Владимир Першанин

«Зверобои» против «Тигров». Самоходки, огонь!

Глава 1. Курская дуга, июль 1943 года

Танковый батальон с десантниками занял исходные позиции еще до рассвета. Батарея тяжелых самоходно-артиллерийских установок СУ-152, три машины с массивными рубками и шестидюймовыми орудиями стояли поодаль.

Самоходкам с их мощным вооружением предстояло поддерживать атаку танкового батальона. Командир СУ-152 с бортовым номером «04» младший лейтенант Чистяков был закреплен за первой танковой ротой, вторая машина – за второй, а командир батареи капитан Пантелеев находился в распоряжении комбата танкового батальона.

По-разному вели себя люди в этот последний час перед атакой. Танкисты и самоходчики, чтобы отвлечься от невеселых мыслей, копошились в своих машинах, проверяли механизмы, натяжение гусениц, протирали снаряды.

Десантники, которым предстояло наступать на броне, хорошо знали на третьем году войны процент боевых потерь во время танковой атаки. Он был очень велик. На бронетехнику обрушивался наиболее интенсивный огонь.

Пехотинцам, сидящим на танках, укрыться было негде. Покидать машины до определенного сигнала категорически запрещалось, а когда десант получал такой сигнал или, не выдержав, спрыгивал по своей инициативе, то непременно попадал под артиллерийский и пулеметный обстрел. Поэтому настрой десантников был мрачным. Они молча курили, изредка перебрасываясь отдельными фразами.

Капитан первой танковой роты Сенченко, напротив, был излишне возбужден. Он теребил подчиненных, что-то проверял, а сейчас в очередной раз подошел к самоходке Чистякова.

– Ты, Саня, поближе держись. Сам знаешь, какая у фрицев артиллерия. Да еще эти чертовы доты.

– Не бойся, не отстану.

– Бойся – не бойся, а драка будет знатная.

Оба лейтенанта, старший и младший, были чем-то похожи друг на друга, и даже волосы у обоих были светлыми. Только у Сани Чистякова белокурые, коротко стриженные, а у старшего лейтенанта Петра Сенченко торчал из-под танкошлема соломенный бело-рыжий чуб.

– Курнем еще по одной? – предложил ротный.

– Курнем, – без особой охоты согласился Саня.

Ночью он почти не спал, а во рту горчило от бесчисленного количества выкуренных цигарок и папирос. Завтрак, пшенку с мясом, разносили полчаса назад. Десантникам наливали по сто граммов с прицепом. Кое-кто закусывал, но большинство отказывались, следуя давней солдатской мудрости – идти в бой с пустым брюхом.

Танкисты и самоходчики не пили. Водка притупляла реакцию, уменьшая и без того невеликие шансы выжить в бою. Саня невольно зевнул. Не потому что хотелось спать, просто нервы не выдерживали напряжения самых тяжелых минут перед атакой.

Началась артподготовка. Не сказать, чтобы слишком мощная – бои на Курской дуге шли уже вторую неделю. Их масштаб и ожесточенность, пожалуй, превосходили даже Сталинград. Под раскаленным июльским солнцем столкнулись в гигантской схватке сразу несколько армий и с той, и с другой стороны.

Люди, напряженно ждавшие сигнала к атаке, оставались до этого дня в резерве. Сегодня наступил их черед. Позади равномерно ухали гаубицы, вели огонь тяжелые минометы. Отступающие сумерки осветили десятки огненных стрел. Заработали «катюши», и вой летящих реактивных снарядов перекрыл на несколько минут все остальные звуки.

Пронеслись тройками десятка полтора штурмовиков Ил-2 в сопровождении истребителей. Впереди взрывались авиабомбы, затем ракеты, а когда штурмовики на третьем заходе открыли огонь из авиапушек и пулеметов, в небо взвились зеленые ракеты – сигнал атаки.

Тронулись танки с десантом. Механик-водитель самоходки Чистякова старший сержант Лученок не торопился, двигатель работал на холостых оборотах. Он ждал, когда «тридцатьчетверки» наберут ход, а еще наблюдал за машиной капитана Пантелеева, которая стояла на месте рядом с Т-34 командира танкового батальона.

Тимофей Лученок был по возрасту старше всех в экипаже Чистякова. За последние месяцы, пока лечился в госпитале под Челябинском, комплектовался самоходно-артиллерийский полк, а затем находились в резерве, старший сержант успел отвыкнуть от войны. Что такое танковая атака и чем она обычно кончается, он знал как никто в экипаже.

Начал воевать еще в декабре сорок первого, на легком Т-26, затем на «тридцатьчетверке», дважды успевал выпрыгнуть из горевших машин. Накопил немалый опыт и одновременно заряд раздражения. Никогда не ожидал на гражданке, что в танковых сражениях несут такие потери, горят заживо, а слова о том, как «летели наземь самураи под напором стали и огня», казались не очень умной насмешкой. Может, самураи и летели, но горят знаменитые «тридцатьчетверки» хорошо и напора пока не получается.

– Двигай помалу, – скомандовал Чистяков. – Чего ждешь?

– Успеем… Вон, Пантелеев пока на месте стоит и танковый комбат тоже.

– Будем ждать, пока нас в задницу не подтолкнут?

Механик скрежетнул рычагами, самоходка тронулась с места. Штурмовики впереди продолжали обстреливать немецкие позиции. С земли, навстречу им, тянулись трассы зенитных 20-миллиметровок и крупнокалиберных пулеметов. «Тридцатьчетверки» увеличили ход. Лязгание множества гусениц сливалось с ревом моторов, заполняя все вокруг сплошным грохотом.

– Рвутся, как голые на бабу, – бурчал Лученок. – Мы же их не догоним.

Наводчик Коля Серов вытирал с лица пот, вглядываясь вперед. Уже рассветало. Виднелась бугристая степь с островками кустарника и кучками деревьев. Заряжающий Вася Манихин напряженно замер. На чумазом лице сверкали белки глаз. Над головами пронеслись в обратную сторону штурмовики и сопровождающие их истребители.

– Отбомбились, отстрелялись за пять минут. Все, победили фрицев. Можно водку пить.

Бурчание механика все больше раздражало Чистякова, но он смолчал. Лученок был опытным специалистом, да и по отзывам тех, кто его знал, в бою держался уверенно. Затрещала рация. Саню вызывал командир батареи Пантелеев:

– Все в порядке?

– Пока да, – отозвался младший лейтенант. – Фрицы, кажись, огонь открыли.

– Удачи. От коробочек не отставай.

Рация замолчала. Десять танков впереди, пока еще полная рота, на быстром ходу описывали зигзаги, уходя от первых, выпущенных издалека, снарядов. Может, передовые позиции раздолбили? Врезали по ним хорошо.

– Есть один, – негромко проговорил наводчик Коля Серов.

Впереди колыхались языки огня. Через несколько минут прошли мимо горевшей «тридцатьчетверки». Башенные люки были открыты. В сторонке сидели двое танкистов и наблюдали, как огонь все сильнее охватывает машину. Со стороны могло показаться странным. Сидят двое, как зрители, и ждут, когда взорвется танк с двумя другими ребятами из экипажа. Боятся к машине подойти?

Страх наверняка присутствовал, но сделать они ничего не могли. Скорее всего были контужены, а метаться и что-то предпринимать (даже если бы хватило сил) не имело смысла. Горящую машину они потушить все равно бы не сумели. Уходить в тыл танкисты тоже не торопились. Сидели и чего-то ждали. Возможно, санитаров, а может, прощались с товарищами, не сумевшими выбраться из подбитого танка.

Рванули боеприпасы. Башня «тридцатьчетверки» сковырнулась на землю, жгутом взвился язык пламени. Остальные танки вели беглый огонь из пушек. Не слишком эффективный. Скорее «для поддержки штанов», как бы выразился комбат Пантелеев.

На быстром ходу и виражах целиться трудно, но и останавливаться для точного выстрела, даже на секунды, опасно. Однако беспорядочная стрельба и пулеметные очереди придавали экипажам уверенность. Пехота уже спрыгнула с брони и бежала, невольно сбиваясь в кучки. Их подгоняли командир десантной роты и взводные.

Над передовой линией немецких траншей висела пелена дыма и пыли, что-то горело. По ней хорошо прошлась артиллерия и штурмовики. Но в разных местах уже сверкали орудийные вспышки, неслись разноцветные пулеметные трассы. Набирал силу минометный обстрел, который не так опасен для танков, как для пехоты.

Уцелевшие артиллерийские наводчики вытащили наверх свои цейсовские перископы, и с закрытых позиций летели гаубичные снаряды. Они вели отсечный огонь, подняв целый частокол взрывов, сквозь который предстояло прорваться.

Снаряды немецких «стопяток» были опасны для танков в случае прямых попаданий. Но кроме этих гаубиц вели огонь шестидюймовые дальнобойные орудия. Фугасы весом сорок с лишним килограммов взрывались с оглушительным грохотом, вздымая фонтаны земли, сметая деревья и целые островки кустарника.

Их осколки с легкостью могли перебить гусеницу, а на небольшом расстоянии проломить боковую броню. Но если гаубичный огонь был не слишком прицельным и многое зависело от случайности, то уцелевшие противотанковые пушки калибра 75 миллиметров били довольно точно, выпуская десяток снарядов в минуту.

Пока им мешала целиться дымная пелена и разрывы гаубичных снарядов, но когда «тридцатьчетверки» выйдут на прямую видимость, танкам придется туго. Чистяков уже хорошо различал эти вспышки. Дернулся и остановился танк метрах в двухстах впереди.

– Дорожка! – хрипло скомандовал Саня.

Лученок мгновенно затормозил, и Коля Серов с короткой остановки сделал первый выстрел. Самоходка сорвалась с места, в открытый люк вылетела дымящаяся гильза. Заряжающий Вася Манихин уже дослал новый снаряд, а следом гильзу с мешочками пороха.

– Надо осколочными. Ты колпачок свинтил? – спросил Чистяков.

– Нет, – нащупывая крепкими мускулистыми руками новый снаряд, отозвался Манихин. – Ты же не сказал.

– Следующий – осколочный.

– Ясно.

Самоходку резко встряхнуло. Радист Костя Денисов слетел со своего места. Наводчик Серов ударился головой о казенник орудия.

– Мать его… так и убить могут.

– Гаубичный фугас сработал.

Лученок гнал на полной скорости. По броне что-то лязгнуло, машину снова тряхнуло. Механик заложил вираж, следом другой.

– Поздновато ты крутнулся, едва снаряд не словили, – чертыхался старший сержант Серов. – Гляди вперед.

– А я куда гляжу? – огрызнулся второй старший сержант экипажа, механик Лученок, который считал себя главным в экипаже после командира.

Шарахнули фугасом еще по одной вспышке. Можно сказать, наугад. А когда перезаряжали орудие (всего-то десяток секунд), отчетливо разглядели в капонире «гадюку», длинноствольную приземистую пушку, калибра 75 миллиметров.

– Быстрее! – заревел на заряжающего Тимофей Лученок. – Щас влупит.

Но «гадюка» ударила в Т-34, вырвавшийся вперед. Угодила точно в башню, мгновенно полыхнул кумулятивный заряд. Машина задымила, но рывками продолжала двигаться. Немецкие артиллеристы, зная, что с русским танком покончено, уже вели ствол по горизонтали, прямо в самоходку Чистякова.

– А-а-а, блядво! – в отчаянии кричал кто-то из экипажа.

Но бывший рабочий колхозной мельницы Вася Манихин, привыкший кидать четырехпудовые мешки, с такой же легкостью и быстротой уже загнал в ствол вслед за снарядом гильзу. Коля Серов, не дожидаясь команды, рванул спуск.

Напряжение было так велико, что младший лейтенант Чистяков даже не услышал грохота выстрела, который глушил в железной коробке весь экипаж. Зато взрыв услыхали все. Фугасный снаряд (Манихин не успел крутнуть колпачок) прошел над щитом низкой усадистой пушки и взорвался в дальнем углу капонира, подняв гору взрыхленной земли, каких-то обломков. Взлетело чье-то укороченное тело с растопыренными руками.

– Амбец котенку!

«Тридцатьчетверки» расстреливали и давили все подряд. Немец, стоя на одном колене, выстрелил в танк из гранатомета. Удар надорвал гусеницу и срезал, как жестянку, подкрылок. Перезаряжать свое оружие фриц не стал и схватился за автомат. К траншее приближались десантники.

Несмотря на то что танки уже хозяйничали в траншее, из разных концов велся сильный огонь. Большинство немецких пулеметов были хорошо защищены: укрыты в небольших дотах или бронеколпаках. Некоторые пулеметные гнезда были накрыты двумя-тремя рядами шпал.

Десантники падали один за другим. Кроме пулеметных очередей продолжали густо сыпаться мины. Большинство пехотинцев из усиленной десантной роты залегли, не добежав каких-то ста шагов. Самые отчаянные ворвались в траншеи, там началась рукопашная схватка.

«Тридцатьчетверка», перемахивая через траншею, обвалила переднюю стенку и сползла кормой вниз. Отполированные до блеска гусеницы бешено вращались, но машина застряла наглухо, задрав носовую часть. К ней уже подбирались трое немцев с минами в руках. Командир танка, развернув в их сторону башню, выстрелил из пушки. Снаряд прошел над головами.

Они сумели прилепить к борту магнитные мины, похожие на сковородки с ручками, и сразу бросились убегать. Выскочили двое танкистов, сорвали одну из мин. Из-за поворота траншеи по ним ударили из автомата, парни свалились рядом с гусеницами.

Попытались встать, оба тяжело раненные, но взорвалась мина, добив танкистов, и сразу загорелся двигатель – мину прилепили в уязвимом месте. Из горящего танка выбрались механик и стрелок-радист. Оба контуженые, обожженные, они сумели отбежать, прежде чем взорвался боезапас.

Самоходная установка к траншее не приближалась. Бороться с пехотой была не ее задача. Но и наблюдать за схваткой в траншее младший лейтенант не мог. Посчитают трусом.

– А ну, дави вон то гнездо! – кричал Чистяков, показывая на двойной ряд шпал, присыпанных землей и утыканных для маскировки ветками, под которыми прятался крупнокалиберный пулемет.

Тимофей Лученок не слишком рвался к траншее, опасаясь мин и того, что машина весом сорок пять тонн сползет, если обвалится земля. Правой гусеницей, не обращая внимания на непрерывно работающий пулемет, он навалился на перекрытие, раздавил его. Чувствуя, что край траншеи начинает сползать, ушел в сторону.

Впереди, дернувшись, остановилась еще одна «тридцатьчетверка». Снаряд размолотил сразу несколько колес, сорвал гусеницу. Успели выскочить только механик и заряжающий.

Через считаные секунды следующий снаряд врезался в броню огненным шаром. На борту словно вырос огненный куст. Брызнули раскаленные добела осколки металла, крупные искры. Машина загорелась. Языки огня выбивались из пробоины, открытого люка, откуда высунулась чья-то рука и тут же исчезла.

Танковый батальон уже миновал передовую траншею. Пехота продолжала бой, трещали выстрелы, взрывались гранаты, слышались крики и мат. На той стороне траншеи застыла еще одна «тридцатьчетверка». Механик, надрывая поврежденный двигатель, уводил машину в низину, стремясь избежать нового попадания.

Несколько танков замедлили ход. Командир батальона, майор Швыдко, шедший позади, забыл о рации и, высунувшись по пояс, махал пистолетом, разевая рот. Видимо, кричал на подчиненных, которые его все равно не слышали.

– Чего орет? – пожал плечами Коля Серов. – Если поторопить своих надо, то двигай сам вперед. Полководец долбаный!

– Не майорское это дело – батальон вести, – выругался Тимофей Лученок, который очень не любил горластое начальство, не раз посылавшее его в лобовые атаки.

Чтобы не отстать от других, танкового комбата обругал и заряжающий Вася Манихин:

– Пузо отрастил, как только в люк пролезает?

Снова заработала рация. Словно услышав, что речь идет о начальстве, вышел на связь командир батареи самоходок капитан Пантелеев.

– Саня, пушечный дот на левом фланге видишь?

– Пока нет.

– Разуй глаза. Там орудие калибра «восемьдесят восемь» установлено. Полевые и танковые пушки дот не берут. Приказ – уничтожить. Ох, бля, куда он их гонит!

Последние слова были обращены скорее всего к пузатому комбату, чьи танки прорвали передовую позицию. Теперь он пытался как можно быстрее развить успех. Но атака захлебывалась, несмотря на крики майора и пистолетные хлопки.

Взорвалась еще одна «тридцатьчетверка». Скорее всего ее ударили крупным калибром из дота на левом фланге, про который говорил Пантелеев. Она за минуту превратилась в груду горящих, разбросанных детонацией обломков.

– Экипаж погиб и пикнуть не успел, – выразил сочувствие Вася Манихин. – Глянь, труп как горит.

– Мы не хуже жариться будем, – отозвался Тимофей. – Вся одежка, даже исподнее, насквозь промаслены.

Чистяков показал направление. Самоходка тронулась с места, и в ту же секунду рядом прошел снаряд. Такие вещи скорее чувствуешь, чем слышишь. Грохот взрывов и выстрелов заглушал все остальные звуки, но толчок спрессованного воздуха ощутил весь экипаж. Не дожидаясь команды, Тимофей Лученок, развернувшись, шел к островку березняка.

Никудышное укрытие. Но экипажу отчасти повезло, что перед молодыми деревьями образовалась небольшая промоина. Следующий снаряд просвистел, как огромная коса, смахнул пяток мелких берез и прошел в метре над рубкой.

– Они не отстанут, – пробормотал наводчик Серов и оказался прав.

Два снаряда, один за другим, прилетели следом, но низина и невысокая грива защитили машину. Один снаряд врезался в землю, другой снес еще пару-тройку берез, пропахал борозду и закувыркался неподалеку от самоходки.

– Восемьдесят восемь миллиметров, – определил Чистяков, глядя на облепленную влажной землей бронебойную болванку, от которой шел пар. – Нашу броню насквозь пролупит.

– И чего делать? – спросил снизу Тимофей Лученок.

– Разворачивай машину стволом к доту.

Угол горизонтального обстрела их орудия был невелик, меньше пятидесяти градусов. Чтобы поймать этот угол, Лученок осторожно, на малых оборотах повернул машину. Но немецким артиллеристам в бетонной коробке было не до них. Они поймали в прицел две 122-миллиметровые гаубицы, которые спешно везли тягачи, и расстреляли их с расстояния километра четырьмя выстрелами.

Одну гаубицу развалило на части, вторую перевернуло. Рядом горел гусеничный тягач, другой сумел уйти. Через минуту подбили танк, вырвавшийся вперед, остальные попятились, продолжая вести огонь.

– Похоже, пушечный дот тут не один, – всматриваясь в бинокль, пробормотал Чистяков. – Точно. Вон, дальше еще один торчит. Ну, дай бог нам со своим хотя бы справиться.

Тщательно прицелившись, выпустили снаряд, но промахнулись. Вторым попали, однако расстояние было великовато и фугас бетонную стенку не пробил. Зато 88-миллиметровые орудия обоих дотов подбили еще одну «тридцатьчетверку».

Танкисты набросили трос и потащили поврежденную машину в укрытие. В их сторону густо сыпались мины и реже – снаряды. Пушка из дота выбила заднее колесо и порвала гусеницу и без того покореженного танка. Оборвался трос. Следующий снаряд ударил неподвижную машину в борт, она сразу задымила.

Чистяков, отодвинув наводчика, ловил в прицел серый короб и черное прямоугольное отверстие амбразуры. Выстрелил и попал в стену. Облачко цементной пыли окутало дот.

– Далеко, – сказал Серов. – Метров восемьсот, не меньше.

– Нормально. Целиться лучше надо, – подал голос Лученок.

Ему очень не хотелось покидать это укрытие. Хоть и не слишком надежное, но хоть отчасти защищающее машину. Особенно нижнюю часть, где размещался сам механик вместе с радистом.

– Надо подойти ближе, – согласился с наводчиком Чистяков. – Тимофей, гони вон к тому бугру.

– Вы что там возитесь? – снова затрещала рация голосом комбата Пантелеева. – Не видите, как танки горят?

– Сближаемся с целью, – четко ответил Саня.

– Быстрее!

Старший сержант Лученок гнал, выписывая зигзаги, выжимая из двигателя все, что можно. У небольшого бугра остановился.

– Далековато, – прикинул расстояние Чистяков. – Давай по низине еще метров двести. Оттуда наверняка достанем.

– Там же открытое место, – возмутился механик.

Но, постоянно бурча и жалуясь, Тимофей команды выполнял четко. Только сжал челюсти, с тоской представляя, что произойдет, если им врежут в лоб. Самоходка шла на скорости сорок пять, двигатель ревел по-сумасшедшему. Скорость была выше максимальной. Радист Костя Денисов, недоучившийся студент, сполз на дно, вцепившись пальцами в рацию. Снаряд из дота ударил вскользь, отрикошетил от брони. Самоходку встряхнуло с такой силой, что одна гусеница подскочила, а внутри загремели какие-то железяки. Саня понимал, что второй раз немцы ударят точно.

Расстояние не превышало четырехсот метров. Их спас умелый вираж механика и толстая бортовая броня. Спасибо конструкторам, что не пожмотились, как это обычно бывает, и не уменьшили толщину бортовой брони. Снаряд пропахал 75-миллиметровую плиту, оставив оплавленную борозду.

Саня не попал в амбразуру. Но удар мощного фугаса отколол кусок бетона и встряхнул дот куда сильнее, чем немецкий снаряд самоходку. Экипаж действовал, как слаженный механизм. Пока Манихин молниеносно забрасывал новый снаряд в ствол, Лученок пронесся с десяток метров и тормознул в нужную секунду.

Чистяков выстрелил и снова угодил повыше амбразуры. Откололась уже целая глыба, а по бетонной стене побежали трещины.

– Добивай, командир! – орал весь экипаж.

Третий фугасный снаряд довершил дело. Снесло болтавшийся на куске арматуры бетонный ком, а в черном провале амбразуры полыхнуло пламя. Место было открытым. Понимая, что оставаться здесь дальше нельзя, Чистяков приказал двигаться к доту, чтобы осмотреться и решить, что делать дальше.

Из траншеи, защищавший дот, с флангов и тыла выскакивали солдаты в серых френчах и бежали к сосновому перелеску. Кто-то пальнул на ходу из гранатомета, отстучала одна, вторая пулеметная очереди, но связываться с бронированной громадиной немцы не рискнули.

Под бетонной плитой остался чешский пулемет «Зброевка» на треноге с торчавшей из казенника лентой. С ходу обогнули дымившийся дот и наткнулись на легкий бронетранспортер, в который грузили минометы. Полугусеничная машина рванула с места как пришпоренная. На задний борт карабкался один из минометчиков.

Чистяков хотел врезать с ходу, но обстоятельный механик резко остановил машину. Вездеход, делая отчаянные виражи, уходил на скорости под шестьдесят. Снаряд взорвался с перелетом, метрах в пяти. Но этого хватило, чтобы выбить левое переднее колесо и проломить радиатор, защищенный тонкой броней.

Из дверей и грузового отсека выскакивали минометчики и бежали к островку деревьев. Пулемета на СУ-152 не было, а тратить снаряд на рассыпавшуюся кучку фрицев Чистяков не захотел. Слишком малый запас, всего двадцать штук. Часть уже израсходовали, а что будет впереди – неизвестно.

Коля Серов, у которого имелись свои счеты к немцам (пропали без вести старший брат и отец), высунулся из люка и торопливыми очередями из автомата пытался догнать убегавших. Диск вылетел за минуту, но все пули прошли мимо. Умудрившийся выбраться из своего закутка, Костя Денисов выпустил семь пуль из нагана. Тоже промазал и удивлялся:

– Я же хорошо целился. И зачеты всегда сдавал.

– Мазилы, – оценил действия стрелков старший сержант Лученок и неторопливо вылез наружу. – Упустили целое отделение.

Осмотрели дот. От взрыва шестидюймового фугаса сдетонировали снаряды внутри. Левую боковую стену разломило. Из полуметровой трещины выбивался дым и языки огня. Вынесло одну из створок бронированных ворот, через которые вкатывали пушку. Из дымящейся темноты, подсвеченной пламенем, несло запахом тлеющего тряпья и горелого мяса. Подивились полутораметровой толщине стен и гордо пришли к выводу, что, кроме их 152-миллиметровки, никто бы дот не осилил.

Длинноствольную пушку калибра 88 миллиметров сорвало со станка, виднелись тела мертвых артиллеристов. Искать трофеи здесь было бессмысленно, все перемололо взрывом, догорали какие-то обломки, разбитые снарядные ящики. Зато в перевернувшемся бронетранспортере обнаружили два исправных миномета, которые пытались вывезти дисциплинированные расчеты.

Ствол пулемета над кабиной погнуло, и он никуда не годился. Перевернувшаяся машина придавила водителя до пояса. Он тяжело и прерывисто дышал, тоскливо глянул на русских и снова закрыл глаза.

Тимофей Лученок внимательно осматривал самоходку. Сане стало неудобно, что он таращит глаза на разбитую вражескую технику, и тоже присоединился к механику. Оба по очереди потрогали рваную щербину на броне, затем Тимофей заглянул под гусеницы и сказал, что машина в порядке. Младший лейтенант вспомнил, что надо доложиться командиру батареи.

Связь барахлила. Сквозь треск ничего слышно не было. Приказав радисту продолжать вызывать комбата, Чистяков взобрался на крышу самоходки и стал разглядывать лежавшее перед ним поле. Там дымились или горели пять-шесть танков. Три машины заползли в неглубокий овражек и куда-то стреляли. Еще две «тридцатьчетверки» укрывались за кустарником. Движения вперед не наблюдалось, пехота тоже залегла.

В разных местах поднимались фонтаны гаубичных разрывов, били минометы. Нечасто, но давая понять, что могут ударить и сильнее. Саня спрыгнул вниз. Он не знал, что делать. Идти вперед? А где это «вперед»? Если понес серьезные потери батальон «тридцатьчетверок», а там двадцать одна машина, то что сделает его самоходка? Пусть с усиленной броней и мощным орудием, но вполне уязвимая для большинства немецких пушек.

Денисов наконец связался с командиром батареи и передал трубку младшему лейтенанту. Выслушав доклад, что дот уничтожен, подбит бронетранспортер и захвачены в качестве трофеев два исправных миномета, Пантелеев сказал, что Саня молодец. И тут же сообщил, что третья самоходка на правом фланге вышла из строя.

– Сгорела? – вырвалось у Чистякова.

– Вышла из строя, – повторил комбат.

Объяснил, что он уходит на правый фланг, а центр и левая сторона остаются за экипажем младшего лейтенанта. Впереди еще укрепления, должны подвезти гаубицы, но их пока нет. Особенно мешает пушечный дот. Снаряды «тридцатьчетверок» его не берут, а бьет оттуда тоже пушка «восемь-восемь».

– Сам знаешь, какая это гадина.

И помолчал, ожидая реакции младшего лейтенанта. Чистяков прекрасно понимал, к чему клонит Пантелеев. Никто с дотом справиться не может, а у младшего лейтенанта с его геройским экипажем это получается хорошо. Саня молчал, настороженно затихли его подчиненные.

Снова повторять лобовую атаку он просто боялся. Что, их самоходка крайняя? Разбили один дот, теперь двигай прямо на орудие другого. Чудес на свете не бывает. Раз повезло, а второй раз влепят снаряд, и сгорят они к чертовой бабушке. Фрицы стрелять умеют, да еще как!

– Чего молчишь, Сан Саныч? Или не понял боевую задачу?

– Я уже одну выполнил. Даже снаряд в борт словил.

– Машина на ходу? – изменил тон Пантелеев.

– Так точно.

– Тогда слушай следующую задачу. Присмотрись получше. Дот перед холмом торчит, там где кустарник. Видишь?

– Вижу.

– Свяжись с командиром танкового батальона Швыдко. Будете действовать вместе. Он в курсе, рядом со мной стоит.

– Я роту Сенченко поддерживаю. Что, теперь весь батальон?

– Давай, давай, – поторопил его Пантелеев.

Прежде чем капитан отключился, Саня попросил его связаться со снабженцами и подвезти снаряды.

– У меня всего восемь огурцов осталось.

– Свяжусь. Дуй к овражку, обсудите все с комбатом.

Связь оборвалась. Чистяков, как и всякий командир машины, хитрил. Снарядов он загрузил сверх нормы, оставалось еще штук пятнадцать. Но дело было не в боеприпасах.

– Кто везет, того и запрягают, – мрачно подвел итог разговора старший сержант Лученок.

Хотел сказать что-то еще, но Чистяков его перебил:
– Двигай к танкистам.
Майор Швыдко, небольшого роста, пузатый, с Саней разговаривал, как со своим ординарцем. Наверное, несмотря на неказистый вид пользовался у начальства авторитетом. На груди висели два ордена, в том числе новенький, сверкающий алой эмалью «Отечественной войны 2-й степени». Две медали «За боевые заслуги» также подтверждали, что майор – заслуженный командир.

«За что ему «Отечественную войну» повесили? – желчно рассуждал Саня. – Мы же почти три месяца в обороне стояли?»

Швыдко объяснял задачу отрывистыми фразами, таким тоном, словно отчитывал Чистякова и весь его экипаж. И даже дергался, перетаптываясь в своих яловых сапогах, туго обтягивающих толстые икры.

– Понял? – добавлял он в конце каждой фразы. – Понял? Мы тебя поддержим огнем, а ты солому не жуй и броском вперед. Наши орудия дот не возьмут, тут работа для твоей мандулины.

– Гаубицы, – сжав губы, поправил Саня.

– Грамотный, – похвалил его Швыдко. – Вот и дуй вперед, а то меня комбриг уже заколебал. Потери большие, самоходы прижухли. Не рвутся в бой.

Чистяков понял, что говорить с заслуженным майором больше не о чем, но все же попросил:

– Пару танков хоть дайте. Я же не могу в одиночку. Весь огонь на меня.

– Пехоту дам, – после паузы сделал одолжение орденоносец. – Десант на броню.

Десант, человек двенадцать пехотинцев, облепили рубку. Чистяков, усаживаясь на свое место, кипел от злости. С минуту отмалчивался, потом показал неизвестно кому кукиш. Может, майору Швыдко, а может, комбату Пантелееву.

– Хрен вам, герои сраные. Сами решим, что делать. Трогай, Тимофей.

Чистяков понимал, что майора теребят. Наверное, грозят снять его блестящие ордена и сулят всякие неприятности. Батальон понес потери, гробить его до конца Швыдко не хочет. Кем тогда командовать?

Самое разумное – дождаться артиллерии, возможно, авиации, и лишь затем продолжать наступление. Но над майором висит грозное «давай!», и он, не став спорить, выбрал выгодный для него вариант. Танки будут много и часто стрелять. Самоходная установка с грозным прозвищем «зверобой» добавит грохоту своим шестидюймовым калибром, а там, глядишь, подоспеет артиллерия.

Единственное, за что можно было уважать майора, он не гнал на верную смерть оставшиеся танки своего батальона. Пусть сначала попробует расхлебать ситуацию самоходка с ее толстой броней, устрашающей пушкой и слишком независимым младшим лейтенантом-сопляком.

Но Саня Чистяков не был сопляком. Он уже хватил войны, будучи артиллеристом, и хотя на самоходной установке воевал первый день, кое-что уже понял. Механик Лученок гнал машину назад к разбитому доту и не задавал вопросов.

– Эй ты, герой, – зашипела рация голосом Швыдко, – направление не перепутал?

– Выполняю задание, – коротко ответил Чистяков и приказал радисту Денисову больше не отзываться.

– А если Пантелеев? – усомнился тот.

– Он нам что, поможет твой Пантелеев?

– Вот так, – ухмыльнулся Тимофей. – Слухай командира, студент.
Остановив машину неподалеку от все еще дымившегося бронетранспортера, Чистяков приказал сержанту, командиру пехотинцев, принести один миномет и загрузить его на трансмиссию.
– Мины в корзинах, вон там. Принесите штук тридцать.

Вместе с Лученком и Серовым быстро обсудили дальнейшие действия. На листке бумаги (какая уж тут карта!) проложили ломаный маршрут, ведущий к доту у подножия холма. Получался крюк километра два.

Неизвестно, на какие сюрпризы можно нарваться по пути, но прямая атака была бы обречена. За спиной, на поле взорвался один из горевших танков, сдетонировал боезапас. Несколько «тридцатьчетверок» вели огонь, но высовываться не рисковали. Видимо, майор Швыдко от них этого не требовал.

Толку от такой поддержки было мало. Снаряды падали с перелетом в полста метров и больше, иногда фонтан земли и дыма поднимался рядом с дотом. Но даже прямое попадание ничего бы не изменило, а массивная заслонка амбразуры была закрыта на три четверти.

Отрезок пути, метров шестьсот, прошли по низине, не обращая внимания на взрывы мин. Знали, что существенной опасности для хорошо бронированной самоходки они не представляют.

Среди воронок лежали тела убитых бойцов. Видимо, какой-то пехотный командир вел свою роту или батальон, но угодил под мины. Тимофей выписывал виражи, стараясь не наезжать на тела. Некоторые без ног или рук, с разорванными животами, в изодранных клочьями гимнастерках и шароварах.

– Мясорубка, – прошептал Коля Серов. – Их целая батарея долбила. А я ведь воевал в пехоте… полтора месяца.

– Повезло как утопленнику, – отреагировал Тимофей. – В самоходы попал. Радуйся.

Трое раненых сидели, привалившись к обрывчику. О помощи они не просили, видели, что машина с десантом торопится в сторону вражеской обороны. Просто проводили самоходку тоскливым взглядом, от которого Сане стало не по себе.

Немецкий наблюдатель засек машину и передал координаты на батарею. Мины посыпались градом. Низина была хорошо пристреляна, и через минуту взрыв ударил едва ли не под гусеницами. Затем грохнуло, словно кувалдой, по крыше рубки. Десантники молотили прикладами и кулаками по броне. Чистяков высунулся в люк.

– Сворачивайте отсюда, – кричал сержант, командир отделения. – У меня одного наповал уложило, второй ранен. Перебьют всех!

Раненному в плечо парню помогли слезть. В помощь оставили еще одного бойца. Саня уже понял свою ошибку – слишком увлекся, надо сворачивать. До конца низины им не дадут доехать. Мина либо угодит в трансмиссию, либо порвет гусеницу, не говоря о десанте, который уже уменьшился на три человека.

Поднялись наверх. Здесь оказалось открытое место, и вскоре засвистели болванки легких противотанковых пушек. Стреляли издалека, но довольно точно. Снаряд врезался в верхнюю часть рубки, отрикошетил. От сильного удара у Коли Серова потекла из носа кровь.

– Нам бы только до того гребешка добраться, – бормотал Тимофей Лученок. – Доберемся…

Он крутил громоздкую машину, бросая ее из стороны в сторону, и Чистяков в очередной раз подумал, что с механиком им повезло. Глухой шлепок он расслышал сквозь рев шестисотсильного мотора. С таким звуком бронебойная болванка ударяет в живую плоть.

У гребня на минуту остановились. Так и есть, прямым попаданием убило десантника. Рубка была забрызгана кровью. Сержант кричал, что экипажу сидеть под прикрытием брони хорошо, а вот у него уже двоих наповал убило.

– Пулеметчика разорвало. С сорок второго воюет, мой первый помощник. Вон лежит… был человек, две половинки остались, и пулемет вдребезги.

– Не ной, – сплюнул Чистяков. – Возле тех кустов вас высадим. Установите миномет и выпускайте все тридцать мин по доту. Главное, чтобы больше шума и дыма. Умеет кто минометом пользоваться?

– Ты бы раньше спросил, когда этот самовар сюда втаскивали, – огрызнулся сержант. – Разберемся как-нибудь.

До островка краснотала добрались без приключений, высадили десантников. Чистяков прикидывал оставшееся расстояние. До серой, врытой в землю коробки оставалось метров семьсот. Можно попробовать и отсюда. Но понадобится минимум три-четыре точных попадания. А это значит, без пристрелки не обойтись.

– Бодяга получится. Провозимся – сами под огонь попадем. Надо ближе подойти, – вслух решил он.

– Надо! – кричал и кивал головой наводчик Коля Серов с заткнутыми ватой ушами. На скулах застыли потеки спекшейся крови.

– Тимофей, гони через поле. Встанем у тех деревьев и раздолбаем гада.

Механик уже устал бурчать, да и спорить было не о чем. Сунули их прямо в пасть, теперь только на удачу надейся. Поле было нескошенным, трава вымахала на метр с четвертью. Высота самоходки два с половиной метра – хоть какое-то прикрытие.

– Я слышал, снаряды в густой траве вязнут и взрываются, – подал голос Костя Денисов.

– В институте об этом узнал? – поинтересовался механик.

– Нет… от ребят слышал. Еще на курсах.

– Умные там у вас люди учились. Тогда нам и бояться нечего.

Десантники уже вели огонь из миномета. Толку получалось мало, но некоторые взрывы поднимались рядом с дотом. Когда тронулись, набирая скорость, Коля Серов, хоть и оглохший, но с цепким кошачьим зрением, выкрикнул:

– Глянь, командир! Там в капонире у дота пушка… или две. Не подпустят они нас.

Обычное дело. Такие мощные доты обязательно защищают с флангов. Или минируют подходы (пока Бог спасал), или ставят легкие пушки. Неизвестно, чем бы все закончилось, но вынырнули, как из-под земли, две «тридцатьчетверки». Они тоже шли к доту с фланга и вели беглый огонь. У них боезапас вчетверо больше, можно палить, не считая зарядов.

Откуда они взялись, кто их послал, раздумывать было некогда. Тимофей Лученок, как приказано, гнал вовсю, бросая машину из стороны в сторону. Но две пушки с торчавшими из капониров стволами вели огонь в основном по «тридцатьчетверкам», так как именно танковые снаряды рвались рядом с ними и представляли наибольшую опасность.

– Дорожка! – закричал Чистяков, увидев, как дернулся и застыл подбитый танк.

С места шарахнули по капонирам раз и другой. Там поднялась плотная завеса дыма. И остановившийся танк, и тот, который продолжал движение, долбили позиции обеих пушек. Самоходка остановилась в трехстах метрах от дота, зайдя почти с тыла.

– Щас мы тебя, – шептал Вася Манихин, баюкая снаряд в своих мощных ладонях.

Позади рвануло. Оглядываться времени не было, но уцелевшая пушка продолжала вести огонь. Пришлось истратить фугас на нее, а Вася уже бросал в открывшийся казенник новый снаряд.

Фугас врезался в боковину серой коробки, брызнули куски бетона. Еще один! Рвануло у основания. Не совсем точно, но тоже неплохо. Загнали в ствол очередной фугас, но выстрелить не успели. Лученок дал резкий задний ход.

– Минеры, вон в траве! Делайте что-нибудь.

И продолжал резво отступать. Не так просто было сковырнуть этот чертов дот. Вроде сумели пробиться, потеряв несколько десантников. Раздолбали с помощью танкистов две противотанковые пушки. Но бежали по глубокой, незаметной в траве траншее пять-шесть немецких саперов и пехотинцев с минами и взрывчаткой.

Ударили из гранатомета. Попали 30-миллиметровой гранатой в массивную орудийную подушку. Только это и спасло. Граната так себе, смотреть не на что, но кумулятивная. Метров с семидесяти вполне могла прожечь броню. Саня, высунувшись, стрелял быстрыми очередями из ППШ, не видя в траве цели. Вылез с пистолетом Коля Серов, несколько раз пальнул.

Эту кучку с гранатометом отогнали, возможно, кого-то зацепили. Но с тыла набегал опытный сапер с миной в руке. Рисковал, но отделение головой отвечало за дот, обязанное защищать его до последнего с флангов и тыла. Поэтому, рискуя, бежал дисциплинированный унтер, протягивая, как подарок, магнитную мину-сковороду большой мощности. Знал, сволочь, что пулемета у громоздкой русской самоходки нет.

Выручили танкисты. Открыли огонь сразу из обоих пулеметов, смахнули геройского сапера и начали утюжить траншею. Серов навел пушку. Всадили в дот три фугаса подряд.

Проломили метровую дыру, бетонный короб перекосило, пошел дым. А из задней двери, пригибаясь, убегал расчет. Догонять их не рискнули – мало ли что там, впереди. Тем более нет пулемета.

А «тридцатьчетверка» застряла поперек траншеи с порванной гусеницей. Вращая башней, вела огонь из пушки и пулемета, разгоняя остатки гарнизона. Когда подогнали самоходку поближе, Саня увидел в люке ротного Петра Сенченко. От радости, что выжили, раздолбали бетонный гроб, кинулись обниматься.

– Я ж тебя вызывал, – сказал с укором младший лейтенант. – Положено вместе действовать, а ваш майор меня в одиночку послал.

Прозвучало с обидой, едва не слезливо. Но Саня, мгновенно поправившись, лихо заматерился:

– Но мы и сами кое-что умеем. Разбили дот к ядреной фене. Вам, конечно, спасибо. Обложили бы нас минами.

А старший лейтенант Петр Сенченко, тоже оглушенный, объяснял, размахивая руками:

– Мы вначале не рисковали дальше двигаться. Потери слишком большие. А потом видим, ваш десант мины на немецкие пушки сыпет, а вы уже к доту приближаетесь. Решили не оставлять вас. Рванули, пользуясь суматохой. Правда, еще один танк потеряли и моему гусеницу перебили.

– Майор, что ли, вас послал?

– Нет, сами.

Осмотрели разбитый дот, второй за сегодняшний день. Отсюда хорошо просматривались подходы. Длинноствольное орудие «восемь-восемь» не давало танкам высунуться. В развороченных капонирах находились две разбитые 50-миллиметровые пушки. Вроде калибр небольшой, но ее кумулятивные заряды и снаряды с вольфрамовым сердечником прошибали броню «тридцатьчетверок» за полкилометра, а подпустив ближе, прошили бы и самоходку с ее броней в семь с половиной сантиметров.

В сгоревшем танке из роты Сенченко погибли двое ребят из экипажа. Один получил сильные ожоги, пока вытаскивал товарища. С него сорвали тлеющий комбинезон и бинтовали обожженную спину и руки.

Экипаж младшего лейтенанта Чистякова время зря не терял. Принесли в качестве трофеев автомат, несколько ножей, консервы и две фляжки чего-то спиртного. В первую очередь охотились за часами, но сумели найти лишь двое наручных часов, остальные были разбиты. Те, которые получше, торжественно вручили Чистякову.
Хозяйственный механик Лученок сменил свои изрядно побитые сапоги на трофейные, почти новые. Притащил также куртку, которую подстелил на сиденье. Кое-что досталось и танкистам Сенченко.
Минут через двадцать прикатил майор Швыдко с оставшимися танками. Долго рассматривал развороченный дот. Чистякову в знак одобрения лишь кивнул, а общался лишь со своим ротным Сенченко. Похвалил его за решительность, вроде невзначай поинтересовался трофеями. Танкисты знали натуру своего комбата, подарили ему «парабеллум» и выкидной нож.

– Часов не было, что ли? – рассматривая вороненый пистолет, спросил Швыдко.

– Поразбивало взрывами, – объяснил Сенченко.

– Взрывами, значит. Ну-ну…

Саня Чистяков, задетый, что майор не оценил риска, с которым действовал его экипаж, и ни словом не обмолвился о разбитом доте, отстегнул с руки часы.

– Возьмите. Вам нужнее. Будете со своими сверять.

Дело в том, что у Швыдко имелись часы, а у Сани не было. Решил отдать демонстративно. Бери, крохобор, если одних мало! Но Швыдко, внимательно оглядев младшего лейтенанта, который не выглядел простачком, небрежно отмахнулся:

– Оставь себе. Обойдусь.

И снова заговорил с Петром Сенченко. Затем подтянулась пехота, заняли позиции. Удивлялись толщине стен приземистого дота и с уважением поглядывали на самоходку с ее массивным орудием.

– Хорошо лейтенант сработал.

– Стены полтора метра, а он их насквозь!

– С такой пушкой можно воевать.

И тоже полезли за трофеями. Пехота, не настолько избалованная, как танкисты, довольствовалась малым и не искала чего-то особенного. Порылись в капонирах, нашли несколько удобных котелков с плотными крышками, подобрали ножевые штыки, уцелевшие гранаты. Некоторые сменили ботинки на добротные немецкие сапоги, забрали прорезиненные плащ-палатки – незаменимая вещь, когда идет дождь.

Получилось, что позиция возле дота стала местом сосредоточения пехотного и артиллерийского полков, танкового батальона. Вот-вот должен был приехать командир дивизии, чтобы принять решение, что делать дальше. Подошла самоходка капитана Пантелеева. Саня обрадовался ему, как родному, едва не кинулся обнимать. В последнюю секунду сконфуженно опустил руки, но капитан хорошо понимал его состояние.

Обнял Чистякова сам, хлопнул по спине.

– Молодцы, ребята! Рассказывай, как воевали.

Саня торопливо доложился. Сказал, что машина классная, а пушка проламывает эти бетонные гробины, только брызги летят. От души похвалил механика:

– От фрицевских снарядов на виражах, как на мотоцикле, уходили. Две штуки поймали, но броню они не пробили. Во, гляньте, какие щербины остались!

Спохватившись, младший лейтенант похвалил и наводчика Колю Серова, а заодно и остальных. Потом спросил, что случилось с третьей самоходкой.

– Подкалиберным врезали, – коротко отозвался Пантелеев. – Наводчик погиб, пожар потушили. Заряжающий сильные ожоги получил, в санбат отправили. Ремонтников ждут. Так что мы с тобой пока двумя машинами действовать будем.

Подошел майор Швыдко.

– Маленько повоевали, – небрежно подвел он итог. – Первую линию прорвали, но потери большие. На артподготовку столько снарядов извели, а немецкую артиллерию подавить не сумели. Мои орлы их пушки добивали. Твоя самоходка тоже малость помогла.

Про уничтоженные доты не сказал ни слова. Пантелеев странно посмотрел на толстого комбата, двинул челюстью.

– Значит, и Чистяков пострелял? Я ему задание давал доты из строя вывести. Попал хоть в цель?

– Попал, кажись, – после паузы отозвался майор.

– Слава богу, что хоть сейчас это заметил. А то я думал, наши самоходки никуда не годятся.

– Ничего машины, и пушки у них сильные.

– И ребята в них неплохие, – оставил за собой последнее слово капитан Пантелеев. – Не хуже твоих орлов.

Подъехал на джипе командир дивизии, все вытянулись, козырнули. Подполковник лет тридцати пяти, командир пехотного полка как старший по должности доложил обстановку.

– Людей в строю сколько осталось? – спросил комдив.

– Триста семьдесят активных штыков. Убитыми почти две сотни потеряли и триста с лишним раненых отправлены в санбат. Много тяжелых от минометного огня.

– Пополняй роты за счет тыловиков. Хватит им отсиживаться. А у тебя, Швыдко, как дела?

– Пять машин сгорели, шесть подбиты. С ними зампотех с ремонтниками занимается. В ротах осталось девять танков.

– Почему только девять? – въедливо спросил полковник-комдив, по возрасту старше всех других. Наверное, еще в Первую мировую воевал. – А свой танк забыл? Или ты в атаку не ходишь? Вроде запасного игрока.

– Десять, – поправился Швыдко. – В атаке всегда вместе с батальоном. За ночь постараемся часть машин восстановить.

– Думаю, что наступать придется вечером, пока немцы не опомнились. Впрочем, надо еще связаться с артиллерией.

Затем полковник пошел к доту. Командиры следовали за ним. Осмотрел рваное отверстие. Спросил Пантелеева:

– Ваша работа?

– Так точно. Командир СУ-152 Чистяков постарался. Отличился парень. Два дота во взаимодействии с танкистами разбил.

– Значит, берут ваши снаряды эти укрепления?

– Берут. Только бить надо с малого расстояния. Метров с пятисот, не больше.

Комдив посмотрел на младшего лейтенанта Чистякова.

– Не страшно было?

– Страшновато. А куда деваться? Их пушки 88-миллиметров за километр наши танки выбивают.

– Бывает и за полтора, – поправил его полковник. – Нормально сработали.

Потом командиры удалились на совещание. Связывались с более высоким начальством, что-то решали.

– Неужели снова вперед погонят, – уныло рассуждал заряжающий Вася Манихин. – Посмотрите, что внизу творится?

Все невольно оглянулись. Застыли подбитые и сгоревшие танки, полевые пушки, сопровождавшие пехоту. Воронки, большие и мелкие, испятнали землю, как язвы. Горел березовый перелесок, что-то густо дымило в овраге. И множество мертвых тел: россыпью, поодиночке, а на открытых полянах и буграх навалены пулеметным огнем едва ли не грудами, вплотную друг к другу.

– Командир полка сказал, что они двести человек потеряли, – рассуждал Вася Манихин. – А здесь раза в два больше лежит… если не в три.

– Так кроме полка саперы наступали, – объяснял Коля Серов, – десантники из танковой бригады, связисты. Да мало ли кто еще.

– Этому командиру полка и сбрехать недолго, – сказал Тимофей Лученок, не любивший всякое начальство.

– Не похож он на болтуна, – возразил Саня Чистяков. – Мужику лет под сорок, наверное, с рядовых начинал. Да и какой смысл обманывать?

– А какой смысл всю войну людей на пулеметы в лобовую гнать? Чтобы звезд побольше нахватать?

– Ладно, помолчи, Тимофей. Пойдем получше самоходку осмотрим. А ты, Костя, связывайся с тыловиками. Снарядов почти не осталось.

День близился к вечеру, и все мечтали лишь об одном. Хоть бы дали спокойно прожить эту ночь. После долгих согласований наступление перенесли на утро. Оказалось, попал под бомбежку артиллерийский полк и понес большие потери. Требовалось пополнить людьми и переформировать роты пехотного полка, в котором, по существу, остался один полноценный батальон. Срочно ремонтировали поврежденные танки.

– Слава богу, – вздыхал заряжающий Манихин. – Хоть пожрем по-человечески да поспим. А завтра…

– С утра опять под снаряды, – усмехался Тимофей Лученок. – Ох, и в заваруху мы попали…

И справа и слева продолжали бухать взрывы и орудийные выстрелы. Слышался треск пулеметов. Но стрельба понемногу затихала. В сумерках подъехал «студебекер» со снарядами и полуторка-заправщик. Старшина привез термос остывшей каши, махорку и водку.

Ужинали двумя экипажами вместе с комбатом Пантелеевым. Его приглашал к себе майор Швыдко, но он отказался. Выпив по одной и второй, оживленно обсуждали прошедший бой. Потом возбуждение разом спало, всех потянуло на сон.
О завтрашнем дне не думали. До него еще целая ночь.

Глава 2. Первый круг войны

Саня Чистяков закончил в сорок первом десять классов. Последний год доучивался в вечерней школе и одновременно работал в МТС. Семья была большая, трое девок и двое ребят, но отец сумел дать всем образование: кто семь классов закончил, кто – десять, а старшая сестра Таня уже работала учительницей в школе.

Саня хотел поступать в горный институт, стать геологом или полярником. Для глухого села Коржевка, расположенного в глубинке Ульяновской области, в сорока километрах от райцентра, звучало это непонятно и даже смешно. Полярник! Додумался! Тех, кто в летчики рвутся, еще более-менее понимали. О «сталинских соколах» фильмы чередой выходили, в газетах портреты, форма шикарная.

Директор МТС сказал так:

– Не дури, Санька! Ты специалист хороший, я тебя не отпущу. Подавай документы в сельхозтехникум на механическое отделение. Мастером станешь, а со временем и заместителем у меня. Что, плохая должность? Или родное село навозом воняет?

– Нормально воняет, – ответил Саня. – То бишь пахнет.

– Вот и правильно.

Съездил в райцентр, сдал документы и вскоре получил ответ, что зачислен на первый курс. Можно было и порадоваться – ура, студент! Но через день началась война, и уже к вечеру едва не половина мужиков получила с нарочным повестки из райвоенкомата. Когда их только выписать успели!

В понедельник прощался с друзьями и соседями, которым дали сутки, чтобы решить все дела, а 24 июня явиться в военкомат. Черный был понедельник для Коржевки, да и для остальных деревень в округе.

Хоть и не слишком грамотный народ жил в селе, но те, кто постарше, поняли сразу, война будет тяжелой и долгой. Людей, которые повидали жизнь, нельзя было обмануть хвастливыми фразами о сказочной мощи Красной Армии и о том, что победим врага малой кровью на его территории.

Маленькую Финляндию пытались пригнуть. Разбили собственную морду в кровь, поморозили и погубили в недолгой бестолковой войне сотни тысяч мужиков. А немец уже всю Европу под себя подмял, шапками его не закидаешь.

Директор МТС – по масштабам района номенклатура важная. Забрали бы Саню вместе с ровесниками в первые же дни на фронт. Ему еще зимой военкоматовский капитан предлагал поступить в военное училище. Отказался, сославшись на большую семью. Теперь, когда шел массовый призыв, могли с ходу сунуть на передовую. Но директор МТС из некоторых соображений выбил ему бронь. Во-первых, хороший специалист, а во-вторых, имел прицел выдать за Саню свою младшую дочь.

Жениться Саня не рвался, да и директорская дочка не слишком нравилась. Но как бы то ни было, а до весны сорок второго работал в МТС, чинил для фронта автомашины, трактора. Перед Новым, сорок вторым годом забрали на фронт отца.

Думали, не возьмут, сорок шесть лет стукнуло. Но подбирали мужиков и старше. Мать голосила по нему, как по мертвому. Вначале отец пытался успокоить ее, затем, не выдержав, закричал:

– Ты чего меня заживо хоронишь! Вернусь я, будь уверена. На кого вас всех брошу?

Мать примолкла, чтобы не пугать младших детей, но хорошего ничего не ждала. Те, кого призвали летом, словно в омут провалились. Пришло сколько-то писем из эшелонов и учебных лагерей, затем тишина. Уже в конце осени стали поступать казенные бумажки, а в них сплошь «пропал без вести» и реже – «погиб смертью храбрых, защищая социалистическую Родину». По селу снова пошел вой, как во время проводов.

– Сгинули наши мужики!

Сосед по улице, Афоня Осьмуха, вернувшийся с Финской войны без ноги и с повернутыми мозгами, скакал на костыле и кричал на все село:

– Мы еще дадим германцу! Финнов одной левой били, а фашистов и подавно раздавим. Заманим подальше и штыками в жопу до Берлина погоним.

– А чего же сейчас не гоним? – насмешливо спрашивали у придурка.

– Новую армию собираем.

– А где же старая, которую на парадах показывали?

– Геройски отступает.

Участковый хмуро предупреждал Осьмуху:

– Язык-то придержи. Доболтаешься…

Вызывало недоумение (и кусочек надежды) большое число мужиков, пропавших без вести. Где же они? Догадывались, что часть людей попала в плен. А остальные? О том, что в немецкий плен угодили только в первый год войны три миллиона бойцов, известно ничего не было. О таком и подумать не могли. В сводках Информбюро все выглядело приглаженно.

Коротко сообщалось об оставленных городах, много говорилось о героических делах Красной Армии, приводились сказочные данные о немецких потерях: убитых фрицах, уничтоженных танках и самолетах. Получалось, что германцам и воевать уже нечем, а они все шли дальше и дальше на восток.

В декабре село всколыхнула весть о разгроме немцев под Москвой. Репродуктор не умолкал днями напролет, сообщая о нашем стремительном наступлении. За сорок с лишним верст пробилась сквозь снег подвода из райцентра, привезли кипу газет с фотографиями замерзших и убитых немецких солдат, разбитой техники.

Бодрым был тон тех сообщений. Куда уж там Гитлеру нас одолеть, если еще в ноябре 28 бойцов из дивизии Панфилова за день раздолбали из противотанковых ружей и гранатами два десятка танков! А во время декабрьского наступления счет шел уже на сотни танков и самолетов, а зарвавшихся фрицев вгоняли в землю целыми дивизиями и корпусами.

Много было указов о награждениях. Смелых летчиков, танкистов и прочих славных бойцов. Но больше всего расхваливали полководцев. С фотографий газет смотрели сытые генералы, обвешанные орденами – когда только заслужить успели! Их снова награждали, повышали в должностях, казалось, война повернулась к победе.

Но в засыпанной снегом глухой деревне Коржевка настроение у людей было подавленным. Чего там эти победы, когда мужья и сыновья пропали! И подступил извечный спутник войны – голод. Муку уже мешали с лебедой, хлеба не хватало, давно исчез сахар. Пока выручала картошка, которая родила каждый год исправно.

Но уже бабы из бедных семей повадились ночами ходить на скотомогильник, рубили, кромсали куски от лошадиных туш, собирали завонявшиеся бараньи головы – все пойдет, если нет лучшего.

Семья Чистяковых жила более-менее сносно. Саня получал паек, успел сделать кое-какие запасы отец перед уходом на фронт. Но молоко разбавляли водой, жидкую похлебку заправляли ложкой подсолнечного масла и хлебали, заедая рассыпающимся от травы хлебом.

Все это можно было терпеть. Но несколько месяцев не приходило писем от отца, погиб сначала один, затем второй двоюродный брат. И родному, младшему братишке Феде исполнилось шестнадцать. Уже поставили на учет, и военком говорил с ним как со взрослым мужиком, о героях-добровольцах, предупреждал, что он уже почти призывник. Хоть завтра собирайся и дуй на войну вместе с другими подростками.

Саня считался под крылышком у будущего тестя, но с женитьбой дело не продвигалось. А в селе бабы, потерявшие сыновей, открыто и зло поддевали его:

– В тылу, в тепле хочешь отсидеться!

Сгоряча хотел было пойти в военкомат, подать заявление. Но мать, едва не на коленях, умоляла подождать, не торопиться.

– И так заберут. Успеешь еще этой войны хлебнуть.

Так и получилось. Весной сорок второго выдыхалось наше наступление от Москвы. Немцы нанесли сильный контрудар, продвигались к недавно освобожденному Харькову. Бои шли тяжелые, стали снимать бронь со специалистов. Получил повестку и Саня Чистяков. Устроили скромные проводы, а морозным мартовским утром шагал он в райцентр вместе с несколькими пьяненькими парнями, кому подошел срок призыва.

Некоторым было всего лет семнадцать. Наверное, в военкомате рассчитывали, пока призовут, пока подучат, мальчишки подрастут и успешно заменят выбывших бойцов.

Парни, в отличие от Сани, которому исполнилось девятнадцать, были возбуждены, хорошо выпивши и заверяли друг друга, что фрицам ряшку начистят.

– Дадим жару гадам! – обнимал Саню соседский паренек, совсем еще мальчишка с тонкой цыплячьей шеей.

– Дадим, Юрок, – отвечал Саня.

А на душе было тяжело, тоскливо, и водка не брала. Нет писем от отца, сколько близких ребят уже пропали, и не видать этой войне конца.

Учитывая образование, Александра Чистякова хотели направить в военное училище. Но фронту требовались артиллеристы, и Саня попал в учебный артиллерийский полк, расположенный под Саратовом. Когда распределяли по учебным батареям, земляк посоветовал:

– Ты, грамотный, просись в гаубичную артиллерию. Те, кто на малых пушках воюют, на фронте долго не живут. У немцев много танков, вот их и бросают под главные удары.

Чистяков пропустил совет мимо ушей. Хитрить он не умел, да и настроение было такое, что просить о чем-то начальство желания не возникало. Все воюют, пришел и его черед. Не все ли равно, куда пошлют?

Неожиданно сработала справка о том, что он является студентом техникума, хотя ни дня в нем не учился. Однако капитан из строевой части штаба обратил внимание на справку, десятилетнее, редкое по тем временам, образование, и вместе с группой других парней Саня попал в учебный дивизион 122-миллиметровых гаубиц. Тяжелая артиллерия считалась важной штукой, брали сюда ребят грамотных, физически крепких.
Запомнилась огромная холодная казарма человек на двести и ранние подъемы в темноте. Затем следовала километровая пробежка в гимнастерках, физзарядка, уборка казармы и завтрак. В столовую быстро научились ходить строевым шагом с песней:
Артиллеристы, Сталин дал приказ,

Артиллеристы, зовет Отчизна нас!

Из многих тысяч батарей

За слезы наших матерей,

За нашу Родину – огонь, огонь, огонь!

Слова настраивали всех на боевой лад. Пели от души (скорее орали), но такие песни чем громче поют, тем больше все довольны, особенно начальство. Не просто так, а сам товарищ Сталин дал приказ, и батарей сотни тысяч, и мстить они будут фашистам так, что только брызги полетят.

Разгоряченные, забегали в столовую, рассаживались на положенные места. Здесь возбуждение спадало. Кормежка в тот период была слабой, не зря существует выражение «голодное Поволжье». Впрочем, сытно нигде тогда не было.

На завтрак давали кашу-размазню, обычно овсянку или ячку, изредка пшенку. Раза три в неделю выдавали по небольшому кусочку сливочного масла или соленого сала. Сало было выгоднее, так как в дивизионе служило довольно много татар, которые первое время свинину не ели – религия не позволяла. Но затем и они привыкли, голод не тетка, заставит что угодно проглотить.

Выручал горячий чай, небольшая порция сахара, ну и хлеб. После двух кружек чая в желудке появлялось что-то вроде сытости. Правда, через короткое время снова хотелось есть, и обеда ждали с нетерпением, стараясь не думать о пище.

Занятия сначала проводились на ближнем полигоне. Из-за Волги дул пронизывающий ледяной ветер, и морозы казались куда сильнее, хотя Саратов, считай, почти юг. Спасало только движение. Все делали быстро, передвигались бегом.

Традиции русской артиллерии всегда славились. Уже в первые дни новичкам рассказали, как успешно действовала батарея Раевского в битве при Бородино, как несколько месяцев морские орудия отбивали атаки французов и англичан во время Крымской войны. Ну и конечно, политработники вовсю старались, рассказывая о боевых делах артиллерии, громившей фашистов. Хвалили 122-миллиметровую гаубицу М-30, образца 1938 года, посылающую снаряды на двенадцать километров, а также тяжелые шестидюймовки МЛ-20, которые били на семнадцать километров и, по словам политработников, сметали любые вражеские укрепления.

Большинство бойцов учебного гаубичного дивизиона были ребятами грамотными, закончившими семь-десять классов, некоторые успели повоевать и пришли из госпиталей. К учебе относились серьезно, да и атмосфера в дивизионе была дружелюбной, а внешним видом его личный состав выделялся среди других.

За плохо почищенные ботинки, неопрятные, кое-как закрученные обмотки или грязные подворотнички доставалось, прежде всего, от своих. Батареи делились на взводы и отделения, а отделение – это, считай, одна семья. Делили поровну полученные из дома харчи в посылках, иногда скидывались, покупали еду подешевле на рынке. Но все было дорого, денег хватало на кислую капусту, мелкую вареную картошку и семечки, так приятно пахнувшие подсолнечным маслом.

С новыми орудиями ознакомили лишь на плакатах, а учебными пособиями служили старые гаубицы образца 1910 года с деревянными, обшитыми железом колесами и короткими стволами. Такие пушки Саня не раз видел в кинофильмах о Гражданской войне. Весили они полторы тонны. Это без передка и зарядного ящика, в так называемом боевом положении.

Гаубица могла вести огонь на девять километров, а снаряды весили двадцать два килограмма. Правда, скорострельность оставляла желать лучшего, 4–5 выстрелов в минуту, так как заряжание было раздельным. Сначала забрасывали в казенник снаряд, а затем гильзу с мешочками пороха.
Первые месяцы о боевых стрельбах и речи не шло. Учили теорию ведения огня с закрытых позиций, старательно постигая новые для себя термины. Для всех расчетов гаубиц не хватало. Использовались деревянные макеты.
Лошадей для их транспортировки, конечно, не выделяли. Роль тягловой силы исполняли сами бойцы. Когда оттаяла земля, тренировались рыть капониры – укрытия для орудий и расчета. Пока не выроешь капонир, обеда не жди. Обычно укладывались в назначенное время и с чувством выполненного долга вышагивали в столовую, конечно, со строевой песней.

Обеды были немного сытнее за счет жидкого супа и все того же хлеба. Ну а каши доставалось, как и утром, по три-четыре ложки. Правда, в виде добавки иногда ставили миску с крупно нарезанной жирной каспийской селедкой. Куски расхватывали мгновенно. Кто опаздывал, получал голову или хвост. Съедали с аппетитом, не оставляя костей.

На сколько была рассчитана учеба, толком никто не знал.

– А вы не торопитесь, – говорил старшина. – Туда всегда успеете попасть. Учитесь лучше окапываться, земля – главная защита. Только на нее вся надежда.

К этим словам относились снисходительно. Старшина – старик (уже под сорок), ему только прятаться. А главная надежда, конечно, на свое орудие, на мастерство. Гаубичный снаряд расшибает любой танк, достанет врага в блиндаже, а шрапнель или картечь положит атакующую цепь мордой в землю.

Привезли несколько гаубиц М-30 калибра 122 миллиметра, которые раньше видели только на плакатах. Недели две весь дивизион старательно изучал новое орудие, которое произвело на всех большое впечатление.

Это была вполне современная гаубица с хорошим прицелом, удлиненным стволом и колесами на резиновом ходу. Никакого сравнения с куцей старой пушкой образца 1910 года, у которой ствол был не длиннее откатника. Правда, весила она на тонну больше, но в полтора раза была выше начальная скорость снаряда, что значительно увеличивало поражающую силу.

– С такой штукой можно фашистов громить, – воскликнул кто-то из молодняка.

Но боец постарше, уже повоевавший, не выдержав, резко ответил:

– Видели бы, сколько их на дорогах перевернутых да разбитых при отступлении осталось.

Нельзя сказать, что особый отдел или политработники усиленно преследовали за неосторожно сказанные фразы, но лучше было язык не распускать. За подобные «пораженческие» высказывания, случалось, крепко прорабатывали на комсомольских собраниях, иногда вызывал к себе особист. Поэтому лейтенант, командир взвода, не желая неприятностей, сразу прекращал ненужные разговоры.

– Меньше болтайте. Кончай перекур, стройся.

И продолжались занятия.

Двенадцатого мая 1942 года началось мощное наступление войск Юго-Западного фронта под командованием известного военачальника времен Гражданской войны маршала Тимошенко. Планы строились грандиозные. Разгромить 6-ю немецкую армию, освободить Харьков и в корне изменить всю обстановку на южном крыле фронта.

Поначалу все развивалось вроде нормально, войска продвинулись на 50 километров. По радио и в газетах сообщалось об успешных боях, все ждали новой победы, как под Москвой.

Сане Чистякову запомнилось, что именно в эти дни дважды провели учебные стрельбы боевыми снарядами. Батарея неплохо поразила цели, бойцы получили благодарность и увольнительные в город на несколько часов.

Начистились, подшили чистые воротнички и отправились на танцы. Здесь он познакомился с девушкой. Звали ее Аля, симпатичная, темноволосая, немного старше Сани. Потанцевали, пошли гулять. Девица вела себя свободно, шли, болтая о разной всячине, потом присели на траву у речки, целовались.

Через пару дней встретились снова. Ребята постарше помогли ему купить в военторге бутылку розового портвейна и конфет.

– А вдруг она откажется? – сомневался Саня, который опыта общения с женским полом не имел.

– Ты че, дурак, что ли? Кто же насухую свидания устраивает? Выпьет девка, разомлеет, а ты не теряйся.

Так и получилось. Пришли на знакомое место, выпили, ели конфеты, снова целовались. Когда Саня попытался раздеть Алю, она со смехом оттолкнула его:

– Ишь чего захотел! А вдруг забеременею? Женишься на мне?

Саня распалился до того, что готов был обещать, что угодно.

– Женюсь, – решительно ответил он.

Поверила ему Аля или смеялась насчет женитьбы, но все у них получилось.

– А ты еще совсем мальчонка, – прижималась к нему Аля. – Первый раз у тебя…

– Почему первый?

– Ладно, не пыжься, – гладила его подружка. – Все хорошо.

Занимались любовью едва не до утра. В полк Чистяков возвращался через забор. Старшина его отсутствие заметил, но лишь предупредил:

– Смотри, патрулю не попадись.

– Никак нет, – во весь рот заулыбался парень.

Встретились еще раз-другой. Саня ходил гордый. У него появилась женщина, ну а если что, он и женится на Але. Девчонка симпатичная, ласковая. Но любовь закончилась быстро и неожиданно. Когда Саня появился у ее дома в очередной раз, Аля вышла из калитки и вдруг заявила:

– Ты, Саша, больше не приходи.

– Обиделась за что-то? – не понял он.

– За что обижаться? Мы не дети, я сама согласилась. Поигрались и хватит.

– Почему? – вырвалось у Сани. – Ты мне очень нравишься.

– Да и ты мне глянулся. Только ни к чему все это. Вы через день-два на фронт уходите. Какое у нас с тобой будущее? Нет его. Погуляли и больше никогда не встретимся. Вспоминай меня иногда.

– Какой фронт? Мы еще учебу не закончили, – начал было спорить Саня, но девушка заторопилась.

– Встретимся еще? – попытался уговорить он Алю, но та лишь качала головой.

Поцеловала на прощание и пожелала остаться живым. Чистяков вернулся в казарму обескураженный и рассказал о странном разговоре своему земляку Грише Волынову, тоже из-под Ульяновска. Гриша был помощником командира взвода, чаще общался с начальством.

– Знаешь, Саня, – признался он, – я тоже такое слышал. Вчера списки взвода обновлял, комбат приказал. На фронте что-то не так, как бы не пришлось нам и вправду собираться в путь.

– Мы же учебу не закончили.

Гриша служил подольше, в обстановке разбирался лучше.

– Эх, Саня, скажи спасибо, что четыре месяца в тылу отдохнули да хоть чему-то научились.

И действительно, на следующий день полк зашевелился, как муравейник. Отобрали человек триста, тех, кого считали поопытнее, и в первую очередь уже повоевавших. Кому-то присвоили «сержанта», кому – «младшего», а те, кто учились похуже и не имели образования, так и остались рядовыми. Вернее, звания такого не было, именовались они просто «красноармеец». Саня получил два медных угольника на петлицы – стал младшим сержантом.

Состоялось что-то вроде торжественного построения. Командир полка поздравил закончивших учебу, сказал, что они теперь артиллеристы и настало время применить свои знания в бою. Причин такого быстрого выпуска он не объяснял, а вопросов никто ему не задавал.

Но уже разнесся слух, что наши войска в районе Барвенково, южнее Харькова, попали в окружение. Идут сильные бои, положение складывается тяжелое. В эшелоне, который шел в сторону фронта, эти слухи обрастали новыми подробностями.

На вопросы командиры отвечали уклончиво. Сказать правду они не могли, да и сами многого не знали. Начни объяснять – обвинят в пораженчестве. Значительно позже стали известны страшные итоги боев на печально знаменитом Барвенковском выступе. Из окружения прорвались 20 тысяч бойцов и командиров, погибли и попали в плен 240 тысяч. Крепко ударил маршал Тимошенко, ничего не скажешь. Правда, по своим.

Младший сержант Чистяков попал в артиллерийский полк и был назначен в третью гаубичную батарею на должность установщика. Обязанности его заключались в том, чтобы, приняв снаряд, специальным ключом устанавливать взрыватель снаряда на осколочное или фугасное действие. Он же по команде старшего регулировал количество мешочков с порохом, которые находились в объемистой латунной гильзе.

– Слышишь нормально? – спросил его командир орудия, старший сержант Пекарев.

– Так точно.

– При стрельбе слушай внимательно и о бабах не думай. Номер заряда не пропусти мимо ушей и все остальное.

– А то Семен Никитич тебе уши живо прочистит, – засмеялся подносчик, из рук которого Чистяков принимал снаряды.

Полк располагался недалеко от города Купянска, километрах в сорока от линии фронта. Приняли Чистякова неплохо, но не упускали случая напомнить, что батарея и полк уже успели повоевать, а вот чем он занимался год войны – непонятно.

– То, что ученый, хорошо, – рассуждал Семен Пекарев, здоровенный мосластый мужик лет тридцати пяти. – Но чему тебя в тылу учили это так, ерунда. Главную науку здесь постигай. Я хоть всего четыре класса закончил, но по второму разу на службу призван, и не зря меня комбат командиром орудия поставил. Вон, глянь вверх, что там летит?

Младший сержант Чистяков присмотрелся и разглядел крохотную точку.

– Чей это самолет? Наш или немецкий? – допытывался старший сержант.

– Не знаю, – откровенно признался Саня.

– А ты подумай лучше.

– Наверное, наш. До фронта далеко.

– А вот и нет, – скрипуче рассмеялся Пекарев. – Фриц это кружит. Наблюдатель «Фокке-Вульф-189», мы его «рамой» называем за двойной фюзеляж. Вертится под небесами и наблюдает, а сбить его – кишка тонка. Наших самолетов мало, а зенитки на такую высоту не достают.

Подружился с наводчиком Михаилом Лыгиным. Сержант считался вторым человеком в расчете, а обязанности исполнял самые ответственные. Наведение орудия на цель, точная стрельба, выбор заряда. Пекарев ему полностью доверял, так как на командире орудия висели еще и хозяйственные вопросы.

Постоянно пополнять запас боеприпасов, следить за маскировкой. Одних лошадей было шесть, попробуй обеспечь их кормом! Двое ездовых не справлялись. Траву косили всем расчетом, народ в основном деревенский, ко всему приученный. Так что у Пекарева забот было полно.

И еще без конца рыли землю. Кроме запасного капонира дали приказ выкопать еще два плюс ровик для снарядов и вторую щель для укрытия личного состава, метра два глубиной.

– Запасная позиция, – откладывая лопату и сворачивая самокрутку, объяснял Михаил. – Когда немец попрет, тут такое начнется!

– Не приведи бог, – соглашался подносчик Роньшин Антон. – Ты такого, Санька, еще не видел. Не обкатан, как говорится, в бою.

Роньшин, вроде невзрачный, сутулый, но с узловатыми длинными руками, легко ворочал тяжелые ящики. В отличие от остальных ребят в расчете, он относился к Сане несколько свысока, мог поддеть и любил подчеркнуть:

– Присылают сержантов, а они пороха не нюхали. Учить их еще и учить.

Сам Антон Роньшин был рядовым, и повышение ему не светило – всего три или четыре класса за спиной. Хоть и немногим старше Сани, был он женат, имел двух детей. Второй родился уже без него. Роньшин ревниво относился к дружбе наводчика Лыгина с новичком и к тому, что тот обучает его работе с прицелом. Еще большую ревность у Антона вызвало то, что, когда Сане доверили прицел, он довольно метко отстрелялся по вражеской разведке.

– Ты меня бы лучше поучил, – как-то не выдержал подносчик. – Я и в боях побывал, и пушку получше Саньки знаю. Неизвестно, как он себя в бою покажет.
Но уравновешенный, немногословный Миша Лыгин, с отличием закончивший еще в сорок первом учебу в артполку, не реагировал и продолжал учить Чистякова хитростям наводки. А Гриша служил в соседней, второй, батарее.
С утра налетела шестерка «Юнкерсов-87». Впервые видел Чистяков эти остроносые массивные самолеты, с изогнутыми широкими крыльями и торчавшими, как шпоры, шасси. Отчетливо выделялся оранжевый кокпит впереди винта и массивный радиатор. Самолеты выстраивались в круг, готовились сбрасывать бомбы. Саня, как завороженный, смотрел на них, не заметив, что весь расчет уже бежал к защитной щели.

– Санька, – кричал Пекарев – А ну сюда!

Щель за последние дни углубили, как знали, что будет налет. Они случались и раньше. То пикировала пара стремительных «мессеров», то летели куда-то с натужным завыванием тяжелые двухмоторные «хейнкели», но батарею и дивизион не трогали. Или спасала хорошая маскировка, или оставляли на закуску. Эти шесть пикировщиков явились по их душу.

Первая бомбежка врезалась в память жутким воем сирен и последующим грохотом. Вдруг наступили сумерки. Земля тряслась, затем ее снова толкнуло изнутри, и мощный удар подбросил Чистякова на полметра. Перед глазами мелькнули чьи-то стоптанные ботинки. Лежавшего поблизости бойца тоже подбросило, ноги в коленях согнулись и со стуком врезались носками ботинок рядом с головой Чистякова.

Он то открывал, то закрывал глаза. На какой-то момент все окрасилось красным цветом от близкой сильной вспышки. Стены узкой щели тряслись, сыпались вниз комки земли и мелкая пыль. Прямо на ногу соседу в ботинках с обмотками свалился ком размером с футбольный мяч. Человек вскрикнул, и Саня узнал голос Антона Роньшина.

«Убьют», – мелькнула мысль, а через минуту в голове уже не оставалось ничего, кроме ужаса. Грохнуло так, что заложило уши, затем снова подбросило и перевернуло на бок. Саня невольно сжался, подтянув колени к животу. Знал, был уверен, что сейчас наступит его черед.

Он словно видел летевшую прямо в их щель бомбу, спасения от которой не будет. Торопясь опередить смерть, Чистяков поднялся на четвереньки, желая выскочить из щели, похожей на могилу. Сумел еще приподняться, но стенка окопа, как живая, ударила его и снова опрокинула вниз. Маманя, как страшно, спаси… Через минуту тело будет разорвано, и все кончится.

Он пытался кричать, но горло забило или ссохлось от страха. Вылетало какое-то шипение. Долго ли все это длилось, Саня определить не мог. Наступила тишина. Он стал подниматься, но послышался треск пулеметов, и младший сержант Чистяков снова вжался в землю.

Вылезали друг за другом, качаясь, как пьяные. Саню вдруг затошнило, он согнулся, но из пустого желудка текла лишь тягучая зеленая слюна. Кашлял и никак не мог откашляться еще один боец, который обычно приносил ящики со снарядами. Роньшин сидел на бруствере и разматывал обмотку.

Тяжелый ком земли мог перебить ногу, но оказался рыхлым и оставил лишь красное пятно на голени, которая основательно распухла.

– Меня в санчасть надо, – с усилием проговорил Антон. – Ранен, кажись… слышь, Семен?

Пекарев ощупал ногу и сказал, что перелома нет. В полковую санчасть отправят попозже, сначала надо оглядеться. Все вокруг изменилось, стало каким-то серым и блеклым. Свежая июньская трава была покрыта слоем размельченной земли. В нос шибал кислый дух сгоревшей взрывчатки.

Шагах в сорока от капонира виднелась воронка. Саня подошел поближе. Она была глубокая, метров в пять в ширину, и продолжала дымиться. Чистяков уставился на нее как завороженный, шарахнула бы бомба поближе, завалила бы щель. А если прямое попадание? Снова подкатил страх. Его окликнул Пекарев:

– Иди сюда, чего рот разинул?

Расчет суетился вокруг капонира, заново натягивали маскировочную сеть, выгребали осыпавшуюся землю, ровняли бруствер. В извилистом отсечном ровике хранился небольшой запас снарядов, ящиков пять-шесть.

Их частично засыпало землей. Один из ящиков был пробит двумя пулями. Открыли крышку и увидели след пули, которая ударила в снаряд, выбила щербину глубиной в полсантиметра и ушла рикошетом, вывернув боковую доску. Подошел Семен Пекарев, приказал:

– Отнесите снаряд вон в ту яму и закопайте. Для стрельбы он не годится.

– Мог ведь взорваться, – сказал Саня.

– Мог. Если пуля крупнокалиберная, во взрыватель ударила бы или гильзу с порохом подожгла, – согласился старший сержант, внимательно посмотрел на Саню и добавил: – Ты ничего себя вел, без паники. Так и надо. Зачем вставал только?

– Оглядеться, – ответил Чистяков первое, что пришло в голову. Не говорить же, что ничего не соображал от страха и грохота.

– Ну-ну, – неопределенно хмыкнул Пекарев.

Их батарее повезло. Но в соседней батарее разбило гаубицу, а расчет другого орудия, укрывшийся в защитной щели, завалило землей. Чистякова послали вместе с другими помочь соседям.

– Глянешь, каково нам приходится, – сказал вслед Антон Роньшин с непонятной злобой.

Он сидел на дне капонира, прислонившись к стенке, и курил самокрутку. Правая штанина была подвернута, ботинок и обмотка сняты. Виднелась распухшая, покрасневшая голень. Подносчик ждал, когда ему помогут добраться до санчасти.

От одной из гаубиц в соседней батарее осталась груда железа. Оторвало колеса, скрутило щит. Чистяков увидел на погнутом массивном стволе борозду. Видимо, осколок вырвал кусок металла, а от высокой температуры борозда сплавилась и снова загустела фиолетовой бугристой массой.

Но самое страшное ждало Чистякова впереди, когда откопали засыпанную защитную щель. Наружу извлекли расчет, семь человек во главе с командиром гаубицы. На мертвых телах отсутствовали раны, но всех сплющило, словно гигантским прессом. Кожа на лицах стала синюшно-желтого цвета, у некоторых вытекло немного крови из носа или ушей.

Врач из санчасти полка быстро прослушивал их одного за другим, щупал пульс, переходил к следующему, а санитары накрывали тела плащ-палатками. Саня встретил земляка – Гришу Волынова. Тот странно улыбался, кривя лицо и губы.

– Представляешь, у нас пушку разнесло, а мы все уцелели. Этот расчет погиб, а гаубица целехонькая. Наверное, нам их пушку отдадут. Вот ведь как бывает. – Помолчав, Гриша пожаловался: – А я вещмешок в капонире оставил, разорвало. Там пара белья и портянки новые. Жалко…

Наверное, Гришка сам не понимал, что говорит.

– Ты водички выпей, – отстегнул флягу Саня. – Полегче будет.

– Выпью, – обрадовался Волынов. – Горло печет.

Врач, молодая женщина-лейтенант, закурив папиросу, разговаривала с командирами.

– Бомба защитную щель просто сплющила. Врезалась глубоко, толчок сильный получился.

Все поглядели на воронку от фугасной стокилограммовки. Она была действительно глубокой и правильной круглой формы. От воронки отходили несколько ломаных трещин – лопнула земля.

Всего в дивизионе погибло человек десять, а в полку, по слухам, более сорока. Легкораненые и контуженые шли в санчасть, а тех, кто пострадал сильнее, отправляли на подводах в санбат. На каждой лежали по два-три человека. Их уже перевязали, но Саня заметил, как сквозь солому из ближней подводы сочится клейкими каплями кровь.

Вечером хоронили погибших. Построили весь полк. В яму укладывали тела, завернутые в плащ-палатки, куски брезента, старые шинели. Более-менее сохранившуюся военную форму и обувь (в основном ботинки) снимали. Торчали желтые пятки и концы кальсон с обрывками штрипок.

Комиссар полка произнес речь, треснули три залпа из карабинов, и все торопливо стали расходиться. Михаил Лыгин, покусывая травинку, шел рядом с Чистяковым. Зло обронил:

– Не то что воевать, хоронить не научились! Разули, раздели и как попало в одну яму свалили. У немцев каждому убитому могилу роют, крест с табличкой ставят и каску вешают, в которой он воевал. А тут пирамидку из дощечек кое-как сляпали одну на всех. Вечная память героям! Пирамидку и бугор до зимы дождями смоет, как и не было этих ребят на свете. А в яму сорок человек уложили. Не во всякой деревне столько мужиков наберется.
Мимо прошел командир взвода, из недавно прибывших младших лейтенантов. Хотел что-то сказать, но промолчал. Для взводного эта бомбежка была тоже первой. До него доходили слухи, что немецкая авиация практически хозяйничает в небе. Он считал эти слухи преувеличением – судя по газетным сообщениям, отважно воюют и бьют врага наши ястребки. Но ни один из них в небе не появился, а шестерка одномоторных «юнкерсов» загнала в укрытия целый полк. Сорок человек похоронили, а сколько увезли раненых! Бои еще не начались, и уже такие потери.
Ждали немецкого наступления. Про харьковский разгром помалкивали. Везде дела шли плохо. Немцы напирали, в воздухе появлялись только их самолеты. Из санчасти вернулся Роньшин, старательно прихрамывал, даже просился у взводного перевести его в ездовые, но тот отказал. Семен Пекарев раздраженно заметил:

– Ты радуйся, что не в полковую артиллерию попал. Те на переднем крае стоят вместе с пехотой, а мы худо-бедно на километр-два позади. Какого рожна тебе еще надо?

Ранним утром полк подняли по тревоге. Было еще темно. На юго-западе быстро и коротко вспыхивали зарницы, явственно доносился гул канонады.

– Кажись, началось, – нервно потирал руки Пекарев. – Слушай, Михаил, если тебя ранят, Саньку Чистякова к прицелу можно ставить?

– Можно. Он подучился, думаю, потянет. Глаз у него острый.

– Слышал, Чистяков?

– Так точно. Только зачем так сразу? Почему Михаила ранить должны?

– Потому что война! – крикнул обычно сдержанный старший сержант. – Никто не застрахован. Может, я к прицелу встану, а может, тебе придется.

– Слушаюсь.

Никто на батарее, а может, и в полку не знал, что именно в этот день, 28 июня 1942 года, началось мощное немецкое наступление. Главный удар наносился восточнее Курска в направлении Воронежа. В дальнейшем планировалось продолжить наступление на юг вдоль Дона, и уже маячило в штабных документах слово «Сталинград».

Дивизия, а вместе с ней артиллерийский полк приняли бой на следующее утро. Огонь вели с закрытых позиций, получая данные от командиров взводов управления, наблюдателей. Они находились вместе со своими разведчиками и телефонистами на переднем крае и передавали оттуда координаты целей.

– Прицел сорок пять, угол такой-то, – слышал Чистяков обрывки команд. – Фугасным, огонь!

Соседнее орудие вело пристрелку фугасными снарядами, которые поднимали при разрыве высокий столб дыма. После четырех-пяти пристрелочных выстрелов открыла огонь вся батарея. По цифре «сорок пять» Чистяков понял, что до цели около двух с половиной километров.

Расчет действовал слаженно. Даже Антон Роньшин забыл про свою больную ногу и покрикивал на Саню, который быстрыми движениями ключа поворачивал взрыватель на фугасное действие.

– Живее, живее, – нервно подмигивал он, подавая Чистякову тяжелый снаряд. – Не иначе, как по танкам и броневикам лупим.

Затем последовала команда ставить взрыватели на осколочное действие. Чистяков понял, что бьют по вражеской пехоте и легким полевым пушкам. Орудие сделало выстрелов семьдесят, увеличивая дальность прицела. Неужели гоним фрицев!

Объявили отбой. Выкидывали из капонира стреляные гильзы, выгружали из повозок ящики со снарядами. К Пекареву подошел комбат Ламков, с биноклем на груди, весь запыленный, с планшетом и пистолетной кобурой на поясе.

– Как там дела впереди? – спросил старший сержант.

– Пока позиции держим.

– Танки наступали?

– Скорее разведка.

– Подбили кого?

– Подбили, подбили, – уже с ноткой раздражения ответил комбат. – Смотри за воздухом, Семен. Чую, налетят твари, а орудия – без маскировки.

– Сейчас наведем порядок.

Срочно принялись обновлять маскировку. Сети были старые, расползались, набрасывали сверху охапки травы, срубленные молодые деревья и ветки. Часть орудий, в основном «трехдюймовки», куда-то перебросили. Стрельба приближалась. Приказали выделить по четыре человека от батареи и занять позиции впереди на случай прорыва вражеских мотоциклистов.

Автоматы в полку имелись только у разведчиков, и дозор был вооружен карабинами. Правда, в обозе скопилось достаточно противотанковых гранат. Выдавали штуки по три-четыре на человека. Уходящие навстречу выстрелам и пулеметным очередям артиллеристы не слишком рассчитывали на свое слабое вооружение. Оглядываясь, кричали:

– Если что, поддержите огнем, братцы!

– Поддержим, – отвечали им.

Сводный взвод проводил помощник комиссара полка по комсомолу, высокий, спортивно сложенный политрук. Думали, что он останется со взводом боевого охранения, где командиров, кроме сержантов, не было. Но политрук (три кубика на петлицах – старший лейтенант) вскоре вернулся. Шел торопливо, словно его дожидались важные дела. За плечом висел автомат, на поясе – кобура с пистолетом, фуражка была надвинута на лоб.

– Зассал политрук, – сплюнул Пекарев. – Хоть бы автомат ребятам оставил.

– Глянь, как торопится! Во хмырь.

Метрах в трехстах впереди поднималась пыль. Там торопливо окапывался взвод охранения.

– Много они навоюют, – сказал Лыгин. – Хоть бы один пулемет на всех. А гранаты полтора килограмма весят, ими только рыбу глушить.

Чистяков, несмотря на свой невеликий опыт, тоже знал, что сильные противотанковые гранаты РПГ-41 эффективны лишь в засадах, в населенных пунктах, среди домов. Но только не в степи с редкими перелесками и островками кустарника.

Дуру, весом полтора килограмма (их прозвали «ворошиловские килограммы»), дальше, чем на десять метров, из окопа не бросишь. Вставать в полный рост нельзя, пулеметы срежут. А пропускать, как учили, танк через себя и швырять гранату под задние гусеницы или на трансмиссию вряд ли у кого хватит выдержки.

Остаток дня прошел почти спокойно. Дважды налетали парами «мессершмитты», сбросили несколько бомб и прострочили позиции из пушек и пулеметов. Кого-то убили, несколько человек ранили, но большинство воспринимали потери равнодушно.

Люди были напряжены. Впереди стояла недобрая тишина, зато на юго-востоке гремело и ухало. Что это значит, понимали все. Немцы, совершив обход, продвигались вперед. Уже в сумерках заметили группы людей, спешно шагавших мимо.

– Драпают, – сказал Лыгин.

– Жизни свои спасают, – поправил его Роньшин. – Если бы оборону организовали как следует, то и люди не бежали бы.
Некоторые с ним согласились. На всякий случай выставили караулы вокруг позиций полка, в котором осталось два неполных гаубичных дивизиона. Ждали наступления рассвета.
Батарея снова вела беглый огонь. Командир взвода управления, который обычно находился на переднем крае и корректировал огонь, получил тяжелое ранение. Теперь ведением огня командовал лично комбат Ламков. В таких ситуациях быстро проявляется человеческая натура.

Ламков мог послать одного из командиров огневых взводов, но оба младших лейтенанта были еще неопытные, и капитан отправился на передний край сам и передавал оттуда координаты вражеских целей. Затем связь прервалась. Куда стрелять – непонятно. Послали на линию одного, второго связиста, оба не вернулись.

На соседней батарее тоже ничего толком не знали. Но и без того угадывалось, что немцы пробили брешь в обороне. Первыми снялись тыловые подразделения. Десятки повозок торопились убраться подальше. Затем появились группы красноармейцев. Они бодро шагали мимо, бросив шинельные скатки, противогазы и остальное, что казалось им лишним. Правда, большинство шли с винтовками, другого оружия Чистяков не заметил.

Пара «мессершмиттов» пронеслась над людьми. Бомбы они уже израсходовали, но пулеметные и пушечные трассы настигали бегущих. Боезапас «мессера» – тысяча патронов на пулемет и сотни две-три снарядов на каждую авиапушку.

Люди падали один за другим, метались, пытаясь спрятаться в островках кустарника и среди редких деревьев. Попутно оба самолета прошлись над батареей и обстреляли орудия.

Вернулся на лошади комбат Ламков, вместе с ним прибежали двое наблюдателей и телефонист. Командир полка приказал готовиться открыть огонь прямой наводкой. Ездовые сбрасывали ящики со снарядами и очень торопились.

– Эй, вы, – крикнул Ламков. – Не вздумайте удрать!

– Нет, мы вон в том перелеске спрячемся.

Затем появились мотоциклисты. На большой скорости, стреляя из пулеметов, они сделали полукруг, определяя артиллерийские позиции. Взвод охранения ответил им огнем из карабинов. Залегла и открыла винтовочный огонь пехотная рота, отступающая более-менее организованно. Ахнула, пытаясь достать вражескую разведку, одна из гаубиц.

– Не стрелять! – кричали командиры, выполняя приказ комполка.

Возле гаубиц спешно рыли окопы группы красноармейцев. Бегство удалось остановить, на прямую наводку установили остатки батареи «сорокапяток», три пушки. Организовать оборону на новом месте толком не успели – появились танки.

Их было пять или шесть, и шли они быстро, стреляя на ходу из орудий. Одновременно вели огонь несколько минометов. Их сгрузили с бронетранспортеров, которые двигались за танками. Снаряды и мины рвались вокруг капониров. Гаубицы, а следом «сорокапятки» открыли огонь.

Удалось подбить один из бронетранспортеров, но танки шли вперед, словно заговоренные. Не выдержав, выскочили артиллеристы из окопов боевого охранения. Приказ на отход им вовремя не дали, и убегали они под пулеметным огнем.

Почти все остались лежать на поле, лишь трое или четверо нырнули в окопы. Наконец накрыли взрывом один из танков. Он стал отползать назад, рыская из стороны в сторону. Его добили «сорокапятки», порвав гусеницу, а затем подожгли. На неполную батарею легких противотанковых пушек, едва заметных среди бугров и травы, двинулись сразу два танка.

Это были тяжелые Т-4 с короткими 75-миллиметровыми пушками. Мелкие снаряды «сорокапяток» рикошетили от брони панцеров, но расчеты упорно продолжали стрелять. Артиллеристы не успели вырыть окопы для своих пушек. Взрывы осколочных снарядов выбивали расчеты, прямое попадание разнесло одну из «сорокапяток».

Оставшиеся в живых артиллеристы стали разбегаться, когда до танков осталось всего ничего. Обе оставленные пушки были раздавлены, вмяты в землю, вместе с тяжелоранеными. Пулеметные очереди валили бойцов одного за другим. Но танкистам этого было мало. Тяжелые машины догоняли убегавших артиллеристов. Лейтенант взмахнул пистолетом, то ли собираясь застрелиться сам, то ли стрелять в немецкие танки. Его сбили, сплющили в плоский комок.

Еще двое-трое артиллеристов угодили под узкие гусеницы двадцатитонных машин. Принимая мучительную смерть, с раздавленными ногами, животами, люди кричали так, что заглушали взрывы и выстрелы.

Бойцы помоложе, из гаубичных расчетов, оцепенели, не представляя, что такое может происходить. Но их быстро приводили в себя опытные, уже повоевавшие артиллеристы, гнали на свои места.

Гаубицы били прямой наводкой. Теперь танковые снаряды летели в них, а пулеметные очереди, как долото, долбили щиты. Кто-то упал с простреленной головой, рядом ворочался боец с перебитыми руками. Но остановить обозленных артиллеристов, видевших, что произошло, было уже невозможно. 122-миллиметровый фугас вышиб ведущее колесо и сорвал гусеницу головного танка.

Следующий снаряд взорвался под брюхом, встряхнув тяжелую машину. Из боковых люков выскакивал экипаж в блестящих черных шлемах и исчезал в траве. Гаубица, которой командовал Семен Пекарев, вела огонь по второму Т-4. До него оставалось не более трехсот метров, и старший сержант нервничал:

– Михаил, ты как целишься? – кричал он. – Дай я.

– Не лезь, – огрызнулся Лыгин, накручивая рукоятку горизонтальной наводки.

Снаряд с воем прошел над щитом орудия, взорвался позади капонира.

– Мама… – ахнул подносчик, съежившись у ящиков с боеприпасами. – Сейчас прибьют нас.
В танк угодил снаряд соседней гаубицы. Броню не пробил, но сильный взрыв остановил машину, перекосил башню. Лыгин, не дожидаясь команды, дернул за шнур. Удар пришелся в плоскую лобовину, дополнительно защищенную запасными звеньями гусениц.
Куски гусениц брызнули в разные стороны, вмятая броня треснула. Оглушенные, контуженные танкисты выскакивали один за другим. Этому экипажу не повезло. С расстояния ста шагов их расстреливал из «дегтярева» восемнадцатилетний пулеметчик, белобрысый, потерявший, пока бежал, каску вместе с пилоткой, но не бросивший до последнего свое оружие.

Еще минуту назад он не надеялся на спасение. Лежал на траве, обреченно понимая, что вставать нельзя. Срежут из танковых пулеметов или намотают на гусеницы. Теперь он быстрыми очередями свалил одного за другим троих фрицев.

Танк добивали сразу две гаубицы: Пекарева и соседняя, в расчете которой находился земляк Чистякова, Гриша Волынов.

Машина горела, превращаясь под ударами тяжелых снарядов в горящую груду металла. Пока со злостью долбили этот панцер, прозевали опасность с левого фланга. Более легкий, маневренный Т-3 накрыл снарядом расчет крайней гаубицы и приближался к орудию Пекарева. Немного отставая, шел бронетранспортер и вел непрерывный огонь из двух пулеметов.

– Разворачивай орудие, мать его! – кричал старший сержант.

– Не успеем!

– А я говорю, разворачивай!

Всем расчетом выдернули сошки и повернули махину весом две с половиной тонны в нужную сторону. Танковый снаряд пробил верхний край щита. Людей спасло то, что взорвался он за капониром, да и калибр был невелик – 50 миллиметров. Осколки разлетелись над головами. Но очереди двух пулеметов густо ударили вслед, свалили с ног подносчика и своим лязгом о металл заставили расчет пригнуться.

Лыгин выстрелил снова, Т-3 откатился в низинку, и снаряд прошел мимо. Лихорадочно загоняли в ствол очередной. Бронетранспортер молотил, как в пустое ведро, из крупнокалиберного пулемета. Щит звенел от попадания тяжелых пуль. Шлепнуло, словно ударило палкой по мешку с чем-то мягким.

Старший сержант Пекарев свалился возле колеса, зажимая плечо. Михаил Лыгин послал очередной снаряд, заставив бронетранспортер на скорости вильнуть в сторону.

– Заряжай. Быстрее!

Но как ни быстро действовал расчет, меньше чем за 10–12 секунд гаубицу не перезарядишь. А тут еще играют нервы. Боец, доставая из ящика снаряд, уронил его. Роньшин с матюгами рванул снаряд к себе, передал Чистякову.

Ключ был сейчас не нужен. Бей любым зарядом, лишь бы не опоздать! Заряжающий, крепкий кудрявый парень успел загнать снаряд, следом гильзу и, дернувшись, свалился на утоптанную землю. Выползший из низины Т-3 встретили фугасом.

Расстояние было небольшим, но Лыгин стрелял сегодня плохо. Снаряд, который мог развалить танк, лишь задел высокую командирскую башенку, сорвал крышку и ушел рикошетом в сторону. И все же сильный, хоть и неточный, удар сбил танкистам прицел.

Ответный снаряд прошел мимо, а сам Т-3 в очередной раз нырнул в низину. Мимо пробежали двое разведчиков со своим командиром, все трое были обвешаны противотанковыми гранатами. Лыгин выпустил следующий снаряд в поврежденный бронетранспортер, который крутился на месте и вел непрерывный огонь.

Взрыв разметал длинный, как свиное рыло, кожух двигателя и бронированную кабину. Взметнулся язык пламени с черным грибом дыма наверху. Из грузового отсека выпрыгивали солдаты, вывернутый пулемет торчал стволом вверх. Раненый пулеметчик перевалился через борт и упал возле гусениц.

Разведчики швыряли гранаты в Т-3, тот огрызался очередями и отползал прочь. Наверное, надо было стрелять по танку, но Лыгин сгоряча всадил еще один снаряд в грузовой отсек. Там уже никого не оставалось. Вырвало кусок брони и подбросило смятый пулемет.

Шарахнули вслед танку, но опоздали. Он отступал слишком резво. Тогда, довернув ствол, врезали по убегающему экипажу бронетранспортера. В спешке стреляли не осколочным, а фугасным снарядом. Раскидало в разные стороны двоих солдат в голубых френчах, одному, кажется, оторвало ноги.

Остальные, шесть или семь, грамотно отступали, прикрывая друг друга автоматными очередями. Снаряд, пущенный вслед, никого не задел, группа исчезла в кустарнике. Раненый пулеметчик отползал от горящей машины. Сумел даже встать и, шатаясь, сделать несколько шагов.

Миша Лыгин дергал зацепившийся за что-то карабин. Крикнул Чистякову:

– Стреляй, чего смотришь?

В пулеметчика пальнули оба одновременно. Попали. Немец, очень хотевший выжить, продолжал медленно переставлять ноги, оглядываясь назад. Понимая, что не сумеет спастись, поднял вверх руки.

– Поздно, сучонок. Забыл, как наших на гусеницы наматывали? Жри!

Лыгин выстрелил еще раз, и пулеметчик упал. Следом подхватили карабины Роньшин и один из подносчиков. Стреляли в шевелившегося возле Т-4 танкиста, в убегающих пехотинцев, в перевернутый мотоцикл.

– Стой, – опустил дымящийся ствол Михаил Лыгин и, будто только сейчас, увидел лежавших товарищей.

Семен Пекарев, командир орудия, умирал. Санитар перевязал его, но крупнокалиберная пуля, пробила легкие. Он истекал кровью. Заряжающий был убит наповал пулей в лицо. Контуженный близким взрывом, один из подносчиков снарядов сидел, привалившись к брустверу. Его увели в санчасть. Кинулись за трофеями. Лыгин, заменивший командира, пытался остановить людей, но в азарте его не слышали.

Принесли два автомата, консервы, десяток гранат с длинными, удобными для броска ручками. Жаловались, что достались одни наручные часы, и вопросительно смотрели на Лыгина. Ему часы были нужнее всего, но он ничего не сказал и, отвернувшись, приказал Чистякову:

– Сосчитай снаряды.

Глава 3. Окружение

Остались в строю всего восемь гаубиц. Погибли оба командира гаубичных дивизионов, тяжело ранили комполка, и на его место был назначен командир батареи Ламков как наиболее опытный из офицеров. Думали, возглавит людей комиссар, званием намного выше. Но комиссар вместе со своим помощником по комсомолу возился в блиндаже с документами и командовать не рвался.

Часть пехоты исчезла неизвестно куда. Остатки стрелкового полка спешно окапывались неподалеку от орудийных позиций.

Политрук вылез из блиндажа и, поглядывая в небо, стал считать вражеские потери. Догорали три танка и бронетранспортер. В качестве трофея кроме стрелкового оружия достался легкий чешский танк с разбитой ходовой частью, но исправным орудием и двумя пулеметами.

Возле него возились бойцы. Кто-то предложил вырыть капонир и оборудовать бронированную огневую точку. В машине оставалось довольно много снарядов и патронов к пулеметам. Подошел подполковник, командир пехотного полка, оглядел суетившихся бойцов, политрука с открытым планшетом. Приказал провернуть башню, но ее от удара заклинило, она едва сдвигалась градусов на тридцать.

– Пулеметы снять, собрать патроны. Танк взорвать, – отрывисто командовал подполковник, а затем спросил политрука: – Что пишете, стихи, что ли?

– Никак нет, – растерянно заулыбался тот. – Подсчитываю вражеские потери.

– Большие потери-то?

– Три танка и бронетранспортер. Вот этот танк четвертый. Фрицев убитых почти полсотни.

– Значит, крепко шарахнули по врагу?

– Ничего, – осторожно ответил помощник по комсомолу.

– А наших не посчитал? Вон те, которые в степи лежат.

– Я ведь из артполка. Своих мы посчитали.

– А эти, значит, чужие. Соседний стрелковый полк начисто выбили. У меня меньше половины людей осталось. Это уже сколько тысяч наберется? А ты шляешься со своим планшетом, три танка да взвод фрицев все считаешь. Иди, делом займись.

– Так точно, товарищ подполковник, – козырнул политрук и рысцой побежал к своему блиндажу.

Артиллеристы тоже понесли немалые потери. Все двенадцать трехдюймовых пушек по приказу командира дивизии были переброшены на передний край и, скорее всего, погибли в бою с прорвавшимися танками.

Из двадцати четырех гаубиц четырнадцать были разбиты. Еще две, получившие повреждения, вернули в строй, наскоро починив. Хоть и без прицелов, они могли вести огонь.

Восстанавливали, углубляли капониры, засыпанные землей, выкапывали ящики со снарядами возле обломков гаубиц, а рядом с ними тела погибших. Их было много. Саня уже начинал привыкать. Оттащил, взяв под мышки, мертвое тело артиллериста, мешавшее поднять ящик со снарядами.

Антон Роньшин взвалил на плечо ящик, а Чистякова позвал земляк, Гриша Волынов. Перехватил его напряженный взгляд, уставившийся в одну точку. На земле лежали два снаряда, ящик развалился, а на боеголовках и гильзах лежал непонятный комок, смешанный с землей, обрывки веревок, почему-то розовых.

Это были внутренности разорванного на части артиллериста. У Сани подступила к горлу тошнота, он с трудом сдержался, подобрал доску от ящика и сгреб комок в сторону.

– Бери один снаряд, я – другой.

Голос не повиновался, вырывалось шипение. Волынов его понял, осторожно поднял снаряд, стараясь не глядеть на буро-зеленые потеки на гильзе, понес свою ношу к временному складу.

– Под ноги гляди, – окликнул его Роньшин. – Распустил слюни.

Погибших артиллеристов похоронили, углубив одну из воронок. На этот раз одежду и обувь не снимали. Не до того. Да и оставшиеся в живых не подпустили бы трофейщиков к телам. Треснули три прощальных залпа, и люди разошлись по местам.

В батарее, где служил Чистяков, остались всего две гаубицы. В нее включили остатки соседней батареи, там уцелело всего одно орудие. Гриша Волынов, подавленный увиденным, оживился, что находится рядом с расчетом Сани Чистякова, который после смерти Пекарева исполнял обязанности заместителя командира орудия.

Ребята помоложе храбрились, хотя похороны произвели тягостное впечатление. Некоторые нацепили трофейные штык-ножи в ножнах, кое-кто носил за плечами автоматы. Переговариваясь, показывали на сгоревшие немецкие танки – мол, крепко врезали фрицам.

Бойцы постарше их оптимизма не разделяли. Почти всех лошадей в батарее забрали для вывоза раненых. Лыгин сомневался, что они вернутся обратно, и приказал бдительно охранять оставшихся пять лошадей. А что с них толку? В лучшем случае они сумеют вывезти лишь одну пушку.

Капитан Ламков обходил десять уцелевших гаубиц полка, заставлял людей закапываться как можно глубже. Когда-то новенькие свежепокрашенные орудия были избиты осколками, краска на стволах сгорела, щиты испещрены вмятинами, некоторые погнуты. На одной из гаубиц кусок щита был вырван, из колес торчали лохмотья резины.

Но, что хуже всего, была нарушена хорошо выстроенная система обороны. Десять орудий защищали участок, на котором еще вчера находились двадцать четыре гаубицы и двенадцать «трехдюймовок». Оставшиеся орудия стояли, как островок в степи. Пехота окапывалась где попало, образуя подкову, которая прижималась к артиллеристам.

Их можно было понять. Пехотинцы видели в тяжелых орудиях свою единственную защиту. Из легкой артиллерии остатки двух потрепанных полков имели батарею короткоствольных «полковушек» и несколько «сорокапяток», эффективных лишь на близком расстоянии. Оставались еще противотанковые ружья, на которые надежды было совсем мало.

Капитан Ламков, неожиданно для себя ставший командиром артиллерийского полка (всего-то десять стволов!), озабоченно всматривался в небо.

– Вряд ли танки сегодня снова полезут, – сказал он в разговоре с Лыгиным. – Не захотят потери нести. А вот авиация что-то запаздывает. Наверняка с воздуха добить попытаются.

Это понимали и остальные. Действительно, через час появились два легких самолета-разведчика «Хеншель-126» с широкими крыльями над кабиной. Выглядели они как-то несерьезно: часть радиатора и киль были окрашены в ярко-оранжевый цвет. На всю высоту фюзеляжа был нарисован огромный черно-белый крест.

– Гля, циркачи прилетели! – крикнул кто-то из пехотинцев.

Медленно летевшие самолеты действительно не казались серьезной опасностью. Вымещая злость за погибших, по ним открыли дружный огонь из ручных пулеметов и винтовок. «Хеншели» резко увеличили высоту до километра, не спеша, сделали круг, а затем сбросили десятка полтора бомб.

Скорее всего это были двадцатипятикилограммовки. Мелочь по сравнению с мощными бомбами «юнкерсов», но остатки полков и батальонов плотно сбились на довольно малой территории, и «циркачи» ударили точно.

Разбило одну из гаубиц, накрыло линию окопов, по полю метались сорвавшиеся с привязи лошади. Поднялась густая завеса дыма. Пользуясь ею, оба «хеншеля», не жалея патронов, обстреляли позиции и скрылись так же быстро, как и появились.

Две лошади бежали неподалеку от батареи. Ламков приказал Чистякову и Роньшину поймать их. Оба парня были сельские, имевшие дело с лошадьми с детства. Быстро, без суеты приманили напуганных животных кусочками хлеба. Похлопывая по холке, успокаивали лошадей:

– Все, улетели гады. Домой пойдем.

По пути к батарее откуда-то возник старшина с двумя красноармейцами.

– Мы из хозчасти дивизии, – объявил старшина. – Лошадей реквизируем согласно приказу командира.

Будь это еще вчера, Чистяков, наверное, безропотно отдал бы поводья. Все же старший по званию. Но бомбежка, жестокий бой, гибель товарищей многое изменили в нем.

– Пошли, Антон, – не обращая внимания на старшину, скомандовал Саня. – У нас свой командир, а лошади – наши.

Старшина передвинул с плеча автомат, даже щелкнул затвором. Младший сержант в ответ снял карабин и тоже двинул затвором.

– Неподчинение старшим начальникам, – начал было тыловик, но Чистяков крикнул так, что невольно отступил Роньшин.

– Пошли вон! Я по фашистам стрелял, пока вы в тылу околачивались, – и может, впервые в жизни заматерился в три этажа, брызгая слюной, с трудом сдерживая желание нажать на спуск. Так матерились пьяные мужики в его селе, ругаясь друг с другом из-за покосов или одурев от самогона.

– Гляньте, сколько погибших лежат, а вы хвосты в норах спрятали и теперь лошадей ищете, чтобы удрать побыстрее!

Возле ближнего перелеска суетились люди, выгоняли груженые повозки. Тыловая часть после бомбежки спешно меняла дислокацию, а может, просто удирала. Старшина был одет в добротную суконную форму, в яловых сапогах, и, судя по всему, занимал неплохую должность. Двое артиллеристов в старых ботинках, прожженных гимнастерках были для него никем – замызганной «махрой», как иногда называли свысока рядовых красноармейцев.

Но следы боя, догоравшие танки и нервно дергающееся лицо сержанта-артиллериста не на шутку напугали старшину. Пальнет с дури, и все дела. Тем более оба помощника старшины нерешительно мялись и свои винтовки снимать с плеч не торопились.

– Из какой батареи? – пытаясь сохранить остатки важности, отрывисто спросил старшина.

– Из боевой, – сплюнул Саня. – Пошли, Антон.

На том и разошлись. Если Чистяков об инциденте промолчал, то Роньшин рассказал со всеми подробностями, даже приврал, описывая, как Саня взял «чмошников» на мушку и напугал до полусмерти. Михаил Лыгин оценил решительные действия младшего сержанта Чистякова и объявил, что не зря назначил его помощником командира орудия. Капитан Ламков покачал головой, посмеялся, но сделал замечание, что целиться в своих нельзя.

– Какие они свои? – заметил кто-то из артиллеристов. – Вон, удирают вовсю.

Едва батарейный повар накормил людей, как налетели самолеты. Это были знакомые всем «Юнкерсы-87» и сыпали они в основном стокилограммовки. Авиация немцев чувствовала себя в небе хозяевами. Шестерка Ю-87 дождалась, когда рассеется поднятая взрывами завеса дыма, и принялась обстреливать позиции из пулеметов.

Каждый из них снижался до высоты двухсот метров, бил вначале из носовых пулеметов, а когда выходил из пике, начинала работать спаренная установка в задней части кабины. Стрелять в них никому уже не приходило в голову. Красноармейцы лежали на дне окопов, закрыв головы ладонями или скомканными шинелями. Но плотные трассы находили свои жертвы и здесь.

Молодые необстрелянные бойцы выскакивали из неглубоких, вырытых наспех ячеек и бежали к островкам кустарника или под защиту деревьев. Большинство погибали, получая пули в спину. Раненые кричали, расползаясь по траве, но помочь им никто не рисковал. Слишком страшная была эта охота на людей, когда бронированные машины с ревом носились даже за одиночными красноармейцами.

До вечера самолеты налетали еще дважды. Остались всего три гаубицы, взорвался временный склад боеприпасов. Убитых хоронить уже не хватало сил. После гибели командира пехотного полка, тяжелого ранения командира артполка единое руководство отсутствовало.

Капитаны и лейтенанты совещались, что делать дальше. Отступать без приказа опасались, могли загреметь под трибунал. Часть красноармейцев начали отход, не обращая ни на кого внимания. Люди понимали, что утром всех добьют, если не авиацией, то танковой атакой.

Многих пугала перспектива попасть в плен. Особенно боялись этой участи офицеры. Слова Сталина о том, что в Красной Армии нет пленных, а есть предатели, касались прежде всего командиров всех уровней. Они боялись не только за себя, но и за свои семьи.

У артиллеристов была еще одна головная боль. Они не имели права бросать вверенные орудия, за это тоже могли отдать под суд и расстрелять. Откровенно завидовали тем комбатам, у кого не осталось ни одной пушки. Личный состав вывести из кольца легче.

Капитан Ламков, хоть и числился исполнявшим обязанности командира артиллерийского полка, никаких конкретных заданий не получил. Да и от полка остались всего три орудия. Комиссар, не слишком интересуясь, что будет с оставшимися гаубицами и личным составом, поторопился убраться. На двух повозках увозили партийные документы, какое-то барахло и личную машинистку комиссара.

– Партийные списки и документы надо спасти в первую очередь, – объявил он.

– Блядешек тоже, – подал кто-то голос из темноты.

Комиссар сделал вид, что не расслышал, и бодрым голосом пожелал капитану Ламкову отважно выполнить свой долг.

– Вы мне своего политрука в помощь оставьте! – в сердцах крикнул вслед громыхающим подводам комбат.

Но в темноте слышались лишь крики ездовых, подгонявших лошадей. Они тоже торопились убраться из опасного места. После бегства комиссара полка началось массовое отступление, скорее бегство. Люди торопились уйти как можно дальше, зная, что времени для спасения почти не остается.

Стала готовиться к отходу соседняя батарея, в которой остались единственное орудие и повозка, куда складывали батарейное имущество. Ламков подбежал к комбату, старшему лейтенанту, своему давнему приятелю.

– Куда намылился? Ведь у тебя орудие исправное, снаряды, патроны имеются.

– Коля, не играй в большого командира, – спокойно ответил комбат, такого же возраста, что и Ламков. – Если останемся, то погубим людей. Вон их сколько в степи лежит. Тебе этого мало?

По команде старшего лейтенанта гаубицу взорвали, и два десятка артиллеристов исчезли в темноте.

Ламков не знал, что делать. У него оставались две гаубицы и четыре лошади. На остальных вывезли раненых. Человек сорок артиллеристов и пехотный взвод, прибившийся к батарее, ждали его решения.

Добросовестный и верный долгу командир, не слишком продвинувшийся вверх по служебной лестнице, Николай Васильевич Ламков долго колебался, затем приказал взорвать противотанковыми гранатами одно из орудий с поврежденными колесами.

Четыре лошади (вместо положенных шести) с трудом сдвинули с места вторую гаубицу, которая весила вместе с передком три тонны. В зарядном ящике лежали всего десять снарядов, больше бы лошади не потянули. Им помогали бойцы, толкая тяжелое орудие.

В качестве дозора шли разведчики батареи и отделение пехотинцев с ручным пулеметом. Позади шагали легкораненые. Короткая летняя ночь уже сменялась рассветом. Со всех сторон доносилась стрельба, пока редкая, но и день еще не наступил. Что он принесет? В хорошее никто не верил. По одному-два человека отставали бойцы, исчезая бесследно. В первую очередь это были те, чьи родные места находились неподалеку, а также раненые.

Окружение. В сорок втором бойцы и командиры уже хорошо понимали, что это такое. Ты оторван от своих, по существу беззащитен и не знаешь, что будет через час или три. Вокруг враги и неоткуда ждать помощи. Те, кто уже побывал в окружении, отчетливо осознавали свое положение и с тревогой оглядывались по сторонам. Людей охватывало отчаяние. Впереди плен или смерть. Многие не верили после пережитого, что сумеют вырваться живыми.

Двигались молча. Да и о чем было разговаривать? Перемалывать из пустого в порожнее, что опять где-то дало маху командование, что-то упустили, не сумели предугадать? Рассыпалась, смята целая дивизия. Да что там дивизия! Месяц назад геройский маршал Тимошенко в компании с партийным начальником Никитой Хрущевым просрали Юго-Западный фронт, где сгинула не одна, а десятки дивизий.

Но эта группа, численностью человек шестьдесят (сбежали немногие), двигалась, сохраняя какой-то порядок. Капитан Ламков, ничем в глазах своих бывших начальников не выделявшийся, сбил небольшой, но твердый, готовый крепко огрызнуться кулак.

Лошади вместе с людьми тянули исправную, заряженную гаубицу. Батарея была разбита на отделения, которыми командовали проверенные сержанты Лыгин и Чистяков, рядовой Роньшин. Заместителем стал пехотный младший лейтенант, с винтовкой за плечом, закончивший недавно трехмесячные курсы и четко выполнявший все приказы.

Когда стало подниматься солнце, стало ясно – надо искать какое-то укрытие. На юго-восток прошла группа бомбардировщиков, пронеслась пара немецких истребителей. Пока никто не обращал внимания на пыльную колонну, растянувшуюся метров на двести, но было ясно, что авиация не упустит такую цель.

Опасность пришла с земли. Послышался треск мотоциклетных моторов. Два «зюндаппа» с колясками обстреляли из пулеметов хвост колонны, развернулись и стремительно унеслись назад. К Ламкову принесли на плащ-палатках двоих тяжело раненных бойцов.

– Что с ними делать?

– Перевязать хоть догадались? – с досадой спросил капитан.

– Так точно. Оба по несколько пуль словили. Не жильцы…

Капитан перехватил тоскливый взгляд одного из раненых и невольно отвел глаза. Чем он мог им помочь? Сквозь провисшую плащ-палатку, служившую носилками, тягучими каплями тянулась вишневого цвета кровь и сворачивалась шариками в дорожной пыли. Комбат приказал уложить раненых на зарядный ящик.

– Не зевать. Что это такое? Толпа бродяг или подразделение Красной Армии. Почему не отбили нападение?

– Они с трехсот метров огонь открыли, – ответил кто-то. – Из двух пулеметов и автоматов. Мы тоже стреляли, но фрицы слишком быстро смылись.

– Правильно. Они же не дураки под пули подставляться.

– Там еще один наш убитый лежит.

– Забрать документы, – приказал Ламков. – А ты, лейтенант, поставь в хвост колонны расчет «дегтярева» и пару бойцов посмышленей. Еще троих я тебе из батареи дам. Прозевали мы немецкую разведку, а они с маху бьют. Вот и наши пусть так же действуют.

– Есть, – козырнул младший лейтенант.

Послали Чистякова, Роньшина и Гришу Волынова.

– Надо бы свернуть с дороги, – осторожно посоветовал старшина батареи. – Мы тут на виду.

Ламков промолчал. Через кювет и по буграм лошади не смогут протащить гаубицу. Он рассчитывал добраться до темневшего впереди лесного массива. Однако события разворачивались слишком быстро, добраться до леса не успели.

На этот раз мотоциклистов было четыре и с ними бронеавтомобиль. Два «зюндаппа» свернули в степь, намереваясь ударить с фланга, а трехосная бронированная машина неслась по дороге в сопровождении двух других мотоциклов. На башне была установлена 20-миллиметровая пушка и спаренный с ней пулемет, которые открыли огонь пока еще короткими, пристрелочными очередями.

Вели стрельбу пулемет и автоматы экипажей мотоциклов. Видимо, вся тройка намеревалась с ходу врезаться в хвост колонны, смять и расстрелять толпу оборванных красноармейцев, которые вряд ли окажут сопротивление. Скорее начнут разбегаться и поднимать руки, как это часто случалось в сорок первом и в сорок втором году.

На этот раз немцы просчитались. Сборное отделение прикрытия во главе с сержантом-пулеметчиком, занявшее позиции по обеим сторонам дороги, открыло дружный огонь.

Антон Роньшин, раскинув ноги, торопливо выпускал пулю за пулей. Саня поймал на мушку водителя мотоцикла и нажал на спуск. Сержант-пулеметчик бил длинными очередями по бронеавтомобилю. Но пули, даже бронебойные, рикошетили от скошенных угловатых бортов и радиатора.

Чистяков понял, что они ничего не сумеют сделать. У него кроме карабина имелась противотанковая граната. Но ему не дадут даже приподняться, чтобы швырнуть ее. Если комбат не догадается ударить из гаубицы, им всем конец. Саня все же отложил карабин и приготовил гранату. Крикнул Антону Роньшину, у которого тоже имелась противотанковая РПГ-41.

– Антоха, гранатами надо…

Он не успел закончить фразу. Спаренные стволы автоматической пушки и пулемета слегка опустились. Мелкие взрывы прошли наискось, миновали его и обрушились на пулеметчика.

Чистяков лежал в пяти шагах и отчетливо видел, как подломился, вылетел из рук сержанта «дегтярев». Голова дернулась, слетела каска, а под ней осталась лишь половина головы до переносицы. Куски черепа и что-то бурое брызнули в разные стороны.

Второй номер приподнялся и тут же опрокинулся на бок. Снаряды пробили ему грудь и оторвали кисть руки. Вскочил красноармеец рядом с Чистяковым, но сумел сделать лишь несколько шагов. Пули перехлестнули ему ноги выше колен и опрокинули на траву.

Все, конец! Чистяков вцепился в тяжелую противотанковую гранату, но не понимал, что делать дальше. Страх неминуемой смерти сковал тело. Наверное, Саня закричал, и этот животный крик хоть как-то привел его в сознание, не дал вскочить, подставляя тело под пули. Он отогнул предохранительные усики и, выдернув кольцо, бросил полуторакилограммовую гранату. Она взорвалась в десяти шагах, ударив по ушам тугим звоном.

И тут же позади грохнула гаубица. Звук ее выстрела Саня не смог бы спутать ни с чем другим. Снаряд прошел мимо вильнувшего бронеавтомобиля и взорвался далеко позади. Экипаж понимал, что единственный выход – увеличить скорость и продолжать движение вперед. Если машина начнет разворачиваться, следующий снаряд разнесет ее.

Они промчались мимо, массивный бронеавтомобиль и мотоцикл, обдав Чистякова ревом, треском очередей и клубами гари. Один мотоцикл отстал, видимо, повредило осколками или достала чья-то пуля.

Оставшиеся в живых бойцы отделения прикрытия стреляли по экипажу мотоцикла из трех человек, которые пытались развернуть «зюндапп» и одновременно завести заглохший двигатель. Пуля свалила одного из немцев, второй открыл огонь из автомата. Из пробитого бака вытекала струйка бензина. Водитель тоже сорвал с груди автомат и стрелял быстрыми короткими очередями.

Ни у Чистякова, ни у других бойцов не было времени оглянуться. Они бы увидели, как шеститонный бронеавтомобиль на скорости подмял, раздавил несколько человек. Очереди хлестали по гаубице, которую спешно зарядили снова и подводили прицел.

Снаряд врезался в бронемашину, когда до нее осталось не более полусотни метров. Разодрало капот, выбив оба колеса. Ходовая часть, развороченная до самой башни, вспыхнула. Мотоцикл, следовавший за броневиком, едва не налетел на орудие. Тормознул, мастерски крутнулся, но в него в упор выпустил всю обойму ТТ капитан Ламков, кого-то убив и ранив из экипажа.

Водитель «зюндаппа», прибавив газ, пытался вырваться. Но мотоцикл со всех сторон уже облепили бойцы. Водителя проткнули штыком. Пулеметчика били прикладами, затем вытащив из коляски, топтали и добивали всем, что имелось в руках.

Одновременно десятка два винтовок и единственный оставшийся «дегтярев» вели огонь по мотоциклам, заходившим с фланга. Оба «зюндаппа» стреляли из пулеметов, крутились, уходя из-под пуль. Они не торопились отступать, хотя видели, что бронеавтомобиль уже горит, а два других мотоцикла подбиты.

Очереди скорострельных МГ-34 свалили одного, другого бойца на дороге. Ответный огонь достал пулеметчика в коляске. Водитель погнал продырявленную машину прочь, тело убитого пулеметчика подбрасывало на ухабах.

Последний «зюндапп» приостановился. Там сменили перегревшийся ствол и ударили длинной настильной очередью, заставив бойцов залечь. Но уже развернули в его сторону гаубицу и торопливо шарахнули осколочным снарядом. В горячке не забили сошники в землю. Тяжелое орудие, подпрыгнув, разбросало артиллеристов. Взрыв взметнул фонтан земли с перелетом. Мотоциклист, уходя от следующего снаряда, набрал скорость и скрылся за бугром.

Чистяков, Роньшин, Волынов и трое красноармейцев бежали тесной кучкой к «своему» мотоциклу. На нем не было пулемета, а экипаж был почти весь выведен из строя.

Один из мотоциклистов лежал на дороге возле коляски, другой торопливо хромал в сторону островка кустарника. Третий перезаряжал автомат, желая прикрыть товарища. В него принялись стрелять на ходу, чаще мазали, но все же угодили в плечо. Он тоже побежал, но пуля догнала его и бросила на траву. Оставшийся мотоциклист поднял руки. В одной был зажат автомат.

– Бросай, мать твою! – кричали ему.

Он бросил свой вороненый прикладистый автомат, но это уже не имело значения. Красноармеец в волочившейся за ногами обмотке обогнал всех и, хакнув, ударил немца штыком в живот. Следом воткнул штык еще один боец, а Роньшин, у которого штык на карабине был сложен, с силой обрушил кованый приклад в лицо.

– Кажется, готов, – вытирая пот, сказал Роньшин и подобрал автомат.

Когда проходили мимо сержанта-пулеметчика с развороченной снарядом головой и двух погибших красноармейцев, злоба снова охватила бойцов. Роньшин всадил очередь в уже мертвого водителя, а красноармеец воткнул несколько раз подряд штык в другого мотоциклиста.

Сане казалось, перед ним совершенно чужие люди, озверевшие от злобы, готовые снова убивать мертвых. У красноармейца с окровавленным штыком тряслась от возбуждения нижняя челюсть. Он скользнул мутным взглядом мимо Чистякова и, не зная куда деть остаток злости, размолотил прикладом фару мотоцикла.

Собрали трофейные автоматы, магазины к ним, гранаты. В коляске «зюндаппа» кроме консервов нашли сало, наше русское, завернутое в холстину. Там же лежала женская, расшитая узорами меховая безрукавка.

– Ты видел? – наседал Роньшин на Чистякова. – Они людей подчистую грабят, а ты говоришь…
– Пошли, Антон, – перебил его Саня. – Там нас ждут.
В бою с немецкой разведкой погибли семь или восемь человек. Тяжело раненных кое-как погрузили на передок. Кого смогли, усадили на двух уцелевших лошадей. Капитан Ламков наконец решился взорвать последнюю гаубицу своей батареи. Предварительно снял прицел и подозвал к себе Михаила Лыгина и Саню Чистякова.

– Ребята, возьмите по две гранаты и бросьте из кювета под орудие. Сумеете?

– Так точно.
Даже четыре противотанковые гранаты не сумели разбить тяжелую гаубицу. Оторвало одно колесо, пробило откатник, свернуло приборы наводки. Гаубица со стороны вроде целая осталась стоять, словно памятник, посреди проселочной дороги. Даже убитых не похоронили. Снесли тела в одно место, накрыли лица полотенцами.
– Простите, уходить надо срочно. Немцы вот-вот появятся или самолеты налетят.

Непонятно перед кем оправдывался капитан. Лыгин тронул его за плечо и поторопил:

– Пошли, Николай Васильевич. Люди похоронят.

Некоторые тоже сняли пилотки или каски, а большинство, слишком изнуренные ночным переходом и непрерывными боями последних дней, уже шагали к лесу.

Несколько часов, сделав лишь небольшой привал, шагали по лесной дороге. За это время умерли четверо тяжелораненых. В основном люди пострадали от плотного пулеметного огня, некоторых догнал огонь авиационных пушек.

Двадцатимиллиметровые снаряды перебивали кости, почти напрочь отрывая конечности. На сквозную дыру в плече одного из артиллеристов было жутко смотреть. В широком выходном отверстии бился розовый край легкого, выталкивая струйки крови. Рану туго перемотали, но вишневое пятно проступало через многочисленные витки бинтов и полотенце, которым перетянули грудь.

– Я ведь не умру? Трое дочерей у меня… старшей пятнадцать. И мальцу всего год.

– Не умрешь, – успокоил его санитар, а отойдя в сторону, доложил комбату: – Не выживет он, рана слишком тяжелая.

К вечеру пошел дождь. Люди прятались под соснами, накрывались плащ-палатками. Ужин состоял из нескольких мятых буханок хлеба и сахара. Разделили консервы, найденные в багажниках мотоциклистов. Досталось понемногу, но хоть чем-то желудки наполнили.

За ночь умерли оба тяжелораненых, а человек пять исчезли. Трое оставили винтовки, противогазы, каски, даже звездочки с пилоток. Двое других винтовки с собой прихватили.

– Партизанить пошли, – криво усмехнулся Николай Васильевич Ламков.

Двое легкораненых подошли к комбату и, помявшись, попросили отпустить их к семьям.

– Какой с нас прок? – оправдывался который постарше. – Лишняя обуза вам.

– Идите, – только и ответил комбат.

В чем их убеждать? Все видели, как разбегались вчера люди и сколько погибло. Дивизия разбита и рассеянна, от артполка остались две лошади и гаубичный прицел. Но сам Ламков действовал энергично и толково. И бой с моторизованной немецкой разведкой выиграли, уничтожив бронеавтомобиль, два мотоцикла, а остальных заставили срочно убегать, издырявив два других «зюндаппа».

Утром он построил оставшихся бойцов, человек тридцать пять, рядом с ним стоял младший лейтенант. Оглядел шеренгу, приказал подравняться.

– Еще кто-нибудь хочет по домам разойтись? – спросил он.

Люди молчали, переминались.

– Если таковых нет, то теперь считайте себя взводом Красной Армии, в котором действуют все уставы и армейские законы. У кого кишка тонка, уже удрали. С теми, кто решит дезертировать, будем поступать как они того заслуживают.

Вопросов больше не возникало. Бойцы привели себя в порядок, проверили и почистили оружие. Его вполне хватало. Имелись несколько трофейных автоматов, пулемет МГ-34 и наш «дегтярев», ручные гранаты. Тяжелые, противотанковые, почти все выбросили, так же как избавлялись от противогазов – лишний груз. Последними РПГ взорвали гаубицу.

День провели в лесу. Разделили на всех две последних буханки хлеба, несколько горстей сахара пополам с махорочной пылью. Нашли на полянах немного земляники, но далеко от временного лагеря Ламков уходить запретил. Каждые два часа менялись посты.

Следующую ночь шли до рассвета. За горизонтом вспыхивали отблески далеких взрывов, иногда слышался звук моторов. В темноте миновали стороной какую-то деревню, но зайти туда не рискнули. За околицей стоял немецкий пост, изредка выпуская ракеты.

Очень хотелось есть, но на дневной стоянке сумели найти лишь немного молодых маслят и землянику. Варили подобие жидкой похлебки на крохотных костерках и пили через край. Долго отсыпались после ночного перехода. Несколько бойцов помоложе сбили ноги о камни и кочки, у кого-то развалились ботинки.

– Дойдем, Саня, – подвязывая подошву ботинка, бодро рассуждал Михаил Лыгин. – Черт, надо было с мертвого фрица сапоги снять. Побрезговал, а теперь вот мучаюсь.

Ботинки все же починил, аккуратно замотал обмотки и заявил, что шагать можно. Но в этот же вечер, когда двинулись в путь, окружение дало знать, что они в тылу врага и прорваться к своим будет непросто.

Возможно, ошибку допустил Ламков, подняв отряд, когда еще полностью не стемнело. Может, сыграла свою роль луна, при свете которой отряд заметили с проходящих по грунтовке машин.

Хотя расстояние было уже метров триста, плотный огонь пулеметов сразу свалил несколько человек. Прямо из кузова одного из грузовиков полетели мины. Комбат не собирался принимать боя, видя явное преимущество врага. Но немцы устроили настоящую охоту, осветив степь фарами машин и пустив наперерез группе легкий вездеход с пулеметом.

С дороги, освещая путь ракетами, двинулась вражеская цепь. Вели огонь сразу несколько пулеметов, многочисленные автоматы. Ламков приказал всем залечь и, подпустив цепь поближе, открыли ответный огонь. Азарт с наступающих сбили быстро. Несколько немцев были убиты и получили ранения. Но дать крепкий отпор не позволила нехватка боеприпасов.

– Уходим! – торопил людей Ламков, посылая в сторону наступавших короткие очереди.

Мина взорвалась неподалеку от Чистякова, свалив артиллериста из соседней батареи. Человек сумел подняться, сделал шаг, другой. Гимнастерка и брюки были сплошь изорваны осколками. Кисть руки болталась на лоскутках кожи.

– Помогите… – сумел прошептать раненый и тут же свалился на траву.

Саня задержался лишь на несколько секунд. Все же он числился командиром отделения. Пули со свистом ввинчивались над головой. Светящаяся, словно раскаленный прут, трасса прошла рядом. Его толкнул в спину Лыгин:

– Быстрее! Убьют!

От них не отставал Гриша Волынов. Остаток ночи шагали небольшой кучкой. На рассвете, увидев другую дорогу, по которой тоже двигалась немецкая техника, забились в березовый перелесок.

В обширной низине, где скапливалась с весны талая вода, вокруг мелких болотистых озер кучками росли березы, густой ивняк. Рощица, окружавшая кольцом крошечное озерцо, была не больше сотни шагов в окружности, но лучшего укрытия поблизости не нашлось.

Здесь укрылись девять уцелевших бойцов взвода-батареи во главе с капитаном Ламковым. Все надеялись, что вязкая почва не даст немцам возможности спуститься сюда на технике. А пешком, как уже все заметили, фрицы передвигались редко. Свернули самокрутки, закурили. Хотелось после быстрой ходьбы пить, но вода в озерце была мутно-зеленая, покрытая ряской и пахла гнилью.

– Не пейте, ребята, заболеете, – предупредил комбат.

– Здесь родников много, можно поискать, – предложил Чистяков.

– А ты откуда знаешь? – спросил темноволосый парень, года на три старше Сани. Кажется, он был из взвода управления дивизиона.

– У нас кругом леса. Я любил шататься. Грибы, ягоды, рыбу в озерах ловили. На зайцев зимой охотились.

– Рыболов, значит, – усмехнулся темноволосый. – Колхоз «Красный лапоть», так, что ли?

Парень носил в петлицах четыре угольника – старший сержант. Но комбат Ламков почему-то не назначил его вчера командиром отделения. Саня за словом в карман не лез. Оглядел сержанта.

– Грамотный? Из городских, видать. А чего ж винтовку бросил?

– У меня пистолет, – похлопал тот по кобуре на поясе.

– Много ты им навоюешь!

– Зато тебе не терпится в войну поиграть.

Ламков в разговор не вмешивался. Был он какой-то смурной, ушедший в свои мысли. Зато сразу отреагировал Михаил Лыгин:

– Ты, Грошев, язык бы придержал. «Красный лапоть»! Пистолет нацепил, из которого на десять шагов не попадешь. А мы ведь в окружении, пробиваться и дальше будем.

Комбат подозвал к себе Лыгина и Чистякова. Михаилу приказал выставить пост и менять через каждый час.

– А ты, Саня, собери фляги и поищи родник. С собой кого-нибудь возьми, и поосторожней там.

Чистяков знал, в каких местах подземная вода выходит наружу. Вместе с Гришей Волыновым нашли небольшой овраг, где пробивался ключ, и наполнили фляги. С удовольствием напились, покурили. Затем не удержались, влезли на вершину холма, откуда начинался овраг, и разглядели впереди деревню. Оба подумали об одном – в желудках урчало от голода.

Принесли воду, доложили о деревне Ламкову.

– Давайте мы осторожно сходим. Глянем, как и что. Может, поесть принесем.

Ламков немного подумал. Идти придется ночью, а на голодный желудок много не натопаешь.

– Идите, – согласился он. – Только никакой стрельбы. Увидите немцев – сразу уходите.

У Волынова был трофейный автомат с полупустым магазином. Двое ребят, у которых тоже были МП-40, выщелкнули из магазинов по несколько патронов и передали Грише.

– Все, больше нет. У самих по десятку-полтора осталось.

У Чистякова остались две обоймы к карабину и штык-нож, снятый с убитого немца. С ним тоже поделились патронами, а Лыгин дал гранату, похожую на крупное гусиное яйцо.

– Бери, что дадут. Хоть картошку, хоть свеклу, – сказал он. – Жрать охота, желудок слипается.

– Самогончика принесите. Вот еще одну флягу возьмите.

Оба парня ушли, а Николай Ламков, осмотрев окрестности в бинокль, прилег отдохнуть. Предупредил Лыгина:

– Я, пожалуй, посплю часок. А ты на посту побудь. Если что, буди меня сразу.

Однако сон к комбату Ламкову не шел. Муторно было на душе. И не только от того, что за считаные дни разгромили дивизию, погибло много молодых ребят, некоторые почти ровесники его старшего сына. Теперь ему предстояло вывести из окружения восемь человек, которые едва столкнулись с войной. В сорок первом году Ламков, будучи командиром батареи, уже попадал в окружение. Когда вышел к своим, его продержали неделю в фильтрационном лагере, допытывались, как он потерял орудия и где болтался целый месяц.

Затем от Ламкова отстали. Армия нуждалась в артиллеристах, и Николая снова отправили на фронт, понизив в звании до старшего лейтенанта и назначив всего лишь командиром огневого взвода. Пройдя через бои, снова получил «шпалу» на петлицы и возглавил батарею.

Ламков развязал вещмешок, достал прицел, завернутый в полотенце, затем стал сортировать бумаги. Красноармейские книжки и документы убитых немцев, которые он приказал собирать как доказательство, что люди воевали, а не отсиживались в кустах. Затем подступила усталость, и он незаметно уснул.

Тем временем младший сержант Чистяков и его товарищ Гриша Волынов приближались к деревне. Они уже собирались перемахнуть через дорогу, когда послышался странный звук. Оба замерли, спрятавшись в мелком кустарнике среди кочек.

Через несколько минут из низины показалась голова длинной колонны. Медленно двигались красноармейцы и почему-то громко шаркали ногами. Может, от усталости. До колонны было метров сто, и Чистяков отчетливо видел пленных и нескольких конвоиров по бокам.

Люди шли и шли, а Саня, как завороженный, смотрел на них. Что-то общее объединяло колонну. Когда мимо проследовала половина бесконечной толпы, он понял, что делает их похожими друг на друга. Все они были без ремней и, несмотря на жару, в шинелях без поясов. Лица выражали усталое равнодушие, пилотки сидели как попало, некоторые натянули их на уши, словно колпаки. В толпе Чистяков разглядел и командиров разного ранга.

Они были без фуражек и знаков различия, но сапоги, чаще кирзовые, иногда шевровые, безошибочно выдавали их, как и следы от споротых «кубарей» и «шпал». Рядовые бойцы шагали сплошь в ботинках, многие сняли обмотки, которые во время долгой ходьбы часто спадали. Обмотки, как шарфы, обматывали вокруг шеи.

Колонну замыкали штук шесть повозок, на которых сидели раненые красноармейцы и конвоиры, некоторые вперемешку. Саня Чистяков вздрогнул от неожиданного голоса совсем рядом:

– Чего лежите? Ждете, когда перебьют? Шагайте туда, живыми домой вернетесь.

Красноармеец с бумажкой-пропуском в вытянутой руке прошел мимо. Следом за ним еще трое. Один обернулся и неприязненно обронил:

– Что, комсомольцы до самой жопы? Героически воевать собрались… За кого только?

Саня был уверен, что перебежчики, чтобы выслужиться, обязательно сообщат о них конвоирам. Но этого не произошло. Четверо новых пленных пристроились в хвост колонны. Конвоиры отреагировали кивком головы. Чистяков и Волынов долго лежали, как пришибленные, затем дружно кинулись бежать к своим. На ходу обменивались впечатлениями:

– Сколько их там было? Человек восемьсот, не меньше… а может, вся тысяча наберется.

– Пожалуй. Конвоиров всего два десятка, даже без пулеметов. Одни винтовки.

– А командиры? – возбужденно говорил Гриша Волынов. – Я человек тридцать насчитал. Один, кажется, полковник.

Когда прибежали к своим, не слишком задумываясь, перебивая друг друга, выляпали увиденное.

– Огромная толпа… командиры… а конвоиры на телегах сидят вместе с нашими.

Лицо капитана Ламкова багровело.

– Молчать! – заорал он на Гришу Волынова, который, глотая слова, никак не мог остановиться. – Паникеры! Трусы!

– Мы не трусы, – заикнулся было Чистяков, но комбат обрушился на него.

– Ты сержант Красной Армии. Увидел кучу пленных и раскудахтался, как курица. Толпа… командиры!

– Их там много было, – упрямо повторил Саня. – Несколько сотен.

– У страха глаза ой какие большие, – подал голос старший сержант с пистолетом из взвода управления дивизионом. – Герои, мать вашу!

Немного позже, успокоившись, Ламков подозвал к себе Чистякова и Волынова, долго объяснял, что о таких вещах следует помалкивать, могут расценить как паникерство.

– Мало ли что видели? На окруженцев и так косо смотрят, а вы несете всякую чушь, не думая о последствиях. Сами под трибунал как паникеры загремите и меня следом потащите.

– Но ведь это правда, – неуверенно проговорил Волынов.

– Такая правда хуже предательства. Ну, видели вы пленных, доложили бы мне потихоньку. Теперь вся группа знает, перемалывают языками. А когда к своим выйдем, тоже понесете эту чушь?

– Никак нет, – дружно козырнули приятели.

– Вы – нет, я в этом уверен. А другие? Грошев из дивизиона наверняка решит отличиться, натура у него поганая. Доложит о паникерах и трусах, да еще распишет, чего не было. Хорошие вы ребята и воевали смело, а такую дурь сморозили. Ладно, идите.

– Что же теперь будет?
– До своих надо сначала добраться. А вы по-свойски с ребятами потихоньку поговорите. Миша Лыгин вам поможет. Чтобы все забыли про эту историю с пленными.
Вот так, не думая не гадая, вляпались в дрянную ситуацию. Тут надо о выходе из окружения думать, желудки от голода подводит, немцы кругом, а из башки не выходят слова Ламкова. Да и Грошев не преминул пару раз поддеть.

– Сколько там предателей на дороге было? Две тысячи и полковники с ними?

– Заткнись, – посоветовал Миша Лыгин. – Никто никаких предателей не видел, тем более полковников. Так, ребята?

– Так, – дружно отозвались остальные. – Чудится Грошеву всякая дурь с перепугу.

– Так что лучше не вякай лишнее.

Грошев понял, что все настроены против него, и замолчал. Получив такую поддержку, Саня немного успокоился. А вечером снова нарвались на немцев.

Жители крошечного хуторка, куда рискнули зайти, оказались гостеприимными людьми. Накормили бойцов горячим супом, напоили молоком, наполнили в дорогу фляги и дали с собой ведро молодой картошки. Уходили бодрым шагом, наконец-то сытые. Мечтали наварить после ночного марша картошки. Что может быть лучше! Да еще с молоком.

Деревню впереди решили от греха подальше обойти, но не заметили пост на холме, укрытый густой нескошенной травой. Пулеметная очередь ударила внезапно, следом треснули винтовочные выстрелы.

Паренька из пехотного полка ударило в поясницу. Текла кровь, смешиваясь с молоком из пробитой фляги. Саня и Гриша Волынов подхватили парня. Щуплое тело оказалось таким тяжелым, что оба не удержали его в руках. Очередь прошла рядом, срезая, как косой, сочную траву. Чистякову обожгло руку пониже локтя. Не обращая внимания на боль, он крикнул Волынову:

– Давай поднимай!

Подбежал Ламков, мельком глянул на смертельно раненного.

– Ему уже не поможешь. Ложитесь и отползайте. Быстрее!

Бросились на траву и поползли. Комбат короткими очередями добивал единственный имевшийся у него магазин к трофейному автомату. С колена стреляли из винтовок Лыгин и Роньшин. Остальные, пригибаясь, убегали прочь.

Выручили подступавшие сумерки, густая трава и поросший кустами овраг. Бежали, пригнувшись, вслушиваясь в свист пуль над головой. Сверху продолжал молотить пулемет. Быстрый треск его не был похож на звук наших «дегтяревых» или «максимов». Он словно фырчал, рассеивая густые трассы и срезая верхушки кустарника. Ламков, матерясь, выстрелил дважды из пистолета и поторопил бойцов:

– Ребята, нас сейчас только ноги спасут.

Лыгин и Роньшин на бегу тоже выпускали пули из своих карабинов, отсекая возможную погоню. Пришли в себя на дне оврага. Перевязали руку Сане Чистякову. Пуля вырвала клок мяса и прошла навылет, рана горела, словно руку проткнули раскаленным прутом. Гриша Волынов повертел в руке автомат, сказал, что выпустил все патроны до единого. У остальных осталось штук по пять-десять.

Июльская ночь оказалась холодной. С вечера разожгли костерок, испекли картошку, заснули, но часа через два проснулись от холода. Трава была мокрая, густо покрыта росой.

– Место такое, – лязгая зубами, объяснил Саня, хорошо знавший лес. – Овраг, родники кругом, сырость.

– А наверху фрицы, – сказал Роньшин. – Зря шинели побросали.

Шинели на следующий день подобрали на месте недавнего боя. На склоне гряды среди полузасыпанных взрывами окопов лежали несколько вздувшихся от жары трупов красноармейцев. Место указали вороны, с карканьем поднявшиеся в воздух.

Запах гниющего мяса (кто сказал, что у трупов сладковатый дух?), выклеванные глаза, раздолбанные до белых костей черепа заставили бойцов отшатнуться. С минуту стояли, застыв, пока не раздался голос комбата:

– Собирайте патроны, гранаты и шинели. Лыгин, проверь, может, остались личные документы. У кого автоматы без патронов, берите трехлинейки.

Нашлись и винтовки, и гранаты, и россыпи обойм. В окопах подобрали несколько шинелей. Лыгин, морщась от запаха, расшнуровал на одном из мертвых ботинки:

– Прости уж, браток. Тебе они ни к чему, а мои развалились.

От жутковатого места постарались поскорее уйти. Гребень просматривался издалека, задерживаться и хоронить погибших было рискованно. Найденные патроны и гранаты придавали уверенность. Так просто группу не возьмешь.

В небольших хуторах окруженцев встречали не слишком приветливо. Говорили одно и то же: все до вас забрали, и немцы часто наезжают. Уходили бы поскорее. Но кое-что по мелочи выносили: огурцы, немного вареной картошки, кувшин-другой молока.

На своих наткнулись, проплутав в общей сложности неделю. Как водится, группу сначала разоружили, проверили документы, затем повели к начальству, каждого опросил особист.

Выручила предусмотрительность капитана Ламкова. Трофейное оружие и документы убитых немцев стали свидетельством, что люди пробивались с боями. Комбату, как он и ожидал, выговорили за потерянную батарею, грозили суровыми последствиями.

Но окруженцев выходило столько, что подробно разбираться со всеми не хватало времени. Да и группа Ламкова, хорошо вооруженная, бодрая, выгодно отличалась от многих других. Особист разобрался в ситуации довольно быстро. Через пару дней комбат прощался с ребятами.

– Отправляют в артиллерийский полк. Там хоть взвод, хоть батарею дадут, мне все равно. Главное, вас вывел живыми. Не поленитесь, родным напишите, а то на вас уже похоронки пришли.

Прощались едва не со слезами. Недели полторы кантовались за высоким забором то ли запасной части, то ли фильтрационного пункта. Кормили плохо, людям читали уставы и часа три в день занимались строевой подготовкой.

Вскоре Антона Роньшина и Мишу Лыгина забрал покупатель из артиллерийского полка. С ними просились Чистяков и Волынов.

– Мы тоже артиллеристы.

– Ждите.

Ждали еще недели две. Потом собрали команду, человек сто пятьдесят, куда попали Чистяков и Волынов, и повели на станцию. Сопровождающие на вопросы бойцов отвечали коротко:

– Куда надо, туда и повезут.

Уже по дороге узнали, что эшелон идет в Челябинск. Было начало сентября, но здесь на Урале уже полностью вступила в свои права осень. Было холодно, моросил мелкий дождь. Очень пригодились потертые прожженные шинели, подобранные на поле боя.

Прибывших повели по улицам города. Только теперь сопровождающие сказали, что местом назначения является танковое училище. Чистяков и Волынов переглянулись, оба предпочли бы продолжить учение на артиллерийских командиров. Но их мнения никто спрашивать не собирался.
Бойцы и только что призванные новобранцы реагировали по-разному. Кто-то бодро восклицал, что танки – это вещь. Бойцы постарше, наглядевшиеся на сгоревшие танки, приуныли. Но большинство шагали молча. Училище – все же не фронт. Пять-шесть месяцев учебы – срок большой, а там видно будет.

Глава 4. Мы – самоходы!

Первые полтора месяца учились по программе командиров танков Т-34. В основном шла теория. Изучали тактико-технические данные «тридцатьчетверок», артиллерийское вооружение, топографию, отбивали на плацу положенное количество часов строевой подготовки.

К боевым машинам пока не подпускали. До автоматизма отрабатывали теорию вождения на тренажерах. Заводских тренажеров не хватало. Зачастую занятия проводились на самодельных, которые представляли собой скамейки с рычагами. Постигали довольно сложную систему сцепления. При переключении скоростей требовалось с большим усилием правильно и быстро отжимать педаль сцепления.

Много времени занимала (а точнее, отнимала) политическая учеба. Политруки разных рангов старательно отрабатывали свои тыловые, вполне приличные пайки. Любимой темой было превосходство Т-34 над немецкими танками.

Приводили многочисленные примеры, в основном из газет, как «тридцатьчетверки», вступая в поединки с немецкими Т-3 или Т-4, легко с ними справлялись. Истории рассказывали просто сказочные. То один наш взвод из трех танков умудрялся уничтожить с десяток панцеров и раздавить попутно роту трусливой германской пехоты. В других рассказах те же «тридцатьчетверки» легко прорывали оборону, сминая, как консервные банки, немецкие пушки, снаряды которых отскакивали от брони, как горох.

Впрочем, мало кто из политработников бывал на передовой, а в танковых боях не участвовал никто. Несмотря на это, политруки и комиссары разных рангов хорошо знали истинное положение дел.

Во второй половине сорок второго года «тридцатьчетверки» в основном утратили свое неоспоримое в начале войны преимущество. Немцы перестраивались быстро. Отказались от легких танков, усилили броню основных машин Т-3 и Т-4, все больше применялись кумулятивные и подкалиберные снаряды, издалека пробивающие броню «тридцатьчетверок».

На поле боя массово появились сильные противотанковые пушки калибра 75 миллиметров. Резко увеличилось число штурмовых орудий, приземистых, с сильным вооружением и первоклассной оптикой. «Тридцатьчетверки» несли огромные потери. Выпускники училища об этом также знали. Напиваясь в день выпуска, хлопали молодых по плечу и прощались.

– Учитесь. Может, когда и встретимся… на том свете.

Через полтора месяца часть курсантов, в том числе Чистякова и Волынова, перевели в отдельный учебный полк тяжелых самоходно-артиллерийских установок. Полк считался секретным подразделением, а что такое самоходная установка, толком никто не знал. В ангаре, охраняемом изнутри и снаружи, стояли непонятные машины на гусеничном ходу.

Вроде танки, но с массивными рубками, из которых торчали стволы тяжелых гаубиц калибра 152 миллиметра. Это были установки СУ-152 на базе тяжелых танков КВ-1С, и весили они сорок пять тонн.

Передняя часть рубки представляла собой подушку, к которой крепилось многотонное орудие. Броня и спереди, и сбоку была толщиной 75 миллиметров (у Т-34 лишь 45 миллиметров). В машине чувствовалась мощь, которая превосходила всю отечественную бронетанковую технику.

Усилили секретность. С курсантов взяли подписку о неукоснительном соблюдении режимных требований. Любые разговоры с посторонними людьми о новых машинах грозили отдачей под суд. Резко сократили увольнения в город, которые и так давали очень редко.

Новых установок СУ-152 было всего пять или шесть. Курсантов, которым предстояло осваивать их, насчитывалось тоже не слишком много – несколько учебных батарей по сорок-пятьдесят человек в каждой.

Саня Чистяков и Гриша Волынов попали во вторую батарею. Большинство курсантов уже имели боевой опыт. Новичков с гражданки поступало немного. Это говорило о том, что новому оружию придают особое значение.

Вступительная речь командира учебного полка впечатления не произвела. То ли он боялся говорить лишнее, то ли сам еще толком не знал возможности новых самоходок. В основном все свелось к строгим напутствиям добросовестно учиться, готовиться к будущим боям и упаси бог болтать лишнее. Вопросов не задавали, доверительной беседы с курсантами у него не получилось.

Замполит произнес примерно то же самое, только говорил подольше, предупредил раза два о строгой ответственности за самоволки.

– Вы теперь особое подразделение, – повторял он. – Будете учиться воевать на самых мощных машинах, которым в подметки не годятся любые немецкие танки и штурмовые орудия. Разгильдяев не потерплю.

При этих словах он вздернул круглую голову с двойным подбородком и мощным загривком.

– Кто этого не понимает, в окопы дорога всегда открыта. В пехоту… в траншеи.

– Как меду напились, – усмехнулся Гриша Волынов. – Сам войны не нюхал, а нас пугает изо всех сил.

– Он и в люк со своей требухой не влезет, – подал голос кто-то из курсантов.

Оба руководителя скорее всего получили свою порцию накачки и торопились довести требования до подопечных. Преисполненные важности, они просто не обратили внимания, что первый набор курсантов состоит в основном из фронтовиков. Едва ли не половина носили сержантские лычки, у многих имелись нашивки за ранения. Кое у кого поблескивали медали. В общем народ подобрался тертый.

Второй батарее, в которой числились Чистяков и Волынов, повезло с командиром. Капитан Пантелеев воевал с ноября сорок первого года, затем был направлен на завод в качестве испытателя, хорошо знал первые тяжелые самоходки СУ-122. Даже в составе отдельной роты выезжал на фронт, где опробовал машины в бою.

Бывший танкист, а теперь самоходчик, Иван Васильевич Пантелеев имел орден Красной Звезды и медаль «За отвагу». Небольшого роста, родом с Алтая, он был прост в обращении, как и большинство фронтовиков. Первое время Пантелеев присматривался к курсантам, занятия проводились строго согласно программе. Вместе курили на перерывах, но особенно откровенных разговоров он не вел.

Буквально на вторую неделю Пантелеев попал в неприятность. В его батарее учился курсант из местных, к тому же женатый. Он сбежал на ночь к семье и был задержан патрулем. Шум поднялся на все училище.

Парень в роту уже не вернулся. Гришу Волынова как командира отделения вызывали в особый отдел, долго допрашивали, знал ли он об отлучках курсанта и чем тот занимался в городе.

– Привели его на очную ставку, – рассказывал Волынов. – А у парня все лицо в синяках. Жалко его, неужели не понимал дурак, что с секретной техникой дело имеет?

– Что с ним теперь будет?

– В лучшем случае штрафная рота.

Но парня на фронт не отправили. Может, побоялись, что сбежит к немцам. Дали пять лет лагерей, о чем объявили на одном из построений. Волынова разжаловали в рядовые, а на его место неожиданно поставили Чистякова, повысив в звании до сержанта.

– Теперь ты на мне отыграешься? – невесело улыбался разжалованный сержант. – Вспомнишь все мои грехи, как я тобой командовал.

– Брось, Гришка, – отмахивался Чистяков.

Занятия шли напряженно, как и в других училищах. Подъем – в шесть утра. В морозном тумане строились на плацу, делали пробежку, затем следовала получасовая зарядка. И начинались занятия. Конспекты, прошнурованные, опечатанные, сдавали в конце дня в секретную часть.

Наряду с теорией приступили к практическим занятиям. Одна из самоходок была наполовину разобрана. Изучали двигатель, коробку передач, расцепляли и снова соединяли звенья гусениц. С гусеницами выматывались так, что без сил валились на пол ангара и долго переводили дух.

– А как вы хотели? – посмеивался капитан Пантелеев. – Самое уязвимое место. А неподвижная машина, считай, мертвая.

Изучали тактику действий в бою. Курсанты помоложе возлагали большие надежды на мощное орудие, хвалили утолщенную броню. Чистяков запомнил довольно откровенный разговор, который состоялся в узком кругу курсантов, которым капитан доверял больше других.

– Ребята, не переоценивайте себя, а хуже всего – недооценивать противника.

Видимо, что-то нашло на заслуженного капитана, прорвало. Говорил он о том, что расхваленные «тридцатьчетверки» несут большие потери в боях. В сорок первом году они стали неприятным сюрпризом для немцев и превосходили германские машины.

Но за прошедшие полтора года «тридцатьчетверки» практически не изменились, за исключением мелочей. Немцы реагировали гораздо быстрее. Они усилили броню своих основных танков Т-3 и Т-4. Особенно опасен Т-4 с удлиненной пушкой, и противотанковое орудие того же калибра 75 милиметров, которые пробивают восемь сантиметров брони на расстоянии километра. А знаменитое орудие «восемь-восемь» калибра 88 миллиметров берет любой танк за полтора и даже два километра.

– А со «штугами» вам приходилось встречаться? – спрашивал капитан.

Курсанты недоуменно пожимали плечами.

– По-немецки это звучит «штурмгешютце», – объяснял Пантелеев. – Это самоходки или штурмовые орудия. Настоящий бич для наших танков. Высота чуть больше двух метров, лобовая броня – полста миллиметров, но сейчас ее усилили. Беда в том, что зачастую их не успевают даже заметить. Со своими габаритами они хорошо маскируются даже в поле, среди травы, кустарника. К сожалению, неопытные командиры замечают их слишком поздно. Подпустит пара-тройка таких машин наши «тридцатьчетверки» метров на двести, выстрел-другой, и все кончено. Танки горят, а «штуги» уже исчезли.

– Видели, – вспомнил кто-то из курсантов. – На сплюснутый танк похожи. Вроде паука и пушка короткая, как окурок.

– Забудьте про окурки. Пушки они давно удлинили и стали еще опаснее.

– Мы эту «штугу» метров за четыреста уделали, – похвалился тот же курсант. – Только брызги полетели.

– Бить любого врага можно. Только оценивайте обстановку. СУ-152 – машина мощная, сами видите. Но зазеваетесь, та же «штуга» или «артштурм» из засады вас с первого выстрела снимет. Не забывайте про кумулятивные заряды. Немцы используют их все более активно. Броня прожигается насквозь, и самоходка мгновенно загорается. У нас пока таких снарядов нет.

– А подкалиберные?

– Их тоже не хватает, да и эффективны они на ограниченном расстоянии.

– Выходит, по танкам немцы вырвались вперед?

Капитан сморщился, как от кислого. Не мог же он рассказывать, как видел в некоторых местах десятки подбитых и сгоревших «тридцатьчетверок». Они отлично показали себя в сорок первом и в начале сорок второго года. Но немцы не стояли на месте.

Одной из причин поражения под Харьковом кроме непродуманных действий высшего командования многие опытные командиры считали неудачные танковые операции.

На мощное бронетанковое наступление по ликвидации Барвенковского выступа и дальнейший прорыв к Харькову возлагались далеко идущие надежды. Но «тридцатьчетверки» неожиданно стали нести огромные потери. Немцы кроме других технических средств массово применили кумулятивные снаряды, которые оказались весьма эффективными.

Не спасала усиленная броня наших лучших танков Т-34 и КВ. По идее, снаряды должны были рикошетить от броневых листов, расположенных под хорошо рассчитанным острым углом. Но кумулятивные заряды прожигали броню практически под любым углом попадания. В период харьковского сражения за считаные дни потери танков, по некоторым данным, составили более 1200 единиц. Это в свою очередь привело к огромным людским потерям.

В один из дней в училище привезли на тягаче закутанную в брезент машину. Это оказался захваченный новый немецкий танк Т-6, больше известный под названием «Тигр». Когда стали внимательно изучать его, даже бывалые бойцы с усилием сдерживали эмоции.

Таких машин в немецкой армии еще не было. Поражала толщина брони: 100 миллиметров – лобовая и 80 бортовая. Орудие пятиметровой длины калибра 88 миллиметров имело хорошую оптику, высокую скорострельность и пробивало любую нашу броню на полтора-два километра. Курсантам разрешали забираться внутрь нового танка и внимательно изучать его.

Политработники и кое-кто из начальства поторопились заявить, что ничего особенного Т-6 не представляет. Тут же находили множество реальных и надуманных недостатков, уверенно говорили, что наши танки не хуже, а с новой самоходкой СУ-152 «Тигру» и тягаться нечего.

В тот период завершилась Сталинградская битва. Все были под впечатлением разгрома 6-й армии Паулюса и нашего мощного рывка на запад. О Сталинграде говорили каждый день. Показали документальный фильм, где на фоне разрушенного города громоздилась разбитая немецкая техника и лежали тысячи замерзших трупов.

Настроение у всех было приподнятым, продолжалось наступление Красной Армии. О том, что удар нанесен крепкий, говорил и тот факт, что в Германии был объявлен трехдневный траур. Горячие головы, как и год назад, после битвы под Москвой, утверждали, что немцам могут свернуть шею до конца нынешнего, 1943 года.

Но повседневная учеба по 12–14 часов не слишком располагала к рассуждениям и долгим разговорам. Курсантов тщательно готовили к будущим боям с использованием тяжелых самоходок.
Пантелеев ходил вокруг танка с указкой, чем-то похожий на школьного учителя, и давал подробную характеристику «Тигру».
– Лобовым ударом его не возьмешь. Он не подпустит ближе чем на километр. Сами видели, какая у него оптика, а скорострельность – десяток выстрелов в минуту. Впрочем, ему и одного снаряда хватит, чтобы прикончить того, кто неосторожно высунется. Пока у немцев этих машин мало, но чую, когда их выпустят на свободу, головной боли у нас прибавится. Не думаю, что они заменят основные танки Т-3 и Т-4. Штуковина, судя по всему, очень недешевая, да и грузновата она для танковых прорывов. Под Ленинградом несколько штук просто в грязи завязли. Как видите, его и добивать не пришлось. Взяли теплым.

Несколько дней, что называется по косточкам, разбирали слабые стороны «Тигра». Пантелеев неплохой психолог, знал, что будущие самоходчики поверят не общим словам, а технически обоснованным данным. Капитан предложил курсантам поразмышлять и высказать свое мнение.

Сразу несколько человек заметили, что боковая броня «Тигра» не такая уж и толстая.

– Ну, задницу он вам точно не подставит, – засмеялся капитан, – а к борту еще подобраться надо. Орудия у нас сильные, но прицельности такой нет. Выбирайте оптимальное расстояние. Метров с семисот вы фугас в цель вложите. Но удар должен быть крепким. Второй выстрел сделать не успеете, у наших гаубиц заряжение раздельное. Чтобы загнать новый снаряд и гильзу, требуется минимум десяток секунд, да еще прицелиться надо. Так что наводчик должен работать на «отлично».

Саня Чистяков поторопился высказать свое мнение:

– Гусеницы у него широкие. Семьдесят сантиметров. Попасть легче.

– Спереди «Тигр» нас к гусеницам тоже не подпустит. Это скорее преимущество для противотанковых пушек. Только он и с порванной гусеницей успеет дел натворить.

Пришли к общему выводу, что масса в 56 тонн (на 10 тонн больше, чем у СУ-152, и вдвое, чем у «тридцатьчетверок») станет в бою помехой. По вязкой почве «Тигр» легко не пройдет, да и маневренность вряд ли будет достаточно быстрой.

Покрутили башню и убедились, что скорость поворота невелика. Слишком тяжела массивная башня с пятиметровой пушкой, а это означает, что в бою появятся лишние секунды для точного прицела или повторного выстрела.

После занятий делились между собой мнениями. То, что «Тигр» мощнее любого нашего танка, – несомненно. Бить его придется из засад, и потери будут немалые.

– А когда у нас потери считали? – в сердцах отмахнулся Гриша Волынов.

Между тем занятия продолжались. Шла бесконечная теория. Тактические приемы отрабатывали пешим ходом, когда экипажи самоходок, как в детской игре, изображали собой машины. Шли в атаку, прятались в засадах, вели огонь по условному противнику. Это был недостаток большинства военных училищ, хоть танковых, хоть пехотных, да и любых других.
Праздником стал день, когда провели первые боевые стрельбы. Видимо, кто-то подтолкнул начальство. Этому предшествовали следующие события.
Наряду с плакатами, изображающими различные типы немецких танков и штурмовых орудий, появилась схема-плакат нового немецкого истребителя танков «Элефант», который стал известен под названием «Фердинанд», по имени конструктора Фердинанда Порше.

Как всегда, старались не слишком афишировать достоинства новой немецкой машины, но технические данные говорили сами о себе. Бронирование передней части корпуса и рубки составляло двести миллиметров – считай, броневая плита, пробить которую в лоб было невозможно.

Шестиметровое орудие калибра 88 миллиметров отличалось особой дальнобойностью. О том, что в новой машине использованы самые современные оптические приборы, более совершенные, чем в Красной Армии, и говорить не приходилось.

Не успели обсудить приемы борьбы с этим будущим противником, как появились данные о новом танке «Пантера». Немцы постарались взять лучшее от наших «тридцатьчетверок». Например, наклон брони, от которой часть снарядов обязательно будут рикошетить.

«Пантеру» окрестили средним танком, но по своим характеристикам она превосходила их, и в том числе нашу знаменитую «тридцатьчетверку». Немецкие конструкторы и здесь значительно увеличили броневую защиту, доведя ее до 100 миллиметров, а полуавтоматическая пушка калибра 75 миллиметров отличалась дальнобойностью и была пять с половиной метров длиной.

Одно лишь появление таких мощных машин говорило о далеко идущих планах вермахта. Надо сказать, что командование среагировало правильно. В училище прекратились пустопорожние разговоры о несовершенстве новой немецкой техники и наконец-то приступили к боевым стрельбам. На полигон вывели батарею установок СУ-152 (три машины). Пятнадцать курсантов заняли в них свои боевые места, остальные пришли своим ходом.

Первые стрельбы были скорее показательными и должны были продемонстрировать курсантам, что наше отечественное оружие обладает достаточной мощностью. Вели огонь по различным целям. С расстояния пятисот метров несколькими снарядами развалили пушечный железобетонный дот, точную копию тех, которые устанавливались на оборонительных рубежах.

Не пожалели захваченный в бою новый Т-4 с броневыми листами по бортам и усиленной лобовой защитой. Фугасный снаряд на расстоянии семисот метров сработал эффективно. Лобовую броню вмяло, она покрылась сквозными трещинами. Длинную пушку переломило, ствол с набалдашником торчал гнутым окурком.

Сходили гурьбой, глянули на повреждения, не поленились заглянуть внутрь. Удар перекосил казенник орудия, разбил приборы, перевернул внутри все вверх дном. Танк явно вышел из строя. Из экипажа, судя по силе удара, в лучшем случае выжили бы один-два человека. Вторым выстрелом артиллеристы угодили в башню, сорвали ее с погона, и танк мгновенно вспыхнул.

Стреляли по бронеколпакам, которые немцы активно использовали, зарывая до половины в землю. Артиллеристы знали, как сложно разбить яйцевидное бронированное сооружение. Снаряды чаще всего рикошетили. Гаубица проломила броню и вскрыла колпак, как консервную банку.

В ходе этих первых боевых стрельб, в которых участвовали командиры машин и наводчики, сразу проявились лучшие стрелки. Капитана Пантелеева как руководителя в этом своеобразном соревновании вроде не учитывали, хотя его снаряды летели очень точно. Зато оценили результаты курсантов Волынова, Рогожкина, еще двух-трех человек.

Но, бесспорно, первое место занял сержант Чистяков. Он поразил первые цели практически без промахов. Решили, что в какой-то мере это случайность. Командиры, немного поспорив, выделили для Чистякова три дополнительных дефицитных снаряда. Когда Саня вложил два из них в центр бронированной плиты-мишени, Пантелеев хлопнул его по спине и воскликнул:

– Ты где так наловчился?

– Я ж на гаубичного наводчика учился и пострелять немного пришлось.

– Ну, молодец парень! Так и держи.

Успехи Чистякова оценил и оружейник училища:

– Глаз у тебя верный. Еще потренируешься, всю эту кошачью свору наповал бить будешь.

«Тигр», имевшийся в училище в единственном экземпляре, портить не дали. Использовали в качестве мишени еще один танк Т-4 с приваренными дополнительными плитами: лобовую броню усилили до 200 миллиметров, башню – до ста.

Плиту фугасный снаряд не пробил, хотя танк встряхнуло так, что отбросило на полметра назад. Зато разорвало гусеницу, вышибло из креплений ведущее колесо. Башня с наварными листами не устояла. Взрыв сорвал их, снова согнул пушку, а из образовавшейся пробоины потянулся вначале хвост дыма, а через несколько минут танк загорелся.

Курсанты, даже те, кто прошли войну, оживленно обсуждали результаты. Да, новая самоходка – это вещь! С таким орудием можно тягаться с новым немецким зверинцем: тиграми, слонами, пантерами. Возможно, весной сорок третьего года, когда в разных местах проходили первые боевые испытания новых установок СУ-152, они и получили свое знаменитое прозвище «зверобой». Наш «зверобой» со всеми вашими хищниками разберется!

А курсанты, гордые результатами, уже по-другому смотрели на свои артиллерийские эмблемы (танковые выглядели как-то солиднее) и говорили так:

– Мы – самоходы!

И считали себя на голову выше танкистов. Не забывали подхваливать Чистякова. Сане это надоело, и он ответил:

– На полигоне мы все в цель попадаем. А в бою все по-другому, там нервы играют. Неизвестно, как получится.

Сталинградское наступление закончилось. В марте немцы нанесли сильный встречный контрудар, снова захватили недавно освобожденные города Харьков и Белгород. Затем наступило затишье.

В отдельных местах продолжались бои местного значения, но в целом извилистая линия советско-германского фронта застыла изгибами, и в течение апреля – июня 1943 оставалась неизменной.
Оставался в окружении Ленинград, немецкие войска стояли в 80 километрах от Мурманска, в 120 – от Тулы. Чего там говорить, если сотни больших и малых городов к лету сорок третьего были заняты немцами, а кратчайшее расстояние от линии фронта до Москвы составляло менее 300 километров. Фронт был натянут, как струна. Ждали наступления и с той, и с другой стороны, но пока было тихо.
В начале мая состоялся выпуск курсантов. Большинство получили «младшего лейтенанта», по одной звездочке на погоны, которые ввели в Красной Армии в марте сорок третьего года. Самоходок СУ-152 не хватало, и курсанты ждали, пока поступят с конвейера машины.

Саня Чистяков, Гриша Волынов и Паша Рогожкин, как успешно закончившие обучение, уже в середине мая попали в отдельный тяжелый самоходно-артиллерийский полк Резерва Верховного Главнокомандования.

Такой же статус имели и остальные самоходно-артиллерийские полки, оснащенные самоходными установками СУ-152. Прямое подчинение командованию армий или фронтов говорило об их особом статусе. В полку насчитывалось 12 самоходок, четыре батареи по три машины.

Кроме того, как и во всяком полку, имелись подразделения разведки, хозяйственного обеспечения, ремонтная и автотранспортная роты, санчасть. На случай внезапного отражения вражеских атак имелся взвод противотанковых ружей, оснащенный также пулеметами. О том, что этим полкам придается особое значение, говорили и американские «студебекеры», предназначенные для подвоза боеприпасов, два мощных тягача и американские бронетранспортеры.

Чистяков и Рогожкин попали в первую батарею, Волынов – в третью. Что обрадовало Саню, командиром его батареи назначили капитана Пантелеева. Другого командира он бы и не желал. Чистяков являлся одновременно заместителем комбата. Учли опыт боев в сорок втором году и отличные оценки на экзаменах.

Срочно формировались экипажи. Механиков-водителей и наводчиков лично отбирал комбат. Вместе с Чистяковым они побывали в запасном полку, где ознакомились с двумя десятками кандидатов. Опытные сержанты и рядовые были нарасхват.

Но Пантелеев воспользовался своими знакомствами, и, кроме того, созданным полкам СУ-152 предписывалось оказывать всестороннюю помощь в комплектовании.

Механиком-водителем в экипаже Чистякова стал старший сержант Лученок Тимофей Иванович, воевавший в танковой бригаде. Выше среднего роста, широкоплечий, с рябоватым морщинистым лицом, он казался старше своих тридцати семи лет.

О том, что Лученок механик бывалый, говорили две нашивки за ранения и лиловый шрам от ожога на шее и щеке. Он недавно вышел из госпиталя и новому назначению был не слишком рад.

– Может, другого возьмем? – шепнул Саня комбату. – Какой-то смурной, идет к нам без желания.

– А чего ему радоваться? Два раза в танке горел, на фронте с зимы сорок первого. От механика слишком многое зависит. Возьмешь молодого петушка, он тебя в первом же бою под немецкие снаряды загонит.

Старший сержант Николай Серов, ровесник Сани, тоже повоевал. Был наводчиком шестидюймовой гаубицы. В запасной полк попал после тяжелого ранения, лечился под Челябинском. Кроме нашивки за ранение носил на груди большую тусклую медаль «За отвагу», на узкой, старого образца колодке.

В отличие от Лученка он воспринял новое назначение с интересом и всю обратную дорогу расспрашивал Чистякова о новой самоходной установке. С Колей Серовым подружились быстро.

Двое других членов экипажа: заряжающий Василий Манихин и радист Костя Денисов пришли немного позже. Голубев, учившийся до войны в институте, а затем работавший на радиозаводе, военного опыта не имел, но хорошо разбирался в рациях.

Манихин был родом из села под Саратовом, в свои двадцать пять лет имел двух детей. Был он широкоплечий, с крепкими граблястыми руками. Повоевал немного в пехоте, затем в артиллерии и вот попал в самоходчики. Осмотрев установку, остался доволен толстой броней и калибром орудия.

– Действительно «зверобой». Такая пушка, что хочешь разобьет. Только крупноватая по размеру – мишень хорошая для фрицев.

– А мы не в качестве мишеней воевать собрались, – заметил наводчик. – Зевать не будем, все пойдет как надо.

Вася Манихин понравился Чистякову с первых дней своей исполнительностью и простым характером.

Начальство спешило. Сразу начали обкатку машин, провели несколько учебных стрельб. Оказалось, что стрельба из тяжелых гаубиц, заключенных в тесное пространство рубки, – дело тяжкое. Грохот буквально глушил экипаж. Мало помогали плотные танкошлемы. Чтобы ослабить мощный удар звука, открывали, несмотря на запрет, верхние люки.

Вентиляторы неплохо выгоняли дым, но после трех выстрелов подряд в рубке трудно было дышать, хоть надевай противогаз.

– Если подряд десяток выстрелов сделать, – как-то заметил Гриша Волынов, – оглохнуть можно, да и не продохнешь от дыма.

Сидели вчетвером. Командир батареи Пантелеев, Чистяков, командир третьей машины младший лейтенант Рогожкин и Гриша Волынов, который по старой памяти часто наведывался в их батарею.

– Выдержим, – засмеялся Пантелеев. – Часто стрелять не придется. Машины предназначены для штучной работы. Иначе снарядов не напасешься.

Боезапас самоходной установки составлял всего двадцать снарядов. Маловато, по общему мнению. У «Тигра» девяносто штук, у «Пантеры» – восемьдесят. Правда, за каждой батареей был закреплен «студебекер», который обязан был находиться неподалеку с дополнительным запасом снарядов.
– Попробуй, найди его, – бурчал Лученок. – Как бой начнется, их хрен отыщешь.
В начале июня полк по железной дороге был переброшен на запад. Шли, что называется, по «зеленой улице», почти без остановок. В голове и хвосте эшелона располагались открытые платформы с зенитками и пулеметами. Самоходные установки были плотно закрыты брезентом. Принимались все меры предосторожности.

Возле каждой самоходки находился на посту часовой. Кроме того, в машинах дежурили по одному из членов экипажа, меняясь каждые несколько часов. Комендант эшелона и командир полка на остановках обходили вагоны и платформы.

На станциях царило столпотворение. Люди, покинувшие свои дома, возвращались на освобожденную территорию. Кто-то уезжал за Урал. Воинские эшелоны обычно останавливались поодаль от гражданских. Несмотря на строгие запреты, к ним немедленно бежали люди с баулами, мешками, тащили за собой детей.

Санитарные поезда, а также эшелоны, везущие поврежденную технику, стройматериалы, иногда брали беженцев. Некоторые цеплялись на ходу в надежде проехать хотя бы несколько десятков километров. Но охране эшелона со «зверобоями» был дан категорический приказ не подпускать посторонних.

Часовые стояли цепью, держа наперевес винтовки. Здесь экипажи стали свидетелями случая, который долго потом обсуждали. На ремонтную платформу с запасными шпалами, обрезками рельсов и кран-стрелой полез мужчина с мешками через плечо.

Он сумел вскарабкаться и уже махал кому-то рукой. Как по команде, к платформе кинулись не меньше десятка других беженцев. Охрана отпихивала их, а мужчина с мешками поднял крик:

– Мы по трое суток без еды сидим! До дома добраться не можем.

Кажется, он оттолкнул часового, пытавшегося забраться к нему. Подбежал комендант, пожилой майор со скрюченной от давней раны рукой, и направил на мужчину наган.

– А ну вниз!

– Вам жалко, что ли? Я никому не помешаю.

Хлопнул выстрел. Был ли этот человек убит или только ранен – непонятно. Но его уже тащили прочь, а следом волокли мешки. Беженцы отхлынули. Паровоз спешно заправляли водой, затем эшелон двинулся дальше.

Выгрузились неподалеку от станции Ливны и своим ходом, не теряя времени, двинулись на место дислокации. В небольшом лесу срочно рыли капониры для самоходок и автомашин, маскировали их. Часть окопов были вырыты заранее. Это облегчило работу. Но тут же дали приказ копать запасные капониры.

Бойцы не выпускали из рук лопаты и кирки недели две. Работы проводились ночью, а на рассвете тщательно маскировались. Заметали следы гусениц, свежевырытую землю обкладывали ветками.

Обычно до обеда отсыпались, а вторую половину дня маялись, не находя себе занятия. Вернее, занятие было определено – сидеть и не высовываться. Неподалеку располагалась танковая бригада, но общались между собой лишь командиры. Остальным ходить без дела строго запрещалось.

По ряду признаков, несмотря на тщательную маскировку, самоходчики видели, что местность буквально напичкана войсками, укрытыми в траншеях, блиндажах, землянках. Над траншеями и капонирами были натянуты маскировочные сети, а срубленные ветки и пучки травы менялись каждые два-три дня, чтобы не выделяться на фоне свежей зелени.
Никто не сомневался, что готовится большое сражение.
Экипажи первой батареи, ведя между собой бесконечные разговоры, полагали, что войска готовятся к отражению немецкого наступления. Не зря строится столько оборонительных сооружений. Неподалеку от позиций полка и танковой бригады уходили до горизонта глубоко врытые в землю ряды металлических швеллеров, торчали рельсы и металлические ежи, опутанные колючей проволокой.

Кругом виднелись таблички: «Хода нет. Мины». Заграждения, противотанковые рвы шли в несколько рядов. Приземистые серые доты были почти незаметны и угадывались только с близкого расстояния. Судя по их величине и амбразурам, закрытым броневыми заслонками, в них находились орудия и пулеметы.

Очень небольшое количество людей знали, что здесь вскоре начнется одно из самых крупных сражений Отечественной войны – Курская битва.

К лету сорок третьего года в районе Курска между Харьковом и Орлом образовался в ходе предшествующих боев обширный выступ, так называемая Курская дуга. Этот выступ вклинивался в немецкую оборону на глубину 120 километров (имея ширину 150 километров) и перерезал важные немецкие коммуникации. Командование вермахта понимало, что выступ являлся хорошим плацдармом для наступления советских войск.

В то же время немецкие армии, охватывая Курск с севера и юга, имели возможность нанести удар, в случае успеха которого могли оказаться в котле части Центрального и Воронежского фронтов. Именно такую операцию под названием «Цитадель» планировал Гитлер.

Предполагалось окружить и уничтожить советские войска на Курской дуге. Затем продолжить наступление, снова достичь Волги и свести на нет успехи Красной Армии зимой 1942–1943 годов. Чтобы ненавистное ему слово «Сталинград» просто растворилось в успешном мощном ударе.

Чистяков, вспоминая позже последние недели июня, замечал растущее напряжение среди бойцов. Экипаж взялся было писать очередные письма родным, но комбат Пантелеев посоветовал не увлекаться. Намекнул, что лишняя переписка сейчас ни к чему. Немцы, судя по всему, не до конца догадываются о массовом сосредоточении наших войск и многочисленные письма наверняка придерживают.

Наступление немецких войск в районе Курской дуги началось утром пятого июля 1943 года. Наше командование, опередив начало наступления, в два часа ночи обрушило на позиции противника мощный огневой налет с применением тяжелой артиллерии и реактивных установок.

Спустя несколько часов, приведя свои части в порядок, немецкие соединения группы «Центр» перешли в наступление. Начались ожесточенные бои, в которых принимали участие с обеих сторон более двух миллионов человек, несколько тысяч танков и самолетов.

Но операция «Цитадель» развивалась далеко не так, как планировал немецкий Генеральный штаб. Наши войска ценой огромных потерь сумели в непрерывных боях остановить наступление немецких войск, которые за неделю смогли продвинуться в разных местах лишь на расстояние от 10 до 35 километров, что было в десятки раз меньше, чем планировалось.

Тринадцатого июля по личному приказу Гитлера немецкое наступление было прекращено. Потери вермахта оказались слишком велики. Зато нанесли серию крупных контрударов советские войска, которые в считаные дни переросли в мощное наступление. Но шло оно тяжело и не превышало в среднем четырех-пяти километров в сутки.

Самоходно-артиллерийский полк Резерва Главного Командования, в котором воевал младший лейтенант Чистяков, действовал на северном фасе Курского выступа в составе Брянского фронта. Уже в первый день самоходчики поняли, что предстоят жестокие бои, в которых нет места громким фразам о быстром разгроме немцев и стремительном броске на запад.

Глава 5. Сухая терёшка

Ночью пришел приказ танковой роте капитана Сенченко вместе с десантом выйти во фланг участка, на котором весь вчерашний день вели бой. Роту должна была сопровождать самоходная установка СУ-152 младшего лейтенанта Чистякова.

Трехорудийная батарея «зверобоев» СУ-152 ночевала в небольшом сосновом перелеске. Она уже понесла первые потери. Подкалиберный снаряд противотанковой пушки угодил в лобовую броню самоходки младшего лейтенанта Паши Рогожкина и убил наповал наводчика.

Головка и оболочка 75-миллиметрового снаряда вплавилась уродливым комком в правую сторону рубки, а раскаленный вольфрамовый сердечник пробил броню и тело сержанта-наводчика. Столько силы было в этом заостренном сердечнике, что он почти насквозь прошил и заднюю стенку рубки, пройдя в пяти сантиметрах от фугасного снаряда боеукладки.

Загорелись куртки, еще какое-то барахло. Пока выбрасывали горящее тряпье, полыхнули мешочки с порохом, которые высыпались из снарядной гильзы. Все внутри заволокло клубами ядовитой гари. Заряжающий сумел выбросить раскаленную гильзу, иначе вспыхнул бы оставшийся заряд, и неизвестно, чем бы все кончилось.

Пожар кое-как потушили, но заряжающему сожгло руку до костей. Радист отравился гарью и кое-как отошел лишь к вечеру. Паша Рогожкин, с багровым, покрытым волдырями лицом, был как не в себе. Бестолково суетился, поливал водой обожженные пальцы, а когда рассказывал Сане о случившемся, у него мелко тряслась голова.

– Знаешь, я думал, нам конец пришел. Ударило так, что двигатель сразу заглох. Меня словно бревном шарахнуло, все тело одеревенело. Гляжу, наводчик рот, как рыба, разевает, а под ключицей обгорелая дыра. Видно, на помощь хотел позвать, а тут кровь изо рта и раны как хлынула. И все это в полуметре от меня. Парень изо всех сил бьется, то ли вылезти хотел, то ли еще что, а тут дым, огонь, порох, как фейерверк, вспыхнул.

Саня слушал приятеля почти равнодушно. Он видел за день столько смертей, его самоходку не продырявили лишь чудом, и возбужденный долгий рассказ Рогожкина проходил мимо. Паша со спутанными, неровно подстриженными кудрявыми волосами, смотрел на него глазами, в которых читался так и не прошедший испуг.

Когда ужинали, Пантелеев налил Рогожкину кружку водки и приказал выпить. Заставил съесть несколько ложек каши, но пища в младшего лейтенанта не лезла. Контуженого командира машины отправили спать. Тимофей Лученок, выскребая котелок, заметил:

– Нервный какой-то лейтенант. Все обошлось, даже не ранило, а он не в себе.

– Рядом со смертью побывал, – коротко отозвался Коля Серов.

– Ну и что теперь?

Из полкового резерва прислали наводчика и заряжающего. В третьей батарее сильно повредило самоходку, погибли два человека из экипажа. Пантелеев отозвал в сторону Саню, угостил сигаретой.

– Не знаю, отойдет завтра Пашка или нет. Крепко его по мозгам ударило. Страх – это такая штука. Людей ломает, если себя в руки не сумеешь взять. Ты сам как?

– Ничего, – пожал плечами Чистяков. – Сколько людей погибло. Танки один за другим взрывались.

– Ладно, иди спать.

Перед рассветом Пантелеев показал на карте место, куда следовало двигаться машине Чистякова.

– Деревня Сухая Терёшка. Там речка небольшая. Сам ее не форсируй, встань на левом берегу под деревьями в километре от южной окраины села. Туда же подойдет через час рота Сенченко. Действовать будете снова вместе.

– Одному к деревне идти?

– Да. Танковый батальон вчера большие потери понес. Там сварка до сих пор работает, ремонт идет. Я даже не знаю, сколько машин у Сенченко имеется.

– Как Паша Рогожкин?

– Спит. Утром видно будет. Двигай, не тяни время. По крайней мере, немецких самолетов в воздухе нет. Осмотришься на месте, что и как. Затем вместе с Сенченко выбьете из деревни фрицев. По данным разведки, их там немного. Далее, вот в этом месте соединяетесь с основными силами.

Капитан ткнул пальцем в точку километрах в трех от Малых Терёшек. Как просто все на карте! Не война, а сплошная прогулка. Достаточно одной хорошо замаскированной батареи, чтобы все планы полетели к черту.

– Немного – это сколько? – спросил Чистяков. – Там разведка хоть побывала?

– Мотоциклисты покрутились, пару пушек и пехоту видели.

Младшему лейтенанту очень не нравилось, что самоходку, предназначенную для уничтожения укреплений и тяжелых вражеских танков, посылают в одиночку, считай, в разведку, которую толком не провели. Пантелеева вопрос подчиненного смутил. Другой, может, накричал бы в ответ, что врага надо не считать, а бить, но комбат был честным человеком и относился к своей небольшой батарее душевно.

– В общем, большого скопления войск не разглядели, а может, не рискнули на своих драндулетах в деревню соваться, – честно признался он. – Скорее всего там лишь вспомогательный узел обороны. Сам все выяснишь. Действуй осторожно, береги экипаж и без танков в эту Сухую Терёшку не суйся.

– Все будет нормально, – размяк от добрых слов младший лейтенант. – Мы все же «зверобои», а не просто так.

Однако путь к деревне Сухая Терёшка едва не закончился на левом берегу речки с одноименным названием. Немецкий танк Т-4 словно поджидал их. Спасло экипаж то, что двигались настороже. Чистяков постоянно вглядывался в бинокль, а немец стоял на возвышении, и Саня успел его вовремя разглядеть.

Выстрелили друг в друга одновременно. Т-4 с удлиненной пушкой ударил кумулятивным снарядом. Попади он в цель, броню прожгло бы насквозь. Но Тимофей Лученок мгновенно вдавил до упора педаль газа. Огненный клубок прошел позади рубки, врезался в тополь, который вспыхнул, как свечка.

Фугасный снаряд СУ-152, выпущенный на ходу, тоже проломил бы трехпудовой массой дополнительную защиту и усиленную броню немецкого танка, но пролетел мимо и взорвался, подняв фонтан дыма, земли и переломав, как спички, молодые сосны. Шарахнул крепко. Командир Т-4 понял, что новая русская машина слишком опасна. И хотя в казеннике его скорострельной 75-миллиметровой пушки уже находился новый снаряд, рисковать не стал. Машина нырнула в глубину деревьев.

Младший лейтенант всматривался в оседающую пелену, высунувшись из люка, но разглядеть немецкий танк не смог.

– Крепко мы врезали, – размазывал пот по чумазому лицу заряжающий Вася Манихин. – Бугор снесли, как и не было.

Он уже загнал снаряд и гильзу с пороховым зарядом в ствол орудия и вслушивался в тишину, которую нарушало негромкое урчание двигателя, работавшего на малых оборотах. Чистяков невольно покосился на горевший тополь с развороченной дырой на уровне человеческого роста. Дерево зеленое, а полыхает вовсю. Так бы горела и самоходка, получив кумулятивный удар в рубку. Наводчик Серов тоже наблюдал в прицел, сквозь который ни черта не было видно. Дыма добавляли горевшее вдали пшеничное поле и сухая трава.

– Че делать? – спросил он.

– Не дергаться, – подал голос Тимофей Лученок. – Дождемся, пока Сенченко со своими танками подойдет. Так ведь, командир?

– Так, – согласился Саня, продолжая рассматривать в бинокль окрестности. – Чего-то они не торопятся.

Жаркое июльское солнце проглядывало сквозь дым ровно очерченным тусклым диском. Горевший тополь все больше клонился на одну сторону, потом заскрипел и с маху обрушился на землю, подняв облако искр и горящих листьев. Весь экипаж невольно обернулся. Сильные у фрицев заряды, под такие лучше не подставляться.

Николай Серов, тоже высунувшись из люка, предположил, что вражеский панцер спрятался в зарослях ивняка. Остальные никаких предположений не высказывали и ждали, что высмотрит в бинокль командир.

Сквозь старенькие потрескавшиеся от времени линзы шестикратного бинокля младший лейтенант видел часть деревни – десятка полтора рубленых из сосны, потемневших от времени домов, крытых тесом. Торчал амбар, сложенный из известняка, а к речке уходили картофельные огороды с густой ботвой.

Сухая Терёшка словно вымерла, даже собаки не лаяли. Но то, что она занята немцами, стало ясно после столкновения с танком. Вдали, километрах в четырех, пылили несколько автомашин, судя по всему, немецких. С разных сторон доносились отзвуки орудийных выстрелов, но происходило это неблизко. Здесь стояла нехорошая тишина, какая бывает перед боем.

Внимание Чистякова привлек слишком разросшийся куст за огородным плетнем. Приглядевшись, понял, там находилась в засаде низкая, не больше метра в высоту, противотанковая 75-миллиметровая пушка.

Танкисты и самоходы ласково окрестили ее «гадюкой», за тонкий, длинный ствол с набалдашником дульного тормоза, словно змеиная голова. Пушка имела точный и сильный бой и наверняка была не одна.

– Ждут, – желчно проговорил Коля Серов. – Врезать бы ей…
Так же, как и командир, старший сержант хорошо понимал, что стрелять пока нельзя. Достаточно того, что подняли шум, пальнув во вражеский танк. Но там не оставалось другого выхода – могли словить снаряд.
Сзади послышался гул моторов и громкое лязганье гусениц. С таким шумом могли двигаться только свои. Немецкие танки производили куда меньше шума. Действительно, подоспели наконец пять танков Т-34 из роты, которую прикрывала самоходка Чистякова.

Понесшие вчера большие потери, «тридцатьчетверки» ремонтировались, что-то решало их начальство, в результате чего рота задержалась. Машины встали в низине, а к Чистякову быстрым шагом направился командир роты старший лейтенант Сенченко.

– Чего стоим? – спросил он, закуривая папиросу.

Вопрос был пустой. Чистяков ждал прибытия роты. Не в одиночку же атаковать?

– На той стороне Т-4, может, не один, – сообщил он. – А в деревне противотанковые пушки. Долго вы добирались.

– Пока чухались, под бомбежку попали, – сказал ротный. – Мало вчерашних потерь, так еще две машины потеряли. Во второй роте одну вдребезги разнесли, а мою зажигалками спалили. Ребятам повезло, одного в санбат отправили, а трое живы-здоровы. В резерве у меня.

«Везучие» танкисты, покрытые сажей, в прожженных комбинезонах, сидели на броне вместе с пехотинцами из десанта и курили. Судя по выражению лиц, настрой у них был на нуле – вчера рота потеряла четыре танка, сегодня – еще один. А наступление только началось. Долго ли проживут оставшиеся пять машин и экипажи?

Сейчас срочно требовалось проверить брод, отмеченный на карте, которой оба лейтенанта, старший и младший, не верили. Судя по некоторым признакам, карту составляли лет тридцать назад. С тех пор местность сильно изменилась. Кроме того, затаился в густом подлеске вражеский танк. Его следовало уничтожить или хотя бы прогнать.

– Разведать надо, что там за брод, – предложил более шустрый Саня Чистяков. – И поглядеть хотя бы по следам, куда этот чертов панцер смылся. Караулит нас гад.

Петр Сенченко, не выставляя свою более высокую должность, согласился с Чистяковым, но пехотинцы, кому предстояло идти в разведку, восприняли предложение кисло. Лезть через речку на пулеметы – дохлое дело. Старший сержант, исполнявший обязанности командира десантного взвода, выслушав приказ, замялся:

– А отсюда его не разглядишь? Танк не иголка, и лесок так себе.

– Отправляйтесь втроем, – инструктировал сержанта командир танковой роты. – Осторожно перейдете речку, глянете, что и как. Вот ракетница. Увидишь немца, пульнешь в его сторону двумя ракетами.

– У вас тут шесть пушек и броня, – заталкивая ракетницу за пояс, бурчал взводный. – А вы, как всегда, на пехоте отыгрываетесь. У нас вчера половина роты выбыла. Ребята, наверное, до сих пор на поле валяются.

– Не скули, – подбодрил его Сенченко, а Чистяков заявил:

– Я с ними пойду. Гляну сам, что там за брод. Николай, ты за меня остаешься. Орудие наготове, увидите фрица – бейте сразу.

– Ясное дело, – кивнули наводчик и механик.

Затянутая зеленой ряской речка была в самом глубоком месте по грудь. Дно илистое, но не сказать, чтобы слишком вязкое. Однако для «тридцатьчетверок» отмеченный на карте брод не годился. По техническим данным Т-34 могли погружаться в воду не более чем на сто десять сантиметров, в то время как СУ-152, несмотря на большую массу, могла свободно преодолеть полтора метра глубины.

На правый берег выбрались благополучно. Опасения старшего сержанта, что их перебьют из пулемета, не оправдались. Немцы затаились и ничем себя не обнаруживали. Возможно, кроме экипажа Т-4, поблизости никого не было.

– Там, левее, должно быть помельче, – сказал Чистяков. – Вы двое гляньте. Здесь для танков глубоко.

– Ракетницу вам оставить? – спросил взводный.

– Не надо. Идите быстрее.

Возможно, было не слишком правильно покидать машину и соваться самому в разведку, но Саня не видел другого выхода. Лезть напролом он не хотел, отчетливо понимая, что засевший в засаде немецкий танк с легкостью продырявит его утолщенную броню. А про «тридцатьчетверки» и говорить нечего. Насмотрелся вчера, как они горели.

Пригибаясь, осторожно шли вместе с одним из десантников, держа наготове автоматы. Выползли на гребень, где Чистяков тщательно осмотрел окрестности в бинокль. Виднелись крайние дома деревни, где-то в стороне гулко отдавались орудийные взрывы. Немецкий танк выдали сороки, которые, треща, крутились над перелеском.

– Гляньте туда, товарищ лейтенант, – тянул Саню за рукав десантник. – Сороки неспроста трещат.

– Да, вижу… то есть ни хрена не видно.

Чистяков переполз на другой край гребня. Показалось, там что-то темнеет, может, тот самый Т-4, однако полной уверенности не было. Саня, хоть и успел повоевать, но опыта танкового боя практически не имел. Ситуация складывалась совсем не геройская, тяжелая самоходка и пять «тридцатьчетверок» пасовали перед каким-то фрицем.

Чистяков тут же одернул себя. Не каким-то, а с усиленной броней, отличной оптикой и длинноствольной 75-миллиметровкой, снаряды которой легко пробьют броню танков и его самоходной установки. Лезть напролом было бы глупо, хотя именно на такие решительные действия нацеливало их высокое начальство и политработники.

Вчера эта решительность, а скорее, рывок напролом дорого обошелся и танкистам, и пехоте. От танкового батальона осталась лишь половина, серьезные потери понесли десантники.

Вражеский танк (а может, не один) сорвет атаку. Из укрытия, на сравнительно малом расстоянии, он не промахнется. А там, дальше, самоходку и остатки танковой роты поджидают противотанковые пушки, и черт знает, какие еще сюрпризы замаскированы в садах и среди построек деревеньки Сухая Терёшка.

Чистяков наконец разглядел длинный ствол с набалдашником орудийного тормоза. На короткое время из дымной пелены выглянуло солнце, сразу заиграли блики на листьях, светлой полосой блеснул округлый металл. Пушка-то длиной сорок три калибра, то бишь три с лишним метра, и прошибает на таком расстоянии сто миллиметров брони. И фрица-танкиста успел разглядеть Саня. Тот тоже что-то рассматривал в бинокль.

– Вот он… вот, – суетился рядом десантник.

– Тише.

Младший лейтенант прижал возбужденного бойца к земле и сделал знак следовать за собой. Теперь они почти бежали, но пригнувшись, чтобы их не заметили. Вернулись к своим одновременно со старшим сержантом, который доложил, что левее брода, отмеченного на карте, есть место помельче. И главное, там галька. Не везде, но проехать можно.

– Немец как раз туда и целится, – сказал Чистяков. – Хорошо на переправе машины бить. Прямо в борт.

– Хорошо, – согласился Сенченко. – Меня комбат Швыдко обложил в три этажа. Почему эту Терёшку еще не взяли? Все планы мы срываем. Другие, мол, воюют, а вы на месте топчетесь.

– Воюют…

Действительно, стрельба разносилась со всех сторон. Где погуще, где пореже. Пронеслись две пары наших истребителей. Деревеньку они проигнорировали, видно, имели более важную задачу. А хорошо было бы потревожить фрицев, хотя бы мелкими бомбами и пулеметными очередями.

Немец со своей длинноствольной пушкой оставался пока на месте. Смелые, гады! Забыли про Сталинград, снова башку подняли. Что бы ни говорили политработники, а наступление идет пока со скрипом.

– Надо кончать фрица, – заявил Чистяков, и Сенченко снова с ним согласился.

Даже предложил план действий, где главная роль отводилась самоходной установке.

– Шарахни пару раз из своей гаубицы, пугни его, а мы добьем.

– Не получится, Петро, – решительно отверг предложение старшего лейтенанта Чистяков. – Мы для немца с его оптикой и нашими габаритами слишком хорошая мишень. Я успею лишь раз стрельнуть, да и то наугад. Больше он мне не позволит. Продырявит первым же снарядом и второй успеет добавить, у него скорострельность гораздо выше моей.

Немного поспорив, пришли к общему решению. Две «тридцатьчетверки» с наскоку будут бить фугасными снарядами в то место, где укрывается Т-4, и сразу откатываться назад. Когда Т-4 не выдержит и огрызнется, то ударит «зверобой».

– Сам буду стрелять, – пообещал Чистяков. – Помоги только расшевелить его.

– Сам или наводчик, какая разница? – кисло оценил Сенченко мастерство младшего лейтенанта, но согласился. – Был бы «Тигр» или «Фердинанд», а то сраная «четверка».

– Не такая она и сраная, – встрял в разговор командиров Лученок. – Бьет посильнее, чем твои коробочки. Да еще снаряды кумулятивные. А у тебя небось и подкалиберных нет.

– Выдали по три штуки под расписку, – неохотно отозвался старший лейтенант.

– Ладно, начинаем, – поторопил Чистяков.

Из командирского Т-34 высунулся радист и позвал ротного.

– Майор Швыдко опять вас требует.

Сенченко лишь отмахнулся:
– Передай товарищу, мать его, что я от прицела не могу оторваться. Ведем бой, наступаем.
Две «тридцатьчетверки» выскочили из укрытия и ударили одновременно. В перелеске ухнул сдвоенный взрыв, взлетело облако земли, дыма, мелких и крупных веток. Через минуту, сменив место, они снова выпустили по снаряду, затем сделали еще один рывок.

Т-4 ответил единственным выстрелом (снаряд с воем прошел в метре от «тридцатьчетверки») и начал спешно отходить в сторону деревни. Танкисты сработали неплохо, вложили свои фугасы рядом с Т-4, заставив его уйти. Но и немец, хорошо разглядев накануне новую русскую самоходку, уходил чащей, не торопясь подставляться под гаубичный калибр.

– Уйдет, – шептал наводчик Серов.

– Тимофей, доверни машину правее, – скомандовал Чистяков, сидевший за прицелом.

В лесу продолжали трещать деревья, изредка мелькало что-то темное. Сейчас будет прогалина. Ее ты никак не минуешь. Но фрицы хотели жить и на прогалину не пошли. Слышно было, как ревел двигатель, разворачивая утяжеленную броневыми плитами машину. Она упорно двигалась лесом, ломая древесные стволы. Затем на пути встали слишком толстые деревья, и вражеский танк был вынужден выскочить на открытое место.

Ему бы побольше скорости, этому модифицированному Т-4, который нередко принимали за «Тигр» из-за длинноствольной пушки с набалдашником. Но больше тридцати километров по кочкам он выжать не мог, а расстояние в четыреста метров позволило Чистякову, бывшему артиллеристу-гаубичнику, взять верный прицел.

Фугасный снаряд взорвался рядом с правой гусеницей. Выбило заднее колесо, согнуло, разломив толстый броневой лист, защищавший борт. Т-4 все же выполз из-под оседающей завесы дыма и земляного крошева, но искореженная гусеница мгновенно погасила ход, расстелившись смятой лентой.

Экипаж, видно, крепко встряхнуло, башня начала свой разворот с опозданием. Заряжающий Вася Манихин, сопя, загнал в казенник новый заряд. Одна из «тридцатьчетверок», желая доказать свое участие в уничтожении вражеского танка, ударила тоже, пробив отверстие в броневой плите.

Плоская массивная башня продолжала разворачивать длинноствольную пушку, но младший лейтенант Чистяков не желал делиться победой ни с кем. Второй фугас врезался в верхнюю часть броневого экрана, состоящего из трех плит, и взорвался у основания башни, сорвав ее с погона.

Броневой экран от сильного удара развалился на три части, центральную плиту разорвало и согнуло, а из широкой щели под башней выбился скрученный жгут пламени. Танк разгорался быстро, с треском, как поленница дров. Затем сдетонировал боезапас, сбросив башню на землю. Кажется, вылезти из горящего танка никто не успел.

«Тридцатьчетверки», следуя за своим командиром, перемахнули через речку в том месте, где старший сержант нашел мелкое место. СУ-152 шла следом, снаряд уже был в стволе.

– Как мы его! – старался перекричать рев шестисотсильного двигателя Вася Манихин.

– Вдрызг! – орал в ответ Коля Серов.

Механик-водитель никаких эмоций не выразил. Ну, раздолбали вражеский танк, что теперь из штанов выпрыгивать? Его больше волновала атака на укрепленную деревню и та минута, когда навстречу полетят снаряды. Дважды горев в таких атаках, успевая кое-как выбраться из разбитых машин, он снова чувствовал себя неуютно.

Вначале шли кустарником, затем путь перегородил довольно густой подлесок. Пришлось выйти на проселочную, хорошо укатанную дорогу. Справа остался горящий Т-4, скорее груда искореженного металла и лежавшая рядом башня. Из-под нее торчали ноги в дымящихся от жара ботинках. Все пятеро из экипажа накрылись, – понял Тимофей Лученок. Радости от горящих вражеских обломков он не испытывал, не раз видел и наши сапоги, торчавшие из-под башен танков.

«Тридцатьчетверки» шли на скорости полста километров, самоходка отставала. Впрочем, ей и по правилам полагалось идти позади, выдвигаясь для поражения сложных целей и укреплений. Десятка четыре десантников густо облепили танки, прижимаясь плотнее к броне.

Чистяков напряженно ждал первого выстрела, а может, сразу двух или трех. Самые поганые минуты. Возможно, какая-то из машин вспыхнет и будет гореть так же, как немецкий Т-4. До деревни оставалось метров семьсот. Танкисты, тоже нервничая, невольно прижимались к телеграфным столбам и редкому кустарнику с правой стороны.

На окраине застучал пулемет, а на дороге начали рваться мины. Десантники, как по команде, спрыгнули на ходу. Кое-кто, не удержав равновесия, катился по земле. Значит, началось. Отсекают пехоту, а сейчас ударят «гадюки». Местонахождение одной из них Чистяков и остальные командиры машин знали, но вряд ли видели ее с дороги.

Самоходка шла в облаке пыли, и механика Лученка это устраивало. Младший лейтенант собрался было дать команду свернуть на межу, откуда было бы лучше видно, но именно в этот момент ударили две пушки. «Тридцатьчетверки», словно пришпоренные, увеличили ход, выписывая зигзаги.

Точность стрельбы, почти незаметных в траве 75-миллиметровых «гадюк», высокая. Уйти из-под их снарядов тяжело. Пока выручали расстояние и поднятая пыль. Главное, не снижать скорость и глушить немецкие расчеты непрерывным огнем. Все пять танков вели беглую стрельбу. Трассирующий снаряд, пробивая завесу пыли, прошел рядом с самоходкой, хотя целились наверняка в головные танки.

Пять машин Сенченко разделились. Две свернули влево, заходя во фланг, три других молодецки неслись вперед. Расстояние стремительно сокращалось. «Тридцатьчетверки» выходили на самый опасный участок, где их уже не защищала пыль, а стрельба танковых пушек помогала слабо – на ходу нормально не прицелишься.

Одной из «тридцатьчетверок» раскаленный шар закатил в башню, но, не пробив толстую орудийную подушку, ушел рикошетом вверх, разломившись на несколько частей. Это была обычная бронебойная болванка, значит, не так много у немцев смертельно опасных кумулятивных зарядов.

– Тимофей, выходи на межу! – дал команду Чистяков…

Лученок подчинился, хоть и не слишком торопясь. Теперь машина шла между дорогой и пшеничным полем. Пыль не заслоняла видимости. Танк, идущий ближе к самоходке, дернулся. Стал бестолково забирать вправо, словно бычок, которого ударили обухом в лоб.

Когда установка поравнялась с ним, «тридцатьчетверка» уже дымила. Из открытого переднего люка пытался вылезти контуженый механик. Чистяков не мог останавливать машину, превращая ее в неподвижную мишень. Вперед, только вперед. Невольно оглянувшись, успел заметить, как язык пламени вырвался изнутри, сжигая человека заживо. Рот водителя был широко открыт, он кричал от боли, но слышно ничего не было. Все заглушал рев двигателя и лязганье гусениц.

Через десяток метров Саня разглядел вспышку за плетнем огорода. Кажется, это была та самая пушка, которую он увидел с левого берега в бинокль.

– Дорожка! – крикнул Чистяков.

Лученок мгновенно остановился, орудие оглушительно ахнуло, и машина снова рванула вперед. Разнесенный в мелкие клочья плетень и столб клубящегося дыма заслонили орудийную позицию. Попали или нет – непонятно. Манихин уже выбросил в люк стреляную гильзу и снова зарядил орудие.

«Тридцатьчетверки» с фланга продолжали вести беглый огонь. Сенченко стрелял реже, делая остановки. Все заволокло дымом и оседающей завесой поднятой в воздух земли. Самоходка проскочила сквозь завесу. Навстречу разворачивала ствол еще одна «гадюка», почти целиком закопанная в землю.

– Стой! – заревел Саня.

Допустить выстрела в лоб с расстояния ста шагов он не мог – всему экипажу верная гибель. И также не имел права промахнуться. Расторопный наводчик Коля Серов уже опускал ствол, немецкие артиллеристы заканчивали разворот, готовясь врезать кумулятивным или подкалиберным зарядом. И тот, и другой прошибут семьдесят пять миллиметров брони и мгновенно подожгут машину.
Чистяков так и не запомнил, поймал ли он «гадюку» в прицел или нажал на спуск раньше, угадав верный момент. Снаряд ударил с перелетом, взорвавшись в конце капонира. Но этого хватило, чтобы накрыть столбом пламени и земли расчет, вырвать одну из станин и подбросить пушку метра на полтора, опрокинув набок.
Саня приказал остановиться. Что там впереди, он не видел. Торчала длинная стена хлева, сарай, еще какие-то постройки. Из заваленного взрыхленной землей капонира тянуло дымом, торчал согнутый ствол пушки, виднелось что-то, похожее на каску и кусок человеческого тела.

Теперь требовалась пехота, которая отстала. «Тридцатьчетверка» Сенченко давила траншею, стреляя из пушки и обоих пулеметов. Куда он целится, Чистяков не понял. Из траншеи выскочил немец в серо-голубом френче и с автоматом в руках. Он бежал прямо на машину, видимо, плохо соображая. Увидев перед собой громаду самоходной установки, попятился.

– Лейтенант, стреляй! – кричал снизу радист Костя Денисов.

Кто-то совал Чистякову ППШ, но фриц, пригибаясь, резво убегал прочь. Автомат Чистяков все же взял, но фриц, придя в себя, уже исчез.

Подъехали все четыре танка роты Сенченко, тяжело дыша, прибежали десантники. Две пушки, стоявшие на краю деревни, были разбиты, но что там впереди, было непонятно. Требовалось срочно продвигаться дальше, но в деревне, среди хат, сараев, заборов, могли прятаться и ждать другие пушки, которые откроют огонь в упор.

– Сержант, ты чего-то мышей не ловишь, – недовольно сказал Сенченко. – Соскочили с брони за километр.

– За два! – огрызнулся взводный из бывалых сержантов. – Вы осколки от мин даже не почувствовали, а я уже четверых потерял. Убитые и раненые позади остались.

– У нас тоже танк разбили. Чего сейчас потери считать? Шагайте помалу вперед. Цепью. Мы – следом.

Старший сержант кивнул, и редкая цепь, прижимаясь к домам и деревьям, осторожно двинулась к центру деревни.

– Взводный Попов погиб, – сообщил Сенченко. – Маленький такой лейтенант. Первый бой – и сразу наповал.
– Второй, – поправили его. – Вчера он неплохо действовал, когда мы четыре машины в наступлении потеряли. И стрелял вроде ничего, не прятался…
– Четыре вчера, две сегодня, – загибал пальцы единственный уцелевший командир взвода, бывший сержант, получивший офицерскую звездочку перед боями. – Чем дальше воевать будем?

Младший лейтенант воевал давно, такая грустная арифметика была ему знакома. Он видел настрой подчиненных и, возможно, имел какие-то претензии к ротному. Видимо, собирался на правах опытного бойца высказать их, но Сенченко дал отмашку.

– Двигаем. Смотреть внимательно и поддерживать связь.

«Тридцатьчетверки» осторожно шли впереди. СУ-152, как и положено ей, немного отстала. Пехота постреливала в основном для поддержки духа. Немцы отошли либо к центру деревни, либо с самого начала там находился главный узел обороны.

Сухая Терёшка оказалась не такой и маленькой деревней. Чем дальше втягивались в глубину домов, тем большее напряжение охватывало Чистякова, да и остальных ребят из его экипажа.

– Сейчас шарахнут из какого-нибудь сарая, – мрачно вещал механик Лученок, – только брызги полетят.

Прибежал рябой ефрейтор и суетливо замахал руками:

– Товарищи! Там впереди фашистский танк. С крестами. Здоровенный, как дом. Наверное, «тигра»…

– «Тигр», – поправил его Чистяков. – Где он стоит?

– Вон за теми домами, в саду. Я покажу…

Самоходка медленно двинулась следом за рябым ефрейтором. Если действительно «Тигр», то работа предстоит именно экипажу Чистякова. Не зря же его установку кличут «зверобой».

– Так нельзя, – занервничал механик. – Расшибет он нас. Разведать надо и с Сенченко связаться.

Совет был дельный. Младший лейтенант уже и сам понял свою горячность и вызвал по рации ротного:

– Петро, не лезь дальше. Там, кажись, «Тигр». Надо глянуть.

Глянуть отправили радиста Костю Денисова. Ефрейтор ничего толком объяснить не мог, а недоучившийся студент, хоть и не имел опыта, но хорошо разбирался в немецкой бронетехнике. Вылезать из самоходки и куда-то идти ему явно не хотелось. Но и робость показывать не желал, так как авторитета в экипаже пока не заработал.

– Тимофей, ты рацию…

– Разберусь, – перебил его механик. – Автомат не забудь.

– И «лимонку» бы мне. На всякий случай.

– На, бери, – вкрутил в гранату запал Лученок. – Сам не подорвись.

Двадцатилетний сержант Костя Денисов вживался в экипаж труднее, чем остальные. Он был типично домашним парнем. Единственный ребенок в семье, в меру избалованный, избегавший шумных уличных игр, далекий от всяких забот и слабо развитый физически. Зато на «отлично» закончил десятилетку и без труда поступил в институт.

Мать, занимавшая должность в райкоме профсоюзов, добилась, чтобы сына не отправили в военное училище, а оставили в институте, где он учился на радиоинженера. Рассчитывала протянуть время, а там что-то изменится, и ее любимый Костя, совершенно не приспособленный к военной службе, подучится и станет инженером или техником на одном из многочисленных предприятий города Куйбышев.

Осенью сорок второго года Костю неожиданно призвали и направили на курсы военных радиотехников. Говорили, что готовят для авиации, но по окончании учебы Денисов попал в тяжелый самоходно-артиллерийский полк.

Он рассчитывал, что займет независимую, по его мнению, самую важную должность в экипаже, но служба оказалась совсем иной. Вместе со всеми он копал огромные капониры в местах стоянки самоходки. Сразу набил кровавые мозоли, что вызвало у остальных не сочувствие, а насмешки. От рытья его никто не освободил, лишь выдали рукавицы.

До одури чистил вместе с остальными ствол орудия, наваливаясь всем телом на тяжеленный банник. Таскал ведрами солярку, нес ночные дежурства, а его рация считалась как бы довеском к службе. Но безропотность и терпеливость позволили ему со временем вписаться в экипаж, а сейчас вот даже послали в разведку с рябым ефрейтором, который считал, что немецкий танк «Тигр» – женского рода, и, судя по всему, грамотностью не отличался.

Пехотинец носил потрескавшиеся старые ботинки с обмотками, гимнастерка выгорела от солнца до белизны, а на спине дурацким горбом топорщился чем-то набитый вещмешок. Дошли до того места, где остановился взвод во главе со старшим сержантом.

– Чего застряли? – попытался взять командирский тон Костя Денисов по прозвищу Студент.

Но старший сержант, командир взвода, сразу поставил его на место:

– Тебя не спросили. За амбаром танк в засаде прижух, сходи глянь. Обойдешь вон тот дом, там наши с пулеметом засели. И впереди еще голоса. Танк наверняка не один.

– Почему разведку не выслали? – попытался удержать инициативу радист. – Вас здесь целый взвод.

– Потому что умных, вроде тебя, мало, – сплюнул старший сержант. – Четверых потеряли, пока на танках сюда катили, и двое в селе погибли. Сунемся без поддержки, остальных перебьют. Шагай, не тяни волынку.

Костя полез через плетень, его сопровождал все тот же рябой ефрейтор с вещмешком и винтовкой наперевес. Сам Денисов держал автомат за плечом. Опасности он пока не видел, а пригнувшийся ефрейтор казался смешным в своей ненужной осторожности.

Пока перелезал через плетень, ободрал о прутья руки, а спрыгнув, оказался в крапиве. Обожгло крепко. Костя невольно вскрикнул, торопливо выбираясь из жгучих зарослей.

– Тише ты, – хлопнул его по плечу пехотинец. – Фрицы услышат.

Расчет «дегтярева» из двух человек прятался возле дома, тоже за плетнем. Косте объяснили, если он осторожно продвинется еще шагов на полста, то увидит танк. Этот участок ему предстояло пройти одному. Ефрейтор остался со своими.

– Чего толпой туда переть? – объяснил он свое решение. – Сам приглядишься, решишь, что и как.

– Струсил, рябой, – отыгрался на нем за высокомерие командира десанта Костя Денисов.

Ефрейтор никак не отреагировал, а радист, держа ППШ наготове, осторожно двинулся вперед. Путь преградили сараи и прочие хозяйственные постройки, слепленные в одну кучу. Пришлось делать крюк. Полста шагов превращались в долгое кружение.

Преодолев ручей, который протекал прямо через сад, он вдруг уловил негромкие голоса. Произносились чужие слова. Костя, понимавший по-немецки, различил даже обрывки разговора. Речь шла о том, что день будет жарким, а русские пока медлят.

Радист замер, сердце колотилось так, что, казалось, его непременно услышат. С минуту он стоял неподвижно, с усилием сдерживая желание броситься назад. Убьют, возьмут в плен, заколют штыками… По лицу катились крупные капли пота.

Костя разглядел наконец и танк. Вернее, это был не танк, а самоходная установка, массивная, с длинной пушкой, но приземистая, словно припавшая к земле. Он вспомнил, что видел такие на учебных плакатах, только там у них была очень короткая пушка, какой-то обрубок. Эта машина отличалась нагромождением брони, утопленной внутрь рубкой, и являлась каким-то новым образцом.

Денисов попятился, понемногу ускоряя ход, не заметив, что пригибается точно так же, как ефрейтор, которого он поддел за трусость. Вскоре радист запутался в постройках и плетнях. Выбрался на огороженный скотный двор, заляпанный коровьими блинами. Это была околица, он явно шел не туда. Кроме того, Костя вспомнил, что он так и не добрался до амбара, за которым тоже пряталась какая-то машина, по словам ефрейтора, «Тигр». Он определил направление по солнцу и снова полез через плетни, кусты, крапиву. Где-то рядом находилась центральная улица и этот чертов амбар.

У студента Денисова не было никакого военного опыта, но страх и осторожность спасли его. Он часто останавливался, прислушивался, оглядываясь по сторонам, а палец лежал на спусковом крючке автомата.

На немецкий пулеметный расчет он наткнулся едва не в упор, но вовремя остановился. Двое солдат в легких серо-голубых френчах с подвернутыми рукавами сидели на бруствере неглубокого окопа. Пулемет на треноге с дырчатым кожухом ствола был изготовлен к стрельбе. Из казенника свисала лента, набитая блестящими желтыми патронами.

Третий из расчета стоял возле яблони и наблюдал за улицей. Отсюда открывался вид на сельскую площадь, бревенчатое здание сельсовета (или местной управы) и чертов амбар, сложенный из светло-серых крупных кирпичей. И точно такое же приземистое штурмовое орудие, которое он видел в саду, стояло за углом, готовое выскочить и открыть огонь вдоль улицы.

Теперь оставалось лишь незаметно исчезнуть. Пулеметчики на бруствере грызли яблоки, о чем-то негромко переговаривались. Хотя оба были без касок (они лежали рядом), но расслабленности не чувствовалось. Они просто спокойно ждали, а унтер-офицер, в каске, с кобурой, внимательно наблюдал.

Денисов сделал один, следом другой шаг. Он переставлял ноги осторожно и не производил никакого шума. Но глаза были невольно прикованы к спине старшего расчета. Унтер-офицер словно почувствовал чужой взгляд и обернулся. Это был рослый, широкий в плечах человек лет тридцати. Он не схватился за кобуру, увидев русского. Понял, что не успеет, – ствол автомата смотрел ему в грудь.

– Спокойно, – тихо сказал он по-немецки и осторожно поднял раскрытые ладони, в которых ничего не было.

Затем сделал знак, показывая, что русский может идти. Не надо стрельбы, разойдемся мирно. Движения ладоней были медленными. В них читалось: «Иди… иди, парень. Не надо стрелять, оба пропадем». И Костя Денисов машинально кивал головой в ответ, продолжая отступать.

В этот момент вдруг повернули головы оба пулеметчика, наверное, второй и третий номер. Это были совсем молодые парни, не старше восемнадцати. Один сдавленно вскрикнул от удивления, второй мгновенно нырнул в окоп. Скорее всего прятался, а может, хотел схватить оружие. Следом исчез и второй.

Эти резкие движения, неожиданный крик сразу изменили ситуацию. Бывалый унтер понял, что русский танкист сейчас выстрелит, и, пригнувшись, отскочил в сторону. Костя нажал на спуск, но пули прошли мимо. Вторая очередь скорострельного ППШ (пятнадцать пуль в секунду) догнала унтера. Он вскрикнул. Затвор, громко лязгая, досылал в ствол новые патроны, палец продолжал давить на спуск.

Тело немца изогнулось, руки скребли землю. Костя дал еще одну очередь по окопу и сломя голову бросился убегать. Он выскочил на группу десантников, которые уже изготовились к стрельбе.

– Там два танка… самоходки. И еще пулемет. Где наши?

Он совершенно забыл, где остался «зверобой» и «тридцатьчетверки» Сенченко. Но старший сержант, отбросив язвительность и хорошо понимая состояние радиста, показал направление и снова дал в провожатые рябого ефрейтора.

– На фрицев нарвался? – придержал он на полминуты Денисова.

– На пулеметный расчет.

– Долбил ты их крепко. Далеко от нас?

– Не знаю. В огородах рядом с амбаром.

– Пострелял расчет?

– Нет. Старшего завалил, а двое спрятались. Осторожнее, не нарвитесь.

– Ладно. Двигай к своим. Тебя проводят.

На бегу познакомились с рябым ефрейтором. Звали его Максим Будько. Он тоже похвалил Денисова:

– Молодец. На вид интеллигент, очков только не хватает, а пулеметчиков уделал крепко. Полдиска, наверное, высадил.
– Наверное, – согласился довольный собой Костя и встряхнул автомат, который стал заметно легче. – Жаль, двоих других не успел срезать. Впрочем, может, и ранил, они так в окопе и остались.
Денисов доложил увиденное Чистякову и Сенченко. Пока те совещались, впереди застучали пулеметные и автоматные очереди. Взорвались несколько гранат, но пушки молчали.

– «Штуги», – возбужденно объяснял танкистам и своему экипажу ситуацию младший лейтенант Чистяков. – Пауки хреновы! Их сразу надо бить, иначе пожгут нас к чертовой матери. Броню сантиметров до шести нарастили, а высота два метра. Не сразу разглядишь.

– Та, в саду, хорошо замаскировалась, – подтвердил Денисов, которого сразу зауважали, дали попить холодной водички, угостили папиросой. – А за амбаром, считай, на открытом месте стоит. Зато всю улицу простреливает.

Дальнейшее запечатлелось в голове Кости сумбурными отрывками. Вышел на связь комбат Швыдко. С ходу понес на Сенченко и Чистякова, обвиняя их в медлительности. Командир роты, надувая щеки, кричал в ответ:

– Ведем бой. Тут танков и пушек понапичкано. Две уже раздавили.

И бросил трубку. Десантники стреляли, не жалея патронов. Видно, столкнулись с немецкой пехотой. Сенченко спросил ефрейтора Будько:

– Выведешь к немецкой самоходке?

– Выведу, товарищ старший лейтенант.

– Садись на мой танк, показывай, как скрытно подобраться.

Группа разделилась на три части. Сенченко в паре с «тридцатьчетверкой» старшины Кочетова, опытным танкистом, предстояло наступать вдоль правого края села, ближе к речке, и уничтожить штурмовое орудие, прятавшееся в садах.

Самоходка Чистякова вместе с другим танком должна была двигаться вдоль центральной улицы. Четвертая машина вместе с тремя уцелевшими после бомбежки танкистами на броне заходила слева.

– В клещи врага берем, – скептически прокомментировал план командиров механик Лученок.

Петр Сенченко и танк старшины шли вдоль огородов. Дорогу показывал ефрейтор Будько. Когда перемахнули через ручей, их встретили двое десантников.

– Сюда! Вон там она сучка затаилась.

Подкрадываться не имело смысла, обе машины ревели и лязгали гусеницами, взбираясь на склон, а затем увязая в рыхлом картофельном огороде. Встречный бой – кто кого! Неподалеку длинными очередями молотил немецкий МГ-34.

Двинулись через сад. Штурмовое орудие, укрывавшееся в засаде, признаков жизни не подавало. «Тридцатьчетверка» старшины Кочетова дважды пальнула. Старший лейтенант проследил, куда полетели снаряды, но ничего не увидел. Запросил по рации:

– В кого стреляешь?

– Да там шевельнулось что-то, – последовал неопределенный ответ.

Ротный понял, что подчиненные открыли огонь, надеясь выманить спрятавшуюся «штугу». Через полминуты последовал ответ. В глубине сада возле сараев полыхнула вспышка. Снаряд прошел рядом. Сенченко тоже выстрелил, успев заметить, что приземистая машина с длинной пушкой резво уходит задним ходом в лабиринт построек. Ударили в пролом, надеясь догнать фрица, там вспыхнули сухие доски. «Тридцатьчетверка» приостановилась. Ротный, высунувшись из люка, крикнул Кочетову:

– Я иду вперед, ты – следом.

Сбоку хлестнула точная очередь. Пули звякнули о край башни, с воем пошли рикошетом сплющенными комочками и едва не угодили в голову старшему лейтенанту. Он захлопнул люк, а ефрейтор Будько еще плотнее прижался к броне.

Десантники, прячась в траве, кричали, показывая на пулемет. Оба танка сделали по выстрелу, затем послали несколько снарядов в пролом, где исчезла «штуга». Разнесли сарай, еще какую-то постройку, взметнулась куча ломаных жердей и облако горящей соломы. Кусок плетня, кувыркаясь, взлетел вверх и повис на старой яблоне. Все заволокло желтым дымом.

Дружно рванули вперед. Фрица догнала «тридцатьчетверка», которой командовал старшина. Немецкий снаряд ударил в башенную подушку, и одновременно выстрелил Кочетов. Угодил тоже, но не слишком точно. Смял угловую часть бронезащиты и вырвал из креплений запасное колесо, прикрученное к боковой броне рубки.

Обе машины не нанесли друг другу больших повреждений, но снаряды с близкого расстояния оглушили экипажи. И танк, и штурмовое орудие замедлили движение. Сенченко вырвался вперед, крикнул «дорожка», и с короткой остановки ударил в уходящую рывками вражескую машину.

Болванка взломала верхнюю часть брони над орудием и ушла вверх. Удар был крепкий, хоть и несмертельный. Петр Сенченко, торопясь закрепить успех, приказал зарядить подкалиберный снаряд, которых имелось всего три штуки. Немецкий экипаж, словно чувствуя, что сейчас их добьют, покидал машину. Контуженые артиллеристы двигались с трудом, успели скатиться на траву лишь двое. В следующий момент раскаленное жало подкалиберного снаряда прожгло насквозь лобовую броню.

В месте удара веером брызнули искры, плеснулось голубоватое пламя. А через секунды взрыв вспучил и разодрал верх рубки, выбросив вместе со столбом огня обломки, снарядные гильзы, скрученные железяки и что-то похожее на половинку человеческого тела. Казенник пушки задрался вверх, а ствол уткнулся в землю.

Ревущее пламя мгновенно превратило в факел бревенчатую баньку, лизнуло языком немца из экипажа, воспламенив комбинезон. Второй фриц отступал, прикрывая руками лицо от жара.

Его догнал ефрейтор Будько и застрелил в упор из винтовки. Парень он был расторопный, мгновенно сорвал с руки часы, извлек из кармана пистолет и отбежал подальше от огня. Двое десантников, встречавшие танки, подбежали к разбитому пулемету, тоже собирали какие-то трофеи.

Экипаж Сенченко, возмущенный такой пронырливостью, кинулся было следом, но старший лейтенант заорал:

– Сидеть на местах!

И побежал к неподвижно застывшему танку. Старшина Кочетов и стрелок-радист перевязывали раненого башнера. Болванка разворотила толстую подушку орудия, парень угодил под сноп мелких осколков брони. Ворочался, вскрикивал, отталкивал окровавленными руками людей, пытавшихся ему помочь.

– Глаза… глаза вышибло, – причитал он. – Лучше бы наповал…

– Нормально у тебя с глазами, – успокаивал его механик, протирая мокрым бинтом окровавленный лоб и слипшиеся ресницы.

Рядом валялся танкошлем, словно разодранный кошачьими лапами. Большинство осколков, как шелуха от семечек, гнутые или размером с мелкие горошины, прошли вскользь по макушке башнера, оставили кровоточащие полосы на виске и щеке.

«Тридцатьчетверка» также сильно не пострадала, но с заметным усилием проворачивалась башня, а пушку вроде слегка перекосило. Для пробы пальнули в воздух, и Сенченко приказал:

– Продолжаем движение.

Башнера оставили вместе с раненным в ногу десантником.

– Сидите здесь и не высовывайтесь, – приказал старший лейтенант и прислушался к стрельбе. – Кочетов, ты мужик опытный, воюйте пока втроем.
Совсем рядом прогремел сильный взрыв. Угадывался калибр тяжелой самоходки СУ-152. Десантники двинулись вперед, некоторые уже с трофейными автоматами. Вражеская машина продолжала гореть, тело возле нее превратилось в головешку, убитые пулеметчики с вывернутыми карманами валялись возле искореженного гранатами пулемета МГ-34.
Если Сенченко усиленно продвигался вперед, то у Сани Чистякова и «тридцатьчетверки», пытавшихся оседлать центральную улицу, дела обстояли плоховато. Едва вынырнули из переулка, попали под выстрелы 50-миллиметровки.

Снаряд перебил гусеницу танка. «Тридцатьчетверка» рванула назад, получила еще один удар вскользь и кое-как вползла в палисадник, проломив плетень, и влипла кормой в стену дома. Метра четыре гусеничной ленты расстелились перед танком.

Из дома, казавшегося вымершим, выскочил старик в линялой розовой рубахе и запричитал:

– Уезжайте, христа ради, дом сожгут. Вам все равно где воевать, а у меня бабка больная, внучка в сарае прячется.

Чистяков, так и не успевший разглядеть, где укрылась 50-миллиметровка, прибежал, чтобы осмотреться. Старик повис на нем.

– Товарищ командир, увозите свой танк, сожгут ведь дом. У меня сын в Красной Армии.

Впереди перебежками двигались десантники, прижимаясь к плетням. Стучали автоматные очереди, взорвалась одна-другая ручная граната. Амбар, за которым раньше укрывалось немецкое штурмовое орудие, стоял метрах в пятистах. Прячется ли там «штуга» или перебралась на другое место, было непонятно.

Командир танка, низкорослый младший лейтенант, сказал, что, кажется, видел ствол, но точно не уверен. Двое танкистов, подцепив на железяку край гусеницы, с усилием подтягивали ее ближе к машине. Снова выстрелила немецкая пушка. Снаряд угодил в дом на другой стороне переулка. Вынесло мелкие подслеповатые окна, развалило глиняную завалинку. Танкисты ускорили шаг и подтащили тяжелую ношу.

– Долго чинить будете? – спросил Чистяков.

– С полчаса.

– Да уж хрен там, – цвиркнул слюной старший сержант, судя по всему, механик. – Два звена перебило да еще с полметра смяли, пока удирали.

Немцы не хотели оставлять в покое поврежденный русский танк. Пушка сюда не доставала, зато ударил пулемет. Остатки аккуратного палисадника из мелких досок разлетались в щепки от попаданий пуль. Срезало молодую сливу, брызнули стекла. Старик охал, вскрикивал, затем добежал до деревца и попытался приподнять верхушку:

– Из питомника саженцы привозил. Все порушите, ироды.

Кажется, он был не в себе. Старика оттащили и приказали убираться подальше.

– Убьют здесь, – объяснял на пальцах, как глухонемому, младший лейтенант.

– Всех убьют, – фальцетом причитал старик. – И вас тоже.

Пулеметная очередь лязгнула веером пуль по броне. Башнер развернул орудие и выстрелил в сторону пулемета. Чистякову стало ясно, что действовать придется пока в одиночку, силами своего экипажа.

Вылезать на улицу под огонь мелкой, но злой «пятидесятимиллиметровки» было опасно. А тут еще непонятно, где находится «штуга», которая ударит в самый неподходящий момент.

– Ремонтируйтесь быстрее, – поторопил младшего лейтенанта Чистяков, который растерянно прижимался к броне, наблюдая, как разноцветные пулеметные трассы проносятся рядом, хлопают мелкими разрывами о стену дома.

– Как быстрее? – огрызнулся механик-водитель. – Подскажи, если такой умный. Пулемет лупит, башку не высунешь.

Механик своей высокомерной брюзгливостью напоминал ему Тимофея Лученка. Тоже командира из себя корчит. Саня схватил его за воротник комбинезона, рванул:

– Заткнись. Здесь командир танка имеется, и ты хайло не разевай. Приступайте к ремонту. Если будете дальше отсиживаться, пойдете под суд, как трусы. Пулемета они испугались! У вас пушка и два своих пулемета есть.

Взбодрив растерявшийся экипаж, а заодно и себя, Саня побежал к самоходке и весело приказал Тимофею:

– Заводи машину.

– Куда едем?

– Покажу.

– Ясно, трогаемся.

Немногословный диалог дал понять механику-водителю, что командир настроен решительно. Кроме того, Лученок слышал, как младший лейтенант отчитывал танкиста. Самоходка шла параллельно центральной улице, проламывая плетни, оставляя глубокие борозды в старательно вскопанных огородах. Немцы, отступая, жгли деревни, но люди, не желая верить в худшее, продолжали ухаживать за посевами.

В переулке наскочили на траншею, откуда выскочили трое фрицев, оставив на бруствере противотанковый гранатомет на сошках. В следующем переулке, узком, с огромной лужей посредине, развернулись и оказались неподалеку от амбара.

– Разведку бы, – начал Тимофей Лученок, но пулеметная очередь, брызнувшая непонятно откуда, дала понять, что за ними следят и покидать машину опасно.

– Возле лужи вся разведка бы и осталась, – поддел его Николай Серов. – Очко играет, Тимоха?

– Не больше, чем у тебя.

Саня раздумывал недолго. Вася Манихин преданно смотрел на него, готовый немедленно выбросить в люк гильзу после выстрела и подать следующий снаряд.

– Целься в амбар, Николай. Прямо в середку. Я буду корректировать, – дал команду младший лейтенант. – А ты, Тимофей, подашь машину на угол и сразу останавливайся.

Вывернув гору вязкой черной грязи, самоходка с ревом выскочила на улицу. Лученок мгновенно довернул машину, а Коля Серов рванул спуск. Снаряд пробил стену и взорвался внутри амбара. Обвалило до половины две стены, сорвало жестяную крышу и массивную широкую дверь.

Когда рассеялся дым, увидели разбросанные ломаные кирпичи, обломки бочек, передок телеги, еще какое-то хламье. Но уцелевшие две стены, скрепленные хорошим раствором, мешали разглядеть, что прячется за обломками сооружения.

– Там он, – показывая пальцем, почему-то шепотом сказал Серов. – Шарахнем?

Чистяков колебался. Существовала опасность, что снаряд, развалив остатки амбара, не разобьет «штугу». Те десять секунд, что требуются для перезарядки тяжелой гаубицы, могут оказаться для самоходки последними. Вынырнет паук, крутанется и успеет ударить, считай, в упор.

Немец мог и после первого выстрела выскочить, но чего-то ждал. И ожидание это будет длиться недолго. Подстегнул решение Чистякова снаряд легкой противотанковой пушки, который пролетел рядом. Значит, пушку перекатили на другое место, появилась новая опасность.

– Бей под основание, – скомандовал младший лейтенант.

Запоздало пожалел, что не уточнил, под какое основание. Но Серов, опытный артиллерист, догадался и сам. Ударил в дымящуюся груду ломаного хлама под заднюю стену. За секунды перед выстрелом заработал мотор немецкой самоходной установки, но взрыв уже приподнял стену и обрушил ее.

Приземистая «штуга» выскочила с неожиданным проворством. Там сидел механик, не менее опытный, чем старший сержант Лученок, и крутанулся он с такой же быстротой, наводя ствол пушки в цель.

Но точному выстрелу помешала груда битого кирпича. Тонна, а может, больше, обрушилась на немца, завалив рубку и моторное отделение. Раскаленный шар, несущийся навстречу, показался всем огромным, хотя калибр вражеской пушки был 75 миллиметров.

Снаряд прошел в метре перед машиной Чистякова, врезался в угловой дом, выбросив вместе с выбитыми бревнами языки раскаленного до белизны пламени.

– Васька! – тянул на одной ноте Серов, которому казалось, что заряжающий действует слишком медленно. – Мать твою!

Но снаряд уже был в стволе, звонко хлопнула защелка, и тугой звук выстрела оглушил застывший в напряжении экипаж. Выпущенный с расстояния двухсот шагов фугасный заряд снес взрывом груду кирпича на крыше немецкой машины и вдавил еще ниже без того приземистую «штугу».

Взрыв лишь оглушил немца, он успел выстрелить в ответ, но снаряд летел непонятно куда. Увидев, что штурмовое орудие еще живое, Лученок дал было задний ход, но в плечо врезался сапог младшего лейтенанта.

– Куда прешь! – дружно кричали командир и наводчик, готовясь сделать новый выстрел. – Стоять!

Выпущенный снаряд угодил в борт на уровне гусеницы и разметал ее вместе с катками. Из широкого отверстия брызнуло пламя, полетели обломки. Выбило квадратный люк на крыше, из которого тоже взвился язык чадного пламени.

– Амбец котенку!

– Мяукать пытался!

Разошедшийся от возбуждения экипаж привел в чувство снаряд противотанковой пушки, который, как молотом, шарахнул в борт. Николая Серова приложило лицом о казенник, Чистяков слетел с сиденья. А механик Лученок, на которого кричали сегодня больше всех, срочно уводил оглушенный экипаж из-под огня.

– Пехота… надо больше пехоты, – бормотал Саня, взбираясь с помощью Манихина на сиденье.

Наводчик щупал опухающую на глазах щеку, затем выплюнул выбитый зуб и растерянно уставился на него.

– Выбрось, – привел его в чувство младший лейтенант. – В прицел гляди.

Вместе с Лученком осмотрели след от удара вражеского снаряда. Пока везет. Болванка, скорее всего от 50-миллиметровой пушки, оставила косую вмятину, но броню не пробила. Связался по рации с ротным Сенченко. Тот похвалился, что сожгли штурмовое орудие, а сейчас помогает десанту выбивать немецких пехотинцев.

– Твоя «штуга» тоже горит, – шипело в рации. – А где танк, который с тобой был?

– Гусеницу порвало. Потерь у них нет. Пришли нам пяток десантников, тут еще одна «гадюка» притаилась. Из переулка не вылезешь.
– Сейчас пошлю, – пообещал Сенченко. – А у меня машина младшего лейтенанта не отвечает. Он где-то неподалеку от тебя должен быть. Глянь, может, увидишь.
Лезть вперед, под огонь спрятавшейся поблизости противотанковой пушки, Чистяков не рискнул. Приказал развернуться, продолжая движение к южному краю деревни, куда планировалось выдавить вражеский гарнизон.

На «тридцатьчетверку» наткнулись метров через четыреста. Сразу увидели оплавленную пробоину в борту. Десантники заняли круговую оборону, а танкисты копошились в машине. Когда Саня подошел к ним, увидел два тела, накрытых шинелями, и двоих раненых.

Сержант-башнер, взявший на себя обязанности командира машины, весь перемазанный в саже, с перевязанными руками, рассказал, что произошло. Раздавили и постреляли из пулеметов минометный расчет. Лейтенант высунулся из люка, и тут ударили сразу противотанковая пушка и пулемет.

– В окопе немецкое отделение сидело, а неподалеку пушка. Снаряд в борт врезался, лейтенанту правую ногу напрочь, а меня контузило.

Не растерялся механик, на полном ходу раздавил пушку, а десантники и танкисты с подбитой еще утром машины схватились с немецким отделением. В бою погиб один из танкистов, а двое десантников получили ранения. Загорелись солярка и масло на поддоне, но огонь сумели потушить. Машина изнутри обгорела, рация вышла из строя, но «тридцатьчетверка» к бою готова.

– Только башня не проворачивается, – почесал затылок сержант, новый командир машины. – Мы ломом пробовали поддеть, но там что-то хрустнуло, не рискнули дальше крутить. Получается вроде вашей самоходки.

Чистяков глянул на тела погибших. Шинель, которой прикрыли командира, насквозь пропиталась кровью, торчал лишь обгоревший сапог. Один из раненых тяжело и прерывисто дышал, грудь была перевязана от живота до ключицы. На многочисленных витках бинта проступали сплывшиеся в одно три кровяных пятна.

– Под автоматную очередь угодил, – пояснил сержант. – Три пули насквозь. Его бы в санбат побыстрее.

Второй раненый сидел, привалившись к вороху соломы, которую, видимо, принесли специально для него. Выглядел он бодро, хотя были пробиты обе руки.

Стрельба на южной окраине не прекращалась. Чистяков отчетливо слышал звонкие хлопки танковых пушек, взахлеб били не меньше пяти-шести пулеметов. Вели огонь и немецкие пушки, звук которых был глуше. Саня связался по рации с Сенченко, коротко рассказал ситуацию.

– Мы выдвигаемся через минуту. У вас как дела?

– Вкопанный в землю Т-3 на окраине бьет с холма, ну и пара пушек. Фрицы хоть и отступают, но цепляются за каждый сарай. Десантники потери несут.

Когда машины готовились тронуться, раненный в руки десантник крикнул:

– Оставьте кого-нибудь с нами! Фрицы появятся, на куски изрежут.

Сержант приказал остаться своему контуженому радисту и взял на его место танкиста из экипажа подбитой утром машины. Радист, чем-то похожий на Костю Денисова, растерянно осматривался.

– Как же мы тут одни?

– У вас два автомата и гранаты. Стреляй и никого близко не подпускай.

На южной окраине шел бой. Две «тридцатьчетверки» вели беглый огонь. Горели несколько домов и сараев, взрывы ломали деревья, поджигали постройки.

Проехали мимо тел убитых десантников. Их лежало пять или шесть, видимо, попали под пулеметный огонь. Одну из противотанковых пушек разбили прямым попаданием. Расчет другой спешно цеплял «семидесятипятку» к легкому вездеходу.

«Тридцатьчетверка» торопливо выстрелила. Промахнулась. Второй раз не дал пальнуть вкопанный на холме сбоку дороги Т-3, тоже с удлиненным орудием. Бронебойная болванка ударила в укатанную дорогу в метре от гусениц. Отрикошетила, выбив сноп мелких камней, и врезалась в бревенчатую стену дома, пробив и перекосив его.
– Целимся в него? – спросил Коля Серов.
– Ближе подойдем. Там одна башня торчит, а снарядов кот наплакал.

Тем временем вездеход резво уходил через переулки. На ухабах подскакивала пушка. Вслед этой сцепке стреляли, но поймать в прицел мелькающее пятно не сумели. Мешал выдвинуться Т-3, посылавший снаряды сверху вниз.

Самоходка Чистякова шла на скорости, отчасти прикрытая кустами и бугром, который становился на подъеме выше. Коля Серов пытался перекричать рев мотора:

– Я эти Т-3 еще в конце сорок первого помню. Смотреть не на что. Пушчонка – «полусотка» и броня – так себе, а сейчас лобовую защиту сантиметров семь, как у нас, сделали.

На ухабе прикусил язык и отчаянно заматерился, сплевывая кровь.

– Меньше болтай, в прицел смотри. Тимофей, сворачивай влево.

– Там же бугор. Встанем, как памятник.

– Вон в ту прогалину проскочи.

Риск был велик. Чистяков явно терял выдержку. Бой в деревне, который по замыслам командиров давно было пора завершить смелым рывком, затягивался. Рота Сенченко была крепко побита, наверное, ни одной целой машины не осталось.

– В прогалину, мать его! – рычал Лученок, выводя тяжелую установку в указанное место.

Сразу оказались на верхушке бугра. По дороге гнал вездеход с противотанковой пушкой на прицепе. Кузов был заполнен солдатами, столбом поднималась известковая пыль. Обозленный на весь мир механик рванул вперед, собираясь смять всей массой фрицев с их вездеходом и пушкой.

Не успел. Лишь окунулся в густую молочную взвесь, из которой неслись автоматные трассеры едва избежавших гибели артиллеристов. Лученок поступил не слишком умно, но, видно, тоже не выдержали нервы, да и цель была заманчивая.

О его ошибке тут же напомнила пушка Т-3. Самоходку спасло известковое облако, да и выскочив на дорогу, они оказались в мертвом пространстве. Снаряд прошел выше и врезался в склон, подняв новые клубы белой взвеси.

– Где танк? – кричал Чистяков, высунувшись из люка.

– Наш, что ли? Отстал давно.

– Немецкий… закопанный.

– Кажись, там – неопределенно отозвался Коля Серов.

В прицел он не смотрел – бесполезно. Сидел наготове у орудия, готовый стрелять куда попало.

– Тимофей, гони вверх по дороге.

Младший лейтенант хотел как можно быстрее выскочить из проклятой взвеси, которая заполнила мучнистой пылью не только дорогу между буграми, но и все пространство внутри самоходки.

– На бугор – и сразу поворот влево.

– Догадаюсь, – отозвался Лученок, разгоняя машину, чтобы одолеть крутой подъем.

На середине бугра едва не скатились вниз. Пополз под многотонной тяжестью тонкий слой почвы вместе с травой. Двигатель ревел, сотрясая машину, гусеницы прокручивались, выбрасывая вместе с выхлопами дыма крошево земли, травы, осколков известняка.

Тимофей зацепил гребнями гусеницы каменистый выступ и, преодолев опасное место, вскарабкался вверх. Сразу крутанулся, поставив машину орудием к торчавшей из земли сантиметров на семьдесят танковой башне.

Стрелять было бесполезно, теперь башня Т-3 оказалась в мертвой точке, слишком низко для орудия самоходки. Пушка была повернута в сторону ревущей и лязгающей на подъеме «тридцатьчетверки», которая никуда не делась и, словно привязанная, шла за машиной Чистякова.

– Дави, – сумел прохрипеть мгновенно пересохшим горлом младший лейтенант.

Полста метров под уклон СУ-152 пролетела за несколько секунд. Столько же понадобилось командиру панцера Т-3, чтобы развернуть свою удлиненную пушку.

Она выстрелила в тот момент, когда сорок пять тонн металла обрушились на башню. Самоходка согнула пушку, сплющила командирскую башенку и, выдирая гребнями траков решетки жалюзи, выскочила из капонира. Снаряд взорвался в стволе. Заряд пороха и бронебойная болванка разорвали пушку на изгибе. Язык огня хлестнул вдоль днища самоходки, кусок ствола вылетел из-под кормы и закувыркался, вспахивая землю.

Командир «тридцатьчетверки» с заклинившей башней, увидев вспышку и волну пламени из-под кормы, решил, что самоходку подожгли. Экипаж Чистякова в те доли секунды, пока давили на ходу вражеский танк, почувствовал удар в днище и жар, проникнувший во все отверстия машины.

Лученок отогнал самоходку метров на двадцать. Вмятый в землю Т-3 дымил, затем из сорванной командирской башенки выплеснулся язык пламени. Из бортовых люков выскакивал экипаж, двое тянули за руки раненого камрада.

«Тридцатьчетверка» не могла повернуть башню. Командир и заряжающий, высунувшись, открыли огонь из автомата и пистолета. Один танкист упал, остальные скатились по склону бугра.

Коля Серов бил по ним из трофейного МП-40 длинными очередями. Ствол задирало, и хотя контуженые танкисты, шатаясь, брели неподалеку, он сумел задеть лишь одного. С руганью принялся перезаряжать оружие, но Чистяков втянул его на место.

– А ну, к прицелу! Высматривай артиллерию.

Отсюда с холма деревня Сухая Терёшка была видна как на ладони. У окраины дымила «тридцатьчетверка», разбитая и сожженная в начале атаки. Горели два немецких штурмовых орудия, дома, сараи.

Старший лейтенант Сенченко наступал в паре со старшиной Кочетовым, следом шли десантники. Оба танка стреляли из пушек и пулеметов, пехота тоже вела огонь, швыряя гранаты в подозрительные места. Стоял такой треск, будто развернулось целое сражение.

Редкие группы немецких солдат отступали под прикрытием пулеметов. Из-за домов вынырнул грузовичок с тентом, в него спешно карабкались отступающие. Происходило все это без паники. Людей прикрывал миномет, который втащили в кузов, когда машина загрузилась.

Дорога из деревни была блокирована самоходкой Чистякова и «тридцатьчетверкой» с заклиненной башней. Водитель грузовика гнал по малонаезженной тележной колее. Танки Сенченко и Кочетова азартно били по нему, но мазали – водитель умело крутил виражи. Серов тормошил младшего лейтенанта:

– Давай и мы врежем!

– Сенченко сам справится, да и снарядов мало. Тимофей, спускайся, а то мы, как монумент, на виду.

– Уйдут ведь гады, – гнул свое Серов.

Но гады не ушли. Один из танковых снарядов взорвался под задним бортом грузовика. Вынесло задний мост вместе с колесами, разнесло борт. Из кузова выскакивали фигурки в серо-голубых френчах, разбегались, тащили на себе раненых.

Кто-то замешкался. Новый взрыв разнес грузовик, вспыхнул бензин. В огне ворочался солдат, пытаясь подняться. Помочь ему было некому. Танк с заклинившей башней тоже взобрался на бугор и стрелял из пулеметов по мелким кучкам и одиночным фрицам, покидавшим деревню.

– Командир, воздух! – крикнул Серов.

Четверка «фокке-вульфов» на высокой скорости пронеслась над деревней, сбросила несколько бомб. Два истребителя пошли на самоходку и танк, которые катились с холма под защиту дубовой рощи на окраине. Бомбы взорвались в стороне, зато многочисленные пушки, как отбойным молотком, ударили по обеим машинам.

Даже когда спрятались в дубняке, истребители-штурмовики назойливо прошлись раза три, повторяя атаку. На землю летели срезанные ветки и молодые деревца, по броне оглушительно хлопали 20-миллиметровые снаряды и пули.

– Резвитесь… резвитесь, – нервно ворочал рычагом Тимофей Лученок. – Нарветесь на наших…
Механик как в воду глядел. Налетели «Яки», и «фоккеры» взвились вверх. Там началась схватка, а в селе горели новые дома, подожженные немецкими самолетами.
Собрались у окраины под защитой огромных тополей. Чистяков связался с Пантелеевым, доложил о результатах боя.

– Ну и не телитесь. Гоните к назначенному месту, – приказал командир батареи.

Сведения о подбитых немецких машинах и раздавленных пушках он словно пропустил мимо ушей.

– Подождите, дайте с коробочками разобраться. Почти все повреждены! – кричал в отчаянно трещавшую рацию младший лейтенант.

– Все не слава богу. Быстрее разбирайтесь.

Молодецкого удара по никому не известной деревеньке Сухая Терёшка явно не получилось. Опорный узел в основном уничтожили, сумели уйти менее половины гарнизона. Но, как всегда, немцы наносили крепкие удары.

Рота капитана Сенченко, вернее, ее остатки, представляла удручающее зрелище. На ходу остались всего три танка. У одного из них не вращалась башня, а экипаж старшины Кочетова был сплошь контужен. Лобовой удар повредил систему наводки орудия. Кроме того, треснуло одно из колес, и его срочно меняли с помощью других экипажей. Башнер-наводчик, едва не главное лицо в экипаже, от которого зависела меткая стрельба, лежал среди раненых.

Вначале мелкие раны не внушали опасения, но вскоре лицо опухло, посинело, а глаза превратились в узкие щелки. Сам Кочетов с перевязанным плечом лежал рядом с машиной и жадно пил холодную воду из фляжки. Сумеет ли он дальше воевать, неизвестно.

«Тридцатьчетверка», которая сопровождала самоходную установку Чистякова, лишилась командира. Гусеницу натягивали под огнем противотанковой пушки и пулемета. Двое танкистов были ранены, а снаряд, ударив в моторное отделение, вызвал повторный пожар, который с трудом потушили.

Танк притащили на буксире, осмотрели и пришли к выводу, что без ремонтников не обойтись. Но самой острой проблемой стали раненые. Их лежало и сидело в тени тополей человек двадцать пять. Санитары наложили перевязки, шины на пробитые руки-ноги, но половине требовалась срочная медицинская помощь.

Обгоревший танкист, не находя себе места от боли, вышагивал, растопырив сожженные до костей руки. Ему наливали спирта, он затихал, но, посидев немного, снова вскакивал.

– Когда в санбат повезут? – повторял он.

Трое-четверо лежали без сознания, изредка приходя в себя. Парнишке – десантнику лет семнадцати – оторвало ступню. Он весь покрылся нездоровым румянцем, стонал и вскрикивал. Спирт, который ему давали, чтобы облегчить боль, в парня не лез. Его сразу начинало рвать.

Сносили убитых и складывали в ряд. Экипажи возились с повреждениями. Чистяков и Лученок забрались под самоходку и рассматривали закопченное днище. Тимофей ковырнул монтировкой, сверху посыпалась окалина и отвалился сгоревший кусок металла.

– Как на сковороде, нас чуть не поджарили, – рассуждал механик. – Хорошо, что быстро с фрица соскочили. А то бы солярка вспыхнула. Маслопровод протекает, сколько мы за вчера и сегодня ударов словили? Штук пять, не меньше.

Сенченко разговаривал по рации со Швыдко и заикался от злости:

– Машины побитые в порядок приводим и мертвых собираем.

Должно быть, Швыдко небрежно отозвался о погибших, потому что командир роты взвился и стал заикаться еще сильнее:

– Я ребят в канавах валяться не оставлю. Ты… вы, товарищ майор, о людях не имеете права так говорить. Еще нужна са-санитарная машина. Двадцать раненых, почти все тяжелые… а танков в строю всего три. Какие потери у немцев? Чистяков доложит, мне тяжело говорить. Да, контужен, но в строю остаюсь. Саня, переговори с майором.

Последние слова он произнес почти с ненавистью. Чистяков, никак не обращаясь к майору, сообщил, что уничтожены два штурмовых орудия, один танк Т-3 и три противотанковых пушки. Наших погибло тринадцать или пятнадцать. Немцев уничтожили десятка два, может, чуть больше.

– Раненых распорядитесь забрать, – напомнил Саня, глядя на дергавшегося в агонии паренька с оторванной ступней.

Затем сунул трубку радисту из машины Сенченко и приказал связаться с Пантелеевым.

– Иван Васильевич, раненых человек двадцать пять, половина – тяжелые. Надо срочно эвакуировать, помирают люди. И снаряды подвезти, у меня всего ничего осталось. Швыдко сообщили, но я на него не надеюсь.

Ответ получил сухой, которым Саня остался недоволен. Пантелеев сказал, что о раненых уже доложено, но все они из состава танковой бригады. Решение принимает их начальство. А снаряды самоходчики получат на месте. В конце разговора посоветовал не задерживаться.

– Двигайтесь хоть тремя машинами, хоть двумя. Но, если задержитесь, могут обвинить в трусости, – и добавил совсем уж не к месту: – Уклонение от боя приравнивается к дезертирству.

– Спасибо, что просветили, – буркнул Саня.

Паренек дернул обрубком последний раз и вытянулся. Глаза смотрели в небо, замутненное дымом от пожаров. Еще Саня заметил, что из укрытий вылезли местные жители. Тушили дома, растаскивали баграми горящие сараи.

Подошли две женщины и бородатый мужик. За ними вереницей тянулась стайка детей. Один из мальчишек постарше был одет в немецкий френч, свисающий до лодыжек. Принесли два больших кувшина молока, а мужик бутыль самогона.

– Спасибо, что село спасли, – поклонились женщины.

– Чего там спасли, – криво усмехнулся Саня. – Вон сколько домов сгорело.

– В соседних селах подчистую все сожгли. Нам, считай, повезло.

– Примешь стакашку, товарищ лейтенант? – обдув пыльный стакан синего стекла, предложил мужик.

– Нет. Танкистам тоже не предлагай.

– А я выпью, – протянул руку старший сержант, командир десантного взвода. – Чтобы все это блядство не видеть.

Он был на взводе, но держался крепко. Опрокинул стакан, женщина протянула ему ломоть хлеба.

– Чего ругаться? – сказал мужик, наливая новый стакан бойцу, подошедшему следом. – Воевали вы смело и немцев вон сколько перебили.

– Это нас перебили, – стукнул себя в грудь сержант. – Вечером роту в один взвод свели и тыловиков добавили. Поставили меня ими командовать потому, как всех офицеров поубивало. Сейчас от роты, то бишь взвода, отделение осталось. И те, которые лежат, почти все мои. Их в госпиталь везти надо, а машину не дают.

– Как тут немцы себя вели? – спросил радист Денисов. – Зверствовали небось?

Ему было интересно. Это была первая деревня, в освобождении которой он принимал участие.

– Так и вели, – рассказывал мужик, не забывая наливать стакан за стаканом и поднося раненым. – Когда переночевать надо, из домов в сараи выгоняли. Поросенка увидят – стрельнут. Всех гусей пожрали, которых спрятать не успели.

– А людей? Советских граждан?

– Молодых, человек пятнадцать, в Германию весной угнали. Где они, что с ними – неизвестно.

– Когда пленных перегоняли, отставших человек пять постреляли, мы их хоронили, – рассказывала женщина.

– Полицаи в селе остались? – спросил старший сержант.

– Ушли… давно ушли, – дружно замахали руками женщины. – И староста тоже, хоть и вреда не делал.

В их голосах слышалась напряженность. Они угадывали, выпивший сержант с автоматом, только что вышедший из боя, готов застрелить и полицаев, и старосту. Видимо, не так просто обстоят с ними дела. Все свои, деревенские, чья-то родня. Может, прячутся, боятся, что убьют в горячке.

– Ладно, – прервал разговор ротный Сенченко. – Нам пора. Вы за ранеными присмотрите. Через часок-другой машина за ними приедет.

– А погибшие?

– Ими похоронщики займутся.
На самом деле ни Чистяков, ни Сенченко не были уверены, что в ближайшие часы кто-то здесь появится.

Глава 6. Любой ценой

Наступление на правом фланге Курской дуги шло рывками. Многие части были ослаблены в первые дни тяжелыми оборонительными боями, понесли значительные потери. Теперь, когда от обороны перешли к наступлению, дивизиям и полкам приходилось буквально прогрызать хорошо укрепленные немецкие позиции одну за другой.

Сенченко и Чистяков нашли майора Швыдко на окраине сгоревшего поселка в низине, поросшей редким березняком. Пока двигались к месту назначения, наткнулись на следы недавнего боя. Немецкая траншея была перепахана воронками и гусеницами машин.

На поле дымили и стояли подбитые не меньше десятка «тридцатьчетверок» – значит, здесь действовала бригада. Лежали тела погибших пехотинцев. Чистяков увидел знакомый силуэт сгоревшей самоходной установки СУ-152. Наверное, машина из их полка. Хотел сделать крюк, глянуть, что и как, но поле обстреливалось.

Вокруг траншеи тоже лежали трупы: и наши и немецкие. Многие немцы были раздавлены гусеницами танков: сплющенные тела в изодранных френчах, от некоторых остались кровяные ошметки. Танкисты, понесшие большие потери, никого не щадили. Из перепаханной земли торчали искореженные пушки, пулеметы, обломки снарядных ящиков.

Швыдко оглядел прибывших. Круглое, обросшее щетиной лицо комбата подергивалось, отсутствовало обычное брюзгливое выражение. Наверное, майор считал себя суровым и решительным командиром. Но подчиненные этих качеств в нем не видели. Посылать своих людей напролом вперед, а самому плестись в хвосте – решительностью здесь не пахнет. А суровость оборачивалась бесконечными придирками.

Швыдко служил в штабе бригады. До этого, в конце тридцатых, командовал танковой ротой. В конце зимы в связи с большими потерями командного состава был назначен заместителем, а вскоре командиром батальона. Получил наконец к сорока годам майорское звание и второй орден.

Сегодня в наступлении участвовала практически вся танковая бригада. Майору выделили из резерва еще одну роту, но в ходе многочасового боя она была наполовину уничтожена. Швыдко не забыл, как к нему примчался на «виллисе» комбриг и закричал, не обращая внимания на подчиненных:

– Чего отсиживаешься? А ну, вперед! Там твои танки топчутся, а ты в тылу околачиваешься!

И Швыдко двинулся вперед. Танки не околачивались. Смяв линию обороны, понесли большие потери при штурме и далее, когда утюжили, выбивали врага из другой траншеи, многочисленных укреплений, отсечных ходов. Измотав наступавшую дивизию и выбив почти целиком передовые роты, немцы отступили и закрепились по своей обычной привычке на высотах.

Атака, в которой участвовали три танковых батальона, не увенчалась успехом. Майор, обозленный на комбрига, потребовал, чтобы самоходки-«зверобои» шли в наступающем строю. Но командир самоходного полка осадил его, напомнив, как Швыдко сутки назад кидал тяжелые САУ вопреки уставу впереди своих машин.

Две самоходки Пантелеева активно участвовали в атаке, поддерживая батальон, и расстреляли три боекомплекта. Правее действовали остальные «зверобои» полка. Там имелись потери, встречный огонь был очень плотный.

Комбат Швыдко, не отличавшийся особой смелостью, уже несколько раз похоронил себя. Снаряд ударил в «тридцатьчетверку», шагах в двадцати от него. Собственно, майор шел, прикрываясь этой машиной, и только поэтому уцелел.

Зато не повезло его подчиненным. Из вспыхнувшего танка успели выскочить лишь двое. Один из них сумел сбросить горящую одежду, у второго не хватило сил. Он крутился, как волчок, исходя непрерывным криком, не в силах сорвать комбинезон.

Обреченному человеку никто бы не смог помочь, он доживал последние минуты. Кроме того, вокруг непрерывно взрывались мины, летели пулеметные трассы, поднимали огромные фонтаны земли тяжелые гаубичные снаряды. Пехота забилась в захваченные траншеи, укрывалась от обстрела в блиндажах, а бронетехнике дали команду отойти.

Машины пятились назад, стараясь на подставлять под вражеские снаряды менее защищенные борта. Швыдко торопил механика, было бы обидно погибнуть, когда атака закончилась.

– Ой, да не торопите вы меня! – не выдержал механик зудящего голоса майора. – Кормой уходим, воронки кругом. Перевернуться можно.

Временно остановились в низине, поросшей березняком. Сенченко докладывал Швыдко, что происходило в Сухой Терёшке. Не забыл спросить, послали ли за ранеными грузовик или нет.

– Не до твоих раненых было, – отмахнулся Швыдко. – Пока вы по деревне плутали, тут такая мясорубка шла.

– Мне в санчасть сообщить? – двигая скулами, выкрикнул Сенченко. – Я ведь просил!

– Ладно, сейчас сам свяжусь.

– Ну что, «Тигров» не встретили? – спросил Пантелеев, протягивая папиросы.

– Без них мороки хватило, – прикуривая, ответил Чистяков. – Пушек понатыкали. Их проще было пехотой уничтожить, а у нас всего взвод десанта. Меньше половины осталось, да сколько еще умерли, пока помощь ждали. Комбату недосуг было о своих раненых позаботиться.

Швыдко проглотил подковырку молча, бросив короткий злой взгляд на младшего лейтенанта. В другой ситуации, может, и отматерил бы, поставив по стойке «смирно». Но не та обстановка. Чистяков со своим экипажем вчера два дота снес с дальнобойными орудиями. По существу спас остатки батальона. Кроме того, говнюк, заместителем у Пантелеева числится, будто кого поопытнее найти нельзя.

– «Тигров» или «Пантер» не встретили, – рассказывал Саня. – Но фрицы свой Т-4 хорошо укрепили. Лобовую броню усилили, плиты по бортам. Его теперь орудием «тридцатьчетверки» трудновато взять. Уделали мы один Т-4, я глянул – серьезная вещь, лобовая броня миллиметров семьдесят. И еще эти «штуги», клопы чертовы! Низкие, не сразу разглядишь, а пушки сильные.

– Я про них вам еще в училище говорил, – напомнил Пантелеев. – По сравнению с танком вроде и вида никакого, а бьют крепко.

– Крепко, – согласился Чистяков. – «Тридцатьчетверке» в пушечную подушку врезали, наводчик в санбате и орудие перекосило. Но мы две штуки сожгли вместе с Петей Сенченко. А Т-3 закопанный раздавили, в землю вплющили.

– А почему не стреляли?

Саня объяснил ситуацию.

– Рискуешь, – покрутил головой Пантелеев.

– Другого выхода не оставалось.

– Ищи выход. На какой хрен нам гаубицы поставили? Вчера два дота развалил, а сегодня как обычный танк действовал. У нас в полку уже две машины накрылись.

– Я видел. Гриша Волынов живой?

– Живой.

– А с самоходкой что случилось?

– Из «гадюки» кумулятивный заряд всадили. Трое погибли. Не надо им было приближаться. А на тех холмах впереди и доты и танки вкопанные. Пара штук, судя по всему, «Тигры».

– Чего нас так торопили? – спросил младший лейтенант. – Раненых двадцать с лишним человек оставили, танк поврежденный вместе с экипажем. Опять наступаем?

Подошел Лученок и, козырнув, объявил:

– Масло течет, и тяги повредило. Надо бы ремонтников вызвать, сварка срочно нужна.

– Нечего было танки таранить.

– Не протаранили бы, снаряд в лоб словили.

Машины рассредоточили в наиболее густых лесных участках. Батарея самоходок по-прежнему находилась рядом с батальоном Швыдко. Приказали вырыть капониры два метра глубиной и замаскировать сосновыми ветками.

Лученок вместе с ремонтниками приводили в порядок самоходку. Судя по всему, наступления сегодня не предвиделось. Встретились с Гришей Волыновым, чья батарея располагалась неподалеку. Гриша рассказал, как сгорела самоходка.

– По-дурацки все получилось. Ты хоть вчера не зря рисковал, два дота разбил. А тут поперли на траншею, хлопок звонкий такой, и машина задымила. Двое выскочили, третий по плечи из люка высунулся, и тут как шарахнет! Боекомплект сдетонировал. Крышу, словно жестянку, разорвало и боковую стенку сорвало. А тот парень кусками вверх летел. Верхняя половина, которая высунулась, а ноги и все остальное, отдельно. В полусотне шагов от меня, своими глазами видел.

Сане показалось, что его земляк, Гриша Волынов, нервничает так же, как вчера Павел Рогожкин. Но снаряд в метре от Пашки наводчика насквозь пробил, и машина чудом не сгорела. А Волынов разнервничался зря. Сколько танков вчера и сегодня сгорело и взорвалось! И убитые пехотинцы десятками лежат. Если так реагировать, надолго тебя не хватит.

– Война, куда денешься… – отозвался Саня.

Как-то надо было отреагировать на рассказ. Возможно, успокоить земляка. Но Чистяков столько насмотрелся в бою за Терёшку, что рассказ Гриши его мало тронул. И танкисты в деревне горели вместе со своими машинами. И семнадцатилетний парнишка-десантник с оторванной ступней умер в агонии, плача от жалости к себе. А чего Волынова утешать, он пока живой и даже не ранен.

– Я думал, наши «зверобои» вообще никакой снаряд не берет. А тут хлопнула пушчонка, ее в окопе не видно, и амбец «зверобою». Как же мы тогда ихние «Тигры» и «Пантеры» одолеем?

– Знаешь, Гришка, – разозлился Саня. – Чего ты стонешь? Ну сожгли самоходку – мы все не вечные. Но если так распускаться, хоть живым в гроб ложись.

– Страшно было, – выдавил Волынов.

– Мы сегодня немецкую «штугу» в клочья разнесли. Потом танк Т-3 раздавили. В лепешку, хоть он успел пальнуть, да только опоздал.

– Значит, ты герой, а я трус?

– Какой же трус? – смутился Саня. – Воевал, как все, не убегал. А бояться – я тоже боялся. Выпить хочешь? У меня спирт есть.

Хлебнули по очереди из фляжки, запили водой, свернули цигарки.

– Тебя, Санька, за вчерашние доты к ордену представили, – сообщил Гриша.

– Откуда знаешь?

– Наш командир батареи с вашим разговаривал. Хвалили тебя и механика твоего.

Сане стало приятно, и он предложил выпить еще. В это время прибежал радист Денисов и позвал ужинать.

– Все собрались, тебя ждут.

Батарея собралась в полном составе. Пантелеев, которого приглашали посидеть в компании других комбатов, предпочел остаться с экипажем. Все три машины оставались в строю, но уже понесли первые потери. Погиб наводчик в экипаже Паши Рогожкина, радист был отправлен в госпиталь с тяжелыми ожогами.

Сам Рогожкин был явно подавлен. То начинал улыбаться и шутить, то погружался в молчание, не слыша окружающих. Все его понимали – человек побывал на краю смерти. Пройди траектория снаряда чуть правее, и подкалиберное жало насквозь прожгло бы Пашу.

Настрой в экипаже зависит прежде всего от командира. Остальные ребята поневоле глядели на него и ходили смурные. Новый наводчик, старший сержант Дудник, мужик с характером, смотрел на Рогожкина с плохо скрытой неприязнью.

Роман Дудник, родом из-под Минска, потерял часть родни, ничего не знал о судьбе отца, матери, младших братьев и сестер. Догадываясь, что происходит в Белоруссии, он ненавидел немцев, не принимая никаких фраз об интернационализме и братьях по классу. Его раздражали даже антифашисты, которые иногда выступали по радио на переднем крае.

– Все они одного поля ягоды! Давить без жалости. Целые села в Белоруссии жгут, детей не щадят.

Дудник воевал полтора года, имел медаль «За отвагу». Новым назначением был доволен.

– С такой броней и пушкой можно гадов бить! – восклицал он.

Роман быстро сошелся с экипажем, подружился с Колей Серовым, который тоже имел свой счет к немцам. С младшим лейтенантом Рогожкиным держался подчеркнуто официально. Сильный по характеру, Дудник не терпел людской слабости, особенно от командиров.

Его не смущало, что он занимает продырявленное сиденье, с которого не успели толком смыть кровь погибшего предшественника.

– Злее буду, – скалил он крепкие белые зубы.

Выпили по одной, другой, помянули погибших. Наголодавшись за день, с аппетитом ели пшенку с бараниной, густо пересыпанное красным перцем сало.

– Как тебе машина, Роман? – спросил Пантелеев.

– Во! – показал тот большой палец. – Я таких еще не видел. Сегодня по капониру врезали, где «семидесятипятка» притаилась. Фрицы ее хоть поглубже откатили, а шарахнуло так, что снаряд даже с недолетом землей расчет завалил.

– Там кто-то еще шевелился, – добавил новый радист. – Мы на гусеницах крутнулись, только треск пошел. И пушку, и фрицев в одну кучу закатали.

– В яму провалились, – продолжал Дудник, – а механик, молодец, как даст газу, выскочили в момент. Позже еще одну пушку раздолбали. Стреляли, сволочи, но механик такие виражи закладывал, ушли из-под снарядов. Так, рикошетом по броне прошло. А от пушки одни железяки да куски фрицев остались.

Роман Дудник явно завоевывал лидерство в экипаже, а в сторону Рогожкина даже не смотрел. Обсудили другие детали боя. Отдельно подняли кружки за Саню Чистякова, которого за разбитые доты командир полка представил к ордену «Красной Звезды».

– А остальных? – ревниво поинтересовался Коля Серов.

– Не знаю, – пожал плечами Пантелеев. – Про других разговора не было. Мы же в бой только вчера вступили.

– Не торопись, Колян, – разжевывая сало, сказал Лученок. – Получишь звезду. На грудь или на памятник.

– Бросьте вы, Тимофей Иваныч, – поперхнулся Вася Манихин, доедавший кашу в своем объемистом котелке. – Скажете такое!

Механик в ответ лишь ухмыльнулся. После ужина собирали командиров батарей, а следом должно было состояться комсомольское собрание. Уходя, Пантелеев позвал Рогожкина.

– Проводи немного.

Отойдя шагов двадцать, остановился и в упор оглядел младшего лейтенанта:

– Завтра снова наступление. И послезавтра тоже. Сам видишь, какая каша заварилась. Под Прохоровкой все поле сгоревшими машинами усеяно. Жжеными телами за километр пахнет. Возьми себя в руки, иначе пошел к черту! Спишу сегодня же, иди, лечи нервы… или трусость. Понял? Ты мне экипаж погубишь.

– Товарищ капитан, – вскинулся Паша. – Я не трус, честное слово! И сегодня нормально воевал.
– Кой черт нормально? Ты себя живого хоронишь, и все это видят. Закончен разговор, некогда воспитанием заниматься.
Насчет комсомольского собрания слегка подвыпившие экипажи отреагировали кисло. Опять будут толкать речи о стойкости и героизме. Механик-водитель в экипаже Рогожкина заявил:

– Мне от машины отлучаться нельзя.

Коля Серов пожаловался на контузию и сказал, что лучше прогуляется до санчасти.

– Там хоть девкам на жизнь пожалуюсь. Может, кого уболтаю.

Саня тоже был не в восторге, наладился поспать и уже распределил посты. Но минут через сорок вернулся Пантелеев и приказал:

– Всем комсомольцам, кроме механиков-водителей, идти на собрание.

– Неделю назад собирали, – напомнил Серов. – Опять воду в ступе толочь.

Переругиваясь и зевая, потянулись к штабу. Позавидовали заряжающему Васе Манихину. Тот пояснил, что когда-то его принимали в комсомол, а потом мост смыло, и секретарь из райкома приезжать к ним перестал. Года три собраний не проводилось, и взносы не платили.

– Так что я теперь вроде и не в комсомоле. Лучше машины охранять останусь.

– Оставайся, – зевнул Пантелеев, который за день смертельно устал и хотел вздремнуть хоть пару часов.

Народу собралось довольно много. В полку всего двенадцать самоходок, но кроме них, как и положено: разведка, авторота, саперы, санчасть и прочие вспомогательные подразделения.

Сначала выступил замполит, коренастый грузный подполковник, чем-то похожий на комбата Швыдко. Зачитал отрывки из газет, прерывая чтение лозунгами и возгласами. Больше всех Сане запомнилось выражение «любой ценой!».

Прорывать вражескую оборону, громить из мощных орудий укрепления и бронетехнику, освобождать села и города из немецкого рабства. Не щадя жизней, любой ценой!

Речь Сане не понравилась. Таких общих фраз он наслушался с сорок второго года в достатке. Он также размышлял о том, что за два дня боев ни разу не видел замполита на поле боя. Пришел к выводу, что комиссар у них не из смельчаков. Такие больше всего болтать любят. Коля Серов зевал, прикрывая рот ладонью, потом повернулся к Сане и сообщил:

– Он с таким пузом в люк не пролезет.

– Швыдко же влезает.

– Ага, аж пуговицы трещат.

Замполит объявил, что завтра предстоит новое наступление. К месту и ни к месту повторил еще пару раз «любой ценой!» и наконец удалился, оставив вместо себя комсорга полка.
– У нас в артполку был комсорг, – вспоминал Чистяков. – Здоровяк. С автоматом всегда ходил и возле комиссара отирался. Такой ссыкун, не приведи бог. Первым удрал, а мы из окружения пробивались.
– Этот не лучше, – пробурчал Серов, который уже не в силах был перебороть дремоту.

Комсорг, чернявый парень, лет двадцати пяти в звании лейтенанта, говорил проще. Больше нажимал на действия полка. Не обошлось без общих фраз о мужестве и героизме, но комсомольский вожак еще не нахватался бюрократических замашек. Рассказал, что «зверобои» уже проявили себя. Например, сегодня в третьей батарее командир установки с расстояния километра уничтожил стоявший в засаде «Тигр».

– И броня его хваленая не помогла, – торжественно поднял палец комсорг. – Товарищ сейчас сам расскажет.

«Товарищ», конопатый младший лейтенант, покраснел от общего внимания и сказал, что километра до «Тигра», пожалуй, не было – метров восемьсот или даже поменьше.

– Неважно, – перебил его комсорг. – Говори, как фашистского зверя прихлопнул.

– Он, гад, по «тридцатьчетверкам» садил. Как даст, у одной башня слетела, затем вторую поджег. Издалека бил. Шарахнет, и опять в укрытие.

– Ты про себя рассказывай, – снова вмешался комсорг, который считал, что упоминание о наших погибших танках подрывает моральный дух комсомольцев.

– Я и говорю, что молотил он прицельно. Когда третий танк подбил, я к нему с фланга подобрался. Пальнули, под гусеницу попали. Он тоже выстрелил – промахнулся. Стал пятиться, боком развернулся. Мы четыре раза стрельнули, боковину смяли, колесо выбили, а он ползет. Потом прицел завысили и пару фугасов под башню вложили. Задымил, я еще добавил. Загорелся как миленький, потом рвануло, башню скинуло, а огонь такой, словно скирда полыхает. Но живучий гад. Штук восемь снарядов на него извели, и три наших танка сжег.

– А «тридцатьчетверки» не стреляли? – спросил кто-то.

– Конечно, стреляли. Только их снаряды от брони отскакивали, только искры летели. А в гусеницы никто попасть не сумел. Так что машины у нас мощные, и «Тигров», и «Пантер» бить можно.

Конопатый закончил непривычно длинное для него выступление и облегченно уселся. Комсоргу не слишком понравилось, что «Тигр» оказался таким живучим, уничтожил три наших танка, а младший лейтенант потратил на него столько тяжелых снарядов.

– Значит, целились поначалу не слишком точно, – поучительно сказал комсорг.

– Может, и так, – легко согласился младший лейтенант, судя по всему, парень простой и бесхитростный.

– А вы что, наводчик, артиллерист? – выкрикнул Коля Серов и даже подскочил от возмущения.

– Я хотел…

Но Серова трудно было остановить.

– Вы сами где воевали?

Комсомольский вожак имел на груди медаль «За боевые заслуги». Замялся, но, быстро справившись, перечислил несколько дивизий и полков.

– На танках? На самоходках? – прижимал его к стенке наводчик.

– В блиндаже, с бумагами, – буркнул кто-то. – Не зря же награжден.

Конечно, за подобную бузу могли вызвать и в политотдел, и особист мог заинтересоваться. Но комсорг тогда мгновенно потерял бы авторитет. Поэтому всячески пытался утихомирить самоходчиков.

– Воевал я, ей-богу. И контузию получил, – и сразу перевел разговор на привычную тему: – Экипаж младшего лейтенанта Чистякова вчера разбил два пушечных дота. Мощные сооружения, но наши орудия сильнее.

Саня вдруг обнаружил, что рядом сидит симпатичная сержантка с эмблемами медслужбы. Повод познакомиться был самый подходящий. Он бесцеремонно отодвинул радиста Денисова, который тоже пытался заговорить с девушкой, но явно тушевался.

– Чистяков… Саня, – представился он. – А вас как зовут?

– Оля… младший сержант Морозова Ольга. Это про вас сейчас говорят?

– Ой, да не слушайте вы всякую ерунду. Вы, Оля, в санчасти работаете?

– В санчасти. Но с завтрашнего дня закреплена в качестве санинструктора за первой и второй батареей.

– А я как раз из первой батареи.

Девушка была круглолицая, с коротко стриженными волосами. Перехватив взгляд, брошенный на колени, смутилась, поддернула юбку. Саня деликатно отвернулся, кашлянул. Заметив, что рядом с санинструктором лежит винтовка, шепнул:

– Чего такую тяжесть таскаете?

– Положено по штату.

– Хотите, мы вам трофейный «вальтер» подарим? Вместе с кобурой.

– Не знаю, разрешат носить или нет.

– Чего там знать? Удобная штука. Я сам видел, и врачи, и санитары пистолеты носят.

Самым большим любителем трофеев в экипаже был радист Костя Денисов. Кроме нагана он обзавелся автоматом МП-40 и небольшим офицерским «вальтером». Носить его в кармане комбинезона было куда удобнее, чем барабанный револьвер, поэтому радист мялся, не желая расставаться с трофеем.

– Давай сюда свою пушку, – прошипел младший лейтенант.

Комсорг в этот момент уже второй раз обращался к Чистякову, приглашая рассказать, как были разбиты доты.

– Наводчик расскажет, – отмахнулся Саня.

Вокруг дружно заржали:

– Не видите, командир занят.

– Тут дела поважнее, чем доты.

Комсорг с усилием выдавил улыбку. Пусть выступает наводчик, лишь бы остальные не начали привязываться к его не слишком боевой биографии.

После собрания Саня пошел провожать Ольгу.

– Тут совсем рядом, – сообщила она. – Идти всего пять минут.

– А что, подлиннее дороги нет?

Девушка невольно заулыбалась. «Вальтер» она приняла и сунула в санитарную сумку. Кобуру младший лейтенант обещал принести завтра.

– И заодно расскажу, как с пистолетом обращаться.

Сначала больше молчали, потом разговорились. Ольга училась на курсах в Саратове, там же проживала ее семья. Отец – железнодорожник, старший брат погиб еще в сорок втором, остались два младших брата и сестра, учатся в школе.

– Зачем на фронт пошла? Да еще в такие войска.

– Совсем невмоготу на фабрике работать стало, – просто ответила Ольга. – Мы телогрейки, ватники и прочую форму шили. Я девять классов закончила, думала на техника подучиться, а пришлось за станок сесть. По двенадцать, а то и пятнадцать часов из цеха не выходили. Каждую неделю то одна, то другая девчонка под иглу попадала. Мы подбегаем, а ей ладонь к ватнику пристрочило.

– Я тоже вначале в Саратове учился, – сообщил Саня. – Весной сорок второго, могли еще тогда встретиться.

– Вряд ли. У меня парень был.

– А сейчас?

– Убили его. А фабрика до того измотала, что просыпаюсь дома, а вокруг станки жужжат. У нас девчонки по комсомольскому набору лет с четырнадцати работали. Не выдерживали, плакали. Некоторые сбегали, но их родители назад привозили. Боялись, что посадят. Да и паек неплохой был, в тепле спали. Только я своего добилась, закончила курсы санинструкторов и на фронт пошла.

– А я с сорок второго воюю. Сначала в гаубичном дивизионе. Тогда ох и туго приходилось, постоянно отступали. В окружение попали, комбат у нас сильный был. Вывел сколько мог ребят. С боями пробивались. А в сорок третьем военное училище в Челябинске закончил.

– Значит, ты бывалый командир. Не зря тебя хвалили.

– Ерунда, – заскромничал Саня. – Весь экипаж действовал. А чего вас, санинструкторов, за батареями закрепили?

– Сегодня шум большой поднялся. В отбитом селе двадцать раненых оставили, а в охрану дали подбитый танк да контуженых танкистов. Они полдня там пролежали, а тут еще немцы отступающие на них наткнулись. Танкисты кое-как отбились, а раненые почти все от потери крови поумирали, да еще фрицы по ним стреляли.

– Вот гад, Швыдко, – выругался Саня. – Обещал машину за ними прислать и не прислал. Пузан хренов! А ведь ребята из его бригады. Досталось ему от начальства?

– Кажется, отбрехался. На санитарную службу все свалил.

Не заметили, как сделали один, другой круг. Болтали обо всем, война как-то забылась, даже смеялись. Саня взял ее за руку, и Ольга ничего не имела против. Правда, то в одном, то в другом месте их окликали часовые. Приходилось объяснять, кто они и откуда. Какой-то настырный сержант потребовал документы. Долго сопел, рассматривая то Ольгу, то бумаги.

– Насмотрелся? Хватит, – выдернул документы Чистяков.

Сержант запсиховал (наверное, Ольга понравилась), грозил вызвать начальника караула.

– Всем война, а вы тут шуры-муры крутите.

– Сам ты шуры-муры! Мы из боя два часа назад вышли.

В общем, испортил настроение. Сделали еще кружок, и Ольга заторопилась к себе. Постояли возле санчасти. Бойкость и решительность Сани куда-то испарилась. Ольга тоже примолкла. Затем оба вздохнули и неожиданно рассмеялись.

– Тише, вы, – раздалось из темноты. – Люди спят.

У Чистякова вертелось на языке сказать Ольге, что она ему нравится, обнять ее, но не решился. Потоптавшись, выдавил:

– Пойду я. Ждут уже. Я кобуру к «вальтеру» завтра принесу.

– Ладно.

Саня шутливо козырнул и медленно сделал несколько шагов. Не выдержав, обернулся. Девушка стояла на том же месте. Подойти? Или не надо.

– Увидимся, правда? – хрипло проговорил он.

– Увидимся, – откликнулась Ольга. – Иди, а то достанется от командиров.

Пантелеев, куривший возле самоходки, ничего не сказал про отсутствие, которое длилось, оказывается, два часа.

– Отдыхай. На рассвете подъем.

Следующий день получился какой-то бестолковый. С утра налетели штук двенадцать «Юнкерсов-87» и отбомбились, высыпав тяжелые стокилограммовки и контейнеры с мелкими осколочными бомбами. Прицелиться им как следует не дали наши истребители, но у одной самоходки порвало гусеницу, сгорел американский бронетранспортер, которых в полку имелось всего четыре штуки.

Один возил командира полка, два числились за разведкой и саперами, а четвертый загреб для своих нужд замполит. Удобно было раскатывать под защитой брони, двух пулеметов и выкрикивать лозунги вроде «любой ценой». Подполковник ругал на чем свет стоит водителя и экипаж, которые чудом спаслись от бомбы.

Свой бронетранспортер подполковник ценил. Много барахла помещалось, молоденькую связистку с собой возил. Попытался забрать бронетранспортер в разведке, но те потребовали письменный приказ командира полка. По слухам, в ответ на жалобы замполита комполка посоветовал с подковыркой:

– Бери мотоцикл. Как раз для тебя транспорт. Юркий, быстрый, все подразделения за день обмотаешь.

– А документы? Партийная печать, бланки.

– Для печати я могу вам засургученный саквояж подарить, – заявил помощник комполка по разведке, энергичный, побывавший во многих переделках капитан. – Связистку тоже заберу, мне она нужнее.

– Пожалуй, – командир полка подмигнул молодому плечистому капитану, которого ценил за смелость и хорошо налаженную разведку. – Для капитана связистка нужнее. Не в мотоцикле же ее возить.

Замполит недовольно сопел и через силу улыбался. Он был женат, имел внуков, и командир полка косо смотрел на его заигрывания с молодыми женщинами.

Но все это были мелочи. Дивизия понесла уже в первые дни большие потери в людях и технике. Но пополнение пришло не такое, какое ожидали для дальнейшего наступления.

Мимо самоходчиков проследовали две стрелковые маршевые роты, человек шестьсот бойцов. Одеты новички были в выгоревшие старые гимнастерки. Видно, что люди вымотались после долгого пешего марша.

Много было совсем молодых парней, почти мальчишек, с тонкими цыплячьими шеями. Они буквально плелись. Обмотки на ботинках подвязаны кое-как. Вооружены почти все были винтовками, автоматы имелись у сержантов и в расчетах противотанковых ружей.

– У нас что, войск получше нет? – спросил кто-то. – Такое наступление, а тут молодняк гонят.

– Есть и крепкие полки, – ответил Коля Серов. – Но их не торопятся в бой вводить. Вот проломим оборону, тогда они и пойдут.

– Мы разве еще не проломили?

– Всего две-три линии. А впереди таких укрепленных полос немерено. Вон, на холмах торчат сволочи.

На холмах мало что торчало. С трудом можно было разглядеть хорошо замаскированные траншеи, доты, бронеколпаки. Ряды колючей проволоки были опутаны спиралью Бруно. По слухам, в тонких стальных кольцах вязли даже танки – проволока наматывалась на валы, наглухо скручивала тяги. А за холмами находились скрытые позиции гаубиц, многочисленные минометные батареи, закопанные в землю танки, по слухам, даже «Тигры».

Пришел майор Швыдко, долго обсуждали какие-то дела с командиром батареи Пантелеевым. Шел дождь, а землянки в ожидании наступления не вырыли. Чистяков со своей самоходкой находился поблизости и слышал часть разговора.

Первой роте СУ-152 предстояло снова поддерживать наступление танкового батальона. После понесенных за два дня потерь Швыдко тоже получил пополнение, которое его совершенно не устраивало. Треть полученных танков составляли легкие Т-70 с пушками калибра 45 миллиметров и слабой броней.

– На них только почту развозить или, в крайнем случае, в разведке использовать. Но только не на прорыв идти, – жаловался комбат. – Только на ваши «зверобои» надежда.

– На себя больше надейся, – отрезал Пантелеев, который недолюбливал майора за трусость. – На чужом горбу в рай хочешь въехать? Не получится. У меня всего три машины, а у тебя двадцать.

– Разве с твоими сравнишь, одно старье, – пытался подлизаться Швыдко. – У тебя броня и пушки мощные. «Зверобои»!

– Что нам положено, мы сделали. Но впереди твоего батальона не пойдем. Ты – комбат, вот и веди своих орлов. Мало тебя комбриг шпынял, что позади плетешься?

Пантелеев не любил всевозможных склок, но и прокладывать дорогу трусоватому майору своими тремя самоходками не желал.

Дождь усилился, все заволокло низкими тучами. Экипаж Чистякова пришел к выводу, что наступление сегодня, пожалуй, не состоится. Вода хлестала несколько часов, заполняя низины мутными ручьями. Пообедали, наладились поспать, но из-за холмов открыли огонь гаубицы «стопятки».

Не такой большой калибр, и стрельба велась не слишком интенсивная, но сон пропал. Смолили цигарки, вслушиваясь в грохот взрывов. Дождь потихоньку стихал, Коля Серов выглянул из люка и тут же захлопнул его.

Рвануло неподалеку. На броню шлепнулось несколько мокрых комьев земли, а на самоходку Рогожкина свалилась половина сосны, перебитая фугасом. Экипаж выскочил как ошпаренный, думали, что угодили под снаряд. Сосна приложилась крепко, развалилась на несколько обломков, смяла решетку трансмиссии.

– Ну вот, у вас работа появилась, – зубоскалил Серов. – Деревяшки растаскивать да решетку выправлять.

Но пилить сосну и маскировать ветками остальные машины пришлось всей батарее. Кроме того, Пантелеев приказал срочно рыть щели для укрытий.

– Какие в лесу щели? – заспорил было механик Лученок.

Очередной снаряд взорвался метрах в тридцати. Осколки брызнули по броне, сверху полетели срезанные ветки. Молча разобрали лопаты и принялись копать. Почва была песчаная, но мешало множество корней, камни. Кое-как выдолбили до темноты две щели на пятнадцать человек.

На грузовом трехтонном «Шевроле» приехала Ольга. Водитель объявил, что приказано загрузить дополнительный комплект снарядов, а завтра он будет сопровождать первую и вторую батарею с новым боезапасом.

– Грузите быстрее, – торопил он. – Мне еще один рейс сделать надо.

Из этого сделали невеселый вывод, что, если загружаются снарядами под завязку, бой предстоит тяжелый. Ольга поинтересовалась у Пантелеева, есть ли больные или контуженые. Капитан не спеша повел разговор с санинструктором, пошли намеки насчет более близкого знакомства, но появился младший лейтенант Чистяков.

– Тебе чего? – не слишком приветливо спросил Пантелеев.

– Машина к бою подготовлена, – козырнул Саня.

– Позже поговорим.

– Здравствуйте, Оля, – не обращая внимания на командира батареи, поздоровался младший лейтенант. – А я вас раньше ждал, задержались что-то.

Пантелеев слегка растерялся, глядя на шустрого парня. Из-под носа у командира девку уводит. Видимо, успели уже познакомиться. За молодыми не угонишься.

Ольга с облегчением объявила, что у нее срочные дела, и если можно, то пусть ее немного проводит лейтенант Чистяков.

– Пусть проводит, – кисло согласился командир роты. – Только долго не задерживайтесь. Да и какие сейчас прогулки? Сыро, вода кругом. Не присесть, не прилечь.

Экипаж, чутко слушавший интересный разговор, посмеивался и морально поддерживал своего командира.

– Младшой найдет, где присесть и прилечь, – сказал Коля Серов. – Вчера познакомились, время зря не теряет.

Остальные тоже согласились, что командир у них молодец. И воюет лихо, и насчет девок не промах.

– Тимофей, ты за меня остаешься, – крикнул уже на ходу Саня и получил громкий ответ:

– Так точно, товарищ лейтенант.

Взявшись за руки, неторопливо пошли в сторону санчасти.

– А я тебя весь день ждал, – сообщил Саня.

– Вижу. С капитаном не дал поговорить, утащил быстрее.

– Нечего тебе с ним делать.

– Ревнуешь?

– Может, и так.

Саня, осмелев, накинул на плечи девушки один край трофейной плащ-палатки. Невольно прижались друг к другу. Ольга ничего против не имела.

– Страшно сегодня было, – призналась она. – Я с водителями на склады ездила. Пара «мессершмиттов» налетела, бомба прямо в ЗИС-5 ударила. А там снаряды к вашим пушкам. Такой взрыв сильный был, даже нашу машину подкинуло.

Саня прижал девушку ближе к себе, но Ольга, снова вспоминая страшный эпизод, продолжала сбивчиво рассказывать:

– От машины и двух человек в кабине ничего не осталось. Воронка и мелкие куски на полста метров раскидало. Я водителя и второго бойца пыталась найти. Вдруг, думаю, взрывной волной отбросило. Один дурак-снабженец ботинок за шнурок поднимает и мне показывает. А из ботинка кость торчит. Выпивший, ржет, как в цирке. Мол, вот все, что и осталось. Твоя помощь не требуется. Глаза залил, не видит, что в другой машине стекла вышибло. У водителя осколки из-под кожи полчаса вытаскивала, хорошо, хоть в глаза не попали.

– Не надо, – попросил Чистяков. – Нагляделся я на все это. А тебе лучше бы не видеть вообще.

Ольга понемногу успокоилась. Ходить по мокрому лесу было не слишком уютно. Остановились под сосной. Саня поцеловал ее в губы. Ольга слабо отстранилась, затем прижалась еще теснее. Целовались, забыв про все на свете. Девушка ахала и шептала что-то ласковое. Саня расстегнул гимнастерку, гладил ее грудь, плечи, вздрагивающую спину.

– Санечка, береги себя.

Он пытался гладить бедра, но Ольга отстранилась.

– Хватит, родной. Все будет, только не сейчас.

– Когда? Кто знает, доживу до завтрашнего вечера или нет.

– Я знаю, доживешь. Иди к себе, Саня. Меня тоже ждут.
Но еще не меньше чем полчаса стояли, обнявшись, то начиная вновь целоваться, то шепча друг другу, что они будут вместе всегда.
До рассвета, когда экипажи уже поднялись, мимо самоходок санитары пронесли на плащ-палатке тяжело раненного сапера. Рядом шагали еще двое саперов, покрытые с ног до головы густым слоем грязи. Один тащил на плече миноискатель, обе ладони были перевязаны. Остановились передохнуть, попросили закурить.

– У танкистов завсегда курево имеется.

– Мы самоходчики, – поправил их Вася Манихин.

– Все равно за броней да с пушкой. А мы под пулями ползаем, как кроты в земле ковыряемся, мины ищем.

Присев за броню, дружно задымили. Саперы рассказали, что с собой им категорически запретили брать спички и махорку, чтобы не выдать себя огоньками.

– Много мин извлекли?

– Порядком. Проходы флажками обозначены.

– Знаем мы ваши проходы. Ближе, чем на двести метров к фрицам, наверное, и не приблизились. А возле траншей мин больше всего понатыкано.

– Двести не двести, но метров на восемьдесят сумели подползти. Колючую проволоку, где могли, перекусили, спираль Бруно немного растащили.

– А те восемьдесят метров мы собственными машинами чистить будем, – сказал Лученок. – Там и останемся.

– Чего пустой разговор вести? – огрызнулся сержант-сапер. – Часть мин во время артподготовки подорвут, ну а остальное – как повезет.

Впереди взлетали ракеты, стучали пулеметные и автоматные очереди. В одном месте стрельба шла особенно густо, ахнули несколько взрывов.

– Еще одну группу накрыли, – сообщил сапер. – Нашу роту с вечера на группы разбили и запускали одну за другой разминирование вести. Из шести-семи человек, дай бог, если трое возвращаются. Часть пути на себе раненых тащим, а ближе к окопам санитары, спасибо, помогают. Половина групп там в полном составе и остались, пулеметы траву стригут, башку не поднимешь.

– А вас, значит, тоже трое вернулось? – спросил Манихин.

– Нас восемь человек было. А того на палатке можешь не считать. У него нога оторвана, и промежность вывернуло, доходит парень. Так что наступать еще не начали, а половина людей в роте накрылись.

Разговор с саперами оставил тягостное впечатление. Перекусывали под грохот артиллерийской подготовки. Кроме гаубиц активно работали «катюши». Светящиеся стрелы с воем уходили в темноту, там громыхало, вспыхивало, высоты застилал дым. На смену отстрелявшимся реактивным установкам подгоняли другие, и снова неслись в сторону холмов раскаленные стрелы.

– Дают… – завороженно следил за стрельбой «катюш» Вася Манихин. – Там живого ничего не останется.

– Ну, рассыпят по площадям с полтысячи ракет, а что дальше? – как всегда, бурчал Тимофей Лученок. – Напугают молодняк, блиндажи кое-какие прошибут. А доты, бронеколпаки и закопанные танки они не возьмут. Мощности не хватит, да и точечный огонь нужен, а не пальба куда попало.

– Хватит ныть! – не выдержал Чистяков. – Все тебе не так.

Обычно горластый механик стушевался:

– Я же за своих болею, Сан Саныч. Мало толку от такого шума. Гаубицы бы на рассвете подтянуть поближе и бить прицельно. А они тоже с трех километров свои чушки запускают. Нам да танкистам все расхлебывать.

Между танками и самоходками быстро расхаживал замполит полка с пистолетом. Выкрикивал что-то бодрое, но все заглушал звук работающих на холостом ходу двигателей. Доносилось знакомое:
– Любой ценой, орлы, прорвать оборону и гусеницами фашистскую свору размазать.
Танки, густо облепленные десантом, двинулись в рассветной полумгле. На самоходках тоже сидели десантники, человек по десять. Батальон Швыдко укомплектовали до полного состава. Правда, это были уже не те два десятка новых «тридцатьчетверок». Танки были закопченные, виднелись заплаты.

Следом за Т-34 шли легкие Т-70. Чистякову они показались несуразными. Короче «тридцатьчетверок» метра на два, узкие, со слабой бортовой броней и нижними колесами, крепившимися непонятно к чему. Рядом фугас взорвется, вышибет к чертовой бабушке.

Тем не менее силы сосредоточили большие. Среди машин Саня увидел несколько СУ-122, которые они также изучали в Челябинском училище. Переваливая через заполненные дождевой водой низины, двигались «виллисы» с легкими полковыми трехдюймовками на прицепе. Иногда буксовали, тогда их дружно подталкивали расчеты. Лошади с усилием тянули «сорокапятки» с зарядными ящиками, набитыми снарядами.

Пехота цепями шла по мокрой траве. Тяжелые 82-миллиметровые минометы бойцы тащили в разобранном виде на закорках. Люди были навьючены ящиками, коробками с боеприпасами не хуже лошадей и шагали медленно, застревая в грязи. Бронебойщики парами несли на плечах длинные противотанковые ружья.

«Это называется атака, – с горечью наблюдая за бредущими цепями, размышлял Чистяков. – А что будет, когда немцы откроют огонь?»

Машина Чистякова шла, как обычно, на левом фланге. Метрах в ста двигалась самоходка Пантелеева. Машина Паши Рогожкина иногда мелькала среди бугров на правом фланге их участка. Со стороны немецких позиций вели огонь пулеметы, летели мелкие 50-миллиметровые мины.

Саня не сразу догадался, что огнем сбивают флажки на металлических штырях, обозначающие проходы в минных полях. Танки резко увеличили скорость. Из-за холмов полетели гаубичные снаряды. «Стопятимиллиметровки» подняли стену заградительного огня. В разных местах оглушительно гремели разрывы 150-миллиметровых тяжелых гаубиц.

Смотреть на сплошной ряд грохочущих фонтанов было жутко. Снаряды врезались глубоко в размякшую почву, выкидывали огромные комья дерна, взвесь мелкой грязи. Известняковые плешины разлетались градом больших и мелких камней, оседали облаком мучнистой пыли.

Вместе с осколочно-фугасными снарядами летели зажигательные, фосфорные. Кое-где загорелись, пуская клубы дыма, мокрая трава и кустарник. Облитая горящей массой вспыхнула «тридцатьчетверка», из нее выскакивал экипаж. Пытались тушить, но взрывы мин раскидали людей.

Головные танки невольно замедлили ход, соскочил десант. Справа и слева взлетали зеленые ракеты, торопя атакующих. Страшно, но останавливаться нельзя. Машины снова увеличили скорость и одна за другой исчезали в клубящейся взрывами мешанине.

Саня, крепко вцепившись в скобы, быстро оглядел экипаж. Коля Серов подался вперед, завороженно глядя на приближающийся смертельный вал. Вася Манихин сжался и что-то бормотал, голова механика в ободранном танкошлеме тряслась на каменистых ухабах.

– Скорость! – окликнул его Чистяков.

– Идем, как можем. Грязи много, вязнем.

Впереди что-то горело неярким багровым сгустком, все закрывал дым и оседающая размельченная земля. Новый взрыв совсем рядом. Самоходку качнуло, о стенку рубки ударили осколки вперемешку с большими комьями дерна.

Проскочили горевший танк. Фугас взорвался по ходу, забив смотровые щели. Лученок, не снижая хода, приоткрыл люк, с силой хлопнул, стряхивая грязь. В машину ворвался горячий воздух, пропитанный вонью сгоревшей взрывчатки.

Кто-то пытался связаться с машиной Чистякова по рации, но Денисов мог расслышать лишь треск и обрывки слов.

– Четвертый слушает, – надрывался Студент. – Прием!

Самоходка неожиданно выскочила из дымной полутьмы и оказалась под голубым чистым небом. Мокрая зеленая трава сверкала под солнечными лучами. День обещал быть ясным.

Младшему лейтенанту казалось, они уже проскочили поле, подъем, и вот-вот должны ворваться в первую линию траншей. Он едва не застонал от разочарования – до траншей оставалось не менее трехсот метров.

«Тридцатьчетверки», стреляя из пушек и пулеметов, уже приближались к гребню траншеи. Навстречу торопливо и звонко хлопали приземистые 75-миллиметровки. Обычно они попадали в цель и за километр, но артподготовка сыграла свою роль. Оглушенные артиллеристы, лихорадочно посылая снаряд за снарядом, нервничали и мазали.

Некоторые расчеты, не пришедшие в себя, контуженные, копошились слишком медленно. С десяток танков, в том числе легкие Т-70, уже достигли траншеи, давили пушки, пулеметные гнезда, расстреливая бегущих солдат противника.

Но стремительный рывок батальону, опередившему на своем участке другие подразделения, обошелся дорого. Чистяков не видел, сколько подбитых танков осталось позади, но близ траншей дымила «тридцатьчетверка» и горели два легких Т-70.

Еще одна «тридцатьчетверка» подорвалась на мине. Экипаж оказался в ловушке. Оставлять машину танкисты не имели права, так как было исправно вооружение. Но застрявшая в сотне метров от траншеи машина, с разбитым ведущим колесом и оборванной гусеницей, была обречена.

«Тридцатьчетверка», вращая башней, непрерывно стреляла из пушки и обоих пулеметов. Соседние машины пытались помочь, разнесли прямым попаданием 75-миллиметровку, отгоняли пулеметными очередями гранатометчиков.

Огнеметный танк выпустил хлопками два заряда горящей смеси. Повернул башню, чтобы добавить, но взрыв вражеского снаряда встряхнул его, а следующее попадание превратило машину с ее объемистым резервуаром огнесмеси в пылающий клубок.

Одновременно стали взрываться снаряды (огнеметный танк имел и пушку), разламывая корпус, сковырнул набок башню. Один из снарядов, описав дугу, ударил в борт самоходки Чистякова. Взорвался, но броню не пробил, лишь снова встряхнул машину.

Механик обреченной «тридцатьчетверки» под прикрытием огненной завесы и взрывающихся снарядов дал полный газ. Юзом, вращаясь вокруг собственного корпуса, преодолел несколько метров и завалился в глубокую воронку. Машина опрокинулась набок, из люков с трудом выбирались танкисты.

Самоходка Чистякова перевалила через траншею. Впереди торчал приземистый дот.

– Дави! – кричал Коля Серов.

– Гусеницы порвем! – еще громче выкрикивал снизу Тимофей Лученок.

– Гусеницы… твою мать. Сейчас нас самих порвут.

Дот торчал из земли на метр с небольшим, а нижний угол склонения гаубицы был всего минус два градуса. Мертвая зона. И все же Чистяков, оттолкнув наводчика, выстрелил.

Снаряд прошел над плоской крышей дота, но струя пламени из ствола тяжелой гаубицы хлестнула, как из огнемета. Пучок огня на излете обдал жаром амбразуру, из которой торчала легкая «пятидесятимиллиметровка».

Артиллеристов, видимо, припекло. Пальнули они наугад, но дот следовало добить. Мелкая противотанковая пушка, слабоватая против тяжелых танков и самоходок, комплектовалась усиленными бронебойными снарядами, с приварными разрывными головками.

Эти небольшие снаряды, размером со школьный пенал, пробивая броню, давали при взрыве огромную температуру, мгновенно воспламеняющую солярку и все, что могло гореть. Но в ста шагах разворачивала «гадючий» набалдашник «семидесятипятка», которая была еще более опасной.

Экипаж действовал слаженно – двойная опасность подгоняла людей. Лученок, дав полный газ, проскочил мимо дота и продолжал гнать, стремясь зайти к «семидесятипятке» с фланга. Угла разворота немецким артиллеристам не хватало. Они быстро ворочали свою компактную «гадюку», готовясь с ходу всадить снаряд в русскую самоходку.

Прицелы гаубицы и тонкой змеиной головы «семидесятипятки» уже скрещивались, но за счет быстрой скорости, которую развил Лученок, у Чистякова имелись в запасе несколько секунд. Фугасный снаряд взорвался в паре метров от колеса. Взрыв перевернул, отбросил в сторону пушку, разметал расчет. Двойной щит разодрало и согнуло диковинными лепестками.

– Так их, блядей! – кричал Вася Манихин.

Когда прорывались сквозь вал заградительного огня, он в очередной раз пожалел, что судьба занесла его в эту железную коробку. Гроб на пятерых! Но они сумели уйти от тяжелых снарядов и вдребезги разнести «гадюку». Где тут еще гады прячутся? Сейчас разберемся. Он с легкостью выбросил через люк воняющую тухлым яйцом гильзу и забил новый заряд.

– Готово, командир!

Лученок развернул одним махом тяжелую машину стволом к доту, но там уже хозяйничали пехотинцы. Двое стояли наготове у задней широкой двери, спрятанной в наклонной траншее. Еще трое или четверо, по очереди, забрасывали в амбразуру гранаты, каждый раз крича: «Есть!».

Но внутрь угодили не больше двух гранат, и сразу же опустилась бронированная заслонка. Не растерялись двое, караулившие заднюю дверь. Один вскарабкался на крышу и бросил через вентиляционную трубу бутылку с горючей смесью. Из трубы вырвался сноп огня, а из открывающейся амбразуры стали быстро выскакивать артиллеристы.
Завязалась потасовка с выстрелами в упор, ударами прикладов и ножей. Артиллеристы со своими автоматами и пистолетами почти сумели пробить себе дорогу, но навалилась новая волна пехотинцев, и постреляли, добили их в считаные минуты.
Лейтенант торопил бойцов, собиравших трофеи. Когда Чистяков, пошатываясь, спрыгнул с брони, на утоптанной площадке лежали вперемешку семь-восемь трупов – и наши и немцы. Двое санитаров укладывали на волокуши тяжелораненого. Третий, кряхтя, стаскивал с трупа трофейные сапоги. Перехватив взгляд младшего лейтенанта, смутился, так как обувь у санитаров была хорошая. Имели возможность разжиться.

– Я дружку сапоги отнесу. Совсем босой ходит.

Саня молча отвернулся, и вместе с Лученком осмотрели гусеницы и тяги. На броне прибавилось несколько щербин и вмятин, но машина была на ходу. Серов, высунувшись из люка, курил, внимательно осматриваясь вокруг.

Манихин и Денисов обшарили ближние закутки траншеи, принесли автомат, ракетницу, несколько банок консервов и что-то спиртное. Предложили было перекусить, но Чистяков приказал занять всем свои места.

Прорвались на гребень высот остатки танкового батальона Швыдко, батарея СУ-152 Ивана Пантелеева, десантники и примерно с батальон пехоты. Успех обошелся дорого. В батальоне Швыдко насчитывалось с десяток машин, штук пять горели на склонах. Остальные, подбитые или не сумевшие прорваться, расползлись по укрытиям. Их нещадно добивали с флангов. Отступать танкисты не решались, знали, что пойдут под трибунал. Вот и метались, пытаясь укрыть поврежденные машины в промоинах, за редким кустарником или даже за горевшими танками.

Их выбивали одного за другим – на склоне не спрячешься. Группа, которую возглавлял командир пехотного полка, попытался прийти на выручку. Танки, «зверобои» и пехота двинулись вдоль траншеи. Пытались расширить прорыв и подавить огневые точки. Командира полка вскоре тяжело ранили, несли потери и пехота и танки.

Сумели продвинуться метров на сто пятьдесят. Раздавили две 75-миллиметровки, Пантелеев снес прямым попаданием бронеколпак, но немецкая оборона оказалась слишком прочной. Из многочисленных отсечных ходов вели огонь пулеметы, летели новые противотанковые гранаты кумулятивного действия.

Хлестнула струя из огнемета и подожгла «тридцатьчетверку». Экипаж выскочил и попал под смертельное вязкое пламя. Люди катались по земле, кричали, подпрыгивали, словно исполняли какой-то жуткий танец. Чистяков всадил заряд в гнездо огнеметчиков. Вместе с комьями земли взметнулся огненный шар, разлетались разбитые в щепки горящие бревна.

Возможно, группа продвинулась бы дальше. Убегали в глубь оборонительной полосы уцелевшие немецкие солдаты, с хрустом смяли минометный взвод, догоняя пулеметными очередями расчеты. Но, отбив наступление основных сил дивизии, немцы стянули навстречу прорвавшимся русским артиллерию, пулеметы, усилили минометный огонь.

В тылу, отделенный от гребня высот широкой низиной, торчал холм, который сразу окрестили Чертовым. По всей видимости, там готовили запасной узел обороны, виднелись траншеи, но артиллерию пока не завезли. На склоне стояли две зенитные 37-миллиметровки, а на вершине маячил танк Т-3. С холма тоже летели снаряды, не принося ощутимых потерь.

Неожиданно, перебивая частую стрельбу зениток, с Чертова холма ударил самый мощный танк вермахта Т-6 «Тигр». Видимо, его срочно перебросили сюда, и он сразу показал, на что способен.

От удара в борт дернулась «тридцатьчетверка», замедлила ход и загорелась. Механик, державший люк открытым, успел выпрыгнуть быстрее других. Стрелок-радист промедлил или был убит. В верхние люки сквозь клубы дыма протискивались командир и наводчик.

Тесная башня «тридцатьчетверки» не давала им возможности действовать быстро. Они все же выкарабкались. В горящих по пояс комбинезонах, извиваясь и крича от боли в сожженных промежностях. Скатились по броне, но повторилась обычная, хорошо знакомая любому танкисту картина.

Сдетонировали снаряды, башня подпрыгнула и, заваливаясь набок, накрыла командира, прекратив его мучения. Наводчику-башнеру придавило ноги, и он сгорал живьем, извиваясь, не в силах кричать.

Взорвался и, как факел, вспыхнул Т-70, превратившись в груду ломаного металла. Вздернулась боковина с еще вращающимися колесами – экипаж из двух человек растворился бесследно.

Пантелеев действовал быстро. Все три «зверобоя», развернувшись, открыли ответный огонь. Внезапно начало стрельбу 88-миллиметровое орудие из дота на левом фланге, которое по каким-то причинам до этого молчало, возможно, получило повреждения во время артподготовки.

Теперь убойные по своей точности снаряды «восемь-восемь» летели из амбразуры железобетонного дота и пятиметрового ствола «Тигра». Он стоял на Чертовом холме почти открыто, в неглубоком капонире, прикрытый одиннадцатью сантиметрами башенной брони наивысшей прочности.

Даже на расстоянии полутора километров эта махина выделялась не только своими размерами, но и высокой точностью наводки скорострельного орудия. Дорогостоящие громадины Т-6 выпускались в сравнительно небольших количествах, но применялись умело, на больших расстояниях и в самых важных узлах обороны.

Сейчас «Тигр» расстреливал прорвавшуюся группу русских танков и тяжелых самоходок, загоняя их в укрытия и не давая возможности расширить прорыв.

Самоходки и танки стояли практически на открытом месте. Капитан Пантелеев не успел сделать второй выстрел. Бронебойный снаряд, вылетевший из ствола «Тигра» с начальной скоростью девятьсот метров в секунду, преодолел расстояние между двумя холмами в считаные мгновения.

Удар встряхнул многотонную машину. От сотрясения заглох двигатель, людей раскидало по рубке, сбросило с сидений. Сорвались с боеукладки несколько тяжелых снарядов. Наводчик, зажав лицо ладонями, ворочался на полу. Несколько острых, как иглы, отколовшихся осколков брони вонзились ему в лицо и верхнюю часть тела.

Болванка шла точно. Но полукруглая орудийная подушка, приняла на себя энергию удара. Вмялась, но не пустила десятикилограммовую раскаленную чушку внутрь. Оставив глубокую вмятину, снаряд отрикошетил, проломил правый угол рубки и ушел прочь.

Массивный ствол гаубицы перекосило. Пантелеев, дважды горевший в танках, знал, что следующим выстрелом «Тигр» добьет неподвижную машину. Механик, успевавший обычно выскакивать первым, лежал контуженный, наводчик слепо водил одной рукой, зажимая ладонью окровавленное лицо.

Как пробка, сумел выскочить заряжающий. Капитан непростительно медлил. В голове пронеслись мысли о жене и детях – они же пропадут без него! Но он не мог оставить просто так трех других членов экипажа.

Пантелееву не очень везло в военной карьере. К тридцати двум годам всего лишь капитан, командир батареи. Коллеги по училищу (кто не погиб) командовали батальонами и даже полками, носили большие звезды и многочисленные ордена. Но все это мгновенно померкло, когда новый удар встряхнул машину, и он отчетливо услышал хруст.

Его спас младший лейтенант Чистяков. Своим выстрелом он хоть и не попал в «Тигр», но тяжелый фугас взорвался, войдя глубоко во влажный грунт, метрах в пяти перед немецким танком. Комья мокрой земли, дым, известняк, искрошенный в пыль, поднялись фонтаном, нарушив прицел 88-миллиметровки.

Выпущенный сквозь завесу, бронебойный снаряд разорвал правую гусеницу самоходки и срезал, как зубилом, два верхних катка. Эти выигранные секунды дали возможность вылезти Пантелееву и вытащить наводчика. Механик-водитель и радист были обречены.

Третий удар оказался точным. Снаряд пробил броню в основании рубки, сдетонировали снаряды, и мощный взрыв выбил крышу рубки, искорежил, разломил боковые плиты. Пламя рвалось вверх, сжигая машину и тела двух самоходчиков.

Выстрел из дота пробил моторное отделение «тридцатьчетверки», которая тоже мгновенно вспыхнула. Этому танку повезло, три человека успели выскочить. Майор Швыдко, глядя, как гигантским костром горят самоходка и танк, понял, что его спасет только быстрота. Пиная механика в плечо, он кричал:

– Вон в ту яму! Живее, мать твою…

Тыловой, северно-западный склон высоты был изрыт всевозможными капонирами и траншеями. Здесь укрывались грузовики, подвозившие боеприпасы, находились временные склады, блиндажи, минометные позиции.

Укрытие Швыдко уже выбрал – капонир для грузовиков и тягачей. Техника убралась отсюда еще в начале боя, остался лишь итальянский тягач «фиат» с краном-стрелой. Майор не осмелился стрелять в него, казалось, любая вспышка притянет к себе вражеский снаряд. Механик с маху, умело протаранил итальянца (чего он тут со своим пулеметом прячется!) и застыл как вкопанный.
Майор, запоздало крикнув «стой», выскочил из башни. Капонир был хорош как укрытие от русских снарядов, но для защиты от огня с высокого Чертова холма, был слабоват. Башня находилась всего в полуметре от края ямы плюс еще небольшой бруствер.
Оставшиеся самоходки и танки из прорвавшейся группы вели себя по-разному. Командир танковой роты Сенченко с тоской ожидал снаряда, который разнесет его в клочья. Понимая, что выиграть поединок нет ни одного шанса, гнал вместе с двумя другими «тридцатьчетверками» вслед за комбатом.

Они вышли из зоны поражения бетонного дота. Но экипаж «Тигра» решил отвлечься от русских самоходок и точным выстрелом вложил снаряд в одну из «тридцатьчетверок». Снаряд угодил под башню, сорвал ее с погона и мгновенно воспламенил пропитанные соляркой и маслом внутренности.

Горящий танк с перекошенной башней и погибшим экипажем, но с работающим двигателем продолжал катиться по склону прямиком в капонир. Механик застывшей рукой удерживал курс. Там машине предстояло взорваться, смять остальные три танка и накрыть их горящей соляркой, которая выплеснется при взрыве.

– Мама, – успел прошептать далеко не робкий старший лейтенант Сенченко, оглядываясь из люка на катившуюся по пятам смерть.

За храбрость в боях Петр Сенченко был назначен командиром танковой роты в двадцать четыре года и оставался по существу мальчишкой. Он понимал, что выскочить из ловушки не успеет, и перед глазами пронеслась вся его недолгая жизнь.

Неизвестно, о чем думали в эти секунды остальные танкисты, но майор Швыдко первый раз в жизни проявил невиданный до этого героизм. Возможно, сыграла свою роль и выпитая водка. Он бежал навстречу горевшей «тридцатьчетверке» и отдавал команды, размахивая трофейным «парабеллумом»:

– Стоять! Я вам приказываю!

Наконец сообразил, что отдавать приказы мертвому экипажу бесполезно. Кинулся по откосу капонира вверх, затем метнулся в сторону от приближающегося огненного клубка и полез на стену. Сорвался и, скатившись вниз, застонал, не в силах выдавить из пересохшего горла какие-то слова, может, попросить помощи у Бога. Ведь помогает он иногда и членам партии, и великим грешникам.

– Господи! – наконец прорвался наполненный ужасом крик.

И этот вопль словно остановил приближавшийся огненный шар. В механизме танка что-то заскрежетало, заклинило шестеренки, колеса, и мощный взрыв взметнулся шагах в семидесяти от стоявшего на четвереньках майора. Его обдало жаром, опрокинуло взрывной волной.

Сверху летели гнутые железяки, разодранные орудийные гильзы, куски горевшей человеческой плоти и дымящееся, разорванное в клочья тряпье. Рядом шлепнулась оторванная нога в тлеющем сапоге, откуда торчала острая половинка кости.

Осколки пощадили майора, но на ноги свалилось горевшее сиденье. Оглушенный взрывом, Швыдко замешкался. Раскаленные пружины прорвали ткань комбинезона, вонзились в икры. Когда Швыдко, корчась от боли, сорвал и отбросил сиденье, промасленный комбинезон уже горел, раздирая невыносимой болью все тело.

Комбинезон сорвали и потушили подоспевшие танкисты, облили ноги водой из термоса и сунули фляжку с водкой, чтобы спасти комбата от болевого шока.
За два года войны орденоносец Швыдко не был ни разу ранен или обожжен, и только сейчас понял, какие муки испытывают танкисты.
«Зверобой» младшего лейтенанта Чистякова вел бой, оправдывая грозное имя своей машины и самый мощный калибр в бронетанковых войсках. Самоходка капитана Пантелеева превратилась в горящую груду, но краем глаза Саня заметил, что комбат и кто-то из экипажа успели выскочить.

Манихин уже загнал в казенник очередной снаряд, а Лученок, опережая вражеский снаряд, сделал прыжок, выжимая все что можно из шестисотсильного двигателя, взвывшего от перегрузки. Болванка пронзила пустоту, опоздав на мгновения, но через шесть-семь секунд последует новый выстрел.

Чистяков собирался вести огонь лично, но оглушенный, уступил место Коле Серову. Старший сержант был опытным наводчиком, однако расстояние для точного выстрела гаубицы было великовато. Взрыв ударил рядом с «Тигром» и хлестнул по броне веером раскаленных осколков. Гильза вылетела в открытый люк, и Коля Серов, забыв в горячке боя все страхи, орал:

– Бог троицу любит!

– Он дураков не любит! – еще громче выкрикнул Лученок и рванул на скорости к ближайшему убежищу – минометному окопу.

Механик был раздражен, что их слишком смелый командир затеял дуэль с «Тигром», прицельность которого была гораздо выше. В душе он понимал, что их тяжелыми фугасами Чистяков не дает немцу добивать «тридцатьчетверки» или вести огонь осколочными снарядами по пехоте. Но своя жизнь тоже кое-чего стоит…

Лученок мастерски втиснул самоходку в узковатый окоп. Наконец-то они ушли из-под черного зрачка дальнобойного орудия Т-6 с его первоклассной оптикой. Но на спуске младший лейтенант надавил, скорее даже ударил подошвами сапог в плечи самолюбивого механика. Со злостью крикнул:

– Стоять!

Отсюда, с пологого спуска, можно было выпустить еще один снаряд по «Тигру», и Чистяков не хотел упускать эту возможность.

– Коля, огонь!

Оправдывая доверие командира, Серов тщательно прицеливался. Эти недолгие секунды показались экипажу вечностью. Ворочался и подскуливал радист Костя Денисов, застыл, как монумент, Лученок, тихо шепча: «быстрее… ну, быстрее».

Оглушительно ахнула гаубица, и в тот же момент прилетела болванка «восемь-восемь». Она прошла вскользь, смяв боковое ребро рубки. Даже этот касательный удар встряхнул машину от гусениц до командирского люка. Досталось наводчику Серову, которого приложило головой о казенник орудия.

Лученок, уже переключивший рычаг на первую скорость, отпустил сцепление и дал газ. Сорок пять тонн смяли две минометные трубы. Гусеницы перемололи, смешали металл с телами расчета, пустыми и одной недострелянной корзиной с минами.

– Слава богу. Приеха…

Рванули сразу две мины, третья, шипя, как змея, взвилась вверх. Тимофей, не трогаясь с места, без всякого выражения определил:

– Гусеница накрылась…

Но в душе билась радостная мысль, что больше не надо лезть под снаряды, а если повезло, перебило тяги, а может, и маслопровод. Тогда ремонт и никакой войны!

Между тем часть танкистов продолжали вести безнадежный бой. Их подкрепляла ненависть к врагу, желание мстить за погибших братьев, отцов, друзей.

«Тридцатьчетверка» с разорванными, торчавшими лохмотьями подкрылками, посылала снаряд за снарядом вдоль линии траншеи. У наводчика была твердая рука, и снаряды шли точно, разметав притаившуюся «семидесятипятку», расчет крупнокалиберного пулемета, что-то еще, полыхнувшее горящими обломками.

«Тигр» получил последний снаряд от экипажа Чистякова под брюхо. Торопясь утащить в капонир поврежденную тушу с перебитыми звеньями гусениц и лопнувшим колесом, он все же успел всадить снаряд в борт смелой «тридцатьчетверки». Она взорвалась сразу, и смерть экипажа была неосязаемой и легкой.

Еще один Т-34, укрывшись в низине, долбил боковую стенку пушечного дота. Десяток снарядов выщербили воронку глубиной сантиметров сорок, пустили паутину трещин по серой шероховатой поверхности. Но калибр «семьдесят шесть» был недостаточно силен для железобетонной глыбы, а металлические ворота и амбразура находились вне досягаемости танка.

Упорство восемнадцатилетнего командира «тридцатьчетверки», который пытался попасть в узкие пулеметные щели, прервал снаряд 50-миллиметровой пушки, пробивший башенную броню и тело лейтенанта.

Даже Т-70, с его слабой «сорокапяткой» и тонкой броней, удачно вложил несколько снарядов. Разбил пулеметный дзот, наблюдательный пункт, заставил попятиться немецкую штурмовую группу, пытавшуюся перейти в контратаку.

Вокруг небольшого танка все чаще взрывались мины. Снаряды нащупывали цель, и старшина, командир Т-70, благоразумно увел машину в укрытие. Свернув цигарку, он глубоко затянулся раз-другой и подмигнул молодому помощнику:

– И мы кое на что годимся. Доставай консервы, да и по сто граммов принять можно.
Бой угасал. Силы с обеих сторон были истощены. На правом фланге продолжалась редкая стрельба, но их участок пока оставили в покое. Надолго ли?
Иван Васильевич Пантелеев, передав раненых санитарам, осматривал вместе с командиром пехотного батальона окрестности. Склоны высот были усеяны телами погибших. Даже при беглом взгляде угадывалось, что здесь полегли не менее пятисот – семисот красноармейцев.

Второй танковый батальон накрылся почти полностью. Неподвижно застывшие машины, догоравшие или поврежденные, добивали огнем с высот. Среди «тридцатьчетверок» и Т-70 Пантелеев разглядел горевшую самоходку из второй батареи. Значит, там осталась всего одна машина.

«Зверобой» командира второй батареи прорвался сквозь спираль Бруно, подмял ряды колючей проволоки и был расстрелян в упор в ста шагах от вражеских траншей. Возле него догорали две «тридцатьчетверки». Танкистов и самоходчиков, которые успели выскочить и пытались спастись, добили из пулемета. Они лежали вокруг своих машин, на некоторых дымились сгоревшие комбинезоны.

На участке наступления, который поддерживал своей тяжелой батареей капитан Пантелеев, тоже лежали десятки погибших красноармейцев, дымили подбитые танки и две самоходки СУ-122.

Эти две машины огнем гаубиц помогли осуществить прорыв, но сравнительно слабая броня, всего 45-миллиметров, не спасла их от противотанковых пушек. Теперь приземистые «сушки» догорали среди разорванной колючей проволоки.

– Любой ценой, – с горькой усмешкой повторил Пантелеев любимую фразу замполита полка.

И ничего, кроме слов. Ни авиации, ни хорошей артиллерийской поддержки во время атаки, ни толкового руководства. Даже разминировать подходы как следует не сумели. Два танка на минах подорвались. Пехотный комбат, Никита Коньков, щуплый, взъерошенный, с блестящими, недавно приколотыми капитанскими звездочками на погонах, шевелил по-детски пухлыми губами.

– Что творят… вы гляньте.

Из уцелевших дотов и пулеметных гнезд на правом фланге, куда они не сумели пробиться, стучали пулеметные очереди, одиночные выстрелы. Добивали раненых, пытавшихся уползти или спрятаться в воронках. Звенели, набирая высоту, мины, доставая людей в укрытиях.

Одиноко стоявшую «полковушку» с коротким стволом (все, что осталось от батареи) перекосило взрывом, подбросило мертвое тело. Чадившая неподалеку «тридцатьчетверка» вдруг оглушительно рванула. Башню сбросило на землю, изнутри выбилось наконец-то набравшее полную силу пламя.
Обгоревший танкист, долгое время лежавший без сознания, пришел от полыхнувшего жара в себя. Попытался отползти, но сил хватило сдвинуть тело всего на метр. Через минуту на нем задымили остатки комбинезона, тело разогнулось, скрючилось вновь и загорелось вместе с машиной.

Глава 7. «Зверобои» против «Тигров»

Огромной ценой удалось захватить участок немецких укреплений на гребне высот шириной по флангу с полкилометра. Командование закрепившимися там подразделениями взял на себя Пантелеев. Другие кандидатуры, несмотря на более высокие должности, отпадали.

Двадцатипятилетний командир пехотного батальона Никита Коньков еще недавно был ротным, а новую должность и капитанские звездочки получил дня три назад.

Майор Швыдко, старший по званию, лежал с перевязанными ногами возле трех своих танков в капонире, где ранее прятались немецкие артиллерийские тягачи. Когда за ним послали нарочного, он вяло отмахнулся:

– Давайте пока без меня. Ноги обожгло, сил нет. Отлежаться надо.

Но Пантелеев нуждался сейчас в танковом командире и пришел к Швыдко сам. Санинструктор в ответ на вопрос Пантелеева пробубнил что-то невнятное. Товарищ майор получил ожоги, кое-где лопнула кожа, и вообще…

– Что «вообще»? – глядя в багровое от выпитой водки лицо командира танкового батальона, спросил Пантелеев. – Ты двигаться в состоянии?

– Возьми Сенченко. Он разберется, – пробормотал Швыдко и прикрыл веки.

Следовало немедленно создать укрепленную зону, подсчитать имевшиеся силы, количество людей, техники, боеприпасов. Группа была отрезана от основных сил, а от начальства приходили по рации противоречивые указания.

Непосредственный начальник Пантелеева, командир самоходно-артиллерийского полка Реутов, выслушав по рации короткий доклад, приказал занять оборону и держаться до темноты, пока не подойдут дополнительные силы. Возможно, на данный момент это было самое разумное решение.

У командира танковой бригады было свое мнение. Он тщетно искал майора Швыдко, требовал создать ударный кулак и расширять во что бы то ни стало захваченные позиции. Сенченко, не зная, как реагировать, позвал Пантелеева. Не дослушав невнятные выкрики, в которых звучали знакомые команды вроде: «любой ценой… стремительно… не щадя жизней», вернул трубку радисту и выразительно глянул на него.

– Рация, кажется, из строя вышла.

Парень понятливо кивнул головой. Ранее капитан Пантелеев тщетно просил помочь ему авиацией, пытался выяснить, какие действия планируются в ближайшие часы, но внятного ответа не получил, а пустые выкрики лишь мешали.

В течение часа подсчитали имевшиеся в наличии силы. Сборный пехотный батальон, вернее, остатки стрелкового полка, насчитывал три с половиной сотни бойцов и командиров.

В батальоне Швыдко осталось шесть «тридцатьчетверок» и один легкий Т-70, метко гвоздивший по немецким пулеметным точкам. Почти все танки получили повреждения, а экипажи – контузии. «Тридцатьчетверка», где погиб от подкалиберного снаряда молодой лейтенант, спешно приводилась в порядок. Снарядов осталось штук по тридцать-сорок на орудие, в основном бронебойные болванки. Осколочно-фугасные активно расходовали во время атаки.

Самоходка Чистякова застряла в минометном окопе. Взорвавшиеся мины надорвали гусеницу. Там тоже шел срочный ремонт. Расширили лопатами стенки окопа, убрали трупы немецких минометчиков и, заменив поврежденное звено, натягивали гусеничную ленту.

Объявилась самоходка Паши Рогожкина. Она никуда не пропадала. Младший лейтенант худо-бедно дошел до цели. Но когда на вершине холма танки начали один за другим взрываться и гореть от попаданий снарядов «Тигра» и пушечного дота, он фактически уклонился от боя. Загнал самоходку в орудийный капонир и уже не показывался оттуда.

Его пытался привести в себя наводчик Роман Дудник. Младший лейтенант Рогожкин, как пришибленный, смотрел на пылавшую факелом «тридцатьчетверку», тела танкистов, горевших, как сухие поленья, в луже солярки, и повторял:

– Стоять на месте… ждать команды.

Команды он не дождался, так как рация вышла из строя. Механик и заряжающий молчали, лезть снова в пекло им тоже не хотелось. Тем более лейтенант приказал ждать чьих-то команд.

Пантелеев пришел в ярость. Его обычная сдержанность, к которой он привык, работая в военном училище, слетела, как шелуха. Затрещина свалила командира машины на землю. Рука комбата потянулась к кобуре, он вытащил потертый от времени ТТ, служивший ему с начала войны.

– Не надо, командир.

– Трус поганый! Тебе Родина лучшую машину доверила! Ее не зря «зверобоем» назвали. Всяких «Тигров» и прочих хищников уничтожать. А ты как себя повел? «Тридцатьчетверки» до последнего бой вели, хотя их пушками ни «Тигр», ни дот не возьмешь. Гибли, заживо горели, но сражались. Сдать оружие!

Паша достал из кармана комбинезона наган. Пантелеев вырвал его из рук, палец лег на спусковой крючок. Курок взводить не надо, только нажать на спуск. Это был самый напряженный момент. Жизнь струсившего командира машины Паши Рогожкина висела на волоске. Подскочивший Саня Чистяков вместе с Дудником перехватили руки капитана – в обеих было оружие: пистолет и наган.

– Под трибунал, немедленно! Трусы в полку Резерва Верховного Главнокомандования. Такому не бывать.

Рогожкина, бледного, как мел, куда-то увели. Пантелеев немного пришел в себя, успокоился. Командиром самоходки назначил Романа Дудника.

– Справишься?

– Так точно.

– Наводчика я тебе дам. Резерв из экипажей подбитых машин имеется.

– Стрелять я сам буду, но наводчик пригодится.

– Цепляй старшинские лычки. «Зверобоями» по штату офицеры командуют. Но это не в моей власти. Старшина будет командиром.

Все это происходило под начавшимся минометным обстрелом. Немецкая оборона пришла в себя, и на отвоеванный русскими участок, считай, плацдарм, сыпались мины, снаряды легких пушек (тяжелые скоро тоже подвезут), пулеметные очереди.

Траншеи с отсечными ходами, блиндажи, щели для укрытий – все это облегчало оборону. Осмотрели пулеметный дот и бронеколпак, доставшиеся почти неповрежденными.

– Пойдут как огневые точки, – одобрил молодой комбат Никита Коньков. – Стрелять из дверей будем.

В качестве трофеев достались два миномета с большим запасом мин, автоматы, винтовки, ящики с ручными и противотанковыми гранатами. Принесли и установили в доте пулемет МГ-34. Еще один был без затвора (успели вытащить фрицы!), но к нему отыскали запасной.

В блиндажах сохранился запас консервов. Шнапс, ром расхватали. Многие пехотинцы уже ходили, покачиваясь, но Коньков оказался мужиком с характером. Часть бутылок побил, одного бойца, напившегося сверх меры, посадил в яму-укрытие, где уже маялся Паша Рогожкин и арестованный самострел.

– Отведите меня к капитану, – просил Рогожкин. На щеках его виднелись следы от слез.

– Зачем? – плюнул на него сверху часовой. – Нам ссыкуны не нужны. Сиди и не тявкай.

Самой большой и тягостной проблемой стали раненые. Легкие остались на своих местах, но в двух обширных блиндажах и под навесами возле них лежали сто двадцать тяжелораненых, обгоревших, контуженых бойцов. Медицинскую помощь оказывали единственный уцелевший санинструктор и несколько санитаров.

Бинтов, йода, спирта для промывания ран хватало, все это оказалось в достатке в немецких блиндажах. Но этого было мало. Обгоревшие танкисты страдали больше всего. Сожженные легкие и гортани прерывали дыхание, и прежде чем умереть, человек долго и мучительно задыхался, пытаясь втянуть хоть глоток воздуха.

Вплавившиеся в тело комбинезоны и белье боялись трогать, они отрывались вместе с клочьями мяса и кожи. Единственным облегчением для них оставался разбавленный спирт или трофейный ром, который вливали в спекшиеся рты. Люди хотя бы ненадолго засыпали.

Красноармейцы с осколочными ранениями (их было большинство) умирали один за другим. Куски металла застревали в грудных клетках и брюшной полости, у некоторых были оторваны руки, ноги. Попавшие под огонь скорострельных пулеметов тоже нуждались в срочной хирургической помощи. Многие получили по несколько пулевых ранений и медленно умирали.

Командование в ответ на запрос Пантелеева обещало эвакуировать раненых с наступлением темноты.

– Все понял? – спросил он санинструктора.

– Куда уж понятнее. До ночи половина не доживут.

Кроме постоянного обстрела с немецких позиций, оставался, как прыщ, тяжелый бетонный дот на левом фланге. Из орудия он мог вести огонь лишь в сторону наступавших войск, но две узкие щели-амбразуры хлестали пулеметными очередями вдоль траншей, не давая высунуться.

Кроме того, существовала опасность, что орудийный дот не даст ночью пробиться подкреплению и вывезти раненых. Время от времени выползал на гребень Чертова холма знакомый уже «Тигр», его угадывали по характерной камуфляжной раскраске. Сделав один-два выстрела по заранее присмотренной цели, тут же исчезал.

Оптика у фрицев была первоклассная, а экипажи хорошо обучены. Фугасный снаряд снес бруствер с капонира, где укрывалась одна из «тридцатьчетверок». Когда осело облако пыли, второй снаряд ударил в едва видневшуюся верхушку башни.

Командир машины и заряжающий погибли, механик и стрелок-радист сумели выбраться. Танк не загорелся, но башню перекосило и сорвало с погона. В лучшем случае «тридцатьчетверка» могла действовать как тягач.

Еще один точный снаряд влетел в заднюю дверь бронеколпака, которая служила амбразурой. Взрыв буквально размазал расчет по стенкам и выбросил наружу пулемет, из которого бойцы вели огонь по немецким позициям. Этот Т-6 чуть не добрался до майора Швыдко и трех его танков, укрытых в обширном капонире вместе со смятым итальянским тягачом.

Два снаряда так же точно снесли бруствер. Третий фугас взорвался на краю ямы, завалив землей тягач. Еще пара-тройка выстрелов, и сквозь обрушенные края экипаж Т-6 увидит три спрятавшихся танка.

Пантелеев приказал новому командиру самоходки Роману Дуднику взять под прицел слишком активный «Тигр».

– Снарядов маловато, – почесал затылок старшина. – Но постараемся.

– Да уж постарайся, – едко влез в разговор Швыдко, которому глубокий капонир уже не казался надежным убежищем, и он перебрался в командирский блиндаж.

Не обращая внимания на майора, отхлебывающего из бутылки сладковатое французское вино, Пантелеев посоветовался с командиром стрелкового батальона Никитой Коньковым:

– У нас два трофейных и два наших миномета. Боезапаса хватает, особенно немецких мин. Глянь, там зажигательные есть?

– Должны быть.

– Пока ищешь, срочно подбери хорошего минометчика и бей по «Тигру».

– Дробью по слону, – хмыкнул Швыдко, допив бутылку и нашаривая в ящике следующую. – Компот какой-то. Покрепче ничего нет?

По-прежнему не реагируя на майора Швыдко, Пантелеев объяснял Конькову:

– «Тигр» мы трехкилограммовыми минами, конечно, не возьмем. Но хороший стрелок нервы им попортит. Если врежет удачно под гусеницы, отобьет охоту высовываться. У нашей самоходки гусеницы не слабее, а Чистякову эти же мины звенья перебили. Час уже возятся. Насчет зажигательных мин доложи отдельно. Все, иди.

Лишь после этого повернулся к майору-орденоносцу, зубами выкручивающему пробку из черной бутылки с ликером.

– Двадцать четыре градуса. Это уже кое-что. Я пару штук с собой…

– Поставь бутылку на место, – холодно оборвал его Пантелеев. – Ходить ты уже можешь, значит – в строю. Проверь состояние своих танков, количество снарядов, горючего. Через полчаса доложишь.

– Ты что, мне командир?

– В настоящее время – да.

– Не терпится в больших начальниках походить. Забыл, что я старше тебя по званию и должности?
– Нет, не забыл. Будешь без толку шляться и хлебать трофейное пойло, отправлю в компанию к трусу Рогожкину и самострелу, которые под охраной сидят. А на твое место назначу Петра Сенченко. Врубился?
– Много на себя берешь.

– Мне с тобой спорить некогда. У танкистов должен быть командир. Сдать оружие!

Последние слова Пантелеев прокричал с такой злостью, что вскочил его ординарец и протянул руку, требуя у Швыдко сдать пистолет.

– Есть проверить состояние машин и запас снарядов, – козырнул Швыдко, сообразив, что пререкаться дальше опасно.

– И зайди по дороге, проведай своих раненых. Некоторые умирают. Или тебе на все уже наплевать? – Швыдко молча сопел, а Пантелеев, кивнув на ящики с бутылками, приказал: – Захвати несколько штук, угости раненых. Вон, в сумку противогазную сложи.

Вернулся капитан Коньков, сообщил, что два миномета открыли огонь по «Тигру». Боеприпасы в основном осколочно-фугасные. Зажигательных всего десятка два, есть дымовые и много осветительных мин с парашютами.

– А еще отдельно в ящиках «шпрингены» нашли. Самые вредные для пехоты мины. Ударяются, подскакивают и в воздухе взрываются. У меня однажды этими сволочными штуками половину взвода выбило, и сам я пяток осколков словил.

– Никита, давай перекусим, – перебивая его, устало проговорил Пантелеев. – Забудем хоть на пяток минут про эти «шпрингены», пушки, пулеметы…

Выпили немного рома, ординарец подогрел консервы, нарезал хлеба. Капитан жевал, прикрыв глаза, и казалось, дремал.

– Может, поспите, товарищ…

– Давай на «ты», – вскинулся Пантелеев. – Ты же у меня заместитель. И парень, видно по всему, простой. Из деревенских?

– Нет, – почти виновато отозвался капитан. – Мы в Ростове жили. Отец – врач, а мама в роддоме работает.

– Живы родители?

– Живы, хотя натерпелись в оккупации. Дом разбомбили, вообще полгорода с землей сровняли. У меня и старший брат тоже врач, военный хирург на Северо-Западном фронте.

– А ты чего же семейную традицию не продолжил?

– Как-то не тянуло, – пожал плечами Никита. – Меня из политехнического в армию в сороковом забрали. Тогда всех студентов призывали, а я уже два курса закончил. На инженера-гидротехника учился, а попал в пехотное училище.

– Я из села, – сказал Пантелеев. – Двести верст от Саратова. Глушь степная, в школу за восемь верст ходил. А речка возле деревни Дворянкой называется, так нас «дворянами» в округе дразнили. Хотя беднота беспросветная: то засуха, то зима без снега, озимые вымерзают. Коровы да овцы выручали, трава в степи хорошая.

Пантелеев снова замолчал. На разговоры не тянуло, хотелось просто подремать, но в голову невольно лезли мысли о прошлой жизни. После семилетки работал в колхозе. Отслужив срочную, поступил в военное училище. С первой семьей не получилось. Пока мотался по гарнизонам, молодая жена ушла к другому.

Снова женился перед войной. Родители в своем селе невесту нашли – хватит, мол, городских! Дочь и сын родились. Жена пишет часто, вроде неплохо у них сложилось, но два с половиной года уже не виделись. От младшего брата давно писем нет, еще одного брата не сегодня завтра призовут, а войне конца и края не видать.

Пришел Чистяков. С повязкой, торчавшей из-под танкошлема, и перебинтованной ладонью. Доложил, что ремонт самоходки закончили. В наличии четырнадцать снарядов.

– Садись, пожуй.

– Да я с ребятами перекусил.

Неподалеку грохнул выстрел шестидюймовки. Стрелял наверняка Дудник. Выбрались наружу глянуть. «Тигр», переменив позицию, выпустил два снаряда в машину Дудника. Один прошел совсем близко, а от второго механик сумел уклониться и загнал самоходку в укрытие. Вслед полетел третий снаряд, врезался в землю, завалив рубку комьями земли.

Минометы посылали в сторону «Тигра» одну мину за другой. Расстояние рассеивало их, но некоторые рвались в трех-пяти метрах от громоздкого танка. Делая вид, что ему наплевать на маломощные «самовары», немец всадил фугасный снаряд в капонир, где стояли три танка батальона Швыдко.

Взрыв обрушил очередной кусок бруствера. Т-6 неторопливо отполз за гребень – мины его нервировали. Кроме «Тигра» добавлял проблем дот. Пули 15-миллиметрового пулемета убили лейтенанта, командира взвода, и двух бойцов. Второй пулемет МГ-42, обычного калибра, но более скорострельный, не давал поднять головы, простегивая траншею вдоль и поперек.

– Надо заканчивать с дотом, – сказал Пантелеев.

Стали совещаться. Пришел Швыдко, доложил состояние своих танков и, сопя, уселся подальше от Пантелеева.

– «Зверобои» использовать пока не будем, они нам пригодятся для другого дела. До темноты надо будет взять Чертов холм, с которого ведет огонь «Тигр». С него отлично просматриваются наши позиции.

– Непонятно получается, – покачал головой пехотный комбат Коньков. – Мы кусок немецких позиций едва удерживаем и еще собираемся лезть глубже.

– Сейчас половина третьего, – поглядел на часы Пантелеев. – Пока там кроме «Тигра» один Т-3 прячется да две мелкие зенитки на склоне. Фрицы от нашего наступления еще не очухались, но в ближайшие часы подтянут туда артиллерию. Прямой наводкой до ночи нас раздолбят, в ямы загонят и хорошей атакой прикончат. Так что сидеть и с моря погоды ждать нельзя.

– Так что делать? Дот взрывать или Чертов холм атаковать?

– Одновременно. Склоны после дождя просохли, низина песчаная. Начнем с дота. Если выкатят пушку, то в спину наши машины расстреляют.

– Рискуешь, Иван Васильевич.

– Знаю, только другого выхода нет.

– Пожалуй, так оно и есть, – согласился Коньков, а Чистяков молча кивнул, поддерживая своего комбата.

– Атакуем двумя самоходками и пятью танками. Роту десанта с собою возьмем. Ты, Никита, останешься здесь за главного. У тебя минометы, боеприпасов тоже хватает. Оставлю тебе Т-70. Танк хоть и слабенький, зато экипаж боевой.

– Ребята трофейную пушку-«пятидесятку» ремонтируют, – сообщил комбат. – Станины повреждены, и колесо отбито, но огонь вести можно. Снарядов к ней штук сто пятьдесят имеется.

– Ну вот, ты теперь до зубов вооружен. Ставите из минометов дымовую завесу. Под ее прикрытием приближаетесь к доту и палите его из огнемета.

– Взрывчатка еще у саперов имеется. Килограммов сорок.

– Организуешь группу и начинайте срочно действовать. Хороший помощник у тебя есть?

– Саперный старшина. Парень опытный, и люди у него проверенные.

– Возьмете наших штрафников – младшего лейтенанта Рогожкина и самострела. Нагрузите на них часть взрывчатки, пусть искупают вину. Швыдко, иди к своим, готовьтесь к атаке на Чертов холм. Машины поведу лично.

Майор с трудом скрывал ненависть, глядя на Пантелеева. Полководцем себя вообразил. Распоряжается, как генерал. Какая там еще атака, дай бог здесь до ночи усидеть! Однако спорить открыто боялся.

– Рискованная затея, – стараясь придать голосу рассудительность и ничего большего, проговорил Швыдко. – Пока с холма спустимся, через низину перемахнем, а она еще сырая…

– Там песок, проскочим, – перебил его Пантелеев.

– Пока перелезем на малом ходу, – торопился привести свои аргументы Швыдко, – да на холм вползем, перещелкают нас, как клопов на стене.

Майор выглядел жалко. Командир танкового батальона, одна из кандидатур на должность танкового полка. И вдруг его отодвинул в сторону какой-то капитан с двумя самоходками. Решает все сам да еще после обвинит в трусости.

А Пантелеев тем временем вспоминал имя-отчество комбата. Дружба с самого начала не сложилась, обращались друг к другу по фамилиям или званиям. Хотелось сказать Швыдко что-то по-человечески теплое. Никудышный из майора комбат: трусоватый, без инициативы, не умеющий и не желающий глядеть вперед.

Он и сейчас думает, что командир «зверобоев» задумал авантюру, желая показать свое «я», заработать рискованной атакой авторитет, звание или более высокую должность. До Швыдко никак не дойдет, что если Чертов холм останется еще на несколько часов в руках немцев, то артиллерия с его вершины перебьет всю прорвавшуюся немалую группу. Эта гора – сейчас главная опасность.

Наконец Пантелеев вспомнил имя-отчество Швыдко и как можно мягче посоветовал:

– Юрий Никифорович, не теряйте времени. Берите на броню десант, миномет и будьте готовы выступать через четверть часа. Мы с Чистяковым двигаемся вместе с вами.

Но изменившийся тон самозваного командира сработал не в ту сторону.

– Угробить всех нас решили! К званиям, орденам рветесь. Ну что же, Бог тебе судья, Пантелеев. Ответишь за все.
– Отвечу, – мгновенно окрысился капитан. – Кому-то надо решать и отвечать. Идите, Швыдко! У вас четверть часа. Выступаем без ракет и других сигналов. По моей команде.
Бетонная глыба дота сковывала на занятых позициях любое движение. Не было возможности даже собрать и посадить на машины десант. Поэтому Коньков и командир саперного взвода сразу приступили к выполнению приказа.

Легкий танк Т-70 из своей «сорокапятки» сделал несколько выстрелов. В узкие пулеметные амбразуры, конечно, не попал, но вложил бронебойные снаряды довольно точно. Удары летящих со скоростью 800 метров в секунду болванок били, как молотком, высекая искры, мелкое крошево. Один снаряд ударил в край амбразуры, расчет тяжелого пулемета невольно отшатнулся.

Мощности снаряда, весившего всего два килограмма, хватило лишь отколоть кусок бетона размером с детский кулак и отскочить сплющенным комком. Но минометы, сыпавшие градом дымовые мины, заставили командира гарнизона, артиллерийского лейтенанта, встревоженно взобраться наверх и вглядеться сквозь перископ в бегущих мелкими группами русских.

Он приказал поднять на крышу запасной МГ-42, и, несмотря на дымовую завесу, открыть отсечный огонь. Желтые, зеленые трассы прошивали клубы дыма, иногда находили цель и валили на землю наступающих.

Но русские приближались. Некоторые с тяжелыми заплечными мешками – значит, саперы. Лейтенант также разглядел огнемет и приказал открыть настильный огонь из всех трех пулеметов. Хорошо обученный гарнизон дота выбивал наступающих одного за другим, даже в густом дыму завесы.

Но старшина-сапер, несмотря на потери, приближался под прикрытием пулеметного и артиллерийского огня легкого танка Т-70. Вел огонь «максим» и несколько «дегтяревых». Пули влетали в амбразуры, появились убитые и тяжелораненые в пулеметных расчетах.

Одновременно немецкий лейтенант разглядел, как с холма быстро спускаются «тридцатьчетверки» и два тяжелых самоходных орудия, которые получили название «зверобои». Куда они спешат, офицер не догадывался. Но, зайдя с тыла, вполне могли ударить в заднюю часть дота, разнести бронированные ворота.

– Выкатить пушку, – приказал он. – Всадим пяток осколочных в иванов, а затем ударим в борт их танкам.

Несмотря на тяжелый вес 88-миллиметровки (четыре с половиной тонны), расчет выкатил ее из ворот за считаные минуты. Лейтенант рассчитал все верно, орудие могло выпустить 8—10 снарядов в минуту. Не учел только упрямство и злость русских саперов, которые понимали, что дот с его мощным вооружением надо срочно уничтожить. Иначе он уничтожит остатки взвода и откроет огонь сверху вниз по танкам и самоходкам.

Здесь был лишь один исход, кто кого! МГ-42, выпуская в секунду двадцать пуль, почти пополам разрезал сапера, вырвавшегося вперед. Другой пригнулся, но пули ударили в голову, сорвали издырявленную каску вместе с верхушкой черепа.

Самострел, мужик в возрасте, не выдержав, бросился в воронку. Его выволок за шиворот старшина и ткнул пальцем в пульсирующие вспышки.

– Туда, тварь! Бегом!

Самострел с перевязанной левой рукой, которую он прострелил из трофейного пистолета, сжимал в правой руке «лимонку», которую должен был бросить в одну из узких амбразур. Чтобы попасть в цель, требовалось подбежать вплотную к доту, но это было выше его сил.

– Господи, спаси…

Страх сломил его еще утром, когда падали один за другим атакующие. Но еще страшнее казался автомат в руках старшины, смотревший в лицо. Самострел побежал дальше. Увидев, что старшины поблизости нет, швырнул гранату, как камень, забыв выдернуть кольцо, и сразу же упал на живот, стремясь уйти от раскаленных пулеметных трасс.

Сержант – минер с мешком тола за плечами, угодил под очередь 15-миллиметровых пуль, превратившись в ослепительную грохочущую вспышку. Взрывная волна оторвала самострела от земли и, приподняв, отшвырнула прочь, сломав кисть правой руки.

– Господи, услышал, – бормотал он, не ощущая боли.

Теперь самострел считал, что искупил свою вину. Теперь быстрее уйти из этой сверкающей вспышками дымной пелены. Пригибаясь, побрел прочь.

Двое саперов, подбежавших к доту, бросали в амбразуры гранаты. Разбили один, другой пулемет. Их расстрелял в упор офицер из автомата. Уцелевший пулемет продолжал выпускать длинные очереди, давая возможность своим артиллеристам развернуть пушку.

Одна из пуль ударила самострела в бедро. Он упал, попытался отползти, но обе руки не действовали. Все же он оттолкнулся одной ногой, одновременно помогая себе простреленной ладонью. Он сумел, извиваясь, как червяк, проползти метра три, когда яркий свет пробил пелену дыма. Истекая кровью, в последние минуты своей жизни, которую он тщетно пытался спасти, самострел увидел неправдоподобное, жуткое зрелище.

Откуда-то хлестали струи кипящего, не иначе, адского огня, разбегались охваченные пламенем кричащие призраки. Он не заметил бойца с огнеметом, который, расправившись с артиллеристами, взялся за 88-миллиметровку.

Тяжелая пушка горела от ствола до развернутых станин. Размытый огненными языками силуэт орудия плыл, колыхался в раскаленных струях воздуха. Затем рванул один, другой снаряд. Согнуло щит, выбило колесо, пушка завалилась набок.

Совсем рядом трещали автоматные очереди, ахнул сильный взрыв. Разбросало брызгами чье-то горящее тело.
Самострел закрыл глаза. На землю опускался конец света.
Авантюра! Пять танков и две тяжелые СУ-152 с десантом на броне катились вниз по склону. Опережая их, неслись два мотоцикла разведки. Конкретной команды, что делать, из штаба дивизии не поступало.

Комдив, хорошо послуживший полковник, ожидавший наконец-то к пятидесяти годам генеральское звание, обстановки не знал и конкретных приказов не давал. Не обладали достаточной информацией и другие командиры подразделений, действовавших совместно. Переговоры по рации мало что проясняли, авиаразведку так и не провели.

Считая себя главной ударной силой, комбриг по-прежнему искал Швыдко и настаивал на продолжении танковой атаки вдоль немецких позиций. Более осторожный командир немногочисленного полка самоходно-артиллерийских установок полковник Реутов предпочитал, чтобы прорвавшаяся группа оставалась пока на месте. Чертов холм был для них пустым звуком. Они не могли видеть опасность, исходящую от этого одиноко торчавшего кургана.

Мало кому известный в верхах командир батареи «зверобоев» капитан Пантелеев взял инициативу в свои руки. Он твердо намеревался отбить пока еще недостаточно укрепленный Чертов холм и закрепиться там. В этом он видел спасение сотен людей, которых взял под свое командование, и возможность развивать наступление дальше.

Мотоциклы разведки немного задержались в низине, переваливая через влажное песчаное русло. Знаками показали, что танки и самоходки здесь пройдут.

Но, уяснив наконец план наступавшей бронетанковой группы, немцы усилили минометный огонь по ложбине. Здесь русские танки и новые тяжелые самоходки обязательно сбавят ход.

Туда же развернулись три 75-миллиметровки и два зенитных автомата – все, что имелось поблизости и уцелело после боя. Срочно вызывали еще какие-то силы, а младший лейтенант Чистяков упорно шел бок о бок с машиной старшины Дудника, где находился капитан Пантелеев, то ли поддерживая, то ли подгоняя пять уцелевших танков комбата Швыдко.

Взрывы мин вовсю плясали в низине, поднимая фонтаны мокрого песка, ломая тальник, срывали кору и ветки с нескольких старых ветел, прижившихся издавна в когда-то тихой низине. Противотанковые пушки пока молчали, но Чистяков, высунувшийся по грудь из люка, видел, как разворачивается ближайший ствол, метрах в семистах.

Он дал команду взять еще левее, выигрывая «на переправе» через низину еще какое-то расстояние. Там скорость наверняка замедлится до 10–15 километров в час, и неизвестно, насколько быстро машины перевалят через русло ручья.

Разведка на мотоциклах, догадливые ребята, разделились. Один БМВ шел вверх по склону, второй спрятался за ветлами, намереваясь встретить танки и показать путь. Серов толкнул командира и показал налево.

– Горит дот… и пушка, кажись.

– Одной проблемой меньше.

По мотоциклу за ветлами сосредоточили огонь минометы. Второй БМВ догоняли снаряды 37-миллиметрового автомата и пулеметные трассы. Для пулеметов расстояние было великоватое, но быстрый треск зенитки обкладывал БМВ фонтанами мелких взрывов.

Разведчики резко свернули и пошли вдоль холма. Прямой путь был для них слишком опасен. Мотор с трудом тянул на крутом склоне, и они надеялись пройти на хорошей скорости зигзагами. Не получилось.

Зенитка, рассчитанная на поражение увертливых воздушных целей, поймала БМВ на вираже. Мотоцикл резко разворачивался, выбрасывая из-под колес комья земли, когда снаряд взорвался возле коляски.

Разведчики пытались быстро отсоединить исковерканную коляску со смятым колесом и продолжить путь. Наверняка они куда охотнее бросились бы убегать прочь. Но понимали, что семь бронированных машин не обойдутся без разведки.

Их накрыло сразу двумя-тремя снарядами, мелкими, весом шестьсот граммов, но этого хватило, чтобы разбить, зажечь мотоцикл. Из трех человек экипажа уцелел лишь один, сумевший отбежать и залечь среди травы.

«Тридцатьчетверки» преодолевали низину и русло каждая по-своему. Более опытные механики выбирали место и скорость сами. В некоторых пытались руководить командиры. Сенченко и его механик-водитель, мгновенно приняв совместное решение, перемахнули русло, лишь слегка снизив скорость, за ним проскочили таким же манером еще два танка. Обе самоходки с опытными механиками также миновали низину без задержек.

Швыдко и его осторожный механик-водитель двигались следом за самоходками. Последняя «тридцатьчетверка» застряла. Неожиданно обвалился кусок берега, машина забуксовала в мокром песке.

– Вперед, – теребил механика младший лейтенант, командир танка.

Вокруг рвались мины. Десантники отбежали в сторону, подхватив раненого товарища. Еще одно тело, пробитое осколками, осталось лежать в песчаном русле. К «тридцатьчетверке» уже пристрелялась противотанковая пушка, снаряд взрыл фонтан песка, второй пролетел в метре, врезавшись в обрыв.

– Не лезь! – орал механик, сталкивая с плеча сапог младшего лейтенанта, который лез не в свое дело. – Разверни лучше башню и открывай огонь.

Но взрывы мин и летящие с воем болванки словно застопорили «шестимесячного» младшего лейтенанта, не имевшего опыта. Башню развернул наводчик и открыл огонь. Тем временем механик, дав ровный и сильный газ, выполз из песчаной ловушки и перемахнул русло в другом месте.

– Вот так, лейтенант! – проговорил сержант-механик. – А ты зассал… криком ничего не решишь.

Оскорбленный командир танка хотел поставить механика на место, но очередной снаряд со звоном сорвал подкрылок, отрикошетил от земли и с воем ввинтил в небо рикошет. Младший лейтенант благоразумно промолчал и припал к башенному прицелу.

Если первую половину пути машины прошли, в общем, благополучно, но, начав подъем, они поневоле снизили скорость. Это был самый опасный участок пути. По танкам и самоходкам били сверху вниз три противотанковые пушки, и не в лоб, а в менее защищенные борта.

Сейчас, когда двигатели ревели в полную силу, а машины едва выжимали пятнадцать-двадцать километров в час, Пантелеев с тоской подумал, что, может быть, зря он затеял эту опасную атаку. Снаряды выли совсем рядом, получила попадание его самоходка, но броню не пробило.

Разрывы мин отплясывали какой-то безумный танец, окружив машины сплошным кольцом взлетающей и опадающей земли. Одна из 80-миллиметровок ударила в борт «тридцатьчетверки». Броневая защита выдержала, но экипаж ударило по мозгам крепко. Машина вильнула, пошла бестолковым полукругом, затем выровняла ход.

Снаряд врезался в моторное отделение другой «тридцатьчетверки». Сразу взвились языки огня. Экипаж выскакивал на ходу. Двое танкистов, поопытнее, отбежали и залегли в траве. Третий заметался, выбирая укрытие, и угодил под прямое попадание. Мелькнул подброшенный обрубок тела без ног, разлетелись клочья комбинезона. Что произошло с четвертым членом экипажа, не видел никто.

Танки и самоходки, делая немыслимые зигзаги, упрямо шли к вершине холма. Подъем оказался не только гораздо круче, чем рассчитывал Пантелеев, но замедляли движение многочисленные промоины, бугры, воронки и не до конца просохшая почва. Капитан с растущей злостью думал, почему их не поддержит тяжелая артиллерия? Ведь все начальство уже знает, что они углубляют прорыв.

«Пока совещаются да раздумывают, – матерился в душе капитан, – добьют нас здесь».

Снаряд ударил в самоходку Чистякова, выбил сноп искр, но не взял семь сантиметров брони. А «тридцатьчетверку» возьмет! Ивана Васильевича Пантелеева, взвалившего на себя всю ответственность за рискованную атаку, ощутимо тряхнуло – болванка прошла рикошетом.
Две мины рванули едва не под гусеницами. Комья мокрой земли забили смотровую щель, осколки звякнули о броню. Очередной снаряд взрыл землю рядом с машиной Сенченко. Кажется, фрицы пристрелялись, а до вершины Чертова холма еще далеко.
То, о чем не слишком озаботились командиры с большими звездами, их грамотные ораторы-замполиты и представители больших штабов, сидевшие в надежных блиндажах и снимавшие напряжение водкой, взял на себя Никита Коньков.

Еще три дня назад он командовал стрелковой ротой. А сегодня, когда Пантелеев повел на прорыв уцелевшие танки и самоходки, вчерашний ротный Коньков возглавил остатки нескольких батальонов. Чутьем повоевавшего солдата он понял ошибку командира «зверобоев» и среагировал с такой же быстротой, как уничтожил дот с его тяжелым орудием.

Он приказал развернуть все четыре миномета, «максимы», «дегтяревы», противотанковые ружья и бить по 75-миллиметровкам. Это была главная опасность для медленно карабкавшихся на склон бронированных машин.

Вражеские батареи обычно уничтожаются тоже артиллерией. Но в распоряжении капитана Конькова имелись кроме минометов лишь «сорокапятка» легкого танка Т-70 и трофейная пушка «пятидесятка» со смятыми станинами и кое-как прикрученным колесом.

Коньков гвоздил опасные для бронетехники противотанковые пушки всем, что имел под рукой. Все четыре миномета, и наши, и трофейные, раскалились от непрерывной стрельбы, благо мин немцы запасли в достатке. Один из минометов вел огонь по 37-миллиметровым зенитным автоматам на склоне. «Максимы» опустошали патронные ленты одну за другой. Помощники едва успевали доливать воду в кожухи, а легкораненые торопливо набивали патронами брезентовые ленты.

Бронебойщики стреляли, видя, что толку от них мало. Старались получше целиться. Тяжелые пули звякали о щиты и казенники пушек, не принося ощутимого вреда. Один из выстрелов свалил артиллериста, заставив пригнуться других. «Дегтяревы» перегревались, рассеивая диск за диском. Тоже почти впустую, но свистевшие пули нервировали артиллеристов – хоть какой-то толк.

Своим упорством капитан Коньков, недоучившийся инженер, добился ощутимой пользы. Огонь противотанковых пушек и зенитных автоматов ослаб.

Одна из мин влетела между станин «семидесятипятки», накрыла осколками, раскидала расчет. Взорвавшаяся возле зенитного автомата мина срезала наводчика, ранила еще кого-то. Расчеты быстро пополняли, но артиллеристы невольно начинали прятаться, спасаясь от осколков и пуль. Огонь по русским самоходкам и танкам потерял свою точность, они упрямо карабкались вверх по склону.

Крутнувшийся на вершине холма мотоцикл с разведчиками угодил под пулеметную очередь и, унося издырявленную коляску с мертвым сержантом, спустился к машине Пантелеева. Разговор шел на ходу, разведчик кричал сквозь гул моторов:

– Товарищ капитан, «Тигр» там прижух и два танка поменьше. Кажись, Т-3. Ждут вас в засаде.

Мотоциклист кричал что-то еще, Пантелеев не мог его расслышать, но ситуацию уже понял. Фрицы не стали выползать на склоны, чтобы вести встречный бой. Решили ударить из засады.

– Внимание, наверху «Тигр» и два Т-3, – передал по рации комбат. – Чистяков, Швыдко и машина «двадцать девять» сворачивают налево. Остальные два танка за мной.

Он не был уверен, что все рации работают, и продублировал сигнал жестами. На вершине холма возник немецкий мотоцикл «зюндапп», оглядел русские машины и мгновенно исчез, а младший лейтенант Чистяков через двести метров, обходя холм по окружности, внезапно увидел тяжелый танк Т-6, знаменитый «Тигр».

– Вот он, сука! – воскликнул Коля Серов.

Впрочем, махину, превосходящую «зверобой» по габаритам и длине массивного орудия, разглядел весь экипаж. Коля Серов молча уступил место у прицела Чистякову. Младший лейтенант уже прочно завоевал авторитет лучшего стрелка батареи, и обычно упрямый наводчик не спорил, напряженно следя за тем, что произойдет в ближайшие минуты. «Тигр» уже был изготовлен к бою.

«Тридцатьчетвека» под номером «двадцать девять», вырвавшись вперед, выстрелила на ходу. Командир машины, младший лейтенант, увидев «Тигр», занервничал и стрелял, толком не прицелившись.

Подкалиберный снаряд, который на таком расстоянии мог стать смертельным для Т-6, ударил наискось в лобовую часть. Броня в сто миллиметров, усиленная звеньями гусениц, выдержала попадание, а орудие «Тигра» ответило не слишком точным (попадание все же сбило прицел), но мощным ударом.

Болванка пробила броню «тридцатьчетверки» в передней угловой части рядом с курсовым пулеметом, разорвала тело стрелка-радиста и вышла наружу за его спиной из правого борта. Двигатель работал, «тридцатьчетверка» продолжала двигаться, но сильный удар оглушил экипаж. Осколки брони хлестнули по ногам башнера. Брызги окалины воспламенили солярку. Спасаясь от огня, из своего люка выползал механик.

Чистяков знал, с какой быстротой перезаряжается орудие «Тигра». Надо было немедленно стрелять. Но Саня не надеялся попасть в цель на ходу. Усилием воли заставил себя скомандовать «Дорожка!». Трехсекундная остановка дала ему возможность хоть слегка унять бешено колотившееся сердце, прицелиться и выстрелить.

Снаряд, выпущенный снизу вверх, взорвался на лобовой броне, рядом с левой гусеницей. Усиленная гомогенная броня выдержала удар, лишь слегка вмялась. Но взрыв шестидюймового снаряда выбил ведущее колесо и сорвал часть гусеницы.

Экипаж Т-6 был оглушен, ответный выстрел прошел мимо, а сама машина крутнулась, сминая порванную широкую гусеницу, и застыла на месте. Но электромотор быстро разворачивал плоскую башню, подводя ствол орудия к самоходке Чистякова.

Швыдко, оказавшийся, как обычно, позади, тоже выстрелил. Снаряд отрикошетил от брони, выбросив сноп искр. Башня «Тигра» остановилась, а ствол с массивным набалдашником полз, добирая последние деления в сетке прицела.

Саня прицелился чуть раньше и надавил спуск. На этот раз снаряд ударил точно в основание башни. Взрыв трехпудового фугаса подбросил переднюю часть башни, сорвал ее с погона. Из полукруглого отверстия вырвалось пламя, дым, мелкие обломки. Затем огонь взвился языком, и сразу сдетонировал боезапас, составлявший девяносто снарядов.

Башню отбросило на несколько метров, сорвало опорную плиту с зубчатым погоном, развернув ее поперек корпуса. Скрученные языки пламени смешивались с густыми клубами дыма. Первоклассный бензин пожирал обломки «Тигра», явственно разнося запах горелого мяса.

Механик-водитель «тридцатьчетверки», которая выстрелила первой, так и не сумел выползти, застряв в люке. Младший лейтенант тянул и никак не мог вытащить раненого наводчика. Между тем танк остановился, а затем стал скатываться под уклон. Командир попытался в последний момент выскочить, понимая, что наводчика спасти не сумеет. Но было поздно.

Танк уже переворачивался. Башня отделилась и полетела вместе с лейтенантом, вцепившимся в скобы люка. Следом, дважды перевернувшись, рухнул на уступ корпус «тридцатьчетверки». Машина лежала вверх гусеницами, которые продолжали медленно вращаться. Из-под башни торчали стоптанные кирзовые сапоги лейтенанта, в которых он шагал на занятиях в училище и в которых пришел на фронт.
«Тридцатьчетверка» горела, но большая часть солярки вытекла и струилась по склону огненным ручейком. Небольшой запас снарядов, в основном бронебойных, детонировал вспышками пороха в гильзах, разбрасывая горящие пучки пороха. Экипаж погиб полностью.
Две самоходки и три уцелевших Т-34 наконец выбрались к вершине. Пантелеев не понукал командиров машин, не торопил их, давая возможность подняться на вершину с разных сторон, используя любые укрытия.

Понимая, что Т-3 с их удлиненными пушками сразу продырявят «тридцатьчетверки», капитан вырвался вперед, готовый первым принять удар. Рядом шумно дышал Роман Дудник. Тоскливое чувство безнадежности и предчувствие неминуемой смерти отступили, когда Пантелеев увидел неподалеку немецкий танк.

Т-3 выстрелил первым. Снаряд угодил в нижнюю правую часть рубки, пробил броню и тело радиста. Капитан с трудом удержался на своем месте и выстрелил на ходу. Фугас взорвался с недолетом, но сильно встряхнул вражеский танк, разорвал гусеницу.

Экипаж Т-3 наверняка оглушило. Может, удастся опередить его и успеть выстрелить еще раз. Заряжающий мгновенно выбросил отстрелянную гильзу и загнал в ствол снаряд. Не успеть! Т-3 с его скорострельной пушкой выстрелил раньше. Снаряд врезался в лоб самоходки рядом с орудием. Хотя броню не пробил, но Пантелеева хлестнуло стальным крошевом, из пробитого откатника сочилось масло.

Все же Роман Дудник успел сделать выстрел, добил Т-3, но гаубица вышла из строя, оставшись в заднем положении – откатник не действовал.

Второй Т-3 выпустил подкалиберный снаряд в машину Швыдко. В спешке стрелял не слишком точно, продырявил командирскую башенку. Готовился добить вторым снарядом, тем более русский танк застрял на крутом подъеме, подставив брюхо.

Механик закрыл глаза, понимая, что ничего сделать не успеет. Гусеницы бешено вращались, мотор взревел от напряжения и заглох. Танк стал сползать вниз. Снаряд, направленный в слабо защищенное днище, ударил выше, прожег вольфрамовым жалом башенную броню, тело наводчика и уже погнувшийся от удара, пробил бортовой бак с соляркой.
Горящая струя брызнула на механика, огонь заполнил боевое отделение. Внутри обреченной машины, как это случалось сотни раз в танковых боях, разыгрывалась трагедия гибели экипажа. Рвался и не мог найти выхода стрелок-радист, восемнадцатилетний парень. Механик, горевший от сапог и до пояса, с трудом ворочался, скованный болевым шоком – он даже не мог кричать. Стрелок-радист пытался вытолкнуть ставшее неподъемным тело механика.
– Мама! – вырвалось из обожженной гортани парня.

Он хватнул дыма, раскаленного воздуха и потерял сознание, уже не чувствуя жара, сжигающего еще живое тело. Наводчик с исковерканным плечом тоже тянулся к люку, в который яростно протискивал объемистый живот орденоносец Швыдко.

– Помоги…

В глазах майора, занимавшего волей судьбы должность командира танкового батальона, плескался такой страх, что это заметил даже умирающий сержант-наводчик, служивший в экипаже Швыдко с самого начала. Он понял, что помощи не дождется, и закрыл глаза. Когда Швыдко соскочил с горевшего танка и, пригибаясь, отбежал к ближайшей воронке, машина взорвалась.

Словно преследуя трусливого майора, рядом шлепнулась оторванная по локоть рука. Закрыв голову ладонями, Швыдко скрючился на дне, бормоча что-то невнятное.

Самоходка капитана Пантелеева горела. Сам он добрался до ближайшей воронки вместе с механиком, наводчиком и заряжающим. Лицо командира батареи было покрыто мелкими ранами от осколков брони, из которых сочилась кровь. Заряжающий, получивший контузию, лежал, раскинув руки, и тяжело, прерывисто дышал. Роман Дудник перевязывал капитана.

– Глаза хоть целые? – с усилием спросил Пантелеев.

– Целые, не волнуйтесь. Будем жить.

Ротный Сенченко получил снаряд вскользь, но сумел подбить второй Т-3. Из него выскакивали уцелевшие танкисты. Двоих Сенченко срезал из пулемета, третий прыгнул в воронку, где лежал Швыдко. Немец не понял, жив ли русский офицер или нет, просто лег рядом и тоже замер.

Саня Чистяков видел, как вытащили окровавленного командира батареи, как взорвался танк Швыдко, а через минуту мощно ахнул оставшийся боезапас самоходки Пантелеева. Все это он ловил краем сознания. Перед глазами была другая, главная опасность.

Метрах в четырехстах появился второй «Тигр». Саня будто впервые увидел, какая это махина с необычайно длинным массивным стволом. Тяжелый немецкий танк шел осторожно, прячась на три четверти в низине. Экипаж был уверен, что их зверь самый сильный, но все же осторожничал, видя новую русскую самоходку.

Пусть про нее в танковых школах вермахта отзывались с долей пренебрежения – куда ей до германской оптики и мощности бронебойных снарядов! Но что такое калибр шесть дюймов, каждый из немецких танкистов представлял отчетливо. Не зря уже после первых стычек эти тяжелые самоходки стали называть «консервный нож». Имея в виду, что снаряды калибра 152 миллиметра вскрывают самую толстую броню, как консервный нож.

Старший лейтенант Сенченко огляделся, разыскивая еще один свой танк. Машину так и не увидел, зато услышал по рации голос ее командира:

– Гусеницу перебило. Мы тут яму какую-то нашли, сумели сползти. Какая будет команда?

– Сидите на месте, пока без вас обойдемся.

Сенченко уже отчетливо представлял свои дальнейшие действия. Сам он ничего с «Тигром» поделать не сумеет. Поединок будет вести Чистяков. Его дело – всеми силами отвлекать внимание экипажа Т-6. Старший лейтенант выпустил бронебойный снаряд, пропахавший бугор, за которым скрылся «Тигр», затем два подряд осколочно-фугасных.

Медленно оседало облако дыма, а из низины поднимались по склону три легких немецких вездехода с 75-миллиметровыми пушками на прицепе. Если с «Тигром» не разделаться в ближайшие минуты, то вступит в бой свежая батарея, и шансов победить не останется.

Чистяков отлично знал пробивную способность и высокую прицельность «Тигра». Ствол с набалдашником дульного тормоза быстро нашаривал цель. Какое сейчас расстояние? Метров триста пятьдесят? Может, побольше. Дальномеров на самоходках нет, зато они имеются на немецких танках.

Экипаж «зверобоя» действовал, как крепко сжатый кулак. Каждый понимал, что никогда они не были так близки к гибели. Команды Чистякова выполнялись с полуслова, малейшая ошибка станет ценой их жизни. Младший лейтенант выстрелил, целясь прямо в ствол. Виднелся лишь он да верхушка башни с массивной командирской башенкой.

Навстречу уже летел снаряд «восемь-восемь». Увидеть его на скорости тысяча метров в секунду невозможно. Промелькнула огненная полоса, вкрадчиво и жутко прошелестело совсем рядом, а через секунду донесся звук выстрела. Обе машины исчезли в заранее выбранных низинках, прикрываясь буграми. Вершина холма не была такой ровной, какой казалась с прежней позиции.

Сенченко вел «тридцатьчетверку» по окружности. На ходу снова выстрелил фугасным снарядом. Отлично спроектированную немецкую машину выдавала высота – два метра девяносто сантиметров, на полметра выше самоходки и Т-34. Старший лейтенант видел мелькнувшую командирскую башенку, там сквозь чуткий перископ следили за ним и «зверобоем» глаза опытного немецкого танкиста.

Еще один фугас. Жри, не жалко! Взрыв ударил в каменистый бугор, хлестнул осколками металла и камня по верхушке башни, по перископу. Машина Чистякова прошла еще метров сорок по низине. Саня быстро глянул вниз, откуда приближалась батарея «гадюк».

Надо рисковать. Отсиживаться ему не дадут. Сапог надавил на плечо Лученка. Опытный механик не дал полного газа, и машина вышла наверх хоть и быстро, но без скачка и рева двигателя. Саня думал, что увидит огромную машину целиком, но «Тигр» словно куда-то провалился. Прозевал! Во рту стало сухо.

Чистяков шарил глазами по сторонам. Обзор из открытого люка был бы куда лучше, но младший лейтенант не мог позволить себе оторваться даже на секунду от прицела и спускового рычага.

– Коля… глянь.

Наводчик мгновенно вынырнул из люка и, сразу же пригнувшись, шепнул:

– Он в капонире. Только задница видна.

– Ударим?

– Можно. Только еще метров на двадцать надо бы продвинуться.

Но «Тигр», как огромная кошка, бесшумно вымахнул на длинный пологий склон капонира. Ствол делал последний короткий доворот, ловя в сетку прицела русскую самоходку.

– Саня, бей!

Чистяков нажал на спуск. Скорость гаубичного снаряда на треть медленнее подкалиберного заряда орудия «восемь-восемь». Немец выстрелил чуть позже, когда фугас уже летел к капониру и врезался перед бруствером, подняв взрывом огромный столб земли.

Подкалиберный снаряд не успевшего прицелиться на ходу немецкого наводчика вырвал кусок брони над головой Чистякова. Словно ударило молотом, а от звона заложило уши. Манихин уже перезаряжал гаубицу, но экипаж «Тигра» отлично знал, что пока те затолкают в ствол снаряд, следом гильзу, они опередят русских.

Однако земля, обрушившаяся на бруствер, загораживала самоходку, оставив для прицеливания лишь верхушку рубки. Немецкий лейтенант был вынужден рискнуть и дать задний ход, чтобы поднять машину повыше.

Это были те секунды, которых не хватало Чистякову. Он выстрелил, почти не целясь. Понимал, что сейчас не обязательно нанести «Тигру» смертельный удар, а надо лишь сбить прицел. И он добился этого. Фугас ударил под углом в верхушку массивной башни, снес командирскую башенку с перископом и взорвался в воздухе. Сильный удар сбил прицел, болванка «восемь-восемь» ушла в сторону.

Манихин никогда не двигался так быстро и точно. Гильзу выбрасывать не было времени. Она валялась под ногами, густо дымя сгоревшим порохом. Снаряд и новая гильза, подхваченные Васей Манихиным, уже влетели в ствол, смачно щелкнул хорошо смазанный замок.

На этот раз снаряд «зверобоя» ударил в нужное место – в основание башни «Тигра» с ее броней сто десять миллиметров, от которой отскакивали любые другие снаряды.

Взрыв приподнял башню на метр, смял взрывной волной все внутри боевого отделения. Сдетонировал боезапас, сковырнув многотонную башню на землю, а в воздух взлетели жутким фейерверком всевозможные обломки, шипящие гильзы, куски человеческих тел, и все это накрыло облако вспыхнувшего бензина. Пламя ревело, усилилось, когда взорвался еще один бак, а метров на сто взвился гриб фиолетово-черного дыма.

– Готов, – шептал Манихин. – Готов…

У него тряслись руки, когда он выбрасывал гильзы. И первый раз за все время одна из гильз выпала под ноги. Ее помог вышвырнуть Коля Серов.

Петр Сенченко, вымахнув из укрытия, вел огонь по вездеходам, тянувшим на прицепе вверх по склону противотанковые пушки. Сумел разбить один вездеход. Остальные остановились, расчеты спешно разворачивали орудия.

Стрелять сверху вниз было несподручно, а у Чистякова, пришедшего к нему на помощь, оставались считаные снаряды. Новая дуэль могла закончиться в пользу врага, но на войне иногда случаются неожиданности.

В небе появились наши самолеты. Полк тяжелых СУ-152 не зря входил в Резерв Верховного Главнокомандования. Командир полка Реутов, теряя одну за другой новые мощные машины, связался со штабом армии и убедил нанести авиационный удар.

Под прикрытием истребителей с ревом приближались две тройки штурмовиков Ил-2. Снизившись до высоты двухсот метров, они сбросили стокилограммовые бомбы на тягачи и разворачивающиеся пушки. Затем, сделав круг, обстреляли ракетами остатки разбитой батареи и зенитные автоматы на склоне.

Если с противотанковой батареей самолеты справились сравнительно легко, то зенитчики открыли сильный ответный огонь. Светящиеся трассы 37-миллиметровых снарядов потянулись к штурмовикам. Один из «Илов», получив снаряд в корпус, развернулся и пошел назад. Какое-то время он с трудом удерживал высоту, затем резко пошел вниз. Стрелок успел выпрыгнуть, а пилот, видимо, тяжело раненный, рухнул вместе с самолетом и взорвался в низине, где-то возле пересохшего ручья.

Остальные штурмовики расстреливали расчеты из пушек и пулеметов. Сбросили несколько бомб истребители Як-1. Оба зенитных автомата были разбиты. Обозленные гибелью товарища, штурмовики и истребители гонялись за уцелевшими артиллеристами и добивали их по одному. Затем машины повернули на обратный курс. Бой за Чертов холм, кажется, закончился.

Глава 8. Снова наступление

Командиры собрались в недостроенном блиндаже. Крышу из бревен, земли, камней немецкие саперы соорудили основательную, даже частично обшили досками стены и начали стелить пол. Закончить не успели, но привезли часть мебели. Забрали в окрестных деревнях самодельные табуретки, стол, топчаны, кровать.

На Чертов холм подтянулась десантная рота во главе с лейтенантом Звонаревым. Небольшого роста, с широкими плечами спортсмена-борца, Валентин Звонарев докладывал:

– Пока добрались, девять человек погибли. Раненых на себе вынесли, трое тяжелых.

– Валентин, расставляй срочно людей! – приказал Пантелеев. – Готовься к отражению атаки. Часть траншей немцы уже отрыли.

– Есть расставить людей.

Бойцы занимали места в траншее, устанавливали пулеметы. Миномет с запасом мин тоже сумели дотащить до вершины. Смотрели на горящие «Тигры» и удивлялись их размерам.

– Значит, можно гадов бить!

– Горят хорошо.

– Но и нашим досталось. Три танка и «зверобой» накрылись.

Звонарев спустился в блиндаж, где сидели Пантелеев и Сенченко. Ждали Чистякова. Саня задержался наверху. Голова гудела от ударов по броне и оглушительных выстрелов орудия самоходки. Он тоже смотрел на догорающий «Тигр», его массивное длинноствольное орудие. Обвел взглядом вершину холма. Чадила самоходка Дудника, догорали «тридцатьчетверки» и немецкие танки.

Взгляд невольно остановился на крупном валуне, отшлифованном ветром и дождями. Саня подошел поближе, нагнулся. Разглядел следы металла. Камень был не меньше метра в диаметре, но снаряд сумел расколоть такую глыбу.

Он вдруг понял, что это сделала одна из бронебойных болванок «Тигра». Стреляли в его самоходку, но промахнулись. Что осталось бы от него, если раскололо такую глыбу? По телу невольно прошла дрожь.

Из блиндажа высунулся Сенченко:

– Санька, чего рот разинул? Вали к нам. Все с героем выпить желают.

Пантелеев, с широкой повязкой на голове и проступающими пятнами крови, обнял Саню, долго хлопал по спине.

– Откуда герои берутся? Да они здесь, среди нас. Два «Тигра» Чистяков уделал. Это как?

– Орден Боевого Красного Знамени, – торжественно объявил Петро Сенченко. – Не меньше!

– Ну и Санька! – продолжал обнимать его комбат Пантелеев. – Надо срочно доложить командиру полка. Ты, Петро, комбригу ничего не сообщал?

– Еще нет. «Тигры» – ваша работа, вам и докладывать.

– Брось, Петька, – сказал Чистяков. – Один бы я не справился. Ты ведь башкой рисковал, когда его отвлекал. И доты мы вместе разбивали.

– Где Швыдко? – вдруг вспомнил Пантелеев.

– Кажется, в воронке прятался, – ответил Сенченко.

– Пора бы и появиться.

А орденоносец Швыдко едва не попал в передрягу. Глубокая воронка, где он находился вместе с немецким танкистом-фельдфебелем, находилась в стороне. Когда наверху закончилась стрельба, более молодой и шустрый немец достал пистолет, обезоружил майора и осторожно выглянул наверх. Затем жестами приказал Швыдко вылезать.

Майор затравленно смотрел на широкоплечего фельдфебеля. Тот, пожалуй, и без оружия справился бы с немолодым комбатом, а сейчас держал в руках два «парабеллума» и мог в любую секунду нажать на спуск. Швыдко отрицательно покачал головой, идти в плен он не хотел. Но и немец, не церемонясь, больно тыкал его острым стволом и шипел: «Вег!»

Неизвестно, чем бы все кончилось, если бы в воронку не заглянул боец из роты Звонарева. Под дулом автомата немецкий танкист бросил оба «парабеллума» и поднял руки. Увидев вокруг русских, понял, что ему не уйти.

– Вылезайте, товарищ майор, – во весь рот заулыбался боец. – Вы не ранены?

Швыдко медленно отходил от ступора. За какой-то час он пережил атаку под вражеским обстрелом, едва выбрался из горевшего танка, и теперь его чуть не взял в плен какой-то фельдфебель. Да еще отобрал трофейный «парабеллум»!

Он выполз из воронки, поднял с земли пистолет, отвел колодку затвора. Немец, глядя на майора, побледнел и, подняв руки еще выше, что-то стал торопливо объяснять. Боец с автоматом тоже почувствовал неладное.

– Товарищ майор, не надо. Пленный он, люди вокруг.

Ударили три выстрела подряд, фельдфебель свалился, но был еще жив. Плохо почищенный «парабеллум» заклинило. Швыдко лихорадочно дергал затвор, с раздражением глядя на приблизившихся бойцов.

– Добивайте его, раз взялись, – насмешливо проговорил пехотный сержант.

– Пистолет заело, – огрызнулся Швыдко.

– Его чистить иногда надо.

Ни сержант, ни остальные бойцы не питали жалости к умирающему фельдфебелю. Зная жестокость немецких танкистов, в плен их обычно не брали. Но то, что расстрел затеял майор, большой командир, да еще на глазах у всех, неприятно задело красноармейцев.

– Идите, товарищ майор, в блиндаж. Вы, наверное, контужены. Мы сами закончим, – проговорил сержант и снял с плеча автомат.

Командир полка Реутов, с которым связался по рации Пантелеев, узнав о том, что сожгли два «Тигра», вначале не поверил.

– Не может быть! Глянь лучше, Иван Васильевич. Наверное, это модифицированные Т-4.

– Точно «Тигры». Громадины, гусеницы широченные и пушка 88 миллиметров. Я сам своими руками потрогал, что от них осталось. Обе машины уничтожил младший лейтенант Чистяков.

– Представляй его к ордену, а экипаж к медалям.

– Напишу представление. Но может, вы своими правами Чистякова до «лейтенанта» в звании повысите? Он все же мой заместитель и воюет с сорок второго года.

– Ладно, пусть звездочки цепляет.

Реутов приказал укрепляться и держать высоту до подхода основных сил.

– Сумеешь?

– Сделаем все возможное, но с боеприпасами туго. Если можно, подошлите еще разок авиацию, а вечером ждем подкрепление и боеприпасы.

– Насчет авиации не знаю, а с наступлением темноты будем наступать. Пришли, если сможешь, надежного офицера, пусть покажет дорогу.

Появился облепленный грязью Швыдко с пистолетом в руке. Пистолет у него отобрали, налили сто граммов. На майора смотрели с сочувствием, чудом уцелел один из всего экипажа. Кажется, не в себе мужик.

Несмотря на свою неприязнь к трусоватому майору, Пантелеев видел, что тот хоть и не лез вперед, но в атаке участвовал добросовестно, как простой командир танка. Даже стрелял из пушки, хоть и без толку.

– Поспи, Юрий Никифорович, – посоветовал Пантелеев. – Тебе сегодня досталось.

– Ладно, – согласился Швыдко. – Еще граммов сто налейте, и я, пожалуй, прилягу. Навоевался…

При этих словах ротный Сенченко переглянулся с Чистяковым, оба ухмыльнулись. Не было секретом, что Сенченко видит себя в должности комбата и считает, что Швыдко командир никудышный.

– Хоть бы в штаб его опять забрали, – как-то высказался в сердцах старший лейтенант. – Только под ногами путается.

Пользуясь передышкой, перекусили. Вскоре начался минометный обстрел. Вслушивались в близкие взрывы, гадали, выдержит ли перекрытие блиндажа прямое попадание.

– Выдержит, – уверенно проговорил Пантелеев. – А вот если гаубицы в дело пустят, туго придется. Саня, ты чего звездочки не цепляешь?

– Успею, – солидно отозвался Чистяков.

– Что у нас с боеприпасами?

Оказалось, что слабо. В обоих танках осталось по два десятка снарядов, у Чистякова всего шесть штук. К двум «дегтяревым» имелось по три сотни патронов. Правда, к танковым пулеметам остался запас побольше.

– Поделитесь с пехотой, – приказал Пантелеев. – Чистяков, пусть твоя самоходка в резерве находится, а сам организуй вместе со Звонаревым оборону.

– Надо пока не поздно послать людей к разбитой противотанковой батарее, – предложил Чистяков. – Там фрицев десятка два убитых лежат, они патронами неплохо обеспечены. И среди зениток пошарить. Иначе воевать нечем будет. Могу группу возглавить.

– Нет, ты уже повоевал. Находись рядом, тем более с меня толку мало, – Пантелеев потрогал повязку на голове и болезненно поморщился.

Группа из шести бойцов, где ползком, где пригибаясь, сходила к месту бомбежки. Среди разбитых пушек и сгоревших тягачей обшарили тела артиллеристов. Запас патронов к карабинам у них оказался невелик. Правда, нашли десятка два гранат.

Затем сползали к позициям зенитного взвода. Обе 37-миллиметровки были буквально вколочены в землю. В окопе обнаружили станковый пулемет «зброевку» с зенитным прицелом и тысячи три патронов к нему. Это была уже ценная добыча.
Пока копошились, двое бойцов получили легкие ранения. По этому поводу выпили весь найденный во фляжках ром, но тяжелый пулемет, карабины и боезапас до траншей дотащили.
Торопясь до темноты выбить русских с холма, немцы подтянули гаубицы, и после короткого обстрела началась атака. Шли не цепями и не в рост, как было принято в пехотных полках Красной Армии, а группами по тридцать-сорок человек. Сразу несколько групп перебежками, под прикрытием минометов упорно продвигались вперед. Началась перестрелка. Поредевшая от минометного огня рота Звонарева отбивалась как могла. Танкисты, вытащив из машин пулеметы, тоже заняли места в траншеях.

В одном месте штурмовая группа прорвалась вплотную, забросала траншеи гранатами и едва не опрокинула оборону. Положение спас танк Сенченко, который пошел на атакующих. Часть наступающих разогнали пулеметами и редкими осколочными снарядами, часть подавили гусеницами.

До темноты Чертов холм удержали. Немцы ослабили активность, так как снова началась атака основных сил дивизии. Чистяков на мотоцикле пересек ложбину и вернулся к батальону Конькова. Туда уже перебросили пехотные части, танковую роту и две тяжелые установки СУ-152. Встретились с Гришей Волыновым, обнялись.

– Правда, два «Тигра» подбил? – спросил земляк. – Говорят, тебя к Герою хотят представить.

– Брось, Гриша, – отмахнулся Чистяков. – Не я один воевал, танкисты помогали. Целая рота угробилась.

Теперь Чистякову предстояло провести две самоходки и одиннадцать танков прежним путем обратно. Среди них был легкий Т-70, который целый день вел огонь и помогал батальону Конькова. Каким-то чудом он сумел уцелеть, хотя на броне имелись многочисленные отметины от осколков. В колонне находились также «студебекеры» с запасом боеприпасов и санитарная полуторка. Из кабины выскочила Ольга, обнялись.

– Хорошее у нас свидание, – засмеялся Саня. – На Чертов холм вместе покатим?

– Покатим. Нам передали, там у вас раненых много. Здешних уже эвакуировали.

– Половина умерли, пока вас дождались, – мрачно заметил комбат Коньков.

И состоялась еще одна встреча. К Чистякову подошел младший лейтенант Рогожкин. При свете ракет было видно, что комбинезон на нем закопчен и изодран, одна рука перевязана.

– Саня, возьми меня с собой, – попросил приятель. – Ну, было дело, струсил. Сегодня воевал на совесть, может, простит Пантелеев.

– Возьму, Паша, – согласился Чистяков. – Только не знаю, как тебя комбат примет.

– Примет, – подошел поближе к обоим Никита Коньков. – Рогожкин неплохо воевал. Дот с моими саперами взрывал, а затем я его на трофейную пушку – «пятидесятку» поставил. Полдня огонь вел, пока ее миной не разбило. Один из расчета уцелел. Везучий ты, лейтенант.

– Да, везучий, дальше некуда, – усмехнулся Рогожкин. – Брожу как неприкаянный.

Обратная дорога оказалась куда тяжелее. Немцы засекли переброску отряда и усилили огонь, непрерывно освещая местность ракетами. Минометные и гаубичные разрывы снова плясали вокруг. Осколки расщепили кузов «студебекера», набитого снарядами.

– Сейчас рванет! – крикнул кто-то.

Но оба американских грузовика, хоть и тяжело груженные, благополучно добрались до холма, и даже вытащили на буксире санитарную «полуторку», застрявшую в русле пересохшей речки.

Без потерь не обошлось. Больше всего досталось пехотной роте на броне танков и самоходок. Ближе к вершине угодила под гаубичный снаряд одна из «тридцатьчетверок». Из экипажа спаслись лишь механик и башнер. Командир и радист покатились вместе с горевшей машиной по склону. Ослепительная вспышка поглотила набитый снарядами танк и разбросала на десятки метров горящие обломки.

– Вот она наша жизнь, – пробормотал командир одной из машин, высунувшись из люка. – Цена три копейки.

Словно подтверждая его слова, неподалеку рванул гаубичный снаряд, и крупный осколок ударил в открытый люк рядом с лейтенантом.

Теперь на Чертовом холме сосредоточилось более десятка танков, три самоходных установки СУ-152, пехота и минометный взвод. Спешно выгружали боеприпасы, бочки с горючим. Фельдшер и Ольга Морозова занимались ранеными. Затем раненых загрузили на оба «студебекера», и машины двинулись в обратный путь.

Фельдшера и Ольгу вместе с их полуторкой оставили со штурмовой группой. Так именовался отряд, спешно окапывавшийся на Чертовом холме.

– Зря вы остались, – сказал Саня. – Мы же на самом острие, а на рассвете в атаку пойдем.

Буквально через минуту в низине полыхнуло пламя. От прямого попадания взорвался один из «студебекеров». Глядя на яркое пламя, пожилой фельдшер-старшина рассудительно заметил:

– Вот и гадай, где тут острие, а где тыл. Американец почти до места добрался, а его накрыли вместе с ранеными. Да и у вас тут не слаще. Кругом танки горелые и трупы под ногами. Похоронить, что ли, некогда?

Чистяков промолчал. Отошли в сторону с Ольгой, сели на траву в небольшой ложбинке. Отсюда, с вершины холма, было хорошо видно, что на переднем крае идет бой. В разных местах сверкали вспышки орудийных выстрелов, взлетали осветительные ракеты, скрещивались разноцветные пулеметные трассы.

Сидели молча, обнявшись. Саню временами пробивала дрожь, на ласки не тянуло. Путано, сбивчиво заговорил:

– Никогда не думал, что столько страха на войне. Сегодня танки один за другим горели, половина экипажей так внутри и остались. Головешек даже не соберешь. Мне говорят, мол, герой, два «Тигра» сжег, а я сам не помню, как все происходило. Не иначе как со страху. Оля, у тебя спирт есть?

– Саня, не надо. К чему напиваться?

– Да мне пару глотков, чтобы успокоиться. Мы перед боем никогда не пьем, а атака наверняка на рассвете начнется. Часов пять еще есть.

В этот момент его позвали в командирский блиндаж.

– Опять совещаться… я схожу и вернусь.

– Ты хоть ужинал?

– Не помню.

– Найдешь меня возле санитарной полуторки, я перекусить приготовлю.

Поцеловав Ольгу, пошел на совещание. Поступил приказ начинать наступление в шесть утра, после того, как начнут движение основные силы. Командир дивизии, пополнив танковый батальон, прислав пехоту, в спешке не принял решения, кто будет командовать группой.

Возможно, подразумевалось, что танки и десант поведет майор Швыдко как старший по званию и должности. Однако тот командовать не рвался и жаловался на ожоги.

– Я в танк не влезу, шкура на ногах от ожогов лопается…

– Ну а чего тогда в санбат с ранеными не уехал? – спросил Пантелеев.

– А ты чего не уехал? Вон, вся башка перевязана.

Пантелеев оказался в непонятном положении. Он возглавил атаку, когда брали Чертов холм, но это была его инициатива. В предстоящем утреннем наступлении главная роль отведена танковому батальону. Хоть и не полному, состоящему из двенадцати машин, но именно они будут играть главную роль. Десант также входил в состав танковой бригады, а значит, штурмовую группу должен возглавлять танкист. Пантелеев размышлял недолго. Излишним честолюбием он не страдал и, связавшись с командиром полка Реутовым, доложил ситуацию.

– Ну а ты что предлагаешь? – спросил его полковник.

– Швыдко ранен, вернее, обожжен, атаку возглавить не сможет. Предлагаю кандидатуру старшего лейтенанта Сенченко. Воюет смело, помог «Тигры» размолотить. Свяжитесь с руководством бригады, пусть решают.

Реутов был явно раздражен, что приходится лезть в эти дела.

– А чего Швыдко в санбат не поехал?

– Не знаю. Наверное, морально хочет поддержать батальон.

– На хрен его моральная поддержка нужна! Ладно, свяжемся позже.

На самом деле Швыдко просто испугался покидать укрепленный блиндаж и ехать среди ночи в санбат под огнем артиллерии. Предчувствия его не обманули, один «студебекер» был разбит прямым попаданием снаряда. Кроме того, майор Швыдко рассчитывал, что командиры, осуществившие дерзкий прорыв и занявшие плацдарм на холме, наверняка получат награды, возможно, повышение. А тут еще два уничтоженных «Тигра». Нет, уходить в тыл в такой момент нерезонно.

Через полчаса пришел приказ из дивизии, что исполняющим обязанности командира танкового батальона назначается капитан Сенченко. Пантелеева отодвинули в сторону. Батарея «зверобоев» считалась поддерживающим атаку подразделением.

– Ну и слава богу, – облегченно вздохнул Пантелеев. – Петро, бери все в свои руки, готовься. Ну а моя батарея свои обязанности знает. Пойду посплю хоть пару часов.

– Тут еще один вопрос, – сказал Чистяков. – Павел Рогожкин неплохо воевал, просится обратно к нам.

Командир батареи, смертельно измотанный за последние сутки, потрогал повязку на голове. Фельдшер вытащил пару мелких осколков, болели швы.

– Ну куда я его дену? Экипажи укомплектованы, даже резерв имеется. Пусть идет завтра в атаку на броне в качестве десанта. Глянем, как он дальше себя поведет.

На этом и остановились. Рогожкин с автоматом через плечо встретил Саню у блиндажа.

– Ну, что со мной решили?

– Пойдешь на моей самоходке десантником. Там пехотное отделение во главе с сержантом Будько. Вот, будешь пока в его подчинении.

– Это рябой такой ефрейтор?

– Был ефрейтор, стал сержантом.

– Да и ты теперь лейтенант. Поздравляю.

В голосе Паши Рогожкина, друга-приятеля по училищу, особой радости не чувствовалось. Возможно, он рассчитывал, что его возьмут в один из экипажей. А получается, что он будет по-прежнему воевать в качестве рядового пехотинца.

Подошел Гриша Волынов, несколько минут постояли, обмениваясь ничего не значившими фразами. Вместе учились, вместе прибыли на фронт, а за считаные дни словно черная полоса разделила всех трех приятелей.

Санька Чистяков – герой, о нем в полку только и говорят. Уже в лейтенантах ходит, орден не сегодня-завтра получит. Гриша Волынов, хоть ничем особенно себя не проявил, но воюет нормально, командир установки, тоже авторитет имеет. А Паша Рогожкин, хоть и курит вместе с ними, но по существу уже чужой. С машины сняли, хорошо хоть звездочки не сорвали.

Так рассуждал он сам. Как было на самом деле – непонятно. Гриша, потоптавшись, сказал, что ему надо идти к своим. Саня Чистяков спешил к Ольге. (Пантелеев отпустил его на три часа) и ни о чем другом думать не мог. А Рогожкин с горечью рассуждал, что даже своим друзьям он теперь не нужен.

– Ладно, Паша, иди к самоходке. У меня еще дела, – хлопнул его по плечу Чистяков. – Свидание.

И, кажется, подмигнул товарищу. Паша ничего не ответил и побрел к знакомой самоходке с бортовым номером «04». Заспанный сержант Будько показал ему место на расстеленном брезенте.

– Чего шатаешься? Ложись, спи.

В голосе сержанта Рогожкину почудилось начальственное пренебрежение. И этот его за человека не считает!

– Что, нельзя друзей проведать? – сорвался на крик Рогожкин. – Обо всем тебе докладывать надо?

Максим Будько, простой деревенский парень, растерялся.

– Можно, конечно. Все равно, ложись спать. И кричать не надо, людей разбудишь. Да, совсем забыл. Патронами и гранатами запасся?

– Есть два диска к автомату и «лимонка».

– Ты что, на прогулку собрался? Этого на полчаса хорошего боя не хватит. Пойдем, я тебе запас выдам.

Позевывая, достал из ящика две увесистые коробки автоматных патронов и штук семь гранат РГД.

– Что, вещмешка нет? Эх, морока с тобой. Возьми вон противогазную сумку.
А Саня провел отпущенные три часа с Ольгой в будке санитарной полуторки. Фельдшер уступил им место и лег в траву, завернувшись в шинель. В темноте белело обнаженное тело женщины, и Саня забыл о прошедшем бое и предстоящей атаке. Они занимались любовью и шептали друг другу слова о том, что никогда не расстанутся и будут все время вместе. В двадцать лет в такие слова очень верят.
На рассвете началась артиллерийская подготовка. Тяжелые гаубицы взламывали оборонительную полосу. В небе группами появлялись штурмовики Ил-2 в сопровождении истребителей, бомбили и обстреливали ракетами немецкий передний край и уходили, уступая место новым эскадрильям.

Затем дали сигнал к атаке. Справа двигались на большой скорости не меньше полусотни танков, самоходные установки СУ-122 и свои родные СУ-152. Видимо, удар наносили большими силами. На броне находился десант, следом шли грузовики, в основном «студебекеры» с пехотой. Сновали мотоциклы разведки и связи. Грузовики везли трехдюймовые полевые пушки.

С холма двинулись двенадцать танков батальона Сенченко, тоже с десантом, и батарея Пантелеева. Километра четыре прошли, не встречая сопротивления. Начинающийся день обещал быть жарким. В самоходке Чистякова стало душно от работы двигателя. Поднимающееся солнце тоже нагревало броню.
Саня открыл люк, жмурясь от яркого света. Танки шли на скорости сорок километров, подлаживаясь под самоходки. Рев моторов, катящаяся вперед лавина невольно захватывала дух. Над головой мелкими группами проносились самолеты. Свои, родные, с красными звездами на крыльях. Саня встретился взглядом с Пашей Рогожкиным.
– Это не сорок второй год! Хрена с два они нас остановят.

Паша вымученно улыбнулся. Он по-прежнему чувствовал себя не в своей тарелке. Успел ругнуться с сержантом Будько, когда перед началом атаки занимали места на самоходке.

– Эй, танкист, – осадил его рябой сержант (имея в виду танкошлем, который продолжал носить Рогожкин). – Посадка на броню по моей команде.

Максим Будько не имел намерения унизить или поставить на место проштрафившегося младшего лейтенанта. Он просто заранее определил место для себя, пулеметного расчета, а Рогожкин нарушал его планы.

Пришлось становиться в строй, а затем по команде занимать отведенное место. Но Будько – это туповатый солдафон, а Чистяков мог бы вмешаться. Но не стал.

Вражескую артиллерию пока слышно не было. Зато налетели штурмовики «Хеншель-129» в сопровождении «мессершмиттов». Немцы модифицировали не слишком скоростные двухмоторные самолеты. Теперь с автоматическими 37-миллиметровыми пушками они использовались против бронетехники.

Тройка штурмовиков с массивными носами и торчавшими стволами пушек спикировала со стороны солнца. Каждый из трех самолетов выбрал себе цель и с расстояния двухсот метров ударил короткими очередями. При ярком солнечном свете снарядные трассы были незаметны, зато хорошо различались вспышки на броне.

Досталось «тридцатьчетверке», идущей неподалеку от самоходки Чистякова. Паша Рогожкин увидел, как вспышки смахнули на землю двух десантников. Один из них падал, разорванный почти пополам. Поврежденная «тридцатьчетверка» рыскнула в одну, другую сторону и остановилась. Там спешно тушили огонь.

– Где же наши ястребки? – воскликнул Максим Будько. – Минуту назад тута были, а щас уже фрицы.

«Тута, здеся», – мысленно передразнил его Рогожкин, заметив, что сержант невольно вжимается в броню. Трясешься, герой! Это тебе не команды раздавать, кому где садиться.

В ту же секунду ревущая тень пронеслась над «зверобоем». Это был истребитель «Мессершмитт-109». Сброшенные бомбы взорвались в стороне. Зато пули густо сыпанули по крыше рубки, лязгнули мелкие двадцатимиллиметровые снаряды. Они не пробили броню, но темноволосый боец рядом с Пашей, вскрикнув, выпустил скобу, за которую держался.

На плече возле шеи расплывалось кровяное пятно. Все, в том числе Рогожкин, сжались в комок, не догадались или не успели подхватить тяжело раненного товарища. Самоходку встряхнуло на ухабе, и тело полетело вниз.

– Стой! – растерянно замолотил кулаком в люк Паша.

– Не остановятся они, – крикнул сержант Будько. – Это же атака.

Из люка высунулся Чистяков.

– Что случилось?

– Человека ранили, на землю упал.

Лейтенант странно посмотрел на Павла и, ничего не ответив, исчез, захлопнув за собой люк. «Хеншели» тем временем, сделав круг, заходили снова на штурмовку.

На этот раз точная очередь угодила в двигатель «тридцатьчетверки», машина задымила. Другой «хеншель» врезал несколько снарядов в лоб и крышу самоходки Волынова. Усиленную броню СУ-152 снаряды не пробили, но прямое попадание исковеркало и сбросило одного из десантников. Другой, раненный осколками, повис на руках товарищей.

– Что они делают! – закричал Рогожкин. – Людей одного за другим выкашивают.

Непонятно, к кому он обращался и чего хотел. Не скрывая злорадства, ему ответил сидевший рядом десантник:

– Теперь на своей шкуре поймешь, каково на броне под огнем кататься. Когда сам изнутри командовал, орал, почему спрыгиваем раньше времени. Сообразил сейчас, что к чему?

– Ни на кого я не кричал, – пробормотал Паша.

Позади горела «тридцатьчетверка», а «мессеры» снова заходили на штурмовку со своими многочисленными пушками и пулеметами. Силуэт стремительно несущегося истребителя заставил Рогожкина закрыть глаза. На этот раз не уйти. Господи, пронеси!

Однако самоходка круто ушла в сторону, механик Лученок свое дело знал. А широкая полоса пуль и снарядов, как косой, прошла по высокой траве, срезая и подкидывая вверх целые пучки.

Но долго шустрить немецким пилотам не дали. В небе появились наши истребители. Штурмовики с их скоростью четыреста километров в час сразу развернулись, уходя на запад. Четверка «мессершмиттов» отчаянно кинулась навстречу «Якам». Завязалась драка. Истребители, и наши и немецкие, ловили друг друга, уходя все выше в небо.

Дымя, отвалил один, затем другой самолет, непонятно чей. Расстояние мешало разглядеть, кто кого сбивает. А Сенченко остановил машины. Одна «тридцатьчетверка» горела огромным костром. Вторая, хоть и поврежденная, догнала батальон. Собирали десантников.

Саня, высунувшись из люка, видел, как вдалеке двигается следом санитарная полуторка. Значит, там Ольга с фельдшером. Куда они лезут? Немцы не посмотрят на красные кресты, в такой мясорубке никого не щадят.

– Живой, Паша? – через силу улыбнулся он товарищу.

– Пока живой. Одного парня рядом со мной убили.

Бойцы жадно курили, пользуясь минутной передышкой. Впереди усилилась артиллерийская пальба, горизонт заволокло дымом. Заработала рация, и Чистяков снова нырнул в рубку. Пантелеев, находившийся метрах в ста правее, спрашивал, все ли в порядке.

– Нормально, Иван Васильевич. Пока десант потери несет, а нас лишь пугнули.

– Готовьтесь. Через километр-полтора линия траншей. Скорость и маневр. Никаких остановок. Понятно?

– Так точно.

Сердце колотилось, как перед первым боем. Стрельба впереди усиливалась, что-то горело, судя по черному маслянистому дыму, наш танк. По рации прозвучал голос Сенченко.

– Машины, вперед! Самоходам не отставать.

Чистяков хотел огрызнуться, но промолчал. Приказ отдавал командир батальона, и его следовало исполнять.

В этом месте немецкая линия обороны проходила по сравнительно ровной местности, если не считать небольших пологих холмов и возвышенностей. В низинах виднелись небольшие перелески, петляла узкая, наполовину пересохшая речушка. Но укреплена полоса была основательно.

Края широкого противотанкового рва во многих местах уже обрушили взрывами авиабомб и тяжелой артиллерии. Теперь там возились саперы, воздвигая перемычки для проезда бронетехники. К своему удивлению, Чистяков увидел даже два бульдозера. Саперы действовали по старинке лопатами, подтаскивали бревна, бросали их едва ли не под гусеницы танков, торопившихся вперед.

И хотя здесь активно действовали инженерные и саперные части, перед рвом скапливалась техника. По перешейкам на малом ходу перебирались танки, десантники бежали следом. Но впереди наступающие войска ждала полоса бетонных надолбов и обрезки рельсов, вбитых под углом в землю. Часть надолбов была уже взорвана. Саперы продолжали взрывать зарядами тола рельсы и бетонные столбы, прокладывая коридоры.

Немцы вели огонь из всех видов оружия, но над передним краем висели, меняя друг друга, эскадрильи штурмовиков в сопровождении истребителей.

Если бы не авиация, затор техники, образовавшийся возле рва и надолбов, понес бы куда большие потери, а возможно, был бы уничтожен целиком. Немецкая артиллерия переднего края практически молчала. Зато вели огонь многочисленные минометы, летели гаубичные снаряды. Немецкие батареи прятались среди деревьев и в глубине обороны.

Рыхлая земля расползалась под гусеницами танков. «Тридцатьчетверки» и легкие Т-70, хоть и увязая в черноземе, преодолевали ров. Выскакивая, начинали петлять, выискивая проходы среди металла и бетона.

Более тяжелые танки КВ-1 увязали, садились на брюхо. Но их было немного. Тягачи стаскивали КВ в сторону, чтобы они не мешали проходу остальной техники. Несколько самоходок СУ-122, в полтора раза легче, чем «зверобои», тоже преодолели ров и расстреливали в упор надолбы.

Но потери уже имелись, и немалые. По обеим сторонам рва горели «тридцатьчетверки», лежали тела десантников, погибших от минометного огня. Как факел, полыхал огромный американский бульдозер, перегородив уже расчищенную перемычку. Приблизиться к нему было невозможно, мешал сильный жар.

По этой перемычке предстояло преодолеть ров батальону Петра Сенченко. Поджидая, пока уберут бульдозер, новый комбат приказал загнать машины в небольшую низину, которую еще недавно прикрывали березы. Немцы спилили деревья, оставив пни метровой высоты.

Сапер, закутанный в мокрый брезент, со второй попытки набросил тяжелый крюк, а тягач пытался стащить бульдозер с перемычки. Все это происходило довольно медленно.

На вновь прибывшую группу танков и самоходок обратили внимание немецкие минометчики. Стоявшие практически на открытом месте машины оказались в кольце взрывов 80-миллиметровых мин. Десант залег в траве. Вскоре одна из мин надорвала гусеницу «тридцатьчетверки», осколки ранили нескольких десантников.

– Петро, нельзя здесь оставаться, – вызвал нового комбата по рации Пантелеев.

– Куда идти? Вон, кажется, стаскивают эту дуру с перемычки.

Тягач действительно сумел сдвинуть с места тяжелый бульдозер, но лопнул раскалившийся от огня трос. Капитан Сенченко, смелый танкист и хороший стрелок, все же не обладал еще командирским опытом. Он явно не знал, что делать, а самолюбие мешало посоветоваться с Пантелеевым.

Мина ударила в башню «тридцатьчетверки». Броню не пробила, но оглушила экипаж. Сразу две рванули слева и справа от машины Сенченко. Закричал смертельно раненный десантник. Поднялся, сделал один, другой шаг. Смотреть на него было страшно. Одна рука оторвана по плечо, лицо превратилось в кровавую маску, и, кажется, он ничего не видел. Тело медленно осело на траву.

– Уходим отсюда, Петр Николаевич, – закричал механик.

– Куда?

– Да хоть к черту на рога! Глянь, что творится.

Трое танкистов пытались скрепить надорванную гусеницу. Они очень торопились, кое-как сумели подтянуть звенья, но взрыв раскидал их. Один был убит наповал, двое – ранены. Зашипела рация. Пантелеев говорил быстро и коротко.

– Я свою батарею гробить не буду. Слева имеется съезд в ров, это единственное место, где можно укрыться. Если хочешь, следуй за мной.

Все три «зверобоя», взревев моторами, выскочили из низины. За ними бежали десантники, нырнули в обрушенный пролом и скатились на дно противотанкового рва. После недолгого колебания за самоходками последовали танки Сенченко.

Машины, одна за другой, ныряли в ров, где уже активно распоряжался Пантелеев. Двое самоходчиков тащили на плече усиленный трос, который входил в комплект сорокапятитонных машин. Вместе с саперами кое-как набросили крюк. Рослый сержант сбросил с себя тлеющий брезент и рукавицы.

Пока ему поливали водой обожженные руки, он жадно глотал воду из другой фляги и следил, как тягач стаскивает горящий бульдозер. Пантелеев показывал Сенченко место, по которому следовало въезжать на перемычку.

– Пускай вперед самых опытных механиков. Средний ход, и не газовать. Моя батарея двинется следом по укатанной колее, иначе завязнем.

Одиннадцать танков прошли друг за другом почти вплотную с догоравшим бульдозером, за ними три самоходки Пантелеева. Среди надолбов, уже частично разрушенных, горели две «тридцатьчетверки» из соседнего батальона, перегородив проезд.

Опустив орудия, машины Пантелеева и Чистякова сделали по три выстрела, снесли несколько бетонных надолбов и проложили узкий коридор, куда устремились «тридцатьчетверки» Сенченко. Траншею уже утюжили танки, прорвавшиеся первыми. Большинство, не задерживаясь, продолжали наступление.

– Сенченко, отстаешь, – раздался по рации голос командира бригады.

– Идем вперед, – коротко отозвался старший лейтенант.

Его слова утонули в грохоте фугаса, который немецкие саперы взорвали едва не под гусеницами машины. Пехота еще не подоспела, бой в траншеях вели десантники. В хорошо замаскированном орудийном окопе артиллеристы разворачивали легкую 50-миллиметровку.

Ударили в упор и подбили одну из «тридцатьчетверок». Танкисты сумели раздавить пушку, но машина остановилась. Вытащили погибшего башнера и тушили пожар. Десантники бежали вдоль траншеи, расстреливая и забрасывая гранатами обороняющихся немецких солдат. Огрызаясь автоматными очередями, они исчезали в отсечных ходах, где занимали оборону. Снова открывали огонь пулеметы и летели ручные гранаты.

Десантники несли потери, продвижение вперед замедлилось. Но вскоре появилась пехота, которая широкой волной захлестнула траншеи. Там с новой силой завязалась перестрелка и рукопашная схватка. Танкисты вели огонь, помогая пехотным ротам.

– Петро, нельзя задерживаться, – передал по рации Пантелеев. – Тут без нас сил хватит. Надо двигать вперед.

Речушку перемахнули без особых трудностей, но через километр угодили под орудийный огонь. Из перелеска вели стрельбу противотанковые пушки и минометы.

Одна из «тридцатьчетверок» получила попадание в борт. В горячке проскочила полсотни метров, затем вспыхнула. Трое человек из экипажа успели выпрыгнуть. Взяли правее и, сумев укрыться за деревьями, открыли огонь по батарее 75-миллиметровок.

Вскоре поняли, что бесполезно. Надо либо ждать минометчиков, либо продолжать обходить перелесок, уклоняясь от заданного маршрута. Пантелеев, Сенченко, командир десантной роты Звонарев курили, обсуждая дальнейшие действия.

Все сводилось к тому, что удаляться от маршрута не имеет смысла. Батарею «гадюк» оставлять в тылу нельзя. Легкие пушки перебросят на новое место за считаные минуты и ударят в спину.

– Сколько до них? – прикидывал Сенченко.

– Напрямую через лес метров семьсот, – сказал Пантелеев. – Совещаться долго некогда. Звонарев, тебе надо действовать. Мы поддержим.

Лейтенант Валентин Звонарев потерял из ста человек только недавно пополненной роты уже два десятка бойцов. Ему казалось, что его опять делают крайним и суют под огонь, сберегая танки. Он не нашел ничего умнее, чем запальчиво возразить:

– Я комбату Сенченко подчиняюсь, а не вам, товарищ капитан. Неизвестно, какое у пушек прикрытие. Угодим под пулеметы, загубим роту ни за грош.

Но и Сенченко понял, что другого выхода нет.
– Валентин, высылай разведку и следом человек пятьдесят. Выходите немедленно, а мы поможем. Оставишь на машинах два десятка бойцов. Вперед!
Два танка и самоходка Чистякова шли на малом ходу за пехотой. Остальные машины замыкали кольцо, обходя перелесок, который оказался не таким и маленьким.

Павел Рогожкин, сержант Будько и двое пулеметчиков оставались на броне самоходки. С разных сторон гремели орудийные выстрелы, но в лесу стояла тишина. Ручной пулеметчик, пристроив «дегтярева» на рубке, был готов в любую минуту открыть огонь.

– Сейчас начнется, – шептал сержант, осматриваясь по сторонам.

Рогожкин тоже держал палец на спусковом крючке. Автоматная очередь раздалась неожиданно, метрах в трехстах впереди. Потом ударили сразу несколько автоматов, хлопали винтовочные выстрелы. С характерным звуком, перекрывая остальную пальбу, заработал скорострельный немецкий пулемет МГ-42.

– Разведка нарвалась…

Стрельба усиливалась, взрывались ручные гранаты. Вскоре вступила в бой вся рота Звонарева, вернее, ее половина. Танки немного увеличили скорость. Один прижимался к деревьям, второй свернул на поле и понесся напрямик.

– Куда лезет, – бормотал Лученок. – Молодой, не понимает. Слышь, Сан Саныч, осади ты его.

Чистякову, напряженно замершему возле орудия, было не до отчаянной «тридцатьчетверки», которой командовал явно неопытный младший лейтенант. Однако он приказал радисту Денисову:

– Свяжись с этим шустряком. Скажи ему…

Сказать ничего не успели. Танк угодил под лобовой удар. Его спасло то, что снаряд отрикошетил от массивной орудийной подушки. Механик, видимо, более опытный, чем его командир, резко дал задний ход. Пущенный вдогонку снаряд прошел рядом и, как спичку, сломал молодую сосну.

Чистяков остановился, высматривая цель. Из поврежденной «тридцатьчетверки» вытащили тело раненого башнера. Командир машины, младший лейтенант, сидел на краю люка, запрокинув голову, из носа текла кровь.

Башнер был ранен мелкими осколками брони, младший лейтенант контужен. Ему помогли смыть кровь с лица. Впереди шел бой, а Чистяков разглядел орудийный капонир. Из второго танка показалась голова командира:

– Что делать будем? Вадим, ты как себя чувствуешь? – окликнул он младшего лейтенанта.

– В башке все крутится.

– Ладно, двигаем вдвоем, ждать некогда, – взял на себя инициативу Чистяков. – Слышь, Вадим, догонишь нас.

Самоходка двигалась по опушке, ломая мелкий подлесок. Треск стоял на всю округу, но маскироваться было уже поздно. Саня увидел впереди разворачивающуюся пушку и выстрелил в ее сторону. Снаряд взорвался, ударившись о толстый, старый вяз, переломив его пополам.

Перезаряжали орудие на ходу. С маху подскочили к капониру. Верхушка вяза придавила пушку. Возле нее копошился расчет, пытаясь освободить ствол.

Пулеметчик на крыше рубки и сержант Будько открыли огонь. Паша Рогожкин тоже вскинул автомат и дал несколько очередей. Три остальных пушки забросали гранатами десантники Звонарева. Четвертая досталась в качестве трофея почти невредимая.

На опушке леса сложили в ряд человек семь убитых. Более десятка десантников были ранены. Звонарев с запекшейся кровью на скуле курил, сидя на снарядном ящике, и выговаривал Чистякову:

– Я же говорил… танкисты опять на чужом горбу въехали. Половины роты, считай, нет.

Ординарец сунул ему фляжку, и ротный сделал несколько глотков водки. Подошел танк с контуженым младшим лейтенантом. К раненым положили башнера с перевязанным лицом. Вскоре к месту боя подтянулись остальные танки и самоходки.

– У тебя пушка действует? – спросил Сенченко, рассматривая глубокую вмятину на броне чудом избежавшего гибели командира танка.

– Кажись, – отозвался младший лейтенант.

Для пробы два раза выстрелили. Орудие оказалось в порядке, но младшего лейтенанта качало. Видимо, приложило крепко. Сенченко нашел ему замену и приказал оставаться вместе с ранеными.

– Тут у вас пушка со снарядами имеется, автоматы. Я уже санитаров вызвал. Нам вперед надо двигаться.

Два легко раненных десантника согласно кивали. Они уже столько всего насмотрелись, пока проделали этот путь, что были готовы сидеть здесь, не вылезая.

Пока перевязывали раненых, ремонтировали общими силами поврежденную гусеницу и меняли экипаж получившей лобовой удар «тридцатьчетверки», прошло не менее часа.

Сенченко нервничал и торопился продолжить движение. Почти одновременно зашипели рации в его Т-34 и в самоходке Пантелеева. Молодой комбат ожидал, что командир бригады, как обычно, начнет подгонять его, но на этот раз обошлось без ругани. Выяснив, где находится батальон, в котором насчитывалось всего девять «тридцатьчетверок» и один Т-70, командир бригады даже похвалил Сенченко, что тот сумел сохранить большинство машин.

– Ремонтируемся, товарищ полковник. Через четверть часа готовы продолжить движение. Маршрут мне известен.

– Не торопись. Возьми карту и найди деревню Вязники. Нашел?

– Так точно. Километров шесть от нас.

– Так вот. Возле этих Вязников наступление завязло. Фрицы оказали сильное сопротивление соседней бригаде. Судя по данным разведки, там сосредоточили не менее полусотни танков и готовят контрудар. Замечены «Пантеры». Их немного, но бьют они крепко. В общем, гоните вместе со «зверобоями» туда. Начальник штаба вас встретит.

Примерно то же самое услышал по рации от полковника Реутова командир батареи Пантелеев. Только Реутов был более откровенен:
– Будет хорошая свалка. «Пантеры», пожалуй, опаснее «Тигров». Верткие и прицельность хорошая. Близко не подпускают. Надежда на наши «зверобои», но в пекло не лезь. Комбат молодой, кинется без оглядки, а эти кошки за километр танкам головы сворачивают.
Под небольшим селом Вязники, наполовину выгоревшим, произошло следующее. Довольно успешно прорвав укрепленную полосу обороны, наши войска преодолели расстояние километров десять. Для буксующего наступления это было неплохое расстояние.

Сегодняшний день обещал быть удачным. Хоть и с потерями, но прорвали хорошо укрепленную оборонительную полосу, раздавили несколько батарей, постреляли из пулеметов немецкую пехоту. На равнинной местности перед Вязниками осложнений не предвиделось.

Видимо, в какой-то момент командир бригады потерял осторожность. Проломив укрепления и видя несущиеся вперед танки, он уже видел впереди успех. Скоро начнутся немецкие тылы, и танки бригады начнут их истребление, вбивая глубокий клин в глубину обороны.

Опьяненный успехом, комбриг забыл вражескую тактику. Не цепляясь за каждый бугор или речку, немецкие батальоны отошли, дав возможность русским танкам разогнаться как следует. Немногие командиры пытались взывать к осторожности, но молодой комбриг повторял лишь одно слово:

– Вперед!

Сосредоточенные в заранее вырытых укрытиях, среди мелких перелесков и кустарника артиллерийские батареи, штурмовые орудия, танки, в том числе несколько «Пантер», нанесли неожиданный удар.

Сначала открыли огонь «Пантеры». Одиночные хлопки с расстояния более километра не насторожили командира бригады. Тем более, калибр их пушек был сравнительно небольшой, 75 миллиметров. Зато первоклассная оптика, хорошая прицельность длинноствольных орудий и сильные снаряды позволяли выбивать «тридцатьчетверки» одну за другой.

Когда до немецких позиций оставалось метров шестьсот, на поле неподвижно застыли, дымились или горели с десяток «тридцатьчетверок». Первым открыто забил тревогу молодой перспективный замполит бригады, из бывших партийных работников.

Подполковник за год службы никогда не лез в бой. На этот раз он изменил своей привычке (возможно, заедали подковырки других офицеров) и занял место в тяжелом КВ. Рассчитывал, что личное участие в успешно развивающемся наступлении позволит ему получить «полковника», а то и пробить представление на Героя Советского Союза.

Он выбрал тяжелый «Клим Ворошилов», надеясь на защиту самой толстой среди танков брони – семьдесят пять миллиметров. Подполковник, в кожаной куртке и новеньком танкошлеме, казался себе героем. Вот бы на него полюбовались сейчас знакомые девушки из политотдела!

Неподалеку дернулся и застыл один, другой танк. Третий густо дымил, еще один полыхнул огромным костром. Подполковник не имел боевого опыта, но опасность, грозившую лично ему, чуял мгновенно.

Он в отчаянии понял, что ввязался с дури в слишком опасную авантюру. В полусотне метров разгоралась очередная «тридцатьчетверка», из открытых люков поднимались скрученные языки огня. На глазах замполита кувыркались и горели заживо облитые соляркой выпрыгнувшие танкисты. Их крики он слышал даже сквозь рев мотора.

– Срочно свяжите с комбригом! – приказал он. – Быстрее, чего телитесь.

Когда на связи появился командир бригады, замполит закричал, не в силах сдержать страх:

– Сильный встречный огонь. Дай срочную команду отступать.

– Только вперед, – отозвался командир бригады, который сам в атаке не участвовал и двигался следом на бронетранспортере.

Его заедало, что в течение года замполит, ни разу не бывавший на переднем крае, едва не опередил его по количеству полученных орденов и постоянно намекает на присвоение ему полковничьего звания. Комбриг, прошедший Испанию, войну с первых июльских боев под Минском (тогда он командовал батальоном), не слишком жаловал политработников.

– Танки горят один за другим! – в отчаянии кричал подполковник. Но атака продолжалась.

Вскоре дружно обрушили массированный огонь противотанковые пушки, танки Т-3, Т-4, многочисленные минометы. На таком расстоянии стрельба немецких артиллеристов была точной.

Десант просто смело с брони и рассеяло, а машины вспыхивали одна за другой. Ответный огонь «тридцатьчетверок», который велся на скорости, был малоэффективен. Останавливаться для стрельбы в такой обстановке означало верную смерть.

– Ты погубишь бригаду! – надрывался в рацию замполит. – Я этого так не оставлю. Ты пожалеешь…

В первую очередь подполковник думал о себе. Потери бригады, гибель этих чуждых ему людей, в замасленных комбинезонах, неотесанных, грубых, замполита трогали мало. Но мысли, что он через минуты или секунды превратится в огненный факел, заставили заорать на командира танка:

– Поворачивай назад! Слышишь?

– Слышу, – отозвался старший лейтенант и сделал очередной выстрел в сторону вражеских вспышек.

Болванка ударила в башню и оглушила замполита. Он рвался к люку, чтобы выскочит из громыхающего гроба, но его бесцеремонно оттолкнул сержант-наводчик.

– Не мешайте, товарищ подполковник.

Танки останавливались один за другим. Удары подкалиберных и кумулятивных снарядов воспламеняли топливо. Бронебойные болванки пробивали броню, калечили экипажи. От сильных ударов и огня детонировал боезапас.

Несколько «тридцатьчетверок» и одна самоходка из полка Реутова прорвались к немецким позициям, раздавили противотанковую батарею, подожгли два танка. Десантники под сильным огнем давно покинули броню, многие из них погибли.

Эти пять-шесть машин действовали в одиночку, отрезанные от основных сил. Они вспыхивали от выстрелов в упор из многочисленных пушек, их взрывали минами немецкие саперы, расстреливали из гранатометов.

Но эти одиночки показали себя. Сминали блиндажи, пулеметные гнезда, расстреливали из пулеметов разбегавшихся гренадеров пехотного полка СС. Последние две машины: «зверобой» и Т-34 – ворвались на командный пункт, разнесли его и две зенитные установки на бронетранспортерах.

Подоспевшие саперы забросали русские машины кумулятивными гранатами и подожгли двигатели. Горевший Т-34, вращая башней, всаживал снаряд за снарядом во все цели подряд: тягачи, штабные машины, спасавшихся офицеров.

«Зверобой», прежде чем его покинул экипаж, разнес бетонный дот, а затем танкисты и самоходчики кинулись на прорыв с автоматами и пистолетами в руках. Некоторые подбирали трофейные МП-40, гранаты и прокладывали путь к своим.

На войне храбрость и ничтожество проявляются быстро. Если подполковник-замполит едва не под стволом пистолета пытался развернуть свой танк, то ни один из девяти человек этих двух экипажей не сдался в плен.

Они погибали один за другим. Двое сумели вырваться, покрытые ранами, с опустевшими автоматами в руках. Их и часть танков бригады спасла самоходка СУ-152, единственная уцелевшая из батареи.

Медленно отступая, она посылала снаряд за снарядом, поднимая огромную завесу дыма и подброшенной мощными взрывами земли. Смелым везет.

«Зверобой», избитый попаданиями бронебойных болванок, ушел, огрызаясь последними снарядами. Самоходчик и танкист, выбравшиеся из заварухи, бежали, прячась за его броней.

Но в целом бой был проигран. Тягостное зрелище представляло поле у деревни Вязники, о которой до этого часа никто не слышал.

На поле и среди развороченных траншей дымили, горели более тридцати машин. Поврежденные танки прятались в низинах, среди деревьев, уползали в извилистый овраг. Тела танкистов и десантников лежали повсюду. Сильный минометный огонь и пулеметы не дали большинству возможности спастись.

Уцелевший замполит-подполковник пил коньяк прямо из горлышка бутылки. Его трясло от пережитого ужаса.

Комбриг и еще несколько командиров разглядывали в бинокль пелену дыма и негромко переговаривались:

– Вот, немцы – сволочи, устроили подлянку!

Своей вины никто из них не чувствовал. На войне всякое бывает. Конечно, бригада понесла большие потери, но это говорило о том, что танкисты до конца выполнили свой долг. Время от времени взрывался очередной горевший танк. Снаряды и мины находили поврежденные «тридцатьчетверки», добивали их в мелких низинах и среди кустарника, которые не могли надежно укрыть машины. Пулеметные очереди из немецких траншей догоняли раненых и обожженных.

Капитан, командир одного из батальонов, сидел на земле, ему перевязывали простреленную руку. Не замечая, как из глубокой ссадины сочится по щеке кровь, он с горечью шептал, глядя на горевшие машины и многочисленные тела убитых:

– Это надо же додуматься! Хоть бы разведку провели, прежде чем бригаду в мясорубку совать.

Его услышали и предупредили:

– Прекратить панику!

Капитан сплюнул и попросил водки. А к командирам с большими звездами подвели танкиста и самоходчика. В прожженных комбинезонах, наскоро перевязанные, они тяжело дышали. Полковнику комбригу доложили, что эти двое прорвали оборону и отважно сражались на своих машинах.

– Звание? Имя? – отрывисто спросил полковник.

– Младший лейтенант…

– Старший сержант…

– Младший и старший, – заулыбались командиры. – Дрались, как настоящие герои.

– Молодцы, – бодро подтвердил один из политработников. – Вот с кого пример надо брать.

Его глаза поймали взгляд раненого командира батальона. В них читалась неприкрытая злость.

– Представить к наградам, – приказал комбриг своему адъютанту.

Оба раненых продолжали тяжело, с хрипом дышать. Они были контужены и почти ничего не слышали.

– Служу трудовому народу, – подсказал им положенный в таких случаях ответ адъютант командира бригады.

– Отведите их в санчасть, – отмахнулся комбриг. – Они едва стоят.

И повернувшись к подполковнику замполиту, ухмыльнулся:

– Повоевал, герой?

– Да уж… чудом выбрался.
– Тебя тоже к награде представим. Красного Знамени еще нет? Ну, получишь.

Глава 9. Путь на Орел

Полковник Реутов, командир тяжелого самоходно-артиллерийского полка, был один из немногих, кто понимал опасность этого стремительного рывка вперед. Километрах в двенадцати от Вязников проходила железная дорога, которая имела важное значение для немецкого командования.

На сравнительно большом участке она шла параллельно линии фронта и служила удобным путем для переброски войск и техники. Оседлав ее, наши части перекрыли бы этот путь. А впереди маячил Орел, к которому начиная с 12 июля упорно пробивались наши танки.

Реутов видел среди сгоревших «тридцатьчетверок» два своих «зверобоя», вернее, то, что от них осталось. Третий, смело прикрывая отход, получил столько повреждений, что едва дотянул до укрытия.

Пройдя путь от рядового до полковника, Антон Макарович Реутов не «заболел» начальственным высокомерием, характерным для многих командиров его ранга. Он болезненно переживал гибель своих экипажей, среди которых было немало опытных, давно воевавших бойцов.

В такие полки особого назначения случайных людей не брали. Реутова возмущало, что командир бригады повел себя как азартный игрок. Ненужная торопливость и желание показать себя в очередной раз сыграли злую шутку. Почему не провели тщательную разведку? Где была авиация?

Тем временем бригада, в которую входил танковый батальон Сенченко, подтягивалась на помощь соседям. Неподалеку от Вязников сосредоточились танки и самоходные установки. Машины спешно загружали снарядами, доливали в баки топливо. Реутов видел, что хотя собрано немало сил, но их для дальнейшего наступления пока не хватает. Многие танки получили повреждения еще во время прорыва укрепленной полосы.

Протискиваясь под огнем через узкие коридоры среди бетонных надолбов, через крошево арматуры, рваные рельсы, многие танки и самоходки погнули тяги, надорвали гусеницы. Здесь под Вязниками добавились вмятины от снарядов. Десант, выполняя приказ, слишком поздно покинул машины, погибли сотни людей.

Сильно поредевший полк тяжелых самоходок стоял в сосновом лесу. Капитана Пантелеева вызвали в штаб, а экипажи его машин торопливо рыли капониры. Даже сквозь маскировочные сети было видно, что «зверобои» за эти дни повоевали крепко. Краска на броне выгорела, виднелись вмятины, наспех заваренные заплаты.

Неподалеку от штаба Пантелеев увидел только что прибывшее пополнение – четыре новенькие самоходки. Значит, удар в ближайшее время состоится.

Реутов довел до командиров батарей сложившуюся обстановку. Приказал быть наготове и ждать дальнейших указаний.

– Сегодня будем наступать? – спросил кто-то.

– Собирались, – ответил полковник. – Но поняли, слава богу, что второпях опять нарвемся на крепкий кулак.

– Да, разбивать лбы нам не привыкать, – заметил начальник штаба полка, из старых, воевавших еще в Первую мировую войну, офицеров.

Замполит, по прозвищу Любой Ценой, посмотрел на артиллериста еще царской армии свысока и не удержался от реплики:

– Древние у вас воспоминания. Пора бы от них отвыкать. Несмотря ни на что, мы немцев гоним, а не наоборот.

Прозвучало нравоучительно, и начальник разведки полка, не удержавшись, заметил с нескрываемым сарказмом:

– Любой ценой. Так, что ли? Все поле под Вязниками горелыми танками усеяно.

– Ладно, прекратим пустые разговоры, – подвел итог Реутов. – Сейчас главное – подготовить машины к бою. Начальник штаба и начальник разведки останьтесь. Остальные свободны.

Задержался и замполит, который считал, что все вопросы должны решаться в его присутствии. Реутов, оглядев своего заместителя по политработе, посоветовал:

– Обойдите экипажи, поговорите с людьми. Расскажите им, как отважно сражалась четвертая батарея. Одна машина и шесть человек всего уцелели. Но обеспечили отход танков. А вообще, настрой у личного состава не слишком бодрый.

– Няньки им нужны!

– Им хотя бы доброе слово нужно. Только и умеем, что подгонять. Вперед да любой ценой. Все, идите, – и уже не обращая внимания на замполита, заговорил с помощниками. – Нам надо распределить четыре новые машины и познакомиться с командирами.

А разобиженный замполит выместил испорченное настроение на саперах, которые слишком медленно копали для него блиндаж.

– Расширьте его. Чего узкий, как гроб, строите.

– Мы здесь больше двух дней не пробудем, – возразил старшина. – А для одного человека как раз места для топчана и стола хватит.

Подполковнику послышался намек на молодую связистку, которую все же увел у него шустрый командир разведки.

– Расширьте на метр, – приказал он и неторопливо направился к своему приятелю, начальнику интендантской службы.

Успеет обойти экипажи, время есть. А выпить сто граммов и перекусить американской тушенкой, пожалуй, пора бы. Целый день на ногах.

Батарея капитана Пантелеева уже вырыла капониры, приготовила маскировочные сети и занималась подготовкой машин. Навалившись по трое на массивные деревянные банники, обмотанные тряпьем, чистили орудия, протирали снаряды. Механики занимались двигателями.

Среди этой суеты маялся младший лейтенант Паша Рогожкин. По штатному расписанию он по-прежнему числился командиром установки. Но его самоходка сгорела, да и сам он был ранее отстранен от командования. Новым «зверобоем», прибывшим из резерва, командовал старшина Роман Дудник.

Чистяков видел, каким потерянным бродит Рогожкин. Десантники ушли к себе в бригаду, он остался вроде не при деле. Переговорив с Пантелеевым, подозвал приятеля и объявил:

– Будешь при моей машине. Должности для тебя пока не придумали, помогай экипажу.

Рогожкин молча кивнул и включился в работу. В этот день, впервые за последние два месяца, пришли письма. Мало веселого было в тех листках, исписанных химическим карандашом.

Некоторые ребята с запозданием узнали о гибели близких. Саня получил сразу три письма, с жадностью перечитал их несколько раз. Пришло известие об отце. Хотя находился он в тыловой службе, но угодил под бомбежку, месяц пролежал в госпитале. Сразу сел писать ответ.

Старался не хвалиться, но все же сообщил, что он уже лейтенант, числится заместителем командира батареи и недавно представлен к ордену. Передал приветы многочисленной родне. Заканчивая письмо, перечитал его снова. Получилось как-то хвастливо, Саня хотел переписать, но не было бумаги. Ладно, сойдет и так.

Паша Рогожкин, получив письма от матери и подруги, прочитал их, отойдя в сторону. Что в ответ написать? Как сняли с машины и болтается неприкаянный? Но зная, что мать очень ждет от него весточки, написал коротко, что жив-здоров, погода хорошая, немцев гонят, и просил мать не беспокоиться.

Появился замполит полка со своим помощником по комсомолу. Остановились возле соседней самоходки, завели разговор с экипажем. Паша невольно прислушался. Подполковник был оживлен, всем доволен. Жестикулируя, рассказывал о нашем мощном наступлении и о том, как в панике отступают немецкие войска. Раздав газеты, оба политработника подошли и к Чистякову, поздоровались с ним за руку.

– Жив-здоров, герой?

– Так точно, товарищ подполковник.

Выслушали всем экипажем бодрую политинформацию. Старший лейтенант опять раздал газеты, а Лученок спросил:

– Правда, что соседняя бригада большие потери понесла?

– Войны без потерь не бывает, – важно ответил замполит. – Там произошел сильный бой, наши танкисты нанесли фашистам значительный урон, наступление на день-два решено приостановить. Подойдет подкрепление, и погоним фрица до самого Орла.

С тем и удалились. Лученок, как всегда бурчливый, плюнул вслед и пробормотал:

– Говорят, много машин там погорело. Фрицы не дали даже подбитые эвакуировать, а несколько штук к себе тягачами перетащили. Эх, начальнички!

Вечером Саня отправился в санчасть. Встретились с Ольгой. Ее отпустили всего на час, так как готовили раненых к эвакуации в санбат. Все же успели побыть вместе. Лежали на расстеленной плащ-палатке, обнимались.

– Береги себя, – просила Ольга.

– Постараюсь.

– Ты не постарайся, а береги. Вдруг у нас ребенок будет? Что тогда?

Саня растерялся.

– Так сразу и ребенок?

– А ты думаешь, для этого много времени надо?

Наверное, она хотела услышать от Сани, что он скажет насчет будущих отношений, женитьбы. Но Саня лишь растерянно переспрашивал:

– Что, уже беременная?

Ольга обиделась и хотела уйти. Саня с трудом ее удержал.

– Ребенок так ребенок. Я тебя люблю и все равно не оставлю.
Вроде помирились, полежали еще, а затем Чистяков проводил подругу до санчасти и вернулся в батарею.
Весь следующий день простояли на том же месте. Пантелеев приказал еще раз проверить машины и намекнул, что им предстоит специальное задание.

Кроме осколочно-фугасных подвезли по пять штук специальных бетонобойных снарядов. Они были тяжелее обычных, при попадании пробивали толстые стены, большой слой земли, и сила взрыва превышала обычные заряды.

Снова появилась наша авиация. Небольшие группы бомбардировщиков и штурмовиков в сопровождении истребителей наносили удары по объектам немецкой обороны. На наши позиции летели гаубичные снаряды. Им отвечали дальнобойные орудия, но огонь велся редкий. По всему угадывалось, что силы копятся для главного удара.

Командира батареи несколько раз вызывали к начальству. Он получал какие-то инструкции. Позже подошел командир танкового батальона Сенченко. Швыдко был отправлен с ожогами в санбат, а старший лейтенант был утвержден на должность комбата. Его поздравляли, хлопали по плечам. Сенченко с трудом скрывал гордость, отшучивался:

– Какой я комбат. У меня всего десять танков, из них один непотопляемый Т-70, почти танкетка.

Появился и командир десантной роты лейтенант Валентин Звонарев. Состоялось короткое совещание, на которое Пантелеев пригласил командиров машин. Расселись кружком на траве, капитан развернул карту. Сообщил, что с рассветом начнется наступление.

– Вот маршрут танкового батальона и нашей батареи, – показывал Пантелеев направление. – Немцы, по данным разведки, стянули сюда значительное количество танков, артиллерию. Среди машин имеются несколько «Пантер». Насчет «Тигров» не знаю. Но эти кошки себя показали. Били наши танки за километр с первого-второго выстрела.

Пантелеев сообщил, что их батарее и батальону Сенченко приказано не распыляться и, если наступление пойдет, как задумано, двигать без остановок к железнодорожной линии.

– Цель – перекрыть дорогу возле переезда «тридцать восьмой километр». При необходимости взорвать полотно. Для этого и получили бетонобойные снаряды. Кроме того, с нами будет отделение саперов-подрывников. Движение составов по железной ветке должно быть прекращено. Любой ценой – как говорит наш замполит.

При этих словах все невесело посмеялись. Радоваться особенно нечему. Мало того что предстоит проламывать оборону, где погорела целая бригада, но еще и придется лезть в немецкий тыл. А двенадцать километров – это на карте двенадцать. На войне прямым путем не ходят. Неизвестно, что там ожидает впереди.

Неторопливо закурили, затем озабоченно высказался лейтенант Звонарев:

– Роту мою пополнили, но если начнется такая же мясорубка, как прошлый раз, десантникам придется прыгать с машин и двигаться самостоятельно.

– Поэтому мы и будем наступать на правом фланге. Основной удар наносится левее. Прыгайте, но от танков и самоходок не отставать. В случае чего мы вас подождем.

– Иван Васильевич, – сказал Чистяков. – Ну а если наступление захлебнется…

– Не захлебнется. Настрой у командования решительный. До Орла всего ничего осталось, а мы топчемся на месте. Поэтому два дня передышки дали, пополнение прибыло. Ну а у нас задача своя – в любом случае добраться до железной дороги и перекрыть ее. А дальше путь на Орел. Да, напоминаю, каждая самоходка должна иметь полуторный запас снарядов. Танкисты тоже загружаются под завязку. Кроме того, за нами будет двигаться бронированный тягач и «студебекер» с боезапасом.

Совещание длилось недолго. Вскоре все разошлись. Чистяков рассказал о предстоящем задании экипажу. Реагировали по-разному. Наводчик Коля Серов, как всегда, рвался в бой, Ваня Манихин задумался, поскучнел. Радист Костя Денисов вздыхал, пытался улыбаться. Лученок прямо заявил:

– Опять нас суют, как затычку! Пантелеев, что ли, напросился? Пока доберемся, пять раз подобьют.

Чистяков промолчал. Повторять какие-то бодрые слова бессмысленно. Люди устали от войны, хотя понимают, ей конца-края не видать. Если тринадцать машин специально бросают к железной дороге, несмотря на сложное положение под Вязниками, то приказ придется выполнять до конца. А там как повезет.

Принесли ужин: ячневую кашу с тушенкой и сухой паек на сутки. Кроме фляжки водки, которую выдал старшина, у экипажа имелось в запасе с пол-литра спирта. За ужином прибрали и водку и спирт.

– Чего беречь, – рассуждал Серов, разливая остатки. – Может, завтра пить некому будет.

– Мне хватит, – сказал Саня, отставляя в сторону кружку. – Схожу в санчасть на часок.

Когда лейтенант уходил, Тимофей Лученок посмотрел ему вслед.

– Иди-иди. Чую, для кого-то завтрашний день последним будет.

– Не каркай, – переворачиваясь с боку на бок, сказал наводчик Коля Серов. – Вот выпить еще я бы не отказался. Закуска-то осталась.

Несмотря на запрет отлучаться от машины, Тимофей сходил в ремонтную роту, где земляк дал ему бутылку спирта. Выпили крепко, наливали и Паше Рогожкину, который сидел вместе с экипажем, но как бы немного в стороне.

– Не горюй, Пашка, – обнимал его Тимофей. – Ты еще сопляк. У меня сын такого же возраста. Разве это горе, что с машины сняли? Завтра на другую поставят. Жизнь у нас короткая, всем танков и самоходок хватит.

А Саня провел два часа с Ольгой. Когда прощались, она вдруг заплакала.

– Ты чего? – спросил он.

– Предчувствие у меня нехорошее. Еще замполит подвыпил, шатался тут, всякую чушь нес. Любой ценой, до последней капли крови… Сам-то вперед не полезет. А на поле перед Вязниками столько наших танков сгоревших и погибших не сосчитать.

Саня пытался ее утешить, говорил что-то смешное. Не получалось. Не выдержав, он поднялся, стал одеваться.

– Не обижайся, Санечка. Просто тоска накатила, – говорила Ольга. – Завтра все пройдет.

Посидели, обнявшись, и Чистяков заторопился к себе. Отпустили его всего на час, наступление могло начаться и раньше. А могли первыми нанести контрудар немцы.
Экипаж спал. Судя по густому запаху спирта и мощному храпу Васи Манихина, все приняли на грудь крепко. Лейтенант покурил, затем привалился поближе к ребятам (ночь была прохладная) и заснул, кутаясь в шинель.
Поле у небольшого села Вязники смотрелось как кладбище. На фоне раннего солнечного утра и блестевшей от росы зеленой травы застыли кучками и поодиночке черные обгоревшие танки. Некоторые без башен, другие вообще превратились в груду обломков.

Сане казалось, что он ощущает запах холодного обгорелого металла, а затем пахнуло разложившейся человеческой плотью. За двое суток трупы танкистов и пехотинцев вздулись, туго натянув комбинезоны и гимнастерки.

Артиллерийская подготовка закончилась. Несколько десятков «тридцатьчетверок» при поддержке самоходных установок двигались на полном ходу. Немецкие позиции охватывали с двух сторон. Хлопали частые выстрелы танковых пушек, реже и раскатисто били орудия самоходок СУ-122 и СУ-152. Бой постепенно разгорался. Особенно сильная стрельба шла в центре наступления. Там уже дымили первые подбитые танки.

Группа капитана Пантелеева обогнула березовый островок. Пока возле них рвались одиночные мины. Десант прижимался к броне. Зашелестели первые снаряды, затем огонь усилился. Одна из «тридцатьчетверок» дернулась от удара. Огненный шар рассыпался снопом искр. Сами искры при солнечном свете видны не были. Лишь густо разлетелись дымные хвосты.

Через несколько секунд машина загорелась. Успели выскочить двое танкистов. Десантники, мгновенно спрыгнувшие с брони, тащили в сторону раненого товарища, еще один, погибший, остался лежать возле танка.

– Взять правее и увеличить скорость, – приняли в машинах по рации команду Пантелеева.

У кого рации не работали, поняли и так. Деревня осталась позади. Вражеских траншей впереди видно не было.

– Неужели проскочили? – вытирал пот со лба Вася Манихин. – Мы ведь тоже едва снаряд не поймали. Рядом просвистел, я его шкурой чувствовал.

Шли по накатанному проселку. Навстречу двигались три грузовика, два везли на прицепах противотанковые пушки. «Тридцатьчетверки», идущие в голове небольшой колонны, открыли огонь. В считаные минуты взорвали один грузовик, второй смяли вместе с 75-миллиметровкой.

Третий нырнул в сторону и на большой скорости пошел прямо сквозь ржаное поле. Танки догонять его не стали. Зато стреляли из автоматов и свистели вслед десантники.

– Удирает, сволочь!

– А этих в лепешку раздавили…

Когда поднялись на бугор, кто-то разглядел впереди насыпь железной дороги. Еще большее оживление вызвал небольшой броневик, который вначале застыл, а потом на полной скорости понесся назад.

– Ура! К железке приближаемся.

Лученок, кривя губы в нервной усмешке, вцепился в рычаги. До насыпи оставалось километров пять, но он не верил, что немцы позволят так лихо мчаться по проселку. Где-то подстерегут, гады.

Слева от дороги виднелась песчаная грива, поросшая соснами. Ярко отсвечивал чистый желтый песок. Оранжевые стволы сосен и зеленые хвойные кроны смотрелись живописно и весело. Но Лученок, чутьем хорошо повоевавшего солдата, понял, что именно здесь их поджидают.

– Саня, – окликнул он Чистякова. – Как бы в засаду не влететь.

Пантелеев тоже уловил опасность и приказал остановиться. Быстро обсудили ситуацию. Сосновый лес на гриве – единственное подходящее укрытие для немецких танков или орудий, перекрывающих проселок.

Слева возвышается участок песчаных холмов, справа – поле, через которое тоже можно проехать. Но подходы к нему, скорее всего, заминированы. Немцы оставили проселок для себя, мин здесь нет, но и простреливается он насквозь.

И Пантелеев и Сенченко, да и все остальные, понимали, что топтаться им не дадут. Трем танкам и самоходке Гриши Волынова было приказано обойти гриву через холмы.

Остальные машины приблизились к небольшому кургану с одиноко торчавшим тополем. «Тридцатьчетверка», поднявшись на курган, открыла огонь по сосновому перелеску. Там загорелась хвоя, и почти сразу ударили несколько орудий. По звуку угадывались пушки «тридцатьчетверок» и немецкие 75-миллиметровки.

Первой подбитой машиной в этом бою стала идущая впереди «тридцатьчетверка». Она задымила, из люков успели выскочить механик и башнер. Остальные исчезли в грохоте взрыва. Под прикрытием дыма от горящей хвои самоходка Волынова и два танка Т-34 обогнули гриву.

Немецкий танк Т-5 «Пантера», хорошо бронированный, верткий, несмотря на массу в сорок три тонны, бил с возвышенности, спрятавшись в капонир. Своей целью командир «Пантеры» хотел выбрать русскую самоходку с тяжелой гаубицей, но мешал дым. Поэтому он стрелял в Т-34 и сразу его поджег.

Теперь самоходка заходила к нему с другой стороны, вели огонь две «тридцатьчетверки». Еще одна «Пантера» и две противотанковые пушки посылали снаряды в основную группу русских машин, приближавшихся к перелеску.

Гриша Волынов отчетливо видел башню с длинноствольной пушкой. Он выстрелил и промахнулся. Механик дал задний ход, стремясь уйти под прикрытие песчаного бугра, но опоздал. Снаряд ударил в верхнюю часть рубки, ушел рикошетом, оглушив наводчика. Заряжающий лихорадочно загонял в ствол новый снаряд.

Обе машины снова выстрелили почти одновременно. В боекомплекте «Пантеры» имелось несколько снарядов с донным взрывателем. Эти штуки проламывали броню и взрывались внутри машин, почти мгновенно воспламеняя «тридцатьчетверки».

«Зверобой» с его броней толщиной семь с половиной сантиметров частично выдержал удар. Снаряд взорвался, завязнув в броне. Осколки хлестнули внутрь, убили механика-водителя и ранили командира машины. Трое уцелевших членов экипажа успели вытащить младшего лейтенанта.

Но и «Пантере» досталось крепко. Фугасный снаряд ударил рядом с торчавшей из капонира башней, смял боковую броню и повредил механизм поворота башни. Русская самоходка уже горела, но быстро приближались две «тридцатьчетверки».

«Пантера», взревев семисотсильным двигателем, выскочила из капонира и выстрелила в один из русских танков. Промахнулась. Перекошенная башня, разворачиваясь, с хрустом сломала несколько зубцов и застыла. Экипаж торопливо выскакивал из всех люков.

Наводчик «тридцатьчетверки» вложил бронебойный снаряд в боковую броню и проломил ее. Пулеметные трассы догнали двоих немецких танкистов, трое успели скрыться за песчаными буграми. Еще два снаряда добили «Пантеру». Вспыхнул бензин, и рванул боезапас. В трехстах метрах от нее взорвалась самоходка Волынова.

Бой в редком сосновом лесу закончился быстро. Вторую «Пантеру» разбили Пантелеев и Чистяков. Две противотанковые пушки расстреляли и раздавили гусеницами танки Сенченко. Пехотный взвод, прикрываясь огнем, пытался уйти, но их догоняли очереди из танковых пулеметов.

Путь к железной дороге оказался непростым. Три танка и самоходка Гриши Волынова горели чадными кострами. Еще одна «тридцатьчетверка», с разбитой ходовой частью, застыла среди перепаханного гусеницами соснового перелеска. Чистяков наклонился над Гришей, который лежал с открытыми глазами.

Волынов попытался улыбнуться, но в глазах застыла тоска. В него угодили не меньше десятка осколков, был разорван бок. Сквозь многочисленные витки бинтов проступало вишневое пятно. Подошедший Тимофей Лученок глянул на парня, снял было танкошлем, затем, кашлянув, снова надел его. Молча побрел к машине.

В перелеске, рядом с догорающими танками лежали человек пятнадцать раненых. Для их охраны оставили подбитую «тридцатьчетверку» с экипажем. Семь машин, увеличивая скорость, двинулись к нитке железной дороги. В самоходке Пантелеева трещала и шипела рация. Реутов спрашивал, где они находятся.

– В трех километрах от железки…

– Чего тогда телитесь? Вперед!

– Уже двигаемся. Пришлите санитаров. Слева от проселка песчаная грива. Там раненые и погибшие.

Говорить о потерях не имело смысла. Осталось семь машин и три километра до железной дороги. Возле переезда разглядели дот и замаскированную в капонире пушку. Не желая нести новые потери, Пантелеев приказал уничтожить их тяжелыми снарядами «зверобоев».

Вскоре вышли к разъезду «тридцать восьмой километр», где стоял всего один дом путевого обходчика, и заняли оборону. Десантники, как всегда, искали трофеи. Возле разбитого дота и засыпанного землей орудийного капонира лежали несколько убитых немцев. За насыпью расстилалась степь, а впереди на горизонте поднималась полоса дыма.

– Что, Орел уже? – спросил кто-то из десантников.

– Нет, дяденька, Орел в другой стороне, – показал направление мальчишка лет двенадцати.

– Ты как здесь оказался?

– Живем мы здесь. Маманя – путевой обходчик, а мы с братом пришли одежкой у фрицев разжиться. Можно?

– Быстрее только, – поторопил мальчишек лейтенант Звонарев. – Как бы снова бой не начался.

Показался состав, который, разглядев танки, остановился и медленно попятился назад. По нему открыли огонь, подожгли несколько вагонов, паровоз, окутанный клубами пара, кое-как потащил состав в обратную сторону.

Через некоторое время немцы подтянули танки и попытались вытеснить русских с разъезда. Завязалась перестрелка. Рискнувший подойти ближе тяжелый Т-4 подожгли, он горел метрах в пятистах посреди степи. Остальные вели частую стрельбу, спрятавшись в мелких укрытиях.

– Когда наши подойдут? – нервничал Лученок. – Соберут фрицы кулак покрепче и перебьют нас.

Снаряд прилетел из-за жидкой лесополосы и пробил броню «зверобоя». Чистяков потерял сознание и очнулся, когда его уже вытащили из дымившейся машины. Нестерпимо жгло плечо и ноги.

Рядом сидел, привалившись к стене дома, Вася Манихин. Перевязанная нога была вытянута вперед. Увидев, что лейтенант пришел в себя, протянул фляжку.

– Выпей грамм сто. А Костю Денисова наповал, – сказал он, но в голосе особой печали не слышалось.

Заряжающий был рад, что сумел выбраться из машины, впереди санбат или госпиталь. Не надо ходить в атаку и прислушиваться к вою снарядов.

– Сейчас санитарная машина придет. Отвезем вас в санбат, – присел рядом с Чистяковым капитан Пантелеев. – Ты как себя чувствуешь?
– Ничего, – отозвался Саня. – В сон только клонит.
Через две недели, уже в санбате, лейтенант Александр Чистяков узнал, что в сосновом перелеске, где они столкнулись с «Пантерами», под бомбежку попали раненые и санитарная машина, подошедшая из санчасти полка. Погибли санинструктор Ольга Морозова и его старый товарищ Гриша Волынов.

Новости и объемистый вещмешок трофейных харчей привез Коля Серов. Посидели втроем вместе с Васей Манихиным под яблоней, неподалеку от палаток медсанбата.

– Паше Рогожкину машину дали, – рассказывал последние новости Коля Серов, разливая водку по кружкам. – Тебе привет от него. А Орел без нас взяли. Бригада на переформировке, снова половину машин в наступлении потеряли. Новые получаем. Вы тут не залеживайтесь, ребята ждут.

– А куда торопиться? – жмурился на солнце подвыпивший Вася Манихин. – Я хоть выспался как следует.

– И ты тоже не торопишься? – ревниво поинтересовался у Чистякова наводчик.

– Где Ольга и Гриша похоронены? – после короткого молчания спросил Чистяков.

– Там же в сосновом леске вместе с остальными. С дороги обелиск со звездой виден.

– А полк далеко стоит?

– Километров двадцать отсюда. Сообщишь, когда выписываться будешь. Пантелеев обещал сразу машину прислать.

– Сообщу, – отозвался Саня.
В голове смешивалась тоска о погибшей близкой ему женщине, товарищах, с кем прошел этот путь, и одновременно подступала какая-то легкость. Он жив, его помнят и ждут. День был яркий. Глаза щипало то ли от солнечного света, то ли еще от чего.

Content

Владимир Першанин
«Зверобои» против «Тигров». Самоходки, огонь!

Глава 1. Курская дуга, июль 1943 года

Глава 2. Первый круг войны

Глава 3. Окружение

Глава 4. Мы – самоходы!

Глава 5. Сухая терёшка

Глава 6. Любой ценой

Глава 7. «Зверобои» против «Тигров»

Глава 8. Снова наступление

Глава 9. Путь на Орел