Парабеллум. СССР, XXII век. Война в космосе (сборник)

составитель Сергей Чекмаев

Майк Гелприн, Наталья Анискова

Мой человек из СССР

1. Олег

Теряя скорость, самолет прокатился по взлетно-посадочной, заложил под конец крутой поворот и вырулил к ангару.

Полковник Лунев встречал меня у трапа. Мы обменялись рукопожатием.

– Ну как там? – Голос у полковника едва ощутимо дрогнул.

Я пожал плечами. Ненавижу общие вопросы. «Как там?» Да никак. Ни там, в столице готовой сгинуть в ядерной войне южной страны. Ни там, в столице страны северной, которая сгинет на пять минут раньше или позже. Ни здесь, на крошечном клочке земли, разделяющем эти страны. На перешейке, где в тщетных попытках уберечь венерианскую цивилизацию обретается горстка советских миротворцев.

– В Москву радировали? – обреченно спросил я.

– Да, конечно. Ваши доклады отправили экстренной связью. Все четыре.

– И что?

– Как обычно, – полковник криво усмехнулся. – Просят соблюдать осторожность и проявлять терпимость. Напоминают о политике невмешательства, самоопределения. Всё то же самое.

Подкатил шикарный лимузин, подарок советскому посольству от сеньора Очоа, президента Саулии. В президенты Очоа выбрали лет пятнадцать назад, а потом забыли переизбрать.

Мы покинули крошечный аэропорт, пронеслись мимо космодрома, миновали казармы. Когда достигли наконец жилой зоны, полковник спросил:

– Сколько осталось, по-вашему?

Я не сразу понял, о чем он. Я думал совершенно о другом. Думал о Лауре. О ее точеных, распахнутых в стороны ножках, о тонком почти неуловимом аромате, от нее исходящем, о ее руках, еще недавно обнимавших меня, о черных влажных глазах, о…

– Сколько осталось? – повторил полковник.

– Что вы сказали? – вернулся я к действительности. – Ах да. Не знаю. Год. Полгода. Месяц. Может быть, и того меньше.

– Глупо, – сказал полковник. – Мы могли бы спасти их. Хорошо, пусть не всех, пусть только южан, эта северная сволочь того не заслуживает. Примитивный десант, хватило бы пяти линейных крейсеров. Элементарный блицкриг, считай, учебный, с минимальными потерями. С нашей стороны, я имею в виду, им бы, разумеется, досталось изрядно. Три-четыре превентивных удара с орбит по ракетным базам. Пара упреждающих по аэродромам. Потом десант. Заняло бы от силы неделю.

– Считайте, я этого не слышал, – сказал я.

– Да бросьте, полпред. «Не слышал», – сказал полковник, как сплюнул. – Что вы сделаете? Доложите о моем вольнодумстве? Валяйте. Меня выпрут в отставку. Исключат из партии. Полагаете, я хоть на минуту пожалею об этом? Хоть на секунду, полагаете, пожалею? Проклятье! Да лучше гнить где-нибудь под Саратовом, чем сидеть здесь на пороховой бочке и ждать, когда на голову свалится носитель средней дальности.

Он опустил голову и замолчал. Он знал, что я согласен. И я знал, что он знает. Только говорить об этом было нельзя. Ему, командиру дислоцированного на Венере ограниченного воинского контингента – нельзя. А мне, полномочному представителю Советского Союза, послу при обоих венерианских правительствах – тем паче.

2. Олег

Двое суток я добросовестно пробездельничал. На третьи выбрался на свет божий. Шел мелкий косой дождь, задувал промозглый ветер с океана, тучи надежно обложили солнце. Я поднял воротник плаща, нахлобучил на глаза шляпу и отправился в полпредство.

В кабинете было пусто. Товарищ Бессонов, мой зам и помощник, он же по совместительству секретарь и личный пилот, отсутствовал. Я уселся за стол и перебрал бумаги. Директивы из Москвы, поступающие в астрономических количествах, не читая, отправил в поглотитель. Бегло пролистал местные cводки, заботливо распечатанные Бессоновым. Отправил их вслед за директивами и подключился к Сети.

В личной почте меня ждало письмо от Лауры. Я невольно покраснел, прочитав его. Лаура не привыкла стеснять себя условностями. На прекрасном литературном саулийском она подробно излагала, что испытывала, когда мы были вместе. И выражала желание повторить это как можно скорее.

«Как можно скорее» означало через полтора местных месяца. Столько я провел при кабинете президента Саулии, столько же мне теперь предстояло пробыть в Нарсии при дворе ее канцлера.

3. Олег

Его Совершенство канцлер Штольц, единоличный и абсолютный диктатор Нарсии, назначил аудиенцию через два часа после моего прибытия. Здесь всё делали быстро, в этой военизированной, превращенной в дисциплинарный лагерь стране. Быстро отдавали приказы и немедленно их выполняли. Быстро принимали решения и споро их воплощали. Быстро жили. И умирали тоже быстро.

Аудиенц-зал был полон народу неопределенного статуса. Замершего по стойке «смирно» индивида в стандартном сером мундире, серых же брюках и тупоносых шнурованных ботинках можно было принять за человека государственного. Можно было и за офицера штурмовиков в штатском. А можно – за душегуба из диктаторской личной охраны, умельца дел заплечных и дел палаческих.

Я увидел Грету, когда пересек аудиенц-зал по прямой и оказался прямо перед диктатором, в пяти шагах от него. Грета стояла у Штольца за спиной, в компании четырех нарсийских красавиц. Она тоже была в сером, как и прочие, но грубое мешковатое сукно ее не уродовало и даже не портило. Длинные светлые волосы оттеняли строгое лицо с холодными серыми глазами и тонкими губами в струнку.

Впрочем, я знал, как эти глаза умеют меняться и заволакиваться, а губы – раскрываться и становиться чувственными и сладкими.

Я сдержанно поклонился и принялся по-нарсийски зачитывать рутинное приветствие. Его Совершенство внимал с плохо скрываемым нетерпением. И едва я добрался до заверений генсека в уважении и добрых намерениях, канцлер резко поднялся и вскинул руку.

– Довольно, – каркнул он. – Мы здесь не любим церемоний и предпочитаем обходиться без них. У меня есть предложение к правительству СССР, конкретное и прямое. Я передам его вам с глазу на глаз. А теперь, господа!.. – повысил голос диктатор.

Десятки пар каблуков разом щелкнули, затянутые в серое нарсийцы замерли.

– А теперь оставьте нас одних.

4. Грета

У входа в аудиенц-зал нас досматривают со всем усердием – еще бы, пять самых красивых женщин страны. Символы нации. Мясо идеальной формы. Стоя за спиной диктатора, мы олицетворяем чистоту, строгость, благородство… Ха! Один только отбор Прекрасных нарсиек – образец благородства и строгости. У Бригит лошадиные ступни, но она генеральская дочь. Задница Ингрид едва втискивается в форменные платья, но Ингрид – любовница вице-канцлера. Сутулая Эльза – сестра крупного фабриканта. Хельга – племянница начальника охраны, и это важнее, чем жидкие волосы. Удивительное дело, но я не родственница и не любовница. И отбор в число Прекрасных прошла на общих основаниях.

Отбор этот канцлер Штольц впервые объявил десять лет назад. Видимо, в столице свежие и красивые девки закончились. Помню, мать сказала мне, двенадцатилетней: «Лицо, фигура и девственность, Грета. Ты должна сохранить их. Это твой шанс выбраться из провинции, попасть в столицу…»

Что ж, лицо сохранить оказалось довольно просто. Фигуру – чуть сложнее. Гимнастика, плавание и силовые единоборства: по четыре-пять часов в сутки. С девственностью пришлось труднее всего. И потому, что отбоя не было от желающих меня ее лишить. И потому, что к совершеннолетию я уже с ума сходила от неудовлетворенных желаний.

В результате в столицу я попала. Оказалось, что резиденция Его Совершенства не в лучшую сторону отличается от стылого маленького домика на нарсийских задворках. Да и с чего бы ей отличаться…

Двадцать лет назад генералу Штольцу удался военный переворот. Свержением и казнью президента этот плюгавый подонок не ограничился. Добрую половину государственной верхушки он перебил, оставшихся в живых раскидал по тюрьмам. Бывших соратников велел расстрелять, недовольных и несогласных – вздернуть, так что вскоре страна превратилась в военный лагерь.

Генерал Штольц возвел себя в канцлеры и наградил титулом «Его Совершенство». Ну а вешал и расстреливал он в новой ипостаси не хуже, чем в прежней.

В провинциях и городах теперь вместо губернаторов и бургомистров заправляли армейские полковники. В школах ввели воинские дисциплины, срок службы увеличили с трех лет до пяти. И лишь в столице порядки соответствовали прежним, исконным: распутство, предательство, доносы и обыски.

Дворец-резиденцию, доставшуюся в наследство от покойного президента, Его Совершенство живо перекроил в казарму. Вместо балов в ней теперь проводились офицерские вечеринки. Вместо министров расхаживали гвардейцы. Вместо светских сплетен травили сальные анекдоты, а вместо куртуазных бесед отдавали рапорты…

Досмотр всё не заканчивался. Двое охранников по очереди водили сканерами поверх платья каждой из нас. Затем «для верности» руками – тоже по очереди. Я едва удержалась, чтобы не врезать коленом сопящему у ног оберлейтенанту.

Наконец нас пропустили в аудиенц-зал и расставили, словно игровые фишки, на положенном месте – у Штольца за спиной. Ингрид и Бригит принялись шептаться, как провели ночь: обе участвовали в попойке, устроенной вице-канцлером. Чистота, строгость, благородство… Я покосилась на девиц и фыркнула. Обе заткнулись.

Аудиенц-зал понемногу заполнялся людьми: прибыли напыщенные чиновники из государственной канцелярии, за ними появились личные охранники Его Совершенства. Дежурный оберст из штурмовиков проорал «Смирно!».

Заткнулись все. В зале стало тише, чем в склепе. И вот в этой тишине едва слышно открылась задрапированная шелковой портьерой дверь, через мгновение раздались шаги диктатора. Приблизившись, канцлер скользнул по нам липким взглядом. Глаза у Штольца темные и непроницаемые, словно затянуты паутиной. Пора бы привыкнуть за два года, но я с трудом уняла дрожь отвращения.

Диктатор уселся в кресло, почти трон, и армейские горнисты протрубили ритуальное приветствие. Второй слева, сучий сын, умудрился при этом сфальшивить.

А потом… Так не бывает, но секунды растянулись в часы. Под ложечкой засосало… Наконец распахнулась тяжелая резная дверь, и в аудиенц-зал вошел советский посланник. Мой Олег. Мой человек из СССР. Кровь в висках застучала. Я держалась ровно, как подобает Прекрасной, однако глаза против воли обращались туда, к шагавшему через аудиенц-зал мужчине. Олег остановился в пяти шагах от диктатора и, щелкнув каблуками, начал зачитывать приветствие. Поймав его взгляд, я подобралась.

Канцлер внезапно поднялся и на полуслове оборвал посла. Затем скомандовал всем убираться. Офицеры, чиновники, охранники потянулись к дверям.

Выйдя, я свернула в полутемный коридор, ведущий к жилому корпусу для женского состава. Ускорила шаг, затем перешла на бег. Скорее! Нужно переодеться и причесаться. Как назло, на туфле ослаб ремешок, я присела на скамью в одной из коридорных ниш – подтянуть его. И едва нагнулась, до меня донеслись голоса. Я прислушалась: Хельга и Бригит занимались любимым делом – сводили сплетни.

– А он хорошенький, этот русский! – пропищала Бригит.

Я едва не рассмеялась. Как можно называть Олега хорошеньким, будто он обычный нарсийский хлыщ.

– И сразу видно – не дурак погулять, – отозвалась Хельга.

– А надутая стерва Грета смотрит на него, как на свой кусок мяса. Наверное, думает, что он ее любит, – хихикнула Бригит.

– Точно. Надеется, что заберет ее с собой на Землю. Ты заметила, как эта плутовка смотрит на нас с тех пор, как он появился в Нарсии?

Бешенство поднялось изнутри и охватило меня мгновенно. Я вылетела из ниши в коридор. Крюком справа засветила Хельге под челюсть и добавила ногой в живот, когда та свалилась. Поймала Бригит за космы, рванула, выдрала клок и на прощание наградила обеих коллег пинками под тощие задницы.

Через пять минут я была в своей келье. Принять ванну, высушить волосы – на всё про всё полчаса. Теперь нарядиться. Не в серую мышастую ветошь, а в белое платье из гладкой шерсти. Напоследок я посмотрелась в зеркало. На миг замерла. Прекрасная собралась бежать на свидание, задрав подол – словно казарменная шлюха…

Олег, казалось, стоял за дверью и сжал меня в объятиях сразу, едва отворил на мой стук.

– Грета…

Голова закружилась. Я прижималась к Олегу и чувствовала, как теряю волю, разум, ничего не остается от меня. Разлетается осколками вселенная, и исчезает, пропадает в ней всё кроме рук, губ, плеч…

5. Олег

– Присаживайтесь, господин посол, – диктатор кивнул на массивное, с витыми позолоченными ручками кресло. – Я обойдусь без предисловий. У меня к вам предложение.

Он походил на гусеницу. Мелкую, тощую и дряблую гусеницу с вытаращенными стрекозиными глазами. Мутными, ко всему.

– Это предложение касается вас лично, – продолжил Штольц. – Оно не имеет ничего общего с представительством вашей страны.

– Слушаю вас.

– Речь пойдет об этом южном сброде.

Я невозмутимо пожал плечами. Ненависть к южной расе нарсиец впитывал с молоком матери. А затем на протяжении всей его жизни государство заботилось, чтобы ненависть не ослабела. В Саулии образ нарсийца с кривым ножом в руке преследовал граждан в кошмарных снах от рождения и до смерти.

– Слушаю вас, – повторил я.

– Война неизбежна, посол, вы это знаете так же, как и я. На венерианской земле нет места двум нациям, на ней должна жить только одна. Сильнейшая.

Я скрестил на груди руки. Что ж, у Штольца были предшественники. Удивительно, насколько власть имущим свойственно забывать историю. Со времен Третьего рейха прошло немногим больше двухсот пятидесяти лет.

Сотню лет назад, на рубеже двадцать первого и двадцать второго веков, когда удалось построить универсальный преобразователь атмосферы, человечество ринулось в космос. Ведущие державы довольно мирно поделили Марс и схлестнулись в главном поясе астероидов, колонизация которых сулила огромные дивиденды. В отличие от Венеры, которую отдали на откуп любому желающему. Откупщиками оказались страны Латинской Америки. Пока СССР, США, Япония и Евросоюз надрывались в локальных войнах между орбитами Юпитера и Марса, латиноамериканцы бросили на освоение Венеры объединенный бюджет двадцати стран. И преуспели – Саулия, южная, плодородная часть единственного пригодного для жизни материка, за какой-то десяток лет была колонизована и приняла первых поселенцев. Еще через пять лет северную часть того же материка, названную Нарсией, принялись заселять потерпевшие поражение в астероидной войне европейцы. Тысячи и тысячи граждан отколовшихся от Евросоюза Германии, Австрии и стран Бенилюкса отправились искать счастья на новой родине. Пустынной, с суровым климатом и скудными природными ресурсами.

Нарсию и Саулию разделял узкий перешеек, и первый конфликт не заставил себя ждать. За ним последовали другие, всё более кровопролитные, вскоре обстановка стала критической. Введением ограниченного воинского контингента СССР положил конфликтам конец. Надолго ли, не знал никто. Саулийцы со свойственной южанам беспечностью, видимо, считали, что навсегда.

– Сейчас у нас идеальная ситуация, – медленно проговаривая слова, сказал Штольц. – Мы можем избавиться от южной швали и при этом уцелеть. Откладывать нельзя. Они отстают от нас, сильно отстают, но через какой-нибудь десяток лет южные технологии всё же разовьются настолько, что война будет означать гибель планеты в целом.

– А идея разоружения, – спросил я насмешливо, – вам в голову не приходила?

Диктатор улыбнулся и стал похож уже не на гусеницу, а на мелкую ядовитую змею.

– Эта идея для слабаков, – сказал он. – У меня предложение. Вы снимаете кордон. Всего на сутки. Пропускаете нарсийские войска на юг. После чего положение на перешейке станет критическим, и вам ничего не останется, как убраться. Что ваши люди и проделают. Все кроме вас лично. Вы – остаетесь и становитесь вторым лицом на Венере после меня. Я позабочусь инсценировать вашу гибель, для своего начальства вы будете считаться мертвецом. Ну как? Согласны?

Я ошалело смотрел на него. «Ну и сволочь!» – билась в висках единственная мысль, вытесняя все остальные. Потрясающая, абсолютная сволочь.

– Вы не в своем уме, – сказал я наконец.

– В своем, в своем, – благодушно улыбнулся диктатор. – Вы ведь, по сути, чиновник, господин посол. Так, никто – мелкая партийная сошка, винтик. Я предлагаю вам неограниченное богатство и власть. Любые капризы, любые желания, любые женщины – всё, что пожелаете.

Я с трудом унял злость.

– И что же будет, если я не соглашусь? – спросил я, стараясь, чтобы голос звучал бесстрастно.

– Вы не догадываетесь?

– Допустим, нет.

– Тогда мне придется взять грех на душу и рискнуть. Я уничтожу вас. Смету ваш кордон с перешейка и утоплю в море.

– Вы не осмелитесь, – бросил я. – За нас отомстят раньше, чем вы успеете порадоваться, что нас больше нет.

– Ну-ну, – диктатор поднялся. – Не осмелюсь, говорите? Возможно, вы правы. А возможно, и нет. Какое дело Советскому Союзу до вас и горстки ваших людишек, посол? У вашей страны мало других забот? Да, СССР, конечно, превосходит нас в технологиях. Но вот захотят ли из-за вас со мной связываться? Думаю – нет. Тем более что я извинюсь. Выражу, так сказать, соболезнования. Пойду на уступки.

– Вы ошибаетесь, – сказал я. – Из-за меня как такового ничего, конечно же, не затеют. Затеют по другой причине. Из принципа.

– Что ж, – Штольц прошагал к двери, распахнул ее. – Не смею задерживать, господин полномочный представитель. Рекомендую вам подумать. Время есть. Скажем, месяц. Или даже два. Устроит вас два месяца? Погостите у нас, поразвлекайтесь. Оцените нарсийское гостеприимство. Не каждый может похвастаться, что в постели у него символ нации.

6. Лаура

Ночь вытянулась в струну и рассеялась в пепельно-белесое утро. Сладковатый запах цветов смешался с туманом и вполз в раскрытое окно. Я проснулась ни свет ни заря, лежала и прислушивалась. Внизу позвякивала посудой кухарка. На улице просигналил автомобиль молочника. Я прислушивалась к новому дню и к радости, нарастающей медленными аккордами где-то внутри. Неделя… Осталась всего лишь неделя, а потом прилетает Олег.

– Олег, – его имя так вкусно перекатывается между языком и нёбом.

В соседней спальне послышались шаги мужа. Я зарылась лицом в подушку – притворилась на всякий случай спящей. Дверь отворилась.

– Лаура, жду тебя в столовой. Не проспи завтрак.

Я поморщилась и не стала отвечать. Странная у супруга блажь – я должна завтракать вместе с ним. Можно подумать, без меня у него испортится аппетит…

Когда я спустилась, Лоренцо уже сидел на обычном месте во главе стола. При виде меня он нахмурился.

– Лаура, что это за непотребно короткое платье?

– Домашнее, дорогой.

– В нем же нельзя ни присесть, ни наклониться…

В столовую вплыла горничная с подносом, и Лоренцо умолк.

Я посмотрела на часы, висящие на стене напротив. Еще сорок минут его присутствия. Лоренцо развернул газету и принялся изучать новости.

– Оборонительная мощь растет… Угрозы Нарсии – фикция… Саулия готова к вторжению северян, – зачитал заголовки муж и свернул газету. – Сказки всё это, – убежденно заявил он. – Не будет никакого вторжения. А если будет, то мы мигом с ними управимся.

Лоренцо, пусть и заведовал департаментом образования, о войне поговорить любил. И сейчас завелся.

– … С нашим климатом, с нашими ресурсами, с такой армией… Растопчем этот северный сброд в три дня, пискнуть не успеют.

Я кивала время от времени. На ум пришел недельной давности разговор у жены министра здравоохранения. Сидевший в роскошной гостиной военный совершенно не вязался с изысканной обстановкой. Грубоватый полковник напоминал медведя, забавы ради усаженного на диванчик. Кто-то из гостей поинтересовался, что тот думает о войне.

– Нас размажут в кровавую кашу, – отозвался полковник. – Парады и мундиры не заменят техники. Мы отстаем, черт побери, они обогнали нас на поколение. Эти идиоты в министерствах, у которых на плечах задницы, думают, что пронесет. Что можно и дальше бить баклуши, потому что нас больше и мы богаче. Дудки! У нарсийцев тотальная мобилизация и ядерные боеголовки, а у нас никудышная система ПВО и тотальная болтовня.

Мужчины загомонили возмущенно: «А как же армия? А оборонная программа? А что же в газетах…»

– Газеты, разумеется, врут. Как обычно.

– Вы ошибаетесь, полковник, – встрял министр. – В правительстве знают, что делают. СССР не допустит войны.

– СССР, – насмешливо повторил полковник. – Коммунисты. Да что им за дело до нас. Попомните мои слова, господа, – нас ждет война. Экспансия, к которой мы не готовы.

Нет! Не может такого быть! Полковник ничего не знает о Советском Союзе. О русских. Они защитят нас. Они могут.

– А-а… к-когда?.. – спросила, заикаясь, хозяйка.

– В любой момент. Когда вздумается северянам – тогда и…

Я вспомнила этот разговор двухнедельной давности, и по спине в который раз пробежал холодок. Скорее бы приехал Олег! Рядом с ним можно просто сидеть, касаясь локтем и коленом, и почти ни о чем не думать и не решать почти ничего. Разве что выбирать платье, в котором я особенно ему понравлюсь.

Из раздумий меня выдернул звук отодвигаемого стула.

– Так, пора идти, – Лоренцо встал из-за стола. Проходя мимо, тронул пальцем за плечо. – До вечера, Лаура.

– До вечера, – я наклонилась над тарелкой и закусила губу.

С недавних пор, прикасаясь к мужу, я чувствовала себя шлюхой.

Написав письмо Олегу, я спустилась в подвал – в мастерскую. Прохлада, привычные запахи глины, воска и мастики будоражили и успокаивали одновременно. Нужно закончить подарок для Олега. Смешивая раствор, разминая пальцами податливую глину, я вспоминала…

О том, что в его руках мне хорошо, как не бывало никогда в жизни.

7. Олег

Приникнув к иллюминатору, я рассеянно оглядывал унылый нарсийский пейзаж. Самолет набирал высоту, северная столица с предместьями осталась позади, и сейчас под нами была лишь однообразная, куцая и стылая пустыня. Она занимала большую часть страны, переходя в горные кряжи на севере и обрываясь в океаны с запада и востока. А на юге, на узкой горловине разделяющего материк на две половины перешейка, стояли мы. Советские миротворцы, пытающиеся не позволить дерзким, нищим и жестоким истребить изнеженных, богатых и благодушных.

Я откинулся в кресле и закрыл глаза. Перед ними стояла Грета. Так же, как стояла она на пороге, когда я уходил. Растерянная, плачущая – я не думал, что она умеет плакать вообще. Как не думал тогда, в самый первый раз с ней, что ослепительная красавица, символ северной нации, окажется девственницей.

Поначалу я считал, что Грету Его Совершенство под меня подложил. Считал до тех пор, пока однажды ночью, обнимая меня, она не шепнула: «Как же я всё здесь ненавижу, милый. И как же мне повезло, что есть ты». А когда я вскинулся и вопросительно уставился на нее, обвела глазами комнату, задерживая взгляд на вентиляционных отдушинах под потолком. И я поверил. Не знаю почему – шестым, может быть, седьмым чувством осознал, что она говорит искренне.

В прошлый мой приезд в Нарсию мы пробыли вместе полтора месяца. В этот – полтора дня.

– Ты вернешься? – спросила она тихо.

– Да, – соврал я. – И быстрее, чем ты думаешь.

Вернуться означало дать ответ Штольцу. А точнее, попросту его послать. И посмотреть, что из этого выйдет. Посмотреть можно было и издалека. Потому что вблизи означало бы, реши он рискнуть, немедленную мою ликвидацию.

8. Олег

Полковник Лунев, заложив руки за спину, в задумчивости расхаживал по кабинету. И молчал. Я, ссутулившись в кресле, ждал и молчал тоже.

– Так и сказал «… уничтожу вас. Смету ваш кордон с перешейка и утоплю в море»? – прервал наконец молчание полковник.

– Так и сказал.

– Понятно. Хорошая провокация.

– Вы находите?

– Нахожу. Штольц сейчас выжидает и смотрит, как мы отреагируем. Если не предпримем ответных мер, он может рискнуть. Сделает вывод, что мы слабы. Совершенно, кстати, справедливый.

– Какие ответные меры вы имеете в виду?

– Ну, например, – полковник смерил меня взглядом исподлобья, – мы могли бы провести боевые учения. Во время которых одна ракета улетит на север. Случайно. Скажем, по моей халатности. И приземлится в нарсийской столице. И всё – не будет никакого Штольца.

– Вместе со столицей?

– Ну, не со всей. Пострадает только центр. По сравнению с количеством жертв в возможной войне это сущие пустяки.

– Есть еще варианты? – саркастически спросил я.

– Есть. Основной, – сарказма полковник не принял. – Если вдруг у южного недоумка случится озарение, и он на него согласится.

Южным недоумком был господин президент Очоа. А основным вариантом – гипотетическое согласие Саулии на размещение на своей территории советских поселенцев. В количестве, достаточном, чтобы вместе с ними разместить военные базы и тем самым обеспечить безопасность поселенцев, а заодно и страны. Господину президенту Очоа предлагали этот вариант неоднократно. Он с изысканной южной вежливостью неизменно отказывал. Меры опасности господин президент не осознавал. Как, впрочем, и остальные его соотечественники.

– Что ж, – я поднялся. – Послезавтра я буду уже в Саулии. Могу передать господину президенту, что вы его полагаете недоумком.

– Да-да, – рассеянно проговорил полковник. – Передайте ему, пожалуйста.

9. Олег

На этот раз в иллюминаторе виднелась не пустыня, а цветущие сады и возделанные поля. Саулия была настолько же богата и плодородна, насколько скудна и бесплодна Нарсия.

Через несколько часов я увижу Лауру. Одухотворенную, деликатную, чувственную Лауру. В ее объятиях удастся забыть о северной красавице. Необразованной, вспыльчивой и бесцеремонной. И тоже чувственной. Не удастся, понял я миг спустя. Не удастся забыть. Пора уже перестать прятать голову под крыло и разобраться в себе.

Следующие десять минут ушли на извлечение головы из-под крыла и разбирательство. Две женщины. Черт возьми, я никогда не думал, что могу любить двух одновременно.

Стоп, сказал я себе. Что-то нехорошо, неправильно в последней фразе. Только что же? На юге я сплю с южанкой; с северянкой – на севере. Нормальная практика для кочевника, не жить же анахоретом. Только вот… Глагол, понял я. Неосознанно я употребил глагол «любить». Которому во фразе не место. Или…

10. Олег

Лауру я увидел еще с трапа, она стояла в толпе встречающих. Тоненькая, миниатюрная, по плечо одутловатому плешивому верзиле, неизвестно за какие заслуги назначенному в министры. И неизвестно за какие выбранному ею в мужья.

Потом были шикарный лимузин, цветы, поклоны, рукопожатия и церемонные речи. Во время которых я неотступно думал о Лауре и после которых, наконец, остался один на один с президентом.

– Три дня назад, – сказал я, глядя ему в глаза, – я получил ультиматум. Не буду вдаваться в подробности. Результатом отказа может быть война, препятствовать которой нам не удастся. Возможно, советские войска будут вынуждены покинуть перешеек или вообще оставить вашу планету.

– Мне будет крайне не хватать вашего общества, господин посол, – с печалью в голосе проговорил президент.

Я едва удержался от гневной отповеди. Он даже не понимал, что война будет означать для него самого, не говоря о своих согражданах.

– Если начнется война, Саулия будет уничтожена, – жестко сказал я. – Население истреблено. Возможно, в первые же несколько дней.

– При всем к вам уважении, господин посол, – сокрушенно покачал головой Очоа, – вы ошибаетесь. Вам, впрочем, простительно, вы ведь не местный. Давайте я объясню. Саулийцев в десять раз больше, чем северян, на каждого их солдата придется десять наших граждан. Это во-первых. Во-вторых, территория Саулии в шесть раз больше. И, в-третьих, у нас гораздо более развитая промышленность. Им никогда не одолеть нас, господин посол.

– Как же вы не поймете! – сказал я с досадой. – От вашей хваленой армии ничего не останется после первого же массированного удара. От вашей промышленности – тоже. Вы производите автомобили, а Нарсия – танки. Вы – пассажирские аэробусы, а они – бомбардировщики. Вы – атомные электростанции, а они – баллистические ракеты средней дальности.

– Ракеты у нас тоже есть, – благодушная улыбка сошла с лица президента.

Мои слова явно взяли его за живое.

– У вас недостаточно ракет. И никудышная система противовоздушной обороны. Но это не самое главное. Они будут первыми, понимаете? Первыми нанесут ядерный удар. В худшем случае вы успеете ответить. В лучшем – нет.

– Почему «в лучшем»? – озадаченно спросил президент.

– Потому что если не успеете, уничтожена будет только Саулия. А если успеете, то обе страны. И планета в целом вместе с ними.

– Вы рисуете слишком мрачную картину, – благодушная улыбка появилась вновь. – Позвольте сказать напрямик. Мы никогда не согласимся на иммиграцию поселенцев из CCCР, господин посол. Саулия – независимая страна, была таковой со дня основания и будет вечно. Северяне множество раз угрожали нам. Мы не боимся угроз.

– Ядерной бомбардировки, значит, не боитесь тоже?

– Они не рискнут на ядерную. Им прекрасно известно, что у нас есть, чем ответить.

Я поднялся. Он просто не понимал. Не хотел понимать. Разговор был бессмыслен.

– Его Совершенство диктатор Штольц, – предпринял я последнюю попытку, – несколько отличается от своих предшественников, бывших нарсийских президентов. Он – очень рискованный человек. Когда речь идет о нем, рассуждения «они не рискнут» не работают.

– Что ж, – пожал плечами сеньор Очоа. – Вам виднее, вы знакомы с этим мерзавцем лично. Не смею задерживать вас, господин посол.

11. Лаура

Апельсин солнца лениво катился по голубому шелку неба. В Саулии сиеста. Я смотрела на спящего Олега и таяла от нежности. Затем поднялась, нашла на полу шпильки и собрала волосы. Наклонилась над Олегом и долго-долго вдыхала, пила его сон. Выпила весь.

– Лаура… – открыл глаза Олег.

– М-м-м?.. – Я провела носом по его плечу.

– До чего приятно просыпаться в такой компании.

– Только просыпаться? – Я шутливо нахмурилась. – А засыпать?..

– Виноват. Оговорился.

Мы расхохотались. Отсмеявшись, Олег поднялся с постели.

– Я проверю почту, милая.

– Хорошо.

Олег прилетел в Саулию неделю назад. Полдня он провел за церемониями и у президента. За те несколько часов, до сиесты, я уже изныла от нетерпения. А потом шмыгнула к нему в комнату. Снова я чувствовала себя кусочком податливой мягкой глины, с которой мой скульптор может делать что угодно. Снова я была счастливейшей из женщин.

Президент не очень-то утруждал Олега, и все дни были наши, только на двоих. Прогулка на кораблике по проливу, фруктовая роща, ресторанчики Стеклянного квартала, где живут музыканты и художники…

Олег выключил компьютер, откинулся на спинку кресла и зажмурился. Я встревожилась.

– Что-то случилось?

Олег отнял руки от лица и посмотрел на меня внимательно.

– Собирайся, Лаура. Я увожу тебя. Завтра.

12. Олег

Директива из Москвы предписывала эвакуировать воинский контингент в течение трех недель. Там наконец додумались оценить обстановку и признали ее слишком опасной. К нашему прибытию подготовка к эвакуации шла уже полным ходом.

– Что за девица? – скользнув по Лауре небрежным взглядом, осведомился полковник.

– Моя жена.

Полковник закашлялся.

– Простите, полпред. Переведите ей, что она прекрасна.

– Она в курсе.

– Тогда попросите оставить нас вдвоем.

– Поскучай без меня немного, милая, – сказал я Лауре. – Я попрошу товарища Бессонова, он покажет тебе, как мы тут живем.

– Смелый вы человек, – сказал полковник, когда мы остались одни. – Отчаянный. Воистину рыцарский поступок.

Отвечать я не стал. «Рыцарский» в переводе с эзопова языка на разговорный означало «глупый». Или даже идиотский. Женщина из другой страны, даже с другой планеты. С иной культурой, привычками, с иным укладом. Деликатная, одухотворенная, нежная, смотрящая на меня как на полубога. Что я с ней теперь буду делать?.. Я ведь даже не могу сказать, что люблю ее.

К чертям! Я ее вытащил. Рыцарский, глупый, идиотский – этот поступок был правильным. Может быть, самым правильным за всю мою жизнь.

– Не жалко остальных? – глядя в сторону, спросил полковник.

– А вам? – парировал я.

– Мне – да. Когда пришла директива из Москвы, я отдал команду на запуск.

– Что?! – спросил я ошеломленно. – На какой запуск?

– На запуск ракеты, естественно. За минуту до старта я приказ отменил.

– Вас судили бы, – пробормотал я растерянно. – Вас бы приговорили за это к расстрелу.

– На расстрел я согласился бы с радостью, – криво усмехнулся полковник. – Не в нем дело, полпред. Мне, знаете ли, пришло в голову, что я не вправе умертвить полмиллиона человек. Даже если их смерть спасет полмиллиарда.

С минуту мы молчали.

– У нас есть две недели, – прервал паузу полковник. – Вернее, у вас. За это время можно было бы сделать многое.

– Что вы имеете в виду?

– Вы не поняли? Извольте, я растолкую. Две недели достаточно, чтобы убрать эту сволочь, его северное совершенство.

– В каком смысле? – спросил я оторопело.

– Удавить. Пристрелить или зарезать вряд ли удастся, там же, по вашим словам, обыскивают. У вас есть человек, который вполне может это проделать по вашей просьбе. Вернее, которая. Она, я слыхал, в неплохой физической форме.

Я поперхнулся. Бессонов. Исполнительный, дружелюбный, услужливый сукин сын. Постукивающий на меня в свободное от дружелюбия и услужливости время.

– Вы считаете, я готов послать Грету на смерть? Даже если предположить, что она согласится?

– Нет, – проговорил полковник медленно. – Не считаю. Увы. Свой рыцарский поступок вы уже совершили.

13. Грета

– Отпусти-и-и! – визжала Ингрид.

Я придавила паршивку к полу коленом и удерживала за руки.

– Объясняю для идиоток. Нечего трепать мое имя вместе с именем посла. Ты поняла? – Я сильнее прижала коленом.

– Поняла, – выдохнула в ответ Ингрид.

Началось с того, что Эльза обронила в коридоре: «Бедная Грета».

– Так ей, сучке, и надо, – возразила Ингрид. – Посол удрал, а ее с собой забрать забыл. Зато как задавалась…

Я услышала эти слова, стоя за дверью своей комнаты, утром, перед выходом в аудиенц-зал. Из комнаты я не вышла – вылетела – и начала с Ингрид. Сшибла ее с ног подсечкой и приложила мордой об пол. Потом взялась за Эльзу.

После отъезда Олега я места себе не находила. Когда мы расставались две недели назад, я подумала, что вижу его в последний раз. И теперь бесилась, колотила товарок, собачилась с охраной.

Я отпустила Ингрид, отвесила пинка Эльзе и пошла в аудиенц-зал. Уже там я почувствовала, как сердце колотится, и успокоиться не могла.

А потом… Горнисты протрубили положенное приветствие, распахнулась дверь, и я чуть не закричала от радости…

– Грета!

Олег все-таки прилетел. И целовал меня сейчас так, что коленки подламывались…

Потом осколки вселенной вернулись на свои места. Олег приподнялся, опираясь на локоть, и разглядывал меня, как будто впервые видел. Я смутилась.

– Что-то не так?

– Нет, Грета. Всё так… Скажи… завтра Штольц дает прием? – напряженно спросил Олег.

– Конечно.

– И ты присутствуешь?

– Само собой.

Странно. Никогда он меня об этом не спрашивал…

– Ты будешь стоять у него за спиной как всегда?

– Нет, буду сидеть у него на коленях!

Да что же такое? Зачем спрашивать об очевидном? Я приподнялась и взглянула на Олега. И наткнулась на такой взгляд… Будто он сам себя готов убить.

Утром я открыла глаза в положенное время – на рассвете. Олег сидел за столом и постукивал запечатанным конвертом по столешнице. Удивительно – я всегда просыпалась первой.

– Доброе утро, Грета, – Олег обернулся, и я испугалась: за ночь он как будто лет на десять постарел. Складки у рта стали резче, кожа на скулах натянулась…

– Ты спал?

– Немного, – Олег поморщился, будто у него болел зуб. – Одевайся. И как можно быстрее.

Я торопливо одевалась и гадала, что происходит. Что-то странное и тревожное, я всей кожей чувствовала. Пальцы не слушались, и застегнуть платье не получилось – мелкие пуговицы ускользали из рук. Я подошла к Олегу и повернулась спиной.

– Застегни.

Олег взял меня за плечи, развернул к себе, посмотрел внимательно.

– Cейчас за тобой придет товарищ Бессонов.

– Зачем?!

Бессоновым с обязательной добавкой «товарищ» Олег звал дюжего детину с гладко зализанными волосами, который двух слов на нарсийском связать не мог и состоял при после, словно дуэнья при молодице.

– Вот этот конверт, – Олег кивнул на стол, – надо вручить полковнику Луневу. Это командир миротворческих войск. Внутри – важная и срочная информация. Мне нужно задержаться здесь, в Нарсии, иначе я доставил бы его сам. – Олег взял меня за подбородок и заглянул в глаза. – Грета, прошу тебя, сделай, как я говорю.

Растерянная, я кивнула.

Затем был посольский лимузин, аэродром и миниатюрный, похожий на головастика самолет.

Я сидела в салоне этого недоношенного самолета и пыталась сообразить. Странно, что Олег выспрашивал у меня о том, что и так известно. Тщательно выспрашивал, пытливо, и глядел при этом так, словно от моего ответа зависело что-то очень важное. От того, буду ли я, как обычно, стоять за спиной у Штольца.

Значит, зависело, поняла я. Диктатор, и я сзади, в пяти шагах. Олег хотел просить меня о чем-то, но так и не попросил. О чем-то, что было необыкновенно, отчаянно важным. А вместо этого попросил другое. Убраться из столицы с дурацким конвертом. Можно подумать, что его не мог передать этот напыщенный индюк товарищ Бессонов. Я улетела, а Олег остался. Значит…

До меня внезапно дошло. Сразу, в один миг я поняла, что именно это значит.

Я вскочила, прыжком покрыла расстояние до пилотской кабины и заколотила в дверь.

– Разворачивай! – орала я, надрывая глотку. – Разворачива-а-а-а-ай!

Дверь распахнулась. Товарищ Бессонов стоял в проеме и моргал, вылупившись на меня.

– Назад! – Я схватила его за грудки. – Разворачивай самолет, гадина, сука, сволочь!

Он дернулся, высвободился от захвата и залепетал что-то на своем иноземном языке. Затем отпихнул меня и попятился обратно в кабину.

Я рванулась к нему. Срубила его ребром ладони. Саданула локтем в висок и метнулась вовнутрь.

На пульте перемигивались разноцветные лампочки. Управляемый автопилотом самолетик, как ни в чем не бывало, уносил меня прочь.

Я отчаянно заколотила по клавишам, рванула на себя вычурной формы рычаг, врезала кулаком по панели. Проклятье, я понятия не имела, как всё это работает!

Я не видела, как сзади подобрался очухавшийся Бессонов. Удар в затылок бросил меня грудью на приборы и вышиб сознание.

14. Олег

– Что ж, признаюсь, вы удивили меня, – озадаченно протянул Штольц. – Но я рад, рад. Итак, вы согласны?

– Каковы гарантии, что вы выполните свое обещание, если я соглашусь? Вы обещали, что я стану вторым человеком на планете после вас.

Я сидел в том же кресле с витыми позолоченными ручками, диктатор расхаживал по зале. До него было десять шагов. Оттолкнуться, три прыжка, максимум четыре. Успею ли? Я забыл, когда в последний раз дрался. Наверное, в детстве, в пионерлагере. А сейчас предстоит не драться. Сейчас надо убить. Свернуть ему шею. И уложиться при этом в пять секунд, больше мне не дадут, охрана прямо за дверью.

Грета сделала бы это наверняка. Сделала бы из любви ко мне. Ей хватило бы и секунды. А в следующую секунду ее бы не стало. А я – я наслаждался бы жизнью с Лаурой. С одухотворенной, нежной, изысканной…

– Гарантии у вас будут, – проскрипел Штольц. – Должность губернатора Саулии вас устроит? Для начала.

Я подобрался. Боже, как не хочется умирать. Сколько же у меня шансов его прикончить… Двадцать процентов? Тридцать, пятьдесят? И ни одного шанса выжить, независимо от исхода дела. Ни единого.

– Устроит, – сказал я. – Только вот что…

– Да. Что же?

Я, оттолкнувшись от пола, бросился на него.

15. Лаура

Я часто думаю, что давно должна была умереть. Было время, что я очень хотела умереть. Отчаянно хотела – жить было незачем.

И было время, когда я боялась, что умру. Я выжила только потому, что была она. Та, что вытащила меня, вытянула из отчаяния и тоски. Моя названая сестра Грета.

16. Грета

Вчера приходил полковник Лунев. Он славный старик и всякий раз приносит Олегу гостинцы. Полковник вышел в отставку одиннадцать лет назад после того, как…

Я до сих пор прихожу в бешенство, когда думаю о том, что случилось одиннадцать лет назад. О том, что моя страна сгорела в огне. Потому что человек, которого я любила, не сумел мной пожертвовать. Он предпочел пожертвовать собой, и жертва эта оказалась напрасной. Он не был рожден, чтобы убивать. И чтобы любить – не был. Он не сумел убить, мой человек из СССР. Так же, как не сумел дать мне счастье и не сумел дать его Лауре.

Мы с Лаурой живем в его доме, под Ленинградом, в России, откуда он родом. Дом достался нам по завещанию. Оно было в том конверте, который я отвезла полковнику.

Я хотела убить Лауру. Сначала, когда узнала, кем она ему была. Потом, когда узнала, что она носит ребенка. Того, которого должна была носить я.

А потом, когда нянчилась с ней, высохшей от жестокого токсикоза, когда сутками просиживала у ее постели в больнице и думала, что не уследила, не уберегла – хотела убить себя.

Я больше не хочу убивать. У меня растет сын. Ее сын – наш общий с ней ребенок. Родившийся вопреки гибели второй от Солнца планеты, вопреки всему.

– Мама Грета, – говорит Олег и смотрит на меня такими же глазами, какие были у него. У моего человека из СССР.

Юрий Бурносов

Черные звёзды, золотое небо

– Это был кусок жизни, – сказал я.

– Да, кусок жизни, – подтвердил он.

Джек Лондон. Тропой ложных солнц

Караван, шедший к Марсу, был невелик. Шесть советских грузовых транспортов, малый крейсер «Маршал Ахромеев» в качестве флагмана плюс сборный конвой – пара кубинских корветов, гэдээровский фрегат «Роза Люксембург» и старенькая база истребителей «Партизан Джурич» под флагом Югославии.

Лейтенант Вентухов следовал на Марс на «Ахромееве». С Плесецка туда вскоре должен был отправляться армейский челнок. Точно из такого же челнока сейчас выносили раненых, доставленных с госпитального корабля «Академик Вишневский». Вентухов сидел за столиком в небольшом ресторанчике, пил индийский растворимый кофе и хорошо видел сквозь панорамное окно, как их перегружают на санитарные платформы. По идее, каждому раненому полагалась специальная капсула – герметичная, с системой жизнеобеспечения и абсолютной стерильностью внутри, но сейчас их попросту перетаскивали на носилках. Многие ковыляли сами, поддерживаемые медиками. Раненых было много.

– Не хватает, – громко сказал капитан-десантник, присаживаясь за столик.

– Простите?! – не понял Вентухов.

– Не хватает, говорю, капсул, ля, – повторил капитан, с треском сворачивая пробку с бутылки «Столичной». – Я же вижу, о чем ты задумался. Водку будешь?

Вентухов пить не хотел, потому что и без того не слишком хорошо переносил челночные перелеты, но отказываться не решился – уж больно дружелюбным и в то же время угрожающим выглядел капитан.

– Буду, – кивнул Вентухов.

– Молоток, – обрадовался капитан и налил по половине стакана. – А твое пиво, ля, на запивку пойдет.

Вентухов с сомнением посмотрел на ополовиненный бокал «Жигулевского». Без закуски, значит.

– Давай за знакомство, – предложил капитан, поднимая свой стаканчик. – Меня Витя зовут. Витя Глухов, ля.

– Сергей, – представился Вентухов.

Они беззвучно чокнулись, капитан умело проглотил водку, фыркнул и заметил:

– На Марсе наркомовские хуже, ля. Или тыловики бодяжат. Эти крысы, ля, на всё способны. Отливают себе в канистры, потом продают или меняются друг с другом на барахло…

– А вы… А ты давно оттуда? – осторожно спросил Вентухов, только сейчас разглядевший на груди Глухова ленточки ордена Красного Знамени, двух «Звездочек» и медали «За отвагу».

– Позавчера, – мрачно сказал капитан и отхлебнул глоток из пивного бокала. – В отпуске, ля. Отдыхаю. Воин, бывший на часах, отдыхает, сняв мундир, в неглиже.

Видимо, Вентухов посмотрел на него несколько странно, потому что капитан добавил:

– Козьма Прутков, ля. Был такой поэт лет двести назад.

– А-а… – Вентухов помолчал. – А чего здесь застрял?

– Я сам-то из Чернигова. А тут у меня баба, ля. Врачиха, специалист по регенерации конечностей. Сейчас на дежурстве в транзитном госпитале, ля, вот я и вышел освежиться. Ну и позырить, вдруг кто знакомый попадется, туда-сюда постоянно летают. А ты, видать, шаттл ждешь?

Шаттлом космические челноки называли теперь редко, гнушаясь враждебного американского слова.

– Ага, челнок, – не став играть в конспирацию, сказал Вентухов. Не шпион же, в самом деле, этот симпатичный капитан. – Я после училища.

– По роже видно салабона, – заметил Глухов, вновь разливая водку. – Пехота, ля… Да ты не обижайся, Серый. Я ж по-доброму. Какое училище?

– Минское.

– У меня кореш был из Минского, – оживился капитан. – Саня Богораз, ля… Не знаешь такого?

– Не знаю, – развел руками Вентухов. – Он же, наверно, раньше меня закончил?

– Наверно, раньше. Его два года назад убили при штурме Инкермана, ля.

Инкерманом называлась большая база сепаратистов, которую два года назад так и не взяли, понеся огромные потери. Вентухов помнил, как на занятиях подполковник Шереметьев объяснял, почему это произошло и какие ошибки допустило командование. Он же сказал, что генерал-полковник Цховребов, руководивший операцией, застрелился. После этого на Шереметьева наехал училищный замполит Носов, обвиняя в пораженчестве и дискредитации линии партии. Шереметьев – Герой Советского Союза, инвалид с пересаженными ногами – удержался на должности, но откровенничать с курсантами больше себе не позволял.

– Назначение куда получил? – продолжал тем временем капитан.

– Новый Ярославль.

– А, ля, седьмая мотострелковая… На взвод?

– На взвод.

– Тяжеловато тебе придется, Серый, – заключил капитан. – Взводный нынче, как в Великую Отечественную, недолго живет… Выпьем за удачу, ля, чего водка греется… Мне на Марс еще через две недели, может, встретимся, ля, если бог так рассудит.

Они выпили. Лейтенант, понимая, что хмелеет, посмотрел на часы. До регистрации на челнок оставалось меньше часа.

– Давай по третьей, – сказал бдительный Глухов, – и вали на посадку, ля. Пока обшмонают, пока то да се… Достали, суки, ля. Как будто я туда «Мону Лизу» хочу отвезти. У тебя, кстати, бухло с собой есть?

– Есть немного в чемоданчике.

– Сколько?

– Бутылка бренди. «Слнчев бряг», болгарское.

– А, это можно. У летех и капитанов не изымают до литра, ля.

Капитан разлил «Столичную», они выпили по третьей, попрощались. Вентухов пошел регистрироваться, а Глухов остался сидеть за столиком, мрачно глядя на продолжавшуюся разгрузку раненых.

Вопреки ожиданиям, регистрация на челнок прошла быстро – даже не осматривали личные вещи, только спросили, нет ли чего запрещенного. Рядом куда серьезнее проверяли солдат-стройбатовцев, изымая запрятанное спиртное и вообще всё, что не входило в список разрешенного к провозу на Марс в солдатских вещмешках. Лейтенант обратил внимание на то, что большинство солдат были откуда-то из Средней Азии. Командовал ими полноватый старлей, излишне суетившийся, шумевший и раздающий налево и направо подзатыльники и поджопники. Солдаты не особенно сетовали, лопоча по-своему и озираясь. Наверное, в первый раз в космопорту…

– Проходите, товарищ лейтенант, – сказал контролер. – Вон туда, где мозаика над дверьми, там посидите на диванчике, пока объявят посадку. Кстати, там и бар неплохой.

Лейтенант поблагодарил, хотя после глуховской «Столичной» бар Вентухову был совсем уже ни к чему. Впрочем, бутылку лимонада «Буратино» он всё же взял.

Кроме Сергея, в зале ожидания для офицеров сидели двое в штатском – из КГБ, что ли? – а также три молодых лейтенанта военно-космических сил, немолодой майор-военврач и шумная компания танкистов в звании от прапорщика до капитана. Танкисты, косясь на людей в штатском, что-то пили, передавая по кругу бутылку. Крякнув, к ним присоединился не выдержавший медик.

Вентухов сел на диванчик, закрыл глаза и попробовал задремать, пока танкисты не пригласили и его. В бутылке, точнее, в бутылках оказался вполне приличный азербайджанский коньяк. Лейтенант старался отпивать совсем по чуть-чуть, но в кресле челнока его сразу же накрыло, стоило пристегнуться ремнями. Он увидел, как замигал красный огонек, потом челнок задрожал, лейтенанта на несколько долгих секунд вжало в кресло, затем отпустило. Кто-то из танкистов громко сказал:

– Слава богу, взлетели. Месяц назад шаттл на «Рокоссовского» прямо на взлете навернулся.

Вентухов об этом раньше не слыхал. Впрочем, о потерях в Киммерийской войне официальная информация практически не поступала. «Красная звезда», разумеется, публиковала сухие ежедневные сводки, иногда так же сухо и плакатно писала о героях, совершавших подвиги, взятых или оставленных городах-базах, поярче – о преступлениях сепаратистов или американской военщины, тайно и явно поддерживающей Киммерию.

Тревожно вслушиваясь в гул двигателей, лейтенант заснул и потом едва не проспал стыковку с «Ахромеевым». Вентухова тряс за плечо давешний майор-медик.

– Что же вы, товарищ лейтенант?! Вставайте!

– Ох… – очнулся лейтенант. – Простите, товарищ майор, уснул.

– Бывает, – махнул рукой майор. – Идемте, а то крейсерские поторапливают.

Вентухов подхватил свой чемоданчик и поспешил за майором.

Через посадочный рукав они прошли в пассажирский салон челнока, где равнодушная стюардесса усадила всех в кресла, велела пристегнуться и объяснила, что делать в случае перегрузок или сигнала о разгерметизации. Крашенный в серо-стальной цвет салон выглядел обшарпанным, сильно пахло табачным дымом, хотя везде висели предупреждения о том, что курить запрещено, причем на нескольких языках стран Варшавского Договора.

Сразу же включились информационные экраны и пошел ролик – виды марсианских лимонитовых пустынь, сопровождаемые бесстрастным голосом диктора: «Марс – четвертая по расстоянию от Солнца планета Солнечной системы. Принадлежит к планетам земной группы, обладает сравнительно малой массой, размерами и довольно высокой средней плотностью. Движется вокруг Солнца по эллиптической орбите на среднем расстоянии 1,524 астрономической единицы. Линейный диаметр – 6 800 км, то есть лишь немногим больше половины диаметра Земли. Терраформирование не закончено, поэтому находиться на поверхности можно только в скафандре. Основные базы…»

Всё это Вентухов прекрасно знал еще по училищному инструктажу. Остальные пассажиры тоже не обращали внимания на ролик, к тому же изрядно устаревший: к примеру, после провозглашения независимости сепаратисты называли базы городами, и тот же принцип незаметно перешел и в официальные документы СССР, стран Варшавского Договора и других союзников. На одну из таких баз-городов, принадлежащую СССР – Новый Ярославль, – и летел сейчас лейтенант Вентухов.

Путешествие на «Маршале Ахромееве» было скучным и однообразным. Крейсер есть крейсер, развлечений здесь негусто… Небольшой бассейн с белесой, остро пахнущей дезинфекцией водой да офицерская столовая, по вечерам превращавшаяся в кают-компанию, куда допускались и пассажиры со звездочками на погонах. Еще имелся кинозал, где крутили старую дилогию о покорении Луны и пару кубинских военных фильмов. И то, и другое Вентухов смотрел еще в бытность курсантом.

В кают-компании Вентухов познакомился с пухлым старлеем, который вез на Марс пополнение. Звали пухлого Миша Бецкой; в челноке он вынужден был лететь вместе с солдатами во временно переоборудованном грузовом отсеке и до сих пор матерился, вспоминая:

– Прикинь, обезы эти там всё заблевали! Верещат по-своему, молятся, вонища…

Пополнение следовало из Фрунзе, что-то там строить. Бецкой сетовал:

– Что они им там понастроят?! Хрен они им понастроят! Ладно на Земле, котлован он еще выроет, а там? Скафандры же, техника безопасности другая совсем, инженерно-строительные машины тоже другие… Гребанулись они в своем Генштабе!

Сам Миша на Марсе уже бывал, и не раз, но с базы практически не вылезал. Он вообще был кабинетным работником, а строителей под свою команду получил совершенно случайно, будучи по делам в штабе округа. Узнав, что Бецкой «всё равно летит», ему и подсунули «блевунов». Конечно, там были еще два сержанта, но в полете толку от них оказалось ни на грош.

– Слушай, Серега, а давай я тебя с назначения вытащу, – доверительно произнес Бецкой, вернувшись к их столику с бутылкой молдавского белого портвейна.

– В смысле?! – не понял лейтенант.

– Ну, устрою так, что тебя со взвода переведут в штаб, например. Целее будешь. Не видал ты, что там творится…

– Нет, не пойдет, – решительно ответил Вентухов. – Взвод так взвод. И потом, не люблю я такие махинации, уж прости. Ты в итоге кому-то чего-то за это должен будешь, я соответственно – тебе… И понеслась.

– И хрен с тобой, – не обиделся Миша. – Хочешь воевать – значит будешь воевать. Еще и орден схлопочешь, если не убьют. Главное – в плен не попасть.

– Что, правду про плен говорят?

– Ты знаешь… – Бецкой помолчал, царапая ногтем бутылочную этикетку с веселым вислоусым селянином, поднимающим бокал. – То, что говорят, это полправды. Раньше-то ничего, плен так плен. А потом наши Грин-Олимп расстреляли орбитальными, а там – гражданского населения две трети. Никто не выжил. Ну и… разозлились они, короче… А, ладно.

Бецкой махнул рукой и разлил портвейн.

В кают-компании в основном сидели пассажиры. Свободные от вахт члены команды «Ахромеева», очевидно, предпочитали отдыхать в своих каютах. Те же, кто оставался или приходил после ужина, держались обособленно, в разговоры не встревали. «Марсиане» относились к офицерам ВКС несколько свысока: еще бы, космических сил у сепаратистов практически не было, и «Ахромееву», по сути, не грозила никакая опасность. То ли дело на поверхности, где шла безжалостная кровопролитная война. Правда, ходили слухи, что вот-вот те же Штаты тайно передадут Киммерии несколько боевых кораблей – вдобавок к довольно большому количеству истребителей, захваченных сепаратистами прямо в ангарах. Получив пару суборбитальных авиабаз, таких как шедший в караване «Партизан Джурич», они могли доставить серьезные неприятности.

– А знаешь, Серега… – начал было Бецкой, и тут «Маршал Ахромеев» вздрогнул всем своим полукилометровым телом, словно огромное животное, которого укусил овод.

Со столов посыпалась посуда, не укрепленная в держателях. Кто-то громко вскрикнул, один из танкистов возмутился:

– Эй, дрова везете, что ли?!

Никто ответить ему не успел. Истошно взвыла сирена, и механический голос с пугающим спокойствием заладил:

– Боевая тревога! Боевая тревога! Всем занять места согласно боевому расписанию! Боевая тревога! Боевая тревога! Всем занять места…

Члены экипажа крейсера тут же покинули кают-компанию, а пассажиры недоуменно переглядывались. «Ахромеев» снова вздрогнул, на этот раз более ощутимо. Молоденький вестовой, цепляясь за барную стойку, закричал:

– Авария!

– Чего нам делать-то?! – крикнул в ответ Бецкой, пытаясь спасти остатки портвейна.

– Товарищи, я полагаю, нам нужно вернуться в свои каюты, – побледнев, сказал майор-военврач. – Пусть военно-космические силы сами разбираются.

– Дело, – согласился с майором смуглый танкист. – Только горючку с собой заберу.

С этими словами он принялся вынимать из держателей бутылки, но не успел. Монотонный голос сменил пластинку. То ли бортовой компьютер просчитал ситуацию, то ли капитан сделал это и запустил соответствующую программу вручную, но динамики заговорили:

– Ракетная атака. Корабль поврежден. Всем пройти в спасательные модули согласно плану эвакуации. Ракетная атака. Корабль поврежден…

– Какая, к херам, ракетная атака?! – изумленно пробормотал Миша. – Какие модули?!

– Здесь должны быть спасательные модули. Такие капсулы.

– Где их искать?! Где этот хренов план эвакуации?! Ты его видел?

– В каюте, наверное, висит… Или в коридоре…

Вентухов отметил, что танкисты уже покинули кают-компанию, унося притом спиртное. Майор-медик держался за сердце. Один из чекистов в штатском поймал взгляд Вентухова и махнул рукой в сторону выхода:

– Модули на палубу выше, налево от подъемника! Давайте за нами!

Повторять ему не пришлось. Через минуту они уже были у подъемника, промчавшись по пустым коридорам под гулкий аккомпанемент: «Ракетная атака. Корабль поврежден…»

Подъемник не работал, и пришлось подниматься по трапам. Вентухов и Миша тащили майора, которому стало совсем худо. Чекист с размаху ударил кулаком по прозрачному щитку рядом с овальным люком; щиток разбился, чекист нажал красную кнопку, люк зашипел и мягко ушел в стену.

– Товарищи, товарищи… – слабо запротестовал майор. – Там ведь сказано было – согласно плану эвакуации. Может быть, это совсем не наш модуль…

– Перестаньте, майор! – скривился чекист, заглядывая внутрь модуля. – Пока мы будем согласовывать свои перемещения, крейсер взорвется.

– Может, всё еще обойдется? – нерешительно спросил Бецкой.

Чекист покачал головой и полез внутрь. За ним последовал майор. «Ахромеева» снова тряхнуло, пол под ногами поехал куда-то влево, постепенно становясь стеной, и Вентухов тоже поспешил занять место в модуле.

– Все здесь?! – крикнул чекист, озираясь. – Больше никого не ждем!

С этими словами он разбил точно такой же щиток, как снаружи. Люк закрылся, на небольшом табло побежали цифры от десяти к нулю. Потом модуль задрожал, всех прижало к полу, майор что-то жалобно закричал.

Вырвавшись из шахты, модуль оказался в космическом пространстве. Через небольшой иллюминатор видно было, как такие же спасательные модули отстреливаются от крейсера и разлетаются в стороны. В борту «Ахромеева» зиял огромный пролом, осыпаясь яркими искрами, неподалеку неуклюже маневрировал один из кубинских корветов. Вокруг мелькали хищные силуэты космических истребителей – МиГи, Яки и «Локхиды». Одни с югославскими красными звездами в синем круге – с «Партизана Джурича», другие – с красными кругами сепаратистов. Впрочем, долго разглядывать баталию Вентухов был не в силах: в ушах звенело от перегрузки. Он кое-как пристегнулся, найдя на стенке модуля фиксаторы, и закрыл глаза. Наверное, пилотам истребителей сейчас не до какого-то одиночного спасательного модуля… Но что дальше? Вроде бы модуль должен сориентироваться и сесть на Марс, а там их найдут… Или не найдут? Да нет, там же есть маячки, системы экстренного вызова… А если они разобьются при посадке? А если попадут в плен? Хотя если засекут сигнал, то модуль могут подцепить еще на орбите, а там только наши и американцы. Стоп, уже не только – раз появились истребители Киммерии…

Перегрузки не снижались. Перед глазами запрыгали разноцветные звездочки, в ушах свистело, и лейтенант почти потерял сознание, когда неожиданно вдруг стало тихо и легко. Тело сделалось невесомым, чтобы почти сразу снова вернуться в привычное состояние – включились компенсаторы. Вентухов перестал размышлять насчет возможной судьбы модуля и открыл глаза.

– Пронесло, – с небольшим акцентом сказал второй чекист, который до сих пор молчал.

– Во избежание неясностей – командование я беру на себя, – произнес первый чекист. – Подполковник Львов, КГБ СССР. Это майор Гжеляк, Служба безопасности Министерства внутренних дел Польши.

Гжеляк коротко кивнул и обвел взглядом присутствующих, пристегнутых к фиксаторам. Модуль был рассчитан на двенадцать человек, соответственно занято было всего пять мест. А ведь кому-то могло не хватить места в другом модуле, подумал Вентухов, но тут же отогнал эту мысль. Да и всё равно перед стартом рядом никого не было.

– Игнатович, Леонид Павлович, – пыхтя, сказал военврач.

– Старший лейтенант Бецкой.

– Лейтенант Вентухов.

– Отлично, – почему-то обрадовался Львов и потер руки.

Он освободился от фиксатора и принялся шарить по полу, что-то отыскивая. Вентухов тем временем осмотрелся. Модуль представлял собой довольно тесное помещение круглого сечения, потолок, стены и пол которого были обтянуты пористой синтетической резиной оливкового цвета. Лейтенант отстегнулся и сел прямо на пол. Ничего, удобно…

– Вот он, – с удовлетворением произнес Львов и открыл квадратную крышку. – НЗ.

Он принялся вынимать из ниши банки и контейнеры. К подполковнику присоединился Бецкой.

– Так… – бормотал Миша, вертя пластиковый цилиндр, чтобы найти этикетку. – Вода питьевая, три литра. Это опять вода… А вот консервы саморазогревающиеся, «Каша рисовая с говядиной», Вильнюсский консервный завод имени Ленина… ого, двенадцать лет уже!

– Да кто их меняет, – отозвался майор. – Как заложили при постройке, так и лежат.

– Менять не меняют, а воруют – дай боже, – сердито сказал Миша. – Вон список: каши должно быть двадцать четыре банки, супа горохового с копченостями – тоже двадцать четыре, а тут каши десять и супа тринадцать. Сперли, суки. А спирта вообще нету, хотя положено один литр.

– Не век же нам тут болтаться, – успокоил Игнатович. – Вода есть, это самое главное. Без еды человек может прожить и две недели, и три. А вот без воды…

– Тут еще витаминный гель в тюбиках есть. И сухари. Так, а вот я не понял, товарищ майор. Это всё еда, а как же обратный процесс, товарищ майор? Туалет здесь имеется?

– Имеется, – ответил вместо майора Львов. – Здесь всё в полу.

– Это, что ли?! – Бецкой открыл указанный майором лючок. – И как сюда?!

– Садишься на корточки и гадишь, – пожал плечами подполковник. – Словно на природе. Хорошо в деревне летом… Там химические патроны, нейтрализуют запах. Но советую особенно часто не пользоваться, старлей, емкость невелика, насколько я помню. Да и вообще лучше лечь спать. И кислорода меньше расходуется, а он тут не бесконечный, и есть не так хочется.

– Это кому как, – проворчал Миша, но спорить не стал и улегся на пол поближе к кладовке с НЗ.

Кое-как расположились и остальные. Вентухов осторожно выглянул в иллюминатор, но увидел только черное небо с яркими точками звезд. Видимо, Марс был где-то с другой стороны модуля. Если только всё работает правильно и их не несет куда-нибудь в открытый космос.

– Не мельтеши, лейтенант. Ложись спать, – не открывая глаз, велел Львов.

И Вентухов послушно исполнил приказ.

«Подцепили» их на второй день.

Сидя на полу кружком, товарищи по несчастью выскребали из банок жирный «суп гороховый с копченостями», когда негаснущий свет под потолком мигнул и громко запищал зуммер. Подполковник отшвырнул банку и метнулся к стене, откинул очередной лючок и ткнул пальцем в сенсор.

– … Мы вас видим, отзовитесь. Модуль три-двенадцать, вы живы?

– Живы, живы! – торопливо отозвался Львов.

– Нашли! – заорал Миша. – Ура, товарищи!

– Три-двенадцать, это сторожевой фрегат «Николай Кузнецов», мы вас давно засекли, но не могли выйти на связь. Сейчас постараемся вас подцепить и втянуть в шлюз. Может немного потрясти.

– Фигня! – крикнул неугомонный Миша. – Тяните скорее.

– Слава богу, – вздохнул военврач. – Я, если честно, очень волновался, товарищи. Нет, конечно, я верил, что нас ищут и скоро найдут, но все-таки, знаете…

– Советские Военно-космические силы своих не бросают! Эх, жаль, спирта нету…

– Сейчас вам спасители нальют, – с улыбкой сказал поляк. – Святое дело.

Снаружи что-то заскрежетало по корпусу, потом модуль задергался. В иллюминаторе всё так же чернело звездное небо, фрегат в поле зрения не попадал. После нескольких долгих минут тряски и подергиваний звездное небо сменилось металлической обшарпанной стенкой шлюза. На мгновение стало темно, потом в шлюзе зажегся свет.

– Ура! – снова завопил Бецкой. – Ура, товарищи!!!

– Поздравляю, – сдержанно сказал подполковник. – Кажется, для нас всё сложилось удачно.

Вентухову хотелось поскорее покинуть осточертевший всего за полтора дня модуль, но снаружи не торопились. То и дело что-то постукивало, потом снова ожил динамик:

– Разблокируйте входной люк, мы снаружи не можем.

– Секунду! – сказал Львов, повозился и доложил: – Готово!

Люк начал открываться. Подполковник одернул измятый костюм и приготовился докладывать, но в модуль тут же всунулись двое автоматчиков в непонятной форме. Между ними протиснулся коротко стриженный седой человек и приветливо произнес по-русски:

– Добро пожаловать на борт фрегата ВВС США «Оди Мерфи», господа.

– Н-не понял… – пробормотал Бецкой. – А как же…

– «Николай Кузнецов»? Не более чем маленькая военная хитрость. Да, меня зовут Джозеф Стейнбоу. Полковник Джозеф Стейнбоу. Я…

Договорить полковник не успел: сухо треснул выстрел, потом почти бесшумно прошелестела автоматная очередь. Майор Гжеляк осел на губчатый пол, оплывая кровью и роняя небольшой пистолет. Стейнбоу с интересом покосился на пулевую отметину над верхней кромкой люка.

– Напрасно, – заметил он. – А вы лучше не трогайте оружие, сэр.

Последнее относилось к Львову, который нагнулся над товарищем. Поляк, несомненно, был мертв. Вентухову казалось, что всё это происходит не здесь и не с ним.

– Вы нарушаете все международные соглашения, – стоя на коленях, сказал подполковник. – Какое вы имеете право?!

– Насколько вы знаете, правительство Соединенных Штатов не поддерживает интервенцию Советского Союза на Марс.

– Но мы не находимся в состоянии войны! – выкрикнул Львов. – А вы только что убили офицера!

– Но ведь об этом никто не узнает, не правда ли? – всё с той же улыбкой сказал полковник. – Я сожалею об этом небольшом инциденте, но надеюсь, что он подтолкнет вас к разумному сотрудничеству.

Стейнбоу повернулся к кому-то и велел:

– Обыщите их, Дорган, разместите, и затем по одному – ко мне. Начнем с самого молодого.

Лейтенант Вентухов понял, что самый молодой здесь – он.

В сопровождении автоматчиков их обыскали, забрав из карманов все документы и личные вещи, и распределили по двухместным камерам. Точнее, это были специально освобожденные членами экипажа каюты – на переборках висели яркие голографические картинки с обнаженными красотками, спортивными глайдерами, видами морских курортов.

– Вот же с-суки! – процедил Миша Бецкой, которого заперли вместе с Вентуховым, и тут же принялся злобно сдирать картинки со стен.

Лейтенант не стал ему мешать – сел на аккуратно застеленную койку и некоторое время молча наблюдал за буйством сокамерника. Наконец Бецкой устал и уселся рядом.

– Чего с нами теперь будет? Как думаешь, Серега?

– Не знаю. Про нас ведь никто не знает.

– Не съедят же. Тоже люди.

– А кто меня пленом пугал?!

– Так то марсиане. А тут – америкосы.

– А если они нас им передадут?

Миша почесал затылок.

– Черт. Твою мать! Вот же попали! А я, дурак, обрадовался! «Ура, товарищи!» – орал… И они, падаль, так по-русски чисто болтали. «Николай Кузнецов», ты слыхал?!

Дверь каюты неожиданно открылась, вошел улыбающийся негр в чистенькой белой форме. Он поставил на столик закрытый поднос и сказал (тоже на русском! все они тут, что ли, обучены?!):

– Это от полковника. Кушайте. Приятного аппетита.

Вентухов прикинул было, не огреть ли негра подносом, но в коридоре бдительно стояли автоматчики. Негр коротко поклонился и вышел, дверь снова закрылась. Бецкой тут же снял крышку и присвистнул:

– Фигасе! И даже пиво баночное… холодное! «Шлитц». Не пил такого.

Кроме пива, на подносе стояли тарелки с бифштексами, пюре и зеленым горошком, капустный салат, два маленьких кирпичика черного хлеба.

– Слушай, а если они туда чего-нибудь намешали? – заволновался Миша, почти уже собравшийся откупоривать пиво. – Просремся еще.

– А смысл? Данные они из нас и так вытянут, какие им нужно… Это у чекистов блоки стоят, кто-то мне рассказывал. А нам подсоединил к голове клеммы – и считывай. Другое дело, что мы не знаем ничего. Я только что из училища, ты – тоже не генерал…

– Тоже верно, – задумчиво сказал Бецкой. – Тогда зачем мы им?! Ладно, давай жрать, а то скоро на допрос потащат.

– С меня и начнут, – уныло кивнул лейтенант.

С него и начали, как и обещал Стейнбоу. Дождались, пока вся еда будет съедена (следили, видимо), и только тогда явились.

– Идемте со мной, сэр, – сказал давешний Дорган, первый лейтенант.

– Ни пуха, Серега! – напутствовал Бецкой.

– К черту, – буркнул Вентухов.

Стейнбоу ждал его в своем кабинете, или как он там называется на военном корабле. Радушно усадил в мягкое кресло. Помимо полковника, здесь находились еще двое, сидели на диванчике. Представлять их полковник не стал, да и не требовалось: оба капитаны, и нагрудные нашивки налицо – «Фрист» и «Браунбэк». В углу стоял звездно-полосатый флаг, на стене – портрет президента Нельсона, какие-то фотографии в рамочках, закрытая книжная полка.

– Я так понял, господин лейтенант, вы едва-едва окончили училище, – мягко сказал Стейнбоу, сложив руки на столе. – И поучаствовать в этой преступной военной операции не успели.

– Я следовал к месту службы, – не стал скрывать очевидного Вентухов.

– А как вы относитесь к вторжению Советского Союза на Марс?

– Советский Союз всего лишь пытается вернуть свою законную территорию, захваченную сепаратистами. Военные действия являются ответом на провокации и террористические акты. Прошу также учесть, что СССР и Соединенные Штаты не находятся в состоянии войны, и захват военнослужащих Вооруженных Сил СССР американским боевым кораблем является вопиющим нарушением всех международных договоренностей.

Училищный замполит Носов был бы доволен своим питомцем. Полковник Стейнбоу понимающе кивнул.

– А теперь попробуйте взглянуть на происходящее, временно забыв всю ту коммунистическую пропаганду, которой вас пичкали в Минске. На Марсе живут такие же граждане СССР и других государств Земли, как и вы. Живут и работают, причем уже много лет, там родилось целое поколение. И когда эти люди захотели независимости, причем вполне резонно, Советский Союз начал операцию вторжения.

– Во-первых, ее начал не Советский Союз, а те, кто был против вашей «независимости», – Вентухов уселся поудобнее, чтобы видеть всех троих американцев. – Во-вторых, сначала были теракты в Новом Подольске, Гагарине, Звездочке. По сути, сепаратисты и те, кто за ними стоит, – тут лейтенант многозначительно взглянул на Стейнбоу, – развязали преступную войну против своего же народа. Советский Союз и страны Варшавского Договора не могли остаться в стороне.

Капитан Фрист картинно зааплодировал. Тоже знает русский, собака, подумал Вентухов. Подготовились.

– Хорошо, допустим, – сказал полковник. – Сами понимаете, господин лейтенант, что ваше положение – хуже некуда. Но это ваши похороны, как говорят в Америке. В том смысле, что вам решать, как быть дальше. Никто не знает о судьбе спасательного модуля с крейсера «Ахромеев». Вы можете или глупо погибнуть – к примеру, если мы передадим вас киммерийской контрразведке, – или сохранить себе жизнь, всего-то подписав некое обращение и выступив для средств массовой информации.

– Какое именно обращение? – спросил Вентухов, понимая, куда клонит полковник.

– Обращение к гражданам Советского Союза, к вашим друзьям-военнослужащим. О том, что вы сознательно отказываетесь принимать участие в бессмысленной бойне, призвать их поступить так же, всё разъяснить. Взамен мы предоставим вам политическое убежище и работу на правительство Соединенных Штатов, скажем, в качестве консультанта Министерства обороны. Или какой-то другой структуры, если угодно. Хорошие деньги, дом, машина, глайдер.

– И жвачка.

– Что? – не понял полковник, а потом расхохотался.

Фрист молча поднялся и бросил на стол перед лейтенантом продолговатую разноцветную упаковку. На ней было написано «Орбит» и нарисован апельсин.

– Считайте, что это аванс, – сказал капитан.

Стейнбоу снова рассмеялся.

Вентухов сгреб со стола жевательную резинку и сунул в нагрудный карман.

– Я подумаю.

– Подумайте, господин лейтенант. Хорошенько подумайте.

Его привели обратно, а Бецкого увели те же автоматчики во главе с Дорганом, поэтому даже переброситься парой слов они с Мишей не успели. Оставшись один, Вентухов сорвал упаковку и сунул в рот пару ароматных белых подушечек. Ничего особенного, советская жвачка завода «Калев» почти ничем не отличалась. У американской даже вкус, казалось, теряется куда быстрее…

А ведь полковник прав, скотина такая, подумал Вентухов. Их всех, по сути, не существует. Сколько там погибло на «Ахромееве» – тысяча, две? Плюс-минус еще пять человек, кому это интересно. Модуль не нашли, явно не только с ними такая история приключилась. Впишут в потери, пришлют домой соболезнования, маме пенсию назначат за утерю кормильца… При мыслях о маме у лейтенанта навернулись на глаза слезы, и он сердито смахнул их рукавом, вспомнив, что где-то тут, скорее всего, есть камеры слежения.

Если его передадут марсианской контрразведке, это будет очень плохо. И очень больно.

Если он согласится… Что скажет мама?! Что скажут друзья, преподаватели в училище? Тот же подполковник Шереметьев, герой, в свое время выбиравшийся шесть дней с чужой территории, кое-как латая поврежденный скафандр, с перемолотыми в кашу ногами?! Это ведь не просто подписать бумажку – подпись можно и подделать. Это постоянное присутствие на экранах, вживую, это не подделаешь.

Интересно, кто-то согласится?

Львов – чекист, с ним они ничего не смогут поделать.

Майор? Тоже вроде человек старой закалки, хотя черт его знает.

Миша Бецкой? Старлей очень боится плена да и вообще какой-то скользковатый, хоть и симпатичный мужик… Обещал из действующей армии в штаб перевести…

Вентухов сидел в раздумьях и жевал ставшую совершенно безвкусной резинку, пока не привели сокамерника. Миша выглядел испуганным, даже как-то исхудал за прошедшие полчаса. Он сел на койку напротив, дождался, пока Дорган выйдет, и жалобно спросил:

– Серега, они тебя тоже вербовали?

– Ага.

– Слушай, я не хочу в шпионы…

– А я хочу?

– Так убьют же. Ты же слышал, что про сепаратистов говорят. А у меня жена в Кемерове, двое детей. Вовочка и Людка…

– А если ты всё сделаешь, как америкосы велят, то они тебя сразу к детям и жене в Кемерово отпустят?

– Не… – дошло до старлея. – Не отпустят.

– Я сам не знаю, что делать, Миш, – честно сказал Вентухов. – Пока тебя не было, сидел и думал.

– Тебе тоже дом предлагали и работу?

Лейтенант через силу улыбнулся:

– Я даже жвачку взял в качестве аванса. Угощайся.

Бецкой осторожно взял подушечку, осмотрел и сунул в рот. Жевнул пару раз.

– Говно какое-то, – буркнул он. – Таллинская лучше, которая «Калев».

Их вызывали к полковнику ежедневно в течение недели.

Разговор шел всё о том же: дом, машина, глайдер. Глайдер, машина, дом. Пообещали капитанский чин в армии США, Бецкому – майорский. Миша поднял вопрос о жене и детях, Стейнбоу пообещал приложить все усилия, чтобы тех не отправили в ГУЛАГ, а впоследствии отправили в Штаты.

– И ведь убедительно так брешут! – жаловался Миша. – Я в ГУЛАГ этот сам едва не поверил. И в то, что в самом деле потом ко мне привезут.

Однажды в коридоре Вентухов столкнулся с подполковником Львовым. Тот незаметно подмигнул лейтенанту. Подмигнул правым глазом – левый заплыл сплошным кровоподтеком. Видимо, хитрые научные штучки чекиста не брали, и американцы применили старые добрые средства.

– Послушайте, – сказал Стейнбоу, в очередной раз беседуя с Вентуховым, – время не ждет. Знаете такой роман Джека Лондона? Я в курсе, у вас его всегда переводили и издавали… Так вот, мое начальство недовольно и требует передать вас Киммерии. Разумеется, всё будет обставлено так, что модуль опустился на киммерийской территории, они-то и взяли вас в плен. Со всеми вытекающими последствиями. Как вы полагаете, Сергей (полковник давно уже звал лейтенанта по имени), вашей матери будет приятнее увидеть вас живым и здоровым? Или же сцену вашей публичной казни?

– В СССР мама меня всё равно увидеть не сможет.

– Мы можем это организовать. В обоих случаях.

– Хорошо, – неожиданно для себя сказал Вентухов. – Как всё это произойдет, если я соглашусь на ваши предложения?

– «Оди Мерфи», о чем вы, конечно, не знаете, давно уже пристыкован к орбитальной базе США «Иводзима», – с оживлением сообщил Стейнбоу. – Если вы согласитесь, с Земли срочно прибудет шаттл с журналистами и необходимой техникой. Сами понимаете, вся процедура должна быть тщательно зафиксирована.

– Понимаю.

– Вы спрашиваете из праздного любопытства или же в самом деле разум восторжествовал? – уточнил полковник.

– Да, – со вздохом сказал Вентухов. – Разум восторжествовал, сэр.

– Отлично! – обрадовался полковник. – Признаюсь, вы с самого начала производили на меня впечатление умного человека, лейтенант. Секундочку…

Стейнбоу нагнулся куда-то под стол и извлек бутылку с янтарного цвета напитком и два квадратных стакана с толстыми стенками.

– «Четыре розы». Кентуккийский виски. Я сам из Кентукки, знаете ли… Лед?

– Нет, не нужно, – ответил Вентухов, хотя читал в книгах, что виски обычно пьют со льдом.

– Правильно, – одобрил полковник. – Так лучше чувствуется вкус.

Он налил понемногу в стаканы и подтолкнул один к лейтенанту.

– За ваш мудрый поступок. Уверяю вас, вы не пожалеете.

Вентухов чокнулся с полковником и выпил одним глотком содержимое стакана. Выдохнул, поморщился.

– Непривычно? – с интересом спросил Стейнбоу. – Ничего, привыкнете. Хотя у нас в Штатах есть и русская водка. И местного производства, и ваша «Столичная».

– С этим я уж как-нибудь разберусь, – сказал Вентухов.

Как обычно, Мишу Бецкого вывели из камеры-каюты сразу же. Вернулся старший лейтенант ошарашенным.

– Ты что, Серега?! Серьезно?! – спросил он с некоторым испугом, плюхнувшись на койку. – А присяга как же… Тебя ж дома все проклянут. Родину предал…

– Я так решил, – сухо ответил Вентухов и лег ничком, уткнувшись в подушку.

Миша что-то тихо бормотал, недоумевая, но вопросами больше не донимал. Так, не разговаривая, они съели ужин, проспали до утра, а утром, после завтрака, Бецкого опять увели. На сей раз он отсутствовал куда дольше, чем всегда, и пришел обратно вместе со Стейнбоу. Полковник сиял.

– Поздравляю, – сказал он поднявшемуся ему навстречу лейтенанту. – Вы и господин Бецкой проявили похвальное благоразумие.

Вентухов мельком взглянул на старлея. Тот стоял с каменным лицом.

– Что ж, отдыхайте, сейчас вам принесут кое-что особенное, так сказать, подарок от меня лично… Чтобы отпраздновать скорую свободу.

– Разрешите вопрос, сэр.

– Да, господин Вентухов.

– Что с… с нашими товарищами?

– С вашими товарищами? – Полковник помрачнел. – Майор Игнатович скончался. Сердце. Наши врачи не смогли ему помочь, увы.

– А подполковник Львов?

– Подполковник с самого начала повел себя неправильно. Вчера вечером мы отправили его к киммерийцам. Что ж, человек сам волен выбирать свою судьбу.

Вентухов вспомнил, как Львов подмигнул ему в коридоре. Если бы только подполковник знал… А что, если ему успели вчера сказать, что лейтенант Вентухов стал предателем?! Скорее всего, сказали. Чтобы добить. Если такого человека можно вообще добить…

– Я вас оставляю, господа, – Стейнбоу вышел из каюты. Щелкнул замок.

– Согласился, значит, – Вентухов внимательно посмотрел на старлея.

– А чем я хуже?! Может, и не врут америкосы. И семью привезут.

– Надеюсь, ты всё правильно понял, Миша. Поступай, как я, и не ошибешься.

Бецкой, нахмурившись, посмотрел на лейтенанта.

– Ты… – начал было он, но Вентухов перебил:

– Сейчас нам принесут подарок от полковника, скорее всего, выпиваемый. За выпивкой и поговорим детально. Да, Миша?

– Д-да… – промямлил начинающий что-то подозревать старлей.

В каюту вошел радостно улыбающийся негр Майк, который обычно приносил еду. Он был в целом приятный, учтивый человек, иногда задерживался поболтать и посовершенствовать свой русский. Всерьез верил в белых медведей на улицах советских городов, спрашивал, умеют ли Бецкой и Вентухов играть на балалайках и чем они отличаются от банджо. Сейчас Майк принес бутылку виски «Четыре розы», как и ожидал лейтенант, а также лед и мясные закуски.

– Вот, – торжественно произнес он, ставя поднос на стол. – Угощение, господа офицеры.

– Передайте нашу благодарность полковнику Стейнбоу, – учтиво сказал Вентухов.

Взяв в руки бутылку, он сделал вид, что рассматривает этикетку, а сам краем глаза выглянул в коридор. Там никого не было – по крайней мере, в пределах видимости.

– Обязательно, сэр, – всё так же лучезарно улыбаясь, кивнул Майк.

Больше негр ничего сказать не успел, потому что лейтенант огрел его бутылкой по голове. Майк осел на пол, Вентухов бросил виски и крикнул Бецкому:

– Чего сидишь?! Уходим, пока они не прочухались!

– Но ты же… Как же… – залопотал старлей.

Вентухов схватил его за плечи и буквально вытолкал в коридор. Там по-прежнему было пусто – американцы явно расслабились, когда пленные согласились на сотрудничество.

– Тут где-то должны быть катера или спасательные шлюпки, фрегаты ими оборудованы.

– Серега, ты с ума сошел?! Они же нас… они же…

– Пошли, придурок! – рявкнул Вентухов и побежал по коридору.

Помедлив, старший лейтенант бросился за ним.

Схем американских военных кораблей Вентухов, естественно, не знал. В ВКС их, конечно, тщательно изучали, но он-то был простым пехотинцем… Попытался сориентироваться по указателям – не получилось. Возможно, ангар находился на другой палубе. Размышлять было некогда, и Вентухов сориентировался по стрелке с надписью «Шлюз № 1». Постанывая и пыхтя, Миша бежал за ним.

– Зачем ты?! – увещевал он на бегу. – Мы же договорились!

– Ты что, поверил?!

– А почему нет?! – удивился Бецкой. – В самом деле, другого выхода ведь нету. Или ты хочешь, как Львов? Куда мы отсюда сбежим?! Стой!

Вентухов резко остановился, развернулся и схватил Бецкого за грудки.

– Ну?! Стою! Что?!

– Серега, давай вернемся… Извинимся… Ну, негра стукнули, за негра нам небось ничего не будет…

– Валяй, – Вентухов оттолкнул старлея. – Иуда.

Больше он не оглядывался и не видел, как Бецкой вздохнул, покачал головой и медленно пошел назад.

Лейтенанту везло – по пути ему никто не встретился. Видимо, пристыкованный к базе «Оди Мерфи» распустил часть команды в увольнения, а остальные были заняты на вахте. Но у самого шлюза везение изменило Вентухову – он наткнулся на капитана Фриста. Того самого, что вручил ему апельсиновую жвачку в качестве аванса за предательство.

Фрист удивился, никак не ожидая увидеть здесь сговорчивого русского. Лейтенант тоже не стал вступать в полемику, с разбегу врезав Фристу головой в переносицу, как учили старшие пацаны в уличных драках дома, в Витебске. Всхрапнув, капитан отлетел к переборке, стукнулся затылком о металл и сполз на пол. Из носа ручьем хлынула кровь.

Вентухов быстро обшарил тело и снял с пояса кобуру с пистолетом. Мощная машинка, реактивные пули, запасная обойма… Часового у шлюза она впечатлила – автомат брякнулся на решетчатую поверхность пандуса, рыжий малый выпучил глаза и забормотал по-английски, прося пощады. Вентухов ударил его рукоятью пистолета по голове – часовой упал. И тут взвыла сирена, почти так же, как на получившем пробоину «Ахромееве». Несомненно, побег был обнаружен. Или Бецкой, сволочь, доложил, или сами очухались…

Лейтенант и сам толком не представлял, что собирается делать дальше. В шлюзе могло находиться какое-то транспортное средство, на худой конец – скафандр с двигателем, на котором можно удрать довольно далеко. А там как получится. Хотя бы не плен, в конце концов… Поэтому Вентухов решительно нажал на пульте «Open», и тяжелая дверь медленно поползла вверх.

В коридоре загомонили, и лейтенант для острастки выпустил туда короткую очередь. Перестрелка на космическом корабле – вещь малопредсказуемая из-за обилия рикошетов, и американцы на рожон не полезли. Затихли, потом раздался голос полковника Стейнбоу:

– Сергей! Остановитесь! Это бесполезно!

Вентухов в ответ выматерился.

– Это бесполезно! – повторил полковник. – Сдавайтесь! Вы не понесете никакого наказания, все наши договоренности остаются в силе! Я понимаю: нервный срыв…

Не обращая внимания на слова Стейнбоу, лейтенант на четвереньках пролез под дверью, поднялся и сразу нажал «Close». Дверь пошла вниз, опустилась, и Вентухов несколько раз выстрелил в пульт управления. Тот заискрил, защелкал. Скорее всего, теперь дверь нельзя было открыть снаружи. В любом случае какое-то время у лейтенанта имелось. Вентухов обернулся и увидел, что шлюз совершенно пуст.

– Фигня война… – пробормотал лейтенант и направился к шкафу для скафандров.

В самом деле, там стояли сразу два: желтый ремонтный и белый дальнего действия. Вентухов потащил белый и тут же обнаружил, что кислородные баллоны пусты. Схватил желтый – то же самое. Запасных баллонов в шкафу не было.

– Лейтенант Вентухов! – ожил динамик у двери. – Лейтенант, ваши действия бесполезны и бессмысленны! Сдавайтесь!

– Пошел ты… – Вентухов поискал динамик, нашел его и пристрелил.

Потом сел на пол у внешней двери шлюза, положив рядом пистолет.

– Вот и повоевал…

Неожиданно где-то вверху ожили моторы. Американцы, не став возиться с внутренним входом, решили проблему просто – открыли наружный. Можно было надеть скафандр и некоторое время продержаться на системе регенерации. Минут двадцать, полчаса… Но зачем? Вентухов дернулся было к шкафу и тут же снова сел. Он знал, что погибнет практически мгновенно, и жалел сейчас только об одном – он так и не увидел Марс.

Хотя, когда внешняя дверь шлюза открылась, лейтенанту показалось, что он успел увидеть огромный красный шар. А вокруг него – почему-то золотое небо и черные, немигающие звёзды.

Сергей Игнатьев

Виски-фокстрот и Чиан-Ши

Stop the cycle set me free, run away

Silence sneaking around my path

Wrap the rope off me, feeling like we’ll fly.

(Lacuna Coil «Our Truth»)

Чиан-Ши сидит на краю обрыва и смотрит вверх.

Ищет взглядом звезду-Полынь, но ничего не видно за высокой круговертью легкой белой крупы. Невесомые хлопья снега, мириады снежинок летят наискосок, ложатся на темные волосы с редкими прядями ранней седины, на бледное лицо, ложатся на ворсистое шинельное сукно, на поднятый воротник, на скрещенные ноги в высоких сапогах.

Снежные кристаллики серебрят защитного цвета погоны и петлицы. На них нет знаков различия, но пальцы Чиан-Ши, обтянутые замшей перчатки, автоматически перебирают крошечную оливковую эмблему для полевой формы. Всевидящее око, вписанное в треугольник. «Лучезарная дельта» в лавровом венке. Официальная эмблема пси-войск ВКС ССКР.

Чиан-Ши сидит на краю обрыва и смотрит вниз.

Через долину тянется разъезженная колея, рваные грязные полосы на белом снежном теле. Лязгая гусеницами, тарахтя двигателями, выпуская клубы сизого дыма, бредет стальная саранча. С юга на север – подпрыгивают на ухабах тяжело груженные краулеры и харвестеры, громыхают гаубичные лафеты, тащатся разбитые, закопченные ракетные комплексы «Грач» и «Стриж», израсходовавшие свои заряды. Идут по колеям беженцы, кутаясь в дохи и телогрейки, пряча лица за защитными очками и кислородными масками, скрипят и жужжат разбитые киберы. Тягач тащит за собой по снегу и грязи трофейный штурм-мех «девастатор», с развороченным ускорителем и покореженными пушками – буксирная цепь обмотана вокруг несущей опоры, вторая опора согнута в «суставе». Кажется, будто это ожившая картинка из поэмы того слепого грека, которого проходили еще в командном училище: воин-победитель тянет за колесницей тело поверженного врага.

«Северные» отступают от пятидесятой параллели.

Навстречу отступающим, лязгая гусеницами, ревя двигателями, прут осадные танки «Большевик», вооруженные 90-миллиметровыми пушками. Плавно движутся снабженные воздушной подушкой маневренные транспорты «Медведица». Шагают мехкомплексы наземной поддержки «Плуг» и «Кувалда», целят в сыплющее снегом низкое небо многоствольными орудиями. Бесконечные колонны пехоты месят грязный снег. На них бронекостюмы и экзоскелеты полного профиля, лица скрыты забралами шлемов, в руках гаусс-винтовки «Тула-14», тяжелые плазмаганы и «шпагин-лазеры»… Проносятся над разбитой дорогой разведчики с джет-паками, реактивными ранцами.

«Северные» наступают на пятидесятую параллель.

– Прямо как на Гармсшанце, – раздается за спиной у Чиан-Ши досадливый скрипучий голос. – Мы, помню, первым эшелоном высаживались – вот так же почти мело, ни черта не разобрать. Шли на «мишках» по приборам, а потом на юберов нарвались лоб в лоб… и пошла потеха.

Чиан-Ши кивает.

Стоящий за его спиной командир десантников, позывной «Метла», думает, глядя на затылок Чиан-Ши: «И на черта нам сдался этот пень штабной? Сидит тут подснежником, рожа мрачная, весь неподвижный, как статуя комсомольца-космопроходчика. Как у него ноги еще не затекли, гребаный карась… Очередная крыса бюрократская, развели их немерено. И как же, гребать-перегребать, колено ноет! От всей этой вьюги с метелью, долбаная шрапнель, долбаных юберзолей Лунного рейха сувенирчик памятный, мать их… взять бы увольнительную, уехать отсюда подальше, выпить не меньше ящика, плюнуть на всё это да завалиться спать до окончательного построения коммунизма, на тридцать лет и три года, как долбаный Муромец! Да поди ж ты, стой и жди указаний от этого хренатора гранитного, чтоб его…»

– Бывали там, капитан? – спрашивает Метла.

Голос его звучит спокойно, равнодушно.

Чиан-Ши улыбается, мысленно распуская «нить», позволившую ему заглянуть в мысли десантника.

– Инфотехником. При штабе двадцать четвертого округа планетарной обороны.

Метла недоуменно хмыкает. Он на своих «мишках» штурмовал как раз «двадцать четвертый».

– Это как же… Погоди, это кто у вас там главным был?

– Бригадефюрер Шиммель. После него – Ланг.

Десантник молчит и смотрит на непокрытый затылок Чиан-Ши, побеленный снегом и ранней сединой.

– Опять у вас нога ноет, Метла? – спрашивает Чиан-Ши, не оборачиваясь.

В голосе его никаких эмоций. Снежинки летят наискосок, замирают на его бледных щеках, не спешат таять. Он сидит неподвижно.

– Ноет, проклятая, – скрипит Метла. – Порадуешь чем, капитан?

Чиан-Ши отрицательно мотает головой.

– Из штаба есть новости? – спрашивает он.

– Мехи и шагоходы «южных» у пятидесятой. В Шихашоле десантировались амеровские рейнджеры и шестая тактическая дивизия Альянса. Закрутились колесики…

Чиан-Ши устало закрывает глаза. Вместо развороченной гусеницами снежной равнины, вместо хмурых колонн, отступающих от пятидесятой и наступающих на нее, – видит топографическую сетку, сплетение светящихся нитей, хороводы мерцающей пыли… Столбики заученных цифр, стрелки гипотетического движения и планируемого ответного развертывания войск. Всю свою вселенную видит – кружевом светящихся нитей, что сплетаются грандиозной сетью… Открывает глаза. Медленно оборачивается.

Стоящий позади него Метла, в противоположность старческому скрипучему голосу, выглядит его ровесником, не старше тридцати. Высокий, в тусклой десантной броне. Без шлема, снежинки ложатся на короткий рыжий ежик. Глаза прищурены, скрыты занавесью рыжих ресниц, рябоватая кожа – иссиня-бледная, проступают тончайшие голубые прожилки, складываются в смутный узор, по которому впору гадать, как по линиям жизни. Бледен, как покойник, думает Чиан-Ши, как и мы все.

– Понимаете, к чему дело идет, Метла?

– Ясен пень, если амеры за пятидесятку сунутся – Сфера Сопроцветания впряжется. Такое жариво будет, что тот Гармсшанце нам песочницей покажется.

Чиан-Ши улыбается уголком рта, отворачивается. Смотрит вниз, на пересекающие заснеженную долину колонны.

– Указания? – спрашивает десантник.

– Только одно, – говорит Чиан-Ши. – Ждать.

Он сидит на краю обрыва и смотрит на падающий снег. Он слушает тишину.

Человек, забывший свое имя, пребывает в черной пустоте.

Одни и те же голоса звучат в его голове снова и снова, отдельные реплики сливаются в бесконечный монолог, смутный, полубредовый, знакомый до боли и навязчивый, чужой до тошноты:

…виски фокстрот, зис ис спайдер лидер, ви хэв тен плас чарли, хединг норт, вектор фри фри зиро, овер!

спайдер лидер, зис ис виски фокстрот, реторн ту бейз иммедиатли, ай репит, реторн ту бейз иммедиатли…

Голоса звучат снова и снова, заглушают его собственные мысли.

«Я один, в темной пустоте. Не могу вспомнить: кто я? Как попал сюда?»

Голоса проходят сквозь него и растворяются во тьме. Чаще других повторяются два слова: «виски фокстрот». Так часто, что кажется, будто они имеют какое-то отношение лично к нему. К тому «я», которое так необходимо восстановить, осознать и понять. К тому «я», которое потерялось в клубящемся мраке.

Голоса помогут вспомнить. Еще немного – и он вспомнит значение всех этих слов, и тогда черная пелена падет, и он вернется в реальность. Снова обретет себя.

Всё это продолжается бесконечно долго. Вокруг клубится чернильная тьма и звучат чужие голоса.

…зис из омаха лидер, буллдог флайт, тэнкс фо джойнинг ас, овер

Хиа ви гоу, омаха лидер, летс гет вос гайс…

Порой к нему приходят видения – яркие отрывочные картинки. Три образа ярче других:

…мигает свет, короткими вспышками озаряет салон транспорта. Застывшие, вцепившись в кресла, пассажиры. Чей-то крик. Всё крутится каруселью, только мерцание огней приборов подсказывает, где верх и низ, но они меняются местами снова и снова – безумная круговерть, пляска, хаос, и лишь привязные ремни не дают сорваться, а слева сыплют искры, и откуда-то сзади тянет едкой химической гарью и удушливым дымом. Мы падаем, падаем…

Грейвульф севен, зис из виски фокстрот, ду ю рид ми, овер

виски фокстрот, зис из грейвульф севен, го ахеад, овер

…так сложно ползти по этому ослепительно белому снегу. Ползти самому и тащить ее. Белая равнина идет под уклон, там, впереди – в зыбкой туманной дымке мнятся сизые силуэты гор. Надо спешить, позади воет пламя, и вот-вот рванут топливные баки. Позади остался раскуроченный, исходящий густым черным дымом остов транспортника «Гурон» с бело-голубой эмблемой ООН на обтекателе. Длинные тени от его покореженных, перекрученных в жгуты лопастей, всё еще падают на них – они ползут так невыносимо медленно. А сверху, из тумана, уже доносятся чужие голоса и хруст наста под тяжелыми подошвами…

…спайдер лидер, воч аут, воч аут, гукиз он йо тэйл

Рождер вэт, виски фокстрот…

И третья картинка.

Девушка с темными волосами, подстриженными прямой челкой до тонких бровей. У нее очень удивленно-большие светло-серые глаза, вздернутый кукольный носик, на бледных скулах россыпь едва заметных веснушек. Поджимая капризные пунцовые губы, она ведет брифинг с тем легким пренебрежением, которое всегда появляется у «этих умников», когда им приходится что-то объяснять «этим воякам». Что-то про корабли забытой цивилизации, блуждающие призраки загадочной расы звездных бродяг, трампов. Всё это необходимо знать для предстоящей миссии, из-за того, куда они теперь отправляются. И всё это смахивает на параноидальный бред, но из ее уст звучит почему-то необычайно увлекательно…

…кавер май эсс, уеллоу-ту! Айм хит, айм хит! Лайт ап!

Виски фокстрот, ви нид иммидиа асистанс, ай репит, вин ид иммидиа асистанс, аут…

«Кто я?!» – беззвучно кричит он, и крик, теряясь в чужих голосах, тонет в черной пустоте.

– В конце концов, у них могла просто отказать связь, – говорит Метла, хрустя по снегу стальными каблуками высоких ботинок. – И понесло же в такую метелищу гребаную! Совершили аварийную посадку, пока ремонтные боты разберутся, пока то, пока се…

– Они были атакованы, – говорит Чиан-Ши. – Я знаю это наверняка.

– У пятидесятой сейчас полный хаос. «Южные», говорят, кучу самолетов потеряли. Поделом им, а то летают, офигевшие, как у себя дома. Может, и наш транспорт случайно под раздачу попал?

– Точка, в которой мы потеряли связь с «Гуроном», находится за пределами зоны конфликта. Это не истребители «южных». Тут что-то другое, я точно знаю.

– Снова эти ваши тайны, а?

– Что вы имеете в виду?

– Бросьте, капитан… Эта ваша система, как же ее, «тенента»?

– «Тенета», – поправляет Чиан-Ши. – Извините, я не могу обсуждать это с вами. Это вопрос государственной тайны.

– Ну, еще бы, – кивает десантник.

«Тенета», думает Чиан-Ши, это пестрая пыль, паутина без паука, бессистемная и бескрайняя. И липкая, как жадные пальцы смерти. «Тенета» – система передачи и хранения информации, система связи, взаимодействие мириад электрических импульсов, сигналов и излучения. Эта сеть опутывает всю Вселенную, по нитям этой паутины скользят пси-спецы, в ней – истоки их могущества.

По заснеженной просеке, ведущей от обрыва, Чиан-Ши и Метла добираются наконец до своего расположения.

Посреди выжженной мощными двигателями прогалины возвышается тяжелый транспортник «Челюскинец», развернутый в наблюдательный пункт. За ним сам собой вырос целый город: разборные казармы войск ООН, мобильные сборцехи, бесчисленные белые купола – модули полевого лазарета и временного лагеря. Их так много, но мест всё равно не хватает, а беженцы всё прибывают и прибывают, бегут от пятидесятой параллели, от огненной черты, разделившей планету.

Чиан-Ши, держась руками в перчатках за перила, поднимается по гремящим обледенелым ступеням. Шлюз с жужжанием расходится, выпуская наружу клубы густого пара.

По сравнению с тем, что творится снаружи, внутри наблюдательного пункта невыносимо жарко, душно. Кажется, тут настоящее пекло.

Узкое жерло коридора, запутанный лабиринт ходов, переплетения проводов и шлангов выводят Чиан-Ши к призрачному зеленому свету. Его источник – радарные сети на экранах, мерцающие точки измерительных стрелок, и цифры, цифры, цифры – мириады цифр.

Инфотехники привстают на креслах, приветствуя его, но он машет им рукой – продолжайте, продолжайте, не до формальностей.

Взгляд Чиан-Ши скользит по экранам, по картам, по проекциям рельефа местности.

Он ищет своего друга.

Затерявшегося среди снегов и льда, на передовой чужой необъявленной войны, между «северными» и «южными», между Западом и Востоком – в том широком, традиционном смысле, что в ходу уже тысячи лет. Не в географическом: на той войне, что идет теперь, география не ограничивается розой ветров. «Роза ветров» утратила свой смысл в космических войнах. Кроме одного, пожалуй, – она по-прежнему является символом их условного противника, Атлантик-Альянса.

Байтоушань, белой шапкой укрытая «гора», планета льда и снега. Разделенная надвое огненной чертой, пятидесятой параллелью.

На севере – анклав Паалганг, новорожденная красная республика с советскими военными советниками и советской военной техникой, условно-союзная Сфере Сопроцветания, прикрываемая с орбиты ее экспедиционным флотом.

На юге – протекторат Гиомжионг, владения транснациональной компании «Согум», рудники, робофермы и промышленные комплексы. Войска Атлантик-Альянса с резолюции ООН действуют там, на юге, пользуясь статусом «миротворцев».

Флот Сферы Сопроцветания висит над планетой дамокловым мечом. В дело вступить не торопится. Всё внимание их приковано к пятидесятой параллели. Если «южные» пересекут ее – Сфера вмешается. Флот вступит в бой, в Паалганге высадятся китайские десантники и «южных» с треском выбьют обратно за пятидесятую, а значит, под удар попадут «голубые каски» и тогда уже в дело вмешается Альянс. А уж если в дело вмешается Альянс, то и советское командование может больше не стеснять себя резолюциями ООН.

Мы не ограничимся присутствием военных советников и поставками оружия, думает Чиан-Ши, и в дело вступят наши ВКС. Подойдет к Байтоушань авианосец «Юрий Андропов», атакуют цели звенья вооруженных лазерными пушками и плазменными торпедами боевых крейсеров, двинутся на планету загруженные войсками транспорты, звенья МиГ-80 засыплют Шихашоль и Гиомжионг кассетными ракетами.

И начнется самый настоящий ад.

Фронт пройдет через Байтоушань, по пятидесятой параллели, и продолжится за ее пределами – в безбрежной черной пустоте, пронзенной мерцающими булавками звезд, в безграничной бездне, в вакууме, где с мрачной безмолвной торжественностью, в мертвой тишине сходятся и гибнут армады космических флотов.

Отсюда – и до самой Земли… Крошечная голубая планетка далеко-далеко отсюда. Планетка, поделенная на сектора, и каждый из них ощетинился на остальные, на соседей – острыми иглами МБР. Одно нажатие кнопки – и планета уничтожит себя, превратится в яркую вспышку света, в хороводы распыленных в вакууме частиц…

– Есть сигнал, – тихо говорит Чиан-Ши, указывая на один из экранов. – У нас есть сигнал!

Инфотехники поворачиваются к нему, смотрят, куда показывает капитан, и не верят своим глазам.

Южнее пятидесятой параллели, вдали от полыхающей стычками границы, вдали от цивилизации, среди заметенных снегом неприступных гор и хвойных чащоб, обители зверолюдей-йети, на высоком утесе возвышается величественная постройка – нечто среднее между суперсовременным форпостом Альянса и древним азиатским замком. Посадочная площадка, капониры, лазерные установки ПВО и длинные ангары соседствуют с острыми, вздернутыми вверх концами шатровых крыш, просторными мозаичными террасами, башенками-пагодами, изогнутыми коньками на гребнях…

Еще в дни основания колонии руководство компании «Согум» планировало строить здесь пятизвездочный горнолыжный курорт для высокопоставленных сотрудников – «Гиомжионг Ски Резорт». Но строители столкнулись с непредвиденными трудностями. Проект был поспешно свернут, а на место рабочих «Согум» прибыли военные спецы Альянса.

Работы продолжились. Вместо загорающих с бокалом мохито клерков и их куклоподобных подруг, испробовавших все методы омоложения, – на широких террасах теперь разъезжают боевые киберы, дежурят облаченные в бронекостюмы солдаты, вооруженные гаусс-винтовками С-12 «рейзербек». На левом наплечнике брони у них – черный щиток с мечом и тремя молниями и надпись «Де опрессо либер». С правого наплечника скалится обвившая якорь рептилия, эмблема роты «Мискатоник» сил специального назначения Атлантик-Альянса.

Подо всем этим, в самом сердце горы, кипит жизнь. Мощные буры вгрызаются в породу, сверлят вечную мерзлоту. Пытаются добраться до укрытой в ней тайны. До причины, из-за которой тут так и не был построен курорт компании «Согум», а вместо отдыхающих клерков здесь обосновались военные инженеры и «зеленые береты».

За величественным безмолвием фасада отеля-крепости. Ниже его заснеженной крыши размером с футбольное поле, на которой статуями застыли фигурки часовых в силовой броне. Выше той настойчивой муравьиной деятельности, что ведут в недрах горы инженеры и бурильщики со своей техникой. В глухом подвале, за стальными дверями без маркировки, в черной пустоте, человек пытается вспомнить свое имя.

«Кто я?..»

Мешок стаскивают с головы. В глаза бьет яркий электрический свет.

В подвале кроме него трое. Тот, что стащил с головы мешок, стоит совсем близко. От него воняет потом, перегаром и яростью. На нем майка цвета хаки без рукавов, бугры мышц блестят бисеринками пота. От него исходит скрытая угроза. На лице – маска ухмыляющегося мышонка.

Пленник пытается вспомнить имя этого мышонка, которого парень по имени Дисней придумал пару сотен лет назад. Но память не подчиняется.

Рядом еще один. Сутулый, в униформе хаки без знаков различия. На нем маска веселой утки. Утку зовут Дональдом. Дональд Дак, вспоминает пленник. От Дональда «фонит» животным страхом. Пленник отчетливо чувствует его страх, но не может объяснить себе – почему? Пленник не знает, как ему удается поймать это, считать код эмоций незнакомца. Но он уверен – человек в маске Дональда чего-то боится. Так странно… Чего ему бояться? Здесь?

Третий, в белом клеенчатом костюме медика, стоит чуть поодаль. У него маска пса. Кажется, пса зовут Плуто. И у этого третьего совсем нет «фона».

– Ты не особо разговорчив, да? – говорит пленнику «мышонок».

– Мастер-сержант, – говорит ему Дональд. – Ваши методы, похоже, не работают?

Он поворачивается к Плуто, ожидая от того реплики.

– «Пентотал-плюс» у нас остался? – говорит Плуто. – Или всё извели на девчонку?

Эта пренебрежительно брошенная фраза молнией раскалывает клубящуюся черноту, которая охватила человека-без-имени. Девчонка… о ком они ведут речь?

Игла входит в кожу, но он не чувствует ничего. Как не чувствовал ничего и прежде, пока потный здоровяк в маске мышонка охаживал его обрезком гофрированного шланга, орал на него, пытаясь хоть что-то узнать – его имя? Звание? Его задание? На кого он работает? Он не знает этого и сам. Ответы на эти вопросы проглотил мрак. Он ничего не чувствует. Будто все рецепторы отключились, будто вязкая паутина, мягкая вата оплела всё его тело, эти липкие тенета.

Стоп…

Тенета. Кажется, в этом ключ. Кажется, в этом ответ.

Он пытается ухватиться за него, как за спасательный круг, вынырнуть обратно в реальность, но под действием препарата, который вводит ему Плуто, вязкая клубящаяся темнота сменяется чередой картинок – ярких, пестрых, сводящих с ума… Человек-забывший-свое-имя проваливается в них, как в пропасть.

– Теперь пойдет лучше, – обещает застывшая глупая ухмылка Плуто.

– Гарантируете, доктор? – спрашивает Дональд Дак.

Мастер-сержант с сомнением хмыкает, оттягивая веко пленного. У того в глазах – мутная пустота. У сержанта свои испытанные методы, все эти игры «в доктора» ему не по душе, но с начальством не поспоришь.

– Саккони, оставьте его в покое! Дайте сыворотке поработать за вас.

– Так точно, полковник Хэнкс, сэр! – Мастер-сержант замирает возле пленного, заложив руки за спину и расставив ноги.

– Идиот, – бормочет про себя Дональд Дак, отходя в противоположный угол помещения.

Хэнкс стаскивает с себя дурацкую утиную маску (черт бы побрал инструкции этих штабных умников), берет из упаковки бутылку минеральной воды, скручивает крышку. Обернувшись, видит ухмылку Плуто. Тот следует за полковником, словно тень.

– Хотите воды, доктор?

– Благодарю, нет… Да, кстати о напитках. Этот лейтенант, командир рейнджеров, как его?

– Дрейпер. Лейтенант Джеффри Дрейпер.

– Вам уже доложили? Как только вернулся с операции, с места крушения «Гурона», заперся у себя с бутылкой скотча. Сидит там и поет песни кантри. Что не так с этим парнем?

– Послушайте, Удзамаки…

– Смею напомнить, сэр… доктор. Доктор Удзамаки.

– О’кей, послушайте, доктор. Эти ребята просто не привыкли играть в те игры, к которым привыкли мы с вами. Они просто солдаты, понимаете? Простые американские парни. Хорошие ребята.

– Не вполне понимаю. Один из ваших офицеров напился пьян и выказывает признаки служебного несоответствия. Подает солдатам дурной пример. Будь я на вашем месте, полковник, знаете, что бы я сделал…

– Господи, доктор! Все-таки хорошо, что вы не на моем месте. Мы сбили гребаный «Гурон» наблюдателей ООН. Дрейпера можно понять. У парня разорвало к чертям чердак, когнитивный диссонанс. Это же получается, что мы вроде как воюем тут сами с собой.

– Вы жалеете о своем приказе?

– Черт бы вас побрал, вы совсем не понимаете юмора?.. Нет, я не жалею о своем приказе. Наш Проект слишком важен, чтобы позволять этим гребаным бельгийцам совать в него свой нос.

– Почему бельгийцам?

– Ну а кто они? Штаб ООН разве не в Бельгии?

– В Нью-Йорке, полковник.

– Да бросьте! А что тогда в Бельгии? Международный трибунал?

– Уверяю вас, нет. Гаага находится в Нидерландах.

– Это что, город? Название прямо как кличка для лебедя. Хотите сказать, что она и впрямь существует, эта Гага? Кто-нибудь вообще бывал там?

– В свое время у меня была прекрасная возможность посетить этот город. Увы, в силу ряда причин, мне пришлось отказаться.

– Будь я проклят, это сейчас была ваша фирменная шутка? А в Нарнии вам бывать не приходилось?

– А там тоже филиал международного трибунала?

– Ха-ха-ха, а вы не промах, доктор.

– Благодарю, полковник.

– Ладно, доктор… Давайте немного подождем и узнаем, бельгиец этот парень или гребаный гаагец или действительно прилетел к нам на своем «Гуроне», с подружкой и приятелями-покойниками прямиком из Большого Яблока. Сыворотка нам всё расскажет, верно?

«Кто я?» – вот главный вопрос.

Ему грезится, что он идет по дороге из желтого кирпича. Сквозь широкие плиты цвета охры проросли побеги высокой травы. Шелестит ветер, гонит по дороге колючие шары перекати-поля.

Он идет по этому пути так давно, что успел позабыть собственное имя.

…Виски фокстрот зис из альфа майк уан, контакт, сэй эгейн, контакт, реквест файр мишн, овер

Альфа майк уан, зис из виски фокстрот, шат аут энд он зе ран, вил контакт ю ин твенти майкс, аут…

В сумрачном небе парит неведомая луна – расчерченная слоями-полосами, величественная и надменная. Он не помнит ее имени.

Помнит лишь – алый кумач, что плещется на фоне плачущего серого неба. Алый становится багровым, багровый – фиолетовым, фиолетовый – голубым. Краски меняются, смешиваются.

Пестрая зелень садов и сверкающие зеркальные плоскости, статуя над цветником – фигура в громоздком скафандре, с нелепым шлемом-аквариумом в одной руке, а на нем буквы – С. С. С. Р. – переливаются синевой сапфира, фиалковыми искрами аметиста, изумрудной зеленью и агатовой чернотой, алым светом карбункула и оливковым мерцанием хризолита…

Сотни, тысячи, мириады цветов – вот яркая гвоздика на сером граните, а вот нежный нарцисс, вот неприхотливый полевой василек, а вот тропически-томная пальма.

…Бульдог сикс, зис из виски фокстрот, вот из йор статус, овер

Виски фокстрот, зис из бульдог сикс, статус грин, стэнд бай фор э чекл. Ай чекл эхо, чарли, лима, эхо, сиерра, чарли, брейк. Но чарли фаунд, овер…

Причудливое существо скачет ему навстречу, высекая копытами искры из желтых камней – кентавр или полкан, а может быть, гиппогриф, оно спрашивает раскатистым полифоническим голосом, будто бы составленным из множества голосов, мужских и женских, молодых и старых: «Куда куда куда ты держишь путь?!»

«К звездам», – отвечает он.

«Для чего для чего…?»

«Для чего ты пересек море и паруса твои разорвал ветер?» Он ищет ответа, но не может найти.

«Для чего лез в горы, цепляясь за скользкие камни?» Он ищет ответа, но не может найти.

«Чего ты ищешь?» «Я ищу огненную пыль, – вспоминает он. – Вот что я ищу…»

«Неужели ты забыл, что нигде ее не найти тебе, кроме как в себе самом?»

Кентавр-гиппогриф скрывается в тумане так же стремительно, как появился, а человек-без-имени продолжает свой путь. Он идет – но куда? Звезды подмигивают ему с небес. Крошечные холодные огоньки. Напоминают о чем-то простом и важном – что девичьи губы сладки, а вино терпко, дурманит ароматом цветущего луга, освежает холодом родниковой воды…

«Чего ты хочешь от мира?» – спрашивает гиппогриф, нагоняя его, возвращаясь туда, откуда отправился в путь, в своей бесконечной скачке.

«Лишь хочу лучше узнать его».

«Неужели не знаешь ты, что главное в мире – ты и такие, как ты. Люди, его населяющие. Создают мир, воспринимая его своими чувствами, познавая его, пропуская через себя. Они делают его живым».

«Я верю в людей, – отвечает он, – верю…»

Бесконечная степь вокруг него полыхает пламенем. Юркие саламандры, блестя золотой чешуей, переливаясь черными узорами, мелькают в огне.

…Виски фокстрот, зис из редлег, го ахеад, овер

Редлег, зис из виски фокстрот, реквестинг файр мишн ат мэп координейтс зиро зиро севен файв ту зиро фор фор уан сикс, дроп уан раунд хи энд ай вилл эджаст, овер…

Где где где искать смысл? В ветхих трактатах, в пламени пожарищ, в резных сводах храмов, в бурлящих ретортах… В безумном шепоте спальни? В безумном реве атакующих воинов? В величественном эхе, что гуляет под высокими мраморными сводами? Вся жизнь превращается в бесконечный штурм, в войну с обедами по расписанию, а потом оказывается, что это война против теней, и все твои победы – только тени побед. Это вязкая паутина, это тугие сети, это тенета…

Можно повести за собой толпу. Можно сгореть, летя на свет. Можно сочинить самую совершенную мелодию. Самые мелодичные стихи. Нарисовать картину, которая будет заключать в себе всю мудрость прошедших эпох. Можно всё, что угодно, и даже больше.

…чарли папа, зис из виски фокстрот, ду ю рид ми, овер

виски фокстрот, зис из чарли папа, го ахеад, овер…

Можно всё, кроме одного – выбраться из этой паутины, составной частью которой ты являешься. Потому что это танец миражей на тонких светящихся нитях, и самые яркие звезды – лишь бисеринки на этих нитях, составная часть этой паутины. Это тенета…

«Я вспомнил!»

Он вспомнил свое имя. Старший лейтенант Молитвин, пси-войска ВКС ССКР, вспомнил, как очутился здесь. Вспомнил ответы на все вопросы. Вспомнил, что должен делать.

Ответ универсален, и звучит он так: «Тенета».

Чиан-Ши и инфотехники, затаив дыхание, смотрят на экран, по которому ползут кривые столбцы цифр. Вроде бы никакой системы, кажется, что электроника сошла с ума, что кто-то взломал линию передачи. Отчасти это правда.

Командир десантников, позывной «Метла», заглядывает в помещение, пригибая бритую голову, чтобы не задеть за низкий потолок шлюза.

– Что у вас, капитан?

Чиан-Ши и его инфотехники отрывают взгляды от монитора, смотрят на него непонимающе, как на человека, который ввалился на торжественный прием, нарядившись в противогаз, балетную пачку и резиновые сапоги.

Метла смотрит на их лица в мертвенном зеленом сиянии мониторов, на блестящие глаза, и в который раз ловит себя на мысли, что ни хрена ему не понять в этих пси-спецах с их заморочками, тайными кодами, собственной строгой этикой и всем прочим, и скорей бы дали уже приказ выдвигаться, потому что сколько можно торчать на этом снегом заметаемом, богом забытом утесе, и когда уже они получат сигнал, которого так ждут.

– Мы его получили, – Чиан-Ши смотрит ему в глаза. – Получили сигнал.

Метла понимает только теперь – вполне возможно, что в течение всего недолгого времени их общения этот странный человек, в шинели без знаков различия и с ранней сединой, читал его мысли.

– Мы получили сигнал, – повторяет Чиан-Ши и улыбается какой-то детской, счастливой улыбкой. – Он вышел на нас напрямую, через «тенета»… Ну, не сумасшедший ли?

У него такой радостный вид, будто сейчас пустится в пляс.

– Дайте линию с «Андроповым», – говорит Чиан-Ши одному из инфотехников. – Запрос на штабной спецканал. Код «Кузина шлет поцелуи».

– Так точно, товарищ капитан, – инфотехник водит пальцами по сенсорам, беззвучно шевеля губами, вглядывается в мониторы.

Слышится шипение и улюлюкание, сквозь дрожащую сетку помех на одном из мониторов проступает черно-зеленое изображение. Ничего не разобрать на нем, лишь угадывается в черно-зеленой мути, в ряби помех, силуэт человека в наушниках. Рядом с ним появляется еще один.

– Мамонт, я Чиан-Ши, кузина шлет поцелуи.

– Я Мамонт, принимаю.

– Запрос на спецканал.

– Даю спецканал, – прорывается сквозь шум помех.

Шум становится сильнее, изображение на экране полностью пропадает. Остается лишь мерцание зеленых точек и полос. И голоса:

– Чиан-Ши – Мамонту. Получили сигнал от Молитвина, место крушения «Гурона». Цель обнаружена, как поняли?

– Вас понял, цель обнаружена. Координаты?

– Молитвин дает координаты по сетке Альянса. Повторяю, по сетке Альянса – Виски Фокстрот, три-один-четыре-четыре-ноль, два-пять-семь-ноль-ноль… Как поняли меня, Мамонт?

– Вас не понял, Чиан-Ши, почему по сетке Альянса?

– Молитвин вышел через «Тенета». Его удерживают на объекте. Возможно наличие гражданских со сбитого «Гурона». Прошу вашего разрешения на спасательные мероприятия.

Время растягивается разогретой резиной – невыносимо долгие мгновения, и вот сквозь шипение помех:

– … Ребров, ты уверен? Понимаешь ответственность?

– Уверен, Олег Фомич… Разрешите действовать? Ответственность беру на себя.

– Чиан-Ши, я Мамонт. Спасательную операцию разрешаю, как понял меня?

– Понял вас, Мамонт. Приступаем к операции.

Метла ловит взгляд Чиан-Ши, тот кивает.

– Мы готовы, – говорит командир десантников. – Я и мои ребята готовы.

Полковник Хэнкс смотрит на пленного со смесью усталости и глухого раздражения.

Всё это очень не вовремя, думает он. Теперь, когда мы так близки к нашей цели. Теперь, когда у нас на руках оказался – самый заветный – законсервированный во льдах, идеальный образец. Появляются эти наблюдатели ООН, или на кого они там работают. Эта девчонка, этот бледный тип, который сейчас прикован к решетке и которого трясет мастер-сержант Саккони, пытается разбудить.

Хэнкс смотрит на своего особого консультанта.

Проект «Юкикадзе» – то, из-за чего они оба здесь, их совместное детище. На Большой земле, в надежном сейфе, старой, доброй железяке – никакой электроники, только толстые стальные стенки и верньеры цифрового механического шифра – у полковника Хэнкса хранится досье на этого человека. Если его, конечно, можно назвать человеком.

Доктор Масаси Удзамаки. Во время Экспансии Сферы Сопроцветания командовал в экспедиционных войсках особым отрядом за номером 732. Официально они назывались «Главное управление по водоснабжению и профилактике Экспедиционных сил». Профилактикой они тоже занимались. Но в основном – испытаниями новейших образцов вооружений. На пленных, на колонистах окраинных планет.

Полковник Хэнкс отводит взгляд:

– Что думаете, доктор? Похоже, и сыворотка на этого парня не действует… Вы же мой консультант. Консультируйте меня, валяйте.

– Я думаю, нам нужно прекратить работы и эвакуировать персонал на Большую землю.

– Что?! Вы в своем уме?

– Вы спросили, я вам ответил.

– Мои бурильщики почти добрались до этой гребаной посудины. А вы предлагаете мне свернуть проект? С какой стати?!

– Вы же в курсе, что ваши соотечественники перешли пятидесятую параллель?

– И что?

Доктор Удзамаки улыбается.

– Начнется война, полковник, – говорит он. – Неужели вы не чувствуете? Ее сладкий запах, ее терпкий привкус разлит в воздухе. Это невозможно спутать ни с чем. Ничто не слаще.

– К нашему проекту это не имеет отношения. К НАШЕМУ, доктор, я подчеркиваю. Я ценю ваш вклад…

– НАШ проект обречен на неудачу. Трампы не сдают свои секреты. А когда в дело вмешаются Советы…

– Я не ослышался? Они-то тут при чем? До ближайшей их колонии…

Удзамаки указывает на пленного. Саккони трясет его, ревет, брызгая слюной: «Как тебя зовут? Имя? Звание? Номер части? Имя, мать твою! Номер части! Звание!» И так по кругу. Хэнксу этот мясник уже поперек горла встал, от таких сплошная мигрень. Совершенно никакого воображения, гора мышц и мозг размером с грецкий орех.

– Думаете, он работает на Советы?

– Я в этом убежден, полковник.

– Не хотите подключиться к допросу? Я слышал у вас большой опыт по этой части. С вами у нас, безусловно, дело пошло бы быстрей.

– Благодарю за столь высокую оценку моих профессиональных качеств, полковник. Но я вынужден отказаться. Это не моя компетенция. Я здесь выступаю исключительно как консультант.

– Так консультируйте меня, доктор, давайте-давайте! Послушаю с удовольствием.

– Вам приходилось слышать о советских пси-войсках?

– Ха-ха-ха!

– Отчего вы смеетесь?

– Ну конечно! Советские пси-войска… Резонаторы Гельмгольца и башни Чижевского. И танки «Тесла»… На Большой земле у нас есть целый отдел, занимается расшифровкой и систематизацией всей той дезы, которую нам гонит МГБ. На девяносто восемь процентов – полная чушь. Кто ее только выдумывает? Наверное, это их Политбюро, старые маразматики, когда проводят время в бане с девочками и водкой.

– У Советов действительно есть пси-войска.

– Ну конечно… Вы хотите сказать, что этот паренек пси-спец?

Удзамаки улыбается.

– Ну-ну, – говорит Хэнкс. – Тогда почему он до сих пор не подчинил наши сознания и не заставил перестрелять друг друга? Не поджарил наши мозги, как гребаный омлет? Не расковал усилием мысли свои кандалы и не раскрыл все двери и не улетел благополучно к своим медведям?

– Полагаю, он придерживается своего задания. Как поступил бы, без сомнения, любой из нас на его месте.

– Продолжайте.

– Очень просто. Он наводит на нас своих приятелей.

Полковник Хэнкс раздумывает, глядя в глаза-щелочки своего консультанта.

– Они не посмеют сюда сунуться, мы за пятидесятой параллелью!

– Напомнить вам юридический статус объекта? Эти территории – собственность «Согум», а значит, входят в юрисдикцию «миротворцев».

Полковник, дернув щекой, оборачивается к Саккони:

– Мастер-сержант, приведите сюда девчонку!

Вязкая серая хмарь, расцвеченная всполохами переливающегося «северного сияния», радужными полотнами, превращается в клубящуюся черноту.

…Редлег зис из виски фокстрот эджаст файр ап твенти райт тен энд файр файв раундс хи фор эффект, овер

Виски фокстрот, зис из редлег, роджер зэт, овер…

Черноту эту пересекают мириады пульсирующих цветных нитей – ярких, четких. Эта цветная паутина, висящая в черной пустоте, – то, что мы называем «тенета».

По этим пульсирующим нитям-венам совершается переход, происходит великое превращение. Тот, кто прошел через это, никогда уже не будет прежним.

…Скайларк, зис из виски фокстрот, конфирм позишн, овер

Виски фокстрот, зис из скайларк. Стэнд бай фор а чекл. Ай чекл папа, икс рэй, виктор, чарли, танго, сиерра, танго, ромео, браво, овер…

С самого начала это был путь, с которого не сворачивают. Путь во тьму, глубоко и вниз. Но даже на этом пути есть свои верстовые столбы. Так удобнее.

Знать, насколько далеко ты ушел от того, кем был прежде. Знать, сколь длинный путь отделяет тебя от того, прежнего тебя. От человека до пси-спеца.

Мириады ярких искр, светящихся точек роятся во тьме, складываясь в сети «тенета».

Эти крошечные звездочки напоминают Молитвину о том, что выбила из его памяти контузия. «Гурон» комиссии Объединенных Наций, в котором ему посчастливилось лететь в качестве приглашенного специалиста (жест доброй воли между сторонами «холодной войны», подтверждение курса на разрядку, взятого Партией), вышел на цель. Они ловили сигналы всю неделю. Характерное излучение, та периодичность, при появлении которой, если дело происходило в секторах космоса, подконтрольных Советам, в дело сразу же вступали специалисты МГБ, и всё укрывал плотный туман секретности.

Корабли-бродяги, Блуждающие корабли – они не успели еще определиться с термином. В Альянсе и Сфере называли их «трампами», условное обозначение для гипотетической цивилизации, построившей эти крейсера. Корабли трампов были единственным доказательством того, что во Вселенной существует разумная жизнь за пределами Земли и ее колоний. При контакте с ними в открытом космосе они неизменно уходили от пеленга, растворялись в вакууме, будто миражи. Если исследователям чудом удавалось подобраться слишком близко, то вступал в действие механизм самоуничтожения. Немые крейсера, в силуэтах которых чувствовалась некая неприятная глазу чуждость, нечеловеческие пропорции, превращались в яркие вспышки белого света. Вспомогательным дронам не удавалось собрать даже мельчайших частиц. Согласно одной из гипотез, корабли эти никем не управлялись, это были исследовательские зонды, согласно другой – дрейфующие среди звезд пустотелые «летучие голландцы», покинутые экипажами, мертвые осколки погибшей цивилизации.

И вот впервые этот характерный сигнал удалось поймать на поверхности планеты. Не в открытом космосе, а прямо здесь, на Байтоушань.

У Альянса появился шанс заполучить корабль трампов – разве могли они его упустить?

То, что могло стать поводом для диалога, объединения усилий извечных соперников, стало камнем преткновения.

Поэтому он оказался здесь и сейчас, старший лейтенант Молитвин. Поэтому, утопая во мраке, вынужден бороться с унизительной беспомощностью, с обрывками воспоминаний, с чужими металлическими голосами, что звучат в его голове.

И когда смолкают голоса, не остается ничего кроме мельтешения ярких светящихся точек. И эти точки, водя хороводы, сплетаясь в вязкие призрачные сети-«тенета», вызывают в его памяти воспоминание, яркую и четкую картинку, его якорь к реальности.

Светящиеся пылинки «тенета» так похожи на веснушки. Он вспоминает девушку с темной челкой до тонких бровей, с серыми глазами.

Молитвин открывает глаза.

Мастер-сержант Саккони входит в подвал, ведя за собой темноволосую девушку в темном свитере и расстегнутой, перепачканной «аляске» с бело-голубой эмблемой ООН на спине. Ее светло-серые глаза затуманены, прикрыты длинными ресницами, губы шевелятся. Она улыбается, шепчет что-то неразборчивое. Совершенно не понимает, где оказалась. Сержант усаживает ее на стул посреди помещения, направляется ко второму пленному.

Удзамаки, шелестя своим медицинским комбинезоном, подплывает к девушке. Та бессильно свесила руки, уронила голову между коленей.

Дребезжа колесиками по полу, доктор подтягивает к себе двухэтажный металлический столик, сдирает с него пленку. На нем разложен медицинский инструментарий самого отталкивающего вида. Удзамаки берет фонарик, светит девушке в зрачки.

– Хоть чего-то смогли от нее добиться?

– Ее зовут Гелла Варшавски, приглашенный ксенолог. Гражданка США.

– Видимо, это и расстроило вашего Дрейпера?

– Доктор, время дорого. Попробуйте узнать хоть что-нибудь. Мы должны быть в курсе, насколько ооновцы продвинулись в отношении нашего… кхм… проекта.

– Она ксенолог. Неужели этого вам недостаточно, полковник?

– Может, она прилетела изучать гребаных йети, которые ошиваются в здешних лесах?

– Йети?

– Вы не слыхали? Один из этих волосатых хренадолбов утащил одного из моих инфотехников. Кретин решил прогуляться над ущельем, за пределами периметра. Была бы моя воля – я бы сжег эти леса к чертовой матери напалмом. Но это, как вы понимаете, привлекло бы излишнее внимание наших оппонентов.

Удзамаки, сощурившись, прожигает полковника глазами-щелочками.

– Ваши йети тут ни при чем. Они поймали сигнал… Излучение трамповского крейсера. Поэтому в составе группы был ксенолог.

– Это всего лишь версия, доктор. Мне нужно ее подтверждение.

– Эй, дорогуша, ты меня слышишь?

– Что она там бормочет?

– Смахивает на стихи.

– Самое время читать стишки!

– Прилично вы ее накачали, полковник. Надо было сперва со мной проконсультироваться.

– Не думал, что возникнут трудности. Схема стандартная.

– Несовместимость препарата. К тому же передозировка, ваши ребята напортачили. Что ж, такое случается.

– У парня, по-вашему, тоже передозировка?

– У парня… Хм… Не уверен насчет него…

Удзамаки отпускает девушку. Она безвольно роняет голову, шепчет, едва двигая бледными губами:

– Под ветром веющим дрожит, взметается, на нем, лелеющем, светло качается…

Доктор задумчиво смотрит на пленного, прикованного к решетке. Трет подбородок узкой желтоватой кистью. Полковник подходит к нему, прихлебывая минералку. Ставит бутылку на стол, устало потирает виски.

– Ну что, доктор, есть какие-нибудь соображения? Пора со всем этим заканчивать, только время теряем.

– Время, – улыбается Удзамаки лягушачьим ртом. – Время! Ну конечно…

Мастер-сержант, потная громада мышц, неловкий гигант, пыхтя, возится с цепями, которыми опутан пленник.

Удзамаки задирает рукав медицинского костюма, смотрит на часы. У него старый, испытанный хронометр – механический «ролекс», чье золото потемнело от времени и всех тех химических воздействий, которые сопровождали деятельность владельца.

– Покажите мне свои часы! – шипит он на полковника.

От неуместности, внезапности этого приказного тона Хэнкс подчиняется.

– Удзамаки, какого…

Доктор хватает его за кисть. Часы полковника сошли с ума – циферблат мигает, сменяются цифры на мерцающем жидкокристаллическом экранчике.

– Это взлом, – говорит Удзамаки, продолжая улыбаться, делает шаг назад, к выходу. – Я был прав. Парень – пси-спец!

Саккони поворачивается к начальству. Его парализованное из-за давней контузии лицо неподвижно – уголки рта загибаются вниз, придавая его выражению карикатурного недовольства. Глаза его пустые и тусклые. Пыхтя, покачивая громадными руками, он идет через подвал.

– Мастер-сержант, куда это вы направляетесь?

Пси-спец, старший лейтенант Молитвин ведет через подвал сержанта «зеленых беретов», сознание которого подчинил. Он чувствует, как по венам бежит веселое электричество.

– Вот зе ф-фак из гоин…?

Они думали, что его можно удержать, обмотав железными цепями, как паук своей нитью оплетает муху. Но он не муха. Главный паук в этом черном углу, в этой пыльной паутине – он. Это его паутина, его «тенета»…

Отброшенные цепи грохочут по бетонному полу.

Удзамаки, пятясь, спиной коснувшись стальной двери в подвал, поворачивается, с лязгом распахивает ее, кричит в коридор. В проеме появляются массивные силуэты закованных в броню охранников, вооруженных гаусс-винтовками.

– Вы спрашивали, как меня зовут и на кого я работаю, – говорит отбросивший цепи пленный, распрямляя спину. – Старший лейтенант Молитвин, Вооруженные Силы Советского Союза.

Полковник отступает по коридору, пятится, прикрываясь девушкой, как живым щитом, целя вперед, поводит стволом гаусс-пистолета «сейбертус».

Девушка, податливая, безвольно обмякшая в его руках, тихо шепчет:

– Бегают, смеются, лепят снежный дом, звонко раздаются голоса кругом…

Хэнксу кажется, что всё происходящее, все эти несколько минут, прошедшие с того времени, как пленный, раскованный мастер-сержантом, с грохотом сбросил свои цепи – какой-то дурной сон.

Саккони, совершенно обезумевший, бросился на собственного командира, полковник закричал, и ворвавшиеся в подвал рейнджеры открыли огонь. Вернее, попытались открыть огонь. Только синие искры посыпались из стволов, разряды ударили по прикладам, вцепились в ладони стрелков. Подвал наполнился шумом – но не тем, который ожидал услышать Хэнкс, не хлесткими хлопками гаусс-винтовок, а криками солдат, холостыми щелчками и стрекотом разрядов вышедших из строя винтовок.

Пси-спец в действии. Такому их не учили на тренировочной базе в Нью-Мехико. Такому их не учили на секретном Объекте 52, в переоборудованном бункере павшего Лунного рейха. Они думали, что это выдумки красной пропаганды. С таким полковник еще не сталкивался.

Саккони в движении начал тянуть к нему свои громадные лапы, будто собирался задушить голыми руками. Но не дошел. Упал, сотрясаясь в конвульсиях и пуская ртом пену. Всё пытался дотянуться до затылка, ногтями выцарапать вшитый под кожу нейрочип.

У полковника чипа не было, в этом смысле он был консерватор. Повезло.

Повинуясь секундному импульсу, он подхватывает девчонку, расталкивает матерящихся, недоумевающих рейнджеров и выскакивает в коридор. И уже когда тащит девчонку по коридору, в спину, вырвавшись из подвала, бьет тот самый долгожданный звук – отрывистые хлопки и писклявый скрежет. Гаусс-винтовки заработали.

Полковник заполошно оглядывается и видит пленного: тот вылезает из-за стальной двери, голый по пояс, ссутулившийся, очень усталый, опираясь на стену. В руках у него – «рейзербек» одного из рейнджеров, взведенный к бою, помаргивал зеленой полоской…

Хэнкс пятится, прикрываясь девчонкой, целя в пси-спеца из «сейбертуса», но на спуск нажать не решается – гадает, остались ли у русского еще силы, чтобы заклинить и его, полковника, гаусс-пистолет, или всё потратил на рейнджеров? Ведь должен же быть у этого медведя какой-то предел прочности, запас сил…

Девчонка подчиняется нажатию его пальцев, вцепившихся в ее худое плечо, послушно идет, бормочет, истерически подхихикивая:

– Снег кружится, снег ложится – снег, снег, снег!

Русский водит стволом влево-вправо, стрелять тоже не спешит – боится, видимо, навредить девчонке, гребаный рыцарь. Его водит из стороны в сторону, как пьяного, от стены к стене. И руки дрожат – хорошо «вложился» во все те пси-фокусы, которые продемонстрировал в подвале.

Но пси-спец наступает, а Хэнкс пятится.

За то время, что Хэнкс провел на объекте «Юкикадзе» (название предложил Удзамаки, гребаный романтик с руками по локоть в крови – где он теперь? Когда успел смыться?!), планировку самого сооружения и прилегающих к нему территорий он выучил назубок.

Теперь он отступает по коридору к саду, примыкающему к восточному крылу здания. Сад в восточном духе, как и всё здесь.

Ударив локтем по кнопке, полковник спиной чувствует, как распахнулись двери, как лизнул затылок холодный ветер.

Они оказываются под открытым небом.

Девушка шепчет, закатывая глаза:

– Кругом с тоской глубокою плывут в страну далекую седые облака…

Холод вцепляется жадными когтями, лезет под униформу и белье. С неба валит снег, засыпает полковника и его заложницу, заметает нагромождения камней в саду, причудливо изогнутые сосны, какие-то реликтовые чудеса селекции, завезенные прямиком с Земли, и тропинку с низкой решетчатой оградой, по которой отступает Хэнкс, таща за собой девчонку.

Тропинка ведет к беседке с круглыми колоннами и изогнутой крышей. Здесь, под открытым небом, их должны заметить часовые, которые дежурят на крыше. Они ведь слышали стрельбу, черт бы их побрал? Должны уже на ушах стоять… И еще этот Дрейпер, алкоголик, где он там?.. Где они все, где?

– Думаете, оно того стоит, полковник? – говорит пси-спец.

Снег падает на его голые плечи, на непокрытую голову, но его это мало заботит.

– Что вы имеете в виду? – отвечает Хэнкс, радуясь заминке, возможности потянуть время.

– Стоило оно того? Сбивать транспорт ООН, для того чтобы скрыть ваши делишки? И что именно вы хотели скрыть – корабль трампов или диспетчерскую, которой вы наводите истребители «южных»? Вас бы в любом случае по головке не погладили, но вы решили усугубить свою вину, да?

– Откуда вы знаете про… черт! Разумеется… гребаные «пси»!

– Вообразите, я могу читать все ваши переговоры. Всю ту информацию, которую вы перекидываете отсюда засекреченными цифровыми пакетами, все те импульсы, что приходят в ответ. Такая у меня суперсила, полковник.

– Хе-хе, ну да. А моя суперсила захоронена подо льдом и горной породой. Очень супер и очень сила… И попади эта штуковина к вам – стали бы вы долго раздумывать?

– Увы, нам такого еще не попадалось. Только подумать, какое было бы раздолье для наших ученых. Какая возможность!

– Вот-вот. Мне тоже всегда было интересно посмотреть, что у этих штук внутри. Покопаться в них, как в движке гребаного «бьюика», своими руками пощупать, посмотреть, как всё там устроено.

– В этом наше отличие.

– Капитализма от коммунизма? Парень, да ты никак решил меня перевербовать?

– Нет, не наших политических систем. А нас с вами.

– И в чем же оно?

– Вечно такие ребята, как вы, лезете руками, куда не просят. Совсем не боитесь их испачкать, да?

– Слыхал, парень, генерал Макартур как-то сказал, что «в войне победу ничем не заменишь».

– Лао Цзы как-то сказал: «Кто ведет войну ради человеколюбия, тот победит врагов».

– Линкольн сказал: «Кто хочет, тот ищет возможности, а кто не хочет – ищет причины».

– Что ж… Суворов как-то сказал: «Мы русские – и потому победим»…

Винтовка щелкает один раз. Лиловый отсвет разряда падает на сугробы и камни сада. Голова полковника дергается, веер темных капель орошает колонны беседки. Пальцы его разжимаются, выпуская гаусс-пистолет. В клубах пара, идущих из прожженного черепа, он медленно валится назад, с хрустом ломает низкую оградку и рушится в заполненный снегом бассейн у подножия беседки.

Девушка, вырвавшись из его рук, едва не падает. Ей удается устоять на ногах. Спрятав лицо в ладони, дрожа, медленно оседает на землю.

Молитвин бросается к ней. Опустившись коленями в снег, прижимает к себе, пытаясь согреть. Бормочет что-то успокаивающее. Она шепчет в ответ, касаясь его разгоряченного лица холодной узкой ладонью, растягивая в улыбке бледные губы:

– На пушистых ветках снежною каймой распустились кисти белой бахромой…

Надо возвращаться в здание, думает Молитвин, слишком он затянул свою игру с полковником – но рука, непослушная рука никак не давала нацелить винтовку.

К ним уже бегут с разных сторон сада, вскинув стволы, на ходу целясь, ловя зелеными ниточками лазерных прицелов, подступают на полусогнутых закованные в броню рейнджеры, с наплечников которых скалится уродливая рептилия, талисман роты «Мискатоник». Командующий ими лейтенант выглядит так, будто только что проснулся. Спотыкаясь о припорошенные снегом карликовые деревца, бредет – без шлема, с «сейбертусом» в одной руке и початой бутылкой виски в другой. Из перекошенного рта валят клубы пара.

Молитвин ползет вперед, чтобы прикрыть собой девушку, тщательно целит из полковничьего гаусс-пистолета. Сколько там зарядов? На всех этих бравых парней в активированной броне навряд ли хватит…

Молитвин отправляет в рот пригоршню обжигающего снега, жует его. Прищурившись, смотрит вверх.

Низкое сумрачное небо скрыто за мельтешением снежинок. Не видно знаменитых лун Байтоушань – апельсиново-оранжевой Туманган и рубиново-винной Амноккан. Прекрасное, завораживающее зрелище. Но не в это время года. Не на этой географической параллели.

Низкий гул давит на уши. Что это? Предчувствие конца? «Откат» организма пси-спеца после всех усилий, приложенных для того, чтобы выбраться из плена? Такое случается.

Но источник гула – другой. Молитвин видит его: громадная тень опускается в хороводах снежинок, мерцая габаритными огнями, и он узнает ее – десантный рейдер «Индрик-4» советского производства.

Темные силуэты отделяются от туши рейдера, в отблесках зеленых огней – выхлопов джет-паков – летят к земле.

Тонкие ослепительно белые лучи «шпагин-лазеров», лиловые импульсы винтовок «Тула-14», пучки голубого света из плазмаганов перерезают ветви сосен, плавят снег и уложенные в тщательном беспорядке фэншуя камни сада, поражают подступающих к Молитвину и девушке рейнджеров…

Слышится хриплый, рокочущий крик:

– Гвардия, вперед!

Здоровяк в объемистой броне, без шлема, но в заломленном набок голубом берете, погасив джет-пак, врезается в сугроб неподалеку от пси-спеца. Уперев приклад в правое плечо, левой лопатообразной ладонью ухватившись за дисковый магазин, с ревом полосует рейнджеров лазерными лучами.

На миг поворачивается – брови у него редкие и рыжие и такие же рыжие ресницы:

– Ты, что ли, Молитвин? Гляжу, мы вовремя – не скучаешь тут. Ща-а-аз подметем тут, как следует!

Доктор Удзамаки, успевший сменить белый костюм медика на ярко-оранжевый пилотский комбинезон, идет по громадной посадочной полосе объекта «Юкикадзе». Он же – недостроенный «Гиомжионг Ски Резорт». Он же – надгробный камень на могиле захороненного во льдах космического корабля трампов, звездных бродяг.

Далеко за спиной Удзамаки, за титанической громадой отеля, щелкают и жужжат гаусс-винтовки и лучеметы, слышны разрывы гранат: прибывшие советские десантники, спасательная миссия, сошлись с рейнджерами Альянса.

Он предугадал такое развитие событий. Доктора не интересует исход противостояния. В его деле очень важно поймать то мгновение, когда ничего уже нельзя изменить, и самое мудрое, что ты можешь сделать, – убраться подальше.

Удзамаки идет к стоящей на краю посадочной полосы яхте. Яхта принадлежала полковнику, но он вряд ли будет возражать. Доктор уверен на сто процентов – Хэнкс уже покойник.

На сборы у доктора ушло меньше минуты, он привык путешествовать налегке. Единственная вещь, которую Удзамаки прихватил с собой, – наградной клинок. Подарок от главы правительства страны, которую доктор некогда называл своей родиной. Странно быть таким сентиментальным при его-то работе, но Удзамаки даже нравилось. Он лелеял в себе эту сентиментальность, своеобразный психологический аутотренинг – должно же оставаться в нем что-то человеческое?

Теперь у доктора больше нет родины. Есть его дзайбацу, корпорация-наниматель, которая носит имя «Согум». Но это уже бизнес. Ничего личного.

А тот человечек – глава правительства, носящий по странной архаической традиции императорский титул, – сухонький старикашка с тремя десятками встроенных медчипов в дряхлом изношенном теле, он Удзамаки никогда не нравился. Именно он лишил доктора звания, наград и объявил военным преступником. Не сошлись характерами.

Но наградной клинок доктору всё равно нравился.

Доктор уже может различить сквозь метель темный силуэт полковничьей яхты. Осталось немного. На ходу проверяет время по испытанному «ролексу». Через пару-тройку минут глубоко-глубоко под отелем-крепостью, доберется до цели главный бур. Удзамаки только что запустил его из компьютерного зала, скользнув пальцами по забрызганным кровью сенсорам, отодвинув кресло с обмякшим инфотехником Альянса («на войне как на войне», а времени на объяснения у доктора уже не было). Бур доберется до цели, до защитной оболочки скованного льдами корабля Бродяг. Когда это произойдет, запустится защитная система трампов – она всегда запускается.

«Курорт» вместе с его диспетчерским центром и посадочной полосой взлетит на воздух, локальный атомный взрыв привлечет внимание флота Сферы Сопроцветания, висящего на орбите. Внимание войск ООН. Внимание «северных» и «южных». Война, тлевшая последний месяц, вспыхивавшая стычками и провокациями на пятидесятой параллели, начнется в полную силу.

Его, доктора, задача выполнена. Ему тут делать нечего. А защитная система трамповского корабля приберет за ним, оборвет все нити.

Тучи нависли над курортом, цепляются сумрачными клубами за скальные пики. Вьюга заметает посадочную площадку крупными белыми хлопьями.

За спиной Удзамаки слышится шорох, тихое жужжание.

Он останавливается. Медленно оборачивается.

В снежных вихрях медленно опускается к поверхности земли человек. В мерцающем темном комбинезоне, в глухом шлеме с зализанными очертаниями. Узкие смотровые линзы светят в сумерках зловещим зеленым огнем.

Реактивный ранец гаснет. Лязгнув подошвами сапог, незнакомец касается земли. В руке его узкая полоса стали.

Удзамаки ждет.

Незнакомец отстегивает джет-пак, бросает его под ноги. Щелкнув застежками шлема, снимает его с головы, отправляет следом. Ветер треплет его темные волосы с прядями ранней седины.

– Снова встретились, – улыбается Удзамаки. – Я ждал, что ты появишься. Надеялся только, что не так скоро.

– Я рад, что застал тебя.

– Слышал, китайцы окрестили тебя Чиан-Ши? Вполне в твоем стиле.

– Слышал, ты теперь работаешь на совет директоров «Согум»? Вполне в твоем.

В снежных вихрях, посреди пустого поля, продуваемого высокогорными ветрами, сходятся две фигуры – ярко-оранжевая и маслянисто-черная.

Сближаются, обмениваются серией выпадов, с лязгом высекая из клинков снопы искр.

Это напоминает танец, в котором партнеры, на миг встретившись глаза в глаза, в клубах пара, со скрежетом скрестив клинки, тотчас разъединяются.

Вот сходятся снова, легко скользя по снежной крошке. Свистит сталь, рассекая морозный воздух. Поравнявшись, оба следуют своими курсами. Чиан-Ши останавливается, глядя перед собой. За его спиной Удзамаки, сделав по инерции несколько шагов, в движении распадается на части, рассеченный наискосок от плеча до пояса. Падает, обагрив снег длинными ярко-алыми брызгами.

Чиан-Ши задвигает клинок в ножны. Возвращается к громаде отеля, скрытой белесыми завихрениями вьюги. На ходу подобрав свои шлем и джет-пак, идет на грохот перестрелки.

– Едва мы погрузились на транспорт, – продолжает рассказ Молитвин, – здание задрожало, начало проседать внутрь. Это было похоже… Ну, как если бы изнутри него, от самого фундамента, из недр горы, бил яркий сноп света. Он разделил здание пополам, а потом этот свет охватил всё. Мы уходили к пятидесятой, а навстречу нам прошло звено «северных» МиГов. Пограничный патруль, шли на взрыв, чуть не приняли нас за противника. Но вовремя разобрались. Мы разминулись. Они взяли курс на объект, по тому, что от него осталось, дали два залпа термическими боеголовками. Ну а дальше – вернулись на НП. Оттуда уже на орбиту. Остальное вы знаете.

– Я всё пропустила, – говорит Гелла, водя узкой ладонью по перилам. – Ничего, совершенно ничего не помню… Значит, у них действительно оказался корабль трампов?

– Возможно. Никаких подтверждений нам не удалось получить.

– И что же теперь будет? Ведь они… Ведь комиссия ООН должна выступить с официальным…

Молитвин смотрит через перила – на грандиозный причальный зал «Андропова». На киберов, везущих к шлюзам контейнеры с боеприпасами. На десантников в экзоскелетах и штурмовой броне, которые, бряцая тяжелой амуницией, поднимаются по трапам.

– Им теперь не до этого, – говорит он. – Ни Альянсу, ни ООН… Никому. Теперь не до этого. Началась война.

– Война, – эхом повторяет Гелла. – Вы… что вы теперь будете делать?

– Собственно, я хотел попрощаться. Вылетаем через час, – говорит Молитвин. – У нас теперь будет много работы там, внизу. Настоящей работы.

– Мы еще увидимся?

Он смотрит в ее глаза – такие светлые и серые. Такие громадные, под тонкими бровями вразлет, что кажутся удивленными. Вздернутый носик, россыпь веснушек по бледной коже. Тень улыбки.

Велик соблазн поймать «нить», проникнуть в ее мысли. Узнать, о чем именно она думает, когда вот так смотрит на него. Но какой теперь в этом смысл?

– Быть может, – говорит Молитвин. – Прощайте, Гелла.

Вертя в руках шлем, приказывая себе не оглядываться, он спускается по широкому пандусу, мимо скрежещущих киберов, которые волокут к причалам желтые бочки горючего.

Ребров ждет его у трапа, сидя на контейнерах. Темные с редкими седыми прядями волосы зачесаны назад, на худощавом лице задумчивое выражение, затянутые в перчатки руки поигрывают каким-то маленьким предметом.

– Что это у тебя?

– Да вот, приказали снять для конспирации… Теперь-то, небось, можно опять цеплять.

На его раскрытой ладони лежит крошечная оливковая эмблема. Заключенная в лавровый венок «лучезарная дельта». Пси-войска ВКС ССКР.

– Теперь-то, конечно, можно, – говорит Молитвин, рассеянно следя за погрузкой у соседних шлюзов.

– Взял у товарища ксенолога номер?

– Забыл.

– Не переживай, как вернемся – через «тенета» пробью.

– Я тебе сам пробью, шутник. Причем с ноги.

– Кстати о боевых искусствах. Метла тебе привет передавал.

– Лихой парень… Десанты как – уже в деле?

– На Шихашоль двинули. Пятнадцать минут как.

– А нас куда?

– Еще не говорили. Секретность.

– Мороженого что-то хочется, скажи?

– Эскимо или пломбиру?

– Ванильного, в стаканчике вафельном. Как в кафе «Арктика» в парке Горького.

– Как раздолбаем Альянс, Молитвин, – я угощаю. Только товарища ксенолога не забудь пригласить.

Ребров прячет эмблемку в нарукавный карман, захлопывает магнитный клапан. Легко соскакивает с контейнеров на палубу. Кивает на трап:

– Пора, что ль, старлей?

– Как там Шпарта нас поучал…

– Вы уже почти настоящие пси-шшшпецы, товарищи курсанты, – начинает Ребров, подражая змеисто-шипящему голосу подполковника Груздева по кличке Шпарта. – А что такое пси-шшшпец, товарищи? Партия вырастила нашшш в пример детям и на шштрах врагам. У нас два основных навыка – надирать задницы и пить электричество…

– А с электричеством, – подхватывает Молитвин, – у нас нынче охренительные перебои!

Ухмыляясь, они бьют кулаком о кулак. Подхватив свои гаусс-винтовки, джет-паки и шлемы, неторопливо поднимаются по ступеням, ведущим к шлюзу десантного рейдера.

У них в запасе до отправки почти целый час, но Вселенная вторые «земные» сутки живет по военному времени.

Оно такое же, как мирное, только в три раза быстрей.

Татьяна Кигим

В Америке секса нет

Пролог

– Ну товарищи… Ну товарищи, родненькие ж! – Никита прижимал кепку к груди и мял ее нервно, надрывно.

Председатель собрания, он же бригадир Михей Иваныч, сурово смотрел на паразита, постукивая ручкой по столу.

– Ты, парень, сначала окна в колхозном клубе, значит, бьешь. Значит, уверяешь, что опыты проводишь. Ультразвук, вражина, применяешь. Трактор, значит, в запчасти превратил…

Никита стоял потерянный, расстроенный, глаза – в пол. Губы кусал. Переживал.

– Что молчишь, злыдень?

– Я… я обещаю…

– Что обещаешь? По винтику всю бронетехнику в армии разобрать, что ли? Вернуться после первого же дежурства с пендюлями назад обещаешь, позор поселковый?

Бригадир «Зари Космоэры» Михей Кошевой сокрушался всем сердцем. Сколько труда в воспитание вкладывали – и такая вот паразитюка выросла. Добре, хоть понимает и носом шмыгает. Вот годик перетопчется, глядишь – и человеком станет.

Никита год ждать не хотел. Как это – он, лучший выпускник большебитюговской школы, медалист, по боевым единоборствам и плаванию перворазрядник, победитель олимпиад по физике и походной кулинарии – пролетит мимо военного строя, как комета…

– Да я исправлюсь! – крикнул он с отчаянием. – Я же на всесоюзный конкурс спутник делал!

– И хто ж победил? – крикнул из рядов дед Тарас.

– Бензопила «Дружба», – клацнув стальным протезом, сообщил сельский участковый. Отбросил смятый окурок в разъезжающую по двору урну на гусеницах, отошел от окна. Достал из кармана «Приму», чиркнул средним пальцем, прикурил от огонька, вырвавшегося из сустава, задумчиво посмотрел на Никиту. – Али автоген «Товарищ юного взломщика»?

– Та не, – смутился Перепенько, – мы его того… руками.

Бригадир, он же председатель сельской призывной комиссии, хватил руками по бокам:

– От надежа! От опора! Такой трактор по гаечкам раскрутить! А подшипники от него где?

– Сломали…

В битком набитом зале поднялся страшный шум. Председатель колхоза кашлял в ладонь, пытаясь сохранить серьезное выражение лица. Передовая птичница тетя Стеша ржала так, что груди ее колыхались, как две танцующие индейки. Полковник из района, сидевший сбоку в первом ряду, невозмутимо изучал солнечные блики на сапоге. Красная папка с выдавленной золотой звездой лежала у него на колене.

– Вот, товарищи, весь моральный облик этого паразита. Трактор, между прочим, народной собственностью был.

– Та он не заводился! – крикнула с места одна из молодиц, знатная доярка с доски почета.

– Заводился или не заводился, а всё равно колхозное имущество, – пригладив длинные усы, заявил Кошевой. – Его, может, пионеры на металлолом бы сдали. Так нет – комсомольцы раскурочили… А ты, – обернулся к Никите, – ты Сферу Мира тоже по винтикам разберешь?! Планетарный излучатель, значит, на болты пустишь?! Кружок юных техников! Так вот что я тебе скажу – не видать тебе армии, свинский ты сын! – и Кошевой скрутил смачный кукиш. – Да мы в ваши годы!.. Да разве ж хто из нас, ваших отцов, хоть одно стекло… гм, – бригадир искоса взглянул на деда Тараса и переменил тему. – Ты спроси, что уважаемые люди думают о твоем поведении, у товарища участкового! Героя, между прочим, бронетанковых войск!

Никита перевел взгляд на местную легенду – человека, в пламени и дыму вытащившего раненых товарищей из космического бронетанка. Дядя Митя был в селе и на районе не просто авторитетом. Он был человеком, чье слово весило, как тонна чугуна.

– Тебе, Перепенько, ежели куды посылать, – прищурился участковый, – так это в буржуйскую армию шпионом-диверсантом. Звезды Смерти раскурочивать!

Участковый Больших Битюгов был личностью примечательной. Он мог в пятак раздавить железными пальцами крышку от лимонада. Одной рукой – той, что из стали, с сервомоторами – остановить бугая. В его комнате над полкой с фотокнигами висел портрет Феликса Дзержинского. Курил «Приму» и любил ситро. И никто в здравом уме и трезвой памяти не посмел бы усомниться в справедливости вынесенного им вердикта. Участковый дядя Митя был Героем Советского Союза.

Не мигая, Никита глядел на олицетворение социалистической законности. И бесконечный космос, и свет холодных звезд, и горячие протуберанцы солнца, и великая Сфера Мира – всё это стало в одночасье далеким и недостижимым. Все его олимпиады, все экзамены, все спортивные достижения – всё зря. Его сверстники пойдут служить – кто в стратосферные, кто в бронетанковые и вездеходные, кто в роботодесантные, кто в глубинно-подводные, кто в пограничные, кто в военно-космические. А он…

– А еще он кукурузный початок к чучелу прицепил! – ввернул дед Тарас.

Михей Иваныч отмел обвинение широкой ладонью, поморщился.

– Не-е, вот давайте без этого, лишние обвинения тут ни к чему! Дело молодое – привернул и привернул. У нас не Америка, за целованье не сажают. Пусть девки порадуются. Ты вот лучше скажи – в твое время таких в войска брали?

– Палкой гнали и под зад давали!

Перепенько посмотрел исподлобья.

– Коли в армию не пустите – повешусь.

– Как повесишься – так и откачаем, – меланхолично подал голос фельдшер. – Ты лучше скажи, кто спирт из шкафчика в медпункте сбуржуазил?

– Кажи, вражий сыну… – насупился бригадир. – Постыдись твою мать!

Мать Никиты сидела красная как рак. Отец вообще не явился – совестно.

– Не сбуржуазил, а скоммуниздил, – почти всхлипнул Никита. – Для социалистических целей. Линзы на спутнике протирать.

– Штаны б лучше на политинформации протирал!

Кошевой хряснул ладонью по столу. Перепенько доводился ему внучатым племянником, а потому то, что спустил бы строгий, но справедливый бригадир Кошевой, то никак не мог спустить принципиальный «дядько Михей».

– В то время, как наши космические корабли бороздят просторы Вселенной… В общем, пора выносить вопрос на голосование. Нехай он, значит, идет в вуз, кончает там курс или два, как получится с точки зрения повзросления и осознания. А потом, может, советский народ доверит ему свое мирное оружие. Так я говорю?

– Верно, – согласился участковый. – Давайте голосовать, что ли. Мне еще в район ехать, там машинное масло хорошее привезли.

И железный кулак сжался со зловещим лязгом.

Никита стоял бледный, на лбу выступили крупные капли пота.

– Люди добрые! Да как же меня – в вуз! Без армии! Что я однокурсникам скажу! Что я – калека какой или дубина стоеросовая?! Что я там буду делать: все отслужившие, при значках и медалях, один я – со школьной парты да в университетскую аудиторию?! Я что ж, американец какой, чтоб из школы сразу в колледж лезть?!

Кошевой тем временем продолжал:

– Дело в том, товарищи, что вопрос тут не только в том, пущать или не пущать этого конкретного дурилу… Тут еще вопрос для всего села, можно сказать, политический. Паразит этот, Никитка, шибко хорошо проявил себя в школьные годы в учебе и военной подготовке. То есть, коли возьмут его в наши славные войска и проявит он себя как должно, то в историю Больших Битюгов будет вписана новая страница: наш парубок на палубах Сферы Мира. А это первый такой случай не только в нашем селе, но и во всем районе.

Народ притих и замер. А потом дружно грянуло:

– Ура!!!

– Тому я и говорю, товарищи, – чтобы как следует рассудить. Отправить-то нашего Перепенько на Сферу Мира можно, да как бы назад его не получить, направленного попиджопным ускорением. В учебе-то он молодец, а вот по поведению – балбес балбесом.

– На поруки! – выкрикнул кто-то. – Оказать доверие! Это ж – Сфера!

– Тихо, граждане, – встал участковый. – Вот что я вам скажу… – Стальные пальцы мяли незажженную сигарету. – Потакать хулиганам – дело вредное. А Перепенько, как ни крути – хулиганствующий субъект, раскрутивший объект социалистической собственности на гайки и винты. Пущай и из самых лучших побуждений. Так что никакого «простите, дяденьки» быть тут не может. Но был у нас в селе такой случай… Лет так двадцать пять назад, когда этого Перепенько еще и в проекте не стояло, в Больших Битюгах проходу не было от одного задиры, как от скаженного бугая. Только бугай кидается на красное, как империалист на Страну Советов, а тот недоумок кидался на всё подряд. То ларек раскурочит, то свиней из загона для веселья выпустит, то в грузовик заберется и ящик ситро с машины на полном ходу сбросит, а что не побилось – на обочине разопьет… Вот и встал вопрос, что с ним делать: то ли в магаданских здравницах от гиперактивности лечить, то ли все-таки позволить ему работать под социалистическим присмотром где-нибудь на лесоповале, где сохранена ручная трудотерапия. И вот один человек, тогдашний наш военком, предложил направить его энергию в мирное русло: врагов громить, – участковый обвел глазами зал. – Парнишка тот попал в бронетанковые войска. Аккурат перед самым Вторым марсианским революционным колониальным конфликтом. Перед второй марсианской заварушкой. И довелось ему повоевать в составе вездеходно-бронетанкового корпуса на стороне угнетаемых колонистов против империалистической сволочи. Вернулся с двумя орденами и тремя медалями и, как говорят иные наши битюговцы, стал из хулигана человеком. Во всяком случае, больше не дрался. Потому что без руки драться как-то несподручно. Убить же человека можно. Железякой-то. Да и интересы переменились…

Зал затаил дыхание. Все знали, что он, считай, голой рукой, ведь перчатка не выдержала и двадцати секунд, одолел раскаленную заклинившую крышку люка: развинтил вспомогательный ручной запор и вытащил раненных товарищей из горящего танка. А вот то, что Митька-хулиган слыл грозой всех окрестных сел – про это помнили сейчас немногие.

Михей Иваныч вздохнул, переглянулся с участковым. Полковник из военкомата невозмутимо изучал начищенные до блеска хромовые сапоги, по которым скользили солнечные зайчики.

– Ну, иди сюда, паразит… Дай же я тебя, рядовой Военно-Космических, расцелую! Да только помни, засранец, – не своим только именем рискуешь, а честью села и района! Помни, что общество взяло на поруки. Не посрами!..

И, сгребши в охапку, смачно расцеловал двоюродного племяша.

Ошалевший, ошарашенный, ошпаренный негаданной радостью, стоял Никита, мял кепку и обещал крепко:

– Не посрамлю, товарищи!

Часть первая, в которой бойцов ждут совместные учения и буржуазные провокации

– Товарищ Перепенько! В чем разница между советской Сферой Мира и Звездой Смерти?

Никита вскочил, выпалил:

– Империалистические Звезды Смерти – порождение агрессивной военщины. Советские Сферы Мира – порождение мирного разума…

– В принципе, верно, – кивнул Зоран Божанов, не отрываясь от «Электроники», где тихо верещала очередная версия бессмертного «Ну, погоди!». – А в чем вы видите принципиальную разницу между планетарным излучателем и планетарным деструктором?

– Планетарный деструктор Звезды Смерти, созданный по заданию Пентагона…

– Ах ты, падла! – взорвался полковник Божанов, хряснув ладонью по столу. – Ах ты, волчья сыть!

Новобранцы, замерев, вытаращили глаза на грозного полковника. Непонятно было, что Перепенько сказал такого, что Зорана разозлило, как если б кто забыл название столицы Болгарской ССР.

– Девятьсот семьдесят, – мрачно обвел взглядом аудиторию полковник. – Внимание на экран! Включить озвучку диафильма.

Бойцы вздохнули с облегчением. Провороненные волком яйца могли напрочь испортить настроение начальнику части. Но, кажется, обошлось: Божанов, насупившись, глядел в стол, никого не вызывал, молча переживая поражение. В учебной аудитории погас свет, из динамиков полилось:

– Созидающий разум построил могучие и величественные Сферы Мира. Загнивающее, шизофреническое сознание породило кошмар для всего живого – мрачные Звезды Смерти…

На экране сокрушительный удар планетарного излучателя Сферы Мира расколол астероид, в расщелине которого спрятался диверсионный катер. Через несколько минут рядом пройдет пассажирский лайнер – и две тысячи человек, направляющихся к Ганимеду, даже не узнают о грозившей им опасности. Следующие кадры: планетарный деструктор Звезды Смерти превращает плутино, во льду которого спрятались беглецы мятежного движения, в тающее облако…

После лекции бойцы высыпали в рекреацию. Чобану с Бельдыевым засели за шашки, Алибек отправился к пилотажным имитаторам, Никита – к автоматам с газировкой. В горле пересохло, так что он залпом выпил два стакана «чистой», а затем, не спеша, принялся за стакан с «двойным».

Рядом ругался Туви Койвисто – редактор стенгазеты части.

– Дуб лукоморский, – возмущение горячего финского парня было адресовано товарищу, схлопотавшему второй «тройбан» по космонавигации. – Что ж ты нас позоришь, показатели снижаешь…

Всякая растительность была излюбленным ругательством Туви. Когда он был особенно возмущен, то поминал елки зеленые, кедры сибирские и якутскую кукурузу. Никита усмехнулся – кому-то грозила едкая карикатура в следующем выпуске «боевого листка».

Один из шедевров неугомонного таланта Туви висел над радиоточкой: плакат, изображающий двух бойцов, – один на стремянке с паяльником, другой страхует снизу. Надпись гласила: «Боец Советской Армии! Не забывай к фразе «Перестань лить на меня расплавленное олово!» добавлять «Пожалуйста!«». Словно в насмешку (и в нашей стране есть недоискорененные недостатки) прямо под плакатом два новобранца с повышением тона заспорили, что слушать – Симфонию № 5 для скрипки, гобоя, клавесина и оркестра Шнитке или Двенадцатый Concerto Grosso Арканджело Корелли.

Никита тоже задумался, что бы ему хотелось послушать больше, но тут его сначала отвлекли прошедшие мимо девушки из старшего призыва, а затем…

– Перепенько! Земляк! – Никита почувствовал, как его сдавили крепкие объятия.

Он аж поперхнулся газировкой – до того вышло неожиданно. Глянул – ба! Лепягин! Из соседнего района, на олимпиаде подружились!

– Брат, и ты тут! То есть, товарищ старшина…

На плечах Лепягина горели старшинские нашивки. Год уже служит, вояка!

– Ну, как дела на Земле? А я иду – не видит! Что, на девчат загляделся? У-у, тут такие девчата…

– Эти со мной и говорить не станут, – покраснел Никита, покосившись на прошедших мимо комсомолок. – Третий год служат. А мы пока, товарищ старшина, без специализации…

«Проще говоря – салаги, – добавил он про себя. – Ангары охраняем и картошку чистим». Ангаров на Сфере Мира было несчетное количество, так что вахт на всех хватало. Картошки тоже.

Конечно, такие девушки, что прошли мимо, – они как звезды… Одна артиллеристка, другая, что с губами спелыми да очами смелыми, – из внутренней службы охраны энергетических установок. Спортсменки, комсомолки. Отличницы боевой подготовки. Три года уже отслужили, и их, может, еще на год оставят. Мечта! Все хотят в армию, но армия не резиновая.

– Нам еще три месяца до выбора специализации. Мы так… на подхвате.

– Чем будешь заниматься – выбрал?

Никита смущенно молчал. И то было интересным, и это. Здорово было бы стать оператором силовых установок. Или радиолокационных и навигационных систем. Или пойти в метеоритную защиту. Или в артиллеристы. И, конечно, недосягаемая мечта – хоть раз в жизни попасть в группу обслуживания планетарного излучателя.

– А в связисты не хочешь?

– Не хочу. У вас древнюю морзянку и световые сигналы учить надо – как будто мы в каменном веке. Еще б флажками учили размахивать.

Мимо прогрохотали бойцы в штурмовой десантной броне. А может, в десантники? Нет, не возьмут. Для этого очень большой уровень интеллекта нужен, ведь десантникам надо мгновенно анализировать ситуацию, поступающую на тактические и стратегические экраны шлема, принимать мгновенные решения. Советский десант!.. Крепкие мышцы, закованные в бронзотитан, гордые подбородки, мощь разума в глазах. В то время как американская военщина штамповала универсальных робосолдат, впаивая им электрические мозги, в советские десантные войска принимали самых отборных интеллектуалов СССР, чтобы и тело, и разум – всё было гармонично.

Никита опасался, что интеллекта ему для поступления в десантно-штурмовой батальон может не хватить. А может, записаться в пилоты палубных истребителей?

Девушка с губами, как спелая вишня, зашла с подругой в лифт и – показалось или правда? – подмигнула Никите. Где-то он ее уже видел…

– Товарищи бойцы! – разнеслось по рекреации. Лицо Божанова, вернувшегося после перерыва, было предельно серьезным. – Поступило сообщение, что на нашей Сфере Мира будут проведены совместные учения с натовскими войсками. Американских новобранцев разместят в ваших казармах.

– Служу Советскому Союзу!

Полковник кивнул. Подумал и добавил:

– Будьте осторожны. Вероятны буржуазные провокации.

– Хочу в буржуинию, – меланхолично заявил Ион Чобану. – Смотри, каких интеллектуалов берут в десант.

Никита подтянулся еще пару раз, покосился на «империалистов». Братья по разуму листали советские журналы. По казарме разносилось тупое гыканье.

– Обезьяны, однако, – пробормотал Бельдыев, поглядывая на мускулистую фигуру самого жизнерадостного товарища по обмену.

Звали того Билл. И это имя очень хотелось с чем-нибудь срифмовать.

Никита подошел, ради интереса глянул из-за плеча: там, на страницах «Комсомольца», в боевой стойке замерла обнаженная девушка. Красиво.

– Сиськи! – заорал Билл.

Переводчик добросовестно перевел.

Советские бойцы переглянулись полупрезрительно. Теперь стало ясно, почему по обмену не прислали девчонок. В американских казармах, говорят, после пуританской буржуазной революции вообще нет женщин. И правильно – эти скотские манеры просто разрушат товарищество и боевую дружбу.

«И как таким оружие выдают? У нас их в стройбат не пустили бы», – размышлял Никита, забираясь на верхнюю койку. Протянул руку к полке, где лежали любимые фотокниги: «Кутузов», «Россия молодая», сборник патриотических рассказов «Ярость благородная».

Внизу тем временем возник спор, какой канал смотреть: американцы настаивали на тупом и бесконечном «Стар Треке», наши – на документальной киноленте.

– Крейсер «Сибирь» – это, считай, русский «Энтерпрайз». Только не киношный, а настоящий! – горячился комсорг Чобану.

Тут, естественно, спор свернул на тему героизма и грозил перейти в потасовку на фоне буржуазной провокации. Никита не выдержал, тоже встрял:

– И у нас в селе Герой Советского Союза есть. Так он руку себе сжег, зато товарищей спас. Ваш Супермен на такое способен?

Билл фыркнул – подумаешь, мол.

– А у нас сержант сам себе яйца прищемил!

Тут уж комсомольцы растерялись, не зная, чем крыть такой аргумент. Разговор, к счастью, плавно перешел на образование и медицину – предметы, в которых убожество капиталистической системы проявлялось особенно наглядно.

– И пришлось идти в армию: денег на колледж не хватило, – жаловался солдат. – А чтобы стипендию получить, столько книжек прочитать надо…

– Много читать вредно, – хмуро отвечал другой. – Помните того придурка на учебной базе? Дочитался. Зачем он себе, онанируя, эту проволоку в мочевой пузырь ввел? Решил, говорит, проверить, правда ли в той книжке написана. Оказалось – правда. Все деньги пошли на операцию, плакал его колледж…

– Во жизнь, – пробормотал Никита. – У вас что ж, нет бесплатной медицины?

– А у вас что, идиота, воткнувшего себе проволоку в член, будут лечить бесплатно?

Никита задумался. Вопрос был явно провокационным.

После отбоя, ворочаясь, он всё размышлял над этим. Сосед, Туви, тоже не спал:

– Правду говорят: «Буржуазный онанизм – разрушает организм…»

Никита хмыкнул:

– А ты сомневался?

– Да нет, не то чтобы… Но все-таки непонятно было – как так? Почему их – разрушает, а наш – укрепляет…

– Потому что диалектика! Спи давай.

В солдатской столовой было привычно шумно. Ряды столов уходили вдаль, десятки дежурных руководили роботами, в чьих манипуляторах дымились миски с перловкой, стаканы с чаем, серебрились банки со сгущенкой.

– О, мы сегодня обедаем без девчонок? – поднял бровь Ион Чобану, чернявый красавец из Молдовы.

И действительно, места девушек из их роты заняли красавцы по обмену. Они сидели со своими подносами, сосали колу из пластиковых стаканчиков через трубочки, отправляли в рот огромные гамбургеры, сорили направо и налево недоеденным, будто не видели плаката над столом: «Солдат! Бережно относись к каждому куску! Помни, что для миллионов людей во всем мире крошка хлеба – еще драгоценность!»

– Ну, – вздохнул Никита. – Приятного аппетита, това… товарищи и господа.

Билл прочавкал что-то приветственное.

– Не чавкай! – обратился к американцу Алибек. – Соблюдай культур-мультур. Загнивающий капитализма!

Тут к Биллу приблизился другой боец по обмену. Он был чем-то сильно возбужден и что-то зашептал на ухо товарищу.

– Вау! – рявкнул Билл и бросился к автоматам гигиены.

Зубную пасту, что ли, получать?

Но нет, американские друзья притащили в ладонях целые пригоршни презервативов.

– Бакинские! – с восторгом вопили они.

– Крепкие! – с уважением оценил даже американский сержант. – Самые прочные в мире.

Билл оживился:

– А мы вам прикол покажем! Вы в СССР такого не видели!

Он водрузил на стол бутылку кока-колы литра в два, продемонстрировал мятные таблетки «Ментос».

– А теперь…

Рванул фонтан пены, забрызгивая всё вокруг. Братья по разуму довольно заржали: шутка, по их мнению, удалась.

– Загнивающий капитализма! – сплюнул Алибек. – Мозги совсем кирдык.

Билл обиделся:

– Вы не понимаете, да? Это же смешно! «Кола» и «Ментос»! Созданы друг для друга! А если налить кока-колы в советский презерватив и «Ментос» кинуть, порвется или как?!

– Какой дурак, однако, – покачал головой Умкэны Бельдыев.

Билл посмотрел на комсомольцев, вздохнул.

– Скучные вы. Где тут мусор кидают?

Толстяк напротив рыгнул. Достал банку с пилюлями.

– Это что? – полюбопытствовал Туви.

– Блокатор калорий, – ответил толстяк. – Рацион нашего солдата очень калорийный. Поэтому всем нуждающимся военврач выписывает такие таблетки.

– И сколько ж вы жре… потребляете в день килокалорий? – спросил Никита.

– Раньше было восемь тысяч, но благодаря работе общества по правам альтернативно стройных стало двенадцать, – ответил толстяк.

– Врешь! – изумился Туви Койвисто. – Столько брюквы ни в одного солдата не влезет!

Американцы поглядели с недоумением и засоветовались со своими переводчиками.

– Брюква – это специальная разработка военных диетологов, – пояснил Никита. – Ценный высококалорийный продукт.

– Нет, – сказал сержант «обменников». – У нас калории дают другие продукты. Пицца, гамбургеры, картошка фри, много масла, а если всё равно в калориях недобор, добиваем растворенным сахаром в сверхнасыщенном растворе, – и он отсалютовал стаканом с кока-колой.

– Что вы едите… – ужаснулся Никита. – Консервированные овощи, персики с ананасами – в них же уже никаких витаминов не осталось. Кукуруза – и та в банках. То ли дело стол советского солдата – только свежая брюква, картошка, морковка, лук…

Сержант прищурился:

– Всё это коммунистическая агитация. Витамины – это ж таблетки! Как они могут быть в овощах и фруктах?

– Тем более всем известно, что в свежих овощах – опасные геномодификанты, – поддержал солдат в очках. – Я колледж окончил, между прочим.

Никита покачал головой. Интеллектуальная элита армии потенциального союзника поражала. Молча положил в чай ложку сгущенки, размешал. Уроки политинформации, кажется, слишком мягко описывали разложение буржуазного общества…

– Скучно у вас, – потянувшись, констатировал Билл. – А не сгонять ли нам в самоволку?

Электронный переводчик с трудом, но подобрал понятие. Вспыхнула надпись: «Архаизм, правонарушительный жаргон».

– Что вы имеете в виду? – строго спросил комсорг взвода Ион.

Американцы похохатывали, перемигиваясь.

– Ну это – когда герлз, много текилы… И нет офицеров.

Советские бойцы переглянулись.

– Дебил-башка, – вздохнул Алибек.

И тут раздался вой сирены.

Часть вторая, в которой герой отправляется в самоволку, а из неофициальной беседы становится ясно, почему у советских гаишников нет электронных мозгов

Сквозь полосы помех ясно различимы были потерянные лица офицеров. Никита понимал, что сейчас они совершают правонарушение, но желание узнать, что думают о чрезвычайном положении старшие по званию, превосходило опасения отправиться назад, в Большие Битюги.

– Похоже, пошел прием…

Взбесившийся искусственный интеллект, захвативший управление на одной из Звезд Смерти, вызвал панику во всем капиталистическом секторе Солнечной системы и полную боевую готовность – в социалистическом. Поэтому салаги выменяли у американцев «жучок» на пачку бакинских презервативов и заныкались в Красный уголок под видом чтения патриотических рассказов об обороне Земли.

– В СССР такого произойти не может! – сквозь треск статических разрядов доносился голос майора Унурцэцэг из Улан-Баторского военного училища имени Чингисхана, недавно прибывшей тренировать новобранцев на Сфере Мира. – Все расчеты ЭВМ дублируются человеческим разумом, курс проверяется с логарифмической линейкой в руках!

Зоран Божанов расхаживал по кабинету, кивая в ответ на реплики Унурцэцэг. Офицеры отключили детекторы-дымоуловители, и дым стоял коромыслом.

– А ведь был уже в капиталистическом мире прецедент со страж-птицей. Почему никогда не было случаев шизофрении «Буревестника»? Потому что там простейшая автоматика и контроль из военного центра управления!

– Права, сестра, права, – сказал Божанов. – ЭВМ должна служить человеческому разуму, а не заменять его.

Унурцэцэг кивнула, поднося к губам чашку с чаем.

– И заметьте – это у них случается постоянно! Помните, чередой пошли: операция «Терминатор», «Терминатор-2, -3, -4»… Сколько это еще будет продолжаться?! У них даже в полиции служат роботы. Как они их называют? Робомент?

– Робокоп, – поправил Димитр.

– Вот именно! Возможно ли такое безобразие в Советском Союзе? На секунду попробуйте вообразить гаишника с электронными мозгами! Вы можете представить себе, как наводит на вас электрошоковый жезл гаишник без малейших признаков природного, естественного мозга в голове?

Напряжение витало в воздухе. Уж объявили бы наконец всеобщую боевую тревогу. Что медлят? Этот вопрос явственно читался в выражении лиц Зорана и Димитра Божановых, Унурцэцэг, других офицеров… Чокнутая груда металлолома разгуливала в районе пояса астероидов, где гидра империализма проводила испытания планетарного деструктора. Оттуда рукой подать до спутников Юпитера и до Земли. Марс сейчас находился далеко, атаковать его было нецелесообразно. Хотя кто мог ручаться, что считает целесообразным или нецелесообразным двинутая на всю голову консервная банка?

– Чего вы хотите от людей, которые настолько разленились, что имеют два флаера на семью? – продолжала Унурцэцэг. Майор была не только выдающимся пилотом штурмовых войск, но и знаменитым публицистом современности. Ее перу принадлежали книги «Чингисхан – предвестник советских побед», «Великий космос и великая степь», «Капиталистически-колониальное иго» и «Нравы Пятой Авеню: Три века разложения». – Помните, как бездуховный Запад пытался навязать через движение гламуряг дурные танцы, идиотскую одежду и лозунг «В каждый дом по ЭВМ»?

– По писюку, – поправил Димитр.

– Вот именно! Но ЭВМ – рабочая машина! Это всё равно что дома трактор держать!

Зоран Божанов, вытрясая сигарету из пачки «Лунморканал», заявил:

– Я и сам люблю яйца половить, но наша «Электроника» имеет народнохозяйственное воспитательное значение. Приучает уважать труд птичниц и бережно относиться к каждому яйцу. И никакой агрессии.

– Общество потребления, товарищи. Слепит глаза дурацкая реклама, выжигает мозги так называемый «выбор» между кока-колой и пепси-колой…

Унурцэцэг так яростно взмахнула рукой, что чуть не сбила со стены плакат «Летайте ракетами Гражданского Совкосмофлота!».

– А кто им чинил взломанную хакерами систему канализации? Кто, как не наши слесари?! И это ж надо – в то время когда мы могучим народным порывом поворачиваем вспять реки, их хакеры вирусом заставляют повернуть назад дерьмо! Дожили!

– Согласен, – подтвердил Зоран. – Капиталисты не спохватятся до тех пор, пока их личная машина не начнет душить выхлопными газами в запертом салоне или пока не начнет перемалывать им кости гладильная машина в рабочем цехе. И вот теперь – ловите мировое ЧП. Буржуазные политики официально признали, что не могут справиться со своим детищем.

– Вот так и будет строчить из пулеметов по мирному населению робот-полицейский в Детройте, а в подземке продолжат разъезжать вагоны с парным человеческим мясом… – Когда майора настигало вдохновение, прервать ее могла только сирена боевой тревоги.

И этот звук наконец-то разнесся по Сфере Мира. Боевое положение!

В глазах Унурцэцэг мелькнуло ликование.

– Ну всё! Поехали!

До отбоя оставалось с четверть часа, и полтора десятка салаг мрачно «заседали» в Красном уголке.

– Бесполезный мы балласт, – опустив голову, говорил Алибек. – Старшие воевать будут, а мы палуба драить и картошка чистить.

Никиту не оставляли мысли о девчонках. Пятнадцать тысяч девчонок срочной службы, базировавшихся на этой Сфере Мира, отправили на Звезду Смерти, чтобы не смущать американских солдат, прибывших оттуда на совместные учения. В американском обществе, переживающем пуританское возрождение, царил настоящий половой апартеид, по крайней мере, среди рядового состава.

– Слушайте, ребята, а ведь не всех девчонок успели эвакуировать? Или я не прав? Или мне так кажется? – доставал Туви Иона. – Комсорг, ты чего молчишь? Ты чего-то знаешь? Или предполагаешь?

– Похоже на то, – сказал Ион. – Небольшой отряд пропал без вести в недрах искусственного маньяка, связь с ними прервалась.

– И боевая операция может начаться, даже если они там останутся?

Ион пожал плечами.

– Нечестно это, – сказал Никита. – То есть умом я понимаю, что каждый из нас должен быть готов пожертвовать собой ради уничтожения врага, но… это ж наши девчонки.

Ион согласился:

– Комсомольцы своих в беде не бросают. Даже если это светит трибуналом, мы должны рискнуть своим будущим ради смуглянок.

Подумал и добавил:

– И ради рыженьких, шатенок и блондинок – тоже.

Тайное комсомольское собрание прервало появление горы мускулов, ввалившейся в жалобно вжикнувшую дверь. Видимо, на взгляд солдата Билла, отъезжала она в сторону слишком медленно, так что он придал ей ногой боковое ускорение, да так, что дверь заклинило.

– Фотоэлементы у вас тупые! – сообщил он.

– Зато ты умный… – пробормотал кто-то.

– Ну а где блэкджек и шлюхи? Или у вас тут не комната отдыха?

Видимо, брат по разуму перепутал Красный уголок с Кварталом красных фонарей. О явной ошибке ему сдержанно и весомо сообщили комсомольцы, продемонстрировав раскрытые книги патриотического содержания, которые в данный момент официально (для офицеров и иных приблуд) изучались под руководством комсорга Чобану.

– Нас иногда сержант тоже читать заставляет, – посочувствовал Билл. – Даст в зубы книжку и говорит: читайте каждый по три предложения! Сдохни, но прочитать придется…

Глядя в спину Биллу, неторопливо топающему по коридору в поисках нехитрых развлечений, Никита вдруг понял, что делать дальше. Глянул на товарищей, усмехнулся:

– Билл нам поможет.

– Кто? Этот тупой башка?

Через полтора часа они уже проверяли бортовое оружие: с империалистическими товарищами по обмену договориться оказалось довольно просто. Комсомольцы легко обосновали, зачем им американский учебный катер, пояснив цель кратко и внятно:

– За девушками!

– Оу! – оживились братья по разуму. – За девушками!

Самоволка началась.

По дороге к ангару Билл доставал вопросами:

– Как будет по-русски «Ай лайк ю титс»?

– Молчи, загнивающий капитализма!

Но заткнуть возбужденных солдат вероятного противника оказалось непросто. Они были сильно оживлены, предвкушая посещение летающего борделя.

– Что такое бордель? – краснея, спросил Туви.

Он, похоже, смутно помнил, что это нечто не совсем приличное, но сомневался в правильности выводов.

– Это когда комсомолка не дает своему товарищу, он на бездуховном Западе идет за продажным половым чувством в бордель, – шепотом пояснил начитанный Никита.

– А разве у них комсомолки есть?

– Комсомолок нет – потому и бордели есть!

В катере Никита занял место десантного командира рядом с пилотским креслом. Мелодичный голосок произнес на английском:

– Пароль? Назовите английское слово из трех букв.

Вот это влипли… Попробуй угадай!

Люк шлюзовой камеры распахнулся, и мощный голос проревел:

– Фак ю, френдс!

В катер ввалился Билл, за ним еще несколько дружественно настроенных представителей потенциального противника.

– Пароль принят, – сообщила система управления.

Никита откинулся в кресле, пораженно покачивая головой. Нет, ну это ж кому только в голову могло прийти – такую непереводимую пакость ставить в качестве пароля!

Катер вышел в космос без особых препятствий, но не успела Сфера Мира превратиться в сияющий гривенник, как заверещал коммуникатор, а на экранах заднего обзора замаячили три патрульных корабля.

– Давай к астероидам, Билл! – скомандовал Никита. – Там затеряемся… Врубай турбодвигатели!

Американский катер оказался крепкой штуковиной: на полном форсаже впилил в опасную зону, и Билл довольно загоготал. Алибек вскочил с места и кинулся к креслу пилота.

– Эй, куда летишь! Сюда лети, туда не лети, совсем мертвые будем!

– Вот сам и рули! – огрызнулся Билл. – Почему он командует, как мне лететь?

– Потому что он лучший пилот призыва! – ответил Никита.

– Вот пусть и рулит!

Обидевшись, Билл пересел и стал грызть орешки. Алибек же заломил такой вираж, что всех вжало в кресла, а Билл подавился арахисом.

– Да ты сам крейзи!

– То ты, а то я! – весомо заметил Алибек.

Патрульные катера, мигая алыми сигнальными огнями, отстали. Коммуникатор надрывался на двух языках. Американский сержант крыл своих подопечных отборными ругательствами, непосредственные командиры советских самовольщиков использовали исключительно богатство русского языка и уговаривали вернуться по-хорошему, обещая всего-то три наряда вне очереди.

– Три наряда – это хорошо. Гальюн мыть, картошка чистить заместо трибунал, – сказал Алибек. – А там – девчонки.

– Герлз! – оскалился Билл.

– Полный вперед, – вздохнул Никита.

Выйдя из кольца астероидов, они оказались перед Звездой Смерти – неожиданно и сразу. Искусственный планетоид завис, если мерить космическими величинами, у самой границы пояса, но все-таки его отделяло довольно обширное пустое поле: подойти незаметно к Звезде не получалось. Она сверкала на экранах переднего обзора, одинокая и смертоносная. Только сейчас бойцы в катере почувствовали, как мизерны они по сравнению с этой сумасшедшей мощью. Чужая, империалистическая, а теперь и чуждая – порабощенная искусственным разумом – машина смерти выжидающе замерла среди космической пустоты. Никита не раз приходил в трепет, наблюдая могучие обводы Сферы Мира со стороны, но никогда еще его не настигало такое ощущение безграничного зла и нависшей опасности, которое буквально излучала Death Star.

– Так где девчонки? – оскалился Билл.

Никита попытался собраться с мыслями, выработать новый тактический план, но Звезда Смерти решила всё за них. Бить планетарным деструктором по учебному катеру – смешней, чем гоняться с базукой за тараканом, но были ведь и другие средства. Корабль слегка тряхнуло, а затем он начал медленно двигаться в сторону огромного металлического шара.

– Факин шит! – раздалось в рубке.

– Кокосы мохнатые!

– Загнивающий капитализма!

Бледный, как солнце пустыни, Алибек врубил задний ход на полную мощность, но смысла в этом было не больше, чем в опытке остановить на скаку носорога. Корабль тянуло прямо в пасть одного из ангаров, черневшую точкой на громадном лике Звезды Смерти и с каждой секундой увеличивавшую свой зев.

– Нам конец, – пробормотал Туви. – Оно нас сожрет и не подавится.

Внезапно корабль рвануло в другую сторону, и амортизация кресел жалобно взвизгнула. Освещение мигнуло, на всякий случай переходя в тусклый аварийный режим.

– Что за х-х-хохма?! – просипел Никита, пытаясь восстановить дыхание.

– Корабль… – прошептал восхищенный Алибек, глядя на экраны заднего вида. – Какой большой махина…

Никита поднял взгляд и тоже замер. Это был знаменитый крейсер «Сибирь», способный уходить в длительный автономный полет и противостоять целой эскадре. Он вынырнул из-под прикрытия астероидов, снял визуальную защиту и сейчас находился позади катера самовольщиков. По сравнению со Звездой Смерти он выглядел не слишком внушительно, но имя, гордо горевшее на борту, обещало кое-кому большие проблемы. И этот кое-кто был круглым и ненормальным. Надо было радоваться, но как-то не получалось.

– И так конец, и так кирдык, – в голосе Алибека не чувствовалось оптимизма.

– Попали, братцы, меж крокодилом и аллигатором, – метафорически констатировал Туви.

– Ге-о-о-орлз… – разочарованно протянул Билл, понявший, что блэкджек откладывается.

И правда, для наших самовольщиков это был даже не выбор между «Пепси» и «Кокой», а где-то между виселицей и гильотиной.

– Погоди, – пробормотал Никита, вглядываясь в скачущие показания приборов. – Непонятно еще, кто победит в этом перетягивании каната.

И действительно, катер продолжал приближаться к Звезде – медленней, но всё так же неуклонно. «Абордажник» планетоида был определенно мощнее.

В споре двух мегасуществ побеждает разум. Пещерный лев, пещерный медведь и даже саблезубый тигр уступили место вчерашней обезьяне. Груде металла, возомнившей себя пупом Солнечной системы, тоже нечего было тягаться с тактическим гением команды «Сибири». Со стороны крейсера к космическому маньяку помчался бронированный десантный транспорт с алой звездой на борту, за ним – два звена ракетно-лазерных штурмовиков.

Ударили бортовые орудия Звезды Смерти, и звенья рассыпались, штурмовики хаотично засновали, уходя от огня. Транспорт, не сворачивая, несся навстречу гибели, от прямых попаданий его силовые поля замерцали, пошли волнами, рябью, броня засветилась алым, от левого борта оторвался шмат раскаленной обшивки.

– Крейзи, – восхищенно пробормотал Билл.

Искусственный интеллект звезды-убийцы, вероятно, пытался понять замысел этих комаров. Советский транспорт идет на таран? Целит в главную рубку? Он же не продержится и минуты, не успеет дойти – в чем смысл, где подвох? Очертания крейсера запылали синим – это набирали мощность силовые поля «Сибири». За крейсером тенью возникли эскадренные корабли, сбрасывая маскировку.

Неужели началась атака?!

Лица Никиты и его друзей озарились изумлением и восторгом.

Броня на десантном транспорте, несшемся навстречу Звезде Смерти, не выдержала, и прямое попадание заставило автоматику врубить светофильтры. Люди на катере зажмурились, прикрывая руками глаза.

– Хрен огородный!

– Фак ю олл!!!

Когда глаза снова обрели способность видеть, Никита обнаружил, что Звезда Смерти находится уже довольно далеко от них, а космос пуст и спокоен. От транспорта не осталось и следа. Штурмовики возвращались к «Сибири». Звезда Смерти с запозданием выбросила из ангаров кучку автоматических космоботов – в противовес советским штурмовикам, так как бортовые орудия достать развернувшихся и уходящих под прикрытие крейсера штурмовые звенья уже не могли. Но ответный ход искусственного интеллекта запоздал: советские пилоты уже скрылись в ангарах, а для огромной «Сибири» вражеские мошки без поддержки крупных сил были, что дробина для мамонта.

До Никиты и его товарищей постепенно доходил замысел «сибиряков». Штурмовики и не собирались приближаться к Звезде Смерти на расстояние, где их могли бы расстрелять с борта, а издали в юркие кораблики из тяжелых неповоротливых орудий можно было попасть только случайно. И танец штурмовых звеньев, и таран десантного бронетранспортера, и разгоревшиеся силовые поля «Сибири», и голограммы эскадренных кораблей – а это были именно они – всего лишь создали иллюзию слаженной атаки, заставив искусственный интеллект начать развертывание обороны и отложить абордаж учебного катера как задачу незначительную.

А чтобы крейсер смог незаметно совершить перехват самовольщиков, транспорт, начиненный взрывчаткой, громыхнул под самым носом Искусственного Идиота, парализовав на мгновения оптические системы Звезды Смерти и дав «Сибири» необходимые несколько секунд для вывода учебного катера из зоны притяжения прожорливого «колобка».

Теперь уж поздно пить «Боржоми» – позиционно «Сибирь» находилась далеко от Звезды и по скорости настолько превосходила неповоротливую сверхбазу, что смысла в погоне не было ни малейшего. Звезда Смерти – не ферзь; несмотря на громадную мощь, маневренности в ней не больше, чем у шахматного короля: не то что конь и слон, мамонт ускачет. Огромные шары и Сфер Мира, и Звезд Смерти разрабатывались как громадные космические базы. Гоняться в космосе за кораблями в их задачи не входило.

– Пронесло… – пробормотал Туви.

– Пронесет нас после того, как начальство пропесочит, – мрачно констатировал Никита.

– Меня тошнит, – сказал Билл. – Ни у кого нет леденцов?

Никита сунул руку в нагрудный карман, достал карамель «Театральную», молча протянул. Билл тут же зачавкал, засосал. Весь вид его выражал удовлетворение итогом путешествия: вкусная штука.

Никита откинулся на кресле и закрыл глаза. Самоволка была организована бездарно и закончилась бессмысленно.

Долбаные ханжи. Если бы не их пуританская мораль, девчонки не отправились бы на Звезду. Но этот дебил Билл – вот он, сидит, сосет и чмокает, а наши девчонки – где-то в адском чреве сверхбазы.

– Все живы? – раздался в коммуникаторе голос «сибиряка». – Нужна медпомощь?

– Все живой, – отозвался Алибек. – Синяк у некоторый, ерунда ушибы.

– А как наши капиталистические друзья?

– Сосут и причмокивают, – пробормотал Никита. – Тут такие дела, а они о конфетах думают.

В коммуникаторе раздался смешок.

– Ну, тогда все строем – готовимся к выходу. Добро пожаловать на крейсер «Сибирь». В ангаре вас встретят и проводят на гауптвахту.

– Служу Советскому Союзу, – невесело откликнулся Никита, думая о том, что скоро Сферы Мира ударят планетарными излучателями по Звезде Смерти, которая станет общей могилой из раскаленной плазмы для всех, кто остался в ее ловушке.

Ничего хорошего вызов в рубку командования, как известно, не сулит.

– Рядовой Перепенько!

Особенно ничего хорошего не стоит ждать после неудачной самоволки. После удачной тоже, в общем-то, ничего хорошего ждать не следует, но отвечать за несделанное вдвойне обидно.

– Вы понимаете, что вы натворили со своими товарищами? Что это – саботаж?!

Политрук крейсера «Сибирь» был молод, очки поблескивали проницательно и строго. За его спиной в иллюминаторе светили звезды, и Звезда Смерти, казалось, находится прямо за ухом политрука. В углу, за личным мобильным пультом, сидел полковник космодесантных войск, обсуждая что-то вполголоса с вице-адмиралом.

Никита находился в командирской рубке «Сибири», приближавшейся к Сфере Мира, где служили самовольщики. Похоже, служили в прошедшем времени. И где Никиту и его товарищей ждал трибунал, наказание, а может быть, и позорная демобилизация.

– Сегодня же сдайте военный билет и обмундирование, – скучающим голосом пропесочивал жертву политрук. – Дисциплина – основа советской армии и флота…

– Но я…

– Кру-гом!

Все-таки прав был бригадир Кошевой. Отправили из армии обратно натуральным пендюлем….

В спину ударило:

– Успехов на гражданке, товарищ бывший рядовой Перепенько.

Что-то закоротило в мозгах. Никита развернулся, выпалил:

– А только я так вам скажу, товарищ политрук: под трибунал пойду, но о сделанном – не жалею!

Политрук хмыкнул, потянулся к папке на столе. Нарочито медленно принялся листать.

– И кто ж это такого на поруки взял?

Никита развернулся, как во сне, и направился к выходу. И, когда он уже перешагнул порог рубки, раздался голос:

– Перепенько, вернитесь.

Голос принадлежал флотскому с погонами вице-адмирала.

– Мы, товарищ политрук, всё же не Америка… У нас дисциплина – безоговорочная, но не муштра. Разницу надо понимать диалектически. Это суини какому-нибудь приказали – и он, сука, на мирный город бомбу бросил.

– А у нас приветствуется личная инициатива! – назидательно поднял палец политрук «Сибири».

Вице-адмирал неодобрительно на него покосился.

– У американцев назовут тебя лягушкой – они садятся и квакают…

– А у нас – сначала получают разрешение на квакание, – добавил политрук.

Вице-адмирал снова покосился на него и продолжил:

– Вот что, Перепенько… Мы – советские люди. Мы умеем рассуждать и принимать решения. Зная, что за ошибку будет ждать трибунал, – вице-адмирал чеканил слова, намертво вбивая их в наэлектризованный воздух. – Но иногда надо рискнуть своей шкурой, чтобы этой самой шкурой не быть… Чему улыбаешься, Перепенько?

– Выразились вы интересно, товарищ вице-адмирал. У нас во взводе парень есть, Туве Койвисто, он каламбуры любит. И стихи пишет. В свободное от нарядов время.

Вице-адмирал тоже усмехнулся:

– Все вы там, как я понимаю, добровольцы?

– Так точно, товарищ вице-адмирал! Мы все вместе девчонок освобождать полетели, ну, кроме американцев. Их мы немного обманули…

– То есть еще придется расхлебывать международный инцидент. М-да. – Вице-адмирал переглянулся с политруком. – Эх, вы, тактики-стратеги…

Политрук демонстративно закрыл папку с личным делом Перепенько.

– Вы же сказали, товарищ политрук, что у нас приветствуется личная инициатива!

– Приветствуется, – наставительно произнес политрук. – Но наказывается.

– Так что же, нам свою волю, волю советского человека на электронные мозги поменять? – исподлобья взглянул Никита.

– А он мне нравится! – неожиданно засмеялся из угла десантник с полковничьими нашивками. – Когда-то я тоже был таким зеленым и, хм, инициативным… Как раз перед своим первым трибуналом.

– Ностальгируешь? – откликнулся вице-адмирал.

Похмурился, походил по рубке, недовольно буркнул:

– Отправляйтесь обратно на гауптвахту, Перепенько, и сочиняйте стихи на пару с Койвисто. Пообедать не забудьте.

Ну вот и всё. В голове стало пусто-пусто. Можно уже сочинять речь для собрания в сельсовете – как получил направление на Сферу Мира, как своими ногами прошелся по палубам знаменитого крейсера «Сибирь» и как в самый разгар атаки на Звезду Смерти летел назад, на Землю, получив отаку ускорительную пенделюку под сраку, как говаривает дед Тарас. Да, будет что рассказать селу. Перед тем, как броситься головой в омут.

– Всё понятно, бывший рядовой?

Никита стоял истуканом, бессмысленно глядя в пространство.

– Я спрашиваю, всё понятно, младший сержант Перепенько?

Никита на мгновение задохнулся от неожиданности. Но тут же выпалил:

– Так точно, товарищ вице-адмирал! Служу Советскому Союзу!

А в это время на Земле…

Покрутив транзистор, хлеборобы расположились на обочине, выкладывая на газету огурцы, лук и разливая из бутылки кефир.

– Военно-Космические силы СССР готовятся к атаке, чувствуя за своей спиной поддержку всего трудового народа, – неслось над полями. – Политическая ситуация, спровоцированная безответственностью империалистических кругов, привела в негодование в ООН и вызвала оживленное обсуждение на просторах Советской страны…

– Ты агроному-то н-налей… Сейчас п-подойдет…

Крышечку из зеленой фольги комбайнер аккуратно кинул в разъезжающую по обочине гусеничную автомусорку.

– Не кипишись, Федя, глаз – алмаз… Ты лучше скажи, как думаешь – наши ту скажену заразу расхреначат или не расхреначат?

– Расх… хреначат, к-конечно, – чуть заикаясь, как обычно, но вполне уверенно заявил комбайнер Федор, запивая трудовой хлеб кефиром и вытирая рот рукавом. – На прошлой неделе в соседнем районе мотоцикл расхреначили, а тут какую-то З-з… звезду…

Часть третья, в которой Родина сжимает стальной кулак

Только через некоторое время Никита понял значение фразы, произнесенной вице-адмиралом. Младший сержант – звание не космофлотское, армейское. А какие армейские подразделения на «Сибири»? Только десантные! Неужели?

Уже в кубрике, где разместили после краткого пребывания на гауптвахте самовольщиков, Никита сложил куски мозаики. До него наконец дошло, что повстречался он со знаменитой триадой крейсера «Сибирь»: вице-адмиралом Комаровым, командиром специальной десантной бригады подполковником Лавром Хвылей и политруком Николаенко.

– Неужели ты их не узнал?!

Мечта любого пионера, октябренка, комсомольца: лично повстречаться с великим стратегом, с могучим, крушащим врагов десантным командиром и редкой проницательности психологом – реализовалась самым идиотским образом. Ну Перепенько! Ну баран! Стоял рядом с такими людьми и только под конец одного Комарова признал!

Туве грустно покачивал головой, с осуждением глядя на товарища. Ему, как взводному военкору, было особенно обидно, что не он повстречался с героями советского космоса.

Но долго обсуждать эту историю было некогда: все самовольщики получили десантную броню, оружие, аптечки и продуктовые НЗ. Прежде чем ударить по Звезде Смерти всей мощью мирного космического оружия, советское командование приняло решение предпринять штурм для освобождения тех нескольких тысяч человек, что не успели эвакуироваться вместе с основными силами после того, как Звезда Смерти перешла под управление искусственного маньяка.

И благодаря «Сибири» Никита и его товарищи получили невероятную возможность принять участие в грандиозной штурмовой операции.

– Пристегнулись? Активировали силовые контуры кресел? Головы в шлем-фиксаторы! Ускорение три и пять. Пошел!

Транспортировка – самая опасная часть десантной операции. И от тебя, главное, ничего не зависит. Никита старался об этом не думать и размышлял о том, чем заняты в это время другие. Димитр Божанов сейчас стоит на командной палубе эсминца, невозмутимо приближаясь к Звезде. Зоран Божанов, отложив «Электронику», с азартом ловит на прицел турболазерной установки вражеские истребители. Танковые колонны вступают в коридоры Звезды Смерти. Лихое звено Унурцэцэг несется в бой – не в полемическую перепалку, а в настоящее сражение, когда штурмовое крыло летит за трассами собственного огня, вихрем врывается в стан противника, перемалывает в космическую пыль всё, что угрожает мирной жизни в Солнечной системе!

– Эй, на десантном! Приготовиться к жесткой стыковке, – раздалось с катера сопровождения, и Никита узнал голос Лепягина. – Ангар закрыт, придется вырезать проход в броне.

– Ничего, справимся, – спокойно ответил Никита, впервые ощутив себя командиром взвода.

– Перепенько? Погоди… – Лепягин отключился, видимо, переговорить с командой.

Через несколько секунд Никита увидел на тактическом экране, как корабль сопровождения берет разгон и… брызнули осколки броневых щитов ангара.

– Лепягин! – заорал Никита. – Лепягин, земляк…

Совершивший таран катер скрылся в глубине Звезды, где раздалось несколько взрывов.

– Че орешь… – прохрипело в наушнике. – Давай залетай. Найдешь девчонок – покажешь им мое фото… То, где я еще с зубами…

Задание у десантного взвода Никиты было простое. На Звезде Смерти оставались люди, и советские десантники должны были вытащить их, вывести из империалистической ловушки в строго установленные сроки. Где-то там была и группа девчат, чья судьба не давала покоя десантному взводу Никиты Перепенько. Но где их искать? Да и, являясь лишь одним из нескольких сотен десантировавшихся подразделений, бойцы не имели права выбирать цель спасательной операции. Цели перед взводом были поставлены стандартные: максимально незаметно вломиться в недра металлического планетоида, найти спрятавшихся или изолированных людей и, вызволив первых попавшихся, проводить их к эвакуационному катеру.

А чтобы десантная операция прошла максимально быстро и эффективно, десантникам было приказано вступать в локальные стычки с кибероидами базы только в случае крайней необходимости. Главное – быстро спасти людей, а техника будет уничтожена вместе с «космическим колобком» военно-космическими силами. Поэтому десантники должны были маскироваться под безмозглые кибермашины и продвигаться по отсекам, имитируя тупых кибероидов и не привлекая внимания ИИ, сосредоточившегося на отражении внешней агрессии. Вот теперь-то десантникам открылась вся глубина задумки советского командования, пославшего вместе с ними Билла.

– Докажите, что являетесь низшей роботосистемой, – запрашивал очередной охранный блок. – Произведите выделение квадратного двучлена из квадратного трехчлена в примере, предложенном на экране.

– Я… я не могу… – покраснел Билл. – У меня обычный…

– Благодарю вас. Системы контроля определили, что ваш разум не принадлежит хомо сапиенсу. Проходите.

Так десант миновал несколько сот метров в недрах Звезды. Была только одна проблема: Билл, не понимая своего огромного значения для совместной боевой операции, порывался взяться за оружие, и сдержать его было непросто. Героический вояка никак не мог взять в толк, почему нельзя разнести охранные доты на микросхемы.

Благодаря Биллу и его гениальным ответам охранным системам продвижение десантников шло на удивление скучно и бесконфликтно. Системы допуска явно принимали их за своих.

Естественно, что ни один советский школьник заслоны пройти не смог бы, потому что с первого класса знал таблицу умножения. И сымитировать «биллизм», как схохмил Бельдыев, было невозможно: системы допуска анализировали мозговые импульсы отвечающего.

– Ну вот, – сказал Никита после очередного контрольного запроса. – А говорил: для универсального робосолдата слишком умный.

– Сам не знаю, чего меня не взяли, – вздохнул Билл.

Но на очередной проходной их ждал сюрприз. Когда Билл в который раз блеснул интеллектом, не сумев возвести в квадрат корень из девятки, автоматическая турель неожиданно начала поворачиваться в их сторону, а приятный женский голос произнес:

– Системы контроля определили вас как представителя нечеловеческого интеллекта. Вы будете уничтожены.

– Что за ерунда…

Никита не успел договорить, как турель повернулась, брызнув пулеметными очередями. Укрывшись за углом, десантники устроили оперативное совещание.

– Наш маньяк сошел с ума?

– Или да, или его кто-то перепрограммировал, однако.

– А разве это возможно?

– Частично – вполне. Возможно, кто-то пытается перехватить контроль над рядом секторов. Но тогда этот кто-то должен был достичь командной рубки.

– Хорошо, если так, но нам теперь придется каждый раз гадать, в какую сторону сдвинулись мозги у каждого охранного дота…

Итак, десантники оказались во владениях не просто искусственного маньяка, а космического шизофреника.

– Что ж, надо хотя бы этот контрольник пройти, – вздохнул Никита, – а там видно будет.

Он подошел к сканерам огневой точки, легко решил предложенное линейное уравнение методом Жордана – Гаусса, и взвод пропустили. Еще две палубные точки прошли без труда: недаром Никита был в школе одним из лучших – и охранные системы определяли в нем хомо сапиенса.

А в следующем секторе их поджидала «засада» – тут система допуска решила людей не пропускать. Пришлось разнести в пыль атаковавших киборгов. Пока десантники поливали синтетов из плазмометов, Билл, к всеобщему одобрению, не сплоховал. Он прорвался к сканеру, образцово завис на простенькой логической задачке из курса школьной тригонометрии, и система зажгла «зеленый свет». Взвод прошагал мимо ставшего дружелюбным дота, и Алибек высказал общее мнение:

– И что, мы так и будем гадать, какие мозги в каждый сектор нужны у этот ненормальный шизоид?

Очередная неприятность ждала на третьем километре прорыва. В огромном зале механоиды рвали друг друга на куски. Громила с надписью «Десептикон» мочил металлического инсектоида. Ему, в свою очередь, вламывал еще какой-то «…бот», оставляя на броне глубокие вмятины. Похоже, часть машин была перепрограммирована, и теперь от исполинских фигур во все стороны летели искры и капли расплавленной брони.

– Психопаты, – констатировал Ион Чобану. – Вся станция, похоже, свихнулась. Как бы нам пройти мимо, по стеночке?

Это было довольно конструктивное предложение, вот только Билл рвался в бой:

– Что тут думать, разнесем факин бастардз!

– Что тут думать! – передразнил Никита. – Это только у вас, в буржуазном обществе, в армию идут одни дебилы!

Боевой товарищ не понял подковырки:

– Почему одни де Биллы… У нас еще де Гриз есть… и фон Косиган…

Конечно, советский десант играючи мог разнести роботизированную братию на молекулы, но это могло привлечь внимание искусственного интеллекта. К тому же после марш-броска по коридорам Звезды Смерти бойцы нуждались в небольшом привале. Воспользовавшись передышкой, пока зал полыхал разноцветным пламенем, десантники присели отдохнуть и перекусить. Билл отошел в сторону справить естественные потребности.

Под титановой броней у него обнаружились розовые трусы.

– Загнивающий капитализма! – в изумлении вытаращился Алибек. – Ты в армии или кто?

– Дезориентация противника! – хвастливо ответил солдат. – Вот ты же дезориентировался?

– Степные помидоры, – пробормотал Туви. – Неудивительно, что уже который век у них идет моральное разложение и загнивание.

Справив в уголке свои дела (комсомольцы покачали головами – такая бескультурщина! не может потерпеть до конца боя!), Билл шлепнулся задом на пол, прислонился к переборке и достал из нагрудного кармана шоколадный батончик.

– Съел – и порядок!

Алибек грустно поглядел на него:

– А в столовой брюкву дают…

Но, за неимением брюквы и перловки, пришлось перекусить шоколадом из десантного пайка. Машины тем временем растерзали друг друга, и советский десант прошел по освобожденной территории, перешагивая через бесформенные ошметки уничтоженных механизмов и добивая из плазмометов тех, что еще подергивали металлическими конечностями и потрескивали разрядами в развороченных корпусах.

– Якутская кукуруза!

Да, не стоило тут задерживаться. Не обедать же пришли десантники на огромную кухню, через которую собирались срезать путь к жилым отсекам, где могли быть заложники. Увидав пар, валящий из кастрюль, Билл немедленно полез туда с инспекцией прям немытыми лапами. Пока комсомольцы увещеваниями и силой пытались оттащить чавкающего Билла, робот-повар, вооруженный мясницким тесаком, бросился на них.

Бой начался неожиданно. Засверкали манипуляторы, завизжали-застучали-заклацали измельчители, венчики, поварешки, лопатки, шинковницы и ножницы для разделки птицы. Огромный ковш робокулинара так и норовил ошпарить кипятком. У кухонной железяки оказались наклонности ниндзя, так как над крышками кастрюль засвистели вилки-сюрикены.

Билл, схлопотавший полным чайником по голове, рухнул как подкошенный.

– Вот так из-за гамбургеров гибнут люди! – прикрываясь крышкой кастрюли от свистящих вилок, воскликнул комсорг.

Билл, впрочем, пришел в себя довольно быстро – чтобы получить от робокока сковородой по черепушке. По кухне пронесся звук соприкосновения двух чугунных предметов. Подхватив беднягу под руки, десантники начали тактическое отступление. Мелькающие в воздухе манипуляторы ножами и шампурами теснили бойцов к автоматическому мусоросборнику.

– Вот репа мичуринская!

Бойцы десантировались прямо в империалистические отходы. Здесь царила спокойная полутьма. Сверху доносилось лязганье робоповара. Он, кажется, продолжал предаваться разгрому в своем кухонном царстве. Десантники барахтались в липкой жиже, разгребая упаковки, огрызки, очистки. Помоев было по грудь. И хоть для десанта море по колено, но то – море, а тут… Хорошо еще, что носовые фильтры гасили неземные ароматы.

– Гамбургер! – радостно воскликнул Билл и потянулся к груде пластиковых упаковок. – Целый!

– Заберите у него эту гадость, – вздохнул Никита. – Ты ж отравишься, дубина. Сколько можно жрать холестерина?!

В ответ раздалось аппетитное чавканье.

– Он же несвежий!

– Оставь его, Никита, – сказал комсорг. – Можно подумать, эти капиталисты в гамбургеры свежие продукты кладут.

Жрачка придала Биллу хорошее настроение.

– Оу, у нас в помойке только принцессы не хватает! – воскликнул он восторженно. – Это как «Star Wars»!

– Антинаучная кинолента, – прокомментировал Чобану.

– А что? Только там еще стенки сжимаются.

– Не накаркай, – посоветовал Никита.

Больше он ничего сказать не успел, так как стенки мусоросборника пришли в движение.

– Назовите пароль из трех букв, – раздался мелодичный голос.

– Ну, женщин нет… – Никита откашлялся и старательно произнес: – Фак!

– Неверный пароль. Вы будете уничтожены.

Никита опешил. И тут до него дошло, что голос говорит по-русски. Кто-то перепрограммировал систему. И если это наши, то какое слово поставлено паролем? Русское слово из трех букв?!

– Конечно же, МИР!

На переходе к центральной транспортной артерии, протянувшейся к главной командной рубке Звезды Смерти, десантники притормозили. Широкая красная дорожка, по которой от главного лифта вышагивали высшие империалистические чины, лежала нетронутой, а вот вдоль стен зияли вывороченные гнезда лазерных и пулеметных турелей. Судя по характеру разрушений, сработала система самоуничтожения. Видимо, девчонки не стали возиться с перепрограммированием трижды запароленных охранных систем центрального коридора, а просто взломали их контуры самоликвидации.

– Круто! – сказал Билл, трогая носком сапога алый ворс. – Мы идем спасать герлз как настоящие герои Галактики.

– Угу, круто, – кисло подтвердил Ион Чобану. – По красной дорожке – в провонявших мусоросборником бронекомбезах, с которых до сих пор текут помои…

– Броню надо снять, – сказал Никита. – Идти тут недалеко, стрелять в нас уже нечему. Появимся перед девчонками как люди.

С ним согласились все, кроме Билла. Набычившись, он наблюдал, как освобождают свои тела от брони советские десантники, а затем развернулся и попер танком к центральной рубке.

– Фак ю! Женщины любят, когда от сильного мужчины крепко пахнет!

– Стой! Куда, дубина?!

Остановить Билла они не успели.

Не все охранные системы были уничтожены. По крайней мере, одна была перепрограммирована, и нежный женский голос произнес:

– Определен нарушитель. Провожу сканирование. Определено отсутствие электронных мозгов. Определено отсутствие естественных мозгов. Классификации объект не поддается. На всякий случай провожу уничтожение объекта.

Стальная плита упала на Билла, сминая броню.

– Старшина Галина, ой, хлопцы наши пришли!

Никита улыбнулся, растаяв под взглядом теплых карих глаз старшины, и снова почувствовал, что где-то ее видел.

– Космос будет наш! – выпалил от переизбытка чувств Никита и покраснел: слишком уж пафосно получилось.

Галина, однако же, не засмеялась, как он боялся, а улыбнулась светло:

– Разве ж с такими хлопцами он может быть чей-то еще? Чей же он тогда будет? Не этих же Биллов, героев Галактики!

Никита засмотрелся на дивчину. «Г» она произносила мягко, красиво… Хотелось поцеловать ее в пахнущие вишней губы.

Тем временем Умкэны Бельдыев возился с сильно помятым Биллом, постанывающим в позе распластанной морской звезды. Броня пришла в негодность, а вот череп был практически цел.

– А был бы мозг – было бы сотрясение, однако, – бормотал Бельдыев, оценивая переломы.

– Пошамань над ним, Умка, – сказал Никита. – Помочь разобрать «большую аптечку»?

Бельдыев, выполнявший обязанности фельдшера, отмахнулся и сам стал разбирать походный медицинский комплекс, который пер на спине всю дорогу. И пригодился же.

Комсомольцы еще не знали, что через несколько минут помощь медцентра потребуется им всем…

Предчувствие гибели заставило искусственный интеллект решиться на шантаж. Ультиматум был чудовищен: если люди не отзовут войска, Звезда Смерти включит экстренный маршевый режим, выйдет в Земле и ударит по ней планетарным деструктором.

После этого у Звезды не останется энергии на защиту, но и для человечества будет всё кончено.

– Загнивающий капитализма!

Никита, сдерживая эмоции, напряженно размышлял. Думай, думай… Что сделал бы участковый дядя Митя? адмирал Комаров? полковник Хвыля? Что сказали бы тебе бригадир, дед Тарас и политрук крейсера «Сибирь»? Они тебе поверили, Перепенько. Они поверили в тебя, боец.

Вернуться за броневыми спецкомбезами? Нет, хоть и крепки руки в перчатках с гидроусилителями – этого не хватит. Нужна тут сила немалая. Нечеловеческая сила нужна.

Но разве может быть измерена сила духа советского человека?

Никита закрыл глаза, сжал ладонь, до сих пор хранящую мозоли от работы на школьной делянке. И первым шагнул к медцентру.

Обезболивающее подействовало мгновенно, но сердце екнуло от ужаса, когда сверкнул лазерный луч, отсекая руку.

Вслед за ним шагнули к медцентру другие комсомольцы.

Через несколько минут бойцы, сверкая новыми стальными протезами, спустились из рубки в находящийся прямо под ней пустынный зал, предназначенный для демонстрации работы планетарного деструктора. Громадное помещение в несколько ярусов опоясывали ВИП-балконы. В центре зала возвышалась арена для командования и полукруглый пульт – сразу над втопленным в пол энергетическим накопителем, где генерировался луч радиусом в несколько метров. Ствол деструктора частично, как половина разрезанного вдоль стального дуба, выступал над полом. Корпус деструктора можно было бы упрятать под зал целиком, но так было гораздо зрелищней. Теперь, благодаря тщеславной склонности «ястребов» к военной показухе, задача комсомольцев несколько облегчалась.

В советских Сферах Мира, как знал Никита, энергетический корпус и ствол планетарного излучателя были упрятаны в толщу брони. За пределы Сферы выступал только конец ствола, будто указующий перст, строго грозящий подлецам, осмелившимся посягнуть на мирный космос. Так что даже ремонтникам потребовалось бы несколько дней, чтобы добраться до излучателя, куда там диверсантам.

К деструктору Звезды Смерти добраться было гораздо проще. Ствол уходил к огромному круглому иллюминатору из сверхпрочного стекла, дававшему грандиозный панорамный обзор. Конец ствола выходил за пределы Звезды любимым жестом Билла – будто средний палец из сжатого кулака, империалистически угрожая мирному космосу.

– Действуй, командир.

Никита покраснел, смущенный возложенным на него доверием. Надо было торопиться. Где-то глухо бухали пушки, пол встряхивало от прямых попаданий мегатонных снарядов.

– Ну что, пустим пушку на металлолом, ребята?

– Не обязательно на металлолом, – раздался девичий голос. Блондинка с высокой грудью от волнения запиналась, нервно облизывая пухлые губы розовым язычком. – У этого деструктора есть одно слабое место.

– Марьяна – из бригады техобслуживания советского планетарного излучателя, – пояснила Галина. – В награду за выдающиеся показатели в области боевой и политической подготовки служит седьмой год в армии, и ей уже выписали направление в военное училище.

Никита с уважением посмотрел на скромную блондинку. Сам он, конечно, помнил из учебного курса основную разницу между планетарным излучателем Сферы Мира и планетарным деструктором Звезды Смерти. Но, как оказалось, помимо принципиальной конструктивной разницы, коренные различия были куда глубже и касались тонких технических моментов.

– Если удастся повредить хотя бы обшивку, дело сделано, – сказала Марьяна, теребя длинную белую косу новыми стальными пальцами. – Никто, ни с каким доступом, не сможет запустить поврежденный деструктор. У империалистов есть «защита от дурака» – она у них везде, даже в утюгах. У нас бы ни за что не догадались автоматическое отключение в утюг вставить, потому что советский человек не такой дурак, чтоб утюг включенным дома забыть. И в наших планетарных излучателях такой защиты не предусмотрено, потому что в Советском Союзе дураков нет. Так что задача у нас несложная. Ломаем, что получится, тогда системы безопасности заблокируют управление деструктором. Искусственному интеллекту даже придется частично отвлечься от боя, чтобы распределить собранную в резервуарах энергию.

– И все-таки времени немного… Сколько у нас?

– Десять минут.

Комсомольцы напряженно взглянули на командира.

– Успеем ли?

Никита обвел взглядом девчат и парней: простых советских ребят с пламенными сердцами и железными кулаками.

– Мы в селе пустили на гайки трактор – от была задача. А тут что мы, комсомольцы, какой-то планетарный деструктор не развинтим?

Часть четвертая, в которой Звезде Смерти наступает…

Парни и девчата, только что вырвавшие ядовитый клык у искусственного шизофренического интеллекта, с легким замиранием сердца ожидали, когда главная рубка отделится от Звезды Смерти. На Землю уже пошел сигнал о неисправности планетарного деструктора. Значит, сейчас вся мощь советских сил обрушится на сошедшую с ума махину. Она всё еще оставалась опасной: огрызалась плазменными сгустками по орбитальным базам, целила в многочисленные народнохозяйственные спутники, рассылала мины на оживленные трассы.

– Давай, давай, – сжав кулаки и даже забыв о том, что один из них уже стальной, бормотал Никита.

Сигнал об уничтожении деструктора пошел на Землю – это оружие обладало рядом автономных систем. А вот нормальная связь между рубкой и Землей, между рубкой и ВКС отсутствовала. Параноидальный интеллект сжег все системы связи на ярусе центрального управления.

Военные могли только догадываться, что десантники, уничтожившие планетарный деструктор, возможно, живы. А значит – им будет дано немного времени на то, чтобы уйти. Но совсем немного…

– Отстреливаемся! – крикнул Алибек. – Пошел рубка, пошел!

Окутанная алым туманным сиянием силовых полей, главная рубка отпочковалась от Звезды Смерти и начала набирать скорость, уходя от искусственного планетоида.

– Успеем… – прошептала Галя.

Они неотрывно смотрели на экраны, где шла неторопливая, на первый взгляд, подготовка к кульминации эпической битвы. Вокруг взбесившейся груды металла сжимали кольцо три советские Сферы Мира.

Лишенная планетарного деструктора, Звезда Смерти загнанным зверем огрызалась, пытаясь пробить силовые щиты советских Сфер. Искусственный интеллект, загнанный в ловушку, пустил в разнос все энергетические установки. Силовые поля Сфер Мира постоянно вспыхивали, гася снаряды, торпеды, энерговсплески, лазерные удары… Звезде Смерти нечего было терять: она была обречена и в последние мгновения существования пыталась нанести хоть небольшой урон человеческим созданиям.

Со стороны лунных баз неслось подкрепление: советские «Беркуты», «Ястребы», «Соколы» – пылинки на фоне великих Сфер, подобные антителам в человеческом организме. Из ангаров Звезды вылетали новые и новые полчища саранчи: «Кондоры» и «Стервятники». Псевдоразумные боты пытались атаковать Сферы, шли на таран, но вязли в мелких стычках с советскими истребительными бригадами.

Из центрального ангара Звезды Смерти выполз неуклюжий «Дестроер» и, не успев до конца вытянуть из логова громадное треугольное тело, взорвался от прямого попадания со стороны рискового торпедоносца.

– В энергетическую шахту запулил! Вплотную подошел! – восхитился Никита. – Сколько бы я отдал, чтобы сейчас быть там! Хоть распоследним юнгой!

Он уже забыл о том, что только что совершил подвиг, который войдет в учебники. Но сейчас, глядя на вспухающий раскаленными нарывами шар, ощетинившийся острыми краями разорванного металла, Никита горел желанием оказаться в центре схватки, перенаправлять энергию силовых щитов, вести ловкий и дерзкий истребитель, отвлекая на себя выстрелы огрызающегося врага, или бить из артиллерийских башен по псевдоразумным торпедам!

Космос мерцал. Сотни тысяч вспышек и мелких туманностей локальных боев окутывали четыре огромных искусственных планетоида. Мрачную в своей нечеловеческой ненависти и мощи, опаленную Звезду Смерти и сияющие непобедимой славой советского оружия Сферы Мира.

– Шайтан интеллект! – крикнул Алибек. – Три бота на левый сторона!

Красавицы-комсомолки кинулись к артиллерийским установкам.

– Сейчас снимем!

Никита, не выдержав, тоже бросился к пушкам, ловя сумасшедшие космоботы на прицел. Ловко вывернув в сторону, Алибек ушел от вражеских залпов и вывел артиллеристов на удар. Псевдоумные боты один за другим рассыпались в пыль.

– Мне нравится твой корабль! Давай дружить… – успел просигналить световой морзянкой один.

Даже неплохо, что связи не было – каково выдержать попытки ботов «подружиться» и усыпить бдительность пилотов, о чем их сто раз предупреждали на занятиях? Опять провокации. «Давай дружить!» Тьфу, пакость какая…

– Дежурим у орудий, – приказал Никита. – Тут пока еще опасно – пакости со Звезды разлетелось немерено.

Но бой подходил к концу. Это было понятно всем, и находящиеся в рубке замерли, устремив взгляды на четыре шара, окутанные пульсирующим сиянием.

Силовая защита вокруг Сфер уменьшилась до предела, и батальоны поддержки приняли всю мощь ударов Звезды Смерти на себя. Три Сферы Мира несколько бесконечных секунд накапливали безумную, грандиозную по объему энергию. А затем три ослепительно белых луча ударили по Death Star, разнося ее на клочки.

Вселенная вспыхнула, как при рождении.

– Экраны! Экраны затемни! – крикнул Никита, инстинктивно зажмуривая глаза.

Автоматика сработала сама, опустив светозащитные фильтры. И все-таки за веками закрытых глаз стало белым-бело, и зрение восстановилось не сразу. Вспышка полыхнула слишком близко, катапультировавшуюся рубку основательно тряхнуло.

– Загнивающий капитализма! – ругнулся Алибек. – Такой зараза смастерили!

Перешедшая в автономное плавание рубка неслась, как на забеге «Интеграла-2», увиливая от разлетающихся осколков да избегая затухающих протуберанцев. Никита запоздало почувствовал холодок, как на лихом аттракционе, но их импровизированный катер уже вышел из зоны поражения. Двух увязавшихся ботов «сняли» девчонки-артиллеристки.

– Теперь от этой беспилотной пакости весь ближний космос придется очищать, – сказал Никита.

– Ничего, – сказал Ион, – зато скучать не придется.

– Это точно. Космосаперы мины по всем трассам искать будут… Работы на несколько недель.

– Завидуешь? – усмехнулась Галя.

– Честно? Да… Нас-то наверняка в санаторий запихнут. Самое интересное пропустим!

– А по-моему, в самом интересном мы уже поучаствовали…

Никита рассмеялся. Поглядел на стальную руку. Перевел взгляд на сверкающую кисть Галины. Сжал ее своей – две руки соприкоснулись.

– А на Земле абрикосы дождем на землю падают, – сказала Галя. – Тебе сады летом нравятся?

Он попытался понять – грустно ему, что рука уже не своя, или нет? Как он будет обрывать весенний цвет и отводить от лица летнюю зелень холодным металлом искусственной руки? Каково это – собирать железной рукой осенний урожай и пропускать зимой сквозь стальные пальцы искрящийся снег? Никита сел в кресло, и глаза сами собой закрылись. Нахлынула усталость. Галина левой, теплой рукой мягко провела по волосам. И тут он вспомнил, где ее видел.

– Да ты же – свинарка из последнего номера «Комсомольца»!

Девушка зарделась, отвернулась смущенно.

– Ты же добилась 99,8 % выживаемости поросячьего молодняка? Ого! Тебя же даже для «Плейбоя» американского снимали?

– Ой, Никита! Снимали, было дело – ездили туда в составе делегации. Предлагали остаться на три года, передовой наш опыт среди ихних фермеров распространять. Они же нас всё догнать и перегнать пытаются, всё на наши урожаи кукурузы в тундре да на мясо-молочные комплексы заглядываются… А я говорю: только если Родина прикажет, а сама я у них не останусь.

Никита поудобней уселся в кресле, с интересом слушая девушку. Выдвинулся сбоку бар с бокалами. На подносе стояли бокалы, бутылки с коньяком, лед, кола. Ни «Ситро», ни «Байкала» не было, и Никита решил подождать до ближайшего автомата с газировкой.

– Не понравилось в Америке?

– А что там может понравиться? В одном штате с крокодилами гулять запрещают, в другом перед мужским портретом нельзя раздеться, в третьем нельзя дорогу на руках перейти, в четвертом нельзя вступать в половые отношения с дикобразами, а в Айове, представь себе, поцелуй, длящийся дольше пяти минут – преступление! Проводили как-то телеголомост, выступил один – у них, говорит, вообще секса нет!

– Загнивающий капитализма! – внезапно выругался Алибек, выходя в верхние слои атмосферы и закладывая вираж на снижение.

Экс-рубку слегка тряхнуло, и комсомольцы повалились друг на друга. Звякнули покатившиеся бокалы.

– Да в Америке ничего нет! Да разве ж смогут их Биллы развинтить Звезду Смерти? Разве посмели бы они разнести планетарный деструктор на подшипники одним комсомольским ударом? Разве есть у них такая сила в руках и такая воля в сердцах? Разве ж есть у них такие хлопцы и девчата, как мы? – Никита засмеялся и поцеловал Галю в вишневые губы.

Рубку снова тряхнуло.

– Торпед, однако! – воскликнул Алибек.

– Не понял?! – Никита на мгновение потерял дар речи. – Не всех еще ботов война убила?!

– Сам же сказал – на неделю работы хватит…

– Ну так я же не имел в виду, что субботник начнется прямо сейчас! Ну что, сбиваем империалистическую сволочь?

Алибек покачал головой, вглядываясь в экраны. За ними в стратосфере неслись стремительные серебристые тела.

– Нет, это не загнивающий капитализма… Наша снаряда, советский торпед!

Диалектическая философия учит советского бойца быть готовым к превращению предмета в свою противоположность. Комсомольцы, расслабившиеся после победного взрыва, бросились к экранам и приборам. За ними, сокращая расстояние, мчались два истребителя противовоздушной обороны.

– Кедры сибирские! – схватился за голову Туви, роняя фломастер, которым набрасывал взрыв Звезды Смерти для стенгазеты. – Нас приняли за диверсантов!

Растерянные артиллеристки отпустили гашетки. Не бить же по своим?

А рубку, отделившуюся от Звезды Смерти, наверняка приняли за корабль-камикадзе.

– Они думают, мы прорываемся к Кремлю, Новочернобыльской Кварк-ЭС или просто решили врезаться в центре густонаселенного города, – сказал комсорг Чобану, напряженно вглядываясь в мониторы заднего вида.

«Все кабели, питающие связь в командном центре, и автономные генераторы сожжены, – пронеслось в мозгу Никиты. – Мы немы, и наши думают, что мы – не мы…» Родившийся каламбур был достоин пера Туви Койвисто, но сейчас было не до литературных красот. Что можно сделать? Никита обвел взглядом большой трехъярусный зал центральной рубки бывшей Звезды-Убийцы. По второму ярусу тянулась цепочка проходов в технический коридор, полутороидом опоясывающий командный центр.

– Елки египетские! Они подняли в воздух «Сапсаны»!

Никита бросился на второй ярус. В узком техническом коридоре было тесно. Никита огляделся, пытаясь разобраться в переплетениях труб, энергопотоков, кабелей. Часть проводов была разорвана: мелкие роботы-ремонтники, управляемые свихнувшимся искусственным интеллектом, произвели несколько взрывов на энерготрассах, питающих блоки связи. Починить будет несложно, но на это надо время. Чилийский баобаб, как говорит Туви! Еще бы разобраться тут… Вот он – кабель питания экстренной связи. Обесточенный, умерший, зияющий раной разрыва. Никита на мгновение впился в него взглядом.

И намертво сжал оба конца в железном кулаке.

Эпилог

Он очнулся оттого, что кто-то несильно тряс его за плечо.

– Все живы? Наши не стреляли?

– Живы, живы. Приземлились уже.

– И меня током… не убило?

– Не убило, – сказала Галя и засмеялась, прильнув к груди.

Никита прикрыл глаза, чувствуя, как сердце наполняет чувство безбрежного, легкого счастья. И нежно провел стальными пальцами по девичьей щеке.

– Как питание восстановилось, мы световыми сигналами успели передать, что не клятые империалисты. Нам не сразу поверили, даже проверку устроили – искусственный у нас интеллект или как. Полчаса перемигивались.

– А я, дурак, их учить не хотел… Сигналы эти. Устаревший метод, говорил.

Галя ласково заглянула ему в глаза и, притянув голову, крепко-крепко поцеловала.

– Ты очень-очень смелый! Настоящий десантник! Молчи, не возражай…

Позже, примерно через четверть часа, когда Галина позволила ему говорить и что-то вообще делать, Никита, шатаясь, выглянул из рубки.

– Не убило… Надо же!

Ошалевший, ошарашенный, ошпаренный негаданной радостью, Никита стоял, выглядывая из шлюзового люка бывшего командного центра Звезды Смерти и видел перед собой Землю. Экс-рубка приземлилась чуть в стороне от поля – Алибек, заботясь о народном хозяйстве страны, аккуратно посадил ее на обочине, в бурьянах. Никита смотрел и не мог наглядеться на родную землю – честную, мирную, трудовую, золотисто горящую под солнцем крупной, спелой пшеницей, над которой в голубых небесах плыли Сферы Мира с могучими планетарными излучателями, оберегая жизнь на Земле и защищая Отечество.

Игорь Вереснев

Круиз «Дженнифер Энистон»

Светло-бурый, в каких-то размытых пятнах и потеках, шарик Ганимеда проплывал за иллюминатором. Он был так близко, что не помещался там весь, и нужно было бы привстать на цыпочки, чтоб разглядеть его нижний край. Но проделать подобное, когда на ногах у тебя ботики с магнитными подошвами – задача нереальная.

– Мисс Дженнифер, а какая это планета?

Дженни быстро отвернулась от иллюминатора. Спрашивала светловолосая девочка, сидевшая в предпоследнем ряду. Лет десять, вряд ли старше. Глазенки синие-синие, нос кнопкой, настоящая куколка. Когда неделю назад Дженни принимала пассажиров на борт яхты, то, увидев ее, поразилась – как же родители не побоялись отпустить такую кроху?! И только вчера узнала, в чем дело: Арчи по секрету сказал. Оказывается, дети – вся группа – сироты! А большой семейный обед, который дал президент Линдлей накануне отлета делегации, тот самый, что крутили по всем каналам тиви месяц назад, обычное шоу. Сначала Дженни обиделась – это же неправильно, нехорошо: врать на весь мир! А потом задумалась, почему нехорошо? Наоборот, как раз правильно, что в делегацию отобрали интернатовских. У домашних детей есть надежда когда-нибудь попасть в круиз по системе Юпитера, а у этих – никакой. Разве что вырастут и завербуются в Звездный Флот. Или станут секретными агентами, как Арчибальд…

Ответить девчушке Дженни не успела. Сидевший в соседнем кресле веснушчатый крепыш ее опередил:

– Ты глупая, что ли? Это не планета, это спутник Юпитера. Он называется Ганимед.

– Правильно, – похвалила мальчика Дженни. – Но Сюзи – тебя ведь зовут Сюзи, да? – тоже не очень ошиблась. Ганимед – самый крупный спутник в Солнечной системе. Его размеры больше, чем у Меркурия…

– Всё равно это не планета!

Мальчишка недовольно надул губы. А девочка тут же спросила:

– Мисс Дженнифер, а мы скоро на него приземлимся? Мне сидеть надоело!

– Нет, конструкция яхты не позволяет нам приземляться. Но у Ганимеда есть орбитальная станция…

За спиной громко хмыкнули:

– Девушка, вы всерьез полагаете, что красные пустят к себе?

Это оказался маленький розовощекий толстячок из третьего ряда. Кроме детской делегации этим рейсом летели еще несколько пассажиров: супружеская пара с японской обсерватории на Каллисто, молчаливая женщина, закутанная во всё черное, и четверо мужчин самой разной наружности. Плюс Арчи, который тоже старательно разыгрывал пассажира.

Розовощекий коротышка летел с Гималии на Европу-Центральную. Собственно, туда летели все пассажиры. Вряд ли кто-то из них рассчитывал выйти на «Кларе Цеткин», главной орбитальной станции Ганимеда. Ганимед – вотчина русских, пассажирским яхтам Альянса туда дорога заказана. Однако Дженни очень надеялась, что на этот раз для «Дженнифер Энистон» сделают исключение. Потому что этот рейс – особенный. И пассажиры сегодня особенные. В конце концов, не все русские похожи на медведей в ушанках с красными звездами, как их любят рисовать в комиксах!

Но если с миссией ничего не получится – что ж, Советы в очередной раз продемонстрируют всему миру, что они «Империя зла» и вести с ними мирные переговоры бессмысленно. А яхта сделает виток вокруг Ганимеда и уйдет к Европе, конечному и начальному пункту круиза. Там ребячья делегация пересядет на борт быстроходного лайнера «Алабама» и отправится домой, на Землю. Где их наверняка ждет торжественная встреча. И еще один «семейный обед».

Дженни открыла рот, готовая объяснить это коротышке. Но сказать ничего не успела. Женщина в черном, сидевшая как раз перед толстяком, неожиданно поднялась, шагнула в проход. Балансируя руками, направилась к двери служебного тамбура.

– Мисс, вам не туда! – поспешила окликнуть ее Дженни. – Санузел с другой стороны.

Пассажирка не оглянулась. Будто невзначай она тронула за плечо симпатичного темноволосого мужчину из первого ряда. Мужчина тотчас вскочил, поспешил за ней. На этом участке маршрута ускорение обеспечивало едва четвертую часть от нормальной силы тяжести, но обувью на магнитных подошвах мужчина пользовался уверенно. Сразу видно – не новичок в космосе. Дженни один шаг успела сделать, а он уже у двери.

– Это служебные помещения! Пассажирам туда нельзя!

Они всё равно не смогли бы туда войти – на двери был электронный замок. А ключ от него – только у пилотов и агента сопровождения. И у стюардессы, естественно.

Дженни невольно посмотрела на ключ-браслет у себя на запястье. И тут же поймала взгляд женщины в черном. Пожалуй, не стоило подходить так близко к этим двоим – мелькнула запоздалая мысль.

– Дай, – женщина протянула к ней руку. – По-хорошему.

Дженни попятилась… и тут же наткнулась спиной на преграду. Пассажир из второго ряда – очень смуглый парень в ярко-желтой пижонистой куртке – тоже поднялся со своего места. Теперь куртка его была расстегнута, и он доставал из-под нее что-то… Парень стоял к Дженни вполоборота и был выше нее на голову, потому она не видела, что он там достает. Но зато она хорошо разглядела, как побелело лицо Арчибальда, сидевшего в самом дальнем ряду. Парень протащил на борт яхты оружие! И даже если Арчи успеет достать свой игольник, стрелять ему некуда. Она, дура, загородила собой террористов. В том, что эти трое – террористы, Дженни больше не сомневалась.

– Дай!

Ее схватили за руку, больно дернули, срывая браслет. Всё происходило, как в кино. Нет, как на учениях по безопасности полетов. Но там стюардесса умело помогала спецагенту обезвредить террористов или, в крайнем случае, валила на пол растерявшегося пассажира, перекрывшего сектор обстрела. А здесь…

Замок звонко щелкнул, и дверь тут же откатилась в паз. Первым в служебный тамбур, ведущий к пилотской кабине, шмыгнул черноволосый. За ним – женщина. Парень в куртке их прикрывал. У него действительно было оружие, маленький пластмассовый автомат, похожий на игрушечный.

– Вам туда нельзя… – беспомощно пролепетала Дженни.

Парень презрительно скривил тонкие губы, процедил: «Сука…», поднимая оружие.

Автомат оказался вполне настоящим.

Нил Паркер был сама сосредоточенность. Неудивительно – начинался наиболее ответственный – и опасный! – участок круиза. Яхта шла вдоль границы территориального пространства Советов. Разумеется, о делегации тех предупредили заблаговременно. Русские молчали. И не ясно было, примут они детей или нет. Ну да, известная тактика красных! Однако в этот раз отмолчаться им, похоже, не удастся. Два дня назад маоисты неожиданно пригласили делегацию посетить станцию «Великая Стена». О, они были так вежливы и предупредительны! Они даже экипажу предлагали присоединиться к экскурсии. Китаезы играли в собственную игру, но сейчас она была на руку Альянсу. Советы ведь постоянно кричат о том, что американцы и маоисты «поджигатели мировых войн». Вот и получите возможность продемонстрировать собственное миролюбие! Теперь красным не увильнуть, вынуждены будут пригласить детей на «Клару Цеткин». Для порядка укажут замысловатую траекторию сближения, вышлют звено истребителей сопровождать яхту. Это будет всё равно что прогулка по минному полю. Но их пропустят!

Капитан Паркер прекрасно осознавал, какая ответственность лежит на нем. Он не боялся ответственности. Он просто был сосредоточен. Потому и ухом не повел, когда дверь кабины тихо зашуршала, открываясь. Дженни пришла зачем-то, кто же еще это может быть?

Но это была не стюардесса.

– Что вы тут делаете?

Сердитый возглас второго пилота Клоуза заставил Паркера оглянуться. Как раз вовремя, чтобы увидеть всё.

В дверях кабины стояли двое – женщина в черном платке и в таком же черном платье до лодыжек и мужчина с холеным горбоносым лицом, одетый в элегантный серый костюм.

– Кто вас впустил? Выйдите немедленно!

Клоуз начал подниматься с кресла, одновременно вытаскивая игольник из ящика с ЧП-комплектом. Горячий парень…

– Капитан Паркер? – глядя на Нила в упор, полуутвердительно спросил мужчина. На второго пилота он даже не взглянул.

Зато женщина взглянула. И шагнула навстречу вставшему на ноги Клоузу. А потом… У Паркера под ложечкой заныло, захотелось зажмуриться, больно ущипнуть себя, проснуться.

Женщина резко выбросила руку к лицу второго пилота. Ладонь ее, на лету удлиняясь, чиркнула его по горлу. Не ладонь, конечно, нож! Короткий узкий клинок, не отличимый по цвету от человеческой кожи. Наверняка неметаллический, невидимый для детекторов. Но чертовски острый!

Клоуз всхлипнул, отшатнулся, выронил игольник. Схватился руками за горло. Кровь брызнула на комбинезон, на кресло, на пол. Целые фонтаны крови! Женщина брезгливо оттолкнула пилота, тот сделал шаг в сторону, зацепился ногой за ногу, нелепо взмахнул рукой, разбрасывая еще больше кровавых брызг. И завалился навзничь. А женщина, не обращая на него внимания, наклонилась и подняла с пола игольник.

Паркер глаз не мог отвести от этого кошмара. Женщина оттолкнула второго пилота с пути, будто тот был каким-то ненужным, мешающим пройти предметом, а не живым человеком! Не живым… Эрик Клоуз, с которым Паркер три года делил тесную кабинку «Дженнифер», уже и был неживым. Ноги его еще подергивались в агонии, кровавая лужа быстро растекалась по полу.

«Хорошо, что идем с ускорением, что нет невесомости, – мелькнула дурацкая мысль. – А то и потолок бы запачкался».

Женщина повертела в руках игольник, разглядывая, затем направила его на Паркера. Это было гораздо лучше, чем нож. Яд заставит потерять сознание, а что они сделают с ним после – не важно. Он этого не почувствует.

Но стрелять в него не собирались.

– Капитан Паркер, корабль захвачен, – произнес мужчина. – Вы будете выполнять наши приказы.

На английском он говорил правильно, с чуть заметным акцентом. Кто же это такие? Не китайцы, однозначно. Русские? Не похожи. Хотя Советы многих себе подчинили. Например, эти вполне могут быть индусами. Или афганцами…

– Корабль невозможно захватить, потому что посторонние не смогут им управлять. Бортовой компьютер подчиняется только командиру и второму пилоту. И он обладает достаточным интеллектом, чтобы узнавать нас. Второго пилота вы убили. Осталось прикончить меня и сделать себе харакири.

Мужчина едва заметно улыбнулся.

– Мы знаем об этой предосторожности. Кораблем будете управлять вы.

– Прекрасно. Тогда я немедленно сообщу о нападении и разверну яхту навстречу миноносцам адмирала Эверта.

– Нет, неверно, – мужчина покачал головой. – Курс вы действительно измените. Но яхта пойдет не к европианским станциям, а ко второму лагранжу Ганимеда.

– Ко второму лагранжу?! – На миг Паркер забыл и об убитом напарнике, и об игольнике в руке у женщины. – А вы знаете, что находится во втором лагранже Ганимеда?

– База юпитерианского флота русских, – кивнул мужчина.

– Да они же нас немедленно расстреляют! Нет, убейте меня лучше сейчас.

Мужчина вздохнул, полез во внутренний карман пиджака. Паркер готов был увидеть что угодно… Кроме того, что увидел.

Это был планшетник. Обычный планшетник, недорогая модель. Мужчина включил его, пробежался пальцами по кнопкам. Протянул Паркеру.

– Взгляните. Запись сделана незадолго до нашего отлета с Земли.

Гостиную в своем доме Нил узнал сразу. Журнальный столик, на котором всегда стояла ваза с живыми цветами, диван. На диване сидели, прижавшись друг к другу, Симона и Мари, его девочки. А рядом стояла женщина в черном. Эта самая женщина. И в руке она держала свой страшный нож.

– Можете говорить! – приказал кто-то невидимый.

Мари тут же всхлипнула. А Симона испуганно зашептала:

– Папа? Папочка?

Камера поплыла в сторону. Остановилась, и Нил увидел на экране Анну. Жена сидела на стуле, руки у нее были связаны. На правой щеке багровел кровоподтек.

– Нил? – Она подняла глаза. – Нил, я прошу, сделай, что скажут эти люди. Иначе они убьют нас. Они убьют детей! Они уже убили Трэвора!..

Экран погас, запись закончилась. Нил сглотнул подступивший к горлу комок. Они убили их добродушного старичка-лабрадора Трэвора, мерзавцы… Нет, эти люди убили не только собаку! Они убили Клоуза. Они способны убить кого угодно.

– Я вас убедил? – улыбнулся мужчина, отбирая у Паркера планшетник.

– Что вы с ними сделали?

– Не беспокойтесь, они живы. Пока. Они в надежном месте. Но если наши друзья узнают, что вы отказались подчиниться, ваши родные умрут.

Паркер прекрасно осознавал, что он покойник при любом исходе. И не только он. Если яхта пойдет на сближение с военной базой русских, то погибнут все. В том числе дети. Дюжина ребятишек, «послы мира». А если он откажется подчиниться, тоже погибнут дети. Его дети, Мари и Симона.

– Какие гарантии? – во рту так пересохло, что он с трудом смог произнести это.

– Какие могут быть гарантии в наше время? Только мое честное слово.

Паркер помедлил, кивнул. В конце концов, что он мог сделать?

– Вы понимаете, что русские уничтожат корабль?

Мужчина развел руками.

– Как говорите вы, христиане, пути господни неисповедимы.

«Фродо для Элронда. Лодья захвачена, предположительно троллями. Стражник жив, судьба Кормчих неизвестна. Прошу скорректировать инструкции».

«Элронд для Фродо. Инструкции прежние: хранить Кольцо Всевластия. В стычку не ввязываться. При изменении ситуации докладывать немедленно».

Дедушкин дом стоял на самом краю села. Стоило обогнуть его, перелезть низкий, из двух жердин забор, и ты сразу же попадал в бескрайнее травяное море. К началу лета, когда Ванюша приезжал на каникулы, трава успевала вырасти густая, высокая – по грудь, а кое-где и по шею. В ее зарослях одуряюще пахло солнцем, медом и еще чем-то непонятным и очень вкусным. Потом дедушка ее косил, и вдруг обнаруживалось, что море не такое уж и безбрежное. Что тянется оно только до речки, а настоящая зеленая бесконечность начинается дальше, где стеной поднималась колхозная кукуруза.

Речка за дедушкиным лугом была мелкой – едва по пояс – и узкой. В такой речке не поплаваешь, не то что в школьном бассейне. Но в ней можно было удить красноперок и плотвичку. Там даже щучки водились, правда, малюсенькие и костистые, никакого с них толку. Разве что на уху, если посчастливится хоть пяток выловить. Но настоящая рыбалка, на настоящую удочку – всё равно здорово!

А еще у дедушки во дворе был колодец. Старинный, с воротом и бадейкой на длинной капроновой веревке. Глубокий. Деревенские пацаны говорили, что если спуститься на его дно, то и в полдень можно увидеть звезды. В колодец Ванюша так и не залез – не решился. А вот звезды увидел. Яркие, немерцающие звезды открытого космоса…

…Он проснулся мгновенно. И так же мгновенно понял причину своего пробуждения. Тревога! Боевая тревога. Проверяющих на борту линкора не было, а если бы каперанг Эмиргаев сам решил немного растормошить подчиненных, то командира десантной группы он бы предупредил заранее. Непременно предупредил бы! Значит, в самом деле боевая тревога. Черт! Да кому там снова неймется?!

Три минуты спустя майор Иван Волгин был на мостике. И последняя надежда растаяла – боевая тревога! Кто?!

На обзорном экране серебрился в лучах далекого Солнца ажурный, нереально хрупкий силуэт. Паутинка уловителей и будто подвешенная на ниточках капелька пассажирской капсулы. Яхта, класс «Метеор», три члена экипажа, максимальная вместимость тридцать шесть пассажиров, максимальная тяга маршевого двигателя – до полтора «же».

Судя по всему, яхта шла как раз с максимальным ускорением. И куда ж они так спешат?

– Александр Николаевич, – Эмиргаев кивнул старпому, – доложи товарищам командирам диспозицию.

– Яхта «Дженнифер Энистон», приписана к станции «Европа-Центральная». Совершала круизный перелет по маршруту Европа – Элара – Европа, с остановками на орбитальных станциях Гималии, Леды и Каллисто. Предположительно на борту находится детская делегация, представители двенадцати стран Альянса. Так называемые «послы мира».

Голос у старпома хриплый, слегка надсадный. Связки так и не восстановились полностью, несмотря на операцию. На операции. Кажется, их пять было? Герой Советского Союза капитан второго ранга (тогда капитан-лейтенант) Елисеев горел заживо вместе со своим эсминцем в битве за Цереру.

– Был запрос на стыковку с «Кларой Цеткин», – продолжал старпом. – Вчера Москва дала добро. Мы рассчитали допустимый коридор сближения, готовились сообщить его американцам. Но час назад яхта неожиданно изменила курс и включила маршевый двигатель. Предположительно новый пункт назначения – лагранж-два, наша база. Экипаж яхты на запросы не отвечает, приказ изменить курс игнорирует. Мы связались с американцами, они тоже не могут установить связь с яхтой. Во всяком случае, они так утверждают. Но вместе с тем предупредили, что любая попытка нейтрализовать яхту будет рассматриваться как начало боевых действий.

Елисеев замолчал. И тут же заговорил капитан линкора:

– Подпустить яхту к базе мы не имеем права. Черт знает, какие у них на борту устройства слежения. Черт знает, что у них вообще находится на борту! А если сбивать… Пять американских миноносцев идут к Ганимеду. В ближайшее время ожидается начало развертывания всего их юпитерианского флота. Десять минут назад пришел приказ от Верховного Главнокомандующего. Все флота Советского Союза приведены в боевую готовность.

– Черт! – тихо выругался стоявший рядом с Волгиным командир торпедного отделения.

А старший штурман прошептал:

– Казус белли.

На мостике повисла тишина. Какое-то время никто не решался повторить фразу штурмана по-русски. Наконец капитан сделал это:

– Да, отличный повод для войны. Лучше не придумаешь! «Империя зла» подстрелила пассажирскую яхту, полную невинных детишек. – Он снова помолчал и продолжил: – При такой скорости яхты у нас осталось меньше часа. Дальше ее пропускать нельзя. Уничтожаем и принимаем бой с миноносцами. Вопросы есть?

Какие уж тут вопросы! Значит, война. Мир оказался совсем коротким и хрупким. И ребята, погибшие в поясе астероидов, и те, кто ценой собственной жизни отстоял право Союза участвовать в освоении системы Юпитера – они не последние в скорбном списке павших героев. Далеко не последние. Проклятым америкосам опять неймется!

– Нет вопро…

– Товарищ капитан первого ранга, а если там только дети?

Волгин сам не понял, зачем он это спросил. Зачем перебил командира на полуслове.

Эмиргаев внимательно посмотрел на него.

– И как мы это проверим, Ваня? Как вообще можно проверить, что делается на борту этой треклятой яхты?

– Взять ее на абордаж.

Теперь к нему повернулись все, кто был на мостике. Все командиры подразделений и служб «Маршала Руцкого».

Каперанг громко вздохнул.

– Во-первых, десантный бот могут подбить во время сближения. Никакой уверенности ведь нет, что яхта безоружна. Во-вторых, тебе могут не позволить состыковаться. Банально пойти на таран в последний момент, если там камикадзе. В-третьих, на борту могут прятаться вооруженные до зубов коммандос. Они вас перестреляют, а яхта поменяет курс и уйдет в нейтральное пространство. Вот тогда это будет стопроцентный повод. Получится, что мы первыми напали!

Возразить было нечего. Разве что:

– А если там только дети?

– Один шанс из тысячи, что это не провокация, что на борту яхты действительно какое-то ЧП. Майор, я не могу посылать людей на почти верную смерть. Но… – Эмиргаев помедлил, – если ты найдешь добровольцев…

– Есть! – Иван вскинул руку к виску. – Разрешите выполнять?

Дженни очнулась от ощущения тяжести, навалившейся на нее. Тяжесть вдавливала в кресло, отзывалась болью в каждом мускуле, в каждой косточке. А левое плечо она просто выворачивала из сустава.

Дженни застонала, открыла глаза. Да, она в самом деле полулежала в кресле, а плечо было забинтовано. Сквозь повязку проступало бурое пятно.

– Очухалась? Ну и слава богу, – Арчибальд сидел рядом. Заметил, что девушка открыла глаза, улыбнулся. – Повезло, что у этого гада пневматика, и стрелял не в лицо и не в живот. Убить не хотел, только покалечить. Сволочь!

Тут же в мозгу вспыхнула картинка: женщина в черном, горбоносый мужчина. Пижонистый парень с автоматом в руках. Но спросила она о другом:

– Почему такая тяжесть?

– Потому что летим, – Арчибальд пожал плечами. – Быстро.

– Куда?

– Да я откуда знаю? Я тебе что, навигатор? Связи нет, что происходит – неизвестно. Заперли нас, как детишек.

Он невольно оглянулся на притихшую ребятню в задних рядах. И Дженни оглянулась. А потом придвинулась к иллюминатору. Картинка изменилась за то время, пока она валялась без сознания. Небо за Ганимедом закрывала серая громада Юпитера.

– Кажется, я знаю, куда мы летим. На военную базу русских.

– Час от часу не легче! – Арчибальд даже руками всплеснул. – Хочешь сказать, что это Советы захватили яхту?

– Не знаю… Не думаю. Зачем мы им?

– И то верно. Но если это экстремисты, тогда совсем плохо получается. Нас запросто могут сбить. Причем, как русские, так и наши.

– И что нам делать?

– Что делать… Что делать… Хороший вопрос! Связи у нас нет, предупредить наших мы не можем. Русских – тем более. Единственное, что остается… – Он вдруг улыбнулся. – Обезвредить террористов и вернуть яхту на прежний курс.

– Как?! – Дженни рот открыла от изумления.

– Ну, дверь-то отпереть я могу, – Арчибальд показал свой ключ. – Но там этот гад с автоматом наверняка дежурит. Палить начнет, не задумываясь. Вот если бы его кто отвлек…

Он прищурился:

– Дженни, ты же не первый год на этом корабле летаешь. Наверное, изучила «внутренности» своей тезки досконально? Скажи, а можно попасть к пилотской кабине в обход этой двери?

Дженни старательно наморщила лоб.

– Можно. Через багажный отсек пройти в кладовую, там подняться по шахте кухонного лифта на камбуз. И дальше – в стюард-блок. Он в пяти шагах от двери пилотской кабины.

– Отлично! Проберись туда и шумни чем-нибудь на камбузе, когда замок щелкнет. Только в коридор не вздумай высовываться!

– А как ты узнаешь, что я уже на месте?

– Сверим часы. Пятнадцать минут тебе хватит?

– Да.

Дженни попыталась вскочить. Притихшая было боль резанула так, что слезы из глаз брызнули.

– Я справлюсь! – поспешила заверить, заметив, как сдвинулись брови у Арчибальда.

– Нет, девочка, одну я тебя не пущу.

Он поднялся с кресла, внимательно оглядел оставшихся пассажиров: розовощекого коротышку, сухонького старичка с козлиной бородкой, японскую пару. Даже на госпожу Барбару Хаммер, воспитательницу при детской делегации, посмотрел. И каждый из них стыдливо отводил взгляд, отворачивался.

Наконец Арчибальд выбрал.

– Ты пойдешь с девушкой! – ткнул он пальцем в японца.

– Но…

– Я сказал – ты пойдешь!

Японец покорно кивнул.

«Фродо для Элронда. Стражник собирается нанести ответный удар по троллям. Рекрутировал гномов для сражения. Лодья изменила курс, доставка Кольца Всевластия к Ородруину под угрозой».

«Элронд для Фродо. В сражение Стражника и троллей не вмешиваться. Воины Лориэна спешат к вам на помощь».

Нил Паркер не верил своим глазам. Приближающийся к яхте объект двигался слишком медленно для фотонной торпеды. Более того, он маневрировал, пытаясь лечь на параллельный курс. Объект готовился к стыковке. И означать это могло только одно – русские намеревались высадиться на яхте, несмотря на то, что не получили ответа ни на один свой запрос. Но они ведь не безумцы?! Они не станут рисковать так, вслепую.

– А вот и подкрепление, – усмехнулся стоявший рядом с креслом мужчина. Кажется, полуторная перегрузка ему была нипочем. В отличие от его спутницы, которая упала в кресло второго пилота, едва яхта начала разгоняться. – Поможем им. Капитан, сбросьте тягу.

Паркер прикусил губу. Значит, он правильно догадался. Всё, что творится на «Дженнифер», – инсценировка. Это никакие не экстремисты, это агенты КГБ. Русским нужен был повод, чтобы начать войну. Они всё рассчитали. Через несколько минут яхта войдет в их территориальное пространство и тут же будет атакована космодесантниками. Которые, разумеется, обнаружат на борту гражданского судна… да что угодно! Всё, что поместится в десантном боте. Отличный повод! «Проклятые янки», прикрываясь детьми, готовили диверсию на орбитальной станции. А русские продемонстрировали всему миру свой гуманизм – рискнули солдатами, не расстреляли яхту-нарушителя. Еще бы! Зачем же стрелять в собственных сотрудников.

Паркеру стало плохо. Очень плохо! Он всю жизнь надеялся, что с противником удастся договориться и в космосе когда-нибудь воцарится мир. Но разве с таким противником можно договориться?! Лживые, коварные, беспринципные. Нет, правильно президент Рейган когда-то назвал этих варваров «Империей зла»!

Пилот у русских был классный, скорость и траекторию своего корабля он подобрал идеально. Паркеру оставалось только следить, как наплывает, всё увеличиваясь в размерах, силуэт десантного бота, чем-то похожий на рыбу-прилипалу. Вдруг блеснула идея – рвануть рули на себя, ударить всей тяжестью в борт вражеского кораблика. У яхты масса раза в три больше, крепкая обшивка русских не спасет… Но это означало собственноручно убить всех пассажиров, и детей в том числе – «Дженнифер» от такого удара просто развалится. Нет, этого сделать он не мог.

Мужчина обернулся к своей спутнице, что-то приказал на незнакомом Паркеру языке. Та молча встала, шагнула к двери. Паркер покосился на них через плечо. И когда дверь кабины, прошуршав по направляющим, захлопнулась за спиной террористки, сообразил: теперь у него только один противник, причем безоружный. Если прыгнуть ему на спину.… Нет, ничего не получится. Ему ли, гражданскому пилоту, тягаться с диверсантом! Зато он может сделать кое-что другое.

Паркер быстро щелкнул тумблером передатчика, закричал:

– Всем, кто меня слышит! На связи борт «Дженнифер Энистон», капитан Паркер. Яхта захвачена русскими диверсантами, второй пилот убит. Всем, кто меня слышит! На связи борт «Дженнифер Энистон»…

Мужчина подошел к пульту, отключил связь. Широко улыбнулся.

– Благодарю за сотрудничество, капитан Паркер.

Он сунул руку за борт пиджака. Зачем ему опять понадобился планшетник? Что еще он хочет показать? Как его товарищи-«кагэбешники» расстреливают Анну и детей? Нил готов был поверить в такое.

Но на этот раз мужчина вынул не планшетник. В руке у него был пистолет. Маленький, полностью помещающийся в ладони, скорее смахивающий на стилизованную пьезозажигалку, чем на оружие. Видимо, в качестве зажигалки его и пронесли сквозь детекторы космопричала. Но в том, что это никакая не зажигалка, Паркер не сомневался. Черный зрачок ствола смотрел прямо ему в лицо. Но не это было самое страшное. Нил вдруг понял: это вовсе не русские! Просто кому-то очень мешала детская делегация. Они боялись, что две сверхдержавы возобновят мирные переговоры. Они придумали, как не допустить этого. И он, Нил Паркер, всю жизнь мечтавший о мирном космосе, помог им. Кажется, он только что начал очередную войну.

– Вам всё равно не скрыть ваше преступление, – прошептал Нил. – Есть свидетели…

Мужчина покачал головой.

– Через несколько минут на этой посудине не останется ни одного свидетеля. Мои люди об этом позаботятся.

Корабль вздрогнул, низко завибрировал. Есть стыковка! На панели вспыхнули зеленым индикаторы шлюзового отсека.

Но капитан Паркер до этого мгновения не дожил.

Первое из опасений каперанга Эмиргаева не подтвердилось. Ни обстрелять десантный бот, ни воспрепятствовать стыковке противник не пытался. Наоборот, яхта сбросила скорость, позволяя быстрее догнать себя, и сейчас Иван любовался ее элегантным корпусом, занимающим весь обзорный экран. Серебристая поверхность, звездно-полосатый флаг рядом с пассажирским шлюзом, полуметровые буквы названия.

– Да, умеют америкосы красивые цацки делать, – завистливо протянул Мишка Воропаев. – А эта Дженнифер Энистон, кто она такая? Президентша ихняя?

– Ну ты, Мишка, деревня! – хлопнул его по плечу Стас Юрченко. – Это актриса такая была в прошлом веке, знаменитая.

– Тю, так она померла давно. Откуда ж мне ее знать?

– Дженнифер Энистон известна тем, что в самый разгар первой звездной войны создала организацию «Дети – послы мира», – тихо произнес Волгин.

– А, вон откуда все эти «миротворцы» пошли! – презрительно фыркнул Воропаев. – Пиндосы, блин.

– Миш, это же дети, – укоризненно заметил Юрченко.

– Подумаешь, дети! Всё равно пиндосы!

Корпус яхты на экране остановился. Поплыл в обратную сторону. Резко дернулся навстречу. Скрежетнуло, бот задрожал. И замер. Два корабля слились в один. Второе опасение каперанга тоже не подтвердилось.

Волгин обернулся, провел взглядом по своей команде. Шесть человек. Мало! Чертовски мало, если на яхте их поджидают три десятка коммандос. Но риск, что десантный бот постараются уничтожить на подходе, был слишком велик, потому Иван не решился взять с собой больше. Ничего, в узких коридорах яхты численное превосходство противника мало что будет решать.

– Стрелять только по тем, кто окажет сопротивление. Мощность лучевиков – на минимум.

– Товарищ майор…

– Я сказал – на минимум! Не хватало борта им продырявить.

Взобраться по узенькой, метр на метр, лифтовой шахте оказалось куда труднее, чем Дженни себе представляла. И пусть там высоты каких-то три метра, но, когда у тебя плечо продырявлено, даже такое ничтожное препятствие становится непреодолимым. Если бы не япончик, она бы потеряла сознание от боли и осталась валяться в кладовой. Но и после того, как ее подсадили, уцепиться за платформу с разносами, отодвинуть ее в сторону, протиснуться в узкий раструб приемника, было на грани сил. И вывалившись наконец в крохотное помещение корабельной кухни, Дженни поняла – всё, больше она Арчи не помощница. Левая рука висела бессильной плетью, боль выворачивала наизнанку, перед глазами плыли багряные ошметки. Только и сумела, что сесть, опершись спиной о переборку.

– Послушайте… – зашептала, облизывая то и дело пересыхающие губы, – я не смогу. Вам придется… выйти вон в ту дверь… затаиться. Подождете, пока щелкнет замок… Бросайте что-нибудь в коридор… чтоб загрохотало…. и сразу назад. Вы поняли?

Японец энергично закивал головой.

– Что я могу бросать-грохотать?

Дженни махнула рукой на дверь посудного ящика.

– Там… кастрюлька какая-нибудь.

Японец подошел, куда ему велели, потянул на себя дверь. Уставился на поблескивающие никелированными боками емкости.

Груз, который всё это время давил на плечо Дженни, словно стремился оторвать ей руку, вдруг исчез. Так резко, что показалось – толкнули снизу. Конечно, никто не толкал, гироскопическая система яхты удерживала направление силы тяжести неизменным при любых маневрах. Просто корабль резко уменьшил ускорение, приблизительно с полутора до половины нормального.

Японцу хватило и этого. Он нелепо взмахнул руками, попытался ухватиться хоть за что-нибудь. И ухватился, к несчастью. Посуда со звоном и грохотом полетела на пол. У Дженни всё похолодело внутри. Тот, кто стоит в коридоре, обязательно услышит этот тарарам. И нечего надеяться, что тонкая переборка кухонного отсека заглушит шум.

И точно – услышал! Залязгали магнитные подошвы – террорист вбежал в стюард-блок. Сейчас он догадается, откуда мог доноситься шум… А до назначенного Арчибальдом времени целых две минуты!

Японец испуганно оглянулся, умоляюще посмотрел на Дженни. Будто просил придумать что-нибудь, отвести беду. Но что она могла сделать?!

– Уходим. Быстрее…

Дженни начала отползать к отверстию лифта. Всего полметра, но еще нужно встать. Не вперед головой же туда прыгать! Японец тоже сообразил, что это единственный путь к спасению. Он мог бы оттолкнуть ее, чтоб не путалась под ногами. Или помочь. Или…

Дверь камбуза рывком отлетела в паз. Дженни охнула: парень с автоматом стоял на пороге. Лицо его было перекошено ненавистью… и страхом? Автомат задрожал, тихо хлопая, будто кто-то выдергивал пробки из бутылок.

Лицо японца взорвалось кровавыми брызгами. Дженни зажмурилась и, больше не думая ни о чем, нырнула в отверстие шахты. «Падать не высоко, падать не высоко!» Она всю себя вложила в это заклинание, она так старалась упасть на здоровый бок.

Получилось! Приземлилась она вполне удачно. Правда, локоть и бедро саднили от удара, но это мелочи. Главное сейчас – поскорее выбраться из кладовой. Убийца ведь наверняка заметил ее, начнет стрелять вдогонку.

Поскуливая от боли, Дженни поднялась на четвереньки, стараясь не опираться на левую руку, юркнула к спасительной двери. За что-то зацепилась, и это что-то гулко загрохотало за спиной.

Грохот заглушил негромкие хлопки пневматического автомата. Она даже не поняла, куда попали пули. Только адская боль и тьма, сомкнувшаяся над головой.

Прежде чем приложить ключ к магнитному замку, Арчибальд помолился. Не то чтобы он так уж ревностно веровал в Бога. Но там, за дверью, его могла поджидать Смерть. Если девчонке не удалось пробраться в тамбур, если она не сумела отвлечь охранника… Об этом лучше не думать. Агент ФБР Арчибальд Экройд не боялся смерти, но он чертовски не хотел умирать. Это совсем не дело, умирать, не дожив и до тридцати! Пусть лучше умирают другие. Враги.

Он приготовил оружие и ткнул ключ.

То ли молитва подействовала, то ли расчет был безукоризненно верным. Враг упустил мгновение, когда дверь тамбура заскользила в паз. Всего одно мгновение, но этого вполне достаточно, когда у тебя твердая рука и дистанция выстрела – пять шагов.

Ошибся Арчибальд лишь в одном – охранником оказался не парень в ярко-желтой куртке, а женщина. Но это не играло никакой роли. Главное – она отвлеклась на что-то, происходящее за углом, в стюард-блоке! Разумеется, затем она услышала, поняла, обернулась, вскинула игольник. Даже выстрелить успела. Один раз. Арчибальд легко ушел в сторону, на ходу выпуская в лицо женщины три иглы.

Хватило бы и одной. Той, что, пробив глазное яблоко, вонзилась в мозг.

Содержащийся в ампулах-иглах яд предназначен не убивать, а вызвать мгновенный паралич. Если стрела попадает в мышцу. Но мозг – совсем иное дело. Женщина умерла стоя, и на пол с глухим стуком свалился уже труп.

Арчибальд выдохнул. Вдохнул. Вытер пот, выступивший на лбу. Подошел к телу. Наклонился, чтобы вынуть игольник из мертвой руки. Всё получилось замечательно! Быстро и главное – тихо. Те двое, что засели в пилотской кабине, ни о чем не подозревают. Не ждут нападения, уверенные, что тыл надежно прикрыт. Распахнуть дверь и расстрелять их из двух стволов. Или второй игольник лучше отдать стюардессе, пусть прикрывает?

За спиной тихо звякнули магнитные подошвы.

– Отличная работа, Дженни! – не оборачиваясь, похвалил Арчибальд. – Ты сможешь…

В затылок ударила резкая короткая боль. Агент Арчибальд Экройд так и не увидел свою смерть.

Майор Волгин ждал, что в шлюзовой камере их встретит засада. Короткое слово «Огонь!» уже лежало на языке, он готов был его выплюнуть, едва гермоплита поползла вверх. Но и во внешнем и во внутреннем шлюзах было пусто. А когда в тамбуре их тоже никто не встретил, стало ясно: и третье опасение каперанга не подтвердилось. За следующей дверью располагался пассажирский салон. Вряд ли коммандос позволили бы штурмовой группе просочиться в глубь яхты. Куда сподручнее защищать корабль, укрывшись за крепкими стенами шлюза или в узком лабиринте тамбура.

Иван остановился, глядя на эту дверь. Пластик, за ним – тонкий слой металла. Прожигается из лучевика за десять секунд. Даже если ее запереть – это не преграда. Но дверь не была заперта. Протяни руку, коснись рукояти и… Что их ожидает по ту сторону? Террористы, прикрывшиеся детьми, словно живыми щитами?

Он обернулся, повел рукой знакомым каждому, кто хоть раз участвовал в штурме, жестом. Миг – и пространство за его спиной опустело. Ребята рассыпались, вжались в стены. Он вновь повернулся к двери, готовясь досчитать до пяти, как делал это всегда. Он успел произнести про себя: «Три!»

Вопль ужаса рванулся из-за двери, – толща металла и пластика не смогла его заглушить. Дикий, нечеловеческий визг. Нет, всё же человеческий. Детский! Волгин ударил по рукояти…

Пассажирский салон яхты был перед ним как на ладони. Зеленая ковровая дорожка в проходе, бежевые спинки мягких глубоких кресел – по два слева и справа, в каждом ряду. И стоящий прямо напротив Ивана человек в ярко-желтой распахнутой куртке. С маленьким светло-серым автоматом в руках.

В первую секунду Волгину показалось, что человек этот – единственный в салоне. Он даже удивиться успел – кто же тогда визжит так, что волосы дыбом встают? Потом он увидел детей. Дети прятались под креслами, старались забиться в самые дальние уголки, словно мышата. Они были испуганы до полусмерти.

– Брось оружие, мразь! – заорал Волгин, стараясь перекричать детский визг.

Парень посмотрел на него остекленевшими глазами. И не подчинился. Непонятно, слышал ли приказ? Он продолжал водить своим игрушечным автоматиком вдоль рядов.

Ни грохота очередей, ни вспышек не было, потому Иван не сразу понял, что тихие хлопки – это и есть выстрелы! Только когда увидел, как разлетелась обшивка на спинке кресла. И предупреждать второй раз не стал, нажал на спуск.

Десантный лучемет – страшное оружие даже на минимальной мощности. Рубаха на груди парня мгновенно обуглилась, он взвизгнул по-поросячьи, вздернул руки, отбрасывая плавящийся автомат. Опрокинулся на спину, смешно засучил ногами. Затих. И только после этого Волгин убрал палец со спускового крючка.

Других террористов в салоне не было. Иван пробежал по проходу, развернулся. И сразу увидел потеки крови на креслах. И тела расстрелянных. Толстяк, так и не успевший вскочить со своего места, удивленно таращился в потолок. Старичок завалился на подлокотник. Всего двое? А, вон еще одна. Миниатюрная азиатка корчится на полу, зажимая руками живот. На задних креслах, под которыми прятались дети, крови не было. Успел.

Волгин повернулся к скользнувшим в пассажирский салон бойцам. Скомандовал:

– Юрченко, помоги раненой. Кантемиров, успокой детей. Воропаев, осмотри багажный отсек. Остальные – за мной!

Дверь в служебный тамбур была заперта на магнитный замок, пришлось резать. Резать, ожидая, что там-то наверняка уж ждет засада.

За дверью террористов не оказалось. Во всяком случае, живых. На полу тамбура лежали двое: закутанная во всё черное женщина с торчащей из вытекшего глаза ампулой парализатора и мужчина с этим самым парализатором в руке и дырой в затылке. Не нужно было и нагибаться, чтобы понять – оба мертвы. Волгин подозрительно осмотрел выходящие в тамбур двери: комната отдыха экипажа, пилотская кабина, служебный санузел. Вдобавок – изогнутый аппендикс стюард-блока, ведущий к камбузу. Засада могла быть где угодно.

Сделав бойцам жест – «Прикройте!» – он начал открывать двери. По очереди, против часовой стрелки. Санузел – пусто. Комната отдыха – пусто. Кабина…

«Фродо для Элронда. Лодья захвачена орками. Реальная угроза, что Кольцо Всевластия будет обнаружено. Защитить его не имею возможности. Где воины Лориэна?!»

«Элронд для Фродо. Тайну Кольца Всевластия необходимо сохранить любой ценой. Исполните свой долг, Фродо!»

– Товарищ майор, здесь один живой есть!

Волгин напоследок еще раз обвел взглядом залитую кровью пилотскую кабину и поспешил на зов.

Выжившего – высокого горбоносого мужчину в разодранном, измазанном кровью пиджаке, бойцы нашли на камбузе. Впрочем, отделался он легко – пуля лишь скользнула по ребрам, содрав кожу. Раненый сидел на полу, рядом с трупом то ли японца, то ли корейца, расстрелянного в упор из автомата. И, едва увидел Волгина, затараторил:

– Господин офицер, я буду благодарить вас до конца дней! Вы спасли мою жизнь! Вы…

– Что здесь произошло? – резко оборвал его Волгин.

– О, эти дети шакалов, они взяли нас в заложники – меня и этого несчастного. Они заставили стюардессу открыть дверь. Они держали нас здесь, потому я ничего не видел. А потом они начали стрелять!

– Сколько их было?

– Двое, мужчина и женщина. Проклятое отребье! Они убили пилотов, убили стюардессу, убили охранника. Они…

Он не успел договорить – в пассажирском салоне послышался женский крик, какая-то возня. И прежде чем Волгин приказал разобраться, что там происходит, дверь приоткрылась, и оттуда высунулось щекастое лицо Юрченко.

– Товарищ майор, она сюда рвется. Говорит, муж ее…

– Кто рвется?

Но отвечать Стасу не пришлось. Маленькая азиатка протиснулась буквально у него между ног. Не поднимаясь с четверенек, одной рукой придерживая забинтованный живот, она поползла к камбузу. Чутье ее вело, что ли?

– Нельзя вам туда, я же говорю… – Растерявшийся Юрченко поспешил следом.

Женщина его не слушала. Не слышала? Не понимала? Только громко причитала и продолжала ползти. А когда увидела убитого, то и вовсе обезумела.

– Да убери ты ее! – не сдержавшись, гаркнул на подчиненного Иван.

– Товарищ майор, я вообще не понимаю, как она доползла. У нее ж пуля в кишках…

Юрченко попытался поднять женщину на руки. И тут она заметила наконец горбоносого.

– Он! Он!

Она много чего кричала – на своем, незнакомом Волгину языке. Даже попыталась дотянуться до горбоносого маленькими, почти детскими кулачками. Но это стоило ей остатка сил. Глаза женщины закатились, и она безвольно обмякла в медвежьих объятиях Стаса.

– Рана очень плохая, – вздохнул десантник. – Боюсь, если срочно не прооперировать, не выживет.

– Так отнеси ее на бот, быстро! – рявкнул Иван.

И повернулся к горбоносому.

Непонятно, понял ли тот что-нибудь из выкриков женщины, но о смысле их догадался, однозначно. Его смуглое лицо побледнело, глаза испуганно бегали. Хоть говорить он старался твердо, уверенно:

– Несчастная! Она обезумела от горя и боли. Она считает меня одним из этих шакалов? Но я заложник, это правда! Вы можете спросить других пассажиров. Кто-то ведь остался жив? Там было много детей…

Да, то, что он говорил, могло быть и правдой. А могло быть ложью. Рана на груди ничего не доказывала. Если не боишься боли и умеешь обращаться с оружием, то можно аккуратно прострелить себе бок, а затем вложить пистолет в руку убитой шахидки. Ивану вспомнился остекленевший взгляд автоматчика. Тот ведь не пытался отстреливаться, когда десантники ворвались на яхту. Он спешил уничтожить свидетелей. Всех, кто мог бы разоблачить главаря, вовсе не собирающегося умирать во имя… Черт его знает, во имя чего убивают людей эти подонки!

Волгин пока не мог разобраться, что на самом деле случилось на борту яхты. А до подхода американских миноносцев оставалось около получаса. До их выхода на рубеж торпедной атаки – и того меньше.

– Дети живы. Только вряд ли они сейчас годятся в свидетели, – признал он нехотя.

– Хвала аллаху! – Мужчина воздел глаза к потолку. Однако в голосе его Ивану послышалась фальшь. Впрочем, он не слишком хорошо знал английский, и для горбоносого этот язык, судя по всему, не был родным. – А взрослые? Розовощекий крепыш, благообразный старик, воспитательница? Неужели они все мертвы? Такие хорошие люди!

– Воспитательница? – Волгин нахмурился. – Какая воспитательница?

– Она была с детьми. Высокая, как это сказать… мужеподобная!

Никакой высокой мужеподобной женщины Иван на яхте не видел. Ни среди живых, ни среди убитых. Неужели хоть один свидетель уцелел? Взрослый, адекватный свидетель случившегося?

– С этого глаз не спускайте! – приказал он бойцам и поспешил назад, в пассажирский салон.

Кантемиров догадался убрать трупы подальше от детских глаз. Ребятня снова сидела в задних рядах, жалась друг к дружке. Напуганные, притихшие, вздрагивающие при каждом звуке. «Послы мира», – губы Волгина сами собой сложились в горькую усмешку.

Он подошел к веснушчатому пареньку лет тринадцати-четырнадцати. Пожалуй, один из самых старших в группе.

– Где ваша воспитательница? Ты видел, куда она пошла?

Мальчишка втянул голову в плечи.

– Не знаю… Может быть, она в туалете?

– Миссис Хаммер не в туалете! – тут же перебила его соседка – белокурая синеглазая девчушка. – Я всё видела! Когда дядя Арчибальд, стюардесса Дженни и японец пошли воевать с бандитами, она спряталась вон за ту дверь!

Девчонка развернулась и ткнула пальцем в сторону пассажирского тамбура. Слева от входа в него и впрямь имелась небольшая дверца. «Багажное отделение», – прочитал Волгин. Ситуация становилась всё менее понятной.

Он включил рацию:

– Воропаев, что там у тебя?

Дженни застонала и очнулась от собственного стона. Горело огнем раненое плечо, саднил локоть. А вот в ногах боли не было. Там она вообще ничего не чувствовала, как будто ее перерубили чуть ниже талии. Только слабость и ощущение чего-то горячего. Дженни провела рукой по полу, поднесла ее к лицу. Кровь. Она лежала в луже собственной крови.

Дженни не испугалась – не было сил, чтобы пугаться. Только удивилась, что до сих пор жива и умудрилась очнуться. И даже что-то различала в полумраке багажного отделения. Стеллажи колыхались неверными силуэтами, наплывали, откатывали назад, будто волны. И с каждой новой волной тело слабело.

Затем Дженни поняла, что рядом кто-то есть. Кто-то большой стоял в соседнем проходе, возился с темным баулом, расстегивал ремни.

– П… помогите… – Пересохшие губы подчинились с трудом.

Человек вздрогнул, обернулся. Сделал несколько шагов к дверце кладовки. Наклонился, разглядывая девушку. Дженни наконец узнала, кто это: госпожа Барбара Хаммер.

– Помогите… – повторила она. – Пожалуйста…

Женщина пожала плечами. И отвернулась.

Но возвратиться к своему баулу она не успела. По трапу громко залязгали подошвы – в багажный отсек сбежал еще один человек. Замер. И тут же вспыхнул яркий луч фонаря.

– Стоять! Не двигать! Ты есть кто? – по-английски человек говорил отвратительно.

– Здесь нет террористов. Здесь раненая женщина, стюардесса, – поспешила заверить пришельца госпожа Хаммер. – Помогите скорее!

Фонарик лизнул лицо Дженни, заставив зажмуриться. Пробежал по всем закуткам, погас. Башмаки протопали по проходу, остановились. Дженни вновь открыла глаза.

Это был солдат. Солдат чужой армии: форма, знакомая только по фильмам, алая звезда на шлеме. Русский. Ну и пусть! Главное, яхту освободили…

Парень пробормотал что-то по-своему, опустился на колено. А госпожа Хаммер по-прежнему неподвижно стояла за его спиной. Нет, она что-то делала там. Что-то доставала из-под своего бесформенного пиджака.

Дженни захотелось снова зажмуриться. Это ведь невозможно! Такого даже в кино не бывает.

– Господин солдат, послушайте…

Русский обернулся на голос. И тут же грохнул выстрел. Второй! Наверняка на парне был бронекостюм, только лицо оставалось незащищенным.

Тело солдата грузно упало на Дженни, придавило к полу. Его тяжелое оружие больно ударило по щеке. А госпожа Хаммер развернулась и пошла к своему баулу. Кажется, она уже сделала с ним почти всё, что собиралась. Несколько движений, и в полумраке багажного отсека вспыхнули глазки двух огоньков, зеленый и желтый.

Дженни мигнула. За свою жизнь она просмотрела много фильмов о террористах, и художественных, и учебных, чтобы не понять, что означают эти огоньки. Бомба!

– Госпожа Хаммер… что… что вы делаете? – отказываясь принять происходящее, засипела она. – Там же дети!

Женщина оглянулась, презрительно скривила губы.

– Глупая девчонка… Ты разве не знаешь, что иногда приходится жертвовать жизнью ради великой цели?

– Так жертвуйте своей! При чем здесь дети?

Губы женщины сжались. Она не ответила, опять вынула свой пистолет… Завизжав от обиды, от бессильной ярости, не чувствуя больше боли, Дженни вцепилась в тяжелый десантный бластер. Она никогда прежде не держала в руках такое оружие, не знала, как им пользоваться. Но сейчас она не думала об этом. Она просто ненавидела эту тварь! И тех, кто послал ее убивать детей.

Бластер подчинился на удивление легко. Яркий белый луч на миг превратил полумрак отсека в кромешную тьму. А когда глаза снова научились видеть, оказалось, что госпожа Хаммер неподвижной дымящейся грудой лежит между стеллажами.

Но проклятые огоньки продолжали светиться! Может быть, нужно и по ним выстрелить? А если бомба взорвется от этого?..

Лежащий рядом солдат неожиданно ожил. Нет, не солдат, рация на его шлеме. Кто-то звал убитого на чужом языке. И Дженни поняла, что должна сделать!

Она стащила шлем с парня. Закричала, вкладывая в голос последние силы:

– Уходите! Уходите с яхты! Здесь бомба!

Иван вздрогнул от сиплого, срывающегося голоса в наушниках.

– Кто говорит?

– Дженни… Стюардесса! Спасите детей… – голос оборвался.

Волгин оглянулся на вопросительно замершего Кантемирова.

– Переводи детей на бот, – бросил.

И побежал к двери багажного отсека.

Он увидел их всех сразу: мужеподобную женщину, Воропаева и девушку в форме гражданского космофлота Альянса. И бомбу.

Да, в пузатом кожаном чемодане и впрямь притаилось взрывное устройство. Но на него Иван смотрел всего пару секунд. Потому что рядом с бомбой лежал небольшой герметичный контейнер с характерным значком биологической опасности.

Нет, это была не провокация. Гораздо хуже! Война уже началась, подло, без всякого предупреждения. Первый удар был направлен на «Клару Цеткин», крупнейшую и самую многолюдную советскую станцию в системе Юпитера. Наверняка контейнер готовились открыть, как только разрешение на визит будет получено. Смертельный вирус проник бы внутрь вместе с детьми, «послами мира». И доказать вину Альянса потом было бы невозможно – за время круиза яхта посетила десяток станций, и нигде не будет никаких следов эпидемии.

Руководители операции всё продумали, разыграли блестящий спектакль. Настолько блестящий, что даже экстремисты поверили! И решили сорвать мирные переговоры понятным и доступным для себя способом. И у них получилось. Только не мирные переговоры они предотвратили, а гибель десятков тысяч гражданских людей. Бывает же такое «невезение»!

Когда стало понятно, что операция сорвалась, ее руководителям не оставалось ничего другого, как уничтожить контейнер. Вместе с яхтой. Чтоб никаких свидетелей. Поди разберись, из-за чего взорвалось? Кровавый акт террористов или халатность русских десантников – Альянс в любом случае останется вне подозрений. Всё было бы шито-крыто! Он, Иван Волгин, так бы и умер, пытаясь понять, что происходит. Если бы ни эта девушка-стюардесса.

Ему пришлось присесть рядом, чтобы разобрать слова, слетающие с ее, на глазах белеющих, губ.

– Зачем… вы сюда… Я же… предупреждала… Уходите…

Неизвестно, через сколько рванет бомба, какая у нее мощность. Успеет ли он выбраться из мышеловки? Времени на это понадобится не так уж и много. Вот если пытаться вытащить отсюда девчушку…

Иван включил рацию.

– Кантемиров, что с эвакуацией?

– Закончил.

– Тогда всем немедленно покинуть яхту. Отстыковать бот и отойти на безопасное расстояние.

– Есть!

В голосе Кантемирова звучала растерянность, но переспросить, возразить он не посмел. Молодец.

– … уходите… – продолжала шептать девушка.

– Не бойся, всё будет хорошо.

Иван бережно поднял ее на руки, осторожно, стараясь не задевать заваленные багажом стеллажи, понес к трапу. Даже если взрыв окажется средней мощности, яхта развалится. Единственное, что может послужить укрытием, – шлюзовой отсек. Кислорода там будет в обрез, но ребята вытащат. Главное – успеть добраться. Шанс, конечно, мизерный, но для этой девчушки он единственный. И она его заслужила.

Он переключил рацию на дальнюю связь, начал четко и внятно диктовать в эфир:

– Майор Волгин вызывает линкор «Маршал Руцкой»! На борту яхты «Дженнифер Энистон» обнаружен контейнер с бактериологическим оружием. Агент вероятного противника активировал устройство самоликвидации…

Оказывается, тьма бывает не только черной, но и алой, как кровь. Тягучей, липкой, чуть солоноватой, теплой. Дженни уже не понимала, то ли ее куда-то несут на руках, то ли она плывет сквозь бесконечное алое море. Звуки больше не долетали к ней, не могли пробиться сквозь вязкую толщу. И краски почти все исчезли – кроме алой.

И вдруг тьма дрогнула, отступила. Дженни увидела пассажирский салон своей яхты, своей «Дженнифер». Все кресла были пусты – хорошо, значит, детей успели спасти, – а за огромным иллюминатором бушевали вечные шторма Юпитера. Она вглядывалась в них, пока алая волна не накрыла ее с головой.

Створки шлюза захлопнулись, отсекая двух всё еще живых людей от мертвого корабля…

Сергей Волков

«Домбай» и «Эрцог»

Пифос уже довольно высоко поднялся над горизонтом Цирцеи, когда слушатели ускоренных курсов подготовки пилотов после вводной лекции «Управление боевыми соединениями» высыпали из здания Второго Военно-космического училища на площадку у входа. Курсанты возбужденно галдели, обсуждая услышанное.

– Вот это я понимаю! – восторженно говорил Генка Старостин, поблескивая глазами. – Системы напряженного боя! Интеграция боевых комплексов! Искины нового поколения… Ну, теперь пойдет!

Что пойдет и куда, он не уточнил, но всем курсантам было и так ясно – если теперь Военно-Космические силы Союза будут модернизированы так, как им рассказал каперанг Ахтырцев, обстановка на галактическом театре военных действий изменится, и изменится кардинально.

– Представьте, – солировал Генка, – вот идем мы на Аппо…Конвоем идем, красиво так… – и он сделал несколько шагов, подметая зеркальный базальт широченными пластилетовыми клешами. – А тут – оба-на! – грейты! Пара крейсеров, корветы. Раньше как было? Тара-ра-рам, тревога, орудия к бою, конвой расходится, делает «розочку», и начинается месиловка, где каждый бьется с каждым. А теперь-то флагманский искин сразу просчитает все варианты, мгновенно возьмет БЧ наших кораблей под контроль и нанесет удар туда, куда надо. И защиту поставит там, где надо, а не…

– Погоди, – остановил его рассудительный Андрей Беклемишев. Он, как и Генка, попал на курсы из действующего флота, уже понюхал пороху, имел звание старшины второй статьи и был командиром отделения. – Но раньше всё примерно так же и делалось…

– Так, да не так! – обрадованный возможностью поспорить, буквально завопил Старостин. – Сколько времени тратилось на согласование действий, на боевое взаимодействие, а? До пяти секунд доходило! А энергия? Вспомни разгром у Медеи, когда Вторая Гвардейская бригада напоролась на эскадру адмирала Мак-Гири? Всё время, пока шел бой, наши держали общий силовой щит и в итоге не смогли, когда понадобилось, совершить маневр ускорения – энергии не хватило…

– Да нет, нет! – раздалось с разных сторон сразу несколько голосов. – Там не так всё было…

Генка презрительно оттопырил нижнюю губу, сплюнул и, окинув взглядом группу курсантов, попавших в училище прямо из военкоматов, раздельно произнес:

– Са-ла-ги! Вы-то откуда знаете?

Тут уж даже самые молчаливые не выдержали, и началось обстоятельное толковище – курсанты сыпали цифрами, названиями кораблей, их ТТХ, фамилиями капитанов, наименованиями боевых комплексов и систем.

Кирилл не принимал участия в этих словесных баталиях. Отойдя к парапету, отлитому, как и корпуса училища, из расплавленного базальта пять лет назад, когда здесь, на Цирцее, была выстроена большая учебно-производственная база Военно-Космических сил Советского Союза, он задрал голову и посмотрел на звезды.

Огромные, подрагивающие – атмосфера второй планеты системы Пифоса в силу большой рефракции работала как гигантская линза – они казались живыми существами, космическими анемонами, распустившими в пространстве свои лучистые щупальца.

За парапетом начинался обрыв, снизу торчали острые клыки скал. Северный материк Цирцеи вообще отличался некомплиментарным рельефом, процессы горообразования закончились здесь по геологическим меркам относительно недавно.

Слева от пятиугольника училища расстилалась широкая каменистая пустошь, поросшая колючим кустарником и утыканная мачтами следящих систем противокосмической защиты. Кирилл с удивлением заметил там несколько огоньков и какие-то странные сооружения, что-то вроде куполов. Вчера, он готов был поклясться, ничего подобного на пустоши не было.

– Короче, салаги! – заорал Генка. – Будущее за новыми искинами! Поняли? Эй, Кудашов! Ты чего молчишь?

– Я… – Кирилл смешался, застигнутый врасплох. – Я не знаю…

– Вот! – торжествующе захохотал Генка. – Единственный честный человек! Не знает – и прямо об этом говорит, а не пудрит мозги героям дальнего космоса всякими циферками.

– Всё, пацаны, шабаш, – подытожил Беклемишев. – Через пятнадцать минут развод. Кудашов, ты вроде в наряд по КПП заступаешь?

– Так точно, – кивнул Кирилл.

– Давай, не задерживайся.

– Есть, товарищ старшина.

Курсанты начали расходиться. Кирилл с тоской посмотрел на таинственные огоньки, перемигивающиеся вдали. Его не то чтобы тяготила военная дисциплина и порядки училища – в конце концов, сам же вызвался, добровольцем. Но почему-то курсанту Кудашову всё время хотелось куда-то идти, лететь, что-то делать. Ему казалось, что пока по всей Галактике гремят бои, он непозволительно долго сидит на Цирцее, обучаясь, пусть и по ускоренной программе, на второго пилота тяжелого орбитального штурмовика.

Советский Союз шестой год вел тяжелую, изнурительную войну с Великой Коалицией. Двадцатый век оказался эпохой прорыва, изменившей мироустройство и перемешавшей народы олд-мамми. В следующем за ним двадцать первом веке на Востоке восторжествовали социалистические идеи, Запад остался верен своему консервативному мироустройству. И пока развитые страны постепенно образовывали два полюса силы, два центра, вокруг которых потом и возникли могучий, обновленный Советский Союз и Великая Коалиция Свободных Штатов, или просто Великая Коалиция, очень многие народы выбрали путь самоизоляции. В Африканской зоне, в Азии, в Южной Америке люди жили так, как их предки и двести, и триста лет назад. Находясь в тени, отбрасываемой такими монстрами, как СССР или грейтовская Коалиция, эти страны пребывали в относительном благоденствии – до тех пор, пока не началась прямая конфронтация между Востоком и Западом. Вот тогда всё окончательно и размежевалось – кто не с нами, тот против нас.

Земля, Земля… Великая Коалиция потерпела там постыдное и сокрушительное поражение, но зато взяла реванш в космосе, захватив два десятка уже колонизированных и обитаемых планет, после чего СССР вынужден был начать полномасштабную войну.

Неожиданно для себя, поддавшись какому-то внутреннему импульсу, Кирилл сорвался с места и быстрым шагом пошел в сторону пустоши. Миновав внутренний пост охраны – браслет-коммуникатор коротко пискнул, – он приблизился к странным куполам и замер, увидев возле одного из них высокий шест, на котором висел разряженный, обожженный смерть-зонд.

«Клановая тамга. Стэлмены, – понял Кирилл, вспоминая всё, что читал об этом загадочном народе. – Надо же. Ах да, они же теперь наши союзнички. Всё правильно – замполит говорил на политинформации, что командование заключило соглашение с Поводырями нескольких кланов. Отныне стэлмены работают на нас – разведка, сбор информации. А мы предоставляем им базы для отдыха во время перекочевок. Эти купола – их жилища, шатры из молекулярной пленки. Кажется, сами стэлмены называют их цирками».

Братство стэлменов возникло в конце двадцать первого века, когда началось заселение Марса и освоение спутников планет-гигантов. Первый Поводырь братства, легендарный Бо Черная Дыра, увел группу рабочих с Ио в дебри пояса астероидов и там основал свободную колонию людей звезд. Не имея возможности создавать корабли и станции, стэлмены нашли свой путь, свою дорогу сквозь темные бездны космоса.

Плюющиеся моллюски с Оберона, производящие молекулярную пленку, колонии зеленой слизи из пещер Каллисто и титанийские грибы-рогатики, дающие кислород и азот, прочие разнообразные формы внеземной жизни, найденные упорными и предприимчивыми стэлменами там, где официальная наука просто прошла мимо, не в силах объять необъятное, стали основой, обеспечивающей братство всем необходимым.

Не нуждаясь в кораблях, станциях, скафандрах, не потребляя другие блага цивилизации, стэлмены постепенно покинули обжитые районы, обосновавшись на карликовых планетах пояса Койпера, а затем рванули к звездам. Люди практически не беспокоили их, стэлмены не беспокоили людей – так сложился странный, необъявленный нейтралитет.

Из-за дальних гор, темной зубчатой стеной высящихся на севере, выполз серебряный диск Эе – спутника Цирцеи. Неожиданно Кирилл обнаружил, что поодаль, прямо на земле, расположился старый, лысый стэлмен с короткой трубкой в зубах. Шрамовые татуировки сплошь заплели его голый череп, и казалось, что у старика голова покрыта кратерами, как поверхность лишенной атмосферы планеты.

– Утречка тебе доброго, хороший человек! – Стэлмен приветственно помахал трубкой. – Не сидится за оградкой-то?

– И вам здравствуйте, – Кирилл кивнул в ответ. – Вот, решил прогуляться.

Старик захехекал, жмуря глаза и морщиня лицо. Неожиданно прямо из-за ближайшего цирка взлетел летательный аппарат стэлменов, пузырь, сооруженный из молекулярной пленки. Взлетел – и начал подниматься всё выше и выше.

Вытянутые обитаемые отсеки, подсвеченные изнутри зеленоватым светом «живых свечей», гирляндой тянулись за «тягуном» – конусообразным движителем, оставляющим за собой рассеянный розовый след из выброшенных в пространство мертвых бактериальных частиц. В чреве «тягуна» происходила биохимическая реакция, источником которой была борьба колонии бактерий со дна тритонийского океана с живущими в водородных облаках Реи амебами.

Баталии простейших сопровождались колоссальными энергетическими выбросами. Пройти мимо такого эффективного и дармового источника реактивной тяги было не в характере стэлменов.

– Куда это они? – поинтересовался Кирилл у старика.

– Известно куда – на Аппо пошли. Там сейчас Большая сеть, там Зрячий и Знающий Пути.

Кирилл понимающе усмехнулся.

– Разыгрываете? До Аппо на спейсере три нырка, это ж почти месяц с лишним…

– Ты зубы-то убери, ишь, разлыбился, – нахмурился стэлмен. – Если я сказал – на Аппо, значит, на Аппо. Стэлмены если говорят, то только правое слово – знаешь?

Откровенно говоря, про этих звездных бродяг Кирилл слыхал столько всякого, что хватило бы не на один том какой-нибудь фольклорной энциклопедии. Поэтому он просто кивнул и собрался уходить. Ну не хочет этот бугристый дед рассказать, куда полетели его товарищи, – да и черт с ним.

– Обиделся, что ли? – Старик снова захехекал. – Погоди, погоди, паря. Присядь-ка. Вот смотри: пузырь на двадцать тысяч подняться могет. На пятнадцати уже гравитроны работают, персоналки. Вы ж батареи и прочий энергетический снаряд бросаете? А мы поднимаем, берегем, зарядку даем им. От них гравитроны и питаются. И они тащат пузырь на луну здешнюю, на Эе. Двенадцать с лишком часов, как раз покуда в пузыре воздух есть.

– А дальше чем дышать? – невольно увлекшись, спросил Кирилл.

– На Звездной Тропе дышать не надо, – веско ответил стэлмен. – Она, тропа эта, в аккурат с Эе и начинается. Зажмурился, чихнул – и ты на Аппо…

Кирилл искоса посмотрел на старика – неужели не врет? Ему всегда казалось, что Звездные Тропы – байка, космическая легенда, миф. Хотя с другой стороны, если реально существуют некие пути, по которым можно быстро перемещаться по Галактике, это объясняло многое и, в частности, то, как стэлмены умудряются оказываться там, куда не ходят спейсеры.

– Слышь, паря, – старик прижмурил глаза. – Тебе вроде пора. Но завтра, после дежурства, приходи, поговорим еще. Про войну в космосе, хе-хе. Я люблю с вами, человеками, разговаривать.

Вскинув к глазам браслет-коммуникатор, Кирилл чертыхнулся – до развода осталось три минуты. Сорвавшись с места, он бросился к черной громаде здания училища, на полдороге спохватился и через плечо крикнул стэлмену:

– Спасибо! Приду обязательно!

И только стоя на разводе и глядя на кавторанга Беспалова, назначавшего курсантов в наряды, он запоздало удивился – откуда старик знает про распорядок внутренней службы училища?

Сутки наряда пролетели, проползли, проскакали, проплыли… Они вместили в себя много всякого, и хорошего, и плохого. К хорошему относился, например, приезд к курсанту Амосову матери. Естественно, Колька Амосов выставил по этому поводу чифан для друзей – домашние пирожки, колбаску, сало, конфеты, и Кириллу перепало больше других: как-никак, именно он был благим вестником, сообщившим приятелю о приезде матери.

А выговор, полученный от дежурного по училищу кавторанга Беспалова, безусловно, относился к плохому. И главное – Кирилл был не виноват! Совсем не виноват. Ну, не знал он, что во всех системах охраны поменяли коды. А браслет-коммуникатор снял в туалете, когда руки мыл. И пропустил сообщение. Тут, по закону подлости, начальника училища вице-адмирала Косачевского вызвали к командующему флотом. В общем, задержка адмиральского броневика у ворот составила семь минут – всё это время Кирилл сперва пытался снять силовой контур по старому коду, потом запрашивал штаб, потом связывался с дежурным, потом…

Честно говоря, правильно Беспалов его отчитал. И лабибудой назвал правильно, и головоногим размотаем. Выговор, конечно, мог бы и не вбивать в личную карточку…

Так или иначе, но дежурство закончилось. Вечером, выспавшись, Кирилл пошел к стэлменам. Не то чтобы его сильно интересовали истории про «войну в космосе», нет. Просто он не хотел упускать возможность лишний раз поговорить с этими чудными и странноватыми людьми – да и людьми ли? Когда-то давно, еще в подростковом возрасте, когда гремело по всей Галактике имя контрабандиста и стэлмена Никки Катера, Кириллу попалась на глаза статья о том, что стэлменов уже нельзя считать хомо сапиенсами и к ним нужно применять новое название – хомо стэллус, например, то бишь «человек звездный».

У цирков опять горели костры. Таинственно мерцала молекулярная пленка. Кирилл заметил, что стэлмены вообще очень любят живой огонь и при первой же возможности стараются развести костерок, над которым тут же оказывается какая-либо побулькивающая кипятком посудинка. Кипяток стэлмены пьют мелкими глотками, а между ними закидывают под язык крупинки «пыли». «Пыль» эта, запрещенная и в СССР, и на планетах Коалиции, на самом деле является спорами гигантских грибов-призраков, произрастающих в джунглях Афродиты. Откуда и как ее добывают стэлмены – неизвестно никому. Ходят слухи об заветных астероидах, затерянных где-то в системах Внутреннего кольца Галактики, о вырубленных в скалах галереях, где воссоздан микроклимат афродитских лесов и где стэлмены выращивают грибы-призраки.

«Пыль» содержит наркотические вещества, в малых дозах вызывающие галлюцинации, а при передозировке – транс. Вывести человека из «пылевой» комы невозможно. Опять же по слухам, в стэлменских системах якобы есть специальные саркофаги, в которых покоятся те, кто «ушел по пыльной дороге». Стэлмены таскают этих живых покойников за собой по всей вселенной, утверждая, что могут «подключаться» к их одурманенному разуму, вошедшему во взаимодействие с Великим Космосом.

Неяркое пламя костра разбрасывало по серым камням оранжевые блики. Россыпи звезд мерцали над головой. Эе еще не взошла, с севера, с невидимых в темноте гор, тянуло холодом. Уже знакомый Кириллу старый стэлмен сидел на том же месте, что и сутки назад. Услышав шаги, он покосился на курсанта, жестом пригласил присесть рядом.

– Здравствуй, мил-человек. Падай здеся. Извини старика – угостить нечем, да и утро еще. Я, вишь ты, стараюсь теперь по утрам не употреблять – док наш сказал, что кони двину, ежели не завяжу с этим делом. А мне пожить охота, да. Чего улыбаешься? Думаешь, только молодые да красивые жизнь любят? Не, паря, старики за нее тоже цепляются накрепко. А может, и покрепче вас, соплеухих. Ладно, заболтал я тебя. Чего пришел-то? А-а-а, про войну я обещал… Ну раз обещал – расскажу. Слушай…

…«Домбай» и «Эрцог» мусорщиками были. Нет, это в разговоре – мусорщики, на самом деле «Домбай» именовался «сборщиком технологических объектов», а «Эрцог» – «утилизатором энергетических установок». Но по сути-то верно – мусорщики. Космические дворники. «Галактика должна быть чистой!» и прочее бла-бла-бла…

Борта эти в паре ходили. «Эрцог» полным автоматом был, управление с «Домбая» велось. Капитанствовал там Лева Дыменко. Тот самый, замечу. Ты не знаешь, кто такой Дыменко? У-у-у, паря, как жизнь-то обернулась – молодежь Льва Ильича не помнит. А было время: славился Дыменко, по всей Галактике славился, да чего там, по всему Великому Космосу, буквально. Шесть «дальняков», поход к черной дыре, платиновые птички в петлицах, почетный член клуба «Галактические волки». Побывал на Аппо, Гее, Аресе, Гипносе, Орфее, Ялмезе… Памятник первопроходцам на Артемиде знаешь? Он доставил, он и ставил.

В «волки» его сам Сигурд Дырявый Лоб принимал, да на руках у Льва Ильича и отдал космическим богам свою грешную душу.

Почему Дыменко оказался капитаном мусоросборника? А характер потому что имел поганый. Чего уж там теперь юлить – наглым был Лев Ильич, как комета, и жестким, как фотосферное излучение. Ни в грош никого не ставил, ни перед кем спины не гнул. Ну, и возраст… Когда война началась, он «Аджимушкаем» командовал, был такой дальний рейдер. Был, да весь вышел.

Дыменко на второй день после бомбардировок ваших советских баз на Обероне получил приказ начать патрулирование пояса Койпера. Не буду сейчас обсуждать это решение генштабистов, самому сопливому юнге понятно, что использовать для таких дел дальний рейдер – всё одно что комаров из лучемета бить. Ну да тогда не до живу было…

А Дыменко так и вообще обиделся. Ну а где обида – там и злость, и желание доказать всем, что он, «галактический волк» Лев Ильич Дыменко, еще ого-го чего может!

В общем, ушел «Аджимушкай» в бросок, перехватил конвой грейтов у Небиры и раздолбал его в пух и перья. А там и десантные баржи, и транспорты с оружием, и два новых штурмовых монитора… Короче, удачно сходил Дыменко, ничего не скажешь.

Но пока он бил и крушил бело-сине-красных черте-где, через тот участок, который должен был патрулировать «Аджимушкай», в систему просочился грейтовский плазма-крейсер типа «туман». Просочился – и начисто выжег вашинский пост гравитационного слежения на Плутоне, разрушив тем самым сплошную сферу раннего предупреждения. Скандал получился, трибуналом запахло…

Пронесло тогда. У Льва Ильича нашлись в штабе флота старые корешки с большими звездами, прикрыли. Отозвали его, пожурили крепко, разжаловали и выпихнули на пенсию. Он от пенсии отказался и попросился в строй «хоть кем», как сам и написал в рапорте. Ну, в общем, так он и попал на «Домбай».

«Домбай» на огромного шмеля походил. Пузатое брюхо-хранилище, крохотные крылышки гравиантенн, толстые короткие лапы-манипуляторы и малюсенькая голова-рубка.

«Эрцог» – совсем другой. Тут больше на ум пауки приходят для сравнения. Восемь пятикилометровых захватов – и цилиндрический корпус, в котором размещался блок управления, двигатели и отсеки для энергетических установок, извлеченных из «технологических объектов», то бишь из погибших или списанных кораблей.

Работали мусорщики всегда в паре. Сперва «Эрцог» по дистанционке с «Домбая» «брал» корабль, вцепившись в него своими огромными захватами, и вынимал из погибшей посудины «сердце» – реактор и гравитрон. Затем подгребал «Домбай», разворачивался задом, распахивал створы хранилища и при помощи манипуляторов запихивал туда мертвого собрата – если тот по размерам подходил. А если нет – резал корпус на части и опять же помещал его в хранилище. После этого мусорщики шли на Ганимед, где располагалась Центральная база переработки технологических объектов.

В общем, работали «Домбай» и «Эрцог» тихо, без суеты – этакие скромные трудяги, незаметные могильщики великой космической войны.

Третий год боев плохо начался – бело-сине-красные оттянули основные силы советских к Бетельгейзе. Пока адмирал Костин ворочал соединениями тяжелых крейсеров, чтобы, значит, дать грейтам, как у вас поется «последний и решительный бой», бросили на Арес десантно-штурмовые бригады. В общем, Арес грейты захватили, а ваши, красные то бишь, вместе с ним утратили и контроль за всем сектором. И так получилось, что на соседней Нике остался не эвакуированным госпиталь первого ранга, ремонтная база и по мелочи – горно-обогатительный комбинат, автоматический комплекс по постройке орбитальных штурмовиков, геологическая экспедиция и прочее. Всего около семидесяти тыщ человек да техники до дури.

В генштабе за голову схватились – что, как, кто виноват? Решили сперва контрудар нанести, потом посчитали – поостыли. Сил на такой удар у Союза тогда не было. Понимаешь, паря, просто не было! Это что означает? Что списывать придется базу на Нике, со всем персоналом и железками списывать. Еще живых – зачислять в «невосполнимые потери». Да-а, так вот бывает, паря…

У грейтов разведка поставлена была звонко. Сам адмирал О’Дэрри, который «Дремлющий бык», за ней сек, лапу свою волосатую на пульсе держал. В общем, как пронюхали в объединенном штабе Коалиции об никейских делах, сразу и решили одним хлопком всё закончить. И пошел на Нику «Зевс». Тот самый, тяжелый линейный спейсер «Зевс»…

Стэлмен замолчал, подхватил узловатыми пальцами с углей крохотную закопченную кружку, сделал глоток кипятка и блаженно зажмурился. Лицо его, и без того морщинистое, на мгновение превратилось в застывшую маску древнего божества. Такие маски на олд-мамми Кирилл видел в музее, их делали из древесной коры аборигены Новой Гвинеи и использовали для обряда отпугивания злых духов от своих деревень.

– Ты про «Зевса»-то слыхал? – не двигая губами, спросила маска.

– Ну, что-то такое… – Кирилл неопределенно помахал рукой. – Наши строили какое-то чудо-юдо на секретной верфи у мертвой планеты Эол, а когда готовность спейсера была уже под девяносто процентов, грейты захватили верфь и перегнали почти готовый корабль к себе. Потом он как-то где-то погиб. Это он, «Зевс»?

– Эх, паря… – горестно затряс головой стэлмен. – Такие дела – а вы и знать не знаете. «Чудо-юдо»! – передразнил он Кирилла. – Да чтоб ты понял, «Ленинград» – так «Зевс» в девичестве звался – это линейный суперспейсер был. Лучший. Самый большой. Самый сильный. Самый быстрый. По этому проекту Союз три борта должен был построить – и с их помощью закончить войну. «Ленинград» – первый в серии. И надо такому случиться – грейты его взяли, теплого, на достроечном пирсе. Я ж говорил, разведка у них атас как работала. В общем, проморгали ваши. И превратился «Ленинград» в грейтовский флагман «Зевс». Операция по уничтожению Никейской базы первым его заданием стала. Первым – и последним.

«Домбай» и «Эрцог» в ту пору кладбище корабельное у Тауруса разгребали. Я тогда вращался в системе Знающего Путь Койву-Ногтя. Мы по Звездной Тропе к Таурусу пришли, на камнях сели, ждать стали. Дыменко к стэлменам с уважением был. Три часа на борт давал, а уж после «Домбай» корабль хавал. Много чего полезного наши калиты с тех дыменковских работ получили.

В общем, сидим мы на камнях, цирки растянули, ждем. Мусорщики по эллипсу ходят, расчет ведут, а вокруг хлама – видимо-невидимо! Кто уж там кого у Тауруса долбал, когда, а может, течениями эти борта туда нанесло – даже я не знаю. Короче, веселуха нам корячится – столько барахла. И тут с «пыльной дороги» весть приходит: на Нику «Зевс» идет. А это от Тау в двух шагах, и судя по всему, нету у грейтов другого пути, кроме как через нас. Койву-Ноготь фобоснул – еще бы, такая махина! Одним бортом плюнет – и всю систему раздавит, как муху. Велел наш Поводырь сворачиваться, а сам с Дыменко связался. В двух словах ему всё обсказал и посоветовал – а мы советы редко даем! – мол, вы, ребята, прикиньтесь ветошью, энергоустановки на заглушку и типа тоже мусор, походите по трекам пару суток. Глядишь, и проскочите.

Ну, ушли мы. А Лев Ильич остался. Чего он Ногтю ответил, я не знаю, но только совета слушать не стал…

Стэлмен снова замолчал, сделав перерыв на новый глоток. Кирилл вытянул затекшие ноги к уже почти потухшему костру, с наслаждением вдохнул студеный горный воздух. Обволакивающий говорок старого бродяги успокаивал, а перед внутренним взором разворачивалась удивительная картина великой межзвездной войны, о которой Кирилл знал всё больше из объемника, виртуалки, новостийных выпусков да пафосных фильмов с пропагандистским душком и неизменной «нашей победой» в финале.

Старик молчал. Он сидел неподвижно, прикрыв глаза, и казалось, забыл про курсанта. Кирилл досадливо поморщился – ему было интересно, чем закончилась история с «Зевсом» и «галактическим волком» Дыменко, но стэлмен, видимо, устал и, как у них это называется, «ушел».

Подождав для приличия несколько минут, Кирилл вздохнул, поднялся и двинулся в сторону училища.

– Сядь! – неожиданно проскрипел ему в спину старик. – Сядь и слушай… «Зевс» вывалился «из дырки» и встал. Я его успел посмотреть, когда тропу закрывал. Я, вишь, юнновый был, и «дверца» на мне висела. Ну, доложу я тебе, паря, это махина! Никогда после не видал я ничего подобного. Не знаю, сколько он в длину, характеристики всякие там, тэтэха какое. Но сетки гравитобатарей у «Зевса» были такие, что в них обычный грузовик пешком бы вошел. Вот такой это был крокодил…

И едва «Зевс» встал, сферу вокруг пощупал и маневровые движки на разогрев поставил, как выходят на него из-за железа наши мусорщики. «Домбай» ведущим, «Эрцог» позади. При полном параде. Чуть ли не с аншлагом: «Иду на вы!» А может, и был аншлаг. Дыменко – он отчаянный мужик, чего уж.

Говорят, смех на «Зевсе» стоял такой, что кому-то из штабных даже плохо стало, в больничке откачивали. Ну а когда там отсмеялись, пошла волна. Всё, как положено: «Лечь в дрейф, гравитроны обесточить, ждать призовую команду. В случае оказания сопротивления…», ну и далее по тексту. Что бывает в таком случае – это всем известно.

На «Домбае» молчат. «Эрцог» вообще потух, манипуляторы разбросал. Только один синий треугольник в носу светится. Сигнал это, означает «утилизационный отсек пуст». Тогда он больше всего на дохлого паука похож был. Я хорошо помню это: Таурус полыхает, как сопло; полосатый «Домбай» плывет, рядом «Эрцог» висит, а над ними «Зевс». Такая громада, что во рту сухо становится.

Дальше всё как во сне. Призовая команда с «Зевса» отваливает на двух абордажных ботах. «Домбай» разворачивается, типа чтоб борт поудобнее для призовиков подставить. «Эрцог» под самым «Зевсом» уже. И тут Дыменко «дает волну». «Эрцог» оживает, поднимает лапы и «берет» «Зевса». Лев Ильич рассчитал всё. Главный упор он на совместимость систем сделал. «Зевс»-то на советской верфи клепали! В общем, «Эрцог» достал из крокодила реактор. Достал, в брюхо свое запихнул – и в сторонку отошел. «Домбай» включает маршевые. У него они – моща, по работе так надо. Призовики на подходе. И тут по корпусу мусорщика идут три световых кольца красного цвета – иллюминационный сигнал «Погибаю, но не сдаюсь!». В эфире гремит музон олдовый: «Врагу не сдается наш гордый «Варяг», пощады никто не желает!» Лев Ильич дает форсаж – и бьется в свой собственный «Эрцог». В брызги бьется, разносит обе посудины и призовиков с собой забирает!

– Зачем?! – вырвалось у Кирилла.

– Эх, паря. Не рубишь ты фишку, – стэлмен закашлялся, утер выступивший на покрытом шрамами лбу пот. – Смекай: без реактора «Зевс» только на позиционку способен. До Ники ему не дочапать. В дырку не уйти. Если «Домбай» в крокодила воткнуть, так тому это как слону дробина. Если сдаться – реактор грейты на место поставят. А тут – реактор уничтожен. Другого нет и взять негде. Всё, считай, совсем всё. Кранты ему. Так и вышло. Когда ваши обо всем узнали, вышло на Тау звено рейдеров, из новой серии, именники. «Лозино-Лозинский», «Черток» и лидером «Глушко». Раскатали они выхолощенного «Зевса» в межзвездную пыль. А от «Домбая» и «Эрцога» один только фрагмент захвата и обнаружили. Так вот тогда воевали, паря…

Старый стэлмен уставился в остывшие угли. Кирилл тоже молчал. Переливались на боках цирка отблески звезд. Выползла из-за острого скального гребня Эе. Вдали заунывно прокричал крылозуб. День перевалил за экватор и покатился к вечеру. Надо было возвращаться в училище.

– Иди, паря, учись, – глухо пробормотал старик. – Грызи базальт. Вам еще долго…

Что долго – он не договорил. Кирилл встал и ушел. Он широко шагал по каменной пустоши, спиной чувствуя взгляд стэлмена, а в голове толклись мелкие и назойливые, как мошкара, мысли. Он думал о том, зачем старик рассказал ему эту историю. Стэлмены никогда ничего не делают просто так. Стало быть, повесть о героической гибели капитана Льва Дыменко содержала в себе что-то еще, какой-то второй, скрытый до поры смысл.

Прикидывая и так, и эдак, Кирилл понял в итоге только одно – искины искинами, новые системы новыми системами, но сражения выигрывают всё же люди.

Альберт Гумеров

В гостях у сказки

– Дед! Де-е-ед! Расскажи сказку! – похожий на рыжего котенка Олаф завел старую песню.

Они выпрашивали у деда Миши разные истории каждый вечер. Каждый вечер кто-нибудь из его сорванцов подбегал и начинал канючить. Каждый вечер Михаил ухмылялся в бороду, переключал тумблер, и тогда динамики по всему «Хламу» принимались тихо покашливать и посмеиваться, проползая по всем коридорам, протискиваясь сквозь перегородки, броню, обшивку, обыкновенный мусор…

Старика слушали если не все, то большая часть «Хлама». Это стало не просто развлечением, а своего рода традицией, данью уважения старому вояке. Михаил Валентинович Бородин был одним из старейших жителей «Хлама» и, безусловно, самым уважаемым. Никто не помнил, как он здесь появился и почему решил пустить корни на этом островке безобидных отщепенцев, слишком наивных, слишком пассивных, слишком асоциальных, чтобы вписываться в рамки современного общества.

«Хлам» образовался на месте останков пиратского флота, разгромленного между Землей и Марсом и с тех пор вяло дрейфующего в открытом космосе. Вначале из него попытались сделать пугало для курсантов – что-то вроде космического «Летучего голландца». Потом в этот сектор принялись отправлять различный космический мусор. Приблизительно в то же время появились первые постоянные жильцы, окрестившие свой новый дом неброским и точным названием «Хлам». Жильцы были непритязательны и миролюбивы, одни решили отстать от жизни и просто уйти от цивилизации, другим было что скрывать и от кого скрываться, третьи оказались на «Хламе» случайно и решили остаться, четвертые… да мало ли по какой причине они здесь?

Корабли пристыковывались и намертво приваривались друг к другу, внутренние перегородки разбирались и пускались на что-нибудь более полезное, «Хлам» грибком разрастался по бесхозному сектору, люди знакомились, сближались, роднились… Кто-то возделывал поля – целые корабли были отданы под «сельскохозяйственные угодья», – кто-то изобретал, кто-то писал мемуары… На «Хламе» царили запахи машинного масла, горелой проводки, истолченного грибка и выкуренной марихуаны. Но самое главное было в том, что «Хлам» пах свободой…

Они выпрыгнули, когда новичкам подпространство как раз начало действовать на нервы. Доктор ухмыльнулся, вспоминая свой первый рейд и глядя, как два «цыпленка» на спор с двадцати метров кидаются ножами по тараканам. Первые дни они честно пытались готовиться к предстоящей операции, обыгрывали различные варианты развития событий, до остервенения проверяли функциональное состояние оружия и брони, тренировались в спортзале… Потом на «цыплят» напала тоска, обычное состояние для первого боевого вылета. Единственный способ избежать этой стадии – продолжать муштровать молодежь до состояния отупения, но эту мысль Доктор отбросил: не его это дело, да и пусть детки развлекаются. Следующим этапом путешествия в подпространстве для новичков будет близкая к истерии нервотрепка, день ото дня нарастающая с осознанием того, что для кого-то из них первая миссия станет последней. Все понимали, что потерь избежать не получится – никогда не получается, – и почти со стопроцентной уверенностью можно утверждать, что это будет кто-то из «цыплят», потому что у кого-нибудь из молодежи обязательно сдадут нервы…

Поэтому Доктор, проходя мимо резвящихся с тараканами салаг, даже не подумал о том, чтобы их отчитать. Естественно, вместо него это сделал…

– Вы знаете, что полагается за порчу государственного имущества, придурки?!! – взревел за спиной Доктора лейтенант Филоненко.

Когда лейтенант был «в голосе», при виде него дети начинали плакать, женщины старались уйти куда-нибудь подальше, а мужчины принимались нервно курить. На самом деле, Филоненко не был человеком, отравляющим жизнь всему живому на корабле. Он просто очень любил разыграть из себя «плохого парня» перед любой новой аудиторией, а более благодарных зрителей, чем «цыплята», просто не существовало в природе. При этом все – от самого несчастного салаги до офицерского состава – уважали Филоненко как человека и ценили как профессионала. У «цыплят» лейтенант вызывал прямо-таки священный ужас.

«Придурки» вытянулись по струнке, а Филоненко подошел вплотную к ближайшему и вперил в бедолагу свирепый взгляд – тот, казалось, даже дышать перестал.

– Я. Спросил, – принялся чеканить лейтенант. – Знаете ли вы, рядовой, что…

– Да ладно тебе, Тиран, оставь их в покое, – Доктор решил, что страху Филоненко нагнал на ребят и так порядочно. – Нам всем еще спины друг другу прикрывать…

– Знаю, – тон лейтенанта мгновенно изменился на миролюбивый – таким образом Филоненко давал понять всем собравшимся, что это не более чем спектакль.

«Цыплята» отреагировали глупыми улыбками.

– Зачем это тебе надо, Тиран?

Разговор был своего рода ритуалом: каждую кампанию Доктор задавал этот вопрос, из раза в раз неизменно получая один и тот же ответ.

– Мне просто это нравится, Док, – в такие минуты Филоненко больше всего напоминал радостно улыбавшегося крокодила. – Такова уж моя сущность, ничего не поделаешь.

Как правило, ветераны обращались друг к другу исключительно по прозвищам – настоящие имена и фамилии указывались лишь в рапортах да на «летучках».

Таких, как Доктор и Тиран, на корабле было не больше трети – опытных бойцов старались по возможности беречь и никогда не использовали в качестве пушечного мяса. Ветераны собственную ценность осознавали, но оберегать молодняк считали своей прямой обязанностью.

– Опять будем убивать вооруженных ножами и топорами детей, – последние несколько дней эта мысль грызла Доктора раковой опухолью, ни на минуту не давая расслабиться из-за того, что еще не совершил, но обязательно сделает, просто потому, что выбора как такового у него нет.

Они в очередной раз летели в один из захолустных районов Марса, посмевший заявить о своей независимости. Летели, чтобы подавить бунт, то есть безжалостно истребить всех, кто причастен к набегам на советские торговые суда и караваны, постоянно курсировавшие между Землей и Красной планетой. Да, Советский Союз уже давно и безоговорочно доминирует как на матушке-Земле, так и в Солнечной системе в целом; да, об открытом соперничестве с социалистической сверхдержавой никто в здравом уме даже не помышляет, но время от времени уверенные в собственной безнаказанности деструктивные элементы считали себя вправе грабить мирных граждан на дальних уголках Союза. И тогда серьезные люди в просторных кабинетах Кремля недовольно качали головами, связывались с другими серьезными людьми в других просторных кабинетах, звучали отрывистые команды, и темные небеса разрывали боевые транспортники. Разрывали, чтобы ни у кого ни на Земле, ни на Луне, ни даже на самых удаленных границах СССР не возникло мысли нарушать покой мирных советских граждан. Избыток свободы стал для бандитов непозволительной роскошью.

«Хлам» принял их радушно, чем несказанно удивил, – Доктор привык, что всегда и везде чужаков воспринимают если не агрессивно, то уж точно с опаской и настороженностью…

Они пристыковались к окраине дрейфующего города. Надоедливого внимания со стороны аборигенов не было – несколько жителей «Хлама» просто вышли поприветствовать новоприбывших.

– Дети со мной, – на всякий случай грозно оповестил всех собравшихся Доктор. За его спиной около двадцати ребят, боязливо сгрудившись вокруг мальчишек постарше, пытались казаться как можно незаметнее. – Хоть волос с головы упадет – пощады не ждите.

На самом деле открытых враждебных действий со стороны местных он боялся не сильно – вряд ли кто-нибудь в здравом уме осмелится напасть на десантника в полном обмундировании. Слова и внушительный вид – в доспехах он выглядел не только эффектно, но и весьма устрашающе – были направлены на то, чтобы на корню отбить у жителей «Хлама» желание строить козни в дальнейшем.

– За детишек не бойся, – старик в цветастой вязаной шапочке и с лицом, напоминавшим чернослив, лидером не был – он даже не стал выходить вперед из небольшой группки встречавших. Он просто выразил волю всех собравшихся, нисколько не сомневаясь, впрочем, что его слова полностью отражают мысли остальных. – Мы их почище твоего беречь будем. Да и сам расслабься, – старик заулыбался, отчего лицо его спряталось в складки и морщины, – если небесные рыбаки захотели, чтобы ты пустил здесь корни, значит, тут тебе и место.

Старик представился Черным Бобом, и первое время после прибытия Доктор, в основном, проводил в его компании. Капсулу намертво приварили к тому месту, где они пристыковались к городу отверженных, а оборудование по традиции растащили по всему «Хламу» – коммунизм чистой воды, если посмотреть трезво. Думая так, Бородин каждый раз не мог согнать с лица улыбку. Даже в СССР – самой развитой из всех стран – коммунизм всё еще оставался недостижимой мечтой, целью, к которой стремились поколения советских граждан.

Вечера Михаил проводил в компании стариков. Они курили марихуану и местный табак, пили крепкий черный чай, играли в нарды, шахматы и карты. И рассказывали покрытые пылью времен легенды своих народов: о Богомоле, о Царе крокодилов, о шутнике Локи, о мудрости и одноглазом Одине, о смерти и Бароне Субботе, о джиннах, хитрости и ракшасах, о детстве и юности, о старости и о том, что бывает после смерти… Комсомольцу слышать подобные разговоры было нельзя – на Земле, Луне и Марсе сознательные элементы давно уже сообщили бы об этом кому следует, и Мишку ждал бы как минимум строгий выговор, а как максимум – комсомольский билет на стол и позор до конца жизни.

Бородин вынул из кармана пластиковую карточку с фотографией и данными – в конце двадцать второго века это могло бы уже стать пережитком прошлого, если бы не было символом принадлежности к самой мощной организации Солнечной системы. Повертев билет в руках и улыбнувшись бесполезности этого кусочка пластика здесь, на «Хламе», Михаил вернул его в карман и, разлив горячий чай местного производства по крохотным стаканчикам, вернулся к рассказам Черного Боба.

Да, вначале всё внутри него протестовало против этой глупости – в Солнечной системе давно уже победил материализм, – но игнорировать встречи со стариками Бородин не мог. Его словно магнитом тянуло в крохотную комнатку, к сморщенным и улыбающимся лицам, к добродушным шуткам и легендам вымирающих или умерших народов…

Самому себе Михаил объяснял этот интерес обыкновенным любопытством и тем, что он практически был лишен детства – нежный возраст Бородина прошел в лагерях, кампусах и муштре, ведь идеальных солдат СССР пестовал с самых ранних лет. Потом Доктор решил, что его увлечение есть не что иное, как эскапизм, ведь до попадания на «Хлам» всё в жизни Михаила было четко, ясно и понятно, а теперь он лишился всего – боевых товарищей, веры в себя, смысла жизни… Реальность окружавшего его мира дала трещину и разваливалась на куски, а он ничего не мог с этим поделать.

А что он получил взамен? Осколки древних легенд и истории, выдуманные кучкой выживших из ума мешков с костями. Да уж, равноценный обмен, ничего не скажешь!

Мятежники были вооружены кое-как. Подобно большинству отщепенцев в Солнечной системе. Глядя на сосредоточенные лица «цыплят», Доктор уже представлял, кого после операции будет «ломать» особенно сильно. Одно дело – стрелять по роботам на тренировке и ботам в виртуальной реальности, и совсем другое – по живым людям, чьим-то братьям, отцам, матерям. Да, кто-то будет действовать на автомате, как машина, полностью отключившись от происходящего; кто-то будет искренне переживать оттого, что лишил жизни разумное существо, еще недавно ходившее, дышавшее, любившее; кто-то поймает кураж… и вполне может быть, что станет жертвой собственной самоуверенности. Сам Михаил во время любой операции наблюдал за собой как бы со стороны – это не он сейчас скосил двух сопляков, возомнивших себя супергероями, это не он только что четким и выверенным движением проломил череп верзиле, напавшему на «цыпленка» со спины, это не он… это кто-то другой – жестокий, хладнокровный, умный и безжалостный. Идеальный солдат Советской Армии.

Хмыкнув, он кончиками пальцев прикоснулся к нарисованным на броне красным звездам. Ради них он готов и убить, и умереть. Для кого-то это всего лишь рисунок на броне, но Бородин был идеалистом, для него эти звезды олицетворяли Родину, и тут уже не было важным, где именно эта Родина: рядом с березками под Казанью, в пустыне Средней Азии, на обратной стороне Луны или под красноватой пылью Марса. Для кого-то Родина – это Земля, крохотная, затерянная среди звезд песчинка, для кого-то – великая страна, для кого-то – это город, где он прожил всю сознательную жизнь, для кого-то – семья… Бородин был идеалистом. Ради этих звезд он убивал и умирал.

Понимая, что находится на самой грани, что вот-вот слетит с катушек, Михаил до одури «прокачивался» в спортзале, тренировками и упражнениями заполняя всё свободное время, которого у него было в избытке, ведь на «Хламе» целыми днями можно было вообще ничего не делать. Пару-тройку раз в неделю Бородин шел на поводу у собственного любопытства и приходил-таки на посиделки к старикам. Тогда он с жадностью ловил рассказанные скрипучими голосами мифы о том, как Барон Суббота, вселившись в одного неплохого парня, превратил того в мошенника, элегантно и безнаказанно умыкнувшего у Соединенных Штатов Америки сотни миллионов долларов, и диктатора, запугавшего собственный народ настолько, что население и не помышляло ни о каком сопротивлении.

Барона Самеди Бородин не жаловал – ему не нравилась показушная театральность выряженного во фрак скелета, дух которого мог завладеть любым человеком, кого угодно превратив в «карманного Гитлера»… Гораздо большую симпатию вызывал проказник Локи, которому в наказание за злодеяния разгневанные коллеги по божественному цеху зашили рот. Африканские притчи о породивших Вселенную животных и насекомых Михаила занимали мало, хотя и в них при должном усердии можно было найти зерно разумного.

Они подавили мятеж менее чем за сутки. Сейчас разбрелись по колонии звеньями по два-три человека, зачищая территорию…

– Док, живо ко мне, я на втором подземном уровне, – голос лейтенанта заставил Михаила удивиться. Почувствовав напряжение напарника, Филоненко постарался успокоить товарища: – Не волнуйся, ничего опасного. Я тут наткнулся на весьма интересный сюрприз.

Сюрприз и впрямь был более чем необычным…

Пил Михаил по-черному. Осознав, что всё потеряно безвозвратно, он понял тщетность своих усилий зацепиться за осколки реальности с помощью тренировок. Зачем держать себя в форме, если твои умения не нужны ровным счетом никому? Даже тебе самому они больше не нужны. И зачем тебе жить, такому никчемному и ненужному? Да, было время, когда страна доверяла тебе дорогостоящее оборудование, а идущие за тобой «цыплята», ни капли не сомневаясь, вверяли тебе свои жизни. И ты никогда не обманывал. Ни страну, ни «цыплят». А теперь он не нужен. Никому. Так зачем напрягаться, если жизнь стала всего лишь отсрочкой смерти?

Со стороны казалось, что Бородин задался целью выпить все запасы алкоголя на «Хламе». Ему было решительно наплевать на окружавший его мир, на звезды, на Родину, на самого себя. День за днем он проводил, опустошая одну бутыль за другой, пока старикам не надоело следить за этим вялотекущим самоуничтожением. Как сказал Черный Боб, небесные рыбаки против. Остальные согласились и с Бобом, и с рыбаками.

Первые попытки вразумить Михаила, естественно, никакого действия не возымели – Доктор соглашался со всеми доводами Черного Боба и компании, но твердо продолжал гнуть свою линию. Бородин был уверен, что очень скоро старикам надоест и они оставят бесплодные попытки вернуть Михаила к жизни, но упорные деды приходили к Доктору каждый день, и постепенно он начал с ними соглашаться уже не автоматически, а даже вникая в то, что они говорили.

В конце концов Черный Боб пришел к Бородину, устало посмотрел в глаза и просто сказал:

– Подумай о детях. Они ведь каждое твое слово ловят. Давай, сынок, возвращайся. Ты нам нужен.

Дети на «Хламе» были если не фантастической редкостью, то настоящим сокровищем, поэтому к их воспитанию подошли серьезно – Доктор и еще пятеро стариков организовали школу, где худо-бедно давали сорванцам минимум образования. В свободное от школы время Доктор ковырялся в саду, под который отдали один из проржавевших на нет космических грузовиков-дальнобойщиков.

Когда Доктор был не Михаилом Валентиновичем, а просто Мишкой – веселым мальчуганом и гордостью семьи, – вечерами бабушка садилась у его кроватки и бралась за очередной рассказ. Выдуманные истории разбавлялись воспоминаниями о собственной молодости, а приключения Никиты Кожемяки и Алеши Поповича перемежались красочными описаниями побед Красной Армии на Марсе и Луне, опасностей при колонизации планет Солнечной системы и невзгод первых поселенцев.

Как-то вечером, от нечего делать, Доктор сел за компьютер и записал одну из бабушкиных историй. Потом еще одну. И еще… Затем настал черед его собственных приключений. Для Бородина это превратилось в своеобразный ритуал, этакий фотоальбом с вставками из мифов и легенд. Когда запас историй иссяк, Михаил решил придумать что-нибудь сам. Стер запись сразу же по прочтении, потому что рассказ ему категорически не понравился. Потом Доктор вывел для себя формулу: он забивал в память компьютера различные «запчасти» и осколки истории, после чего планомерно и методично «причесывал» эти обрывки, собирая мозаику воедино, доводил до ума и всю оставшуюся неделю любовался созданным полотном очередного рассказа.

В конце концов Михаил решился.

Однажды Бородин принес на эти посиделки микрофон, вместе с Черным Бобом они подключились к системе общекорабельной связи и…

– Сейчас дядя Миша расскажет вам сказку на ночь.

Повстанцы спрятали своих детей в катакомбах под городом, снабдив их консервами, водой и прочими припасами примерно на месяц. Сейчас дети вжимались в угол, затравленно глядя на двух взрослых в доспехах и с бластерами. А взрослые пытались решить, что же делать с этой находкой. С одной стороны, приказ гласил, что город должен быть ПОЛНОСТЬЮ очищен от бандитов, включая стариков, женщин и детей, и если они с лейтенантом доложат о спрятанных в катакомбах детишках, то вердикт будет однозначен. С другой стороны, какими бы идеальными солдатами они ни были, Доктор с Тираном по-прежнему оставались людьми…

– Так, – Филоненко все-таки решился. – Ты сейчас берешь детей и сажаешь их в капсулу. Она рассчитана на один прыжок в подпространстве. Выбирай любую точку. Я вырезаю записи этого разговора, докладываю, что ты попал в ловушку в катакомбах, тебя включают в список потерь… Ситуация ясна?

– Так точно, лейтенант, – отчеканил Доктор.

Он посмотрел в глаза напарнику, кивнул…

– Чего расселись?! – гаркнул Тиран на ребятишек. – Бегом за этим чудовищем. Слушаться его, если жизнь дорога!

Можно сказать, что, оказавшись на «Хламе», Доктор нашел себя. Он вел тихую и спокойную жизнь, никто не интересовался, кем он был, чем занимался… А затем потихоньку стали уходить те, кто встретил его и детей, кто помнил, как он появился на этой дрейфующей куче мусора, кто рассказывал ему истории и легенды.

Дети выросли, «дядя Миша» как-то незаметно стал «дедушкой Мишей», и каждый вечер кто-нибудь из его сорванцов подбегал и начинал канючить. Каждый вечер Михаил ухмылялся в бороду, переключал тумблер, и тогда динамики по всему «Хламу» принимались тихо покашливать, посмеиваться, проползая по всем коридорам, протискиваясь сквозь перегородки, броню, обшивку, обыкновенный мусор…

Старика слушали если не все, то большая часть «Хлама». Это стало не просто развлечением, а своего рода традицией, данью уважения старому вояке. Михаил Валентинович Бородин был одним из старейших жителей «Хлама» и, безусловно, самым уважаемым. Никто не помнил, как он здесь появился и почему решил пустить корни на этом островке безобидных отщепенцев.

– … но если в любой переделке стараться не выжить и победить, а просто оставаться человеком, выжить можно везде, – закончил Михаил свою очередную сказку.

Старик улыбался. Он был счастлив.

Михаил Лапиков

Ведро с болтами

– Где ваш склад ядерного оружия? – монотонно бубнил себе под нос Иван Пономаренко. – Тансиный хэкмуги чочжансонын одичжи?

Штаб ВКС месяц назад решил увеличить квоту снабжения всем, кто уверенно владеет языками вероятного противника хотя бы в объеме военного разговорника, и теперь жизнь простого советского инженера Витьки Ломакина превратилась в ад. Он-то языки эти в гробу видал. Ну, кроме английского, на котором публиковали большинство международных научных журналов. А тут, как ни зайдешь в комнату общежития, лежит Иван с планшетом в обнимку на застеленной мятым одеялом койке и бубнит свои боевые мантры.

– Тедапхэ, анимен Иван-эге мельленхэсо норыль ссабориль гоя! – это мяуканье Витька понял уже без перевода. Любые разговорники Воениздата, едва дело шло к расстрелу, поминали только Ивана.

В коридорах общежития на Титане-Орбитальном эту фразу можно было услышать на любом языке, от вьетнамского до суахили.

– О, Витька! – Иван отложил планшет и сел. – Да ты вернулся уже! Чего так быстро? У вас же программа на трое суток была?

– Угу, – буркнул Витька. – Именно что была, Прогрессом ее по Миру. Чая плеснешь?

– Запросто, – Иван ткнул в сенсорную панель раздатчика.

По какой-то лишь ему одному ведомой причине молодой десантник регулярно жертвовал спецпайком в пользу соседа. Формально инженерам чай не запрещался, но квоту снабжения расходовал чуть ли не быстрее водки.

– Так все-таки? – переспросил десантник. – Опять ваша птичка не летает?

– Летает, чтоб ее, – Витька двумя руками ухватил чашку с драгоценным напитком и сделал первый, микроскопический, глоток. – Только плохо и недалеко. Подача топлива накрылась. Хорошо, что за штурвалом Судников оказался. Этот и табуретку посадит, если к ней крылья приделать.

– И что теперь? – спросил Иван.

– А что всегда, – усмехнулся Витька. – Можно подумать, в первый раз «Черпак» накрывается. Цел – и ладно. Подгонят к резервному грузовой пузырь, зацепят и воздухом к основной базе дотащат за сутки. А там начнем работать.

– Когда вы уже хоть раз подниметесь? – задумчиво произнес Иван.

– Тебе честно? – усмехнулся Витька.

– Ну? – Иван подался вперед.

– А Марс его знает, – сказал инженер. – Лепихин чуть было не опоросился, когда понял, что мы опять сроки угробили, как тот Фобос в атмосфере.

Планшет Ивана приглушенно хрюкнул.

– Чего там? – спросил Витька.

– Братья Савченко на чай напрашиваются, – ответил десантник. – Наверное, знают уже.

– Ну, зови, – вздохнул инженер. – Лучше один раз им рассказать, чем потом каждому в общаге по сто раз пересказывать.

– Угораздило же тебя с работой, – сочувственно произнес Иван.

– Меня – ладно, – Витька усмехнулся. – А вот Лепихину Раков сейчас за всё шомпол вставит. И за первый вылет к юбилею, и за повышенные обязательства перед народом и партией, и особенно – за сокращение предполетного контроля под его личную ответственность. Что характерно, даже без смазки.

– Этот может, – ухмыльнулся десантник и хлопнул рукой по сенсору.

В дверь уже стучали братья Савченко – минчанин Антон и киевлянин Андрей, оба дежурные операторы с контроля транспортной катапульты.

Ничего общего, кроме фамилии, профессии, а также всепоглощающего стремления быть в курсе всего, что происходит на Титане-Сборочном, у «братьев» не было. Только про это на станции забыли настолько прочно, что напомни кому – примут за розыгрыш.

– Ну что, Витька! – еще с порога спросил Андрей. – Слышал последнюю хохму? Раков лепихинскому отделу прилюдно увеличил квоту на расход смазки. Говорит, очень скоро она вам понадобится!

– Ха-ха, – согласился Витька, – очень смешно. А про самого Лепихина он там не говорил ничего?

– А про Лепихина он сейчас тому же Лепихину с глазу на глаз объясняет, – хохотнул Антон. – Без свидетелей. Кулуарно, так сказать.

– Вот уж, наверное, битва титанов, – улыбнулся Витька.

И ошибся.

Битвой титанов на штабном ярусе Титана-Орбитального даже не пахло. В просторном кабинете полковника царили тишина и тягостное спокойствие. Полковник Раков говорил с главным конструктором проекта «Черпак» тихо и без лишних эмоций. Сил на спектакль «отношения начальника с дураком» у Ракова уже не осталось.

– Да ты садись, – предложил он Лепихину. – Что, думаешь, я тебя песочить сейчас буду? Как бы не так.

Таким Лепихин Ракова еще не видел, и это его пугало. Молчаливое присутствие в углу штабного кабинета особиста базы, майора Тарасова, пугало конструктора еще больше.

– Смотри, – полковник вывел над своим необъятным столом голограмму окрестностей Сатурна. – Я тебе сейчас такое покажу, за что мне генштаб двадцать пять лет строгого расстрела без разговоров даст.

– Это если с адвокатом повезет, – чуть заметно усмехнулся из своего угла особист.

– Вот это – наши силы в системе, – полковник что-то переключил, и карта раскрасилась множественными красными засечками ударных группировок на ретроградных орбитах. Отдельными значками выделялись Титан – база проекта, и Мимас – главная база ВКС СССР.

– Вот это, – по карте рассыпались яркие синие метки в заметно меньшем количестве, – наш, хм, наиболее вероятный противник. Ну, сам понимаешь, кто.

– Понимаю, – согласился Лепихин.

– Силы глобальной энергетической компании в системе, в общем-то, не секрет, – полковник совершил несколько загадочных манипуляций с панелью настроек. – А вот их возможные союзники – еще какой.

Лепихин с нарастающим изумлением следил, как на карте появляются всё новые и новые оранжевые метки. Очень скоро их стало куда больше синих – и почти столько же, сколько и красных.

– А теперь они делают вот так, – полковник что-то переключил, и часть оранжевых меток поменяла цвет на синий. – И мы в жопе.

Лепихин понял, что вместе с этими новыми силами группировка синих раза в полтора больше советской.

– Ты в курсе, что эта их Ен Хи Мин от лица своей республики с полного одобрения сената отказалась подтверждать договор о поддержании нейтралитета, если контракты на поставки гелия-3 в следующем году не будут увеличены втрое? – ядовито спросил полковник. – Готовы на любой другой обмен, даже по сниженным ценам, но только пока мы поставляем им топливо. Которого у нас попросту нет. И, если твой проклятый «Черпак» не взлетит, не будет. Потому что достать это проклятое топливо откуда-то еще, кроме атмосферы Сатурна, мы не можем. Осознал?

– Осознал, – глухо подтвердил конструктор.

– Переведу с дипломатического, на всякий случай, – безжалостно добавил полковник. – Глобальная энергетическая компания уже держит президента республики за ее маленькую корейскую жопку. Прочей независимой шушере глобалисты о необходимости содержать не меньше двух ударных кораблей говорили прямым текстом еще на стадии переговоров о поставке энергоносителей.

Ничего, кроме своей монополии, синие не потерпят. На Луне у них уже получилось. Топливную войну, если ты в своем уютном кабинете об этом забыл, мы с треском просрали. Советской промышленной зоны в границах последнего договора хватит лет на десять максимум. Из-за чего мы тут на последних остатках ресурсов и сидим. Хотя бы это понятно?

Конструктор молчал. Над столом неторопливо крутились голографические изображения ударных группировок, лун и космических станций. Особист в углу кабинета смотрел в какие-то свои документы.

– Уясни, Лепихин, – устало сказал полковник. – Единственный человек в системе, который действительно в силах что-то поменять, – лично ты. Не я. Не армия. Не Тараскины крашеные евреи, что сейчас корчат из себя урожденных корейцев на базах противника. Даже не генеральный секретарь, чтоб его.

При упоминании своих агентов Тарасов слегка вскинулся, но тут же вернулся обратно к документам. Эта его реакция напугала конструктора больше всего.

– Увидят независимые фракции, что монополии ГЭК есть хоть какая-то альтернатива, без раздумий присоединятся к нам, – закончил полковник. – А если нет, будут друг с другом грызться за право нам в спину первыми нож всадить.

– Я всё понимаю, Олег Игоревич, – сказал конструктор. – Но топливный контур, он земной сборки, понимаете? Двигательную систему целиком сюда привезли, уже проверенную, только подключи! Я понятия не имею, что могло отказать. В остальном космоплан готов к вылету. Полностью готов, понимаете?

– Только не летает, – негромко сказал особист. – И компрессорный узел в бортовую систему до сих пор не подключен, я уж молчу про блок первичной обработки. А так всё замечательно.

Лепихин распахнул было рот для гневной отповеди, но тут же устало выдохнул.

– Сдается мне, Женя, – сказал ему Раков, – ты уже оправданиями занялся. Давай лучше вместо этого ты подумаешь, как в ближайшие трое суток всё же запустить проект хотя бы в урезанном объеме.

– Трое суток? – переспросил конструктор. – Да там один демонтаж неделю займет!

– Это же просто бак! – удивился полковник. – Чего там демонтировать?

– Аэродинамический кожух и тепловую защиту, – огрызнулся конструктор. – А потом сам бак снимать и осматривать. Атмосферный же аппарат. Его только на основную сборочную площадку теперь грузовым дирижаблем сутки тянуть!

– У меня, в космосе, и вручную чинили, – задумчиво сказал полковник. – Ходовой ремонт, делов на час максимум. Одного салабона в легком пустотном костюме хватало.

– Полковник, – вздохнул конструктор. – Я понимаю, что ваши люди на поверхность меньше чем в трехметровом десантном мобкостюме не спускаются. Работа у них такая, дуры эти шагающие по взлетной полосе в самый неудобный момент гонять. Рядом с ними что угодно мини-бикини покажется. Но когда вы последний раз видели своими глазами обычный рабочий скафандр для Титана?

Ответить Раков не успел. Картинка над столом раскрасилась множеством ярких меток. Тонко и пронзительно заверещал тревожный сигнал.

– Расхождение параметров орбит превысило допустимое значение, – возле стола полковника возникла голографическая девушка в модном деловом костюме с логотипом «Известий». – На основе доступных мне сведений отдан автоматический приказ о повышении боевой готовности.

– Война? – зачарованно произнес конструктор.

– Война, – подтвердил Раков. – Наташа, конверт номер два, под мою ответственность. Донести личному составу. Поехали!

Через плотные шумоизолирующие переборки начальственного кабинета донесся отдаленный звук сирен боевой тревоги. Вокруг аватары штабного искина одна за другой появлялись тактические схемы и сообщения о готовности.

– А мне что делать? – спросил конструктор.

– Работать, – отрезал Раков. – Сутки я тебе гарантирую. Двое – может быть. Трое – как получится. Ты у меня запустишь этот космоплан, даже если это будет последнее, что мы тут сделаем!

Сигнал поставил Титан-Орбитальный на уши. Раков и раньше устраивал внезапные учебные тревоги. Квота снабжения после них перераспределялась достаточно заметно, чтобы военный и гражданский персонал действительно успевал вовремя.

Неудивительно, что братья Савченко на своих местах оказались минуты за три, хотя бежать на контрольный пост им пришлось через добрую треть станции.

Контроль грузовой катапульты обычно занимался вопросами снабжения Титана-Орбитального контейнерами с Титана-Сборочного, но радарное и сенсорное оборудование вполне позволяло вести цели не хуже чисто военного поста на другом конце исполинского цилиндра станции. По боевому расписанию контрольный пост дублировал военный и брал на себя часть информационного сопровождения ударных группировок.

– Война! – торопливо написал в рассылку Антон, пока Андрей запускал военные программы. – Шесть часов до выхода на огневой контакт!

– Знаем, – отбил ему Пономаренко. Иван сидел в кабине своего мобкостюма и ждал очереди на погрузку. Их всех сбрасывали на поверхность, к цехам Титана-Сборочного и резервным космодромам – на случай высадки противника. – Витька, чего там у вас?

– Я бы ответил, но мама учила, что эти слова можно писать лишь на заборе, – Витька торчал в набитом под завязку конференц-зале и старательно делал вид, что слушает Лепихина. – Нас отправляют на Титан-Резервный, ковырять «Черпак».

– Штурмовать решили? – поинтересовался Иван.

– Почти, – ответил Витька. – Или запустим, или взорвем.

Антон хотел было спросить, будет ли видно этот взрыв из космоса, но так и не успел. С боевого поста сбросили первую серию рабочих приказов, и внимание оператора целиком заняли корабли противника.

Военно-космические силы глобальной энергетической компании насчитывали тридцать шесть модульных аппаратов-носителей и несколько сотен пристыкованных к ним автономных ударных единиц.

В начале боевых действий они вышли на боевые орбиты разделенными на три ударные группировки. Две из них взяли курс на Титан, а третья отправилась к Мимасу – задержать и связать боем основную часть советского ударного флота в кольцах Сатурна.

Это означало, что она гарантированно будет уничтожена, но Роберт Малберри, командующий силами глобальной энергетической компании, знал, что делал. Третья ударная группа синих отправилась к советской военной базе не в одиночку.

– Что творит, подлец, – Раков смотрел, как независимые станции кольца одна за другой поднимают свои корабли-носители в бой.

Мало где к войскам глобалистов присоединилось больше одного-двух кораблей, но флот синих всё равно грозил ко времени прибытия к Мимасу разбухнуть чуть ли не втрое.

– Мы всё еще можем использовать спутники-убийцы, – предложил майор Тарасов. – Первое гарантированное поражение враждебной цели – через двадцать шесть минут.

– Это какой такой враждебной цели, Тарас? – удивился полковник. – Жестянки О’Нила с неграми, где мы чай покупаем?

– Это вряд ли, – усмехнулся особист. – Нам после этого при любом раскладе конец. Наемные балаболы глобалистов нас такими помоями обольют, вовек не отмоемся. И будут правы!

– Тогда я что-то не понял, – удивился Раков.

– Независимые группировки, – пояснил особист. – Всё, что не успело присоединиться к ударному флоту. От этого я тебя прикрою, не сомневайся. Наташа, дай прогноз на перехват, но только без этой твоей цифровой эквилибристики, хорошо?

– Благоприятный прогноз на поражение от четверти до трети ударной группировки противника, – за время работы с военными штабной искин Титана-Орбитального успела наслушаться всякого, и такие просьбы давно уже не ставили честную машину в тупик. – Наши потери составят около шестидесяти процентов ударных групп на орбитах невозвращения сроком от суток и более.

– Годится, – отрезал Раков. – Всё равно в лучшем для нас раскладе будет полторы калеки на выходе, что у нас, что у них. Размен в нашу пользу. Работайте. О выполнении доложите.

Штаб обороны Титана пришел в движение. Раков посмотрел на офицеров за командными пультами, довольно улыбнулся и неторопливо опустился в кресло.

До прибытия основной части ударного флота противника в его зону ответственности оставалось еще шесть часов. Целая вечность.

На поверхности спутника это утверждение подвергли бы сомнению. Для техников шесть часов – даже не рабочий день. А глава проекта «Черпак» торопился уместить неделю работы в немногие оставшиеся у него часы.

Его рабочие ощутили это на себе первыми.

– Товарищи, – сказал Лепихин. – Мы должны ликвидировать неполадки проекта. Немедленно и любой ценой. Самое позднее через сутки космоплан должен летать своим ходом.

Тесный конференц-зал резервного космодрома наполнился приглушенным гулом.

– Поэтому, – чтобы заглушить подчиненных, Лепихин повысил голос, – я принял решение!

Гул стих.

– Первичный осмотр и, если получится, наладку дефектного устройства будем производить вручную, как ходовой ремонт на кораблях глубокого космоса, – после этого сообщения Лепихина тишина стала просто гробовой. – Доброволец в легком пустотном костюме проникнет в топливный бак через демонтированную заправочную горловину и проведет осмотр и доступный ремонт изнутри.

Зал буквально взорвался гомоном.

– Товарищи! – рявкнул Лепихин. – Тихо! Я не закончил. У вас есть пять часов на то, чтобы наш доброволец сумел пережить работы. А теперь: дайте мне решение поставленной задачи!

«Временами я думаю, – заканчивал тем временем сообщение в электронный дневник Витька Ломакин, – что или мое начальство спятило, или… хотя никаких «или». Где-то здесь мысль у меня и заканчивается».

Напряженные часы ожидания персоналу Титана-Орбитального скрашивали монотонные отчеты с пунктов слежения об итогах столкновения перехватчиков с кораблями противника.

Обычная советская группировка автономных спутников не сильно превышала бортовую загрузку кораблей-носителей противника. Даже максимальный расход боеприпасов – на пределе выносливости бортовых систем охлаждения – не позволял добиться решительного преимущества.

Безвозвратно уничтожить получилось всего два носителя. Один потерял радиаторы, не смог катапультировать реактор и за считаные минуты превратился в пузырящийся ком расплавленного металла. Второй получил такие структурные повреждения, что развалился на множество кусков. Признаков жизни обломки уже не подавали.

Впрочем, задача полного уничтожения и не ставилась. Достаточно того, что поврежденные носители даже после уничтожения советских перехватчиков могли только уйти на орбиту возвращения. Порой даже без возможности подобрать автономные модули.

Основная часть советских кораблей-носителей с Мимаса к тому времени уже перешла на боевую орбиту и полным ходом шла на перехват флота глобалистов. Генерал-полковник ВКС СССР Давыдов, главнокомандующий советскими космическими войсками Сатурна, поставил на ликвидацию ядра флота противника.

Штабу Ракова осталось только использовать наличные средства – менять скорость прибытия спутниковых группировок и надеяться, что их основная масса окажется возле Титана-Орбитального примерно в то же время, что и первая волна ударного флота противника.

Этот план в целом сработал. Но, когда с носителей глобалистов один за другим начали отстыковываться ударные модули, штаб обороны Титана в полной мере осознал, какое преимущество техника нового поколения дает врагу на самом деле.

Яркие метки кораблей-носителей потерялись за облаком автономных ударных модулей. Затем они запустили ракеты, и облако целей увеличилось в несколько раз. Ответные скопления противоракет, ударных спутников и немногочисленных мобильных лазерных платформ советских космических войск на этом фоне смотрелись куда менее убедительно.

Два боевых построения сближались мучительно долгие минуты, а затем отметки на экране начали стремительно гаснуть.

В штабе Ракова могли только бессильно материться, пока бесстрастный компьютер подсчитывал уничтоженные противокорабельные ракеты и рои прикрытия. Системы управления огнем и активные генераторы помех давали глобалистам возможность не только успешно ликвидировать советские ракеты, но и преодолевать защитные облака противоракет с непозволительно большой эффективностью.

Окажись флот Давыдова у Титана вовремя, численное превосходство ликвидировало бы это преимущество. Но тот плотно завяз в противодействии союзникам глобалистов у Мимаса и в буквальном смысле этого слова боролся за выживание.

К счастью, оборона Титана полагалась не только на ракеты.

– Есть огневой контакт, – буднично прокомментировал пост управления огнем, едва первые отметки целей перешли невидимую линию дистанции эффективного поражения лазерным оружием.

Станция вздрогнула. Из выхлопных отверстий систем охлаждения ударили фонтаны кипящего азота.

Лазер советского производства мог проделать дырку в несколько сантиметров диаметром и десятки сантиметров глубиной даже в щитах Уиппла на кораблях-носителях глобалистов, чего уж говорить о предельно облегченных корпусах ударных модулей.

К этому достоинству прилагалась непомерная цена лазерной батареи, долгое время подготовки новой серии микросекундных импульсов, а также самый главный недостаток – огромное количество избыточного тепла после каждого залпа.

Будь система чуть менее эффективна, лазер так и остался бы забавной игрушкой для физической лаборатории, а на борту вместо него ставили бы дополнительную ракетную батарею – как это делали глобалисты. Но у Титана-Орбитального с отводом тепла проблем не было. Непосредственно под станцией охладитель можно было черпать едва ли не ведрами.

После каждого залпа лазерных батарей в космос устремлялись тонны перегретого азота. Пораженные цели выглядели куда менее эффектно – ослепительные брызги в точке попадания, и всё.

Тем не менее для автономных ударных модулей это значило гарантированное уничтожение. Воевать с набором оплавленных дырок в корпусе и внутреннем оборудовании техника глобалистов не умела даже при всем ее техническом совершенстве.

Но численное превосходство и скорость уравновешивали даже это. Расчет главнокомандующего синих, Роберта Малберри, оказался убийственно точен. Советская оборона захлебнулась уже на первой волне ударного флота.

Раскаленные до тускло-вишневого свечения панели жидкометаллических радиаторов немногих советских автономных модулей с лазерами на борту можно было увидеть даже невооруженным взглядом: если бы, конечно, сыскался кто-то, достаточно безумный, чтобы выйти на внешнюю поверхность Титана-Орбитального лишь затем, чтобы полюбоваться космическим боем.

Всей мощи пока еще боеспособного советского флота обороны Титана хватало только на то, чтобы сохранять безопасность станции – огромной и крайне уязвимой цели.

Ничего большего противнику и не требовалось. К Титану прорвалась главная часть флота, ради которой всё и затевалось.

Десант глобалистов.

Автономные ударные модули несли топливо, оружие, прицельные системы, двигатели, крохотный ядерный реактор – и массу иных тяжелых и безусловно востребованных компонентов.

Десантникам это всё просто не требовалось. Их вообще изначально делали как поезд в один конец для капсул, под завязку набитых роботами-убийцами. Замена двигателей мягкой посадки атмосферным тормозом позволила смонтировать на борту каждого из модулей еще несколько таких капсул.

Вышибные заряды разорвали десантные модули на два с половиной десятка независимых капсул. Ответить на это советская оборона уже не смогла.

Лазеры Титана-Орбитального продолжали исправно выплевывать облака кипящего охладителя из выхлопных отверстий. Каждый новый залп выводил из строя несколько десантных капсул, но поразить все космическая оборона просто не успела. Скорость капсул перед началом торможения не оставила такой возможности.

Атмосфера Титана украсилась тормозными следами. Азотные облака вскипели, проткнутые раскаленными болидами десантных капсул. На станции могли только бессильно следить, как стремительно уменьшается количество целей с приемлемой вероятностью поражения.

Через прицелы зенитных комплексов на поверхности атака воспринималась иначе.

– Четыре ствола, – пробормотал Иван Пономаренко, глядя на метки в прицельной системе, – и всё небо в попугаях.

Позиции зенитчиков окутались клубами раскаленного пара. Хищные туши ракет устремились навстречу целям. Перед самой посадкой скорость десантной капсулы не превышала скорости обычного земного вертолета. Советские зенитчики собрали обильную жатву с медленных и неповоротливых целей. Но тех всё еще было слишком много. И они приближались.

Зенитных ракет средней дальности в одноразовых пусковых контейнерах мобкостюму Ивана хватило меньше чем на полминуты боя. Затем первая волна десанта нанесла свой удар.

Вокруг капониров поднялись облака разрывов. Одна за другой замолкали огневые точки. Вытянутые силуэты беспилотников пронеслись над базой, и каждый разгружал свои боеприпасы с убийственной точностью.

Встречный огонь мобильной пехоты и заглубленных универсальных огневых сооружений позволил сбить часть ракет, но лишь часть. Вновь, как и в лунную кампанию, советская ПВО не смогла обеспечить нужную плотность огня.

Наземные войска советского Титана понесли первые боевые потери. Да, врагу самоубийственная воздушная атака стоила большей части авиации, но десантным капсулам хватило этого времени, чтобы совершить мягкую посадку и выгрузить наземные ударные модули.

Внебрачные дети мирных «роверов» и «следопытов» от военно-промышленного комплекса глобалистов открыли защитные шторки прицельной оптики, хищно повели стволами, съехали на мерзлую поверхность Титана и направились к советской базе.

Вторая волна десанта как раз подсветила им достаточно целей, чтобы те могли вести огонь из укрытий, но при этом уверенно поражать защитников базы управляемыми снарядами.

– Четным отделениям – подавить наземные силы противника, – разнеслось по сети вещания.

Иван выругался и двинул свою боевую машину вперед. За спиной мобильного костюма взвыли мощные турбины. Здесь они позволяли даже летать. Впрочем, посреди затопившего позиции шквала снарядов движение на высоте больше метра над поверхностью означало почти мгновенную гибель.

Первого «ровера» Иван заметил почти случайно. Уходя из-под огня, он перемахнул через невысокий завал булыжников и почти упал на приземистую гусеничную тележку с трубой пускача на горбу. Клацнул зажим бронекостюма, за кормой артиллерийского модуля упала граната, и десантник бросил свою машину прочь.

Широкие гусеницы скрежетнули по мерзлому грунту, но времени развернуться к новой цели у робота уже не осталось. Бронекостюм Ивана лишь вздрогнул от мощного толчка в спину под яркую вспышку бескислородного топлива артиллерийских снарядов.

В эфире стоял привычный гвалт из мата, отрывистых приказов и нечленораздельных выкриков. Метки на тактической карте одна за другой меняли цвет и гасли. Над головой с ревом пронеслись ракетные снаряды. Яркое скопление засечек на месте ударной группы противника мигнуло и погасло. Через несколько секунд то же самое произошло и со второй.

Сотни поражающих элементов советских ракет обратили в промерзший насквозь металлолом почти три четверти сил противника за один залп. Но уцелевшая техника глобалистов продолжала бой с непреклонной целеустремленностью.

Удар в бок заставил мобкостюм Ивана вздрогнуть. Град малокалиберных гиперскоростных снарядов будто огромной циркуляркой срезал навесное оборудование и оружие с правого бока мобильного костюма. Полыхнула коротким замыканием и встала пробитая ракетой заспинная турбина. Сломанные лопатки разлетелись не хуже шрапнели. Защитный кожух превратился в лохмотья рваного металла.

Вторая турбина, прежде чем отключиться, развернула МКАД на месте, и теперь Иван видел засечки трех «роверов» перед собой – два универсала с уже пустыми, какое счастье, что пустыми, трубами ракетных установок, и одно хищное жало гиперскоростной пушки на гусеничном шасси.

Похожий на суставчатую железную лапу манипулятор скорострельного орудия торопливо заменял снарядный короб.

– А вот это уже вряд ли, – десантник захватил неподвижную цель в прицел и вдавил гашетку.

По корпусу костюма лупили автоматические гранатометы универсалов, но многослойная броня и активная защита пока что держались. Ответные выстрелы Ивана разнесли платформу с пушкой на куски.

А затем чьи-то снаряды накрыли оба других «ровера», и всё закончилось. Грохот разрывов и рев двигателей стихли. Только шипел и булькал кипящий метан в лужах вокруг подбитой техники.

– Всё? – не поверил Иван.

– Всё, – подтвердил кто-то на канале. – Всё! Отбили!

– Первые номера, снабжение и ремонт, отдых личного состава два часа, – раскатилось по сети оповещения. – Вторые номера, охрана периметра. Группу ремонтников на четвертую батарею.

Иван устало вздохнул и направил свой мобкостюм к ангару. Пока его автопилот вел машину, он подключился к планшету и отправил короткое сообщение: «Витька, мы справились. Как там у вас?»

Витька Ломакин по этому поводу ответить хотел многое. Но благоразумно держал лишние слова при себе. Уж в чем-чем, а в том, что Витьке страшно хотелось на кого-то наорать, Пономаренко виноват не был.

– И вот нахрена я на это согласился? – думал он, пока двое техников помогали ему побыстрее забраться в легкий пустотный костюм.

Инженеры проекта обычно ходили в полужестких криоскафандрах с многослойной защитой. Что-то иное означало крайне быструю и дискомфортную смерть от холода.

Поэтому Витьке пришлось занимать костюм у монтажников с Титана-Орбитального. К тому же его требовалось не только на скорую руку утеплить, но и подогнать к новому хозяину, а Витька такие до этого попросту ни разу не видел, не то чтобы носить.

Теснота в кессоне импровизированного переходника над горловиной топливного бака самого «Черпака» лишь добавляла нервозности участникам ремонтной команды.

Постоянное информационное присутствие высокого начальства раздражало Витьку еще больше. Начальство платило ему взаимностью.

– Как его зовут хотя бы? – поинтересовалась голограмма Ракова, пока Витька прогонял финальные проверки систем костюма.

– Виктор Ломакин, – услужливо подсказал Лепихин.

– Вот же, – сказал в пустоту Раков. – Подсунули работничков. Сам Лепихин, инженер у него Ломакин… у вас там никакого Криворучко, случаем, нет в сборочном цеху? Ну, для полного комплекта?

– Света Криворучко, – раздражение Витьки нашло себе лазейку. – Ответственная за контроль работ на шестом участке.

Главный конструктор побагровел.

– Разговорчики, Ломакин! – рявкнул он. – Давайте по делу! Осмотр под запись идет!

– Есть осмотр под запись, – после удачной шпильки начальству Ломакину слегка полегчало.

Витька покосился на панель наружного термометра, вздохнул и решительно ухватился за ручку шлюзовой камеры.

И словно в прорубь шагнул.

Кто-то из команды поддержки за его спиной лишь крякнул, глядя, как обтянутая легким пустотным комбинезоном человеческая фигура протиснулась в горловину топливного бака.

– Докладывает инженер Ломакин, – Витька перевел дух, включил фонарик и теперь обалдело смотрел на топливный бак изнутри. – При визуальном осмотре дефектного устройства на фильтре внутреннего топливозаборника найдены следующие посторонние объекты…

– Какие там еще посторонние? – не выдержал Лепихин. – Земная сборка! Ломакин, ты чего такое говоришь?

– Стеклотара типа «бутылка водочная», – в легком пустотном костюме ухватить бутылку получилось без особых проблем, но пальцы тут же заломило от холода. – Три штуки.

Витька отнес бутылки к горловине и торопливо сунул в чьи-то подставленные руки.

– Стеклотара типа «бутылка пивная», частично разбитая, – полковнику Ракову телеприсутствие позволяло рассматривать эволюции окраски лица главного конструктора проекта «Черпак» Евгения Лепихина в малейших деталях. – Неопределимое количество, примерно половина ящика.

Собирать хлам внутри топливного бака оказалось весьма неприятным занятием. У Витьки онемели ноги, болели замерзшие пальцы, и он до ужаса боялся порезаться. Новые пальцы он как-то раз уже отращивал, и ощущения от знакомства с регенерационной медициной у Витьки остались крайне тягостные.

– Веник бы ему, – невозмутимо сказал Раков, пока Лепихин дрожащими руками тащил из нагрудного кармана пузырек с лекарствами. – А то чего он там как дух в учебке руками возится? Развели дедовщину, плюнуть некуда.

– Презервативы использованные, – оторвать моментально крошащуюся в руках массу от решетки фильтра не получалось, но потом Витька догадался взять из кучи под люком осколок бутылки, и дело пошло куда легче. – Около трети упаковки.

– Что-нибудь еще? – вкрадчивым тоном поинтересовался Раков.

Думал Витька недолго. Мороз в полтораста градусов к долгим размышлениям и лишней субординации не располагал.

– Кроме того, – мстительно закончил он, – при визуальном осмотре внутренней поверхности бака найдена сделанная красным аэрозольным баллончиком загадочная надпись, похожая на римскую цифру XVII.

– А они что у вас, – Раков с любопытством посмотрел на Лепихина, – русский язык совсем забыли?

– Моральный облик советского инженера, – в полном обалдении выдавил тот, – полностью исключает низкую культуру работы и быта.

– Знаю я, какая у вас культура, – усмехнулся Раков. – Скажи что поперек, мигом к Марсу пошлет! Это ж надо было додуматься, мат на рабочей площадке запретить. Удивляются еще, почему это вся работа через одно место пошла!

Лепихин хватал ртом воздух, не в силах что-то сказать. От полного морального уничтожения его спасла короткая трель планшета Ракова. Кто-то вызывал полковника.

– Раков! – Голограмма полковника вставила гарнитуру в ухо. – Что? Когда? Хорошо, сейчас буду.

Над площадкой воцарилось настороженное молчание.

– Ну вот, – почти весело пояснил Раков перед тем, как растаять бесследно. – Теперь еще и корейцы.

– Наташа, рапорт, – приказал он, едва покинув систему телеприсутствия.

– Группировка Давыдова на данный момент сохранила десять процентов боеспособности, – штабной искин подсветила остатки советского флота на карте. – Еще двадцать процентов частично поврежденных кораблей-носителей и автономных модулей лежат на орбитах временного невозвращения. Возможные отказы систем затрудняют корректный прогноз сроков прибытия.

– Как? – не выдержал Раков. – Как можно просрать сорок носителей за одно боевое столкновение?

– Главными факторами успеха противника стали преимущества ракетных и противоракетных систем, – невозмутимо пояснила Наташа, – и недостаточная эффективность охлаждения мобильных лазерных платформ в условиях избытка целей.

– А хорошие новости есть? – поинтересовался Раков.

– Ударная группировка противника в районе Мимаса перешла на орбиты возвращения, – сказала Наташа. – Основная часть группировки получила значительные повреждения. В данный момент флотское соединение в целом небоеспособно.

– Хоть что-то, – вздохнул Раков. – Тарас, корейцы уже говорили чего-нибудь? Или, может, дармоеды твои хоть кому-то мину в дюзы подложить сумели?

– Мину в дюзы – это слегка не мой профиль, – майор Тарасов поморщился. – Но сообщение по дипломатическим каналам действительно получено.

– И? – спросил Раков. – Только быстро и понятным языком.

– У нас есть атомная бомба, и мы ее жахнем, – без тени улыбки сказал Тарасов.

– Они там совсем охренели? – не выдержал Раков. – Их же с дерьмом смешают!

– Победителей не судят, – ответил Тарасов. – А гамма-лазер с ядерной накачкой позволит им вывести нас из строя на безопасной дистанции, после чего без помех разбомбить позиции на Титане и высадить свой десант.

– Какого черта они так просто легли под глобалистов? – спросил Раков.

– Они ждали, – пояснил Тарасов. – Для них полет «Черпака» значил чуть ли не больше, чем для нас. Аналитики дают их экономике год, самое большее – два. Потом глобалисты загонят их в долги, посадят своих марионеток и начнут крутить страной как сочтут нужным.

– Отмечаю аномалии в действиях ударной группировки противника, – прервала их разговор Наташа.

– Что за ерунда? – Полковник уставился на флот глобалистов. – Что они делают?

– Разгоняются, – зачем-то пояснил очевидное Тарасов.

– Сам вижу, что разгоняются! – взорвался Раков. – Я хочу знать, зачем они это делают!

– Согласно анализу данных о массе кораблей вторая ударная волна загружена преимущественно десантными капсулами, – объяснила Наташа.

На экранах одна за другой вспыхивали отметки сброшенных с носителей автономных десантных модулей. Каждый из них тут же врубал маршевый двигатель на полную мощность.

– Да сколько их там? – не поверил своим глазам Раков.

– Предварительный анализ дает четырехкратное превышение в сравнении с прошлой волной десанта, – спокойный голос Наташи казался Ракову просто издевательством. – Три тысячи двести капсул.

– Если не случится чуда, – негромко сказал Раков, – нам остается лишь продать свои жизни подороже.

К счастью для полковника, его слова штабные офицеры не услышали. Они были слишком заняты планированием заведомо безуспешного перехвата.

– Витька, что у вас там с запуском?

Сообщение от братьев Савченко Ломакин поймал на выходе из ванной. Он два часа провел в горячей воде, чтобы хоть как-то забыть о безжалостной стуже Титана. Остальная команда всё это время работала как проклятая, но Витькино право на отдых не стал отрицать даже Лепихин.

– Ничего, – честно ответил он. – Заправляемся. Два часа еще на полный цикл. А как там война?

– Как та «Колумбия» перед заходом на посадку, – не стали кривить душой братья Савченко. – Глобалисты флоты разменяли. Стрелять некому и нечем.

– Так это ж хорошо? – удивился Витька.

– Угу, точно, – ответил ему Андрей. – Только вот они разогнали свои десантные модули в один конец, и минут через девяносто вам на головы посыплется три с лишним тысячи десантных капсул. Штаб подтянет на перехват что успеет, но этого мало. У вас точно со взлетом никак?

– Точно, – Витька торопливо прокручивал перед глазами формулы, словно пытался найти в них какой-то новый ответ. – По экономной траектории мы наверняка вляпаемся как минимум в один кордон противника. По боевой, если без полной заправки, дорога в один конец. Судников говорит, что проще сразу подорваться.

– Хоть камнями в них кидайся, – написал Пономаренко.

– У тебя хотя бы оружие при себе, – отписал ему Антон Савченко. – А мы как первый спутник, только пищать и можем.

– Сказал оператор электромагнитной катапульты, – тут же ответил ему Пономаренко.

– А толку нам с той катапульты? – не выдержал Савченко. – Она транспортная! От ее снарядов любой модуль уйдет, ему лишь движками коррекции отработать – и всё.

– Так, – прервал их разговор Ломакин. – Минуточку. Погодите!

– Ну, чего тебе, Витька? – отбил Андрей Савченко. – Бери лучше ведро да бегом к «Черпаку» – ускорять заправку. Глядишь, успеете.

– Точно, ведро! – От волнения у Витьки ушла в эфир волна цифрового мусора, но править ее он уже не стал. – С болтами! И еще заряд в днище с датчиком по удалению, чтобы слегка на конус осколки пошли!

– Витька, – написал ему в ответ Пономаренко. – Ты сейчас описываешь боеголовку от «Л-203». Тут их на складе несколько тысяч штук. А толку?

– Мы запустим их в сторону этого десанта! – объяснил Витька. – Транспортной катапультой, с частичным перекрытием конусов поражения! На двенадцати километрах относительной скорости десантников просто в хлам разнесет!

– А целиться как? – скептически поинтересовался Антон Савченко.

– Как в станцию грузовым контейнером, – закончил Витька. – Сам же сказал, у них топлива больше нет. Очень им поможет уклоняться этот их атмосферный тормоз!

– А может сработать, – после некоторой паузы отписал Андрей Савченко. – Я тут прикинул на коленке, мы вполне можем устроить конус гарантированного поражения с перекрытием в три процента.

– У меня четыре с половиной, – почти тут же ответил Антон.

– Годится, – в разговоре появился новый участник.

Витька почувствовал себя так, будто снова окунулся в холодную атмосферу Титана.

Уже без скафандра.

– Думали, эта дырка в системе боевой связи только для вас и существует? – ехидно поинтересовался майор Тарасов. – Наташа, оштрафуй этих звездонавтов на суточный паек и выпиши представление к награде за изобретательность. Переживем десант, отправишь на Землю в общей трансляции.

– Да, товарищ майор, – сообщение штабного искина появилось без малейшей задержки. – По какому варианту работаем?

– Трехпроцентному, – ответил после некоторой паузы Тарасов. – Плотность огня важнее. Если что-то и уцелеет, на поверхности добьют. Или нет?

– Добьем, тащ майор! – поспешил заверить его Пономаренко.

– Вот и отлично, – закончил особист. – Работайте.

– Вы проиграли, – Роберт Малберри для большей убедительности фоном поместил за собой тактическую карту. – Вам нечем перехватывать наш десант. Ваши наземные войска его не остановят. А затем к вам прибудет флот наших союзников, и вы не сможете ему сопротивляться. Признайте это, пока еще не поздно.

Он вызвал штаб обороны Титана по открытой частоте за несколько минут до прибытия десанта к дырявой сети перехватчиков. Каким бы ни был ответ его противников, Малберри не собирался долго ждать.

– Допустим, я с этим соглашусь, а дальше? – поинтересовался Раков.

– Мы гарантируем гуманное обращение с пленными, беспристрастный суд над военными преступниками, а также максимально быструю отправку пленных на Землю, – сказал Малберри.

– Гуманный суд, говоришь? – Раков усмехнулся. – Наташа, как там с нашим ответом? Всё готово?

– Полностью, – коротко подтвердила штабной искин.

– Запускай, – скомандовал Раков и повернулся обратно к экрану дальней связи. – А ты иди к Марсу, понял? Звездонавт…

Транспортная катапульта выплюнула первый контейнер с боеголовками.

Далеко не все десантные модули получили серьезные повреждения, но атмосферный тормоз от попадания стальных дробин превратился в решето. А больше ничего и не требовалось.

В атмосфере Титана полыхнули сотни ярких огней. Раскаленные трением куски обшивки, фрагменты разбитого атмосферного тормоза и боекомплекты смертоносного груза десантных модулей разлетелись ярким и совершенно безопасным фейерверком.

Витька Ломакин этого не видел. Он стоял в шлюзе резервного космодрома и пытался отговорить Лепихина от полета на «Черпаке».

– Летели бы вы отсюда, – посоветовал ему Витька. – Мы ладно, а без вас кто новый черпак построит, если что?

– Ты сам у меня сейчас полетишь уже! – взорвался Лепихин. – Как та «Колумбия» – в колумбарий! С евреем на борту и голливудскими спецэффектами!

– Есть лететь, – Витька отдал что-то вроде расхлябанного воинского салюта и направился к переходнику шлюза.

– Новый черпак ему, – матерящийся под нос конструктор последовал за Витькой. – Да не будет никакого черпака, если этот не взлетит!

– «Черпак» – летному контролю, – уже деловито бубнил в пилотском кресле Судников. – Запрашиваю коридор на высокоэнергетическую орбиту к Сатурну.

– Контроль – «Черпаку», есть коридор, – весело ответил Савченко. – Выход из атмосферы по курсу двести восемь. Осторожнее там, в ближнем пространстве обломков полно.

– Есть осторожнее, – в чреве исполинского космоплана загудели мощные двигатели.

Похожий на огромного металлического ската, «Черпак» тяжеловесно поднялся над площадкой, слегка покачнулся и начал уверенно набирать высоту.

– Пассажирам настоятельно рекомендую занять места в ложементах, – посоветовал Судников. – На выходе из атмосферы пойдем на трехкратной перегрузке.

– Есть готовность к трехкратной, – Витька помог Лепихину подогнать ложемент и теперь спешно пристегивался сам.

– Хорошо идут, канальи, – сказал Раков, пока «Черпак» вспарывал атмосферу Титана. – Чего им стоило сутки назад так взлететь? Глядишь, обошлось бы…

– С борта «Черпака» запрашивают права на открытую трансляцию, – сообщила Наташа.

– Разрешаю, – кивнул Раков. – Хоть посмеемся.

Космоплан вырвался из атмосферы Титана. За его кормой зажглись маленькие солнца маршевых двигателей.

– Эй, там, – начал Витька, едва ускорение немного отпустило свой безжалостный захват. – Надеюсь, вы меня хорошо слышите?

– Немедленно перейдите на постоянную орбиту и сдайте корабль! – надрывали глотки уцелевшие глобалисты. – Лишь в этом случае мы гарантируем вашим товарищам безопасность и возвращение домой!

– Да идите вы к Марсу, – послал их Витька. – Не с вами разговариваю.

На фоне колец Сатурна ярко горели ходовые двигатели синих. На перехват «Черпака» корабли глобальной энергетической компании фатально опаздывали. Минут на сорок, не меньше.

– Согласно обязательствам союзного договора мы вправе потребовать военной поддержки от республики! – Малберри перешел к ультиматуму. – Президент Ен Хи Мин дала согласие на совместную военную операцию. Вы будете уничтожены!

– Ах да, – Витька усмехнулся. – Корейцы. Вы думаете, они так и похоронят свой единственный шанс энергетической независимости? Нет уж. Сейчас моя очередь всех шантажировать. Документация проекта – здесь, на борту. Выживший персонал – тоже. Если «Черпак» не достанется нам, его не будет ни у кого. А теперь подумайте сами, что выберет республика: перспективы неограниченных поставок от единственного в мире коммунистического государства или вашу топливную удавку?

Малберри завернул какую-то матерную конструкцию на родном языке, в которой Витька понял от силы треть слов.

– Ты сам на это напросился! – закончил тираду командующий глобалистов. – Сбейте его!

– Смотри там, не опоросись от натуги, – посоветовал Витька.

Он хотел добавить что-то еще, настолько же обидное, но так и не успел.

Впереди ярко вспыхнули двигатели ориентации автономного ударного модуля синих. Он висел с разбитым ходовым двигателем посреди обломков корабля-носителя еще со времен первого штурма и за время боев изрядно остыл. Его попросту не заметили – до самого последнего момента.

Но сейчас космоплан оказался на дистанции уверенного поражения. Для того чтобы отработать всем доступным оружием, главный двигатель модулю попросту не требовался.

Пронзительно заверещал сигнал тревоги.

– Нас ведут, – спокойно прокомментировал Судников.

Яркая синяя точка на экране один за другим выплюнула шестнадцать маркеров ракет.

– Довыделывался, – мрачно прокомментировал это Витька.

А затем экран осыпался битыми пикселями и мучительно долгую секунду перерисовывал картинку заново. Уже без ракет.

– Что это было? – выдохнул Лепихин.

– Корейцы, – пояснил ему Судников. – Только что накачали ядерной бомбой гамма-лазер.

– И поджарили модуль синих к «Аполлону-13», – закончил Витька.

– Эй, – в разговор на общей частоте вмешался усталый голос полковника Чон Вонг Мана. – Вас предупреждали. Мы не постесняемся использовать атомное оружие, едва интересы государства снова этого потребуют. Надеюсь, все поняли меня правильно?

Похожий на исполинского металлического ската-манту космоплан стремительно шел к Сатурну. В эфире стояла многоголосая ругань на разных языках, остатки флота глобалистов сверкали маневровыми двигателями в отчаянной попытке разминуться с ударным флотом корейцев, но это уже не имело никакого значения. Довольный Витька счастливо храпел в своем ложементе. Впервые за последние сутки у него появилась возможность отоспаться.

Вторая топливная война закончилась.

Юрий Погуляй

След капеллана

Натовская космическая станция «Воронье гнездо» была всего лишь перевалочным пунктом между первой линией обороны Альянса и их тыловыми базами. В системе много таких болтается. Часть брошена, конечно. Все-таки ресурс не вечный, да и у капиталистов руки растут не из того места. Вот зачем бросать то, что можно починить, а?

Олег Филимонов бывал на одной советской станции, действующей, заметьте, которая, по слухам, работала еще в те времена, когда космос был един и его не раздирали на куски несколько противоборствующих блоков. Тогда даже совершали совместные полеты.

Говорят, хорошее было время.

На обзорной панели из пустоты Вселенной наплывали угрюмые башни «Вороньего гнезда». Цель двух десятков закованных в красную броню «Сынов Ленина», гвардейского специального подразделения 7-й Ударной армии.

Далеко за спиной осталась передовая станция «Ворошилов», ощетинившаяся массивными орудиями в сторону западного блока. Там же, у границы сектора, застыли два неповоротливых межпланетных гиганта «Карл» и «Октябрь», отвлекающих внимание вражеских крейсеров. Диверсионный шлюп «Сынов Ленина» успешно прокрался мимо радаров натовского форпоста «Вашингтон-2» и теперь был готов выполнять свою миссию.

Всё складывалось удачно.

– До стыковки десять минут, – послышался в трескучих динамиках голос младшего лейтенанта Сапожникова. – Уровень угрозы желтый. Сержант Тестов, инструктаж!

Олег видел на мониторах огни «Вороньего гнезда». Маленькие, едва заметные. Свет звезд позади станции был намного ярче, пронзительнее. Черная махина натовской станции терялась на фоне пустоты. Была мрачным бельмом в чистых глазах бесконечности.

Иногда Олег чувствовал себя поэтом.

– Товарищи бойцы, прошу внимания на экран, – прогудел сибиряк Тестов.

Грузный медведь их отделения. Суровый, как удар молота по черепушке.

Началась рутина. Олег очень не любил это скучное, но необходимое действие. Обычно ему хватало одного повторения, однако Тестов предпочитал вбить план операции в подкорку своим подчиненным. Чем он сейчас и занимался. Кто куда идет, кто кого прикрывает. И для чего они вообще здесь оказались.

Раз, наверное, в девятый рассказывает…

– По сведениям разведки, Грааль находится в транспортном отсеке, готовый к отправке. Наша задача… – бубнил Тестов, а Олег зевал, пользуясь затененным забралом шлема.

Рядом с ним, положив руки в боевых перчатках на колени, дремал Дима Самохин, коренной петербуржец и потому находящийся на учете у замполита.

После четвертой революции, в 2021, жители славного города больше не считались надежными товарищами. Самохин прошел через ад, чтобы оказаться в гвардейском подразделении. Да и став полноправным «Сыном Ленина», он всё равно не избавился от пристального внимания замполита.

Олег считал, что не зря.

– Товарищ Филимонов? – оборвал его мысли Тестов.

Все забрала бойцов, кроме Диминого, были повернуты к Олегу, и на миг он почувствовал себя неловко.

– Иду вторым номером за Владимировым, после захвата Грааля выдвигаюсь в точку «Д», – протараторил он, надеясь, что сержант просто проверяет, как уяснили задачу подчиненные.

Сибиряк удовлетворенно кивнул.

Штурмовой бот «Сынов Ленина» пришвартовался прямиком к одному из шлюзов станции, быстро впился в «Воронье гнездо» гофрированным щупальцем перехода и почти бесшумно прорезал могучие створки ворот.

Зашипели распылители, заливающие возможные щели, застучали магниты, притянув узкое тело шлюпа к черной громаде натовского «Гнезда».

– Пошли, – рявкнул младший лейтенант Сапожников, и «Сыны Ленина» ринулись в раскрывающийся шлюз.

На станции атаки не ждали: до передовой не близко, сектор маловажный, да и не окупаются обычно нападения на перевалочные пункты. Можно ведь и на пустой напороться, с которого даже оборудование сняли.

Кроме того, персонал «Вороньего гнезда» не знал, что ему доставили на небольшом транспортном кораблике этим зловещим утром. В отличие от советской разведки.

Первым делом Олег почувствовал, что на станции работает генератор гравитации, и улыбнулся. В невесомости воевать он не любил – неудобно. Лучше уж так, как на Земле.

Взвыли сервоприводы боевых доспехов, и узкие коридоры «Вороньего гнезда» заполонил грохот бронированных сапог. Огромные «Сыны Ленина», вооруженные по последнему слову техники, молниеносно распределялись по маршрутам, обозначенным еще до начала операции. Исчезали за переборками, выламывали наплечниками двери и сноровисто, без лишних колебаний уничтожали всех, кого находили.

По центру шлемов сияла золотом пятиконечная звезда, и в некоторых отсеках только она и давала свет.

Без доспехов работники станции казались Олегу карликами, гномами. Худосочными и слабыми созданиями. Многие даже не пытались защищаться, поднимали руки кверху, но приказ есть приказ. Пленных не брать. Нужен Грааль. Патроны берегли, натовцев добивали «голыми руками» – после одного удара латного кулака, усиленного приводами, боезапас уже можно было не тратить.

С первым сопротивлением «Сыны Ленина» столкнулись на финальной прямой, метров за сто до центральной рубки. В широкий темный коридор вывалился ефрейтор Владимиров, укрылся от выстрела огромным силовым щитом и с ревом раненого быка устремился к стрелявшему в него натовцу. Высокий «Сын Ленина» в несколько гигантских прыжков оказался рядом с противником. Через мгновение рогатый шлем Владимирова вспыхнул и моментально обуглился. Огромный боец всплеснул руками, ноги его подломились, и бронированный солдат грохнулся на пол темного коридора. Стреляли из провала справа.

– Контакт! – заорал Олег.

Слева от него заняла позиции двойка Самохина.

Несколько гранат ушло в проход, где погиб Владимиров. Вспыхнуло алое марево, и кто-то из натовцев истошно заорал от боли.

– Вперед! – прошипело в ушах, и Олег не сразу понял, что это Самохин.

Вскинул автомат, двинулся вдоль стенки, шаря стволом по стенам. Сразу за ним вышел ведомый Самохина, Кузмичев, и тут же глухо вскрикнул – выстрел из глубины коридора сбил его с ног.

А затем в темноте забурлило белое сияние, словно зарождающееся из пустоты. Призрачный огонь пульсировал, расширяясь и выхватывая из темноты трубы, шланги и черные дыры вентиляции.

– Капеллан! – снова выкрикнул Олег и зайцем поскакал назад из проклятого коридора.

Он перепрыгнул через поднимающегося Кузмичева, попытался схватить его за руку, но тот шатнулся в сторону и вновь грохнулся на пол.

Выругавшись, Филимонов в несколько прыжков выбрался из коридора и прижался спиной к стене.

– Говорит ефрейтор Самохин, – послышалось на волне. – У нас тут капеллан! Просим помощи! Просим помощи!

– На связи комиссар Хорунжий. Выдвигаюсь, – прохрипело в наушниках. – Держитесь, товарищи!

Комиссар… Несмотря на то что из коридора неслась латынь, усиленная динамиками капеллана, Олег почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Вот уже полгода как он написал заявление соискателя на должность комиссара. С детства обожал этих мрачных, короткостриженых воинов, закованных в лучшую броню. Им не страшно пение чертовых натовских святош.

– Режим тишины, – буркнул Самохин.

Олег тут же выключил все внешние датчики, оставив только изображение. Песня капеллана могла выжечь ему мозги. Заставить повернуть оружие против товарищей. Подлая разработка натовских ученых!

Почему он сам не додумался отключить звук? Почему ему потребовалось напоминание? Черт, Филимонов, тебе должно быть стыдно!

Коридор, в котором застрял капеллан, с каждой секундой светился всё сильнее и сильнее. Молочная белизна заливала стены, переборки, пол, потолок. Мир становился частью белого ничто. Там, над умирающим Кузмичевым, отрешенно тянул свою зловещую песнь проклятый враг.

Олега неожиданно затошнило.

– Проклятье, как он это делает? – послышался по внутренней связи голос Самохина.

Дима прижался к стене, уставившись стволом автомата в проем. Филимонов вдруг увидел, как задергалась нога Кузмичева. Корчащийся на полу солдат словно пустился в безумный пляс, резко сгибая и разгибая колени.

Молитва капеллана в действии.

Олег резко выдохнул, высунулся в проем и, прежде чем закрыть глаза, увидел черную фигуру, охваченную ослепительным сиянием.

Очередь. Еще одна. Спрятаться. Даже сквозь умные фильтры шлема, сквозь закрытые глаза – свет капеллана жег, словно смотришь на солнце.

– Ты куда лезешь, идиот?! Жди комиссара! – зарычал Самохин.

Слова слабого человека.

Олег швырнул в проем гранату и уставился на сияние, надеясь, что оно потухнет после гулкого разрыва. Бахнуло. Из коридора взрывной волной выпихнуло корчащегося Кузмичева. Боец шарил по полу руками в поисках опоры.

– Мы должны стрелять, ефрейтор! – подал голос Олег.

Если промедлить – Кузмичев поднимется и набросится на них.

– Нет! – взвыл Самохин. – Не вздумай! Сейчас придет комиссар и всё исправит! Мы можем его спасти!

– Он уже овощ, Дима! – заорал Филимонов и уставился на корчащегося Кузмичева через прицел.

– Ефрейтор Самохин, я вынужден отметить в рапорте ваше неповиновение инструкциям, – вмешался в их перепалку ледяной голос замполита. – Немедленно пристрелите пострадавшего Кузмичева.

– Стреляй, кретин, – рявкнул комиссар Хорунжий.

Олег выстрелил первым. Пули разбили забрало шлема Кузмичева, и солдат сначала застыл, словно испуганное животное, а затем расслабленно обмяк, вырвавшись из-под действия капеллановской молитвы.

– Очистить коридор. Работают «Черные уравнители», – спокойно отчиталась на волне комиссарская охрана.

– Мы могли успеть! – процедил Самохин, и Олег с удивлением обнаружил, как Дима навел на него автомат.

– Ефрейтор Самохин! – вмешался младший лейтенант Сапожников.

Наверное, он следил за камерами, если сразу отреагировал на движение Димы. Филимонов вдруг отчетливо понял, что его товарищ попал под удар капеллана. Что капиталистическая свинья уже поработила разум верного «Сына Ленина».

«Уравнители» зловещими тенями втекли в комнату перед злосчастным коридором. Сноровисто окружили Диму и Олега, и оба «Сына» поспешно подняли руки, демонстрируя свою адекватность. Филимонов расслабленно выдохнул – все-таки пронесло, и Самохин просто психанул, а не попался на крючок капеллана. «Уравнители» не церемонятся.

Когда появился комиссар – Олег почувствовал в груди знакомое щекотание восторга. Это был яркий представитель элитного рода войск. Могучий воин в черных доспехах, с высоким черным воротником, защищающим шею от пуль. Без шлема, потому что фанатик партии не прячет своего лица. Бритая голова была покрыта рытвинами старых шрамов. Вместо правого глаза поблескивала стальная пластина, и что-то подсказывало Олегу – это не единственная металлическая деталь в комиссарском теле. В руках Хорунжия были зажаты поблескивающие разрядами боевые кастеты.

В коридоре, где засел капеллан, пульсировало белое сияние. Свет как будто дышал.

Хорунжий не остановился ни на секунду. Решительно вошел в молочный туман и, пригнув голову, бросился на противника. Пока капеллан поет – он не шевелится. Обычно таких бойцов прикрывают с десяток военных специалистов, но на «Вороньем гнезде» натовские подонки уже закончились.

Да и не рассчитывал святоша встретить в узком коридоре тыловой космической станции боевого комиссара Советов.

В принципе, того, что здесь окажется капеллан, – тоже никто не ждал.

Свет в коридоре мигнул и потух, медленно, словно где-то пробили ход в пустоту и та засосала белый туман в себя. В проем тут же нырнули «Уравнители».

– Включить звук! – буркнул Самохин.

Грохот автоматов напрыгнул на Олега из глубины сознания. Ноги сами подогнулись, готовые бросить тело в укрытие. Чертовы инстинкты. Филимонов заставил себя выпрямиться. «Уравнители», державшие «Сынов» под прицелом, неторопливо опустили оружие.

– Говорит Эн-СтоПятый, вижу Грааль.

– Захват! – прохрипел комиссар.

Великий воин неторопливо вышел из коридора, посмотрел на своих подчиненных, глянул злым взглядом на Самохина.

– Вы думаете, что достойны своего партбилета, товарищ? – Кастеты в руках Хорунжия тренькнули и погасли.

Комиссар неторопливо повесил их на широкий пояс, а затем скрестил руки на груди.

Дима открыл забрало шлема, и Олег увидел, что лицо солдата блестит от пота. Волосы падали ему на лоб, и Самохин с немой угрозой смотрел на комиссара из-под нависающей челки.

– Товарищ комиссар, ефрейтор Самохин проявил выдержку и спас меня от удара капеллана, – Олег неожиданно пришел ему на помощь. Черт. Черт. Черт! Зачем он это сказал?! Зачем? Самохин сам дурак, не нужно было давать волю эмоциям, когда на связи замполит. – Если бы ефрейтор…

Бледные губы Хорунжия тронула улыбка. На Диму он посмотрел уже теплее. Оттаяло холодное сердце?

– Хватит, солдат, – отмахнулся от Олега комиссар. – Заберите своих товарищей и оттащите на бот.

Он махнул рукой в сторону Кузмичева и Владимирова.

– Слушаюсь.

– И шевелитесь. Натовцы скоро перекроют коридор. К этому времени мы должны быть у «Ворошилова».

Мимо неторопливо, но и без излишней лености, прошли солдаты комиссара. «Черные уравнители» волокли за собой Грааль – тяжелую стальную капсулу с чем-то, чего простому воину Советского Союза знать не надо. Крепче сон и лучше жизнь без таких-то знаний.

Хорунжий уверенным шагом направился прочь из помещения, и тут Олега во второй раз что-то потянуло за язык.

– Товарищ комиссар, – окликнул он его.

Хорунжий остановился, чуть повернул голову.

– Шесть месяцев назад я написал заявление о желании получить должность комиссара, – затараторил Филимонов, испытывая неприятное смятение. Словно он унижался перед кем-то. Голос при этой мысли сразу окреп. – Сколько времени прошло, прежде чем вам огласили вердикт? Я слышал, что при отказе сообщают быстро…

Комиссар повернулся к нему лицом, некрасиво и удивительно по-доброму улыбнулся:

– Пять месяцев, товарищ. Пять месяцев.

Подмигнув, Хорунжий ушел прочь, и в ту же секунду Дима шагнул к Олегу и порывисто протянул ему руку:

– Спасибо.

– Да чего там… – Филимонову стало стыдно за прошлые мысли о Самохине. – Это ведь ты вовремя команду подал…

Дима отвернулся и направился в сторону мертвого Владимирова, а Олег вдруг понял, что улыбается. Пять месяцев… Скоро ему дадут ответ. И, кто знает, может быть, ответом этим будет «Вы приняты»?

Ему отказали через три дня.

Особый отдел даже не стал разоряться на курьера. Серый конверт оставили на проходной общежития. Когда Олег вскрывал его, то что-то в груди жалобно скручивалось в тонкую спираль, а к горлу подкатывал комок нехорошего предчувствия.

Вокруг бурлил обычный день их подразделения. Сновали отпускники, у дальнего входа ощетинились многоствольными пулеметами скучающие часовые.

А у Олега рушилась вселенная и мечта. Когда он увидел роковое «отказано», то в ушах гулко стукнуло и в глазах тут же потемнело.

Сложно сказать, сколько он так простоял посреди человеческого моря. Один в толпе. Было так горько. Так обидно. Он ведь надеялся, что его возьмут. У него были великолепные показатели. Физическая, политическая и психологическая подготовка, оружейные курсы, рукопашная борьба, бой холодным оружием и многие другие факторы – выше всех в подразделении. Да, есть небольшие проблемы со стрессоустойчивостью, но история знала и вовсе сумасшедших комиссаров.

Почему его не взяли? Чем он провинился?

На деревянных ногах он отправился на свой этаж, в жилой блок. Хотя больше всего ему хотелось дойти до оружейной, получить верный автомат и придумать, как из него застрелиться.

Что теперь будет? Как дальше быть? Он ведь всю сознательную жизнь шел к мечте стать комиссаром. И он мог им стать! Он готов был мириться с травмами, с болью, с уродством – но жить человеком, способным останавливать сражения и готовым вступать в схватку с самыми опасными представителями биоинженерии НАТО. Быть милосердным судьей и жестким карателем.

Но теперь всё? Офицерское звание в «Сынах Ленина» это его потолок? А если его не отпустят на курсы повышения квалификации? Если его ранят в бою и он не пройдет по генетическому коду в руководство?

Всю жизнь быть простым штурмовиком?!

И за что ему всё это…

Ноги идти не хотели.

Кто-то столкнулся с ним на лестнице. Что-то спросил, но ответа не дождался. На третьем этаже его приветственно хлопнули по плечу, но он лишь вяло отмахнулся. Сейчас ему было не до дружеских разговоров «ни о чем».

Добравшись до своего этажа, Олег остановился перед дверьми в коридор, у которых скучал высокий «Сын Ленина» в парадном облачении. В маленькой каморке, рядом со входом, сидел андроид-контролер, считывающий штрихкоды с посетителей. Их вещунья – Рита-Маргарита… Иногда механизм начинал барахлить, и робот поднимал тревогу, неправильно обработав информацию с посетителя. Тот, с кем такая оказия приключалась, – считался «отмеченным». Суеверие, конечно, но в трех случаях из четырех «Сын Ленина», которого не признала система, погибал в ближайшей операции.

Вход в родной блок вдруг показался вратами Чистилища. Преддверьем Ада, за порогом которого его ожидают лишь мучения и кошмары. Там нет места будущему. Жизнь закрутит в привычном водовороте, и растертые в прах мечты разлетятся по дальним уголкам космоса, навсегда оставив Олега в общежитии «Сынов». Так захотелось, чтобы Маргарита не признала его. Чтобы подняла тревогу, а затем, в следующем бою, бессмысленная жизнь Филимонова оборвалась. Чтобы не испытывать такой горечи и такого унижения, как сейчас.

Он глупо уставился на всё еще зажатый в руке клочок бумаги, разжал пальцы. Отказ упал на пол, и в тот же миг его кто-то подхватил. Еще ничего не понимая, Филимонов поднял недоуменный взгляд и увидел перед собой Самохина.

Тот, разжалованный в рядового по результатам операции на «Вороньем гнезде», был бледен. И на подобранную им бумажку смотрел, как на змею.

Олег кашлянул, и они встретились взглядами. Ноздри Димы раздувались, на лбу выступил пот.

– Все-таки отказали? – неожиданно хрипло проговорил Самохин.

Филимонов коротко кивнул.

Приятель откашлялся, стрельнул глазами по сторонам и выдавил из себя:

– Идем.

Олег не двинулся с места. Дима вел себя странно. Очень странно.

– Есть разговор, Олег. Идем! – Самохин плотно сжал губы.

В глазах у него бурлило нечто непонятное. Будто изнутри Диму съедала ужасная боль, которую он старался не показать окружающим.

Когда они проходили мимо Маргариты, то подняли руки, чтобы предъявить нанесенный на запястье штрихкод. Обычная процедура, они делали так много раз за день.

Но сегодня всё шло наперекосяк: андроид вдруг заверещала, схватила Диму за рукав и ее глаза загорелись красным цветом.

– Да что ж ты будешь делать, – тут же выругался дежурный «Сын».

Подошел к будке и кулаком стукнул андроида по голове. Что-то в роботе клацнуло, щелкнуло. Марго отшатнулась и села обратно на место. Луч скользнул по штрихкоду бледного Самохина, и на сей раз вещунья удовлетворенно пиликнула.

Смотреть на Диму было страшно.

– Третий раз ее сегодня клинит. Но я бы на твоем месте взял отпуск, – по-доброму улыбнулся ему дежурный. – А то мало ли…

Самохин обернулся к Олегу.

– Идем… – почти прошептал он.

Филимонов покорно зашагал за приятелем.

Дима привел его к себе в комнату. Последний месяц он жил один: предыдущего соседа, тоже, кстати, из Питера, отправили в дисциплинарный батальон. Так что Самохин жил как барин, один.

– Что ты хотел? – наконец поинтересовался Олег. Но вышло как-то тускло.

Дима запер дверь, покосился на репродукцию над кроватью, нервно мигнул и сел на кровать напротив Олега.

– Они тебя завернули, – после долгого молчания сказал он. – Что будешь делать?

Филимонов пожал плечами. Что тут сказать?

Самохин опять посмотрел на репродукцию. Там, на рисунке, десятки «Сынов Ленина» шли на приступ натовской цитадели. Огонь, дым, кровь и идущий впереди всех комиссар, сжимающий в руках красное знамя гвардии.

Олег скривился от всколыхнувшейся обиды.

– Тут такое дело… – замялся Дима. Облизнул пересохшие губы и шумно вздохнул. – Такое дело, понимаешь… Черт… Сложно это.

Олег без интереса наблюдал за приятелем.

– Мне нужна твоя помощь, – выпалил он и опять бросил взгляд на репродукцию. Опасается прослушки, что ли, – мелькнула мысль у Олега.

– Помощь? – тускло спросил он.

– Меня разжаловали, Олег. За то, что я хотел спасти наших…

– Не за…

– Не спорь со мною! – окрысился Дима. – Я не хочу спорить. Нас отвергли, понимаешь?

Олег не понимал.

– Отвергли. Отбросили. Тебе отказали в комиссарстве, меня сбросили с ефрейтора до рядового. Разве это справедливо, а?

Филимонову хотелось сказать, что, с его точки зрения, Самохина правильно разжаловали. Но это означало хоть на секунду признать, что сам Олег недостоин чина комиссара. А вот этого он никак допустить не мог.

– Я не понимаю, что ты от меня хочешь, Дима…

– Мы можем отомстить! – жарко зашептал Самохин.

Глаза его сузились, а верхняя губа в зверином оскале потянулась к носу. Зубы у Димы были белые, здоровые. Большая редкость среди «Сынов Ленина».

Олег молча ждал продолжения.

– Я узнал, где они хранят Грааль. И у меня есть туда доступ! Мы можем выкрасть его, Олег! А там натовцы нас на руках будут носить. Жить будем, как короли! Свой дом, понимаешь? И не на орбите, а в жилых кварталах на Земле. Отдельный дом! Я уверен, что они примут нас. Грааль много значит для капелланов!

У Филимонова задрожало левое веко. Противный тик показался ему постыдным, и потому он прикрыл лицо ладонью.

Верить в то, что говорил истинный «Сын Ленина», – не хотелось. Не мог Дима пасть так низко. Не мог!

– У меня есть каналы, по которым я могу связаться с натовцами, Олег. Я уже сделал это. Они будут ждать. Они обещают нам гражданство. Мы будем жить не на этой вонючей станции, под пятой комиссаров, а в нормальном месте. В нормальном мире.

– И для этого мы… – прошептал Филимонов.

– Мы должны выкрасть Грааль. Я не смогу сделать это один. Но у тебя теперь свой счет к комиссарам!

Филимонов тяжело вздохнул, откинулся назад и занес руки за голову. Петербуржцев не зря записывают в диссиденты. Какая-то странная аура у этого города: Самохин-то первостатейной сволочью оказался.

– Это предательство, Дима, – прогудел он.

– Брось… Предательство это то, как они с тобой поступили!

– Это всего лишь отказ, – покачал головой Олег, а в душе почувствовал, что лжет. – Я просто оказался не так хорош, как думал… А ты, видимо, слышал песню капеллана…

– Места в комиссариате покупают, Олег. Ты не знал? – нервно улыбнулся Дима. И опять посмотрел на репродукцию. – Без взятки никогда в жизни не станешь комиссаром. Ты это понимаешь?

Слухи такие ходили, но Олег в них не верил.

– Это предательство, – повторил он. – То, что ты предлагаешь, – немыслимо. У меня даже нет слов… Как только у тебя такие мысли появились?! Ты сам виноват в том, что тебя разжаловали! И скажи мне, за что погибли Кузмичев и Владимиров? За то, чтобы ты нас предал? Предал родную страну?

– Хорошо, – обиженно поджал губы Дима. – Хорошо. Забудь. Иди. Лижи задницы комиссарам.

Олег хмыкнул, наблюдая за приятелем.

– Так не пойдет, – сказал он ему. – Я не забуду, Дима. Ты предатель, Дима. Ты чертов питерец. Я доложу обо всем комиссару.

Филимонов встал, собираясь выходить, но Самохин преградил ему дорогу. Глазки его отвратительно забегали. Видимо, понял, что наболтал лишнего.

– Ты рискуешь, ублюдок, – с угрозой прошипел Дима.

И тут Олег перестал терпеть мерзость бывшего товарища. Шаг вперед, в сторону, поймать шею Самохина в захват, мощный рывок всем телом.

– Стоять! – завопил за репродукцией замполит.

Ответом ему стал сухой треск сломанной шеи. За стеной поднялась ругань, а спустя мгновение распахнулась дверь и в комнате оказались двое вооруженных «уравнителей».

– Руки на виду! Руки на виду! – заорал один из них, тыча в Олега автоматом.

Мир резко стал совсем не таким, каким казался минутой раньше. Он словно вспыхнул звуками.

– Твою мать, Филимонов! Твою ж мать! – громыхал за стеной замполит. – Медика сюда, быстро! Товарищ комиссар, я буду вынужден…

Олег с изумлением смотрел то на «уравнителей», то на тело Самохина.

– Это превышение полномочий, товарищ комиссар, вы должны были прекратить проверку! – бушевал замполит. – Он же делал всё, как вы сказали, почему вы не вмешались, товарищ комиссар?

Филимонов устало сел на кровать, уткнулся локтями в колени и закрыл лицо руками. Очень хотелось проснуться. Он понимал, что значат вопли со стороны репродукции.

И он понимал, почему молчит Хорунжий.

Олега Филимонова, рядового «Сына Ленина», соискателя на должность комиссара никто не трогал. Где-то на окраине сознания он отметил, как в комнате появились врачи, как один из них сокрушенно махнул рукой, и труп Самохина выволокли наружу санитары. Он видел, как брызгал слюной взбешенный замполит и как вошел Хорунжий, а затем жестом выгнал всех вон.

Комиссар минуту молча стоял над Олегом, а затем протянул ему серый конверт и без слов вышел.

Олег знал, что найдет внутри.

Александр Сальников

Кумачовая планета

– Ши ньян, – сказала механическая женщина из динамиков. – Ши ньян, – повторила она и добавила еще что-то по-китайски.

– Десять, – машинально повторил про себя Володя и мелко заморгал, стряхивая с ресниц капли натекшего пота.

Его руки онемели, пальцы стали липкими от командирской крови, но отпускать прижатую к ране гимнастерку нельзя. Нельзя даже пошевелиться, хотя уже не только руки, но и спина заныла от долгого пребывания в неудобной позе. Володя едва заметно наклонился влево, чуть перенося вес товарища батальонного комиссара на другое плечо, и тут же обругал себя за нетерпеливость. Комиссар Околышев застонал, зло процедил что-то по-английски сквозь зубы. Сверкнул шальными от боли глазами на Володю. Шумно выдохнул. Снова окунул кончики пальцев в лужу подтекшей под него крови и дорисовал, выправил иероглиф, получившийся кривым из-за дернувшегося бойца.

Третий столбец закончился. Комиссар отдышался и мотнул головой. Володя осторожно, стараясь не отрывать руки от набухшей багряным гимнастерки, откинулся назад вместе с командиром. Тот сдавленно замычал и сам прижал руку к животу.

Володя выбрался из-под Околышева. Сел у еще чистой стены. Раздвинул ноги, наклонился вперед и, уцепив за шиворот комиссара, аккуратно потянул его на себя. На четвертый раз у Володи всё получилось ловчее. Как только они уселись, Околышев отнял от живота руку и начал выводить новый иероглиф.

Как и любой советский пионер, выросший на Марсе, Володя с детства мечтал побывать на Красной площади.

Вглядываясь в праздничные митинги и шествия, которые транслировались с Земли по красным дням календаря, маленький Вова по-детски завидовал людям со счастливыми лицами. Они шли по брусчатке мимо гранитной усыпальницы вождей ровными красивыми колоннами и светились гордостью и радостью. Махали гвоздиками и шарами, несли флаги и транспаранты, пели и кричали «ура!». Вова внимательно всматривался в их лица и запоминал, не специально, нет. Так получалось. Будто в голове его жил фотокорреспондент, который снимал, проявлял и складывал карточки где-то внутри Вовиной головы.

Люди менялись с каждым праздником, Их были десятки, сотни тысяч. Их были миллионы. Они праздник за праздником, год за годом, счастливо шагали по Красной площади, полные великой радости и великой песни. Дети и старики, рабочие и военные, спортсмены и учителя. С Земли и Венеры. С Луны и Марса. Они все такие разные – Володя в этом уверен. Но каждый из них в то же время – особенный. Только таким выпадала честь выразить всю свою любовь к партии, всю преданность делу социализма в сердце мирового пролетариата – Москве. На Красной площади.

Володя же особенным не был. Учился средне. Потом работал в забое, работал честно, но без подвигов, не по-стахановски. Когда же по радио передали, что арийские боевые роботы атаковали базу Гагаринских соколов у подножия горы Арсия, он, как и все годные к строевой службе, собрал сидор и прибыл на сборный пункт.

Серые одинаковые дни учебки сменялись черными провалами снов без сновидений. Вести с фронта торопили – вместо положенных трех месяцев стали поговаривать о скорой отправке. Вставать молодые бойцы стали на два часа раньше, а ложиться на час позже, в то время, когда на небосвод выбирался из-за горизонта еще и Фобос. Тогда становилось немного светлее и казалось, что кто-то пристально следит покрасневшими от недосыпа глазами: хорошо ли бойцы постигают военную науку? Готовы ли бить врага до полной победы? Крепки ли они духом, тверда ли их рука?

Казалось бы – вот оно! Прояви усердие в учебе, прояви отвагу в бою! И Парадом Победы пройдешь ты… Володя иллюзий не питал. Низкорослый, щуплый и лопоухий, он не видел себя героем. Скорее всего, думал он, его застрелят в первой же атаке, и весь его подвиг – побороть страх и не прятаться за спинами своих боевых товарищей. Когда-то в шахте, где тонны марсианского базальта давили на голову и выжимали из легких драгоценный воздух, Володя нашел способ бороться с паникой. Он машинально повторял движения, из которых состояла его горняцкая работа. Проговаривал их сначала вслух, потом про себя, пока не приучил тело двигаться по одной законченной и зацикленной схеме. И от этих повторяющихся действий страх уходил. Ему не было места в машине из костей, жил и мяса, в которую превращал себя Вова. Точно так же надеялся Володя обмануть страх и на войне. Ведь и солдатскую работу можно разбить на простые движения, думал он. Прикладом-ногой-штыком-прикладом. Обойма-затвор-спуск. Очередью-одиночными.

Вести с фронта были плохие – наши несли потери. На три часа длиннее плохие вести сделали день для курсанта Петрушина, на три часа дольше разрешили они оттачивать Вове его новые умения. Он старался, и это заметили инструктора. Но, когда перед отбоем к казармам подогнали авто с государственными номерами, Володя не обрадовался – испугался до жути. Как-то сразу понял – за ним.

Из мобиля выскочил офицер в лейтенантских нашивках и сразу выделил Володю из колонны.

– Рядовой Петрушин! Поступаете в мое распоряжение, – помахал он пластиковой папкой для документов.

Бумаги, впрочем, показывать не стал, а сразу усадил Володю на заднее сиденье, где его поджидали два ефрейтора из внутренних войск.

Часа через четыре машина прорвалась сквозь пыльную бурю и высадила Вову у особого здания на окраине военного городка. Там молчаливые люди в форме заново взвесили и обмерили Владимира, словно не доверяя врачам из призывного пункта, выдали хрустящее от крахмала нательное белье и сопроводили до тяжелой металлической двери.

Вова потоптался босыми ногами на холодном полу и под суровые взгляды взялся за ручку.

За дверью была темная комната. В центре в свете настольной лампы его ожидал коротко стриженный мужчина лет сорока. Левую половину его обветренного марсианским пылевиком лица занимал буро-фиолетовый синяк. Набухшая скула напирала на глаз, и казалось, человек смотрит из-под густых бровей на Володю въедливым прищуром. Кровоподтек был обильно покрыт чем-то прозрачным и маслянисто поблескивал в тусклом свете электричества, приглушенного зеленым плафоном.

Человек улыбнулся одной половиной рта.

– Присаживайтесь, – он указал через стол на пустующий стул напротив.

На покрытом сукном столе белел прямоугольник испещренной столбиками цифр бумаги.

Владимир чуть замешкался, глядя на протянутую руку в есочном камуфляже. Терракотовым ромбом темнело место от споротой нашивки. Володя сел, скользнул взглядом по бумажному листу и уставился на военного. Взгляд зацепился за ворот кителя, туго застегнутого на бычьей шее, но сиротливо пустующего прямоугольниками срезанных петлиц.

Странный особист хмыкнул. А потом вдруг резко схватил со стола бумагу, ткнул ею в лицо Володе и, громко сосчитав до пяти, убрал в загодя выдвинутый ящик. Достал оттуда блокнот и химический карандаш.

– Пишите, – приказал он.

– Что писать, товарищ… – замешкался Володя и снова некстати посмотрел на терракотовый ромб на плече.

– Товарищ, – начал было военный, но вдруг из темного угла комнаты предостерегающе кашлянули. – Андрей Петрович, – едва заметно дернулось веко военного. – Цифры пиши.

– Все? – глупо переспросил Вова.

Андрей Петрович кивнул:

– Все, что запомнил.

Володя машинально послюнявил грифель и написал. Все десять столбиков по двенадцать строчек. Все девятьсот шестьдесят.

– До полной стерилизации осталось десять минут, – снова донесся из динамиков приторно сладкий женский голос. – Десять минут, – повторила механическая китаянка.

В висках колотило. Нутро горело, будто кто-то с извращенной методичностью проворачивал там раскаленную кочергу. Порция морфина не спасала от боли, лишь притупляла ее. Можно было добавить еще, но Андрей боялся потерять сознание раньше времени.

Он уже заканчивал выводить последний иероглиф настройки бортовой вычислительной машины для выхода струнного лифта на новую орбиту, когда последний из вверенных ему бойцов неловко дернулся, встряхнул Андрея. Встряхнул чуть-чуть, но этого оказалось достаточно. Боль молнией пронзила тело. Брызнули слезы. Андрей застонал, задохнулся и сдавленно выматерился по-английски.

Боевой задачей капитана внутренних войск Андрея Околышева было «выжить». С задачей он не справился. Чудом уцелевший после гранатной атаки китайский автоматчик выскочил из пускового блока и кучно нашпиговал тело Андрея свинцом. Хваленый атлантисовский бронежилет не выдержал. Русская кровь хлестала из комиссарского тела и жадно впитывалась теперь скомканной форменной курткой армии Демократии Атлантис, прижатой к животу. Буржуйский рипстоп набух и начал пропускать вытекающую из Андрея жизнь. Она густыми каплями падала на пол, собиралась в лужицу. Ею Андрей выводил на стене китайские иероглифы.

«Даже сдохнуть и то не дадут по-своему», – зло подумал он, обводя взглядом раздевалку пускового блока, обшитую белым пластиком.

Где-то за его пористыми панелями вмонтированы динамики, из которых льется слащавый голос китаянки, и отверстия приточной вентиляции, сквозь которые хлынет в комнату парализующий газ, когда она досчитает до нуля. А может, там притаились и микрофоны. Наверняка этого Андрей не знал, потому и решил разыгрывать представление до конца. Придерживаться объявленного до начала операции запрета на родную речь даже сейчас, когда боль выгрызала его тело изнутри.

Андрей отдышался. Укоризненно глянул через плечо на поддерживающего его бойца. Тот закусил губу и виновато заморгал ресницами, промеж которых въелась ржавая горняцкая пыль, и оттого они казались подкрашенными карминовой тушью.

Комиссар Околышев облизал пересохшие губы и дорисовал, выправил получившийся кривым из-за дернувшегося парнишки иероглиф. Алгоритм отрыва лифта от струны и вывода его на орбиту тремя столбцами краснел на белом пластике стены. Теперь осталось показать этому малолетнему шахтеру, как скорректировать курс.

Межпланетная организация помощи борцам революции пристально следила за карьерой Андрея Околышева еще со времен учебы в академии НКВД. Многие из его однокашников и близких друзей были агентами МОПРа, и потому вступление в ряды Нового Коминтерна было лишь делом времени.

На еженедельных вечерах, проходивших на явочной квартире, раз за разом жарко обсуждалась идея Истинной Революции. Молодые и горячие офицеры сжимали кулаки и пламенно призывали построить на Красной планете настоящую республику Советов. Поднять восстание против исказивших постулаты марксизма-ленинизма партийцев с Земли. Против зажравшейся элиты с депутатскими корочками, загоняющей в шахты людей Социалистической Республики Марс и уже три поколения скармливающей им крохи со стола СССР и обещания скорой победы мирового пролетариата.

Время шло, и от пламенных призывов члены ячейки перешли к скрупулезному планированию. Слабым звеном переворота была «подкова» – орбитальная станция управления порталом межпространственного перехода «Ленинец». Тоннель, связывающий советский Марс с Москвой, с ее армадами десантных шлюпов, мощью усиленных дредноутов, с ее ресурсами людскими и техническими, не оставлял мопровцам ни единого шанса на успех.

Андрей был сторонником победы малой ценой: пыльная планета и так была обильно полита потом и кровью первых колонистов, а потому вызвался разработать план захвата «подковы». Четырнадцать лет он карабкался вверх по карьерной лестнице, зарабатывая новые уровни доступа. Но чем больше информации получал, тем явственней понимал – орбитальная станция неприступна. При малейшей угрозе нападения извне вокруг нее образовывался электромагнитный щит, выжигающий любую электронику. Обездвиженные суда тут же брались на прицел автоматическими гаубицами скорострельностью в полсотни выстрелов. Но самое главное – едва пространственные сканеры получали отрицательный отзыв от приближающихся объектов, станция переходила на осадный режим. Червоточина блокировалась, люки задраивались, включалась аварийная автоматика. Даже через сотню лет, не имея ни единой живой души на борту, «подкова» держала бы оборону.

Лучшим подарком на тридцать восьмой день рождения Андрей считал коды доступа к узлу управления орбитальной станции. Только получив звание капитана, он выяснил, что осадный протокол можно отключить вручную, введя девятьсот шестьдесят цифр в вычислительную машину на мостике «подковы». Вот только попасть на него извне не представлялось возможным. Весь персонал станции присылался с Земли и уж точно был не раз перепроверен на преданность партии псевдобольшевиков.

Пока соратники по борьбе искали лояльно настроенного землянина, присматривались и идейно обрабатывали кандидатов, Андрей мучительно думал над безумной теорией космического абордажа. Раскладывал и так и эдак инженерные схемы и даже копии стройгенпланов станции. Шерстил каталоги прогрессивного и антикварного оборудования, ища возможность обмануть электромагнитные импульсы. Мысль об абордаже в космосе стала для Андрея навязчивой, не давала заснуть долгие месяцы. И в одну из таких бессонных ночей последний кусочек мозаики лег на свое место.

Так родилась операция «Коготь».

Вымучившись и изведясь, Андрей наконец-то спокойно заснул. А следующей ночью за ним приехали коллеги и отвезли на работу. Но не в кабинет на втором этаже, а в подвальную камеру СИЗО.

Давать показания он начал на третьем допросе. Перед ним грохнули о стол папкой, полной протоколов бесед с остальными членами Нового Коминтерна, и Андрей решил не отпираться. Об операции «Коготь» бывшие коллеги капитана Околышева в общих чертах уже знали. Андрей четко осознавал – десять лет рудников, если говорить на арго спецконтингента, ему «корячилось» смело. Но, когда появились чистосердечные признания какого-то лейтенанта из Кремлевского Караула, Андрей понял – шахтами не отделаться. Неизвестный ему офицер с Земли каялся и раскрывал отчаянные планы мопровцев по похищению тела Первого Вождя из мавзолея и переброске его на Марс, в секретную усыпальницу около Ленинограда. Отпустить такой грех могла только праведная народная пуля от расстрельной команды.

Под этим бредом Околышев подписываться не стал. Следствие затянулось. Дознаватели начали торопиться и поторапливать, чтобы успеть к уже назначенному на конец месяца трибуналу.

– Всё, что мы хотели, – в очередной раз ворочал подзажившими губами Андрей, – это взять контроль над орбитальной станцией управления порталом межпространственного перехода, закрыть червоточину и требовать от Москвы автономии Марсианской республики. Ни о каком разграблении мавзолея не было и речи!

– Вы организовывали бунт! – зло начал следователь, но взял себя в руки. – Но я не об этом хотел поговорить сегодня, Андрей Петрович.

Андрей удивленно посмотрел на дознавателя. Тот молчал, уставившись куда-то в сторону.

– Три часа назад, – медленно начал он, – база Гагаринских соколов была уничтожена Вторым Венерианским корпусом генерала Ремпеля.

Андрей судорожно сглотнул.

– По данным Одиннадцатого бюро китайской разведки, – продолжал следователь, – арийцы для переброски войск воспользовались порталом Демократии Атлантис. В районе горы Олимп уже сейчас зафиксированы штурмовая дивизионная группа «Герман Геринг», национал-социалистический летный корпус «Валькирия» и первый танковый батальон СС «Новая Швабия». Десантирование продолжается. Бои ведутся у Аскрийской горы, на побережье моря Маринера. Дивизией «Молот Тора» взят Ворошиловск.

– Как взят?! – вырвалось у Андрея. – А где наш краснознаменный флот?

– Одновременно с атакой на базу у горы Арсия двумя эскадрильями Люфтваффе совершено нападение на орбитальную станцию «Ленинец». Атака отбита, но станция перешла на осадный режим. Ни с нами, ни с Москвой «Ленинец» на связь не выходит. Скорее всего, Третий рейх применил оружие нового типа. Возможно, выживших нет, – подытожил следователь. Его глаза, как дула двустволки, прицелились в лицо Андрея. – Вам, гражданин Околышев, представляется редкий случай искупить свою вину перед Родиной.

– У ньян, – сказала механическая китаянка.

– Пять, – эхом откликнулся кто-то внутри Володи.

Товарищ батальонный комиссар закончил свою работу. Он сидел теперь, облокотившись о стену, и пристально смотрел на Вову мутными от боли и наркотика глазами. Руки его прижимали к раскуроченному животу металлический цилиндр размером с литровый термос, какой Вова брал в забой. Блестящая поверхность бомбы была густо заляпана кровавыми отпечатками пальцев комиссара.

Капитан Околышев с трудом поднял левую руку, уцепившись до белизны пальцами левой в кольцо детонатора.

«Иди», – показал комиссар.

Вова почувствовал, что кровь перестала колотиться в виски, а откуда-то из глубины, от желудка, начинает медленно карабкаться наружу страх. Затравленным взглядом Володя уставился на красные иероглифы.

– У ньян, – повторила женщина из невидимых динамиков.

Комиссар сдавленно зарычал.

– Иди, – повторила ладонь Околышева, указывая на запертую дверь шлюза.

Володя протяжно втянул носом воздух, пытаясь на время задержать поднимающийся страх. Челюсти рефлекторно сжались. Скулы свело.

Деревянной рукой он козырнул командиру, развернулся и нажал кнопку дверного замка. Шагнул через порог и, не оборачиваясь, двинулся по гофре перехода к люку струнного лифта.

На новом месте спать давали еще меньше. Утро начиналось с пятикилометрового марш-броска до аэродрома, где Вову и еще пятерых бойцов, таких же щуплых и низкорослых, обучали искусству правильно складывать и вовремя открывать парашют.

Давешний особист, Андрей Петрович, уже в нашивках капитана внутренних войск, не спускал с шестерки курсантов глаз. Щурился, цокал и качал головой, когда кто-то из них ошибался, не важно в чем: в очередности движений при закладке термальной взрывчатки или в названии рычагов управления магнитным тельфером.

С аэродрома они бежали обратно, принимали душ и обедали. Остаток дня курсанты проводили на классных занятиях. Сказать по чести, учитель из капитана Околышева был так себе. Он просто раз за разом повторял одно и то же, разговаривая с Володей и остальными бойцами, будто со слабоумными.

– Итак, этап первый, – заводил он снова-здорово, – высадка и проникновение. Что начинается после десантирования? – тыкал он пальцем в кого-нибудь из курсантов.

– Радиомолчание, – заученно отвечал тот.

– Вообще молчание! – шипел товарищ батальонный комиссар. – Чтобы ни слова у меня! Английскому я вас за неделю не выучу, так что ни слова! – грозил он кулаком. Потом совал его под нос следующему бойцу. – Что значит?

– Значит «стойте», – бубнили в ответ.

– Если охрана успеет заблокировать двери? – не унимался Андрей Петрович.

– Термитная паста на замок и петли. Перед детонацией прикрыть глаза.

На практических занятиях комиссар просто сатанел.

– Что это? – орал он, тряся над головой пластиковым ранцем песочной расцветки.

– Спейс-джампер производства компании «Террамикон» Демократии Атлантис, модель JSp-140.

– Придание необходимого и достаточного импульса в вакууме при массе тела до семидесяти трех килограммов осуществляется…

– … двухсекундным удерживанием нажатой кнопки, товарищ капитан!

К вечеру голова начинала гудеть. Лежа на жесткой армейской кровати, Володя снова и снова прокручивал в голове эти вопросы и ответы. Казалось, разбуди среди ночи – и его пальцы сами собой начнут крутить колесико настройки плазменного резака или активировать магнитную скобу.

– Струнный лифт базы «Великая Императрица Милосердия» разработан на основе советского струнного лифта «Циолковский-2» времен первой волны колонизации, имевшего возможность управляемого пилотирования, – щелкал пультом диапроектора комиссар. – После спровоцированного нами отрыва лифта от струны расчетный полет аппарата до контакта с защитным полем станции «Ленинец» составляет четыре минуты сорок две секунды. По сигналу наручного таймера необходимо вывести из строя аппаратуру лифта, лечь в рейф, открыть люк и выйти в открытый космос. Здесь, – лазерная указка плясала на бочине «подковы», – точка входа. Гарантированный ресурс работы магнитной скобы? – Красная точка вдруг перепрыгивала с экрана на грудь курсанта.

– Двадцать пять минут.

– Размер отверстия для проникновения в бокс хранения кислородных колоколов? – целила указка в лоб другого бойца.

– Шестьдесят на сорок пять сантиметров!

Капитан морщился, тер уголки глаз у переносицы. Потом сквозь зубы сплевывал что-нибудь навроде «широкоплечие вы мои» и продолжал:

– При помощи тельфера необходимо развернуть кислородный колокол шлюзовой камерой ко входу в станцию. Погрузиться в него. Задраиться. Провести бурение дверной панели станции шарошкой диаметром…

– … шестьсот миллиметров…

– … которые хранятся…

– … во втором слева от пульта управления тельфером инвентарном шкафе.

На десятый день игр в морских пехотинцев Демократии Атлантис Вова понял, что завтра их отправят на задание. Во-первых, вместо традиционной уже пробежки их нарядили в скафандры китайского производства и четыре часа заставляли, словно дрессированных рыб, плавать у дна бассейна. Они ныряли и подныривали, протискивались в заякоренные пластиковые круги и прямоугольники до тех пор, пока каждый не уложился в известный только капитану Околышеву временной норматив. Во-вторых, на обед дали двойную порцию мяса и шоколад. А в-третьих – товарищ батальонный комиссар произнес речь.

– Товарищи бойцы! – начал он. – В это трудное для Марсианской республики и всего Советского Союза время, когда арийская гидра вновь подняла головы, коммунистическая партия и весь советский народ с надеждой смотрят на вас. Все вы знаете, какие потери несет наша армия на Северном фронте, несмотря на проявленный героизм и самопожертвование. Китайское правительство держит непростительный, я бы даже сказал, вероломный, нейтралитет. Ситуация критическая, товарищи, помощи ждать неоткуда, – капитан Околышев помолчал. – Все вы отобраны для выполнения первостепенной задачи – восстановления пространственной связи с Землей. Каждый из вас обладает уникальными физическими данными и психическими функциями. В соответствии с их уровнями определена очередность выдвижения членов нашей группы. Порядок поддержания строя и ваши личные номера на время проведения операции «Коготь» находятся в розданных конвертах.

Володя сжимал в потных ладонях желтый прямоугольник казенной почты. Сквозь грубую целлюлозу внутри конверта прощупывалась небольшая твердая горошина.

– Там же вы найдете капсулу со специальным препаратом, – продолжал Андрей Петрович. – Препарат необходимо употребить перед выходом в открытый космос. Он снизит температуру вашего тела, замедлит сердцебиение и уменьшит потребление организмом кислорода. Есть вопросы?

Капитан Околышев выждал положенное и, не дождавшись вопросов, закончил:

– Товарищи бойцы! Вы и только вы в состоянии успешно выполнить операцию «Коготь», проникнуть на орбитальную станцию и ввести код отмены осадного протокола. Ваша уникальная память, ваша несгибаемая воля, ваша необоримая вера в победу делают эту беспрецедентную операцию возможной. Помните – мы будем вторгаться на территорию дружеского китайского народа. Мы будем стрелять в таких же коммунистов, бойцов рабоче-крестьянской армии. Но иного выхода у нас нет, товарищи. Такой приказ отдала нам партия и правительство. И пусть в наших руках будет оружие Демократии Атлантис, а на наших телах форма их морских пехотинцев, помните – в груди каждого из вас бьется сердце настоящего коммуниста, верного сына своей социалистической Родины! Помните, товарищи, генеральный секретарь, партия и весь советский народ надеются на нас и верят в нашу победу! Наше дело правое! Победа будет за нами!

Вокруг зааплодировали. Вова оторвал край конверта и вынул картонный прямоугольник. На нем была отпечатана цифра «шесть».

– Что, ссыкотно? – хлопнул по плечу щуплого бойца под номером «шесть» двухметровый лейтенант из группы тактической поддержки.

– Я плохо плаваю, – оторвался тот от иллюминатора, за которым проплывали розовые облака, а под ними, докуда хватало взгляда, раскинулось море Маринера.

– А тут и не пригодится, – хохотнул великан-десантник. Кивнул Андрею: – Я покурить, товарищ капитан, – и двинулся по килевому проходу в сторону ближайшей моторной гондолы.

Андрей с удовольствием сменял бы любого из своих хлипких подопечных на пару тренированных смершевцев. Нехорошее предчувствие ныло занозой с самого утра. До струнного лифта в недрах «Великой Императрицы Милосердия» еще нужно было прорываться. Но вердикт центра информатики и вычислительной техники был однозначен: оптимальное количество участников операции «Коготь» – шестеро. Шестеро пацанят с феноменальной памятью, способной сохранить код дезактивации осадного протокола целиком. Шестеро бойцов весом до семидесяти трех килограммов, способных втиснуться в ремонтные скафандры китайских струнных лифтеров.

– Мало, – поморщился Андрей. – И десантников для зачистки маловато. Китайцы могли усилить охрану после высадки арийцев.

Тридцать восемь спецназовцев и шестеро салаг – вот и весь боевой резерв, сколько смог вместить американский дирижабль-разведчик класса ZRS. Надежная, но неповоротливая машина времен первой колонизации, будучи заправленной водородом, и сама по себе превратилась в оружие, но Андрею и этого было недостаточно, чтобы заткнуть сомневающийся внутренний голос.

– Всем приготовиться, – раздалось жестью по внутренней связи, – выходим на исходную высоту.

Где-то у носа дирижабля, в гондоле главного управления, офицер-авиатор повернул рычаг слива балласта и дернул за ручку регулятора высоты.

Подопечные Андрея засуетились. Проверили еще раз оружие и ранцы, подтянули лямки парашютов. Уселись вдоль дюралевой переборки и, словно ожидая новогоднего чуда, уставились на светящийся красным сигнальный плафон.

Загорелся зеленый.

Андрей открыл люк и сквозь свист и гул заорал:

– Первый пошел!

Медленно спускаясь под бледно-розовым куполом, Андрей провожал взглядом выкрашенную в защитный цвет сигару дирижабля. Она, будто несомая ленивой воздушной рекой, плыла над терраформирующей рощей к виднеющимся у горизонта верхушкам холмов. В предзакатном воздухе дирижабль казался мифической облачной рыбой.

– Всем надеть пылезащитные маски! – приказал Андрей собравшейся вокруг него шестерке. Ветер с моря усилился. Поднятые им песчинки уже царапали кожу. – Объявляю радиомолчание, – вполголоса сказал он и опустил забрало каски.

Когда они бежали мимо искрящихся сиреневым рукотворных «деревьев», в армированных базальтовым волокном стволах которых расщеплялась собранная «кронами» дождевая вода, за холмами ухнуло и взорвалось.

В ту же секунду небо перечеркнули полосы ксенонового света и сразу выхватили из бурого марева дирижабль. Извергая очереди крупнокалиберных пулеметов, он больше не казался рыбой. Он походил на грозовую тучу. На колесницу бога войны, мечущего огненные стрелы во врагов, втоптанных в пыль его мощью. Взвыли сирены. Воздух наполнился стрекотней и свистом. Снова что-то взорвалось. Еще и еще. Тренированный слух Андрея выделил из наступившей какофонии сухие плевки атлантисовских штурмовых винтовок.

Его охватила лихорадка боя. Во рту пересохло. Сердце колотилось в висках. В адреналиновом порыве они взобрались на вершину холма и увидели плато, полное дыма, криков и мелькающих в пыльном воздухе силуэтов. Над всем этим грохотал выстрелами и метал свинцовые молнии дирижабль.

Внезапно яркая искра отделилась от земли и ударила в небесного исполина. Показалось, тот справился с ударом, но тут что-то внутри него вспыхнуло, словно кто-то раскурил гигантскую сигару, и занялось. Горящий дирижабль накренился носом к земле и рухнул, заполняя пространство огнем, хаосом, смертью.

Борясь с порывами ветра, Андрей с бойцами чуть не кубарем скатились к подножию холмов. Они забирали левее, оставляя стрекочущий и чадящий котел боя позади. Бежали со всех ног, не оборачиваясь. Не оглядываясь. Всё быстрее и быстрее. Пока враг не опомнился. Туда, где находится вход в тоннель, ведущий в чрево «Великой Императрицы Милосердия».

Уже на подходе их окатил лучом ксенона свет фонаря.

Десантники из СМЕРШа должны были встретить их чуть дальше, у самого входа.

Под сердцем Андрея нехорошо кольнуло прежде, чем он смог разглядеть нашивки.

Сержант «Тянь-Шаньских тигров» прижал приклад автомата к плечу и нажал спуск.

Мир рассыпался на часто меняющиеся слайды.

«Первый» споткнулся, налетев на пулю, и рухнул лицом в песок. «Второй» опрокинулся навзничь.

«В боях с арийским фашизмом на Северном направлении пропал без вести ваш сын… ваш муж… ваш брат… Все принятые нами меры розыска ни к чему не привели…»

Андрей надавил на спуск и, не целясь, от пояса, повел стволом наискось и вверх. Очередь расколотила лицо сержанту «Тянь-Шаньских тигров». Вынырнувшие из оцепенения бойцы начали метать гранаты. Дружно плюхнулись наземь, по-лягушачьи растопырив ноги, и стали отстреливаться от невидимых за пыльной пеленой врагов.

Андрей зарычал. Встряхнул за шиворот одного, другого, третьего. Поставил на ноги и погнал дальше.

Тоннель в резервную шахту был задраен.

Термит. Две гранаты внутрь. Очередь.

И они вошли.

– Мам… – нарушил радиомолчание «третий».

Крутанулся волчком и повалился на бок.

«С момента боев прошло 50 дней. Надежд на розыск вашего сына… брата… мужа… больше нет».

Андрей лупил «трехами» почти наугад. В тени, мечущиеся в дымном «фойе». Поверх всполохов автоматных розочек успевших залечь до взрывов китайцев.

Закрутились красные мигалки, заверещала сирена. Женский голос, перекрывая шум боя, запустил отсчет:

– До полной стерилизации осталось двадцать минут.

«Пятый» вдруг бросил винтовку, встал в полный рост и, мыча что-то нечленораздельное, бросился наружу. Китайский свинец толкнул его в спину. «Пятый» упал и скрючился. Андрей прицелился и выстрелил. Сначала в голову китайцу, потом «пятому».

«Выяснилось только то, что в боях он вел себя как истинный герой нашей Родины…»

«Четвертого» пришлось оставить в лифте, ведущем на нижний ярус базы. Он где-то в суматохе боя потерял пылезащитную маску. В мерцающем свете аварийного освещения кровавые пузыри на его губах казались ртутными шариками.

«Легкое», – подумал Андрей. Для уверенности он нащупал пулевое отверстие в бронежилете «четвертого». Потом дал ему в холодеющие руки связку гранат и отправил лифт наверх.

«Командование надеется, что вы мужественно перенесете постигшее вас горе…»

Когда над головой грохнуло, Андрей сам наложил термитную пасту. Кусок двери, ведущей к пусковому блоку, влетел в помещение, а следом за ним – три гранаты.

Больше гранат не было. Андрей сменил обойму, нырнул в дымящийся проем и успел понять, что поторопился.

Чудом уцелевший после гранатной атаки китайский автоматчик выскочил из укрытия и кучно нашпиговал тело Андрея свинцом. Хваленый атлантисовский жилет не выдержал напора.

– До полной стерилизации осталось пять минут, – напомнила из динамиков слащавая китаянка. – Пять минут.

Лопоухий боец за номером «шесть» был словно в ступоре. Пялился на иероглифы и мелко моргал. Губы его дрожали.

Андрей сдавленно зарычал.

– Иди же! – беззвучно заорал он, тыча слипшимися от крови пальцами в сторону шлюза.

Боец шмыгнул носом. Всхлипнул. Козырнул Андрею и выполнил приказ.

Когда дверь, шипя пневматикой, закрылась за последним участником операции «Коготь», Андрей уронил голову на грудь. Немеющие пальцы сжали кольцо детонатора. Разрушительная мощь в тротиловом эквиваленте рвалась из металлического цилиндра.

– Вот и всё. Я больше ничего не могу. Ничего.

Силы покидали Андрея. Его веки медленно закрывались.

– Рано! – Андрей закусил губу и встрепенулся. – Рано, капитан Околышев, – приказал он себе. – Сначала струнный лифт должен покинуть базу. А потом мы с тобой сделаем так, чтобы его уже никто не смог остановить, – Андрей подмигнул ядерному цилиндру.

Он вдруг представил, как «шестой» боец, единственный, кого он довел до сердца «Великой Императрицы Милосердия», втискивается в китайский скафандр. Задраивает люк. Верно нажимает горящие на сенсорном экране иероглифы. Как плавно начинает скользить вдоль невидимой глазу углеродной струны лифт, всё выше и выше по нацеленному в небо жерлу шахты, а боец за номером «шесть»…

– Как же его звали? – напрягся Андрей. – Кажется, Вовой. Да, точно. Его звали Владимиром.

– До полной стерилизации осталось две минуты, – напомнила китаянка. На этот раз в ее голосе Андрею почудилась тихая грусть. – Две…

Капитан Околышев набрал полную грудь воздуха и повернул кольцо.

Лифт рванул вверх. Сердце ухнуло, ударилось о желудок. Тот застонал. Дыхание перехватило. Володя выбрал на сенсорной панели последний иероглиф из третьего столбика, что рисовал кровью на стене комиссар Околышев, и опустился в кресло у вычислительной машины.

Вдруг по металлическому телу струнного лифта словно пробежала рябь. Машину слегка качнуло.

Где-то внизу капитан Околышев повернул кольцо детонатора. Его война закончилась.

Володя приник к иллюминатору, но не увидел взрыва. Только гигантский красный шар, покрытый наростами горных хребтов, на фоне черного бархата космической пустоты. Бирюзовой кляксой лежало на кирпичной поверхности море Маринера. Струнный лифт преодолел верхние слои атмосферы и вышел на заданную орбиту.

Торопливыми пальцами Вова ввел новый курс лифту, который, оставшись без струны, превратился в маленький корабль.

– А я теперь его капитан, – громко сказал Вова просыпающемуся страху. – Капитан Петрушин, – повторил он, и страх на мгновение притих, замешкался.

Воспользовавшись заминкой, Володя положил под язык горошину с лекарством и взвел таймер. Пилюля ментолово холодила. Пересохший рот наполнился слюной.

Вова вскочил и принялся натягивать китайский скафандр. От волнения он слишком сильно крутанул колесико подачи кислорода. Ноздри обожгло запахом озона. Пока он возился с регулировкой, пока снаряжал обойму плазменного резака, затягивал потуже лямки спейс-джампера, время пролетело быстро. Таймер заверещал. Володя прицелился соплом в бортовую вычислительную машину и дважды нажал на спусковой крючок.

Корабль умер. Внутри стало темно. Ноги Володи оторвало от пола, и он замолотил руками, пытаясь выровнять ставшее невесомым тело. Приноровившись, Вова подплыл к люку. Резанул плазмой по петлям и замку. Словно пробка из нагретой бутылки с газировкой, дверь вылетела наружу. Вслед за ней выбросило и Вову.

Володя кричал. Он не кричал так никогда в жизни. Скорее всего, так кричат младенцы, вырвавшиеся из чрева матери. Бесконечная черная пустота навалилась на него. Стремительным калейдоскопом вращались вокруг сияющие бусины звезд. Он закрыл глаза, сжал зубы. Под зубами хрустнула оболочка капсулы. Рот наполнился кислым, словно Вова разжевал пригоршню сорванного с грядки щавеля. Он сглотнул и судорожно, прерывисто задышал. Стало немного легче.

Вова уже решил было открыть глаза, когда что-то стукнуло его по пяткам так, что согнулись колени. Он развернулся винтом, выстрелил из резака и тут же нервно хихикнул. Перед ним висела арийская боевая машина.

«Электромагнитный диск конструкции доктора Шума. Модель «Врилл-14”», – всплыла из памяти картинка атласа, который заставляли зубрить в учебке.

Выкрашенный синим венерианским камуфляжем диск больше напоминал теперь бублик. Точный выстрел «Ленинца» разом выжег в штурмовике и двигатель, и кабину. Володя уцепился в раскуроченный борт и огляделся.

Пространство, казавшееся сначала пустым, было на самом деле наполнено вещами. Слева сиротливым цилиндром медленно вращался вокруг оси брошенный своим капитаном струнный лифт. Сверху и снизу чернели остовы арийских штурмовых истребителей вперемежку с оторванными орудиями, частями обшивки и обломками корпуса. А справа, вдалеке, приколоченной к наднебесной тьме подковой висела громада орбитальной станции «Ленинец». Рога «подковы» были подсвечены лучами выглядывающего из-за Марса Солнца. Станция казалась безжизненной. Только на сгибе, там, где находилась рубка управления, время от времени мигал бледно-желтый огонек.

Володя припомнил, куда тыкала лазерная указка товарища батальонного комиссара, прицелился и, словно пловец от борта шлюпки, оттолкнулся от остова арийского истребителя.

Ни время, ни расстояние не имели больше значения. В открытом космосе эти понятия смазались для Володи. С той минуты, как он начал считать, Вова уже семнадцать раз нажимал на кнопку спейс-джампера, когда вытянутая вперед рука с магнитной скобой коснулась обшивки станции.

Пока он приноравливался к джамперу, его снесло чуть левее, чем нужно. Теперь Володя плыл над выщербленным космическим мусором корпусом, обходя башни орудий и наросты антенн. Медленно, но верно он приближался к тому месту, где находился шлюз бокса хранения кислородных колоколов. Зорко всматривался – много ли осталось пути? Не видать ли той грани «подковы», перевалив за которую он будет на месте?

Обогнув очередное орудие, Вова увидел впереди странную антенну, не похожую на остальные. Володя сморгнул. Потом еще раз, но это не помогло – видение не исчезло. То, что он принял поначалу за Y-образную антенну, было человеком. Человек висел перпендикулярно поверхности станции, прилепившись к ней такой же, как у него, Володи, скобой.

– Наши! – обрадовался Вова и помахал рукой.

Человек не двигался.

Володя снял с пояса резак и медленно поплыл к незнакомцу.

Это был арийский пилот. Мертвый арийский пилот, который умер плохой смертью. Вова заглянул за стекло шлема, заляпанного рвотой. Черная вена вздулась поперек лба покойника. Глаза его словно выдавили из глазниц. Пилот уставился на любопытного Вову запекшимися впадинами. Вову замутило.

Он отшатнулся. Вдавил кнопку спейс-джампера. Тот понимающе завибрировал и понес Вову прочь, всё дальше и дальше от мертвого арийского пилота, умершего нехорошей смертью. К заветной цели – блоку хранения кислородных колоколов.

То разгоняясь импульсом, то притормаживая скобой, Володя двигался из темноты к освещенной солнечным светом части станции, и на душе его было покойно и светло. Он мысленно повторял, раз за разом, что нужно сделать тельфером и буром, резаком и вручную, и был уверен – справится.

Джампер последний раз подтолкнул Володю вперед и затих. Вова вытянул руку, целя скобой в такое близкое ребро «подковы», вытянулся во весь рост и даже махнул по-лягушачьи ногами. Магнит клацнул об обшивку.

Володя подтянулся, зажмурился, пережидая, пока настроятся светофильтры, и открыл глаза.

Шлюза не было. Не было бокса для хранения кислородных колоколов. Не было их самих. Не существовало больше магнитного тельфера, инвентарных шкафов и хранящихся в них шарошек диаметром шестьсот миллиметров. Вместо всего этого была лишь огромная, покрытая копотью оспина. Воронка, оставшаяся после взрыва от меткого арийского выстрела.

Неприятный шершавый ком подкатил к горлу. В носу защипало. Вове вдруг стало мучительно стыдно перед ребятами, которые, конечно же, справились бы с задачей куда лучше него, стыдно перед товарищем батальонным комиссаром.

– Что ж ты, боец? – сверлил он Вову въедливым прищуром. – Ты же так хотел стать кем-то особенным. И вот на тебе. Что ж ты так, а?

– Товарищ командир, – начал было оправдываться Вова, но вдруг вспомнил, что и капитана Околышева больше нет.

Нет никого. Только Вова Петрушин и мертвый арийский пилот за спиной.

Володя развернулся и, стараясь как можно аккуратнее использовать скобу, двинул обратной дорогой.

Спейс-джампер мертвого арийца был пуст. Покойник железной хваткой вцепился в скобу, и Вове пришлось потихоньку отрезать ему большой палец. Теперь было две скобы, но таблетка от страха перестала работать. Страх проснулся и уже грыз Вову изнутри.

«Правая рука. Подтянуться. Вытянуть левую. Сжать кулак. Прилепить скобу. Ослабить жим правой. Отлепить скобу. Подтянуться. Левая рука».

Стало трудно дышать. Пот градом тек по лицу, струился по бокам. Сердце колотило под ребра. Страх пытался вывернуть желудок наизнанку.

– Подтянуться. Вытянуть правую руку, – повторял Вова, карабкаясь в темноте по телу «подковы» туда, где маяком мигал свет в рубке управления.

Володя уже не чувствовал тела. Оно могло подвести Володю и выпустить скобу. Оно стало деревянным.

– Железным, – говорил Володя страху. – Я стал механическим бойцом. Уходи! – приказывал он, но страх не подчинялся. А Володя повторял дальше: – Сжать кулак. Прилепить скобу. Ослабить жим правой. Отлепить скобу. Подтянуться.

Механический боец карабкался к изгибу «подковы».

– Ту-тук, – громыхало внутри него механическое сердце.

– Ту-тук, – повторяли магнитные скобы, лязгая об обшивку станции.

Володя из последних сил подтянулся и вогнал скобу прямо под стекло иллюминатора. Иллюминатор был большой и сегментный, размером во всю рубку управления. Он заменял ей потолок и часть стены, чтобы капитану «Ленинца» хорошо было видно планету, которую Родина призвала его защищать.

В моргающем свете аварийного электричества Вова разглядел лицо капитана. Тот сидел пристегнутым в кресле перед главной вычислительной машиной, задрав голову. Даже отсюда, снаружи, Володе было видно, что лицо у него такое же, как и у арийского пилота. Того, что отдал Вове свою скобу. Того, который хотел сдаться советской армии и спасти свою жизнь, но попал под луч непонятного арийского оружия и умер нехорошей смертью. Капитан сидел в кресле, закинув голову и уронив руку. Под ней на полу лежал ворох бумаг.

– Я пришел уже, – прошептал Вова. Слезы душили его и не давали кричать. – Я сейчас.

Володя распалил резак и стал прожигать металлические полосы, что держали мозаику сегментного иллюминатора. Сделаны они были с выдумкой и красиво, так что в центре получалась советская пятиконечная звезда. Невидимая рука помогала Вове и выдавливала изнутри треугольники стекол. Она тоже хотела, чтобы Володя поскорее справился со своим делом. Как можно раньше. Прежде, чем закончится воздух в скафандре китайского лифтера.

Подождав, пока из проделанного отверстия вылетит последний клочок бумаги, Володя нырнул внутрь и грохнулся об пол. Он встал на карачки, подполз к креслу. Поднялся и обессиленно рухнул прямо на колени капитану. Резиновыми пальцами тронул кнопки вычислительной машины. Ее экран ожил.

– Введите код доступа, – вспыхнул он.

Володя не знал кода. Он помнил только цифры, которым научил его товарищ батальонный комиссар. Научил давно, казалось, в другой уже жизни.

Вова набрал первые восемь. Потом следующие. Потом еще.

Перед ним снова возник комиссар Околышев и укоризненно покачал головой.

– Я не ошибся, товарищ капитан, – прошептал Вова.

– Код доступа введен, – подтвердила главная вычислительная машина орбитальной станции «Ленинец».

Володя откинулся в кресле и заколотил в машину остальные цифры. Теперь они все были в ней. Все девятьсот шестьдесят.

Володя сидел перед огромным стеклянным окном, в центре которого была вырезана пятиконечная звезда. За окном медленно вращалась кумачовая планета. Ее поверхность шевелилась от миллионов трепещущих на ветру флагов, что держали миллионы людей. Они разом вышли на улицы и площади, чтобы поприветствовать Вову. Поздравить его с победой. Они пели песни и кричали «ура!».

А где-то внизу, под Вовиными ногами, мерцала сиреневым червоточина межпространственного перехода. Величественно выплывали из нее дредноуты краснознаменного флота, ряды и шеренги советских истребителей, сухогрузы с бойцами, припасами, оружием и патронами. На мостиках стояли их отважные капитаны и держали под козырек, приветствуя Вову.

Ему не нужно было смотреть туда. Он просто знал.

Евгений Гаркушев

Имя для эсминца

Три тяжелых танкера мчались сквозь черноту космоса, выстроившись в цепочку. Капитаны экономили энергию на противометеоритной защите, так необходимой в поясе астероидов. Идущий в хвосте каравана старый танкер «Георгий Димитров» – первопроходец трассы Юпитер – Луна – уже пару раз попадал в передряги при одиночных полетах. Теперь его надежно защищала тяжелая громада самого крупного универсального транспортника Солнечной системы и Советского Союза «Путь к коммунизму». В тени гиганта терялся и малотоннажный танкер «Лунная радуга».

Караван возглавлял и оберегал от возможных вражеских поползновений единственный малый корабль огневой поддержки «Удалой», по старой морской классификации – эсминец. Правда, авианесущий эсминец – к борту корабля были пристыкованы два истребителя МиГ-214, к дальним космическим перелетам неприспособленные, но весьма эффективные в локальных космических схватках.

Капитан Рокотов, сидя в рубке эсминца среди десятка информационных панелей, пристально наблюдал за близлежащими астероидами. Места здесь были неспокойные, шалили пираты. Крупному конвою с эсминцем охранения вряд ли грозила серьезная опасность, но на три танкера одного эсминца маловато. Слишком велик куш – если пираты прознают о тайном маршруте каравана.

– Капитан Рокотов!

Дребезжащий голос, прогремевший в мини-наушниках внешней системы конференц-связи, заставил капитана поморщиться.

– Слушаю вас, товарищ Смыков.

– Какова обстановка снаружи? Нет ли посторонних объектов?

– Всё тихо.

– Спасибо. Я отдохну пару часов, товарищ капитан?

– Разумеется, товарищ комиссар.

Капитан не смог сдержать тяжелого вздоха. И всё у политрука не как у людей. Отдохнет он, пока караван пробирается среди астероидов…

Нет, для сотрудника политуправления – а их Рокотов встречал на своем боевом пути немало – Владлен Смыков был вполне приличным человеком. Весьма и весьма подкованный в идеологии, комиссар часто не придерживался боевого распорядка. Соответственно, складывалось ощущение, что Смыков следит за тем, что происходит на корабле, постоянно, днем и ночью, временами отлучаясь подремать на два-три часа. Такая у него работа, понятно… Но между капитаном и комиссаром могли бы быть и более теплые отношения. Наверное, и были бы. Если бы не Анечка.

Офицер связи и резервный программист, лейтенант Анна Рассадова, красавица и в недавнем прошлом отличница, сбольшим интересом посещала политзанятия, но плечистый красавец-капитан нравился ей куда больше, чем невзрачный потомственный политработник с идеологически верным именем Владлен. Пусть Иван Рокотов был не так красноречив и образован, его называли настоящим «космическим волком». А идеологически… Все они коммунисты и комсомольцы! Беспартийным на передовом крае борьбы за ресурсы и территории не место.

Зашипела, отъезжая в сторону, крышка люка рубки. В проеме показался мичман Мезенцев.

– Неважные дела, товарищ капитан, – сообщил Мезенцев, покачиваясь в проходе параллельно полу. – Зафиксирован характерный нейтринный поток у астероида слева по курсу. Работают маломощные термоядерные двигатели. Пираты, должно быть.

Последнюю фразу мичман мог бы и не произносить. Кто еще может болтаться в поясе астероидов на малых судах? Уж не американцы с их тяжелыми крейсерами и не педантичные китайцы, редко отходящие от привычных караванных троп.

– Почему не доложили по системе внутренней связи? – осведомился Рокотов.

– Так ведь посоветоваться надо, – хмыкнул мичман. – Зачем штабу на Луне о наших тревогах знать?

Резонно. Чем меньше знает начальство, тем спокойнее. Потому что любое развитие событий в критической обстановке можно толковать по-разному… Может быть, пираты не нападут. Все-таки не одинокий безоружный танкер идет. А узнает о проблемах штаб флота – посыплются директивы. Знай, расхлебывай.

– Иван, зафиксировала передачу пакета шифрованной информации в коротком диапазоне! – раздался в наушниках нежный голосок Ани.

Ах, Анна, Анечка – неужели не знаешь, что все переговоры по внутренней связи на каждом корабле, военном или гражданском, пишутся «черным ящиком», а избранные моменты передаются напрямую в штаб? Пусть ты не такая опытная, как мичман, но зачем называть командира по имени? Аморалку пришьют как пить дать. Обиженный в лучших чувствах Смыков в красках распишет, как капитан коварно соблазнил подчиненную… Не по-советски, не по-коммунистически поступил! И после этого Рокотов выше капитана третьего ранга не поднимется. А то и на поверхность спишут, складом дейтерия или какой-нибудь совсем уж тоскливой серной кислоты заведовать.

– Вас понял, лейтенант Рассадова, – отозвался Рокотов. – Попробуйте расшифровать пакет, запеленговать источники.

– Есть! Выполняю.

Дела…

– Напоролись, – шепотом объявил Мезенцев. – Не повезло нам, капитан.

– Боевая готовность номер два, – поразмыслив пару секунд, объявил Рокотов по корабельной связи. – Всем занять места согласно боевому расписанию.

Мезенцев плюхнулся в кресло стрелка-наводчика, пристегнул ремни. В коридоре послышался шорох, и в рубку вплыла Анна. Роскошные волосы девушки были собраны в длинный хвост, который в условиях невесомости жил своей жизнью. То поднимался, то опадал, то норовил протянуться к кому-нибудь из членов экипажа. Несмотря на запрет уставом службы в космофлоте, Аня была слегка надушена.

Преданными глазами взглянув на капитана, Анечка пристегнулась к креслу в углу. По боевому расписанию ее место было в рубке, а не в аппаратной. Там сейчас должен был занять место техник-программист Ким Нежданов. Он и штатский механик Сергей Каташ обеспечивали эсминцу то, что в древности называлось «плавучестью», и собственно в боевых действиях участия не принимали.

Спустя минуту в рубке появился и заспанный Макс Черненко, второй пилот эсминца, запасной наводчик и стрелок. Рокотов не стал выговаривать ему за опоздание на пятнадцать секунд. Пока время терпело…

Нет, не терпело! В прямой видимости, вынырнув из-за полукилометровой глыбы астероида в двух световых миллисекундах от «Удалого», показались два истребителя «скорпион». И направились к хвосту каравана – намереваясь, видимо, отбить от «стада» самый тихоходный и слабый танкер.

– Боевая готовность номер один! – прокричал капитан.

Во всех помещениях эсминца завыла сирена. В общем-то, каждый член экипажа получил информацию по внутренним каналам связи через имплантированные устройства, но традиции надо соблюдать. Да и вдруг кто-то изменил приоритет имплантов? Сообщения всегда нужно дублировать!

«Скорпионы», теоретически, производила Китайская Народная Республика, но те истребители, что показались рядом с караваном, шли не под китайским флагом. Система опознавания «свой-чужой» не давала об истребителях никакой информации, что естественно для пиратских лодок, промышлявших в этом районе грабежом.

Для эсминца «скорпионы» – что собаки для медведя. Укусить могут, но, когда медведь лапой махнет, драка окончена. Двух собак на одного медведя маловато.

– Перестраиваемся. На перехват, – скомандовал Рокотов.

Эсминец принял вправо и начал уходить в сторону, намереваясь пропустить танкеры и прикрыть караван сзади, заслонить тихоходный «Георгий Димитров» от пиратской атаки.

– Отвлекают внимание, – процедил Черненко. – Как только мы хвост прикроем, они на главный танкер нападут.

– Абордажным кораблем? – спросила Анечка.

– Без абордажа танкер не увести. Он им целым нужен…

– Зачем? – захлопала ресницами девушка.

– Колонии свои бандитские развивать. Ты думаешь, они в астероидах норы роют? Строительство баз – дело дорогое, технологии нужны. Поэтому пираты захватывают корабли, желательно большого тоннажа, сажают их в расщелины, грунтом присыпают – вот и готовая герметичная база с системой жизнеобеспечения.

Пока Черненко просвещал Анечку, Рокотов лихорадочно считывал информацию с дисплеев и с мониторов боевого шлема, пытаясь найти в поясе астероидов еще что-то. Два «скорпиона» – не беда. Но как-то слишком уж явно они появились! Отвлекают внимание, пытаются навязать игру по своему сценарию.

– Торпедировать танкеры они не станут, если нападение не заказали китайцы или американцы, – размышлял вслух капитан. – Им нужны сами корабли, да и гелий не помешает. А вот если их наняли, пираты попытаются разнести хотя бы один танкер и сбежать.

Всем необходим гелий-3. Страны-соперницы стремятся к тому, чтобы у них гелия оказалось больше. Кто первый накопит нужный объем, получит возможность стартовать в межзвездную экспедицию к Сириусу. Так кто же откроет дорогу к звездам? Великий Союз Советских Социалистических Республик, держава победившего социализма? Отошедшая от верного коммунистического курса в сторону рыночной экономики Китайская Народная Республика? Или акулы капитализма, цитадель зла – Соединенные Штаты Америки вместе со своими европейскими прихлебателями? Три танкера гелия-3 – серьезный куш, хотя решающим аргументом даже потеря всего каравана в споре супердержав стать не может. Больше ста танкеров гелия нужно для межзвездного перелета, и строительство звездолетов еще не окончено ни у кого…

А возить гелий-3 приходится издалека. Луна изрыта полностью еще в конце прошлого века, поэтому и работают полуавтоматические станции на спутниках Юпитера и Сатурна. Но гелий мало добыть, его нужно доставить потребителю.

– Почему меня не позвали? – сонный и от этого еще более скрипучий голос комиссара заставил всех в рубке вздрогнуть.

– Общая тревога была объявлена, – недоброжелательно буркнул Рокотов. – Она для каждого.

Капитан надеялся, что комиссар проспит быстротечный бой, не услышит сирену. Тогда и донесение в политуправление о нем будет писать со слов команды, а не исходя из своих впечатлений, тщательно выискивая ошибки экипажа. Не из вредности, нет. Такая уж у комиссара работа.

Детская надежда, но…

– Нехорошо, – тяжело ответил Смыков, подплывая к креслу наблюдателя и опускаясь в него.

Рокотов хотел заметить, что нехорошо, когда комиссар считает себя на особом положении, но воздержался. Ни к чему такие ссоры.

– Ремни пристегните, Владлен Марксович, – посоветовала Аня. – Сейчас тормозить будем.

– Торпеда пошла! Торпеда! – заорал мичман. – Прямо в борт «Лунной радуги»!

Мезенцев кричал, а пальцы его порхали по сенсорам, шлем светился и полыхал отсветами команд. Едва заметно содрогнулся корпус эсминца, и малая противоторпедная ракета устремилась на перехват торпеды «скорпиона». И двух секунд не прошло. Все-таки «скорпионы» не смогли незамеченными подобраться близко, а «Удалой» выполнил грамотный маневр, прикрывая строй танкеров.

– Атаковать нападающие вражеские корабли! – приказал Рокотов.

– А если это провокация? – подал голос Смыков.

Только тебя, комиссара, в рубке и не хватало! Как только появился, сразу стал вмешиваться в ход боя. Политические соображения, высокая целесообразность…

– Хороша провокация – нашему танкеру в борт торпеды засылать! – возмутился капитан.

– Именно! – воскликнул комиссар. – Они не попали, а мы можем попасть. Что завтра завоют на всю Солнечную систему вражеские голоса? Вы уверены, что оба корабля – боевые? Может быть, на каком-то из них – голодающие африканские дети! Нужно помнить, что пиратский флот образовался из сбежавших от угнетения капитализма рудных рабочих. Пираты стали такими не от хорошей жизни!

В такие минуты Рокотову хотелось комиссара убить. Желательно – выбросить за борт, в вакуум, чтобы последнюю его идеологически выдержанную и яркую проповедь никто не услышал.

Сбежавшие рудные рабочие, как же. В пиратские государства превратились экспериментальные колонии друзей Советского Союза, которым стало тесно в Африке. Советский Союз помог им обосноваться на астероидах, снабдил техникой, но голодающим показалось, что они сами себе хозяева. И они принялись грабить всех подряд – благо международные конвенции категорически запрещали удары из космоса по любым естественным космическим телам, а штурмовые операции с высадкой десанта обошлись бы в тысячи жизней…

Но ведь официальная пропаганда никогда не признается в том, что дикие астероидные республики были выстроены с помощью Советского Союза. Поэтому у пиратов какой-то романтический, можно даже сказать – классово близкий ореол. И сказки о «сбежавших от угнетения рабочих» упорно пересказывают информационные сети.

– Атакую! – сообщил Мезенцев.

– На два часа прямо по курсу вражеские корабли! – заглушая мичмана, прокричал Черненко. – Предположительно – два «скорпиона».

Два спереди, два сзади… Незадача… Прикрыть весь караван, когда «скорпионы» подползут к нему с разных сторон, будет непросто!

Но откуда прямо на пути следования танкеров такое сосредоточение боевых машин пиратов? У них во флоте, по данным разведки, всего четыре «скорпиона» да несколько устаревших «МиГов»… Плюс разные десантно-абордажные корабли, многие из которых переделаны из пассажирских и грузовых челноков. Пояс астероидов велик, через него летают по-разному, хотя бы потому, что базы по добыче гелия и Земля всё время меняют взаимное расположение. Так что вычислить маршрут каравана можно, только имея нужные данные о времени старта, скорости, пункте назначения.

Мозг Рокотова лихорадочно работал. Засада? Тогда получается, что о маршруте каравана и о том, что у танкеров не слишком мощная охрана, пиратам стало известно! «Удалой» может отбиться от четырех «скорпионов» и защитить какой-нибудь один танкер… Но не караван! «Скорпионы» – достаточно серьезные и маневренные машины, они будут наседать и наседать, жалить и пытаться отогнать какой-то из танкеров в сторону, отбить его от «стада»…

– Рокотов, почему ушел в сторону? Вижу группу врагов прямо по курсу! – послышалось из динамика сообщение по внешней связи.

Капитан танкера «Путь к коммунизму» Кошелев тоже заметил «скорпионов». Тертый калач, не паникует, просто интересуется.

– Атака началась сзади, – коротко бросил капитан, активировав внешний кодированный канал. – Танкерам соблюдать принятое построение. Отбиваться по мере сил.

Отбиваться… «Путь к коммунизму» имеет на борту две спаренные лазерные пушки. Если повезет, может подбить и «скорпион». Но только если повезет. Вообще-то вооружение танкера – для уничтожения всякого космического мусора и борьбы с легковооруженными пиратскими яхтами. Остальные посудины мирные, у них только противометеоритная защита, да и то слабая…

– Вижу десантный бот! – вновь подал голос капитан танкера.

Рокотов едва не запаниковал. Каким образом танкер с его слабыми системами обнаружения засек бот, если «Удалой» его не видит? Где вражеский челнок?

Спустя пару секунд и Мезенцев обнаружил новую цель – от нее эсминец заслонил огромный корпус транспортника «Путь к коммунизму». Обнаружив бот, мичман повел себя нестандартно. Сначала он все-таки ввел в инфоматрицу координаты новой цели, а потом пронзительно заорал:

– Нас подставили! Подставили!

Истерики на борту совсем ни к чему. Но ведь и правда подставили! Они попали в тщательно спланированную засаду. Если военные не смогут защитить танкеры, то лишатся погон. А если защитят, то вполне могут лишиться головы… И танкерам это совсем не поможет. Без прикрытия эсминца от погони может уйти разве что «Путь к коммунизму».

– Без паники, – процедил капитан. – Ваши соображения, товарищ комиссар?

Смыков взглянул на капитана с вызовом. Рокотов глаз не отвел. Да и Черненко усмехнулся одними углами губ, но очень понимающе. Смыков был единственным чернокожим – ну, пусть не совсем чернокожим, а мулатом, или даже квартероном, – на корабле. Более того, призван в космофлот из колонии СССР на дальних берегах Сомали. Его дальние родственники переселились на астероиды в поисках лучшей жизни по коммунистическому призыву, а теперь почувствовали вкус свободы, одичали и грабили караваны – примерно как двести лет назад у берегов своего африканского государства.

Логично предположить, что сдать судно пиратам мог именно Смыков. Хотя не исключены и другие варианты, они не выглядят достоверными. Смыков располагал возможностью послать кодированный сигнал – все-таки один из старших офицеров корабля – и теоретически мог иметь родственников среди сомалийцев, населявших этот участок пояса астероидов.

Что касается других членов экипажа… Купить строителя коммунизма вряд ли возможно – куда он потратит нечестно заработанные деньги? Шантажировать… Тут, конечно, простор есть, но ведь предатель, который идет с караваном на боевом корабле, подставляет под удар и себя! А вот родоплеменные отношения продолжают оставаться сильными и у африканцев, и у кавказцев, несмотря на то, что интернационализм вроде бы должен впитываться у гражданина СССР с молоком матери.

Довести логическую цепочку до конца Рокотов не успел. Смыков приосанился и заявил:

– Какие тут предложения? Я и лейтенант Чумаков сядем в истребители и попытаемся отогнать «скорпионы» спереди. А вы прикроете хвост.

– Вы и лейтенант Чумаков? – медленно повторил Рокотов, проникаясь всё большими подозрениями. – Но Чумаков лежит в лазарете на транспортнике. У него острейшее отравление. Кстати, непонятно, из-за чего… Вы не знали?

– Не знал, – пробормотал комиссар.

– А надо знать, как себя чувствует личный состав корабля! – выдохнул Рокотов.

– Вот оно как сложилось, – многозначительно пробормотал Черненко. – Отравили нашего лейтенанта.

Тут даже наивная Аня начала что-то подозревать.

– А Владлен Марксович… Он же комиссар, а не пилот!

– По воинской специальности – пилот, – отозвался Рокотов. – Пилот истребителя, который мы, слава коммунизму, ни разу за последний год в самостоятельный полет не отправляли. Теперь – придется.

Офицеры «Удалого» воззрились друг на друга, словно ища ответа – что делать дальше. Никто не забывал выполнять свою основную работу – фиксировать цели, прослушивать эфир, вести корабль. Дело привычное. Но мысль о том, что на судне предатель, будоражила. Слишком велик космос, чтобы засада возникла прямо на пути каравана случайно. И общественное мнение уже назначило на роль предателя самого непопулярного члена экипажа.

– А все-таки странно, товарищ Смыков, что лейтенант Чумаков заболел, – заметил Черненко. – Правда?

– Почему? – напрягся комиссар.

– Кстати!

– Что кстати?

– Вовремя, я имел в виду.

Все уставились на Смыкова, а вовсе не на Черненко. Второй пилот первым озвучил общую мысль. Командир только прозрачно намекнул, где стоит искать виновника их бед, а Черненко говорил уже почти прямо.

Но совершенно откровенно высказался нервный вспотевший Мезенцев.

– Он нас и подставил! Обезьяна болтливая!

В другой обстановке мичман поплатился бы за такое высказывание погонами, членством в партии и, возможно, даже свободой. Но сейчас было не до вежливости. Да и Смыков понял, что совсем явно в бутылку лезть не стоит. Раздув большие ноздри, комиссар спросил:

– В чем дело, товарищи? Я не пойму, в чем дело!

Всё он, конечно, понимал. Но, наверное, не мог поверить в то, что его не только заподозрили, но и открыто обвинили в измене.

– Не поймет он, – хмыкнул мичман, которому терять уже было нечего, выпуская в пиратский «скорпион» очередную торпеду. Предыдущие две пираты успешно подорвали на подходе. – Опасаемся мы, комиссар, как бы наш «МиГ» по нам бы не жахнул, когда ты в него сядешь.

– Что?!

– Да то самое!

– Бунт на корабле?

– Бунт – против командира, – заявил Черненко. – А сейчас просто идеологические шатания. Война всё спишет, если живы будем. Кто-то нас предал, комиссар. А там, за бортом – ваши соотечественники.

– У пиратов нет национальностей! – идеологическим клише ответил Смыков.

Тем временем те пиратские «скорпионы», что напали на караван сзади, продолжали кружить на некотором расстоянии, а передние медленно подкрадывались, всё же оставаясь вне зоны досягаемости лазерных пушек большого танкера. Десантный бот и вовсе держался поодаль, минутах в пятнадцати подлета на форсаже. А вот маневренному «скорпиону», чтобы подойти на расстояние кинжального удара по танкеру с шестикратной перегрузкой, могло хватить и минуты…

– Надо посылать истребитель, – вмешалась в диалог людей компьютерная система помощи управления эсминцем и анализа ситуации. – Иначе они нас растерзают.

– Систему тоже перепрограммировал? – почти спокойно поинтересовался у комиссара Черненко. – Заставил подсказать нужное тебе решение?

Мулат вспыхнул, насколько это было возможно при цвете его кожи, и выдохнул:

– Да как вы смеете! Я докажу! Кровью смою оскорбление!

– Чьей кровью? – ядовито спросил Мезенцев.

– Своей! Только своей! И ты, Аня, увидишь! Вот!

Комиссар рванул с груди информационный накопитель в форме какого-то туземного идола, выполненного в миниатюре, и протянул связистке.

Аня взяла фигурку недоверчиво, словно боялась, что та ее укусит.

– Только отпускать тебя нельзя, даже если ты чист, как младенец, – заявил Рокотов. – Боевых вылетов мало, не тренировался давно. Я полечу.

– Ты командир! – резко возразил Черненко. – Без тебя нас тут всех перебьют.

– Если капитан покидает корабль, товарищ Смыков остается старшим офицером и берет командование на себя, – заметила Аня, которая, конечно, в силу юного возраста и идеологической наивности не могла поверить, что комиссар предал интересы Родины, но всё же понимала двусмысленность ситуации.

Вроде бы высказывание девушки было чисто информативным, но слова сказаны таким траурным тоном, что становилось ясно – возможность признать командиром Смыкова она решительно отвергает.

– Дура! Я тебя люблю! – прокричал комиссар.

– Что? – опешила Рассадова.

– Я докажу! Всем вам докажу, что я не предатель! Увидите! Поставьте на «МиГ» программу самоликвидации, которой будет управлять Рокотов! Предам – убейте!

– Здравая мысль, – заметил Черненко.

– Ничего здравого, – лязгнул зубами Мезенцев. – Он взорвет «МиГ» вместе с «Удалым». Не успеет отойти на приличное расстояние и жахнет по нам. А если мы его взорвем, то сами подорвемся.

– Мичман, вы забываетесь! – рявкнул Смыков. – Я офицер, я коммунист! Вы сильно пожалеете о ваших словах!

Мезенцев истерически расхохотался. Искусственный интеллект корабля между тем забубнил:

– Атака с правого борта! Атака с правого борта!

– Пустить противоторпедные ракеты! – приказал Рокотов. – Всем выполнять свои действия согласно штатному расписанию! Перебранку прекратить!

Анечка заплакала. Можно сказать, первый настоящий бой. И сразу такой… Не место женщинам в армии. Хотя идут они за космической романтикой, следуя чувствам патриотизма и не задумываясь о последствиях.

– Я в «МиГ», – сообщил Смыков. – Я спасу вас, Аня! Помните меня!

– Буду помнить, Владлен Марксович, – покорно, но без энтузиазма пообещала девушка.

Рокотов вновь окинул взглядом дисплеи. Пиратские «скорпионы» разделились, намереваясь ужалить танкеры, а десантный бот пока болтался в отдалении. Даже один «МиГ» мог переломить ситуацию. Без него – крышка.

И если даже комиссар предатель, который хочет похитить один из истребителей «Удалого» – хуже не будет. Но если Смыков сможет навязать «скорпионам» бой, положение в корне изменится в пользу советской группировки. Потому что два «скорпиона» «Удалой» уничтожит без труда. А действия других свяжет маневренный «МиГ».

Корабль едва слышно тряхнуло – одна из торпед обнаглевшего «скорпиона» взорвалась неподалеку, осколки ударили в метеоритные компенсаторы. Наседают пираты…

– Командиру «МиГа». Атаковать цели, заходящие сзади! – приказал Рокотов.

– Выполняю, – отозвался комиссар.

– Скафандр надеть не забудь, – пошутил капитан.

Понятное дело, как забраться в кабину пристыкованного к эсминцу снаружи «МиГа» без скафандра? Хотелось сказать Смыкову на прощание что-нибудь доброе. Может быть, в последний раз видятся. И, может, он ни в чем не виноват… Но получилось только неуклюже пошутить.

Комиссар с лязгом отстегнулся от своего кресла и поплыл к выходу из рубки. Еще один щелчок, свист воздуха, проникающего в герметично закрытое помещение, – обстановка в рубке накалилась как в прямом, так и в переносном смысле, давление нужно было выровнять – и мулат исчез в недрах эсминца. Оставшиеся в рубке быстро переглянулись. Нет, ничего хорошего им судьба в ближайшее время не сулила.

Если всё пройдет отлично и караван отобьется от пиратов, комиссар припомнит им сомнения в его добропорядочности. Мезенцева так вообще уголовное дело ждет. И остальным жизнь медом не покажется… Если Смыков окажется предателем, приятно будет ощутить себя проницательными, но, скорее всего, торжество будет длиться недолго – до первой пропущенной торпеды. Если комиссар погибнет в бою, их за это по головке не погладят. А если все они погибнут… Тут и говорить не о чем!

В любом случае, на отдых в Крыму или на Сахалине, не говоря уж о Болгарии, в этом году рассчитывать не приходилось. На тринадцатую зарплату тоже. Получение очередных званий откладывалось на неопределенный срок – приказы подписываются только с согласия комиссара. Даже спецпайки нерадивым бойцам вполне могли урезать. Кто не работает, тот не ест, истина общеизвестная. А в условиях неравномерного распределения дефицита без спецпайка в космофлоте служить невесело… Пусть и включены в корзину всего-то две бутылки «Хванчкары» вместо доступного всем и каждому портвейна «777», палка сырокопченой финской салями, пятидесятиграммовая баночка лососевой икры да две банки зеленого горошка…

– А ведь попали мы в переделку, капитан! – подытожил общее настроение Черненко. – Союз как, подмогу пришлет?

– Приказов и указаний пока нет, – отозвался Рокотов. – Как только я объявил тревогу, командование флота было извещено. С учетом задержки сигнала, сообщение они уже получили. Но ведь на него еще и отреагировать надо. Да и откуда поблизости наши корабли? Мы тут одни.

– Командир, ты коды уничтожения в «МиГ» ввел? – поинтересовался Мезенцев.

– Коля, не истери, – вздохнул капитан. – Разберусь я… Ввел, как без этого? Доверяй, но проверяй.

– Он не должен предать, – выдохнула Аня. – Все-таки жаль, что мы его недооценивали.

– Его командование зато оценило, – хмыкнул Черненко. – И еще оценит. Не переживай.

«Удалой» тряхнуло по-настоящему – «МиГ» снялся с подвески и отошел от борта эсминца.

Самый близкий к каравану «скорпион» шарахнулся в сторону. А комиссар не растерялся. Рванул по его следу так, что инверсионный след вытянулся в тонкую нить.

– По крайней мере, эсминец он теперь не взорвет, – заметил Мезенцев.

– Смыков не виноват, Коля, – прошептал Рокотов. – Но тогда… Кто же нас сдал?

Вспыхнули на мониторах ярко-алые точки двух ракет, нацеленных в борт «скорпиона». И четыре синие точки вражеских ракет, которые враги выпустили по отважному «МиГу».

Похоже, Смыков не зря носил на кителе алый ромбик отличника боевой и политической подготовки. В том, что он подкован политически, никто не сомневался, а сейчас экипаж «Удалого» убедился в том, что боевая подготовка комиссара тоже оказалась на уровне. На встречном курсе он уклонился от одной ракеты, сбил лазером другую, сделав несколько пируэтов, проскочил между двумя несущими смерть синими точками.

Пока комиссар прикрывал караван сзади, «Удалому» нужно было разобраться с пиратами, которые маячили впереди. И Рокотов, подавив сомнения, бросил эсминец вперед, намереваясь расчистить дорогу для танкера-флагмана.

Заработали импульсные лазерные излучатели, сминая активную защиту «скорпионов», устремились к цели интеллектуальные торпеды «шквал» – боекомплект эсминца ограничен, на этот поход «шквалов» выделили всего два, чего для пяти целей никак не достаточно… И одна из торпед быстро нашла свою цель. «Скорпион», который пытался обойти «Путь к коммунизму» по широкой дуге, разорвало, как воздушный шарик с водородом. Даже не разорвало – испарило.

Пираты, подгоняемые плюющимся огнем эсминцем, обратились в бегство. Рокотов гнал корабль вперед, но понимал – увлекаться нельзя. Можно не успеть вернуться…

«МиГ» тем временем сблизился с одним из «скорпионов» и лазером снес ему раструб главного ракетного ускорителя. Поврежденный истребитель пиратов, рассыпая искры, зигзагами помчался к астероидам. Выбыл из боя по крайней мере на несколько часов. Но второй «скорпион» прочно сел «МиГу» на хвост.

Смыков попытался уйти в открытый космос, сбросить «скорпион» с хвоста. Но пират оказался мастером пилотирования. Он не отпускал «МиГ», то и дело пытался ударить лазером в незащищенные сопла истребителя, отомстив за товарища, так что Смыкову приходилось постоянно менять курс, маневрировать и выбрасывать защитные сети. Запас зеркальных сетей у «МиГа» явно подходил к концу. Время жизни легкого корабля в активном космическом бою редко превышает десять минут. На это и рассчитан боекомплект и средства защиты. Всего должно быть в меру, иначе маневренность ухудшится.

– Сейчас он загонит Смыкова, а потом выпотрошит «Георгия Димитрова», – заметил опытный Черненко. – Если успеет, то и «Лунную радугу». Без вариантов.

– Варианты всегда есть, – раздался в динамиках голос Смыкова. Комиссарская программа, оказывается, все-таки позволяла прослушивать разговоры членов экипажа. – Помните, что я обещал?

Рокотов хотел ответить «да», но язык не повернулся.

А Смыков коротко хохотнул и совершенно спокойным, теперь уже не скрипучим, а звучным и даже приятным тенором провозгласил:

– Я люблю тебя, Аня! Не забудь прочесть мое письмо.

«МиГ» вздрогнул и совершил простой и, как правило, бессмысленный в космическом бою маневр – повернулся вокруг поперечной оси и стал к противнику носом. Стрелять теперь было удобнее, но вот маневренность корабля резко падала. Ведь, пытаясь ускориться с помощью главного двигателя, он бы только тормозил, становясь для противника малоподвижной мишенью.

Но Смыкову не нужно было ускоряться. «Скорпион» и так несся вперед с огромной скоростью – прямо на «МиГ». Комиссар включил главный двигатель и резко затормозил, катастрофически быстро сближаясь с преследователем. Несколько мгновений – и лазеры «скорпиона» изрешетили «МиГ». Но густое облако горящих обломков поглотило пиратский истребитель, «скорпион» разорвало в клочья.

– Таран, – прошептал Мезенцев.

– Таран, – кивнул Черненко. – Прости нас, комиссар. Ты настоящий герой.

– Пусть космос будет добр к тебе, – выдохнул Рокотов.

Сообщение запоздало. Смыков уже не слышал их напутствий. Как не слышал он и той отборной брани, которой разразились коммунисты и комсомольцы, когда из-за астероида вышел десантный бот американского производства «саламандра», способный тягаться в огневой мощи с эсминцем, и несколько космических лодок поменьше.

Жертвы оказались напрасны. Против «саламандры» и вспомогательных пиратских судов каравану не выстоять…

Не увидел комиссар и того, как воодушевленные его подвигом члены экипажа, все как один, потребовали поднять над эсминцем вымпел «Погибаю, но не сдаюсь», как «Удалой» пошел на «саламандру» в лоб, намереваясь или смести противника огнем, или протаранить по примеру своего комиссара. И как спустя сорок три секунды после начала обреченной атаки в район дислокации каравана на невиданной для пояса астероидов скорости ворвался крейсер «Юрий Андропов», одним залпом испаривший вражескую «саламандру» и походя сметая уцелевшие пиратские боевые единицы.

Засада была организована умело. Но не пиратами. «На живца» ловил сомалийских пиратов боевой космический флот Советского Союза. Утечка информации в стан врага шла прямиком из штаба флота на Луне, и никто из тех, кому довелось послужить приманкой, о своей роли не знал. Для достоверности. Из потайных нор в астероидах нужно было выманить как можно больше судов, а не пару истребителей «скорпион». Для этого пиратам был предложен жирный куш…

И пусть комиссар поплатился за скрытность командования жизнью, он погиб достойно, защищая интересы своей страны и своих товарищей. И его подвиг будет оценен государством.

В космосе не приходится стоять, дожидаясь отставших или пропуская кого-то, избегая опасности или определяясь, что предпринять. Здесь властвует закон инерции. Космические корабли всегда мчатся вперед. Лишь небольшие маневры может совершить танкер. Чуть больше свободы у эсминца. Но и они подчинены заданному еще при старте курсу, основной баллистической траектории.

«Юрий Андропов» унесся прочь, сбросив каравану пакет шифрованной информации, содержащий свежие приказы командования. А танкеры и «Удалой», оставив позади облака раскаленных газов и острова обломков, вырвались из пояса астероидов и направились к орбите Марса. Теперь путь пролегал по безопасному, пустынному и нейтральному пространству.

Позади остались похороненные в космосе останки комиссара Смыкова, позади был конфликт с комиссаром.

– Никому. Ничего, – приказал Рокотов.

Советские офицеры хорошо его поняли, хотя капитан не вдавался в подробности.

Никому. Ничего. Не надо. Рассказывать. Так будет лучше. Всем.

Правильную версию событий озвучит Рокотов.

– А комиссар погиб, как настоящий герой, – подытожил капитан.

– Так точно, – отозвался Черненко.

Аня всхлипнула.

– Он ведь оставил тебе какое-то письмо? – поинтересовался Мезенцев. – Облегчи нам душу, прочти. Сама, разумеется. И нам расскажешь – если там ничего личного.

Рассадова подсоединила накопитель к разъемам своего шлема и на минуту погрузилась в изучение документов. Потом опять заплакала. А потом сквозь слезы проговорила:

– Там личное. Но я прочту.

– Как хочешь, – деликатно предложил Рокотов.

– Я хочу… Там его последняя воля…

Письмо невзрачного мулата с большой душой оказалось коротким и вежливым.

«Дорогая Аня!

Теперь я могу называть тебя так. Ведь я ушел и не вернусь, значит, ты меня простишь.

Дорогая Аня! Не удержусь, повторю, ведь это так приятно…

Я желаю тебе счастья. Успехов. Интересной и красивой жизни. Любви, пусть даже с прямолинейным и суровым капитаном Рокотовым… Но я тоже хочу остаться в твоей жизни.

Поэтому я надеюсь совершить что-то значительное, защищая тебя и нашу Родину. И тогда, если мне удастся принести свою жизнь на алтарь победы коммунизма, ты будешь служить на корабле, названном моим именем. Наши судьбы хотя бы таким образом окажутся связанными.

Боевые товарищи не всегда понимали и не слишком любили меня, но, главное, меня не любила ты. Для настоящего строителя коммунизма – пустяк. Но от нашего общего курса я не отойду, не сомневайся.

Сейчас объявлена боевая тревога. Возможно, это мой шанс.

Я люблю тебя. Будь счастлива».

– Так вот почему он задержался в своей каюте, – протянул Рокотов. – Знать бы…

– А мы набросились на него, когда он пришел, – нахмурился Черненко.

Мезенцев понуро молчал. Что ему оставалось делать? Да и не он первый заподозрил комиссара. Только кричал громче всех.

После возвращения на Луну по ходатайству экипажа эсминцу «Удалой» было присвоено имя «Владлен Смыков». Статус Героя Советского Союза позволял назвать именем комиссара боевую единицу такого тоннажа. Не линкор, авианосец или крейсер, конечно, но родной эсминец – вполне.

Аня Рассадова служила на корабле еще три года. Пока не получила второе высшее образование в заочном университете и не перевелась инженером-техником в колонию имени Александра Беляева на Марсе.

Константин Ситников

2142: Битва за Марс

Лето сорок второго выдалось небывало жарким: термометр на солнце поднимался аж до двадцати градусов по Цельсию, замерзший углекислый газ испарялся в атмосферу, обнажая плотно слежавшиеся водяные ледники, над рыжими дюнами уже крутились пыльные чертики – предвестники песчаных бурь. Через каких-нибудь десять-пятнадцать солов на равнину Исиды обрушатся ураганы, и техника опять начнет выходить из строя. Фильтры и без того дышат на ладан, запчасти для боевых марсоходов давно закончились, а «посылок» с Земли не было уже несколько месяцев. Если так пойдет и дальше, воевать придется голыми руками.

От невеселых мыслей командира дивизии, полковника Рогозина, отвлек вопрос начштаба, майора Пылина:

– Алексей Иванович, что слышно от Власика?

Рогозин оторвался от расстеленной на столе большой карты северного полушария Марса, прищурился на Пылина, словно решая: ответить – или умный, сам догадается. Пылин догадался, шумно вздохнул и продолжил размешивать пустой кипяток в стакане. Чай и сахар закончились еще весной.

В герметизированной землянке было холодно и душно, пахло метаном.

– Я вот что думаю, – снова заговорил Пылин, хлебнув из стакана, – может, он к Альбору попытался прорваться, а? Ведь не мог же Власик просто так, без боя…

Он не договорил, в люк шлюза постучали.

– Войдите! – крикнул Рогозин.

В землянку, пригнув голову, шагнул адъютант комдива, капитан Стрекулов. Гермошлем он держал под мышкой, а вокруг башмаков еще клубилась ядовитая атмосфера. Молодцевато щелкнув пятками, капитан отдал честь и гаркнул:

– Разрешите доложить, товарищ полковник!

– Закрой люк, – поморщился Рогозин. – Всю землянку выстудишь. И вообще, что за привычка – ворваться, наследить. Ну, чего хотел?

– Прибыл транспорт с Земли! – Довольное лицо капитана расплылось в широкой улыбке. – Все уже собрались, только вас ждут.

Рогозин бросил карандаш на стол.

– Наконец-то, – проворчал он.

Пылин уже протягивал ему гермошлем, приплясывал от нетерпения на месте. Они вышли гуськом в шлюз, выровняли давление и поднялись под желто-оранжевое полуденное небо.

Увидев прибывший с Земли транспорт, Рогозин разочарованно присвистнул. Это был легковой «виллис», полученный у американцев по ленд-лизу, игрушечка полезной грузоподъемностью не больше тонны. А это значило, никаких тебе запасных фильтров, тяжелого оружия и прочих радостей военной жизни.

Вокруг вновь прибывших сгрудились младшие офицеры. Слышались шуточки, смех. Все были возбуждены, что, в общем, понятно, если учесть, сколько времени здесь не видели землян.

При появлении начальства смех и разговоры смолкли, офицеры расступились.

Навстречу Рогозину смешной прыгающей походкой человека, не привыкшего к малой силе тяжести, шагнул незнакомый майор в новеньком, с иголочки скафандре. На рукаве четыре золотые нашивки батальонного комиссара, или, как их сейчас называли, замполита. Подошел, вскинул руку к гермошлему:

– Майор Громов. – Голос звонкий, молодой. – С кем имею…

– Командир дивизии, полковник Рогозин. Вольно, майор. Вы бы еще на велосипеде прикатили.

– Не понял, товарищ полковник.

– Я говорю, на Земле транспорта больше не нашлось? Вы привезли мне фильтры для марсоходов? Нет, вы не привезли мне фильтры. А что вы привезли? Тонну пропагандистской литературы? Или, может быть, тампоны для санинструкторш? Так их у меня нет. На Марсе раненых не бывает, слыхали об этом? На Марсе, уж если получил пулю, то считай, ты покой… – Он оборвал себя на полуслове, махнул рукой.

Рогозин и сам не знал, что на него вдруг нашло. Он не хотел быть резким с этими людьми, всё же они проделали неблизкий путь, и не их вина, что командование не удосужилось послать ему запасные фильтры. Он уже жалел, что не сдержал раздражение, да еще при подчиненных, чертовы нервы!

– Простите, майор, – сказал он. – Прошу за мной. Стрекулов, распорядись там насчет обеда. И проверь посты, второй Фобос скоро.

Они спустились в землянку, сняли гермошлемы. Пока Пылин суетливо сворачивал карту, освобождая стол, Рогозин исподволь разглядывал гостя. Какой кудряш… щеки розовые, гладко выбритые, лет двадцать пять, не больше, и уже майор. И где только таких подбирают. В отличие от гостя все они: и Рогозин, и Пылин, и молодой Стрекулов – щеголяют лысинами. Радиация, будь она неладна.

Стянув перчатку, Рогозин протянул руку:

– Ну что, с прибытием.

Они обнялись.

– Ты меня извини, замполит, – Рогозин, которому было уже за сорок, незаметно для себя перешел на «ты», – не сдержался, наговорил глупостей. Мне действительно нужны фильтры.

– Понимаю, товарищ полковник. Если б я знал… Но я обязательно…

– Ладно, расслабься, майор. Что нового на Земле?

– Воюем.

– Это понятно. Давно замполитом?

Майор зарумянился, как девушка.

– Второй день. Я ведь только из Терби. А вообще-то меня к майору Власику направили. Говорят, там туго, вот я и решил…

– Помочь? – усмехнулся Рогозин, помрачнел. – Ему сейчас только господь бог поможет. – Заметил растерянный взгляд замполита. – Не волнуйся, майор, религия – опиум для народа, слыхали, знаем. Хотя нюхнешь с мое, богам Марса молиться начнешь. А насчет Власика – забудь, нет больше Власика, и батальона его нет.

Пылин шумно вздохнул. Всё это время он тактично молчал, суетился по хозяйству: плеснул в буржуйку метанчику, сгоношил что-то на стол.

Майор хлопнул себя ладонью по лбу.

– Совсем забыл! Я ж вам вот… привез… с Земли.

Он полез за пазуху, со стуком водрузил на стол бутылку коньяка.

– Ого, трехзвездный, – с уважением сказал Рогозин.

– Живем, товарищи! – потер ладони Пылин.

Шлюзовой люк распахнулся, в землянку, весь в курящихся миазмах, ввалился Стрекулов. В руках завернутые в ватник судки. В одном оказался быстрорастворимый борщ, в другом – синтетическая пшенная каша с сублимированной тушенкой.

Плеснули по титановым стаканчикам.

– Предлагаю тост! – Звонкий голосок майора сорвался от волнения. – За товарища… за товарища Сталина!

Гостю выделили отгороженный плащ-палаткой угол в землянке командира дивизии. Когда они остались одни, Рогозин подсел к замполиту.

– Послушай, майор, тут всякие слухи ходят… Вот ты давеча поднял тост за товарища Сталина. А у нас поговаривают, товарищ Сталин умер давно.

– Да вы что… вы! Что вы такое говорите! Да как вы?.. – Мальчишка задохнулся от возмущения.

Вскочил, зашарил ручонками в поисках кобуры с пистолетом. Гляди-ка, второй день замполитом, а замашки типично комиссарские.

– Успокойся, майор, что ты раскипятился? Ну, чего молчишь?

– Товарищ Сталин жив! – свистящим шепотом возвестил майор. – Товарищ Сталин жил, жив и будет жить!

– Да знаю я, знаю, – досадливо отмахнулся Рогозин. – Ты мне вот что объясни. Иосиф Виссарионович когда родился? Вот то-то и оно. У меня даже памятный знак имеется, в честь его двухсотпятидесятилетия. Где ты видел, чтоб люди так долго жили?

– Но это же Сталин! Сталин!! Вы что тут, на Марсе, совсем одичали? Да каждый школьник на Земле знает, что товарищ Сталин бессмертен. Стальная воля, ленинский дух! А успехи советской геронтологии? стволовые клетки!.. клонирование! Это как? Я вам удивляюсь, товарищ полковник, таких элементарных вещей не знать.

– Ну, вот вы нам и объясните, товарищ замполит, – примирительно сказал Рогозин. – Вечером на плацу. Для поднятия, так сказать, боевого духа и повышения сознательности бойцов.

Смотр проходил у восточного вала кратера Дю Мартере, перед выгрызенными в вечной мерзлоте траншеями. С тяжелым сердцем Рогозин в сопровождении полковых командиров, адъютанта Стрекулова, начальника штаба Пылина и вновь прибывшего замполита Громова шагал вдоль выстроенных рядов. Из двенадцати тысяч личного состава дивизии осталось от силы четыре, да и те производили впечатление скорей партизан, чем бойцов регулярной армии. Потрепанные скафандры, обшарпанные гермошлемы, разномастное оружие. Закатное солнце отражалось в зеркальных светофильтрах. Ветераны. Некоторые из них помнили еще битву за Великую северную равнину.

На пригорке остановились. Рогозин покосился на майора. Что мог сказать им этот мальчишка с Земли, который и пороха толком не нюхал?

– Товарищи! – срывающимся голосом начал майор. – Товарищи бойцы! Я только что с Земли… Земля с вами, товарищи! Земля надеется на вас. Земле нужен Марс. Земле нужны вольфрам, рений, уран. Враг, товарищи, не сдается. Враг силен как никогда. Тем крепче должен быть советский кулак. Как сказал товарищ Сталин…

Рогозин не слушал его. Он смотрел вниз на равнину Элизий, такую спокойную в закатных сиреневых сумерках, и думал, что завтра здесь всё изменится. Он вспоминал, как сорок лет назад ребенком бегал по марсианским лугам. Мама была еще жива и даже молода, гораздо моложе его нынешнего. Она брала его на руки, терлась шлемом о его шлем, ласково улыбалась ему. Как счастливы они были тогда!..

Когда майор закончил, Рогозин приказал полковым командирам разойтись по позициям, велел свите переключиться на отдельный канал.

– Вот что, замполит, поскольку ваше прибытие в батальон Власика не представляется возможным, советую вам вернуться на базу. Скоро здесь будет жарко.

– Но я хотел… я желал бы участвовать… Я офицер Ракетно-Космической Красной Армии, и я… В общем, разрешите присоединиться.

– Как хотите, – не стал возражать Рогозин. – Я вас предупредил. Что касается вашего транспорта и пилота, у меня есть несколько облученных. Я распоряжусь, чтобы их погрузили на «виллис». Надеюсь, вы не станете возражать?

– Нет, но…

– Вот и прекрасно, – перебил его Рогозин. – У вас есть близкие?

– Да, мама, сестра.

– Советую написать им. Другого случая может не представиться.

– Вы думаете…

– Я ничего не думаю, майор. Всё, свободны. Остальных прошу со мной в штаб.

По данным аэрокосмической разведки, немцы готовили массированное наступление сразу по двум направлениям: со стороны равнины Утопия и со стороны равнины Элизий. Линия фронта протянулась вдоль гор Ливия, отделявших равнину Исиды от плато Большой сирт и Тирренской земли, с лангами под столовыми горами Нилосирт на северо-западе и столовыми горами Непентес на юго-востоке. Дивизия Рогозина держала оборону кратера Дю Мартере, дальше отступать было некуда, разве что в горы.

К середине двадцать второго столетия противостояние двух общественно-экономических формаций достигло своего предела. Союзники не спешили открывать второй фронт, и советским войскам приходилось в одиночку сдерживать напор немецко-фашистского агрессора, неся значительные потери в технике и живой силе. Двухсотлетняя война, то затухая, то вспыхивая с новой силой, захватывала всё новые и новые плацдармы. Сначала Земля, потом Луна, теперь вот – Марс.

Еще с вечера Рогозин передал распоряжение командиру танкового полка, подполковнику Сванидзе, заправлять марсоходы горючим и загружаться боеприпасами под завязку.

– Вы хотите бросить их в лобовую атаку? – сипло спросил по отдельному каналу Сванидзе. – У меня осталось семь машин. Противник превосходит нас в десять раз, по самым скромным подсчетам. Это самоубийство.

– Без паники, подполковник. Оставишь неисправные машины на виду, а сам под покровом ночи отойдешь за вал, закопаешься в грунт. Перед наступлением немцы обязательно проведут метеоритную подготовку. Пусть думают, что выбили у нас всю бронетехнику. А когда они двинут танки, приблизятся на расстояние выстрела – в этот момент, но не раньше! – ударишь по ним с правого фланга. Понял, подполковник?

– Так точно. Разрешите выполнять?

– Выполняй. – Рогозин переключился на командира артиллерийского полка, подполковника Жилина. – Сколько у тебя орудий?

– Четырнадцать, – бодро отрапортовал тот. – Еще три в ремонте, думаю, к утру будут в обороне.

– Отлично, – похвалил Рогозин, а сам подумал: «Молодец Жилин! Сберег стволы до нужного момента, сейчас на них вся надежда». – Ты вот что, ставь их на прямую наводку, на вал.

– Как – на вал? – растерялся Жилин. – Да нас же первым танковым залпом сметут.

– И так, и так сметут, – спокойно сказал Рогозин. – Не первым, так вторым. Твоя задача в том и заключается, чтобы не дать им приблизиться на расстояние выстрела. Они начнут метеоритную подготовку и наверняка сразу двинут танки. Противник ведь как рассуждает? Пока эти иваны отсиживаются в землянках, мы подберемся танками поближе и ударим из всех башен. А мы им подарочек – под броню. Ты понял, Жилин? Главное – выбить как можно больше танков на подходе. Иначе нам всем хана!

Он отдал еще несколько распоряжений и только после этого спустился в свою землянку.

Не спалось, на душе было тревожно. Стрекулов ворочался в своем углу, беспокойно всхрапывал. На обшарпанном пластиковом столе дымила коптилка – гильза от снаряда с фитилем в сплющенном дульце.

Над столом висел старинный, набивший оскомину плакат – обязательный атрибут всех командирских землянок. Двухцветный, поделенный на две равные части по диагонали, он служил наглядным напоминанием того, как Земля заботится о Марсе. Верхняя, красная, часть изображала марсианский метанодобывающий завод и летящие к Земле танкеры. Надпись гласила: «Марс – Земле». Нижняя, синяя, часть изображала фонтанирующий как из рога изобилия поток каких-то непонятных белых предметов. Надпись гласила: «Земля – Марсу!» Что это за предметы, каково их назначение и, главное, куда они фонтанируют, Рогозину, родившемуся и выросшему на Марсе, было непонятно.

– Эй, майор, – негромко позвал он, – не спишь?

– Не сплю, товарищ полковник.

– А чего тогда лежишь так тихо?

– Вас боялся потревожить, товарищ полковник.

– А-а… – Рогозин прищурился. – Слушай, майор, а что это за белые штуки тут нарисованы?

– Где?

– Да вот хотя бы на плакате.

Громов выглянул из-за плащ-палатки.

– А, это… А вы разве не знаете, товарищ полковник?

– Что-то не доводилось встречать.

– Ну как же, – заволновался Громов. – Земля напрягается из последних сил, чтобы обеспечить вам, марсианам, максимум комфорта. Прекрасно понимая, в каких тяжелейших условиях вам приходится воевать и работать. Мы, так сказать, отрываем от себя лучшее. А вы говорите, что не знаете, что это такое. – В его голосе проскользнули нотки обиды.

Рогозин недоверчиво хмыкнул.

– Да вы присмотритесь, товарищ полковник, – оживленно продолжал Громов. – Это же мягкая мебель, диваны, кресла. Бытовые комбайны, домашние хлебопекарни. Соковыжималки…

– Соковыжималки? – спросил Рогозин. – А зачем?

– Сок выжимать. Свежий. Очень полезно для здоровья.

– Свежий сок выжимать? – повторил Рогозин. – Для здоровья полезно? – Он погладил себя ладонями по лысой голове. – И всё это, говоришь, Земля нам поставляет?

– Ну конечно! И в огромных количествах. Если честно, многие на Земле даже обижаются. Мол, на Марсе давно коммунизм, полное материальное изобилие, а мы…

Он встретился с взглядом командира дивизии, посмотрел на его изможденное лицо, всё в безобразных химических и радиационных ожогах, обвел взглядом убогую обстановку землянки.

– Так это что, – проговорил он, – нам всё врали про заботу Земли о Марсе? – Майор недобро прищурился. – Враги! Кругом одни враги! Троцкисты недобитые! – Он вскочил, нервно забегал из угла в угол. – Прав, трижды прав товарищ Сталин: чем ближе построение коммунизма, тем сильнее и острее классовая борьба!

Он распалял себя всё больше и больше, пока стало уж вовсе невмоготу. Тогда он схватил гермошлем, нахлобучил на голову и выбежал из землянки.

Вернулся он через полчаса, с ног до головы покрытый инеем, остывший и успокоившийся, и сразу лег спать.

За час перед рассветом Рогозин, так и не сомкнувший глаз, встал, осторожно, стараясь не шуметь, вышел наверх. Поднялся на вал, откуда равнина Элизий была видна как на ладони. Это было его любимое время суток, когда все, кроме часовых и, может, разведчиков, еще спят, а планета уже готовится к пробуждению. На востоке светлело. Кругом разливались прозрачные розоватые сумерки. Скоро, совсем скоро на горизонте появится крошечное белое солнце. Поднимется над рыжими дюнами, рассеивая легкий утренний туманец. Небо постепенно приобретет голубовато-фиолетовый оттенок, переходящий в красновато-розовый в зените…

– Не спится, Алексей Иванович? – К нему подошел Пылин, протянул папироску. – Вот и мне тоже.

Они вставили папироски в фильтры скафандров.

– Скоро начнется, – сказал Пылин. – Печенкой чую. Она у меня всегда перед радиационной атакой пошаливает.

Наступление началось на рассвете. Укрывшись в землянке, Рогозин ощущал, как вздрагивает земля от ударов вражеской метеоритной подготовки. Бух! Бух! Бух! С шорохом где-то что-то сыпалось. Трещали балки от прямых попаданий. Метались всполохи на экранах внешнего наблюдения. И продолжалось это уже с четверть часа.

С нарастающей тревогой Рогозин вслушивался: когда же заговорят пушки. Он не сомневался: именно сейчас, под метеоритным прикрытием, к ним полным ходом приближаются танки противника.

И вдруг… Банг! Банг! – вступила в дело артиллерия. Рогозин с облегчением перевел дух. Ай да Жилин! Ай да молодец! Выстоял – выжил.

– Внимание! – раздался в наушниках механический женский голос (Рогозин, как и положено по инструкции во время активных боевых действий, был в скафандре). – Радиационная тревога! Внимание! Радиационная тревога!

– Товарищ полковник, Алексей Иванович, – а это уже голос Стрекулова. – Фрицы ионизирующим излучением поливают. С орбитальных спутников!

Вот это было уже плохо, совсем плохо. Артиллеристам и без того не позавидуешь, а тут…

Банг! Банг! Орудия продолжали работать по танкам.

«Лишь бы Сванидзе не занервничал, не обнаружил себя раньше времени».

– Внимание! – снова механический голос, на этот раз с теплыми нотками. – Отбой радиационной тревоги! Отбой радиационной тревоги!

– Ну, замполит, – хлопнул майора по золотым нашивкам Рогозин, – теперь можно и наверх.

Кратер было не узнать. Всё было перерыто и исковеркано искусственным метеоритным дождем. Повсюду валялись обломки марсоходов и пушек, трупы артиллеристов. Но Рогозин лишь скользнул по ним взглядом (вечная слава героям, но сейчас не время для скорби) – и уже обшаривал через бинокль равнину Элизий.

А оттуда уже накатывал низкий, утробный гул, нарастал, давил на уши, отзывался слабостью в животе. Durchbruchwagen. Танки прорыва. Тигры. Шестьдесят тонн закаленной брони, тяжелого вооружения и электронных мозгов. Они шли клином, приземистые, тяжелые, желтые, хищные. Приближались быстро, слишком быстро.

– Расчет, к орудию! – Рогозин узнал отчаянный, странно охрипший голос лейтенанта Томина. – Кумулятивным по головной машине – товсь!

Заряжающий загнал снаряд в укладку, наводчик приник к прицелу, командир орудия дал отмашку:

– Пли!

Банг!

Башня марсохода подпрыгнула, оттуда вылетело пламя, но тут же погасло, задохнувшись в бескислородной атмосфере Марса.

Только теперь Рогозин увидел, что некоторые – жаль, совсем немногие – «Тигры» уже никуда не спешат – стоят, мертво уткнувшись пушками в грунт.

– Есть! Готов! Как мы ему!..

А лейтенант уже снова командовал:

– Кумулятивным по машине справа – товсь!

Интересно, сколько зивертов он получил? Пять? Шесть? Может, все десять?.. Хотя какая уже разница.

Рогозин покрутил на бинокле колесико, увеличивая дальность обзора. Поле боя рывком приблизилось. Желто-пятнистый танк, вздымающий гусеницами клубы рыжей пыли, на полном ходу задрал длинную пушку – окутался серым дымом. Тошнотный звук приближающегося снаряда застал, как всегда, врасплох. Ба-бах! Разрыв громыхнул где-то впереди, за кратерным кольцом. Недолет. Рогозин мысленно вытер испарину со лба. «Фу ты, черт! Сколько воюю, никак не могу к этому привыкнуть». Ему припомнились случайно услышанные слова одного артиллериста: «Такое ощущение, что вот сию минуту, не сходя с места, наложишь в штаны». Точнее не скажешь.

Рогозин еще увеличил дальность обзора. Ага, а вот и пехота с ракетными ранцами. Скачут, как блохи, маленькие, шустрые. Расстояние – почти шесть тысяч метров.

– Жилин, – распорядился он, – поднимай пулеметчиков на вал. Отсекать пехоту.

– Товарищ лейтенант, – вклинился заряжающий, – разрешите фугасом?

– Отставить фугас! – приказал Рогозин. – Из орудий бить только по танкам. Кумулятивными.

– Вы б ушли отсюда, товарищ полковник, – посоветовал Жилин. – Сейчас тут такое начнется! – И – по отдельному каналу: – Вы не обижайтесь, Алексей Иванович, мои ребятишки свое дело знают. Эх, жалко Томина, какой командир!

– Ладно, не ворчи, Жилин. Мне всех жалко. И лейтенанта, и тебя, и себя тоже. Ты это… еще пару залпов, и уводи орудия. Твои бойцы отлично потрудились. Пусть теперь другие немного повоюют.

– Есть отводить орудия, – сказал Жилин. И не удержался, добавил: – Только вы б, Алексей Иванович, и правда шли в землянку, от греха подальше.

«Погоди, Жилин, – мысленно отозвался Рогозин, – вот дождусь, когда Сванидзе ввяжется в бой…»

И тут, словно в ответ на его мысли, справа загрохотало, равнина покрылась цыпками разрывов. Невесть откуда, словно из-под земли (да так оно и было), выскочили «тридцатьчетверки» – заходя сбоку, выцеливали бортовую, не столь прочную, броню противника. «Тигры» замедлили ход, ворочали башнями, поводя вправо-влево усиками пушек… И вдруг – остановились в нерешительности, кое-где даже попятились, разворачиваясь.

Ага, не ожидали, гады!

Рогозин спустился в землянку.

Первая атака отбита. Пока передышка.

Надолго ли?

После второго Фобоса на связь неожиданно вышел Власик, которого Рогозин давно уже числил погибшим. Изображение на крошечном экранчике телефона подрагивало и шло зигзагами помех, но майора Рогозин узнал сразу. Его обвисшие щеки были обожжены, глаза лихорадочно блестели. Он был сильно возбужден, смеялся и сыпал скороговоркой.

– Ты не поверишь, полковник, это просто сон, видение, мечта. Да что там! Я бы и сам не поверил. А вот же он, вот!

Не сразу Рогозин понял, о чем это он. Только потом до него начало доходить, что майор случайно нашел схрон – один из полумифических складов, устроенных еще первыми поселенцами.

– Мы на него случайно наткнулись, – продолжал, захлебываясь от возбуждения, майор. – Нас и оставалось-то всего ничего, человек двадцать. А тут фрицы на самоходках давай нас из пулеметов поливать. Еле ушли. Я да Зинчук, капитан. Да еще парнишка один, Волотов его фамилия. По дороге богу душу отдал… От ран скончался. Сперва-то мы к Альбору пробирались, да слишком влево взяли. Там скалы, ущелья, поди разбери. Ну и вышли к горе. А там… чего только нет!

– Спросите его, есть ли там оружие. – Майор Громов стоял рядом и внимательно слушал.

– А оружие? – спросил Рогозин. – Есть там оружие? Боеприпасы? Фильтры для танков?

Власик засмеялся каким-то заливистым, истерическим смехом.

– Ты ничего не понял, полковник, – сказал он. – Здесь нет никакого оружия! Они не собирались воевать, те, что построили этот схрон. Знаешь, что я нашел в одном из контейнеров? Соски! Бутылочки для молока! Детские чепчики! Понимаешь? Говорю тебе, они не собирались воевать на Марсе. Они собирались строить города и рожать детей! Господи, какие же мы глупцы! Какие глупцы!

Тут уж Громов не выдержал, схватил микрофон:

– Что вы себе позволяете, майор? Немедленно прекратите это!

Власик отозвался:

– А это что еще за чучело? Полковник, что там у тебя за барышня?

– Это не чучело, – вспыхнул Громов. – И не барышня, как вы изволили выразиться. С вами говорит ваш замполит, майор Громов. С Земли, между прочим. Приказываю вам немедленно доложить боевую обстановку.

Власик захохотал.

– Мал ты еще приказывать майору Власику. Знаешь что, замполит, иди-ка ты в жопу со своими приказами. Эй, полковник, гони его в шею! Честно говорю. Одна морока с этими землянами. Эх, знать бы раньше!

Битва за кратер Дю Мартере продолжалась четыре дня. Четыре дня дивизия полковника Рогозина героически сдерживала натиск десятикратно превосходящего силами противника. Четыре дня подряд кратер поливали ионизирующим излучением, утюжили метеоритными атаками и пытались взять нахрапом. К исходу этого срока, в полночь, Рогозин получил приказ отходить в горы Ливия. Там дивизию ожидало переформирование, краткий отдых и переброска на север – в помощь генералу Рокожукову.

С тяжелым сердцем покидали они поле боя, засеянное обломками бронетехники и политое кровью товарищей.

А на рассвете в кратер вошли силы вермахта.

Двое в серых пропыленных скафандрах стояли на краю осыпавшейся траншеи, на восточном валу кратера, оглядывали оставленное русскими хозяйство. Один из них, низенький и толстенький, был майор ветеринарной службы, второй, высокий и сухой, – главный военный дирижер.

– Кто бы мог подумать, – сказал толстяк добродушно, – что у этих иванов было всего две батареи.

– Да, – густым басом ответил высокий, – никто.

Толстяк поковырял носком сапога бугорок, покрытый спекшейся коркой.

– Смотрите, Ганс, еще один русский офицер. Кажется, комиссар.

– Похоже на то, – сказал высокий, разглядывая золотые нашивки на обгоревшем клочке скафандра.

Толстяк смотрел на близкие горы Ливия.

– А все-таки признайте, – сказал он вдруг, – эти русские дрались, как настоящие герои. Что вы думаете, Ганс?

– Пожалуй, и тут вы правы, Дитер.

– А всё почему? – спросил толстяк и сам же ответил: – А всё потому, Ганс, что они слепо верят этой своей красной пропаганде о бессмертном Сталине. Чудаки, ей-богу! Им, беднягам, и невдомек, что Сталин уж лет сто как помер.

– Они об этом даже и не догадываются, Дитер.

– Вот-вот, стали бы они жертвовать жизнью за того, кто давным-давно обратился в прах.

Некоторое время они молчали.

– А я вот слышал, – заговорил спустя минуту дирижер, – что наш великий фюрер тоже… того…

– Тише! – зашипел на него ветеринар и быстро оглянулся. – Под трибунал захотели? И пришло же вам такое в голову!

Content

Парабеллум. СССР, XXII век. Война в космосе (сборник)
составитель Сергей Чекмаев

Майк Гелприн, Наталья Анискова Мой человек из СССР

1. Олег

2. Олег

3. Олег

4. Грета

5. Олег

6. Лаура

7. Олег

8. Олег

9. Олег

10. Олег

11. Лаура

12. Олег

13. Грета

14. Олег

15. Лаура

16. Грета

Юрий Бурносов Черные звёзды, золотое небо

Сергей Игнатьев Виски-фокстрот и Чиан-Ши

Татьяна Кигим В Америке секса нет

Пролог

Часть первая, в которой бойцов ждут совместные учения и буржуазные провокации

Часть вторая, в которой герой отправляется в самоволку, а из неофициальной беседы становится ясно, почему у советских гаишников нет электронных мозгов

Часть третья, в которой Родина сжимает стальной кулак

Часть четвертая, в которой Звезде Смерти наступает…

Эпилог

Игорь Вереснев Круиз «Дженнифер Энистон»

Сергей Волков «Домбай» и «Эрцог»

Альберт Гумеров В гостях у сказки

Михаил Лапиков Ведро с болтами

Юрий Погуляй След капеллана

Александр Сальников Кумачовая планета

Евгений Гаркушев Имя для эсминца

Константин Ситников 2142: Битва за Марс