Феликс Кривин

Подражание театру

МОНОЛОГ АВТОРА

«Пока существует низший класс, я принадлежу к нему; пока есть класс правонарушителей, я выходец из него; пока хоть одна душа в тюрьме, я тоже не свободен».

Прекрасно сказано, хотя это сказал не Шекспир, не Сервантес, не Чехов, не Лев Толстой. Это сказал Юджин Деве, американский рабочий, один из руководителей американского рабочего движения, но под словами его могло бы подписаться все мировое искусство от древнейших до новейших времен, потому что задача истинного искусства — всегда борьба за освобождение человека.

Высокие подмостки театра поднимают его над глупостью и невежеством, над алчностью и жестокостью, над социальной несправедливостью — рабства, крепостничества или современного капитализма, — но они никогда не поднимали его над человеком. И как бы высоко ни взлетал гений искусства, он всегда оставался на земле и боролся против тех, кто хотел возвыситься над человеком, кто хотел поработить человека. Театр всегда был на стороне порабощенных или тех, кого пытались поработить. И хотя временами его

…гложут сомненья,

не время ль пойти к богачам в услуженье?

(Б. Брехт)

но ничего из этого не получается: искусство, служащее богачам, перестает быть искусством.

Театр демократичен: здесь самые дешевые места — наверху.

Театр справедлив: здесь каждому отведена его роль.

Театр правдив: здесь даже вымысел борется за правду.

Театр честен; его события развиваются у всех на виду, и он ничего не скрывает от зрителей (хотя есть у него и занавес, и кулисы).

Театр всегда верен своему времени: не пытайтесь являться после третьего звонка.

Итак, звонок прозвенел. Занимайте свои места. Вам ничто не мешает? Нет?

В таком случае — занавес!

Переворачивайте страницу!

Читатель, сегодня вы не читатель. Сегодня вы подражаете зрителю. Перед вами —

«Подражание театру».

ПРЕДЛАГАЕМЫЙ РЕПЕРТУАР

На первых страницах —

ЕЩЕ НЕ ТЕАТР

Все начинается с ничего, и театр начинается с отсутствия театра…

В те времена, о которых речь пойдет на первых страницах, театра как такового еще не было, но уже было то, на что стоило посмотреть.

Смотрите и читайте!

Пролог к театру

Анонс

Вниманиюзрителей

Увертюра

Местодействия

Зрительный зал

Выход

Перед знакомством с основными разделами предлагается

АЗБУКА ТЕАТРА,

из которой можно почерпнуть краткие, но необходимые сведения, заимствованные не из энциклопедий и словарей, а из самой гущи театральной жизни.

Итак:

Азбука театра

Введением в основные разделы служат краткие сведения из истории театра

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

(из классического репертуара)

Дон-Кихоты

Троя

Одиссей

После Трои

Янус

Мидасов суд

Орфей

Сократ

Герострат

Комедия масок

Йорик

Панург

Слово

Фауст

Дон-Жуан

Мушкетеры

Квазимодо

Фигаро

Молчалины

Монтекки и Капулетти

Философские камни

Действующие лица

И, наконец, основные разделы:

ДЕДАЛ И ИКАР

(античная трагедия)

ЧЕЛОВЕК НА ОЛИМПЕ

(античная комедия)

ДУЛЬСИНЕЯ ТОБОССКАЯ

(семейная хроника)

Небольшое нарушение жанра, но —

ТОЖЕ ТЕАТР

(военных действий):

Вступительный монолог

Мальбрук в поход собрался

Пирровы победы

Герод Великий

Конец Долабеллы

Последний Ромул

Третий крестовый поход

Три Генриха

Испанское наследство

Амур

Продолжением театра в обычном смысле являются:

ЗЕЛЕНЫЙ ВЕРБЛЮД

(романтическая фантазия)

КОГДА ФЕЯ НЕ ЛЮБИТ

(сказка-быль)

и —

ПРОИСШЕСТВИЕ

(памфлет-детектив)

А следующий раздел —

УЖЕ НЕ ТЕАТР:

Завтрак. Обед. Ужин.

Сорок два банана

Экспонат

Из всех прочих, возможных, но не написанных комедий, трагедий и драм, даются только

РЕПЛИКИ ПОД ЗАНАВЕС

И в заключение — заключение, а на театральном языке —

ЭПИЛОГ

ВСЕ!

За эпилогом ничего нет.

Оглавление дано в начале, а не в конце

(вы его только что прочитали)

ЕЩЕ НЕ ТЕАТР

Пролог к театру

Когда на земле возникла жизнь, не существовало никакого представления о театре. Все делалось совершенно всерьез. И когда в процессе эволюции одни наши предки превращались в других, они нисколько не задумывались над тем, чтобы войти в образ, но входили в него мастерски, всерьез и надолго. И так, от эволюции к эволюции (от репетиции к репетиции) совершенствуя свое мастерство, наш предок дошел до того, что на премьере, которую мы называем историей, блестяще сыграл роль человека, которую и продолжает играть.

Существуют и другие гипотезы. Среди них особое место занимает та, которая все заслуги приписывает одному режиссеру. Она утверждает, что не было никаких эволюции и репетиций, мало того, вообще ничего не было, а был один-единственный режиссер, который просто вышел на сцену, расставил актеров и начал спектакль. И этот спектакль длится вот уже тысячи лет, причем ни одного шага, ни одного жеста не делается без вмешательства режиссера. Нужно сказать, что эта гипотеза, несмотря на свою древность и, так сказать, изначальность, чрезвычайно унизительна для актеров и обесценивает весь спектакль, лишая его истинного творческого начала. Поэтому нашлось немало талантливых актеров, которые всей своей деятельностью опровергали эту гипотезу и противопоставляли ей свою, более творческую.

Из гипотез, появившихся в последнее время, можно отметить ту, которая рассматривает землю как гастрольную площадку, на которую прибыла труппа с какой-то другой планеты, чтобы сыграть здесь свой никому не понятный спектакль. Но так как любые гастроли предполагают наличие зрителей, а наличие собственных зрителей на земле данная гипотеза отвергает, то ее вряд ли стоит принимать во внимание.

Словом, гипотез много, и все они рассматривают те времена, когда настоящего театра, как мы его понимаем сейчас, на земле все-таки не было. Были эволюции, которые можно считать репетициями, были гениальные вхождения в образ, но все это было до того неосознанно, что вряд ли здесь можно говорить об искусстве, отображающем жизнь. Скорей это была жизнь, предвосхищающая искусство.

Анонс

На одной из планет, которую впоследствии назовут Землей, возникнет жизнь, которую назовут разумной. И эта жизнь будет состоять из смеха и слез, из криков «Долой!» и бурных аплодисментов. И будут в ней герои, и будут статисты и зрители…

Следите за рекламой!

Вниманию зрителей

Театр начинается с вешалки и кончается вешалкой. Но помните: главное всегда в середине!

Увертюра

Ничего еще нет, все только предчувствуется… Вот сейчас оно явится, сейчас возникнет, как возникает все на земле: из ожидания, из предчувствий…

Место действия

Земля представляла собой новостройку, уже законченную, но еще не сданную в эксплуатацию. Свет был подведен, подключена вода, но огромные жилые площади пустовали, потому что их некому было заселять (в смысле удовлетворения потребностей такое положение могло бы считаться идеальным, если принять за идеал полное отсутствие потребностей). Но Земля уже готовилась к встрече первых новоселов. Зеленые степи убегали вдаль, к горизонту, и там переходили в небо — такую же ровную голубую степь. Горы шушукались реками, шептались лесами — в ожидании. Где-то что-то ухнет — но это еще не зверь, хлопнет — но это еще не птица, потом замолчит, задумается — но это еще не человек…

Зрительный зал

Огромное пространство на миллиарды и миллиарды мест, и каждое занимает звезда, сама по себе звезда, чем же тут удивишь, когда в этом зале — сплошные звезды?

Но артисты хотят удивить, и они стараются, так стараются, что содрогается их земная площадка…

Выход

На сцену жизни человек совершает один-единственный выход, и его никогда не удается вызвать на бис.

АЗБУКА ТЕАТРА

Азбука театра

А

Афиша.

Сегодня и завтра, в любой сезон — билеты на сегодняшнюю трагедию действительны на завтрашнюю комедию!

Актеры.

Что значит свободно держаться на сцене? Это значит, держаться так, как тебе самому хочется. И еще — как хочется автору. И как хочется режиссеру. А главное — как хочется публике, которой сегодня хочется одно, а завтра — совершенно другое.

Б

Будка суфлерская.

Суфлерская будка умышленно отвернулась от зрителей, чтобы никто не мог услышать ее секретов. И она шепчет свои секреты, шепчет свои секреты — боже мой, стоит ли так тихо шептать секреты, если они тут же провозглашаются на весь зал?

В

Величие зрителя.

Маленький человек, потерявшийся в самом последнем ряду за колоннами, никому не был виден, но он видел себя, видел в самом центре, на сцене, в блеске софитов и юпитеров, и он там жил, любил и страдал, и смеялся и плакал вместе с героями.

Г

Галерка.

Настоящего зрителя искусство всегда возвышает.

Грим.

На сцене каждый старается себя показать, и только он один выделяется своей незаметностью.

Д

Декорации.

С одной стороны кулиса раскрашена и ярка, а с другой — мрачна и бесцветна. Потому что с одной стороны — гром оваций и вечный парад, а с другой — свои закулисные будни.

Е

Единство места и действия.

За сценой выстрелы, топот копыт, а на сцене — тишина и спокойствие… Главные события всегда происходят за сценой.

Ж

Жанры.

То, что в юности кажется трагедией, в зрелом возрасте кажется драмой, а в старости — обычной комедией.

Жен-премьер,

герой-любовник заламывал руки и метал громы и молнии. Потому что перед ним стояла его героиня, и была она хороша, и была молода и прекрасна, а в зале сидела его жена и следила в бинокль за этой сценой.

З

Зритель.

Хочется вмешаться, хочется встать и крикнуть: — Люди, остановитесь! Опомнитесь! Что вы делаете? Но потом — сам опомнишься, поудобней устроишься в кресле и продолжаешь наблюдать. Интересно, чем это кончится?

И

Интерпретация.

Петушиные песни в интерпретации соловья—это соловьиные песни. Соловьиные песни в интерпретации петуха — это петушиные песни.

К

Контрамарка.

Любовь к театру, как и в обычном смысле любовь, иногда, заменяется просто знакомством.

Котурны.

Актер Н. проснулся, открыл глаза и сунул ноги в котурны, которые носил целый день и снимал только выходя на сцену, где он очень искусно и естественно играл роль простака.

Л

Лавры.

Уходя из театра, каждый зритель уносит с собой по лавровому листку.

Лепка образа.

Со сцены доносились кряхтенье, сопенье, треск материи, хруст костей… Это актер лепил образ.

М

Мелодрама.

Есть такие легкие драмы. Пустячные драмы. Такие мелкие драмы, какими большие драмы видятся со стороны.

Музыка.

Чтобы стать дирижером, нужно прежде всего взять в руки палку.

Музыкальное сопровождение.

Даже первая скрипка, если она слушает только себя, может испортить любую музыку.

О

Овация.

Откуда-то с галерки сорвался первый хлопок — и покатился вниз, увлекая за собой другой, третий… Все громче, дружнее, раскатистее… И уже давным-давно утих первый хлопок, когда гремели бурные аплодисменты.

П

Подмостки.

Здесь каждая доска не выше и не ниже других, она такая же, как рядом лежащие доски. Но лишь она попытается приподняться, немножко выделиться, как ее начинают больно бить молотком, пока она снова не станет на место. Потому что никто не хочет понять, что самое обидное — лежать вот так в общем ряду, быть не выше и не ниже других, такой, как рядом лежащие доски.

Правда на сцене.

Умирающий так естественно испустил дух, что его наградили бурей аплодисментов. И он встал, поклонился, затем снова лег и испустил дух. И так он вставал, кланялся и испускал дух, все время кланялся и испускал дух, и спешил лечь и испустить дух, чтобы опять встать и опять поклониться.

Публика.

В пятом ряду партера кто-то сказал: — Ключи у тебя? Посмотри, ты, кажется, их положила в сумку.

И так он естественно это сказал, и так естественно заволновался, что все посмотрели на него и все улыбнулись.

Потому что это был настоящий театр.

Р

Работа над ролью.

По ходу пьесы один из персонажей все время повторял одну и ту же фразу: «А между прочим, газы при нагревании расширяются…» Он долго учил эту фразу, он начал учить ее еще в школе, но теперь снова учил, потому что это была его единственная фраза, и она пронизывала всю пьесу, что, по замыслу автора, придавало ей не совсем обычное, немного грустное, но вполне оптимистическое звучание.

Репетиция.

— Коня! Коня! Полцарства за коня!

— Стоп! Не верю!

— Полцарства за коня!

— Не верю. Я не верю в то, что у вас есть полцарства, и не верю в то, что у вас нет коня.

— Но… у меня действительно нет коня…

— А полцарства у вас есть?

— Нет…

— Так какого дьявола вы здесь делаете, если сами не верите в то, что говорите?

Роли.

И где-то, еще в самом начале действия, какой-то второстепенный персонаж вызвал на дуэль главного героя. Он знал, что вызывает на свою голову, — ведь без главного героя в спектакле не обойтись, — но он все-таки вызвал, потому что верил в свою звезду, потому что нет такого персонажа, который считал бы себя второстепенным.

С

Свет.

Сцена ярко освещена, ослеплена собственным светом, а зал погружен в темноту. Но у этой темноты тысячи глаз, и она видит все, что происходит на сцене.

Свободное место

— это место, занятое только собой.

Т

Театр и жизнь.

Театр от жизни отличается тем, что у него всегда есть запасной выход.

Трагедия.

И, вливая капли в ухо датского короля, его брат прошептал:

— Не тревожься, брат, борьба идет не против тебя, а за тебя!

И в этом была вся трагедия.

У

Условность постановки.

Условность постановки дошла до того, что на сцене не было никаких бутафорий и декораций, а в зале не было никаких зрителей.

Ф

Фойе.

От фантазий действительность отгородилась толстой стеной и здесь разгуливает, рассеянно поглядывая по сторонам и лениво попивая кофе.

Х

Характер в движении.

Он прошел по сцене, словно нес на плечах земной шар, но вовремя сбросил его и теперь спешил уйти от ответственности.

Ц

Цирк.

Иногда приходится стать на голову, чтобы лучше увидеть небо.

Ч

Чеховы.

Почти банальный сюжет: краткость (сестра таланта) гибнет от руки своего брата, который, как выясняется, вовсе и не был ей братом, поскольку лишь выдавал себя за талант.

Ш

Шиллеры.

Сколько иной раз нужно коварства, чтобы завоевать любовь публики!

Щ

Щедрость таланта.

Возвратясь из театра домой, комик долго смеется над своими номерами и показывает домашним, как он там падал, ходил колесом и кувыркался через голову.

Ю

Юпитер.

Все было ярко и красочно, а юпитеру хотелось упасть и разбиться, чтобы вокруг снова стало темно и чтобы мир был не таким, каким он видится в его свете, а таким, каким его хочется без конца создавать в своем воображении.

Я

Язык театра.

Многоязычен театр, но все его языки — мимики, жестов, умолчаний и слов — легко переводятся на единый язык — аплодисментов.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

(Из классического репертуара)

Дон-Кихоты

У рассудка — трезвые заботы. У мечты — неведомые страны.

Называли люди дон-кихотом первого на свете Магеллана. Первого на свете капитана, первого на свете морехода, уплывающего в океаны, называли люди донкихотом.

У рассудка — точные расчеты. У мечты — туманные идеи.

Называли люди дон-кихотом первого на свете Галилея. Первого на свете Птолемея, первого на свете звездочета — проклиная или сожалея, называли люди донкихотом.

Но Земля, как прежде, рвется в небо, и мечта скитается по свету. В прошлое уходят быль и небыль, но живут бессмертные сюжеты: обезьяне было неохота расставаться с добрым, старым веком, и она считала донкихотом первого на свете человека.

Троя

Разве мало прекрасных Елен?

Пепелище… Безмолвие… Тлен… Все живое уведено в плен… А за что? Почему?

Неясно.

Не поднимется Троя с колен… Пепелище…. Безмолвие… Тлен…

Разве мало прекрасных Елен?

Все чужие Елены — прекрасны.

Одиссеи

Одиссей не странствовал по свету — он все годы просидел в окопах. Шла война. Гремели залпы где-то. Ожидала мужа Пенелопа.

Одиссей не встретил Навсикаю. Не гостил у влюбчивой Калипсо. Линию огня пересекая, он ходил с ребятами на приступ.

И не в море, не во время бури полегли отважные ребята. Полифем, единоглазо щурясь, покосил их всех из автомата…

И опять — атака за атакой, вместо шумных пиршеств Алкиноя.

Не вернулся Одиссей в Итаку. Он остался там, на поле боя.

И теперь забыты «Илиады», «Одиссеи» все сданы в музеи: ни к чему поэмы и баллады — на войне убило Одиссея.

После Трои

…И на много, на много дней стала слава пустой и ненужной. Табуны троянских коней разбрелись по своим конюшням. Кони мирно щипали траву и лениво плелись к водопою. И все реже им наяву рисовались картины боя. И все реже слышался вой, сотрясавший древние стены…

Тишина. Безмятежье. Покой. Чистый воздух. Свежее сено. Бесконечный разгон степей. Стойла чистые. Прочная кровля.

В мире — мир.

Троянских коней прибавляется поголовье.

Янус

Не беда, что Янус был двулик, в общем-то он жизнь достойно прожил. Пусть он был одним лицом ничтожен, но зато другим лицом — велик. Пусть в одном лице он был пройдоха, но в другом был честен и правдив. Пусть с людьми он был несправедлив, но с богами вел себя неплохо. Пусть подчас был резок на язык, но подчас довольно осторожен.

Не беда, что Янус был двулик. В среднем он считается хорошим.

Мидасов суд

— Ерунда-с! — отметил Мидас, игру Аполлона прослушав.

За это ему, согласно уму, достались ослиные уши.

Отличные уши, роскошные уши, сокровище для» меломана! Теперь-то Мидас уж спуску не даст ни Аполлону, ни Пану.

Старается Пан, заливается Пан, леса и долины радуя. Но…

— Ерунда-с! — роняет Мидас, лениво ушами прядая.

Гремит Аполлон, забирая в полон все сущие в мире души. Но…

— Ерунда-с! — роняет Мидас, развесив ослиные уши.

Орфеи

Орфей спустился в ад, а там — дела все те же: ни песен, ни баллад — один зубовный скрежет. Кипящая смола да пышущая сера, да копоть — вот и вся, по сути, атмосфера.

И здесь, в дыму печей, в жару котлов чугунных, стоит певец Орфей, перебирает струны. О райских берегах, о неземных красотах…

Кипит смола в котлах — в аду кипит работа.

Орфей спустился в ад, но ад остался адом: шипенье, грохот, смрад — каких тут песен надо? Когда живой огонь воздействует на чувства — какой уж тут глагол? Какое тут искусство?

Сократ

— В споре рождается истина!

— Что ты, Сократ, не надо! Спорить с богами бессмысленно, выпей-ка лучше яду!

— Пей, говорят по-гречески! Просят, как человека!

Так осудило жречество самого мудрого грека.

Праведность — дело верное. Правда — карается строго. Но не боялись смертные выступить против бога. Против его бессмысленных, бесчеловечных догматов.

В спорах рождались истины. И умирали сократы.

Герострат

А Герострат не верил в чудеса, он их считал опасною причудой. Великий храм сгорел за полчаса, и от него осталась пепла груда.

Храм Артемиды. Небывалый храм по совершенству линий соразмерных. Его воздвигли смертные богам — и этим чудом превзошли бессмертных.

Но Герострат не верил в чудеса, он знал всему действительную цену. Он верил в то, что мог бы сделать сам. А что он мог? Поджечь вот эти стены.

Не славолюбец и не фантазер, а самый трезвый человек на свете — вот он стоит. И смотрит на костер, который в мире никому не светит.

Комедия масок

Простак, Убийца и Король, играя без подсказки, со временем входили в роль и привыкали к маске.

И даже кончив свой спектакль и сняв колпак бумажный, держался простаком Простак, Убийца — крови жаждал, Скупой — копил, транжирил — Мот, Обжора — плотно ужинал, Любовник — все никак не мог вернуться к роли мужа…

И не поймешь в конце концов — где правда, а где сказка. Где настоящее лицо, а где — всего лишь маска.

Йорик

Мне хочется во времена Шекспира, где все решали шпага и рапира, где гордый Лир, властительный король, играл не выдающуюся роль; где Гамлет, хоть и долго колебался, но своего, однако, добивался; где храбрый Ричард среди бела дня мог предложить полцарства за коня; где клеветник и злопыхатель Яго марал людей, но не марал бумагу; где даже череп мертвого шута на мир глазницы пялил неспроста.

Мне хочется во времена Шекспира. Я ровно в полночь выйду из квартиры, миную двор, пересеку проспект и — пошагаю… Так, из века в век, приду я к незнакомому порогу. Ссудит мне Шейлок денег на дорогу, а храбрый Ричард своего коня. Офелия, влюбленная в меня, протянет мне отточенную шпагу… И я поверю искренности Яго, я за него вступлюсь, презрев испуг. И друг Гораций, самый верный друг, меня сразит в жестоком поединке, чтобы потом справлять по мне поминки.

И будет это долгое — Потом, в котором я успею позабыть, что выпало мне — быть или не быть? Героем — или попросту шутом?

Панург

— Панург, друг мой, — сказал брат Жан, — пожалуйста, не бойся воды! Твое существование прекратит иная стихия.

Рабле.

Всем известно — кому из прочитанных книг, а кому — просто так, понаслышке, сторонкой, — как бродяга Панург, весельчак и шутник, утопил всех баранов купца Индюшонка. После торгов недолгих с надменным купцом он купил вожака, не скупясь на расходы. И свалил его за борт. И дело с концом. И все стадо послушно попрыгало в воду.

Ну и зрелище было! И часто потом обсуждал этот случай Панург за стаканом. И смеялся философ, тряся животом, вспоминая, как падали в воду бараны.

Но одно утаил он, одно умолчал, об одном он не вспомнил в застольных беседах: как в едином порыве тогда сгоряча чуть не прыгнул он сам за баранами следом. Он, придумавший этот веселенький трюк, испытал на себе эти адские муки, когда ноги несут и, цепляясь за крюк, не способны сдержать их разумные руки. Когда знаешь и помнишь, что ты не баран, а что ты человек, и к тому же — философ… Но разумные руки немеют от ран, от жестоких сомнений и горьких вопросов…

А теперь он смеется, бродяга хмельной, а теперь он хохочет до слез, до упаду… Но, однако, спешит обойти стороной, если встретит случайно на улице стадо.

Слово

Вначале было слово.

Библия.

Человек простой и неученый, всей душой хозяина любя, Пятница поверил в Робинзона. Робинзон уверовал в себя.

Он уверовал в свое начало и в свои особые права.

И — впервые Слово прозвучало. Робинзон произносил слова.

Первое — пока еще несмело, но смелей и тверже всякий раз. Потому что, став превыше дела, слово превращается в приказ. И оно становится законом, преступать который — смертный грех.

Ибо должен верить в Робинзона Пятница, туземный человек.

Фауст

1.

Над землей повисло небо — просто воздух. И зажглись на небе звезды — миф и небыль, след вселенского пожара, свет летучий… Но закрыли звезды тучи — сгустки пара. Слышишь чей-то стон и шепот? Это ветер.

Что осталось нам на свете? Только опыт.

Нам осталась непокорность заблужденью. Нам остался вечный поиск — дух сомненья.

И еще осталась вера в миф и небыль. В то, что наша атмосфера — это небо. Что космические искры — это звезды…

Нам остались наши мысли — свет и воздух.

2.

— Доктор Фауст, хватит философий, и давайте говорить всерьез!

Мефистофель повернулся в профиль, чтобы резче обозначить хвост.

Все темнее становилась темень, за окном неслышно притаясь. За окном невидимое время уносило жизнь — за часом час. И в старинном кресле — неподвижен — близоруко щурился на свет доктор Фауст, маг и чернокнижник, утомленный старый человек.

— Доктор Фауст, будьте оптимистом, у меня для вас в запасе жизнь. Двести лет… пожалуй, даже триста — за здоровый этот оптимизм!

Что он хочет, этот бес нечистый, этот полудемон, полушут?

— Не ищите, Фауст, вечных истин. Истины к добру не приведут…

Мало ли иллюзий есть прекрасных? Доктор Фауст, ну же, откажись!

Гаснут звезды. В доме свечи гаснут. В старом кресле угасает жизнь.

Дон-Жуан

Сколько нужно порывов темных, чтобы разум один заменить? Сколько нужно иметь невиновных, чтобы было кого обвинить? Сколько немощи — для здоровья? Сколько горечи — чтобы всласть? Сколько нужно иметь хладнокровья, чтоб одну заменило страсть?

И победы — совсем не победы, и блестящие латы твои ни к чему тебе, рыцарь бедный, Дон-Жуан, дон-кихот любви…

Сколько крика нужно для шепота? Сколько радости — для печали? Сколько нужно позднего опыта, чтобы жизнь была — как в начале? Сколько, сколько всего, что хочется, когда хочется так немного?.. Сколько нужно иметь одиночества, чтобы не было одиноко?

Мушкетеры

Бражники, задиры, смельчаки — словом, настоящие мужчины… Молодеют в зале старики, женщины вздыхают беспричинно.

Горбятся почтенные отцы: их мечты — увы! — не так богаты. Им бы хоть бы раз свести концы не клинков, а собственной зарплаты.

Но зовет их дивная страна, распрямляет согнутые спины — потому что женщина, жена, хочет рядом чувствовать мужчину.

Бой окончен. Выпито вино. Мир чудесный скрылся за экраном.

Женщины выходят из кино. Каждая уходит с д'Артаньяном.

Квазимодо

Сколько стоит душа? Ни гроша. На нее не придумана мода. И живет на земле, не греша, золотая душа — Квазимодо.

Он живет, неприметен и сер, в этом мире комфорта и лоска, в этом веке, где каждый нерв обнажен, как Венера Милосская.

Недоросток, уродец, горбун, Красоты молчаливый свидетель, тащит он на своем горбу непосильную ей добродетель.

Фигаро

— Где Фигаро?

— Он только что был здесь.

— Где Фигаро?

— Он там еще как будто.

— Где Фигаро?

— Он есть.

— Где Фигаро?

— Он здесь. Он будет здесь с минуты на минуту. Ах, этот Фигаро! Ему недаром честь. Поможет каждому и каждому услужит…

Жаль, что он там, когда он нужен здесь, и здесь тогда, когда он здесь не нужен.

Молчалины

… блаженствуют на свете.

Грибоедов.

Молчалину невмоготу молчать, лакействовать, чужих собачек гладить. Невмоготу с начальниками ладить, на подчиненных кулаком стучать. В нем тайно совершается процесс, невидимый, но давний и упорный. Сейчас он встанет, выразит протест, оспорит все, что почитал бесспорным. Куда там Чацкому, герою громких фраз, которые достаточно звучали! Но ждите, слушайте, настанет час, придет пора — заговорит Молчалин!

Нет, не придет… Он знает их тщету — всех этих фраз, геройства и бравады. Молчалину молчать невмоготу, но он смолчит — минуя все преграды. И будет завтра так же, как вчера, держать свое бунтарство под запретом.

Когда со сцены уходить пора — молчалиным не подают карету.

Монтекки и Капулетти

Для чего на землю солнце светит, и сады шумят, и плещут реки?

— Для добра, — нам пояснят Монтекки.

— Для добра, — нам скажут Капулетти.

Но ведь солнце в черных тучах меркнет, а сады ломает град и ветер!

— Это зло, — кивают Капулетти.

— Это зло, — сочувствуют Монтекки.

И еще вдобавок — войны эти. Все враждуют в мире человеки!

— Это зло, — печалятся Монтекки.

— Это зло, — вздыхают Капулетти.

Что же делать? Мы и так калеки. Мы воюем не одно столетье.

— Для добра, — храбрятся Капулетти.

— Для добра, — воинствуют Монтекки.

Но ведь станет пусто на планете. Воевать ведь скоро станет некем!

— Не беда! — ответствуют Монтекки.

— Не беда! — смеются Капулетти.

Ну а если… И леса, и реки — все сгорит… И кто тогда в ответе?

— Капулетти, — говорят Монтекки.

— Нет, Монтекки, — молвят Капулетти.

Философские камни

Люди ищут философские камни, а они лежат повсеместно. Каждый камень по-своему Гамлет: без толчка не сдвинется с места.

Есть у камня свои сомненья и свои вековые вопросы. Чтобы камень принял решенье, нужно камень поднять и бросить.

Философские, мудрые камни, каждый знает привычное место… Каждый камень — по-своему Гамлет…

Но трагедии им — неизвестны.

Действующие лица

Датский принц давно уже не тот, не рискует с тенью разговаривать. Доктор Фауст в опере поет, у него на все готова ария. И на самый каверзный вопрос он готов ответить без суфлера.

Стал кумиром публики Панглос.

Хлестаков назначен ревизором.

Среди прочих радостных вестей новость у Монтекки с Капулетти: скоро будет свадьба их детей, и о том объявлено в газете.

И, как денди лондонский одет, Плюшкин прожигает все — до цента.

Собакевич поступил в балет.

Пришибеев стал интеллигентом.

Казанова пестует детей — у него отличная семейка.

Полюбивший службу бравый Швейк стал недавно капитаном Швейком.

И Мюнхгаузен, устав от небылиц, что ни слово — так и режет правду…

Сколько в мире действующих лиц действуют не так, как хочет автор!

ДЕДАЛ И ИКАР

(Античная трагедия)

Много умеем мы лжи рассказать как чистейшую правду. Если, однако, хотим, то и правду поведать мы можем.

Г е с и о д.

Свободная Греция под властью свободной Персии.

Свободная Греция под властью свободного Рима.

Свободные эллины занимаются философией. Все трагедии — только в театрах.

Свободная Греция под властью свободной Турции.

Свободная Греция под властью свободной Германии.

Все течет, все меняется. Ничто не возникает из ничего.

Свободная Греция под властью… свободной Греции…

Действуют:

Дедал, старый портной.

Икар, его сын.

Эпиметей, брат Прометея.

Пандора, красивая женщина, подарок богов.

Адмет, царь.

Алкестида, жена Адмета.

Вестник.

Хор быкоголовых стражников.

Действие происходит в древней Греции.

1

Старый портной Дедал сидит на камне. Возле него стоит его сын Икар. На них легкие хитоны. Хламиды сняты. Одна лежит у ног Дедала, а вторую он держит в руках и режет на лоскуты. За Дедалом и Икаром полукругом — Хор быкоголовых стражников. Их рогатые каски похожи на головы быков, ноги их широко расставлены, а руки, оголенные до локтей, покоятся на копьях, горизонтально висящих у них на груди. На авансцене появляется Вестник.

Вестник.

Великий Минотавр, быкоподобный муж,

Мужеподобный бык, рожденный человеком,

Замыслил превратить людей в быков,

А род людской — в одно большое стадо,

Чтоб увеличить поголовье тех,

Кто трудится и на ярмо не ропщет,

Не выражает никаких эмоций

И никаких не требует наград.

Он превратил наш остров в лабиринт

Без выхода, просвета и надежды.

Он превратил наш остров в каземат,

А по бокам его поставил стражу —

Своих солдат послушных.

Хор.

Это — мы.

Вестник.

Старик Сизиф, катящий в гору камень,

Ниоба, потерявшая детей,

И сотни жертв разбойника Прокруста,

Химеры, Гидры и цепного пса,

Не дремлющего у ворот Аида, —

Все это далеко не полный счет

Деяний Минотавровых…

Хор.

И наших.

Вестник.

Все рушится, все гибнет. Не спасти

Ни этих двух, ни пятых, ни десятых.

Они в руках у получеловека,

Который вздумал человеком стать.

Так это будет. Бык среди людей,

Среди быков он будет человеком.

Хор.

Да будет так!

Вестник уходит.

Дедал. Жаль, что я тогда не оставил запаса… Первая твоя хламида — и ты уже вырос из нее. Я просидел над ней пять ночей: ведь это уже не детский хитончик, а настоящая взрослая хламида, мне хотелось, чтобы сын мой выглядел в ней настоящим мужчиной. Сын портного должен быть хорошо одет.

Икар. Спасибо, отец.

Дедал. Не за что, теперь уже не за что. Хламида распорота, и в ней оказалось не так-то много материи… Ничего, дотачаем из моей.

Икар. Из твоей? Но тогда ведь тебе не хватит?

Дедал. Обо мне не заботься, сынок. Много ли мне надо? Эту хламиду я сшил себе к свадьбе, и она заменила мне все хламиды, которые я мог бы сшить себе за двадцать лет и которых не сшил, потому что шил все время чужие. Людям нравилась моя работа, меня называли великим скульптором, хотя я был всего лишь мужским портным. Знаешь, когда хламида сидит хорошо, человек выглядит не хуже скульптуры… Ну-ка, сынок, еще раз примерим. (Сын протягивает руку, отец прикладывает к ней лоскут, который свисает подобно крылу.) Здесь немножко присоберем, здесь немножко отпустим… Кто бы подумал, что старый портной порежет свою самую удачную работу? Но что делать, если у нас нет выхода?

Хор.

Нет! выхода!

Дедал. Я шил хитоны, хламиды, и чего только я не шил, но крыльев мне шить не приходилось. Мне никто не заказывал крыльев, людям было достаточно ходить по земле. Когда есть возможность ходить по земле, зачем тогда летать? Я думаю, птицы тоже летают не от хорошей жизни. Так и человек. Вспомни Прокну, которая стала ласточкой, или Эсака, который обратился в нырка. Они бы хотели остаться людьми — просто им не было на земле места.

Икар. Эсак был повинен в смерти своей возлюбленной. Прокна — в смерти своего сына. Но, отец, в чем повинны мы?

Дедал. Не знаю. Своя вина не видна. Быть может, ты, мальчик, когда-нибудь убил муху и тем самым заставил голодать паука… Перед кем ты виновен — перед мухой или перед пауком? Трудно сказать, но судить тебя будут и те, и другие… Почему Гефест приковал своего друга к скале? Почему Геракл служит трусливому Эврисфею? Почему благородный Гектор и благородный Ахилл убивают друг друга? Мудрые сфинксы задают вопросы, но отвечать на них некому.

Икар. Мне страшно, отец. Что с нами будет?

Дедал. Ты у меня спрашиваешь… Я ведь не бог, я всего лишь мужской портной. Я сшил Нарциссу такой хитон, что он глаз не мог от себя оторвать и так и умер, уставясь в зеркало. И Акиду я сшил хитон, чтобы он мог понравиться Галатее. Но что мог сделать мой хитон, если Галатею полюбил Полифем? Одноглазый великан раздавил Акида вместе с хитоном…

Икар. Ты помнишь Кастора и Полидевка? Мы с ними учились в одном классе, а теперь они оба мертвы.

Дедал. Ну вот, одно крыло готово. Эх, и полетим мы с тобой, Икар! (Опять принимается за работу.) Людям не хватает земли. Такой большой земли — не хватает. И они начиняют землю другими людьми, в надежде, что она станет от этого больше. Но я-то знаю: если хитон слишком велик, он тоже никуда не годится. И человеку не легче в пустыне, чем в переполненном городе.

Икар. Почему же это, отец?

Дедал. Ты у меня спрашиваешь… Потому что так уже все устроено, потому что на каждого умного и смелого Прометея приходится Эпиметей — трус и дурак.

Хор.

У! Япета! старого! бога! осталось! в мире! двое! детей! Подобно! прологу! и! эпилогу! Про! метей! и Эпи! метей!

Гаснет свет. Все, кроме двух быкоголовых у кулис, скрываются во тьме. Дальнейшее происходит на просцениуме.

2. Ящик Пандоры

Справа входит Эпиметей, за ним, пытаясь его удержать, Пандора.

Эпиметей. Нет, нет, нет! И еще раз нет! Я совсем этого не хочу. У меня нет никакой охоты жениться.

Пандора. Но пойми, это боги прислали меня тебе в подарок.

Эпиметей. Мой брат Прометей категорически запретил мне принимать подарки от богов. Вы знаете Прометея? Это мой брат.

Пандора. Но я уже здесь. Меня уже подарили. А ты же знаешь — подарки не отдарки.

Эпиметей. Отдарки, отдарки! Мало ли что мне могут прислать, а я, значит, все принимай?

Пандора. Да ты хоть раз обернись, посмотри, что тебе прислали.

Эпиметей (оборачивается, смотрит на нее). Да… конечно, очень красиво. Я даже не думал… (Нерешительно протягивает к ней руку.) Разрешите?

Пандора (вся подается к нему). О, пожалуйста!

Эпиметей (коснувшись, отшатывается). Нет, нет, я не могу. Мне надо посоветоваться с братом. Вы знаете Прометея? Это мой брат.

Пандора (отходит от него. Стоит, отвернувшись, и задумчиво говорит). Как странно. Ты, такой умный, самый умный из людей, и вдруг должен с кем-то советоваться… Ах, Эпиметей, тебя погубит твоя скромность!

Эпиметей. Может быть. Но я ничего не могу с собой поделать. Я привык во всем советоваться с братом.

Пандора. А что такое твой брат?

Эпиметей (оживляясь). Как? Вы не знаете? Он очень большой герой. Он дал людям огонь, и за это боги обрекли его на вечные муки. И Прометей сказал мне: «Брат, никогда не принимай подарки от богов!»

Пандора. Ну, конечно, я так и знала. У него с богами личные счеты, а ты от этого должен страдать. (Подходит к нему.) Посмотри, какой боги прислали тебе подарок. И ты после этого скажешь, что они к тебе плохо относятся?

Эпиметей (все еще колеблясь). Нет… Наверно, неплохо… Какие у вас красивые волосы… Можно? (Трогает волосы.) И какое лицо… Можно? (Трогает лицо.) И какие плечи… Можно? (Трогает плечи.)И ведь правду говорят, что подарки — не отдарки?

Пандора (нежно). Не отдарки.

Эпиметей (решительно). А брату я после скажу. Надеюсь, он на меня не обидится.

Пандора (счастливая, ходит по сцене). Ах, Эпиметей!.. Ах, Эпиметей!.. Ах, Эпиметей… А что у тебя там за ящик?

Эпиметей. Не спрашивай, Пандора, не спрашивай. Это очень большой секрет.

Пандора. Вот как? Значит, у тебя от меня есть секреты?

Эпиметей. Что ты, Пандора, что ты! У меня никаких секретов. Совершенно никаких… Только один… Но тебе я, конечно, скажу. Этот ящик мне подарили боги.

Пандора. Интересно! Ты же от них не принимаешь подарков?

Эпиметей. Я не хотел. Я отказывался. Если б ты видела, как я отказывался. Но они сказали, что этот ящик… Словом, что он должен храниться у самого надежного человека.

Пандора. Ну, конечно, они правы. Я лишь только тебя увидела, сразу подумала: вот самый надежный человек!.. А что в этом ящике?

Эпиметей. Ах, Пандора, пожалуйста, не спрашивай!

Пандора. Значит, еще один секрет?

Эпиметей. Нет, что ты, это тот же секрет, только я сказал не до конца… Потому что… пойми…

Пандора. Ладно, можешь не говорить. (Отходит от него.) А еще говорил — подарки не отдарки.

Эпиметей. Поверь мне, я бы сказал…

Пандора. Нет-нет, можешь не говорить.

Эпиметей. Хорошо, я скажу. Только, пожалуйста, никому. В этом ящике заключены все болезни, беды и несчастья.

Пандора (спокойно). Это неправда.

Эпиметей. Неправда? (Обиженно.) Можешь пойти посмотреть.

Пандора (радостно). Можно? (Убегает. За сценой ее голос: «Ох, какая тяжелая крышка!»)

Эпиметей (один). Что-то голова заболела… Ох! (Хватается за сердце.) Пандора, мне плохо, иди сюда! Ты, наверно, там выпустила болезни?

Пандора (входит). Да, ты знаешь, только я приоткрыла крышку, а они сразу все и вылетели: и болезни, и несчастья, и все остальное. Если б ты видел, как они вылетели, — ну прямо, как голуби.

Эпиметей. Теперь они разлетятся по всей земле.

Пандора (поддерживая, уводит его со сцены). Еще как разлетятся! Вот бы на них посмотреть…

3

Зажигается свет. На сцене Дедал, Икар и Хор быкоголовых.

Икар (после долгой паузы). А Пандора… она вправду была красивая?

Дедал. Ну еще бы! Вылепили-то ее из грязи, но Афродита дала ей красоту, Гермес — хитрость и коварство, Афина соткала такую одежду, какую не сошьет ни один портной.

Икар. Вот бы на нее посмотреть!

Дедал. Грязь остается грязью, как ее ни наряжай. Портным это известно лучше других, потому что они сами шьют людям одежды.

Икар. Мне жаль этого… брата Прометея. Все-таки ему было трудно, хотя он и был дурак.

Дедал. Конечно. Это только неумные люди считают, что дуракам живется легко. На самом деле им ой как плохо приходится! Ведь они раньше других страдают от собственной глупости… (Помолчав.) Но ничего. Скоро мы с тобой полетим, и тогда это все забудется.

Икар. Фаэтон тоже полетел — на крылатых конях Гелиоса. Полетел и разбился.

Дедал. Что ты сравниваешь! Фаэтон возомнил о себе, он хотел быть выше всех…

Икар. А разве мы не хотим быть выше?

Дедал. Вот чудак! У нас же просто нет выхода.

Хор.

Нет! выхода!

Дедал. Мы летим потому, что на земле невозможно жить, на земле немыслимые условия.

Икар. Но ведь люди остаются…

Дедал. Мне очень жаль, Икар, но в такую минуту приходится думать о себе. Если боги доверились дуракам, которые рассеяли по земле несчастья, то что же остается человеку, как не думать прежде всего о себе?.. Ну вот, готово второе крыло. Теперь, Икар, ты у меня будешь, как птица. Лучше всего быть птицей, когда на земле такое делается. Эх, и полетим мы с тобой, Икар! Знаешь, сверху все кажется таким маленьким, еле заметным. И не будем видеть ни Минотавра, ни его слуг, ни это стадо быков, которые еще недавно были людьми…

Икар. А как же они, отец?

Дедал. Кто?

Икар. Люди.

Дедал. Это их дело. Я не бог и не царь, я всего лишь мужской портной. И я не могу всех обеспечить крыльями… Давай-ка примерим. Вот так. (Примеряет.) Здесь ушьем, здесь дотачаем… Почему я раньше никогда не шил крыльев? Мне не приходило в голову, что они могут понадобиться человеку. Если бы я раньше шил крылья, у меня сейчас был бы опыт, и мы были бы уже где-нибудь далеко. Где-нибудь очень далеко…

Входит Вестник.

Вестник.

Свидетели Истории молчат

И до суда ее не доживают.

И новый опыт, только постарев,

Становится всеобщим достояньем.

И на могиле страшного Тифона,

И на могиле мерзостной Ехидны

Мы говорим: «Ну как же мы могли?»

Как мы могли, чтоб злобная Горгона

Одним лишь взглядом превратила в камень

Отзывчивое сердце человека?

Как мы могли безжизненной Химере

Людские жизни в жертву приносить?

Мы видим только прошлое, как будто

У нас глаза сместились на затылок.

Но прошлое мы тоже плохо видим:

Свидетели Истории — молчат.

Уходит.

Хор.

Пускай! помалкивают!

Икар. Помнишь нашу канарейку?

Дедал. Ну как же. У нее были хорошие песни, а потом она сломала клетку и улетела.

Икар. Отец, она не сломала клетку, это я ее отпустил. Разве может канарейка сломать клетку?

Дедал. Да, я об этом как-то не подумал. Мне не приходило в голову, что ты можешь отпустить свою любимую канарейку. Почему же ты мне тогда не сказал?

Икар. Ты ведь и так очень сердился.

Дедал. Я? Не помню. Впрочем, ты правильно поступил, сынок. Птица — как человек: она должна быть свободна. (Помолчав.) Вот погоди, полетим мы с тобой и встретим где-нибудь нашу канарейку. Может, даже поговорим с ней — потому что если мы станем, как птицы, то, наверно, будем понимать язык птиц. Ты только не говори ей, что я сердился, когда ты ее выпустил… Ну, вот и третье крыло готово. (Примеряет себе крыло.) Еще одно, и можем с тобой отправляться.

Икар. Отец, а как же они?

Дедал. Кто?

Икар. Люди.

Хор.

Стадо! быков!

Дедал. Мне нравится, что ты заботишься обо всех. Человек должен помогать человеку. Но, к сожалению, в жизни бывает не так. Ты помнишь историю с Танталом и Сизифом? Сизиф был обречен на то, чтобы вечно катить в гору камень, а Тантал, стоя по колено в реке под развесистой яблоней, умирал от голода и жажды…

Хор.

Именем! богов!

Дедал. Они стояли рядом, и каждый терпел свои муки. А чего бы, казалось, проще — друг другу помочь? Уж на что Адмет был и царь, и герой, и все такое, а как пришло время умирать…

Хор.

Время! держать! ответ! перед! судом! Аида!.. Жил! на свете! герой! Адмет! и жена! его! Алкестида!

Гаснет свет. Все, кроме двух быкоголовых у кулис, скрываются во тьме.

4. Адмет и Алкестида

На просцениум выходит Адмет.

Адмет. Велика милость богов, но трудно ею воспользоваться. Они сохранят мне жизнь, если кто-нибудь добровольно согласится за меня умереть. Население оповещено, в награду обещаны царские похороны, но хоть бы один нищий соблазнился. А рабы? Тому, кто за меня умрет, я пообещал свободу, однако желающих тоже не видно… Но я же все-таки царь, за меня должны умирать мои подданные. Они должны быть готовы отдать за меня все свои жизни, а тут, выходит, и одной не допросишься. На словах-то они все — мы за царя… в огонь и в воду… не щадя живота… — а как дойдет до дела — вот тебе и пожалуйста! Рабу своему говорю: ну ты сам посуди, если на одну чашу весов положить жизнь раба, а на другую — царя, что перетянет? А он отвечает: это с какой чаши смотреть. Любимого брата в первый раз попросил об одолжении — не согласился… Но я же все-таки царь, за меня должны умирать мои подданные… Впрочем, «должны» — здесь не годится, здесь надо только по собственной воле. Но у них никогда не было собственной воли. Вот положение… Прямо хоть ложись и умирай. Но я же все-таки царь… Люди! Люди! Неужели никто не согласится за меня умереть? Вы все получите свободу, я вам устрою царские похороны… А? Молчите? Воздерживаетесь? Так-то вы любите своего царя?

Входит царица Алкестида. Адмет бросается к ней.

Алкестида, они не хотят! Они готовы пожертвовать своим любимым царем, лишь бы сохранить свои жалкие жизни. Я уже говорил, и убеждал, и упрашивал — ничего не помогает. О Алкестида, моя возлюбленная жена, видно, нам с тобой придется расстаться!

Алкестида. Успокойся, Адмет, я приняла решение. Я умру вместо тебя.

Адмет. Ты? О родная моя, любимая, как я мало тебя ценил! А тебя не смущает то, что нам тогда все равно придется расстаться?

Алкестида. Что же делать? Если такова воля богов…

Адмет. Да, конечно, это воля богов, это все воля богов! Если б не воля богов, разве б я позволил тебе умереть? Тем более теперь, когда я узнал тебе настоящую цену… О Алкестида, я этого не переживу, я умру от тоски по тебе!

Алкестида. Ничего, ты утешишься. Найдешь себе другую жену. Вы еще будете счастливы.

Адмет. Счастливы? Прошу тебя, не произноси этого слова. Больше в этом доме не будет счастья. Какой бы ни была моя вторая жена, она не даст мне счастья такого, как дала ты. Я всегда буду помнить тебя, Алкестида.

Алкестида. Спасибо, Адмет. Ты хороший муж.

Адмет. О, если бы я мог умереть вместо тебя! Но это невозможно. Боги лишили меня такой возможности. Я могу умереть только сам за себя, а я не такой эгоист, чтобы умирать за себя, Алкестида!

Алкестида. Милый! Я не стою такой любви.

Адмет. Прощай, Алкестида, тебе пора! (Обнимает ее.) О, почему я не могу за тебя умереть, почему я не могу умереть за ту, которую люблю больше жизни?

Алкестида уходит.

Адмет остается один.

О боги, зачем вы мне оставили жизнь, если за нее приходится так расплачиваться? Неужели нельзя было что-нибудь придумать, чтобы оставить мне и жизнь, и жену? О боги, теперь я никогда не утешусь! Тем более в наше время, когда не так-то просто найти жену, которая согласится за тебя умереть… Я вне себя. Я просто убит горем. Я могу в любую минуту сойти с ума или покончить с собой, или еще что-нибудь в этом роде. Никогда мне не было так тяжело, меня еще никто не видел в таком состоянии. Подданные не узнают своего царя. Конечно, я буду крепиться, чтобы их не расстраивать, я даже буду казаться веселым, но долго ли можно быть веселым, когда умирает жена? И все-таки я — царь, я должен показывать пример своим подданным. Пусть они видят, что царь и в горе царь, и в радости царь, и всегда, всегда царь, потому что иначе быть не может.

Входит Алкестида.

Как, ты еще не умерла?

Алкестида. Я уже умерла, но меня опять оживили.

Адмет. Не понимаю. Каким образом?

Алкестида. Все случилось как-то неожиданно. Понимаешь, я умерла и лежу себе, жду, когда за мной прилетит Танат и унесет меня в царство теней. Но тут откуда ни возьмись Геракл…

Адмет. Какой это Геракл? Такой большой, представительный?

Алкестида. Да, да.

Адмет. Продолжай, Алкестида.

Алкестида. Ну вот. И этот Геракл напал на Таната и стал с ним бороться. Ну, всего я не видела, потому что я тогда была мертвая, но я слышала, как Танат просил Геракла его отпустить, а Геракл за это потребовал меня…

Адмет. Он потребовал тебя?

Алкестида. Нет, не то, чтобы совсем потребовал, а просто чтобы Танат меня оживил и не уносил с собой в царство теней.

Адмет. Продолжай, Алкестида.

Алкестида. Танат сначала отказывался, говорил, что он выполняет поручение Аида, что если он не выполнит поручение, то у него там, в царстве теней, будут большие неприятности. А Геракл сказал, что здесь у него будут не меньшие неприятности, и тогда Танату пришлось согласиться. И вот я опять жива.

Адмет. Все это, конечно, хорошо, только я не пойму, с какой стати Гераклу было за тебя вступаться? Ты, наверно, заговорила с ним или как-то на него посмотрела?

Алкестида. Что ты, Адмет! Я же лежала мертвая!

Адмет. Продолжай, Алкестида. Значит, Геракл — твой освободитель? Может быть, он готов был за тебя умереть?

Алкестида. Быть может, наверное. Ведь это не шутка — драться с самим богом смерти.

Адмет. Продолжай, Алкестида.

Алкестида. Я когда ожила…

Адмет. Продолжай, Алкестида.

Алкестида. Я когда ожила, чуть опять от страха не умерла, увидев, какой огромный этот Танат. Но потом я посмотрела на Геракла и успокоилась.

Адмет. Замолчи, Алкестида! Я тут беспокоюсь, места себе не нахожу, а она там успокаивается — и отчего? Оттого, что смотрит на какого-то Геракла!

Алкестида. Он же меня спас, Адмет!

Адмет. Замолчи, Алкестида! В первый раз мы с тобой расстались, и вот к чему это привело. Я здесь страдаю, я готов в любую минуту сойти с ума, а ты… Так вот для чего тебе понадобилась наша разлука?!

Алкестида. Но ведь я была мертвая.

Адмет. Замолчи, Алкестида! Я сам чуть не умер, так что ж из этого? Значит, Геракл? Знаем мы этих Гераклов… Но у меня это не пройдет. Я все-таки царь, и я сейчас докажу это! (Берет жену за руку, ведет со сцены.) Ты умрешь, Алкестида!

5

Зажигается свет.

На сцене Дедал, Икар и Хор быкоголовых.

Дедал. Вот оно как получилось с Адметом. В трудную минуту каждый думает о себе.

Икар. А Геракл?

Дедал. Что ж Геракл? Конечно, он совершил много подвигов, но и у него были свои недостатки. И немалые…

Икар. Неужели это правда?

Дедал. Во всяком случае, так говорят. Время проходит, и люди начинают иначе смотреть на своих гераклов.

Икар. Почему это?

Дедал. Не знаю. Может, потому что когда человек на пьедестале, на него трудно смотреть — начинает болеть шея. Ну, и свергают его, чтоб получше рассмотреть. Так случилось и с Гераклом. Рассмотрели его и увидели, что в личной жизни он вовсе не был идеалом.

Икар. А Персей? Он все-таки спас Андромеду.

Дедал. Спас! Понравилась ему, он и спас. Он же потом и женился на ней. Хотел бы я посмотреть, как бы он спас постороннего человека.

Икар. А Прометей?

Дедал. Ну вот еще сравнил! Мы с тобой не прометеи, Икар, мы с тобой самые обыкновенные люди. Да и не те сейчас времена.

Икар. Отец, зачем ты так говоришь? Ты ведь раньше всегда говорил другое. Ты учил меня, что надо жить для людей.

Дедал. Жить? А если нельзя жить? Если можно только умереть?

Хор.

Только! умереть!

Дедал. Я не хочу, чтоб ты умер, мой мальчик… Вот сейчас я дошью это крыло, и мы с тобой полетим. Высоко-высоко. Далеко-далеко. И обо всем забудем. И нам будет так хорошо!

Долгая пауза.

Икар. Нам не будет хорошо, отец…

Долгая пауза.

Дедал. Ну почему же не будет? Мы станем, как бессмертные боги. И нас никто не превратит в быков…

Икар. Ты мне рассказывал о Девкалионе и Пирре. Они тоже спаслись вдвоем от потопа, но не смогли жить без людей… И о Сизифе ты тоже прежде говорил иначе. Ты говорил, что он спас от смерти многих людей, заковав в цепи жестокого Таната. За это на него и прогневались боги.

Дедал. Замолчи, Икар! Какое нам дело до Сизифа? Мы полетим с тобой выше туч, и над нами будет только ясное небо… Все равно мы бессильны — что можно сделать, если живешь среди…

Икар. Ты мне рассказывал об Эаке, который даже муравьев сделал людьми.

Дедал (не отвечая). Ну вот и последнее крыло готово. (Надевает крылья себе и Икару.) Дай-ка я на тебя погляжу. Настоящая птица, только клюва не хватает. (С нарочитым оживлением.) Впрочем, у тебя есть нос. А что? Там, в небе, твой нос может вполне сойти за клюв. (Смеется.) Даже очень хороший клюв, все птицы будут завидовать… Представляю себе, с каким почтением они будут к тебе относиться. А? (Смеется.)

Икар. Отец, я остаюсь.

Дедал (испуганно). Что ты, сынок! Ты, наверно, шутишь? Правда, ты шутишь? Разве можно здесь оставаться, тем более — сейчас, когда у нас с тобой есть крылья? Нет, мы полетим, ведь правда, мы полетим? Мы не будем задерживаться ни минуты.

Икар. Я остаюсь, отец.

Дедал. Подумай, что ты говоришь, ведь мы же погибнем… Если б люди могли, они бы все улетели, они не улетают лишь потому, что у них нет крыльев. Но у нас — то ведь есть, почему же мы должны оставаться?

Икар (снимая крылья). Ты лети, а я останусь с людьми.

Дедал. Я? Ты предлагаешь мне лететь? Одному? Но ведь мне это вовсе не нужно. Я хочу тебя спасти, только тебя… Ну, хочешь, Икар, я останусь, а ты полетишь? Я кому-нибудь отдам свои крылья, а сам останусь и буду шить людям крылья, чтоб они могли улетать с земли. Я буду шить крылья, пока у меня хватит сил, я сошью много крыльев — ведь я очень хороший портной. А, Икар? Ты тогда полетишь?

Икар. Я останусь.

Долгая пауза.

Дедал. Значит, остаемся? (Снимает крылья.) Это безумие… Но… Я так и знал, что ты не захочешь расстаться с землей… Не понимаю, что люди находят в этой земле, почему они держатся за нее и не хотят ее покидать даже тогда, когда им так плохо.

Икар. А ты? Разве ты бы покинул землю, отец?

Дедал. Я? Что говорить обо мне? Я б не покинул, потому что я старый, я к ней привык. И к людям привык, хотя они не очень это заслуживают. А ты, Икар, только начинаешь жить, ты мог бы еще стать птицей…

Хор.

Люди! Вам мало! мучений! и кар!

Было? А сколько! их будет!

Гаснет свет, и во тьме, словно издалека, слышны слова:

Жили на свете Дедал и Икар —

Обыкновенные люди.

Свет загорается. На сцене — только Вестник.

Вестник.

Жестокий Минотавр, быкоподобный муж,

Мужеподобный бык, рожденный человеком,

Задумал превратить людей в быков,

А род людской — в одно большое стадо.

Но он ошибся. Люди — не быки.

Герой Тесей сразился с Минотавром

И победил его. Хвала ему, хвала!

Хвала Тесею, славному герою!

Еще до нас легенды донесли

Слух о крылатых людях, взмывших в небо,

Когда землею правил Минотавр…

Они взлетели — и спаслись от смерти.

Как воробьи, как зяблики, как мухи,

Как бабочки, букашки и козявки,

Они сбежали в небо — от земли.

Крылатые! Нужны им были крылья,

Чтоб собственные жизни уберечь,

Чтоб не делить с землей ее страданий…

Но что сказать? Легенды лгут, как люди.

Портной Дедал и сын его Икар

Погибли на земле…

ЧЕЛОВЕК НА ОЛИМПЕ

(Античная комедия)

Дионис. И ты назвался богом! Что ж, тебе придется всыпать наравне со мною.

Аристофан.

Олимп — гора в Греции. Высота ее — всего 2983 метра, но поскольку в древности не знали более высоких вершин, то на этой горе, по преданию, обитали боги.

Действуют:

Зевс — громовержец, владыка богов и людей.

Гелиос — бог Солнца и солнечных затмений.

Посейдон — бог морей, колебатель Земли.

Гермес — коммерческий бог.

Дионис — бог вина и веселья.

Афродита — богиня любви.

Гера — богиня брака.

Господин Петридис — человек на Олимпе.

Действие происходит на вершине Олимпа.

Сцена 1

1

Пять щитов. В центре — самый большой, по бокам его — два поменьше. Еще один щит, такой же, как эти два, у правой кулисы.

У левой — совсем маленький. На щитах надписи.

На центральном: «ЗЕВС, ГРОМОВЕРЖЕЦ, ВЛАДЫКА БОГОВ И ЛЮДЕЙ»;

справа от него: «ГЕЛИОС, БОГ СОЛНЦА И СОЛНЕЧНЫХ ЗАТМЕНИЙ»;

слева: «ПОСЕЙДОН, БОГ МОРЕЙ, КОЛЕБАТЕЛЬ ЗЕМЛИ»;

на щите у правой кулисы: «ДИОНИС, БОГ ВИНА И ВЕСЕЛЬЯ»;

на маленьком щите, у левой кулисы: «ГЕРМЕС, БОГ КОММЕРЦИИ».

Возле каждого щита — по креслу, в которых сидят названные на щитах боги, Трое сидят в величественных, застывших позах, похожих на древнегреческие скульптуры: это — Гелиос, Посейдон и Гермес. Дионис просто спит в своем кресле. Зевс сидит не в кресле, а внизу, на маленькой скамеечке для ног. Он изо всех — самый невеличественный и вдобавок забавляется каким-то беленьким шариком, который то появляется, то исчезает у него в рукаве.

Посейдон (делает величественный жест). Помню я море — в каком это веке? — забыл!.. Как сейчас помню, море было спокойное, а потом поднялась буря. И вдруг на горизонте корабль. Какой же это был корабль? Помню, что был корабль, а вот какой корабль — не припомню…

Гелиос (отвечает величественным жестом). Когда Солнце вертелось вокруг Земли, тогда все было иначе…

Зевс (забавляется своим шариком). Шарик есть — шарика нет…

Гермес (сварливо). Перестаньте, Зевс! Сядьте лучше на трон!

Посейдон. Когда на море смотреть с земли, оно кажется голубым, а вблизи оно совсем зеленое… А посмотреть со дна — уже другая картина. Солнце сверху подсвечивает…

Гелиос. Солнце!

Посейдон. А вода так и играет, так и играет…

Зевс. Шарик есть — шарика нет…

Гермес. Не паясничайте, Зевс! Сядьте на трон, возьмите власть в свои руки! Просто стыдно смотреть. Надоело!

Зевс (внезапно обидевшись). Э, нет, я пока еще никому не надоел. (Посейдону.) Вот ты: разве я тебе надоел? (Просияв.) Помнишь, как мы с тобой в наше время?..

Посейдон (силится вспомнить и — безнадежно машет рукой). Не помню.

Зевс (линкуя). А я — так все помню. Спросите у меня: Зевс, когда была Троянская война? Думаете, не скажу? Я все скажу, все…

Гермес. Да замолчите вы наконец!

Зевс (сразу соглашается). Хорошо, я молчу. Но учтите, вам придется без меня разговаривать.

Пауза.

Ну, что же вы не разговариваете?.. Вот то-то! Но все равно я — молчу!

Гелиос (делает величественный жест). Когда Солнце двигалось вокруг Земли, тогда все было совсем иначе… Все время движешься, паришь в небесах, а не сидишь, как теперь, на месте…

Посейдон (отвечает величественным жестом). А в море… Каково было в море! (Словно спрашивая.)Каково было в море?.. Забыл…

Гермес (опускает разговор с неба на землю). Гефест — слыхали? — на работу устроился. В кузницу. В анкете написал — смертный…

Зевс. Вы разговаривайте, разговаривайте. Я молчу.

Посейдон. Я бы в море — хоть сейчас. Тянет, понимаете. Все время тянет, а я здесь сижу, греюсь на солнце…

Гелиос (торжественно). Солнце!

Гермес. Я насчет Гефеста. Конечно, у него специальность. Бог огня. Для него это кузнечное дело…

Зевс. Вы разговаривайте, разговаривайте…

Посейдон. Эх, выйти бы в море! Штормы, бури, волны в пять этажей!

Зевс (не выдержав молчания). И не говорите. Я, вы знаете, в последнее время сам себе удивляюсь. Раньше — ну вы же меня знаете! — для меня раньше что-нибудь сотворить… Гром и молния, преставление света… А сейчас? Шарик есть — шарика нет. Обыкновенный фокус. Шарик кладется сюда, потом делается так — и он выкатывается. Ничего сложного — так, потом так… Помните, как я когда-то украл Европу? Явился к ней под видом быка, она ничего и не заподозрила. А теперь? Ну-ка попробуй я стать быком? (Пробует.) Не получается. Или в другой раз к Леде проник под видом лебедя. Ну-ка попробуй я теперь стать лебедем? (Пробует.) Не выходит. Сам себе удивляюсь.

2

Петридис (входит). Что это у вас на Олимпе? Порядок не можете навести? Пока взберешься — по шею в грязи вывозишься.

Гелиос и Посейдон (в недоумении). Смертный?

Гермес (презрительно). Смертный!

Петридис. В некотором роде — да. Хотя смертность — понятие относительное. Я знал людей, которых многие считали бессмертными, а они умерли за милую душу. А другой — живет и живет… Я говорю о директоре нашего департамента. Симонидис, может, слыхали?

Посейдон (напрягает память). Что-то не вспомню.

Петридис. И помнить нечего. Представляете, вызывает меня. Петридис, говорит, — Петридис — это я, — перепишите эту бумагу, Петридис. А я ее уже два раза переписывал, значит, теперь третий.

Зевс. Да пошлите его подальше!

Посейдон. Вот-вот. К этому… Как его…

Петридис. Я человек деликатный. Я не могу. Особенно, когда надо переписывать эти бумажки.

Зевс. Когда я был в вашем возрасте, вот они подтвердят: гром и молния, преставление света…

Гермес встает и скрывается за своим щитом.

А троянский конь? Это была моя идея. Почему бы вам не придумать что-нибудь в этом роде, а? Это же великолепно, блестящая выдумка. Представляете, троянский конь у вас в департаменте. (Посмеивается.)Служащие работают как ни в чем не бывало, а посредине стоит троянский конь…

Посейдон встает и скрывается за своим щитом.

И вот ваш директор выходит из кабинета и замечает этого коня. «Что это за конь? И почему он в моем департаменте?» Все молчат, никто ничего не знает. И тут вы говорите: «Это троянский конь». Спокойно так говорите, будто само собой разумеющееся…

Гелиос встает и скрывается за своим щитом.

Сразу темнеет.

Все очень просто, я такие штуки проделывал тысячу раз.

Петридис. Что это вдруг потемнело?

Зевс. Это Гелиос. Опять его куда-то понесло. (Зовет.) Гелиос! Гелиос!.. Теперь не дозовешься.

3

Вбегает Афродита. Останавливается, увидев Петридиса.

Афродита (потрясена). О, мужчина!

Петридис (в свою очередь потрясен). О, богиня красоты!

Зевс. Совершенно верно. Богиня красоты и вдобавок любви. Афродита!

Афродита и Петридис смотрят друг на друга, Зевс поочередно смотрит на них, но, видя, что они не скоро заговорят, первым нарушает молчание.

Вы тут поговорите, а я пока займусь. (Садится на скамеечку и занимается своим шариком.) Шарик есть — шарика нет…

Долгая пауза. Афродита и Петридис смотрят друг на друга.

Петридис (слегка опомнившись, достает из кармана букетик цветов). Разрешите?

Афродита (еще больше потрясена). Настоящий мужчина!

Петридис. Я, признаться… люблю цветы. И люблю женщин. И дарить женщинам цветы доставляет мне огромное удовольствие. Когда я вижу красивую женщину, я выбрасываю цветы, как белый флаг…

Афродита (берет его за руку). В вас что-то такое есть… Вы к нам надолго? Вы женаты? Впрочем, это не имеет значения.

Петридис (с воодушевлением). Никакого значения! Когда я вижу женщину, для меня уже не имеет значения, женат я или не женат… Кстати, у нас в департаменте нет ни одной женщины. Наш директор — Симонидис, может, слыхали? — терпеть не может женщин.

Афродита. Солдафон!

Петридис. И не говорите. Я тут уже рассказывал. Представляете, прихожу к нему с бумажкой, а он — перепиши!

Афродита (широко открывает глаза, не теряя, впрочем, над ними контроля). О чем вы говорите? Какая бумажка?

Петридис. Извините. Все это дела. Даже в свободное время думаю о работе.

Афродита (производя впечатление). А что вы обо мне скажете?

Петридис. У меня нет слов, я могу предложить только чувства. Когда я увидел вас, я разучился говорить, я забыл язык, которому меня учили в детстве.

Афродита (искренне удивлена). Как же вы тогда со мной разговариваете?

Петридис. Это не то, совершенно не то… Я знал такие слова, а теперь они все забыты…

Из-за своего щита выходит Гелиос.

Сразу становится светлее.

Афродита (жмурится, прикрывает глаза от света). Опять этот Гелиос, вечно он меня преследует!(Берет Петридиса под руку.) Пойдемте отсюда. Терпеть не могу яркого света!

Петридис (раздираемый борьбой между чувством и долгом). Да, да, пойдемте… только у меня здесь еще дела… я от вас ни на шаг… но дела… сами понимаете…

Афродита. Только недолго. Вы слышите — недолго! Я вас жду! (Убегает.)

Петридис (идет к Гелиосу, хочет с ним заговорить). Я…

Гелиос (останавливает его величественным жестом). Здесь нет никого, кто мне нужен. (Скрывается за своим щитом.)

Петридис. Опять темнота. (Ходит от щита к щиту, пытаясь прочитать надписи.) Хоть глаз выколи. Не разберешь, к кому, куда обращаться…

4

Дионис (поднимается с кресла, стоит за спиной Петридиса, слегка пошатываясь). Выпей со мной, человек!

Петридис (вздрагивает и оборачивается). А… вы уже проснулись?

Дионис. Кто сказал, что я проснулся? Я не спал, а если и спал, то все равно нет никакой разницы, потому что видел тебя во сне и слышал, как ты говорил свои глупости… Ты глуп, человек, и это меня огорчает, потому что я тебя люблю… Да, да, пока ты торчал у меня во сне, я успел к тебе привязаться… Что это ты там говорил про какой-то департамент?

Петридис (задет). Я говорил про департамент, потому что я там работаю. Наш директор — Симонидис, может, слыхали? — вызвал меня на днях с этой бумажкой…

Дионис. Не обращай внимания. Я, например, уже давно не обращаю. Ни на кого и ни на что… (Достает из кармана бутылку.) Выпей со мной, человек. Унизься хоть раз до бога!

Петридис. Я с удовольствием. Только вы уже… Вам, наверно, вредно?

Дионис. Мне? Ты шутишь, человек! Я же бессмертный. Я буду жить всегда. Всегда, ты можешь это представить? И когда мне все это надоест и я захочу повеситься, меня вынут из петли, и я буду дальше жить как ни в чем не бывало, потому что я бессмертный, я не могу умереть. Выпьем по этому поводу!

Пьют по очереди из бутылки.

Петридис. Бессмертный — это не так плохо. А вот возьмите меня: прихожу с бумажкой к директору…

Дионис. Не обращай! Умрешь — все забудется. Если б я мог умереть. (Пьет.) Вот только этим и спасаешься: выпьешь, потом заснешь. Сон — это похоже на смерть, только что просыпаешься. Но если регулярно пить, можно совсем не просыпаться. (Пьет и протягивает бутылку Петридису.)

Зевс, который сидит к ним спиной, начинает принюхиваться.

Петридис. Вам — конечно… (Пьет.) А тут каждый день на учете. Знаете жизнь человеческую? Это — как колесо, пущенное с горы: что ни год — оборот, и чем дальше, тем обороты быстрее… (Пьет.)

Дионис. Зачем ты сравниваешь жизнь с колесом? (Отбирает у него бутылку.) Давай лучше выпьем. За твое колесо! (Пьет.)

Зевс (подходит к ним). Эге, да я вижу, тут уже без меня! (Берет у Диониса бутылку, пьет.) Шарик есть — шарика нет…

Дионис (общество Зевса ему неприятно). Ладно, я пошел спать… (Садится в свое кресло и засыпает.)

Зевс (пьет). Нектар! (Пьет.) Амброзия! (Пьет.)

Петридис. Я бы этого директора… Представляете, прихожу к нему с бумажкой…

Зевс. Вы знаете этот фокус? (Показывает фокус.) Шарик есть — шарика нет.

Петридис. Удивительно!

Зевс (доволен). Все очень просто. Шарик кладется сюда, потом делается так — и он выкатывается. Раньше я еще не то умел. Превратишься, бывало, в быка, по земле побегаешь, потом в лебедя — поплаваешь по воде. Или, скажем, погоду переменить — тут тебе жара, а тут вдруг мороз ударит.

Петридис (заинтересованно). А если землетрясение?

Зевс. Элементарно!

Петридис (после паузы). Знаете, я о чем хотел вас просить? Вы не могли бы мне это устроить?

Зевс. Землетрясение?

Петридис. Ну да. Или, допустим, затмение. Тут, понимаете, все упирается в департамент.

Зевс. На затмениях у нас Гелиос. На землетрясениях Посейдон.

Петридис. Но они же у вас в подчинении. Я знаю, как это делается. Если мне нужно что-то решить с Михайлидисом, то я иду сначала к Миронидису, Миронидис скажет Маврикидису, Маврикидис — Мартынидису, Мартынидис — Макаридису, а уже Макаридис — Михайлидису. И все будет решено. (Помолчав.) Так вы не могли бы распорядиться?

Зевс. Насчет светопреставления?.. Теперь уже не могу. Все это было в молодости. Силы теперь не те, да и люди… Я вам по секрету скажу: не верят люди в нашего брата.

Петридис. Вот и хорошо бы их проучить.

Зевс. Как их проучишь, если не верят? Для того чтобы проучить, как минимум надо, чтоб верили…

Петридис (горячо). Они поверят, поверят! Вы только дайте знать о себе… какое-нибудь затмение, землетрясение…

Зевс. На затмениях у нас Гелиос. На землетрясениях Посейдон.

Петридис. Но ведь не будут же они действовать от себя, кому вы рассказываете!

Зевс. Я давно отошел от земных дел.

Петридис. И напрасно. Если б вы знали, какие там сейчас творятся дела! Вот, например, Трифонидис… Вы знаете Трифонидиса? А Трофимидис?

Зевс. Почему я должен знать Трифонидиса? Почему я должен знать Трофимидиса? Что вы мне морочите голову своими знакомыми?

Петридис (тихо, почти сокровенно). А кому я должен морочить голову? Вы — мой бог, вы — единственный, в кого я пока еще верю.

Зевс. Верите?

Торжественное молчание. Зевс не спеша подходит к своему креслу, водружается на него и так сидит — воплощение власти и величия. Но вдруг сникает, встает с кресла и возвращается к Петридису.

Так уж и верите?

Петридис (проникновенно). Больше, чем в себя!

Зевс (после паузы). А я, вы знаете, не очень в себя верю. Наверно, это связано с возрастом.

Петридис (горячо). Ну что вы! Вам никто не даст ваших лет!

Зевс (растроган). Спасибо. Вы слишком в меня верите… (Помолчав.) Как вы назвали этих ваших знакомых?

Петридис. Трифонидис и Трофимидис. И еще Тихонидис.

Зевс (раздумывает). Даже не знаю… Мне не хотелось бы снова браться за все эти дела. Послушайте, а может, вы сами возьметесь, а? (Показывает на свое кресло.) Тем более, место совершенно свободное.

Петридис (смущен). Да нет… право, не знаю…

Зевс (уже загорелся этой идеей). Вы не бойтесь, у вас получится. Тут ничего сложного: вы садитесь сюда(подводит Петридиса к своему креслу), а дальше все само собой получается… Так что, пожалуйста, располагайтесь…

Петридис (садится в кресло). Мне даже как-то неловко…

Зевс. Э, что за церемонии! Тем более что вы лучше знаете жизнь и этих людей… Трифонидиса, Трофимидиса…

Петридис (воодушевляясь). Я еще знаю Григоридиса, Георгидиса, Гаврилидиса…

Зевс. Вот-вот… Вы ближе ко всему этому…

Петридис (твердо). Павлидиса, Пахомидиса, Прохоридиса, Прокопидиса, Парменидиса, Панкратидиса, Платонидиса, Памфилидиса, Пантелеймонидиса…

Сцена 2

1

У каждого кресла добавилось по столику. Полумрак. В своем кресле спит Дионис, остальные кресла пустуют. Пустует и скамеечка Зевса. Из-за своих щитов выходят Гелиос, Посейдон, Гермес. Из-за щита Зевса выходит господин Петридис. Каждый стирает надпись со своего щита и пишет на нем — соответственно:

«ГОСПОДИН ПЕТРИДИС, ВЛАДЫКА БОГОВ И ЛЮДЕЙ»,

«ГЕЛИОС, СОВЕТНИК, ПРАВАЯ РУКА ГОСПОДИНА ПЕТРИДИСА»,

«ПОСЕЙДОН, СОВЕТНИК, ЛЕВАЯ РУКА ГОСПОДИНА ПЕТРИДИСА»,

«ГЕРМЕС, СЛУЖАЩИЙ КАНЦЕЛЯРИИ».

Скрываются за своими щитами. Входит Зевс, рассматривает щиты.

Зевс. Ну вот, все на местах. Наконец-то можно пожить спокойно. И себе уделить внимание. А то вся эта суматоха земная и небесная… Ничего, пускай попробуют без меня. Я уже свое, как говорится, отпробовал. (Зовет.) Гера! Гера!

Гера (входит). Чего тебе?

Зевс. А у меня для тебя, Гера, сюрприз. Хочу уделить тебе немножко внимания. Гера (поражена). Ты? Мне?

Зевс (посмеивается). А что? Разве ты мне не жена? И разве не пора за три тысячи лет уделить жене немножко внимания?

Гера. Давно пора.

Зевс. Вот и я так думаю. А то все эти дела, вся эта суета небесная… Шарик есть — шарика нет… Не успеешь опомниться — и вечность прошла, и вроде бы и не было вечности. Пойдем, жена, пока она еще не прошла, уделю тебе немножко внимания.

Уходят.

Из-за своего щита выходит Гермес. Ставит на столик машинку, закладывает бумагу, печатает.

Гермес. Гелиос! Советник Гелиос!

Из-за своего щита выходит Гелиос. Сразу светлеет.

Гелиос. Что вам, Гермес? Гермес. Темно печатать.

Гелиос (недовольно). Ну вот еще! Не могу же я все время над вами стоять! (Берет из машинки лист.) Ну-ка, покажите, что вы там написали. (Читает.) Во избежание… так… во изменение… так… в соответствии… С сего века, сего года, сего месяца, сего числа… считать, что Солнце по-прежнему вращается вокруг Земли. Основание: распоряжение господина Петридиса.

Гермес. Оно вращается, а тут сиди в темноте.

Гелиос. Таково распоряжение господина Петридиса. Мне, как ответственному за Солнце, поручено заходить и восходить. Восходить и опять заходить. (Идет к своему щиту.) Писем не было?

Гермес. Еще нет.

Гелиос. Что за люди? Месяц назад издан приказ о землетрясениях — а им хоть бы что! Затмения — чуть ли не каждый день — и тоже ни звука.

Гермес (настораживается). Вы разве недовольны?

Гелиос. (хотел уже зайти за свой щит, но при этих словах возвращается). С чего вы взяли? Я просто констатирую факт.

Гермес. Мне показалось, что вы недовольны. (Закладывает в машинку лист, печатает.)

Гелиос. Послушайте, Гермес, вы меня давно знаете. Вы знаете, что я всегда всем доволен, что у меня и в мыслях ничего нет… И разве не я подготовил проект закона о вращении Солнца вокруг Земли, хотя мне, согласитесь, было бы гораздо спокойней, если б Земля по-прежнему вращалась около Солнца?

Гермес (печатает). Мне показалось, что вы недовольны.

Гелиос. Не будем ссориться, Гермес, у каждого бывают ошибки. Посмотрите, как вы написали «во избежание». А «во исполнение»? У каждого бывают ошибки, стоит ли из-за этого ссориться? (Скрывается за щитом.)

2

Посейдон (выходит из-за щита). Что это — темнота такая?

Гермес. Это все Гелиос. С тех пор как Солнце вращается вокруг Земли, только и делает, что выходит и заходит.

Посейдон. Кстати, об этом вращении. Чуть не забыл. С тех пор как Земля стала центром всего мироздания, ее совершенно невозможно трясти. Я уже пробовал и так и сяк — ничего не получается.

Гермес. Это все Гелиос.

Посейдон. Просто никак не получается. Берешь ее, понимаешь, трясешь, а она — ни с места.

Гермес. И вдобавок темно, невозможно работать. Разве за этим Солнцем уследишь? Оно сейчас здесь, а через час — там. Только и знает, что всходит и заходит.

Посейдон. А господин Петридис жмет — давай землетрясения! А как я их дам? Вот так оно все и срывается.

Гермес. Может, как-нибудь ему объяснить, натолкнуть на мысль? Его лишь натолкнуть, а там он сам догадается.

Посейдон. Пожалуй. Ты тут пока заготовь приказ: дескать, с такого-то века, такого-то числа Земля опять вращается вокруг Солнца. Дескать, распоряжение господина Петридиса. А уж о распоряжении я похлопочу. (Идет к своему щиту.) Не забыть бы только. (Скрывается за щитом.)

3

Гермес печатает. Дионис по-прежнему спит в своем кресле.

Вбегает Афродита.

Афродита (чем-то взволнована. Не поймешь, то ли она расстроена, то ли радостно возбуждена). Гермесик, ты занят? Можно к тебе на минуточку? Что это ты все стучишь и стучишь? У тебя срочная работа? Я тебе помешала? Можно, я посижу рядом с тобой? Помнишь, как мы когда-то сидели? (Садится.)

Гермес (испуганно отодвигается). Господин Петридис!

Афродита. Ну как вы его все боитесь! Просто трясетесь перед ним! А между тем этот Петридис — ну ничего особенного. Уж я его знаю.

Гермес (словно зовя на помощь). Господин Петридис!

Афродита. Ну хорошо, не буду. Мне нужно с тобой посоветоваться. С тобой ведь можно посоветоваться?

Гермес (угрюмо). Я не советник.

Афродита. Для меня ты лучше любого советника. Я хочу с тобой посоветоваться по поводу Геры. Ты ведь знаешь, как я отношусь к Гере? Вернее, относилась, потому что сейчас я к ней совсем не так отношусь. И знаешь, почему? Ни за что не догадаешься! Если я тебе скажу, ты умрешь, ну, не умрешь, во всяком случае упадешь от неожиданности. Представляешь, вдруг я узнаю, что господин Петридис… Нет, ты можешь себе это представить? Гера, богиня брака и семьи, и вдруг — ты согласен? Я не говорю, что у нас уж такая семья, но разрушать все-таки жалко; и уж во всяком случае не Гере ее разрушать… Так что ты мне посоветуешь, а?

Гермес (неуверенно). Может, рассказать про нее Зевсу? Или про Гелиоса ему рассказать? Хотя, нет, это сюда не относится.

Афродита. Расскажи кому-нибудь, Гермесик, ты в этом деле лучше меня разбираешься. Представляешь, чтобы богиня семьи… Это ж если кому-нибудь рассказать, ты согласен?

Гермес. Надо подумать. (Принимается за работу.) Надо подумать.

Афродита (встает). Ты подумай, Гермесик, у тебя это очень хорошо получается. А я еще как-нибудь забегу. (Убегает.)

4

Гермес печатает. Входит Гера.

Гера. Извини, Гермес, мне надо с тобой посоветоваться.

Гермес. Я не советник.

Гера. Все равно. Понимаешь, какая-то ерунда получается. Ты знаешь моего мужа, мы прожили три тысячи лет, и все было вроде неплохо. Ну, конечно, не без того — то он от меня уходил, то я от него уходила, но в общем была семья. Здоровая, крепкая семья. И вдруг — какая-то ерунда получается.

Гермес. Это связано с господином Петридисом?

Гера. Вот как? Ты уже знаешь? И как это все разносится по Олимпу? В общем, дело такое. Меня, видишь, пригласил муж. Чтобы уделить мне немного внимания. Ну, сидели мы с ним, разговаривали, как вдруг входит господин Петридис. И смотрит на меня так, будто возле меня не муж, а совершенно пустое место. Потом мы сидели втроем, разговаривали, а он все смотрит и смотрит, поверишь, мне даже неловко стало за Зевса. Отослала его, чтоб не ставить в дурацкое положение, и остались мы вдвоем.

Гермес. С господином Петридисом?

Гера. С ним. И тут он мне так и брякнет: вы, мол, моя мечта. Ну, я ему про мужа не говорю, я ему про жену его, Афродиту. Дескать, если я вам — мечта, то кем вам супруга приходится? И знаешь, что он мне ответил? Жена, мол, это реальность, а я, мол, мечта, а мечта всегда приятней реальности.

Гермес. И что же он собирается делать?

Гера. Я его тоже об этом спросила. Он сказал, что привык осуществлять свои мечты. Понимаешь? И теперь я просто не знаю… Если он возьмется осуществлять… А? Как ты мне посоветуешь?

Гермес (задумчиво). Может быть, рассказать про него Афродите? Или Зевсу про него рассказать? Или рассказать им про советника Гелиоса? Хотя, нет, это сюда не относится.

Гера. В том-то и дело, что не относится. Как начнешь думать — голова кругом идет. С одной стороны, лестно, конечно, но с другой — три тысячи лет, их тоже так просто не вычеркнешь.

Гермес. Надо подумать. (Принимается за работу.) Надо подумать.

Гера. Ты подумай, может, что и придумаешь. Как придумаешь, так сразу мне и скажи. (Уходит.)

5

Гермес печатает. Из-за своего щита выходит Петридис. Оглядывает пустые кресла.

Петридис. В чем дело? Где народ? Ну и порядки! Совсем, как у нас в департаменте. Когда надо, никого не застанешь на месте.

Гермес. Советник Гелиос считает, что поскольку он бог Солнца…

Петридис. Ну и что же?

Гермес. А Солнце у нас на месте не сидит…

Петридис (нетерпеливо). Ну?

Гермес …то и ему можно не очень засиживаться.

Петридис (сердито расхаживает по сцене). Безобразие! Распустились! Подумаешь, бог Солнца — большая величина! Привыкли тут у себя на Олимпе!

Гермес (осторожно). Не все привыкли. Только некоторые.

Петридис (смягчается). Про тебя я не говорю. Ты сидишь. Работаешь. (Подходит к нему, говорит после некоторого колебания.) Послушай, Гермес, я хотел с гобой посоветоваться.

Гермес (робко). Но я… не советник…

Петридис. Не беда. Ты еще у меня будешь советником. Самым главным советником… Так вот, я хотел с тобой посоветоваться. Что ты думаешь насчет Афины?

Гермес. Богини мудрости?

Петридис (досадливо). Да нет, я не о мудрости. Я имею в виду внешность. Как, по-твоему, она ничего?

Гермес. Богиня как богиня.

Петридис. В том-то и дело, что все богини, на какую ни глянь. Я чувствую себя, как этот… Парис, который не знал, кому отдать яблоко. В конце концов он, как и я, отдал его Афродите, но потом его, наверно, одолевали сомнения. Как меня.

Гермес. Афродита — богиня красоты.

Петридис. Оно-то верно. Рассуждая логически. Но ведь можно и не так рассуждать…

Гермес. Афродита — богиня любви.

Петридис. Оно-то правильно… А как тебе Гера?

Гермес. Жена Зевса?

Петридис. Да нет, причем здесь жена? Я спрашиваю вообще.

Гермес. Богиня как богиня.

Петридис. Вот, пожалуйста: все на одно лицо. И вместе с тем каждая — в своем духе. (Помолчав.) И даже не с кем посоветоваться. Никого не застанешь на месте.

Гермес. Я на месте… Правда, я не советник…

Петридис. Ничего, ты еще будешь советником… А сейчас иди отдыхай. Мне нужно побыть одному, собраться с мыслями.

Гермес скрывается за своим щитом.

Петридис ходит по сцене, усиленно собираемся с мыслями.

Афродита… Гера… Афина… Афродита отпадает… Но почему отпадает? Богиня красоты и любви… Все равно отпадает… Афина, Гера… И начальник департамента, о нем тоже нельзя забывать. Он пока еще жив и руководит своим департаментом… Афина, Гера… Богини, одни богини, на какую ни посмотри…

Дионис (не открывая глаз). Это ты, Петридис?

Петридис (вздрагивает, резко оборачивается). А, ты здесь?

Дионис. Я тебя не сразу узнал. Знаешь, когда у человека нет головы, его как-то узнаешь не сразу. Где твоя голова, Петридис?

Петридис (нервно). Довольно странно… Моя голова на мне… Вернее, при мне… (Трогает голову.)

Дионис. Э, нет, Петридис, меня не проведешь! Я вижу, что ты без головы! Вон у тебя туловище, плечи, а дальше — конец… Впрочем, не исключено, что ты мне таким снишься. (Помолчав.) Ты мне часто снишься и всегда без чего-нибудь. Вчера, например, снился без ног. Будто сидишь ты, Петридис, у подножия Олимпа. «Подайте безногому калеке, герою всех катастроф и землетрясений!» А позавчера я видел тебя без глаз. Ты таращился на прохожих богинь, а они смеялись: «Посмотрите, приглядитесь, господин Петридис, неужели мы вам не нравимся?»

Петридис. Я на тебя не сержусь, я знаю, что ты говоришь искренно. Когда-то ты искренно говорил, что любишь меня, а теперь ты искренно меня ненавидишь. Но разве я мало сделал? В меня верят. Я заставил всех поверить в меня.

Дионис. Просто ты не умеешь отличить веру от страха.

Петридис (после паузы). Так почему же ты… не боишься?

Дионис (смеется, не открывая глаз). Но ведь ты мне снишься, снишься! Стоит мне проснуться — и ты пропадешь!

Входит Зевс. Дионис умолкает.

Зевс (подходит к Петридису). Я вам показывал этот фокус? Шарик есть — шарика нет!..

Сцена 3

1

Та же обстановка. Никого нет, кроме Диониса, который по-прежнему спит в своем кресле. Из-за своих щитов выходят Посейдон и Гелиос (при появлении последнего сцена светлеет), меняются местами, затем каждый стирает надпись на щите и пишет новую:

«ПОСЕЙДОН, СОВЕТНИК, ПРАВАЯ РУКА ГОСПОДИНА ПЕТРИДИСА»,

«ГЕЛИОС, СОВЕТНИК, ЛЕВАЯ РУКА ГОСПОДИНА ПЕТРИДИСА».

Скрываются за щитами. Сцена темнеет.

Из-за своего щита выходит Гермес, ставит на стол машинку, печатает. Из-за щита выходит Посейдон.

Посейдон. Опять темнота.

Гермес. Совершенно невозможно работать.

Посейдон. А где Гелиос?

Гермес. Опять зашел куда-то.

Посейдон. Теперь мог бы и не заходить. (Подходит к Гермесу.) Ну-ка покажите, что вы там напечатали.(Берет лист, читает.) Во избежание… так… во изменение… так… в соответствии… С сего века, сего года, сего месяца, сего числа… считать, что Земля по-прежнему вращается вокруг Солнца. Основание: распоряжение господина Петридиса. А почему «Земля» вы пишете с большой буквы?

Гермес. Мы всегда так писали.

Посейдон. Раньше писали, когда Земля была центром вселенной. А сейчас можно писать и с маленькой. Запомните, Гермес: в идеях господина Петридиса важно сохранить не только дух, но и букву. Вы понимаете, в чем смысл этих идей?

Гермес (неуверенно). Вероятно, в том, чтобы не слишком расходиться с системой Коперника, которая в последнее время приобретает все большее распространение.

Посейдон. Не только. Вы сообразите — когда легче справиться с Землей: когда она воображает, что она центр, или когда сознает, что она всего лишь маленькая периферия? Вот зачем нам нужна система Коперника.

Гермес. Это очень мудро и тонко.

Посейдон. Это мысль господина Петридиса. (Помолчав.) Правда, что касается землетрясений, тут тоже есть известные трудности. Когда Земля была неподвижна, ее невозможно было трясти, но ухватить ее было несколько проще. А теперь, когда она мотается по орбите…

Гермес (настораживается). Вы что же — недовольны?

Посейдон (пристально смотрит на него). Вы мне это бросьте, Гермес! Нечего тут разводить психологию. А то я как разведу…

Гермес (испуганно). Я ничего…

Посейдон. Вы у меня будете знаете где?.. Знаете где?.. Тьфу ты, опять из головы вылетело!

Гермес. Что вы сердитесь, я же только спросил. (Обиженно.) Уже и спросить нельзя. Целый день только стучи и ни у кого ничего не спрашивай…

Посейдон (примирительно). Ладно, не обижайтесь. У всех у нас нервы сдают. Такая работа. (Идет к своему щиту.) Если меня будут спрашивать — я где-то здесь. (Скрывается за щитом.)

2

Гермес печатает.

Из-за щита выходит Гелиос. Сразу становится светлее.

Гермес. Ну вот! Наконец-то можно поработать в нормальных условиях!

Гелиос. И это вы считаете нормальным? Когда Земля вращается вокруг Солнца? Конечно, мне, как богу Солнца, приятно, что оно у нас центр мироздания, но когда оно центр мироздания, его же невозможно затмить! А ведь с меня требуют. Спрашивают.

Гермес. Это все Посейдон.

Гелиос. Ему-то что! Ему бы побольше землетрясений. А что у нас за месяц ни одного затмения — на это ему наплевать.

Гермес. Да, с затмениями у нас плоховато. Господин Петридис уже отмечал…

Гелиос. А что я могу сделать? Я уже и так и сяк — не получается. Попробуй затмить центр мироздания. Ему бы, Посейдону, попробовать.

Гермес. Да уж где ему!

Гелиос. Раньше у нас что ни день — то затмение. А теперь… Прямо-таки разрываешься — и ничего! (Идет к своему щиту.)

Гермес. Куда же вы? Теперь вам можно не заходить…

Гелиос. Заходи не заходи — все равно одно получается… Если будут спрашивать, я только что вышел… (Скрывается за своим щитом.)

Гермес. Опять темнота. Вот и работай! (Работает.)

3

Зевс (входит). Послушай, Гермес, ты не видал Геру? Мы с ней договорились встретиться, а ее нет. Даже странно… Раньше, когда она дома сидела, меня никогда дома не было, а теперь я сижу и сижу… Ты ее не видел?

Гермес. Конечно, раньше она сидела. Раньше все было не так. Но вам-то, конечно, все равно, вы рады избавиться…

Зевс. Опять ты за свое, Гермес.

Гермес. Я? Разве только я? Вы у кого угодно спросите. Вам каждый скажет, как было раньше и как стало потом. Вы у жены спросите… Хотя вам ее придется долго искать.

Зевс. Я и так ее долго ищу. А ты знаешь, где она?

Гермес. Я ничего не знаю. Раньше я многое знал, а теперь уже ничего не знаю. Если б это раньше было, я б вам сказал.

Зевс. Странно ты говоришь. Ничего понять невозможно.

Гермес. Сейчас невозможно. Раньше — все можно было понять.

Зевс. Послушай, мне кажется, что ты все знаешь и все понимаешь, только не говоришь.

Гермес. Не говорю. И не хочу говорить. (Встает.) Раньше я много чего говорил, а теперь — хватит. Теперь и не знаешь, кому про кого говорить — тому про этого или этому про того… (Скрывается за щитом.)

Зевс. Шарик есть — шарика нет… Вот так история. Никто ничего не знает, каждый отмалчивается, с родной женой — и то не поговоришь. Вдруг—как сквозь землю провалилась. А ведь Гермес прав: раньше совсем не то было. Раньше от меня попробуй — на краю света не скроешься. Или старею? Так вроде бы силы есть и здоровья не поубавилось. А чего нет? Чего-то нет, это точно, а вот чего? (Подумав.) Ладно, пойду жену искать. За три тысячи лет столько ее не искал, сколько за эти пару часов. Сам себе удивляюсь. (Уходит.)

4

Разговаривая, входят Афродита и Гера.

Афродита. Нет, это просто интересно. Вас он называет мечтой, меня реальностью, а ее? Как он ее называет? Это прямо-таки интересно!

Гера. Женщина создана для семьи, а любовь — это дело десятое. Вы думаете, я когда-нибудь любила Зевса? А ведь мы прожили сколько лет! Помню, вначале мне нравилась его борода, тогда бород еще не носили, а у него была отменная борода, и она мне нравилась, и я решила, что это любовь. Но потом я привыкла к его бороде, она уже никак на меня не действовала, и я подумала, что — конец. Но все говорили: Зевс, Зевс, все восхищались им, и мне нравилось, что им восхищаются, и опять я подумала, что это любовь… И так я все принимала одно за другое, пока, наконец, поняла.

Афродита. Ну, нет, с этим я не могу согласиться. Конечно, семья — это хорошо, но если чувство? Если настоящая, большая симпатия, как тогда? Неужели же удержаться, наступить на горло своему чувству?

Гера. Вот погодите, она вам наступит!

Афродита. Кто — эта? Смешно сказать! Богиня мудрости! Велика мудрость — увести чужого мужа. Я это тысячу раз проделывала.

Гера. Семью надо сохранять. Конечно, это хорошо — мечты и тому подобное, но семью надо сохранять.

Афродита. Зачем?

Гера. Ну как — зачем? Вот вы же — сохраняете?

Афродита. Я? Ну, нет. Для меня дело не в семье, для меня дело в принципе. Почему это она, а не я? И потом — любовь, вы забываете про любовь. Разве я могу смотреть, как он смотрит на эту, богиню мудрости? Не настолько я уж дура, чтобы смотреть, я сама могу посмотреть…

Гера. Мы с Зевсом прожили три тысячи лет. Конечно, не без этого… Но — семья…

Афродита. Вы не находите, что она слегка толстовата?

Гера. Кто, Афина? Хорошенькое дело — слегка!

Афродита. Богиня мудрости! Для богини главное дело — фигура.

Гера. Сохранить фигуру — значит, сохранить семью.

Афродита. Я ничего не имею против семьи, но тут вы, согласитесь, сильно преувеличиваете. Пусть распадутся все семьи, пусть все жены уйдут от мужей, а мужья от жен, но они встретятся с другими женами и с другими мужьями!

Гера. Я ничего не имею против любви. Когда есть семья, — пожалуйста, сколько угодно. Можно быть и реальностью, и в то же время — мечтой. Главное, чтоб семья не страдала.

Афродита. Главное — чтоб не страдала любовь!

Гера. Мы с Зевсом… Впрочем, это не то… Кстати, где он? Я его что-то давно не вижу. Знаете, когда семья, нужно стараться побольше видеть. Все время видеть, стараться не спускать глаз. (Взволнованная, уходит.)

Афродита (мечтательно). Прежде всего любовь. И потом любовь, и потом снова любовь. Пусть погибнет весь мир, любовь останется! Я даже не представляю, как можно жить без любви… (Пожав плечами, уходит.)

5

Входит Петридис.

Садится в свое кресло, тяжело задумывается.

Дионис (не открывая глаз). Ты еще жив, Петридис?

Петридис (вздрагивает). Почему ты спрашиваешь?

Дионис. Только что я вернулся с твоих похорон… Да, это были первоклассные похороны. Посейдон сотрясал землю рыданиями, Гелиос устроил солнечное затмение. Гермес собственноручно выкопал тебе яму. Все было очень торжественно. Ты лежал в гробу, как живой. Впрочем, не знаю, может, ты и был живой, только притворялся?.. Потом мы опустили тебя в яму и стали говорить разные слова, как положено на могиле. Посейдон сказал, что он никогда тебя не забудет, Гермес просил похоронить его вместо тебя. Все богини хотели лечь к тебе в могилу, но побоялись испачкать платья, которые ты им подарил. Это было очень трогательно.

Петридис. Прошу тебя, перестань.

Дионис. На могиле твоей мы насыпали холмик и посадили цветы. Ты ведь всегда любил цветы, так что тебе, наверно, было приятно… Хотя, возможно, мне все это приснилось.

Петридис. Конечно, приснилось. Я, как видишь, живу и даже не теряю твердости. В этом смысле у людей перед богами преимущество: жизнь похожа на палку — чем она короче, тем труднее ее сломать.

Дионис. Зачем ты сравниваешь жизнь с палкой? Ты думаешь, я так лучше пойму? Прошу тебя, Петридис, ни с чем ничего не сравнивай. И еще прошу: сними с шеи эту веревку.

Петридис (вскакивает). Какую веревку? (Трогает шею.) У меня нет никакой веревки! (Нервно ходит по сцене.)

Дионис. Не притворяйся. Я же вижу, что у тебя на шее веревка, она привязана к потолку, и ты висишь на ней, не касаясь ногами пола.

Петридис. Как это — не касаясь? Ты же видишь — я хожу…

Дионис. Ты не ходишь, ты болтаешься на веревке…

Петридис (кричит). Нет! У меня нет веревки! (Схватившись за шею, падает в кресло.) Нет веревки! Нет веревки!

Гермес (входит, услужливо протягивает Петридису веревку). Вы просили веревку? Вот…

Сцена 4

1

Та же обстановка. Дионис по-прежнему спит в своем кресле. Из-за своих щитов выходят Гермес, Посейдон и Гелиос (при появлении последнего сцена светлеет). Стирают надписи со своих щитов, пишут новые:

«ПОЛКОВНИК ПОСЕЙДОН»,

«ПОЛКОВНИК ГЕЛИОС»,

«ЕФРЕЙТОР ГЕРМЕС».

Все трое делают поворот кругом, шаг вперед, шаг в сторону, затем снова поворот кругом и — скрываются за своими щитами.

Входит Зевс. Садится на свою скамеечку. Рассеянно играет шариком, время от времени поглядывая по сторонам.

Зевс. Пригласили на совещание. А о чем совещаться? Обо всем говорено тысячу раз.

Входит Гермес. По-военному щелкнув каблуками, садится за стол. Раскладывает бумаги. Углубляется в них.

Гермес. Полковников не было?

Зевс. Полковников? Это каких полковников? Сейчас все полковники.

Гермес (со вздохом). Не все.

Зевс. Не все, конечно. Есть и такие, вроде меня… Не имеющие отношения.

Гермес. Сейчас все имеют отношение.

Зевс. Ну, допустим. Только кроме меня. Я от этого стараюсь подальше.

Гермес. Вы всегда так. Еще со времен Трои. Кто-то воюет, а вам только издали наблюдать.

Зевс. Ну, положим. Там я не только наблюдал. Там я даже руководил… в определенной степени.

Гермес. Из глубокого тыла.

Зевс. Естественно. Чтобы руководить, надо сохранять дистанцию… перспективу… Да… Чего-то их долго нет. Опаздывают.

Гермес (смотрит на часы). Еще десять секунд.

Зевс. Десять? Ну-ка будем считать… Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять.

2

Из-за щитов выходят Посейдон и Гелиос. Отчеканив несколько шагов, усаживаются в свои кресла. При их появлении Гермес встает, Зевс остается сидеть.

Посейдон и Гелиос (вместе). Садитесь, ефрейтор.

Гермес садится.

Зевс. Ну как, полковники? Когда начинаем войну?

Посейдон и Гелиос (вместе). С минуты на минуту.

Гермес смотрит на часы.

Зевс. Это только сначала считается на минуты. А потом как начнется — месяцы, годы, десятки лет. Как начнешь — потом уже трудно остановиться.

Посейдон и Гелиос (вместе). Война есть война.

Зевс. Это верно.

Из-за своего щита выходит Петридис. Все, кроме Зевса, встают.

Некоторое время он молча разглядывает своих подчиненных. Потом так же молча опускается в кресло.

Петридис (неподвижен. Взгляд замер на какой-то точке в пространстве). Начнем совещание.

Все садятся.

Пауза, во время которой господин Петридис погружается в свои мысли, а все остальные (кроме Зевса) — в мысли господина Петридиса.

(Тот же взгляд, тот же спокойный, почти безжизненный тон.) Погода что-то испортилась… Казалось, зима кончилась, но вот снова похолодание, ветер, дождь… (Не меняя тона.) Полковник Посейдон, доложите обстановку.

Посейдон (встает). Земля есть Земля: она требует решительных действий. Если трясти, так трясти, чтоб одни развалины. Но когда Земля вокруг Солнца… а потом Солнце вокруг Земли… когда так меняется обстановка… Но, конечно, будем трясти. Трясти и трясти. Как положено. (Садится.)

Пауза. Торжественное звучание мыслей без слов.

Петридис (так же бесстрастно). Ночи стали короче, а дни длинней… Какие будут соображения? Полковник Гелиос!

Гелиос (встает). Прежде всего — большое, массированное затмение. Такое, чтоб хоть выколи глаз. Чтобы изо дня в день — все ночь, ночь и ночь… Но это если Солнце вокруг Земли… а если Земля вокруг Солнца… Однако будем стараться. Чтобы ни зги! Все силы бросим! (Садится.)

Пауза.

Зевс (с места). В свое время я тоже метал громы и молнии. Ну и что из этого? Одну Трою разрушили, другую построили… Как поживешь тысчонку-другую лет, начинаешь понимать, что это все бесполезно.

Петридис (тот же тон). Тысяча лет и тысяча лет — две тысячи лет… Две тысячи лет и тысяча лет… три тысячи лет… Продолжайте высказываться.

Гермес (встает). Если мне разрешат… Я бы тоже… Они, конечно, полковники, им, конечно, видней… но вместе с тем… Когда Земля движется вокруг Солнца… и когда Солнце движется вокруг Земли… (Наконец обретает почву.) Я вполне согласен с господином Петридисом. В нескольких словах он охарактеризовал обстановку и набросал план решительных действий. Да, к сожалению, мы должны признать, что погода начала портиться, то есть наши дела обстоят несколько хуже, чем раньше. Но, используя то обстоятельство, что ночи стали короче, а дни длинней, мы можем активизировать наши действия и сделать то, чего мы не сделали за тысячу и тысячу и еще тысячу лет. Так коротко и ясно выразил свою мысль господин Петридис, и нам ничего не остается, как к нему присоединиться. (Садится.)

Петридис. Отлично. Кто еще?

Посейдон (встает). Я солдат и привык подчиняться приказу. Если мне будет приказано изменить свою точку зрения, я ее изменю, а до тех пор я буду ее отстаивать. (Садится.)

Гелиос (встает). Я тоже изменю. Если будет приказано. (Садится.)

Петридис. А теперь буду говорить я. Солнце вокруг Земли, Земля вокруг Солнца — все это никому не нужная астрономия. Наша цель — директор департамента. Если эта цель, как я теперь понимаю, слишком мала, можно взять объект пошире: департамент, министерство, наконец — земной шар…

Зевс. Шарик есть — шарика нет…

Петридис. Вот именно. И именно вам, Зевс, я думаю поручить эту операцию.

Зевс. Мне?

Петридис. Только вам, больше некому. Вы у нас бывший Громовержец и с тысячелетним опытом в этих делах. Как это вы сказали: шарик есть — шарика нет? Вот так и действуйте.

Зевс. Я не могу, у меня не получится.

Петридис. Получится, получится, вспомните свою операцию с троянским конем.

Посейдон. Вспомните, Зевс. Вы же можете вспомнить.

Гелиос. У вас получится, Зевс!

Гермес. Еще как получится!

Зевс (после паузы). Хорошо, тогда я скажу… Да, я бывший Громовержец, владыка богов и людей. В свое время я безраздельно царил на Олимпе. Так, как вы, господин Петридис… Когда-то это доставляло мне удовольствие. Но потом я понял, что власть не приносит радости, особенно, если она — вечная власть. Пожар за пожаром, потоп за потопом — от этого, знаете ли, устаешь. Повиновение утомляет больше, чем непокорство. И тогда я перестал метать на землю громы и молнии, и люди перестали в меня верить, потому что они верят только в любовь или ненависть, а мне они были глубоко безразличны. Единственное, что я могу — это их понять, ведь я и сам ни во что не верю. И даже в вас, господин Петридис, извините меня. Вы — случайный человек, на вашем месте мог бы быть и другой, вы не отобрали у меня власть, вы просто ее подобрали. И теперь вы занялись тем, чем я занимался тысячи лет, чем только и можно заниматься у власти. Шарик есть — шарика нет, вот к чему сводится власть, божественная и человеческая. Но для того, чтоб ее утвердить, достаточно этого шарика и совсем не обязателен земной шар.

Петридис (сдерживая себя). Кто-нибудь еще хочет высказаться?

Гермес (смотрит на Гелиоса и Посейдона и, видя, что они не собираются говорить, встает). Я вот что скажу: говорить мы умеем, а как дойдет до дела… Вот я внимательно слушал господина Зевса: вроде все сказано правильно. Но возникает вопрос: что стоит за этими словами? Куда нас ведет господин Зевс? Это, конечно, в переносном смысле, потому что в прямом нас ведет не Зевс, а господин Петридис, и это наше счастье, что нас не ведет господин Зевс, а то бы он нас привел… Я так скажу: мне стыдно за вас, господин Зевс, стыдно, что я дышу рядом с вами, хожу с вами по одному Олимпу… У меня все, господин Зевс. У меня все, господин Петридис! (Садится.)

Петридис (не сдержавшись, срывается на крик). Чушь! Олимпийские фокусы! Будет так, как я скажу! Так, как я посчитаю нужным!

3

Дионис (вполголоса, по-прежнему не открывая глаз). Почему ты кричишь, Петридис?

Все смотрят на Диониса. Петридис со страхом, Зевс с интересом, остальные с недоумением.

Ты не выдержал? Ты испугался? Давно пора… Да, Петридис, смертный человек, вот и кончилась твоя власть на Олимпе. Я знал, что ты здесь недолго продержишься, слишком это высоко для тебя — Олимп. Правда, ты всегда питал страсть ко всему высокому. Помнишь, ты еще сравнивал жизнь с колесом? Что ни год — оборот? Или с палкой, которая чем короче, тем крепче? Я многое понимаю в тебе, я понимаю эту манию силы при полном бессилии, я понимаю твое величие в мелочах и мелочность во всем, что другие считают великим, но я не понимаю: зачем тебе понадобилось сравнивать жизнь с колесом?

Петридис. Дионис… я прошу…

Дионис. Ты уже просишь. Ты уже просишь, а это значит конец. Хотя тебе это еще не понятно. Ты и сообразить не можешь, что произошло. При всем, что ты здесь натворил, ты почему-то всегда рассчитывал на хорошее отношение. Ты сентиментален, Петридис, ты любишь любовь, любишь, чтоб тебя любили. Но разве тебе не достаточно, что тебя любит богиня любви? Впрочем, и в этом ты ошибался: богиня любви неспособна любить, это так же закономерно, как твоя тяга к проявлению силы… Помнишь, я тебе рассказывал о твоих похоронах? Тогда это было во сне…(Встает, открывает глаза.)Тогда это было во сне… (Медленно идет к Петридису.)

Петридис (почти в истерике). Полковник Посейдон! Полковник Гелиос!

Посейдон и Гелиос (вместе). Ефрейтор Гермес!

Гермес. Не кричите, я не глухой!

Дионис (медленно приближается к Петридису). Тебя повезут с горы, это будет торжественное и пышное шествие. Тысячи людей будут идти за тобой, тысячи незнакомых тебе людей, даже имен которых ты не знаешь…

Петридис (вскакивает и пятится от Диониса, который на него наступает). Нет! Я знаю! Знаю! Это Семенидис! Степанидис! Самсонидис! Самойлидис! (Его уже не видно, слышен только голос за сценой.)Сергеидис! Софронидис! Стратонидис! Сильвестридис! Сигизмундидис!..

4

Дионис смеется. Глядя на него, постепенно начинают смеяться сначала Зевс, затем Посейдон и Гелиос. Гермес складывает бумаги, подходит к креслу Петридиса и стирает со щита надпись:

«ГОСПОДИН ПЕТРИДИС, ВЛАДЫКА БОГОВ И ЛЮДЕЙ».

Затем оборачивается, ищет, чье бы имя написать. Он уже протягивает руку, чтобы написать, но снова оглядывается и ищет, ищет. Он выходит на авансцену и почти перегибается в зрительный зал, и опять возвращается к главному щиту, на котором все еще ничего не написано. И он снова ходит по сцене и ищет, ищет, кого бы туда написать. Входят Афродита и Гера. Сначала смотрят на всех в недоумении, а потом и сами начинают смеяться… А Гермес все ходит и ходит — от щита к авансцене и обратно к щиту, он перебирает сидящих в зале и стоящих на сцене, и ищет, ищет — кого бы написать. И эти поиски сопровождаются безудержным, разливистым, раскатистым смехом. Смехом богов.

ДУАЬСИНЕЯ ТОБОССКАЯ

(Семейная хроника)

— Ах! — со слезами воскликнул Санчо. — Не умирайте, государь мой, послушайтесь моего совета: живите много-много лет, потому что величайшее безумие со стороны человека — взять да ни с того ни с сего и помереть… Вставайте-ка, одевайтесь пастухом — и пошли в поле, как у нас было решено: глядишь, где-нибудь за кустом отыщем расколдованную сеньору донью Дульсинею…

Сервантес.

ДЕЙСТВУЮТ:

Санчо Панса, бывший оруженосец.

Дульсинея Тобосская, бывшая дама сердца.

Муж Дульсинеи, ее муж.

Действие происходит в доме Дульсинеи, у очага.

В глубине сцены большой портрет Дон-Кихота. Под ним кресло, в кресле — Санчо Панса, толстый мужчина лет 60. Рядом с ним, на низенькой скамеечке, Дульсинея, толстая женщина лет 45, вяжет кофту.

Санчо Панса (заключая рассказ). А потом я закрыл ему глаза…

Дульсинея. Ах, Санчо, вы опять разрываете мне сердце! Вот уже сколько лет вы разрываете мне сердце, а я все не могу прийти в себя. Но, пожалуйста, вернитесь к тому месту, где вы встретились с этим рыцарем и ваш господин сказал…

Санчо Панса (возвращается к тому месту). Он сказал: «Сеньор, если вы не разделяете мнение, что Дульсинея Тобосская — самая красивая дама, то я всажу в вас это мнение вместе с моим копьем!»

Дульсинея (ликуя и сочувствуя). Бедный рыцарь! Он был на волосок от смерти!

Санчо Панса. Определенно. Но он не захотел спорить, он сказал, что лично ему не попадалось ни одной приличной женщины и что, быть может, такой и является Дульсинея Тобосская. Он сказал, что наш сеньор счастливее его.

Дульсинея. Бедный рыцарь!

Санчо Панса. Да, он оказался неплохим человеком. И знаете, Дульсинея, ведь мы чуть не убили его. А сколько бывает, что человека сначала убьют, а потом уже выясняют, какой он был хороший…

Дульсинея (погрустнев). Я была глупой девчонкой, Санчо, я ничего не понимала. Когда ваш сеньор назвал меня дамой своего сердца, я решила, что он спятил… И вот прошло двадцать лет… У меня выросли дети. Старший, Алонсо, служит в армии короля, средний, Алонсо, работает с отцом в поле, младший, Алонсо, пасет овец. У меня трое детей, и всех их я назвала в память о нем.

Санчо Панса. Да… (Обращаясь к портрету.) Алонсо Кехана, Дон-Кихот, славный рыцарь Печального Образа. Лежите вы, сеньор, в земле и не подозреваете, что делается с вашим именем. А оно, имя ваше, живет, его дают маленьким детям, чтобы они вырастали такими же, как вы. Нет, сеньор, вы не должны были умирать.

Дульсинея. И подумать только, что все это из-за меня, что я, я одна виновата в его смерти!

Санчо Панса. Ну нет, это вы уже говорите лишнее. Он умер от болезни. Я сам закрыл ему глаза.

Дульсинея (на самой высокой ноте). Санчо, не спорьте с женщиной, у которой трое детей и которая знает толк в этом деле. Он умер от любви.

Санчо Панса. (с сомнением). От любви рождаются, а не умирают.

Дульсинея. И рождаются, и умирают. Все, Санчо, все, что происходит на свете, — все это от любви.

Санчо Панса. (не убежден, но не желает продолжать спор). Да, отчаянный был человек. Не могу забыть, как он воевал с этой мельницей. «Сеньор, — говорю ему, — не связывайтесь вы с ней!» И знаете, что он мне ответил? «Санчо, — говорит, — мой верный Санчо! Если я не захочу связываться, и ты не захочешь связываться, и никто не захочет связываться, то что же тогда будет? Сколько нехорошего совершается на земле, и все оттого, что люди не хотят связываться». — «Сеньор, — говорю я ему, — но зачем же нам воевать с мельницами?» — «Санчо, — отвечает он и смотрит на меня близорукими глазами, — верный мой Санчо, если я не стану воевать с мельницами, и ты не станешь воевать с мельницами, и никто не станет воевать с мельницами, то кто же будет с ними воевать? Настоящий рыцарь не гнушается черной работы».

Дульсинея. Я это мужу всегда говорю.

Санчо Панса. Да, поездили мы с ним. Бывало, не только поспать — и поесть некогда. Только пристроишься, а тут: «Где ты, мой верный Санчо? Погляди, не пылится ли дорога!»— «А что ж, — говорю, — дорога на то и дорога, ей пылиться положено». — «Нет, добрый мой Санчо, дороги бывают разные, и люди по ним ездят разные, так что ты, пожалуйста, погляди!» — «Сеньор, — говорю, — это и не люди вовсе, это стадо какое-то.» — «Тем более, Санчо, тем более! На хорошего человека у меня рука не поднимется, а это… Так что вперед, храбрый Санчо, пришпорь своего осла!»

Дульсинея (восхищенно). Страшно-то как!

Санчо Панса. Еще бы не страшно! Их, этих свиней, сотни три, а нас двое. После этого он полдня в себя приходил, а как пришел, первым делом: «Где ты, мой верный Санчо? Погляди, не пылится ли дорога!» Близорукий он был, за два шага ничего не видел.

Оба задумываются. Дульсинея вяжет кофту. С охапкой дров входит муж Дульсинеи, высокий, тощий мужчина лет 50. Хочет пройти тихо, чтоб не помешать, но роняет полено.

(Привстав.) Здравствуйте, сосед. Как поживаете?

Муж. Да так… (нерешительно смотрит на жену).

Дульсинея. Он хорошо поживает.

Муж. Спасибо… Я хорошо…

Дульсинея (мужу). А мы тут говорили о покойном сеньоре. Ты помнишь покойного сеньора? (Санчо.) Он помнит покойного сеньора (Мужу.) Он был настоящим рыцарем и никогда не брезговал черной работой. Он был смелым. И он любил… Ты понимаешь, что значит — любить? (Санчо.) Он не понимает, что значит — любить. (Мужу.) А как он воевал! Он дрался как лев!

Муж (нерешительно). Совсем, как наш старший, Алонсо.

Дульсинея. А? Ну да, ты прав. (Санчо.) Он прав. Наш старший весь в вашего сеньора.

Санчо Панса. Я рад за вас, потому что мои дети пошли бог знает в кого. Ведь теперь какие дети? Хорошие примеры на них не действуют.

Муж подбирает полено и роняет второе, Подбирает второе и роняет третье. Дульсинея и Санчо следят за его работой.

Дульсинея (Санчо). Он у меня ничего. (Мужу.) Правда, ты у меня ничего? (Санчо.) Он согласен… Между прочим, вы ничего не заметили? Ну-ка присмотритесь к нему! А? Особенно в профиль…

Муж в смущении роняет дрова.

Ладно, не будем ему мешать. Расскажите еще, сосед, о сеньоре.

Санчо Панса (задумывается). Мы с ним были два сапога пара. Я тоже любил разные приключения. Куда он, туда, бывало, и я. Сколько раз после боя лежим мы с ним рядом — не двинуть рукой, ни ногой, а он говорит: «Санчо, знаешь ли ты, сколько в мире звезд?»— «Тьма», — говорю. «Правильно, Санчо, тьма — и еще одна. И эта одна — моя Дульсинея!»

Муж Дульсинеи с поленом в руке улыбается и с гордостью смотрит на жену. Он очень внимательно слушает рассказ Санчо Пансы.

Ох и любил он вас, соседка. Уж так любил, так любил, ну просто — никакого терпения. Извините, сосед.

Дульсинея. Он извиняет.

Санчо Панса. Настоящий рыцарь. Иной раз так поколотят, лежит — ну хоть сейчас на кладбище. «Санчо, — шепчет, — послушай, как у меня бьется сердце!» А сердце — еле-еле: тик-так, как дамские часики… «Санчо, — говорит, — оно бьется любовью к ней!» Это значит, к вам, соседка. Извините, сосед.

Дульсинея прикладывает к глазам кофту, встает.

Дульсинея. Извините, я пойду… Я больше не могу… У меня столько дел на кухне… (Быстро уходит.)

Муж (после ухода жены сразу обретает дар речи). Вот так она всегда: чуть вспомнит — тут же расстроится. Никак не может забыть. Я, конечно, понимаю: разве можно так просто забыть человека? Тем более, такой человек. (Говорит быстро, словно спеша выложить все, что накопилось за многие годы.) Между нами говоря, я сам его не могу забыть — все время что-то напоминает. А она тем более женщина. Разве ж я не понимаю? Ваш сеньор замечательный был человек, хотя сам я его не знал, но жена мне рассказывала. Ну просто удивительно, какой это был человек… Между нами говоря, я стараюсь быть на него похожим. Вы слышали сегодня: она уже замечает. Пока это только так, чисто внешнее сходство, но я стараюсь. И детей своих так воспитываю. В общем, между нами говоря, в нашем доме ваш сеньор пользуется большим уважением. Мой младший Алонсо сказал недавно: «Когда я вырасту, я буду таким, как мамин сеньор!»

Санчо Панса. Мне приятно это слышать. Пожалуй, вы действительно немного похожи на рыцаря Печального Образа. Он был такой же худой…

Муж (доверительно). Между нами говоря, я расположен к полноте. Но я стараюсь. Я ем через день и почти ничего не пью, потому что от этого дела полнеют. Кроме того, я совершенно не ем мучного, молочного и мясного, а также жирного, сладкого и острого. Хотел еще отказаться от овощей, но у меня не хватает силы воли. Но погодите, я заставлю себя, вот тогда вы меня сравните с вашим сеньором!

Санчо Панса. Вы еще попробуйте ездить на лошади. Для рыцаря это первое дело.

Муж. Что вы, с лошади я упаду! Между нами говоря, я даже с кровати падаю! И кроме того, для того, чтоб похудеть, надо больше ходить пешком.

Санчо Панса. Все рыцари ездили на лошадях.

Муж. Не нужно об этом, с лошадью у меня не получится. (Посмотрел на портрет и вздохнул.) И еще вот — драться я не умею…

Санчо Панса. Ну, без этого и вовсе нельзя. Мой сеньор всегда дрался до потери сознания.

Муж. Боюсь я как-то. Крови не выношу. Курицу — и то не могу зарезать. Жена у меня кого угодно зарежет, а я не могу. Это у меня с детства.

Санчо Панса. Положим, мой сеньор тоже никого пальцем не тронул. Главным образом били его.

Муж. Чтоб меня били, это тоже я не могу. Я, между нами говоря, не переношу физической боли. Какую угодно, только не физическую. Однажды, вы знаете, полено на ногу уронил, так со мной потом сделался нервный припадок. Я вам честно говорю, это у меня, наверно, такая болезнь. (Вздыхает.) Он бы на моем месте, конечно… Мне даже совестно и перед женой, и перед детьми, что это я, а не он на моем месте. Конечно, я стараюсь, но все что-нибудь не так получается.

Санчо Панса (обдумав последнее замечание). А что, если вам не стараться, а? Я вам вот что, сосед, посоветую: ешьте каждый день, даже три раза в день, ешьте мучное, мясное, молочное, соленое, кислое и сладкое. Пейте, сколько влезет, толстейте, раз вы к этому расположены. В общем, сосед, будьте самим собой.

Муж (испуганно). Самим собой? Но кому я такой нужен? Меня выгонят в первый же день. Ни старший Алонсо, ни средний Алонсо, ни младший Алонсо — никто не захочет меня знать, не говоря уже о жене. Они терпят меня лишь потому, что я на него похож, а попробовал бы я не быть на него похожим!

Входит Дульсинея. Муж сразу умолкает.

Дульсинея. Вот она, участь женская: все пригорело. Вам, мужчинам, этого не понять. Пока за молоком проследишь, суп выкипит, пока тесто замесишь, молоко сбежит. И посуда три дня немытая, — вот они, женские дела. (Мужу.) Пойди суп помешай. Когда закипит, всыплешь картошку. Только почистить не забудь. Соли ложку столовую… Только грязную ложку не сунь, помой сперва. Ты понял? (Санчо.) Он понял.

Муж подбирает дрова и уходит. Дульсинея садится на скамеечку, опять принимается за свою кофту.

Ну, а потом что?

Санчо Панса. А потом я закрыл ему глаза…

Медленно идет занавес.

На фоне музыки, которая звучит то тише, то громче, слышны отдельные фразы.

Дульсинея. Ах, Санчо, вы опять разрываете мне сердце! Прошу вас, вернитесь к тому месту, где вы встретились с этим рыцарем…

Санчо Панса. Он сказал: «Сеньор, если вы не разделяете…»

Дульсинея. Я была глупой девчонкой, Санчо…

Дальнейшие слова звучат уже при закрытом занавесе. У левой кулисы появляется Муж. В одной руке у него щетка, в другой ведро. Печально опустив голову, он идет к правой кулисе, словно иллюстрируя звучащие в это время слова.

Голос Санчо Пансы. Алонсо Кехана, Дон-Кихот, славный рыцарь Печального Образа!..

Голос Дульсинеи. Всё, Санчо, всё, что происходит на свете, происходит от любви!

ТОЖЕ ТЕАТР

Вступительный монолог

Среди всех театров, существовавших когда-либо на земле, есть один, самый древний и самый новый, поистине вечный театр — это театр военных действий.

Во многом он напоминает обычный театр: есть у него свои режиссеры, направляющие ход действия, но непосредственного участия в нем не принимающие; есть действующие лица, которых бывает очень много в начале и значительно меньше в конце; есть и зрители, которые, в отличие от зрителей простого театра, стараются занять места подальше, так, чтобы по возможности не было ничего видно.

Традиции театра военных действий уходят в столь глубокую древность, что невозможно отыскать ни имен его основателей, ни дат, ни сколько-нибудь вразумительных указаний. И лишь с недавнего прошлого — порядка нескольких тысяч лет — нам попадаются свидетельства очевидцев. Так, о древнем хетте Мурсили мы читаем: «Он пошел на Халпу и разрушил Халпу и привел пленных из Халпы и их имущество в Хаттусу». Нужно отдать справедливость краткости и точности данной оценки: пошел, разрушил, привел. Традиционный спектакль в трех действиях.

Несколько подробней оценивает свою собственную работу ассириец Ашшурбанапал: «Царя я победил, столицу его разрушил, страну разорил так, что в ней не стало слышно человеческой речи… лишь дикие звери могли в ней всюду спокойно рыскать». Победил, разрушил, разорил — те же три действия. Впоследствии Юлий Цезарь выразил эти действия в классической формуле: пришел, увидел, победил.

Veni, vidi, vici…

Впрочем, все это сказано для красного словца. Цезарь любил говорить для красного словца, подражая своему современнику Цицерону. Учитывая состояние транспортных средств того времени, даже прийти было не так просто, а уж чтоб победить…

Примеров много.

Вот очень старый пример.

Далеко, на много верст, простерлись земли могучей Мидии.

Далеко, на много верст, простерлись земли могучей Лидии.

А между ними — узкая полоска войны. Жестокой войны. Кровопролитной.

Лидия теснит Мидию. Мидия теснит Лидию. Лидия и Мидия друг друга теснят, но не могут вытеснить с этой узкой полоски.

Дружественный Египет молчит. Молчит дружественная Вавилония.

Только где-то кто-то начинает заговаривать, но его пока не слышно за громом войны. Невероятно громкой войны между Лидией и Мидией.

Мидия теснит Лидию. Лидия теснит Мидию. Египет и Вавилония — оба молчат… Но теперь — это уже отчетливо слышно — говорит Персия. Она покоряет Мидию и Лидию, а заодно Египет и Вавилон. И теперь они все молчат — единодушно.

Воцаряется тишина.

Тяжелая, гнетущая тишина, которая только и ждет, когда ее снова нарушат…

Этот старый пример характерен для театра военных действий, в котором нередко бывает так, что зрители вытесняют со сцены актеров и берут на себя функции главных действующих лиц. Поэтому, выясняя отношения между собой, актеры должны зорко следить за зрителями. Стоит зрителям выйти на сцену — и действие уже будет другим, не говоря уже о другом финале.

Да и сами исполнители не всегда могут выдержать свою роль от начала и до конца.

В древнем государстве Шумере, состоявшем из нескольких взаимозависящих государств, были весьма популярны войны за гегемонию. Урук хотел подняться над Уром, Ур хотел подняться над Кишем, Киш хотел подняться над Уруком и Уром, а все вместе они хотели подняться над Лагашем.

Усиливаясь и разрастаясь, войны за гегемонию приобретали такой размах, что как-то незаметно перерастали в войны за независимость. Урук не хотел зависеть от Ура, Ур не хотел зависеть от Киша, Киш не хотел зависеть од Урука и Ура, а все вместе они не хотели зависеть от Лагаша.

Но и войны за независимость оставались недолго в этом качестве и перерастали в войны за гегемонию, приводившие, естественно, к войнам за независимость — и снова за гегемонию — и снова за независимость — Урука от Ура, Ура от Киша — и за гегемонию их над Лагашем.

И все же кое в чем театр военных действий напоминает настоящий театр.

Во время расширения Дарием своего Персидского царства на покоряемых землях появился Лже-Навуходоносор, который выдавал себя за истинного Навуходоносора. Но Дарий быстро его раскусил, а затем и разбил превосходящей живой силой и техникой. Однако за Лже-Навуходоносором появился Лже-Фраорт, выдававший себя за истинного Фраорта, за Лже-Фраортом — Лже-Смердис, за Лже-Смердисом — неизвестно кто, но тоже, видимо, Лже, судя по сложившейся обстановке. И тогда, гласит надпись на скале Багистана, «ложь распространилась в царстве». И чем упорней Дарий ее подавлял, тем упорней она распространялась. Потому что это была не простая ложь. Это была ложь, которая боролась за правду.

А ведь ложь, которая борется за правду, — это уже театр. Это уже искусство.

Театр военных действий, самый древний театр, с каждым веком развивается, обогащается реквизитом, пополняет репертуар. И, кажется, пока ему не грозит конкуренция со стороны других видов искусств. Этот театр — как никакой другой — имеет в своем распоряжении достаточно средств, чтобы справиться с любой конкуренцией.

Мальбрук в поход собрался

— Мальбрук, ты в поход собрался?

— Собрался! — сказал Мальбрук.

— Тогда возьми свою шпагу.

— Давайте! — сказал Мальбрук.

— И пику возьми, и мушкеты.

— Давайте! — сказал Мальбрук.

— Винтовки и пистолеты.

— Давайте! — сказал Мальбрук.

— И бомбы, и пушки, и мины.

— Давайте! — сказал Мальбрук.

— И всякие эти машины… Мало ли что — а вдруг…

— Вдруг? — посерьезнев взглядом, тихо спросил Мальбрук. — Машин, пожалуй, не надо…

— А как же бомбы, Мальбрук? И пушки, и к ним снаряды? Ведь мало ли что — а вдруг…

— Снарядов тоже не надо. И пушек, — сказал Мальбрук.

— Винтовок и пистолетов?

— Не надо, — сказал Мальбрук.

— А копий, пик и мушкетов?

— Не надо, — сказал Мальбрук.

— Но ты же в поход собрался! Мальбрук возмутился:

— Ну вот! Когда это я собирался? Когда? Да еще — в поход!

Пирровы победы

В войне Пирра с римлянами был использован новый вид оружия — слоны. Огромные и непробиваемые, они двигались впереди конницы и пехоты, подавляя противника своей массивностью, а также неповоротливостью, которая не давала им обратиться в бегство.

Победы следовали одна за другой. При Гераклее, при Аускуле. При самых разных селах и городах.

Победы были настолько отчаянны, что в соседних странах был поднят вопрос о запрещении слонов как оружия массового уничтожения. Мирная страна Каледония предлагала вообще уничтожить слонов, чтобы не подвергать опасности будущее человечества. Каледонию поддерживала мирная страна Лангобардия.

Но слоны шли в бой и одерживали победы. Одну отчаяннее другой.

Римляне сопротивлялись. Они упорно отказывались сдаться на милость победителя, хотя милость эта была велика. Честолюбивый Пирр предлагал побежденным мир на самых достойных условиях — честолюбивые побежденные отказывались от мира. Честолюбивый Пирр отпускал пленных на родину — честолюбивые пленные возвращались обратно под стражу. К борьбе оружия прибавлялась борьба самолюбий, самая жестокая борьба, в которой не бывает ни победителей, ни побежденных.

А слоны шли в бой, подавляя неприятеля массивностью и неповоротливостью, которая мешала им обратиться в бегство.

В соседних странах обсуждался вопрос об обеспечении слонами северных государств, чтобы защитить север от южной опасности. В мирной Каледонии был акклиматизирован первый слон, второй слон был акклиматизирован в мирной Лангобардии.

Наступила знаменитая битва при Беневенте.

Слоны по-прежнему шли в бой, расчищая путь коннице и пехоте. Все было привычно и буднично, и слоны топтали людей, как топтали их в прошлой и позапрошлой битвах. И честолюбивый победитель уже послал побежденным первую просьбу о мире, от которой честолюбивые побежденные с презрением отказались, и уже никто не ждал для себя никаких неожиданностей, когда появилась первая неожиданность — стрелы, обернутые горящей паклей.

Это было удивительное зрелище, и слоны на минуту остановились, прервав свое победное шествие. А в следующую минуту (и это была вторая неожиданность), преодолев свою естественную неповоротливость, слоны повернулись и двинулись назад, топча следовавшую за ними конницу и пехоту.

При виде столь массового уничтожения соседние страны подняли вопрос о новом оружии, которое в сочетании со старым приводит к таким ужасным последствиям. Говорили, что нужно либо сразу сжечь всю эту паклю, либо обеспечить ею мирные государства, чтобы им было чем защищаться и чем нападать.

Мирная Каледония выменяла своего слона на сто тюков пакли.

Мирна Лангобардия, имевшая свою паклю, на всякий случай оставила и слона.

Между тем война продолжалась, и слоны, доставившие Пирру столько побед, на сей раз доставили ему крупное поражение. Видя это, честолюбивые римляне предложили ему мир, но честолюбивый Пирр отказался от мира. Он смотрел, как его слоны топчут его конницу и пехоту, и надменно отворачивался от римских послов, которые делали ему самые выгодные, самые достойные предложения.

Война продолжалась. Мирная Каледония перешла на строгий режим отопления, приберегая на всякий случай резервы. Мирная Лангобардия вовсю торговала паклей и потихоньку откармливала слона.

Герод великий

Герод Великий был другом Великого Брута, и он был другом Великого Кассия, и Великого Цинны, и Гальбы, и все вместе они прикончили Великого Цезаря, и это были поистине великие времена.

— Здравствуй, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя!

Они шли на его смерть, а он об этом и не догадывался.

Так это свершилось. Великий Цезарь отошел от дел и от народа своего, и от всего этого бренного мира. Он лежал, спокойный и величественный, и консул Антоний говорил над ним речь.

— Квириты, — говорил консул Антоний, — дорогие квириты, сограждане и друзья! Сегодня мы прощаемся с нашим Цезарем. Цезарь был хороший человек, и хороший гражданин, и хороший государственный деятель.

Он навсегда останется в нашей памяти. А тех, кто его убил, и тех, кто сочувствовал этому…

Имена и тех и других составили длинные списки, в которых значились сплошь великие имена: Великий Кассий, Великий Брут, Великий Цинна и Гальба. Герод Великий был другом Великого Антония, и он сам читал эти списки, а возможно, кое-что в них и приписал. И многие из тех, кто прежде не хотел следовать за Цезарем, на сей раз последовали за ним. Великие люди, великие звания…

И это были поистине великие времена.

Великий Антоний вступил в союз с Великим Октавианом, сперва женив его на своей падчерице, а затем, в свою очередь, женившись на его сестре. Поделив таким образом родственников, они стали делить земли, что было значительно более трудным делом. В конце концов Антоний удалился на восток, а Октавиан остался на западе, и это, естественно, отдалило их друг от друга и в скором времени привело к войне.

Герод Великий был другом Великого Антония и поэтому находился с ним на востоке. Здесь ему досталась провинция, которая причиняла Риму особенно много хлопот, потому что у нее вечно возникали свои проблемы. Герод Великий занимался своей провинцией, но и не забывал следить за ходом центральных событий.

Антоний отступал. Потом наступал. Потом опять отступал и, наконец, нашел последнее убежище в объятиях красавицы Клеопатры.

Убежище это, как и все подобного рода убежища, оказалось весьма ненадежным, и Антоний скончался у красавицы на руках.

Великий Октавиан вступил на восток, и его приветствовал его друг, Герод Великий. Он приветствовал Великого Октавиана и называл его Августом, то есть священным, он устраивал пышные празднества в своей беспокойной провинции, и это были поистине великие времена.

Но беспокойная провинция оставалась провинцией беспокойной, ее волновали не центральные события, а только собственные провинциальные дела. И она шла на празднества, как на похороны, и кричала не разберешь что, так что иногда приходилось прибегать к строгим мерам.

Герод Великий был другом своей провинции, и он делал для нее все, что мог. Но что бы он ни делал, это ни в ком не встречало сочувствия, и провинция все больше роптала, и называла не Геродом, а Иродом его, друга Брута и Кассия, Антония и Октавиана.

Может, он не то делал. А может, просто кончились великие времена.

Конец Долабеллы

Раб стоял, не смея прислониться к дверям, уже час он стоял и ждал слова своего господина. Его господин, Публий Корнелий Долабелла, удивительный Долабелла, в свое время возглавивший народное восстание (по свидетельству Тита Ливия) и в свое время подавивший народное восстание (по свидетельству Цицерона), друг Рима и враг Рима в разные времена, сидел, положив на руки тяжелую голову.

— Все кончено, раб, — сказал Долабелла. — Кассий уже в городе.

Раб молчал. Он привык молчать.

— Мы умрем вместе, — сказал Долабелла, вспоминая, как он однажды уже умирал с этой чернью, борясь за ее права. — Люди по-разному живут, но умирают они одинаково. Тебя это утешает, раб?

Раб молчал.

— Кассий в городе, — сказал Долабелла. — У нас осталось совсем мало времени… Ты мне верно служил, раб, — и тогда, когда мы поднимали восстание, и тогда, когда мы подавляли восстание… Ты всегда был мне верен, раб, и я хотел бы тебя наградить напоследок — но как? В таком положении, как у нас, уже ничто не представляет ценности.

Топот ног, звон мечей и знакомые голоса, среди которых так хорошо знаком голос Кассия.

— Послушай, раб, — сказал Долабелла, — если ты отнесешь ему мою голову, он даст тебе жизнь и свободу. Отнеси ему эту голову, раб.

Долабелла протянул рабу меч.

Удивительный Долабелла! Даже в этом безнадежном, безвыходном положении он хотел возвыситься над своим рабом, хотел быть выше его на целую голову!

Раб взял меч и отрубил господину голову. Потом поднял эту голову, означавшую для него свободу. Настоящую свободу, пожалованную ему победителем, настоящую свободу — как милость, оказанную рабу…

Настоящую свободу?

— Нет!

Свободный человек выше раба на целую голову, на голову, которую он свободно может отдать. Чтобы спасти раба, как сделал это удивительный Долабелла.

Вот так он это сделал…

Раб проткнул себя мечом и лег рядом со своим господином. Как равный с равным, потому что здесь больше не было ни рабов, ни господ. Здесь были два свободных человека…

Последний Ромул

Все началось при Ромуле и кончилось при Ромуле, будто и не было этих двенадцати веков триумфов и побед, будто не было величия Римской республики и могущества Римской империи, и славы, славы, немеркнущей славы ее полководцев, консулов, императоров и рабов.

Последний Ромул — Ромул Августул Момилл (что отличает его от первого — просто Ромула) — живет на вилле, построенной еще знаменитым римлянином Лукуллом, которого, возможно, тоже не было, как и его современников — Цезаря и Суллы. А было — что?

Последний Ромул, Августул Момилл, пытается вспомнить — что было…

Сначала семь холмов и посреди них — волчица, кормящая мать, воспитавшая основателя вечного города (ничего нет вечного на земле — поздняя мудрость, неизвестная основателям). Первый Ромул построил город, и с этого, собственно, все началось… а быть может, совсем и не с этого, потому что первый Ромул давно уже стал легендой.

Легенды, легенды… Много их накопилось за тысячу двести лет. Самнитские войны. Пунические войны. Дакийские войны. И в результате — владычество Рима на юге и севере, западе и востоке… Легенды говорят, что было такое владычество.

Варвар Одоакр, которому Ромул отдал престол в обмен на роскошную виллу Лукулла, называет все это римскими сказками.

— Чепуха! — смеется варвар Одоакр. — Каждый себе что-то придумывает. И если хотите знать, ваш Цезарь ничего не смыслил в политике, а Цицерон был никудышный оратор.

А похищение сабинянок? А мудрые законы Нумы Помпилия?

— Чепуха!

Одоакр сейчас в Риме король, поэтому он разбирается в римской истории. И может быть, действительно Цезарь был не того… и Цицерон был не того?..

Последний Ромул, Августул Момилл, готов с этим согласиться. В конце концов, не он делал эту римскую историю, и, если в ней что не так, — пусть спрашивают с других. С Помпилиев. С Клавдиев. С братьев Гракхов. Ведь не он, Ромул, основал этот Рим — его основал тот, другой Ромул.

Выкормыш волчицы. Смешно сказать! И придумают же такое!

Последний Ромул смеется. Он представляет, как тот, первый, строил город без лопаты и топора, без всякого нужного инструмента. С одной волчицей, смеется последний Ромул.

Без инструмента, смеется он, даже эту виллу не построишь. Правда, вилла построена хорошо, этот Лукулл, был он там или не был, видно, любил пожить. А кто не любит? Все любят. Да, чего там говорить, вилла неплохо построена. Сам Одоакр, король, останавливается здесь во время охоты.

Король Одоакр останавливается здесь, и Августул Момилл принимает его, как настоящий хозяин, и даже сидит с ним за одним столом. И тогда Одоакр называет его императором — в шутку, конечно, но не без основания, потому что Ромул ведь и вправду был императором…

Был или не был? Кажется, все-таки был.

Тарквиний Гордый, Помпей Великий, Антонин Благочестивый… Доблестный Марий, потерпев поражение, сказал знаменитую фразу: «Возвести своему господину, что ты видел Мария сидящим на развалинах Карфагена». Непокорный Катилина, потерпев поражение, сказал знаменитую фразу: «Я затушу развалинами пожар, который хочет уничтожить меня». Последний Ромул смеется: от всей истории остались одни знаменитые фразы. А может быть, и их тоже не было?

Трубят рога. Входит варвар Одоакр. Король Одоакр. Он хлопает Ромула по плечу, он опирается на его плечо и так проходит к столу, где для него уже все приготовлено. Он садится, он пьет («Твое здоровье, Ромул!»). Он рассказывает что-то смешное — и сам смеется, и Ромул смеется. Он разрывает мясо руками и глотает его, и заливает вином…

— Погляди, — говорит Одоакр, — какую я приволок волчицу.

Удачная охота. Сегодня хороший день. И вечер будет хороший.

Сколько лет Рим воевал с варварами, а всё так просто — посадить варвара на престол…

Последний Ромул стоит над телом мертвой волчицы.

Третий крестовый поход

Три знамени трех великих держав объединились в третьем крестовом походе. Его возглавляли три великих государя: король Франции Филипп II Август, король Англии Ричард I и Фридрих Барбаросса, император Германии.

В то время Филипп Французский только начинал, Английский Ричард едва вступил на престол, и еще никто не знал, какое у него львиное сердце. Один Барбаросса, император и уже немолодой человек, успел себя зарекомендовать в разных делах, среди которых особенно запомнилось подавление восставшего Рима. Еще он сровнял с землей город Милан, после чего его пришлось долго отстраивать, разрушил несколько других городов и селений и вот теперь отправился в крестовый поход.

Ричард I и Филипп II снарядили свои корабли, погрузили на них своих рыцарей (ибо их войска состояли из одних рыцарей) и пустились в дальнее плавание к малоазийским берегам. Хитрый и опытный Барбаросса, не доверяя морю, выбрал другой, более сухопутный путь.

Генуя, город и порт, а в то время вдобавок еще и независимое государство, любезно приняла двух королей, поскольку разделяла их крестоносные убеждения. И она щедро угостила рыцарей, и починила их корабли, и пожелала доброго пути на теперь уже довольно близкий восток.

Между тем хитрый и опытный Барбаросса, не доверяя морю, двигался своим сухопутным путем. Через Вену и Эстергом, через Белград и Софию.

Корабли двух королей вошли в узкий Мессинский пролив. Справа от них была Сицилия, и слева тоже была Сицилия, очень живописно составляя Королевство Обеих Сицилий. И между этими двумя Сицилиями двигались отнюдь не сицилийские корабли, против чего, кстати, ни одна из Сицилий не возражала. Тем более, что обе принадлежали императору Фридриху Барбароссе, который, как более хитрый и опытный, двигался своим сухопутным путем. Через Белград и Софию, через Адрианополь и Лаодикею.

Акра — это уже совсем близкий восток, то есть это восток в подлинном смысле слова. И сюда, на восток, прибыли рыцари двух держав, чтобы продолжить свой поход отсюда — по суше. Они с тоской оглядывались на море, с которым было связано столько приятных впечатлений, и с опаской поглядывали на сушу, с которой неизвестно что будет связано.

Между тем Барбаросса, в тяжелых доспехах, сгибавших под собой даже твердую сушу, подходил к морю, которому он не доверял, но которое лежало у него на пути, так что от него некуда было деться. Суша кончилась, вся огромная суша, принадлежавшая императору, кончилась, и впереди простиралось море…

И пока он так стоял, с тоской оглядываясь на пройденный сухопутный путь, — как две рыбы, выброшенные на сушу, задыхались союзные ему войска, ступив на непривычную землю Азии… Потом их разгромили. Потом они бежали на свои корабли, не выдержав натиска грозного Саладина…

Но еще раньше, до того, как случились все эти потом, Фридрих Барбаросса, хитрый и опытный крестоносец, избравший свой собственный путь, утонул в маленькой азиатской речушке. Пройдя всю огромную сушу, в двух шагах от моря, которому он с самого начала не доверял.

Три Генриха

Победили католики, понесли поражение гугеноты.

Генрих Валуа и Генрих Гиз, оба участники и вдохновители Варфоломеевской ночи, от Варфоломеевской ночи перешли к другим, не менее неотложным делам.

Дел было много. Генрих Валуа был провозглашен королем Франции, и это добавило ему лишних забот. Генрих Гиз не был провозглашен королем, и это тоже его серьезно заботило.

Гугеноты понесли поражение, они были вырезаны в течение одной ночи. Католики одержали победу и теперь могли налаживать свою мирную жизнь. И они ее налаживали — одни в интересах короля Генриха Валуа, другие — в интересах Генриха Гиза, правда, не короля, но стать королем имевшего все основания.

И эти-то основания как раз и заботили короля Генриха. Из-за этих оснований он и пригласил к себе во дворец Генриха Гиза.

— Дорогой Генрих, — сказал король Генрих Генриху, не королю, между тем как убийцы, нанятые им, прятались за портьерами. — Нам, я думаю, нечего с вами делить. Давайте поговорим как (католик с католиком.

Ответить на это любезное приглашение Генрих Гиз не смог, ибо был как раз в это время убит на месте.

Убийство Пиза огорчило католиков, которые помнили его заслуги по истреблению гугенотов. Одно дело пасть во время поражения, но совсем другое — пасть во время победы. Вероятно, именно эту мысль изложил священник Жак Клеман в своем прошении, которое вручил королю.

Король Генрих прочитал прошение и собирался было ответить, но не успел, ибо священник вытащил из-под сутаны нож и зарезал короля, как самого последнего гугенота.

Так погибли эти два славных католика, два Генриха, Гиз и Валуа. Погибли не во время поражения, а во время победы, грандиозной, окончательной, и бесповоротной победы над гугенотами.

И в результате этой победы королем Франции стал третий Генрих.

Генрих Наваррский.

Гугенот.

Испанское наследство

У философов бывают последователи, у королей — только наследники. У Карла Второго Испанского не было ни тех ни других. Были у него, правда, родственники, да и то дальние: один жил во Франции, другой в Австрии, а третий и вовсе далеко — в Южной Америке.

Проводив в последний путь испанского короля, который обоим доводился шурином, безутешные Людовик-Француз и Леопольд-Австриец попытались утешиться испанским наследством. Что же касается третьего родственника, по прозвищу Чуткое Ухо, то он, как истинный вождь своего племени, газет не читал и потому был не в курсе последних событий. Впрочем, и родственник-то он был самый дальний, как говорят, седьмая вода на киселе: его дед был убит племянником деверя одной из бабушек покойного короля. Родство кровное, но не близкое.

Между тем Людовик-Француз и Леопольд-Австриец, которых сближало еще и то, что они были женаты на родных сестрах, стали по-братски делить испанский престол. Людовик предложил испанцам своего внука, Леопольд же, не полагаясь на внука, предложил им себя.

Впрочем, самим испанцам было не до них. Только что была отпразднована годовщина открытия испанцами Америки, совпавшая с годовщиной открытия испанских колоний, приближались годовщины достижений в области мореплавания (Магеллан), а также литературы и искусства (Сервантес, Веласкес, Лопе де Вега). У испанцев было славное прошлое, и оно никак не давало им возможности подумать о своем будущем.

Войска двух братьев были выстроены лицом к лицу и ожидали команды. Но команда прозвучала так тихо, что ее не услышал даже Чуткое Ухо, мало что пропускавший мимо своих ушей.

— Брат, вы начали первый! — заявил Людовик-Француз.

— Я? Что вы, брат! — искренне обиделся Леопольд-Австриец.

Вот так она началась, эта война, — в споре о том, кто первый начал военные действия.

Людовик послал три полка — Леопольд в ответ выслал четыре. Людовик добавил еще два — Леопольд не поскупился и выставил сразу пять.

— Имейте в виду, вы первый! — снова напомнил Француз.

— Я? — снова обиделся Австриец. И он призвал голландцев и англичан в свидетели, а заодно и в участники этой великой битвы.

— Ну вот, теперь я воюю с тремя государствами, — заметил Людовик-Француз, имея в виду, конечно, не себя, а свое государство, поскольку сам он не выходил из дворца. Но он всегда путал эти понятия.

Война шла, как обычно идет война. Англичане и голландцы воевали за чужое наследство не хуже, чем за свое, и вскоре уже не могли понять, где свое, где чужое. Стараясь избегать одностороннего подхода, они повоевали сначала на одной, потом на другой стороне и тем самым обеспечили себе успех, которого были лишены главные воюющие стороны.

— Интересно, кто же из нас воюет с тремя государствами? — возразил своему брату Леопольд через двенадцать лет, когда Англия и Голландия подписали с Французом мир. — Я воюю? Нет, я не воюю! — и он тоже подписал мир.

Умиротворенная Испания праздновала годовщину со дня создания, а заодно и разгрома испанской Непобедимой Армады, поэтому передача Австрии Неаполя, Ломбардии и Сардинии прошла буднично, как и передача Англии Гибралтара. Все вспоминали Непобедимую Армаду, которая хоть и была побеждена, но все- таки успела прославить Испанию.

Потом Ломбардия перешла к Италии, Неаполь — к Франции и тоже к Италии, Сардиния была обменена на Сицилию, которая, в свою очередь, отошла уже неизвестно к кому. То, о чем спорил восемнадцатый век, перешло по наследству к девятнадцатому, а затем и к двадцатому веку… Испания праздновала годовщину Франциско Гойи, который успел за это время родиться и умереть…

А в давно открытой Америке правнук Чуткого Уха был зарезан правнуком испанского короля, тем самым еще более укрепив кровное родство и подтвердив свои права на испанское наследство.

АМУР

За столько веков Амур испробовал все виды оружия.

Стрелы.

Ружья.

Пушки.

Бомбы разных систем.

И все это для того, чтоб люди полюбили друг друга.

ЗЕЛЕНЫЙ ВЕРБЛЮД

(Романтическая фантазия)

Астров…Когда я слышу, как шумит мой молодой лес, посаженный моими руками, я сознаю, что климат немножко и в моей власти и что если через тысячу лет человек будет счастлив, то в этом немножко буду виноват и я.

Чехов.

ДЕЙСТВУЮТ:

Садовник.

Ученый.

Двое влюбленных.

Тетушка.

Прохожий.

Действие происходит в пустыне Сахаре.

Песок, песок, песок. Садовник поливает его из лейки. То и дело проваливаясь и с трудом вытягивая ноги из песка, входит Ученый.

Ученый. Ну, намело! И откуда только взялось — непонятно. По прогнозу погоды не было никакого песка.

Садовник (поливает). Естественное дело — пустыня.

Ученый (встревоженно). А почему пустыня?

Садовник. Потому что Сахара.

Ученый. Насколько мне известно, Сахара находится в Африке.

Садовник. А мы разве не в Африке?

Ученый (обескураженно). Пустыня Сахара… (Смотрит вокруг.) Представьте себе — похоже… Но я не могу понять… ведь только что я был в Европе… Я вышел купить газеты, недалеко, на соседний квартал, — и на тебе, пустыня Сахара.

Садовник (сочувственно). Заблудились?

Ученый. Со мной это бывает. Идешь, задумаешься — столько разных проблем… Я, видите ли, гидролог, а в этой области еще много нерешенного… Вот так идешь, задумаешься и забредешь невесть куда… Но чтоб так далеко — подумать только — в пустыню Сахару!

Садовник. Тыщи три километров, не меньше.

Ученый (испуганно). Три тысячи! Да я и километра пешком не пройду, обязательно сяду в автобус. А тут три тысячи — ну и ну! Это я так задумался.

Держась за руки и ничего не замечая вокруг, входят Влюбленные. Они на каждом шагу проваливаются в песок, но это их только веселит и дает повод для новых, приятных им остановок.

Влюбленная. Я тебе ничего не скажу! (Проваливается.)

Влюбленный. Ну почему же? (Проваливается.)

Влюбленная. А потому! (Проваливается.)

Смеются, возятся в песке.

Какой снег! В городе его было меньше.

Влюбленный. В городе его убирают машинами. А здесь он лежит.

Влюбленная. А почему он теплый? Почти горячий.

Влюбленный. Это так кажется, когда очень холодный… Ох, да это ж песок!

Влюбленная. Песок? Откуда здесь песок? Мы же с тобой не в пустыне.

Ученый. Вы в пустыне.

Только теперь Влюбленные замечают, что они не одни.

Влюбленный. Вы говорите — в пустыне?

Ученый. Я сам только что пришел. Представляете, вышел за газетами — и на тебе! Пустыня Сахара.

Влюбленная. Мама будет волноваться!

Влюбленный. А что особенного? Довольно известное место на земном шаре. Не какой-нибудь заброшенный хуторок. Пустыня Сахара обозначена на любой карте.

Влюбленная. Перестань! Как ты можешь? Мама сойдет с ума.

Входит Прохожий. В отличие от всех он идет по песку, как по твердой поверхности. Проходит мимо, слегка приподняв шляпу.

Ученый (ему вслед). Постойте. Одну минуточку!

Прохожий (оборачивается и снова приподнимает шляпу). Я вас слушаю.

Ученый. Извините, я хотел вас спросить… Вы знаете, где вы находитесь?

Прохожий. Ну разумеется.

Влюбленная. И так спокойно идете?

Прохожий. Я всегда здесь хожу. Каждый день.

Влюбленный. Ты слышишь, он ходит каждый день. И ничего страшного.

Прохожий. Я хожу, потому что врачи рекомендуют.

Ученый. И вы знаете, где вы сейчас? Что это за место — вы знаете?

Прохожий. Ну разумеется. Пустыня Сахара. У меня каждый день моцион — из Европы в Африку и обратно.

Ученый. Моцион из Европы в Африку?

Прохожий. У меня сидячая работа, поэтому врачи рекомендуют побольше двигаться. Ежедневная ходьба укрепляет мышцы и нервы.

Влюбленная. И вы никогда не нарушаете свой режим?

Прохожий. За последние двадцать лет — ни разу. Режим способствует нормальному пищеварению и здоровому сну. Извините, я застоялся. (Уходит, приподняв шляпу.)

Влюбленный. Железный человек!

Ученый. Да… Из Европы в Африку — каждый день…

Садовник. Я его давно приметил. Аккуратный человек. Каждый день — минута в минуту.

Влюбленная. Давно? А вы сами что тут делаете?

Садовник. Разве не видите? Поливаю.

Влюбленный. Песок?

Садовник. Не только песок. Я здесь яблоню посадил. Отличную яблоню.

Влюбленная. Как интересно! (Влюбленному.) Представляешь — яблоня посреди пустыни!

Ученый. И вы думаете — вырастет?

Садовник. А как же. Если хорошо поливать.

Ученый. Как гидролог, я немного знаком с почвоведением. По-моему, вы неудачно выбрали почву. Яблоня любит чернозем.

Садовник. Чернозем — это хорошо. Но и песок тоже подходит. Если как следует поливать.

Влюбленная (Влюбленному). Я тебе говорила—не провожай. Если б ты меня не провожал, я бы уже давно была дома.

Ученый. Изучая круговорот воды в природе, я пришел к выводу, что больше всего воды поглощает песок.

Садовник. Это верно. Зато какие потом вырастают яблоки!

Ученый. Не думаю, чтоб это было доказано экспериментально.

Садовник. Да вы поглядите, что это за песок. Это ж чистое золото! (Поливает.)

С трудом выкарабкиваясь из песка, вбегает Тетушка. Останавливается, обводит всех взглядом и вскрикивает.

Тетушка. Его здесь нет! Все чужие!

Влюбленный. Кого вы ищете, мамаша?

Тетушка. Кого! Его! Племянника моего. Захара.

Ученый. Но здесь пустыня. Сахара.

Тетушка. Какая Сахара? Не знаю никакой Сахары! Я ищу Захара. Моего племянника. (Плачет.) Я пошла в кассу, попросила дать мне билет к Захару… а они мне дали в Сахару… Что же мне теперь делать?

Влюбленный (Влюбленной). Людей прибывает. Вот тебе и пустыня.

Ученый (Тетушке). Я тоже: вышел за газетами и вот, пожалуйста, — в пустыне Сахаре.

Садовник. У каждого своя дорога в пустыню.

Влюбленная (Влюбленному). Когда я была маленькая, я любила строить из песка замки. Давай построим себе из песка замок?

Влюбленный. Вот это чудесно! Мы обнесем замок высокой стеной и выроем ров, чтоб никто не проник в наш замок.

Влюбленная. Ну почему же никто? Пускай ходят к нам в гости. Иначе можно со скуки умереть.

Влюбленный. Мы с тобой никогда не соскучимся.

Влюбленная. Откуда ты знаешь? А когда нам будет по сорок лет?

Влюбленный. Ну вот еще — по сорок лет!

Тетушка (Ученому). Всегда я попаду в какую-нибудь историю — то газ забуду выключить, то еще что-нибудь. Третьего дня пошла на базар, хвать — кошелка дома осталась.

Ученый. Возраст у нас с вами. Не двадцать лет.

Влюбленная (Влюбленному). Двадцать лет и еще двадцать лет — и вот уже сорок. Две молодости в сумме дают одну старость. Лет пять назад мне казалось, что двадцать — это так много, а теперь, — пожалуйста. Двадцать. И вроде еще не жила.

Влюбленный. И помирать пора.

Смеются.

Тетушка (Ученому). А чего он там все поливает?

Ученый. Хочет, чтоб выросла яблоня.

Тетушка. Он что — сумасшедший?

Влюбленная. А возле замка у нас будет расти яблоня. Большая, ветвистая яблоня. И мы будем сидеть в ее тени — вот так…

Оба садятся.

Влюбленный. И есть яблоки — вот так…

Оба жуют, смеются.

Ученый (Тетушке). Как гидролог, я не верю, что у него вырастет яблоня. Песок поглощает массу воды.

Тетушка. Я вам говорю, что он сумасшедший. (Подходит к Садовнику.) Я ему говорю, что вы сумасшедший.

Садовник. Правильно говорите.

Тетушка (опешив). Как, вы сами соглашаетесь?

Садовник. Ни один нормальный человек не возьмется за это дело… А я вот взялся…

Тетушка (сочувственно). И давно это с вами?

Садовник. С самого детства. Мое детство было очень давно, но я как сейчас помню, когда мне впервые пришла мысль вырастить в песках яблоню… Была война, и мы шли через степь, через безлюдную голую степь, и вокруг не было ни кустика, ни деревца, ничего не было — только бомбы.

Тетушка. Это я помню хорошо, можете не рассказывать.

Садовник. И там, в степи, мне почему-то захотелось яблок. Три дня, я не видел хлеба, три дня у меня не было ни крошки во рту, но почему-то мне захотелось яблок.

Тетушка. Нервное потрясение.

Садовник. Я так явственно слышал их запах, а когда поднимал голову, мне казалось, что с неба сыпались яблоки, огромные яблоки падали с неба и зарывались в землю, и тут же давали всходы, высокие, пышные всходы, рассыпавшиеся грязной землей… И опять вокруг было пусто… С тех пор я не могу видеть пустых мест, я обязательно должен посадить яблоню.

Тетушка. А к врачу вы не обращались?

Садовник. Не стоит. Да и некогда мне.

Тетушка. Больной должен лечиться. Не дай бог запустить болезнь. Мой племянник — не Захар, а другой, сын сестры — потому что Захар — это сын моего брата, — так вот, мой племянник запустил ревматизм и с тех пор уже сколько лет мучается. Я и сама, признаться, не люблю ходить по врачам, от всего этого только больше болеешь, но не лечиться тоже нельзя.

Влюбленная. Садовник, скоро уже будет яблоня? Мы ждем.

Влюбленный. Да, да, мы ждем, так что вы поспешите.

Ученый (Влюбленному). Как гидролог, я не верю в эту затею. Хотя идее нужно отдать справедливость.

Влюбленная. Не верите — не получите яблока.

Входит Прохожий. Слегка приподняв шляпу, хочет идти дальше.

Влюбленный. Что, уже обратно?

Прохожий. Обратно. (Смотрит на часы.) Точно по расписанию.

Садовник (остальным). Я же вам говорю — минута в минуту.

Тетушка (Прохожему). Вы тоже заблудились?

Прохожий. Я? Странное предположение.

Тетушка. Совсем не странное. Вот мы все — заблудились.

Прохожий. Я никогда не заблуждаюсь. Вернее, не сбиваюсь с пути. Мой путь мне предельно ясен.

Влюбленный. Из Европы в Африку, из Африки в Европу?

Прохожий. Всякий путь — из Европы ли в Африку или из Африки в Европу — заслуживает уважения, если это прямой и честный путь.

Тетушка. Вы очень хорошо говорите.

Прохожий. Я всегда хорошо говорю.

Влюбленный. Как на экзамене.

Прохожий. Пожалуй. Каждый шаг человека — своего рода экзамен: на твердость, на прямоту, на последовательность. (Садовнику.) Зачем вы льете воду в песок?

Садовник. Поливаю.

Прохожий. Понятно.

Ученый. Вам понятно?

Прохожий. Разумеется. Если песок нужно поливать, значит, его нужно поливать.

Влюбленный. А между прочим, он поливает не песок.

Прохожий. Ну что ж. Если нужно поливать не песок, значит, нужно поливать не песок.

Ученый. Странно вы рассуждаете.

Прохожий. Я вовсе не рассуждаю. Если нужно поливать, значит, нужно поливать.

Влюбленная. А возле яблони мы построим замок из песка. С высокими башнями.

Ученый. Как гидролог, я немного знаком со строительством. Песок — ценный строительный материал, но только в сочетании с другими материалами.

Влюбленная. А мы построим из чистого песка.

Влюбленный. Из самого чистого песка.

Ученый (не скрывая иронии). Есть такие, что берутся строить замки из воздуха.

Прохожий. Воздушные замки? Ну, это противоестественно. Можно строить что угодно, только не воздушные замки.

Садовник. А если другое не получается?

Прохожий. Если не получается, значит, не должно получиться. А если должно получиться, значит, — должно получиться…

Влюбленная. Возле замка у нас будет речка, на речке лодка, и мы будет плавать туда и назад…

Ученый. Даже против течения?

Влюбленный. Только — против течения.

Влюбленная. Потому что иначе неинтересно.

Ученый. А вы пробовали против течения? Вы когда-нибудь плыли против течения? Если нет, то я вам советую — лучше не надо.

Влюбленный. Еще как поплывем!

Тетушка. Смотря в какую сторону это течение. Может, оно как раз туда, куда нужно? Чего ж это — обязательно против?

Влюбленная. А в речке у нас будет макрель.

Ученый. Вы хотите сказать — форель? Потому что макрель — это морская рыба.

Влюбленная. Все равно у нас будет макрель.

Прохожий. Если макрель, значит, будет макрель.

Ученый. Как гидролог, я с этим не могу согласиться. Как гидролог, я немного знаком с ихтиологией. Макрель—это же скумбрия, она живет только в море. А вот форель — другое дело. Форель живет в пресных водах и даже разводится искусственно, поскольку она имеет большое промысловое значение. Макрель, кстати, тоже имеет промысловое значение, но искусственно не разводится, именно потому, что обитает в морях.

Влюбленная. Все равно у нас будет макрель.

Влюбленный. Не форель, а именно макрель.

Прохожий. Главное запомните: рыба любит воду. Побольше воды. Потому что она дышит жабрами. Извините, я застоялся. (Уходит, приподняв шляпу.)

Садовник (влюбленным). Если у вас здесь будет река, то постарайтесь, чтоб яблоня была не слишком близко к воде. Ей это вредно.

Влюбленный. На берегу у нас будет пляж.

Садовник. Вот это хорошо. А у воды можно посадить иву.

Влюбленная. Да, да, у воды — иву.

Садовник. Это очень красиво, когда ива склоняется к воде. Как зеленый верблюд, который пришел напиться.

Тетушка. Зеленый верблюд! (Отводит Ученого в сторону.) Куда мы попали? Это сумасшедший дом?

Ученый. Это пустыня Сахара.

Тетушка. Пустыня Сахара — сумасшедший дом. Сумасшедший дом — в пустыне Сахаре!

Влюбленная. Это будет первый верблюд, который не сможет прожить без воды. Ни дня, ни минуты.

Влюбленный. Вся жизнь его будет один сплошной водопой.

Влюбленная. Я буду подплывать к нему и поить его из ладони. И трепать его зеленые уши, и гладить его… Верблюд ведь любит, когда его гладят?

Садовник. Это каждый любит.

Влюбленная. А вы видели когда-нибудь зеленых верблюдов?

Садовник. Их всюду много, особенно в лесах. Только в пустыне они не живут.

Влюбленная. Но ведь верблюды должны жить в пустыне?

Садовник. Это правда. И они это понимают. И, может, тоскуют по-своему.

Тетушка (Ученому). Мой племянник — не этот, Захар, а сын младшего брата, — работает на железной дороге. Если б он знал, что я здесь, он бы приехал.

Ученый. Но здесь нет железной дороги.

Тетушка. Не беспокойтесь, вы не знаете моего племянника!

Влюбленная (Садовнику). А когда яблоня вырастет, вы уйдете отсюда?

Садовник. Уйду.

Влюбленная. Зачем? Оставайтесь.

Влюбленный. Мы построим для вас в замке большую комнату, с высокими окнами, в которых всегда будет солнце. Мы будем заботиться о вас.

Влюбленная. И втроем ухаживать за нашим верблюдом.

Влюбленный. Мы построим для вас высокую башню, с которой вам будет видна вся земля. И вам не придется ходить — вам будет все видно с башни.

Влюбленная. Мы не будем вам мешать. Оставайтесь!

Садовник. Спасибо вам за эти слова, но я привык спать под открытым небом и бродить по пустынной земле… Может быть, потому, что никто мне никогда не сказал: оставайтесь…

Тетушка (Ученому). Когда умер мой муж, я осталась одна. Представляете, как это было ужасно — даже некому слова сказать. У нас с мужем не было детей, только племянники. Ну, племянники, конечно, не дети, но и то слава богу, все-таки родной человек. Встретишься, поговоришь, а то и письмо напишешь.

Ученый. У меня нет родственников.

Тетушка (испуганно). Не может быть! Что вы, бог с вами!

Ученый. У меня никогда не было родственников. А может, и были, да я как-то их растерял… Потому что когда уйдешь в эту науку, и о себе забудешь, не то, что о родственниках.

Постепенно сгущаются сумерки, и в полутьме мы видим, как из песка поднимается яблоня. Большая, развесистая яблоня. Среди зеленой листвы — золотые плоды, которые так сверкают, что вокруг становится снова светло.

Влюбленные. Яблоня!

Садовник. Выросла! Неужели выросла? А я-то сомневался! (Припадает к яблоне, гладит ее.) Не признавался себе, но все-таки сомневался!

Влюбленные разглядывают яблоню, гладят ее листву. Тетушка и Ученый заняты своим разговором.

Ученый. Может, у меня просто нет родственных чувств?

Тетушка. Так не бывает. Как же это — без родственных чувств? Человек без родственных чувств и не человек вовсе, а так, жилец.

Ученый. Но, знаете, когда такая работа…

Между тем Влюбленные уже сидят под яблоней. Садовник присаживается рядом. Видно, что он очень устал и теперь, впервые за много лет, отдыхает.

Наука требует жертв. Особенно гидрология. Гидрология — это наука о круговороте воды в природе.

Тетушка. Я понимаю. Круговорот. И из-за этого вы обо всех забываете? (Замечает яблоню.) Ох ты, господи! Поглядите!

Оба смотрят. Долгая пауза.

Ну, не сумасшедший? Вырастить яблоню на песке!

Ученый. С научной точки зрения я отказываюсь это понимать.

Тетушка. Я же вам говорю, что они здесь все сумасшедшие.

Подходят.

Ученый (Садовнику). С научной точки зрения я отказываюсь это понимать.

Садовник. Я сам не очень-то хорошо понимаю.

Ученый. Как же не понимаете? Ведь вы ее вырастили.

Садовник. Сам не знаю, как это получилось. Просто мне очень хотелось, чтобы здесь выросла яблоня.

Влюбленная. Захотелось — и выросла. Как в сказке.

Ученый. Вот именно. Может, вы еще притащите бабу Ягу?

Садовник. Бабу Ягу мне не хочется.

Ученый. Значит, вы будете делать то, что вам хочется? А знаете, как это называется? Произвол в науке!

Тетушка (Ученому). Не ругайтесь. (Тихо.) Вы же видите — больной человек. (Громко.) Да, это яблоня! В жизни такой не видала! (Тихо — Ученому.) Ну скажите же что-нибудь! Порадуйте человека.

Ученый (смягчаясь). Яблоня, конечно, хороша! (Тихо — Тетушке.) Но с наукой — ничего общего.

Садовник (обрадован). Что же вы стоите? Садитесь! Здесь вам будет удобно… под яблоней. (Уступает им место, достает из-за пояса садовые ножницы и подрезает ветки.)

Тетушка и Ученый садятся.

Тетушка. Очень здесь теперь хорошо. (Ученому.) Правда, здесь хорошо? (Тихо.) Ну скажите же наконец!

Ученый (подбирает слова, которые могли бы выразить его чувства). Да… Сахара… Величайшая пустыня земли… Площадь свыше девяти миллионов квадратных километров… Сухой воздух… незначительные осадки… резкие колебания температур… Огромные пространства, покрытые щебнем, галькой и песком… И посреди всего этого — яблоня! (Тетушке.) Нет, как хотите, но я отказываюсь это понимать.

Влюбленная (уже совершенно забыв о том, что мама волнуется). Мне никуда не хочется уходить.

Влюбленный. И мне — тоже!

Влюбленная (с еще более поразительным легкомыслием). Мы останемся здесь, да? И все будет так, как мы решили. И замок, и речка, и зеленый верблюд…

Тетушка (Ученому). Опять зеленый верблюд! (Громко, стараясь переменить тему.) Когда яблоня в саду, она не производит такого впечатления.

Садовник. Это правда. Я вот садовник, а сада не люблю. Мне кажется, что деревья в саду — как в клетке. Другое дело, когда они на свободе, по всей земле…

Ученый. Для культурных деревьев это противоестественно.

Тетушка (опять переводя разговор). Вы знаете, мой племянник — не Захар, а другой — тоже занимается садоводством, правда, чисто теоретически.

Входит Прохожий. Приподняв шляпу, проходит мимо.

(Ему вслед.) Послушайте, посмотрите! Вы ничего не замечаете?

Прохожий (оборачивается, приподнимает шляпу). А, яблоня. Что ж, очень хорошо.

Влюбленная. Скажите спасибо Садовнику. (Ищет глазами Садовника, но его нет.) А где же садовник?

Ученый. Действительно, где он? Я только что с ним разговаривал…

Тетушка (встревоженно). Не случилось ли с ним чего?

Влюбленный. Он ушел. Он говорил, что уйдет, как только вырастет яблоня.

Ученый (пожимает плечами). Но зачем? Не понимаю. Все равно, что написать диссертацию и отказаться от защиты.

Тетушка. Все равно, что приготовить обед и уйти в гости к родственникам.

Влюбленная. Мне просто плакать хочется. Ушел — такой человек…

Влюбленный. Удивительный человек!

Прохожий. Что же именно вас в нем удивляло?

Влюбленная. Да он же вырастил яблоню! Яблоню— посреди пустыни!

Прохожий. Ну? И что же?

Влюбленный. Да поймите же — яблоню в пустыне!

Прохожий. Я понимаю. Раз яблоня растет в пустыне, значит, она должна расти в пустыне. Очень даже удобно: идешь по пустыне, а тут тебе яблоня. Подошел, сорвал. (Подходит, срывает яблоко. Вытирает платком. Ест.) У меня как раз сегодня яблочный день.

Ученый. Что еще за яблочный день?

Прохожий. Режим питания. Разгрузочная диета. (Уходит, приподняв шляпу.)

Тетушка (смотрит ему вслед). Ох, не мой он племянник!

Долгая пауза.

Влюбленный. Ушел садовник… В другую пустыню ушел…

Грустная пауза.

Влюбленная. А ива над рекой — как зеленый верблюд… Зеленые верблюды пьют воду, склонившись к реке, и все у них есть — и солнце, и земля, и прохлада… Но по ночам им снится пустыня, безводная, сухая пустыня, в которой стонут ветры и зной пронимает до костей… И они роняют в воду зеленые слезы, пожелтевшие от тоски, и рвутся вон из клетки, которая называется садом. И ждут того, кто поведет их в пустыню, в их родную стихию, пусть даже на камень или сыпучий песок… Потому что никакая прохлада не заменит верблюду простор, никакая клетка ему не покажется садом…

КОГДА ФЕЯ НЕ ЛЮБИТ

(Сказка-быль)

Душа света. Помните: я говорю с вами в каждом скользящем луче, в каждой ласково глядящей на вас звездочке, в каждой занимающейся заре, в каждой зажженной лампе, в каждом вашем чистом и ясном помысле.

Метерлинк.

В СКАЗКЕ ДЕЙСТВУЮТ:

Король.

Солдат.

Конторщик.

Девушка.

Попо.

Действие происходит в комнате, имеющей вид конторы. В глубине сцены — большой письменный стол, по обе стороны его стеллажи, плотно уставленные папками. Справа — массивный сейф. У левой кулисы — ширма. В течение всего действия пьесы обстановка не меняется, меняется лишь освещение сцены.

1

При поднятии занавеса за столом, спиной к залу, сидит старик Конторщик. Горит настольная лампа. Конторщик работает. Он что-то пишет, листает бумаги. Затем складывает бумаги в папку, встает, прячет в сейф. Гасит настольную лампу: она уже не нужна — в комнате утро. Возвращается к сейфу, запирает его. С трудом распрямляет спину, потягивается.

Конторщик (у правой кулисы). Ну вот, уже утро. И ночи как не бывало, и опять за работу пора…(Отпирает сейф, достает бумаги.) Эй, Попо!.. Спит… Вот так и вертишься день за днем, день за днем…(Относит бумаги на стол, возвращается.) И все бумаги, бумаги, бумаги… Письмо — бумага. Счет — бумага. Прошение, жалоба, судебный иск — бумага, бумага, бумага… Эй, Попо!.. Спит. Удивительное создание этот Попо — все понимает. Скажешь ему: «Попо, сядь!» — садится. «Попо, ляг!» — ложится. Сядешь обедать, а он уже насторожится, ждет, как бы не пропустить своей порции. И спать любит. Эй, Попо!.. Любит спать. Кажется, и ел бы во сне, если б не боялся, что не все съест.

Сильный стук в дверь. Входит Солдат.

Солдат. Здравия желаю, хозяин!

Конторщик. Здравствуй, милый. Ты кто такой?

Солдат (по стойке смирно). Солдат, ваше величество!

Конторщик (посмеиваясь). Какое там величество, обыкновенный конторщик.

Солдат. Разрешите возразить: в жизни ничего не бывает обыкновенного. И конторщиков — в том числе.

Конторщик (с улыбкой). Ух ты! Откуда ты, такой быстрый?

Солдат. Докладываю. Из энского царства, из энского государства. Не спал, не дремал, сто верст прошагал, да, видно, не в ту сторону.

Конторщик. Сто верст — и все не туда?

Солдат (чеканит). Так точно, ваше величество. Третьи сутки без сна, без побудки. (Другим тоном.) У тебя случайно карты не сыщется? По карте я быстро — раз-два.

Конторщик. Карты не имеется. А далеко ли собрался?

Солдат (подмигивает). Сказал бы, да не могу: военная тайна. Солдатская служба, отец: поменьше языком, побольше штыком.

Конторщик. Воюешь, значит?

Солдат. С твоего позволения. На сегодняшний день — пять городов и шесть населенных пунктов.

Конторщик. Чего это — пять городов?

Солдат. Докладываю: освободил. По ходу солдатской службы.

Конторщик. Освободил? Или захватил?

Солдат (с укором). Э, нет, отец, за нами такое не водится. Мы ничего не захватываем, мы только освобождаем. Одних от змея, других — от злодея, третьих — от Кощея. Бессмертного.

Конторщик (недоверчиво). От Кощея? (Смекнул.) Сказки рассказываешь?

Солдат. Так точно, сказки. Мы ведь тут люди сказочные, за то и воюем.

Конторщик (почти обиженно). Как это — сказочные?

Солдат. А так. Я ведь сразу вижу твою контору. (Доверительно.) Жил-был старик. И не было у него ни внуков, ни детей, ни жены — только контора…

Конторщик (ворчливо). Насчет семьи — это верно. Но причем здесь — жил-был? Просто живу, работаю.

Солдат (смотрит на стол, на стеллажи, затем на Конторщика). Ложная информация? Обманный маневр? Ты меня, отец, в заблуждение не вводи, я и без тебя заблудился. Теперь обратно шагать сто верст.

Конторщик. Ничего, молодой. Посидел бы, как я, над бумагами… Мы ведь, солдат, не в сказках живем, а в самой настоящей действительности.

Солдат (подмигивает). Значит, не в сказке, а?

Конторщик (подмигивает). А ты, значит, в сказке? Золотая рыбка и все прочее?.. Были у меня золотые рыбки, и серебряные, и всякие. Увлекался я этим делом, пока не остыл. (Подмигивает.) А ты, значит, в сказке?

Солдат (подмигивает). А ты — нет? Не сказочный, настоящий? (Ощупывает его.) И вправду — настоящий!.. (Пауза.) Да, выходит, я забрел… совсем в противоположную сторону.

Конторщик (посмеивается). Если из сказки — тогда да. Здесь у нас самая что ни есть действительность.

Солдат. Чудеса! (Ходит по комнате, разглядывает стены, мебель.) Всё — самое настоящее… Вот так штука… Вот тебе и жил-был старик. Оказывается, он совсем не жил-был, а просто жил…

Конторщик. И работал.

Солдат. Жил и работал… И все дела… (У ширмы.) А что у тебя здесь отгорожено?

Конторщик. Это от света. Там Попо, он еще не проснулся. Эй, Попо!.. Спит… Сейчас мы его разбудим. (Отодвигает ширму.)

Теперь видна большая стеклянная стенка аквариума. В аквариуме на подстилке спит человек. Он спит одетым. Только ботинки сняты и стоят у его ног. У изголовья — пустая тарелка и кувшин.

Солдат (поражен). Человек — в аквариуме! Он же там захлебнется!

Конторщик (успокаивает). Там нет воды, только та, что в кувшине. Раньше, когда я рыбок держал, конечно, была вода. А теперь нет. Только в кувшине.

Солдат (все еще не понимая). Это пленный?

Конторщик. Да нет, просто Попо… Не понимаешь? (Досадуя на то, что приходится объяснять.) Ну, одни заводят себе канареек, другие — кошек, третьи — собак. Я сам когда-то собаку Мушку держал. Потом Ниннету, кошку. Рыбок золотых и серебряных. (Воодушевляясь.) Но это, солдат, не то. Лучше всего завести себе человека.

Солдат (резко). Но ведь человек — не животная тварь!

Конторщик. Это ты верно сказал. Человек — очень славная штука. И понимает, и говорит. Никакое животное нельзя научить тому, чему можно научить человека.

Солдат (настороженно.) А ты часом не колдун? Не Соловей-разбойник?

Конторщик (отмахивается). Опять ты со своими сказками. Конторщик я, обыкновенный конторщик. Скучно жить одному, вот я и завел себе этого… Люблю, когда в доме что-то живое.

Солдат (сдерживая себя). Да, вот это действительность… (После паузы.) Ты на меня, старик, не сердись, но мне придется вмешаться. Я солдат, я не такие крепости брал. Пятнадцать царевичей из подземелий, сорок царевен из замурованных стен. А тут — аквариум, и чтоб не освободить? Какой же я после этого буду освободитель?

Конторщик (храбрится). Только ты меня не пугай. Говорить говори, а пугать не надо. Здесь тебе не крепость, а частный дом, так что веди себя как положено.

Солдат. Но ведь я солдат, понимаешь… (Замолкает на полуслове, смотрит мимо Конторщика, широко раскрыв глаза.)

Входит Девушка.

Девушка. Здравствуйте, дедушка. (Солдату.) Здравствуйте.

Солдат (не отрывает от нее взгляда). Вот это да! Шехерезада, царица фей, принцесса на горошине!

Конторщик. Просто соседка. Напротив живет.

Солдат (никак не может прийти в себя). Белоснежка!.. Спящая красавица…

Девушка (смутилась). Дедушка, чего это он?

Конторщик (равнодушно). Да ничего. Обыкновенный солдат. Из сказки.

Девушка (удивлена). Из сказки? Это что — город такой? Или заведение?

Солдат (по стойке смирно). Энское царство, энское государство. Не спал, не дремал, сто верст прошагал и, представляешь, совсем не в ту сторону. Еще сообщаю, на сегодняшний день пять городов и шесть населенных пунктов.

Конторщик (Девушке). Это он так воевал. (Солдату.) Мы, солдат, мирные жители, так что нам все это неинтересно.

Солдат. Пятнадцать царевичей и сорок царевен. Так что вы будете сорок первая.

Конторщик. Брось, солдат, у нее отец с матерью. И жених. Порядочный человек. При деле.

Солдат (с сомнением). Леший какой-нибудь. Конторщик. Какой там леший! Конторский, вроде меня. Он и леса в глаза не видел.

Солдат (Девушке). Ничего, я тебя освобожу.

Конторщик. Вот привязался!(Девушке.) А ты что, кормить пришла? Там на кухне мясо и хлеб.

Девушка выходит.

Любит его кормить. Эй, Попо, завтракать!

Человек сразу просыпается. Он садится на подстилке и смотрит на Конторщика голодными преданными глазами, Лет ему около тридцати, а может быть, двадцати или сорока. Ищет глазами завтрак и, не найдя его, начинает тревожиться.

(Развлекает Солдата.) Я пошутил, Попо. Завтрака сегодня не будет.

Попо сердится.

Ну, чего ты сердишься, шуток не понимаешь? Это такая шутка — без завтрака.

Попо сердится.

Солдат. Зачем ты его дразнишь? Конторщик (охотно откликается). Это для аппетита.

Девушка (возвращается с хлебом и мясом). Несу, несу! Сейчас, мой хороший, мой маленький… Только сначала попроси.

Конторщик. Хорошо попроси.

Попо (заученно). По-по хо-чет хле-ба… По-по хо-чет мя-са…

Конторщик. Лучше, лучше, Попо!

Девушка. Ты же умеешь!

Попо (громче, но так же механически). По-по хо-чет мя-са.

Девушка. Вот теперь хорошо. (Кладет ему на тарелку мясо и хлеб.)

Попо жадно ест. Конторщик и Девушка смотрят на него, то и дело обмениваясь краткими замечаниями. Солдат, отойдя в сторону, издали наблюдает за всеми.

Вкусно, Попо?

Попо. У-гу…

Конторщик (Солдату). Все понимает. Что ни спроси — на любой вопрос…(Демонстрирует.) Ты жадный, Попо?

Попо. У-гу…

Девушка подкладывает ему кусок за куском, Попо ест. Насытившись, он вдруг высовывается из аквариума, хватает Девушку за руку и тянет к себе. Конторщик ударяет его по руке. Девушка с трудом вырывается.

Конторщик (Солдату). Это он так играет. Обычная история: как поест, так начинает играть… Она тебе нравится, Попо?

Попо. У-гу…

Конторщик (Солдату). Все тянет к себе, что нравится. (Попо.) Если нравится — попроси.

Девушка. Разве я тебе нравлюсь, Попо?

Конторщик. Ты, я вижу, влюбился! Вот отличная будет семейка — две рыбки в аквариуме!

Конторщик и Девушка смеются. Попо сердится. Солдат издали наблюдает за этой сценой.

Девушка (ласково). Ну зачем же ты сердишься? Если ты любишь, ты не должен сердиться. Я тебя тоже люблю, Попо.

Конторщик. Ого! Еще как любит!

Попо высовывается из аквариума. Конторщик и Девушка смеются от всей души. Попо опять начинает сердиться.

(Сквозь смех.) Жених… Ну чем не жених?..

Оба заходятся смехом и уже ничего не могут сказать… И тут Солдат, наблюдавший за этой сценой, прыгает на стол.

Солдат. А, нечистая сила! Теперь я тебя узнал! — по твоему бесовскому хохоту! (Выхватывает саблю.)Сейчас я тебе покажу, как издеваться над человеком! (Прыгает со стола.) Вот я тебя, ведьма! Вот я тебя, старый черт! (Гоняется за ними.)

Конторщик (бегает вокруг стола). Ты не очень-то размахивай! Здесь тебе не на войне!

Девушка (из-за ширмы). Нашел с кем воевать — со стариками и женщинами!

Солдат (гоняется за Конторщиком). Змей Горыныч! Идолище поганое!

Конторщик (убегает). Опомнись, солдат! Я не знаю никакого Горыныча!

Солдат. Сейчас узнаешь! (Гоняется за ним.)

На все это Попо смотрит вполне равнодушно. Иногда в его глазах вспыхивает огонек любопытства, но тут же гаснет. Он находит на подстилке недоеденный кусок хлеба. Ест.

Девушка (из-за ширмы). Солдатик, миленький, ты дедушку совсем загонял. Разве можно в его возрасте столько бегать?

Солдат. Пусть побегает, старый колдун! Ему уже бегать недолго.

Конторщик (убегает). Опять ты за свои сказки! Сказано тебе — не колдун, а конторщик! (Скрывается за ширмой.)

Солдат. А ну, выходи!

Конторщик (выглядывает из-за Девушки). А ты ударь, ударь женщину. Ну-ка я посмотрю, как ты ее ударишь!

Девушка (пытается вырваться, но Конторщик цепко держит ее перед собой). Да пустите вы, дедушка! Ишь, разговорились!

Конторщик. Нет, пусть ударит! Пусть он ударит женщину! Он ударит, а я посмотрю!

Солдат (прячет саблю). Будем считать, что враг сдался без боя.

Подходит к аквариуму, наклоняется над ним. Попо испуганно съеживается, тянет на голову подстилку.

Мужайся, брат! Сейчас ты будешь на воле. (Приподнимает подстилку.) Эй, где ты там? Выходи!

Зашевелилась подстилка, Попо выглянул и спрятался снова.

(Сочувственно). Вот чудак — испугался освободителя! (Срывает с него подстилку.) Выходи, путь свободен!

Попо нерешительно повинуется. Встает, перешагивает через стенку аквариума, которая ему немного выше колен. Поднимается во весь рост. Он настоящий богатырь — куда больше Конторщика и Солдата. Медленно обводит взглядом комнату. Аквариум… стол… ширма, за которой прячутся Девушка и его хозяин…

Наконец взгляд его останавливается на Солдате.

Попо (сначала медленно, потом все быстрее). Что, пожалел? Посочувствовал?.. Дескать, как же это… человек в аквариуме?.. Дурак… Солдафон… Да я свой аквариум на хрустальный замок не променяю… На все тридевятое царство… Понял?.. Не понял?.. Значит, дурак… Нужны мне твои сказки! Что сказка, что быль — всюду приходится вкалывать. Это мне еще мои родители говорили. Единственное место, где можно свободно пожить — это вот! (Показывает на аквариум.) Ни в какой сказке ничего лучшего не придумаешь. Живи, ешь, спи — и никаких забот. (Смеется.) А хозяин радуется — завел себе рыбку! Пускай радуется, еще неизвестно, кто тут кого завел, кто для кого — еще неизвестно. «Служи, Попо!» — что ж, я послужу, у меня служба нетрудная. (В сторону Конторщика.) А вот как ты послужишь, не зная ни дня, ни ночи, как побегаешь мне за хлебом да за мясом, да одеть меня, да согреть…

Солдат (ничего не понимая). Так ведь неволя!

Попо (запальчиво). Пустые слова! Свободные люди заняты целый день, а я, несвободный, — свободен. Потому что мне не нужно высоких материй, воздушных замков и сказок со счастливым концом. Для меня хватает вот этой штуки. И ходить никуда не надо — все принесут. А что иногда посмеются — так пускай позабавятся, это им плата за труд… Свободные люди! Да их свобода — сущая каторга, вот у меня — я понимаю, свобода! (Смеется.) «Служи, Попо!» Я послужу, у меня служба нетрудная…

Пока он это говорит, Конторщик и Девушка выходят из-за ширмы и становятся за его спиной. И так их трое стоит против Солдата.

Конторщик (тихо посмеиваясь). Так что напрасно ты, солдатик, шум поднимал. Отчаливай в свою сказку.

Долгая пауза. Все четверо стоят в тех же позах.

Конторщик. Меня ждут мои бумаги.

Попо. Меня ждет мой аквариум.

Девушка. Меня ждет мой жених.

Никто не двигается.

Девушка. Послезавтра у меня свадьба.

Попо. Меня ждет мой аквариум.

Конторщик. Бумаги — письма, бумаги — счета, бумаги — жалобы, судебные иски…

Не двигаются.

Попо. Меня ждет мой аквариум.

Девушка. К свадьбе будем печь пироги.

Попо. Меня ждет мой аквариум.

Конторщик. Бумаги — векселя, бумаги — поручительства…

Попо. Меня ждет мой аквариум.

Девушка. Будет много вина, будет весело…

Конторщик. Бумаги — извещения, бумаги — сообщения, бумаги — прошения…

Девушка. Все будут петь, танцевать… петь, танцевать… петь, танцевать…

Конторщик. Бумаги — разрешения, бумаги — запрещения…

Девушка. Петь, танцевать… петь, танцевать…

Конторщик. Бумаги — уложения, изложения, приложения…

Попо. Меня ждет мой аквариум. Меня ждет мой аквариум. Меня ждет мой аквариум.

Солдат. Заколдованное царство! Чур тебя! Оживи!

Все сразу расходятся.

Конторщик садится за стол и погружается в свои бумаги. Попо возвращается в аквариум, ложится и начинает дремать. Девушка хочет уйти, но Солдат ее останавливает.

Постой! Куда ты торопишься?

Девушка. Послезавтра у меня свадьба.

Солдат. Это ничего. Это не так страшно. У нас в каждой сказке — свадьба, и ничего, живем.

Девушка (без всякого выражения). В жизни девушки свадьба — очень большое событие. Надо испечь пироги, наварить, нажарить. Потом веселиться — петь, танцевать. Потом любить мужа, пеленки стирать, шить, вязать, прибирать, за детьми присматривать.

Солдат. Многовато. У нас в сказке не так. У нас свадьбу сыграли — и все, будьте здоровы. Никаких пеленок, никаких домашних забот — одна любовь, и ничего больше.

Девушка. Так не бывает.

Солдат (увлеченно). Это в сказке-то? В сказке, брат-девушка, все бывает. Вот, к примеру, слыхала про золотое веретено? Это ж в хозяйстве первая вещь. А скатерть-самобранка?

Девушка (заинтересовалась). Красивая скатерть?

Солдат. Дело не в красоте. Красивых скатертей много, да не на каждой прокормишься. Или возьми ковер-самолет. Сел, полетел. (Смотрит на нее.) Замуж- то, я вижу, не хочется?

Девушка. Как это — видите?

Солдат. А так. Глаза у меня так устроены. Поглядел — и готово. Дело солдатское. Ведь не хочется, а?

Девушка. У меня есть жених.

Солдат. И ему тоже не хочется.

Девушка (по-настоящему удивлена). Ему?

Солдат. Но ведь тебе же не хочется? Вот и ему так же.

Девушка. Откуда вы знаете?

Солдат. Из сказки. Жил-был царь. И была у него дочка. И объявил царь по всему свету: кто допрыгнет до пятого этажа и поцелует царевну, за того она замуж пойдет. Ну, много там прыгало, расшибалось, а один допрыгнул, да не поцеловал. Не далась царевна. Физиономия его ей не понравилась. «Ты, — говорит, — прыгаешь хорошо, а целоваться мне с тобой неохота. Не такая, — говорит, — у тебя физиономия». Только это и успела сказать. Тогда прыгнул жених еще раз и говорит: «Ты лучше на свою физиономию посмотри!» Ну, потом он еще прыгал, и договорились они до того, что если им друг за друга замуж идти, то это получается брак по расчету. А в сказках такие браки строго караются. Кто так женится, тому счастья не будет.

Девушка. Так они и не поженились?

Солдат. Били челом царю: разреши, мол, не строить семью, сам видишь, строить ее не из чего.

Молчание. Оба находятся в сказке.

Девушка (возвращается к действительности). Меня ждет жених. (Нерешительно смотрит на Солдата.) Послезавтра у меня свадьба. Мы будем петь, танцевать… (Хочет уйти.)

Солдат. Постой… Грустно все это. Может, я тебе помогу? Ведь ты посчитай, сколько я освободил — пять городов и шесть населенных пунктов. Неужели я тебя от свадьбы не освобожу?

Девушка. У меня есть жених. Послезавтра я выйду за него замуж.

Солдат. Свадьба — это когда все счастливы. У нас водится так.

Девушка. А у нас водится выходить замуж. (С вызовом.) Если, конечно, есть за кого. (Хочет идти, но что-то ее останавливает.) Понимаешь? Кому охота век одной вековать? Так уже получается… (Хочет идти — и опять не уходит.) Все-таки иметь близкого человека… (Смотрит на Солдата, чего-то ожидая, — может быть, того, что он наконец поймет.) Понимаешь? Когда всюду столько чужих… иметь близкого человека… (Убегает.)

Солдат (в раздумье). Да… И главное — никуда не денешься. Сто верст — неизвестно куда. (Подходит к Конторщику.) Отец, может, у тебя глобус есть? Я быстро сориентируюсь.

Конторщик (не отрываясь от бумаг). Нет у меня глобуса. Ни к чему.

Солдат. Жаль. (Подходит к аквариуму, рассматривает его, стучит по стеклу. Попо просыпается.) Что, парень, вставать пора?

Попо (сердито). Придумал — вставать.

Солдат. Неволить не буду. Да и привык ты к неволе, она для тебя — родной дом. (Пристально смотрит на него.) Но меня не проведешь. Я знаю, что неволя не может быть родным домом. (Оглянулся на Конторщика, который занят своей работой.) Признайся, ты ведь это только так, для хозяина говорил, для своего Змея Горыныча? Это ведь его мысли, а не твои, просто свои ты боишься высказать? Это мне знакомо. Я когда город от Идолища освобождал, все говорили: «Ах, Идолище, это такой человек! Умница, правдолюбец!» А как освободил — так все заговорили иначе. И слезы ему припомнили, и обиды, и самые что ни есть мелкие неприятности. Сосед у соседа цыпленка украл — и то ему приписали… А принцесса?.. «Ах, — говорит, — люблю Кощея без памяти». — «Да он же старый, — это я ей говорю, — с него же песок сыплется». А она: «Люблю стариков. А что песок — ничего, лишний раз подмести — руки не отвалятся». Ну, все-таки я ее освободил, несмотря на активное сопротивление. Все лицо исцарапала, руки искусала в кровь. Зато потом как радовалась. Про Кощея всякие гадости говорила. Оно понятно: на свободе язык развязывается. (Опять оглянулся на Конторщика.) Ты вот что: не бойся, он не слышит. К тому же учти: пять городов и шесть населенных пунктов, сорок царевен и пятнадцать царевичей — да я тебя за милую душу освобожу! Благодарить будешь!

Попо (шарит по аквариуму, но ничего не находит). Поесть бы чего…

Солдат. Это, брат, не по моей специальности. У нас по этой части Иван — Крестьянский сын, он у нас всех кормит. А мое дело — освобождать. Пятнадцать царевичей и сорок царевен — счет немаленький, а ведь мне еще служить и служить. Так что ты не сопротивляйся. Трудно, знаешь, когда каждый сопротивляется. Тем более, когда никакой современной техники — ни меча-кладенца, ни шапки-невидимки. Только сабля одна — вот и воюй. Но надо воевать — дело солдатское. (Помолчав.) А если ты боишься кровопролития, то можно и без него, у нас на войне это практикуется. Называется военная хитрость. Вот сейчас, пока противник ослабил внимание, ты выходишь и под моим прикрытием движешься прямо к двери. Так сказать, выходишь из окружения. Там есть такой проход — у нас на войне называется коридор, да и у вас тоже, кажется, так называется, — так вот по этому коридору ты идешь, идешь, пока не выйдешь в нейтральную зону. А там и до своих рукой подать. Свои-то у тебя где-нибудь есть? Нет? Как же это — всюду чужие?

Попо. Поесть бы сначала.

Солдат. Вот заладил!.. Послушай, а может, он тебя заколдовал? Ведь это тоже бывает. Заколдуют, к примеру, Снегурочку, и она ведет себя, как Снежная королева: не заговори с ней, не подступись. А потом расколдуют — и опять ничего, можно разговаривать. Вот я и думаю, — может, тебя этот Змей заколдовал? Чтобы ты ничего не думал, не чувствовал, кроме самого простого — поесть, поспать? Тогда это очень тяжелый случай. Все равно, что человека заколдовать в быка. Даже хуже. Потому что внешность остается человеческая, а человек — уже не человек. Если у тебя такой случай, то я тут ничем не помогу. Тут нужна Добрая Фея со своей волшебной палочкой. Но она в сказке, а до сказки сто верст, причем неизвестно, в какую сторону…

Попо. Раньше надо поесть.

Солдат (с сожалением). Бедняга. Кроме голода — никаких чувств. (Конторщику.) Эй, хозяин, покорми свою рыбку!

Конторщик (не отрываясь от работы). Там на кухне сыр.

Солдат. Ну что ж, будем кормить. На солдатской службе чему не научишься. (Выходит и вскоре возвращается с большой головой сыра. Подбрасывает ее в руках.) Хоть пушку заряжай. Тяжелая артиллерия. Ни одна крепость не устоит. (Подбрасывает сыр.) Министерская голова — после того, как министра отстранили от должности. (Подбрасывает сыр.) Глобус… (Вертит сыр в руках.) А что? Чем не глобус? (Рассматривает сыр.) Линии… пятна… Э, да тут все обозначено! Дороги… реки… моря… острова и континенты…

Попо. Дай!

Солдат. Не терпится Землю сожрать? Еще успеешь. (Вертит в руках сыр.) Так… Попробуем сориентироваться. Прежде всего определим, где мы находимся в данную минуту. Допустим, мы находимся здесь. (Намечает точку на «глобусе».) Вот эта голубая жилка — река, а вот эта извилистая линия — дорога, по которой я шел не в ту сторону. Так, так… Откуда же я вышел? Допустим, отсюда… Здесь был хрустальный дворец, а здесь озеро царевны Лебеди… Но отсюда дорога совсем не в ту сторону… Но я и шел не в ту сторону… Правильно, вот так и шел… Как же я здесь очутился?

Рассматривает «глобус». Попо не сводит глаз с сыра и тянется к нему из аквариума. В глазах у него — голод и нетерпение.

Хорошо. Допустим, мы находимся здесь. (Находит на «глобусе» новую точку.) Вот это пятнышко обозначает город… Но отсюда нет дороги… Как же тогда я сюда попал?.. Вот тебе и глобус. Мудреная вещь. Солдату привычней ориентироваться по карте. (Смотрит на Конторщика.) Гм… А может быть, это… того… Ну-ка еще раз попробуем. (Вертит в руках сыр.) Вот здесь совершенно ясная точка. Определенно ясная точка. Допустим, это точка нашего нахождения. Вот отсюда выходит дорога — и куда же она ведет? Сюда… сюда… И — возвращается опять в ту же точку… Нет, тут не обходится без колдовства. (Подходит к Конторщику, заглядывает через плечо.) Эй, чего тут колдуешь?

Конторщик. Работаю.

Солдат. Ты работать работай, а нам не мешай. (Отходит от него, вертит в руках сыр, то и дело поглядывая на Конторщика.) Как же это — из этой точки и опять сюда? Вот тебе и дорога. Не спал, не дремал, сто верст прошагал — и опять на старое место? Нет, так не бывает, чтобы из сказки в быль — и в то же время остаться в сказке. (Смотрит вокруг себя.) Да и на сказку вроде бы не похоже: стулья, стол… И в аквариуме — не золотая рыбка… И глобус совсем не глобус, а сыр. Вот как все заколдовано. (Отдает сыр Попо.) На. Возьми. Все равно от него никакой пользы.

Попо пытается грызть, но у него плохо получается: голова сыра большая, гораздо больше его собственной головы.

(Смотрит на Попо.) Если б мы были в сказке, я б тебя сразу преобразил. У нас Фея на такие дела мастерица. Но как туда попадешь? (Задумывается, и вдруг его осеняет мысль.) А что? Если человек не идет в сказку… Ну конечно же! Это старое правило, как я его забыл? Мы его еще в школе учили. Первый закон нереальности и невещественных отношений: если человек не идет к сказке, то сказка приходит к нему. (Выходит на авансцену, поднимает руки, зажмуривает глаза.) Приди, сказка!

Меняется освещение. Мягкий, голубоватый свет. Солдат отходит к правой кулисе.

На середину сцены, неся перед собой трон, выходит Король. Ставит трон, проверяет, прочно ли он стоит. Садится, закидывает ногу на ногу. Смотрит в зал с задумчивой, величественной улыбкой.

Король. Жил-был король…

2

Та же обстановка.

Мягкий, голубоватый свет. Посреди сцены на троне сидит Король. Солдат стоит у правой кулисы. Конторщик работает за своим столом. Попо в аквариуме возится с головой сыра.

Король (не спеша, тоном, каким обычно рассказывают сказки). Жил-был король. Он был очень богатый и могущественный человек, и власть его не знала границ, кроме, разумеется, границ его государства. И все у него было — и золото, и дворцы, и столько нарядов, что хватило бы на все королевство. Король был добрый, отзывчивый человек. В этом нет ничего удивительного: таковы все сказочные короли, за последнее время это уже стало штампом. Так вот, король был добрый, как все короли, и он давно бы роздал свое имущество, если б не боялся, что это повредит королевству — вызовет разговоры, нездоровые толкования. Поэтому он продолжал всем владеть, не получая от этого никакого удовольствия. А лишиться короны он не мог. (Пытается снять корону.) Вот — не снимается… И оставался королем, поскольку носил корону… А в свободное время — ведь и у королей бывает свободное время, — в свободное время король предавался любимому занятию: починял дверные ручки, замки или приваривал новый зубец к своей уже довольно старой короне. В общем, слесарничал. Кто никогда не слесарничал, тот не поймет. Когда берешь в одну руку зубило, а в другую берешь молоток, а потом начинаешь всем этим орудовать… Конечно, нужно иметь талант, а также умение. Король был очень талантливый человек и очень умелый, и когда он брал в одну руку зубило, а в другую брал молоток, стоило на него посмотреть, честное слово. Из всех видов ламп он признавал только паяльную лампу, и при ней он подписывал все дела и проводил совещания. Вот какой это был человек.

Все слушают Короля. Попо перестал есть, Конторщик забыл о своих бумагах. С особым интересом слушает Солдат, хотя все это ему знакомо. Скорее он слушает не с интересом, а с наслаждением, как человек, наконец попавший в родную стихию.

Но даже самый талантливый король не может долго быть слесарем, и самый талантливый слесарь не может долго быть королем. Две эти должности трудно совместить, каждая из них требует полной отдачи. Король был рад избавиться от короны… (Пробует снять корону.) Нет, не снимается… Он был рад ходить по дворам, починять замки и дверные ручки, но его смущали интересы его государства. В государственных интересах он должен был подписывать дела и проводить совещания, и никто не хотел взвалить на себя эту работу. То есть, возможно, в душе многие и хотели, но королю об этом никто не сказал, а когда он спрашивал, каждый отмалчивался, прятал глаза, и ни от кого нельзя было добиться толку. И король вынужден был сидеть на престоле и только мечтать о том времени, когда он сможет целиком отдаться любимому делу.

Конторщик (подходит к Королю). Если можно, я хотел бы задать вам один вопрос. Вы король?

Король (смотрит на него, потом начинает смеяться). Какая прелесть! Нет, это просто замечательно — хоть один человек засомневался. Сколько лет правлю, и ни у кого никакого сомнения… Нет, вы просто умница, позвольте, я вас обниму! (Встает, обнимает Конторщика, снова садится.) Король ли я! Представьте себе, что нет. Вообще-то я слесарь по призванию. И только по должности — король.

Конторщик. Значит, вы не хотите быть королем?

Король (мгновенно меняет милость на гнев). Всё! Не говорите со мной, ничего у меня не спрашивайте! Битый час я толкую об одном — и вам непонятно? Отойдите от меня, вы вызываете у меня чувство раздражения!(Хватается за голову.) Боже мой, чтобы гак ничего не понимать!

Конторщик. Я понимаю.

Король (с надеждой). Понимаете? (Меняет гнев на милость.) Вот спасибо, позвольте, я вас обниму!(Встает, обнимает, садится.) Понимаете, когда душа не лежит, когда хочется совершенно другого… У вас водопроводные трубы в порядке? Я это очень здорово делаю…

Конторщик. А государство у вас большое?

Король. Как вам сказать… Я, честно говоря, не очень разбираюсь. Если судить по тому, сколько приходится подписывать разных бумаг…

Конторщик (подхватывает). Бумаги — письма, бумаги — счета, бумаги — жалобы, судебные иски?..

Король (перебивая). У меня бумаги — только указы.

Конторщик (с большим знанием дела). Ну, это несложно. Можно по одному образцу. Раз навсегда установить образец и — под копирку.

Король (нисколько не загораясь такой идеей). Я в этом слабо разбираюсь. Честно говоря, я к бумагам испытываю отвращение.

Конторщик (испуганно). Что вы, что вы, разве можно так говорить?! Если б не было бумаги… если б человек не изобрел бумагу, то и не знаю, что бы он делал сейчас на земле… (Почти торжественно.) После каменного, бронзового, железного века — бумажный век!

Король. Лично мне по душе железо. Когда берешь две детали и свариваешь в одну… Или, наоборот, берешь одну, а потом ножовкой или зубилом… Нет, с этим ничто не может сравниться!

Конторщик (неуверенно, слегка запинаясь). Если вам так не нравится… я мог бы… понимаете, что я хочу сказать?

Король (пытаясь следить за его мыслью). Вы хотите сказать… что могли бы… если мне не нравится…

Конторщик. Да, да, совершенно верно… Если вас больше устраивает… в том смысле, что вы не прочь… то и я бы тоже не прочь… вы меня понимаете?

Король. Я понимаю… Вы не прочь, я не прочь… (Решительно.) Скажите ясно, что вы хотите?

Конторщик. Я хочу? Я ничего не хочу… Я хочу, если вы хотите…

Король. Скажите ясно, что я хочу.

Конторщик (говорит очень ясно). Вы хотите лишиться короны.

Король (радостно). Правильно! Я этого очень хочу! А вы, значит, хотите ее надеть?

Конторщик. В определенной степени… если вы сами не прочь… поскольку только одни указы… Честно говоря, я бы не отказался.

Попо покидает аквариум и делает несколько робких шагов.

Король. Изумительно! Вы… вы… (встает, обнимает Конторщика, садится) вы даже не представляете, как вы меня выручите! Я буду ходить по дворам, починять замки… Я и вам починю, останетесь довольны… Великолепно! Целый день на воздухе, физический труд… К этому стремятся все короли, — разумеется, в сказках. Очень здорово, все просто очень здорово! (Пытается снять корону.) Представьте себе — не снимается.

Попо (порывисто). Я хочу спросить… (Подходит.) Я тоже хочу спросить… Что вы ели сегодня на завтрак?

Король (в замешательстве). Что я ел? Боже мой, да разве это упомнишь? Фазана, начиненного миндалем и запеченного в олений бок… Соловьиные крылышки в апельсиновом соку…

Попо (пытаясь сдержать волнение). В апельсиновом соку? Соловьиные крылышки?

Король (небрежно). Очень просто приготовляется. Мой повар даст вам рецепт.

Попо. Но я же…(В полном отчаянии.) Послушайте, я тоже хочу быть королем!

Король. Как, и вы тоже?

Конторщик (оттесняет Попо). Я уже дал согласие.

Попо (оттесняет Конторщика). Я тоже дал согласие.

Пытаются друг друга оттеснить. Король переводит взгляд с одного на другого, словно оценивая, кто из них больше подходит для освобождаемой должности.

Солдат (становится между ними). Не забывайте, что вы находитесь в сказке. (Королю.) Продолжайте, ваше величество. (Отходит.)

Король. Молодец, солдат. Ты из какого полка? Надо будет тебя представить… Впрочем, в этом нет ничего удивительного — таковы все сказочные солдаты. Все как один — молодцы!.. Так на чем я остановился? Ах да, насчет этих замков. Удивительно, до чего быстро они ломаются. Но зато как приятно их починять! Сначала открутишь шурупчики, заглянешь внутрь. Если пружина сломалась — заменишь пружину…

Конторщик (осторожно). Вы говорили насчет своей должности…

Король. Да, да, не могу сказать, как она мне мешает. Только возьмешь молоток, а тут тебе перо в руки. Канцелярщина, мертвая работа.

Конторщик. Если вы не возражаете…

Попо (оттесняет его). Пустите меня, дайте, я сяду на ваше место!

Король (растерянно). Двое на одно место — вот и решай. Один помоложе, да, видно, без всякого опыта, а другой, видно, с опытом, да старик, сразу нужно думать о наследниках… (Пробует снять корону.) Все равно не снимается… А солдат — молодец, надо будет его представить…

Попо. Я молодой, у меня вся жизнь впереди.

Конторщик. Толку от твоей жизни.

Попо. Конечно, я больше привычный лежать, но я могу и сидеть. На престоле.

Конторщик. Для меня бумаги — дело знакомое. Какую из них ни возьми.

Король (с улыбкой превосходства). А как насчет того, чтоб водопровод починить? Тут, я вам скажу, нужны способности. Взять простой молоток, ведь его по-всякому можно взять. Можно взять так, что без пальцев останешься.

Конторщик (уклончиво). У меня умственная работа.

Попо. Писанина.

Король (ликуя). Это ты верно сказал — писанина… Я сам этого не люблю. А ты-то — чего умеешь?

Попо. Я-то? (Собирается с мыслями.) Я-то — того… Ну, допустим, если обед… или ужин…

Король. Повар, что ли?

Попо. Да нет. Я, если, допустим, все приготовлено…

Король. Понятно. Я сам это люблю. А больше, значит, ничего?.. Маловато… Вот солдат — молодец!(Солдату.) Послушай, может, ты сядешь на мое место?

Солдат. Никак нет. Мое дело солдатское.

Конторщик (поспешно). Не уговаривайте его. Вы же видите, он не хочет.

Король. Жаль. Мне бы хотелось тебя представить. А в генералы, а? Что, если тебя — в генералы?

Солдат. Никак нет, ваше величество. Наш солдатский устав гласит: плох тот солдат, который стремится стать генералом.

Король (кивает). Это против карьеризма. (Остальным.) Знает устав, а? В таком случае оставляю тебя солдатом. В порядке поощрения.

Входит Девушка.

Девушка (щурится от непривычного света). Ой, что это у вас?

Солдат. У нас — сказка.

Девушка (смотрит на Солдата). Сказка? Как интересно… А я пришла…(Смотрит на Солдата.) Я пришла… на минуточку… А тут — сказка…

Король. Сказка, конечно, сказка! А вы не знаете? Не помните? Не узнаете? Вам никто не рассказывал? Вот тебе на! (Приосанивается на троне.) Понимаете, жил-был король. Он был очень богатый и могущественный, и власть его не знала границ, кроме, разумеется, границ его государства. Но он не был счастлив, этот король. Потому что, помимо общегосударственных интересов, были у него и свои — понимаете? — собственные. Он мечтал о простой жизни, о независимости, а также, представьте себе, о любви, — королям обычно в любви не везет, хотя не каждый из них это замечает. (Пристально смотрит на Девушку, встает, идет к ней.) И тогда он пошел к Доброй Фее, которая славилась тем, что умела творить чудеса, причем чудеса в приятном смысле этого слова. И он сказал ей: «Фея, вы можете мне помочь?» (Смотрит на Девушку, ожидая ответа.) Фея молчала. Казалось, она была удивлена, хотя король не просил у нее ничего сверхъестественного. И он сказал: «Добрая Фея, я много слышал о вашей доброте, но я не знал, что вы вдобавок еще и красивая. Не может быть, чтобы такая добрая и красивая Фея не помогла простому, доброму королю». (Потупив взгляд, стоит в ожидании.) Фея молчала. И король сказал: «Я больше ничего не скажу, пока вы сами не скажете». (Ждет.) И он стоял и ждал. (Ждет.) Стоял и ждал. (Ждет.) А Фея — молчала…

Девушка (в замешательстве). Что же я должна вам сказать?

Король. «Что же я должна вам сказать?» — наконец спросила она. И король ответил: «Не знаю… Я не знаю, какие нужны слова, чтобы сделать человека счастливым. Вы — Добрая Фея, вам лучше знать».

Попо (нетерпеливо). Оставьте ее. Она ничего не знает.

Конторщик. Это наша соседка. Напротив живет. И жених у нее есть. Конторщик.

Король (недовольно морщится). Жених… Ну при чем здесь жених? Разве я предлагаю ей выйти за меня замуж? Выйти замуж — не такие уж волшебные чудеса, хотя сама любовь бывает похожа на чудо.

Девушка. Какое там чудо!

Король. Поверьте мне, я говорю вам как человек, никогда не знавший любви — я имею в виду любовь в обычном смысле этого слова. Меня никто не любил — ни подданные, ни министры, ни женщины, хотя все наперебой объяснялись в любви.

Попо (смотрит на Короля с сочувствием, хочет его успокоить). Меня тоже… почти никто не любил. И вдобавок — плохо кормили.

Король. И сказал король Фее: «Фея, ты способна творить чудеса, сделай так, чтобы меня освободили от должности. Чтобы я мог ходить по городу, паять-починять, чтобы добрые люди меня любили, а те, кто не любит, не спешили объясняться в любви!»

Конторщик (подключается). Чтобы я мог писать только указы.

Попо. А я чтоб ел соловьиные крылышки.

Король (пытается снять корону). Чтобы я мог снять эту штуку.

Конторщик и Попо (вместе). Чтобы я мог ее надеть.

Король. Чтобы никаких государственных дел.

Попо. Чтобы было всего — много и вкусно…

Девушка (почти в отчаянии). Но я же ничего этого не могу!

Общее отрезвление. Грустная пауза.

Солдат (подходит к Девушке). Ты ведь любишь своего жениха? А любовь — ты слыхала? — чудо.

Конторщик. Конечно… Если большая любовь.

Девушка (смотрит на Солдата). Ну почему у меня должна быть большая любовь? Обыкновенная, как у всех — не большая, не маленькая. Просто понравился человек, познакомились, поговорили. Послезавтра свадьба. И при чем здесь большая любовь? Поженимся, будем жить. Как все люди.

Король (скорбно). Ты говоришь ужасные вещи. Чем такое говорить, лучше молчи, я ничего не хочу слышать.

Конторщик. Я же сказал: она просто соседка. Напротив живет.

Солдат (Девушке). Не забывай, что ты в сказке. Здесь не бывает средней любви. Здесь либо совсем никакой, либо очень большая.

Король. Вот, к примеру, я: до сих пор не женился. Королевство в отчаянии: наследника нет. А я — не женился. И не женюсь, пока по-настоящему не полюблю. И пока меня не полюбят по-настоящему.

Конторщик (просто констатируя факт). А мы с женой — развелись.

Король (поражен). Как?! (Солдату.) Ты только послушай, что он говорит! Жил, жил и вдруг нате — развелся!

Солдат. В сказках так не бывает.

Король. Не бывает. Уж чего, чего, а такого — никогда не бывает. У нас если полюбил, так и считай — до гроба, а если не до гроба, так и считай — не полюбил. (Девушке.) Послушай, ты в себе разберись. Может, тебе только кажется, что небольшая любовь, а на самом деле она очень большая?

Девушка. Обыкновенная. Как у всех. Просто — хороший человек.

Конторщик. Человек как человек. Конторщик.

Король. Может, ты без него не можешь жить?

Девушка. Почему же не могу? Жила ведь.

Король (сокрушенно качает головой). Да… Нехорошо получается… Ну, а, к примеру, если б он тебя разлюбил? Ты бы умерла?

Девушка. Еще чего не хватает!

Король. Не хватает. Вот этого как раз не хватает. (Вздохнул.)Ну, а если бы он… понимаешь, если бы он… умер? Ты бы тогда умерла?

Девушка. Жалко было бы.

Король. Но не так, чтоб до смерти?

Девушка (с сожалением). Наверно, не так.

Король (удрученно). Значит, не любишь.

Солдат. Фея, которая не любит, не может творить чудеса.

Король. В том-то и дело. Тут уж не жди чудес, если не любит…

Конторщик. Может, полюбит потом? Узнает человека, привяжется… Сколько людей так живут…

Попо (возмущенно). Она, значит, полюбит потом, а нам ее ждать с ее чудесами? Вот так, значит, будем сидеть и ждать?

Конторщик. И то правда. (Девушке.) Не думаешь о себе, хоть о нас подумай.

Попо. Если каждый будет только о себе, что же тогда получится?

Конторщик. Недалеко мы уйдем.

Попо. Так и будем топтаться на месте.

Конторщик. А ведь сколько писано — и в уложениях, и в прошениях…

Девушка. Ну чего вы ко мне привязались? Мне с ним жить, а не вам.

Король. Тебе-то тебе, но ты же видишь, что получается. Фея, которая не любит, не может творить чудеса. А у нас тут никого, кроме тебя. (Пытается снять корону.) Видишь, никак не снимается.

Конторщик, Попо и Король окружают Девушку, говорят все вместе, наперебой. Слышны обрывки фраз: «…касается всех…», «…если каждый сам по себе…», «…никак не снимается…», «…всюду написано…», «…говорено сколько раз…», «…попробуй снять — не снимается…» Девушка стоит среди них в полной растерянности.

Солдат. А ну оставьте девчонку в покое!

Все замолчали, расступились. Девушка благодарно улыбнулась Солдату. И от этой улыбки все вокруг озарилось удивительно теплым розовым светом. Голубоватый свет сменился розовым.

3

Та же обстановка. Теплый розовый свет.

Король смотрит на Солдата. Он удивлен и даже как будто утратил дар речи.

Солдат. Оставьте девчонку в покое!

Король (наконец заговаривает). Это ты мне, Солдат? Это ты мне… возражаешь? (Счастливо смеется.) Вот это уже кое-что! Мне начинают возражать… Да, теперь, я думаю, дело пойдет… (Пробует снять корону.) Нет, пока еще не снимается… Солдат, ты еще что-нибудь возрази!

Солдат (смущен). Да будет вам, ваше величество! Король. А чего будет? Возражай. Когда мне возражают, я почти не чувствую себя королем. (Видя, что Солдат молчит, опять садится на трон.) Ладно, слушайте Дальше… Значит, жил-был король, богатый и могущественный. Но его совсем не тешило его богатство и могущество, даже напротив — обременяло его. И он пошел к Доброй Фее, прося ее совершить чудо, но она не могла совершить чуда, потому что не знала настоящей любви. И тогда король пошел к злому волшебнику, колдуну, который мог колдовать и волшебствовать, никого не любя. И просил король колдуна помочь ему освободиться от должности. И сказал ему колдун… (Выжидательно смотрит на окружающих.) И сказал ему колдун… (Останавливает взгляд на Конторщике.) И сказал ему колдун…

Конторщик (делает шаг вперед). Поворачивай-ка, милый, назад. Не видишь — человек занят.

Король. Добрый мой волшебник!..

Конторщик. Прошу не оскорблять!

Король. Злой мой волшебник!..

Конторщик. Вот это другой разговор… Только, милый, принять я тебя не смогу — у меня, ты видишь, бумаги, бумаги, бумаги. Бумаги — ворожения, бумаги — превращения, совращения, в общем, наши дела… А ты, собственно, по какому вопросу?

Король. Насчет должности я. Должность мне моя не подходит.

Конторщик. С этим многие обращаются. Оно понятно: многие недовольны своей должностью, ищут чего повыше.

Король. Мне не повыше, мне бы наоборот. Должность у меня довольно высокая, я король, но мне это не нравится, понимаешь?

Конторщик. Не понимаю. Ты ведь пишешь указы, а это дело несложное. Взял один образец — и валяй под копирку.

Король. Мне бы по слесарному делу — паять, починять. А королем мне — ну совершенно не нравится.

Конторщик. Всем нравится, а тебе не нравится? Не понимаю.

Король. Да ты пойми, пойми! Все время подписывать, подписывать — разве ж это работа? То ли дело — зубило и молоток.

Конторщик. Не понимаю. И понимать не хочу. И вообще — не по моему это ведомству. А чтоб человек сам отказывался быть королем — нет-нет, это не по моему ведомству!

Король (с надеждой). Но ведь ты можешь?

Конторщик. Помочь захватить власть — это да, всегда с удовольствием. Тот, кто стремится к власти, — это мой человек. А вот тот, кто отказывается… Нет-нет, для меня это слишком доброе дело, а я не охотник до добрых дел. (Отходит на свое место.)

Девушка. До чего противный старик!

Конторщик (брезгливо передергивается). Да, неприятный.

Солдат. Мне с ним еще предстоит разговор. Но это потом, в другой сказке.

Король. Так слушайте же, что было дальше. Царь Поганин из соседнего Поганого царства объявил королю войну. Ему понравилась племянница короля, и он решил взять ее в жены и вместе с нею сесть на королевский престол. И пришел Поганин со своим поганым войском, и осадил город, и крикнул… (Выжидательно смотрит на окружающих.) Я говорю — осадил Поганин город и крикнул… (Останавливает взгляд на Попо.) И крикнул…

Попо. Можете на меня не смотреть, ничего я кричать не буду.

Король (удивлен). Как не будешь? Ты что же хочешь— сказку сорвать? Делай то, что я говорю: подошел Поганин к городу и крикнул… (Выжидательно смотрит на него.)

Попо. Никакой я не Поганин.

Король. Но это же сказка, сказка! (Обращаясь ко всем.) Вот чудак, подумайте — как упирается!.. Ну, пожалуйста, ну, не упрямься, я тебя очень прошу! Можешь ты это сделать для короля?.. Значит, так, начинаем с начала. Пришел Поганин со своим поганым войском и осадил город и крикнул… (Смотрит на Попо.) Осадил город и крикнул…

Попо (делает шаг вперед, говорит очень неохотно, без всякого выражения). Эй, король, освобождай престол… Посидел — дай посидеть другому…

Король (очень оживленно, пытаясь своей игрой возместить недостатки игры партнера). «Я с удовольствием! — ответил ему король. — Вот тебе ключи от города, вот от дворца, а вот от всех других заведений». Взял Поганин ключи, сунул в карман и говорит…

Попо (всем своим видом давая понять, что то, что он говорит, не имеет к нему ни малейшего отношения). И племянницу приготовь… Буду жениться…

Король (подхватывает). «Племянницу? — удивился король. — Ну, нет, с ней ты сам разговаривай. На нее не распространяется королевская власть». Рассердился Поганин, да делать нечего. И говорит он…

Попо (помедлив). Ладно… поговорю.

Король (чем пассивней партнер, тем сам он больше активничает). Стал он говорить с племянницей, а она ни в какую. (Смотрит на Девушку.) Ну, пожалуйста, мы ждем… Стал он говорить с племянницей, а она — ни в какую… (Смотрит на Девушку.) Ни в какую она… Ругается, кричит…

Девушка (бросив взгляд на Солдата, выходит вперед, играет очень старательно и даже слегка волнуясь). Ах ты поганая рожа! Чтобы я за тебя замуж шла?!

Король (потирает руки). Очень хорошо! Просто великолепно…

Попо (задетый словами Девушки, невольно входит в роль). Ты не кричи, не кричи. Я ж с тобой по-хорошему. И чего особенного — поженимся, будем жить…

Девушка. Поженимся! На тебя глядеть — с души воротит!

Попо. Так уж и воротит… А ты в крайнем случае не гляди. Жениться женись, а глядеть незачем.

Девушка. Да не люблю я тебя, пойми!

Попо (искренне огорчен). Так уж и не любишь? Немножко любишь, небось?.. А чтоб особенно как-то — зачем нам большая любовь? Поженимся, будем жить. Как все люди.

Девушка. Нет уж — либо большая, либо совсем никакой!

Король (очень доволен). Вот это умница! Молодчина!

Попо. Так уж и никакой. Поживешь — полюбишь. Узнаешь меня, привяжешься. Сколько людей так живут…

Король (спешит предупредить ответ Девушки, словно боясь, что она сейчас согласится). Но племянница в дядю пошла: не нужны ей ни власть, ни богатство. Не хочет сесть с Поганином на его поганый престол. И неизвестно, чем бы все это кончилось, но тут появился солдат. (Смотрит на Солдата.) Давай, солдат, появляйся!

Солдат (делает шаг вперед). Эй, Поганин, отпусти девушку!

Король (досадливо). Да не так, не так. Ты выхвати саблю и…

Солдат. Я с безоружными не воюю.

Девушка (не удержавшись). Какой молодец!

Король. При чем здесь безоружные? Он же вооружен до зубов. Давай, выхватывай саблю и — голову с плеч!

Попо. Как это — голову с плеч? (Отступает на свое место.) Все, больше я не участвую.

Король. «Все, больше я не участвую», — сказал Поганин. И отдал все королевские ключи, да еще от своего царства в придачу. И пришлось королю вернуться на свой престол. Мало того, еще одно царство прибавилось. А оно королю—совсем ни к чему. (Пробует снять корону.) Вот — не снимается… (Помолчав.) Просто беда, когда Фея не любит.

Попо (смотрит на Девушку). Конечно… когда с души воротит…

Девушка (смотрит на Солдата). Как хорошо ты сказал!

Солдат (Королю). Как же быть, ваше величество?

Конторщик. Если иметь четкие инструкции…

Попо (смотрит на Девушку). Неужели так и воротит?

Девушка (смотрит на Солдата). Может, нам в другую сказку пойти?

Солдат (Королю). Без чудес у нас и сказка — не сказка.

Попо (смотрит на Девушку). Ко мне надо только присмотреться. А как присмотришься — уже ничего.

Девушка (смотрит на Солдата). Ты знаешь дорогу в другую сказку?

Солдат (Королю). С чудовищем драться — это по мне. Крепости брать — то же самое. Но заставить кого-нибудь полюбить…

Конторщик. Если иметь четкие инструкции…

Солдат. Какие инструкции? Если король хочет быть слесарем, а конторщик почтальоном…

Конторщик (удивлен). Я?

Попо. Меня теперь уже не любят, как раньше. Родители меня очень любили. Попо, дорогой, золотой, единственный, самый лучший на свете. Последнее отдавали. У самих-то у них ничего не было, но для меня старались. Потому что любили. Ешь, Попо, пей, Попо, ляг, Попо, отдохни.

Солдат. Попо… Имя какое странное…

Попо. Это меня в детстве так называли. Вообще-то имя мне дали настоящее, но называли Попо. Для ласковости. Ну, и пошло так, — Попо, Попо… Не прижилось ко мне настоящее имя.

Король (повествовательно). Разбойники из Страшной сказки напали на Веселую сказку, и теперь это Страшно-Веселая сказка. Все буквально лежат… А все потому, что Фея не любит.

Попо. Да, когда-то меня очень любили. Родители. Всем говорили: наш Попо — необыкновенный ребенок. Это они говорили от любви, но я тогда не понимал… Способным меня называли. А что я умел? Мне и делать- то ничего не разрешали. Один раз хотел воды принести, так к матери вызывали скорую помощь. Вот как меня когда-то любили. А теперь? С души воротит…

Конторщик (Солдату). Почему ты решил, что я хочу стать почтальоном?

Король (пытается овладеть аудиторией). А то есть еще одна сказка. Счастливая. Там люди ничего не хотят.

Девушка (смотрит на Солдата). Совсем — ничего?

Попо (смотрит на Девушку). А если, допустим, кто-нибудь влюбится в девушку?

Король. Влюбленные — это не у них. Это в сказке Влюбленных. Там, где люди ходят по крышам и глядят на луну. Вы когда-нибудь ходили по крышам? Над ними сразу начинается небо, а кончается — далеко-далеко, где-то у другой крыши какой-то другой земли. Говорят, очень приятное ощущение.

Конторщик (Солдату). Не понимаю, откуда ты взял, что я хочу быть почтальоном?

Девушка (Королю). А в Счастливой сказке никто не влюбляется?

Король. Как же, влюбляются. Только там не живут. Убегают в сказку Влюбленных.

Попо. Убегают? Вот здорово!.. И там их любят, да? Если сказка Влюбленных, — значит, должны полюбить.

Король. Ну, это уже как получится.

Девушка. В одной сказке счастливые, а в другой — влюбленные…

Конторщик (Солдату). Мне даже никогда не приходило в голову…

Девушка. Получается, что у одних любовь без счастья, а у других — счастье без любви…

Солдат. Так получается.

Король. Вот именно. Например, у них, в Счастливой сказке, жил портной. (Прокашливается.) Жил-был портной. Вполне счастливый человек, к тому же молодой и здоровый. Шил брюки, жилетки, пиджаки — ну, известно, дело портновское. Всегда имел много заказчиков. В общем, счастливый человек — по тамошним, конечно, понятиям. Да… Ну и вот приходит к нему девушка, просит сшить свадебное платье. Мол, послезавтра у нее свадьба, а платья нет. Портной, конечно, отказывался, потому что он-де мужской портной, да и срок чересчур короткий — до послезавтра…

Попо (смотрит на Девушку). Свадьбу можно и отложить.

Девушка (смотрит на Солдата). Можно отложить.

Король. Портной спросил, нельзя ли отложить свадьбу, но, задавая этот вопрос, как-то неудачно взглянул на девушку и — представьте себе — влюбился. Помутилось у него в голове, сел он за стол, отложил все заказы и сшил это платье за полтора дня. Для того, чтоб любимая его девушка могла выйти замуж за другого…

Девушка (нетерпеливо). А дальше? Дальше что?

Король. Дальше он закрыл свою мастерскую и ушел из Счастливой сказки в сказку Влюбленных.

Попо (смотрит на Девушку). А девушка? Она вышла замуж?

Король. Нет. И тоже из-за этого платья.

Конторщик. Из-за платья?

Король. Представьте себе. Портной вложил в это платье всю свою любовь, и девушка как посмотрит на платье, так сразу вспоминает портного. И так вспоминала она его, вспоминала, пока забыла о своем женихе. И отправилась за портным, в сказку Влюбленных.

Попо. А жених?

Король. Жених долго тосковал, а потом тоже туда отправился. Теперь они все — в сказке Влюбленных. Жених ищет свою невесту, невеста — портного, а портной — её.

Попо (Девушке). Может, и нам в эту сказку? Где влюбленные?

Конторщик (Королю). И много их уходит из этой Счастливой сказки?

Король. Порядком. Правда, некоторые потом возвращаются, но это со временем, когда улягутся страсти и потянет на спокойную семейную жизнь.

Конторщик. А как они там живут — в Счастливой сказке?

Король (сразу поскучнев). Ну как живут?.. Едят, пьют… Чего-чего, а этого дела у них хватает. Например, манная каша — отличная калорийность и вкусовые качества. Каша рисовая — регулирует пищеварение. Или вот котлеты — морковные и творожные. И те и другие превосходно усваиваются организмом… Ну, а из напитков… Правду сказать, они иногда употребляют довольно крепкие. Например, грушевый компот, минус десять градусов, или молочный кисель, минус двадцать, — это для них пустяки, они пьют даже кефир — крепость минус сорок градусов. Человек трезвеет от одного стакана… Правда, такие банкеты не каждый день, им, счастливым, нельзя напиваться до состояния полной трезвости… (Совсем скучно.) Вот так… Словом, такая жизнь…

Конторщик. А кроме этих… банкетов? Они чем-нибудь еще занимаются?

Король (вяло). Каждый строит свою семью. Детей воспитывают. Ну, ходят в гости, принимают гостей. А то — просто играют в фишки.

Конторщик. Как это?

Король. Совсем несложно. Всем участникам раздаются фишки — по равному количеству штук. Затем все выставляют по одной, до тех пор, пока все фишки не кончатся. Когда кончатся, их опять раздают, и игра продолжается.

Конторщик. И кто же выигрывает?

Король. Все в одинаковой степени. Очень спокойная игра. Фишки раздаются, потом выставляются, потом опять раздаются и опять выставляются… (Помолчав.) У меня есть дружок, стекольщик. Представляете, купил ботинки и три месяца ходит, радуется. А у меня их тысяча пар — и хоть бы что! «Слышь, король, — говорит мне стекольщик, — я себе ботинки купил!» И радуется — просто невероятно. «Ну и что?» — отвечаю ему, неправильно, конечно, отвечаю, потому что если он так радуется, значит, это, наверно, большая радость. (Грустно.) А я не могу понять. Слишком много у меня этих ботинок. (Помолчав.) В другой раз приходит дружок — жена, говорит, на праздник петуха зарезала. Суп, говорит, будет варить. И опять радуется. А мне эти супы — век бы их не было. Какая мне от них радость?.. Так и получается, что у дружка, стекольщика, одни радости, а у меня — только печали. (Совсем опечалился.) Однако — как же быть, если Фея не любит?

Солдат. Да, действительно — ситуация.

Попо (Девушке). Мы могли бы по крышам ходить, смотреть на луну… Над крышей сразу начинается небо и тянется далеко-далеко…

Король. Как же быть? (Выжидательно смотрит на окружающих.) Молчите?.. Это хорошо. Я всегда говорю моим советникам: мысли, которые приходят сразу и во многие головы, не имеют никакой ценности. Настоящие мысли знают только одну голову, в которую приходят однажды. (Помолчав.) Но как же все-таки быть?

Конторщик. Фишки раздаются, потом выставляются. Потом опять раздаются… (Солдату.) А почему ты сказал, что я хочу быть почтальоном?

Король. Если Фея не любит, надо придумать, как быть… Надо вынести этот вопрос на всеобщее рассмотрение.

Девушка (в невольном порыве). Не надо…

Король. Почему же не надо? Если мы сами не можем решить…

Девушка. Не надо… Не надо никуда выносить…

Король. Почему?

Девушка (после паузы). Фея… любит.

Молчание. Все смотрят на Девушку.

Она опускает глаза. Пауза.

Король. Любит? (Смотрит на Девушку.) Любит! (Срывает с головы корону, подбрасывает вверх.) Любит! Любит! (Замечает, что корона снялась.) Снялась! (Подбрасывает ее.) Снялась! Ай да Фея! Вот вам и чудеса! (Встает, протягивает корону Конторщику.) Вот — вы хотели? Позвольте вас короновать. Официально, при всех, как положено.

Конторщик (отстраняет корону). Нет, спасибо. Я уж лучше как-нибудь так…

Король (не понимая). Но почему же? Корона очень хорошая. Плюс все королевство.

Конторщик. Нет-нет, я лучше другое что-нибудь. Например, письма… Вот солдат считает, что мне лучше быть почтальоном… Я, вы знаете, люблю бумаги. Бумаги — прошения, бумаги — векселя, бумаги — жалобы, судебные иски. Но из всех этих бумаг единственное, что заслуживает настоящего внимания, — это письма. «Дорогой друг!..», «Достопочтенный коллега!..», «Милая моя матушка, доченька, невеста, жена!..» Людям редко удается быть вместе, жизнь разбрасывает их во все концы, и тогда им на помощь приходят письма…

Король. А как же указы?

Конторщик. Нет, указы — это не то. В них как-то слишком много официального…

Король. М-да… В общем-то это понятно, как не понять… (Вертит в руках корону, затем протягивает ее Попо.) А вы? Может быть, вы согласитесь?

Попо (решительно). Не соглашусь. Я лучше буду по крышам… Смотреть на луну. Я еще ни разу не смотрел на луну, а это, наверно, здорово интересно.

Конторщик (мечтательно). Разносить письма… В этом действительно что-то есть… Ходить по дворам, разносить людям письма… Надо помнить все адреса, чтобы каждое письмо доставить по адресу…

Король (носится со своей короной). У меня в казне миллион монет. На конюшне тысяча лошадей. В гардеробе сто совершенно новых костюмов. Неужели же не найдется охотников?

Попо. Я никогда не видел моря. Только аквариум, да и тот без воды. Я не знаю, какие бывают волны… как солнце садится за горизонт… Я выучусь плавать и поплыву… Далеко-далеко… в сказку Влюбленных. И там я обязательно кого-нибудь полюблю. (Девушке). Я мог бы и тебя полюбить, но ты уже полюбила… Но я тоже полюблю, обязательно полюблю… и по крышам буду ходить, уж я себя знаю.

Конторщик. Я никогда не буду бросать письма в почтовые ящики, буду каждому вручать лично, пусть даже мне придется подняться на десятый этаж… Ничего, я поднимусь, у меня еще ноги крепкие… Я поднимусь, подойду к двери и позвоню… как-нибудь так, особенно. Я научусь звонить так, чтобы меня сразу узнавали. И когда мне откроют дверь, я скажу: «Вам письмо». И достану письмо из сумки.

Король. М-да… В общем-то это понятно, как не понять… (Поднимает над головой корону.) Значит, никто не хочет? Ничего удивительного. Не такая уж это должность, есть поинтересней дела. (Берет корону под мышку, взваливает на себя трон.) Пойду сдам все это советнику-кладовщику и — за работу. Паять-починять! Заработаю деньги — ботинки себе куплю. Вот будет радость! На праздник супу поем. С хлебом! И все это на свои, кровные… Паять-починять! У кого что не так — прошу обращаться! (Уходит.)

Бледнеет розовый свет. Обычное освещение.

4

Та же обстановка. Обычное освещение.

Солдат. Вот и кончилась сказка. Девушка (словно просыпаясь.) Как, уже?

Попо (растерянно). А как же я? Мне в сказку надо… (Ходит по комнате, словно ища из нее выхода в сказку.) Мне — чтобы по крышам ходить… плыть по океану… (В порыве откровения.) Вы знаете, я в детстве мечтал стать моряком. Ну да, об этом все в детстве мечтают. Вот и я тоже… Мы жили далеко от моря, у нас даже речки не было, а я, представьте себе, мечтал. Капитаном дальнего плавания. Корабли строил, игрушечные. В порты заходил. Квартира у нас была небольшая, и я ее всю поделил на порты. Порт Буфет. Порт Кровать. Ну, знаете, как это бывает. Кран в кухне почти не закрывался, мне постоянно нужно было, чтоб плескала вода, чтоб волны накатывались друг на дружку. Да… Я тогда весь свет обошел в кругосветных путешествиях. И в школе тоже. Двойки получал, потому что на уроках всегда где-то плавал. Далеко-далеко.

Конторщик. Когда-то мне приносили письма. Давно, А теперь уже сколько лет не несут. Не пишут.

Попо. А потом, когда подрос, собрался податься в море. Порт себе выбрал — уж не помню, не то Сингапур, не то Занзибар. Да родители помешали. Далеко, дескать, глубоко. Утонешь, пропадешь без вести. Устроили меня в контору, а что я могу? Только кругосветные плавания. А как умерли родители, взял меня вот он… Аквариум подарил. Вместо моря. Так я и живу. Плаваю понемножку. В порты захожу.

Солдат. Не выходя из аквариума?

Попо. Не выходя. Все же чем-то море напоминает. Да и что мне делать на берегу? (Помолчав.) Но теперь я уйду, уйду, в какую-нибудь самую рискованную и опасную сказку.

Конторщик (идет к своему столу). Сейчас сложу все бумаги и — на почту. Там, наверно, много писем собралось — разносить. (Садится, разбирает бумаги.)

Попо. Мне в сказку надо, солдат. В самую беспокойную, с бурями и ветрами. С соленой водой, обжигающей кожу. С кораблекрушениями, с бессонными ночами… С девушкой, ожидающей на берегу…

Солдат. Первый закон реальности: если сказка не идет к человеку, то человек идет к ней.

Попо (в замешательстве). Но я не найду дороги… Мне бы карту. Или глобус какой…

Солдат. Ничего не нужно. Ты просто — иди.

Попо. А сам-то ты — заблудился?

Солдат (многозначительно). А это уже — военный секрет.

Попо (раздумывая). Значит, идти? Просто — идти? Ну, тогда я, наверно, пойду, мне никак нельзя здесь оставаться. Потому что Счастливая сказка — это вот! (Показывает на аквариум.) Когда всё есть и ничего не хочется. Как портному, пока он не сшил это платье. Как невесте, пока в нее не влюбился портной. Как жениху, пока от него не сбежала невеста. Всё есть — и ничего не хочется. А мне хочется — чтоб хотелось. Поэтому я ухожу. (Девушке.) Если ты надумаешь… если захочешь ждать меня на берегу, пока я буду бороться с бурями и штормами… если захочешь ждать на берегу, ищи меня в сказке Влюбленных. (Уходит. Издалека слышен его голос.) Ищи меня в сказке Влюбленных! Жди меня там на берегу!

Пауза.

Девушка подходит к Солдату.

Девушка. Вот так — все расходятся… Интересно, где теперь наш король?.. Наверно, замки починяет… Ходит по дворам… И всюду рассказывает свои сказки… «Жил-был слесарь… Он был хороший мастер и талантливый человек…» (Смеется.) Или так: «Жил-был конторщик… Ему предложили стать королем, но он отказался. Потому что такой это был конторщик, потому что в сказках все такие конторщики…»

Конторщик (разбирает свои бумаги). Придумываешь ты все…

Девушка (смеется). Придумываю. А что — разве не похоже? Или еще так… (Смущаясь.) «Жил-был солдат… и жила-была девушка…» (Смелее.) Ну да: «Жили-были девушка и солдат…»

Солдат. Ты забываешь, что кончилась сказка.

Девушка. Одна кончилась, другая началась. Как у нашего короля: одна кончается, другая начинается… Помнишь: «Жил-был портной…» Я бы хотела примерить это платье. Наверно, красивое, если он вложил в него такую любовь… Когда такая любовь… Ведь верно? Как ты думаешь?

Солдат. Да… конечно…

Девушка. Свадебное платье… Я бы носила его всегда. Даже когда свадьба давно бы кончилась, я бы все равно ходила в свадебном платье. И в старости. (Смеется.) Представляешь: старушка, сгорбленная, седая — и в свадебном платье. Ты думаешь, это смешно? Ни капельки. Потому что если такая любовь… Если такая большая любовь… Тебе ведь не смешно, солдат?

Солдат (грустно). Нет, не смешно.

Девушка. По-моему, это вполне естественно. «Жила-была старушка. Ей было сто лет. И восемьдесят из них она проходила в свадебном платье…»

Пауза.

Солдат. Мне пора.

Девушка (испуганно). Тебе?

Солдат. Ничего не поделаешь — солдатская служба.

Девушка (в полной растерянности). Но как же… как же это?.. Ты хочешь уйти? Но разве ты не слышал, что Фея — любит?

Конторщик (встает из-за стола). Ну вот, теперь только сумку найти. Где-то у меня была сумка… (Ищет по комнате.) Для почтальона сумка — первая вещь, без нее никто и не признает во мне почтальона… (Ищет.)Где-то была она… где-то была… Пойти еще посмотреть на кухне. (Выходит.)

Девушка (смотрит на Солдата). Ты не можешь уйти. Теперь — ты не можешь…

Солдат. Милая Фея… Добрая Фея… Ты забыла, что я — всего лишь солдат из сказки.

Девушка (сквозь слезы). Ну и пусть!

Солдат. Я не могу здесь оставаться. Здесь для меня всё слишком реально. А я привык жить по законам нереальности и невещественных отношений. Там, где короли — прекрасные, добрые люди, не знающие, кому отдать свой престол, а всё зло — в драконах и разных чудовищах. Я — солдат из сказки и в сказку вернусь.

Девушка. И это называется — Фея любит!.. Какое же счастье от этой любви?

Солдат. Ты забыла, что говорил король? Любовь не приносит счастья. Она приносит нечто гораздо большее, то, о чем даже в сказке нельзя сказать… До свидания, добрая Фея, мне пора…

Девушка. Тогда я пойду с тобой. Ты же сам сказал, что если сказка не идет к человеку…

Солдат …человек идет к сказке, это точно. Но только к своей сказке, а не чужой, не к той, которую для него кто-то придумал. Быть может, если ты здесь ничего не найдешь, ты уйдешь в свою сказку, и тебе там будет хорошо, и, быть может, мы с тобой встретимся, но это будет только там, в твоей сказке. Потому что — я скажу тебе правду — своей у меня нет, я солдат и живу где придется. Но где бы я ни был и с кем бы ни воевал, если ты будешь думать обо мне, я буду приходить к тебе в твою сказку. А может быть, и не в сказку…

Девушка. Не в сказку?

Солдат (грустно). Может быть. Может быть, мы встретимся с тобой здесь, я приду к тебе, и ты сразу меня узнаешь, хотя я буду на вид совсем другой… выше ростом или ниже, светлее или темней, я буду совсем другим и к тому же не сказочным, а реальным. Но ты сразу меня узнаешь, сразу поймешь, что это — я, и тебе станет так хорошо, что уже не захочется в сказку…

Он уходит.

Девушка взглядом провожает его и остается одна посреди сцены. Входит Конторщик. Через плечо у него надета сумка — правда, хозяйственная.

Конторщик (рассматривает сумку). А что? Вполне подходящая сумка. Хорошая сумка… Интересно, сколько в нее войдет?

Девушка (не замечает его). Любовь не приносит счастья, она приносит что-то гораздо большее… Что же это большее? Может быть, — горе?

Конторщик (подходит к ней, придерживая рукой свою сумку). Всё, девушка, кончай горевать. Закрываем контору…

ПРОИСШЕСТВИЕ

(Памфлет-детектив)

Люди очень долго не понимали, что с ними, собственно, случилось. А в Западной Германии они не понимают этого и сегодня. Случилось, что сгорел их дом, случилось, что их мальчик не вернулся, случилось, что им пришлось побывать в плену. Но почему все это случилось и какой из этого следует извлечь урок, многие до сих пор представляют себе смутно.

Герман Кант.

Слова при закрытом занавесе

Неравнодушные люди умирали на баррикадах, на каторгах, на фронтах. Они воевали в Италии за свободу Италии, и в Испании за свободу Испании, и в России за свободу России. Сколько на планете безымянных могил, в которых лежат неравнодушные люди…

Неравнодушные люди добыли первый огонь и проложили первую в мире дорогу. И построили города, и посадили сады, и создали бессмертные стихи и полотна. И все, что есть на земле, — от мельчайшего атома до всей огромной нашей планеты, — осветили, согрели своим умом неравнодушные люди…

— Равнодушие ничего не открыло и не создало ничего. Оно разъезжает по готовым дорогам и селится в готовых домах, у него нет безымянных могил, оно всегда умирает в своей постели. И неравнодушно оно лишь к одному — вот к этому умиранию, от которого всеми силами стремится себя защитить. Оно — потребитель жизни, а не создатель ее. Оно никогда не творец. Никогда не боец. Только потребитель. И истребитель.

Оно воспитало фашизм, оно начинило бомбы, которые рвутся сейчас над Азией. Пусть себе рвутся — лишь бы они не врывались в его мирок, в маленький, уютный мирок, в котором поместилась его вселенная. Вселенная без солнц и без звезд, с теплой ванной и паровым отоплением.

Равнодушие спокойно читает столбцы газет, в которых особенно любит раздел происшествий.

Автомобильная катастрофа?.. Ну, что ж…

Самоубийство?.. Ну, что ж…

Убийство президента? Какого это — еще Линкольна или уже Кеннеди1..

Происшествий много, попробуй за каждым из них уследи…

Впрочем, войны не входят в раздел происшествий.

И еще многое не входит — то, что совершается на каждом шагу. То, чтоежедневно, ежечасно, ежеминутно порождается на земле — РАВНОДУШИЕМ.

1

Занавес еще не поднят, но за ним слышен шум, топот ног. Шум нарастает. Слышны голоса, которые тоже звучат все громче.

Голоса. — Какое несчастье!

— Что случилось?

— Да вот — разве не видите?

— КАКОЕ НЕСЧАСТЬЕ!

— ЧТО СЛУЧИЛОСЬ?

— ДА ВОТ — РАЗВЕ НЕ ВИДИТЕ?

— КАКОЕ НЕСЧАСТЬЕ!

— ЧТО СЛУЧИЛОСЬ?

— ДА ВОТ — РАЗВЕ НЕ ВИДИТЕ?

И шум, и голоса внезапно стихают. Тишина. Поднимается занавес.

На сцене толпа людей сгрудилась вокруг чего-то, невидного со стороны. Все замерли, вытянув шеи, в красноречивых позах уличных зрителей:

Человек в шляпе, Старуха с кошкой, Кондуктор автобуса, Веселый человек, Унылый человек и Девушка, всего только девушка. В стороне, ко всем спиной, стоит Человек на костылях.

Свисток.

Появляется еще один человек. Он пытается пробиться сквозь толпу — туда, к месту происшествия:

— Позвольте, пожалуйста… Разрешите… Вы же видите — я при исполнении служебных обязанностей… Должен же я взглянуть на пострадавшего? А? Как вы думаете?

Толпа нехотя расступается, открывая совершенно пустое место. Место происшествия.

А где пострадавший? Я почему-то не вижу пострадавшего.

Ему никто не отвечает. Толпа рассыпалась, люди маячат в разных концах сцены, занятые каждый своим. Человек в шляпе снял шляпу и внимательно ее разглядывает. Старуха о чем-то шепчется со своей кошкой. Человек на костылях по-прежнему стоит ко всем спиной, и неизвестно, куда он смотрит и о чем думает. Кондуктор автобуса роется в своей сумке. Веселый человек пытается заговорить с Девушкой, но она его не видит, она смотрит мимо него. Унылый человек уныло ходит по сцене.

Задающий вопросы (начинает сердиться). Я спрашиваю всех — где пострадавший? (Свистит.) Ясно? Вот так.

Веселый человек (отвлекается от Девушки, но не меняет своей улыбки). Но ведь это хорошо, что нет пострадавшего. Мы должны радоваться…

Задающий вопросы свистит. Веселый человек тоже начинает тихонько насвистывать.

Задающий вопросы (возмущен). Все — свидетели!

Старуха с кошкой. У нас в подвале растут гладиолусы. Темно, а они растут. Говорят, недостаток солнца можно возместить избытком сырости.

На эти слова откликается только Девушка.

Девушка. Это должно быть очень красиво.

Старуха с кошкой. Наверно, красиво. Только не видно — темно.

Человек в шляпе. Когда солнце печет — это плохо. И когда дождь — тоже плохо. (Надевает шляпу.)

Задающий вопросы. Ага, заговорили наконец! Так где у вас пострадавший? Где пострадавший? Вот вы (тычет свистком в Человека в шляпе) — идите сюда!

Человек в шляпе выходит на место происшествия.

Говорите, что знаете. Но только правду, одну правду, ничего, кроме правды.

2

Человек в шляпе. Я — человек в шляпе. Вот видите? (Снимает с головы шляпу.) Это моя шляпа. Я купил ее в магазине — здесь, за углом. Это очень хорошая шляпа, я мечтал о ней тридцать лет, но все как-то не решался. Знаете, когда человек молодой, ему как-то трудно надеть на себя шляпу. Ему кажется, что он до нее не дорос, что у него для нее не хватает солидности. И так все время думаешь, что ты молодой, пока не почувствуешь, что ты уже старый… А на днях я купил себе шляпу. (Надевает шляпу.)

Задающий вопросы. Говорите по существу.

Человек в шляпе. По существу… А что значит — по существу? Говоря по существу, я — человек в шляпе. Я учился, потом работал — каждый день, тридцать лет, кроме праздничных дней и воскресений. У меня нет семьи — как жениться человеку без шляпы? А у меня не было шляпы, потому что, знаете, когда человек молодой… А теперь я купил себе шляпу — и вот, пришел на свидание. Это очень хорошая шляпа. (Снимает шляпу.) Мне даже пришлось постоять за ней в очереди…

Очередь

(Рассказ Человека в шляпе)

Кондуктор автобуса, Девушка, Старуха с кошкой, Унылый человек и Веселый человек выстраиваются в очередь. Человек в шляпе подходит к очереди.

Человек в шляпе. Скажите, а что здесь продается?

Никто не отвечает. Никто даже не оборачивается.

Скажите, а может, здесь продаются шляпы?

Унылый человек (Веселому). В газетах пишут, еще одна обезьяна в человека произошла. В каком-то зоопарке. Произошла и сразу устроила скандал: потребовала одежду, бритвенные принадлежности… Из клетки, правда, не захотела уйти: потребовала равноценную жилплощадь.

Девушка (Старухе с кошкой). Это очень практичные глобусы. Говорят, по ним можно бить молотком — и даже следа не остается. Мой знакомый с геофака пробовал топором — и, знаете, ничего.

Веселый человек (Унылому). Это как в том анекдоте с ласточкой.

Девушка (Кондуктору). Представляете, можно бросить глобус с десятого этажа…

Человек в шляпе. А скажите, что здесь продается? Случайно, не шляпы?

Никто ему не отвечает.

Унылый человек (Веселому). В последнее время все больше обезьян превращается в человека. Возможно, это связано с изменением климата, а возможно, с международной обстановкой. Что касается обстановки, то я вам должен сказать…

Веселый человек. Но вы помните этот анекдот с ласточкой?

Человек в шляпе. А скажите, что здесь продается? Может быть, шляпы?

Ответа нет. Кондуктор автобуса, стоявший первым, выходит из очереди и становится в самый конец, за Человеком в шляпе.

Кондуктор автобуса (Человеку в шляпе). Я, вероятно, за вами?

Нет ответа.

Унылый человек (Веселому). Если все обезьяны превратятся в людей — представляете? Три миллиарда людей да еще сколько-то обезьян…

Веселый человек. Но неужели вы не знаете анекдот с ласточкой?

Старуха с кошкой (Девушке). Моя бабушка умерла во время солнечного затмения. Она с детства боялась темноты.

Кондуктор автобуса (Человеку в шляпе). Я, вероятно, за вами?

Девушка выходит из очереди и становится в самый конец, за Кондуктором.

Пауза.

Старуха с кошкой выходит из очереди и становится за Девушкой.

Девушка. Мужчины всегда впереди — даже в очереди.

По мере того, как Человек в шляпе приближается к началу, он чувствует себя уверенней, становится как-то выше и шире в плечах.

Унылый человек выходит из очереди и становится за Старухой.

Веселый человек (Человеку в шляпе). Может быть, вы слыхали этот анекдот с ласточкой?

Выходит из очереди и становится в самый конец. Человек в шляпе теперь первый. Он стоит, подавшись всем телом вперед и придерживая задних локтями.

Пауза.

Потом все расходятся и каждый становится на свое место.

Человек в шляпе. Вот так я купил себе шляпу.

Задающий вопросы. Что это вы мне рассказываете? Я прошу отвечать на мои вопросы. Только на мои вопросы. Что вы здесь делали?

Человек в шляпе. Я же сказал — я пришел на свидание. Когда у человека есть шляпа, он имеет право пойти на свидание? Тем более, если он ждет этого тридцать лет.

Задающий вопросы (почуяв след). С кем же вы должны были встретиться?

Человек в шляпе. Разве я знаю, с кем? Когда ждешь тридцать лет, где уж тут знать, с кем ты именно встретишься… Я пришел сюда и увидел вот этих двух. (Показывает на Старуху и Девушку.) Но одна из них, вы видите, старуха…

Старуха с кошкой. Старуха…

Человек в шляпе. А другая — девушка, всего только девушка…

Девушка. Всего только девушка…

Человек в шляпе. А я все-таки — человек в шляпе. (Надевает шляпу.) Наверно, я опоздал. Мне надо было раньше прийти, гораздо раньше…

Задающий вопросы. Что значит — раньше? Вы хотите сказать, что пришли позже других? Что вы пришли сюда позже других и ничего не видели?

Унылый человек (очнувшись от задумчивости, в которой он пребывал все это время). Вы у меня спрашиваете?

Задающий вопросы (резко поворачивается к нему — с тем же выражением сыщика, идущего по следу. Некоторое время раздумывает, потом говорит). Да, у вас. Станьте сюда. А вы (Человеку в шляпе) — отойдите пока в сторону.

Унылый человек становится на место происшествия.

Здесь что-то произошло. А раз что-то произошло, значит, обязательно должен быть пострадавший. Вы согласны?

Унылый человек. Пострадавших всегда хватает.

Задающий вопросы. Ну вот, видите. А мы никак не можем его найти. Так как же он выглядел?

Долгая пауза.

И — слова Девушки, произнесенные словно в полузабытьи.

Девушка. Он был такой высокий… И у него были такие глаза…

Задающий вопросы (резко оборачивается). Какие вы назвали приметы?

Девушка молчит — она все еще во власти воспоминаний.

Подойдите сюда. А вы (Унылому) — пока отойдите в сторону.

Унылый человек отходит. Девушка становится на место происшествия.

3

Задающий вопросы. Повторите то, что вы сейчас сказали.

Девушка. Я сказала… Я просто вспомнила, как мы встретились с ним. Он был такой высокий, у него были такие глаза… А я была девушка, всего только девушка…

Любовь

(Рассказ Девушки)

Веселый человек опять начинает насвистывать и небрежным, прогулочным шагом проходит мимо Девушки. Проходит раз, другой, потом, словно невзначай, останавливается.

Веселый человек. Веселенькая погодка, а? Что вы на это скажете?

Девушка (смущается, но не отводит глаз). Я не знаю…

Веселый человек. Не знаете? Вот это да! Такая погодка — и не знаете! Такая девушка — и не знаете!(Смеется.)

Девушка. Почему вы смеетесь?

Веселый человек. Я смеюсь, потому что мне весело. А весело мне потому, что мне с вами весело. Это ведь хорошо, а? Что вы на это скажете?

Девушка. Я не Знаю…

Веселый человек. Не знаете? Вот здорово! Мне с вами весело, а вы и не знаете! А вам как? Весело со мной или нет?

Девушка (несмело улыбается). Я не знаю…

Веселый человек. И этого не знаете? (Смеется.) Ну, тогда я вам сам скажу. Вам со мной весело, очень весело!

Девушка (смелее). Почему вы так думаете?

Веселый человек. Потому что думаю. Потому что не думаю, а чувствую. Потому что я — веселый человек!

Девушка (смеется). Да, вы веселый.

Веселый человек. Вот видите! И всем со мной весело, и вам со мной весело, и мне с вами весело. (Смеется.)

Девушка. Ой, вы меня уморите! (Смеется.)

Веселый человек. А вы уморите меня! (Смеется.)

Девушка. И мы оба уморим друг друга.

Веселый человек. Обязательно уморим!

Она, смеясь, склоняется к нему, и он, смеясь, склоняется над нею, и так, вдвоем, они оба смеются, смеются… И этот смех уже звучит, как плач. Плач Девушки.

Он отстраняется от нее.

Веселый человек. Не понимаю, к чему эти слезы. В конце концов, мы взрослые люди, каждый сам отвечает за себя… Каждый сам за себя отвечает.

Он отходит на свое место. Девушка утирает слезы и говорит задумчиво, словно сама с собой.

Девушка. Он был такой высокий, у него были такие глаза…

Задающий вопросы. О ком вы говорите? Я вас спрашиваю совсем о другом.

Унылый человек (вздрагивает). Вы у меня спрашиваете?

Задающий вопросы. Нет… Впрочем, да. Подойдите сюда. Станьте на это место. А вы (Девушке) — пока отойдите в сторону.

Девушка отходит в сторону. Унылый человек плетется на ее место.

Объясните толком, что здесь произошло. Только правду, одну правду, ничего, кроме правды.

Унылый человек. Толком… Всю жизнь я только и делаю, что пытаюсь отыскать толк в этой всемирной бестолочи. Вы слыхали о шумерской культуре? До нас дошли отдельные памятники. А Египет, античность? Тоже памятники. Всё в памятниках, всюду памятники, вся земля скоро станет памятником, только неизвестно чему — разуму или безумию. Вы слыхали об острове Пасхи? А об Атлантиде?.. Боже мой, к чему я это все говорю? Я схожу с ума, мне нужно очень много сказать, но меня никто не хочет слушать.

Задающий вопросы. Я вас слушаю.

Унылый человек. Весьма благодарен. «Подымись на вершины разрушенных городов. Пройдись по развалинам древности и посмотри на черепа людей, живших раньше и после. Кто из них был владыкой зла, а кто из них был владыкой добра?» Этим словам три тысячи лет, они принадлежат эпохе Хаммурапи. Сколько эпох прошло с тех пор, но на вопрос этот нет ответа.

Задающий вопросы (с уважением). Вы, я вижу, философ.

Кошка, дремавшая у Старухи на руках, неожиданно делает прыжок и вцепляется в Унылого человека.

Унылый человек (отдирая от себя кошку). Этого следовало ожидать.

4

Задающий вопросы (свистит). В чем дело? Чья кошка? (Старухе.) Ну-ка подойдите сюда. А вы (Унылому) — пока отойдите в сторону.

Старуха выходит на место происшествия, сердито отнимает кошку и отталкивает Унылого в сторону. Унылый отходит, потирая пострадавшие места.

Что это у вас на руках?

Старуха с кошкой. Кошка.

Задающий вопросы. А почему она бросается на людей?

Старуха с кошкой. Она у меня вместо собаки. Дом сторожит, за ворами гоняется. Знаете, хороший сторож должен не только уметь сторожить, но и уметь приласкаться к хозяину. В этом отношении кошка лучше собаки.

Задающий вопросы. А почему она набросилась на этого человека?

Унылый человек. Почему на меня? Но это же так естественно…

Задающий вопросы (Унылому). Я не у вас спрашиваю. (Старухе). Я спрашиваю у вас.

Старуха с кошкой. Просто слово услышала. Она у меня (гладит кошку) не выносит некоторых слов. Вот вы назвали этого — философ, а у нас с ней (гладит кошку) была собака Философ, так мы с ней ее называли. Вздорный пес, горластый, неласковый. Мы его выгнали, и теперь она (гладит кошку) как услышит, что кого-то называют философ, так сразу на него и бросается.

Задающий вопросы брезгливо рассматривает кошку. Старуха любовно гладит ее. Остальные к этому подчеркнуто непричастны.

Человек в шляпе. Тридцать лет — это много. Надо бы лет десять назад…

Девушка. Десять лет назад я пошла в школу…

Кондуктор автобуса. Следующая остановка — Школа!

Унылый человек. Конечная остановка…

Веселый человек. Для кого конечная, для кого начальная. Все зависит от пассажира.

Задающий вопросы (Старухе). Что вы знаете о пострадавшем?

Старуха с кошкой. Это он-то пострадал? Да я каждому желаю того, что он имел у нас! (Гладит кошку.) Мы его взяли щенком, совсем несмышленышем. Сами выкормили, воспитали. Он у нас ни в чем не знал недостатка. А что мы видели от него? Ни ласки, ни уважения. Только и знал — тявкать по всякому поводу… Философ!

Задающий вопросы. Я вас не о собаке спрашиваю. Я спрашиваю о пострадавшем, о том, что вот на этом месте пострадал.

Унылый человек. Будто это — единственное место.

Задающий вопросы (свистит, призывая к порядку. Старухе). Отвечайте!

Старуха с кошкой. У нас в подвале растут гладиолусы. Темно, а они растут. Но мне-то что за дело? Они растут, а я за них отвечай? Нет уж, я старуха, с меня много не спросите. Был у меня муж — потеряла. Был у меня сын — потеряла…

Муж и сын

(Рассказ Старухи)

Человек на костылях, стоявший все время спиной, поворачивается и подходит к Старухе.

Человек на костылях. А ты все такая же красивая!

Старуха с кошкой (объясняет окружающим). Это было лет сорок тому назад.

Человек на костылях. Я тосковал по тебе. Это наш сын? (Гладит кошку.) Какие у него мягкие волосики!

Старуха с кошкой. Почему ты на костылях?

Человек на костылях. В шахте был обвал… Потом я попал под машину… Потом пуля… Потом разорвался снаряд…

Старуха с кошкой. Ничего. Главное — ты вернулся. Как-нибудь проживем.

Человек на костылях. Проживем. Тем более, что жить осталось недолго. Через год я умру, и ты пойдешь за моим гробом.

Отходит и застывает в прежнем положении — повернувшись ко всем спиной.

Старуха с кошкой. Так я осталась без мужа…

Веселый человек (подходит к Старухе). Ты забываешь, мать, что теперь не прежние времена. Каждый хочет жить, как хочет. Я хочу, как хочу, она (показывает на Девушку) хочет, как хочет, и ты, мать, как хочешь, живи — ведь мы тебе не мешаем!

Старуха с кошкой. Сынок, я уже стара жить.

Веселый человек. Да, мать, ты стара. Ты очень стара и больна к тому же. Много ли тебе надо, мать?

Старуха с кошкой. Я так ждала, когда ты вырастешь!

Веселый человек. Но ведь дождалась? Чего же еще?

Старуха с кошкой. Если б твой отец был жив…

Веселый человек. Ну, придумала! Ты еще всех покойников из земли повытаскивай! И без них тесно. Перенаселение. Нет, мать, я тебе так скажу: сам пожил — дай пожить другому!

Отходит и становится на свое место.

Старуха с кошкой. Так я осталась без сына…

Долгая пауза.

На какой-то момент всех словно объединяет общее чувство — сочувствие Старухе… Затем наступает отрезвление.

Кондуктор автобуса. Следующая остановка — бульвар Благоденствия!

5

Задающий вопросы. Все вы говорите не по существу. Один о том, другой о другом, а я вот уже целый час не могу найти пострадавшего. Сотни людей, быть может, пострадали за этот час, а я не могу найти одного — разве ж это порядок? Я должен следить за порядком, а если нет порядка, за чем же я буду следить? Я ищу пострадавшего — такая у меня работа. Если найти пострадавших, то найти преступников будет уже легко — для этого их только надо отделить от пострадавших. Но люди так похожи между собой, так похожи… Попробуй их различить. А я должен различить, такая у меня работа. Я должен отличить преступника от пострадавшего, а пострадавшего от преступника. Никто этого не может, а я должен, потому что такая у меня работа… И никто не хочет понять, даже те, которые больше других страдают от преступлений, — никто не хочет помочь навести порядок, никому нет дела до того, что происходит вокруг… (Человеку на костылях.) Эй, вы, чего отвернулись? Подойдите сюда!

Человек на костылях оборачивается. Он берет свои костыли под мышки и нормальным, здоровым шагом выходит на место происшествия.

(Удивлен.) Вот как! Оказывается, вы здоровы? Зачем же вам костыли?

Человек на костылях. Вы спрашиваете, зачем костыли? Моему отцу раздавило ногу в шахте. Моему брату оторвало ногу на войне. Моему второму брату отрезало ногу поездом. И вы еще спрашиваете — зачем костыли?

Задающий вопросы. Но у вас-то ноги здоровы.

Человек на костылях. Пока здоровы. Но чем я лучше других? Всякое может случиться. Мы живем в такое время — никто не может поручиться за свои руки, ноги и даже голову. Кто из нас скажет, что он твердо стоит на ногах? Вы знаете, что Земля вращается со скоростью пятисот метров в секунду?

Веселый человек. Это называется — танец фокстрот.

Человек в шляпе. Пятьсот метров в секунду помножить на тридцать лет — сколько же это будет?

Старуха с кошкой. Вокруг темно, Земля вращается, а они растут…

Задающий вопросы. Опять вы отклоняетесь от главного. Вы просто скажите, что вы здесь видели, — вот здесь, на этом месте.

Человек на костылях. А что я видел? Я ничего не видел. Я же стоял спиной. Я всегда стою спиной… Знаете, когда такая скорость вращения…

Задающий вопросы. Вы видели пострадавшего?

Человек на костылях. Какого пострадавшего? Я не вижу никаких пострадавших, я стараюсь стоять к ним спиной. Это, знаете, как в старой сказке: обернешься — превратишься в камень. Пусть все идет, как идет, пусть все будет, как будет. Главное — не оборачиваться, главное — стоять ко всему спиной.

Возвращается на свое место и поворачивается спиной.

Кондуктор автобуса. Следующая остановка — площадь Спокойствия!

6

Задающий вопросы. Что вы там все объявляете? Ну-ка подойдите сюда! Кто вы такой?

Кондуктор автобуса (выходит на место происшествия). Я кондуктор автобуса. Вот видите — у меня сумка. Может, вам выдать билет? До какой остановки? До парка Счастья? Или до проспекта Мечты? Впрочем, вам положено без билета. Да и, по правде, нет у меня билета, да и вообще нет никакого автобуса.

Задающий вопросы. Не понимаю.

Кондуктор автобуса. Тогда я вам расскажу.

Автобус

(Рассказ Кондуктора)

Все, кроме Задающего вопросы, входят в автобус.

Кондуктор автобуса. Уважаемые пассажиры, пожалуйста, займите места. Не толпитесь, не торопитесь, никто не останется… Расположились? Всем удобно сидеть? Кому неудобно, пожалуйста, не стесняйтесь. Откиньте спинку кресла, получше облокотитесь… Всем хорошо? Ну, поехали!

Едут.

Старуха с кошкой. Кондуктор, скоро будет станция Молодость?

Кондуктор автобуса. Смотря для кого. (Смотрит на Старуху.) Для вас это десятая остановка.

Старуха с кошкой. Вы мне скажете, когда сойти?

Кондуктор автобуса. Зачем же, вы сами почувствуете. (Идет по автобусу.) Получайте билеты. Все получайте билеты… Нет-нет, денег не нужно, у нас бесплатный проезд… Совершенно бесплатный…

Человек на костылях. Мне до станции Здоровья.

Кондуктор автобуса. Бывшая больница? Первая остановка. Здоровье у нас всегда первая остановка. Пожалуйста, ваш билет. Когда будете выходить, не забудьте свои костыли, на этой станции их все забывают. (Девушке.) А вы, конечно, до станции Любви?

Девушка (смущенно). Да… если только вы там остановитесь…

Кондуктор автобуса. Как же, обязательно остановимся. Там у нас долгая стоянка, но всем кажется, что она пролетает, как один миг…

Человек в шляпе (Девушке). Вы до станции Любви? Я тоже… Значит, мы с вами попутчики?

Веселый человек. Какой ты ей попутчик? Шляпа! Тоже — выбрал себе станцию!

Человек в шляпе. Ну почему же? Я давно туда еду… Тридцать лет…

Веселый человек. Тем более. Значит, давно проехал!

Кондуктор автобуса (Веселому человеку). Потише, пожалуйста. Иначе высажу вас на станции Культурного Поведения.

Веселый человек. Э, нет, я уж лучше на своей станции…

Кондуктор автобуса (Унылому человеку). А вы куда едете?

Унылый человек. Мне, собственно, на почту…

Кондуктор автобуса. На почту? На какую почту? Вы сели не в тот автобус.

Унылый человек. Этого следовало ожидать…

Кондуктор автобуса. Станция Здоровья! (Человеку на костылях.) Вам выходить.

Человек на костылях. Как, уже? Но… я, наверно, дальше поеду. До станции Молодости или хотя бы Любви.

Старуха с кошкой. А станция Любви — это раньше станции Молодости? Я бы тоже там хотела сойти…

Кондуктор автобуса. Все там сходят. Там у нас долгая остановка. Но пролетает — как один миг.

Задающий вопросы. Стойте!

Автобус останавливается. Все — словно очнулись от приятного сна. Расходятся по своим местам. Кондуктор остается на месте происшествия.

Я просил говорить правду, только правду и ничего, кроме правды. А вы мне что рассказываете?

Кондуктор автобуса. Это моя мечта. Разве она хуже правды?

Задающий вопросы (нетерпеливо). Вы сказали, что вы кондуктор, но что у вас нет автобуса. Как это понимать?

Кондуктор автобуса. Вы видели автобусы без кондуктора? Так я как раз наоборот. Я кондуктор без автобуса. Это ведь естественно, верно? Если где-то ходит автобус без кондуктора, то где-то должен ходить кондуктор без автобуса. И вот — я здесь хожу.

Девушка. В последний раз он проводил меня до автобуса… Или нет, это я его проводила…

Человек в шляпе. Лично я предпочитаю трамвай. Медленней, но надежней.

Задающий вопросы. Отвечайте: что здесь произошло?

Кондуктор автобуса. О, ничего, совершенно ничего! Если не считать, что человек, родившийся кондуктором, не может найти свой автобус и должен ходить пешком, хотя ему положен проезд без билета. Быть может, если бы у меня был автобус, все решилось бы просто, и вы бы нашли своего пострадавшего, он лежал бы вот здесь и никуда б не ушел, потому что где уж человеку уйти, когда на него наедет автобус! Тогда б вы были удовлетворены, а я смог бы быть вам полезен. Я бы даже помог вам составить протокол, чтобы в нем все звучало как можно внушительней. Человек переходил улицу, водитель зазевался… Фамилия, имя, домашний адрес водителя — это вы хотели от меня узнать? Но у меня нет автобуса, у меня никогда не было автобуса, и я ничем не могу вам помочь. А что касается правды, которой вы так добиваетесь, то вот вам она: на этом месте не было пострадавшего.

Задающий вопросы (растерянно). Как это? Совсем не было?

Кондуктор автобуса. Должен вас огорчить, но на этом месте не было пострадавшего. (С улыбкой.) Но если вам очень нужно, возьмите меня. Я — кондуктор, который за всю жизнь не нашел своего автобуса…

Старуха с кошкой. А у меня только моя кошка. (Гладит кошку.) И гладиолусы, которые растут в подвале. Темно, а они растут.

Человек в шляпе. Тридцать лет… Целых тридцать лет…

Девушка. Больше мы с ним никогда не встречались.

Человек на костылях. А вы еще спрашиваете, зачем — костыли!

Унылый человек. Вы у меня спрашиваете?

Задающий вопросы. Замолчите! Замолчите все! Я ни у кого ничего не спрашиваю! Почему я должен за всех спрашивать и за всех отвечать? Если нет пострадавшего и если каждый по-своему пострадал, почему я, я один должен быть за всех в ответе? Ведь я тоже человек. Я обыкновенный человек. (Садится на место происшествия.) Мне, может быть, еще тяжелей, потому что я должен нести ответственность…

Пауза.

7

И в этом молчании взрывается смех Веселого человека.

Веселый человек. Ха-ха-ха! Веселенькая история! Все пострадавшие, все несчастные, всех надо пожалеть… Чепуха! Надо жить весело! Вы думаете, у меня нет своих неприятностей? У меня, если хотите знать, у самого отец при смерти. А я — смеюсь! Лучший друг погиб в этом — Марокко или Сингапуре — ну, словом, где у нас идет война. А я — смеюсь! Надо смеяться! Надо жить весело! (Идет по сцене, подходя то к одному, то к другому и обращаясь к каждому по очереди.) У нас нет пострадавших, у нас только преступники. Поэтому— будем смеяться! Будем смеяться, топча друг друга, давя друг друга колесами, гусеницами и собственными руками! Пусть рвутся бомбы, пусть рушатся города — будем смеяться! Земля вертится — будем смеяться, пока она не рухнет в бездну от головокружения! Все преступники — так будем смеяться!

Смеется.

Все, кроме Унылого человека и Кондуктора автобуса, тоже начинают смеяться.

Человек в шляпе. Тридцать лет, как дурак… (Смеется.)

Девушка. Просто взял — и ушел. (Смеется.)

Человек на костылях. Когда все будут на костылях, тогда можно жить спокойно. (Смеется.)

Задающий вопросы. Всем весело — и нет пострадавших. (Неуверенно улыбается.)

Все смеются. Это какой-то искусственный, болезненный смех.

Унылый человек (очень серьезно). Этого следовало ожидать. (Выходит на место происшествия, говорит, пытаясь перекрыть общий смех.) Подымись на вершины разрушенных городов. Пройдись по развалинам древности и посмотри на черепа людей, живших раньше и после. Кто из них был владыкой зла, а кто из них был владыкой добра? Кто кем был? Куда пришел и откуда? (Кончив говорить, остается на месте происшествия.)

Все смеются. Внезапно смех обрывается. Люди растерянно переглядываются между собой. Вот теперь здесь что-то произошло. Это ясно всем, и люди прячут глаза, отворачиваются друг от друга.

Веселый человек (обводит всех взглядом, словно ища поддержки своим словам). Но ведь… ничего не случилось…

Человек в шляпе (в сторону). Нет-нет, ничего не случилось.

Девушка (со вздохом облегчения). Ничего не случилось!

Задающий вопросы (тревожно). Ничего? Ничего не случилось?

Старуха с кошкой (успокаивает его). Ничего не случилось.

Человек на костылях (в зал). Ничего не случилось!

Все (вразнобой). Ничего…

не…

случилось…

ничего…

не…

случилось…

ничего…

не…

случилось…

Кондуктор автобуса. Следующая остановка — площадь Надежды!

Слова при открытом занавесе.

Нет, случилось!.. Все, что случается в мире, случается в каждом доме, с каждым из нас. Бомбы Вьетнама рвутся в каждой квартире. Вы, старуха! Вы воспитали сына, который смеется над вами и, смеясь, идет убивать, потому что нет для него на земле ничего святого… Вы, человек в шляпе! Тридцать лет вы переписывали бумажки, в которых содержалась ложь о том, что ничего не случилось, нигде ничего не случилось, так что нечего беспокоиться, не над чем задумываться, не за что бороться… А вы, девушка? Разве в мире, во всем большом мире нет ничего, кроме вашей неудачной любви? Разве это — единственный случай неразделенной любви? Разве любовь вашей матери к вам — не такая же неразделенная? Веселый человек! Вы называете мир преступным, чтобы оправдать свои преступления. Вам весело топтать землю — не ходить по ней, а топтать, каждым шагом уничтожая ее под собою, чтобы плодить в мире таких, как вот этот, на костылях, не физических, а духовных калек, отвернувших лицо от ваших преступлений… Унылый человек, чем вы лучше веселого человека? Ваша философия отчаяния разрушает сердца, не смягчает, а именно разрушает… И все вы, стоящие здесь и такие разные, — все вы сообщники и соучастники преступления, потому что преступен человек, который во время больших происшествий отсиживается в своем тесном мирке, в скорлупе равнодушия, уныния или веселья, в скорлупе неверия или робкой надежды… Кондуктор автобуса! Отмените площадь Надежды! Объявите площадь Борьбы!

УЖЕ НЕ ТЕАТР

Одуванчик летит по орбите, плетя за кольцом кольцо.

Одуванчик летит по орбите, и ветер хлещет ему в лицо.

И пушинки его, как снежинки, под зябким ветром дрожат.

Одуванчик летит по орбите, и звезды, и годы вокруг кружат.

И ночи, и бездны, и грозы, и громы вокруг кружат.

Одуванчик скользит по орбите, по краю, по острию ножа.

Одуванчик летит по орбите, плетя кольцо за кольцом.

И тело его наливается холодом и свинцом,

и смертью, и страхом смерти, и страхом за этот страх…

И вся эта звездная млечность рябит у него в глазах,

и вся эта бесконечность его повергает в прах.

Одуванчик летит по орбите, и вечность сжигает его на кострах.

Но солнце греет его, а звезды ему освещают путь.

И ветер тоже вроде попутный — справимся как-нибудь!

И бездны вроде не так бездонны, и ночи не так темны.

Одуванчик летит по орбите и видит такие разные сны!

И страшные сны, и прекрасные сны, и сны, которые просто смешны.

Одуванчик летит по орбите. Одуванчик летит по орбите.

Он несет свою жизнь сквозь безбрежную смерть

и мгновенье свое — сквозь вечность.

Одуванчик летит. Продолжает лететь.

Смелость это? Или — беспечность?

Завтрак. Обед. Ужин

Всякое в мире добро можно во зло обратить».

Овидий.

Тихий, затерянный уголок, лежащий в стороне от магистралей цивилизации, был как раз тем местом, где человек, поднявшийся на определенную высоту, мог встретить подобного себе человека. Видные мыслители, финансисты, промышленные и административные деятели лечили здесь свои сердца, испорченные многолетним восхождением на вершину.

Здесь был профессор каких-то очень важных наук; отставной генерал, переживший не одну армию, павшую под его руководством; адвокат, знаток преступной души человеческой и все же ярый ее защитник; был и видный скотопромышленник, и видный писатель, и кинозвезда, свет которой продолжал тешить публику, между тем как сама она давно померкла; был даже министр финансов какого-то государства, правда, столь незначительного, что все финансы его помещались у министра в кармане, где он охотно их содержал.

И сюда, в затерянный уголок, куда не ступала нога; обычного человека, проникла весть о доселе неслыханной операции: о замене больного сердца здоровым.

Разговор происходил за завтраком, вскоре после ночного сна, когда голова работает особенно ясно, и отставной генерал сказал:

— Да… Такие новости…

Угасающая звезда вспомнила, что больному пересажено сердце девушки. Ее интересовало, как это может отразиться на мужчине. И как это отразится на женщине — если пересаживать наоборот. Отставной генерал сказал, что он скорее умрет на поле боя или, скажем, здесь, в санатории, чем даст всадить себе в грудь женское сердце. Потому что как солдат и мужчина… Генерал внезапно замолчал, позабыв, о чем хотел говорить.

— А вы как считаете? — спросил он, ища, кому бы передать ускользнувшую нить разговора.

— Чепуха! — подхватил эту нить скотопромышленник, внешне очень похожий на римского философа Сенеку, но уступавший ему в мастерстве выбирать выражения. — Пусть хоть сердце крокодила, лишь бы работало!

— Все же я предпочитаю человеческое, — рассудительно сказал министр финансов. — В крайнем случае, я готов заплатить… — И он полез в карман, где содержались финансы его державы.

Внезапно в этот практический разговор влилась лирическая струя, и внес ее не кто иной, как профессор.

— Я двадцать лет учился. Потом десять лет самостоятельно постигал науку. Еще десять лет нащупывал собственный путь. И теперь, когда я, как говорится, встал на ноги, ноги, как говорится, отказываются меня держать.

Генерал подумал, что в битве при этом… (ему не удалось вспомнить при чем) он допустил серьезную ошибку. Если б он мог повторить битву при этом… (просто начисто вылетело из памяти!), но он не мог, потому что, во-первых, находился в отставке, а во-вторых, война давно кончилась, и, самое главное, он так и не мог вспомнить, где же происходила эта самая битва.

— Бойль и Мариотт прожили по шестьдесят четыре года, — продолжил свою мысль профессор. — Цельсий и Фаренгейт не дожили и до пятидесяти. Паскаль и Торричелли — до сорока. Быть может, мир сейчас был бы другим, если б они прожили на несколько лет больше.

Адвокат положил себе ветчины, которую он ел в самых отчаянных случаях, когда видел, что в жизни уже ничего нельзя изменить. Он положил себе три куска ветчины и стал есть под внимательным взглядом кинозвезды, которая не могла избавиться от изнуряющей мысли, что в жизни еще не все потеряно.

— Жизнь — это своего рода гигиеническая гимнастика: прежде чем лечь в землю, рекомендуется походить по земле, — сказал романист фразу из своего романа.

После завтрака все занялись процедурами. Те, кому прописано было ходить, — ходили, те, кому прописан был свежий воздух, — просто дышали свежим воздухом. Генерал, страдавший ожирением сердца, делал вольные упражнения: он ложился на спину и старался поднять ноги так, как поднимал их в далекой молодости. Адвокат, одиноко сидя в воде, беседовал со служителем бассейна, который, возвышаясь на берегу, говорил голосом бога Нептуна: «С утра у меня купается столько-то человек… После обеда у меня купается столько-то человек…» Романист… но что делал романист, было скрыто дремучими зарослями: здесь, на утлой скамейке, пренебрегая общими правилами, романист украдкой заканчивал новый роман.

После всех этих дел разговор продолжился за обедом.

— Конечно, если знать, что все хорошо кончится, — размышлял министр финансов. — Но тут, наверно, нет полной гарантии. Как кому повезет.

Адвокат был готов без гарантии. Ему предстоял процесс, жизненно важный для его подзащитного. Но для того, чтоб кого-то спасать… Это ясно, сказал министр, нужно прежде всего о себе позаботиться. Дело не в этом, возразил профессор, тут заботишься вовсе не о себе. Столько работы… И главное — голова ясная… В том-то и дело, сказал романист, можно бы горы перевернуть… Какие горы? — насторожился генерал. Теперь он вспомнил, что эта битва была в горах. Конечно, в горах, теперь он окончательно вспомнил.

Об этом стоило рассказать, и генерал стал рассказывать, вспоминая давно забытые термины и переводя их на доступный слушателям язык.

— Я всегда был против конфликтов, — сказал адвокат.

— Слыхали, слыхали! — кивнула ему голова Сенеки. — Но представьте себе, что такая больница перенесена туда, к этой самой свалке, и каждый день в больницу поступают сердца. Здоровые сердца, еще почти не бывшие в употреблении.

— Это варварство, — сказал профессор, но до того неуверенно, что утверждение его прозвучало, как вопрос — Это — варварство?

— Вовсе нет, — пожал плечами скотопромышленник. — Ведь вы же платите деньги.

Адвокат хотел резко встать, но резкие движения были ему противопоказаны, и он остался сидеть.

— Я готов заплатить, — сказал министр финансов.

Романист долго обдумывал свою мысль, вернее, форму, в какой ее лучше выразить. Наконец он сказал, и это прозвучало как-то загадочно:

— Когда не хватает человеческого тепла, нас согревают костры и пожары…

— Как это верно! — воскликнула угасающая звезда и впервые почувствовала, что свет ее угасает. И почувствовала, что свет ее — это всего лишь сигнал о помощи, который дойдет на землю через тысячу световых лет.

Генерал досадовал, что ему не дали дорассказать, и он все время пытался дорассказать, но теперь это было уже невозможно. Адвокат заявил, что он ничего не хочет слышать, что он всегда был против конфликтов. Профессор весьма нетвердо предположил, что война ужасна, когда она лишена всякого смысла, а когда в ней есть некоторый смысл, быть может, она и не столь ужасна? Министр финансов сказал, что он готов уплатить, пусть ему дадут счет, он готов уплатить по любому счету. Адвокат сказал, что дело не в том, что он всегда был против конфликтов. Профессор сказал, что, конечно, война — это плохо, но ведь совсем не обязательна большая война, может, для этого хватит и маленькой? Можно и маленькую, кивнул генерал. Тут он слегка задремал, а когда проснулся, говорил уже романист. Романист говорил, что если раньше земля держалась на китах, а потом она держалась на слонах, то теперь она держится на пороховой бочке. Значит, есть еще порох в пороховницах, сказал проснувшийся генерал.

Потом все разошлись на отдых.

Это был самый активный отдых из всех, какие допускаются санаторным режимом.

Генерал вел войну. Война была небольшая, но достаточно громкая. Гремели пушки, рвались снаряды, и пули свистели, грозясь залететь на командный пункт, в просторных покоях которого разместилась хирургическая клиника. Санитары лихорадочно собирали раненых. Одним из раненых оказался профессор, и он чувствовал, как его куда-то несут, и стонал во сне от недобрых предчувствий. Министр финансов выгрузил из кармана всю государственную казну, но у него не хватало какой-то мелочи, и он ругался и говорил, что это грабеж, что такой цены нет и, словом, все, что говорится в подобных случаях. Кинозвезда видела себя на операционном столе, ей примеряли сердца, но ее размера не было, были только мужские размеры. Скотопромышленнику поставили отличное сердце, но в суматохе куда-то девалась его голова, прекрасная и мудрая голова философа Сенеки… Адвокат выступал на процессе. Он защищал тех, у кого отобрали сердца, — и не находил слов, потому что в груди у него билось тоже чужое сердце…

Один романист, как всегда, лишил себя отдыха. Он заканчивал свой роман, и уже в самом конце, когда все, казалось, должны успокоиться, вдруг загремели выстрелы и началась война, подумать только, война — в самом финале!

Генерал все еще воевал, и война его грозила из небольшой перерасти в очень большую. Он устал, ему надоело, он убеждал кого-то, что ему уже много лет, но ему отвечали: ничего, генерал, у вас молодое сердце… А министр финансов ругался во сне, как чиновник, распугивая недремлющий персонал, потому что слишком малы были финансы его державы… Мудрая голова философа Сенеки все еще пребывала вне тела его, и не было возможности их соединить, таких средств не знала пока медицина… А адвокат выступал на процессе, он весь взмок, у него началось сердцебиение, такая досада, за какой-нибудь час испортилось его новое сердце…

Война прекратилась внезапно, и, вместо гремящего хаоса, — снова тихий, затерянный уголок, куда почти не ступала нога человека. Час отдыха прошел, все встали и, избегая глядеть друг на друга, побрели по аллейке мимо этого прекрасного и всем дорогого мира, мимо скверов и цветников, мимо дремучих зарослей, за которыми романист, совершенно отчаявшись, начинал новый роман…

Ужин проходил в молчании.

Сорок два банана

Право на звание человека не дается просто так. Честь именоваться человеком надо еще завоевать, и это звание приносит не только радость, но и горе. Завоевывается оно ценою слез… Но теперь я знаю, знаю, что история человечества не сказка без конца и начала, рассказанная каким-то идиотом.

Веркор.

Слух о том, что профессор Гамадрил изобрел способ превращения нечеловекообразных обезьян в человека, оказался настолько преувеличенным, что репортеры нескольких европейских газет были уволены без выходного пособия. Им было указано, что как бы фантастически ни развивалась наука, она не должна лишать репортера здравого разума. Можно писать об антиматерии, о превращении времени в пространство, о любой теории, — не нуждающейся в практическом подтверждении, — но превращение в человека обезьяны (нечеловекообразной!) — тут уж позвольте… Где она, эта обезьяна? Познакомьте меня с ней!

— Мне нужен месяц, — сказал Натти Бумпо, репортер, уже уволенный, но еще не выставленный из кабинета редактора. — Дайте мне месяц, и я вас с ней познакомлю.

Натти Бумпо — это был его псевдоним, взятый в честь любимого писателя Купера. Не то чтобы он любил его больше других, просто Купер был единственный писатель, который запомнился ему с детства — с той поры, когда человек еще имеет время читать.

— Натти, — сказал редактор, — зачем вы говорите о каком-то месяце, когда вы свободны теперь на всю жизнь?

— Ладно, — сказал репортер, — я вижу, что мне, как всегда, не верят. Но пусть я сам превращусь в обезьяну, если через месяц мы не встретимся здесь втроем. — С тем его и выставили из кабинета.

Превращение одного индивида в другой — процесс сложный и даже в наше время еще до конца не изученный. На какой-то стадии своего развития индивид нередко утрачивает свою индивидуальность, вернее, свою прежнюю индивидуальность и приобретает новую индивидуальность, иногда прямо противоположную первоначальной. Многие объясняют это влиянием среды, некоторые — воспитанием, и лишь совсем немногие — качествами, заложенными внутри самого индивида. Но как бы это ни объяснялось теоретически, практически такое явление в природе имеет место. Индивид изменяется до того, что не только знакомые перестают его узнавать, но и он сам перестает узнавать знакомых. Меняется его образ жизни и взгляды на жизнь, и совершенно стирается в памяти прежняя жизнь — как у морских млекопитающих, которые в свое время променяли сушу на море.

Профессор Гамадрил ел банан где-то в северной части южного полушария, когда перед ним предстал репортер европейской газеты. В руках у репортера был блокнот, на носу очки, на голове шляпа, и все это отвлекало внимание профессора и мешало сосредоточиться на прямо поставленном вопросе:

— Что думает профессор о возможности очеловечивания современных обезьян, разумеется, в связи с достижениями современной биологии и генетики?

— Не хотите ли банан? — спросил профессор, явно желая выиграть время на размышление. Он в последний раз надкусил банан и протянул его Натти Бумпо.

Натти поблагодарил. Он не ел с тех пор, как покинул южную часть северного полушария, чтобы вступить на северную часть южного, и он охотно разделил профессорский обед или даже скорее ужин, потому что день уже клонился к вечеру.

— Так что же вы думаете? — протиснул он сквозь сладкую мякоть банана.

— Это как посмотреть, — рассеянно вымолвил Гамадрил, все еще продолжая отвлекаться очками. — Один говорит одно, другой — другое… Мой сосед Бабуин целыми днями сидит на дереве, так ему, конечно, видней…

Репортер европейской газеты впервые слышал о Бабуине, и он решил, что это тоже, наверно, какой-то профессор. А у них тут наука шагнула, подумал он.

— В последнее время наука очень шагнула, — вслух продолжил он свою мысль. — Взять хотя бы дельфинов — ведь это почти разумные существа…

Профессор Гамадрил не читал газет, поэтому он позволял себе сомневаться. Он сомневался во всем, чего нельзя было попробовать на ощупь или на вкус, в этом отношении он был чистый эмпирик. Он знал, что банан сладкий, а дождь мокрый, но о дельфине он ничего не знал, потому что ни разу в жизни его не пробовал.

— Если дельфины мыслят, — гнул свою линию репортер, — то что же тогда говорить об обезьянах? По науке, им остается только превратиться в людей.

— Слишком долгая история, — сказал Гамадрил так, словно он сам прошел всю эту историю. — Да и результаты, как показывает опыт, весьма неутешительны.

Натти Бумпо почувствовал, что почва уходит у него из-под ног вместе с редакцией европейской газеты. Если не верит сам профессор Гамадрил, то как же тут убедишь редактора?

Таким печальным размышлениям он предавался, когда внезапно в голову ему угодил банан. Второй банан угодил в голову его собеседнику.

— Это сосед Бабуин, — пояснил Гамадрил, поднимая оба банана и один из них протягивая гостю. — Берите, не стесняйтесь, это он угощает.

Вслед за тем появился и сам Бабуин, который, оказывается, сидел тут же, на дереве.

— Привет компании! — сказал Бабуин. — Что за шум, а драки нету?

— Какая там драка, коллега, — кивнул ему Гамадрил. — Просто сидим, разговариваем.

Сосед Бабуин тоже присел и принялся разглядывать гостя, точнее, его шляпу, блокнот и очки. При этом он почему-то чесал не в затылке, что обычно выражает недоумение, а где-то под мышкой, что уж и вовсе непонятно что выражает.

— Меня удивляет, — продолжал Натти свой разговор, теперь уже обращаясь к двум собеседникам, — неужели обезьяны, ближайшие собратья людей, не могут оценить всех преимуществ цивилизации? Человек рождается свободным, человек — животное общественное, и ничто человеческое ему не чуждо… — Натти Бумпо говорил, вспоминая все, что читал и писал по этому поводу, и слова его строились, как колонки на первой воскресной полосе. — Человек — мера всех вещей, — говорил он, — и не только вещей, но и животных. И пусть ему свойственно иногда ошибаться…

— Не так быстро, — попросил Гамадрил, — я не успеваю улавливать.

— Ешьте лучше банан, — предложил Бабуин.

После этого они долго ели бананы.

Быть может, в тропических языках есть такие слова, которыми можно говорить о банане, удивительном плоде, который для европейца является чаще всего плодом воображения. Это фантастика, это сказка, восьмое или девятое чудо света. Когда ты снимаешь с него кожуру, перед тобой открывается неведомый мир, в котором все поет и благоухает… Когда ты подносишь его ко рту, ты вступаешь в этот мир и идешь среди его рощ и озер, среди его разноцветия, многозвучия и аромата… Когда ты откусываешь банан, ты восходишь на престол этого ни с чем не сравнимого мира, ты становишься его королем.

Впрочем, некоторые не любят бананов. Вкус бананов напоминает им вкус сладкой картошки.

Между тем стало уже почти темно, и репортер зажег свой репортерский фонарик, чем доставил огромное удовольствие новым друзьям. Сосед Бабуин взял этот фонарик и посветил Гамадрилу в глаза, а профессор зажмурился от яркого света, впрочем, тоже не без удовольствия. Потом, посвечивая себе, Бабуин сбросил еще по банану.

После ужина профессор, привыкший к строгому режиму, почувствовал, что его клонит ко сну. Было странно, что вокруг светло, а его клонит ко сну, и профессор подумал, что это, видимо, следствие переутомления. Надо больше следить за собой, подумал он и совершенно по-английски, то есть, не простившись с компанией, уснул.

Профессор Гамадрил дышал так, словно находился на приеме у доктора или даже, пожалуй, у самого министра. Грудь его то вздымалась, то падала, нос шумно втягивал и выбрасывал воздух, а рот… но что делал профессорский рот, так и осталось невыясненным, потому что в этом месте Бумпо погасил свой фонарик.

Проснулся Бумпо в самом зените дня, когда в европейской редакции уже в разгаре работа. Просыпаясь, он испугался, не опоздал ли, потом успокоился, вспомнив, что опаздывать больше некуда, потом сообразил, что теперь опаздывать решительно некуда, и снова заволновался. В сумятице этих мыслей и чувств он открыл глаза и увидел Чакму.

Чакма не была образцом красоты — Натти, у которого хранились все образцы, начиная с 1949 года, мог судить об этом с полной ответственностью. Больше того, внешность Чакмы была словно вызовом всем установленным нормам и образцам и этим, пожалуй, импонировала Натти Бумпо, который, профессионально привязанный к штампу, душевно тяготел ко всякой неповторимости.

Чакма разглядывала его, как ребенок разглядывает взрослый журнал: без понимания, но с непосредственным интересом. Так и казалось, что ей не терпится его перелистнуть, чтобы разглядеть с другой стороны, но Натти не спешил удовлетворить ее любопытство. Она смотрела на него, а он смотрел на нее, и было в этом молчаливом смотрении что-то древнее и новое, как мир. Что-то очень знакомое, идущее от далеких предков, и неизвестное, из еще не рожденных времен.

— А где профессор? — спросил Натти Бумпо, опуская лирическую часть знакомства и переходя к деловой.

Чакма не ответила. Теперь, когда она не только видела, но и слышала его, она была совершенно переполнена впечатлениями, и ей не хотелось говорить, ей хотелось только видеть и слышать.

— Что же вы молчите? — услышала она и опять не ответила.

Затем наступило долгое молчание, прерванное наконец Чакмой.

— Я уже давно здесь сижу, — сказала она. — Сначала шла, потом села… И вот сижу… — Чакма помолчала в надежде снова что-то услышать, но Натти не спешил вступать в разговор, он ждал, когда Чакма как следует разговорится. — Я как утром встала, так и пошла… Да… А теперь сижу… Так и сижу…

— Вы пришли к профессору?

— Что вы, я к нему никогда не хожу! Мне совсем не нужно ходить к профессору… Просто я встала и пошла. А потом села…

— Привет компании! — сказал с дерева сосед Бабуин. — Я слышу, вы уже разговариваете?

Натти Бумпо не замедлил спросить, не видел ли сосед Бабуин профессора, на что тот ответил, что видел, когда было светло, а когда стало темно, тогда он его уже не видел. Он и теперь его не видит, хотя уже снова светло, добавил сосед Бабуин и замолчал у себя на дереве, что было весьма кстати, потому что Чакма как раз открыла рот, чтоб сказать:

— Я еще немножко посижу и пойду.

— Сидите сколько хочется, — сказал Натти Бумпо.

— Тогда я долго буду сидеть, потому что мне хочется сидеть долго. Сама не знаю, отчего это: раньше я всегда похожу, потом посижу, потом опять похожу, и так все время…

У нее были неправильные черты, в которых, казалось, отразился весь ее неправильный образ жизни. Конечно, можно и сидеть, и ходить, но нельзя же все сводить только к этому.

— У нас не так, — сказал Натти Бумпо. — У нас человеку всегда найдется занятие. Днем работа, вечером — театр или кино. Сходишь с друзьями в ресторан или просто посидишь у телевизора. Бывают довольно интересные передачи.

Чакма была превосходной слушательницей, потому что для нее все было в новинку. Она, затаив дыхание, слушала и про кино, и про ресторан, потом, осмелев, задала какой-то вопрос, который подсказал Натти новые темы, и вскоре разговор вылился в широкое русло международных проблем, и в частности, отношений между Западом и Востоком (которые оба находились на севере).

Разговоры… Они возникают тут и там, казалось бы, вовсе из ничего, как маленькие ручейки, пробиваются на пустом месте. Сначала еле слышно журчат и текут неуверенно, спотыкаясь о каждый камешек и сучок, пока еще не выбрав своего направления, но постепенно крепчают, ширятся, раздвигают свои берега — и вот уже широкая, вольная река несет свои полные воды, и нет ей предела, и нет ей конца, и ничто ее не в силах остановить. Поставь на пути ее плотину — и она будет двигать электростанцию, фабрику, завод, освещать окрестные города и села…

Разговоры, самые могучие реки на земле. Но странно: чем они многоводней, тем меньше двигают они и освещают, хотя плотин как будто поставлено предостаточно…

— Угощайтесь! — крикнул с дерева сосед Бабуин и сбросил оттуда два банана.

Это было кстати, потому что время завтрака давно прошло и приближалось время обеда.

— Мы как в ресторане, — сказала Чакма, надкусывая банан.

Ей было хорошо сидеть с этим человеком, еще недавно совсем незнакомым, а сейчас таким знакомым, что просто невозможно и выразить. И она сидела, и не спешила уходить, и радовалась, что он тоже никуда не торопится. И представляла Чакма, как они сидят с ним вдвоем где-то там, в его ресторане, и смотрят телевизор— такой ящик, в котором показывают разные чудеса.

— Повсюду улицы, — сказал репортер, — тротуары… Киоски с газированной водой…

— Как хорошо! — тихонько вздохнула Чакма.

Натти Бумпо рассказывал о городе Роттердаме, где ему однажды пришлось побывать. Потом, по ассоциации, он заговорил о художнике Рембрандте, жившем в городе Амстердаме, и о Ван-Гоге, жившем не в Амстердаме, но тоже художнике. От Ван-Гога он перешел к Вану Клиберну, уже не художнику, а музыканту из штата Луизиана, затем еще к кому-то, не музыканту, но тоже из этого штата. От Александрии в штате Луизиана он перешел к Александрии в штате Верджиния, затем к Александрии европейской, Александрии африканской и Александрии австралийской. И так за короткое время он набросал картину земли и проживающего на ней человечества.

Под грузом всех этих Александрии сосед Бабуин свалился на землю вместо банана. Он извинился, спросил, а почему, собственно, так одинаково называются такие разные города, и, не получив вразумительного ответа, полез обратно на дерево.

— Что же касается способности человека одним усилием воли влиять на радиоактивный распад, — развивал репортер еще одну смежную проблему, — то профессор Шовен говорит по этому поводу следующее…

Профессор Гамадрил так и не вернулся в тот день, и на следующий день он тоже не вернулся. Как выяснилось потом, он гостил где-то у дальнего родственника, в то время как его собственный гость был предоставлен чужим заботам. Это не было профессиональной рассеянностью или бестактностью, как принято считать в цивилизованном мире, — просто профессор на минуту забыл о своем госте и вспомнил о родственнике, и в ту же минуту отправился к нему, чтобы вернуться через неделю.

Для соседа Бабуина это была беспокойная неделя, потому что ему приходилось кормить профессоровых гостей, которые вели внизу общеобразовательные беседы. Для Натти Бумпо это была неделя отдыха от всяких забот. Он дышал свежим воздухом, ел бананы и беседовал с Чакмой, поражая ее своей эрудицией, которой бы хватило на целую газетную подшивку. А для нее, для Чакмы, эта неделя была новой жизнью, вторым рождением, той эволюцией, на которую в других условиях потребовались многие тысячи лет. И хотя черты ее, с точки зрения общепринятых норм, все еще продолжали оставаться неправильными, образ мыслей уже вполне соответствовал этим нормам.

— Как жаль, что у нас не ходят троллейбусы! — говорила она на третий день.

— Конечно, Матисс интересней, чем Сезанн, — говорила она на пятый.

— Интеллектуальная жизнь имеет все преимущества перед жизнью биологической, — говорила она на седьмой.

А на восьмой день вернулся профессор Гамадрил.

Он мог бы доставить значительно большую радость, если б вернулся раньше на несколько дней. Все уже как-то привыкли к его отсутствию: Бабуин привык, Натти Бумпо привык, а уж о Чакме и говорить нечего. Она и прежде не стремилась видеть профессора, а теперь у нее возникла к нему какая-то неприязнь, то, что она бы назвала духовной отчужденностью.

Семь дней она приходила сюда, и здесь не было никакого профессора, и она сидела и смотрела, как спит Натти Бумпо, и ждала, когда он проснется, а когда он просыпался, они начинали говорить об авангардизме и гамма-лучах, и ели бананы, которые им бросал с дерева Бабуин, и говорили, говорили, говорили до самого вечера.

Семь дней Натти Бумпо просыпался и засыпал с чувством внутреннего успокоения, не думая о делах, за которые его могут уволить или, наоборот, принять на работу. Он съел четыре десятка бананов и увидел четыре десятка снов, и ни в одном из них не было редактора европейской газеты.

Семь дней сосед Бабуин чувствовал себя гостеприимным хозяином, который не зря сидит у себя на дереве, потому что он нужен тем, кто сидит внизу. И он хлопотал, беспокоился, как бы не пропустить время завтрака или обеда, он выбирал для гостей самые большие бананы, а себе оставлял самые маленькие… Но он не был хозяином, хозяином был Гамадрил, который появился на восьмой день, если считать за день время между рассветом и наступлением темноты.

Он появился, как будни после праздников, как послесловие, которое никто не хочет читать, хотя оно многое объясняет. И, объясняя свое появление, он сказал:

— Ну вот я и дома.

Он сказал это, словно хотел подчеркнуть, что они-то не дома, что они у него в гостях. Чакма это сразу почувствовала.

— Пойдем, Натти, — сказала она. — Нам нечего здесь оставаться. Пойдем отсюда в Роттердам.

— В Роттердам? — удивился профессор. — В какой еще такой Роттердам?

И Чакма ему рассказала. Она рассказала и о городе Роттердаме, и о городе Амстердаме, и об Александриях со всех четырех материков. Она сказала, что газы при нагревании расширяются, а Юпитер — это такая планета, а еще прожектор, который зажигают на киносъемках, чтобы артистам было светло играть. И еще она сказала, что работа в газете — сущая каторга (профессор не знал, что такое каторга, потому что никогда не работал в газете). Она сказала, что редактор может уволить за любую провинность, и тогда ему нужно доказать, что информация была верная.

— И мы ему докажем, — заверила Чакма профессора Гамадрила. — Правда, Натти, мы ему докажем?

Сосед Бабуин сбросил с дерева три банана. Чакме не хотелось есть, она была переполнена впечатлениями, и Натти взял себе два.

— Человек рождается свободным, — говорила Чакма профессору Гамадрилу. — Человек — мера всех вещей. И если стоит жить на нашей земле, то лишь для того, чтобы быть на ней человеком. Правда, Натти?

Натти Бумпо не отвечал. Он занял очень удобное место под деревом и теперь соображал, как бы не уступить его профессору Гамадрилу.

— Сейчас уже, наверно, часов пять, — сказала Чакма. — По среднеевропейскому времени,

Только Натти Бумпо мог сказать ей, который час, — в кармане у него были часы с постоянным заводом, Но ему не хотелось лезть в карман за часами — да и не все ли равно, который теперь час? Пять или шесть — от этого ничего не изменится.

— Пойдем, Натти, — сказала Чакма. — Мы найдем твоего редактора и докажем ему, что ты был прав.

А почему, собственно, он должен быть прав? Разве человек, который неправ, дышит не тем же воздухом? Разве он ходит не по той же земле?

— Пойдем, Натти, — сказала Чакма.

Профессор Гамадрил пытался их удержать — в конце концов, им совсем нечего торопиться. Пусть посидят у него под деревом, погостят.

— Нет, — сказала Чакма. — На погруженное в жидкость тело действует выталкивающая сила, равная весу вытесненной им жидкости. Две величины, порознь равные третьей, равны между собой. Мы не можем здесь оставаться. Пойдем, Натти!

Натти Бумпо подумал, что если он встанет и пойдет, то профессор Гамадрил тотчас же займет его место. Тут только встань, подумал он, только отойди на пару шагов…

— Возьмите что-нибудь на дорогу, — предложил с дерева сосед Бабуин.

— Мы поедем на поезде, — успокоила его Чакма. — Потом на самолете. Потом на троллейбусе, трамвае и метро. Все будет очень быстро, правда, Натти? Ну что же ты сидишь?

— Я уже давно здесь сижу, — сказал Натти Бумпо, адресуясь больше к профессору, чтобы как-то узаконить свои права.

— Натти, — сказала Чакма, — не забывай, что тебя ждет редактор. Тебя ждут европейские газеты и весь цивилизованный мир.

— Я как встал, так и пошел, — объяснил Бумпо профессору. — А теперь сижу… Шел, шел, а потом сел. Так и сижу. Давно сижу.

Чакма готова была расплакаться. Этот Натти был совсем не похож на того, которого она увидела в первый раз и которого видела потом каждый день, целую неделю.

— Натти, — сказала она, — неужели ты все забыл? Неужели ты забыл, что Земля вращается вокруг Солнца, а сумма углов треугольника равна двум d? Неужели и античастицы, и мягкая посадка на лунной поверхности для тебя теперь пустой звук?

Это был даже не звук, потому что Натти его не услышал.

— Прощай, Натти, — сказала Чакма, — раз ты остаешься, я ухожу одна. Я пойду к твоему редактору и докажу ему, что ты был прав… Тогда, раньше был прав… А потом я пойду в Роттердам… — Чакма заплакала. — Я буду гулять по городу Роттердаму, и по городу Амстердаму, и по Александриям я тоже буду гулять… И мне будет весело, мне будет хорошо и весело, слышишь, Натти?

Нет, Натти ее не слышал.

— Мне будет очень хорошо, — говорила Чакма, размазывая слезы по щекам, — я буду чувствовать себя человеком. А когда чувствуешь себя человеком… Ты же знаешь, Натти, ты знаешь это лучше меня… Я научусь читать и прочитаю «Ромео и Джульетту». И «Тристана и Изольду». И я постараюсь быть такой же красивой, как были они… У меня будет красивое платье… И если мы с тобой когда-нибудь встретимся, ты меня не узнаешь… О Натти, ты никогда не узнаешь меня!

И она пошла прочь, одинокая Чакма, вся мокрая от слез. Она шла туда, к своему человечеству, потому что теперь, когда из глаз ее текли слезы, она уже тоже была человек…

— Обезьяна, — сказал профессор Гамадрил, но было непонятно, о ком он это сказал.

Профессор Гамадрил иногда выражался очень загадочно.

Экспонат 212

Тот, кто не запоминает прошлого, осужден на повторение его.

Сантаяна.

— Когда часы стоят, они дважды в сутки показывают верное время, но и это обман, всего лишь иллюзия. Потому что время, которое они показывают, давно прошло, и оно никак не объясняет того, что происходит сегодня. — Гость тронул маятник, и тот двинулся тяжело и со скрипом, словно вспоминая давно забытые законы колебательного движения. — Тогда, — сказал Гость, — была зима, а сейчас лето, и люди вас окружали другие, и совсем были не те обстоятельства. Да и сами вы были другим… Ну, хотя бы таким, как на этом портрете.

Портрет висел над головой Хозяина, и за сравнением не пришлось далеко ходить — оно было здесь, перед глазами.

— Вы прежде носили бороду, — полуспросил, полуответил себе Гость.

— Молодость, — оправдался Хозяин.

— Я вас не помню с бородой.

Хозяин засмеялся. Такими, какими они помнят друг друга…

— Там мы были все одинаковые.

Хозяин разлил кофе. В шкафу у него нашелся какой-то крепкий напиток, который он прятал от зоркого глаза врача, и он налил его Гостю и налил себе, и они выпили, как могли бы выпить в прежние времена, там, где никогда не водилось ни выпивки, ни закуски.

— Сколько мы там перевернули земли… Больше, чем за всю историю археологии. У вас это получалось хорошо, я еще собирался взять вас с собой в экспедицию… если мы выберемся оттуда.

Но Гость не хотел предаваться воспоминаниям. Часы должны идти вперед, они не должны показывать прежнее время, пусть даже оно иногда и совпадает с сегодняшним.

— Мне очень жаль, — сказал Гость. — Не думал я, что у нас будет такая встреча.

Тот, на портрете, смотрел, как беседуют друзья, и прятал улыбку в дремучую бороду. По возрасту он был самым молодым среди них, но держал себя так, словно был самым старым. Быть может, он что-то такое знал, чего не знали или не хотели знать эти двое. А может, они знали, да забыли, а он не спешил им напомнить, приберегая плавное на потом.

— Как голова? — спросил Гость.

— Вы помните? — растрогался Хозяин. — Столько лет прошло, а вы помните, как меня ударили этим… камнем.

— Не камнем, а рукояткой…

— Нет, нет, вы спутали, — Хозяин оживился, словно речь шла о каком-то очень приятном воспоминании. — Мне проломили голову камнем. Я отлично помню… особенно ясно, когда у меня начинает болеть голова. Я вижу, как этот человек выходит из леса, а в руке у него камень… Человек типа Схул по классификации Мак Коуна…

Никакого Схул а там, разумеется, не было. Бедняга совсем свихнулся на своей археологии, подумал Гость. А Хозяин продолжал:

— Вы знаете, мне этот тип был всегда неприятен. Мне всегда казалось, что он смотрит на меня и злорадствует: «Ага, я Схул, а ты не Схул! Ты не Схул!» И из-за того, что я не Схул, он готов был уничтожить меня, размозжить мне голову камнем.

Гостю не хотелось предаваться подобным воспоминаниям, и он сказал:

— Не думайте об этом, профессор.

Маятник на старинных часах снова остановился, и Гость почувствовал беспокойство, как пассажир, высаженный среди дороги. Он подтолкнул маятник, и время двинулось дальше, и понесло его, мерно покачивая: тик-так…

— С вашими часами, профессор, вы рискуете вовсе остаться в прошлом, — пошутил Гость.

Они лежали на нарах в битком набитом бараке, люди, выброшенные из цивилизации куда-то в первобытные времена. Еще не было изобретено ни матрацев, ни одеял, ни даже дров, которыми топить печи. Они лежали, как палеантропы в какой-нибудь Мугарет-Табун, вмерзая в свою пещеру, чтобы лучше сохраниться для будущего. И они просили его, знатока древностей, рассказать им о прошлом, потому что прошлое легко заменяло им будущее, настолько они были отброшены назад.

Он рассказывал им, как люди добывали огонь и грелись у костров, как они приручали диких животных. Потом научились строить дома с очагами. Они обрабатывали землю и собирали урожай, и женщины, которых они любили, создавали им домашний уют… Это было невероятно, и люди в бараке утешали себя, что когда-нибудь и они так заживут, и им становилось теплее от этого.

Утром их угоняли на работу, и они выворачивали руками огромные глыбы, и вгрузали по шею в землю, и падали, и умирали на ней, но никуда не могли уйти, потому что только работа была оставлена им от цивилизации. А у кого хватало сил дотянуть до вечера, те доползали до барака, вытягивались на нарах и мечтали о прошлом, которое им заменяло будущее.

И Хозяин, и Гость были тогда обычными палеантропами, и кофе еще не был изобретен, как и этот крепкий, напиток в бутылке. И дрова тоже изобретены не были, потому что печи топили страшно подумать чем…

— Может, еще чашечку? — предложил Хозяин.

— С удовольствием, — согласился Гость.

Они сделали по глотку и помолчали, отдаваясь теплу. Хозяин закурил запретную сигарету.

— Человек должен думать о будущем, — сказал Гость, словно желая придать должное направление своим мыслям.

— А разве будущее возможно без прошлого? Всё, что существует, уходит в прошлое, для того и уходит, чтобы освободить место будущему.

— Вот именно. Прошлое должно уходить, оно должно исчезать, чтобы не мешать тем, кто приходит ему на смену.

Тот, на портрете, думал о чем-то своем, что, возможно, соответствовало замыслу художника, а скорее всего потому, что он и сам принадлежал прошлому, и то, о чем сейчас затевался спор, для него было давно бесспорным. Что делать, люди склонны забывать прошлое, отрекаться от него и даже закапывать в землю, чтобы его было удобней топтать…

— Вы знаете, профессор, я никогда не принадлежал к поклонникам вашей профессии. Я считаю, что незачем раскапывать прошлое, что это ведет лишь к повторению старых ошибок. Быть может, Нерон не стал бы сжигать Рим, если б не знал об опыте Герострата.

Хозяин усмехнулся.

— Возможно, это верная мысль. Но для того, чтоб ее подтвердить, вам тоже понадобился опыт прошлого.

Опыт прошлого. Немало его было собрано здесь, в музее. Экспонат номер 72, девушка из палеолита… В пещере было душно и темно, и она вышла, чтобы подышать свежим воздухом… Она шла наугад, не разбирая дороги, продираясь сквозь колючие заросли, и на берегу незнакомой речки встретила человека незнакомого племени, который тоже ушел из своей пещеры… Девушка повернулась, чтобы бежать, она была еще очень дикая девушка, но он крикнул: «Постой!»—и она остановилась. Он подошел и сел у ее ног, и ей стало страшно, но уже не хотелось уходить. Так их и застали на берегу: она стояла у самой воды, а у ног ее сидел этот человек, экспонат номер 73 — потому что похоронили его рядом с девушкой.

Экспонат номер 300, огромный череп мыслителя. Какой-нибудь первобытный Эйнштейн, открывший, что сила удара зависит от величины палки, и ставший жертвой своего открытия. Экспонат номер 118, судя по челюсти, первобытный оратор или первобытный диктатор…

— Оставим их, — сказал Гость, отодвигая недопитый кофе. — В другое время, профессор, я бы охотно послушал ваши истории, но сейчас… Мне очень жаль, профессор, но я пришел к вам по поводу Двести Двенадцатого.

— Вы?!

— Что поделать — пришлось поменять специальность. Чтобы не копаться в земле, — он попробовал улыбнуться, — как мы с вами в те времена,

— И вы пришли ко мне…

— К большому моему сожалению… — Гость посмотрел на Хозяина с действительным сожалением и добавил тоном врача, готовящего больного к операции — Ничего страшного, всего два-три вопроса…

— Невероятно!

— Отчего же? — пожал плечами Гость. — У каждого из нас свои обязанности. — Он помолчал ровно столько, сколько ему понадобилось, чтобы перейти от дружеской беседы к исполнению служебных обязанностей, и задал первый вопрос: — Вам известно, куда исчез Двести Двенадцатый?

Ответа не последовало.

— Профессор, я вас прошу… Это всего лишь свидетельские показания. Известны ли вам обстоятельства, при которых исчез экспонат?

— Нет, не известны, — сказал Свидетель.

— Пожалуйста, не торопитесь отвечать, у вас есть возможность подумать. Вы знаете, что Двести Двенадцатый подлежал изъятию, что он числился в списках…

— Это очень ценный экспонат.

— Вопрос о его ценности мы пока оставим в стороне. Двести Двенадцатый, скелет первобытного человека, был признан нежелательным экспонатом и подлежал изъятию. Вы знали об этом?

Палеантропы сидели в своей Мугарет-Табун и слушали, что было тысячи лет назад или вперед, когда на земле жили разумные люди. Они удивлялись, что люди эти жили в домах со светлыми окнами, что по вечерам они пили чай и читали газеты… Или ходили к знакомым, или принимали их у себя. Каждый из них был настолько значительной личностью, что мог принимать у себя, иногда даже в совершенно отдельной комнате… Это было непостижимо, и палеантропы с сомнением качали головами…

— Вы знали об этом? — спросил Следователь.

— Знал, — кивнул Свидетель.

— Когда вы обнаружили пропажу экспоната?

— Утром. Накануне вечером он еще был.

— После закрытия музея?

Следователь достал из портфеля папку и стал что-то вычитывать. Он долго вычитывал, потом стал записывать, потом отложил папку и задал новый вопрос:

— Кто был ночью в доме?

— Я был. Я, видите ли, здесь живу… Я был один, а больше никого не было.

— Постарайтесь вспомнить, — сказал Следователь.

Вот так же его просили тогда: «Пожалуйста, профессор, постарайтесь вспомнить!» Но ему нечего было стараться, у него была память историка, цепкая на даты и события, на основные события, известные науке. Подробностей он не знал, а их интересовали подробности. Что ели те люди на завтрак и что на обед, и о чем они говорили, когда собирались за ужином, и как одевались их женщины по будним и праздничным дням. На этот счет можно было лишь фантазировать, и он фантазировал, хотя это и оскорбляло его достоинство ученого, уже и без того оскорбленное… Он фантазировал, — в той страшной реальности им была понятна только фантазия. Фантазировал, приберегая истину до лучших времен.

— Мне нечего вспоминать, — сказал Свидетель.

— В таком случае я вам помогу, — сказал Следователь. — Вчера вечером, — он заглянул в свою папку, — в одиннадцать двадцать пять, вам позвонили. У вас кто- то снял трубку и сказал, что вы не можете подойти к телефону. Кто это был?

Свидетель ответил не сразу. Он отошел к окну и долго смотрел на распростертую внизу площадь (по-старому, плац — или, может, это уже по-новому?).

— У меня был врач, — сказал он. — Мне стало плохо, и я пригласил врача…

— Вам было плохо? Я не знал, что вы болеете. Если б я знал… Честно говоря, я давно собирался вас навестить, но эта работа… Поверите, для себя, ну, совершенно не остается времени. А так хотелось посидеть, как мы сидели тогда… — он засмеялся. — Только, конечно, в других условиях.

— Я тоже вас иногда вспоминал.

— Ну что там я! Мелкая сошка, один из слушателей, которым вы засоряли мозги. Это было мое первое знакомство с историей, о котором впоследствии мне, признаюсь, пришлось пожалеть.

— Но тогда вы как будто не жалели?

— Тогда — конечно. Если у человека нет будущего, он вынужден довольствоваться хотя бы прошлым. Но если оно есть… а сейчас оно у нас есть, профессор… тогда положение в корне меняется. Так кто же он, этот врач?

— Тот, который был у меня вчера? Вы хотите, чтобы я назвал его фамилию? Но ведь я могу ее не знать… могу забыть… В конце концов, почему я должен давать вам все эти сведения?

— Мы с вами давно не виделись, профессор, мы стали совсем чужими. Когда-то вы были откровенны со мной и охотно отвечали на все вопросы. Да, там мы доверяли друг другу… Вы помните нашего врача? Он постоянно болел, и мы все вместе его лечили. Хороший был человек. Все спрашивал у вас о доисторической медицине, интересовался древними скелетами. А свой скелет оставил там, в этой пещере.

— Я был у него там. В прошлом году.

— Смотрите! Значит, не забываете? Это хорошо, когда такая память… Так, может, вы вспомните фамилию этого врача, который был у вас вчера вечером?

— Нет, — сказал Свидетель.

— Не хотите вспомнить? — Следователь покачал головой. — Напрасно. Быть может, вы не догадываетесь, как это важно для вас. Конечно, пропавший экспонат принадлежит вам, трудно предположить, что вы сами его у себя похитили. Трудно, но все-таки… Тем более, что и вся ваша деятельность… Быть историком — это, знаете ли, не самый праведный путь…

— Это моя профессия. Мне уже поздно ее менять, да и не хочется.

— И совершенно напрасно. История преступна, она античеловечна. И не суд истории нам нужен, а суд над историей.

— Но кто-то должен вершить этот суд?

— Ну, это уже решать не нам с вами.

Свидетель отошел от окна. Он подлил кофе себе и Следователю, вспомнив, достал из шкафа какой-то бисквит. Следователь поблагодарил, съел бисквит, выпил кофе. Откинувшись в кресле, достал из кармана коробочку мелких конфет, которые употреблял вместо курения. Свидетель составил ему компанию, закурив еще одну сигарету.

— Меня удивляет, — оказал Свидетель, — неужели вам не интересно знать, как раньше жили люди, что было до вас на земле?

Даже Кафзех — из людей, близких Схулу (по классификации Вейденрейха), — и тот интересовался, что было на земле до него. И когда палеантропы, свесившись со своих нар, слушали рассказы о далеком-далеком прошлом, Кафзех, немолодой уже прачеловек (по упомянутой классификации), пристраивался где-нибудь рядом и, будто бы следя за порядком, на самом деле внимательно следил за рассказами. Иногда он не выдерживал и сам задавал вопрос, и тогда ему приходилось обстоятельно все объяснять, потому что при всей своей любознательности Кафзех понятия не имел о самых простых вещах, бывших на земле до его появления. Да и о том, что произошло на земле после его появления, Кафзех имел самое общее понятие, так что возможности для познания мира у него были почти неограниченны. И он давал работу и глазам своим, и ушам — вот только мозг его не включался в эту работу… Впрочем, он был добрый человек, хотя в силу своей душевной малоподвижности и не был способен на добрые дела. Конечно, если б он жил в цивилизованном обществе, он бы и сам постепенно цивилизовался и научился бы сомневаться, тревожиться м сожалеть, но, живя среди людей своего типа, он ни о чем не сожалел и послушно выполнял все приказания. И когда Схул потребовал дать ему камень, тот самый камень, Кафзех послушно его принес, да еще спросил, не маленький ли, потому что можно принести и побольше.

— Сейчас меня интересует другое, — сказал Следователь. — Меня интересует связь между появлением у вас этого врача и исчезновением экспоната.

— Но такой связи не существует, не может существовать!

— Напрасно вы так думаете. Эти врачи — такие фанатики. Недавно был случай, один привил себе рак, чтобы понаблюдать за ходом болезни. Не исключено, что вашему доктору для чего-то понадобился древний скелет.

— Он не хирург, он невропатолог.

— Это важное обстоятельство, — сказал Следователь и записал это обстоятельство. — Конечно, невропатологу все эти древности ни к чему. Он и смотреть не станет на ваши музейные экспонаты.

— Ну почему же не станет? Как всякий мыслящий человек… Он смотрел, я ему показывал.

— Когда почувствовали себя лучше?

— Да нет, не вчера… — Свидетель замолчал, чтоб не сказать лишнего.

— И что же его особенно интересовало? — спросил Следователь.

— Его интересовало все. Он говорил, что неравнодушен к вещам, которые несут на себе печать времени.

— Неплохо сказано. Ваш врач, видно, неглупый человек, я бы сам у него полечился, если б вы захотели меня ему порекомендовать. Но вы не хотите… Нет-нет, я не настаиваю, профессор, я вообще не очень доверяю врачам, особенно тем, которых интересуют древности… Так что же он вам еще говорил?

— Он говорил… — Свидетель задумался, вспоминая. — Он говорил, что история человечества похожа на историю запущенной болезни.

Следователь кивнул. Ему понравилось и само выражение, и то, как в нем удачно связывались медицина и история, намечая возможное соучастие в том деле, которое ему предстояло раскрыть.

— И как же он предлагал избавиться от этой болезни? Путем хирургического вмешательства?

— Я же вам сказал, что он не хирург.

— Да, да, верно… Но у него должны были быть какие-то соображения. Как у всякого мыслящего человека… Вероятно, он их развивал… Ведь вы не однажды встречались?

— Не однажды… Но почему я должен вам отвечать?

— Можете не отвечать, — любезно разрешил Следователь. — Я понимаю, что если человек болен, то чем чаще приходит врач… Конечно, бывает затруднительно, если уж очень часто…

— Ему по дороге. Он здесь рядом работает в клинике.

— А, ну, конечно, если рядом… — сказал Следователь, записывая и это обстоятельство. Потом взял телефонную книгу и стал ее листать. — Да, что ни говорите, профессор, а такого врача, как был у нас там, теперь не сыщете. Без инструментов, без лекарств, и ведь сам едва волочил ноги… Все собираюсь съездить к нему… Цветы посадить… Да в этой суматохе разве вырвешься?.. Рядом… Рядом… — продолжал он листать телефонную книгу. — Какой был врач, как он умел поддержать человека… Без всяких лекарств… Рядом… Рядом…

Свидетель застыл в своем кресле. Он смотрел на этого человека, которого когда-то хорошо знал, так знал, как можно только там узнать человека, — смотрел и не узнавал его, не потому что его изменили годы. Там он был другим… Может быть, потому, что там не было телефонной книги, в которой точно записаны все адреса.

Следователь встал. Разговор был окончен, и он подтолкнул маятник, позволяя времени двинуться дальше.

— Вот и все, — сказал он и улыбнулся. — Теперь вам нечего беспокоиться. Виновника мы найдем.

— Виновника мы найдем, — сказал Схул.

И тогда все палеантропы, выстроенные возле пещеры, сделали шаг вперед, и каждый сказал:

— Это сделал я.

Схул вышел из себя. Он ругался на своем скудном языке доисторического человека и обещал всех упрятать так, что их не найдут никакие раскопки. Он требовал, чтобы ему назвали бездельника, который придумал эту лопату, чтобы облегчить себе труд, и кричал, что палеантропам никогда не видать ни лопаты, ни других орудий труда, что они будут вот так, руками ворочать землю, пока не навалят ее на себя. И пусть не воображают, что когда-нибудь они изобретут паровоз, чтобы меньше ходить, или трактор, чтобы меньше работать. Пусть не воображают, что им позволят устраивать здесь цивилизацию.

Схул очень ругался и требовал, чтобы ему назвали виновного, но палеантропы стояли, не шелохнувшись, и каждый твердил:

— Это сделал я.

Вот тогда Схул и приказал подать ему этот камень. Кусок гранита, который пролежал тысячи лет, прежде чем дождаться своего часа, своего действия. Мертвый камень, орудие вечности, уничтожающий все живое.

— Это сделал я.

— Вы, профессор? Вы свидетельствуете против себя?

— Это сделал я, — твердо сказал Свидетель.

— Ну, хорошо, — Следователь опять опустился в кресло. — Расскажите все с самого начала.

— С самого начала… До него нелегко докопаться, до этого самого начала…

Он стал рассказывать. Это было давно, а может, не очень давно… Трудное время было для человека. Беззащитные на этой, почти непригодной для жизни земле, люди жались друг к другу, согреваясь своими телами. И они зарывались в землю, спасаясь от холода и жестокости подобных себе и оставляя в земле свои скудные кости… Хищники бродили по земле, и только они чувствовали себя свободно, но тоже не очень уверенно, и, чтобы защитить себя от более сильных, они приносили им в жертву людей. Очень страшно было быть на земле человеком, и люди скрывали все, что было в них человеческого, и поступали несвойственно своей природе. И все-таки они оставались людьми.

Тот, на портрете, слушал эту историю так, словно она была ему хорошо знакома. Может быть, это было с ним? Но когда? Этого он, наверно, не помнил.

Это были палеантропы, очень древние люди, и древними их сделало не столько время, сколько их трудная жизнь. Солнце обжигало их, но не согревало, а ветер пробирал до костей, и все силы природы были направлены против них, против их свободной воли и разума. И разум их за колючей проволокой ненависти, под надзором злобы и зависти уже начинал верить в справедливость безумия, окружавшего их… А по ночам, обессиленные работой, они забивались в свои пещеры и слушали рассказы о других временах — возможно, будущих, а возможно, прошедших. И они представляли себе большие, просторные города и дома, в которых тепло и сухо… Человек приручит собаку, и она не будет на него бросаться и загрызать, как какую-то дичь. И можно будет смотреть на небо, не боясь, что тебя поразит гром, и сидеть у печи, не опасаясь, что тебя в нее бросят.

— Не понимаю, зачем вы это рассказываете.

— Зачем?.. Я не знаю… Может быть, потому, что среди этих людей был и экспонат Двести Двенадцатый…

Следователь не записал этого показания, хотя оно имело прямое отношение к делу.

— Вы нездоровы, — сказал Следователь. — Вам нужно лечь.

— Не тревожьтесь, я уже лег. Я закопал себя глубоко-глубоко, так, что меня найдут через тысячу лет, не раньше. Может быть, тогда на земле уже не останется камней, которыми разбивают человеку голову… Экспонат номер пять, каменный топор… Мы нашли его рядом с экспонатом шестым, человеческим черепом.

— Профессор, либо кончим этот разговор, либо я прошу вас взять себя в руки. Дело слишком серьезное, нужно спокойно все обсудить, во всем разобраться… Итак, вы утверждаете, что сами изъяли этот экспонат?

Свидетель подтвердил свое показание.

— И вы сделали это, зная, что он числился в списках?

Свидетель и это подтвердил.

— Ну, что ж, — сказал Следователь, — мне остается только сожалеть. Поверьте, мне не хотелось браться за это дело… Я ведь тоже многое помню, профессор, и, как друга, как старого товарища, мне хотелось бы вас защитить… но, профессор, я очень плохой защитник… И я обвиняю вас, — он встал, и голос его зазвучал тверже — Я обвиняю вас в том, что, во-первых, вы раскапываете прошлое, а во-вторых, пытаетесь его утаить от инстанций, которым положено о нем знать. Вам ясна суть обвинения?

Обвиняемый молчал. Он сидел, сжав руками виски, то ли собираясь с мыслями, то ли, напротив, пытаясь от них освободиться.

— Вы поняли суть обвинения?

Схул поднял камень. Тяжелый камень взлетел в его руке, целясь в непокорную голову.

— О, я не сказал самого главного! Экспонат Двести Двенадцатый — это я. Это меня вы приговорили к изъятию.

Такое заявление, может быть, и пришлось бы по сердцу защите, но обвинению оно показалось просто смешным. По смыслу нелепо, а по форме слишком драматично (мелодраматично — поправил себя Обвинитель).

— Куда вы девали скелет? — прозвучал новый вопрос.

— Мой скелет? Я его закопал. Пускай полежит, дождется лучших времен. Ведь будут и лучшие времена, а? Как вы думаете?

Дружба дружбой, но всему есть предел. В конце концов, он ведь пришел не в гости. Каждый выполняет свой долг, и все должны его выполнять хорошо — и обвинители, и обвиняемые.

— Профессор, я требую, чтобы вы приняли успокоительное!

— Зачем? Я спокоен, я сейчас снова спокоен, как был спокоен тридцать пять тысяч лет. Я лежу в земле, и кости мои отдыхают… Вы знаете, кости так хорошо отдыхают, когда до них никому нет дела, когда их никто не раскапывает…

Часы снова остановились. Прошла минута, другая, но никто этого не заметил, никто этого не мог обнаружить. И Обвинитель, и Обвиняемый погрузились в какую-то безвременную пустоту.

— Профессор, давайте говорить без эмоций. В вашем музее был скелет, носивший на себе следы прошлого варварства: проломы черепа, переломы костей. Именно поэтому он подлежал изъятию. Цивилизованное общество не должно видеть дурных примеров, даже если они идут из далекого прошлого. Это искушение, соблазн, которому не стоит подвергать нашу гуманность. Как же могли вы, профессор, при всем вашем добром отношении к человечеству, которое памятно мне по другим временам, как могли вы этого не понять, как могли вы утаить, спрятать, закопать экспонат, подлежащий изъятию? Зачем вы это сделали?

— Чтобы сохранить его для будущего.

— И вы еще говорите о будущем! Вы! Археолог!

— Да, потому что прошлое всегда принадлежит будущему, оно принадлежит только будущему, и никто из живущих не имеет на него прав.

Обвинитель не был согласен с Обвиняемым. Но он понимал, что здесь не место заводить теоретический спор.

— Я удивляюсь вам, профессор. Ученый, уважаемый человек, и вдруг — какая-то уголовщина… Конечно, что позволено Юпитеру—не позволено быку, но, с другой стороны, что позволено быку — не позволено Юпитеру.

— Это я Юпитер? Что вы, бросьте шутить! — Обвиняемый сделал очень долгую паузу. — Как вы думаете — кто изображен на этом портрете?

— Как это — кто? Вы, профессор.

— Приглядитесь внимательней.

Обвинитель посмотрел внимательней. С портрета на него смотрели профессорские глаза, и в густой бороде пряталась профессорская улыбка.

— Ну конечно же, это вы! Особенно если убрать бороду…

— Нет! Неправда! Это не я! Это экспонат номер Двести Двенадцать!

Он это крикнул так, как кричал, быть может, тот, древний человек, когда встречал в лесу дикого зверя.

— И если вам нужен мой скелет, вам не придется его раскапывать. Вы можете просто вынуть его из меня.

— Что с вами, профессор? Вам плохо?

— Да, мне плохо. Мне очень плохо с тех пор, как я увидел вот это. Присмотритесь лучше, ведь это не портрет, это реконструкция головы палеантропа. Того самого, скелет которого хранился у нас под номером 212.

— Этого не может быть, — сказал Обвинитель, заставляя себя не верить.

— И все-таки это так. Вот он, Юпитер, дикий человек, которому другой Юпитер проломил голову камнем! Его лицо одухотворено мыслью — это мысль о том, чтоб урвать больший кусок. В его глазах боль, но это боль не о человечестве, а лишь оттого, что его ударили камнем… Юпитер! Когда я увидел его, я состарился на тысячи лет. Я понял, что это был я, что это мне проломили голову камнем… Я занимался наукой, писал исследования, а скелет мой лежал под стеклом, в зале музея, и мне казалось, что все меня узнают.

— Это страшно, — сказал Гость, и что-то страшное, дремавшее на дне его памяти, поднялось и встало перед ним, и он снова почувствовал себя беззащитным, беспомощным палеантропом. И снова они были в пещере, в холодной, сырой пещере, из которой можно выбраться, лишь оставив в ней свой первобытный скелет.

— С тех пор я живу в двух временах, — вы понимаете это ощущение? Мне кажется, во мне поселился кто-то чужой, но избавиться от него я не в состоянии. Иногда мне хочется взять в руки камень, а иногда — спрятать подальше голову.

— Это страшно, — сказал Гость. Солнце скрылось, зашло на веки веков, и с ним исчезли и свет, и тепло, и всякий смысл человеческого существования. Потому что завтра—уже не будет, и сегодня—уже не будет, а останется только вчера, на веки веков вперед — только вчера, и ничего больше… И никакие часы не изменят этой беспощадной поступи времени — вспять.

Они сидели вдвоем, два пожилых человека, Хозяин и Гость, и Хозяин рассказывал то, что было обоим известно, как рассказывал тогда, в те времена, и Гость слушал, как слушал тогда, и согласно кивал:

— Это страшно.

Палеантропы не пили кофе и не сидели в мягких креслах, они вмерзали в свои пещеры, в сырую, стылую землю, мечтая о прошлых и будущих временах. О том, что, быть может, когда-нибудь и они будут так сидеть в теплых местах, и разговаривать, и ничего не бояться — два товарища, два друга, Хозяин и Гость.

— Еще чашечку кофе?

РЕПЛИКИ ПОД ЗАНАВЕС

В любой пьесе особенно важны реплики, которые даются под занавес, «Карету мне, карету!» (А. С. Грибоедов). «Боже, боже, за что меня поставил ты царем!» (А. К. Толстой). Грек Еврипид так высоко ценил реплики под занавес, что одной и той же репликой оканчивал несколько пьес. Римлянин Плавт в каждой заключительной реплике просил зрителей хлопать как можно громче. Николай Васильевич Гоголь, не найдя достойной реплики для своей бессмертной комедии, закончил ее немой сценой, которая звучит как обвинительный монолог.

Трудно найти настоящую реплику под занавес, но еще труднее написать к ней настоящую пьесу. Не справившись с этой последней задачей, автор предлагает в этой главе собрание заключительных реплик к ненаписанным пьесам. Как может убедиться читатель, реплики эти должны завершать произведения разных жанров и, кроме того, рассчитаны на то, чтобы удовлетворить все возрастающий интерес нашей драматургии к различным наукам, которые (это стало банальной истиной) значительно опережают литературу и поэтому, быть может, способны повести ее за собой.

Каждая реплика, включенная в настоящий раздел, снабжена названием, характеризующим ее, — правда, в самых общих чертах. Все названия — прилагательные в женском роде, для удобства соединения их со словом «реплика», которое автор во всех случаях опускал, чтобы избежать повторений («Лирическая реплика», «Физическая реплика», «Категорическая реплика»). Но даже в таком сокращенном виде названия реплик кое-что уточняют и даже порой подсказывают обстановку, в которой должно бы совершаться действие, если б оно, это действие, было написано. Так, «Географическую реплику» лучше всего произносить в горах, «Физико-лирическую» — где-нибудь на лоне природы, «Бюрократическую» — в кабинете директора лесоучастка (плохого директора).

Конечно, не все, что говорится под занавес, является неоспоримой истиной (неоспоримые истины произносятся обычно после закрытия занавеса). Нужно учесть, что произносят эти реплики НЕ ТОЛЬКО ПОЛОЖИТЕЛЬНЫЕ, НО И ОТРИЦАТЕЛЬНЫЕ ПЕРСОНАЖИ. Читателю предоставляется возможность определить, какую реплику произносит какой персонаж (например, «Бюрократическую>» произносит явно отрицательный персонаж, а «Романтическую» — явно положительный).

Возможно, по этим репликам читатель сможет воспроизвести все те пьесы, которые автор не смог написать, и тогда автор будет считать, что задачу свою он хоть в какой-то степени выполнил.

Драматическая

— Из двух монологов не слепишь одного диалога.

Экономическая

— Если хочешь жить по большому счету, придется по этому счету платить.

Гастрономическая

— Запретный плод сладок, пока его не вкусишь.

Диетическая

— Лучше недоесть, чем переесть… Поэтому кошка съедает мышку, а не наоборот.

Педагогическая

— Чтобы подольше хранить тепло, держите его на холоде!

Юмористическая

— Не руби сук, на котором висишь!

Математическая

— Многие аксиомы нуждаются в доказательствах — хотя бы того, что они аксиомы.

Аналитическая

— Муху, сидящую на окне, можно принять за воробья на соседнем заборе или за орла где-нибудь в небесах… Разница между великим и смешным иногда всего лишь вопрос перспективы.

Кинетическая

— Движение тела, брошенного вверх, рано или поздно становится движением вниз. Причем настоящее ускорение появляется только на этом, втором этапе.

Физическая

— Цепная реакция не только передается по цепи, но и сковывает мир этой цепью.

Физико-лирическая

— Скорость звука не поспевает за скоростью света, поэтому лучшие краски видны в безмолвии, а лучшие звуки слышны в темноте.

Лирическая

— Когда песчинки взлетают в небо, они превращаются в звезды. Но когда звезды падают вниз, их уже не отличишь от простого песка… Звезды — это песчинки, которые в небесах, а песчинки — это звезды, которые под ногами.

Астрономическая

— Планеты движутся по эллипсам. Светила движутся по эллипсам. Эллипс — это окружность, преодолевшая мировой стандарт и потому продиктовавшая миру свои законы.

Метеорологическая

— Там, где каждый считает, что лично он не делает погоды, погода бывает самая отвратительная.

Сейсмическая

— Вместо прямых указаний из центра земли до нас доходят одни колебания.

Физиологическая

— Если б не эта способность нашего зрения приспосабливаться ко всему, даже к тому, чего не хотелось бы видеть! Насколько бы лучше выглядел этот мир.

Палеонтологическая

— В процессе борьбы за существование и динозавры, и бронтозавры ухитрились вымереть в древние времена, задолго до своего полного уничтожения.

Генетическая

— Поразить потомков своей наследственностью, а предков своей изменчивостью, — в этом суть приспособления к окружающей среде.

Меланхолическая

— Для бабочки, живущей один день, совсем не безразлично, какая нынче погода.

Историческая

— Как выносят детей из огня, так вынес человек из огня первую головешку… С тех пор он не успевает выносить детей из огня.

Археологическая

— Первобытные, малокультурные люди стали основоположниками самых древних культур… Не всегда культуру делают культурные люди.

Категорическая

— Дайте мне точку опоры — или я переверну земной шар!

Бюрократическая

— Мы вырубим все оазисы, чтобы они не скрывали от нас пустынь, которые нам еще предстоит засадить деревьями!

Дидактическая

— Прокладывая собственный путь, щадите чужие газоны!

Юридическая

— Суд истории — суд, всегда выносящий приговор, но никогда не приводящий его в исполнение.

Диалектическая

— Для того, чтоб подняться на следующую ступень, нужно оттолкнуться от предыдущей ступени. С благодарностью, но — оттолкнуться.

Географическая

— Голгофа… Невысокая гора, восхождение на которую никогда не представляло трудностей, вследствие чего на ней побывало довольно много народа.

Элегическая

— Прижизненных памятников нет. Если воздвигается памятник, значит, человек умер.

Оптимистическая

— Самый маленький лилипут от самого огромного великана отличается только величиной.

Демократическая

— Быть без царя в голове — еще не значит быть демократом.

Дипломатическая

— Прорубая окна в Европу, следите за тем, чтобы не было сквозняков.

Фактическая

— Факты — солдаты истории: они всегда подчиняются генералам.

Философическая

— Непостижимо, как человек ухитряется жить во времени и пространстве, не имея подчас ни пространства и ни минуты свободного времени.

Ироническая

— Когда перед тобой возникнет стена, вбей в нее гвоздь, повесь на него шляпу и чувствуй себя как дома: одна стена у тебя уже есть.

Романтическая

— Человек уходит, и замирают в пространстве его шаги… Но иногда они еще долго звучат во времени…

Грамматическая

Цитатой мы называем особый вид прямой речи, который, сохраняя говорящему прямую речь, избавляет его от необходимости прямо высказать свою точку зрения.

ЭПИЛОГ

Нас окружают привычные истины:

Земля вертится, курить — здоровью вредить, от перестановки мест сомножителей произведение не меняется… Привычные истины, в прошлом наши поводыри, превращаются со временем в наших стражников и берут нас в плен, и ведут под конвоем. Дважды два, с неизменным знаком наперевес, шагает сзади, чеканя свою любимую песенку:

Равняется,

равняется,

равняется — четыре!

А другие истины, идущие по бокам, чеканят о том, что вода — мокрая, что стол — это стол, а стул — это стул, а весна — это весна (а не осень!). Привычные истины окружают нас плотным кольцом, частоколом и зорко следят, чтобы мы не шмыгнули куда-нибудь в сторону, туда, где газы при нагревании не расширяются, где вода при кипении не испаряется, где выталкивающая сила совсем не равна весу вытесненной телом жидкости… Привычные истины нам отводят привычную роль, и игра начинается… Каждый играет кого-то: злодей играет злодея, короля играет король

(хотя ему по вкусу совсем другая работа).

Но если бы, если бы, если бы,

отбросив привычную роль,

герой сумел одолеть привычку свою и природу…

Итак, игра начинается.

На сцене известный герой,

Широко известный герой —

Дон-Жуан становится Квазимодо

О Дон-Жуане написано много трагедий, поэм и статей,

вокруг него давно разгораются страсти.

Его обвиняют:

он сделал несчастными столько счастливых семей!

Его оправдывают:

ведь он и сам был несчастлив!

Он слишком долго разыскивал свой идеал…

Свой идеал!.. Его считаешь своим лишь до тех пор, пока не находишь…

И тогда ты уходишь, Дон-Жуан!

И однажды после очередного ухода, размышляя о бренности человеческой красоты,

Дон-Жуан увидел в себе Квазимодо

и отвернулся от зеркала, узнавая его черты.

Он вышел на улицу,

некрасивый, немолодой человек,

и красивые девушки проходили с ним рядом.

Но —

ни одной улыбки из-под опущенных век,

ни одного перехваченного запретного взгляда.

Что-то изменилось.

Не только в нем, но вокруг.

Даже серое небо как-то выше и чище стало.

Некрасивые женщины превратились в красавиц вдруг,

и каждая казалась ему идеалом.

Мир перевернулся.

Закат превратился в рассвет.

Изменились улицы, деревья и лица…

Неужели оттого, что изменился один человек,

целый мир должен вокруг измениться?

Дон-Жуан остановился. Он глубоко страдал.

Не так,

как человек, что в своих идеалах обманут.

А так, как человек страдает,

сознавая,

что сам он — не идеал,

в целом мире — ни для кого…

Страдания, не знакомые Дон-Жуану.

Привычные истины выпускают нас из кольца,

меняя сюжеты пьес, героев их и названия…

И старый веселый шут сгоняет улыбку с лица —

Бедный Йорик становится королем Дании

Бедный Йорик,

бедный Йорик,

нищета и голь,

всех министров и шутов

насмешил до колик:

он корону нацепил,

крикнул: — Я — король!

И взобрался на престол —

вот так бедный Йорик!

В шутку крикнул, конечно, — ведь он был шутом,

и на престол-то он просто присел на минутку.

Но все поверили: если шут сел на престол,

то, простите, какие тут могут быть шутки?

— Вы видите этот череп? — шут продолжал шутить.

— Попробуй-ка отгадай, что у него в середке!

Ведь для того, чтоб корону на голову нацепить,

нужны не мозги, а наличие этой коробки.

А коробки у всех одинаковые. Вот и поди разберись!

Так он смешил публику, но публике расхотелось смеяться.

— Поди разберись! — сказал Йорик, и первый министр

приказал второму министру пойти разобраться.

— Вы видите этот череп? Потом поди разберись,

чей это череп: шута или самого короля Дании.

— Короля Дании! — заверил первый министр,

которому все известно было заранее.

Бедный Йорик,

бедный Йорик,

шут и весельчак,

сколько в жизни он шутил,

сколько веселился!

Сколько умных в дураках

оставлял дурак,

не смущался никогда,

а теперь — смутился.

— Сейчас — допустим. А как через двадцать лет?

Через лет пятьдесят, через сто или триста?

Кто узнает его — когда он будет в земле?

— Он не будет в земле! — заверили хором министры.

Призадумался Йорик.

— Тогда я еще спрошу:

если так рассуждать, то, выходит, что жить мне — вечно?

Так выходит? — спросил, посерьезнев, шут.

И министры ответили хором — Конечно!

— Пусть и двести, и триста, и тысяча лет пройдет, — молвил шут,

и лицо его стало торжественно строгим.—

Я вовек не умру, и мой череп никто не найдет

и не будет над ним сочинять монологи.

Бедный Йорик,

бедный Йорик,

шут или король,

посмеется над тобой

будущий историк!

Чересчур уж ты всерьез

принял эту роль…

Бедный Йорик!

Привычные истины свой расширяют круг,

И мир становится вдруг непривычным и небывалым.

И конь Дон-Кихота, заезженный, старый друг, —

Росинант становится Буцефалом

Ветряные мельницы остались далеко позади,

и теплый сарай, и небо мирное, голубое…

Росинант поднял голову и увидел себя

посреди настоящего поля боя.

Это поле щетинилось копьями и вздымало к небу мечи,

И оно бряцало угрозами и взрывалось хохотом:

— Кляча!

Старая кляча!

Ну-ка давай, скачи!

Ну-ка давай, вручи битве свою удачу!

Росинант загремел доспехами, которые состояли из

выпирающих ребер, ключиц и мослов,

и хвост его затрепетал от неумения стлаться по ветру…

Старая кляча… От этих обидных слов

ноги подкашиваются, как от пройденных километров.

Старая кляча… Об этом забываешь, когда вокруг

ветряные мельницы с амбразурами дыр и щелей,

и тогда хочется вскинуть голову и ударить копытом о камень,

и помчаться навстречу опасности — все быстрей и быстрей,

распластавши по ветру хвост, не касаясь земли ногами.

Старая кляча… Росинант глубоко вздохнул,

отчего еще явственней проступили его доспехи,

и заржал, и ударил копытом, и гривой опавшей тряхнул,

и шагнул — прямо в пасть, оскалившуюся в дьявольском смехе.

Старая кляча… У каждого свой талант,

свой удел. Но когда прозвучат боевые клики,

Буцефалом становится Росинант,

Дон-Кихот становится Александром Великим.

Все это на сцене мы называем игрой,

рассчитанной на публику — в назидание или в угоду.

Но если бы, если бы, если бы,

отбросив привычную роль,

человек сумел одолеть привычку свою и природу!

И Мальчик-с-пальчик в кармане бы не зачах,

а, выйдя в широкий свет, превратился в такого детину,

что весь этот свет широкий жал бы ему в плечах,

а небо мешало бы распрямить спину.

Если б всем надоевшая баба Яга

выступала почаще в роли Спящей Красавицы

(и чтоб ее не будили), если б умный слуга

не делал глупостей, чтоб своему господину понравиться.

Если б шут стремился стать мудрецом

(но только не королем — поскольку это для него понижение),

если б Дон-Жуан, красавец, хотя б не меняясь лицом,

сумел Квазимодо понять и войти в его положение.

Если бы, если бы, если бы,

отбросив привычную роль,

трус повел бы себя, как герой,

лгун за правду стоял бы горой,

а мошенник боролся бы за справедливость,

и каждый в жизни играл только самую, самую, самую

достойную роль…

Если бы, если бы, если бы,

если бы такое случилось!

Content

Феликс Кривин
Подражание театру

МОНОЛОГ АВТОРА

ПРЕДЛАГАЕМЫЙ РЕПЕРТУАР

ЕЩЕ НЕ ТЕАТР

Пролог к театру

Анонс

Вниманию зрителей

Увертюра

Место действия

Зрительный зал

Выход

АЗБУКА ТЕАТРА

Азбука театра

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА (Из классического репертуара)

Дон-Кихоты

Троя

Одиссеи

После Трои

Янус

Мидасов суд

Орфеи

Сократ

Герострат

Комедия масок

Йорик

Панург

Слово

Фауст

Дон-Жуан

Мушкетеры

Квазимодо

Фигаро

Молчалины

Монтекки и Капулетти

Философские камни

Действующие лица

ДЕДАЛ И ИКАР (Античная трагедия)

Действуют:

1

2. Ящик Пандоры

3

4. Адмет и Алкестида

5

ЧЕЛОВЕК НА ОЛИМПЕ (Античная комедия)

Действуют:

Сцена 1

1

2

3

4

Сцена 2

1

2

3

4

5

Сцена 3

1

2

3

4

5

Сцена 4

1

2

3

4

ДУАЬСИНЕЯ ТОБОССКАЯ (Семейная хроника)

ТОЖЕ ТЕАТР

Вступительный монолог

Мальбрук в поход собрался

Пирровы победы

Герод великий

Конец Долабеллы

Последний Ромул

Третий крестовый поход

Три Генриха

Испанское наследство

АМУР

ЗЕЛЕНЫЙ ВЕРБЛЮД (Романтическая фантазия)

КОГДА ФЕЯ НЕ ЛЮБИТ (Сказка-быль)

В СКАЗКЕ ДЕЙСТВУЮТ:

1

2

3

4

ПРОИСШЕСТВИЕ (Памфлет-детектив)

1

2

3

4

5

6

7

УЖЕ НЕ ТЕАТР

Завтрак. Обед. Ужин

Сорок два банана

Экспонат 212

РЕПЛИКИ ПОД ЗАНАВЕС

ЭПИЛОГ