг.

На блестящей свадьбе сэра Эндрю Фоулкс и виконтессы Сюзанны де Турнэ де Бассерив присутствовало все лондонское общество с их высочествами во главе. Из всех присутствовавших дам леди была, бесспорно, самая красивая, а костюм Перси несколько дней служил темой для разговоров.

Что касается Шовелена, то ему не пришлось присутствовать ни на каком другом торжестве в Лондоне: после бала у лорда Гренвилла он больше не появился в лондонском высшем обществе.

Примечания

1

Бывшие, прежние (фр.).

2

Пимпернел — английское название цветка из семейства розоцветных; все разновидности пимпернелы имеют ярко-красные цветы и обладают свойством останавливать кровь. Таковы кровохлебка, красноголовник и др. Автор романа избрал красную пимпернелу эмблемой борьбы с кровопролитием.

3

Incroyable — «невероятный» — прозвище франтов времен Директории.

4

Пароль; здесь — в смысле «указания».

5

Любовными записочками (фр.).

6

Дорогая, любимая (фр.).

7

Проклятый аристократ (фр.).

8

Знак полицейской власти.

Content

Баронесса Эмма Орчи
Рыцарь любви

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Примечания