Бокс Эдгар

Мак-Иннес Элен

Холлидей Бретт

Смерть идет по пятам. Вне подозрений. Кровь в бухте Бискайн

Эдгар Бокс

Смерть идет по пятам

Глава первая

1

Смерть крошки Пичис Сандоу под ногами взбесившегося слона на арене «Мэдисон Сквэр Гарден» поначалу посчитали трагической случайностью — из разряда тех, которые время от времени происходят в цирке. Однако несколько дней спустя пошли разговоры о том, что здесь что-то не чисто.

Сообщение о случившемся я прочитал в «Дейли Ньюс». Там было немало интересного. Кто-то что-то слышал, кто-то кому-то угрожал, какой-то неизвестный сделал в полиции сенсационное заявление (неизвестно какое) и тому подобное.

Мисс Флинн, выполнявшая роль моего секретаря и доверенного лица, пожилая решительная дама с безжалостной, но приятной сединой, — по своему обыкновению, бросила на меня взгляд через плечо.

— Надеюсь, вы не собираетесь…

— Вмешиваться в это скверное дело? Нет, не собираюсь. По крайней мере, до тех пор, пока меня не попросят об этом, что маловероятно, поскольку у цирка есть свои каналы связи с общественностью…

— А вы не исключаете того, что какой-нибудь работник цирка, зная ваше пристрастие к криминальным историям и темным личностям, решит воспользоваться вашими услугами…

— Ну, сперва ему придется отыскать меня, а я собираюсь на какое-то время исчезнуть. В общем, считайте, мисс Флинн, что меня здесь уже нет.

Я резко встал. Секретарша явно была сбита с толку.

— Я уезжаю на уик-энд, — пояснил я.

Наконец-то до нее дошло.

— Вы хотите принять предложение миссис Вииринг и посетить ее роскошный особняк на Лонг-Айленде?

— Да, на этот раз решено. Нет причин околачиваться здесь. Август мертвый сезон. Дел у нас практически нет, так что вы с ними прекрасно справитесь сами. — Она кивнула. — Значит, так, я поеду в Истхэмптон и посмотрю, что ей от меня надобно.

— Миссис Вииринг никогда не ставила своей целью добиться положения в обществе.

Мисс Флин была явным снобом и непреклонно следовала роскошным описаниям жизни богачей, которые давала Чолли Никербокер.

— Она будет не первой вдовой, которую мы представим ничего не подозревающей публике.

Мисс Флинн нахмурилась. Кроме моей склонности к криминальным историям и темным личностям, она терпеть не могла почти всех клиентов моей фирмы по связям с общественностью — честолюбивых особ на высоких каблуках, всячески пытающихся разрекламировать в прессе самих себя или продукцию своих фирм. За исключением случая с поющей собакой, внезапно потерявшей голос, моя репутация в этой мерзкой области была довольно высокой.

В последнее время, правда, дела пошли на спад. В августе жизнь в Нью-Йорке замирает, и каждый спасается от жары. Загадочное послание от миссис Вииринг пришло как раз вовремя.

«Моя приятельница Альма Эддердейл, как мне известно, ваша хорошая знакомая. Так вот, я обращаюсь к вам от ее имени. Мне бы очень хотелось, чтобы вы приехали ко мне в пятницу и провели у меня уик-энд. Мы могли бы обсудить с вами один небольшой проект, в котором я заинтересована. Как только примете решение, дайте знать. Уверена, что вы не подведете меня.

Искренне ваша, Роза Клейтон Вииринг».

Таково было содержание письма на плотном листе дорогой бумаги, вложенном в конверт с ничего не говорящим адресом на нем:

«„Северные Дюны“, Истхэмптон, Лонг-Айленд, Нью-Йорк».

Никакого даже намека на то, чего же она хочет.

Моим первым желанием было написать ей и спросить, чего конкретно она от меня ждет. Но августовская жара ослабила мой профессионализм. Уик-энд в Истхэмптоне, в большом особняке…

Я продиктовал телеграмму о том, что принимаю это приглашение. Записывая ее, мисс Флинн несколько раз фыркнула, но не произнесла ни слова. Затем деловым тоном я отдал несколько указаний, прекрасно зная, что в мое отсутствие мисс Флинн сделает все по своему усмотрению. Потом мы с важным видом распрощались, и я вышел из конторы — двух небольших кабинетов с письменными столами и картотекой, расположенных на Пятьдесят пятой восточной улице — хороший адрес, небольшая контора, высокая арендная плата — и в жутком пекле поплелся по Парк-Авеню к своей квартире, расположенной на Сорок девятой улице (большие комнаты, неудачный адрес, низкая арендная плата).

2

Экспресс «Лонг-Айленд-Кэннон-Болл» медленно покинул станцию. Все говорило о том, что и года не пройдет, как он доберется до Монтока, оконечности Лонг-Айленда, а если нет… ну что ж, все, отправляющиеся в путь по этой дороге, подвергаются опасности и прекрасно знают об этом. Клубы дыма пахнули мне в лицо из открытого окна. От неудобной спинки сиденья у меня быстро затекли ноги. Солнце светило прямо в глаза. Все было, как пятнадцать лет тому назад (ну, может быть, двадцать), во времена моего детства, когда я ездил к родственникам в Саутхэмптон. Все изменилось с того времени, кроме железной дороги и Атлантического океана.

«Джорнел Америкен» был целиком посвящен описанию убийства. Пичис Сандоу, хотя никаких конкретных фактов не приводилось. Впрочем, это мало волнует прессу. Главное, чтобы побольше было красочных описаний полуобнаженных девиц в блестящих накидках и с перьями на головах. Сама же Пичис Сандоу при жизни была аляповато одетой лилипуткой средних лет с короткой стрижкой в духе двадцатых годов.

Я был целиком увлечен статьей в «Нью-Йорк Глоуб», написанной моим старым знакомым и соперником Элмером Бушем, когда моей ноги коснулось аппетитное бедро и нежный женский голос произнес:

— Простите… Боже, да это, кажется, Питер Сарджент.

— Лиз Безземер!

Мы уставились друг на друга в изумлении, хотя удивляться было нечему, ведь мы встречались чуть ли не каждый месяц на том или ином приеме, и я не раз пытался договориться с нею о встрече, но безуспешно, поскольку по природе я робок, а вокруг нее постоянно крутятся молодые парни. Казалось бы, нет ничего странного в том, что в пятницу, накануне уик-энда, мы столкнулись на Лонг-Айленде в Кэннон-Болл-Экспрессе, но тем не менее мы оба изобразили удивление при виде друг друга.

Удивление переросло в восторг, по крайней мере, с моей стороны, когда я узнал, что она собралась навестить тетю с дядей, проживающих в Истхэмптоне.

— Мне обязательно нужно было развеяться, а поскольку мамуля сейчас находится в Лас-Вегасе, добиваясь развода (Лиз, несмотря на то, что была двадцатипятилетней девушкой с голубыми глазами, темно-каштановыми волосами и фигурой девы с подсвечника, все еще называла свою родительницу «мамулей» — о чем-то это да говорит, я думаю), и мне не последовало никаких приглашений на этот уик-энд, я решила съездить к своей тетушке, которая зазывала меня к себе все лето. Так, значит, вы тоже туда направляетесь?

Я кивнул. Мы еще немного поговорили на эту тему. Оказалось, что ей известна миссис Вииринг, что она даже знает, где та живет — всего в полумиле от дома ее тетки! Я сразу почувствовал вожделение — вполне умеренное, но настойчивое. Я мысленно ласкал великодушную игру случая.

— Надеюсь, вы не относитесь к числу друзей миссис Вииринг… Я хочу сказать, что она очень мила, но знаете ли…

— Себе на уме?

— Это мягко сказано.

Лиз скорчила рожицу.

Я заметил, что у нее под простеньким золотистого цвета хлопчатобумажным платьем ничего нет. Абсолютно ничего, по крайней мере, бюстгальтера точно. Не знаю, по какой причине, но мне это понравилось, и я решил, что Кристиан Диор, в конце концов, нормальный парень.

— Ну, это только работа, — туманно бросил я. — У нее родился какой-то план или что-то в этом роде, и она хочет, чтобы я проконсультировал ее. Такова, черт побери, жизнь. Вот почему я выбрался из города на уик-энд, а может быть… и побольше, — осторожно добавил я, но Лиз, полностью соответствуя распускаемым о ней слухам, была действительно самой неромантической девушкой Нью-Йорка. Хотя среди ее дружков были видные парни, которым она, вне всякого сомнения, доставила немало удовольствия, она, похоже, была не из тех, кто любит свидания при луне или обожает обмениваться многозначительными взглядами в переполненных комнатах. Она была совершенно простой, обыкновенной девушкой, и это мне понравилось, если, конечно, забыть о ее «мамуле».

— Прекрасно.

Она холодно посмотрела на меня, холодно, насколько это возможно в душном вагоне, где температура была наверняка более ста градусов по Фаренгейту и где все было как в тумане от дыма.

— У вас ведь свою собственная фирма, так?

— Да, — бросил я, кивнув головой, — с тех пор, как я оставил редакцию «Глоуб».

— Должно быть, это ужасно интересно, — сказала она, подражая голосу незабвенной Брин Мавр. — А я сейчас работаю в «Харперз Базаар».

— Я даже не знал, что вы работаете.

— Да, работаю. Точнее, подрабатываю.

— И что вы там делаете?

— Ну… как бы объяснить… Впрочем, вам это хорошо известно.

Действительно, мне это было известно. Во всем Нью-Йорке немало таких неопределенного возраста изящных девушек, совсем не бедных, с жемчужными комплектами фирмы «Текла» и набором черных платьев, девушек, которые между посещением занятий в колледже и своим первым замужеством подрабатывают в журналах мод. Они очаровательны, обожают искусство больше любого бизнеса и постоянно фланируют от картинных галерей на Пятьдесят седьмой улице до «увеселительных вечеринок» на Секонд-авеню, где представители высокой богемы дают коктейли в честь знаменитостей.

Лиз, будучи членом такого общества, занимала в нем довольно приличное положение, но всячески старалась сохранить свою индивидуальность: она была не из тех модных глупышек, заканчивающих свою карьеру именно на этом. Она могла совершенно спокойно общаться и с молодым поколением Уолл-стрита, и с Ньюпортской бандой, и с командой Палм-бича и даже с холостяками, завсегдатаями ночных клубов, — полагавшими, что Пятьдесят седьмая улица — это просто какой-то переулок на пути от Пласа до Сент-Регис.

Мы поговорили также о наших общих знакомых. Я слишком мало общался с людьми ее круга, но хорошо их знал, поскольку состоял он в основном из моих бывших школьных друзей и из тех профессиональных зомби, с которыми, если ты живешь в Нью-Йорке и временами бываешь в свете, рано или поздно сталкиваешься.

Когда мы остановились в Спеонке — то ли заправиться водой, то ли еще по какой-то причине, я уже не говорю о том, чтобы прихватить новых пассажиров, я спросил ее, что ей известно о миссис Вииринг.

— Вряд ли я знаю о ней больше других. Просто на нее все время натыкаешься, вот и все. Она приехала откуда-то с Запада. Кажется, после смерти мужа ей досталось немалое состояние. Наверняка она пытается пробиться в светское общество, разыгрывая из себя безутешную вдову.

О таких случаях мне тоже было известно, поэтому мы перевели разговор на другие темы, в конце концов договорившись встретиться в субботу вечером в яхт-клубе «Лейдирок», где намечались большие танцы.

Мы условились, что я приеду как приглашенный миссис Вииринг. В случае же, если она не поедет на танцы, постараюсь как-нибудь выкрутиться. Лиз согласилась, что это прекрасная мысль.

Затем мы погрузились в изучение наших газет, а поезд тем временем мчался среди зеленых равнин острова, минуя его основное богатство многомиллионные стада белых уток и огромные картофельные поля. Незадолго до прибытия в Истхэмптон мы оба пришли к выводу, что несчастную Пичис Сандоу действительно кто-то намеренно толкнул под ноги слона. Но кто?

3

«Северные Дюны» оказался большим деревянным домом, расположенным на вершине дюны к северу от яхт-клуба «Лейдирок», который в свою очередь располагался к северу от Истхэмптона.

Меня встретил неряшливого вида парень в водительской кепке и плаще. Он сразу же меня признал и заявил, что послан миссис Вииринг за мной. Я влез в почтовый фургон, стоявший среди прочих у железнодорожного пути, помахал Лиз, которая села в аналогичный фургон, откинулся на подушки и в полном молчании миновал красивый сельского типа городок, огромные вязы и серебристый пруд.

По берегу океана, среди пустынных дюн, между небольших групп камышей, темнеющих на фоне белоснежного песка, возвышались унылые дома. Буйный золотисто-зеленый поток Мейдстона придавал приятный, какой-то упорядоченный вид дороге, бежавшей к северу от городка в сторону Монтока, где располагались большие дома и коттеджи летних резиденций.

«Северные Дюны» было одним из самых больших и мрачных зданий. Со стороны океана к нему примыкала застекленная веранда, в остальном он ничем не отличался от прочих беленых построек.

Внутри же он производил более благоприятное впечатление.

Худощавый дворецкий взял у меня мой чемодан и проводил меня в освещенную солнцем большую комнату, расположенную в южной части дома. Стены ее были затянуты шелком, а из окон открывался прекрасный вид на площадку для игры в гольф и на океан.

Миссис Вииринг приветствовала меня, поднявшись с кресла у камина.

— Вы даже не представляете, мистер Сарджент, как я рада, что вы откликнулись на мое приглашение.

Она сердечно пожала мне руку. Это была солидная интеллигентного вида женщина с копной голубых волос и белым лицом, бесстрастно взиравшая на мир своими маленькими синими глазками. Ей было уже за пятьдесят. Грудь напоминала туго набитый песком мешок, а ясный, отчетливый голос звучал как-то странно.

— Садитесь сюда. Может, чего-нибудь выпьете? Я могу приказать… впрочем, вы сами можете сделать коктейль по собственному вкусу. Бар вон там. Я только что немного выпила дюбонне. Другое не пью. Перед обедом ведь полезно немного выпить, как вы считаете?

Она что-то невнятно пробормотала. Я ответил на все ожидаемые вопросы. Сделал себе виски с содовой, а ей налил немного дюбонне со льдом. Затем я опустился в мягкое кресло напротив нее и застыл в ожидании.

Но миссис Вииринг не торопилась переходить к делу.

— Альма Эддердейл приезжает на следующей неделе, в понедельник. Вам известно об этом? Я просто обожаю ее. Она остановится в «Морских брызгах». Она ведь ваш старый друг, да? Я, конечно, тоже хочу с чей увидеться и с удовольствием бы пригласила ее к себе, но она предпочитает одиночество, а у меня как назло в этот уик-энд дом полон гостей… — Она одним глотком допила свой дюбонне. — Друзей и знакомых, — добавила она задумчиво, бросив взгляд в окно на площадку для гольфа, залитую солнцем.

— Интересно… — начал я, надеясь сразу же перейти к делу.

— Вы не возражаете, если я еще выпью? Да, пожалуй, мне стоит выпить. Мой доктор уверяет, что мне это на пользу. «Перед обедом, Роза, надо выпить чуточку дюбонне, чтобы разогреть кровь».

Я налил ей в высокий стакан столько этого напитка, что его, по-моему, было вполне достаточно, чтобы довести ее кровь до кипения. Двумя глотками она осушила бокал, и мне сразу же стала ясна одна из ее проблем. Но, как бы то ни было, выпивка, видимо, действительно шла ей на пользу. Ее глаза заблестели, она поставила бокал на стол и произнесла:

— Обожаю смесь, а вы?

— Смесь чего, миссис Вииринг?

У меня было такое ощущение, что мы работаем на разных частотах.

— Людей. Чего же еще? — Она улыбнулась ослепительной улыбкой, блеснув белоснежными зубами.

— На этот уик-энд я попыталась собрать вместе интересных людей… не просто известных в обществе, а интересных самих по себе. Среди них Брекстон.

Она замолчала, давая мне возможность оценить сказанное.

Это действительно произвело на меня впечатление, точнее, удивило. Мой интерес к современной живописи колеблется где-то между нулевой отметкой и минусом десять. Тем не менее, имея возможность крутиться в нью-йоркских претенциозных кругах, я приобрел некоторые знания и мог без особого труда отличить Мотервелла от Стьюмпфига. Брекстон — один из нынешних героев Пятьдесят седьмой улицы. Он выставляется в галереях. Ежегодно журнал «Лайф» совершает со своими читателями прогулку по его студии, получая в ответ на это тонны писем, в которых говорится о том, что стоит ли тратить время на парня, чьи картины не лучше прошлогодних работ маленького Сью, перешедшего тогда всего лишь в четвертый класс. Но Брекстон считается крупным профессионалом, и известие о том, что он гостит у миссис Вииринг, не могло не удивить.

Но тут все встало на свои места.

— Его жена Милдред — моя племянница, — заявила миссис Вииринг, тщательно высасывая из кусочков льда последние остатки дюбонне. — Вы не представляете себе, что творилось в нашей семье десять лет тому назад, когда она вышла за него замуж! Я хочу сказать, нам даже в голову не приходило, что он станет знаменитым.

Я заметил, что такие браки всегда представляют определенный риск.

— Но как бы то ни было, я ужасно рада, что они гостят у меня. С Брекстоном совсем не скучно, что довольно непривычно. Я обожаю искусство и художников. Надеюсь, вы понимаете, что я хочу сказать. Творческие личности не похожи на простых смертных, разве не так?

«Болтай, болтай, крошка», — подумал я про себя, энергично кивая головой. А может быть, именно из-за Брекстона я и приглашен сюда? Может быть, задумано осуществить с ним какой-нибудь крупный фокус? Я едва сдержал свое нетерпение.

Миссис Вииринг налила себе очередной бокал дюбонне. С восхищением я заметил, что рука у нее даже не дрогнула.

Она говорила, не умолкая.

— Затем здесь гостят Клейпулы. С ними так весело. Знаете, они из Ньюпорта. — Она с удовольствием порассказала всякого об их родном городе, а затем вновь вернулась к своей прежней теме.

— Брат и сестра, причем удивительно привязанные друг к другу. Согласитесь, такое редко бывает. Оба холостые, хотя каждый из них пользуется большим спросом.

Эти слова прозвучали, как будто слетели с уст доктора Кинси или, может быть, доктора Фрейда, но я продолжал молча выслушивать разглагольствования миссис Вииринг о том, какая это чудесная пара, как они любят вместе путешествовать и как они оба покровительствуют искусству. Правда, — слушал я ее невнимательно и так и не понял, сколько им лет и каким видам искусства они оказывают покровительство. Затем миссис Вииринг сказала, что все они мне хорошо известны, поэтому она не будет больше утруждать меня информацией о них… тем более что это не имеет особого значения. Из этих слов я понял, что мои обязанности не будут иметь никакого отношения к гостям.

Она уже собиралась рассказать мне о своей последней гостье — Мэри Уэстерн Ланг, писательнице, как вдруг комнату почти неслышно пересек дворецкий и что-то неожиданно прошептал ей на ухо. Миссис Вииринг молча кивнула.

Что бы он ни сказал ей, это, к моему счастью, имело положительный эффект и прекратило ее бессвязный лепет. Она вдруг стала вся деловой, несмотря на то, что значительно выпила и из-под ее светлого грима проглянул алкогольный румянец.

— Я перейду прямо к делу, мистер Сарджент. Мне нужна помощь. Что касается основной причины, по которой я пригласила вас сюда, я сразу же в общих чертах изложу детали. Я планирую в День труда[1] устроить прием, и мне бы очень хотелось, чтобы он стал сенсацией в Хэмптоне. Все должно быть со вкусом, это, я надеюсь, вам понятно. Прием должен получить самое широкое освещение в прессе, хотя мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь знал, что я наняла агента по рекламе.

— Мой гонорар… — робко начал я.

Даже одиннадцатилетний бойскаут прекрасно понимает, что такие вопросы следует снимать прежде всего.

— Никаких проблем, — ответила миссис Вииринг деловым тоном. — Составьте мне сегодня вечером записку о том, что вам необходимо для работы, включая, естественно, ваш гонорар. Я удовлетворю все ваши требования.

Последующие несколько замечаний, излагавшие причины ее обращения ко мне и ее намерения, наполнили мою душу восхищением.

— Я пригласила вас по одной простой причине — помочь мне организовать прием и его рекламу. Вы будете находиться здесь в качестве гостя, так что, надеюсь, никто не вздумает задавать вам вопросы. — Я был искренне польщен и уверен, что дело здесь не только в моем габардиновом костюме от братьев Брукс. — Никому не рассказывайте о том, чем занимаетесь. Делайте вид, что вы… писатель, — довольно игриво закончила она.

— Постараюсь сделать все, что в моих силах.

— Завтра я пройдусь с вами по списку приглашенных. Думаю, с ним все в порядке, но вдруг вам что-то придет в голову. Затем мы с вами обговорим, как лучше всего организовать рекламу. Это очень важно.

Я вовремя сдержался, чтобы не поинтересоваться почему. Но в моем довольно скользком бизнесе это единственный вопрос, которого следует избегать. В своей деятельности агент по рекламе аналогичен адвокату — тот и другой берутся за дело, совершенно не интересуясь, каково оно. Главное, как бы его протолкнуть. Я понял, что рано или поздно миссис Вииринг сама раскроет свои карты. Если же этого не произойдет, учитывая гонорар, который я собирался запросить, это уже не будет иметь особого значения.

— Ну а теперь вы, наверное, хотите подняться к себе в комнату. Обедаем мы в восемь тридцать. — После паузы она добавила: — Можно вас попросить об одной любезности?

— Какой, миссис Вииринг?

— Что бы вы ни увидели и ни услышали, не обращайте внимания… и держите язык за зубами.

Когда она произносила эти слова, ее довольно глупое лицо приобрело торжественно-официальное выражение. В особенности меня встревожило выражение ее глаз. Похоже было, что она чего-то опасалась. Интересно, чего? Я даже подумал, может быть, она несколько с приветом?

— Конечно, я никому ничего не скажу, но…

Она вдруг быстро оглянулась по сторонам, как будто боялась, что нас подслушивают.

— Ну а теперь, пожалуйста, идите. — Жестом она отпустила меня.

В холле раздались шаги. Кто-то шел в нашу сторону. Я уже почти дошел до двери гостиной, как миссис Вииринг вдруг опять обратилась ко мне.

— О, мистер Сарджент, — произнесла она обыденным тоном, — вы не будете возражать, если я вас буду звать Питером?

— Конечно, не буду…

— А вы должны называть меня Розой.

Эти слова прозвучали как приказ.

Затем я вышел в холл, едва не столкнувшись с бледной молодой женщиной, которая что-то пробормотала, но я не разобрал, что именно. Она проскользнула в гостиную, а я стал подниматься по лестнице. Служанка подсказала мне, где находится моя комната.

Я чувствовал себя не в своей тарелке, если не сказать хуже. Я даже подумал: может, лучше забрать свои вещи и укрыться в одной из местных гостиниц, скажем, «Харчевне 1770 года»? Мне не нужна работа, которая не дает возможности отдохнуть, а при складывающихся обстоятельствах отпуск может быть совсем не запланирован. Все-таки миссис Вииринг — странная женщина. Алкоголичка. Как она нервничала, как была встревожена! Но почему?

Только из любопытства я решил остаться. Это была ужасная ошибка.

4

В восемь часов я спустился вниз. Правда, перед этим я принял хорошую ванну, совершил церемониал одевания, во время которого ознакомился со своей прохладной, но хорошо обставленной комнатой (во всех домах, расположенных среди дюн близ океана, царит один и тот же запах плесени), просмотрел корешки книг на прикроватном столике: Агата Кристи, Марканд, великая герцогиня Мари… Я почему-то подумал, что у всех в Истхэмптоне наверняка одни и те же книги. Может быть, только в Саутхэмптоне добавляют еще Нэнси Митфорд и что-нибудь непристойное. Я решил посвятить себя миссис Кристи, вспомнив при этом о мисс Лиз Безземер и о том, что вряд ли встречусь с ней до субботы.

Все прочие гости кружили по большой комнате, веселой и залитой светом, шторы в которой, в связи с наступлением вечера, были опущены. Внизу собрались все, за исключением нашей хозяйки.

Женщина, с которой я столкнулся раньше, пришла мне на помощь. Стройная, не старше тридцати лет, с симпатичным, но маловыразительным лицом и в сером, несколько старомодном, не в духе двадцатого века, костюме.

— Меня зовут Элли Клейпул, — произнесла она с улыбкой, протянув мне руку, которую я пожал. — Мне кажется, мы уже сталкивались с вами.

— В холле? Да это так. А я — Питер Сарджент.

— Проходите, я вас познакомлю с остальными. Пока Роза занята.

И она повела меня по комнате, выполнявшей роль гостиной.

На чудесном диванчике, рассчитанном на двоих, едва умещалась в одиночестве Мэри Уэстерн Ланг, знаменитая писательница — пухлое, с многочисленными слоями жира создание с персикового цвета кремом, с трудом прикрывавшим ее землистый цвет лица, и волосами под сногсшибательную серебристую блондинку. Из-за того что она была безобразно жирна, алые широкие брюки казались более чудными, чем были на самом деле. На каждой ноге — от лодыжки до ягодицы — я насчитал по четыре складки, как будто на самом деле это было не единое целое, а четыре отдельных части.

Следующая остановка произошла в другом конце комнаты, где миссис Брекстон, невысокая темноволосая женщина с фаянсово-голубыми глазами, просматривала стопку книг по искусству. На мое появление она отреагировала кивком головы. Брекстон, исследовавший поднос с напитками, оказался более любезным человеком. Я его сразу же узнал, вспомнив его картины: маленький, сутуловатый сорокалетний мужчина с песочного цвета усами, с веснушчатой лысой башкой, очками в тяжелой оправе и обыкновенными, ничего из себя не представляющими чертами лица, которые хорошо запомнились по некоторым его парадным автопортретам.

— Чем могу быть полезен? — спросил он, добавляя лед в мартини-шейкер.

Терпеть не могу избитые фразы, типа: «Не видел вас целую вечность» или «Чем могу быть полезен?», но после холодного приема, оказанного мне его женой, сам он показался мне вновь обретенным братом.

— Не откажусь от мартини, — произнес я. — Может быть, помочь?

— Ну что вы. Я это делаю за считанные секунды.

Когда он манипулировал шейкером, я обратил внимание на его длинные руки. Удивительно мощные руки, чего совсем нельзя было сказать ни о чем ином. На ногтях была краска… следы профессии.

Элли Клейпул представила меня затем своему брату, который спрятался от нас в алькове, в противоположном конце гостиной. Он был очень похож на сестру, только года на два постарше. Симпатичный парень, в твидовом костюме.

— Рад с вами познакомиться, Сарджент. Вот роюсь у Розы в книгах. У нее есть просто чудесные вещи, жаль, что она сама — можно сказать, неграмотна.

— А почему бы тебе не позаимствовать их? — с улыбкой спросила Элли, обращаясь к брату.

— Возможно, я так и сделаю.

Они украдкой взглянули друг на друга — черта, характерная для замужних пар, но как-то не подходившая для брата и сестры.

Затем, вооруженные мартини, мы присоединились к писательнице. Все опустились в кресла у камина, за исключением мистера Брекстона, который застыл в дальнем конце комнаты. Даже не бросая взгляд в прошлое, можно с уверенностью сказать, что в тот вечер в атмосфере чувствовалось какое-то ожидание, странная напряженность, как во время затишья перед грозой.

Я беседовал с Мэри Уэстерн Ланг, сидевшей по правую руку от меня на диванчике. Поинтересовавшись, давно ли она обосновалась в Истхэмптоне, я окинул взглядом всю комнату, одновременно прислушиваясь к другим разговорам. Внешне все казалось нормальным. Клейпулы оживленно спорили с Брекстоном по поводу живописи. Никто не обращал никакого внимания на миссис Брекстон. Все делали вид, что ее просто не замечают. На самом же деле что-то было не так. Скорее всего, на это меня настроил разговор с миссис Вииринг, хотя сейчас я абсолютно уверен, что все равно почувствовал бы это, даже если б она не предупредила меня.

Мэри Уэстерн Ланг щебетала, не умолкая ни на секунду. Голос у нее был резкий, бабский, но не громкий. Учитывая размеры ее фигуры, можно было ожидать, что голос у нее, как иерихонская труба, а на самом деле, несмотря на резкость, он был достаточно слабым, и, чтобы разобрать то, что она говорит, мне пришлось даже наклониться… Это ей ужасно понравилось, и она кокетничала, как взбалмошная, легкомысленная девчонка.

— Как пришел Эйзенхауэр, так все изменилось! «Интересно, что изменилось?» — удивленно подумал я, так как не слышал начала ее разговора.

— Все течет, все изменяется, — глубокомысленно изрек я, надеясь попасть в струю. Так и произошло.

— Какой вы умница!

Она посмотрела на меня слегка выпученными глазками. Ее огромное, как у младенца, лицо светилось счастьем и было гладким, как поверхность обратной стороны детского тельца…

— Вот и я так всегда говорю. Вы впервые в этих краях, да?

Я ответил, что в детстве почти всегда проводил здесь лето.

— Так, значит, вы — старожил!

Непонятно почему, эта новость доставила ей огромное удовольствие. Она даже постаралась схватить рукой мое левое колено, и я чуть было не вскочил. Терпеть не могу, когда ко мне прикасаются, за исключением определенных ситуаций, конечно. К счастью, похоже, она не смотрела на меня, когда осуществляла свою неуклюжую попытку. Все свое внимание она целомудренно обратила на свои алые коленки или, возможно, на складку между ними.

Я умудрился после нескольких крайне эксцентричных замечаний оторваться от нее и, пообещав принести ей коктейль, прошел к бару. Когда я наливал разбавленные водой остатки мартини в свой бокал, ко мне неожиданно подошла миссис Брекстон.

— Сделайте мне тоже один, — произнесла она едва слышно.

— Да? Ради Бога. Вам сухой?

— Все равно какой.

Она бросила взгляд на мужа, сидевшего спиной к нам. Он о чем-то спорил и энергично жестикулировал. Ее лицо ничего не выражало, но я чувствовал, как от нее исходит какой-то холод, как от трупа, когда окоченение уже наступило.

Я быстро сделал для нее коктейль и еще один для Мэри Уэстерн Ланг. Не сказав даже «спасибо», миссис Брекстон присоединилась к группе, сидевшей у огня. Разговаривала она, насколько я помню, только с мисс Клейпул, совершенно игнорируя при этом мужчин, продолжавших спорить.

Поскольку примоститься больше было негде, я вынужден был вернуться к обществу мисс Ланг, которая сделала несколько глотков мартини, с удовольствием причмокивая губами, к которым прилип длинный платиновый волос.

— Я всегда предпочитала только джин, — сказала она, отставив почти нетронутый коктейль. — Я даже помню, как мои старшие братья делали его в ведрах! — И она разразилась смехом при мысли о том, что, какой бы крохой она ни была, она прекрасно помнила времена сухого закона.

Затем я понял, почему она стала известной писательницей.

— Я пишу статьи под рубрикой «Разговор о книгах». Они расходятся чуть ли не по всем Соединенным Штатам и Канаде. А, так вы тоже читали их? Да? Очень мило с вашей стороны, что вы признались в этом. Я всю себя вкладываю в них. У меня нет особой необходимости зарабатывать на жизнь, но в наши дни лучше использовать любую возможность. Мне просто повезло с этой работой. Я пишу критические статьи более девяти лет.

Я сделал ей еще несколько комплиментов, изображая из себя чуть ли не ее поклонника. Затем, непонятно по какой причине, мое внимание привлекла миссис Брекстон, на которую я время от времени украдкой бросал взгляд. Она была увлечена разговором с Элли Клейпул, которая внимательно, чуть ли не с мрачным выражением лица, слушала ее. К сожалению, говорили они очень тихо, и я ничего не разобрал. Но о чем бы ни был этот разговор, мне не понравилось, как сжались тонкие губы миссис Брекстон и недовольно вытянулось ее лицо.

— Роза сообщила мне, что вы писатель, мистер Сарджент.

«Черт побери, не могла ничего получше придумать», — с раздражением подумал я про себя. Я был уверен, что мне не удастся одурачить автора «Разговора о книгах». Я пустился на хитрость, отчасти сказав правду.

— Я какое-то время работал помощником театрального критика в «Нью-Йорк Глоуб», правда, несколько лет тому назад я оттуда ушел… чтобы целиком посвятить себя написанию романа.

— О-о! Как интересно! Бросить все на ветер! Целиком посвятить себя искусству! Как я вам завидую и как восхищаюсь вами! Позвольте мне быть вашим первым читателем и критиком.

Я что-то пробормотал о том, что он еще не закончен, и она отцепилась. Ее громадная грудь тяжело вздымалась.

— Я сделала то же самое. Много лет тому назад, в Рэдклиффе. Однажды, придя домой из школы, я сказала своим, что собираюсь стать Писательницей с большой буквы. И стала ею! Моя семья проживала в Бостоне. О, это настоящие пуритане! И то они были тронуты, когда я написала «Разговоры маленькой Бидди». Возможно, вы помните эту книжку. О ней еще писали, насколько мне помнится, как о лучшей детской книге. Сейчас уже новое поколение детей в восторге от нее. Их письма ко мне просто согревают душу.

«Сказать точнее: раздирают, а не согревают», — подумал я про себя…

Затем Мэри Уэстерн Ланг со всей полнотой изложила мне всю свою невероятную карьеру. Мы уже почти дошли до конца, как я вдруг поинтересовался, а где же наша хозяйка. Мэри Ланг на секунду задумалась, а затем пробормотала:

— Роза часто запаздывает. — Она явно чувствовала себя не в своей тарелке. — Впрочем, вы — ее друг и должны знать об этом.

Я в полной растерянности кивнул головой.

— Даже если так…

— Это еще хуже. Как бы мне хотелось ей помочь, но боюсь, если ее не послать в лечебницу, ничего хорошего не будет… но поскольку она не сознает этого, я даже не представляю, как мы, самые старые и преданные ее друзья, можем подойти к ней. Вы же знаете, какой у нее характер!

Мисс Ланг пожала плечами.

— Мне показалось, что она сегодня вечером несколько, как бы это сказать, встревожена. Она…

Мисс Ланг театральным жестом коснулась моего левого бедра. Длилось это всего несколько мгновений, но у меня было такое ощущение, будто мне на ногу опустилась свинцовая плита.

— Я боюсь за нее! — едва дыша, таинственным голосом прошептала она. — У нее вот-вот будет срыв. Ей почему-то кажется, что все прямо-таки жаждут ее смерти.

Наконец-то все прояснилось. Я с облегчением вздохнул. Ясно: миссис Вииринг — психопатка и никакой угрозы ее жизни, как я первоначально думал, нет. Я расслабился, возможно, даже чересчур.

— Да, она мне говорила что-то типа этого.

— Бедная Роза. — Мисс Ланг покачала головой и неохотно убрала руку с моего, видимо, чрезвычайно притягательного бедра. — Все это началось несколько лет назад, когда ее не включили в «Социальный регистр Нью-Йорка», куда вносятся имена наиболее известных людей города. Как она переживала! И мы вместе с нею. Какое это было время! И вот именно тогда… — мисс Ланг оглянулась по сторонам, чтобы убедиться, что никто ее не слышит, и продолжала: — стала выпивать. Помню, я еще сказала Элли Клей-пул (которая, кстати, тоже из Бостона), что, если Роза не возьмет себя в руки, она…

Не знаю, успела Роза взять себя в руки или нет, но в этот момент она вошла в гостиную. Она была в ярко-алом вечернем платье, выглядела необычайно привлекательной и совершенно трезвой, если не забывать, что она к этому времени умудрилась выпить не меньше галлона дюбонне.

— Привет, друзья! — воскликнула она, помахав всем ручкой. Я просто восхищался ее выдержкой. Трудно было поверить, что она выпила. Видимо, она вынослива, как верблюд. — Извините за опоздание, но мне пришлось задержаться. Пожалуйста, проходите сразу же к столу, а то кухарка устроит мне сцену.

Сопровождая миссис Брекстон к столу, я заметил у нее на шее, когда она повернула голову и заговорила с мужем, как раз на том самом месте, который обычно прикрывает длинный локон, неприятный лиловый рубец, который тянулся от самого уха и исчезал за высоким воротником ее платья. Это был скорее синяк, а не родинка и не шрам… это был совершенно свежий синяк.

Переговорив с мужем, она повернулась ко мне, и волосы прикрыли это пятно. В ее глазах появилось странное выражение, как будто она по моему лицу поняла, что я видел. Когда она заговорила о танцах, которые намечались в яхт-клубе следующим вечером, ее рука невольно потянулась к шее.

5

Обед проходил вполне пристойно. Миссис Вииринг была в прекрасной форме. От первоначального страха, омрачившего нашу первую встречу, не осталось ни следа. Сидя слева от нее (Брекстон — справа, а Элли Клейпул — слева от меня), я внимательно следил за нею.

Миссис Вииринг была чрезвычайно оживлена и даже, пожалуй, пьяна, о чем свидетельствовали лихорадочно блестевшие глаза и невнятно произносимые фразы, слетавшие с ее уст.

Да, странная компания, подумал я. Хозяйка-алкоголичка, с пренебрежением отвергнутая «Социальным регистром», но принимаемая в обществе; кичащийся собой художник; его жена, готовая от злости грызть стекло, с кровоподтеком на шее, как будто кто-то пытался задушить ее насмерть, а потом плюнул и решил не пачкаться. Кстати, это мог быть и ее собственный муж. Своими мощными руками он вполне способен свернуть шею человеку, как цыпленку.

Тут же и загадочные Клейпулы, брат и сестра, прямо-таки обожающие друг друга или… Кстати, сам Клейпул за обедом сидел рядом с миссис Брекстон. Они все время разговаривали, совершенно игнорируя остальное общество, чем, видимо, немало досаждали его сестре. Брекстон — рассеянный, добродушный, эгоцентричный тип — изо всех сил старался, чтобы разговор крутился только вокруг него или же живописи.

И, наконец, моя писательница, мощная хихикающая подруга всего мужского пола, таковой она казалась, несмотря на свой «Разговор о книгах». Поскольку ее запросы, учитывая вполне понятные причины, были невысоки, ее хищные инстинкты выражались только в похлопываниях и щипках, зато в этом она была непревзойденным специалистом.

После обеда, несколько взбодренные белым вином, мы прошли в гостиную, где был установлен карточный столик.

— Нас семеро. Значит, четверо будут играть в бридж, а остальные займутся чем-нибудь более конструктивным, — глубокомысленно заявила миссис Вииринг, бросив взгляд на компанию.

Сперва все отказывались, но она явно знала, что делать, и в конце концов энтузиасты-картежники (я к их числе не принадлежу, едва играю только в покер — единственную игру, которую мне удалось изучить) слетелись к столику, а мы — миссис Брекстон, Элли Клейпул и я — уселись у камина.

Ясно, более конструктивным делом предстояло заняться нам, но чем конкретно, я даже представить себе не мог. Нет ничего хуже, как проводить уик-энд в светском обществе с группой людей, которых не знаешь и которые не особенно тебе по вкусу. Всегда возникает проблема, о чем говорить, как было и в нашем случае. Положение усложнялось мрачным настроением миссис Брекстон и рассеянностью Элли Клейпул. Похоже, обе они были недовольны тем, что происходит.

— Вы с Флетчером, наверное, после этого уик-энда поедете в Бостон? — неожиданно выпалила миссис Брекстон, обращаясь к Элли. Тон, которым были произнесены эти слова, был далек от любезности. Флетчер, насколько понял я, имя Клейпула.

— О да… Наверное. Вы же знаете, у нас в Кембридже небольшой дом.[2]

— Не понимаю, почему вы не поселитесь в Нью-Йорке. Там ведь гораздо интереснее. А Бостон — мертвая зона чуть ли не целый год.

При упоминании о Бостоне она явно оживилась. Кстати, это были ее первые слова за весь вечер.

— Но нам он нравится.

— Вам-то уж точно.

Оскорбление было налицо. Я сперва даже подумал, неужели ослышался? Однако, казалось, Элли это совершенно не смущает.

— О вкусах не спорят, Милдред, — спокойно произнесла она. — Никто из нас не в состоянии долго выносить Нью-Йорк.

— Говорите за себя. Флетчер любит город, и вы прекрасно знаете это. Только вы удерживаете его в Бостоне.

При этих словах Элли вспыхнула.

— Он всегда такой робкий, — произнесла она.

— Я говорю не об этом.

И две женщины, неожиданно оказавшиеся непримиримыми врагами, уставились друг на друга.

Интересно, что же это значит?

Зарождался первостатейный скандал.

— Что вы имеете в виду, Милдред?

Миссис Брекстон язвительно рассмеялась.

— Не делайте из меня дурочку, Элли. Я — единственная, кто…

— Напарник! У меня нет червей! — раздался со стороны карточного стола вопль мисс Ланг, за которым последовало рычание мистера Брекстона.

— Ради бога, Милдред, замолчите! — прошипела Элли.

Слова ее были заглушены очередным воплем мисс Ланг, так что их, кроме меня, никто не расслышал.

— Я слишком долго молчала, — возразила миссис Брекстон, хотя чувствовалось, что гнев ее спадает, уступая место привычному недовольству. Когда она прикуривала, я заметил, как у нее дрожат руки.

Может, она тоже алкоголичка? Даже один пьяница не подарок, а уж двое полный комплект!

Мисс Клейпул повернулась ко мне, будто ничего особенного не случилось.

— Я уверена, что вы замолвите о Бостоне доброе слово, — произнесла она, улыбаясь. — А то я здесь в меньшинстве.

Я сказал ей, что учился в Гарварде.[3]

Этого оказалось вполне достаточным, чтобы между нами сразу же установились отношения взаимопонимания.

Миссис Брекстон, не произнеся ни слова и даже не пожелав доброй ночи хозяйке, удалилась из комнаты.

— Может быть, я сказал что-нибудь не так? — недоумевая, спросил я.

«Интересно, — подумал я, — что же все-таки происходит?»

Элли слегка нахмурилась.

— Нет, не думаю.

Она бросила взгляд в сторону карточного стола. Игроки были так увлечены бриджем, что не обращали на нас никакого внимания.

— Милдред не совсем хорошо себя чувствует. Она… в общем, у нее совсем недавно был нервный срыв.

Так вот в чем дело!

— И в какой же форме это выражалось?

Она пожала плечами.

— Ну, в какой? В какой это бывает? Она слегла в постель чуть ли не на месяц. Сейчас она на ногах, выглядит неплохо, но не обманывайтесь ее внешностью. К несчастью, она почти потеряла здравый рассудок и все время цепляется к каждому слову. Дергается, как кошка, вы же видите. По мере возможности, мы стараемся этого не замечать. Она не такая уж плохая, как кажется.

— Возможно, возможно.

— И потом она — моя старая подруга, — резко добавила Элли.

— Я в этом уверен, — сказал я, совершенно не убежденный ее словами, но не подавая виду. Если уж находишься среди придурков, то веди себя соответственно, иначе не выживешь. Мне еще предстояло два дня прокантоваться здесь, и я был не заинтересован, чтобы из меня чуть ли не с самого начала делали идиота. Кроме того, если уж говорить начистоту, мне нравилась Элли.

Она была очень симпатичной женщиной, с великолепной фигурой — стройной, прекрасных пропорций, без каких-либо изъянов — и чудесной гладкой кожей.

Я мысленно ее раздел, но тут же одел. Все равно не пойдет, решил я, вспомнив об ожидающей меня сладкой Лиз. Одно из преимуществ холостяка тридцати с небольшим лет заключается в том, что большинство его ровесников уже обзавелись семьями, и он один обладает, если так можно выразиться, огромным стадом одиноких женщин.

Элли, совершенно не подозревая о произведенной над нею операции, продолжала рассказывать о Милдред Брекстон.

— Она всегда была нервной. Вся семья их такая, даже Роза. — Она кивнула в сторону нашей хозяйки. — Вам, наверное, известно, что Роза — ее тетя.

Я согласился с тем, что знаю об этом.

— Мы с Флетчером познакомились с ними пятнадцать лет назад, когда Роза приехала с Запада и решила устроиться в Ньюпорте, где мы всегда отдыхаем летом… точнее, имели привычку отдыхать. Милдред того же возраста, как и мой брат, и они очень подружились. Многие даже были уверены, что они поженятся. Ну а потом она повстречала Брекстона и с тех пор они, конечно, счастливы.

Мне было ясно, что она лжет, хотя бы только потому, что маловероятно, чтобы какой-нибудь нормальный мужчина смог бы ужиться с такой неприятной женщиной.

— Как я поняла, вы давно знакомы с Розой? — резко прозвучал вопрос.

— Нет, не очень.

Я не знал, что и ответить, потому что мне не было известно, что рассказывала обо мне миссис Вииринг. Элли пришла мне на помощь.

— По-моему, Роза говорила мне, что вы — ее старый друг, но знаете, она такая рассеянная! Я не раз встречала здесь людей, с которыми она разговаривала как со старыми друзьями, а потом вдруг выяснялось, что они вообще ее не знают. Вот причина успеха всех ее приемов: к каждому гостю относится как к вновь обретенному родственнику.

В этот момент в комнату проскользнул дворецкий и, к моему удивлению, подошел ко мне:

— Мистер Сарджент, вас просят к телефону.

Точнее, как настоящий английский дворецкий, он произнес: «…телли-фону».

Это была Лиз.

— О привет, Питер. Чем занимаешься?

— Хотел бы я сам знать.

— Тоска?

— Не то слово. А как у тебя?

— Не лучше. Может, завтра вечером сходим на танцы?

— Не знаю. Кто-то из приглашенных здесь упоминал о них, так что, думаю, все мы пойдем, но если что…

— В любом случае приходи. Скажешь, что ты со мной. На входе я оставлю для тебя приглашение.

— Что ж, мне это нравится. К тому же сейчас полная луна.

— Полная что?

— Луна.

— О, а мне послышалась «комната». Ну, пока, я буду тебя ждать.

Я почувствовал себя намного лучше и сразу же представил, как мы вдвоем в любовной страсти скрываемся среди пустынных дюн, а морские волны и песок серебрятся в лунном свете. Совсем неплохая картина, подумал я.

Около полуночи игра в бридж закончилась. Все немного выпили на сон грядущий, за исключением нашей хозяйки, которая к этому времени выжрала такое количество коньяка, что лично мне было бы уже и море по колено.

— Надеюсь, что вам было не скучно, — сказала она мне.

— Никогда еще так приятно не проводил время, — нагло соврал я.

— О делах поговорим завтра, а потом мы все отправимся в яхт-клуб, где у вас будет возможность познакомиться с какой-нибудь молодежью.

— А чем мы не подходим? — шаловливо заметила мисс Ланг.

К счастью, ответа от меня не ждали, и мы все, пожелав друг другу спокойной ночи, поднялись наверх. Я шел следом за Мэри Уэстерн Ланг, и должен признаться, что вид этих огромных бедер в красных шароварах с тех пор навязчиво преследует меня.

К своему ужасу, я увидел, что ее комната находится рядом с моей.

— Какое совпадение! — бросила она.

Я загадочно улыбнулся, проскочил к себе в комнату, запер на ключ дверь между нашими спальнями и затем, на всякий случай, передвинул к ней тяжелый комод. Только взбешенный гиппопотам мог проломить такую баррикаду, а мисс Ланг, насколько я понял, еще не совсем сошла с ума.

Спал я тревожно. И вот в самый разгар очередного дикого, но вполне стандартного кошмара (мне снилось, что я падаю с горы) меня разбудили крики — три женских крика, прозвучавших один за другим.

При втором крике я сел как громом пораженный. При третьем вскочил с постели.

Была половина четвертого утра.

Споткнувшись о стул, я открыл дверь и выглянул в тускло освещенный коридор. Из других дверей тоже высунулись головы. Я увидел лица Клейпулов, мисс Ланг, и вдруг на площадке появилась миссис Вииринг. Она была вся в белом, как леди Макбет.

— Ложитесь все спать, — произнесла она своим обыденным тоном. — Ничего не произошло. Совсем ничего.

Послышался изумленный шепот. Головы исчезли. Я, правда, успел заметить странную ночную рубашку мисс Ланг — сплошные бантики на розовом батисте, вполне подходящий наряд для автора «Разговоров маленькой Бидди». Сбитый с толку и несколько встревоженный, я улегся спать. Засыпая, я еще подумал: странно, что миссис Вииринг ни единым словом не обмолвилась об этих странных криках.

Разговор о них мог бы зайти во время завтрака, но поскольку стало ясно, что виновником является один из нас, мы все смущенно молчали, быстро проглотили свои бифштексы и огромный пирог с почками — так миссис Вииринг выражала свою склонность к английской кухне.

Я решил, не знаю почему, что во всем виновата миссис Брекстон. За завтраком она выглядела как обычно, правда, довольно бледной, но я ведь впервые видел ее при свете дня.

Мы выпили кофе на застекленной веранде, выходившей в сторону океана.

Удивительное это было утро. Ясное, голубое небо, а вдали — барашки волн прибоя. В небе кружили чайки.

Помню, я еще подумал: «Представляю, какая в городе жара!»

После завтрака все переоделись в купальные костюмы, за исключением, к счастью, Мэри Уэстерн Ланг, которая заявила, что «у нее от солнца шелушится кожа». Она появилась в ядовито-желтых шароварах, в смешных солнечных очках в пестрой оправе и с платком на шее.

Только миссис Вииринг не стала переодеваться. Подобно большинству людей, имеющих дома на море, она не любила ни загорать, ни купаться.

— Слишком холодная вода, — заметила она, поманив меня в альков гостиной, выполнявший роль маленького кабинета.

Она решила заняться делами, а мне хотелось на пляж, к морю. Мне даже казалось, что я слышу, как плещутся в воде другие.

— Надеюсь, вам не перебили сон сегодня ночью, — сказала она, присаживаясь за изящный стол времен королевы Анны, в то время как я развалился в кресле.

— Это было неожиданно, — сказал я. — Что произошло?

— Бедняжка Милдред. — Миссис Вииринг вздохнула. — Мне кажется, у нее мания преследования. Последний год был просто ужасен. Я ничего не понимаю. В нашей семье никогда ничего подобного не случалось. Ее мать, моя сестра, была самой здравомыслящей женщиной на свете, да и ее отец тоже. Я думаю, это все из-за того, что она вышла замуж за художника. Вы же понимаете, это совершенно другие люди, не от мира сего. Не такие, как мы с вами.

Она еще немного поговорила на эту, — видимо, свою любимую — тему, а затем произнесла:

— Со времени своего нервного срыва, который произошел у нее в прошлую зиму, она уверена, что муж, собирается убить ее. Более преданного мужа, кстати, вы вряд ли найдете.

Тут я случайно вспомнил о синяке на шее миссис Брекстон.

— А почему она не уйдет от него?

Миссис Вииринг пожала плечами.

— А куда она пойдет? Кроме того, она сейчас совсем не соображает, что делает. Кажется, она все-таки понимает это. Она очень извинялась сегодня ночью, когда… когда это произошло.

— Что произошло?

— Они поскандалили. Обычное дело между супругами, ничего серьезного. Затем она начала кричать, и я спустилась вниз, их спальня на первом этаже. Она сразу же стала извиняться, и он тоже, хотя, конечно, она своими воплями умудрилась переполошить весь дом.

— Мне кажется, ей следует отдохнуть в пансионате или еще где-нибудь.

Миссис Вииринг вздохнула.

— Что ж, и до этого может дойти, хотя я молю Бога, чтобы этого не случилось. Ну ладно. Вот вам, кстати, список приглашенных на прием. Я хочу, чтобы вы составили для меня список представителей прессы и…

Дела отняли у нас примерно час. Она неплохо разбиралась в ситуации и вполне могла бы быть собственным пресс-агентом. Естественно, я об этом умолчал. Миссис Вииринг моментально улавливала все особенности рекламной работы. Мои же функции, как я понял, заключались в том, чтобы быть ее представителем. Совсем неплохо. Затем мы решили вопрос о моем гонораре, довольно приличном, и она — со скоростью и совершенством опытной машинистки — отпечатала договор между нами.

— Я училась печатать, — сказала она просто, заметив мое удивление. — Только так я могла оказать помощь своему покойному мужу. Мне приходилось все за него делать.

Затем мы подписали договор, и она отпустила меня развлекаться на пляж. Сама же, как я заметил, решительно направилась к бару, где всегда можно было найти батарею бутылок, стаканы и лед.

Все же остальные собрались на пляже.

Солнце пекло немилосердно. Ветра почти не было, ощущался только легкий бриз.

Я взглянул на гостей своей хозяйки с любопытством: всегда интересно присматриваться к уже знакомым людям, когда они разодеты или же на них почти ничего нет.

И у Элли и у мистера Брекстона были отличные фигуры, в особенности, у Элли. Она выглядела именно так, как накануне вечером, когда я мысленно раздевал ее. Единственный недостаток — коротковатые ноги. В остальном же это была красивая женщина, гораздо более интересная в желтом бикини, нежели в своей привычной скромной одежде. Она разлеглась на одеяле рядом со своим братом — солидным на вид парнем с грудью, начинавшейся чуть ли не от бедер.

Миссис Брекстон сидела на краешке яркой индейской подстилки, в центре которой под удивительно смешным зонтиком расположилась мисс Ланг, вся исходившая потом. Брекстон же, более дородный, чем мне казалось, пытался встать на руки, чтобы показать, насколько он молод. Но делал он это крайне неуклюже, что лишний раз подчеркивало его возраст.

Мисс Ланг окликнула меня.

— Садитесь сюда! — И она похлопала по подстилке рядом с собой.

— Нет, нет. Не хочу вам мешать, — быстро ответил я и уселся, скрестив ноги, прямо на песок между нею и Клейпулами, оказавшись, таким образом, в добром ярде от ее шаловливых пальчиков.

— Боже! Я никогда не видела такого мощного мужчины!

Хотя ее глаза были скрыты темными очками, я понял, что меня внимательно изучают.

В этот момент Брекстон упал прямо лицом в песок.

— Черт побери, камень попался под руку, — недовольно бросил он, выплевывая песок. — Острый, зараза.

И он сделал вид, что сильно, ушиб руку.

Мы с Элли обменялись понимающими взглядами.

— Все мы уже немолоды, — с усмешкой заметил ее брат, облокотившись на локоть. — С каждым днем ты все больше напоминаешь Пикассо.

— Мерзкий мошенник, — раздраженно выпалил художник, стряхивая песок с лица. — Девять десятых того, что он сделал, я могу сделать лучше… да любой это может!

— А одну десятую?

— Ну, это…

Брекстон пожал плечами. Я уже понял, что он, как большинство художников, терпеть не может своих еще здравствующих коллег, в особенности, пользующихся известностью. Правда, от большинства он отличался своей откровенностью и даже некоторой самоуверенностью.

Какое-то время он разглагольствовал, произнеся яркую речь. Я с удовольствием растянулся на спине и, закрыв глаза, наслаждался теплом. Все остальные сделали то же самое, медленно переваривая завтрак.

Первым в воду кинулся Клейпул. Он неожиданно вскочил, подбежал к океану и нырнул. Пловцом он был отменным, и наблюдать за ним было одно удовольствие.

Мы все сели. Затем миссис Брекстон медленно подошла к краешку воды и стала надевать купальную шапочку, причем встала так, чтобы никто из нас не увидел синяка на ее шее.

Она медленно побрела по кромке воды. Брекстон вскочил, подошел к ней и взял ее за руку. Они остановились, несколько минут о чем-то говорили, затем он пожал плечами и отпустил ее, а она как-то странно нырнула в набежавшую волну. Повернувшись спиной к нам, Брекстон смотрел, как она медленно плывет в сторону Клейпула.

Вдруг ко мне обратилась Элли.

— Вам не кажется, что она слишком далеко заплывает. Смотрите, какие там волны!

— Но она, похоже, неплохо плавает, и потом там же ваш брат.

— Боже! — воскликнула мисс Ланг. — Они ныряют, прямо как черепахи! Как я завидую им!

Клейпул уже заплыл за буйки. Плыл он легко, вместе с волной, которая сносила его в сторону. Он был уже в нескольких ярдах вбок от того места, где входил в воду. Миссис Брекстон еще не доплыла до буйков. Ее белая шапочка временами мелькала среди синих волн.

Мы с Элли вскочили и подошли к Брекстону, стоявшему у самой кромки прибоя. Вода, вихрившаяся вокруг наших лодыжек, была довольно холодной.

— Мне кажется, Милдред не стоит так далеко заплывать, — встревоженно сказала Элли.

Брекстон кивнул, не сводя глаз с жены.

— Я тоже ей это говорил. Но она меня не послушала.

— А волны сильные! — заметил я, обратив внимание на их направление и примерную скорость. Клейпул от буйков уже плыл в сторону берега, причем его выносило, по крайней мере, ярдах в тридцати от нас.

Белый пляж, временами нарушаемый зелеными дюнами, тянулся на север и юг до самого горизонта. Одинокие черные точки, обозначавшие людей, виднелись у многих домов. А вдалеке к югу была целая группа их — там располагался яхт-клуб.

Вдруг, не сказав никому ни слова, Брекстон бросился в воду. Стремительно взмахивая руками, он поплыл к жене.

Она издали лишь махала рукой. Вдруг волна накрыла ее.

Я ринулся в воду. Элли крикнула брату, который уже вышел из воды на берег. Он тоже присоединился к нам, со всех сил устремляясь к Милдред.

Соленая вода щипала мне глаза, но я заметил, что Клейпул уже рядом со мной, однако до Милдред мне так и не пришлось добраться. Вместо этого я вынужден был помогать Брекстону, который был уже всего в нескольких футах от жены. Он судорожно хватал ртом воздух.

— Ногу свело! — крикнул он и стал скрючиваться.

Я схватил Брекстона, а Клейпул, пролетев мимо, устремился к Милдред. С некоторым трудом я дотащил Брекстона до берега. Клейпул вытащил Милдред.

Уставший и продрогший из-за холодной воды, я перевернул Брекстона. Он сел, пытаясь отдышаться и схватившись за ногу с гримасой боли.

Меня всего трясло — от холода и от волнения.

Затем мы вдвоем подошли к тому месту, где все остальные сгрудились вокруг мертвенно-бледной и неподвижной Милдред Брекстон.

Клейпул делал ей искусственное дыхание.

Я с ужасом заметил, как на ее посиневших губах появляются радужные пузырьки. И чем более отчаянно он работал, тем больше появлялось их. Прошла, казалось, вечность. Не раздавалось ни звука, кроме измученного дыхания Клейпула.

Мы невольно вздрогнули, когда неожиданно раздался его голос. Он повернулся к сестре и, не прекращая своих усилий, приказал:

— Доктора! Быстро!

Солнце было в самом зените, когда появился доктор и заявил, что Милдред Брекстон уже мертва.

Ошеломленный, шатаясь, как побежденный боксер, выбитый за канаты, Клейпул, качаясь, встал над погибшей женщиной и устремил взгляд на Брекстона.

Он произнес только два слова, но произнес их отчетливо, с ненавистью:

— Ты — подонок!

Так и стояли они над покойной, уставившись друг на друга. И никто из нас ничего не мог поделать.

Глава вторая

1

Перед самым обедом ко всеобщему удивлению появился полицейский. Он был в штатском.

— К нам, в полицию, позвонили, — мрачно произнес он, — и сказали, что кто-то у вас утонул.

Судя по всему, ему было скучно. Видимо, утопленники были довольно привычным явлением в этих местах.

— Даже представления не имею, кто послал за вами, — быстро произнесла миссис Вииринг. — Мы уже сообщили о случившемся доктору, в морг…

— Это я вызвал полицию, — сказал Клейпул.

Все в удивлении уставились на него, но он даже глазом не моргнул.

Сидели мы в гостиной. Отсутствовал только Брекстон, который после того, что произошло, удалился в свою комнату и до сих пор не показывался.

— Дамы и господа, что вам известно об этом? — резко спросил полицейский, сразу же переходя к делу.

Мы рассказали ему все, что знали. Миссис Вииринг с бокалом дюбонне в одной руке и носовым платком в другой заявила, что в это время была дома и, если б она только могла представить, что бедная Милдред…

Полицейский бросил на нее недовольный взгляд, и она сразу же замолчала. Лицо ее было отекшим, красным. Похоже, она действительно сильно переживала. Остальные из нас на удивление холодно отнеслись к случившемуся. Когда смерть так быстро, так неожиданно наносит свой удар, разражается, как летняя гроза, не понятно почему, но чувствуешь справедливость ее выбора. Позднее, правда, испытываешь потрясение, угрызения совести, раскаяние. Но сейчас мы все чувствовали себя лишь несколько неуютно, так как понимали, что смерть Милдред Брекстон прямо у нас на глазах оставила нас совершенно равнодушными.

— О’кей, — произнес полицейский и вынул из кармана огрызок карандаша. — Назовите мне, пожалуйста, только очень отчетливо, ваши имена, возраст, место рождения, занятие, кем вы приходитесь покойной и все, что помните о том, как она утонула.

— Я не понимаю, какое к этому имеют отношение наш возраст… профессия… — последовали причитания со стороны Мэри Уэстерн Ланг.

— С каждым из вас, — со вздохом произнес полицейский, — я буду разговаривать с отдельности. Ну, скажем вон там, — и он указал на альков гостиной.

— Ради бога, — произнесла миссис Вииринг. — Поступайте так, как находите нужным. Я же со своей стороны сделаю все, что в моих силах…

Полицейский жестом пригласил мисс Ланг следовать за ним. Они пересекли комнату и исчезли в алькове.

Между оставшимися завязался разговор. Настроение у всех было подавленное. Я повернулся к Элли Клейпул. Побледневшая, вся в напряжении, она сидела рядом со мной на кушетке.

— Я даже представить себе не мог, что это может произойти… так быстро, — совершенно не к месту сказал я.

Она бросила на меня удивленный взгляд.

— Дайте мне сигарету, — с трудом произнесла она.

Я прикурил сигарету и передал ей. Ее руки так дрожали, что я стал опасаться, как бы она не обожглась. Однако одной длинной затяжки оказалось достаточно, чтобы она успокоилась.

— Если бы не эти ужасные волны. Лично я никогда так далеко не заплывала. Даже не знаю, зачем Милдред… но ведь она… она просто великолепно плавала.

Я был удивлен, услышав эти слова. И я сразу же вспомнил замедленные, неуклюжие взмахи рук миссис Брекстон.

— А мне показалось, что она просто устала… совершенно выбилась из сил.

В другом конце комнаты миссис Вииринг тихо рыдала в свой бокал дюбонне, в то время как Флетчер Клейпул, так и не объяснивший причины своего неожиданного поступка, с невозмутимым видом пытался успокоить ее.

Из алькова доносились истеричные вскрики Мэри Уэстерн Ланг. Мне сразу же представилось, как ее толстенькая ненасытная ручка жадной хваткой вцепляется в целомудренную коленку полицейского.

— Думаю, все дело в ее болезни, — произнесла Элли наконец. — Другого объяснения я не вижу.

— Вы считаете, что нервный срыв мог на нее повлиять?

— А у вас есть другое предположение?

Она неожиданно подняла на меня свои очаровательные фиалковые глаза.

— Даже не знаю, — пробормотал я, поражаясь неожиданной резкости ее слов. — Просто я подумал…

— Она ослабела от болезни, вот и все. У нее было сильное душевное расстройство, что неизбежно должно было повлиять и на ее физическое состояние. Вот и все.

— Может быть, у нее была навязчивая идея смерти?

— Сомневаюсь, что Милдред желала умереть, — несколько сухо произнесла Элли. — Она отнюдь не была суицидным типом, если уж говорить об этом серьезно.

— Ну, а вдруг она бессознательно пошла на это? Разве такого не бывает?

Как и все люди, я привык разыгрывать из себя эксперта по психоанализу. Я все знаю о Фрейде, хотя не прочитал ни единой его строчки.

— Даже не знаю. Бедный Брекстон. Интересно, чем он сейчас занимается?

— Как вы считаете, это был счастливый брак? — поинтересовался я, вспомнив синяк на шее миссис Брекстон, ее крики в минувшую ночь. После всего этого как-то трудно было представить, что их совместная жизнь могла быть счастливой.

Элли пожала плечами.

— Вряд ли существуют счастливые браки, по крайней мере, в наше время, но есть люди, которые без конца ссорятся и, тем не менее, не могут жить друг без друга.

— И у них было так же?

— В значительной степени да, в особенности, когда она стала стареть. Он был с ней необычайно обходителен, что просто удивительно, если вспомнить, что у него отвратительный характер, и он не думает ни о ком, кроме себя. Он мирился с нею и был, хотите верьте, хотите нет, очень терпелив.

— И всегда она была такой? Я имею в виду, как вчера вечером.

Элли помедлила с ответом.

— Таких людей, как Милдред, называют тяжелыми, — наконец произнесла она. — При желании она могла очаровать кого угодно, а если такого желания не было, она становилась просто невыносимой.

— Насколько я понимаю, такового желания у нее не было?

— Вот именно.

Из алькова появилась Мэри Уэстерн Ланг. Она хихикала, явно чем-то довольная. Полицейский, покрасневший, как рак, едва сдерживавшийся, чтобы не взорваться, произнес, обращаясь к Элли:

— Вы будете следующей.

Мисс Ланг опустилась на освободившееся рядом со мной место.

— О, они просто очаровательны, эти полицейские! Впервые в жизни сталкиваюсь я лицом к лицу с полицейским, да еще при таких печальных обстоятельствах. Он был очень мил, мы прекрасно поболтали. Я обожаю настоящих мужчин, а вы?

Я заметил, что меня как-то мало волнует.

— Ну да, конечно, вы же мужчина и не видите в них то, что видит женщина. — Я невольно обиделся, что меня не включили в число настоящих мужчин. По правде говоря, нашего друга полицейского любой здоровяк мог бы сбить с ног одним мизинцем. Но мисс Ланг видела только романтическую сторону его работы, а зычная глотка работника местной полиции приводила автора «Разговора о книгах» просто в восторг. Она прильнула ко мне своим мягким бочком, и я оказался зажатым между нею и боковиной кушетки.

— Он сообщил что-нибудь интересное о происшедшем? — спросил я серьезно, переходя к своеобразной самозащите.

Писательница отрицательно покачала головой.

«Интересно, — вдруг пришла мне в голову шальная мысль, — а есть ли в этой туше хоть одна кость? Ее телеса, как Дали, обследуют мое бедро со всех сторон. Это же не женщина, не живое существо, а какой-то мясистый овощ, гигантский кабачок».

— Нет, — ответила мисс Ланг, — мы говорили в основном о книгах. Он любит произведения Микки Спиллейна. — Она поморщилась, и ее лицо приобрело просто невообразимые очертания. Я с облегчением вздохнул, когда она перестала морщиться. — Я обещала выслать его детям экземпляр «Разговоров маленькой Бидди», но оказалось, что он еще не женат. Я сказала, что ему самому понравится эта книжка… она нравится многим взрослым. Я получаю немало писем, авторы которых…

Следующим вызвали меня, и я не услышал очередного отрывка из жизни Мэри Уэстерн Ланг.

Полицейский явно стремился как можно быстрее покончить с опросом. Он что-то писал в своей записной книжке и даже не поднял головы, когда я опустился в кресло, стоявшее у стола времен королевы Анны.

— Имя.

— Питер Катлер Сарджент-Второй.

— Второй чего?

Тут он взглянул на меня.

— Второй, значит, второй. Ставите рядом с фамилией римскую двойку.

Он посмотрел на меня с явным отвращением.

— Возраст… место рождения… место жительства…

— Тридцать один год… Родился в Хартфорде, штат Коннектикут. Живу в Нью-Йорке на Сорок девятой улице, двести восемьдесят.

— Чем занимаетесь?

Я запнулся, вспомнив свое обещание миссис Вииринг.

«Интересно, — подумал я, — можно ли рассчитывать на молчание полиции?»

— Владелец фирмы по связям с общественностью. Контора расположена на Пятьдесят пятой улице, шестьдесят.

— Давно знакомы с покойной?

— Нет. Всего примерно восемнадцать часов.

— На этом все.

Я уже собрался уходить, как вдруг полицейский остановил меня.

— Постойте, совершенно забыл спросить: вы не заметили ничего необычного во время несчастного случая?

— Нет, не заметил.

— Постарайтесь рассказать мне своими собственными словами о том, что произошло.

Я так и сделал, очень быстро, и был отпущен.

Сейчас же, оглядываясь в прошлое, я удивляюсь, почему никому, включая меня, даже в голову не приходила мысль об убийстве.

2

Обед прошел в подавленной атмосфере.

Миссис Вииринг оправилась от своей печали по поводу потери своей любимой племянницы и, похоже, полностью взяла себя в руки или, по крайней мере, контролировала себя с помощью алкоголя, что в ее случае было равносильным.

Брекстону обед отнесли в комнату. Все же остальные после обеда продолжали вполголоса беседовать, стараясь не упоминать о происшедшем и просто не представляя, о чем же говорить еще.

Но вскоре мы испытали второе потрясение, когда миссис Вииринг обнаружила на спинке кресла шарф своей племянницы. Складывалось такое ощущение, что Милдред вот-вот заявится специально за ним.

Первоначально планировалось после обеда пойти всем на коктейль в клуб «Мейдстоун», но в последнюю минуту миссис Вииринг отказалась от приглашения. Так что и танцы были под вопросом. Однако я решил, что обязательно вырвусь, вне зависимости от того, пойдут ли другие. Наоборот, я даже был уверен, что они не пойдут, а для общения с Лиз мне никто не нужен.

Скрывшись с миссис Вииринг в алькове, я быстро переговорил с нею. Все остальные в это время бесцельно болтались по дому и по пляжу, совершенно не зная, как вести себя при сложившихся обстоятельствах. Все боялись подходить к воде, в том числе и я. Океан-убийца сиял синевой под ярким солнцем.

— Как вы считаете, это не сломает мои планы? — спросила миссис Вииринг, бросив на меня вопросительный взгляд.

— Какие еще планы?

— По организации приема. Какие еще? Этот несчастный случай тоже сыграет рекламную роль, но не такая известность мне нужна…

Наконец-то я стал понимать, что она имеет в виду.

— Есть пословица…

— «Любая известность всегда на руку», — выпалила она. — В жизни, однако, все совсем не так. Получите не ту известность, что надо, и вас покинут абсолютно все.

— Не понимаю, каким образом известие о том, что кто-то из ваших гостей совершенно случайно утонул, может сказаться на вас?

— Если дело только в этом, конечно, это никак не скажется. — Она многозначительно замолчала. Я спокойно ждал продолжения. Она решила подойти к этому же вопросу с другой стороны. — Когда заявятся представители прессы, я хочу, чтобы вы выступали от моего имени. Они уже наверняка по дороге сюда. Только не вздумайте проболтаться и рассказать о том, ради какой цели я пригласила вас сюда. Просто говорите, что вы — один из гостей, что я расстроена случившимся… а это на самом деле так… и поручила вам говорить от моего имени.

— И что я скажу?

— Да ничего. — Она улыбнулась. — Что вы можете сказать? Что Милдред — моя племянница, которую я очень любила, что она была больна (думаю, вам стоит даже обратить внимание на это) и поэтому она не могла справиться с волнами.

— Они отвезли ее в морг, да?

Я видел, как доктор и Брекстон внесли тело утопленницы в дом, но что произошло с ним потом, мне было неизвестно.

— Не знаю. Доктор куда-то увез ее в карете скорой помощи. Я уже отдала необходимые распоряжения похоронной конторе. Она находится в постоянном контакте с доктором, одним из моих старейших друзей. — Она многозначительно замолчала, перебирая бумаги на своем столе.

Я просто поражался быстрой смене ее настроения, приписывая это ее странным привычкам. Большинство известных мне алкоголиков были такими же общительными, добрыми, эмоциональными людьми, довольно безответственными и совершенно непредсказуемыми. За обедом я сидел рядом с ней, и то, что мне казалось бокалом с охлажденной водой, при ближайшем исследовании оказалось джином. К концу обеда бокал был пуст.

— Я буду вам очень благодарна, Питер, — наконец заговорила она, — если никому не будет известно о… недоразумении, произошедшем накануне вечером.

— Вы имеете в виду крики?

Она кивнула головой.

— Если в обществе сложится… ну скажем, неправильное представление об отношениях между Брекстоном и Милдред, это может нанести мне немалый вред. Он был привязан к ней и во время того ужасного срыва был с нею. Я не хочу, чтобы из-за этого возникли какие-нибудь слухи.

— Значит, вы не исключаете такой возможности, но ведь бедная женщина просто купалась и утонула. Мы все видели, как это произошло. Вот и все.

— Все это, конечно, так, но вы прекрасно знаете, что такое пересуды. Я не хочу, чтобы какие-нибудь газетчики, эти мерзкие бумагомаратели, начали делать различные предположения.

— Я прослежу за этим, — чрезвычайно самоуверенно изрек я, хотя при сложившихся обстоятельствах такой уверенности у меня просто не могло быть.

— Вот почему я и хочу, чтобы вы выступали перед прессой от моего имени. Кроме того, — она запнулась, — постарайтесь, чтобы и другие держались подальше от этих писак.

Я был удивлен этой просьбой.

— Но почему? Какая разница? Мы все видели одно и то же, и полиция сняла с нас показания.

— Полиция будет молчать. Поэтому делайте, как я вас прошу, и я буду вам очень благодарна.

Я пожал плечами.

— Конечно, если я смогу, я сделаю все, что в моих силах, но что может остановить кого-нибудь из ваших гостей переговорить с журналистом?

— Вы, я надеюсь. — Она сменила тему разговора. — У меня была приятная беседа с Альмой Эддердейл, которая попросила напомнить вам о себе. Сегодня утром она остановилась в «Морских брызгах».

— Прекрасно.

— Я думала, она навестит нас завтра утром, но после… Короче, я не знаю, как вести себя.

— Как обычно. Это ужасное несчастье, но…

— Но она была моей племянницей, очень близким мне человеком, а не простой гостьей. — Я понял, что лучше всего молчать. — Может, стоит кого-нибудь пригласить? Просто друзей семьи. Мне кажется, это будет кстати.

— У меня есть приглашение на сегодняшние танцы в яхт-клубе, — смело вставил я. — Так вот, я думаю, если вы не собираетесь идти, может быть, я смогу сегодня вечером…

— Конечно, конечно, о чем разговор. Но, пожалуйста, очень прошу вас, никому ничего не рассказывайте о происшедшем. Я, к сожалению, с вами пойти не смогу, да и остальные, думаю, тоже, потому что все они были в той или иной степени привязаны к Милдред. У вас нет причин сидеть здесь.

И с чувством слуги, которому дали выходной на вторую половину четверга, я удалился. Сама же миссис Вииринг прошла в свою спальню и наверняка осушила целый кувшин напитка, отгоняющего всякие тревоги.

Час спустя я сидел в гостиной. Ко мне приблизился дворецкий с молодым человеком, у которого совершенно не было подбородка. Тот представился корреспондентом «Ньюс-Сервисиз».

Я величественным жестом указал ему на кресло напротив.

— Я хотел бы переговорить с миссис Розой Клейтон Вииринг и мистером Полом Брекстоном, — аденоидным голосом жестко выговорил газетный ястреб.

— Вам придется удовлетвориться мною.

— Я пришел переговорить с миссис Розой…

— А придется говорить со мной, — еще более резко сказал я. — Я выступаю от миссис Вииринг.

— А кто вы такой?

— Питер Катлер Сарджент-Второй.

Он медленно записал все это, как будто стенографически, хотя на самом деле, я это заметил, небрежно-искаженной формой обычного письма.

— И все же я хотел бы… — тупо продолжал он, но я резко прервал его.

— Так дело не пойдет, молодой человек. Или вы будете говорить со мной или убирайтесь отсюда.

Мои слова произвели на него впечатление.

— Ну хорошо, сэр. Я был в полиции. Там мне сказали, что сегодня утром в шесть минут двенадцатого утонула миссис Брекстон. Верно?

Я подтвердил его слова и выпалил все известные факты. Он их тщательно записал.

— А теперь я хотел бы подойти к этому вопросу с психологической точки зрения, — произнес он тоном человека, недавно закончившего журналистскую школу, причем с плохими отметками.

— Вы и так получили массу информации. Брекстон — известный художник. Миссис Вииринг — общественная деятельница. Побывайте в морге, и у вас будет вполне достаточно материала для хорошего сообщения.

Он подозрительно посмотрел на меня.

— А вы случайно не работаете в газете?

Я покачал головой.

— Как-то я видел фильм под названием «На первой странице», так что мне о вас, ребята, все известно.

Он с явным отвращением взглянул на меня.

— Я хотел бы переговорить с миссис Вииринг просто, чтобы…

— Кавычки. Миссис Вииринг убита горем. Кавычки закрыть. Кавычки. Пол Брекстон, известный современный художник, отказывается делать какие-нибудь сообщения и не выходит из своей комнаты. Кавычки закрыть. Вот и весь ваш рассказ.

— От вас мало толку.

— Лучше столько, чем ничего. Если б не я, вам бы не с кем было разговаривать.

Я с тревогой оглянулся по сторонам, в душе надеясь, что никого из гостей миссис Вииринг поблизости нет. К счастью, так и оказалось.

— Я слышал, что собираются делать вскрытие тела миссис Брекстон. В связи с этим, я хотел бы знать…

— Вскрытие?

Это показалось мне странным.

— Вот именно. Насколько мне известно, оно уже производится. В связи с этим, я хотел бы знать, нет ли какого-нибудь намека…

— На убийство? Нет, что вы. Мы все видели, как она утонула. Сама утонула, а не кто-то помог ей в этом. У нее недавно был нервный срыв. Нет никаких сомнений в том, что это как-то связано с ее смертью.

При этих словах он прямо-таки расцвел.

Я даже представил себе заголовки газет: «Светская дама в состоянии стресса встречает смерть в водах Истхэмптона».

Ну что ж, я следовал данным мне указаниям.

Наконец мне удалось избавиться от настырного журналиста, и я попросил дворецкого, от имени миссис Вииринг, направлять всех газетчиков сперва ко мне. Похоже, он все прекрасно понял.

Скучая и размышляя, чем бы еще заняться, я вышел на террасу и уселся в плетеное кресло, повернув его к морю. По берегу в одиночестве бродила Элли Клейпул. Хмурясь, она подбирала ракушки, камушки, остатки водорослей и бросала их в волны, как бы совершая жертвоприношения. Ее изящная фигура вырисовывалась на фоне синих волн.

Я взял журнал «Тайм». Интересно, что еще нового выкинула вашингтонская «команда»? Я погрузился в сообщения об успехах президента в игре в гольф в прошлом месяце в Бёрнинг-Три. Дойдя почти до середины статьи, я вдруг услышал за своей спиной голоса.

Я оглянулся и понял, что они доносятся из окна слева от меня. Явно из спальни Брекстона. Я вспомнил, что только его комната располагалась внизу. Разговаривали двое мужчин. Брекстон и Клей-пул. Я сразу же узнал их по голосам.

— Это ты ее прикончил. Тебе прекрасно было известно, что у нее совершенно нет сил, — обвиняющим тоном произнес Клейпул.

Брекстон что-то устало ему отвечал. Его голос доносился как бы издалека.

Я с интересом прислушался. Газета выпала у меня из рук.

— Брось, Флетчер, замолчи. Ты просто не знаешь, о чем говоришь. Тебе ничего об этом не известно.

— Я знаю. Она мне все рассказала. Она сказала, что…

— Флетчер, за последние несколько месяцев она практически выжила из ума, и тебе это прекрасно известно, не хуже меня… даже лучше, потому что отчасти ты сам в этом виноват.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Только то, что сказал. В особенности после Бермуд.

Последовала длительная пауза. Я даже подумал, что они вышли из комнаты.

Затем вновь раздался голос Клейпула.

— Ты только подумай, — медленно заговорил он, — она же никогда не была счастлива с тобой. Никогда! Твой чертовский эгоизм погубил ее. Да, да, погубил.

— Слушай, тебе не удастся приписать ее смерть моему эгоизму…

— А я и не приписываю. Даже не собираюсь этого делать.

Холодная дрожь пробежала у меня по спине.

— Запомни, есть такое понятие, как преднамеренная клевета, — голос Брекстона звучал жестко. — Не забывай об этом!

— Я это знаю. Тем не менее, я собираюсь в суде рассказать обо всем. Ты, видимо, считал, что я буду бояться последствий. Так вот, я их не боюсь. Я сделаю то, что обещаю, и всем станет известно.

— В суде? — рассмеялся Брекстон. — А почему ты думаешь, что будет суд?

— Потому что я собираюсь заявить в полиции, что ты убил ее.

— Ты выжил из ума, Флетчер. Ты же сам все видел. Как я мог убить ее, даже если б захотел?

— Мне кажется, я знаю. Как бы то ни было, я буду свидетельствовать против тебя.

— Ты забываешь о том, что там также был молодой человек, приглашенный сюда Розой. Еще не известно, что он скажет.

— Все равно. Я был ближе и видел…

— Ничего ты не видел. Убирайся.

— Я предупредил тебя.

— Тогда позволь мне, Флетчер, тоже предостеречь тебя. Если ты начнешь рассказывать свои длинные выдумки, если ты попытаешься приписать этот несчастный случай делу моих рук, тогда я вынужден буду втянуть в это Элли.

Больше ничего я расслышать не смог. Появился дворецкий. Он сообщил, что меня желает видеть представитель местной газеты. Проклиная все на свете, сбитый с толку и озабоченный тем, что мне удалось услышать, я вышел в гостиную и в очередной раз произнес свой накатанный текст по поводу случайной смерти Милдред Брекстон. Правда, на сей раз, я совершенно не был уверен в том, что смерть ее была случайной.

3

Непонятно по какой причине, но газеты учуяли скандальную сенсацию задолго до нас и даже до полиции. Видимо, все дело было в именах. Хозяйка известная светская дама миссис Вииринг, один из гостей — популярный художник Пол Брекстон. История сразу же приобретала иное звучание.

Весь остаток дня я провел за телефоном, отвечая на многочисленные звонки и давая интервью. Миссис Вииринг на глаза не появлялась.

Немало беспокойства вызывала у меня Мэри Уэстерн Ланг, которой удалось перехватить корреспондента и дать интервью в качестве очевидца происшедшего.

— Так что вы видите, — закончила она, обращаясь к газетчику, который с ужасом взирал на нее, — что при жизни мы никогда не знаем, когда и где смерть ожидает нас. Только теперь я осознаю значение последних слов этой бедняжки. Она сказала, обращаясь ко мне: «Надеюсь, что вода теплая». Подумайте только, какой смысл заключался в этой фразе. В особенности после того, как мы поняли, что она намеревалась сделать.

— Вы хотите сказать, что миссис Брекстон покончила с собой?

Представитель четвертой власти штата[4] при этих словах стал пускать слюни. Я немедленно вмешался, подтолкнув его к двери.

— Конечно, нет, — быстро произнес я. — Нет никаких фактов, свидетельствующих об этом, и, кроме того, в то утро она была необычайно жизнерадостной и…

— И я вышлю вам экземпляр «Разговора о книгах», последнее издание, — крикнула мисс Ланг в спину удаляющегося интервьюера.

Я приказал дворецкому больше никого не впускать, а затем повернулся к мисс Ланг.

— Вам же известно, что миссис Вииринг попросила меня выступать перед прессой от ее имени, специально, чтобы не было никаких слухов. А теперь вы вмешиваетесь и пытаетесь вбить им в головы, что Милдред якобы намеревалась покончить жизнь самоубийством.

— Она это и сделала.

Мисс Ланг многозначительно мне улыбнулась, подняв глаза над ожерельем своих подбородков.

— Почему вы так думаете?

— Она была великолепной спортсменкой, прекрасной пловчихой. Она утонула намеренно.

— На виду у всех? Да? Отчаянно пытаясь выплыть? Не может быть, я же сам видел, как она старалась привлечь наше внимание.

Мисс Ланг пожала плечами.

— В самую последнюю минуту она могла передумать… Если б это было не так, она бы не утонула, что бы вы ни говорили.

— Как человек, бывший от нее всего в нескольких футах, я заявляю, что она делала все, что в ее силах, чтобы остаться в этой долине слез.

— Какая удачная фраза! Действительно, долина слез!

— Вы и полиции заявили, что она утонула намеренно? — произнес я гневно.

— Конечно, — промурлыкала мисс Ланг. — Мой долг, как гражданки и подруги Милдред, говорить только правду.

Теперь понятно, почему решили сразу же провести вскрытие.

— Хотелось бы надеяться, что вы поступили правильно.

— Я в этом уверена. Кстати, вам не показалось знакомым лицо этого журналиста? Ужасно знакомым.

Телефонный звонок прервал этот милый разговор. Я подошел к аппарату в холле. Звонила Лиз.

— Питер?

— Да. Лиз?

— Что у вас, к черту, там происходит? С тобой ничего не случилось?

— Ничего.

— Ты только б слышал, что здесь говорят. А кстати, что произошло?

— Одна из гостивших здесь — Милдред Брекстон — сегодня утром утонула.

— Боже, какой ужас! Надо же, в самый уик-энд!

Мне эта фраза показалась странной, не к месту, но я никак не отреагировал на нее.

— Здесь настоящий дурдом, — сказал я.

— Это жена художника, да?

Когда я признал это, Лиз с такой силой свистнула в трубку, что у меня чуть не лопнули барабанные перепонки. Люди, подобные Брекстону, — тощие подушки, на которых покоится мировая мода.

— Это вызовет сенсацию!

— Пожалуй, ты права, но как бы то ни было, я сегодня вечером приду на танцы. Все остальные сидят дома, так что я буду один.

— Прекрасно! На входе я оставлю для тебя приглашение. Потрясающие вещи происходят, правда?

— Можно выразиться и так. Ну, до встречи.

Только я повесил трубку, как появилась миссис Вииринг. Она медленно скользила по лестнице с улыбкой жрицы на лице. Она была в стельку пьяна.

— А-а, это вы, Питер. — По непонятной причине ее обыкновенно мощный голос звучал тихо, даже приглушенно, как в храме. — Насколько я понимаю, нас осаждали сотрудники прессы.

— Всего лишь несколько человек. Не больше, чем при побеге из тюрьмы.

Миссис Вииринг, заметив присутствие в гостиной Мэри Уэстерн Ланг, жестом показала мне в сторону веранды, где мы могли спокойно поговорить вдвоем.

Пляж казался пустынным и даже каким-то загадочным в лучах заходящего солнца.

— Как вы считаете, может, мне стоит дать интервью Чолли Никербокер или кому-нибудь еще? — Она вопросительно посмотрела на меня. Лицо ее было очень красным. Я еще подумал — от высокого давления это или же от алкоголя?

— А к вам уже обращались с этой просьбой?

— Пока еще нет, но я уверена, что это произойдет. Мы вызвали к себе, того не желая, необычайный интерес.

— Думаю, в этом нет ничего плохого. Я бы даже сказал, что разговор с Никербокер даст вам нужную рекламу.

— Я тоже так думаю, но опасаюсь, что люди будут считать меня бессердечной за то, что я собираюсь дать прием буквально через несколько дней после смерти моей племянницы.

— Я так не думаю, — успокаивающим тоном произнес я. Я уже надеялся провести неделю-две в Истхэмптоне и хорошо отдохнуть, не говоря уже о заработке. Позволить миссис Вииринг отказаться от приема на этой стадии игры было не в моих интересах. — Все всё прекрасно поймут. Кроме того, реклама тоже сыграет свою роль.

— Бедняжка Милдред. — У миссис Вииринг резко сменилось настроение, что замечал и раньше. Из спокойной разумной матроны она вдруг превратилась в Ниобу,[5] оплакивающую своих чад, как будто она из тех людей, которые рыдают над своими детьми. Это действовало на нервы. Затем так же неожиданно, как это началось, слезы прекратились. Миссис Вииринг вытерла глаза, высморкалась и своим обычным тоном произнесла: — Думаю, вы абсолютно правы. В понедельник я разошлю приглашения. Будь, что будет.

Вспомнив о смерти ее племянницы, я схватил ее за руку, когда она собиралась войти в дом.

— Что такое? — спросила она, задержавшись в дверях.

— Ваша знакомая, мисс Ланг заявила полиции, что миссис Брекстон, по ее мнению, утонула намеренно.

— О нет! — Казалось, это известие просто выбило миссис Вииринг из колеи. — Она этого не говорила! Не могла сказать!

— Смогла и сказала. Я это выяснил, когда совсем недавно она перехватила одного из газетчиков.

Щеки у миссис Вииринг вспыхнули недовольным алкогольным румянцем. Лицо покрылось красными и белыми пятнами.

— Как она посмела?

Миссис Вииринг едва держалась на ногах.

— Я не думаю, что это принесет много вреда, — попытался я успокоить ее. — Никто не в состоянии этого доказать, если она, конечно, не оставила никакой записки.

— Но чтобы люди говорили, что… бедная Милдред… о, это просто ужасно!

И миссис Вииринг, не говоря больше ни слова, ринулась прямо в гостиную к мисс Ланг. Я поднялся наверх, чтобы переодеться к обеду.

4

Лучшие мысли у меня рождаются всегда в ванной, сидя в которой я ощущаю себя хозяином вселенной.

Я вполз в старомодную ванну — огромное фарфоровое сооружение, напоминающее грандиозное римское надгробие, — и серьезно задумался над тем, что произошло, и над тайной, витающей в воздухе.

Так и хочется сказать, что даже тогда я знал решение этой головоломки, но честность вынуждает меня признаться, что я запутался в своих вычислениях. Обращая взгляд в прошлое, свои представления я могу выразить следующим образом: у Милдред Брекстон произошел нервный срыв по неизвестным причинам (если таковые имелись); существовала какая-то связь между нею и Клейпулом, причем Брекстон знал об этом и питал к этому отвращение; некоторые обстоятельства указывали на то, что Брекстон желал бы видеть свою жену мертвой, в частности, синяк на ее шее. Видимо, он ее недавно избил. Правда, родственные отношения, представлявшие запутанный клубок, меня не касались.

Выходит, действительно существовала возможность, что смерть Милдред была не случайной.

Это меня крайне заинтриговало.

Вообще-то по природе я любопытен.

Но кроме этого я понимал, что, если на самом деле произошло что-то загадочное, тогда я смогу обеспечить себе лучшие колонки нью-йоркских газет. А это триумф! Причем не только мой, но и «Нью-Йорк Глоуб», моей прежней газеты.

Взвесив все, я решил провести свое собственное расследование. Справедливость как таковая меня совершенно не волновала, но чувства (таинственность, опасность, возбуждение), которые испытываешь, когда идешь по следам убийцы, заслуживали того, чтобы я в это дело вмешался. Это значительно интереснее, чем охота на диких животных, и намного выгоднее… если, конечно, сам не получишь пулю в лоб.

Я решил к концу недели все выяснить, и мне почти удалось это сделать.

Я переоделся и спустился вниз.

Наша доблестная компания уже собралась в гостиной и попивала джин.

К моему удивлению, Брекстон тоже пришел. Он был спокоен и, как накануне вечером, делал мартини. Точнее, он стал делать его, когда я присоединился ко всем остальным.

Каждый из нас разыгрывал кладбищенскую печаль. Уныние, как грозовое облако, висело в воздухе. Я пробрался сквозь него к бару, у которого в одиночестве стоял Брекстон. Звуки шейкера в его руке были единственным шумом, производимым в комнате.

Все гости старательно избегали смотреть друг на друга.

— Чем могу быть полезен? — кажется, таковы были первые слова, произнесенные несчастным мужем, когда я подошел к нему. Сперва мне даже показалось, что ничего не изменилось — он говорил точно таким же тоном, как и накануне вечером.

— Мартини, — произнес я, уверенный, что сейчас увижу, как его жена перебирает книги по искусству на столике напротив.

Однако сегодня ее отсутствие было более заметным, чем ее присутствие накануне вечером.

Недрогнувшей рукой он налил мне бокал мартини.

— Я должен поблагодарить вас, — произнес он тихим голосом, — за то, что вы взяли прессу на себя.

— Я сделал это с удовольствием.

— Я был просто не в состоянии разговаривать с ними. Они были очень навязчивыми?

— Да нет. — Я покачал головой. — Обычные вопросы.

— Надеюсь, никаких разговоров о самоубийстве не было?

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Нет, об этом не упоминалось. Они вполне удовлетворились тем, что это несчастный случай.

Я помолчал, а потом решил сообщить ему о промахе мисс Ланг. Он лишь печально кивал головой, когда я ему рассказывал о том, что она заявила полиции.

— Мне это уже известно, — произнес он спокойно. — Они меня спрашивали об этом, и я заявил, что серьезно сомневаюсь в том, что у Милдред было намерение покончить с собой. Это же глупо, разве не так? Утонуть на глазах у нескольких человек, среди которых просто прекрасные пловцы.

Я был удивлен, с каким равнодушием произносились эти слова. Если он действительно был потрясен ее смертью, он никак этого не показывал. Несколько сбитый с толку, я присоединился к остальным, сидевшим у камина.

За обедом было достаточно тоскливо. Поскольку Брекстон был с нами, мы не знали, о чем говорить. Все думали об одном, но говорить о Милдред в присутствии ее мужа было бы бестактно. Он, безусловно, чувствовал себя менее скованно, чем все остальные.

Интересно отметить, как разные люди реагировали на ситуацию.

Мэри Уэстерн Ланг старалась казаться веселой, без конца говорила о своей книге, очень долго рассказывала о визите, который она однажды нанесла Фрэнсис Карпин Лок, известной писательнице, проживавшей в Новом Орлеане.

— Атмосфера любезности! А какой у нее был стол! А какие блюда она предлагала даже самым скромным из гостей!

За этим последовал критический анализ и сравнение ее последних работ с творчеством другой известной писательницы, Тейлор Калдуэл. Как я понял, они — достойные соперницы. Иначе говоря, идут нога в ногу.

Миссис Вииринг поделилась местными сплетнями, кто бросил своего мужа, кто выходит замуж и тому подобное. Вот такие темы после обсуждения проблем с детьми и слугами составляют основную часть разговоров жителей Истхэмптона.

Флетчер Клейпул не произнес ни слова. Он был бледным, весь в каком-то напряжении. Я прекрасно видел, что его сестра встревожена. Она внимательно следила за ним на протяжении всего ужина и, хотя была вовлечена вместе со мной и Брекстоном в разговор о живописи, ни разу не отвела взгляда от своего брата.

Непонятно по какой причине, что совсем не соответствовало ситуации, миссис Вииринг отказалась от игры в бридж. По-моему, для такой мрачной компании нельзя было придумать более интересного развлечения. Я стал рассматривать часы на камине. Я решил, что ровно в десять попрошу прощения, отклоняюсь, поднимусь наверх, переоденусь, выберусь из дома через черный ход и по пляжу пойду к клубу, где меня будет ждать Лиз и ночное сексуальное блаженство, как выразилась бы Мэри К. Стоупс.

Однако мое сексуальное блаженство было отложено благодаря внезапному появлению полиции.

Дворецкий, немного выбитый из колеи, ввел в гостиную неряшливого маленького человечка, инспектора Гривза, и двоих мужчин в штатском.

Мы оцепенели от страха, причем это мягко сказано.

— Миссис Вииринг? — произнес Гривз, глядя на мисс Ланг.

— Я — Роза Клейтон Вииринг, — заявила хозяйка, поднявшись с кресла.

Она пересекла комнату потрясающе твердой походкой, а я ведь видел, сколько она выпила за этот вечер: она была не просто пьяна, она была налита спиртным под завязку.

— Я — инспектор Гривз, мадам. Отдел расследования уголовных преступлений.

Мисс Ланг непроизвольно пискнула. От этого мышиного звука мы все невольно вздрогнули. Я бросил взгляд на Брекстона и заметил, как он спокойно закрыл глаза.

— Пожалуйста, сюда, мистер Грейвз.

— Гривз.

Он прошел следом за нею в альков. Оба его коллеги удалились в холл. Ошеломленные гости, включая меня самого, сидели кружком. Никто не произнес ни слова. Клейпул налил себе выпить. Мисс Ланг выглядела так, будто задыхалась. Элли, как обычно, не спускала глаз со своего брата. Брекстон продолжал неподвижно сидеть на стуле. Лицо его ничего не выражало, глаза были закрыты.

Из алькова доносилось неясное бормотание. Я отчетливо различал голоса недовольный, эмоциональный, принадлежавший миссис Вииринг, и монотонный инспектора. О чем, однако, они говорили, не было слышно.

Вскоре, впрочем, все прояснилось.

Миссис Вииринг с лицом, красным от гнева, появилась в дверях алькова в сопровождении полицейского, выглядевшего несколько смущенно.

— Мистер Грейвз желает кое-что сказать нам… кое-что настолько странное, что…

— Гривз, мадам, — перебил он с приятной улыбкой. — Пожалуйста, садитесь. И она покорно опустилась в кресло, на которое он показал.

Полицейский инспектор задумчиво посмотрел на нас.

Это был невысокий человечек с волосами песчаного цвета, воспаленными глазами и бледным, как бы нагримированным лицом. Складывалось такое впечатление, что он страдал хронической бессонницей. Тем не менее он прекрасно владел ситуацией.

— Мне ужасно неприятно, что я вторгаюсь в ваше общество, — извиняющимся голосом произнес он. — У меня вот здесь список имен, и я хотел бы, чтобы при его чтении каждый из вас поднимался при упоминании его имени.

Он быстро прочитал фамилии. Мы все представились, причем мисс Ланг вновь удивила нас своим придавленным мышиным писком.

— Огромное спасибо, — сказал он, закончив чтение списка.

Инспектор старался не задерживать своего взгляда на наших лицах. Почти все время он смотрел в сторону двери холла.

— Больше я не буду держать вас в неведении. Существует возможность, что сегодня утром миссис Брекстон не утонула, а была убита.

Ни одного звука не раздалось при этом сообщении. Мы были так ошарашены, что в немом молчании взирали на него.

Гривз был разочарован. Похоже, он ожидал иного эффекта — вскакивания, восклицания, но в любом случае не мертвого молчания. Эта банда оказалась более тертой, нежели думал он или я. Я быстро взглянул на лица, но ничего особенного не увидел, за исключением повышенного интереса.

Когда напряжение ослабло, он спокойно продолжал:

— Мы, конечно, не уверены в этом. Странное это дело. Вскрытие, произведенное сегодня днем, показало, что смерть покойной действительно наступила в результате асфиксии. У нее не было ни сердечного приступа, ни каких бы то ни было физических недомоганий. Все ее внутренние органы были здоровыми, в полном порядке. Она явно была в отличной спортивной форме…

— Как же тогда она могла утонуть, если была первоклассной пловчихой? — раздался напряженный голос Клейпула.

Гривз с нескрываемым интересом посмотрел на него.

— Вот именно поэтому мы здесь, мистер Клейпул. Странно, что она утонула так быстро, в такой близи от берега и от троих мужчин, пытающихся ее спасти…

— Если, конечно, она сама этого не хотела, — самоуверенно заявила мисс Ланг. Она явно начинала приходить в норму.

— Возможно… хотя надеюсь, это только возможность. Нам бы хотелось, чтобы было иное. В противном случае, боюсь, нам придется рассматривать это как убийство, совершенное неизвестным лицом или лицами.

Вот, значит, как обстояло дело. Миссис Вииринг первая кинулась в бой.

— Мистер Гривз, это только предположение с вашей стороны, причем чрезвычайно смелое. Однако, что бы вы ни думали, нет фактов, свидетельствующих о том, что моя племянница задумала покончить жизнь самоубийством или что ее просто убили. В последнее время в результате нервного срыва она была в очень подавленном состоянии. Уверяю вас, при таком настроении она вполне, буквально за несколько минут, могла потерять голову и решить покончить жизнь самоубийством.

Меня поразила резкость тона миссис Вииринг. Она окончательно протрезвела, и ее обычная безвольная болтовня уступила место железной логике и злости.

— Неплохо, неплохо. — Гривз одобрительно кивнул головой, как будто это отвечала его любимая ученица. — Мы тоже сперва так думали, когда сегодня утром нам сообщили о ее смерти. Почти ежедневно что-нибудь подобное происходит в этом районе. Утопленники — дело обычное. К несчастью, вскрытие показало нечто странное. Похоже на то, что перед тем, как идти купаться, сразу же после завтрака, миссис Брекстон приняла довольно большую дозу снотворного… а может быть, кто-то дал ей его.

На этот раз тишина была полной. Никто не произнес ни слова. Миссис Вииринг открыла рот, чтобы, видимо, что-то сказать, затем вновь закрыла его, напоминая макрель на сухом берегу.

— С разрешения миссис Вииринг, я собираюсь обыскать дом, чтобы найти это снотворное.

Наша хозяйка только кивнула головой, слишком ошеломленная, чтобы произнести хоть слово.

Гривз приоткрыл дверь в холл и сказал:

— Начинайте, ребята.

Полицейские приступили к поискам.

— Тем временем, — продолжал инспектор, — попрошу всех оставаться в этой комнате. Я побеседую с каждым в отдельности по очереди.

Он воспринял наше молчание как согласие.

К моему удивлению, инспектор обратился ко мне:

— Начнем с вас, мистер Сарджент, — сказал он.

Я проследовал за ним в альков. За нашей спиной все вдруг разом заговорили, зажужжали, как пчелиный рой. Даже при закрытой двери из гостиной доносились недовольные, встревоженные, обеспокоенные голоса.

Инспектор задавал мне рутинные вопросы, получая от меня такие же рутинные ответы.

Затем он перешел прямо к делу. В этот самый момент я еще не знал, что буду делать, и усиленно размышлял. Я опубликовал всего несколько заметок в «Нью-Йорк Глоуб» с тех пор, как покинул их, и прекрасно понимал, что на смерти Милдред Брекстон могу хорошо заработать, получая приличную сумму за каждый очерк. В то же время существовала проблема миссис Вииринг и моих обязательств по отношению к ней. Такая реклама ей явно была не к лицу. Так я раздирался на две части, не зная, с какого конца начать. Отвечая на его вопросы, я принял важное решение: я решил не говорить ни слова о ссоре между Брекстоном и Клейпулом. Это, подумал я, будет моим козырем.

Кто бы мог подумать, какую ошибку я совершаю!

— Так, мистер Сарджент, насколько я понял, никого из присутствующих в этом доме вы раньше не знали, правильно?

Я кивнул головой.

— Ни с кем из них не встречался до вчерашнего вечера.

— Тогда ваше мнение как человека со стороны, будет иметь особое значение, при условии, конечно, если вы будете говорить правду. — Инспектор натянуто улыбнулся.

— Мне прекрасно известно о лжесвидетельстве, — обидчиво произнес я.

— Очень рад, — спокойно сказал представитель закона. — Скажите тогда, какое у вас сложилось впечатление о миссис Брекстон при первой встрече с нею?

— Довольно приятная на вид, но неприветливая особа.

— Что-нибудь говорилось о ее нервном срыве?

Я кивнул.

— Да, упоминалось, чтобы объяснить ее несколько странный характер.

— Кто говорил вам об этом?

Инспектор точно не был тупицей, и я даже почувствовал к нему некоторое уважение. Я прекрасно следовал за его мыслью. Это заставило меня задуматься о том, что раньше даже не приходило в голову.

— Один раз миссис Вииринг, другой — мисс Клейпул, даже мисс Ланг, насколько помню, тоже что-то говорила.

— До или после смерти?

— Думаю, что до, но я не уверен. Однако довольно быстро у меня сложилось впечатление, что миссис Брекстон не совсем в своем уме и о ней следовало бы позаботиться. Все это проявилось ночью накануне смерти, когда у нее произошла сцена с мужем.

И я рассказал ему о криках, о том, как миссис Вииринг успокаивала нас. Гривз проглотил все это без всякого комментария. Не знаю, услышал ли он от меня что-то новое или нет, но как бы то ни было я решил рассказать ему об этом, так как понимал, что рано или поздно он услышит это от кого-то другого. И вообще я стал рассматривать его как своего соперника.

В прошлом мне удалось, правда, в основном случайно, раскрыть несколько загадочных преступлений. Эта смерть выглядела многообещающей, во всяком случае наводящей на размышления.

— А кто-нибудь видел, как она скандалила с мужем?

— Видел ли кто, не знаю, зато мы все ее слышали. Мне кажется, миссис Вииринг присутствовала при скандале, хотя я в этом не уверен. Мне показалось, что она поднималась снизу, где расположена их спальня, когда пришла нас успокаивать.

— Понятно. Расскажите о том, что произошло сегодня утром.

Я изложил ему все во всех подробностях, рассказал о том, как Брекстон первым почти доплыл до жены, и затем сам чуть было не утонул, как мне пришлось спасать его, а Клейпул вытащил Милдред на берег.

Он молча записал мои показания. Я видел, что его беспокоит тот же самый вопрос, что стал тревожить и меня: а не было ли у Брекстона возможности самому утопить свою жену, скажем, утащив ее под воду? Лично я ничего не помню, потому что волны били мне в лицо, и я почти ничего не видел. Когда я подплыл, Брекстон был всего в нескольких футах от своей жены, которая уже явно наполовину захлебнулась. Не менее вероятно и то, что она могла захлебнуться окончательно, когда Клейпул тащил ее к берегу, но я ничего не сказал об этом Гривзу, да и он не спрашивал. Его только интересовало, что конкретно видел каждый из свидетелей.

Затем я не выдержал и задал вопрос:

— Скажите, а какой эффект могло оказать снотворное, которое она приняла? Это была смертельная доза?

Инспектор задумчиво посмотрел на меня, как бы размышляя, отвечать на этот вопрос или нет. Наконец он произнес:

— Нет, не смертельная. Установлено, что она приняла примерно таблетки четыре. От такого количества она бы не умерла. Правда, она должна была почувствовать слабость, опьянение, замирание сердца.

— Тогда понятно, почему она так странно плыла. Сперва я подумал, что другие просто шутят, заявляя, что она великолепная пловчиха. Она и в воду-то вошла как-то неловко, а плыла вообще еле-еле… даже я это могу утверждать, хотя и не специалист.

— Нет сомнения, она утонула от недостатка сил. У нее просто не хватило сил, чтобы держаться на воде. Вопрос, конечно, заключается в ином — почему, если снотворное она приняла сама, она отправилась купаться, вместо того чтобы лечь в постель?

— Чтобы покончить с собой?

Это была неразрешимая загадка.

— Вполне вероятно.

— Кроме того, нельзя исключать того, что кто-то, зная, что она собирается купаться, мог просто подложить ей снотворное, например, в кофе.

— Да, это другая возможность. Отношение Гривза было трудно понять.

— Но как кто-то мог быть уверенным, что именно так все произойдет? Она чувствовала себя не лучшим образом… и могла отказаться идти на пляж. Думаю, это скажут и другие. Сейчас, оглядываясь назад, я припоминаю, что был даже удивлен, когда она пошла купаться.

— Человек, давший ей снотворное, видимо, знал ее лучше вас. Наверняка он был уверен, что она обязательно полезет в воду, невзирая на свое состояние, — произнес Гривз, одновременно продолжая делать какие-то пометки в своем блокноте.

— Но человеком, знавшим ее лучше всех, был, несомненно, ее муж.

— Я бы этого не сказал.

Гривз посмотрел мне прямо в глаза.

— Кто же тогда? Даже если бы я был Брекстоном и собирался избавиться от своей жены, я не решился бы на подобное на глазах у всех.

— К счастью, вы — не Брекстон.

Холодный тон, каким были произнесены эти слова, дал мне необходимый ответ. Значит, полиция все-таки подозревает Брекстона в убийстве жены. Не знаю почему, но даже тогда я подумал, что он тут ни при чем. Видимо, причина заключалась в том, что мой разум отказывался воспринимать очевидное, хотя очевидное, как утверждают многие детективы, в девяти из десяти случаев соответствуют истине.

Я подбросил ему еще одну идею.

— Тогда почему, если намеревались от нее избавиться, ей не дали смертельную дозу?

— А вот это необходимо выяснить, — глубокомысленно произнес Гривз. Я ему явно надоел.

Намереваясь хоть как-то заинтересовать его на будущее, я, как бы мимоходом, заметил:

— Я буду освещать происшедшее в «Нью-Йорк Глоуб».

Эффект был именно такой, как я рассчитывал.

Гривз вздрогнул и поморщился.

— Насколько я помню, мистер Сарджент, вы занимаетесь связями с общественностью.

— Это так, — согласился я, — но когда-то я работал в «Глоуб».

В последние годы я написал для них целую серию статей. Надеюсь, вы помните убийство сенатора Роудса пару лет тому назад…

Гривз взглянул на меня с некоторым интересом.

— Так вы тот самый парень? Я помню это дело.

— Я оказал, скажем так, некоторую помощь полиции.

— Я, правда, слышал несколько иное.

А вот это начинало раздражать.

— Не имеет значения, что вы слышали. Я собираюсь написать для «Глоуб» серию очерков об этом деле, в случае, если действительно было убийство, в чем я очень сомневаюсь.

— Интересно.

Гривз задумчиво посмотрел на меня.

В этот момент вошел полицейский и что-то прошептал ему на ухо. Гривз кивнул. Полицейский, протянув ему платок с двумя небольшими цилиндрической формы вещицами, удалился.

— Флаконы от таблеток со снотворным?

Мои догадки оказались верными.

Он кивнул и осторожно развернул платок.

— Как профессионального журналиста и сыщика-любителя вас, мистер Сарджент, наверняка заинтересует, где мы их нашли. Так вот, они были в двух местах — в шкатулке миссис Брекстон и в ванной комнате Флетчера Клейпула. В обоих флаконах содержится барбитурат, обнаруженный в организме миссис Брекстон. Таким образом, нам остается только выяснить, из какого флакона были взяты таблетки.

— Только и всего?

— Да, мистер Сарджент.

У меня в запасе оставался один выстрел, и я его сделал.

— Синяк на шее миссис Брекстон появился до того, как она отправилась купаться. Я заметил его еще вчера вечером во время обеда.

— Вы очень наблюдательны, мистер Сарджент. Благодарю вас.

Глава третья

1

Примерно в час ночи я пробрался на лестницу, прошмыгнул через пустынную кухню и черным ходом выбрался из дома. Дежуривший полицейский сидел в плетеном кресле на углу дома и меня не заметил, поскольку смотрел совсем в другую сторону.

Пригибаясь, я побежал между дюнами, в душе кляня безоблачное небо и яркую луну, которая отбрасывала глубокие тени между дюнами и серебрила холодное море.

Я двинулся в сторону шоссе. Похоже, меня никто не заметил.

Гривз приказал всем не выходить из дома до дальнейших распоряжений. Я был в гостиной недолго. Извинившись перед остальными гостями, я поднялся к себе в комнату и приготовился, к побегу, надеясь, что танцы в яхт-клубе еще не закончились.

К счастью, они еще продолжались.

Истхэмптон — странный городишко. В нем немало различных групп людей, взаимно исключающих друг друга. Летом центром местной жизни является группа старожилов, членов яхт-клуба «Лейдирок», занимающего странное по архитектуре здание, к которому примыкает длинный пирс. Располагается клуб примерно в миле от дома миссис Вииринг, по дороге к Аммангансетту.

Членами клуба были хорошо обеспеченные (но не богатые), с положением в обществе (но не «известные») представители американского среднего класса, гордившиеся древностью своих родов, восходивших, как правило, к фермерам восемнадцатого века. Имена их никому ни о чем не говорили, но сами они считали себя основой американской пирамиды. Это убеждение зиждилось на том, что их не принимали в обществе богатых и великих мира сего, а сами они не желали признать никого, ниже по положению, и беднее себя. Величайшая степень одобрения оценивалась ими словом «милый». В их обществе это слово звучало чуть ли не на каждом шагу. Боже мой, говорили они, какой это «милый» человек, чего не скажешь о других. Мир у них, естественно, делился на две половины — приятных и неприятных людей. Они были просто счастливы в своем кругу и никогда не переходили его границ.

Принадлежность к их кругу давала возможность стать членом клуба и порицать мир за присутствие в нем таких отвратных элементов, как евреи, художники, красотки и различные знаменитости. Если какой-нибудь из этих четырех групп дать хотя бы полшанса, считали они, то она уничтожит всю красоту и прелесть этого мира. К счастью, другие не замечают их присутствия, в противном случае в этом разделенном мире всегда бы царила беда.

Вот почему художники и подобные им проживали в южной части городка, в то время как их «милые» соседи самодовольно укрепились в огромных домах и небольших коттеджах вокруг «Лейдирока». Они посещали театр Джона Дроу, давали друг другу приемы, на которых половина гостей, по крайней мере, упивалась в доску, а вторая половина обижалась насмерть; они обменивались между собою мужьями и женами, а дети их в новеньких автомобилях носились по всему побережью — от Хэмптона до Хэмптона,[6] обнимаясь друг с другом и временами делая остановки у телефонных будок. Типичное курортное общество, причем довольно приятное. Здание клуба было освещено японскими фонариками. Играл хороший ансамбль. Университетские парочки толпились у перил неосвещенного пирса, уходившего далеко в море. После небольшой заминки у входа, вызванной поиском моего приглашения, меня допустили до общества «милых» людей, которые делились на хорошо одетых, откормленных стариков, и золотую молодежь, прибывшую на летние каникулы.

Людям среднего возраста, таким, как я, приходилось немало работать, чтобы накопить денег для покупки здесь летнего домика и для вступления, как правило, в возрасте, близком к сорока, в яхт-клуб «Лейдирок».

Я направился в бар и заказал «Манхэттан». Там меня и высмотрела Лиз.

Она была просто великолепна — в черно-белом платье, с ярким украшением в волосах. По блеску ее глаз я понял, что она уже чуть-чуть поднабралась.

— Прекрасно! Тебе удалось сбежать. А я опасалась, что ты там так и застрянешь! — Она со вздохом посмотрела на мой бокал. — Пошли потанцуем.

— Чуть позже, когда я допью.

— Ну, хорошо, тогда пошли на пирс. Я очень хочу с тобой поговорить.

Мы медленно двинулись к выходу из зала, пробиваясь сквозь танцующие пары. Молодые и старые козлы старались как бы нечаянно прикоснуться к Лиз, явно бывшей царицей бала. По пути мне встретилось несколько старых школьных друзей, лысых и полных, не членов клуба, а таких же гостей, как и я, и с полдюжины знакомых женщин, которые явно не понравились Лиз.

— А ты — ловелас, — произнесла она, как только мы оказались на пирсе.

Луна стояла прямо над нами. Дальше по пирсу располагались влюбленные парочки.

Какие-то пьяные весело шатались по дощатому настилу, отделявшему пирс от клуба.

— Я уже давно тебя жду.

Лиз не скрывала своей заинтересованности в том, что произошло в «Северных Дюнах». Она считала, что это убийство.

— Об этом говорит весь город! — в восхищении воскликнула она. — Все уверены, что ее утопил Брекстон.

— Интересно, кто распустил эти слухи? — уклончиво заметил я.

— О, ты же все знаешь и только делаешь вид. — Она посмотрела на меня укоряющим взглядом. — Я обещаю, что никому не скажу ни слова.

— Даешь слово, как юный гайд?[7]

— О, Питер, ну расскажи! Ты же там был, и видел, как все произошло, разве не так?

— Видеть-то видел, это верно. — Я поставил пустой бокал на перила и обнял ее одной рукой, но Лиз выскользнула.

— Ты должен рассказать, должен, — настаивала она.

— Разве я тебе не нравлюсь?

— Как ты знаешь, мужчины не нравятся женщинам, — высокомерно бросила Лиз. — Мы заинтересованы только в создании семьи, а, кроме того, наш сексуальный инстинкт полностью раскрывается только к тридцати годам. Я слишком молода, чтобы что-то особо чувствовать.

— А я слишком стар. Мужчина, как вам известно, достигает своего пика к шестнадцати годам, после чего он неуклонно скатывается к старческому маразму. Я давно уже не в расцвете… В сексуальном плане я способен лишь на немногое…

— О, Питер, замолчи, или я закричу!

Ее слова положили конец нашему раскованному диалогу. Еще совсем недавно между нами, казалось, установилось достаточно хорошее взаимопонимание, и в своем поведении мы ничем особенным не отличались от большинства парочек. Я уже был готов перейти от слов к делу, не доводя, правда, до полной оккупации, но, к сожалению, моя собеседница, более заинтересованная убийством, нежели чем-то иным, что характерно для любой здоровой девицы, стала кричать.

— Ради бога, заткнись, — недовольно бросил я.

К счастью, у пирса остались только алкоголики. При первом ее взвизге троица на вид банковских служащих стала аплодировать. Разбредшаяся дальше по пирсу молодежь была слишком занята собой, чтобы обращать внимание.

— Так ты не расскажешь мне?

Лиз глубоко вдохнула воздух, готовая завизжать во весь голос.

— Рассказывать-то, в общем, нечего. Миссис Брекстон приняла четыре таблетки снотворного, пошла купаться и утонула, прежде чем мы смогли спасти ее.

— Но почему она приняла снотворное?

— А вот это вопрос, который висит над нашими головами, как Фемистоклов меч.

— Дамоклов, — поправила меня эта специалистка по античности. — А кто ей дал эти таблетки?

— Бог его знает.

— Неужели она сама их приняла?

— Лично я думаю так, но полиция полагает иначе.

— А может быть, Пол Брекстон дал ей эти таблетки?

— Это мог быть и кто-нибудь другой. Вот только я не понимаю, почему именно четыре таблетки. Это же не смертельная доза. Я уверен, если бы кто-то действительно хотел от нее избавиться, он дал бы ей соответствующую дозу.

— Это дьявольски хитрый план, Питер. Любой идиот понимает. Она же собиралась купаться. Что может быть лучше, как просто лишить ее сил бороться с волнами.

— Мне кажется, можно было придумать и что-нибудь умнее. В частности…

Я обхватил ее плечи рукой, однако Лиз не отреагировала.

— С другой стороны, думаю, у него не могло быть стопроцентной уверенности, что она полезет в воду. О, это ужасно интересно, не правда ли? И случилось это — не с кем-нибудь, а с Брекстоном!

— И вызовет пересуды, — сказал я, прижимая девушку к себе. Я почувствовал запах сирени и нежное теплое дыхание Лиз.

— О чем, черт побери, ты думаешь, Питер?

— Я не думаю…

— Все мужики думают только об одном. У-у, мерзкие грубые создания.

— Если тебе не нравится, я достану тебе шестнадцатилетнего мальчика.

— И что, черт побери, я буду с ним делать?

— Воспитанность вынуждает меня молчать.

— Это все будет в газетах, да?

— Что? Шестнадцатилетний…

— Ну, ты и придурок! Я говорю о смерти миссис Брекстон.

— Ну конечно.

— Как тебе повезло, да? Это как раз по твоей части.

— Меня нанимали совсем не для расследования убийства миссис Брекстон.

Сказав это, я вдруг неожиданно подумал: «А почему бы и нет?». Это, конечно, могло показаться диким, но разве нельзя предположить, что миссис Вииринг ожидала возможных неприятностей и наняла меня на всякий случай. Она из тех, кто любит предусмотреть все заранее. И тут мне пришла в голову мысль — а не помогла ли она сама своей племяннице уйти в лучший из миров. Мотив был неясен, но судить о мотиве вообще было невозможно, потому что никого из гостей я ранее не знал. И все же, несмотря ни на что, миссис Вииринг вполне была способна на это, представляя собой странное сочетание бешенства и предусмотрительности. Что ж, это была вполне здравая мысль.

Лиз заметила, что я неожиданно замолчал.

— Послушай, о чем это ты думаешь? Прикидываешь, как бы меня совратить, да?

Я фыркнул.

— Ну что ты за женщина! У тебя нет ни малейшего интереса к мужчинам, даже к такому великолепному образцу, как я, и, тем не менее, ты день и ночь думаешь о том, как бы тебя совратили…

— И о собственном доме. Небольшой двухкомнатной квартире в Питер-Купер-Виллидже. С холодильником, забитом продуктами фирмы «Бродсай». С клэпповским детским питанием на полке, с очаровательной пухленькой малышкой, периодически писающейся в подгузники «Бэби-Лерой» из супермаркета «Маки».

— Боже! Да ты хоть завтра готова замуж!

Лиз снисходительно улыбнулась.

— Женщины всегда к этому готовы. Кстати, я веду раздел для молодоженов в одном из нью-йоркских журналов, правда, не в «Харперс Базаар». То, что я пишу, предназначено для людей среднего достатка. За описание семейного счастья мне платят тридцать пять долларов в неделю. Ты даже не представляешь, какая из меня получится хорошая жена.

— Но для свадьбы нужно больше.

— Чем тридцать пять долларов? Пожалуй, да. Думаю, придется найти какого-нибудь богача. Но серьезно, Питер, ты действительно считаешь, что Брекстон не убивал своей жены? Насколько мне известно, обычно бывает наоборот.

— Даже не знаю, что и подумать.

Это было мое самое откровенное признание и наиболее Точное. Затем я взял с Лиз слово, что она будет молчать, и мы вернулись обратно в клуб.

Все уже достаточно поднабрались. Самые приличные люди разошлись по домам. Один козел валялся в драбадан пьяный — при виде его невольно сразу же вспоминалось, что случилось с подобным же типом в одном из туалетов на Лонг-Айленде. Муж и жена (чужой муж и чужая жена, конечно) страстно обнимались в темном углу зала. Университетская компания, великолепная банда загорелых животных, горланила песни и от счастья ржала. Из долетевших до меня обрывков их разговоров я понял, что они планируют внезапный набег на Саутхэмптон.

Мне сразу же представились искореженные автомобили, выбитые стекла телефонных будок.

Что поделаешь, молодежь!

И эта самая молодежь предстала мне на этот вечер в блаженной форме Лиз Безземер. Ее дядюшка и тетушка уехали домой, а те козлы, которые пытались завоевать ее расположение, либо расползлись с девицами более доступными, либо бесцельно околачивались среди припаркованных автомобилей.

— Слушай, а не махнуть ли нам в Монток?

Эта блестящая идея пришла в голову Лиз, когда мы медленно скользили по танцевальному залу, вальсируя под музыку фокстрота.

Вообще-то у меня нет чувства ритма и ничего, кроме вальса, я танцевать не умею, зато его я танцую довольно хорошо и под любую музыку.

— Пойдем пешком?

— Нет, поедем. У меня есть машина… По крайней мере, я так думаю. Надеюсь, тетушка отправилась домой в автомобиле наших гостей.

Тетушка действительно так и сделала, оставив нам великолепный «бьюик» с открытым верхом.

Лиз забралась на место водителя, и я устроился рядом. Мы помчались по середине прямого шоссе, которое на протяжении всего пути до Монтока, песчаной оконечности Лонг-Айленда, шло параллельно дюнам.

Луна почти ослепляла нас, светя нам прямо в глаза. Мы остановились задолго до Монтока, свернули с шоссе и направились по песчаной дороге, которая заканчивалась у самого Атлантического океана. Затем расположились между двумя дюнами в миле от ближайшего дома и занялись любовью.

Потом мы в изнеможении валялись на песке, еще сохранявшем солнечное тепло.

Никогда еще я не видел такой теплой и сказочной ночи. Небо было усеяно яркими звездами и временами его прочерчивали падающие метеориты.

Наши обнаженные тела ласкал солоноватый океанский бриз.

Лиз поежилась, я просунул руку ей под спину и притянул к себе. Девушка в моих объятиях казалась почти невесомой.

— Мне нужно возвращаться, — произнесла она без особого энтузиазма. — Уже почти рассвет.

Мы какое-то время помолчали. Она повернулась, оперлась на локоть и с любопытством заглянула мне в лицо.

— О чем это ты думаешь? — спросила она.

— Ни о чем.

— Ну, скажи…

— Ни о чем, за исключением, правда, одного — как приятно валяться вот так на пляже и как не хочется опять одеваться и возвращаться в тот дом.

Лиз вздохнула и потянулась.

— Было чудесно, правда?

Я притянул ее к себе и вместо ответа поцеловал. Ее маленькие груди щекотали меня. Я был снова готов, хотя в своем возрасте я уже официально прошел пик. Она моментально это почувствовала, но вместо того, чтобы прильнуть ко мне, вскочила на ноги и побежала к океану.

Тут, вспомнив, что произошло менее двадцати часов тому назад, я смертельно перепугался и ринулся следом за нею в холодную черную воду.

К счастью, она великолепно плавала, и мы все время держались у линии прибоя. Странные возникают ощущения, когда купаешься в темном океане под ночным небом — луна и пляж белые, а вершины волн сияют фосфорическим светом.

Затем, дрожа от холода и смеясь, мы бросились к машине и стали вытираться полотенцем ее тетушки.

Мы оба пришли к выводу, что без одежды выглядим прекрасно, а Лиз скромно призналась мне, что испытывает легкий трепет, глядя на обнаженную мужскую натуру, правда, если ей нравится этот человек.

В счастливом расположении духа мы направились на юг, и она высадила меня всего в нескольких ярдах от «Северных Дюн». На востоке занимался серо-розовый рассвет.

— До завтра?

Она кивнула.

— Если мне удастся. Я еще не знаю, буду ли я свободна.

— Я тоже не знаю, но выскользнуть из дома смогу.

— Я тоже смогу. Я позвоню тебе, когда все узнаю.

Наконец она уехала, немилосердно скрежеща переключателем скоростей. Худшего водителя я еще не знал, но девушка она просто потрясающая. С нею я испытал не просто физическое удовольствие, а нечто большее, но я решил быстро выкинуть все романтические мысли из головы. Да, она была прелестна, ночь великолепна, луна ярка, но что произошло, того уже не вернешь. «Нечего брать это в голову», — сурово сказал я себе, осторожно открыл дверь черного хода и вошел в кухню.

2

…Очнулся я в постели.

Голова раскалывалась. В глазах двоилось, Все было как в тумане. Затем, правда, с трудом я различил миссис Вииринг.

Она наклонилась надо мной, с тревогой вглядываясь мне в лицо. В окно струился солнечный свет.

— Который час? — спросил я.

— Десять утра. Вы напугали нас до смерти. Что с вами произошло?

Я приложил руку к голове и нащупал огромную шишку. Череп не пострадал, повязок не было, единственное, что тревожило, так это головная боль.

— Понятия не имею. Я вернулся на рассвете и…

В дверях появился Гривз.

— Давно он пришел в себя, миссис Вииринг?

— Только что. Если вы…

— Оставьте нас, пожалуйста. Я бы хотел задать мистеру Сардженту несколько вопросов.

— Конечно, конечно.

Подбадривающе похлопав меня по руке, миссис Вииринг удалилась, закрыв за собой дверь.

— Ну? — с полуулыбкой спросил меня полицейский.

— Что ну? — Чувствовал я себя ужасно, как в тумане.

Я заметил, что на мне только рубашка и шорты. Вдруг мне стало жарко, я отбросил одеяло и сел, спустив ноги с кровати.

— Пытались сделать работу за нас? Да, мистер Сарджент?

— Убирайтесь!

— Боюсь, вам придется ответить на мои вопросы. Вам нанесли серьезный удар, но доктор утверждает, что сотрясения мозга нет, и вы сможете встать, когда захотите.

— Вы любезно предлагаете мне возвратиться домой, как только я почувствую себя лучше?

Моя голова разламывалась от боли, когда я, шатаясь, направился в ванную комнату.

— Я должен совершить естественные отправления, — сказал я резко.

— Я могу подождать.

Сдерживая стоны, я прошел в ванную, где сунул голову под кран с холодной водой. Затем я принял две таблетки эмпирина, подумав при этом, не стоит ли принять еще. Мне все-таки хорошо досталось!

Когда я вернулся в комнату, Гривз сидел на стуле у моей кровати, делая пометки в маленькой записной книжке.

— Вы еще здесь?

— Так что же все-таки произошло? — Он выжидающе посмотрел на меня.

— Когда я вошел, через кухню проходила какая-то женщина, вся в черном. В руке у нее были цветы, похожие на каллы. Когда я спросил, могу ли я ей быть чем-нибудь полезен, она вдруг ударила этими цветами мне по голове и закричала: «Это за всех Мактевишей!».

По лицу Гривза было видно, что он встревожился, как бы пытаясь понять, насколько же серьезным был удар.

— Каллами? — недоумевающе спросил он.

— Или чем-то еще.

Я стал раздеваться, надеясь, что он уйдет, но он как ни в чем не бывало продолжал рассеянно взирать на меня, пока я влезал в плавки.

— Вы видели ее в лицо?

— Я пошутил, — сказал я, чувствуя просветление в голове, как будто хорошо опохмелился, и осторожно уселся на краешек постели. — Никого я не видел. Только вошел в кухню и — шарах! Вот и все. Очнулся уже здесь.

— Ударили вас справа, металлическим предметом, причем человек, нанесший удар, был такого же роста, как вы, или чуть повыше.

— Или стоял на стуле.

— Да. Или на чем-то стоял. Обнаружила вас в половине восьмого кухарка, которая кричала, не переставая, в течение нескольких минут. Один из моих людей принес вас сюда, а затем мы вызвали доктора.

— Нашли какие-нибудь ключи?

— Мы называем их «нитями», мистер Сарджент. Полицейское управление не…

— Хорошо. Пусть будут нити. Нашли вы их? Ну, скажем, какую-нибудь светлую волосинку, пропитанную кровью? Или, может, застарелую перхотинку пожилого убийцы, которая валялась рядом с моим неподвижным телом?

— Ничего, кроме вашего тела.

Он замолчал, как бы показывая, что для него этого недостаточно.

— Ну что ж. Больше мне нечего сказать.

— Вас не было здесь. Вы сбежали из дома, хотя я убедительно просил всех этого не делать. Вы оделись в…

— В смокинг. И отправился в яхт-клуб «Лейдирок».

— После чего вы и некая мисс Лиз Безземер направились на север к Амангансетту.

У меня чуть язык не отнялся.

— Так что произошло там, в Амангансетте?

— Я не знаю, да меня это и не волнует. Мисс Безземер подбросила вас сюда в пять двадцать или где-то около этого.

— Как я понимаю, это сказал ваш сотрудник? Тот самый, который видел десятый сон, когда я вернулся назад?

— За это мы его и сменили, — спокойно и невозмутимо ответил Гривз. — Сарджент, что вам известно?

Он наклонился вперед и выплеснул мне в лицо эти слова, как ушат холодной воды. Ясно, ему было не до шуток.

— Как что?

Эмпирин еще не начал действовать, и голова моя по-прежнему раскалывалась.

— Вы что-то утаили от нас. Что-то очень важное, причем настолько, что это побуждает убийцу избавиться и от вас.

Это до меня дошло раньше, когда я узнал, что меня чем-то ударили. Однако я был в полной растерянности, не зная, что и подумать. Я был абсолютно уверен, что ни Брекстону, ни Клейпулу неизвестно о том, что я подслушал их разговор, а только они были самой подходящей парой.

Гривз, однако, считал иначе. Это стало ясно из его слов.

— Что же вы увидели в воде в тот самый момент, когда миссис Брекстон тонула? Что конкретно делал Брекстон? Что делал Клей-пул? А сама миссис Брекстон ничего не кричала? Не взывала о помощи?

— Вы хотите сказать, что в тот момент я случайно мог видеть что-то, что было не в интересах убийцы. Так, да?

— Вот именно.

Я медленно покачал головой.

— Я уже десятки раз прокручивал в уме все происшедшее и не мог вспомнить ничего необычного, ничего такого, что вам не было бы известно.

— Как далеко был Брекстон от жены, когда вы подплыли к нему?

— Примерно в пяти футах. Он наглотался воды, и лицо его посинело. Я схватил его, в то время как…

— Клейпул подхватил миссис Брекстон.

— Да. Затем мы поплыли к берегу.

— И Брекстон ни разу не касался своей жены?

Я отрицательно помотал головой.

— Не думаю. В глазах у меня стояла вода, я все время был вынужден плыть против волн. Когда я подплыл к миссис Брекстон, она уже захлебывалась, отчаянно пытаясь выплыть наверх. Она ни разу не произнесла ни звука.

— А Клейпул?

— Он плыл позади меня, пока мы не добрались до Брекстона. Потом он вырвался вперед и схватил миссис Брекстон. Я же занялся ее мужем.

— Как обращался с ней Клейпул во время обратного пути?

— Я не видел. Я был занят Брекстоном. К счастью, мне удалось удержать его на воде.

Гривз в задумчивости дымил трубкой.

— Он предпримет еще попытку.

— Кто? И что за попытку?

— Убийца еще раз попытается отправить вас на тот свет.

Я засмеялся, хотя мне было отнюдь не до смеха.

— Я не уверен, что именно по этой причине меня шарахнули по голове. В конце концов, если бы кто-то действительно хотел избавиться от меня, он не стал бы полагаться на один-единственный удар. И, кроме всего прочего, откуда он мог знать, что я собираюсь появиться на кухне в пять часов утра? И что он там делал?

— Вот на все эти вопросы мы должны найти ответ, — с важностью публичного оратора глубокомысленно произнес Гривз.

— Ну, пока вы ищете ответ, я собираюсь чего-нибудь поесть и позагорать. У меня ломит все тело.

— Если бы я был на вашем месте, мистер Сарджент, я был бы очень осторожен.

— Сделаю все, что в моих силах. И пускай ваши люди будут повнимательней.

— Да, конечно. В этом доме, мистер Сарджент, находится убийца и, по-моему, он охотится за вами.

— Из-за вас я чувствую себя мишенью.

— Мне кажется, «приманка» — более подходящее слово. Как вам кажется?

Ну, разве не мерзкий тип!

3

Я завтракал в окружении наших дам, которые взирали на меня, как на героя. Клейпул, похоже, был в Истхэмптоне, а Брекстон — в своей комнате, где он якобы что-то писал.

Бросив взгляд на открытое окно, рядом с местом, где я сидел в окружении дам, я понял, что любой, находившийся в его комнате, мог слышать наш разговор.

Больше всех мне сочувствовала Мэри Уэстерн Ланг. Она была в желтых шароварах, ее очёчки арлекина, украшенные фальшивыми бриллиантиками, отражали потоки солнечного света, струившегося в окна веранды.

— Мы все прибежали на кухню, как только раздались крики кухарки. Если бы вы только видели, какая была суматоха! Вы лежали на полу, в лице ни кровинки! Я вызвала врача, — добавила она, подчеркивая, что единственная из всех сохранила присутствие духа.

— Вы хоть заметили, кто это сделал? — с едва прикрытой настойчивостью спросила Элли Клейпул.

— Нет, не заметил. Как только я открыл дверь кухни, кто-то ударил меня по голове.

Миссис Вииринг указательным — пальцем помешала апельсиновый сок в своем бокале. Интересно, подумал я, какой горячительный напиток она выбрала себе на завтрак? Скорее всего, джин.

— Полиция просила нас молчать о всем происшедшем. Почему, не знаю. Лично я полагаю, что в дом забрался какой-нибудь бродяга… из тех, что периодически болтаются в Саутхэмптоне. Он пробрался сюда, но, когда услышал вас, испугался и…

— И спокойненько вышел из дома, пройдя мимо спящего полицейского у входа? — Я отрицательно покачал головой. — Не думаю, что даже какой-нибудь сбежавший из тюрьмы взломщик осмелится подойти близко к дому, у которого на страже находится полицейский, пускай даже спящий.

Все со мной согласились, однако миссис Вииринг продолжала держаться своей версии. Альтернативная теория невольно заставила бы всех нервничать.

Наконец мисс Ланг высказала то, что у всех вертелось на языке.

— Кто-то, живущий в этом доме, пытался… разделаться с мистером Сарджентом.

Она замолчала, широко раскрыв глаза, явно довольная словом «разделаться».

— Убийца, — сказал я, — видимо, считает, что мне что-то известно.

Произнеся эти слова, я был уверен, что за открытым окном своей комнаты, всего в нескольких шагах от меня, стоит, затаясь, Брекстон.

— Конечно, я не знаю, все дело в том…

— Какой кошмар! — неожиданно страстно воскликнула Элли. — Что может быть более ужасно, более бессмысленно!

— Думаю, — жестко произнесла миссис Вииринг, — каждый придет к своему собственному заключению. Нет никаких доказательств того, что бедняжку Милдред убили. Я лично отказываюсь верить в это. Конечно, никто из присутствующих здесь не мог бы пойти на такое. Что же касается мистера Сарджента… ну, здесь может быть иное объяснение. — Какое именно, она так и не сказала. Затем, повернувшись к миссис Ланг, миссис Вииринг с обвиняющим видом произнесла:

— Насколько я помню, вы со мной согласились, что здесь не может быть и речи ни о каком убийстве?

Мисс Ланг рассеянно помахала своей пухленькой ручкой.

— После того, что произошло с мистером Сарджентом, мнение мое изменилось. Всем хорошо известно, я была совершенно уверена в том, что вчера, отправляясь купаться, бедная Милдред действительно имела намерение встретиться со своим Творцом. Но сейчас у меня такой уверенности уже нет.

Женщины еще некоторое время поспорили относительно того, что же произошло. Однако фактов никаких не было, за исключением неожиданного повреждения меня куском металла. Никто до этого даже не желал задумываться над тем, что Милдред могли убить. Причины этого мне не ясны; если б я их знал, я бы скорее нашел ключ к этой загадке. Именно в этот самый момент, попивая кофе и прислушиваясь к болтовне трех женщин, я решил во что бы то ни стало разыскать убийцу. Конечно, на это в немалой степени повлияло покушение на мою особу. Я отнюдь не собирался умирать в Истхэмптоне этим летом.

После завтрака миссис Вииринг пожелала поговорить со мной с глазу на глаз, но я извинился, заявив, что мне необходимо сделать несколько телефонных звонков. Я схватил пачку газет и поднялся к себе в комнату, в которой сейчас никого уже не было. К стыду своему, должен признаться, что прежде чем запереть дверь, я заглянул под кровать и в стенной шкаф. Затем я быстро просмотрел газеты. Упоминания об убийстве пока еще не было. Только намеки на таинственные обстоятельства. «Дейли Ньюс» заявила, что у покойной был нервный срыв и тактично предположила возможность самоубийства. Похоже, такова была основная линия прессы. Были опубликованы старые фотографии Брекстонов во время их свадьбы, где они выглядели типичными ньюпортцами, а не представителями богемы. Неплохо получилась и миссис Вииринг на снимках в «Джорнэл» и «Глоуб». Вот это было действительно хорошо, ведь она по-прежнему оставалась моей клиенткой.

Я позвонил мисс Флинн. Интересно, подумал я, меня кто-нибудь подслушивает? Домашние телефоны отличаются характерной особенностью — именно они, связанные друг с другом, являются основной причиной разводов, как результата телефонных разговоров во время уик-эндовских приемов.

— Видимо следует понимать, — холодно заявила мисс Флинн, — законная жена известного современного художника умерла естественной смертью?

Скептицизм в ее голосе был достаточно тяжел, чтобы нокаутировать любого собеседника.

— Насколько мне известно, да, — бойко ответил я. — Наверняка я задержусь здесь на неделю. По просьбе полиции…

— Понятно, — пресекла мисс Флинн мои дальнейшие объяснения. Она была просто непробиваема. — За дела не беспокойтесь. Буду делать все, что в моих силах. Надеюсь, вы будете в контакте с «Глоуб»?

— Возможно. Раз зашел об этом разговор, мне придется им позвонить, чтобы узнать, смогут ли они…

— Знаю, знаю. Дать психологический портрет того или иного типа. Надеюсь, вы будете осторожны в своем расследовании.

Я заверил ее, что постараюсь, а затем посоветовал ей, что делать с нашими клиентами во время моего отсутствия.

Потом я позвонил в Уэстпорт на дом главному редактору «Нью-Йорк Глоуб».

— Рад тебя слышать, мой мальчик. Надеюсь, не влип в новое убийство, а?

— Вот именно, что влип.

Я почувствовал, как на другом конце провода затаили дыхание. Главный редактор быстро соображал, как бы подешевле меня купить.

— Дело-то стоящее? — спросил он намеренно скучающим голосом.

— Милдред Брекстон.

— Истхэмптон? Ты что, сейчас там?

— Да, в доме миссис Вииринг. Надеюсь, вы следили…

— Я подумал, что это просто несчастный случай.

— А полиция считает, что нет. Теперь…

Мы поторговались, как джентльмены, и я получил нужную мне сумму. Кроме того, я попросил его предоставить мне всю возможную информацию на миссис Вииринг, Клейпулов, Брекстонов и Мэри Уэстерн Ланг. Все они были более или менее известными в обществе. Он обещал сделать это, а я сказал, что представлю ему материал через пару дней, задолго до того, как другие газетчики смогут получить интервью у основных действующих лиц. Я повесил трубку, а секунду спустя поднял ее и услышал щелчок. Значит, кто-то меня подслушивал.

Затылок у меня перестал болеть, хотя и был еще необычной формы. Я спустился вниз.

Когда я проходил через холл, миссис Вииринг кивнула мне в сторону гостиной. Мы прошли туда. Мы были одни, никто нам не мешал, все остальные отправились на пляж. Полицейских тоже не было видно.

— Где Гривз? — поинтересовался я.

— Ушел. Правда, на время. Боже мой! Быть под арестом двадцать четыре часа, — мрачно добавила она.

Ясно, ей не хватало неизбежного бокала вод Лоты. Интересно, подумал я, неужели она трезвая? Что же она хочет мне сказать?

— Что же поделаешь, он ведет следствие.

— Мистер Сарджент… Питер… Мне кажется, мы в ужасном положении, в смертельной опасности.

На меня подобное не действует, я даже могу и не такое выдержать.

— Похоже, мы не в состоянии ничего сделать, — уклончиво заметил я.

— Но ведь должен же быть какой-то выход! — Она нервно ломала руки.

— Насколько я понимаю, вы считали, что все это — случайность, что меня ударил по голове какой-то бродяга и…

— Мне просто не хотелось расстраивать других. Если бы они только знали, что я знаю… — Она бросила на меня загадочный взгляд.

— Что же вы знаете?

— Что нам угрожает опасность.

Я решил, что она окончательно спятила, хотя не исключал того, что ей известно кое-что, не известное никому из нас.

— Вы рассказали об этом полиции?

— Я ничего им не сказала. Это только… только предчувствие.

— Как вы считаете, миссис Брекстон была убита или нет?

Она ничего не ответила, только со вздохом посмотрела в окно на бархатную зеленую площадку для гольфа, блестевшую под лучами солнца, как водный бассейн. Она сменила тему разговора, причем со скоростью, к которой я уже привык.

— Я хочу, чтобы в своем первом сообщении для «Глоуб» вы упомянули о приеме, намечаемом в моем доме на День труда.

— Так это вы подслушали мой телефонный разговор?

— Скажем так — птичка на хвосте принесла, — смущенно произнесла она.

— Вы не возражаете, если я буду писать об убийстве?

— Конечно, возражаю. Но поскольку об этом же будут писать все эти ужасные бульварные газетки, для меня же лучше, чтобы такой джентльмен, как вы, человек, присутствовавший здесь, занялся этим.

Ее рационализм опять поразил меня.

— А я боялся, что вы рассердитесь.

— Ну что вы, просто мне хотелось бы время от времени знакомиться с тем, что вы пишете. Может, я смогу быть вам полезной.

— Это было бы чертовски любезно с вашей стороны.

— Ну что вы.

— Ваша племянница была убита? — спросил я неожиданно, пытаясь застать ее врасплох.

— А вот здесь от меня помощи не ждите.

На этом наш разговор закончился. Я оставил ее и отправился на пляж загорать.

Там я застал только Элли Клейпул.

Она лежала на спине в очаровательном красном бикини. Я нашел ее удивительно привлекательной и, если бы не моя увлеченность Лиз, я бы от нее не отказался.

Элли улыбнулась мне и спросила:

— Ну как, выздоравливаем?

Я опустился рядом с нею на песок. Солнце ласкало, прогревая тело. Море искрилось.

Прошли всего сутки после трагедии.

— Я чувствую себя значительно лучше. А где все остальные?

— Мисс Ланг отправилась к себе, чтобы написать очередной очерк «Разговора о книгах». Брат в городе. Брекстон все еще не выходит из своей комнаты. Черт побери, что происходит?

Я развел руками.

— Не имею ни малейшего представления. До пятницы я никого из них не знал. Вам же это хорошо известно.

— Ничего не могу понять, — произнесла она, втирая масло в загорелые руки.

— Миссис Вииринг считает, что мы в ужасной опасности.

Элли слегка улыбнулась.

— Боюсь, Роза всегда считает себя в большой опасности, особенно, когда пьяна.

— Но мне показалось, что сегодня утром она была довольно трезвой.

— Это трудно определить. Я бы не стала с излишней серьезностью относиться к ее словам, которые составляют часть ее собственного безумия.

— С другой стороны, удар по голове, которым меня наградили сегодня утром, свидетельствует о том, что это отнюдь не ее пьяная галлюцинация.

— Да, это все гораздо серьезнее. Но даже при всем при этом я не могу поверить, что кто-то убил Милдред.

— А как вы полагаете, что произошло?

Я посмотрел на нее невинным взглядом. Мне придется еще немало выспрашивать этих людей, одного за другим, и лучший подход — прикинуться дурачком.

— Я верю тому, что говорит Пол.

А вот это было интересно. Я ведь еще до сих пор не знал мнения Брекстона об убийстве, и никому, похоже, он его не излагал, за исключением полиции.

— Так что же он говорит?

— Чтобы успокоиться, Милдред принимала снотворное в любое время. В то утро она приняла свою обычную норму и отправилась купаться, не понимая, насколько силен прибой.

— Что же, звучит вполне убедительно.

— За исключением одного — у моего брата были такие же самые таблетки снотворного.

— Вы хотите сказать, что полиция подозревает его?

— Нет, не думаю. — Элли покачала головой. — У него не было мотива. Даже если это сделал он, нет доказательств того, что таблетки из его флакона. Просто похоже на то, что кто-то имел доступ в его ванную, в то же время не имея возможности добраться до таблеток Милдред, которые она хранила в своей шкатулке. Только она знала цифровую комбинацию замка. Брекстон божится, что ему шифр не известен и даже при желании он не смог бы открыть шкатулку.

— Выходит, либо эти таблетки она приняла сама, либо кто-то незаметно проскользнул в ванную комнату вашего брата и затем так же незаметно подбросил ей эти таблетки в кофе или другой напиток.

— Если бы на вас не напали минувшей ночью, я бы считала, что Милдред сама приняла таблетки. Теперь такой уверенности у меня нет.

— Похоже на то, что покушение на меня сломало всю версию.

Элли кивнула головой.

— Да, я была уверена, что этот ужасный маленький человечек Гревз, или как там его еще, просто пытался напугать нас, чтобы привлечь к себе внимание. Я думаю, что он так еще и не решил, было это убийство или нет.

— У него-то сейчас есть определенное мнение, а вот у вас?

— Даже не знаю, что и подумать.

— А что было между вашим братом и Милдред? — произнес я на одном дыхании, чтобы поймать ее врасплох. Мне это удалось.

Ее ресницы встревоженно задрожали. Она нахмурилась.

— Что… Что заставляет вас думать, что…

— Миссис Вииринг, — солгал я. — Она заявила мне, что много лет тому назад…

— Идиотка! — Элли буквально взвилась, но тут же взяла себя в руки. Она даже пыталась убедительно рассмеяться, чтобы затушевать неожиданный просчет. — Извините, — быстро произнесла она. — Мне кажется бессмысленным копаться в семейном белье. А факты предельно просты. Милдред была помолвлена с моим братом, затем встретилась с Брекстоном и вышла за него замуж. Вот и все. Мой брат был очень привязан к ней, но холоден к Брекстону, но потом они поладили… Вот и все.

— Почему она не вышла замуж за вашего брата?

— Думаю, Брекстон очаровал ее, — уклончиво произнесла Элли.

— А как вы отнеслись к тому, что Брекстон женился на ней?

— Мне кажется, мистер Сарджент, это не имеет никакого отношения к делу.

Она холодно посмотрела на меня.

— Пожалуй, нет. Извините. Просто я подумал, что если убийца собирается использовать меня вместо боксерской груши, то мне следовало бы получше знать о том, что здесь происходит.

— Извините, — быстро отозвалась мисс Клейпул. — Я не хотела вас обидеть. Просто это очень болезненный вопрос для всех нас. По правде говоря, я даже не хотела приезжать сюда на уик-энд, но Флетчер настоял. Он очень любил Милдред. Всегда.

Из того, что она сказала и о чем умолчала, постепенно я начал представлять взаимоотношения действующих лиц.

С террасы меня позвал дворецкий. Звонила Лиз. Я ответил ей по аппарату, стоявшему в холле.

— Дорогой, как ты себя чувствуешь? — с тревогой спросила она.

— Только не говори мне, что ты слышала…

— Я знаю абсолютно все. Тетушка рассказала мне сегодня утром, как тебя ударили по голове вчера, когда ты вернулся домой. Я пытаюсь дозвониться до тебя уже в течение двух часов, но линия все время занята. С тобой все в порядке? Где…

Я рассказал ей о том, что произошло, все время поражаясь скорости, с какой новости распространялись в этом обществе. Похоже, без слуг не обошлось, так как, насколько мне известно, никто из присутствовавших в доме, я имею в виду гостей, не вымолвил пока еще ни слова.

Она облегченно вздохнула, услышав, что меня не ранили, хотя и продолжала тревожиться.

— Думаю, тебе не стоит оставаться на ночь в этом ужасном доме, Питер. Нет, нет, я действительно это имею в виду. Совершенно очевидно, что на свободе бродит маньяк и…

— И когда я тебя увижу?

— О! А как насчет того, чтобы сегодня вечером? Где-то около полуночи. Весь вечер я должна быть с тетей и дядей, зато потом я приглашена к Эвану Эвансу, скульптору-абстракционисту. Мы можем встретиться там. Вход туда свободный.

Я записал адрес, а затем, взяв с меня твердое обещание, что я больше не буду натыкаться на металлические предметы, она дала отбой.

Я вновь собирался отправиться на пляж. Мне было слышно, как наверху лихорадочно трещала машинка Мэри Уэстерн Ланг. Дверь в комнату Брекстона была закрыта. Миссис Вииринг писала письма в гостиной. Всюду царили мир и покой.

Когда я вернулся на пляж и подошел к Элли Клейпул, она беседовала с незнакомым молодым человеком.

— О, мистер Сарджент. Разрешите представить вам Дика Рэндана, моего племянника.

Это был высокий, долговязый юноша лет двадцати, в массивных очках и в полосатом костюме, совершенно не соответствовавшем этому месту.

Я произнес несколько приличествующих случаю фраз о том, какая молодая тетя у такого большого племянника, и она со мной согласилась.

— Дик только что приехал из Кембриджа.

— Я услышал о том, что произошло, и приехал убедиться, что все действительно так, — заметил он бесстрастным голосом.

Сидя на песке, обхватив руками костлявые колени, он напоминал собою умную сову.

— Только что сюда добрался… Ну и слухи… — мрачно покачал он головой. — Да, плохо, — добавил он многозначительно.

— Дик готовится на магистра истории, — заявила Элли, как будто этим все объясняется. — Ты бы лучше прошел в дом, дорогой, и сказал Розе, что ты здесь.

— О, я остановлюсь в городке, — заявил молодой историк.

— Ну сходи, по крайней мере, поздоровайся. Я уверена, что она пригласит тебя остаться на обед.

Стряхнув песок с брюк, племянник направился к дому. Элли вздохнула.

— Мне следовало догадаться, что Дик появится. Он просто обожает всяческие загадки. Мне кажется, именно поэтому он заинтересовался историей.

— Может, он развлечет нас?

— Боюсь, для этого одного Дика будет маловато.

— Вы ведь ненамного старше его, да?

Элли улыбнулась.

— Такие слова, конечно, приятно слышать, хотя я старше его на целых десять лет.

«Что составляет примерно тридцать один или тридцать два года», мысленно провел я в уме необходимые расчеты, благодаря которым приобрел в школе репутацию математического неудачника.

Затем мы отправились поплавать, держась поблизости от берега.

4

Первыми на коктейле появились я и мисс Ланг. Ее одежда была еще более вызывающей, чем обычно. Вероятно, она считала, что необычайно умна и привлекательна.

— Похоже, мы первые, своего рода авангард.

Я согласился с ней и протянул ей коктейль, затем занял место напротив нее, хотя она делала все возможное, чтобы усадить меня к себе под бочок, на кушетку. Я считаю, что распространенное мнение о развратности старых дев изобретение мужчин, но в случае с мисс Ланг это соответствовало истине.

Она глоточками попивала мартини, затем, пролив половину коктейля на ковер, поставила бокал на стол и сказала:

— Надеюсь, вы уже оправились после неожиданной встречи с незнакомцем. Я с трудом заставляю себя продолжать «Разговор о книгах». Я только что написала статью о том, что почти все известные писательницы, за исключением, пожалуй, Тейлор Калдуэл, имели три имени.

Я молча проглотил эту сентенцию. От дальнейшего разговора с мисс Ланг меня избавило появление Клейпула. Лицо его было бледным и озабоченным, как будто он не спал целую неделю.

— Весь город жужжит, — механически начал он разговор, — я был в театре, на выставке картин. Кстати, там есть довольно неплохие, хотя Пол, конечно, считает их мазней.

— Мазней? Что это я назвал бы мазней?

В дверях появился Брекстон. Он даже улыбался, как будто к нему вернулось прежнее радушие. «Интересно, почему?» — подумал я. Ведь к этому моменту шея его была уже наполовину в петле.

Клейпул холодно взглянул на него.

— Я рассказывал о выставке картин в театре Джона Дроу.

— О, это действительно мазня, — весело произнес Брекстон, смешивая себе коктейль. — Вы абсолютно правы, Флетчер.

— А мне они понравились. Я сказал, что вы…

— Да Бог с ним. За искусство!

— За искусство? Мне это нравится!

В комнату вошла миссис Вииринг в сопровождении Дика Рэндана. Она, как обычно, была в приподнятом настроении — пьяна как сапожник. Представила мисс Ланг и Брекстону родственника Клейпулов. Писательница моментально перекинула всю свою влюбчивость на молодого историка.

— Так вы учитесь в Гарварде? — замурлыкала она, и юношу усадили рядом с ней на кушетку. Можно считать, что с ним на этот вечер было покончено.

Последней к нам присоединилась Элли. Она села рядом со мной.

— Ну вот, мы опять вместе, — произнесла она неуместные слова.

В этот вечер вся компания лихорадочно веселилась. Нас всех захватило одно настроение — каждый хотел напиться. Я, однако, старался быть осторожным — наблюдать, прислушиваться, замечать. Ведь кто-то из присутствующих в комнате ударил меня по голове — возможно, с намерением убить. Но кто? И почему?

Я наблюдал за лицами. Брекстон был на удивление веселым. Интересно, подумал я, может, сегодня днем, закрывшись в комнате, он состряпал себе алиби? С другой стороны, Клейпул, казалось, сильно переживал. Он воспринимал смерть Милдред тяжелее других. Что-то в нем беспокоило меня. Он мне не нравился, но почему, я не мог понять. Возможно, странные отношения со своей сестрой… Хотя это, конечно, не мое дело.

Мисс Ланг соответствовала настроению общества. Ее смешки, как бледные отзвуки криков валькирий,[8] раздавались над обеденным столом, когда миссис Вииринг в состоянии подпития лишь изредка кивала головой. Рэндан широко раскрытыми глазами оглядывался вокруг, явно пытаясь определить убийцу.

Складывалось впечатление, что это пир во время чумы.

Даже я под конец малость поднабрался, хотя стремился сохранить ясную голову и следить за всеми. К счастью, я не знал, за кем следить.

Затем мы пили кофе в гостиной.

Рассеянно беседуя с Диком Рэнданом о Гарварде, я вдруг заметил, как Гривз на цыпочках пересек холл. Интересно, зачем он здесь?

— А что, преступник действительно нанес вам сильный удар? — спросил Рэндан, неожиданно прервав на середине мои слезоточивые воспоминания о тех былых днях, когда Теодор Спенсер был еще жив, а Делмор Шварц и другие гиганты бродили по университету.

— Да, — коротко бросил я ему. Мне ужасно надоело рассказывать, что со мной произошло.

— Значит, вы обладаете какой-то информацией, и поэтому он желает убрать вас.

— Меня или информацию?

Рэндан выражался также неясно, как и большинство историков.

— Обоих, конечно.

— Кто знает, — сказал я. — Как бы то ни было, он напрасно теряет время, потому что мне ничего не известно.

— Потрясающе! — Его глаза за стеклами очков потемнели.

— Кроме того, возникает еще и психологическая проблема. Вашими родственниками являются…

Я постарался как можно скорее удалиться, едва представилась такая возможность.

Я сказал миссис Вииринг, что устал и хочу раньше лечь спать. Она со мной согласилась, заявив, что просто удивительно, что я не чувствую себя хуже, если вспомнить, какой мне нанесли удар.

В холле я встретил Гривза. Он в задумчивости сидел на стуле с прямой спинкой у телефонного столика, держа в руках какую-то бумагу.

— Готовимся кого-то арестовать? — весело спросил я.

— Что? О… Вы опять собираетесь смыться?

— Да, и хотел бы получить у вас разрешение.

— Я не могу задерживать вас, мистер Сарджент, — печально произнес Гривз. — Сделайте нам только милость — никому не рассказывайте о том, что здесь происходит.

— Не понимаю, что это дает. Ведь в газетах все есть.

— В газетах много чего есть. У нас сегодня на дежурстве здесь двое полицейских, — добавил он.

— Надеюсь, этого будет достаточно.

— Если вы, конечно, не забудете запереть свою дверь на ключ.

— У убийцы может оказаться запасной.

— Один из наших людей будет на лестнице. В его задачу входит следить за вашей комнатой.

— Вы что же, — усмехнулся я, — думаете, что что-то может произойти в доме, где находятся двое полицейских?

— Никогда нельзя знать точно.

— У вас что, не хватает фактов?

— Да, не хватает, — последовал на удивление откровенный ответ. — Но мы знаем, что делаем.

— Используем в качестве наживки корреспондента «Глоуб», да?

— Надеюсь, вы будете молчать, мистер Сарджент.

— Когда вы собираетесь произвести свой арест? Ведь скоро будет Большое жюри,[9] ведь так?

— Да, скоро, в пятницу. Надеюсь, к этому времени мы будем готовы… Между прочим, Большое жюри мы называем Специальным судом.

— Вы уже написали обвинительное заключение?

— Мог бы. Кстати, скажите мне, мистер Сарджент, вы не играете в бумажные куклы, а?

Такой выпад вернул меня на место.

— Куклы? — переспросил я, глядя на него в полном недоумении.

— Или, может быть, собираете газетные вырезки?

— Это делает моя секретарша. Обычная профессиональная подборка. Впрочем, о чем мы говорим?

— Тогда в свете предшествующих наших бесед это развлечет вас. — И он пододвинул ко мне лист бумаги.

Это был обычный лист бумаги для машинки, на котором были приклеены разной величины буквы, взятые из газетных заголовков.

Текст гласил: «БрекСтоН — УбиВеЦ».

— Когда это вы получили?

— Я нашел это здесь, сегодня утром. — И Гривз показал на телефонный столик. — Этот лист перевернутым лежал под книгой.

— Не знаю, что заставило меня обратить внимание на него, — продолжал инспектор. — Возможно, следы клея.

— Значит, это пришло не по почте?

— Нет. Просто положили на стол. Любой мог наткнуться. Очень странно.

— Есть какие-нибудь отпечатки пальцев?

Инспектор жалостливо посмотрел на меня.

— Со времен Диллинджера никто не оставляет отпечатков. Насмотрелись в кино. Теперь все совершается в перчатках.

— Интересно, почему в словах ошибки?

— Видимо, соответствующих букв не оказалось в заголовках статей. Мы еще не выяснили, из какой газеты это вырезано.

— И кто оставил это послание здесь, как вы считаете?

— Вы.

Инспектор спокойно посмотрел на меня.

Я невольно рассмеялся.

— Если бы я думал, что Брекстон — убийца, я бы сказал вам об этом.

Гривз пожал плечами.

— Не рассказывайте мне сказки. Это ваших рук дело, мистер Сарджент.

— Тогда объясните, зачем мне нужно держать в тайне это?

— Я не знаю. Пока еще…

Я был раздражен.

— Я не знаю ничего, что вам неизвестно.

— Возможно, но я убежден, убийца полагает, что вам что-то известно. Вот почему он пытается убрать вас с дороги. Поэтому, пока еще не слишком поздно, расскажите мне все, что вы видели, когда тонула Милдред Брекстон.

— Как же вы упрямы, — со вздохом произнес я. — Снова повторяю вам — я ничего не видел. Более того, могу сказать, что поскольку не я автор этой записки, значит, кто-то знает, что произошло или по каким-то своим соображениям пытается как-то бросить тень на Брекстона. Будь я на вашем месте, я бы последовал по пятам автора этой писульки.

А этот след, я был абсолютно уверен, рано или поздно приведет к мстительному Клейпулу.

Гривз же полностью был в плену своей собственной версии. Какой — мне не было известно, но он явно беспокоился за мою безопасность, и я ему был благодарен.

— Должен предупредить вас, мистер Сарджент, если вы не расскажете мне всю правду, все, что вам известно, я слагаю с себя ответственность за все, что может произойти.

— В случае моей смерти?

— Вот именно.

У меня было такое ощущение, что мне подписали приговор, притом окончательный.

Глава четвертая

1

К полуночи я прибыл на сборище, которое проходило в покосившемся невзрачном деревянном коттедже близ железнодорожной станции, расположенной совсем рядом с океаном. Здесь собралась богема Истхэмптона: человек тридцать обоего пола, более или менее связанных между собой сексом и интересом к искусству.

Все помещения дома освещались только свечами, установленными в бутылках.

Складывалось какое-то странное ощущение — будто ты в аду.

В одной комнате кто-то играл на гитаре, а все остальные сидели на полу и болтали, не обращая внимания на музыку.

Я разыскал Лиз. Цветом лица она уже соперничала с красным вином, которым, похоже, усердно накачивалась.

Она драматически обняла меня.

— Я чувствовала себя так уж-жасно!

Я произнес какие-то успокаивающие слова, а рядом проплыл бородатый толстяк, с увлечением игравший в йо-йо.

Она внимательно посмотрела мне в лицо, и я понял, что, несмотря на всю ее игру, она действительно встревожена.

— С тобой на самом деле все в порядке? — спросила она и стала ощупывать мою голову.

Ее глаза округлились, когда она дотронулась до шишки, которая теперь была с грецкий орех.

— Я чувствую себя вполне прилично. Ты что, правда полагаешь, что тебе следует пить эту дрянь?

Я указал на вино, которое наливали из бутылок без этикеток. Скорее всего, это был сидр.

— Да не пью я его, просто держу бокал. Пойдем, я представлю тебя хозяину.

Хозяином оказался дородный мужчина. Его жена, по всей видимости, индонезийка, одетая в сари, танкетки и с розовой сеткой на голове, весь вечер простояла за его спиной. Она не знала ни слова по-английски, что было, вероятно, неплохо. Наш хозяин, скульптор, настоял на том, чтобы показать мне свою последнюю работу, которая находилась в сарае позади дома.

С мощным фонарем мы обследовали в благоговейном молчании его шедевр. Это был кусок скалы размером с человека с кое-где выровненными углами.

— Вы чувствуете камень? — Скульптор смотрел на меня в нетерпеливом ожидании. «Похоже, — подумал я, — Лиз сказала ему, что я — искусствовед».

— Очень даже. Только камня многовато. Тяжеловат.

— Вот именно. Вы сразу уловили суть. Немногим это удается. Самое подходящее слово, хотя трудно описывать скульптуру словами. Но это именно тот самый эффект, к которому я стремился — тяжеловат, как камень… камень!

— Тяжелый камень, — добавил я, иронизируя. Он был в настоящем экстазе.

— Вы уловили это. Он понял, Лиз! Тяжелый камень. Вот как можно было бы это назвать!

— А мне казалось, что вы назвали ее «Дихотомия[10] Святой Анны».

— Ну, я использовал его в качестве подназвания. Но, боже, как это верно! Тяжелый камень!

В состоянии полного согласия и взаимного восхищения мы вернулись к собравшимся.

Лиз и я присоединились к группе молодых литераторов, очень чувствительных парней с шипящими голосами, напоминающими о разрываемой ткани. Они с полным знанием дела болтали о диссидентах нового поколения писателях, артистах и им подобных.

Пока они шипели друг на друга, мы с Лиз обсуждали наши собственные проблемы, точнее говоря, проблемы «Северных Дюн».

Я рассказал ей, что действительно думаю об утреннем происшествии.

— Вряд ли кто-то пытался убить меня. Скорее всего, неизвестный что-то искал в доме и не хотел, чтобы его видели. Когда же я вошел, он испугался, что я помешаю, поэтому и ударил меня по голове, чтобы иметь возможность исчезнуть. Если бы кто-то действительно хотел покончить со мной, я бы так легко не отделался.

— Какой кошмар! Никогда не думала, что мне придется столкнуться с человеком, замешанным в подобные дела. Интересно, какое бывает ощущение, когда живешь в доме с убийцей?

— Дискомфорта, но, тем не менее, интригующе.

— Ты бы только слышал, о чем говорят в клубе!

— И какова же общая версия?

— Считают, что Брекстон убил свою жену. Каждый при этом клянется, что был ее близким другом и чувствовал, что рано или поздно все плохо кончится.

— Боюсь, их ожидает сюрприз.

— Так ты считаешь, что это не он?

— Да, уверен в этом. Он бы на подобное не решился.

— Но что заставляет тебя так думать?

— Интуиция. Она меня, как правило, не обманывает.

Я уже устал от всего этого. Каждая ниточка, похоже, никуда не вела. Да и ниточек-то с самого начала было не так уж много.

Позднее, в тот же вечер, мы решали, куда бы отправиться. Поскольку я устал и чувствовал себя не особенно крепким после удара по голове, и поскольку мы оба пришли к выводу, что хотя песок чудесен и заниматься на нем любовью при лунном свете просто блаженство, он царапает и не слишком удобен — еще утром я заметил, что некоторые части моего тела побаливают, как будто их натерли наждачной бумагой. Мы решили перенести наше повторное свидание на следующий вечер. И хотя при этом мы от души смеялись, я почувствовал, что для меня Лиз стала еще более желанной, чем накануне. Со мной редко такое случается. Как правило, мой восторг при встрече с новым телом постепенно таял, но на сей раз все было наоборот. Однако я дал себе слово, что постараюсь далеко не заходить.

Самый разгар вечеринки был примерно в час ночи. Кто-то начал поливать грязью Т. С. Эллиот. Какая-то толстая блондинка стала сбрасывать с себя одежду, оставшись чуть ли не в том, в чем мать родила. Молодые парни, не обращая на нее никакого внимания, обсуждали счастливые дни своего внутриутробного развития. Ярые приверженцы «Партизан-ревью» в буквальном смысле лупили друг друга за нарушение долга.

Это была типично загородная вечеринка, столь характерная для курорта.

Мы же с Лиз разлеглись на полу и тихо беседовали друг с другом, совершенно не обращая внимания на происходящее вокруг.

Но наш разговор прервал Дик Рэндан.

— Не ожидал встретить вас здесь, — сказал он, с любопытством глядя на нас.

— Что?

Я сел и, прищурившись, в недоумении посмотрел на него. Я был так далеко отсюда, что совершенно забыл обо всем остальном. Меньше всего в этом месте я ожидал увидеть именно его. Я ему так и сказал.

Подобно журавлю, опустившемуся в свое гнездо, он сел рядом с нами.

— Я старый друг Эванса, — сказал он, махнув в сторону нашего хозяина, который показывал свои рисунки бородатому мужчине. Тот же, отложив свое йо-йо, тихо заснул в единственном кресле.

— Как дела в доме? — спросил я.

— По-моему, все нормально. Я ушел следом за вами и отправился в клуб, но там было мало интересного, поэтому я устремился сюда, полагая, что Эванс еще не спит. Наверное, вы знаете, что это я организовал его бостонскую выставку.

Затем я представил его Лиз. Они с недовольным видом кивнули друг другу.

В противоположном конце комнаты полуобнаженная блондинка уселась на пол, скрестив ноги, как йог, и стала раскачивать свои тяжелые белые груди в разные стороны. Это произвело нужный эффект. Даже чувствительные литераторы обратили на нее внимание.

— Ничего подобного в яхт-клубе «Лейдирок» не увидишь, — сказал я недовольно.

— А вот я не уверена, — задумчиво произнесла Лиз. — Интересно, как она это делает?

— Контроль мускулов, — ответил Рэндан, и, к моему удивлению, проявил явные признаки вожделения. По каким-то причинам я автоматически приписал его к огромным легионам Содома, но почему это произошло, сказать затрудняюсь.

— Кто-то делал нечто подобное и в клубе под столом, — сказала Лиз. — Правда, стол этот стоял на террасе. И света не было, — добавила она.

Белокурая стриптизерша наконец встала, скинула остатки своего одеяния и предстала во всем блеске.

Это была, как любят писать в бульварных романах, истинная блондинка.

Индонезийская хозяйка решила, что это уже чересчур. Она вышла из комнаты, минуту спустя вернулась с большим кувшином воды, которую с извиняющейся восточной улыбкой вылила на эксгибиционистку. Та завизжала.

— Пора убираться, — заявила Лиз.

Только мы выскочили из дома, как в нем началась свалка. За нами следовал Рэндан, который с благоговением восхищался великолепной выдержкой блондинки.

— Чтобы делать подобное, многие учатся годами, — сказал он.

— Да, это, должно быть, большое утешение в длинные зимние вечера, — съязвил я.

Тут я узнал, что сегодня ночью Лиз без машины. Я уже собирался поймать такси или отправиться пешком, но Рэндан настоял на том, чтобы подвезти нас в своем автомобиле.

Расставаясь с Лиз у дверей ее дома, я поцеловал ее на сон грядущий. Мой спутник скромно глядел в другую сторону.

Затем она вошла в дом, а Рэндан отвез меня к «Северным Дюнам».

2

Оказалось, что он больше заинтересовался убийством, чем я думал, и не просто был заинтересован, но в буквальном смысле заинтригован.

— Я занимался изучением подобных случаев, — заметил он с серьезным видом. — Однажды даже написал работу об убийстве сэра Томаса Овербери. Потрясающий случай!

— Кажется, это было в семнадцатом веке?

Я знал еще немало интересных вещей, которые могли сбить с толку даже университетских студентов.

— Вот именно. Вообще-то я не собирался приезжать, хотя Элли и приглашала меня. Но как только по радио в Бостоне сообщили, что произошло, я немедленно бросился сюда. Я был знаком с миссис Брекстон, правда немного, когда она дружила с моим дядей.

— Но ведь это было достаточно давно?

— Да, лет пятнадцать, если не ошибаюсь, но я все прекрасно помню. Все были абсолютно убеждены, что они поженятся. Я так и не понял, почему этого не произошло. Потом мы узнали, что она вышла за Брекстона.

— Похоже, ваши дядя и тетя сильно привязаны друг к другу?

Но он был слишком хитрым молодым человеком и не попался на эту удочку.

— Да, вы правы, — равнодушно бросил он.

«Северные Дюны» чернели на фоне белого пляжа, производя жуткое, зловещее впечатление. Нигде ни огонька. Интересно, почему для меня не оставили свет в холле?

Мы подъехали к дому и остановились на шоссе. На затемненной террасе не было видно ни души. Я еще не забыл, что произошло накануне, когда я вошел в этот мрачный дом.

— Вы ночуете здесь? — спросил я, поворачиваясь к Рэндану.

— Нет, в городе. Я не хотел никого стеснять. Кроме того, пока я в Истхэмптоне, мне надо со многими повидаться.

Он вылез из автомобиля.

— Я провожу вас до дома.

Мне стало стыдно за свой неожиданный страх. Надеюсь, Рэндан не заметил этого.

Мы обошли дом и подошли к нему со стороны моря.

Молодой человек всю дорогу болтал об убийстве, что не доставило мне особого удовольствия. Впервые с того времени, как начались все тревоги, я был испуган. Меня пронизывал ледяной непонятный страх. Я хотел попросить его пройти со мною в дом, но у меня не хватало мужества, мне было слишком стыдно показывать свою слабость. Вместо этого я тянул время, давал на его вопросы невероятно длинные ответы, стараясь как можно дольше оттягивать неизбежное.

Мы уселись на металлическую скамейку-качели, которая стояла рядом со ступеньками на террасу. Немного в стороне, подобно черным грибам, возвышались пляжные зонтики. Лунная ночь была светлой и ясной. Мы старались не двигаться, чтобы качели не скрипели.

— Я приехал сюда, — тихо признался Рэндан, — по вполне определенной причине. Я знаю, Элли считает, что я просто ужасный человек, но дело не в этом. Я очень люблю ее и своего дядю и очень забеспокоился, когда услышал о том, что произошло.

— То есть вы хотите сказать, что они могут иметь какое-то отношение к этому?

Он кивнул.

— Только не думаю, что прямое. Просто в газетах может появиться множество разных сплетен, которые… в общем, слухов.

— О вашем дяде и Милдред Брекстон?

— Главным образом, да. Видите ли, я уверен, если они попытаются предъявить обвинение Брекстону, он втянет в дело Флетчера и Элли. Просто так, чтобы вызвать больше шума.

Потрясающе! Чуть ли не эти же самые слова я слышал в разговоре между Брекстоном и Клейпулом в день смерти Милдред. Дядя с племянничком, видимо, обменялись письмами… Или, возможно, существовала какая-то семейная тайна, и они опасались, что благодаря Брекстону она всплывет.

— И что же вы собираетесь делать? — спросил я, с любопытством присматриваясь к нему.

Он пожал плечами.

— Все, что в моих силах. Я очень люблю Флетчера и Элли. Они мне не просто дядя и тетя, а почти как родители. Дело в том, что когда умер мой отец, Флетчер стал моим законным опекуном. Так что вы видите, в моих интересах оказать им помощь, свидетельствовать в их пользу, если… гм, будет обвинение против них.

— Какого рода обвинение? Что может предъявить кому-нибудь Брекстон?

Рэндан усмехнулся.

— Трудно сказать. Вряд ли что-нибудь серьезное, по крайней мере, не обвинение в убийстве. Думаю, что-нибудь, связанное с семейными делами.

Я понял, на что он намекает. Находясь в отчаянном положении, Брекстон мог извратить отношения между братом и сестрой. Правда, как это могло быть связано с Милдред Брекстон?

Затем Рэндан перевел разговор на день убийства. Он интересовался поведением каждого и, в особенности, хотел знать, что я действительно думаю о происшедшем. Он оказался умнее, чем я предполагал, но скоро стало ясно, что он знает не больше других о загадочной смерти Милдред.

Я предложил ему сигарету, сам взял одну, дал ему прикурить и тут нечаянно выронил спички.

Чертыхаясь, я стал их искать в песке у своих ног.

Наконец-то я их нашел, прикурил.

И вот тут-то я заметил, что мои пальцы в какой-то темной липкой жидкости.

— О боже! — в ужасе воскликнул я, уронив на этот раз и спички и сигарету.

— В чем дело?

— Не знаю… мои пальцы… Похоже на кровь… Должно быть, я порезался.

— Действительно, у вас идет кровь. Возьмите.

Рэндан предложил мне свой носовой платок.

— Как вы умудрились это сделать?

— Понятия не имею. Я даже ничего не почувствовал.

Я насухо вытер пальцы и увидел, что никакого пореза нет. Кровь была не моя.

Мы посмотрели друг на друга.

У меня по телу побежали холодные мурашки. Мы вскочили на ноги и отодвинули качели в сторону.

У наших ног, в луже крови на белом песке, лежало тело мужчины.

Горло его было перерезано, голова чуть ли не отделена от туловища.

В ярком свете луны я узнал Флетчера Клейпула.

Глава пятая

1

До самого утра в доме никто не ложился спать.

Прибыл Гривз. Его встретил огонь свечей в гостиной.

Дело в том, что сразу же после полуночи свет в доме вырубился. Вот почему, когда я приехал с Рэнданом, в окнах не было ни огонька. Один из полицейских более часа, ковырялся в распределительном щитке, расположенном на кухне, но безуспешно — восстановить освещение не удалось.

Все пытались держать себя в руках, за исключением Элли Клей-пул, которая билась в истерике. Вызвали сиделку. Она быстро успокоила Элли, введя ей какое-то лекарство. Мы с облегчением вздохнули, ибо крики мисс Клейпул, когда она узнала об убийстве брата, довели наши нервы до предела.

Все молчали. Говорить было не о чем. Мы сидели в гостиной, ожидая, когда нас пригласит к себе инспектор Гривз. Только мы с Рэнданом были полностью одеты. Брекстон сидел в вылинявшем халате, прикрыв лицо рукою, как бы отгораживаясь от нас. Мэри Уэстерн Ланг, выглядевшая действительно испуганной, пребывала в состоянии оцепенения, напоминая собой какую-то беспорядочную кучу — бледная, с отекшим, одутловатым лицом, запутавшаяся в широком розовом халате. Миссис Вииринг принюхивалась к бокалу бренди с непреклонностью человека, решившего напиться как можно быстрее. Рэндан и я были сторонними наблюдателями. Мы следили не только за другими, но и присматривались друг к другу.

Мне, в частности, было интересно знать, как он воспримет смерть любимого дядюшки и опекуна. Однако Рэндан был спокойнее всех. После первоначального потрясения, когда я был уверен, что он вот-вот упадет в обморок, он вдруг стал проявлять необычайную активность — у него единственного хватило силы духа прикоснуться не только к телу, но и к длинному острому ножу, лежавшему близ него. Пока я стоял в растерянности, не зная, что делать, и с дрожью взирал на Флетчера Клейпула с отрезанной головой, Рэндан вызвал полицию.

Сперва допрашивали женщин. Затем Рэндана, потом меня и последним, насколько я помню, Брекстона.

Впервые я стал допускать мысль о том, что убийца — он.

Уже занимался рассвет, когда Гривз вызвал меня. Остальные разошлись по своим комнатам. Только Брекстон сидел в гостиной. Свет уже был восстановлен.

Гривз выглядел таким же уставшим и измученным, как и я.

Я рассказал ему все, что произошло. Как мы с Рэнданом минут двадцать вели разговор, прежде чем под качелями обнаружили тело его дяди.

— В какое время вы прибыли в дом, — Гривз с мрачным видом заглянул в свои записи, — Эвана Эванса?

— Незадолго до полуночи. Буквально за несколько минут.

— И есть свидетели?

— Конечно.

— А в какое время мистер Рэндан появился у Эванса?

— Я бы сказал, минут пятнадцать второго, точно не знаю. На вечеринке за временем как-то не следишь. Ушли мы, правда, ровно в половине второго. Помню, я еще посмотрел на часы.

Я был уверен, что меня спросят, почему я посмотрел на часы, но инспектор даже вида не подал, как бы понимая, что такие вещи могут произойти совершенно случайно.

— Затем вы подбросили домой мисс Безземер и отправились прямо сюда?

— Вот именно.

— В какое время вы нашли тело?

— В час сорок шесть. Мы с Рэнданом специально обратили на это внимание.

Гривз с трудом сдержался от зевка.

— И никто из вас ничего не трогал?

— Ничего, хотя, может быть, я прикоснулся к телу, прежде чем понял, что лежит под качелями. Отсюда и кровь на пальцах.

— А что вы делали там? Почему вы вдруг оказались на качелях?

— Ну, в общем, так. Мы приехали с вечеринки. Освещения в доме не было, а Рэндан очень хотел поговорить со мной об убийстве миссис Брекстон, поэтому мы обогнули дом и уселись на качели. Думаю, если бы в доме был свет, мы пошли бы в гостиную.

Мне ужасно не хотелось признаваться в том, что я был напуган до смерти и боялся входить в дом один.

— Вы заметили что-нибудь странное? Какие-нибудь отпечатки пальцев или еще что-нибудь?

— Ничего. А почему в доме не было света?

— Пока что не знаем. Видимо, перегорели предохранители. Один мой сотрудник пытался разобраться в этом, в то время как другой продолжал оставаться на своем посту.

Гривз явно занял оборонительную позицию. Я прекрасно понимал, почему…

— А убийство произошло без четверти час?

— Откуда вам это известно?

Инспектор выпалил этот вопрос, и его прежде сонные глаза округлились.

— Просто все состыковывается. Убийца что-то сделал со щитком, затем выскочил из дома, убил Клейпула, сидевшего на качелях, а полиция и все остальные занимались в это время светом, затем…

— И что затем?

— Ну, не знаю… — неуклюже закончил я. — А вы?

— Это наше дело.

— Так когда произошло убийство?

— Это не ваше… — Но по одному ему известным причинам Гривз вдруг замолчал и стал вести себя разумнее. В конце концов, я был не только свидетелем и подозреваемым, но и представителем прессы. — Коронер еще не пришел к окончательному решению, однако он считает, что все произошло, как только погас свет.

— Где находится распределительный щиток? — спросил я.

— Сразу же за кухонной дверью.

— А где был полицейский?

— Полицейскими охраняется весь дом, но в этот момент на кухне никого не было.

— А дверь в кухню была заперта?

— Нет, не заперта.

— А вам не кажется это странным? Насколько я знаю, кухарки смертельно боятся всяких бродяг.

— Дверь была заперта прислугой после мытья посуды примерно в одиннадцать часов. Кто открыл дверь позднее, нам не известно.

— Нашли что-нибудь?

Гривз лишь устало пожал плечами.

— Кого-нибудь подозреваете?

— На это я вам ответа не дам, мистер Сарджент. — Инспектор холодно посмотрел на меня.

— У меня безупречное алиби. Можете мне доверять. — Я посмотрел, как мне казалось, по-собачьи преданными глазами, однако Гривза это нисколько не тронуло.

— Безупречное алиби ничего не стоит сварганить, — с горечью заметил полицейский.

2

На следующее утро я понял, что он имел в виду.

Я проснулся в половине девятого, после непродолжительного, но крепкого сна. Потом в течение получаса составлял статью для «Глоуб» — описания очевидца, которые затем по телефону передал в редакцию, абсолютно уверенный в том, что меня, затаив дыхание, прослушивает не один человек. Наконец я спустился к завтраку.

Через окна холла я увидел несколько газетчиков и фотографов, яростно спорящих с человеком в штатском. «Я переплюну вас всех», — злорадно подумал я, если, конечно, останусь в живых. Мысль о том, что один из гостей убийца-маньяк, уже не раз приходила мне в голову. В таком случае я, как и любой из присутствующих в доме, мог стать очередной жертвой.

В столовой задерганный дворецкий принес мне яйца и тосты.

В комнате был еще Рэндан, который прямо-таки сиял от возбуждения.

— Они попросили меня остаться, полиция то есть, так что я провел ночь в комнате моего дяди.

— Особого удовольствия это, наверняка, не доставило?

— Вы имеете в виду Элли? — Его лицо вдруг помрачнело. — Да, это было просто ужасно. Конечно, с нею всю ночь была сиделка и, насколько я понимаю, периодически давала ей успокоительное. Поэтому я ничего особенного не слышал, хотя стены здесь тонкие, как бумага. Кроме того, было крайне неприятно лежать в постели Флетчера. К счастью, полиция изъяла все его вещи.

— Сегодня утром вы уже кого-нибудь видели?

Он покачал головой.

— Никого, за исключением полицейских да репортеров у входа. Быстро они сюда примчались.

— Все это попадет уже в дневные выпуски, — заметил я осторожно. — Пришла ли полиция к какому-нибудь мнению?

— Не знаю. Мне не многое удалось выудить у Гривза. Между прочим, он ужасно рассердился, когда я стал задавать вопросы, и заявил, что одного детектива-любителя вполне достаточно для убийства. Интересно, кого он имел в виду?

— Видимо, меня.

— А вы частный детектив, да?

Рэндан посмотрел на меня с восторгом. Глаза его прямо сияли за толстыми линзами.

— Нет, но я бывший газетчик и пару раз был замешан в подобные истории. Правда, не такие сногсшибательные, как эта.

— Сногсшибательные? У меня предчувствие, что это дело предельное простое.

— Что ж, приятно слышать. Зачем же так долго держать нас в неведении? — произнес я с ядовитым сарказмом.

За завтраком я вообще всегда в плохом настроении.

— Может быть, я и раскроюсь.

Он с таинственным видом уставился в свою кофейную чашку, вызывая у меня еще большее раздражение, чем прежде. Если бы я был убийцей, с ним бы я разделался в первую очередь, а затем уж с Мэри Уэстерн Ланг.

— Вы наверняка думаете, — сказал я, — что все это сделал Брекстон, потому что он ревнив и хотел убить не только свою жену, но и ее любовника, избрав для этой мерзкой цели в качестве соответствующей обстановки дом родственницы его жены.

— Не понимаю, что вас не устраивает в этой версии, — парировал Рэндан. — Она не так глупа, как вы пытаетесь ее представить. Бывают же убийства экспромтом, под влиянием минуты, разве не так? Кроме того, они собрались вместе в одном доме.

Рэндан прямо-таки исходил самодовольством.

— Разве он не мог поступить разумнее? — возразил я. — Я знаю, большинство художников не отличаются особым умом, но если уж он задумал разделаться с ними, худшего способа он придумать не мог.

— Ну, во-первых, я не утверждаю, что именно Брекстон — убийца, — заявил Рэндан. — Но готов поспорить, что выясню это раньше вас и Гривза.

Я поймал его на этом и предложил пари.

Двадцать долларов тоже деньги.

Утро было солнечным, но прохладным. Повсюду сновали полицейские, а Гривз, как выяснилось, уже успел побывать в Риверхеде и опять вернуться. Сейчас он находился в комнате Брекстона внизу, а самого художника перевели на второй этаж. Почти весь день мы не отходили от дома.

Я принялся рассматривать все алиби.

Как выяснилось, миссис Вииринг и мисс Ланг отправились спать в одно и то же время — примерно в половине первого. В гостиной оставались Элли и Брекстон. Рэндан был в клубе. Клейпул около полуночи отправился на последнюю в своей, жизни прогулку. Как я понял, ни у кого из дам алиби не было. Элли до сих пор была выбита из колеи, и никто с нею не мог поговорить. Я начал понимать, что имел в виду Гривз, говоря, что безупречные алиби ничего не стоит сварганить. Смысл этого до меня дошел после ленча.

К Брекстону за столом относились как к прокаженному. Все были взвинчены и испуганы, так что увести его от других мне ничего не стоило.

— Пойдемте, прогуляемся, — сказал я.

Мы стояли на веранде, выходящей в сторону моря.

— Не знаю, разрешат ли нам… или мне, — заметил художник.

— А мы попытаемся.

Мы спокойно вышли и на мгновение остановились на террасе. Под качелями был уже насыпан новый песок, чтобы скрыть кровавое пятно. Все казалось спокойным, и не верилось, что откуда-то может прийти смерть.

Мы медленно прошли мимо качелей в сторону моря. На террасе появился человек в штатском. Он явно следил за нами.

— Я чувствую себя чертовски важной персоной, — мрачно усмехнулся Брекстон. — Нам лучше далеко не уходить.

На виду у полицейского мы прошли еще несколько ярдов и опустились на песок.

— Вы — журналист? — прямо в лоб спросил Брекстон.

— Не совсем, хотя и пишу временами для «Глоуб».

— И вот здесь, на пляже, вы хотите знать, как во время уик-энда я утопил свою собственную жену и убил старого друга семьи? Да, это будет трогательный рассказ, — мрачно засмеялся он.

— Ну, хотя бы какие-нибудь признания, — сказал я, подыгрывая ему.

— Неужели вы действительно полагаете, что это моих рук дело?

Вопрос был для меня неожиданным.

— Не знаю, — откровенно признался я. — Не думаю, потому что по ряду причин это было бы вам не на руку.

— И у меня точно такой подход.

— Кто же тогда, по вашему мнению, мог сделать это?

Он оглянулся по сторонам. Затем пальцем быстро нарисовал женский торс на песке. Я невольно обратил внимание, с какой легкостью он это делал, почти не глядя на линии — крайне неожиданно для художника-абстракциониста.

— Не знаю, что и сказать, — произнес он. — У меня есть только предчувствие. Все происшедшее ставит меня, как и всех остальных, в тупик. Единственная разница, что большинство из гостей уверены в том, что убийца это я. Хотите верьте, хотите нет, но я не мог совершить ни одного убийства.

Это произвело нужный эффект. Я даже посмотрел на него с некоторым изумлением.

— Вы хотите сказать, что…

— Сегодня ночью, когда был убит Флетчер, если это действительно произошло до четверти второго, до вашего появления на пляже с Рэнданом, я был с Элли Клейпул.

Вот это поистине была новость. Теперь понятно, почему Гривз был так мрачен сегодня утром.

— Вы сказали об этом полиции?

— Даже с некоторым удовольствием.

— Они поверили вам?

— Им оставалось только спросить Элли.

— Но она, кажется, в истерике и даже без сознания, разве не так?

Он слегка нахмурился.

— Так утверждают. Но когда она вновь придет в себя, они выяснят, что ни я, ни Элли, если уж на то пошло, не могли бы убить ее брата.

Некоторое время мы помолчали. Я пытался вспомнить, что происходило прошлой ночью, раздавались ли какие-нибудь звуки, когда мы с Рэнданом шли вокруг дома. Были ли следы на песке. Единственное, что я вспомнил, — огромный темный дом на фоне лунного неба. Темный! Кажется, я наконец-то нашел прореху в этой истории.

— Вы что же, беседовали с мисс Клейпул в темноте? Ведь в доме не было ни огонька, когда мы подошли к нему.

— Мы сидели на веранде, освещенной лунным светом.

— На веранде, выходящей на террасу?

— Нет, с южной стороны, там, где площадка для гольфа.

— Интересно, а где же были полицейские?

— Один все время ходил вокруг дома, а другой искал свечи, которые дворецкий никак не мог найти. У полицейского был фонарь, — добавил он и пальцем проткнул фигуру, нарисованную на песке.

— Вы больше ничего не хотите мне сообщить? — спросил я доверительным тоном, пытаясь расположить к себе собеседника. — Завтра я отправляю очередную статью и…

— Вы можете просто подчеркнуть, что я был с мисс Клейпул, когда был убит ее брат. Кроме того, упомяните, что моя жена имела привычку принимать для успокоения нервов большие дозы снотворного в любое время дня и ночи. Я пытался объяснить все полиции, но они, видимо, посчитали это маловероятным. Возможно, сейчас они отнесутся более серьезно.

— Вы считаете, что миссис Брекстон никто не убивал? Что она сама приняла лекарство?

— Уверен в этом. Поверьте, ее смерть была сюрпризом не только для нее, но и для всех нас.

— А вам не кажется, что она хотела покончить с собой? Уплыть подальше от берега, где она знала, что обязательно утонет?

— Покончить с собой? Да она мечтала жить вечность! Вот какой человек она!

Но он не стал развивать эту мысль дальше, и вскоре мы повернули к дому. Полицейский в штатском продолжал следить за нами с высоты террасы.

В тот же день к нам нагрянула Лиз, и мы с ней пешком отправились вдоль берега в клуб. Полицейскому явно было не до меня.

В малиновом бикини Лиз была просто очаровательна. Глядя, как она бредет по песку, любуясь ее длинными прямыми с гладкой кожей ногами, которыми она поддевала ракушки и высохшие морские звезды, я невольно забыл все свои тревоги.

Но Лиз не позволила мне забыть об убийствах. Она прочитала не только мою статью, опубликованную в «Глоуб», но и другие издания.

— Думаю, тебе грозит опасность, — заявила она после того, как перечислила все кровавые подробности, которые успела почерпнуть из газет.

— Я так не думаю, Лиз, да и что я могу поделать?

Я, конечно, пытался извлечь из сложившейся ситуации всю возможную выгоду. Мысль о том, что она могла эротически возбуждаться, зная о той опасности, которой подвергается ее мужчина (ср.: поведение женщин в годы войны), была привлекательной, но не соответствовала истине. Насколько я понимаю, у Лиз вообще отсутствовало воображение, однако она, как большинство женщин, считала, что если женщина не вмешается и не восстановит прежний статус-кво, все станет значительно хуже. Правда, помочь Лиз ничем не могла, лишь только советом.

— Тебе нужно уехать, вот и все. Они не могут удерживать тебя. Единственное, что они могут сделать, и самое худшее — вызвать тебя в суд в качестве свидетеля.

Драматические последствия такого шага, казалось, привлекали ее. Она довольно слабо представляла себе технику суда, но все равно — в волнении она была просто прекрасна. Глаза ее горели огнем, а на щеках даже сквозь загар появился яркий румянец.

Мы маневрировали среди дюн, пока не оказались у клуба. Она была так занята мыслью о моем вызволении, что с опозданием обратила внимание на то, что мы скрыты ото всех тремя дюнами, которые, хотя и не похожие на горы Айдахо, напоминали собой треугольник из остроконечных холмов. Сперва она стала сопротивляться, затем просто закрыла глаза, и мы окунулись в блаженство любви в колыбели из белого горячего песка с голубым небом над головами.

Затем мы отдыхали, а наши сердца бились в унисон. Наконец-то я расслабился — впервые за последние два напряженных дня. Кроме нашей любви, все остальное казалось неважным. Но затем практичная Лиз села и стала надевать свой бикини, который я безжалостно смял во время нашей верблюжьей игры.

Я ждал какого-нибудь слова любви.

— Знаешь, дорогой, — наконец произнесла Лиз, — есть такая вещь как кровать, хотя, может быть, это и звучит старомодно.

«Так тебе и надо, — подумал я, — чего ждал, то и получил».

— Уверен, что тебе было не так удобно, как мне, — сказал я, надевая на себя спортивные брюки, правда сперва выбив песок, набившийся в самые сокровенные места.

— Ты мало знаешь женщин, — нежно произнесла Лиз. — Я принесу тебе рисунки и покажу различия между нашей анатомией и вашей, напоминающей собой удивительно простую, даже вульгарную туалетную систему.

— Значит, женщина — это нечто совершенное?

— Вот именно. Первоклассное. Мы символ вечности. Врата в действительность, в саму жизнь. Все мужчины завидуют нам, потому что мы можем рожать детей. Вместо того, чтобы шляться с этими висящими трубками, мы…

— Сексуальный шовинизм, — прервал я ее и повалил на песок. Правда, на сей раз заниматься любовью мы не стали. Мы просто лежали и загорали, пока жара не стала невыносимой. Затем, обливаясь потом, мы побежали к клубу, который был всего в нескольких ярдах от нас.

Днем «Лейдирок» напоминает собой своеобразный морской корабль с развевающимися флагами, бассейном для детского купания, террасой для серьезных пьяниц, рядами маленьких пляжных домиков — так называемых «каван», — образцовый клуб на образцовом пляже, полный образцовых членов, если не столпов, то, по крайней мере, больших шишек национального общества.

Я чувствовал себя несколько нервозно, когда Лиз представила меня своей тете. Та восседала вместе с группой полных среднего возраста дам в ярких цветастых платьях и широких шляпах под полосатым зонтиком. Все они пили чай. Я абсолютно уверен, что наша похоть была видна невооруженным глазом, правда, об этом свидетельствовало только одно — наши разгоряченные лица и потные тела в довольно прохладный день. В остальном ничто не говорило о наших недавних занятиях. Заявив, что в нашем возрасте уже поздновато устраивать гонки по песку, тетушка милостиво нас отпустила.

— Надо же! Она назвала это гонками! — проиронизировал я.

— Уверена, что она так же относится и к сексу, — жизнерадостно отозвалась Лиз. — В дни их молодости совершенно не было никакого спортивного азарта.

Не знаю почему, но эти слова меня совершенно шокировали. Я понял, что Лиз, в отличие от большинства девушек ее поколения, была совсем не сексуальной гимнасткой, хотя временами, казалось, и проявляла соответствующую активность. Многое выяснилось во время наших разговоров. Я понял, что у нее отсутствует любовь к романам, обычная беспорядочность, столь характерная для наиболее опытных современных любовников. Интересно, думал я, а не старается ли она задеть мое самолюбие? Если это так, то она недалека от успеха. Я готов был на все, лишь бы добиться от нее какого-нибудь признания — печального взгляда, вздоха, слов: «Как бы мне хотелось, чтобы это продолжалось вечно!» Вот тогда я чувствовал бы себя как надо. А вместо этого она вела себя как пресытившийся школьник во время каникул.

Мы осторожно вымылись под душем в их каване, а затем я натянул на себя плавки ее дяди, которые просто висели на мне.

Лиз была прямо в восторге.

— Хорошо бы, если бы все мужчины носили так, — заявила она, надев на себя яркое зеленое творение, которое сидело на ней, как кожа не змее. Невольно разыгрывается воображение, — произнесла она и молнией метнулась к морю. Я едва поспевал за нею.

Мы вылезли из воды на пляж, когда собиралась коктейльная толпа — сотни пестро одетых мужчин и женщин, группировавшихся под зонтиками и напоминавших собою капли масла в стакане воды. Одни группы не разговаривали с другими. Те, у которых денег было маловато, с ненавистью взирали на богачей. Даже здесь, как в раю, можно найти и херувимов и серафимов.

У Лиз же тетушка принадлежала к группе почти самой верхушки старой гвардии, куда входили среднего возраста дамы. Они вместе играли в бридж, обсуждали ужасные последствия прошлогоднего неурожая для жизни городка, шептались о развращенности и дурном вкусе тех, кто побогаче, с терпеливой улыбкой взирали на неловкость тех, кто победнее, и в целом неплохо проводили время, а их тугодумы-мужья, сидя в баре, с пеной у рта обсуждали игру в гольф.

Лиз избавила меня от своей тетушки, и мы оказались за свободным столиком рядом с бассейном. Мы пили коктейль, только что изобретенный буфетчиком клуба, который оказался настоящим гением — он смешал джин, мятную водку и добавил соды. Я хотел напиться. Солнце грело, хотя было уже поздно. Тело мое обсохло, и на нем остались только крупинки соли. Рядом сидела Лиз… Все было просто прекрасно, пока к нам не подсел Дик Рэндан. Он был в грубых спортивных трусах, которые подчеркивали тусклость его кожи и выявляли массу дефектов его тощего тела.

— Я смотрю, вы бездельничаете, — заметил он сердечно, имитируя старых козлов в баре.

Он сел без всякого приглашения.

— Как дела, мисс Безземер? — спросил он, поворачиваясь в сторону Лиз.

Мне так и хотелось его шлепнуть.

— Спасибо, прекрасно, — и Лиз одарила его лучшей своей улыбкой, как у Вивьен Ли или Скарлетт О’Хара.

— Слышали, что произошло с нами после того, как мы с вами вчера расстались?

— Да, — тихо ответила Лиз и скромно потупила глаза. Она явно давала ему урок, и я чуть было не рассмеялся. Рэндан это почувствовал.

— Ужасное было дело, — продолжал он, щупая свои тощие мышцы.

— У вас, должно быть, стальные нервы! — воскликнула Лиз.

— Ну, не совсем, неуверен, что Пит рассказал вам о том, как это было.

— Через пять минут я буду пьяна, — сказала девушка, бросив на нас восхищенный взгляд.

— Да, это было непросто, — произнес Рэндан, героически сжав губы.

Я не выдержал и прервал его.

— В доме заметили, что меня нет?

— Нет, но полицейский видел, как вы шли в эту сторону вместе с мисс Безземер.

— Вот как? — Мне бы, конечно, хотелось знать, что еще видел охранник, но он, похоже, был человеком скрытным.

— Поэтому я решил, — продолжал Рэндан, — тоже отправиться сюда и посмотреть, что здесь делается. Я несколько устал от той атмосферы. Вам известно, что Элли до сих пор еще не приходила в себя?

— Я думал, она уже на ногах.

Рэндан покачал головой.

— Нет, она в ужасном состоянии, постоянно бредит. Никого к ней не подпускают, кроме Гривза. Я даже не выдержал и пошел к нему… ну, понимаете, как ближайший родственник… и потребовал у него правды о ее состоянии. Он сказал мне, что с самого утра она так и не приходила в сознание. Я посоветовал ему поместить ее в больницу, но он ответил, что она находится под хорошим медицинским наблюдением и будет пока здесь.

Лиз наконец бросила дурачиться, увлеченная, как обычно, нашими делами.

— Неужели вы думаете, что они действительно арестуют мистера Брекстона? — спросила она.

Рэндан пожал плечами.

— Трудно сказать. Некоторые из нас считают, что он здесь ни при чем, подчеркнул он.

— О, но это должен быть мистер Брекстон.

— Почему это ты так решила? — поинтересовался я, пораженный ее уверенностью.

— Потому что только мужчина мог перерезать горло мистеру Клейпулу. У Питера не было на это причин. Остается, следовательно, только Брекстон.

— И я, — добавил Рэндан, кивая головой. — Я ведь тоже подозреваемый.

— Да? Но вас же не было в ту ночь? Кроме того, вы бы не стали убивать своего собственного дядю… и потом, даже если б в день убийства Клейпула вы были здесь, вы все равно не смогли бы расправиться с миссис Брекстон, ибо тогда находились в Бостоне…

— С друзьями, — весело добавил Рэндан. — Правда, я не думаю, что мне придется доказывать Гривзу, где я был в момент убийства.

— Ну раз у вас два алиби, вы отпадаете. Выходит, только бедняга Брекстон мог совершить оба этих преступления.

— Ловко, — сказал я. — Ну а если предположить, что у мистера Брекстона есть алиби на второе убийство и вполне убедительное объяснение на первое?

— А что именно?

Они оба с любопытством уставились на меня.

— Я ничего вам не скажу, пока вы не прочитаете утренний номер «Глоуб». Отмечу только единственный факт — во время убийства Брекстон был с Элли Клейпул.

Рэндан посмотрел на меня с немалым интересом.

— Вы уверены в этом?

— Абсолютно. Так что он тоже отпадает.

— Если не… — Лиз замолчала.

— Если не? — раздраженно произнес Рэндан.

— Если, конечно, они не сделали это вместе… Этим, кстати, можно объяснить ее состояние впоследствии.

Эти слова как холодный душ окатили нас.

— Мисс Клейпул — моя тетя… — сухо начал Рэндан.

— Вообще-то, — прервала его Лиз, — я ничего плохого не имела в виду. Просто размышляла вслух. Мне ведь ничего абсолютно не известно, только то, что я вычитала в газетах или то, что мне рассказали. Клянусь, мне даже в голову не приходило, что она или кто-то иной…

И Лиз гладко довела свою мысль до благопристойного конца.

Мы еще немного посидели, выпили, однако, расставаясь с Лиз, почувствовали, что произошло что-то ужасное, что неожиданно приоткрылась страшная перспектива.

Бредя по песку, мы чуть ли не половину расстояния до дома прошли молча. Первым заговорил Рэндан.

— Я не могу в это поверить, — произнес он.

— О вашей тете и Брекстоне? Ну, не удивляйтесь. Это одна из наиболее изощренных версий Лиз.

— Но, черт побери, она может прийтись по вкусу этому дураку Гривзу. Я бы не хотел, чтобы это произошло.

— Уверен, что этого не случится.

— Не случится? А что должно произойти, когда он услышит, что они были вместе? Остаются только три возможности: я, мисс Ланг и миссис Вииринг. Меня здесь не было, а у двух дам, я думаю, не было мотива. Брекстон пытался блефовать с вами.

— Наверняка нам что-то не известно об этом убийстве, — стал успокаивать я его. — Может быть, он был убит раньше предполагаемого времени? Может, Брекстон выскочил из дома, расправился с Клейпулом и незаметно вернулся обратно, делая вид, что был в ванной.

— Слишком уж запутанно.

Его лицо просветлело, когда он задумался над этими сложностями.

— В любом случае, — заметил он, — теперь придется следить за Элли. Я хочу попросить их выделить еще одного полицейского.

— Для чего?

— Если Брекстон блефовал, он не захочет, чтобы она пришла в себя, разве не так?

Его логика была убийственна и не вызывала сомнений. Мы нашли Гривза у качелей. Инспектор был в сером помятом костюме.

— Как моя тетя? — спросил Рэндан.

— Где вы, черт побери, были? — Гривз с раздражением посмотрел на нас. — Я хотел поговорить с вами.

— Я был в клубе. Она все еще…

— В том же состоянии.

— О чем вы хотели поговорить со мной?

— Мы перейдем к этому после обеда.

Затем Рэндан потребовал, чтобы поставили полицейского у комнаты Элли. Ему отказали на том основании, что двоих полицейских и круглосуточной сиделки вполне достаточно. Когда же Гривз поинтересовался, зачем все это нужно, Рэндан смутился, а затем, сделав мне знак, чтобы я молчал, отправился к себе в комнату переодеваться.

Я уже было тоже собирался войти в дом, как неожиданно мне пришла в голову одна мысль.

— Интересно, — спросил я, повернувшись к Гривзу, — почему вы больше меня не расспрашивали по поводу найденной вами записки? Той самой, которую, по вашему мнению, я состряпал ради собственного удовольствия?

— Вы же сказали, что вы тут ни при чем, вот и все, — прозвучал категорический ответ.

— Значит, вы знаете, кто сделал это, так?

— Возможно.

— Убийца?

Гривз покачал головой.

— Клейпул, — ответил он.

— Как?! — воскликнул я, пораженный не столько именем, сколько откровенностью инспектора. — Вы нашли какие-нибудь отпечатки пальцев или иные следы?

— Для этого вполне достаточно здравого смысла, — с уверенностью заявил Гривз. — Клейпул был абсолютно убежден, что Брекстон — убийца. Он не мог заявить об этом открыто из-за взаимоотношений в семье. Возник бы скандал, шумиха, а это так или иначе отразилось бы и на нем. Вот почему он оставил эту записку, чтобы дать нам нужную нить. К несчастью, об этом узнал и Брекстон, который умудрился разделаться с Клейпулом до того, как тот изложил бы нам историю взаимоотношений их троих, а, может быть, даже и четверых. Историю, которая раскручивается сейчас прямо перед нами.

Я даже затаил дыхание.

— Вы понимаете, — наконец произнес я, — что обвиняете Брекстона в убийстве?

— Понимаю, — с необычайной легкостью бросил Гривз.

«Интересно, — подумал я, — какие новые факты появились у полиции?»

Гадать мне долго не пришлось. Гривз решил проинформировать меня.

— Похоже, Клейпула сперва ударили, и он потерял сознание. Затем его перетащили к качелям и перерезали горло.

— Почему вы считаете, что его перетаскивали? Разве на песке остались следы?

— Песок у него в одежде. А следы, даже если они и были, были смыты волнами прибоя.

Я не мог понять направление его мысли.

— Ну и почему вы думаете, что это указывает на Брекстона?

Гривз снисходительно улыбнулся.

— Я вот что подумал. Если Клейпула сперва ударили так, что он потерял сознание, это означает, что женщина могла это сделать, ведь так? Разве не так поступила бы она? А поскольку женщина не в состоянии нести мужчину, она была бы вынуждена тащить его к качелям, где спокойно бы перерезала ему горло…

— Ножом, принадлежащим Брекстону и покрытым его отпечатками пальцев?

Гривз лукаво посмотрел на меня. Свое дело он сделал.

Глава шестая

1

Теперь я прекрасно понимаю, что Гривз блефовал. Он был уверен, что Брекстон — убийца, и у него было немало косвенных улик для передачи всего дела в районную прокуратуру, но он не забывал, что немало полицейских погубили свою карьеру именно из-за этого. Сырые факты давали возможность опытному адвокату не только сбить с толку, но и поставить в тупик обвинение. Сейчас-то понятно, почему он блефовал со мной — он хотел всем внушить мысль о виновности Брекстона. Если бы он этого добился, сложилась бы соответствующая психологическая атмосфера. Кстати, я заметил, что Гривз действительно был увлекающимся психологом-любителем, к сожалению, некомпетентным.

Я поднялся к себе в комнату и, лежа в ванной, пытался восстановить события дня. Их было немало и, как ни странно, они не укладывались в картину, которая постепенно складывалась у меня в голове.

Я перебрал все алиби. Бросить снотворное в кофе Милдред мог любой из гостей, за исключением Рэндана, который в этот день находился в Бостоне. И Клейпул, и Брекстон хорошо знали, где лежат таблетки снотворного. Мисс Ланг вряд ли об этом было известно. Миссис Вииринг тоже знала. Кроме того, она, похоже, из тех хозяек, которые просто обожают совать нос в вещи своих гостей.

Что же касается второго убийства, то алиби у всех были довольно шаткими, за исключением Элли и Брекстона. Если они действительно были вместе во время убийства, то это либо дает каждому из них алиби, либо, наоборот, выставляет их в качестве напарников, совершивших преступление, причем по непонятным причинам… по крайней мере, в ее случае. Ни у миссис Вииринг, ни у мисс Ланг не было алиби. Зато у Рэндана оно было: в момент убийства он находился в клубе.

Кто же тогда логически, если отбросить мотивы и признать справедливость алиби, имел наилучшую возможность для совершения обоих убийств?

Ответ, каким бы ужасным он ни казался, мог быть только один — миссис Вииринг.

Я уронил мыло. Голова моя лихорадочно работала, свыкаясь с новой мыслью.

Из всех подозреваемых только у нее ни на одно убийство не было алиби. Так же сомнительными были ее утверждения, что она не знала, где находятся флаконы со снотворным. Если Брекстон и Элли не преступники, значит, только один человек мог совершить оба убийства. Это могла сделать только миссис Вииринг, у которой, насколько мне было известно, мотива для их совершения не было.

Размышляя о мотивах, я пришел в уныние. Ответить «как» совершается преступление легче, чем объяснить «почему». Все эти люди были мне не знакомы, и я представления не имел, какие существовали между ними трения, какие обиды скрывали они от окружающего мира. Одно хорошо — и Гривз, и я были в одинаковом положении. Ему было известно не больше меня. Правда, Гривз предпочитал идти по прямой, никуда не сворачивая: Брекстон ссорился со своей женой, следовательно, он ее и убил. Клейпул из любви к покойной угрожал разоблачить его. Брекстон убивает Клейпула. При этом, чтобы шокировать полицию, оставляет рядом с телом свой собственный нож.

И вот на этом месте я окончательно исключил Брекстона. Не совершал он это преступление. Тем не менее, у меня было предчувствие, что ему известно, кто это сделал. Кроме того, необходимо выяснить мотивы. Здесь наибольшее подозрение вызывала у меня миссис Вииринг, показания которой были наиболее надежными, так что, в лучшем случае, в них не было смысла.

Когда я натягивал на себя брюки, дверь из соседней комнаты распахнулась, и передо мной предстала Мэри Уэстерн Ланг. Глаза ее горели страстью, грудь тяжело вздымалась. С большим опозданием я заметил, что комод, которым я заставил дверь, соединяющую наши комнаты, был передвинут вновь на прежнее место, по всей видимости, каким-то усердным слугой.

С большим чувством собственного достоинства я застегнул на молнию свою ширинку.

— Вы меня искали, мисс Ланг?

Она попыталась изобразить смущение и удивление, хотя полные желания глаза выдавали ее.

— Честно говоря, я даже не знаю, что делаю!

Она решительно устремилась вперед. Я надел пиджак и, как бы играючи, поставил стул между нами.

— Присаживайтесь, мисс Ланг.

— Друзья зовут меня Мэри Уэстерн, — заявила она, с разочарованием опускаясь на стул. — Я была так поглощена «Разговором о книгах», что, закончив, чисто машинально вошла к вам, уверенная, что это дверь, ведущая в коридор.

И она отвратительно захихикала, пытаясь взрывом смеха загладить свою сумасбродную храбрость. Это было просто ужасно. Я что-то пробормотал о трудностях писательского труда.

— Я была уверена, что вы меня поймете. Кстати, я с большим интересом прочитала в «Глоуб» ваши статьи о наших несчастьях. Я даже понятия не имела, что в прошлом вы были журналистом.

— Благодарю, — произнес я, завязывая галстук.

— Но думаю, вам следовало сперва проконсультироваться, прежде чем делать публикации. Здесь не все так просто, мистер Сарджент. Все взаимосвязано.

— Я уверен в этом.

— Да, все взаимосвязано, — повторила она, явно получая удовольствие от этой фразы.

И тут она перешла к главному.

— Должна сказать вам, что в целом я не согласна с вашим диагнозом дела.

— Диагнозом?

Она кивнула.

— Из вашей статьи в «Глоуб» — точнее, между ее строк, — следует: вы считаете, что Брекстон не мог убить ни своей жены, ни Флетчера…

— А вы считаете, он мог?

— Я этого не сказала, — быстро, на удивление быстро отреагировала она. — Но в свете известных нам фактов, я не понимаю, на чем основывается ваша уверенность.

— Вряд ли это можно назвать уверенностью… хотя между строк, как вы справедливо заметили, эта мысль проскальзывает.

— Вот именно. Поэтому-то я решила поговорить с вами, потому что вы, совершенно не желая, этого, можете принести нам немало хлопот.

— Я не…

— Я хочу сказать, мистер Сарджент, что, если Брекстон не имеет отношения к этим убийствам, значит, преступником является кто-то из нас. Это же предельно ясно.

— Да, логически это так. Я даже не до такого додумался.

Но мисс Ланг не понимала иронии.

— Но если это один из нас, мы можем быть втянуты в неприятное расследование, которое серьезно скажется на всех нас, как в личном плане, так и в отношении профессиональности. Вы следите за мною?

Я сказал, что да, отметив при этом, что не понимаю, почему знаменитый автор «Разговора о книгах» так опасается расследования.

— Не больше и не меньше других, — туманно бросила мисс Ланг. Она явно была встревожена.

— Боюсь, мы все имеем к этому то или иное касательство, — пытался вразумить ее я, — и не понимаю, какое отношение к этому имеют мои репортажи. Если Брекстон не признает себя виновным или произойдет еще что-то ужасное, все мы вынуждены будем пройти через суровые испытания.

— Зачем все усугублять? Я, например, уверена, что он убил Милдред.

— Ну здесь вы не оригинальны.

— Сейчас я хочу только одного — чтобы это дело быстрее закончилось, и Брекстон получил по заслугам. Он давно испытывал искушение… Я это знаю. Милдред уже почти год была не в себе и с каждым днем становилась все более невыносимой. Накануне своей смерти она была просто в истерике, бросалась на милую Розу с ножом, с тем самым ножом, которым Брекстон порешил Флетчера! О, это было ужасно! Как она кидалась на Розу! Та стала кричать и разбудила всех нас. Помните? А затем, конечно, вмешался Брекстон и положил конец…

Должен признаться, я слушал, раскрыв рот от удивления. Я не хотел нарушать поток ее довольно бессвязных слов, опасаясь, как бы она не замкнулась. Я понимал всю значимость того, что она говорила.

Когда она замолчала, чтобы перевести дух, я предельно спокойно сказал:

— Вот именно. После того как мы разошлись по своим комнатам, Милдред и миссис Вииринг продолжали оставаться в гостиной, ведь так?

— Ну да… вот тогда и началась ссора. Роза рассказала мне об этом позднее. Брекстон отправился спать, а Роза, как я понимаю, стала отчитывать Милдред за ее поведение. Милдред потеряла голову и кинулась на нее с ножом. Бедняжка! От страха Роза тоже потеряла разум. Она закричала, в комнату ворвался Брекстон и ударил свою жену. Только так можно было привести ее в чувство. Затем он отвел ее в спальню, а Роза поднялась наверх, чтобы попросить нас не волноваться… Вы же помните это.

— Интересно, как у Милдред оказался нож, причем не простой, а мастихин?[11]

Мисс Ланг пожала плечами.

— Кто его знает. Роза совершенно уверена, что Милдред хотела убить ее. И так она годами относилась ко многим, и всем приходилось к ней приноравливаться. Я думаю, вы знаете, что из себя представляет Роза импульсивная, даже несколько порочная личность, на разумность которой нельзя полагаться на все сто процентов, ведь так? Но похоже, на сей раз Роза говорила правду и Милдред действительно напала на нее…

— Но почему?

— Это не наше дело, — холодно заметила мисс Ланг. — Но должна сказать, что до нервного срыва жены Брекстона они были большими подругами. Роза оставалась привязанной к ней даже впоследствии, когда от Милдред отвернулось большинство людей. Она даже пригласила их сюда на уик-энд, чтобы Милдред могла расслабиться и взять себя в руки. А она вместо этого набрасывается на Розу. Разве это справедливо? Я считаю, что это не наше дело. Стоит ли давать материал газетчикам-сплетникам, тем более, что я абсолютно уверена, что все это дело предельно просто. Я лишь надеюсь, что полиция будет действовать оперативно, прежде…

— Прежде чем произойдет очередной несчастный случай или убийство, да?

Мисс Ланг оглянулась со страхом.

— Нет, я не это имела в виду… — но продолжать она не стала. — Надеюсь, мы не опаздываем к обеду.

Она бросила взгляд на золотые часы в форме сердечка, висевшие у нее на цепочке. Затем, обсуждая очередные главы ее «Разговора о книгах» мы спустились вниз и присоединились к остальным гостям.

Гривз сидел на диванчике, напоминая собою неудачно выполненное чучело. Поскольку сегодня вечером он выступал в качестве одного из приглашенных, а не полицейского, хотя и следил, образно выражаясь, буквально за каждой вилкой, он переоделся в голубой, пропахший нафталином, весь в белых нитках, костюм.

Все остальные вели себя так, будто он — старый друг. Об убийствах не упоминалось. Даже на самые общие темы разговор шел с трудом.

Брекстон был в превосходном настроении. Это было поразительно, если учитывать, что петля на его шее почти затянулась. Интересно, подумал я, не приготовил ли он нам очередного сюрприза?

И сразу же последовали новости.

— Бедняжка Элли, — заявила миссис Вииринг, беря с подноса бокал с мартини, — все еще не пришла в себя. Я очень обеспокоена ее состоянием.

— Она вообще не приходила в себя?

— Нет, почему же. Но как только она приходит в себя, она начинает бредить, неистовствовать. Это просто ужасно. Как только ей дают лекарство, она полностью отключается. Мы бессильны. Ничего не можем поделать. Остается только молиться.

— Вы видели ее?

— Нет, к ней никого не пускают, кроме врача и сиделки. Я потребовала проведения консилиума врачей. Возможно, они это сделают. По крайней мере, мистер Рэндан как ближайший родственник дал на это согласие.

— На консилиум?

— Да, чтобы выяснить, что с ней такое.

— Вы хотите сказать…

— Что она, видимо, сошла с ума.

И на этой радостной ноте мы перешли к обеду.

Я помню, как в тот вечер присматривался к сидевшим за столом. Убийца был среди нас, спокойно сидел и поглощал тушеные помидоры и омара под соусом «ньюберг». Но кто же он? Спокойнее всех был Брекстон. Без сомнения, он полагался, главным образом, на свое безукоризненное алиби: если он действительно говорил правду, а мы об этом вскоре узнаем от Элли Клейпул, то ему не о чем беспокоиться… если, конечно, дело не было еще более изощренным, чем мы все его представляли, и они вдвоем, как в «Макбете», не порешили ее любимого брата по причинам чересчур преступным для семейного дела.

Как только принесли десерт, миссис Вииринг приподнялась со странной улыбкой на губах и вдруг свалилась головой прямо на стол.

Все онемели. Ее бокал с глухим стуком упал на толстый ковер.

Мисс Ланг пронзительно закричала. Это был крик перепуганной пташки.

Все замерли на своих местах. Только Гривз вскочил и крикнул: «Никому не двигаться!»

2

Никто не ожидал ничего подобного. Вбежал дворецкий с дигиталисом, и миссис Вииринг наконец пришла в себя. Со слабой улыбкой она произнесла:

— Все в порядке… Что-то с сердцем… в постель.

Ее отвели наверх. Опытная сиделка раздела ее и уложила в постель. Гривз вызвал доктора.

Наше все более тающее общество молчаливо попивало бренди и ожидало пояснений Гривза, который совместно с человеком в штатском исследовал бокал, из которого пила миссис Вииринг, ее пищу, стул, на котором она сидела, а также допросил слуг.

Происшедшее больше всего взволновало мисс Ланг. Я даже испугался, как бы ее саму не хватил удар.

— Бедная Роза! Я знала, что так… предупреждала ее… не хотела слушать… напряжение, ужасное напряжение… это не могло долго продолжаться… все возможно, всегда, с самого начала… алкоголь…

Гривз вернулся к нам примерно через час. Похоже, он был действительно встревожен.

— С миссис Вииринг все в порядке. С радостью сообщаю вам об этом. Оказывается, она страдает хронической болезнью сердца. У нее был приступ и…

— Ей дали наркотик! — воскликнула мисс Ланг, широко раскрыв свои поросячьи глазки. — Я в этом уверена! Ей точно дали наркотик, как бедняжке Милдред. А может быть, и хуже — отравили!

Именно об этом мы все и думали.

Гривз решительно подошел к бару, где стояли бутылки виски, и, не обращая внимания на правила приличия, налил себе солидный бокал.

Затем он присоединился к нашему тесному кругу.

— Ее не отравили и наркотика ей не давали. Сейчас она чувствует себя вполне нормально. С нею доктор. Ей придется день-два полежать в постели. Вот и все.

Все молчали. Сказать было нечего. Мисс Ланг явно не верила ему. Остальные не знали, о чем и думать.

— До утра ее беспокоить нельзя, — заявил Гривз, как только мисс Ланг решительно поднялась с места.

— Роза — моя ближайшая подруга, и, если наступил час ее тревог, я должна быть с нею, чего бы мне это ни стоило.

Создательница «Разговоров маленькой Бидди» выглядела настоящей героиней.

— К сожалению, я не могу позволить вам этого, — категорически отрезал Гривз.

Мисс Ланг с трудом опустилась на свое место. Ее лицо от злости покрылось пятнами.

Гривз задумчиво посмотрел на всех нас.

— Ночь будет тяжелой, — сказал он. — Мы ожидаем, что с минуты на минуту мисс Клейпул придет в себя и расскажет нам о том, что она делала во время убийства ее брата. Пока у нас нет ее показаний, мы ничего не можем предпринимать. Остается только ждать.

Странная тишина повисла в комнате после его прямых и откровенных слов. Каждый прекрасно понимал, что он имеет в виду.

Никто не произнес ни слова, даже не осмеливаясь смотреть на Брекстона, который делал какие-то карандашные наброски в своем альбоме. Я был почти уверен, что он как-то отреагирует на слова Гривза, но он их просто проигнорировал.

— Тем временем, — продолжал инспектор, пытаясь выглядеть искренним, — вы можете делать все, что угодно. Конечно, нам бы хотелось, чтобы вы все оставались здесь, но заставить вас, безусловно, мы не имеем права. Если кто-то из вас хочет выйти, пожалуйста, скажите об этом мне или моему помощнику. Понимаю, что для вас все это непривычно, но мы находимся в необычной ситуации, подобных прецедентов здесь еще не было. Однако я надеюсь, что к пятнице мы сможем созвать специальный суд.

— Что это такое? — спросил Брекстон, не отрывая глаз от альбома, который держал на коленях.

— Это суд из представителей местного магистрата и присяжных, перед которым районный прокурор предъявляет определенному лицу или лицам обвинение в совершении преступления первой степени.

Казалось, юридический жаргон придал ему силы. У всех, видимо, мурашки побежали по коже.

Произведя нужный ему эффект, он заявил, что в случае необходимости его можно отыскать здесь же, внизу, в бывшей комнате Брекстона, и откланялся.

Я подошел к Брекстону и сел рядом с ним. С одной стороны, мне было его очень жаль, а с другой, хотелось узнать, почему он так в себе уверен.

Брекстон отложил в сторону свой альбом.

— Милый уик-энд, не правда ли?

Он абсолютно точно высказал мои собственные мысли.

— Осталось только четверо, — сказал я, кивнув. — На войне бы сказали: «роковая четверка».

— Да, это так. Но, к счастью, в живых осталось шестеро, а не четверо, так что это не так уж плохо.

— Все зависит от того, как относиться к несчастным случаям. Раньше у миссис Вииринг были подобные сердечные приступы?

— Да. Насколько мне известно, это третий. Во время приступа она вся синеет, но стоит ей только принять лекарство, как через несколько минут с ней сразу же все в порядке.

— Минут? Но сейчас, похоже, ее действительно сильно прихватило. Доктор говорит, что она должна полежать в постели день или два.

Брекстон улыбнулся.

— Это Гривз сказал, что доктор велел ей полежать в постели.

Постепенно до меня дошло.

— Так вы считаете, что с ней сейчас все в порядке?

— Не буду удивлен.

— Так зачем весь этот спектакль? Почему Гривз не разрешает никому навестить ее? Почему он сказал, что ей необходимо несколько дней полежать в постели?

— Какая-то тайна, да?

— Но я не вижу в этом смысла.

Брекстон вздохнул.

— Может быть, смысл есть. По какой-то неизвестной нам причине она прикидывается больной… ну что ж, пусть делает, как ей нравится.

— А может, все-таки у нее был более серьезный приступ, чем обычно, а?

— У Розы все может быть.

Если он намеренно пытался вызвать мой интерес, ему это, безусловно, удалось.

— Скажите, мистер Брекстон, — спросил я с обезоруживающей улыбкой, — кто убил вашу жену?

— Никто.

— Вы уверены в этом?

— Абсолютно.

— Тогда по той же самой причине Клейпул ударил себя по голове, оттащил свое тело под скамейку и отрезал себе голову вашим мастихином?

— Да, — усмехнулся Брекстон, — загадочные вещи происходят, вы не находите?

— Что вы имеете в виду?

— Ну хотя бы удар по голове, который на днях был нанесен вам в кухне.

— Кстати, что вы думаете по этому поводу? Ведь не мог же я нанести его себе сам.

Брекстон только улыбнулся.

— Значит, вы считаете, ваша жена покончила с собой?

— Да, случайно.

— А Клейпул…

— Был убит.

— И вы знаете, кто это сделал?

— Нет, не знаю.

— Но вы догадываетесь, кто это?

— Кое-какие идеи у меня есть, — пожал плечами Брекстон.

— Но вы еще не пришли к определенному выводу?

— Да, не пришел.

У меня было такое ощущение, что мы играем в вопросы и ответы. С другого конца комнаты донесся возглас мисс Ланг, явно одобряющий какое-то замечание нашего молодого историка.

Я перешел в лобовую атаку.

— Вы понимаете, к какому выводу придет полиция, если Элли Клейпул подтвердит, что она действительно была, как вы утверждаете, с вами, когда был убит ее брат?

— Ну и к какому? — бесстрастно бросил он.

— Что, видимо, вы вдвоем его и убили.

Он холодно посмотрел на меня.

— Почему они должны прийти именно к такому выводу? Она была предана ему, очень его любила. Только подумайте, как такие слова повлияют на нее. Бедняжка совсем потеряла рассудок, когда ей сообщили о его смерти.

— Ну, могут утверждать, что срыв у нее произошел именно из-за того, что она убила своего собственного брата.

— Могут, но почему?

— Да потому, что они до сих пор уверены, что вы убили свою жену. Считают, что Клейпулу было что-то известно, и поэтому вы разделались с ним. Если Элли подтвердит, что была с вами, то они обязательно решат, что она тоже замешана в убийстве.

— Логично, но маловероятно. Даже если представить, что все остальное действительно так, хотя на самом деле этого не было, с какой стати стала бы она оказывать мне помощь в убийстве своего собственного брата?

— Да потому что она любит вас, — выстрелил я наугад. Брекстон смутился и потупил глаза.

— Вы заходите слишком далеко, мистер Сарджент.

— Я в этом деле тоже немало повязан, — сказал я, пораженный своей удачей — случайно я затронул тему, о которой, похоже, никому не было известно. — Я просто хочу знать, каково наше положение, вот и все.

— Это вас не касается, — вдруг вспыхнув, резко выпалил он. Глаза его горели яростным огнем. — Элли не имеет к этому никакого отношения. Если кто-то попытается втянуть ее, ему это просто так не пройдет. Даже полицейскому, который также отвечает перед судом, как любой из нас.

— За диффамацию?

— Да. Это, кстати, касается и газетчиков, мистер Сарджент.

— Я совершенно не собираюсь писать на эту тему, но мне придется сделать это, если Гривз начнет действовать в соответствии с такими версиями. Он встревожен. Ему немало достается от прессы. Он попытается в ближайшие несколько дней найти козла отпущения, чтобы предъявить ему обвинение.

— У него такой человек есть.

— Вы имеете в виду себя?

— Да. Я ничего не имею против, правда, осуждения моего он не дождется. Это я вам обещаю, — заявил Брекстон жестко.

Чувствуя, что мне его никак не разговорить, я решил попробовать с другой стороны.

— Если не вы с Элли убили Клейпула, остается только три подозреваемых… мисс Ланг, миссис Вииринг и Рэндан, но зачем кому-то из них необходимо было убивать Клейпула?

Брекстон бросил на меня насмешливый взгляд.

— Я совершенно не собираюсь проигрывать, и вряд ли это произойдет. Я почти в таких же потемках, как вы и полиция, хотя одну идею я вам подкину, — добавил он, понижая голос, — «преступление страсти».

— Что вы имеете в виду?

Быстрым жестом мощной руки он указал на мисс Ланг.

— Она была влюблена и, как говорят, с презрением отвергнута.

— В кого влюблена?

— Во Флетчера Клейпула, и в течение многих лет.

— А я-то думал, что она влюблена во всех мужчин.

— Это тоже есть. Много лет тому назад, когда я с ней познакомился, кстати, и Флетчер тоже, она была очень симпатичной девушкой. Сейчас в это трудно поверить. Я знаю, но это так. Вся ее полнота появилась позднее, когда Флетчер отверг ее. Однажды я сделал ее портрет — она тогда была еще худенькой, а я еще писал портреты. Она была очаровательной блондинкой. Я написал ее обнаженной.

Я с трудом мог поверить.

— Если она была так прекрасна и влюблена в него, почему же он в нее не влюбился?

— Ну, почему, почему… просто не влюбился, и все. — Эта пауза имела существенное значение. Кажется, я понял, о чем он не хотел говорить. — Но она с того времени была в него влюблена. Мне кажется, они здесь поругались чуть ли не в первый же день.

— Из-за чего?

— Ну из-за чего-то.

— Как-то трудно представить, что женщина могла пойти на убийство через пятнадцать лет после того, как ее отвергли.

— Ваши представления — это ваши проблемы, — сказал Брекстон, поднимаясь. — Я пошел спать, — и, кивнув головой остальным двум гостям, сидевшим на диванчике, вышел из гостиной.

Это был намек для всех нас. Рэндан спросил меня, не хочу ли я прогуляться с ним в клуб. Я отказался, сославшись на усталость. Мисс Ланг, видимо, ожидала, что ее тоже пригласят в клуб, но когда приглашения не последовало, она заявила, что возвращается к своим творческим обязанностям.

Я поднялся наверх вместе с нею. На втором этаже сидел человек в штатском, рассеянно уставившийся в пустоту. Мисс Ланг весело пожелала нам доброй ночи и, бросив долгий томительный взгляд на слугу закона, медленно исчезла за дверью своей комнаты, явно разочарованная, что в его обязанности не входило любовное времяпрепровождение с Мэри Уэстерн Ланг.

Я прошел к себе в комнату и быстро передвинул комод, заблокировав дверь в соседнюю комнату. Затем я позвонил Лиз и узнал, что ее нет дома.

Подойдя к окну и уставившись в темноту, я задумался о Лиз, заколебался, может быть, стоит поехать с Рэнданом в клуб (он как раз в это время прогревал мотор) и решил не делать этого. Мне вдруг пришла в голову мысль, что в ближайшие несколько часов обязательно что-нибудь произойдет. Упускать такую возможность не стоило.

Не раздеваясь, я лег на кровать и выключил свет. Я подумал о том, что Брекстон рассказал мне, и о том, о чем он умолчал. Н-да, ловко он состряпал мотив для мисс Ланг. Однако и оплошность он допустил, выболтав факты, которые могут сыграть большую роль для обвинения, — что Элли Клейпул и он были влюблены друг в друга, что оба они по ряду причин, пока еще не установленных, — могли убить ее брата.

3

Проснулся я неожиданно.

Первое, что я сделал, бросил взгляд на часы. Светящийся циферблат показывал ровно двенадцать.

Я включил бра и сел, чувствуя себя более уставшим, чем когда ложился спать.

Я был почти уверен, что Лиз позвонит мне, но поскольку звонка не было, я несколько встревожился. Все-таки я слишком много думаю о ней.

Тут я почувствовал жажду, как умирающий путник в пустыне Гоби, и захотел выпить глоток бренди, чтобы снова заснуть.

Я открыл дверь и вышел в тускло освещенный коридор, в дальнем конце которого сидел человек в штатском. С сонным видом он уставился в пустоту. Увидев меня, он яростно затряс головой, как бы показывая, что не спит.

— Хочу чего-нибудь выпить, — весело бросил я. Полицейский что-то невнятно проворчал, когда я проходил мимо него. Я спустился вниз. В гостиной еще горел свет. Помню, это удивило меня.

Я налил себе немного бренди, и тут же в дверях появилась мисс Ланг бледная, взволнованная, в какой-то немыслимой розовой накидке.

— Где сиделка? Вы видели ее?

— Какая сиделка? — Я в недоумении уставился на нее.

— Сиделка, которая…

— Кто ищет меня? — раздался из холла звонкий женский голос.

Мисс Ланг повернулась, как только появилась внушительная, вся в белом сиделка с накрытым подносом в руках.

— Я. Несколько минут тому назад я зашла в комнату Розы, чтобы посмотреть, как она себя чувствует. Знаю, что это запрещено, но это меня не волнует. Как бы то ни было, в постели ее не оказалось. Я постучала в дверь Элли, но ответа не последовало. Я испугалась и…

— Я — ночная сиделка, — заявила фигура в белом. — Мы сменяемся в полночь. Я была в кухне. Мне необходимо было кое-что приготовить. Что же касается мисс Клейпул, то она сейчас находится под действием морфия и не могла вас услышать…

— Но Роза! Где, черт побери, она может быть?

— Это скоро выяснится, — рассудительно заметила сиделка.

Мы поднялись наверх, представляя собой довольно странную процессию — чопорный ангел милосердия, полная, со вздымающейся грудью, автор «Разговора о книгах» и я с бокалом бренди в руке.

При виде нас дежуривший полицейский вздрогнул.

— Я говорил ей, что нельзя входить, но…

Мисс Ланг быстро прервала его.

— Это дом миссис Вииринг, молодой человек, а не городская тюрьма!

Сперва мы вошли в комнату миссис Вииринг. Наша хозяйка, вся в черных кружевах, сидела в кровати и читала детективный роман. Она была на вид совершенно трезвой, что для нее нехарактерно, и недовольной.

— Какого черта вы здесь делаете… — начала было она, но мисс Ланг не дала ей закончить.

— О, Роза, слава богу! Я опасалась, что с тобой что-то произошло. Я заходила сюда несколько минут назад и тебя не видела. Затем я постучала в дверь к Элли, — она показала на соседнюю дверь, — но никто не ответил, и я ужасно перепугалась.

— Я была в ванной, — недовольным тоном произнесла миссис Вииринг. — Со мной все в порядке, Мэри. А теперь иди спать, и мы завтра утром обо всем поговорим. Я еще не совсем хорошо себя чувствую.

— Конечно, конечно, Роза, но прежде чем я пойду, ты должна…

Пока обе женщины разговаривали, сиделка отперла дверь в соседнюю спальню и вошла в нее. Она оставила дверь приоткрытой, и я смог заглянуть в комнату. Мне хотелось знать, как чувствует себя Элли.

Казалось, все в порядке.

Но сиделка уже звонила по телефону.

— Доктор, быстро приезжайте. Инъекция, что именно, мне не известно. Думаю, ей понадобится скорая помощь.

Прежде чем вмешался представитель закона и выставил нас, я подбежал к кровати Элли.

Она лежала на спине, дышала тяжело. Лицо у нее посерело, руки судорожно впились в одеяло.

Встревоженная сиделка внимательно осматривала шприц.

— Что произошло?

— Кто-то ей сделал укол.

Сиделке удалось выжать из шприца на кусочек ватки последнюю каплю жидкости.

— Это же… господи, это стрихнин!

4

На этот раз всех допрашивали вместе. Никаких хождений по одиночке в альков больше — не было.

Гривз присоединился к нам ровно через час после того, как скорая отвезла Элли в больницу.

Рядом со мной сидела миссис Вииринг — бледная, с воспаленными глазами. В суматохе как-то все позабыли о ее приступе. Мисс Ланг была близка к истерике, временами теряя контроль над собой и бессмысленно хихикая. Брекстон нервничал. Он судорожно ломал пальцы, натянул себе на голову поблекший халат, как бы пытаясь спрятать лицо. Рэндан, появившийся во время этой сумятицы, был явно поставлен в тупик, когда Гривз рассказывал нам о том, что произошло.

— С ней будет все в порядке, — были первые слова инспектора. Он замолчал, наверняка наблюдая за реакцией. Что он высматривал? Облегчение на всех лицах, за исключением одного, но чьего?

— Кто-то ровно в полночь вошел в комнату мисс Клейпул и попытался сделать ей укол стрихнина. К счастью, проделал это крайне небрежно и в вену почти ничего не попало, что спасло ей жизнь.

Затем он вытащил блокнот.

— А теперь я попрошу каждого из вас рассказать мне, где вы были в полночь. Прежде чем я начну, должен сказать для тех, кто здесь впервые, что на втором этаже расположены семь спальных комнат, каждая со своей ванной. По центру этажа проходит коридор, который с обеих сторон заканчивается окном. С одной стороны этажа расположена лестница и три комнаты. Самая дальняя из них — комната мистера Сарджента. Затем идет спальня мисс Ланг, потом пустая комната, — он сделал паузу, а затем продолжал: — Между смежными спальнями есть двери.

— Я не понимаю, какое это имеет отношение к тому, что произошло? — раздраженно бросила миссис Вииринг.

— Самое прямое. Я это постараюсь показать через несколько минут. — Гривз сделал несколько записей в своем блокноте. — Теперь далее. С противоположной стороны коридора, выходящей в сторону океана, расположено четыре комнаты. Самая дальняя из них — спальня мистера Рэндана. Затем идут комнаты миссис Вииринг, мисс Клейпул и наконец мистера Брекстона. Спальни Брекстона и миссис Вииринг соединяются дверьми с комнатой мисс Клейпул.

— Дверь в моей комнате заперта, — произнес Брекстон.

От неожиданности мы все вздрогнули.

— Все правильно, — спокойно согласился Гривз. — Я ее запер, как раз со стороны спальни мисс Клейпул. Правда, ключа в замке не было.

— Что вы хотите этим сказать? — натянутым голосом спросил Брекстон.

— Все хорошо в свое время. И не прерывайте меня, пожалуйста. А теперь, я надеюсь, вы будете абсолютно откровенны со мной. Это в ваших же интересах.

Повисла гробовая тишина. Гривз повернулся ко мне.

— Где вы были в полночь?

— В постели. Точнее, только что проснулся.

— Вы всегда спите одетым?

— Нет, я просто задремал. Я совсем не собирался спать, но заснул где-то около одиннадцати.

— Понятно. И говорите, проснулись в двенадцать?

— Да, я еще посмотрел на часы, удивился, что заснул, включил свет и решил выпить бренди, чтобы легче было заснуть снова.

— И вы спустились вниз?

— Вы же об этом знаете.

Я был уверен, что, пока я говорил, Гривз не стенографировал. Затем Гривз повернулся к мисс Ланг.

— Так. Будем переходить от комнаты к комнате, — сказал он. — Теперь ваша очередь. Где вы были в полночь?

— Я… я была у Розы… В комнате миссис Вииринг… Я искала ее.

— Вы уверены, что уже была полночь?

— Нет, не совсем, хотя близко к этому, потому что буквально через несколько минут я увидела мистера Сарджента. Я была в ужасе, потому что не могла найти Розу. Затем я постучала в комнату Элли, но ответа не последовало. Я поняла, что что-то не так. Я выскочила и побежала за сиделкой. Дежуривший полицейский видел меня.

— К несчастью, он не заметил, как вы вошли, но видел, как вы вышли. Похоже, когда была смена сиделок, он стоял на площадке лестницы и разговаривал с уходившей сестрой, повернувшись спиной к коридору.

— Ну да, я помню, полицейский с кем-то разговаривал, правда, я не видела, с кем.

— Мисс Ланг, а вы пытались открыть дверь между двумя комнатами?

Наступило напряженное молчание. Мисс Ланг побледнела как полотно. Брекстон сел на самый краешек стула. Глаза миссис Вииринг были закрыты, как будто она старалась вычеркнуть из памяти какую-то ужасную картину.

— Я…

— Мисс Ланг, пытались вы или нет открыть ту дверь?

Дамбу прорвало. Трещина с треском взорвалась. Мисс Ланг разразилась слезами. Сквозь ее причитания мы узнали, что она пыталась открыть дверь, но та была заперта на ключ.

Потребовалось несколько минут, чтобы успокоить мисс Ланг. Когда же она наконец затихла, Гривз неумолимо продолжал допрос.

— Мистер Рэндан, а где вы были в полночь?

С большим нежеланием Рэндан оторвал взгляд от вздымающейся груди Мэри Уэстерн Ланг.

— Когда вы вернулись домой? — добавил инспектор.

— Не знаю. Примерно без четверти двенадцать. Ночная сиделка и я появились примерно в одно и то же время. Мы вместе вошли в дом, вместе поднялись наверх, где она встретилась с сестрой, которую сменяла, а я прошел в свою комнату. Я уже почти разделся, когда началась вся эта суматоха.

— И что вы стали делать?

— Вообще-то я понял, что что-то происходит еще до того, как услышал шум. Я слышал, как открылась и закрылась дверь у Сарджента. Его комната прямо напротив моей, поэтому могу утверждать, что он был на ногах. Затем я слышал какой-то шорох у соседней комнаты. Должно быть, это была мисс Ланг. Я не обратил на это особого внимания, пока не услышал беготни по лестнице.

— Что же вы сделали потом?

— Я вышел в коридор и поинтересовался у полицейского, что происходит. Он сказал, что не знает. Затем появились вы и…

— Хорошо. — Гривз повернулся к миссис Вииринг. — А где были вы?

— Сидела в туалете.

Грубый ответ произвел впечатление электрического разряда. Мисс Ланг истерически захихикала.

— В какое время вы там были?

— В туалет я по часам не хожу, мистер Гривз. Я была там, сколько было нужно, а потом вернулась к себе в постель. Затем я помню, как ко мне в комнату ворвались три маньяка.

Довольно подходящее описание нашего вторжения.

— В течение этого времени вы не слышали ничего необычного?

— Нет.

Гривз явно был не готов к таким кратким отрицательным ответам. Он хотел было задать ей еще вопрос, но передумал. Миссис Вииринг была чертовски взбешена. Интересно, подумал я, почему?

Гривз повернулся к Брекстону и задал те же самые вопросы, что и остальным из нас.

— В двенадцать часов я видел десятый сон.

— В каком часу вы отправились спать?

— Не знаю, где-то около одиннадцати.

— Вы не слышали никаких странных звуков из соседней комнаты, спальни мисс Клейпул?

— Нет, не слышал ничего особенного.

— Ну какие звуки вы слышали?

— Гм… хождение по комнате, вот и все, но это было перед тем, как я заснул.

— А когда вы проснулись?

— Около полуночи. Мне показалось, что я слышал какой-то шум.

— Бегущих людей? Или хлопанье дверей?

— Нет, это напоминало стон. Возможно, это была игра моего воображения, а может быть, просто шум прибоя. Я не знаю, но из-за этого я проснулся. Затем началась вся эта кутерьма, и я встал.

— А шум, который вы слышали, откуда он шел?

— Из комнаты Элли. Кажется, это даже был голос. Сейчас я уверен, что это вполне возможно.

— И когда вы его услышали?

— Я… значит, так. Я сел. Как раз это было буквально за несколько секунд до того, как все поднялись наверх.

Гривз кивнул. Лицо его ничего не выражало.

— Это очень интересно, мистер Брекстон. А сами вы случайно не пытались открыть дверь? Дверь между вашей комнатой и спальней мисс Клейпул?

— Нет, я знал, что она заперта.

Гривз вытащил из кармана носовой платок, развернул его и показал ключ.

— Что это, мистер Брекстон?

— Ключ.

— Вы его раньше видели?

— Откуда я знаю? Все ключи выглядят одинаково.

— Это ключ от двери, ведущей из вашей комнаты в спальню мисс Клейпул.

— Ну и что?

— Двадцать минут назад его обнаружили в наволочке на вашей кровати, мистер Брекстон. Я вынужден арестовать вас по подозрению в попытке совершения убийства первой степени. Можете передать вашему адвокату, что Специальный суд состоится в эту пятницу в Истхэмптоне. Властью, возложенной на меня штатом Нью-Йорк…

Мисс Ланг упала в обморок.

Глава седьмая

1

Брекстона арестовали и в два часа во вторник отправили в тюрьму. Специальный суд был назначен на пятницу. Это давало мне возможность в течение двух оставшихся дней ради собственной славы и торжества слепой дамы с весами разыскать настоящего убийцу. Сорок восемь часов, чтобы доказать, что Брекстон не убийца.

На следующее утро я встал в девять часов. Я еще одевался, когда раздался звонок от редактора «Глоуб».

— Послушай, ты, недоразвитый ищейка, на что ты намекаешь в своих идиотских репортажах? Ты что, действительно полагаешь, что убийца — не Брекстон?

— Вот именно.

Я отвел трубку от уха на расстояние вытянутой руки, пока мой бывший начальник продолжал бесноваться. Когда он успокоился, я ее опять придвинул и успел уловить:

— Ну вот что, я направляю к вам Элмера. Пускай разбирается. Он рвался еще раньше, но я ему отказал, заявив: у нас там Сарджент. Помнишь такого, сказал я, остроумного, с ушами нараспашку. Я сказал, что ты все выяснишь и разберешься в этом чертовом деле; что если полиция обвиняет Брекстона в убийстве своей жены, то тебе виднее. Я сказал, что ты все поставишь на место. И вот тебе на! А ты вместо этого бьешь нас под коленки! Элмеру придется нас спасать.

— Лесть вам не поможет, — ответил я недовольно. — Да и Элмер тоже. А вот что вы скажете, если я не позднее пятницы назову вам настоящего убийцу?

— Да разве ты…

Я сказал ему, что все его гадания просто бессмысленны. Затем я посоветовал, что делать с Элмером, если он еще не отказался посылать его, и первым повесил трубку.

Да, новости были неприятными. Элмер Буш, автор газетной рубрики «Американский Нью-Йорк», известный телекомментатор, был моим извечным соперником и противником. Он был уже признанным журналистом, когда я еще только начинал помощником редактора театрального отдела. Позднее наши пути не раз пересекались, и я даже дважды умудрился, как мы говорим, «обскакать его». Да, это будет настоящий противник, мрачно подумал я.

Я позвонил Лиз. Она заявила, что уже давно на ногах, хотя я был уверен, что она только что продрала глаза.

— Вчера вечером арестован Брекстон.

— Не может быть! — От ее голоса у меня даже зазвенело в ушах. — Значит, ты был неправ. Кстати, я тоже думала, что это он сделал. Конечно, это только женская интуиция, но даже она что-то значит. Стоит взглянуть на медиумов.

— На кого?

— На людей, разговаривающих с душами мертвых. В основном это женщины.

— Ну что ж. Пожалуй, тогда тебе стоит связаться с Милдред Брекстон и…

— Хватит дурачиться! Это совсем не смешно. Может, мне к вам приехать?

— Нет, не стоит. Встретимся днем, если не возражаешь.

— Прекрасно. После ленча я буду в клубе.

— А что ты делала вчера вечером?

— Была на вечеринке у Уилсона. Хотела тебе позвонить, но Дик сказал, что ты рано лег спать.

— Рэндан? А разве он там был?

— О да. Знаешь, а он — душка. Не понимаю, почему он тебе не нравится. Он был на вечере совсем недолго, но мы прекрасно обо всем поговорили. Кстати, он предложил мне совершить ночную прогулку в его автомобиле аж до самого Монтока, но я посчитала, что это уж слишком…

— Рад, что не переходишь границ.

Бросив еще несколько шуток, я повесил трубку.

Да, наверняка все решится в один из ближайших дней, подумал я. Приезжает Элмер Буш. Рэндан ухлестывает за Лиз. Брекстон в тюрьме, а мои версии пока не находят поддержки.

Насвистывая похоронный марш, я спустился к завтраку.

Вид Рэндана, с аппетитом поглощающего еду, не поднял моего настроения. Больше никого в столовой не было.

— Видели газеты? — Рэндан прямо-таки горел от возбуждения. — На всех первых полосах.

Он пододвинул мне целую кипу прессы. Заголовки всех последних выпусков гласили: «Арестован известный художник за убийство своей жены и своего друга». Это типичное перетряхивание грязного белья, кошмар, равный Содому и Гоморре.

Я едва взглянул на заголовки. Из собственного журналистского опыта мне прекрасно было известно, что основным в газетных публикациях являются заголовок и первый абзац, все же остальное — более или менее удачный набор слов.

— Очень интересно, — сказал я, ограничившись лишь сухим тостом и кофе.

Настоящий мазохизм! Но почему-то я испытывал наслаждение от сознания того, что день мне предстоит нелегкий.

— Думаю, никто из нас так и не угадал преступника, — сказал Рэндан, не обращая внимания на мой хмурый вид. — Как правило, преступником является тот, на кого падает подозрение, но готов поклясться, что Брекстон тут ни при чем.

— Но ведь вы всегда утверждали, что убийца — он, разве не так?

Рэндан снисходительно мне улыбнулся.

— Это я делал специально, чтобы увести вас в сторону, пока собираю факты против настоящего убийцы, точнее, против человека, которого считал виновным. Но это мне ничего не дало.

— Так же, как и мне.

— Дело с ключом окончательно все решило, — со вздохом произнес Рэндан, взяв «Дейли Ньюс».

«Знаменитый кубист обвиняется в убийстве своей жены и своего друга», гласила надпись на первой странице.

Я только хмыкнул. У меня были свои собственные идеи о ключе. Не люблю, когда все слишком гладко, зато уважаю интеллект других, даже абстрактных художников. Брекстон не мог спрятать этот ключ в своей наволочке, так же как не мог оставить свой мастихин рядом с телом Клейпула. По разговору с ним я понял, что он не только умен, но и осторожен. Если бы он был убийцей, он бы не совершил таких ошибок.

Все это, однако, я держал при себе, молчаливо воспринимая предположения Рэндана (как, впрочем, и других), что справедливость, наконец, осуществилась и с преступлениями покончено.

Миссис Вииринг и мисс Ланг спустились к завтраку вместе, обе, похоже, сохраняли самообладание и выглядели оживленными.

— А, наши джентльмены, оказывается, ранние пташки! — весело воскликнула писательница, явно оправившаяся после удара, испытанного всего лишь за несколько часов до этого.

— Наверное, нелегко пришлось, Питер?

Миссис Вииринг с улыбкой посмотрела на меня.

Она была бледна, но движения ее были уверенными. Удивительно, но, похоже, она еще не выпила ни глотка. Трезвой она была совершенно иным человеком.

Я пробормотал какую-то бессмыслицу. Да, дела обстояли, хуже не придумаешь.

— И боюсь, нам не удастся довести до конца наш первоначальный план.

Я уже сам поставил на нем крест, но сделал вид, что ее слова меня несколько удивили и даже озадачили.

— Да, возможно, при данных обстоятельствах вы правы, — согласился я, печально кивая головой. — Неразумно делать…

— Я знала, что вы поймете. Мне очень жаль, что вы потеряли почти неделю.

— Ну, не совсем потерял.

Она улыбнулась.

— Вот именно. Сделали несколько публикаций, верно?

— Вызывающих просто трепет, мистер Сарджент, — вмешалась в разговор мисс Ланг. — Я жду не дождусь вашего сообщения об убийце, попавшем в безвыходное положение. Каким оно будет?

— Интригующим, — сказал я. — Очень интригующим.

— О, я сгораю от нетерпения! Хотя одному Господу известно, через какие страсти мы прошли. Роза, мы все прошли через испытания, через огонь, воду и медные трубы.

— И восстали, как феникс из пепла, — сказала миссис Вииринг, швыряясь пословицами не хуже других.

Я извинился, сославшись на работу.

— Конечно, конечно, — любезно произнесла миссис Вииринг. — Кстати, сегодня утром звонил мистер Грейвз или как его там и попросил нас никуда не уезжать, точнее, не покидать Истхэмптона до Специального суда. Надеюсь, это не помешает вашим планам? Конечно, вы можете оставаться здесь, у меня.

Я сказал, что это меня вполне устроит.

Я прошел к себе в комнату и позвонил мисс Флинн.

— Весь Нью-Йорк жужжит, — заявила она тоном человека, который следит за событиями на расстоянии.

— Не удивляюсь, — сказал я, не добавив больше ни слова. Любой мог подслушать меня по телефону и понять мои сомнения. — Я вернусь в пятницу днем. Есть какие-нибудь новости?

Она коротко изложила мне все, что произошло в мое отсутствие. Я дал ей кое-какие указания по работе, а потом попросил кое-что для меня выяснить.

Мисс Флинн, как всегда, отреагировала сдержанно.

— Я все сделаю, хотя, знаете, на наведение этих справок уходят все силы, — канцелярским тоном произнесла она. — Кстати, каждый день вам звонит некий мистер Уил. По какому поводу хочет с вами встретиться, не говорит. Он с вами еще не связывался?

Я ответил, что нет, и повесил трубку. Затем я решил осуществить стратегический маневр.

Из соседней комнаты, спальни мисс Ланг, до меня донеслись тихие звуки пылесоса. На втором этаже не было ни души, за исключением одной-единственной служанки. Осторожно, чтобы не шуметь, я вышел из комнаты, перешел коридор и пробрался в комнату Дика Рэндана.

Она была точной копией моей. Он даже поленился одежду свою развесить. Его чемодан лежал открытым, забитый помятыми вещами. Я быстро их просмотрел. Ну, если не упоминать о дырявых носках, ничего особенного я не нашел. Правда, ничего особенного я и не искал, что, естественно, усложняло мою задачу.

Я обследовал ванную комнату и обнаружил обычные бритвенные приборы. Я также нашел женский платок с инициалами «Р. В.» Он был весь в вате и засунут в стакан, стоявший на второй полке аптечки. Р. В. — скорее всего, Роза Вииринг, но почему тогда ее платок у Рэндана? Странно. На нем нет никаких следов, ни кровавых пятен, ничего интересного. Обыкновенный кружевной платок. Несколько сбитый с толку, я положил его обратно. Может быть, он клептоман? Или фетишист? Или, может быть, миссис Вииринг отдавалась ему здесь ночью, оставив платок как залог своей любви? А может быть, он случайно нашел его и сунул в первый попавшийся сосуд, которым оказался стакан? Я решил, что схожу с ума, приписывая большое значение всякой чепухе.

Я вернулся в его спальню и осмотрел там оба окна, которые были раскрыты. Комната была угловой, и из нее открывался прекрасный вид на две стороны: с севера — на дюны и кусочек пляжа, а из другого окна — на террасу и зонтики у моря. Прямо под этим окном была крыша веранды на первом этаже.

Затем я открыл дверь между комнатой Рэндана и следующей спальней, где размещалась миссис Вииринг. Это была самая большая из комнат, окна которой выходили на море. Она была обставлена изысканной дорогой мебелью, украшена многочисленными безделушками. Везде была разбросана одежда. Да, бегом не успеешь все осмотреть.

И, тем не менее, в ее ванной комнате я нашел кое-что интересное. На металлическом столике лежал небольшой автоклав с несколькими шприцами. Рядом стояли пузырьки с лекарствами. Все они были с этикетками, на которых было написано имя и указан состав. В двух пузырьках был стрихнин, входивший в состав лекарства, который принимали в случае сердечного приступа. Н-да, миссис Вииринг, похоже, была готова ко всему.

Дверь в спальню Элли Клейпул была не заперта. Запах в ее комнате был, как в больнице. Одежда все еще висела в стенном шкафу и лежала в комоде. Если здесь было хоть что-то, дававшее полиции след, то, естественно, ожидать новых находок не приходилось. Я бегло осмотрел комнату и перешел в спальню Брекстона, в которой царил беспорядок. Матрас, одеяло, подушки валялись на полу. Комнату безусловно уже тщательно обыскали. Искать в ней было нечего. Единственное, что я заметил, окно, выходившее на восток в сторону океана, было прямо над металлическими качелями, под которыми я нашел тело Флетчера Клейпула. Поскольку в ту ночь светила полная луна, Брекстон, если он выглядывал из окна, мог видеть убийцу. Из других комнат качелей видно не было!

Это мало что давало, но все-таки… Это, по крайней мере, могло объяснить кажущуюся самоуверенность Брекстона — он явно видел убийцу Клейпула. Но, если это так, почему он молчит? Н-да, загадка. Я даже не подозревал, что разгадка прямо под рукой.

2

До половины двенадцатого я безуспешно ждал появления Гривза, но оказалось, что он находится в администрации Риверхеда, где пытается выплыть из моря всяческих запретов. Районной прокуратурой была пущена в ход машина правосудия, и мужественный Гривз мог почивать на лаврах.

Когда я понял, что ждать его бесполезно, я попросил Рэндана одолжить мне свою машину. Он не имел ничего против; единственно, поинтересовался, есть ли у меня водительские права. Я сказал, что есть, и отправился в путь.

День был ясным и прохладным, скорее, осенним, нежели летним. Вязы на главной магистрали Истхэмптона начали желтеть. Осень была уже не за горами.

Я подъехал к больнице Св. Агаты, куда, насколько я знал, отправили Элли Клейпул. С уверенностью, которой я на самом деле не чувствовал, я вошел в мрачное, викторианского вида здание и заявил в приемном покое, что я Дик Рэндан, племянник мисс Клейпул, и очень хочу видеть свою тетю.

К моему удивлению, после нескольких минут телефонных переговоров, мне заявили, что я могу ее навестить на десять минут, но ни в коем случае не должен ее волновать. Оказалось, что она уже несколько часов в сознании и совершенно спокойна.

Элли лежала в постели. Лицо ее было бледным, как полотно, а глаза лихорадочно горели. Она была в полном сознании и при виде меня вздрогнула.

— Я думала, что Дик… — начала она.

Я быстро прервал ее.

— Он хотел прийти, но послал вместо этого меня. Я могу поговорить с вами наедине?

Говоря это, я бросил взгляд на сестру, стоявшую наготове у подноса с успокоительными лекарствами.

— Запрещено врачами. И полицией тоже, — заявила медсестра твердо. — Не беспокойтесь, я не буду подслушивать.

Элли натянуто улыбнулась.

— Боюсь, придется подчиниться приказам. Почему вы хотели видеть меня, мистер Сарджент?

Я присел рядом с ее кроватью и постарался говорить как можно тише.

— Во-первых, я хотел знать, как вы себя чувствуете?

— Почти полностью оправилась. Похоже, что стрихнин, вместо того чтобы убить меня, оказал прямо противоположное действие. Правда, говорят, что я была на грани потери рассудка.

Все это она произнесла как бы между прочим. Она совершенно контролировала себя.

— Вы ничего не помните? Я имею в виду стрихнин…

Она покачала головой.

— Я пришла в себя только в «скорой».

— Когда был убит ваш брат, вы были с Брекстоном?

Она кивнула.

— Такой же точно вопрос задавал мне сегодня утром этот ужасный маленький человечек из полиции.

— Так он не поверил вам?

— Нет, не поверил, не могу понять, почему.

— Вам известно, что полиция арестовала Брекстона?

Ее зрачки расширились. У нее даже перехватило дыхание, затем она закрыла глаза.

— Мне следовало догадаться, — прошептала она. — Полицейский мне ничего не сказал, но, по крайней мере, это объясняет его разочарование, когда я ответила на вопрос. Мне кажется, что он хотел допросить меня, но врач приказал ему выйти. Пол не мог этого сделать! У него не было оснований для убийства, и потом, он был со мной.

— У нас совсем мало времени, — быстро заговорил я. — Я тоже считаю, что Брекстон не убивал, но полиция полагает иначе, и у них достаточно, по их мнению, улик. Теперь послушайте, вы должны помочь мне. Я считаю, что всю эту историю можно распутать, но только для этого я должен знать гораздо больше о людях, причастных к ней, и об их прошлом. Пожалуйста, расскажите мне все. Если вы это сделаете, я уверен, мне удастся снять обвинение против Брекстона.

— Что вы хотите знать?

— У кого были основания убить вашего брата?

Она оглянулась по сторонам.

— Трудно сказать. И что вообще понимать под словом «основания»? Немало людей, у которых есть поводы для недовольства, но они ведь не убивают…

— Как у мисс Ланг?

— Ну хотя бы у нее. Между прочим, а откуда вы знаете об этом?

— Не имеет значения. Кстати, что в действительности произошло между нею и вашим братом?

— Да ничего особенного, в этом-то и все дело. Она была влюблена в него, а он был равнодушен. Мы все тогда жили в Бостоне, довольно часто виделись. Наверное, вам известно, что в то время она была еще не толстой и достаточно симпатичной. Она была убита горем, когда он связался с Милдред. Примерно в то же самое время она стала толстеть. Я думаю, что это у нее не гормональное, а невротическое. Она никогда, насколько мне известно, не встречалась с другими мужчинами, и продолжала любить Флетчера.

— А не могла ли она дать снотворное Милдред?

— Я… я давно задумывалась над этим. Она ненавидела Милдред. Мне кажется, она стала ненавидеть Милдред еще больше, когда та отказала Флетчеру. Произошла глупейшая из вещей — сначала она ненавидит соперницу, а потом еще больше возненавидела ее, когда та пренебрегла человеком, которого она любит. Да, я полагаю, она могла дать снотворное Милдред. Одно лишь странно — стоило ли для этого ждать пятнадцать лет?

— Вероятно, ей впервые представилась такая возможность.

— Может быть, не знаю. Но даже если это сделала она, зачем тогда убивать Флетчера?

— Месть? За то, что он ею пренебрег.

— Бог его знает. А насчет Милдред я сперва подумала, что это несчастный случай, что она случайно приняла снотворное и, забыв об этом, пошла купаться. Но потом, когда вмешалась полиция, мне пришло в голову, что Мэри Уэстерн Ланг вполне могла дать Милдред эти таблетки. Тем более, что среди гостей как будто бы не было людей, действительно ненавидевших бедную Милдред.

— Вы даже исключаете ее мужа?

— Он привык к ней. Кроме того, у него была масса более благоприятных возможностей. Он не стал бы использовать уик-энд, на котором собрались хорошие знакомые, чтобы убивать свою жену.

— А как вы относились к Милдред?

— Она не была моей подругой. Кроме того, мне не нравились ее отношения с Флетчером. Мы с нею, как правило, ссорились. Она обвиняла меня в том, что я специально удерживаю Флетчера в Кембридже, когда он должен быть, по ее мнению, в Нью-Йорке, где она могла вцепиться в него.

— А вы действительно удерживали его в Кембридже?

— В этом не было особой необходимости, — ответила Элли с печальной улыбкой. — Когда Милдред вышла замуж, Флетчер потерял к ней всяческий интерес.

— И тем не менее… она продолжала заигрывать с ним?

— Вполне подходящее слово. Вообще, она по натуре была собственница.

— А не мог ваш брат желать ее смерти?

Элли в удивлении вскинула на меня глаза.

— Что вы хотите этим сказать?

— Просто я пытаюсь выяснить все возможные мотивы. Вот и все. В связи с этим я и подумал, а не могло ли и у него быть какого-нибудь мотива.

— Вряд ли. Уверена, что нет. Вы же не убиваете своих старых подруг только потому, что они вам надоели?

— Ну ладно, перейдем к вашему племяннику. А у него не было оснований для убийства Милдред?

Элли покачала головой.

— Думаю, он и видел-то ее всего пару раз. Кроме того, он в это время был в Бостоне. Я помню, что вечером, накануне смерти Милдред, разговаривала с ним по междугородному.

— По семейным делам?

— Отчасти. Я его также пригласила сюда, сказав, что приглашение исходит и от Розы.

— Ну, тогда это исключает его, во всяком случае, в вопросе о Милдред. У него были какие-нибудь основания желать смерти вашему брату?

Элли медленно покачала головой.

— Нет, не думаю. Хотя они не очень-то симпатизировали друг другу. Люди совершенно разного типа. Флетчер был его опекуном, как вам наверняка известно. В открытую они никогда не ссорились. Правда, минувшей зимой у них возникли какие-то разногласия относительно денег. Флетчер управляет имуществом Дика, а Дик хотел перевести все на свое собственное имя, но Флетчер был непреклонен, и этим все закончилось. С тех пор они редко виделись.

— Тогда, мне кажется, Рэндан вряд ли стал бы стремиться сюда.

Элли улыбнулась.

— Он отказался, когда я с ним говорила по телефону. Сказал, что идея в целом неплохая, но я поняла, что видеться с Флетчером он не желает, однако, я настояла. Понимаете, я люблю выступать в качестве примиряющей стороны.

— А может быть, действительно любопытство по поводу Милдред привело его сюда?

Элли кивнула.

— Он просто бредит преступлениями.

Мне нужно работать быстрее. Я видел, что сестра, сидевшая в другом углу комнаты, начинает испытывать нетерпение.

— Ну, а миссис Вииринг?

— Мы познакомились с ней примерно в то же самое время, что и с Милдред. У нас были общие друзья. Мы с Розой всегда были близки. И Роза, кажется, больше всех переживала, когда Милдред отказала Флетчеру.

— А у нее не могло быть мотива для какого-нибудь убийства, как вы думаете?

Элли опять покачала головой.

— Ничего подобного. Милдред, конечно, была не подарок. Если бы Роза не хотела ее видеть, она вполне могла это устроить. Так, например, в прошлом году она с Милдред не встречалась, поэтому я была удивлена, когда Роза, приглашая нас, сказала, что у нее будут и Брекстоны. А мне казалось, что она давным-давно с ними не знается. Все это было странно. Мы с Флетчером не были уверены, что поедем. О боже, как было бы хорошо, если б мы не поехали!

Впервые за все время нашего разговора в ее голосе проявились эмоции. Сестра неодобрительно посмотрела в мою сторону. Элли прикусила нижнюю губу.

Но я был непреклонен. Оставалось мало времени.

— Миссис Вииринг хорошо относилась к вашему брату?

— Да, конечно. Нет, нет, здесь мотива нет. Даже не могу представить причины, почему бы Роза могла желать…

— Значит, вы категорически исключаете, что она может быть убийцей?

Элли смущенно покачала головой.

— Не знаю, что и думать. Это все так ужасно.

— Вам пора идти, сэр, — произнесла сиделка. Я задал свой последний вопрос.

— Вы любите Брекстона?

При этих словах Элли вспыхнула.

— Нет, нет.

— А он вас?

— Я… вам лучше спросить его самого, мистер Сарджент.

3

Я нашел Лиз на террасе клуба. Она с удовольствием поглощала пищу в компании нескольких известных личностей международного сообщества, включая Альму, маркизу Эддердельскую. Пьяное, взбалмошное создание. Унаследовав капитал чикагского мясного короля, маркиза купила целую обойму мужей, наиболее эффективным среди которых был последний — маркиз. Она уныло болталась по всему миру, от столицы к столице, от общества к обществу, напоминая собою почтового голубя, вскормленного в неволе. Когда нас знакомили, она бросила на меня рассеянный взгляд. Я ее знал многие годы.

— Очаровашка, — произнесла она со вздохом.

Лицо ее было мертвенно бледным под широкополой шляпой, защищавшей его от солнца. На руках ее были перчатки, доходившие до самых локтей, на запястьях украшенные изумрудами. Она привыкла так часто поднимать лицо кверху, что напоминала собой китайского божка времен сунской династии.[12]

Лиз быстро отвела меня в сторону. Она прямо испытывала наслаждение от последних новостей.

— Видишь, все так, как я говорила.

Если бы она не была так удивительно хороша в своем красном костюме, я бы отхлестал ее по щекам.

— Да, как ты говоришь, дорогая.

— Ты что, не рад? Ты уедешь из этого ужасного дома, и с делом будет покончено.

— Я постараюсь задержаться там подольше.

— О, ты же профессионал! Я совершенно забыла об этом. Люди совершают ошибки, все совершают ошибки. Я читала твои статьи в «Глоуб». Конечно, я понимаю, ты считал, что Брекстон тут совершенно ни при чем, но я была уверена, что «Глоуб» не пойдет на такую глупость. Я хочу сказать, что стоило вспомнить о Трумэне.

— О каком Трумэне?

— О президенте Трумэне. Когда он был избран, а ему говорили, что он не победит. Каждый может ошибаться.

Я не стал ее разочаровывать. Сколько голов полетело в тот самый темный год, год избрания Трумэна. Возможно, полетит и в этом. Конечно, я могу прожить и без «Глоуб». Это давнее сотрудничество канет в Лету, если я не раскопаю что-нибудь сенсационное.

В этот самый момент появилась моя Немезида[13] в лице Элмера Буша. Он был в спортивных брюках канареечного цвета, каштановой куртке и башмаках из крокодиловой кожи. На его губах красовалась улыбка, которую он привык выжимать из своего деревянного лица перед миллионами телезрителей.

Он решительно направился ко мне, протянул руку:

— Давно мы не виделись, братец Сарджент!

Едва сдерживая отвращение, я представил его всем сидевшим за столом. Никто, похоже, не испытывал особого удовольствия при виде этой неожиданной знаменитости.

— Надо малость поразмяться в этих местах, — сказал он, похлопывая меня по спине, очевидно, в надежде, что я обгорел на солнце. Я, в свою очередь, дружески применил к его руке прием дзюдо, рассчитанный, чтобы на несколько секунд парализовать нерв. Но то ли Буш был резиновый, то ли я потерял свое прежнее мастерство, но он и глазом не моргнул.

— В «Глоуб» посчитали, что мне следует сюда съездить на разведку.

— Зачем?

Я продолжал улыбаться, надеясь нанести ему очередной удар по руке. Я решил, что в первый раз не попал по нерву. Но Буш отодвинулся от меня.

— Так просто, осмотреться. Ты всегда был шутником, Пит. Ха-ха! Ну и статейки ты написал, только подумать! Для очевидца потрясающий охват, я бы сказал.

— Благодарю, — произнес я, давно ожидая подобного удара.

— Похоже, ты поставил не на ту лошадку. В городской администрации все прямо-таки раздражены. Ты же знаешь, какие они обидчивые. Конечно, я никогда бы не стал говорить, что твои публикации чем-то уж чертовски отличаются, тем более, что с каждым последующим выпуском газеты никто не помнит, что было раньше, но попробуй скажи это редактору.

Таково было кредо газетчиков, мне это было известно. Я частенько удивлялся, как Элмеру удается избежать линчевания. Его публикации во многих отношениях были самыми грязными в городе, на уровне компетенции департамента здравоохранения и управления канализацией.

— Но ему пока не предъявляли обвинения.

— В пятницу предъявят. Элмер облизал губы.

— Я тут немного поговорил с Гривзом. Старый мой знакомый. Я его знал еще в те времена, когда открывал для себя графство Саффолк.

Возможно, это ложь. Элмер, как все газетчики, любит заявлять о своем близком знакомстве буквально со всеми — от президентов до работников полиции.

— Хорошее дельце он раскопал, — продолжал Элмер. — А ключ! Нет, дружище, полиция сработала просто первоклассно!

Я с трудом сдерживал себя. Я заметил, что Лиз прямо восхищена знаменитым газетчиком, слушает его с раскрытым ртом.

— Ты прав, Элмер, — устало произнес я. — Надо обладать недюжинными умственными способностями, чтобы обыскать комнату и найти ключ. Да и полицейских сейчас так не готовят, как во времена образования Гривза.

Элмер почувствовал иронию. Впрочем, что это такое, ему было неизвестно. Ведь он в основном собирал материал о разводах, тайных браках и прочих нарушениях общественной нравственности.

— Не надо недооценивать Гривза, — покровительственно, с серьезным выражением лица медленно произнес он. — Такой ум еще поискать надо. Вот за это он мне и понравился. Тебе не удалось ничего выудить из него, а мне повезло. Я смог это сделать и не стыжусь в этом признаться. Я учусь у каждого.

Наступило глубокомысленное молчание.

— А тебе не удалось узнать, — произнес я, как бы не придавая этому значения, — зачем Брекстон воспользовался ключом, чтобы попасть в комнату мисс Клейпул?

Буш посмотрел на меня, как на ненормального.

— Да, точно, ты слишком долго занимался рекламой, — наконец высокомерно протянул он. — Брекстон украл ключ у миссис Вииринг, который хранился у нее в столе, между прочим, в самом верхнем ящике, куда мог любой залезть. Затем, когда он услышал, как сиделка удалилась, чтобы смениться с другой, он отпер дверь в спальню мисс Клейпул, на цыпочках вошел туда, взял шприц, наполнил его стрихнином и попытался сделать ей укол, но неудачно. Быстро вернулся в свою комнату, запер дверь и спрятал ключ в своей наволочке.

— О, потрясающе! — предательница Лиз была буквально в экстазе.

— Стрихнин, — спокойно заметил я, — хранился в комнате миссис Вииринг, а не у мисс Клейпул. Так как он попал к нему?

— Да в любое время мог взять, — ответил Элмер с располагающей улыбкой.

— Возможно. Тогда остается только один вопрос. Уверен, что вы с Гривзом уже его проработали. Почему Брекстон хотел убить Элли?

— Чтобы она не могла быть свидетелем.

— И все же, она уже заявила, что во время убийства брата была с Брекстоном. Разве не так? Какой же смысл тогда ему уничтожать своего единственного свидетеля?

Элмер снисходительно улыбнулся.

— Я не имею права разглашать тайны следствия… пока еще.

Я был устрашен этими намеками. Ни Элмера, ни Гривза не назовешь полнейшими дураками. Не означает ли это, что представители штата попытаются доказать, что Элли и Брекстон вместе убили ее брата? Что Брекстон решил убрать ее, чтобы окончательно развеять подозрения? Нет, это не сработает. Полиция не настолько глупа. Значит, им что-то известно еще, или они просто блефуют.

Альма Эддердейл пригласила нас в свою кавану. Мы с Лиз последовали за нею, а Элмер остался пообщаться с важными членами клуба.

Кавана леди Эддердейл выделялась среди остальных пляжных домиков своим ярким тентом и маленьким баром. Мы расселись в шезлонгах на открытом воздухе. День был прекрасный, наполненный тем серебристым светом, какой бывает только осенью у моря. Несколько минут мы беседовали с леди Эддердейл. Постепенно я расположил ее к себе. Похоже, она заинтересовалась, когда я сказал, что гощу у миссис Вииринг.

— Милая бедная Роза, — пробормотала она. — Боже, какой кошмар! Брекстон всегда был моим самым любимым современным художником. И кому понадобилось убивать его?

Я попытался объяснить ей, что убит не Брекстон, а его жена, но она только кивала, как близорукая лошадь перед овсом, до которого не может дотянуться.

— Его жена Пегги не подарок, не правда ли? Бедняжка, что она будет делать без него? Вы же знаете, она — дочь Розы.

Я окончательно сдался. Мешанина в голове леди Эддердейл была просто неописуемой.

— Да, это должно быть у них на роду написано, — зачастила она на английский манер умирающим голосом. — Уверена, что человек, убивший его, сейчас в этом раскаивается. Я бы точно раскаивалась. А вы? Он такой чудесный художник, а вы как считаете? Кстати, а как Роза? Я до сих пор ее еще не видела.

Я сказал, что она старается держаться.

— О, я уверена в этом. Она — человек мужественный. Со мной, значит, такое тоже произошло. Прямо средь ясного неба. Ко мне пришли и сказали: «Леди Эддердейл, нам нужны ваши финансовые документы». Естественно, я понятия не имела, о чем они говорят. «Какие документы?» — сказала я им. «Всеми моими бумагами занимается мой адвокат». Ну они и пошли к нему, и прежде чем я уяснила, что происходит, мне пришлось заплатить сто тысяч долларов.

У меня было такое ощущение, что меня преследует кошмар. Либо она сбрендила, либо мы оба. Я в отчаянии поискал глазами Лиз. Она, забыв обо мне, жарилась на солнце рядом с толстым белобрысым шведом.

— Сто тысяч долларов? — повторил я слова, которые уловил из ее болтовни.

— Примерно. Точную сумму я не помню, но она была ужасна. И раздобыть ее надо было за короткое время. Они были непреклонны. Надеюсь, они дали Розе больше времени, нежели мне.

— Времени?

— Ну да, чтобы заплатить.

— Кому?

— Да этим кошмарным типам из налогового управления.

Теперь все стало ясно.

— И когда же Розе стало известно, что ей придется платить деньги?

— Ну, не очень давно. В то время я как раз ужасно себя чувствовала. Помню, что еще сидели в ресторане «Колони» с Чико Пацетти… Вы знаете Чико? Кстати, жена бросила его.

— И она рассказала вам об этом в «Колони»? Давно это было?

— Примерно месяц назад. Да, точно. Я еще помню, она несколько дней была в Нью-Йорке и ходила в налоговое управление поговорить о каком-то деле.

— А о каком?

Альма вздохнула и в бессилии воздела свои украшенные изумрудами руки.

— По правде говоря, не знаю. Знаю только, что она была ужасно расстроена и очень хотела поговорить со мной, потому что я прошла через то же самое. Боюсь, однако, с меня толку было мало. Кажется, она сказала, что должна заплатить сто тысяч, или я должна была заплатить? Ах да, каждая из нас должна была заплатить такую сумму, причем в очень короткое время. Помню, я еще сказала, что мы с нею в одной и той же лодке. Правда, у бедняжки Розы уже не было таких денег.

4

Я сказал Лиз, что позвоню позднее, если выдастся такая возможность. Затем, извинившись, я отправился в «Северные Дюны».

Дом выглядел мирным и на удивление безлюдным, как будто в нем не было ни души. Пророчество? Когда я вошел, он действительно оказался почти пустым. Никого не было, за исключением мисс Ланг, которая сидела за столом миссис Вииринг с доказательством последних мучений автора «Разговора о книгах» перед собой.

— Вот так я и работаю, — заявила писательница, снимая очки. Она улыбалась полуразвратной глупой улыбкой. «Но она не такая уж дура», — вдруг неожиданно подумал я.

— Я, кстати, недавно виделся с Элли, — сказал я, опускаясь в кресло рядом со столом, за которым я так много беседовал с Гривзом.

— Вот как? А мне казалось, к ней не пускают.

— Мне разрешили. Она чувствует себя намного лучше.

— Я очень рада. Меня тревожило ее состояние. Кстати, на этой неделе я рассказываю в своем эссе о Перл Бак. Мне кажется, ее вещи индийского периода просто бесподобны. В особенности если это сравнить с тем, что она написала после Китая, о котором и так уже известно много, а так хочется разнообразия!

И она прочитала мне целый отрывок из «Разговора о книгах». Из вежливости я выразил свое восхищение.

— Трудимся не разгибаясь? — заметила миссис Вииринг, появляясь в алькове. Она выглядела трезвой и деловой. — Какой день! — Она сняла свою шляпу. — Наконец-то мне удалось поработать!

Мисс Ланг вскочила из-за стола.

— А мы тут с мистером Сарджентом очень мило побеседовали. Он был первым слушателем моей новой главы. Вы же знаете, как я отношусь к читательскому мнению. Если бы все писатели работали, пытаясь отозваться на запросы рядового человека, как делаю это я! Я считаю необходимым прямой контакт с читателем.

Я извинился и отправился на небольшую прогулку по пляжу перед домом. Солнце клонилось к закату. Как я понял, до сих пор еще не обнаружили место, где убили Клейпула, и наверняка теперь это уже невозможно выяснить. Его тело тащили по пляжу, вполне возможно, у самой воды, так что волны уничтожили все следы. Интуитивно я чувствовал, что убийство произошло рядом с домом, наверняка среди ближайших дюн. Тогда возникает вопрос, почему убийца не оставил тело на месте преступления? Зачем его стоило тащить к террасе? Дело рискованное, если учитывать, что в доме полно полиции.

Я чувствовал, что что-то ускользает от моего внимания. Как слово, которое вертится на языке, но никак не вспомнить.

Бесполезно. Над морем кружили две чайки. На горизонте на фоне ясного неба появились темные облака. Неужели приближается шторм? Меня пробрала дрожь, и я вернулся в дом. Осталось выполнить еще одно дело.

5

Брекстон с унылым лицом сидел на койке в довольно живописной тюрьме Истхэмптона. Он был в обычной одежде (я почему-то был уверен, что увижу его в тюремной робе), и кусочком угля делал какие-то наброски в блокноте.

— Терапия, — произнес он с улыбкой, когда я вошел. — А вы совсем не похожи на моего адвоката.

— Только таким способом я мог пробраться к вам. Я заявил, что являюсь младшим партнером адвокатской конторы «Оливер и Дейл». А вы неплохо выглядите.

— Приятно слышать. Садитесь.

Я сел на стул у зарешеченного окна, в которое виднелась зеленая ветка. Я сам почувствовал себя чуть ли не заключенным…

— Я уверен, что вы не совершали преступления.

— Значит, нас уже двое. Чем могу быть полезен?

— Не двое, а трое. Сегодня утром я разговаривал с Элли, и не понимаю, как после ее показаний они осмелились арестовать вас.

— Вот так и осмелились.

Он положил блокнот на кровать и уголком одеяла стер с пальцев уголь.

— Я освещаю происшедшее в «Глоуб». Насколько я понимаю, вы читали мои статьи?

Он молча кивнул.

— Так вот, я пытаюсь сам разобраться в этом деле и выяснить, кто убил Клейпула. Я даже думаю, что вы могли видеть убийцу, бросающего тело за качели. Ваше окно выходит на террасу прямо над ними.

Он тихо засмеялся.

— Если таков пример ваших методов расследования, я просто теряюсь. Во-первых, я вернулся к себе в комнату значительно позднее, а во-вторых, тогда я еще жил в комнате на первом этаже.

— О! — Я тупо уставился на него. Я совершенно упустил это из виду. Теперь я далеко не был уверен в своих дедуктивных способностях. — Да, тогда это все объясняет, — произнес я, вновь беря себя в руки. — Где вы были во время смерти Клейпула?

— Сидел на веранде вместе с Элли, большей частью в темноте.

— Кто-нибудь из вас выходил с веранды в то время, когда свет погас?

— Да. Кстати, оба выходили. На короткое время. Я пошел разыскивать дежурного полицейского, чтобы узнать у него, когда будет восстановлено освещение, но не смог его найти. Наверняка он в это время искал распределительный щиток. Затем я вернулся назад, и мы с Элли продолжили разговор, а потом она выходила, чтобы принести мне альбом по искусству, который она привезла специально для меня, но забыла отдать.

— И все это происходило в темноте?

— Светила яркая луна. Наверняка вы это заметили. Элли сходила и принесла альбом, мы еще немного поговорили и разошлись по своим комнатам. Остальное вам известно.

— О чем вы говорили?

— Главным образом, о Милдред.

— А не о заключении брака? Я имею в виду между вами и Элли?

— Это никого не касается, — резко отрезал Брекстон.

— Извините. — Я поднялся. — А вам что-нибудь известно о сложностях миссис Вииринг с налоговым управлением?

— Так вы знаете и об этом? — усмехнулся он.

— Немного. Только в общих чертах. Я полагаю, что она немало задолжала?

— Да, довольно значительную сумму. — Брекстон кивнул. — Более ста тысяч долларов.

— Она в состоянии выплатить ее?

— Думаю, да, но это, вне всякого сомнения, ударит по ее доходам…

— Ну и как она может выкрутиться?

— Ну… У Виирингов где-то на Западе есть литейное предприятие, которое приносит ей неплохой доход. Делом управляет брат ее покойного мужа. Но у Розы у самой неплохая деловая хватка. Она ведь начинала секретарем старого Вииринга, президента компании. Он женился на ней, умер и оставил ей свою долю. Похоже, недавно ее деверь поторопился в каких-то делах. То ли в результате объединения, то ли еще что-то. Я в этом не очень разбираюсь. Но я точно знаю, что это было сделано с целью добиться уменьшения налогов, но что-то у них не получилось. Так или иначе, налоговому управлению это стало известно, и Розе придется выплатить сразу же сто тысяч наличными.

— А у миссис Вииринг их нет?

— Если не продаст свою долю акций компании.

— Значит, правильно говорят, что она в сложной ситуации?

— Да, я бы сказал, в чертовски сложной, — медленно произнес Брекстон, устремив взгляд на зеленую ветку в окне.

Я решил убедиться в своем подозрении.

— Ваша жена была богатой женщиной, мистер Брекстон?

Он прекрасно понял, на что я намекаю, но не подал виду.

— Да, — бесстрастно бросил он.

— Она была богата сама по себе? Это не имело никакого отношения к получению денег от миссис Вииринг, ее тетки?

— Нет, не имело. Вы правы. Милдред получила деньги от других родственников.

— А миссис Вииринг не пыталась занять денег у вашей жены?

Брекстон заерзал на койке, нервно ломая пальцы.

— Вам Элли сказала об этом?

— Нет, я просто пришел к этому выводу логически.

— Да. Роза просила Милдред помочь ей выкрутиться с налогами, но Милдред отказала.

Какое-то мгновение мы молчали, а затем я спросил:

— Почему ваша жена отказала?

— Не знаю. Думаю, что сумма была слишком велика, даже для нее. У них была ужасная сцена однажды вечером, как раз накануне того дня, когда Милдред утонула. Уверен, вы слышали крики. У них обеих ужасные характеры. Милдред набросилась на Розу с моим мастихином. Между прочим, после этой ночи я его не видел, пока его не нашли у тела Флетчера. В общем, я вмешался в драку и успокоил Милдред.

— А я уверен что все было наоборот. Взбесилась миссис Вииринг из-за того, что ей отказали.

— Они обе были хороши. Знаете, они ужасно похожи. Злобные, несдержанные. Милдред захотела чуть ли не сразу же уехать, но я ее отговорил. Правда, на следующее утро она вела себя как ни в чем не бывало.

— Как вы считаете, не по этой ли причине пригласили вашу жену? Точнее, вас обоих на уик-энд. Чтобы помочь выкрутиться миссис Вииринг?

Брекстон кивнул.

— Да. Думаю, именно поэтому Милдред и взбеленилась. Она прекрасно знала, что Роза терпеть ее не может, и не приглашала нас чуть ли не целый год. Затем, когда мы получили приглашение, Милдред оживилась. Дело в том, что она всегда считала Розу как бы главой семьи, и ей было неприятно, что та не хотела с нами знаться. Но когда в первый же день нашего пребывания здесь выяснилось, что нас пригласили только потому, что Розе понадобились деньги, Милдред взорвалась. Я не могу осуждать ее за это.

— А как вы считаете, при обычных обстоятельствах ваша жена могла бы дать ей в долг такую сумму?

Брекстон пожал плечами.

— Может быть. Хотя сумма была ужасно большой. Впрочем, я никогда не знал, сколько денег у Милдред. Она всегда сама оплачивала свои счета, а я свои. Это было одно из условий нашего соглашения.

— У вас был подписан брачный контракт?

— Нет. У нас была устная договоренность. Милдред для меня была очень хорошей женой. Это может показаться странным, в особенности тому, кто познакомился с ней только в последний год.

Теперь я решил перейти к юридическим аспектам сложившейся ситуации.

— Как вы считаете, какую позицию займет обвинение?

— Даже не знаю. Наверняка совершенно дикую. Мои адвокаты абсолютно уверены в этом. Ну что ж, учитывая суммы, которые я им плачу, так и должно быть. — Он криво усмехнулся. — С помощью денег они смогут раздобыть все необходимые факты, но если говорить серьезно, они даже не представляют, что у Гривза на уме. Мы полагали, что показаний Элли будет вполне достаточно, чтобы убедить районную прокуратуру, а вместо этого они назначают внеочередную сессию суда на пятницу. Меня же запихивают в камеру.

— Я думаю, они, главным образом, опираются на следующие соображения: вы убили свою жену, потому что не любили ее и хотели завладеть ее состоянием. Возможно, они попытаются доказать, что вы осуществили это из-за желания жениться на Элли. Именно поэтому они будут рассматривать ее показания как ее стремление дать вам алиби.

— Все правильно. Только зачем мне было убивать Клейпула? Единственного человека, к которому Элли была привязана?

— Наверняка они найдут какой-нибудь мотив. Высосут прямо из пальца, лишь бы использовать против вас в качестве главной улики мастихин, найденный около тела убитого.

— Довольно шатко, — заметил Брекстон.

— К счастью, обвинение не знает о ссоре, которая произошла у вас с Клейпулом после того, как утонула ваша жена. Наверняка, им известно то, что известно всем — что он проклинал вас после ее смерти. Но им не известно о стычке, которая произошла в вашей комнате. Я в это время сидел на веранде и все слышал.

Выдержка Брекстона была просто потрясающей. Он ничуть не удивился.

— Слышали?

— Да, большую часть вашего разговора. Клейпул обвинял вас в убийстве жены. Не впрямую… по крайней мере, мне так показалось. У меня сложилось впечатление, что он считал вас виновным в определенном каком-то, ему известном, смысле, и намеревался разоблачить вас.

— Да. Примерно так и было, — равнодушно-небрежным тоном бросил Брекстон.

— Я, естественно, не стал сообщать в районную прокуратуру.

— Очень мило с вашей стороны.

— Но мне бы хотелось знать, что означал весь этот разговор. И потом, что вы имели в виду, когда заявили, что тоже все расскажете?

Брекстон в задумчивости молчал. Быстрыми цепкими глазами художника он изучал меня, как будто я модель, все линии которой надо очень точно перенести на холст. Наконец он произнес:

— Говорить особенно нечего. Последние несколько лет Милдред буквально гонялась за Флетчером, пытаясь вынудить его жениться на ней. Он не проявлял к ней никакого интереса, хотя раньше любил ее. Но вот в последний год он стал меняться, и, кажется, я понимаю почему. Он стал с ней видеться. Под вымышленными именами они совершили прогулку на Бермуды. Мне это стало известно. Такие вещи всегда всплывают. Я, конечно, устроил Милдред скандал. Она быстро изобразила нервный срыв, позднее предложила развод, а я сказал: «Нет еще». Думаю, это была ошибка с моей стороны. Я не любил Милдред, но она нравилась мне, и я к ней привык. Я был уверен, что Клейпул обхаживает ее только ради денег. Элли сказала мне, как сильно сократился их доход за последние несколько лет, и я подумал: «Флетчер решил найти себе богатую жену». Он был просто в ярости, что я стою у него на пути. Потом, когда Милдред утонула, он был уверен, что это моих рук дело, что я нацелился на ее деньги и поэтому не давал ей развода. Вот и все. Он взорвался и обещал обвинить меня в убийстве. У меня такое предчувствие, что он успел это сделать до своей смерти и, видимо, на это рассчитывает Гривз.

В этом был смысл.

— Другой вопрос: что вы имели в виду, когда сказали Флетчеру, что если он выступит с обвинением против вас, вы втянете в это дело Элли?

Брекстон невольно покраснел.

— Неужели я сказал это? Видимо, я уже едва сдерживался. Я бы никогда на подобное не пошел. Я просто угрожал, пытаясь образумить его.

— Каким путем ее все-таки можно было втянуть в это дело?

— Да никаким. То, что я сказал… это совсем другое. Касалось только нас троих — ее, меня и ее брата. Я только угрожал. Худшего способа я не мог придумать. Странно, но я даже забыл об этих словах, пока вы не напомнили.

Теперь я был абсолютно уверен в том, какой версии будет придерживаться районный прокурор. Что же, это уже кое-что.

Потом появился тюремщик. Толстый полицейский со связкой ключей. Он заявил мне, что время свидания кончилось.

— Желаю удачи, — бросил я при расставании.

— Да, мне она нужна, — улыбнулся Брекстон. Он вновь взял блокнот. — Надеюсь, вы идете в правильном направлении, мистер Сарджент.

Полицейский быстро вывел меня из камеры, и я так и не узнал, что Брекстон имел в виду.

Солнце уже зашло, когда я вернулся домой и припарковал машину Рэндана на шоссе. Приятно, когда за тобой не следят полицейские. В доме были только мисс Ланг, миссис Вииринг, Рэндан и я, не считая, конечно, прислуги. В гостиной сидел один Рэндан. Он лихорадочно что-то записывал в свою книжку. Рядом на столике стоял хайболл.

— О, привет. — Он бросил на меня быстрый взгляд, как бы убеждаясь, что я не попал в катастрофу. — Как машина?

— Прекрасно. Переехал одного мальчишку, но, думаю, ты найдешь общий язык с его родителями. Вполне приличная современная парочка.

Я смешал себе мартини.

— Я сделал записи о случившемся, — сказал Рэндан, поставив дату и закрыв книжку. — Собираюсь написать серьезное исследование.

Я сменил тему.

— А где наши прелестные дамы?

— Делают себя еще более прелестными. Обед сегодня рано — через полчаса. Кстати, звонила ваша знакомая Лиз и просила передать, что она будет ждать вас на приеме, который устраивается в Саутхэмптоне в честь Альмы Эддердейл. Я сказал, что подброшу вас.

— А вы тоже приглашены?

Рэндан, похоже, был недоволен моей бестактностью.

— Я просто хотел быть полезным.

— Я уверен в этом. Кстати, я сегодня виделся с Брекстоном.

— В тюрьме? А я не знал, что к нему пускают.

— У меня есть свои каналы влияния. А вы тоже пытались с ним увидеться?

Рэндан кивнул.

— Да, я хотел кое-что уточнить. Дело в том, что я начинаю испытывать определенные сомнения, — добавил он с важным видом.

— Сомнения? А мне казалось, что вы согласились с Гривзом в том, что Брекстон…

— Нет, сейчас я в этом так не уверен. Дело в том, что я сегодня случайно кое-что услышал здесь, в доме. Я не хочу сказать, что люблю подслушивать, но…

— Но вы подслушали разговор, не предназначенный для ваших ушей типичная человеческая черта. В конце концов, что было бы с историей, если бы не подслушивание?

К счастью, это был риторический вопрос, и Рэндан его проигнорировал.

— Я слышал, как миссис Вииринг разговаривала с адвокатом.

— С адвокатом Брекстона?

— Да… но они говорили не об убийствах. Они говорили о завещании. О завещании миссис Брекстон. Похоже, она оставила половину своего состояния тетке, миссис Вииринг, остальное — Клейпулу. Мужу не досталось ничего. Самое главное в другом: он об этом знал и с таким завещанием давным-давно согласился. Вот я и думаю…

Глава восьмая

1

Атмосфера во время обеда была натянутой. К счастью, мисс Ланг была в ударе и пыталась поднять наше настроение, читая новые пассажи «Разговора о книгах». Я старался не смотреть на миссис Вииринг, которая вопреки совету врача решила выпить капельку дюбонне. Она так хорошо налакалась к тому времени, когда подали кофе, что мы с Рэнданом, практически никому ничего не объясняя, за исключением шаловливой мисс Ланг, смогли незаметно ускользнуть из дома.

Дорога от Истхэмптона до Саутхэмптона заняла около получаса.

Луна скрылась, а ночное небо заволокли тучи, двигавшиеся с севера.

Мы почти не разговаривали, занятые своими собственными мыслями. Правда, Рэндан попытался расспросить меня относительно истории с налогами, но я отмолчался, оставив при себе свои взлелеянные версии.

Когда мы выходили из автомобиля перед особняком на Джин-Лейн, где проводился прием, Рэндан заметил:

— Мы, кажется, оба знаем, кто убийца.

— Жаль, что это не произошло раньше, — согласился я, кивнув головой. — К сожалению, слишком много было неразгаданных вопросов.

— Мастерски это было проделано. — Он выключил зажигание. — Когда вы догадались?

— Вчера, во время разговора с Альмой Эддердейл. Она и выболтала секрет, рассказав о проблемах Розы.

Рэндан кивнул.

— Да, теперь все ясно. Собираетесь сообщить об этом Гривзу? Или Специальному суду?

Я покачал головой.

— Нет. Сперва я должен попытаться использовать полученную информацию для «Глоуб». Потом, если мне это удастся, я переговорю с Гривзом. Только так я смогу опубликовать свое сообщение раньше других.

Мы отправились на прием. Я был в прекрасном настроении, чувствуя себя на седьмом небе.

Танцевальный зал (а это действительно, черт побери, был танцевальный зал) представлял собою огромное помещение с паркетным полом, многочисленными вазами с цветами, тремя люстрами и галереей, где музыканты исполняли нежную музыку. Присутствовал, как принято говорить, весь свет.

Я почтительно склонился перед леди Эддердейл, которая несколько смущенная стояла рядом с хозяином — человеком, таинственно нажившем миллионы во время Второй мировой войны. Скорее всего, он воровал покрышки и продавал их на черном рынке.

— А, да, мистер… — со вздохом произнесла она, когда я ей пожимал руку. Она явно забыла мое имя. — У меня такая плохая память на имена, но я прекрасно помню лица. Когда вы приехали из Лондона?

Я постарался побыстрее закончить церемониал с нею и, пройдя через многочисленную толпу, попал в гостиную, где находилась буфетная стойка, укомплектованная четырьмя шеф-поварами, и где я, как и ожидал, отыскал свой луч любви. Окруженная группой полных, лысых и рябых холостяков, она поглощала копченую индейку.

— Питер! Можешь попробовать!

— Из твоих рук с удовольствием! — произнес я залихватским тоном в духе Марлона Брандо.

Холостяки недовольно уставились на меня — племенной жеребец, пробирающийся через стадо лошадей к ближайшей кобыле.

Кобылка моя прямо-таки сияла. Она была в бело-золотистом платье, вся увешанная фамильными драгоценностями. Интересно, подумал я, может, стоит предложить руку и сердце?

Я бросил вызывающий взгляд на холостяков, и они моментально ретировались. А нам осталась копченая индейка, шампанское и звуки Кола Портера, доносившиеся из танцевального зала. Никто не нарушал нашего блаженства.

— Почему это ты сегодня днем удрал? — спросила Лиз.

Я молил Бога, чтобы была сцена ревности, но ее не последовало. По правде говоря, она даже не ждала оправдания.

— Я слышала, что дело закончилось? Кто-то мне сказал, что у Брекстона не осталось ни шанса, и они добились от него признания.

— Ты уверена в этом? — произнес я, хватаясь за эти слова, как за последнюю соломинку.

— Нет, не уверена. Просто все говорят так.

— А что ты делаешь после этого, душка? — сказал я с набитым ртом.

— Сегодня вечером? Поеду домой, как любая порядочная девушка.

— Пошли в кровать?

— В кровать? — воскликнула она удивленно, причем так громко, что один из поваров заметно побледнел. — В кровать? — повторила она тише. — А мне казалось, что тебе нравится возиться только на кактусах… или же у тебя где-нибудь приготовлена кровать с гвоздями?

— Молодые женщины никогда не понимают шуток, — ответил я холодно. — Это не моя вина, что ты не снабдила меня необходимым количеством средств для организации правильной любви, предпочтительнее в позолоченной клетке. У тебя ведь есть деньги?

— Да, и я хочу, чтобы меня любили только за мои деньги, — согласилась она, кивнув головой. — В конце концов, красота проходит. Характер портится. А вот деньги, если они правильно вложены, всегда дают любовь.

— А твои правильно вложены? В надежные или, на худой конец, просто ценные бумаги?

— Да, но я не знала, что это тебя волнует.

— Настолько, что желаю пригласить тебя на ночь в мотель «Новая Аркадия», центр запрещенной сексуальности, всего в нескольких милях отсюда.

— А что я скажу своим?

— Скажешь, что ты — распутница. Деньги — на твое имя, ведь так?

— О да. Моя мамуля потребовала от второго мужа, чтобы он создал попечительский фонд. Мило, правда?

— Все зависит от суммы.

Я уже приготовился ее обнять, как вдруг над нами раздался рев Элмера Буша.

— Привет, парень! Боже, это, кажется, та самая аппетитная крошка, которую я сегодня видел на пляже. Мисс Лиз Безземер, правильно?

— Да, та самая аппетитная крошка, — с ослепительной улыбкой произнесла Лиз. — А вы, если не ошибаюсь, тот пока еще знаменитый Элмер Буш, который, благодаря любезности Уит-Машлетс, каждую неделю выступает по программе «Эн-Би-Си»?

Это несколько его охладило.

— Какая умная девочка! Правда, Питер? А ты удачливый стрелок, парень! Ну что ж, как говорится, не везет в преступлении, так повезет в любви. Ха! Ха!

Пока мы весело ржали над этой остротой, Лиз тихо смылась.

— Клянусь, я не хотел мешать тебе с подружкой. — Элмер чуть ли не облизывал губы, следуя взглядом за Лиз, проходившей через танцевальный зал. Его глаза пожирали всю ее, обнаженные плечи и гладкое бело-золотистое платье.

— Я тебе верю, Элмер. Увидимся как-нибудь в другой раз.

— Хочешь сделать мне любезность, — небрежно бросил Элмер, видя, что вокруг никого нет и очаровывать ему, за исключением меня, некого, а я, как он прекрасно знал, не относился к числу его поклонников.

— Что за любезность?

— Я хочу взять интервью у миссис Вииринг, но никак не могу добраться до нее. Она все время ускользает… Одному Богу известно почему, ведь она стремится к известности. Так вот, если ты…

— Но, Элмер, мы же соперники. — Я пытался изобразить удивление. — И потом мне самому еще надо как-то выкрутиться из ситуации, в которую я попал.

— Это для «Глоуб», а не для меня.

Он стоял с благородным видом, как бы принося себя в жертву. Мне даже показалось, что я слышу в отдалении звуки «Марсельезы».

— Я очень сожалею, Элмер, но этого тебе придется добиваться самому.

— Послушай, Сарджент. Меня сюда послал редактор «Глоуб», той самой газеты, которая платит тебе деньги за дурацкие статьи о том, что Брекстон якобы не совершал убийства. Запомни только одно: ты не очень в чести у руководства. Но стоит лишь мне сказать, что ты мне помог, что в тебе есть толк, они наверняка тебя не спишут.

Он посмотрел на меня сердито, с угрозой в глазах, как смотрел, когда набрасывался на врагов какого-нибудь сенатора, якобы пытающегося искоренить коррупцию и коммунистов.

— Элмер, — спокойно произнес я, — я тебя ненавижу. Я всегда ненавидел тебя. И я буду тебя ненавидеть. Ничто не в состоянии показать масштабы и краски моей к тебе ненависти. Я сброшу на тебя камень, если ты будешь тонуть. Я…

— Все дурачишься, — с улыбкой произнес Элмер, чтобы показать, что видит, как я шучу. — А вот я не шучу. Газета ждет от тебя помощи. Если ты отказываешься, не надейся больше на сотрудничество с нею.

— А предположим, что я прав?

Я устал от него и в то же время понимал, что бессмысленно бороться, пока я не раздобуду стоящие факты, причем как можно скорее. Он брал меня за горло, как говорят журналисты.

— Что Брекстон не убивал своей жены и Клейпула?

Элмер с жалостью взглянул на меня.

— Лично я не стал бы строить обвинение на показаниях Клейпула, — выстрелил я наугад и попал в точку.

— Ты знаешь и об этом? — вздрогнул Элмер.

— Конечно. Я знаю, что обвинение собирается строить свои утверждения на том, что Клейпул заявил, будто Брекстон убил свою жену…

— Он рассказал об этом в полиции в день своей смерти.

Элмер выглядел самодовольным, как будто сам все это проделал с помощью своего журналистского дара. Я был рад, что моя догадка подтвердилась. Элмер отрабатывал свое назначение.

2

— Уверена, они разнюхают, чем я занималась. Просто мне назло.

Лиз, совершенно обнаженная, сидела перед туалетным столиком и укладывала волосы. Она — из того разряда женщин, которые сперва приводят в порядок свои волосы и лицо, а только затем начинают одеваться. Я в блаженстве нежился в кровати, наслаждаясь лучами утреннего солнца, падавшими мне на живот. Это была потрясающая ночь, да и утро тоже. Ничто не тревожило меня.

— А тебя это волнует? — спросил я, зевая.

— В общем-то, нет. — Я смотрел на ее лопатки, когда, повернувшись ко мне спиной, она расчесывала волосы. — Просто, когда я им сказала, что остановлюсь у друзей в Саутхэмптоне, мне не следовало упоминать Анну Триз. Они собираются к ней, и наверняка моя тетя поинтересуется, когда я заявилась ночью, и…

— Ты слишком тревожишься. Мне кажется, твоя тетка будет без ума от «Новой Аркадии». Чистые простыни. Отдельные ванные. Прекрасный вид на закусочную и на американскую магистраль номер один, не говоря уж об американском мальчишке с красной кровью… Подойди сюда.

— Сейчас не до этого, Питер. — Она поднялась с достоинством и влезла в шелковые трусики. — Тебе это доставляет удовольствие… ты, как это говорят, чувствуешь себя важным, мужественным козлом…

— Я никогда не важничаю.

Мне вдруг вновь захотелось ее, но у нее были другие планы. Раздосадованный, я встал и прошел в ванную комнату, чтобы принять душ. Когда я вышел, Лиз уже была настолько одета и копалась в корзине с бумагами, напоминая собою женщину, которая знает, что делает.

— Вот так, так, — ехидно, как шкодничающий мальчишка, сказал я. — Смотри, найдешь что-нибудь непристойное, не прикасайся!

— Чепуха. — Лиз вытряхнула газету и сигаретные окурки. — Так я и думала: марихуана. Вот откуда я почувствовала странный запах.

— Не прикасайся к ним. А я-то думал, женщины смертельно боятся эмбрионов.

— Кончай дурачиться.

Лиз кинула окурки обратно в корзину и с рассеянным видом открыла газету. Я начал одеваться. От резкого возгласа Лиз я замер.

— Это Клейпул? — спросила она, протягивая мне газету.

Это был утренний выпуск «Джорнел Америкен», в котором были опубликованы фотографии людей, связанных с убийством в «Северных Дюнах». На одной из них был изображен Клейпул. Я кивнул, возвращая ей газету, и стал причесываться, глядя в пыльное зеркало.

— Ну и что из этого?

— Как что? Я его знаю!

— Знала. Ну и что? Многие его знали.

— Возможно, но я его совсем недавно видела. Не помню, как это произошло… то ли я виделась с ним, то ли случайно столкнулась или еще что-то… — Она смущенно замолчала и внимательно уставилась на фотографию. — Я вспомнила! — завопила она.

— Что?

— Это было в воскресенье вечером, в клубе, до того, как я поехала на вечеринку к Эвану Эвансу. Я заскочила в клуб с одним знакомым парнем. Просто посмотреть, кто там есть. Никого не было — ты же знаешь, что там бывает по воскресным вечерам, поэтому я попросила этого парня отвезти меня к Эвансу… Как бы то ни было, но до ухода я видела Клейпула. Точно это помню. Он выглядел таким душкой, правда, на старомодный манер. Я заметила его, потому что он был один и потом в скромном костюме. Все остальные были разодеты. Он стоял в одиночестве у двери, выходящей на террасу…

— Ты разговаривала с ним?

— Нет. Только мимоходом его заметила.

— А какое было время?

— Время? Чуть попозже половины первого. Я был взволнован.

— Да ты понимаешь, что, возможно, последней видела его в живых?

— Ты так думаешь? — Она ужасно заинтересовалась. — Но это ведь ничего не доказывает, да? Он, наверное, пришел со стороны «Северных Дюн». Питер, я ужасно голодна, давай завтракать.

Украдкой мы выскочили из мотеля «Новая Аркадия». Так каждую неделю делают сотни парочек, которые, как только их союзы благословляют боги любви, моментально начинают отрицать и игнорировать суровые узы общества.

В южной части Истхэмптона мы отыскали очаровательную харчевню и наелись там до отвала.

Это было странное утро. Висел густой белый туман, сквозь который пробивались слабые лучи солнца.

— Я люблю такие авантюры экспромтом, — заявила Лиз, поглощая яйца в таком количестве, что я просто обалдел, не понимая, как они вмещаются в такое стройное тело.

— А тебе плохо не будет?

— Я могу их есть, сколько влезет, — спокойно произнесла она.

Мне оставалось лишь гадать — шутит она или нет.

— Надеюсь, когда в очередной раз будем в мотеле, ты не забудешь об этом.

— В тебе есть ужасно неприятные пуританские черты, Питер. Меня это очень беспокоит.

— Просто мне хотелось бы, чтобы ты принадлежала только мне. Такова жизнь.

— Да, такова жизнь.

Лиз лучезарно улыбнулась мне над чашкой кофе.

Она была просто сказочным созданием, творением природы, а не человеческим существом. Стихией. Ветром. Небом. Обычные законы морали не для нее.

Я сменил тему. Я не мог спокойно смотреть на нее.

— И сколько еще времени ты собираешься быть здесь?

Она вздохнула.

— Завтра я возвращаюсь. Я просила разрешить мне задержаться, но в редакции отказали. Никакой журнал не станет впустую тратить деньги и делать дополнительные выпуски в жаркую погоду. Покупать-то некому.

— Неужели кто-то читает журналы мод? Женщины ведь покупают их только из-за моделей одежды.

— Очень тяжело работать в Нью-Йорке летом. Я должна была вернуться еще вчера, но мне дали еще один день. А ты когда возвращаешься?

— В пятницу. Я пробуду здесь до Специального суда, на котором буду вынужден выступать в качестве свидетеля. Сразу же после суда я вернусь в Нью-Йорк.

— Потрясающий у нас уик-энд был! — сказала Лиз, перекладывая лед из своего бокала в кофейную чашку. — Не знаю, почему я никогда не прошу приготовить холодный кофе? Горячий-то я терпеть не могу. Питер, ты действительно считаешь, что Брекстон невиновен?

Я кивнул.

— Но если он не убийца, то кто?

— Кое-кто другой.

— О, не глупи! Кто другой мог сделать это?

— Человек, у которого был мотив.

— Наверняка у тебя есть факты, кто это, раз уж ты так уверен, что Брекстон тут ни при чем.

— О да, я прекрасно знаю, кто совершил убийство.

И я действительно знал. По крайней мере, уже не меньше получаса.

Глаза у Лиз округлились.

— Ты хочешь сказать, что вот так спокойно сидишь со мною и попиваешь кофе, прекрасно зная, кто убил миссис Брекстон и Клейпула?

— Не понимаю, почему я не могу пить с тобой кофе, хотя и знаю, кто убийца. Кстати, благодаря тебе.

— Мне? Что я такого сделала?

— Я скажу тебе об этом позднее.

Лиз в задумчивости посмотрела на меня, как бы раздумывая, вызывать команду людей в белом или нет. Она попыталась воспользоваться практическим подходом.

— И что ты теперь собираешься делать, после того как узнал, кто убийца?

— Сейчас, насколько я знаю, не думать. Я в этом уверен. Мне сперва необходимо соединить кое-какие концы. Даже тогда я не смогу доказать то, что мне известно.

— О, Питер, ну скажи, кто это?

— Ни за что в жизни. — Я заплатил за завтрак и встал. — Пошли, дорогая. Мне необходимо доставить тебя домой.

— Какой же ты садист! Я лично никогда такой не была.

Лиз просто разъярилась, но я все равно ничего ей не сказал.

Она едва разговаривала со мной, когда автомобиль остановился у «Северных Дюн», и я вышел. Она захлопнула дверцу и с надменным видом перебралась на место водителя.

— Было очень приятно, мистер Сарджент.

— Мне тоже.

— Чудовище!

И Лиз чуть ли не на задних колесах рванула вперед, бешено скрежеща коробкой передач. Улыбаясь про себя, я вошел в дом. Впереди еще предстоял тяжелый день.

3

При входе я столкнулся с дворецким. Он пожелал мне доброго утра и словом не обмолвился о моем ночном отсутствии. Я поднялся к себе в спальню и немедленно позвонил мисс Флинн.

— Я выполнила поставленные передо мною задачи, — произнесла она канцелярским тоном. — Результаты моих геркулесовых подвигов следующие, — и она изложила мне кое-какие сведения, причем некоторые из них были довольно важными. Я передал ей, что ожидать меня следует в пятницу днем. Мы еще немного поговорили о делах, и я положил трубку.

Я был на удивление спокоен. Личность убийцы стала мне ясна сегодня утром во время разговора с Лиз. Ее слова пронзили меня, как током. Все встало на свои места. Все разрозненные отрывки и куски информации благодаря одной только фразе слились в единое целое, и я сразу понял, что же произошло и почему.

Я упаковал свой чемодан, затем спустился вниз и оставил его в холле, не собираясь больше оставаться в этом доме.

На террасе, наблюдая за тем, как легкая дымка перерастает в густой туман, сидела мисс Ланг. Она была в яркой гватемальской накидке.

При моем появлении она вскочила.

— О, мистер Сарджент, как вы меня напугали! Кстати, сорока мне на хвосте принесла, что сегодня ночью вы здесь не ночевали.

— Сорока не ошиблась, — сказал я, усаживаясь рядом с нею. — Похоже, надвигается шторм.

Она кивнула. Мы оба посмотрели в сторону моря, точнее, линии серо-металлических буйков: со стороны исчезающего горизонта надвигались клубы молочного тумана.

Вдруг стало прохладно и непривычно сыро.

— Какая была прекрасная погода! — С ностальгическими нотками в голосе заметила мисс Ланг. — Все, похоже, лето кончилось. И как это произошло неожиданно!

Мисс Ланг была необычайно бледна. От привычного щебетанья о книгах не осталось ни следа. И, как ни странно, под этими слоями жира и разочарования я смог увидеть стройную фигурку довольно симпатичной женщины.

— Вы любили мистера Клейпула, да? — спросил я, наблюдая за нею краем глаза.

— Почему вы так думаете? — с удивлением спросила она.

— Я просто интересуюсь всем случившимся, вот и все. Я всегда полагал, что есть факты, неизвестные полиции.

— Думаю, таких фактов более чем достаточно, — резко сказала мисс Ланг. Значит, я, по-вашему, намеренно держу их при себе, да?

— В общем-то, да. А разве не к этому вы стремились? Вспомните, вы были против дальнейшего расследования. Однажды, во время нашего разговора…

— Да, да, помню. Мне нечего скрывать. И ни для кого не секрет наши отношения с Флетчером. Я думаю, что если б не Элли (которую я, поверьте, просто обожаю), мы бы наверняка поженились.

Она держала его. Милдред предприняла попытку и потерпела поражение. Вот и все.

— Тогда скажите, почему вас все это так тревожит? То есть я хочу сказать: какая была бы разница, если бы вдруг выяснилось о ваших отношениях с Флетчером?

Мисс Линг в задумчивости замолчала.

— Я вам объясню, мистер Сарджент, чего я опасаюсь, — наконец произнесла она со странным выражением лица, — но вы должны обещать мне никогда даже не упоминать об этом. Обещаете?

— Да, обещаю.

— Я опасалась, что, если полиция начнет совать нос в наше прошлое Флетчера, Пола и мое, — они рано или поздно узнают, что Пол Брекстон пятнадцать лет тому назад писал с меня картину в… в общем, целиком. Вы должны понимать, что у меня немало почитателей во всех Соединенных Штатах и Канаде, и, если вдруг о картине станет известно и об этом растрезвонит желтая пресса, со мной будет покончено как с автором «Разговора о книгах». Теперь вы понимаете, почему я опасалась расследования?

Я едва сдержался, чтобы не рассмеяться.

— Теперь мне понятно. Между прочим, я слышал об этой картине.

— Вот видите? Уже пошли пересуды! Как только началось это ужасное дело, я все время была в смертельном ужасе, что кто-то до этого докопается. Во время своего последнего разговора с Полом, как раз перед самым его арестом, я взяла с него слово хранить молчание по этому вопросу, даже если он случайно всплывет.

— Уверен, он никому ничего не скажет. Кстати, я слышал, что это очень хорошая картина.

— Но я никогда больше такой хорошенькой не была, — с привычной игривостью бросила мисс Ланг.

Мы еще долго болтали. Затем я вошел в дом. Все складывалось просто прекрасно. Так прекрасно, что становилось страшно.

Поднявшись позднее на второй этаж, я проскользнул в комнату Брекстона. Никто меня не видел. Комнату уже убрали, и теперь она выглядела как обычно. Я проверил замок двери, ведущей в комнату Элли (ключ сменили, потому что первый полиция изъяла как вещественное доказательство). Замок работал нормально. Затем я прошел к окну и проверил раму. Как я и ожидал, на подоконнике с обеих сторон были царапины. Длинные прямые бороздки в истрепанном непогодой дереве. Я осторожно надавил пальцем на раму — она двигалась свободно. Я не успел проверить стекла в других окнах, ибо в тот момент, когда я уже собирался перейти в комнату Элли, в дверях появилась миссис Вииринг.

— Мистер Сарджент! — Она, вне всякого сомнения, была поражена. — Что вы здесь делаете?

— Я… просто кое-что искал, — запинаясь, глупо пробормотал я.

— В этой комнате? Я даже не знаю, что и подумать, — решительно заявила она, как будто я спер у нее столовое серебро. — Мэри Уэстерн сказала мне, что вы собираетесь уезжать. Я бы хотела переговорить с вами.

— Конечно, конечно.

Мы спустились вниз и прошли в альков гостиной. Она была вся в делах. Стакан дюбонне стоял на столике перед нею.

— Я все-таки решила провести прием, — сказала она.

Я был удивлен.

— А я было подумал…

— Сперва я посчитала, что это будет рассматриваться как дурной тон, но сейчас я думаю, что поздно давать отбой. Уже как-то все на него настроились.

Она хорошо приложилась к дюбонне.

— Возможно, вы и правы, — согласился я. — К сожалению, боюсь, я не смогу быть вам полезен. Я должен быть в Нью-Йорке в пятницу…

— О, как жаль. Если это связано с вопросом оплаты…

Она, похоже, была смущена моим отказом.

— Нет, нет, дело не в этом. У меня просто накопилась масса работы и… и я выдал целую серию, надеюсь, вполне объективных причин. Настоящую причину, естественно, сказать я ей не мог. Да она и сама скоро узнает.

— Очень жаль. Надеюсь, что вы, по крайней мере, сейчас посоветуете мне, что делать.

Я согласился, и мы быстро обо всем переговорили, причем я пытался убедить ее в том, в чем был абсолютно уверен — что она способна провести рекламную кампанию не хуже других. Она восприняла это довольно равнодушно.

— Спасибо. Постараюсь сделать все возможное. Вы, наверное, слышали, что у меня в последнее время были кое-какие затруднения.

Она уставилась прямо мне в глаза, чтобы посмотреть, какова будет моя реакция. Но я и глазом не моргнул. Смотрел невинно, как бы впервые слыша о каких-то проблемах.

Она продолжала, вполне удовлетворенная моим молчанием:

— Кто-то распустил слух, что у меня финансовые затруднения. Естественно, это не так, и поэтому я решила провести запланированный мною прием. Сегодня утром я разослала приглашения.

Вот так-то. Она стала тратить деньги Милдред, еще не получив их. При сложившихся обстоятельствах я не мог ее винить… Такова, видимо, воля Божья.

К моему удивлению, на ленч в сопровождении инспектора Гривза заявилась Элли Клейпул.

Она была очень бледна и двигалась как-то нерешительно, как инвалид, который только что встал на ноги. Гривз прямо-таки сиял, но сдержанно, на казенный манер.

— Как приятно всех видеть, — сказал он. — Причем не в качестве официального лица.

— Мы всегда очень рады видеть вас, мистер Гривз, — вкрадчиво произнесла миссис Вииринг из-за стола.

Дворецкий разнес шампанское. Все напоминало официальный завтрак.

Рэндан и Элли сидели рядом и почти весь обед шептались, в то время как остальные слушали очередные сентенции Мэри Уэстерн Ланг или в молчании поглощали шампанское.

Только когда подали на стол десерт, я смог обратиться к Гривзу (он сидел слева от меня) и незаметно для других задать вопрос — именно в этот самый момент мисс Ланг рассказывала о скандале, который произошел на встрече дамского клуба любителей живописи и литературы.

— Как выглядел нож? — чуть слышно спросил я его.

— Нож? — в удивлении переспросил Гривз.

— Ну да. Тот, который нашли рядом с телом Клейпула. Кажется, такой нож называют мастихином. К сожалению, я не имел возможности внимательно его рассмотреть.

— Обыкновенный нож, просто очень острый. Напоминает кухонный нож, но с костяной ручкой и инициалами Брекстона на ней.

— Инициалы? — Так вот в чем дело! — Они были видны!?

— Да, очень большие буквы. Что у вас на уме, мистер Сарджент?

Он посмотрел на меня с подозрением.

— У меня, вероятно, будет для вас сюрприз.

— Какой именно?

— Настоящий убийца.

Гривз фыркнул.

— Мы его уже взяли и нечего раскачивать лодку. У нас достаточно неприятностей и без вас. Элмер Буш рассказал мне о ваших методах. Я обещал ему, что, если вы попытаетесь…

— Элмер — мой лучший друг, — ответил я, едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться. — Один только вопрос и все. В воскресенье утром Клейпул сказал, что ездил в театр Джона Дроу на выставку картин. Я случайно узнал, что театр в то утро был закрыт. Следовательно, решил я, он ездил к вам.

— Ну и что, если ездил? — недовольно поморщился Гривз.

— Он приехал в Риверхед и заявил вам, что Брекстон убил свою жену. Я уверен, что введенный в заблуждение районный прокурор строит свое обвинение и своё будущее политическое банкротство на этом визите.

— Мне не нравится ваш тон, Сарджент. — Лицо Гривза налилось кровью. — Но поскольку вам уже так много известно, я признаюсь вам — да, действительно, Клейпул приезжал ко мне и сделал заявление с обвинением Брекстона. Я не думаю, что Брекстон знал об этом… и убил Клейпула, чтобы тот не проболтался, совершенно не догадываясь о том, что уже слишком поздно. Мне следовало действовать немедленно. Это я сейчас прекрасно понимаю, но тогда я считал, что в доме, где всегда под рукой двое полицейских, ничего плохого произойти не может. Как бы то ни было, все это позади. Ничто уже не сможет спасти вашего Брекстона, — произнес Гривз, спокойно сложил салфетку и положил ее рядом со своей тарелкой.

— Он мне не друг, но и не ваша мишень, Гривз.

— Послушайте…

Но тут миссис Вииринг вскочила на ноги и пригласила всех нас в гостиную на кофе.

Мне удалось буквально на секунду оторвать Элли Клейпул от Рэндана.

— Вы еще держитесь?

— В отношении Пола? — Она вздохнула и дрожа опустилась на стул. — Даже не знаю, что и думать. Гривз был со мной все утро. Он настойчиво убеждал меня, что это Пол пытался покончить со мной, но я не могу… Я просто не верю в это.

— Прекрасно, — сказал я. — Доверяйте вашей интуиции. Большего от вас не требуется. Главное, знайте — вы правы!

Она сжала свои белые руки в кулаки.

— Но если Пол здесь ни при чем, то кто сделал это?

— Тот же человек, что убил вашего брата.

— И вам известно, кто это?

Я кивнул. Она посмотрела на меня. В ее глазах стоял немой ужас. Затем Гривз, видимо считая, что я запугиваю ценного свидетеля, подошел к нам. Я извинился и удалился.

Я уже собирался позвонить в гостиницу, чтобы заказать номер на ночь, как ко мне с деланной улыбкой подошел Рэндан:

— Послушайте, — сказал он, — куда это вы подевались с Лиз? Вы так неожиданно исчезли. Я вас очень долго искал. Мисс Ланг утверждает, что вы сегодня ночью не ночевали здесь. Это так?

— Да. Мы с мисс Безземер провели ночь в мотеле «Новая Аркадия», решая кроссворды, — сказал я и отправился прочь.

Затем я заказал по телефону номер в гостинице, вышел через парадный вход и, прежде чем окончательно закончить дело, решил еще раз обойти дом.

Я шагал между зонтиками на террасе, печально присматриваясь к серому туману, уже покрывавшему океан. Это был самый плотный и густой туман, который я когда-либо видел. Расплывчатые контуры зонтиков напоминали сказочных чудовищ.

Потом я взглянул на часы и широким шагом устремился по пляжу в сторону клуба.

Пять минут спустя я добрался до него.

Это была странная прогулка. Я видел только в нескольких футах от себя. Если бы не масса прогнивших черных построек, отмечавших начало территории клуба, я бы никогда не сообразил, где нахожусь. Самого здания клуба не было видно. С его стороны не доносилось ни звука.

У меня было такое ощущение, будто меня запаковали в вату. Что если я протяну руку, то наверняка коснусь тумана, тяжелой серой сырой субстанции.

Далеко в море я услышал одинокий жалобный гудок. Ну что ж, сказал я себе, скоро все это закончится. Не удивительно, что я пришел в подавленное состояние. Я разгадал тайну, но настроение не поднималось. Только чуть-чуть сняло напряжение, но страх остался.

Я медленно двинулся в обратный путь. Шел по самой кромке воды, которая чернела на фоне песка. Если бы не она, я давно бы уже потерялся, так как нигде не было никаких отметок — только белый песок и серый туман.

Я так рассчитал по времени свой обратный путь, что точно знал, когда буду рядом с «Северными Дюнами». В противном случае у меня оставалась только одна возможность — идти по берегу до самого Монтока, но при этом я не знал бы, где точно нахожусь.

Я был всего в трех минутах ходьбы от клуба, когда появилась темная высокая фигура. Мы оба остановились у кромки воды — каждый из нас шел по берегу. Это приближался Рэндан. В руке он держал чемодан.

— Я решил, что вы отправились на прогулку, — дружелюбно произнес он, — и последовал за вами.

— Вы поняли, что я пойду к клубу?

Он кивнул.

— Приятная прогулка, не правда ли? В особенности, в туманный день.

— Я люблю туман. — Я бросил взгляд на чемодан в его руке. Ну, наконец-то! Я знал, что меня ожидает. — Правда, прогулка не такая уж приятная, если приходится что-то нести.

— Типа вашего чемодана? — с усмешкой бросил он.

— Или вашего дяди.

Улыбка погасла на его лице. Мы были только в ярде друг от друга, но вдруг черты его стали расплываться в белом, густом тумане. Мы стояли на самой границе видимости, которая была диаметром не более ярда. А где-то вверху, в ином мире, светило полуденное солнце. Мы походили на двух оставшихся в живых участников трагедии, одни со своими тайнами и секретами.

На берег накатила сильная волна. Вода заливала наши башмаки. Мы одновременно отошли от воды, находясь в радиусе видимости друг от друга.

Был ли он вооружен? Этот вопрос постоянно крутился у меня в голове. Если он…

— Вы слишком много знаете, — протянул Рэндан, поставив чемодан на песок.

Я заметил, что он в теплом полупальто. «Очень разумно, — идиотски подумал я, — не впитывает влагу». Туман ласкал нас, как влажная вата. Моя одежда была насквозь промокшая, кстати, не только от тумана.

— Я давно уже догадывался, — произнес я, стремясь, чтобы мой голос звучал как ни в чем не бывало. — Но толку с этого было мало, потому что у меня не было никаких доказательств.

Я был уверен, что он вооружен. Может, стоит нырнуть в туман и пробираться дальше по берегу? Один прыжок, и меня не будет видно. Но если он вооружен…

— Н-да, вы не глупы, — откровенно признался Рэндан.

— Благодарю. К несчастью, вы тоже. Нет никаких возможностей построить дело против вас. Я абсолютно уверен, что точно знаю, как все произошло, но доказательств у меня нет. Вы заранее все предусмотрели и тщательно обдумали.

— Расскажите, что вам известно, Сарджент. — Вопрос был поставлен спокойно, без всяких эмоций.

— Мне не все известно.

— Все равно расскажите.

Он сунул руку в карман. Я почувствовал смертельный холод: неужели он вооружен? Вооружен ли он?

Я решил продолжать разговор, одновременно приготовившись в любой момент прыгнуть в белизну, окружавшую нас, в защитный и убийственный туман. В горле у меня пересохло. Пот катился по лицу. С большим трудом мне удавалось сохранять спокойствие.

— Мне кажется, вы разработали свой план еще в Бостоне, вечером накануне вашего приезда сюда. Вы услышали по радио сообщение об убийстве или, скорее, о таинственной смерти Милдред Брекстон. Вы знали, что подозрение неизбежно падет на ее мужа. Вам также было хорошо известно о нелюбви Флетчера к Брекстону из-за Милдред. Вы поняли, что вам случайно предоставили шанс убрать вашего дядю с дороги и свалить все это на Брекстона.

— Да, это действительно так. Такая мысль зародилась у меня после того как я услышал по радио о случайной смерти Милдред.

По голосу Рэндана чувствовалось, что это признание доставляет ему удовольствие.

Я кивнул.

— А также из телефонного разговора с Элли накануне вечером. Я думаю, она вам немало рассказала о ситуации, сложившейся здесь. Вы знали, чего ожидать.

Это было осторожное предположение.

— Не думал, что Элли проболтается про этот телефонный разговор, — сказал Рэндан. — Да, это дало мне… подоплеку уик-энда. Продолжайте.

— Еще в Бостоне, на всякий случай, вы приготовили записку о том, что Брекстон — убийца. Я попросил свою секретаршу выяснить, что было в бостонских газетах в последний день вашего пребывания там. Так вот — никаких сообщений о смерти Милдред! Слишком мало еще прошло времени. Поэтому для текста записки вы не смогли найти кое-каких букв и написали текст с ошибками. Сперва мне это показалось странным, потому что я считал, что любой мог сделать правильный текст, ведь все местные газеты тогда были полны сообщений о Милдред и Брекстоне.

— Хорошо, хорошо. — Рэндан выглядел довольным. — А я очень опасался, что полиция сообразит и выяснит, что текст записки составлен из букв различных бостонских газет. К счастью, они были так уверены, что Флетчер — ее автор, что даже не позаботились проверить, откуда вырезаны буквы. Ну а затем что произошло, как вы считаете?

— Вы приехали сюда на автомобиле в воскресенье, рано утром. Прошли прямо к дому. Полицейские спали. Вы огляделись. В большой комнате нашли мастихин Брекстона с его инициалами на ручке. Его забыла Милдред после ссоры с миссис Вииринг вечером в пятницу. Вы прихватили его, так, на всякий случай. Вы были в кухне… вероятно, копались в распределительном щитке. А тут я вошел… Вот вы и ударили меня.

— Самой полезной домашней вещью — сковородкой. — Рэндан заржал. — Правда, не очень сильно.

Раздался крик чайки. Шептал прибой.

— Затем вы выбрались из дома, а открыто заявились туда в тот же день, но значительно позднее. Вы сразу же разобрались, что происходит. Ваш дядя, вне всякого сомнения, рассказал вам о своих подозрениях, о том, что Брекстон, по его мнению, убил свою жену. Он мог даже рассказать вам о том, что сообщил об этом в полицию. Если он сделал это, а я уверен, что сделал, момент для вас наступил. Ваш дядя обвинил Брекстона в убийстве. Дядя ваш убит. Кто виновен? Естественно, только Брекстон. Все остальное было предельно просто.

— Я весь внимание.

Пока я говорил, я все время следил за ним, считывая его ответы скорее по выражению его лица, нежели по его словам. Я продолжал свое изложение дальше.

— Милдред погибла совершенно случайно. Брекстон знал об этом. Все остальные тоже были уверены в этом, пока инспектор Гривз, подбадриваемый вашим дядей и почувствовавший, что дело само по себе яйца выеденного не стоит, решил выжать из него все возможное. А с вашим дядей он довел игру до совершенства… к их несчастью.

— Гривз еще извлечет выгоду. Он уже герой.

Рэндана так и распирало от самодовольства. Значит, я выбрал правильную тактику.

— Это верно. Боюсь, Гривз никогда не узнает, что отправил на электрический стул невинного человека.

— Да, не узнает. Никогда, — весело согласился Рэндан. — Никто не сможет сказать ему, что он неправ.

Я сделал вид, что не понял его, но был готов к любой неожиданности, окончательно убедившись, что он вооружен. Под прикрытием тумана он может совершить свое последнее преступление — уничтожить единственного свидетеля его дьявольского плана.

— Вы организовали два алиби на субботний вечер, — продолжал я, — когда убили своего дядю. Сперва в клубе. А вторым алиби должна была послужить вечеринка у Эвана Эванса, на которой мы столкнулись с вами. Я бы сказал, непредвиденная встреча. Вы договорились встретиться с дядей у клуба примерно в половине первого. Вы отправились на машине, а он пошел пешком — по берегу. Вы встретились на пляже, в темноте. Видимо, у домиков. Поговорили. Возможно, пошли в сторону клуба. На каком-то расстоянии от него сели на песок. И неожиданно для него вы ударили его каким-то предметом…

— Всего лишь камнем.

— Затем оттащили его к дому, прекрасно зная, что полицейские будут ковыряться с испорченным щитком, а другие рано отправятся спать. Потом вы перерезали мастихином Брекстона горло своему дяде и перекатили его тело под скамейку, оставив рядом с ним нож, который должен был уличить художника. Вы были спокойны, зная, что, дружище Гривз с радостью воспримет то обстоятельство, что человек с брекстоновским интеллектом оставляет рядом с убитым нож со своими отпечатками пальцев и инициалами.

— Очень хорошо, Сарджент. Вы не уловили несколько нюансов, но в целом вы совершенно правы. Продолжайте.

— Затем вы направились к клубу, вторично появляясь там, делая вид, что все время болтались где-то поблизости. После этого вы пошли на прием к Эвансу. Вы не сделали ни единой ошибки.

Вот я все и сказал. Передо мной было только два выхода: либо исчезнуть в тумане и броситься бежать, чтобы избежать выстрела, либо попытаться перехватить оружие, явно бывшее у него в кармане, прежде чем он успеет нажать на курок.

Лихорадочно обдумывая это, я продолжал говорить — льстить его самолюбию, намекать на то, что я давно знал о его роли, но был единственным его зрителем, совершенно неопасным для него. Он был слишком умен, чтобы на это попасться, но лесть ему была приятна.

— В конце концов, — сказал он, — вы — единственный человек, с которым я могу говорить открыто. Расскажите, когда вы стали подозревать меня? Ведь никто даже не догадывался.

— Помогла удача. Я сказал вам то, что вам не было известно, помните? Я проболтался, что Элли в момент смерти Клейпула была вместе с Брекстоном. Мне было известно, что убийца, как впрочем, и другие, об этом не знают. Вы стали действовать немедленно, не теряя времени, как я и думал. Элли ни за что не должна прийти в сознание, решили вы. Ее свидетельство спасет Брекстона. Ее же смерть сразу припишут ему. Вы должны были убить ее. В этом месте вы воспользовались дополнительной линией обороны, которую на всякий случай приготовили. Финансовыми затруднениями Розы. Я уверен, что об этом вы узнали от ваших дяди и тети. Вы знали, что миссис Вииринг — потенциальный кандидат на убийство Милдред. И у нее действительно был очень веский мотив. Вы похитили ее носовой платок, чтобы подбросить его в комнату Элли, если что-то пойдет не так. Это неизбежно должно было впутать Розу в убийство, но то ли вы забыли воспользоваться им, то ли вы были слишком в себе уверены, но… В общем, вы вернулись в дом во время смены сиделок, то есть в полночь. У вас было не более пяти минут. За это время вы должны были впрыснуть Элли стрихнин, который вы уже позаимствовали из ванной комнаты миссис Вииринг. Вы спокойно подняли раму своего окна, по крыше веранды прошли к комнате Элли, через окно вошли в нее. Вы повернули ключ в двери, ведущей в спальню миссис Вииринг. Это вы вовремя сделали, потому что в комнату уже рвалась мисс Ланг. Вы стали вводить Элли стрихнин, но времени сделать укол нормально у вас уже не было, поскольку мисс Ланг подняла тревогу. Тогда вы открыли ключом дверь в соседнюю комнату, проскочили туда, заперли дверь, а затем через окно вернулись к себе в комнату, чтобы затем появиться в коридоре.

— Прекрасно. — Рэндану ужасно приятно было слышать от меня рассказ о том, какой он умный. — Надо добавить только пару деталей. Одна заключается в том, что еще накануне я положил в наволочку Брекстона ключ от комнаты Элли так, на всякий случай. Вторая деталь касается окон. Я ослаблял рамы с помощью ножа. Я думал, что мне никогда не удастся с ними справиться. К счастью, из-за влажной погоды они все искривились и становились на место сразу же, как только их отпускали. И в отношении носового платка вы тоже правы. Я решил воспользоваться им, если Элли поможет Брекстону сорваться с крючка.

— Ваше упоминание о сэре Томасе Овербери помогло мне выйти на вас. — Я на миллиметр приблизился к нему. — Его дело было очень похоже на…

— Не совсем. А разве я о нем упоминал? Я это забыл. Просчет. Что еще натолкнуло вас на мысль обо мне?

— Замечание. Вы как-то сказали о действиях, совершенных экспромтом, под влиянием минуты. Это выражение засело у меня в голове. Не знаю почему. Откровенно говоря, я никогда не верил, что Милдред убита. Вот Клейпул — это другое дело. Здесь, как говорится, сомнений быть не может. Но это могло быть убийство «экспромтом», импровизированное прямо на месте, при наличии уже конкретного подозреваемого и обставленное как преступление первой степени. Вчера вечером Лиз предоставила мне недостающую информацию. Она видела Клейпула в клубе всего за несколько минут до его смерти. Никто не знал, что он отправился туда. Зато известно, что в то же самое время там были вы. И вот тогда все встало на свои места. А уж когда я узнал о бостонских газетах…

— Приятно разговаривать с вами. — Он сделал шаг назад.

Сейчас. Сейчас. Вот в сию минуту. Я едва себя сдерживал. Продолжал быстро говорить. Постарался, по возможности, приблизиться к нему. Я уже знал, что мне делать.

— Правда, возникает вопрос: зачем вы его убили? Это единственное, чего никак не могу понять. Я не знаю вашего мотива.

— Деньги. Он был руководителем моего попечительного фонда. Я мог получить состояние в свои собственные руки только по достижении сорока лет, А мне не хотелось ждать. Это был ужасный человек. Я всегда ненавидел его. Когда Милдред утонула, я сказал себе: «Вот твой шанс!» Больше такой возможности мне никогда бы не представилось. Я импровизировал, как вы правильно выразились. Но это было чертовски интересно. Я всегда интересовался преступлениями. Планировал их в уме, просто так, ради спортивного интереса. И я был просто поражен, насколько легко совершить убийство… Удивительно легко.

Я еще ближе подошел к нему, но даже сам не заметил этого.

— Но, к сожалению, сейчас, — спокойно продолжал Рэндан, — мистеру Сардженту придется срочно покинуть Истхэмптон, оставив багаж и все остальное. К тому же времени, когда станет ясно, что вас в Манхэттане нет, Брекстон будет на пути к…

Я ударил его со всей силы. Раздался выстрел, прозвучавший, как хлопок пробки из бутылки шампанского. Я почувствовал запах пороха. Мы сцепились в смертельной схватке. «А не ранил ли он меня?» — лихорадочно думал я. Мне прекрасно известно по военному опыту, что бывают ранения, которых сразу и не почувствуешь.

Пуля, к счастью, в меня не попала. Мы боролись на самой кромке воды. Рэндан ругался, отбивался и дрался, как слабое, но отчаянное животное. Минуту спустя он валялся на песке, глотая воздух губами, почти без сознания. В кармане пальто, через которое он стрелял в меня, я нащупал дырку размером с серебряный доллар. Револьвер Рэндана валялся в ярде от него. Я взял его и положил к себе в карман. Затем я поднял Рэндана, как куклу, и отнес его в «Северные Дюны». На волосах молодого человека была морская пена, пузырившаяся, как пиво. Я отнес его тем же самым путем, каким он за три дня до этого тащил бесчувственное тело своего дяди — Флетчера Клейпула.

4

— В приемной находится некая мисс Безземер. — Мисс Флинн посмотрела на меня гранитными глазами. — Она не договаривалась заранее о встрече.

— Тем не менее, я ее приму. Бедняжка… Она была втянута в черные дела работорговой банды белых в Джорджии. А теперь я пытаюсь восстановить ее честное имя.

Немой ответ мисс Флинн можно было бы выделить курсивом. Секретарша исчезла. Затем в кабинет была введена Лиз. Лицо ее просто сияло.

— Герой! Душка Питер — герой! Когда я прочитала об этом, я не могла поверить, что это тот самый парень, которого я знаю… тот самый Питер Сарджент, который…

Поток слов иссяк, и я позволил ей поцеловать меня в щечку.

— Я даже не думала, что ты такой храбрый…

— А.

— И такой правильный!

Лиз уселась на стул у моего стола и уставилась на меня. Я скромно помахал ручкой.

— Я просто выполнял свой долг, мадам. Мы здесь, в Южном Онтарио, считаем, что сознания долга вполне достаточно и без зова трубы…

Взгляд ее глаз затуманился.

— По правде говоря, — задумчиво произнесла Лиз, — я его тоже подозревала. Я, конечно, не говорила об этом, но у меня было предчувствие… Ты же знаешь, как это бывает. В особенности, в тот вечер у Эвансов, сразу же после убийства дяди… У него глаза были слишком близко расположены друг к другу.

— Глаза?

— Ведь известно: если глаза и руки… слишком близко расположены друг к другу, значит, этот человек — преступник.

— Его руки тоже были очень близки…

— Не сходи с ума! Он стрелял в тебя, да?

Я спокойно кивнул.

— Тогда ты бросил его на землю приемом дзюдо и заставил признаться?

— Несколько приукрашенная версия того, что произошло на самом деле, сказал я. — Однако я действительно был очень храбрым. Ну, поскольку он такой же хилый, как богомол, я, конечно, имел по сравнению с ним преимущества.

— Даже если так, у него был пистолет. Я надеюсь, что его отправят на стул, — произнесла Лиз обыденным тоном.

— Кто его знает. Может быть, его признают сумасшедшим. Это вполне возможно, если прочитают все его дневники, куда он записывал свои мысли и различные преступные планы. Там, кстати, у него имеются также записи идеального преступления, которое напоминает то, что он совершил. Мне кажется, он был просто маньяком.

— О, это можно было заключить при одном взгляде на него. Едва я с ним познакомилась, я сразу же обратила на него внимание. Не скажу, что я думала, будто это его рук дело… Нет, я этого не скажу, но…

— Но все же?

— Я бы сказала, что я сразу же заметила его необычность, поведение было крайне странным, а теперь, как видишь, оказывается, что я была права. Кстати, поздравляю тебя! Подумать только, сколько места отвела тебе «Глоуб»! Представляю, как бесится мистер Буш.

— Да-а, он очень сильно переживает.

Мысль о том, как искрошили статьи Элмера, согревали меня. Свой же очерк о том, что произошло, я сперва поместил в популярном издании «Американский Нью-Йорк», причем в нем немало места было отведено роли Элмера в собирании доказательств и организации газетной кампании против Брекстона.

— А где сейчас Брекстон? — спросила Лиз.

— Не знаю. Наверное, где-нибудь скрывается. Возможно, собирается потом, когда все уляжется, жениться на Элли. — Я встал и подошел к углу комнаты, где лицом к стене стояла большая картина. — Брекстон, весь в слезах, предлагал мне взять, что ни запрошу: деньги, картины… все. Я попросил вот это.

Я повернул полотно. Там, в победно обнаженном виде, упивающаяся красотой своей золотистой кожи, была изображена Мэри Уэстерн Ланг, еще не писательница, еще не бесподобный, неиссякаемый источник «Разговора о книгах». Лиз прямо завизжала от удовольствия.

— Это мисс Ланг! Не может быть! Ты знаешь, а она была недурна! Груди, правда, несколько великоваты, — критически добавила Лиз, окинув картину взглядом, как одна ревнивая женщина рассматривает другую.

— А многим нравится, — сказал я, поворачивая полотно лицом к стене.

— Мне уйти?

— Нет. Между прочим, есть упражнение, которому меня научили в патентном бюро. Берешь, значит…

И я решительно направился к Лиз, как вдруг маленькая коробочка у меня на столе зашипела, как мисс Флинн. Я включил селектор.

— На проводе мистер Уил. Он желает переговорить с вами…

Голос мисс Флинн затих. Стерва! Она прекрасно знала, что происходит в моем кабинете.

— Я поговорю с ним, — неохотно сказал я.

Подошла Лиз и села ко мне на колени. Ее ручки шаловливо забегали.

— Кончай!

Таково было первое слово, которое услышал мистер Уил.

— Кончай? — в растерянности произнес он. — Но я еще не сказал ни слеза, мистер Сарджент…

— О, это не вам, сэр, — любезно ответил я. — Насколько я понимаю, вы пытались связаться со мной…

— Да, это так. Мне кажется, у меня есть для вас дело. Оно касается Мюриэл Сандоу.

— Мюриэл Сандоу? По-моему, я не…

— Она — моя помощница. Возможно, она вам известна под своим профессиональным псевдонимом. Она выступает в цирке под именем «Пичис[14] Сандоу». Видите ли, этот слон…

Элен Мак-Иннес

Вне подозрении

Глава 1

Визит

Этот июньский день, по мнению Френсис Майлс, ничем не отличался от множества других дней, прожитых ею в Оксфорде. Она неторопливо брела по Джоветт Уолк, любуясь, как доброе предвечернее солнышко золотило трепетавшую над ее головою листву. Ей нравилась эта дорога по направлению к Колледжу, в котором работал ее супруг. Слева серый парапет огораживал газоны перед домами, на которых буйствовали многоцветные розы. Справа простиралась нежная зелень спортивных площадок, по краям их вытянулись тополя вперемешку с каштанами и елями. Всего несколько человек разминались на кортах: многие уже складывали свою амуницию или торопились закончить игру. Ей бы тоже следовало поспешить, подумала она и прибавила шагу. Кажется, опять она опоздает. Конечно, Ричард найдет себе занятие и сумеет скоротать время. Без дела он не сидит… В такой чудесный летний день торопиться просто немыслимо: сколько повсюду красоты, чего стоит только вот это разнообразие зеленых оттенков, или орнамент, выложенный грубым камнем по верху домов, или ловкость, с какой тот парень поймал мяч и лениво отбросил его обратно. Мелочи, но в последнее время эти мелочи приобрели для нее особую ценность.

Она быстро прошла вдоль старых домов и вышла на Брод. Здесь ее шаги снова замедлились, у витрины книжного магазина она остановилась. Там была выставлена новая книга Ричарда о лирике в английской поэзии. Приятный сюрприз. (Продавец объяснил, что не шибко она расходится: люди покупают непонятно какие книги, ищут душевного успокоения). Прозаические мысли заставили ее улыбнуться своему витринному изображению. Средства от продажи книги позволили бы им провести лето в горах. Еще одно лето, возможно, последнее лето, подумала она и отошла от витрины. Коль скоро горы сделались твоей страстью, значит, всю зиму надо писать статьи и обозрения, чтобы заработать денег на дорогу. Но с каждым годом это делать становилось все труднее. Вспомнилось прошлое лето в Тироле, в Доломитах. Прогулки по горным тропам, вечера за столом в деревенской гостинице. Пение, танцы, простодушные разговоры, дружеский смех. Теперь там строгости и порядок. Волю себе не дашь, даже анекдота не расскажешь. Шутить можно лишь над тем, что позволено. Разговоры с иностранцами не поощряются.

Прошлой ночью перед сном они долго говорили об этом с Ричардом. Ему очень хотелось в последний раз повидать мирную, еще не спаленную военным пожаром Европу. Пока оставались страны, где можно было свободно дышать. Впечатление, что этот день совсем не походил на другие погожие летние деньки, холодной рукой сдавило сердце Френсис… А может, в воображении ее возникло будущее Оксфорда. Как бы то ни было, походка ее потеряла прежнюю непринужденность.

У входа в Колледж стоял молоденький портье. Ей было не до улыбок, но все-таки она заставила себя улыбнуться.

— Как поживает наш новорожденный? — спросила она.

Он засиял от гордости.

— Великолепно, мэм, благодарю вас. Мистер Майлс поджидает вас у себя. Он только что звонил и спрашивал, не подошли ли вы. Скажу ему, что вы уже здесь. — Он удалился в свою комнатку. Френсис вспомнила, что он в марте, сразу после захвата Праги, вступил в армию самообороны. Подобные мелочи сейчас почему-то особенно запоминались. Не мешкая, она миновала вертушку и взбежала по лестнице к комнате Ричарда.

Дубовая дверь была плотно притворена. Она постучала по массивной обивке и тут же отдернула руку, услышав, что Ричард открывает примыкающую к комнате створку, прежде чем распахнуть тяжелую дубовую дверь. Он радостно ей улыбнулся.

— Хеллоу, милый, — сказала она. — Держишь дверь на замке, как в добрые старые времена. К чему такие предосторожности? — Он стер со щеки оставленный ею след от помады, и, пока она проходила в комнату, тщательно затворил за собой обе двери.

— У нас гость, Френ.

То был Питер, Питер Голт.

Он улыбнулся и протянул ей обе руки.

— Хеллоу, Френсис, ты удивлена?

— Питер! Мы думали, ты в Бухаресте. Когда вернулся?

— Две или три недели назад. Если бы смог, я бы тебе написал. Я только что все объяснил Ричарду. Специально не писал. Да и у вас я не остановлюсь. Поселился в гостинице.

Френсис растерянно посмотрела на мужа.

— Ричард, что это с ним?

Ричард протянул ей бокал шерри. Добавил Питеру и себе, рассеянно сказал:

— У Питера неприятности.

— Неприятности? У Питера? — Она присела поближе. Легкомысленная шляпка придавала неизъяснимое очарование ее озабоченности, Питер поторопился ее успокоить.

— Не переживай, Френсис. Все образуется. Но мне необходимо посоветоваться. — Он ухмыльнулся и добавил: — Насчет здоровья, разумеется.

— Разумеется… — Френсис немного успокоилась, но любопытство по-прежнему томило ее. Она ждала объяснений. Ричард пододвинул ей пепельницу и невразумительно промямлил:

— Он связался со шпионами.

— Хм, надеюсь, она красивая, — сказала Френсис. — Влюбляться, так в королеву. — Она улыбнулась и смерила взглядом безупречно одетого молодого человека у камина. Она не сомневалась, что Питер ни за что бы не связался с какой-нибудь простушкой. Френсис разглядывала его спокойное лицо и застенчивую улыбку. Он вполне мог бы сойти за младшего секретаря Британского посольства.

— К сожалению, это был он, — сказал Питер. — И чтобы быть совершенно точным, я с ним не связывался. Он связался со мной.

— Ты и в самом деле кажешься таким общительным, Питер.

— Что же, это мой плюс.

— Поэтому ты и вернулся в Англию… — Френсис никак не могла избавиться от шутливого тона. — Он тебя продолжает выслеживать, а?

— Он этого не может сделать. Дела задержали его в Бухаресте. Но его приятели могли решить, что я слишком много узнал.

— Но, Питер, ты же никогда не смешивал такие разные вещи — политику с дипломатией, не так ли?

— Это сделал он, а я теперь жду, когда все утрясется.

Лицо Питера осветилось жалким подобием прежней улыбки, блеск в его глазах заставил Френсис изменить первоначальное представление об этом визите. Здесь кроется нечто серьезное. Она заговорила, ни малейших следов подтрунивания не сохранилось в ее голосе.

— Это все?

Ричард, сидевший на краю стола, улыбнулся.

— Не виляй, Питер, признавайся. Френсис не проведешь. От нее и за каменной стеной не скроешься.

Питер допил вино. Перевел взгляд с Френсис на Ричарда, по-видимому, на что-то решился… А может, просто обдумывал, с чего бы начать. Оба ощутили происшедшую в нем внезапную перемену. Он повзрослел, посерьезнел. Он нервничал. Пальцы суетливо ощупывали ножку бокала. Он тщательно подбирал нужные слова.

— Френсис права. Я больше не служу в Форин Офис: перешел на другую работу. Поэтому-то я и здесь. — Он посмотрел на часы, торопливо затараторил: — Боюсь, этот визит совмещает приятное с полезным, о многом надо сказать, времени в обрез. Так что не взыщите, если перейду к делу… Не стану взывать к вашему сочувствию, чтобы облегчить свою роль. Начну с самой сути, надеюсь, вы поймете меня.

Прежде всего, не хочу, чтобы кто-либо знал о нашем свидании. Поэтому я не сообщил вам о своем приезде в Оксфорд, по той же причине не могу остановиться у вас. Даже портье у входа не знает, что я пришел к вам: я сказал, что мне нужен старик Мейрик. Дело в том, что у меня есть для вас работа, надеюсь, вы согласитесь ее исполнить. Она не опасная: возможно, скучная, безусловно, хлопотливая, но совсем не опасная, если будете твердо придерживаться указаний. — Он в упор посмотрел на Ричарда и внушительно произнес: — Вы те самые люди, которые нам требуются. Подозрений вы не внушаете, а потому бояться вам нечего.

Ричард задумчиво оглядел Питера.

— О чем ты говоришь? — спросил он. — И для чего?

— Давайте, я сперва расскажу о работе, — ответил Питер. — С вопросами пока повремените. Заранее прошу извинения за назидательность, но хочется, чтобы вы сразу все уяснили. Одной из причин, заставивших меня остановить на вас свой выбор, является твоя память, Ричард. Твои мысленные заметки, как я их называю, сберегут уйму времени.

Ричард кивнул.

— Работа простая. Надеюсь, этим летом вы, как всегда, поедете за границу, в Париже вам предстоит встретиться с одним человеком и в соответствии с его указаниями продолжить свое путешествие. По его окончании вы сможете послать нам нужные позарез сведения. Такова общая схема. Теперь о частностях. В подробности не вдаюсь — самое главное.

По приезде в Париж поступайте, как обычно. Остановитесь в том же самом отеле, питайтесь в ваших излюбленных ресторанах, посещайте музеи и ночные кабаре. Ведите подобную жизнь несколько дней кряду: во всяком случае, столько, чтобы приобрести репутацию добропорядочных туристов. А потом, в субботу вечером зайдите в Кафе де ля Пэ. Займите столик снаружи слева. Закажите контрэ с кофе. Френсис пусть приколет к платью красную розу. Ни на кого и ни на что не обращайте внимания. Примерно часов в одиннадцать Ричард опрокинет свой бокал. И будет рад, что не придется допивать вино, я-то тебя, Ричард, хорошо знаю. Подойдет официант и приберет стол. Это вместе с красной розой послужит сигналом. У вашего столика появится один человек, в этот момент один из вас заговорит. Предложение должно начинаться словами: «Миссис Розе советовала мне обязательно побывать в…» и назовите название какого хотите места. Говорите естественно, не напрягаясь, но запомните число, которое произнесет незнакомец. В этом ключ всего дела. Если на следующий день вы придете ровно часом позже в упомянутое вами место, то встретите там этого человека. От него получите предписание.

Все это гораздо проще, чем на первый взгляд кажется. Он узнает вас по местоположению вашего столика, красной розе и опрокинутому бокалу контрэ; незнакомец подойдет к вам в то время, когда вы его будете ожидать; услышит название места, которое вы назовете в заранее заготовленной фразе; условным паролем сообщит о времени встречи на следующий день. Все ясно, Ричард?

— Да. Но прежде, чем мы пойдем дальше, скажи, почему ты выбрал нас? Ведь в подобных делах мы дилетанты, можем все перепутать. В такое чревато последствиями, думается, тебе подойдут более находчивые сотрудники. Не знаю, хватит ли мне проницательности. А что касается Френ… — Ричард пожал плечами.

Френсис с удивлением посмотрела на мужа.

— Дорогой, я люблю тебя, — сказала она. — Продолжай, Питер.

Питер так и поступил.

— Когда вы получите предписания, в них, по всей видимости, будет содержаться какая-то шифровка. И это одна из причин, заставляющая меня остановить свой выбор на тебе, Ричард. Не сомневаюсь, ты сумеешь во всем разобраться. Твой мозг достаточно натренирован и дисциплинирован для подобной работы. Итак, предписание направит тебя к другому агенту, тот к следующему, пока ты не достигнешь самого главного. Он последнее звено в этой цепочке, его молчание нас особенно тревожит. Нужна от него информация.

Он замолчал, проследил взглядом, как Ричард добавляет в его бокал вина. Снова Френсис ощутила, что прежде чем сказать, он тщательно взвешивает каждое слово. Трудность заключалась в том, чтобы все объяснить и при этом не сказать чего-то лишнего.

— Думаю, это приключение сделает ваше путешествие более интересным. А теперь поговорим о целях и задачах данной операции. — Питер позволил себе улыбнуться. — Вы, верно, слышали о так называемой подпольной дороге в Германии? Она помогает антинацистам скрыться и покинуть страну. Руководит работой глава агентурной группы. Нет нужды объяснять, что у него скапливается исключительно ценная информация. Мы регулярно получали от него донесения, но вот уже приблизительно пять недель, как связь прервалась. С тех пор мы ничего от него не имели. Если не считать двух непонятных сообщений, вызвавших наши опасения. По счастью, у нас есть другие источники информации по поводу этих подозрительных фактов, и мы не выполнили тех рекомендаций, которые содержались в последних посланиях. Наши подозрения усилились после того, как два человека, следовавших из Германии по указанному маршруту, куда-то бесследно исчезли. Словно в воздухе растворились.

Фрэнсис опустила бокал, наклонилась вперед, обхватив руками лицо. Ричард забыл зажечь сигарету. Оба в упор разглядывали Питера.

— Что надо выяснить, пока не пришла пора собирать урожай, это, в двух словах, следующее: жив ли наш человек, посылавший нам фальшивые донесения, чтобы предупредить о грозящей опасности, или же его ликвидировали? Итак, ваша работа следовать по указанным нашими агентами маршрутам, не забывая при этом, что вы всего-навсего простые путешественники, пока не доберетесь до главного агента. Мне известно, что он англичанин, единственный англичанин в этой агентурной цепочке. Не могу назвать вам его имя или обрисовать внешность, поскольку он часто меняет и то и другое. Во всяком случае, чем меньше будете знать, тем убедительнее сыграете свою роль, а именно это и требуется. Возможно, когда вы его увидите, он совсем не будет похож на нашего соотечественника, но если вы назовете ему верный пароль, который вам сообщит предшествующий агент, то сразу увидите перед собой истинного англичанина.

— К чему вся эта волокита с агентами? — спросил Ричард. — Почему бы парижанину не направить нас сразу к самому шефу?

— Таков его план: он сам его разработал. Схема действовала безотказно. Она проста, а потому надежна. И выдержала длительную проверку временем. Парижский агент постоянно находится на одном месте, ему следует быть осторожным, для собственной безопасности. Все остальные агенты передвигаются по указаниям руководителя. Им приходится зачастую работать на территории, где господствуют нацисты. Каждый агент знает только имя и адрес своего соседа по цепочке, которому он и передает полученную информацию, пока она не достигнет главного агента. Всякий, кто захочет вступить с ним в контакт, должен начинать с Парижа, он не сможет этого сделать, пока не отыщет тамошнего агента. У него есть две возможности. Одна из них — мы, другая держится в секрете. Как видите, все просто до безумия.

— А как обстоит дело с информацией, которую он вам отправляет? Функционирует еще одна линия?

Питер кивнул.

— Да, но она значительно дороже. Вижу, вы в принципе согласны. Вас что-нибудь смущает?

Ричард замешкался, но, поскольку Питер ожидал ответа, сказал:

— Система здорово отработана, но есть в ней одно слабое звено. Когда схватят самого шефа, то вся идущая к нему информация попадет не в те руки. И всех его агентов одного за другим прижмут к ногтю, если его заставят… вынудят признаться. Не говоря уже о судьбе тех несчастных, которые готовятся убежать из Германии.

— Верно. Вот и нужно, чтоб ваша работа была исполнена.

— Должен заметить, ваш ставленник довольно высоко оценивает собственную персону, коль скоро он сконструировал подобную систему.

— Возможно, — ответил Питер, — но в нашей профессии приходится рисковать. Мы не сразу на нем остановились. И как ни странно, пока данная схема давала отличнейшие результаты. Он достаточно ловок, схватить его не просто; много фокусов он проделывал во время наших прогулок по парку. В одном можешь быть, Ричард, уверен: он не проболтается. Во всяком случае ты понимаешь, насколько важно выяснить, функционирует ли он, пока не зарокотал европейский вулкан. Необходимо в этом удостовериться.

— Да, могу себе представить, — задумчиво проговорил Ричард. — Но продолжаю считать, для такой работы нужен профессионал. — Благой признак, подумал Питер, что Ричард не потерял желания поспорить. Ясно, предложение не пришлось ему по душе, но возражения и сомнения лучше безоговорочного отказа. Питер колебался, а не открыть ли ему еще что-нибудь, и с тоской подумал: «Очень они симпатичные, но неужели не могут сообразить, как я, клянусь Господом, рассчитываю на их согласие, или бросить эту затею?» Видимо, люди меняются, и положение преподавателя Оксфорда превращает человека в самодовольного олуха, не способного поступиться собственными интересами. Ричард упорно ждал реплики.

— Послали мы одного такого, — сказал Питер. — К этому времени должны были получить от него известие. Но не получили, и я предложил своему шефу попробовать воспользоваться услугами дилетанта; в Бухаресте мне это удалось осуществить. Чета добропорядочных иностранцев не может вызвать каких-либо подозрений. Запомните, вы не агенты; не суйте свой нос, куда не следует. Все, что требуется узнать, жив посланный нами англичанин или нет. Станет чересчур жарко, уходите в сторону, доверьтесь здравому смыслу. Если возникнут какие-то вопросы, твердите одно. Вы простые обыватели, проводящие за границей свой отпуск. И еще указание: закончите работу, когда отыщете нашего человека или же в противном случае установите связь с шестым агентом. Он работает обособленно. Пароль у вас будет достаточно безобидным, да и ваш статус поможет, грань риска переступать не придется. Ваша безопасность обеспечена.

Ричард помолчал, но Голт, внимательно на него посмотрев, остался доволен. Ричарду предстояло забыть про уютную мирную жизнь, к которой он привык; и Френсис тоже придется впутать в эту историю.

— Когда все закончится, телеграфируйте в Женеву по этому адресу, — сказал Питер. Он черкнул несколько слов на листке бумаги и протянул его Ричарду, все еще колеблющемуся, озабоченному… Но Голт понял, что победил.

— Адрес лучше запомнить и потом уничтожить, — посоветовал Питер. — Если найдете нашего человека, телеграфируйте: «Приеду понедельник» — или вторник, или любой другой день, но тот, в который вы его разыскали. Если нет, пишите: «Договор аннулирован». — Он тяжело вздохнул. — Вот и все, слава Богу. Ясно, Ричард?

— Я все запомнил, что ты мне сказал. Но, знаешь ли, Питер, если ты и в самом деле считаешь, что я справлюсь с этой работой, не лучше ли мне поехать одному? Не хочу подвергать Френсис опасности, — угрюмо произнес он. Френсис робко на него посмотрела. Так вот что его останавливало.

Она сказала негромко, но решительно:

— Ричард, я не собираюсь прятаться у тебя за спиной.

— К сожалению, я согласен с Френсис, — поддержал ее Питер. — Вы, как поженились, все отпуска проводите вместе. Разумнее и на сей раз поступить так же. С ней тебе будет безопаснее, не станешь очертя голову лезть в пекло. — Он с тоской поглядел на Ричарда. — Знаю, испортил вам лето, — начал он и осекся. И без слов дело было яснее ясного.

Ричард разглядывал красные герани на подоконнике.

— Не в этом дело, — медленно проговорил он. — В нынешнем году у всех отпуск прахом пошел. Просто сомневаюсь, что мы принесем пользу.

Питер взял перчатки, зонт и черную шляпу. Внимательно оглядел Ричарда. Подошел к Френсис, чтобы с ней попрощаться.

— Ни за что не попросил бы вас, если б считал, что вы провалитесь, — сказал он. — И не стал бы вас беспокоить, не будь дело столь неотложным, Ричард. Сам бы управился, но меня засекли в Бухаресте. Я у них на примете. Можно было бы еще о ком-нибудь подумать, но именно такие люди, как вы, нам требуются. Могу только сказать, не с легким сердцем к вам обращаюсь… Надо идти. А то опоздаю к Фрейму. Встретил его сегодня утром, просил меня заглянуть.

Он указал на стоящие на камине часы.

— Много времени займет эта работа? — спросил Ричард.

— Когда все отлажено, мы связываемся с нашим агентом за две недели. У вас уйдет около месяца. Спешить не следует, так будет надежнее. Для пущей убедительности проводите в каждом месте по нескольку дней. Помните, ваша поездка не должна вызывать ни малейших подозрений… Ради бога, берегите себя.

Он подошел к двери и непринужденно сказал:

— До свидания, Френсис; до свидания, Ричард. Когда вернетесь, увидимся.

Дверь мягко притворилась, в комнате наступила тишина. Первой ее нарушила Френсис. Она вытащила пудреницу и припудрила нос. Поправила шляпку.

— Ты собрался? — сказала она, разглядывая свое изображение в зеркале. — Пойдем, дорогой, и так почти на час опаздываем… Ты все запомнил?

Ричард кивнул.

— Во всех подробностях. Голова у меня пока что варит.

Френсис заметила складку на чулке. Поправила подвязку.

— Когда отправимся? — спросила она. — Как только закончишь занятия?

Ричард оглядел идеальной формы ноги жены.

— Черт бы побрал этого Питера, — сказал он и под руку с Френсис вышел из комнаты.

Спускаясь по лестнице, они говорили уже о совершенно других вещах.

Глава 2

В гостях

Френсис и Ричард Майлс приехали, когда гуляние в доме Фрейма было в полном разгаре. Они нерешительно остановились на пороге подобно двум купальщикам, которым предстояло прыгнуть с трамплина в бассейн. Им навстречу с бутылкой шерри под мышкой пробивался хозяин.

— Я так рад, — выдохнул он. — Видите, какое сборище, просто столпотворение. — Он повернулся и известил своих гостей о вновь прибывших. Он просто в восторге, подумала Френсис, что его дом до отказа набит шумящими людьми. Она бодро улыбнулась Ричарду. Вечеринка отнюдь не напоминала тех ужасных собраний, когда ты не знаешь никого, кроме хозяина. Здесь не нужно было сосредотачиваться, посреди комнаты они с радостью натыкались на знакомых, слышались сердечные приветствия, завязался непринужденный разговор с двумя приятелями, с которыми они давненько не виделись. Они любили повалять дурака, и вокруг них всегда образовывались компании. Ричард утверждал, что в приятном обществе шерри лучше усваивается.

Ричард тут же углядел двух людей, с которыми хотел побеседовать, Френсис облюбовала себе уголок и поджидала его, немедленно к ней потянулась молодая троица. Юноши перехватили ее взгляд, одарили улыбкой и без дальнейших околичностей начали потихоньку, но настойчиво к ней продвигаться. Она заметила, что Ричард озабоченно оглядывается по сторонам… Питер Голт пока еще не появлялся.

Трое парней окружили ее и начали состязаться в остроумии, шерри помогает развязать языки. Они, словно сговорившись, не касались текущей политики. Видимо, эта тема им приелась, хотелось развлечься. Поговорили о выставке Пикассо в Лондоне и его «Гернике», затем перешли к Каталонскому искусству и Дали. Френсис поинтересовалась, не окончательно ли разрушен бомбами Собор в Барселоне. (Майкл был там в интернациональной бригаде — его ранило в руку; Френсис слышала, что рана довольно тяжелая, дело может кончиться ампутацией). Но Майкл перевел разговор на Гоуди с его архитектурными фантазиями. Френсис припомнила, что где-то у Эвелин Во читала о телефонной будке Гоуди. Каламбур всех развеселил.

— Неувядаемый Оксфорд: как приятно вернуться сюда, здесь так тепло и уютно. — Голос хорошо поставлен, почти оксфордское произношение. Говоривший был и высок и на редкость красив. Шрам дуэлянта пересекал подбородок и щеку, придавал бледному лицу мужественное выражение. Улыбка исполнена Достоинства. — Миссис Майлс великолепна, как всегда. — Он склонился над ее рукой.

Френсис собралась с мыслями.

— О, привет. Как ваши дела? — Она поспешно представила его компании: — Барон Сигурд фон Ашхенхаузен — Джон Кларк, сэр Майкл Хемптон, Джордж Сандерсон, Герр фон Ашхенхаузен учился с Ричардом.

Наступило молчание.

— Как приятно вернуться в былое и узнать, что Эвелин Во и Оксфорд по-прежнему неразлучны. — У фон Ашхенхаузена был приятный дружелюбный голос. Студенты устремили в пространство вежливые улыбки. Френсис знала, что они высчитывают, когда же он учился в университете. Подумала, а не возобновить ли прерванный разговор о Каталонской архитектуре, но отбросила эту мысль как не стоящую внимания. Иностранцы привыкли недооценивать англичан, но фон Ашхенхаузена едва ли можно заподозрить в таком недостатке. Недаром же он учился в трех университетах, в Германии, Англии и Америке. Он не мог не почувствовать воинственного настроя трех студентов. Им не был присущ индифферентизм. Они открыто противопоставляли свои взгляды общепринятому мнению. Френсис почувствовала, как маятник резко качнулся от салонной беседы в сторону политических проблем. Да и в салонах сложившаяся политическая ситуация нередко вызывала взрыв возмущения.

Джордж попытался малозначительными вежливыми ремарками прикрыть свое смущение. Майкл закурил сигарету. Джон уставился в никуда. Френсис вспомнила, что его четыре года назад выдворили из Германии, когда он не поприветствовал какую-то демонстрацию в Лейпциге, после этого всякое упоминание об этой стране вызывало у него аллергию. Разговор захромал на все четыре ноги, студенты надеялись, что фон Ашхенхаузен уйдет; но он не уходил. Френсис выбивалась из сил: она заговорила о летнем отпуске. Студенты собирались во Францию; фон Ашхенхаузен возвращался в Берлин. Френсис сообщила, что они с Ричардом, по своему обыкновению, хотели бы полюбоваться горами.

— Куда именно вы думаете поехать? — спросил фон Ашхенхаузен.

— В прошлом году мы были в Южном Тироле. Хотела бы еще раз побывать там… — сказала Френсис методичным голосом, — …пока не загрохотал вулкан.

Англичане хмуро улыбнулись. Немец вежливо запротестовал.

— Что? Англия очень миролюбива. Войны не будет, всеобщей войны. Посмотрите на людей, находящихся в этой комнате… — Он огляделся по сторонам, непроизвольно выпрямил спину. «Среди вас не найдется ни одного солдата», — казалось, говорил он. Впрочем, не было нужды произносить эти слова. Майкл раненой рукой стряхнул с сигареты пепел. Наконец-то он заговорил.

— Знаете, всему есть предел. Прощайте, Френсис. Я должен идти. Желаю хорошо отдохнуть.

Похоже, остальные тоже собирались убраться.

Фон Ашхенхаузен остался. Френсис преодолела охватившее ее смущение. Как ни говори, он всегда был веселым и приятным собеседником, имел в Оксфорде много друзей; повсюду его приглашали. Интересно, как ему живется в Новой Германии; обычно он шуткой отделывался от политических разговоров, политикой не интересовался. Она ломала голову, что бы ей такое сказать поумнее. Летом 1939 года было трудно найти подходящую тему для разговора. Свирепствовал национализм. Она с облегчением вздохнула, когда фон Ашхенхаузен заговорил.

— Боюсь, я не очень понравился этому молодому человеку, — сказал он. — Потому что я немец или это его обычная манера поведения? Известно, что калеки гораздо озлобленнее нормальных людей.

— Калеки? — удивилась Френсис; смысл сказанного не доходил до нее.

— Конечно, ко мне здесь сейчас не так относятся, — продолжал он. — Шесть лет назад у меня было много друзей. Сегодня… Хм… — он грустно улыбнулся. — Наверное, лучше бы я отправился в ссылку.

— Не думаю, что вам этого хотелось бы.

— Откуда вы знаете? — Он удивленно на нее посмотрел.

— По вашей одежде. — Она кивнула на его отлично сшитый костюм. Это ему не понравилось; улыбка по-прежнему играла у него на губах, но сделалась менее приветливой. Хорошо. Калека, иначе не скажешь!

— Очень печально для немца видеть, как поносят и оскорбляют его страну. Разумеется, наши враги контролируют зарубежную прессу, они трудятся не покладая рук. И языки у них острые.

— Острые? А не странно ли, что критика Германии усиливается даже в тех странах, которые раньше были с ней очень близки. Интересно, с чего бы это?

Он глядел на нее и будто не понимал, как ему следует отнестись к этим словам. Она гипнотизировала его взглядом своих больших голубых глаз.

Фон Ашхенхаузен печально улыбнулся.

— Даже вы изменились. Тяжело возвратиться в Оксфорд, который я когда-то любил, и встретить там холодную недоброжелательность. — Искренен ли этот человек, подумала Френсис, или это одна из уловок, которыми попрошайки пытаются разжалобить сердобольных людей?

— Вероятно, изменились вы, а это и нас изменило.

Он изумился.

— Полноте, миссис Майлс. Я ни чуточки не изменился. Так же интересуюсь литературой и музыкой. Знаете, вовсе не превратился в варвара. В политическом смысле — да, я прогрессировал. Как и всякий человек, если только он не корова. Теперь я больший реалист, чем когда-то, менее сентиментален. Понял, какие глупости совершаются во имя идеализма и абстрактного мышления. Люди созданы для того, чтобы подчиняться. Им нужен руководитель, сильная рука позволит им многого достигнуть. Сперва им придется воспринимать зло вместе с добром; потом они забудут про зло, потому что попадут в царство неограниченного добра. — Он говорил со все возрастающим энтузиазмом.

— Вы верите, что вы не изменились. В условиях сильной власти, которую вы так горячо восхваляете, вы сможете читать только определенные книги, слушать определенную музыку, смотреть определенные картины, иметь определенных друзей. Не много ли препон?

— Хм, сами по себе ограничения — это добро, они устраняют зло — и в конечном счете способствуют улучшению жизни.

— Но кто же скажет, что является для вас добром, а что злом? Это определяют ваши собственные суждения, отшлифованные в Гейдельберге, Оксфорде и Гарварде или какой-то самоуверенный вождь, не умеющий даже грамотно выражаться? — Фон Ашхенхаузену это совсем не понравилось. Готового ответа у него не было.

Френсис придала голосу добродушно-наставительный оттенок.

— Да, вы изменились. Помните учителя Родерса, у которого вы обучались? Умный, спокойный, очень добрый человек. Как его звали? Кажется, Рофа? Когда-то вы любили его. Где он теперь? Я слышала, в Ораниенбурге.

Фон Ашхенхаузен возмущенно отмахнулся.

— Сентиментальности, миссис Майлс. Смотреть надо в корень вещей. Сегодняшней Европе требуется дисциплина и крутые меры. Она стала более страшным и опасным местом, чем была шесть или семь лет тому назад.

— И я так считаю, — сказала Френсис. — Что же сделало Европу более опасной и страшной?

Он засмеялся, смех прозвучал невесело.

— Вы предубеждены. Полагаю, сейчас вы прочтете мне скучную лекцию о дьявольских притязаниях Германии на жизненное пространство. Легко говорить, когда у вас такая Империя.

— Как раз наоборот, герр фон Ашхенхаузен, я думаю, все народы должны иметь свое жизненное пространство, неважно, кто они — немцы, евреи, чехи или поляки.

В его голосе послышалось раздражение.

— Вот такие-то рассуждения и ослабили Британию. Минуло двадцать пять лет, она могла бы укрепить свое господство над миром, а вместо этого Британское содружество рассыпалось, и никто даже не пришел на помощь, когда ей пришлось сражаться. Она не тронула индийских богатеев; поддерживала выборное правительство в Индии, которое готово было отказаться от власти. Оттолкнула придирками Италию. Она рубит сук, на котором сидит, и принимает это за благо.

— Привет, что-то в этом укромном уголке вас потянуло на политику. — Это был Ричард.

— Пришлось преподать практику государственного управления, — сказала Френсис; Ричарду бросились в глаза два пунцовых пятна, зарумянившихся у нее на щеках. Нельзя распускаться, подумала она, слушая самодовольно улыбающегося фон Ашхенхаузена. Ей казалось, он пытается как-то сгладить произведенное на нее неблагоприятное впечатление. Попрощался он с предельной вежливостью. Низко поклонился, полностью восстановив утраченное было самообладание.

— Надеюсь, мы еще встретимся, — сказал он. — Не волнуйтесь, миссис Френсис. Англии воевать не придется. Вы стойкие пацифисты. Хорошего вам отдыха.

— Надеюсь, что отдохнем, — с улыбкой ответил Ричард. Взяв под руку жену, он решительно направился к двери. Из гущи людей с бутылкой шерри в руках выскочил Фрейм.

— Чудесный вечер, — прокричала ему Френсис, но ее слова утонули в шуме толпы. Ответ Фрейма она тоже не расслышала. Они обменялись понимающими улыбками, помахали друг другу, и Френсис с Ричардом с наслаждением вкусили прелесть тихой вечерней прохлады.

Ричард едва различимо сказал:

— Сразу к тебе заторопился, едва почувствовал, что спор накаляется. Думал, у тебя хватит ума не тратить силы на споры с нацистом. Ведь он же нацист, не так ли?

— Да. Не думала, что он так откровенно об этом заявит, но я его разозлила.

— А он мог бы сказать, что разозлил тебя.

— Ты так считаешь? — огорчилась Френсис.

— Разумеется. Но этого никто больше не заметил. О чем вы все-таки спорили?

— Об Англии.

— А еще?

Френсис покачала головой.

— Ладно; хватит об этом. Кстати, не следует показывать свою образованность. Питер хочет, чтоб ты был чем-то вроде пастыря, путешествующего с замухрышкой женой.

Френсис в упор на него посмотрела.

— Но пока мы не на пароме, нет нужды начинать эту игру.

— Возможно, но разве Питер не советовал заранее попрактиковаться, а?

— Должна сказать, он был немного театрален. Сам не свой.

Ричард тихонько покачал головой.

— Совсем нет. Он был слишком взволнован, чтоб лицедействовать. Кстати, он почему-то не появился в гостях.

— Наверное, передумал, — предположила Френсис.

— Может быть. Или посчитал, что не стоит с нами лишний раз видеться. Это вернее, — угрюмо сказал Ричард.

Френсис прижала его руку к себе.

— Не вешай носа, Ричард, или ты беспокоишься, как бы я не испортила тебе обедню. Знаешь, какое от жены главное неудобство? От нее никуда не денешься. — Ричард удостоил ее подобием улыбки.

Солнце садилось, покрывая бронзовой краской верхушки деревьев. Спортивные площадки опустели. Они неторопливо возвращались домой под звуки повисшего над серыми стенами и островерхими крышами колокольного звона.

Глава 3

Прощай, спокойствие

Остаток недели прошел незаметно. Френсис занималась уборкой дома. И даже умудрилась второпях съездить в Лондон за одеждой, которая была ей «просто необходима». Ричард заканчивал шлифовать работу, ее нужно было представить шефу до конца семестра, от Питера Голта не было никаких вестей.

— Значит, пора действовать, — заметил Ричард в среду за завтраком.

В то утро он купил билеты до Парижа и проконсультировался в банке насчет дорожных чеков и французской наличности. Он волновался о расходах по их непредсказуемому путешествию. Управляющий банком, всегда охотно предоставлявший кредит, встретил его сдержанной улыбкой. Банк согласился выдать мистеру Майлсу удостоверение о кредите. Ричард даже не поинтересовался, кто его должен подписать. А управляющий отнесся к этому как к пустой формальности.

Вечером Ричард отыскал на полке справочники Бедекера с картами. У него была превосходная коллекция справочников, он приобрел ее, едва успев обосноваться в Оксфорде, когда начал проводить свои летние отпуска в путешествиях по горным деревушкам. Он разложил карты вокруг себя на полу и, закурив трубку, погрузился в их изучение. Его беспокоило такое соображение: смогут ли они миновать Пиренеи и Майорку. Питер намекнул что-то насчет Центральной Европы. Это было бы лучше в смысле безопасности; он хорошо изучил по этим картам маршрут и знал, что на них можно положиться. Одежды следует взять минимум, не надо перегружать чемодан.

Вошла Френсис с распущенными по плечам волосами.

— Не переутомляйся, дорогой, — сказала она с притворной озабоченностью. — Я уже валюсь с ног. Пришла попросить тебя подточить карандаш. — Она протянула ему жалкий огрызок.

— Боже, что ты делаешь с карандашами? — воскликнул Ричард. — Ты что их, жуешь?

За четыре года супружеской жизни Френсис привыкла пропускать подобные шуточки мимо ушей. Она поглядела в записную книжку, которую держала в руке, и пробежала глазами заранее составленный список вещей. Ричард любовался ею, она закусила губку, стараясь собраться с мыслями. В такие минуты, при виде ее незащищенности волна нежности охватывала его; и тут же становилось страшно, стоило подумать, что бы было, если б он никогда не повстречал ее.

Френсис вытянула ноги.

— Вот ведь какое дело, — сказала она. — Завтра после отъезда Энни сразу же сложу свои вещи. Наступает трудная минута, Ричард. В прошлые отпуска все было иначе. Она знала, что должна возвратиться к октябрю. А сейчас, кажется, чувствует, что больше сюда не вернется. Пока укладывалась, затопила все вещи потоком слез. Я велела ей сходить попрощаться с друзьями. Такой кухарки у нас больше не будет. Грустно на душе стало. Я к ней очень привязалась так же, как и она к нам. Она хочет, чтоб gnädige Frau und Herr Professor[15] оказали честь и посетили ферму ее отца, когда окажутся нынешним летом в Инсбруке.

Ричард закончил оттачивать карандаш.

— Ее семья не поддерживала нацистов, не так ли?

— Не поддерживала… Но у меня такое чувство, что они переменились. Энни предпочитала о них не говорить, когда вернулась прошлым летом. Только раз проговорилась. Будто бы сестра сказала ей, что, если она возвратится в Англию и разразится война, ее тут побьют до смерти камнями. Так, по ее словам, было в 1914 году. Разве не страшно?

— Ладно, думаю, если нация допускает создание концентрационных лагерей, ей трудно поверить, что остальные люди не пользуются теми же самыми методами. Не горюй, старушка, кто виноват, что невежественная масса так думает? Ведь только мнение цивилизованных людей имеет значение.

— Да, но похоже, цивилизованные люди будут распяты невежественной толпой лишь за то, что не обратили внимания на ее существование. Знаешь, Ричард, игнорировать зло — не лучший способ от него избавиться. — Она очертила карандашом узор на ковре. — Извини, дорогой. Я устала, расстроена. Эти дни только и разговоров, что о политике. Как-то тревожно на душе, у всех одинаковое настроение; трудно забыть, что пришлось пережить в сентябре.

Ричард постучал по зубам мундштуком трубки.

— Да, трудно, — протянул он. — Я не забуду, как помогал рыть в парке траншеи, или наклеенные на окна полоски бумаги, или полотенца, которые нам велели держать возле ведра с водой. Все время, пока я копал, раздумывал, а принесут эти траншеи какую-нибудь пользу, и отвечал, они не понадобятся. А про полотенце я вообще позабыл. Что еще? А теперь такие ублюдки, как фон Ашхенхаузен, являются сюда со своими улыбками и поклонами. И удивляются, почему это люди их не приветствуют. Они целый год пугали нас бомбами, потом заставили подписать с ними соглашение, а теперь ждут, что мы будем, как друзей, встречать их с распростертыми объятиями. И все это произошло в течение девяти месяцев. Поэтому-то, Френсис, я и согласился на предложение Питера. Пусть я всего-навсего микроскопическая песчинка в самом маленьком колесике нацистской машины, с меня и этого будет довольно. — Он встал и начал расхаживать по кабинету.

— И я так же считаю. Знаю, о чем ты задумался. И не пытайся оставить меня дома. Я еду.

— Я боюсь за тебя.

— Ричард, дорогой, ты же знаешь, все твои опасения не стоят выеденного яйца. И на этот раз дело обернется заурядной шуткой. Давай взглянем на себя со стороны. Что будет? Мы явимся в Париж и узнаем, что такого человека не существует. Я три вечера кряду буду надевать красную розу, и ты выливать на стол контрэ, пока посетители кафе не начнут показывать на нас пальцами. Потом мы продолжим путешествие, проклиная на чем свет стоит Питера, который научился в Бухаресте столь отменно шутить.

Ричард захохотал.

— Ты меня почти уговорила, Френсис. Но мы-то с тобой знаем, почем фунт лиха. Прогулка окажется далеко не развлекательной.

Она поднялась с пола и подошла к окну. Оно было распахнуто настежь. Френсис выглянула наружу и с наслаждением вдохнула запах росистой земли. В конце сада серебрилась сирень. Подошел Ричард и обнял ее за талию. Оба молча разглядывали освещенный луной сад. Френсис взглянула на мужа. Мысли его смешались.

— Хочешь знать, о чем я подумал, — наконец сказал он, прочтя ее мысли тем непостижимым путем, который приобретают вместе живущие люди, — я подумал, нам надо сохранить в памяти это видение. Может быть, мы не раз еще о нем вспомним.

Френсис кивнула. Кругом благоухали сады, воздух был напоен ароматом цветов. По стенам вились тяжелые ветви роз и жимолости, в ярком свете луны белели цветы. Пустые тени деревьев загораживали очертания соседских домов, сквозь тьму пробивался, свет незашторенных окон. Гигантские вязы охраняли покой парка Магдалины.

Неожиданно Френсис предложила:

— Ричард, пойдем к реке; на полчасика.

— Земля сырая. Ты бы оделась.

— Хорошо. И пяти минут не пройдет. — Она порывисто поцеловала его и вышла из комнаты. Он слышал, как по лестнице застучали ее каблуки, хлопнула в спальне дверка шкафа. Так значит, и у Френсис появилась то же самое ощущение, ей захотелось попрощаться.

Она вскоре вернулась, надела свитер, брюки, обмотала шею шелковой косынкой. Короткий путь до причала они шли молча. С трудом, словно лунное сверкание лишило их энергии, вытащили из сарая байдарку. Махая вразнобой веслами, быстро поплыли вверх по узкой реке. С окружающих полей поднимался белый туман, окутывая корни растущие по краю берега ив.

— Когда я читаю Вергилия, я всегда думаю, что Стикс вот именно такая река, — сказала Френсис. И вдруг: — Ричард, что ты думаешь делать в Париже?

— Звук по воде хорошо разносится, — напомнил он ей. В подтверждение этих слов они услышали громкие голоса и смех девочки, а уже потом увидели плывущие им навстречу две плоскодонки.

— Всему свое время, не так ли, Ричард? Кстати, я думаю, тебе понравится шапочка, которую я купила вчера в Лондоне. Маленькая белая плоская матросская шапочка с черной ниспадающей сзади накидкой, к ней очень подойдет ярко-красная роза. — Она услышала, как сзади рассмеялся Ричард. — Практично, а?

— Очень, — сказал он и снова засмеялся. — Боже — только женщине подобное придет в голову.

Френсис опять стала серьезной.

— Ричард, думаешь, будет этим летом война?

— Можно лишь предполагать. Президент завтракал вчера с Галифаксом. Он сказал…

— Галифакс?

— Да. Он сказал, никто в кабинете не знает. Все зависит от одного человека.

Френсис молча глядела вдаль. Когда она заговорила, голос у нее дрожал от волнения.

— Я ненавижу этого человека. С какой стати счастье всего цивилизованного мира должно от него зависеть? С какой стати, например, я, английская женщина, должна от него прятаться, когда, помню, в сентябре месяце решила покатать детишек Симонса на этой байдарке и должна была прятать их под кустами, пока воздушный налет не закончился? Сложила в корзину одеяла, полотенце, коробки с провизией и шоколадом. Вот уж поистине пикник с благословения Гитлера. Нельзя без страха и ужаса взирать, как люди забывают о своем назначении. Всякий раз при виде этих зарослей я недоумеваю, неужто никто не может защитить детишек Симонса. Почему немцы так безропотно подчиняются? Один человек приказывает всем. Подумай, Ричард, фермер глядит на свою землю и ферму, построенную его предками, и тоже недоумевает. Горожанин глядит на свой дом, свое дело и заработок и тоже недоумевает. И родители смотрят на детишек и недоумевают. Я ненавижу, Ричард, этого человека и людей, подобных ему.

— И ты не одна. — Ричард заметил, что нос байдарки развернуло вниз по течению. — Не ты одна. Этот год нас всех заставил задуматься. И мы пришли к определенному выводу. Когда история начинает бурлить, всегда находится какой-нибудь шарлатан, объявляющий себя посланником господа. Но не принимай этого близко к сердцу, Френсис. Обещай мне не волноваться во время отпуска. Может быть, — он замолчал, — теперь долго не придется отдыхать. Все, что нужно будет сделать, люди сделают. Приближается время, когда детишкам Симонса понадобится защита понадежнее ивовых зарослей. Вот так.

— Вот так. — Френсис немного успокоилась. — Но меня возмущают эти развалившиеся в мягких креслах политиканы из тех стран, куда не долетают германские снаряды, они-то и кричат на весь мир, что Англия оказала противодействие фашизму. Бьюсь об заклад, начнется война, и те же самые политики заговорят о величии и благоденствии мира. Британия окажется одной из воюющих стран. На нас повесят всех собак, а нейтралы окажутся невинными агнцами. Надо выбросить из головы всю эту чушь. Больше о ней ни слова.

— Хорошо, девочка. Помнишь это место?

Френсис засмеялась.

— Да, любимый. Я была соблазнительной школьницей, а ты солидным выпускником. Здорово мы тогда купались, а луна так же светила. Смотри, мы здесь не одни. — Несколько плоскодонок причалили к берегу, влажные тела пловцов сверкали, словно отлитые из серебра статуи.

— Между двадцатью и тридцатью большая разница, — сказал Ричард. — В двадцать не боишься схватить ревматизм или застудить мочевой пузырь.

Они направили байдарку к причалу. Молча вытащили ее из воды, полюбовались окутанной белым туманом рекой.

Медленно пошли домой. У калитки им повстречалась Энни.

— Guten Abend, gnädige Frau, Herr Professor.[16]

Это была высокая девушка с милым добродушным лицом и милыми светлыми кудряшками.

— Добрый вечер, Энни. Прощалась с приятелями?

Энни кивнула. В руках у нее было множество маленьких свертков.

— Попили чай с пирогом, повеселились. Было очень gemütlich.[17] — Она оглядела свертки. — Вот дали подарки, — добавила она. Энни тщательно выговаривала английские слова, которым ее обучила Френсис. — Я так рада.

— Хорошо, Энни. Иди спать: тебе завтра предстоит долгое путешествие.

Энни снова кивнула головой.

— Доброй вам ночи.

Они обошли сад.

— Странно, Ричард. Я так устала, наверху меня ожидает большая удобная кровать, а мне еще хочется побыть здесь и полюбоваться звездами.

— Ненавижу прозу, но думаю, подошло время спать. Завтра тяжелый день. Как всегда: в последнюю минуту находится куча дел. — Френсис улыбнулась, Ричард обвил рукой ее талию и повел в дом. На ступеньках он остановился и поцеловал ее.

— Поцелуй не испортит сегодняшнего вечера, — сказал он. Губы его смеялись, в глазах появилось то самое выражение, которое больше всего нравилось Френсис.

Глава 4

Начало путешествия

Неприятное путешествие через Ла-Манш по обыкновению сменилось тягостным волнением, пока поезд в Дьеппе поджидал задержавшихся пассажиров. Вместе с многочисленной группой туристов они прошли таможню и покинули небольшое помещение, где им поставили в паспортах печати. Уютно устроившаяся в уголке Френсис с интересом разглядывала окружающих. Она оглядела сидевшего напротив Ричарда, он развалился на сиденье и закрыл глаза. Мореплаватель он был никудышный, но с таможенниками умел находить общий язык. Наблюдая, как мужья изводили бесконечными придирками своих жен, настроение которых отнюдь не улучшилось от сочувственных взглядов благодушных холостяков, она мысленно возблагодарила всевышнего за то, что тот послал ей такого спокойного человека, как Ричард. Это была та стадия путешествия, когда большинство людей начинают терзаться вопросом, стоило ли ради подобных хлопот лишать себя домашнего уюта.

Последней взбалмошной бабенке помогли взобраться в вагон. Сумятица в коридорах улеглась. Поезд медленно, с чрезвычайной осторожностью двинулся в путь. У входа в купе остановились два парня.

— Подойдет, — сказал один, едва поглядев в их сторону. Они забросили на полку свои рюкзаки, вслед за которыми туда же полетели непромокаемые плащи. Студенты, наверное, подумала Френсис, разглядывая журнал. Как и Ричард, они носили костюмы из темно-серой фланели с приколотыми булавками нашивками, потертые туфли из коричневой замши, небрежно надетые воротнички и украшенные иероглифами галстуки научного общества.

Поезд медленно тащился вдоль улиц, словно повидавший виды трамвай. Чумазые тонконогие ребятишки в выгоревших голубых костюмчиках прерывали свои игры и разглядывали паровоз. Их более старшие сестры, высунувшись из высоких узких окошек неодобрительно глядели на людей, отважившихся отправиться в Париж. Кумушки у калиток или невзрачных лавчонок на мгновение переставали сплетничать. Еще один поезд прошел, а народу-то тьма. Выгода мужикам, работающим на причале: приезжавшие туристы давали щедрые чаевые. Благодушные, уставшие от жизни старики читали газеты в кафе за мраморными столиками. Один из них вытащил часы, поглядел на них, поглядел на поезд и покачал головой. Без сомнения, мир был иным, когда он работал в порту.

Она сложила журнал. Невозможно читать за границей в поезде. Все волновало ее, другие дома, люди, поля, сады. Она посмотрела на Ричарда. Тот угрюмо разглядывал поля и, видимо, о чем-то размышлял. Перехватив ее взгляд, он поднялся.

— Выпьем, Френсис, чаю или чего-нибудь еще. Ты после завтрака еще не ела, а я вообще во рту ничего не держал. — Он пытался сохранять спокойствие. — Ничего нет лучше, чем вернуться на твердую землю, хотя тебя после этого и качает.

Пробормотав обычное «простите», они перешагнули через две пары вытянутых ног. В коридоре Ричард ухмыльнулся и сжал ей руку.

— Волнуешься? — поддразнил он ее. — Вижу, волнуешься.

— Волнение внутри меня, — улыбнулась Френсис. Такое случается с детьми, когда от сознания глубочайшей тайны у тебя вдруг похолодеет в желудке, закружится голова, и если до этого никто ни о чем не догадывался, то сейчас тебя выдает блеск в глазах. Френсис смирила собственное возбуждение, постаралась выглядеть равнодушной. Она вспомнила, как Ричард сказал вчера вечером: «Сохраняй хладнокровие, не мельтеши. Не болтай ни о чем, даже когда, по твоему мнению, это безопасно. Не говори, не подумавши. Не паникуй, даже если почувствуешь приступ женской интуиции. Твое волнение я прочту по глазам. Говорить о делах будем по ночам в постели. Будь осмотрительной, и мы не проиграем». «Мы не проиграем!» Она прогнала охватившее ее возбуждение и поняла, что самоконтроль — надежное средство против страха. «Мы не проиграем!». Заключавшаяся в этих словах истина взволновала ее. Она слышала, как Ричард заказал чай. «Мы не проиграем, мы не проиграем, мы не проиграем», — дразнили колеса поезда. Неожиданно она почувствовала, что никогда в жизни они с Ричардом не были такими одинокими.

— Так-то лучше, — сказал Ричард и закурил. — В купе слишком тесно. Что же ты хочешь посмотреть в Париже?

Интересно, подумала она, как люди меняются, когда попадают за границу. Более половины вагона составляли англичане, но все они уже на себя не похожи. Она почувствовала, что Ричард внимательно за ней наблюдает. Улыбнулась ему и попыталась унять разбушевавшееся воображение. Вот уж на самом деле милое начало, когда каждый толстый шведский коммивояжер кажется тебе агентом ГПУ, а тот общипанный замухрышка-чиновник напоминает тебе германского шпиона. Я чересчур начиталась Хичкока, подумала она; пользы от этого никакой, один вред.

Ричард продолжал говорить, он, кажется, почувствовал ее состояние. Она постаралась вслушаться, его речь прежде всегда ее успокаивала. Как тогда, когда она карабкалась на свою первую вершину и неудачно поставила ногу, так неудачно, что сама уже смирилась с неизбежным падением и воспринимала свою гибель с холодной отчужденностью, но Ричард говорил исключительно спокойно, всецело овладел ее вниманием, и она забыла про маячившую на дне пропасти смерть, а ноги сами вынесли ее на безопасное место. Сейчас Ричард говорил о французских крестьянах. Французский крестьянин, доказывал он, не способен понять «Гроздья гнева».

Френсис разглядывала фермы, которые, казалось, вырастали из-под земли, эти крошечные палисадники, ограждавшие дома от полей и тщательно спланированные до последнего дюйма, и готова была согласиться с доводами мужа. Она подумала об отчаянии таких же крестьян во время минувшей войны, когда они увидели свои поля, вспоротые осколками снарядов, опутанные колючей проволокой, отравленные газами, пропитавшиеся зловещим запахом смерти… И всего через несколько лет эти же поля снова прорезали аккуратные полоски земли, украсили новые деревья.

— Странно, как мало мы ценим мужество простого народа, — сказала она. — Больше всего мы сочувствуем тем, кто кричит о своих страданиях. А все это воспринимаем, как само собой разумеющееся. — Она указала на фермы. — И не задумываемся над такой дикостью. Смотрим на это и фантазируем: «Как хорошо здесь жить», а жизнь тут — это вытягивающий жилы труд и непрекращающаяся борьба, которая нам не под силу.

— У кутилы за душой нет ничего, кроме жалости к собственной персоне. А когда нация купается в роскоши, сам собой появляется диктатор. Беды и несправедливости врываются в двери, а разум улетает в окно. Этот вывод не делает чести человеческой породе. — Он помолчал. — Но, помилуй, с чего вдруг ты об этом заговорила?

Френсис кивнула на раскинувшиеся за окнами поля.

— Земля заставила.

Посетители заполняли вагон-ресторан и с жадностью разглядывали пустые тарелки.

— В зоопарке настало время кормежки, — сказал Ричард. — Надо идти. — Пока он возился с франками и сантимами, она увидела в зеркале отражение мужчины в сером костюме и девушки. Неужели это мы, удивилась она. Ричард перехватил направление ее взгляда. Засмеялся глазами.

— Красавица и грубое животное? — пошутил он.

В купе парни поджали ноги и позволили пройти. Френсис показалось, что они прервали их оживленную дискуссию. Темноволосый студент казался огорченным и встревоженным. На другого она не взглянула, поскольку чувствовала, что он внимательно за ней наблюдает. Попыталась сосредоточиться на журнале. Одолевал сон, навеваемый ритмом движения… Днем она никогда не отдыхала, но прошлой ночью проспала всего четыре часа, и это послужило ей достаточным оправданием. Она посмотрела в окно, посмотрела в журнал, посмотрела на три пары туфель из коричневой замши. Когда проснулась, они уже были в Париже. Ричард держал в руках собственный рюкзак и ее чемоданчик и что-то говорил одетому в голубую робу носильщику.

Увидела добрую улыбку Ричарда.

— Время попудрить нос, мой пупсик.

Смутившись, Френсис схватила свою сумочку. Хуже нет, когда вот так, второпях, собираешься.

Студенты уже уходили. Она разглядывала их через зеркало пудреницы, слышала, как они попрощались с Ричардом, а потом, неловко, и с ней. Френсис скрасила улыбкой свое удивление, поклонилась и в свою очередь сказала им «до свидания», прежде чем они успели уйти.

Ричард все еще расточал улыбки.

— Хорошо выспалась?

— Великолепно. И должна заметить, чувствую себя, как новорожденная. Я не храпела?

— Нет, ты и спала, как ребенок. Мы все тобой любовались.

Огромная тень заслонила проход. Она принадлежала мужчине с аккуратной черной бородой в аккуратном черном костюме, который медленно пробирался по коридору. Мужчина был огромен, в каждой руке держал по чемодану и поэтому двигался боком, как это делают крабы. Он добродушно сквозь пенсне глянул в их купе. Ричард, кажется, не обратил на это внимания.

Выбрав подходящий момент, мужчина спросил:

— Не пообедать ли нам сегодня вечером в кафе «Волтаир»?

Френсис с жаром его поддержала. На весь коридор прозвенел ее голос.

— О да, обязательно. У нас тоже есть на примете одно приличное кафе.

Носильщик терпеливо их ожидал. Ричард подумал, что на перроне довольно много народу, удивительно много для этого злосчастного года. Он поискал глазами двух англичан. Увидел, как они бойко направлялись к выходу, сжимая в руках фетровые шляпы. За ними, чуть поодаль, маячила жирная черная фигура с двумя чемоданами… Затем она исчезла в толпе. Ричард почувствовал облегчение.

В такси он говорил только про здания и улицы, по которым они проезжали.

Их гостиница была одной из самых маленьких на левом берегу Сены. Они остановились здесь во время их первого совместного визита в Париж, когда с деньгами у них было не шибко, и с тех пор всегда сюда возвращались.

В спальне Френсис помолчала и сказала по своему обыкновению:

— Ничего не изменилось, даже обои. — Безотчетно она год за годом издавала один и тот же недоумевающий возглас. Наверное, подумал Ричард, ее удивляло, как вообще можно терпеть такие обои; и она, безусловно, была права. Обои могли понравиться лишь человеку с самым испорченным вкусом. Френсис тем временем распаковала зубные щетки и направилась в ванную. Прислонившись к двери, Ричард сердито за ней наблюдал.

— Помоги, дорогой, — сказала она и бросила ему губку и коробочку с зубным порошком.

— Будь я проклят, если стану распаковывать вещи. Я голоден.

— Ричард, ты же знаешь, мы вернемся поздно вечером… как обычно… тогда будет не время распаковываться, а я не могу спать, не вымывшись и не почистив зубы. Если ты сделаешь мне ванну, я пока распакую свои парижские платья. Хорошо, дорогой? — Она возвратилась в спальню и запорхала по комнате.

— Это просто немыслимо, с твоего позволения, — взорвался Ричард. — Сперва зубная щетка, а потом и парижские платья, спорю, ты сейчас распотрошишь весь чемодан. У тебя дьявольская энергия, Френсис. После такой ночи, я думал, ты несколько дней не притронешься к своим тряпкам.

— Я выспалась в поезде. — Она сбросила серое фланелевое платье. — Расскажи мне про путешествие, кто эти юные друзья? Блондин просто писаный красавчик, а? А черномазого уродца мне почему-то жалко: он был чем-то расстроен.

Ричард вышел из ванной и вытянулся в шезлонге возле высокого, во всю стену, окна. Он подоткнул под голову розовую украшенную вышивкой подушечку и наблюдал, как Френсис отстегивает подвязки.

— Если хочешь узнать, иди сюда. Ванна пять минут подождет. Она чересчур горячая. Сваришься, как рак.

Френсис улыбнулась и закуталась в шелковый халат. Ричард прав. Ванна, безусловно, должна подождать.

Сидя в шезлонге, они разглядывали зеленые листья за окном в маленьком дворике. Страхи и неуверенность, навалившиеся недавно на Френсис, растаяли где-то вдали, глупо было о них сейчас думать. Она ощутила безопасность, уют, теплоту. Нет больше угроз и жестокости; нет лжи и предательства, нет ненависти и коварства. Приятно лежать вот так, ощущать покой, тепло, удовлетворенность.

Ричард увидел распустившуюся у нее на губах улыбку.

— Как себя чувствуешь, крошка? — Недавний нервный срыв очень его беспокоил.

— Великолепно, Ричард. Словно обожравшаяся корова.

Он захохотал. Да ему и объяснять это не стоило. Когда он закончил свое повествование, выяснилось, что говорить в общем-то было не о чем. Парни оказались студентами последнего курса — из Кембриджа. Ехали на каникулы. Блондинчик что-то сказал про Чехословакию, чернявый, как показалось Ричарду, бесцеремонно его оборвал. Новой темой для разговора явился мужчина в черном костюме. Он дважды прошел мимо открытой двери купе и каждый раз благодушно разглядывал спящую в уголке Френсис.

— Тут-то, — продолжал Ричард, — сработал наш защитный инстинкт. Чернявый пробормотал, что с самого вокзала «Виктория» его преследуют какие-то бородатые типы. Приятель спросил, не испытывает ли он нового приступа энуреза? Это сломало лед. Я оценил мудрость сделанного замечания, и мы разговорились. В основном болтал белокурый красавчик. Оказалось, что он брат Форнлея, который в мое время окончил Оксфорд. Тогда он был приятелем Питера. Выяснилось, что Питер гостил у них пару дней на этой неделе.

При упоминании имени Питера Френсис напряглась. Совсем ей это не нравилось. Ричард говорил спокойным ровным голосом, но она знала, чего стоит это спокойствие. Она подавила охватившее ее волнение.

— Неувязочки? — спросила Френсис.

— Не знаю. Я уже покумекал насчет этого. Чернявый какой-то дерганый, но что из того. Возможно, они и в самом деле ни о чем не думают, кроме своего отдыха, и наша встреча не более, чем совпадение. С другой стороны, Питер мог заарканить их так же, как и нас, или использовать их в целях маскировки, а бородатый сидит у них на хвосте. В таком случае встреча с ними вряд ли пойдет на пользу. Делать нечего, нам остается лишь не проявлять никакого интереса к тем, кто с их помощью станет набиваться в приятели. — Ричард невесело улыбнулся. — Видишь ли, юный Форнлей не упоминал ни про брата, ни про Питера, пока мы не доехали до вокзала. Всю дорогу мы болтали главным образом о путешествии, и любой соглядатай, проходивший мимо купе, мог подумать, что мы из одной компании. Хорошая шуточка.

Френсис поцеловала его.

— Возможно, происшествие совсем безобидное. Ну, а что ты скажешь о приглашении пообедать?

Через полчаса они покинули гостиницу. Улицы были безлюдны, рестораны и кафе переполнены. Нервный французик при виде хохочущей девчонки в легкомысленной шапочке с красной розой посмотрел на часы и поспешил за ними. Англичане, догадался он, только англичане носят подобные пиджаки и так странно покачиваются при ходьбе. И ничто в мире их не тревожит. Он семенил за этой экстравагантной парочкой.

Француз не ошибся. В тот момент Френсис и Ричард позабыли обо всем на свете. Отпуск начался.

Глава 5

Ход королевской пешки

Июнь кончился, а с ним истекла их первая неделя в Париже. Полными глотками они осушали чашу удовольствия. Поздно вставали, завтракали у открытого окна, нежась на солнышке, врывавшемся своими лучами во внутренний дворик. Невзрачный человечишко, затаившийся в глубине полутемной комнаты, следил за ними с самого первого утра, как только они поселились в гостинице, но интерес его все более и более угасал. Он был сухарь, и ему уже прескучило разглядывать хорошенькую блондинку в халате, каждое утро подававшую кофе молодому бездельнику, развалившемуся возле открытого окна. Их неторопливый завтрак и едва прикрытые тела действовали ему на нервы так же, как их хохот и английские голоса. Он злился, что попусту теряет время, подсматривая, как они уходят из комнаты, по обыкновению, далеко за полдень. Горничная вполне бы могла сама о них позаботиться.

Продолжавший слежку другой ублюдок также был донельзя раздосадован. У него болела нога, а политикой он никогда не интересовался. Он слонялся за Френсис и Ричардом из одной Церкви в другую, от одной выставки до другой, от дворцов до трущоб. К концу недели он уже поджидал их в кафе, пока они без присмотра захаживали куда их душе было угодно. Он также утвердился во мнении, что ни на что тратит свое время.

Третьему придурку повезло чуточку больше, он следил за Френсис и Ричардом, пока они обедали. Ему нравилось посещать театры и ночные клубы. Даже те два вечера, которые они провели по-монашески, сидя в Кафе де ля Пэ, не очень его огорчали, он понял, что англичанин и его жена не собираются осложнять ему жизнь. Он расслабился и услаждал себя мыслью, что все его расходы будут возмещены. Этот шпион, единственный из всей троицы, был недоволен полученной инструкцией, согласно которой ему в конце недели предстояло переключиться на вновь прибывшего американца. Он настолько свыкся с их привычкой баловаться кофе с ликером на тротуаре по французскому обычаю, что нисколько не удивился, увидев, как они в субботний вечер вновь направились в Кафе де ля Пэ. Он с удовольствием разглядывал белокурую девчонку в черном платье, маленькой белой шляпке с ярко-красной розой, приколотой у ее правого виска.

Френсис была возбуждена, без умолку болтала, пока они поднимались до Авеню де ла Опера.

— Чудесная неделя, хотя чувствую, что мои ноги стали на два размера больше, — подвела она итог своим впечатлениям.

Ричард кивнул.

— Неплохо. Жизнь оказалась проще, чем я предполагал. Кажется, я напрасно заподозрил бородатого.

Френсис вздрогнула.

— Я его больше не видела, а ты?

— Нет, видимо, к делу он не имеет ни малейшего отношения.

И супруги остались весьма лестного мнения о своей наблюдательности и находчивости. Держась за руки, они пересекли Бульвар Капуцинов, и Ричард подбодрил Френсис доброй улыбкой.

— Не горюй, старушка. Первое купание всегда самое холодное.

Они пришли, когда ужин еще не начинался, но театралы после спектакля уже заполнили кафе. Несколько столиков были свободными. Ричард облюбовал один по левую сторону. Не успели они присесть, как, словно кролик из шляпы, выскочил официант.

— Кофе, — сказал Ричард, — а тебе, по обыкновению, контрэ, Френсис? Я, пожалуй, тоже выпью. Да, кофе и два контрэ.

Френсис едва не подарила ему добрую любящую улыбку. Даже в такие минуты он с наслаждением щеголял знанием французского языка. Бедный Ричард, как он ненавидел контрэ.

Они развалились в креслах, закурили и с подобающим интересом начали наблюдать за уличной суетой. Публика за соседними столиками, как всегда, представляла пеструю смесь иностранцев с французами. Всего лишь два дня назад та же самая толпа казалась им веселой и неопасной. Сегодня она выглядела только веселой. Френсис с трудом заставила себя любоваться искусством, с которым официант разливал контрэ..

— О чем задумалась? — спросил Ричард.

— Думаю, отчего у людей с чувством вины появляется мания преследования.

— Неужели появляется? И я об этом подумал.

Больше всего их тяготила неизвестность — долго ли придется ждать. Френсис пригубила контрэ. И удивилась, отчего Ричард не притрагивается к кофе. Она слушала его, поддерживала беседу и, посматривая одним глазом на часы, повторяла про себя ту фразу, которую предстояло сказать в нужный момент. Вспомнила, как в любительских спектаклях за кулисами ей приходилось терзать последними взглядами недоученную роль. Теперь ей предстояло выйти на сцену раньше, чем она того ожидала.

Огромная, в пух и прах разодетая дама с трудом продиралась возле их столика. Френсис показалось, что она махнула вдоль стола своими одеждами и расплескала кофе по блюдцу. Бокал Ричарда опрокинулся, и из него медленно тоненькой струйкой, пачкая стол, засочился ликер. Сам Ричард с тоскливой невозмутимостью глядел на случившееся. Тяжеловесная дама, как ни в чем не бывало, проследовала далее, оставляя за собой аромат тончайших духов. Тут же будто из-под земли появился официант. Он вытер стол, извинился, и то и другое он проделал с одинаковым неистовством.

Френсис замерла. На ее губах, словно на фотографии, застыла глупейшая улыбка. Позади Ричарда маячил какой-то человек, которого он, естественно, не заметил. Френсис медленно перевела взгляд на стол; она скорее ощущала, чем видела, как этот человек направился к выходу. Он шел неторопливо, приблизился к их столу. Вот он уже подошел к официанту, чья широкая спина загораживала узкий проход, официант склонился над столиком, убирая кофейные чашки. Ричард в упор разглядывал Френсис. Ждал.

— Я рассказывала тебе про миссис Розе. — Щелкнула портсигаром Френсис. — Миссис Розе советовала мне обязательно побывать в «Шустром кролике». Говорит, нам там понравится.

— Почему? — рассеянно спросил Ричард, кажется, его более заботила мысль, не заказать ли новую порцию спиртного.

Узнаю своего дражайшего супруга, подумала Френсис, надула губки и закурила. Торговец пледами в тюрбане молча предлагал свой товар сидящим за соседним столиком.

— Она родилась в Индии, — сказала Френсис. Интересно, как на это отреагирует Ричард.

До официанта наконец-то дошло, что надо пропустить нетерпеливо топтавшегося за его спиной какого-то субъекта. Он потеснился в сторону, но, как видно, невпопад. И толкнул под локоть этого человека, который выронил сигарету. Правда, ему удалось ловко ее подхватить, когда она уже покатилась по столу. В глаза бросились часы, как-то по-особому застегнутые у него на руке, и время, отмеченное на их приметном циферблате.

— В Индии? — с наигранным любопытством спросил Ричард. — О да, кажется, в свое время она была выдающейся альпинисткой?

Незнакомец тем временем вышел на улицу; помедлил, закурил сигарету, размышляя, где бы ему скоротать вечер. И, пока Френсис со спокойной настойчивостью что-то доказывала Ричарду, растворился в толпе.

— Я уже рассказывал тебе о своей жизни среди эскимосов? — спросил Ричард, кивком головы отклоняя предложение торговца пледами. Он смаковал поданный официантом ликер и самодовольно произнес: — Вот это забава. Так о чем это я? Ах да, про эскимосов… — И продолжал без остановки пороть какую-то несусветную чепуху. Френсис с наслаждением дала отдых натруженным нервам. Она с улыбкой слушала измышления Ричарда и ждала, когда он допьет свой ликер. А потом они возвратились в гостиницу.

Темноволосая с желтоватым лицом горничная как раз в это время выходила из их номера. Перекинутые поверх руки полотенца служили ей достаточным извинением. Она устало улыбнулась.

— Добрый вечер, мадам, месье. Вы рано сегодня. Наверное, мадам утомилась.

Френсис согласилась с этим утверждением; она только что поймала свое отражение в висящем на стене зеркале с золотым ободком. А может, так на нее повлияли гигантские непереносимо розовые цветы на обоях. Ричард довольно неучтиво ответил на приветствие женщины. Обычно-то ока не отличалась словоохотливостью, подумал он, или ее удивило их неожиданное появление. Люди всегда делаются болтливыми, когда они смущены. Он запер дверь и остановился, прислушиваясь. Френсис сняла шляпку и наблюдала за выражением его лица. Ей нравилась его озабоченность; нравились хмурые брови, напряженный взгляд задумчивых глаз. Именно глаза привлекли ее внимание, когда они в первый раз встретились. Не догадаешься, что скрывала их спокойная сероватая глубина; не было, казалось, ей предела. По этой причине она и вышла за него замуж и не разочаровалась.

Ричард как будто удовлетворил свою любознательность. Отошел от двери и начал раздеваться.

— Спать, — сказал он, в глазах торжествовала улыбка. — Только, душа моя, не чисть по пять минут каждый зубик.

Френсис захохотала и принялась расчесывать волосы, как вдруг рука со щеткой застыла в воздухе, словно ее парализовало. Она с удивлением глядела на лежащую возле зеркала коробку с помадой.

— Клянусь… — начала она.

— Нет, — сказал Ричард, его губы смеялись, глаза предостерегали.

Френсис прикусила язык.

— Я тотчас же управлюсь, — договорила она.

Ричард одобрительно кивнул. Смышленая барышня, подумалось ему; она понимала его с полуслова.

Френсис всегда ложилась по правую руку от Ричарда. В комнате было жарко и душно, перед сном следовало бы проветрить комнату. Ричард прижался к жене. Каждое слово обжигало их горячим дыханием, чтобы заглушить голоса, они говорили в подушку.

— Что-то не так, Френ?

— Кто-то переставил мои вещи. Баночка с кремом не на месте; ты знаешь, я всегда ставлю их в определенном порядке. Они находятся на подставке, а под ними шкатулочка. Кому-то захотелось проверить, что у меня там.

— И что же у тебя там?

— Бинты, вата и прочая ерунда.

— Что-нибудь пропало?

— Адресная книжка. Ты ее знаешь, такая маленькая, я записываю в нее адреса гостиниц, парикмахерских, прачечных во всех городках, в которых мы останавливаемся за границей.

— Не много же они от этого получат.

— Кто они?

— Бог знает. Может, приятели бородатого, или выследили Питера, да так, что он об этом и не подозревает. Во всяком случае горничная, несомненно, стукачка. Я об этом подумал, когда мы столкнулись с ней в коридоре. Откуда ей знать, когда мы обычно возвращаемся в гостиницу? Может быть, ее заинтересовало, чем ты румянишь щеки, но не исключено, что в эту самую минуту она давится от тоски в соседней комнате. — Он неожиданно яростно стиснул Френсис так, что она вскрикнула. Ричард не мог догадаться, насколько он был близок к истине. Темноволосая с желтоватым лицом женщина замерла в пустой комнате, прижала ухо к стене, недоуменно пожимая плечами; один лишь шепот, да вскрикивания в постели. Примитивный народец эти англичане. Она молча направилась к двери. Предстояло исполнить обязанности и сообщить… Как всегда, ничего подозрительного.

Френсис спросила:

— Ты думаешь, за нами следят?

— Не очень настойчиво. Ясно, комнату обыскали, но ничего предосудительного не нашли. Если они таскались за нами по Парижу, то мы вели себя, просто как ангелы. Вопрос в том, разгадали ли они смысл сегодняшнего вечернего происшествия и будут ли завтра продолжать слежку. Ну и пусть следят, пока не посинеют.

— Ты так спокоен. — Ричард молча улыбнулся в темноте. Спокоен? Он редко в своей жизни выходил из себя.

— Парень, с которым мы сегодня встретились, оказался довольно выдержанным. Все было сделано на удивление просто. Дьявольски смышлён. А? Сигарета, а потом все пошло как по маслу, часы, которые он надел так, чтоб мы могли разглядеть циферблат, и поставил их на определенное время. Отменный трюк.

— Откровенно говоря, с трудом верится, что эта уловка имеет какой-то смысл. Все так просто.

— Хм, сообразить нетрудно. Прибавь один к одному… и что получится?

Френсис засмеялась.

— Действительно, просто. А если б ты с самого начала не сообразил…

— Милая, чего об этом толковать, когда я почти сплю?

— Прости, Ричард. — Она захотела его поцеловать и ткнулась носом в подбородок. — Завтра соберу вещи, и мы в любую минуту сможем уехать, — сонно проговорила она. Прижалась к его плечу и подавила зевок. — Все шепчемся, шепчемся. Даже в сон клонит.

Она заснула, Ричард раскрыл окно, поток ночного воздуха освежил комнату. Он глядел на разметавшиеся по подушке светлые волосы жены, любовался изгибом ее подбородка, черными ресницами. Она спала, как дитя, обхватив подушку руками.

В голове звучал ее сонный, едва различимый шепот. «Мы в любую минуту сможем уехать». Уехать, наверное, но куда и зачем? Он обругал Питера и себя самого. Когда дело идет о собственной безопасности, первое побуждение обычно бывает самым правильным. А безопасность Френсис означала для Ричарда его собственную безопасность. Не надо было втягивать Френсис в эту авантюру. Он должен был ехать один. Но позволил уговорить себя, подчинив чувства доводам разума, будто эта миссия должна выглядеть как их обычная отпускная поездка, в которой для полноты счастья необходимо присутствие жены. Ричард лежал и думал о том непонятном явлении, когда два человека, каждый из которых является самостоятельной личностью, создают третью личность, более великую и волнующую, чем первые две, существующие порознь друг от друга. И если им это удается сделать, тогда они ощущают полноту жизни. Без Френсис, он один был бы совсем другим человеком.

Сон не шел. Он лежал и смотрел, как начало сереть черное небо, ощущая голыми плечами свежий предутренний холодок.

Глава 6

«Шустрый кролик»

Наступило неожиданное похолодание. Выйдя из такси, Френсис зябко поежилась. Над крышами узкой извилистой улицы возвышался освещенный купол собора. Позади них незаметно притаился в тени «Шустрый кролик». Привратник, похожий на сказочного гнома в красном колпаке и ливрее, бросился им навстречу и проводил их через узкую калитку до почерневших дверей.

После их последнего приезда ничего здесь не изменилось. Основавший заведение дедушка уже умер, но оставшиеся в живых члены семьи продолжали начатое дело. В маленькой прихожей за прилавком сидела Мадам, лампа под абажуром освещала подносы с бутылками шерри бренди. Девушка, радовавшая всех пением под гитару, облокотясь на прилавок, беседовала с каким-то парнем в рубахе с длинными рукавами. На ней были всегдашние юбка и кофточка. Из-за узких дверей в конце прилавка доносились звуки рояля и смех.

Френсис с Ричардом терпеливо ожидали, пока аплодисменты не сообщили им об окончании импровизации. Девушка одобрительно закивала.

— Подыщу вам местечко, — сказала она и повела их по ступенькам в какую-то комнату. Длинные скамьи по обеим сторонам монастырских столов были до отказа забиты народом, но привыкшие к сумрачному освещению глаза девушки отыскали Местечко, вполне пригодное для двоих. За ними шел парень в рубахе с двумя бокалами шерри бренди. Если шерри бренди был вам не по вкусу, другого напитка тут не подавали.

Компания за столом добродушно приняла Френсис и Ричарда. Мужчины заигрывали с девушкой.

— Почему бы тебе не принести сюда свою гитару и не спеть для нас? — крикнул один из посетителей. — А то Мариус закормил нас своими стихами. У него новая поэма. Но мы не желаем ее больше слушать, весь вечер он нас ею терзает. — Его круглое лицо задрожало от смеха. Все захохотали, не исключая и немного смущенного Мариуса.

Девушка улыбнулась Мариусу.

— Что сегодня — новая поэма? Давай. У меня найдется время послушать.

Мариус покраснел и засмущался. Его худое, застывшее от напряжения лицо чуточку смягчилось. Он, наверное, студент или рабочий, подумала Френсис. Он обвел взглядом собравшихся, словно прося у них извинения, и увидел, что Френсис внимательно его разглядывает.

— Не знаю, как с последним куплетом, — робко пояснил он ей. Все посмотрели на Френсис, ожидая ее ответа. Она залпом осушила бокал, почувствовала, как вспыхнули щеки, и решила рискнуть.

— Поэт, ударь по струнам лирным! — продекламировала она, четко выговаривая слова. Снова все засмеялись. Особенно потешался добродушный толстяк.

— Беда с женщинами, — говорил он с притворной серьезностью, — начнут образованность выказывать, не удержишь. — Он посмотрел на свою жену. — Ей-богу, беда.

Френсис покраснела и вместе со всеми захохотала.

Ричард остался доволен. Лучше не придумаешь, подумал он, и, благодушествуя, бросил взгляд на стоящий в темном углу комнаты стол, за которым сгрудились иностранцы. Он привалился спиной на каменную стену и начал выбивать трубку. Мариус подошел к старому роялю, откашлялся, споры и воркотня за столами сразу же приутихли. Он снова откашлялся, откинул упавшие на глаза волосы, заиграл. Все внимали певцу. Ричард воспользовался предоставившейся возможностью и внимательно оглядел комнату; место, на котором он сидел, позволяло это сделать. Он мог наблюдать, не привлекая чьего-либо внимания.

В ресторане собралась обычная компания. Сначала он не увидел никого, кто хотя бы отдаленно походил на его приятеля из Кафе де ля Пэ. Разумеется, тот мог изменить внешность. Ричард взглянул на часы. Стрелки перевалили за час: самое время. Он посмотрел на огромную фигуру Будды в конце комнаты, перевел взгляд на распятие Христа у противоположной стены… И тут же заметил человека за столом, который показался ему знакомым. Это мог быть… Он устремил взгляд на Мариуса, который наконец-то решился исполнить свой куплет. Судя по аплодисментам, это у него получилось. Мариус, красный от удовольствия, вернулся к столу.

Девушка порывалась уйти.

— Я кое-что для вас приготовила, — пояснила она.

— Песню, песню — хором кричали присутствующие.

— У нее, — сообщил толстяк, — бесподобный голос, и песни она хорошие выбирает. Или вы сами знаете?

— Да, знаю, — сказала Френсис.

— Аристид подобрал к ее голосу музыку для песен Вийона, — продолжал француз. Он кивнул на парня в рубахе с длинными рукавами, который уже сидел за роялем. Тот наигрывал сам себе, поджидая, когда подойдет девушка.

Мариус с Ричардом заспорили о поэтах-символистах. Френсис отвернулась от них. Заговорили о политике.

— Не порть мне вечер, — едва ли не с угрозой проговорил верзила. — Политика, политика. Житья от нее не стало. — Неожиданно он обратился к Френсис. — Простите, вот вы поймете. — Почему он к ней обратился, в голову пришло несколько причин. Интересно, какой из них отдать предпочтение. Француз угрюмо на нее поглядывал; когда он смеялся, вокруг его рта появлялись морщинки, сейчас они исчезли, лицо стало суровым. Колкие глаза буравили Френсис. Он положил локти на стол и каждое слово подчеркивал выразительным жестом.

— Дважды в течение семи месяцев приходилось доставать старую военную форму, значит, делу конец… Я подрядчик… пиши пропало. Дважды. Сентябрь 38-го, апрель 39-го. — Жена рядом с ним поспешно отвела в сторону глаза. Он гипнотизировал Френсис своим взглядом под нависшими бровями. Она не могла даже улыбнуться, выразить ему свое сочувствие. — Может, будет и третий раз. Слишком много. Третий раз — это уже чересчур.

Наступило молчание, а потом все разом заговорили.

— На одну жизнь и одной войны за глаза хватит, — молвила его жена, не поднимая глаз.

Вошла девушка в юбочке и кофточке с гитарой в руках. Разноголосый шум сменился молчанием. Даже иностранные посетители выразили вежливое любопытство. Девушка тряхнула гитарой, красные ленты упали ей на руки. Она улыбнулась парню за роялем.

— Аристид подобрал музыку на слова нашего Франсуа Вийона. Я спою две из его баллад.

Френсис оглядела молчаливые лица; о чем думают эти люди, может, о военной форме, которую предстоит в третий раз натянуть. То ли низкий задушевный голос певицы, то ли непритязательность музыки, то ли поэзия слов соответствующим образом настраивали мысли. Она почувствовала, как защемило сердце. Скупые мужские слезы засверкали в глазах людей, в душах заклокотала ярая ненависть к врагам, посягнувшим на их жизнь. Француз прав: третий раз — это уже чересчур. Таял, пронзительно затихал голос певицы.

Рука Ричарда легла ей на руку.

— Успокойся, — сказал он, — успокойся. — Голос был добрый и ласковый. Так встретил он этого человека или нет? Она не представляла, который шел час. А может, они провалились. Минутное замешательство охватило ее. Но Ричард казался спокойным. Его глаза говорили ей, что ничего не случилось, надо только приготовиться.

— К сожалению, нам пора уходить, — сказал он своим соседям. Послышались протестующие голоса.

— Значит, вы должны чаще сюда наведываться. К нашему столу, — сказал долговязый француз. — Выпьем за это.

Они подняли бокалы.

Подчиняясь безотчетному порыву, Френсис произнесла:

— Обращаюсь ко всем хорошим людям, которые живут и не мешают жить другим. Пусть погибнут их враги, сеющие ненависть и разрушение.

Она едва не разрыдалась. О дьявольщина!.. Выпили. Прощание завершилось. Ричард направился к выходу. За три минуты перед тем поднялся человек из Кафе де ля Пэ.

Остальные тоже начали расходиться. Несколько запоздавших посетителей толкались в дверях. Прихожая оказалась до отказа забитой людьми. Они с трудом продирались сквозь давку. Ричард с помощью парня с длинными рукавами добрался до своей шляпы. И что-то сказал Мадам. Никто больше не появлялся. Они вышли не торопясь, чтобы не вызывать подозрений, спустились по крутым ступеням, но этот человек бесследно исчез. Накрапывал дождь, привратник, пока ожидали такси, распахнул над ними огромных размеров зонт. Ричард негромко чертыхнулся. Френсис поняла: что-то стряслось. Он отыскал в карманах немного мелочи для привратника, торговавшего отпечатанными на отдельных листочках стихами собственного производства. Вдруг дверь за ними распахнулась, и сноп света упал на мокрый тротуар. Выскочил парень в рубахе с длинными рукавами.

— Месье позабыл свою книгу. — Он что-то протянул Ричарду.

— О да, — сказал Ричард. Мысль сработала мгновенно. — Совсем из головы выскочило. Где я ее обронил? — Это была маленькая книжонка, легко умещавшаяся в кармане.

— В холле, когда вы разговаривали с Мадам и купили сигареты. Господин позади вас видел, как она упала.

— Премного благодарен, — начал было Ричард, но парень, не дослушав, непринужденно помахал ему рукой и скрылся в дверях. Улица снова погрузилась во тьму; такси затормозило на покатой булыжной мостовой, и красный гном хлопнул дверкой. Ричард наклонился вперед и дал таксисту свой адрес. Он обратил внимание, как много людей покидали в эту минуту «Шустрого кролика». Они толпились возле освещенного подъезда, не отваживаясь шагнуть на мокрый асфальт. Среди них был человек из Кафе де ля Пэ. Он мог находиться в толпе или стоять в одиночестве. Но как бы то ни было, подумал Ричард, пока такси буксовало на скользкой дороге, никто не скажет, что его видели с Майлсом.

В гостинице Ричард бросил книжку на кровать и направился в ванную. Френсис начала раздеваться. Она решила подождать и не соваться с расспросами. В глубине души она была недовольна собой. Ничего не заметила, растяпа. Люди за столом настолько увлекли ее, что она совсем забыла про этого человека и даже его не заметила. А Ричард-то, кажется, доволен, иначе не стал бы насвистывать. Он быстренько разделся и присел на краешек кровати, поставил маленький походный будильник на половину седьмого.

— В поезде будет время поспать, — философски произнес Ричард и с интересом начал разглядывать книгу. Он даже не сразу заметил, что Френсис упаковала его вещи, пока он целый день шатался по Парижским вокзалам. (Было три возможности покинуть Париж: поехать к южному, или северному, или восточному направлению; Ричарду удалось узнать, что экспрессы уходят с этих вокзалов рано утром). Но Френсис все истолковала по-своему…

— Ты хорошо провела день? — Ричард кивнул на чемоданы и усмехнулся.

— Спасибо, дорогой. А ты хорошо прогулялся? — с приторно-насмешливой заботливостью спросила она.

Ричард посмотрел на нее.

— Брось, Френсис. Я же сказал, чтоб ты не складывала мое барахло.

— Должен же кто-то…

— Бедная пчелка. — Он повалил ее на кровать и запеленал простынями. Она захохотала. Бесполезно предаваться благородному возмущению: с Ричардом такое не получится.

Он снова принялся за книгу.

— Не возражаешь, если я почитаю в постели?

— Нет, если сперва ты со мной поговоришь; а то я засну, не дождавшись, когда ты кончишь читать. Я едва не лопаюсь от любопытства.

Ричард с тоской разглядывал книгу.

— Да, придется с ней помучиться.

Он повернул книгу таким образом, что ей удалось разглядеть название. Френсис смотрела на него с изумлением и тревогой. Это был путеводитель по Южной Германии.

Ричард скинул шлепанцы и прилег рядом с Френсис. И зашептал ей на ухо.

— Ты не видела его? А он там был. Прости, что поторопился тебя увести, но коль скоро он не хотел подходить к нам в зале, ничего не оставалось, как уйти с ним вместе. Что я и сделал. Потом он исчез или мне так показалось. Я знал, должно произойти что-то необычное. И тут появилась эта книжонка. В ней все… или ничего.

— А если ты не отыщешь никаких указаний?

— Тогда мы окажемся в совершенно идиотском положении.

Френсис устроилась поудобнее и приготовилась заснуть.

— Начинай, милый. Похоже, тут на всю ночь хватит работы. — Она сладко зевнула и закрыла глаза.

Ричард приладил лампу возле кровати, чтобы было сподручнее читать, и раскрыл книгу. Издание было новым. Он начал с первых пустых страниц, тщательно исследовал следующие страницы, ища каких-нибудь пометок. Его усердие было вознаграждено.

Против одного из разделов оглавления, следом за большой картой, титульным листом и двумя предисловиями, стояла маленькая, едва заметная карандашная звездочка. Этот раздел именовался «Нюрнберг». На странице с оглавлением были две другие карандашные пометки; одна маленькая горизонтальная черточка и другая вертикальная.

Начинать, очевидно, надо со звездочки, подумал Ричард, и перевернул страницы до Нюрнберга.

Описание Нюрнберга строилось по раз и навсегда заведенному плану. Перечислялись станции, гостиницы и другие интересующие туристов объекты. Ричард тщательно разглядывал крошечные буковки. Каждый абзац содержал множество наставлений, столь полезных утомленным путешественникам, массу сокращений, условных обозначений и цен, заключенных в аккуратные скобки. Чтение требовало сугубого напряжения. Внимательного взгляда на страницу было недостаточно. Ричард вздохнул и еще раз начал разглядывать страницу с самого верха. Глаза заболели, но усилия даром не пропали, наконец-то он увидел схему трамвайных маршрутов. Маршрут 2 его заинтересовал: от Густав Адольф Штрассе через Плерер, Лоренцкирхе, Мариентор, Мариенштрассе до Дутцентейха. Перед Мариенштрассе была аккуратно выведена карандашом горизонтальная линия. Среди обилия рассыпанных в тексте скобок, тире, запятых и двоеточий эту линию увидеть было почти невозможно. Пометку следовало соотнести с карандашной чертой в оглавлении. Нюрнберг, Мариенштрассе, горизонтальная линия. Он снова вернулся к странице с оглавлением. Горизонтальная линия находилась рядом с Аугсбургом.

И опять, как до этого Нюрнберг, он стал изучать Аугсбург. Отели, рестораны… Он вдумчиво читал, пока не дошел до подробностей, касающихся истории этого городами здесь его ожидало следующее открытие. Среди ранних отцов-благодетелей города было названо имя Антона Фугера (1495–1560). Ему понравилось имя Антона Фугера, особенно потому, что прямо перед заглавной А стояла аккуратная вертикальная палочка… Нюрнберг, Мариенштрассе, Антон Фугер, вертикальная палочка. Он быстро посмотрел в оглавление. И едва сдержал охватившее его волнение. Поменьше самонадеянности. Вертикальная линия отмечала Гейдельберг.

На этот раз информация касалась аэропорта и железнодорожного вокзала. Глаза начали уставать от напряжения, а может, от возбуждения, а может, от того, что хотелось спать. Он оторвал взгляд от текста. Рядом сладко посапывала Френсис. Посмотрел на будильник и, не поверив, сверился со своими часами. Была почти половина шестого. Нельзя терять времени. Он вздохнул и подперев жесткими кулаками подбородок, опять приступил к чтению. Неудобства отгоняли соблазнительное желание выспаться.

Он упорно читал. И вдруг вскочил. Все подходит. Боже, полностью подходит. Снова взглянул: Археологический музей открыт… да, совершенно верно опять эта карандашная звездочка… открыт по средам и субботам, с 11 утра до 1 часа дня. Так вот оно что, круг замкнулся: Нюрнберг, Мариенштрассе, Антон Фугер, открыт по средам и субботам с одиннадцати до часа. В телефонной книге Нюрнберга, конечно, можно найти номер дома Фугера на Мариенштрассе. Но как дать о себе знать, когда они увидят герра Фугера? На этот счет должно быть еще какое-то указание. На титульном листе не было никаких надписей. А что если заглянуть в конец? Коль скоро там ничего не отыщется, надо будет тщательно проглядеть книгу в самом Нюрнберге. Но на последних пустых страницах он обнаружил две вещи. Лепесток красной розы, аккуратно приклеенный к бумаге. На обороте страницы были грубо нацарапаны карандашом несколько нот и музыкальный ключ. Он насвистел мотив. Простая мелодия что-то ему смутно напоминала. Ноты были расположены в четкой последовательности, поэтому-то он сразу узнал эту песню. Ричард откинулся на подушку и блаженно посмотрел в потолок. Про сон он забыл. К тому же меньше, чем через пятнадцать минут проснется Френсис. Необходимо вымыться и побриться.

Шум бегущей воды потихоньку отогнал сон Френсис. Вдруг она поняла, что лежит одна. И в ужасе проснулась.

— Ричард, — закричала она, — Ричард… — И тут уловила доносящийся из ванной плеск воды. Она успокоилась, увидев появившегося на пороге ванной комнаты Ричарда с перекинутым через плечо полотенцем. На лице его была мыльная борода.

— Старый Като, — возвестил он, — явился пожурить ленивую жену.

Френсис с грустью на него посмотрела.

— Не нашел ответа? Плохи дела?

— Вставай, дорогая. Не время предаваться истоме.

Не отошедшая ото сна, она откинулась на подушку.

— В следующий раз доспишь. — Он что есть силы потянул простыню с кровати. Френсис безропотно покорилась судьбе. Шепотом спросила:

— Куда мы едем?

Ричард Присел рядом с ней.

— В Нюрнберг.

— Ты там бывал?

— Да. Просыпайся, Френсис.

— Я и так проснулась.

— Еще нет.

Френсис с трудом оторвалась от постели.

— Что ты выяснил?

— Ты сама, как красная-красная розочка.

— О… Кто я?

— Любовь моя. Когда-то я проходил нотную грамоту.

— Ричард, тебе сегодня с утра вожжа под хвост попала. Боже, как я ненавижу людей, впадающих в телячий восторг. — Она с тоской посмотрела на мужа и вдруг разразилась хохотом.

— Хорошо. Значит, Като тебе нравится?

— Вот это бородища. — Она затряслась от смеха. — Шедевр.

— Что?

— Здорово ты намылился, послушай… — Она подавила смех.

— Хотелось чем-то насмешить одну девочку. Ты, кажется, проснулась? Тогда слушай. Одевайся. Собери вещи. Оплатим счет и немедленно едем на вокзал. Я вчера узнал расписание, так что все в порядке.

Френсис успокоилась. Ричард тоже сделался серьезным.

— Хорошо. Что ты за ночь узнал?

Ричард отделался намеками.

— Фамилию и адрес в одном городке, а также время визита. Установил также, что тебе еще потребуется твоя шапочка, узнал первые семь нот одной песенки.

— Моя любовь, словно красная, красная розочка?

Ричард кивнул.

— Давай. Собирайся.

Он явно не желал тратить время на разговоры, решив, что будет, лучше, если Френсис поскорее вымоется, оденется и уложит пожитки. Ричард собрался раньше, чем Френсис успела натянуть шапочку. Он заканчивал надписывать ярлыки на чемоданы. Френсис заметила, что их фамилии сопровождали слова: «Место назначения: Ницца».

Освобожденная от вещей комната, несмотря на яркие обои, казалась пустой и бесцветной. Много таких гостиничных спален повидали они за свою жизнь.

В половине первого пришла темноволосая горничная с желтоватым лицом. К этому времени их уже и след простыл. Комната оказалась пустой. Она заподозрила недоброе. Да, она была права, они не просто уехали, а убежали. Мальчик, разносивший по этажам подносы с завтраком, насвистывал в коридоре. Она подбежала к двери.

— Хм, насколько я понимаю, они уехали. Вроде бы неожиданно, верно? Ни свет ни заря умотали.

— Да. Даже не позавтракали. Пьер дежурил, когда они уехали.

— Счастливые люди, шляются по всему свету от нечего делать. Поехали в Англию?

— Пьер сказал, будто на ярлыке была указана Ницца, а Мишель отвез их на вокзал.

— Ницца? Хм, есть же счастливчики.

Дождавшись ухода мальчишки, она мигом сбежала по лестнице. Отыскала Мишеля, а уж потом сунулась в телефонную будку. Риск был велик, если б хозяйка только это увидела… но ждать, когда окончится дежурство, она не могла. Благо, в коридоре было темно, и говорила она едва слышно.

— Уехали сегодня утром. Лионский вокзал. В Ниццу. Ночью ничего необычного не случилось.

Вот и все, заработать немного деньжонок всегда приятно.

На Лионском вокзале Ричард расплатился с Мишелем-таксистом и сказал носильщику, что ему нужен поезд на Ниццу. Рано приехали, ответил носильщик. В таком случае надо сдать сумки в багажное отделение, а они тем временем позавтракают. Ричарду пришлась по душе та детская заинтересованность, с которой Мишель прислушивался к его разговору с носильщиком: с таксистом у него сложились вполне дружеские доверительные отношения. Дослушав разговор до конца, Мишель уехал. И носильщик остался не в накладе, не нужно было далеко тащить вещи. Получив плату, он, довольный, ушел. Через десять минут Френсис и Ричард уже с другим носильщиком вернулись за багажом. На этот раз они отправились на Северный вокзал. Френсис смотрела, как в машине Ричард ловко сменил бирки на чемоданах. И от души улыбнулся.

— Вижу, у тебя хорошее настроение, — радостно сказала она.

Ой засмеялся.

— А у тебя?

— Я голодна.

— Ладно, позавтракаем в поезде. Поедем со всеми удобствами и до Страсбурга выспимся.

Как Ричард предсказывал, они отменно позавтракали. В вагоне-ресторане Френсис не отводила от него сияющих глаз.

— С каждой минутой ты все больше и больше делаешься похожим на кота, полакомившегося сметаной.

Ричард засмеялся, смех его очень скоро сменился зевотой.

Он сказал:

— Ну, что ж, хорошо осознавать смысл жизни. Я тебе после обо всем расскажу. А пока давай вернемся в купе.

— И поспим.

— Сперва я пососу трубку.

Френсис это показалось странным. Обычно Ричард не курил после завтрака. Однако, возвратившись в пустое купе, она все поняла. Определенные страницы путеводителя, которые он прошлой ночью штудировал, Ричард весьма умело использовал для раскуривания трубки. Когда они превратились в съежившиеся листочки пепла, он вышвырнул подвергнутую экзекуции книгу в окно. И та удачно опустилась в широкую сточную канаву. Ричард увидел, как ее закрутил бурный поток, с наслаждением забился в угол и вытянул ноги. Добродушно улыбнулся Френсис.

— Настроение отличное?

Она согласно кивнула головой.

— Хорошо. И у меня тоже. — Веки у него сомкнулись. — Извини, — еле слышно пробормотал он.

Френсис разглядывала деревья, поля, небо. Экспресс пожирал милю за милей. Кто-то, подумала она, должен бодрствовать. Путешествие не баловало их впечатлениями, если не считать внутреннего волнения при переезде границы, впрочем, все происходило с той же унылой, знакомой по предыдущим путешествиям последовательностью. В Страсбурге кое-что их развлекло, когда меняли локомотив на немецкий (без сомнения) более мощный, когда отряд уборщиков деловито и презрительно очистил вагоны от французской пыли, когда их поклажа, деньги и паспорта были тщательнейшим образом осмотрены, и в результате не осталось ничего, кроме чувства опустошающего безразличия. К тому времени, когда они подъехали к Нюрнбергу, Френсис была уже в достаточной степени измучена и сердита. Она смирилась с мыслью, что главным впечатлением этого отпуска будет бесконечная нервотрепка. А Ричард вынужден был признать, что сопутствующее им везение не может продолжаться до бесконечности.

Глава 7

Город за стенами

В Нюрнберг они прибыли поздно. Френсис ожидала у выхода на Хауптбанхоф и старалась разглядеть объятую густым мраком огромную площадь. Ричард объяснил ей, что старый город расположен несколько на отшибе. Огней было мало. Наверное, горожане уже улеглись спать.

Носильщик наконец-то нашел такси. Ричард сказал шоферу название гостиницы. Шофер оглядел их со вниманием. У него было большое круглое бесстрастное лицо.

— Это не здесь, может, что-нибудь другое, — сказал он.

Носильщик выслушал.

— «Кенигсхоф» ближе. И там поприличней, — посоветовал он.

— Ладно, — сказал Ричард, — «Кенигсхоф».

До гостиницы ехали молча.

— Тут и пешком можно дойти, — сказал шофер, когда они вылезали из такси. Видно, такое чудачество было ему совсем не по душе.

Ричард смолчал.

— Вы хорошо знаете Голднера Хана? — неожиданно спросил шофер.

— Я останавливался там в тридцать втором. Что с ним случилось?

Шофер не ответил.

— Что с ним случилось? — снова спросил Ричард.

Молчание затянулось.

— О… они уехали. — Голос у него был таким же бесстрастным, как и лицо. Ричард заметил, что Френсис задумалась. Он знал, о чем она размышляет.

Она упорно молчала даже тогда, когда они оказались у себя в комнате. Было тепло; от массивной мебели становилось еще теплее. Она открыла окно и выглянула на Кенигштрассе. Разглядывала крутые высокие крыши домов, некоторые с углублением для окон, скаты у других крыш были развернуты к улице. Хорошо, именно так она себе все это и представляла. Стоя у окна, Френсис любовалась мерцающими в лунном сиянии кровлями. Когда наконец она очнулась от этого зрелища, то обнаружила, что Ричард уже достал из чемодана необходимые ей в первую очередь вещи. Френсис с благодарностью улыбнулась.

— Не грусти, старушка. Утро вечера мудренее, — сказал он.

— Надеюсь, — подумала она про себя.

Когда утром во вторник непрекращающийся за окном уличный шум разбудил Френсис, она чувствовала себя значительно лучше. Ричард уже оделся и читал свой Бедекер. Они позавтракали у себя в комнате и за едой наметили дальнейшую программу. Ричард настаивал, чтоб они распаковали минимум вещей. Никто тут не обращает внимания на твою одежду.

Пока Френсис спала; он, учитывая парижский опыт, решил вести себя несколько иначе. Вместо того, чтобы дожидаться субботы, им следует завтра позвонить Фугеру, а потом три или четыре дня пошататься по Нюрнбергу, разыгрывая из себя туристов. Он сообщил Френсис, что сегодня они обследуют старый город, а Крепость, Музей и кирхи оставят на остальные дни недели.

— Если я только не изжарюсь до смерти, — ответила Френсис. Она оглядела залитую солнцем улицу, даже в этот утренний час день обещал быть жарким. Пришлось выбрать самое легкое из платьев. Когда же наконец она в полной готовности предстала перед ним, он по достоинству оценил ее вкус, но при этом бросил укоризненный взгляд на часы.

— Тебя ничем не проймешь, — с обворожительной улыбкой молвила Френсис и вышла из комнаты.

У входа, как и у всякого городского отеля, толпился народ, люди непрерывно заходили в гостиницу и выходили обратно. Нас это устраивает, подумал Ричард. В этом постоянном потоке они с Френсис были всего-навсего незаметными частичками. Посетители гостиницы по преимуществу состояли из немцев. Они с озабоченным видом куда-то торопились, словно им предстояло заняться важными и неотложными делами. Может быть, так и на самом деле было. Он заметил несколько человек в одинаковой форме, которые при встрече — удивительная вещь — быстрым выверенным движением отдавали друг другу честь и обменивались каким-то приветствием, состоящим из двух слов. Это ошеломляло своей театральностью и не вязалось с обликом мирной городской гостиницы. Ричард поймал взгляд Френсис, и они улыбнулись друг другу. Он вообразил, как входит в Оксфорде в аудиторию, оглядывает внимающие ему юные лица и прежде чем приступить к лекции о средневековой поэзии, резко вскидывает руку и яростно выкрикивает: «Боже, храни Короля». Как поступили бы его студенты, сомневаться не приходится. Они вызвали бы врача, двух санитаров со смирительной рубашкой — и были бы совершенно правы.

Возле дверей Френсис задержалась и посмотрела на вымощенную булыжниками улицу, а потом на свои туфли.

— Думаю, каблуки — это ошибка, — заметил Ричард.

Френсис заупрямилась.

— Видишь ли, если я надену туристские туфли, нужно будет менять весь антураж. Выдержу.

Из отеля вышел какой-то молодой человек; услышав Френсис, он остановился, взглянул на нее и пробормотал что-то о Голливуде. Неожиданно тротуар наполнился топотом тяжелых сапог. Стена коричневых рубашек отделила Френсис от Ричарда. Она потеснилась с дороги, потеряла равновесие и почувствовала, как ее каблук погрузился в какую-то мягкость. Парень вздрогнул, но с места не сдвинулся.

— Простите, — сказала Френсис, отойдя в сторону. — Verzeihung.[18] — Наверное, я причинила ему боль, подумала она.

— Извините, — сказал парень, приподнял свою шляпу и пошел, стараясь не хромать.

Сумочка Френсис, казалось, заразилась неуверенностью своей хозяйки: она соскользнула с руки и, раскрывшись, упала на тротуар. Мимо промаршировал последний солдат, и Ричард нагнулся собирать рассыпавшиеся вещи. Пудреница покатилась по земле, парень обернулся, как только Френсис воскликнула: «О, черт!». Он поднял ее и с кривой усмешкой протянул Ричарду.

— Благодарю вас, — сказал Ричард.

— Всего хорошего.

Парень снова приподнял шляпу и, не мешкая, удалился, верно, боялся, чтоб Френсис еще чего-нибудь не сотворила. Ричард посмотрел на нее и покачал головой.

— Ты превзошла самое себя, моя сладкая Дора. Если охота к прогулке у тебя не совсем еще пропала, тогда начнем со старого города. Сюда. — Он схватил ее за руку, так как она пошла не в ту сторону.

— Он довольно мил. Американец, наверное? Мне понравился его голос.

— Да, да, бархатный баритон. — Рассеянно поддержал ее Ричард. Он примеривался, как бы перейти улицу.

Осмотр старого города занял все утро. В два часа, проголодавшись, они заглянули в пивной ресторан, Ричард решил, что в такой зной необходима жидкая пища. Френсис, истомленная туфлями — она вытерпела пытку, но какой ценой, — сидела в сладкой истоме, болтала и смеялась. Странно, какой у пива густой запах. Кофе она не очень жаловала, но потягивала его маленькими глотками и старалась не смотреть на пивные кружки. Никогда не нравилось ей это пойло; а теперь она его возненавидела. Даже стол пропах пивом. Ричард ей задал вопрос. Не прокатиться ли им на трамвае? Боже, всю жизнь она мечтала о таком развлечении.

— Нам это надо? — высокопарным тоном спросила она.

Ричард кивнул.

— Боюсь, да.

Она понизила голос.

— Телефонная книга?

— Пустой номер. Я заглянул в нее, когда ты пудрила нос.

— Совсем ничего?

— Совсем.

Что еще оставалось Френсис, как ни подчиниться неизбежному.

— Ну что ж, давай, и на этом на сегодня покончим.

Ричард не торопясь допил пиво. Хорошо, подумала она, что у одного из них столь покладистый характер. И тут же ей стало не по себе. Едва они очутились в Нюрнберге, безысходная тоска придавила ее. Казалось, огромная средневековая горгулья увековечила собственную фантазию в этих чудовищных улицах, массивных стенах, в сгрудившихся в кучу домах, между которыми не было прохода. Религия и варварство праздновали свое нелепое единение.

— Итак? — спросил Ричард.

— Всегда считала, что готика мне по душе.

— Радость моя, тебе нравилась возвышенная умозрительная идея.

— Возможно. Скажи, Ричард, в свое время в Нюрнберге обитали горгульи?

Ричард неожиданно захохотал. И тем вызвал интерес окружающих. Им пришлось подождать, пока на них перестали обращать внимание, чтобы незаметно удалиться.

— Мы должны поехать на 2-м трамвае, но одному Богу известно, в каком направлении, — сказал Ричард.

— На восток или на запад?

— Думаю, на восток.

— Значит, садимся здесь.

Подошел трамвай, времени спорить не оставалось. Предчувствуя дурное, Ричард следом за Френсис забрался в вагон и с интересом наблюдал за ее попытками втолковать кондуктору, что им надо проехать по Мариенштрассе.

— Назови какую-нибудь пустошь, пригорок или что-либо подобное, — посоветовал Ричард, — откуда я знаю, что у них есть в этом городе… Только меня не вмешивай.

Френсис успокоилась.

— Дорогой, я не могу лгать. Ты видел церковь Лоренца?

— Да. Мы были возле нее.

— Так вот, в какую сторону она обращена?

— На восток, разумеется. — Ричард усмехнулся. — Знаешь, Френсис, бывают минуты, когда мужчине кажется, что женщины абсолютно безмозглые существа, но они посрамляют его каким-нибудь язвительным замечанием вроде этого. ’Ну что ж, торжествуй. Ты победила.

Возле Мариентора он сжал ее руку.

— Раскрой глаза, — только и сказал, что эти два слова. Френсис вспомнила название, которое он прошлой ночью упоминал. Они сидели, рассматривали магазины, конторы, а трамвай, громыхая и лязгая, медленно тащился по Мариенштрассе. Теперь они уже были в новой части города — улицы сделались шире, различать названия магазинов стало труднее. Наверное, подумала Френсис, Ричард считает, будто Фугер — это название какой-нибудь коммерческой фирмы; что ж, такая возможность не исключается. Но если в телефонном справочнике по Мариенштрассе отсутствует фамилия Фугера, значит, остается возможность разыскать Фугера, справившись о нем на почтамте, что было бы чревато опасными последствиями, глупостью, или же самим обыскать всю Мариенштрассе. Может, где-то и бросится в глаза эта фамилия или отыщется какой-нибудь человек, который не порвал связей с ушедшим на покой мистером Фугером.

Трамвай остановился в самом конце Мариенштрассе. Они так ничего и не увидели.

— Придется идти пешком. Извини, Френ, ты, наверное, устала. — На следующей остановке они слезли с трамвая и побрели в обратную сторону.

— Попытаем снова счастье на этой стороне, — сказал Ричард и взял за руку Френсис. Они медленно поплелись вдоль улицы и прошли уже почти ее всю. Вдруг Френсис почувствовала, как напряглась рука Ричарда. Оба остановились, и уже не в первый раз на этой улице. Их внимание привлек маленький книжный магазин с узким окном и такой же дверью, приютившийся в тени своих более мощных и преуспевающих соседей. Они оглядели выставленные на витрине книги. Поразительная коллекция, титульные листы заляпаны коричневыми пятнами многолетней давности. Несколько книг было по музыке. Одна из них, сборник песен, лежала открытая посередине.

— Очень интересно, — сказал Ричард, и они было направились далее. Он не надеялся, что Френсис взглянет на надпись над окном. Она этого и не сделала. Был ли в этом прок? Там красовалась полинявшая вывеска «Книжный магазин», но над дверью сияли аккуратные белые буковки: А. Фугер.

Глава 8

А. Фугер

Следующим утром в половине десятого они покинули гостиницу и начали обшаривать книжные магазины Нюрнберга. Ричарду понадобился какой-то сборник ранней немецкой лирики. Два магазина, в которые они прежде всего заглянули, оказались ультрасовременными; там торговали книгами, отпечатанными круглым, а не готическим шрифтом, великолепными фотографиями и внушительными изданиями тщательно отобранных авторов. Во втором магазине продавец решительно покачал головой. Такую книгу, вероятно, можно найти лишь у какого-нибудь более мелкого торговца, промышляющего подержанным старьем. Они поблагодарили его и пешком направились в сторону Мариенштрассе. Ровно в одиннадцать они подошли к магазинчику, в окне которого красовались издания с заляпанными коричневыми пятнами титулами. Ричард заметил, что по сравнению со вчерашним днем книги на витрине переменились, остался лишь сборник старинных песен, да и его передвинули в другой угол витрины.

В магазине, как и следовало ожидать, царило сонное запустение. Стены до самого потолка были заставлены книжными полками, два огромных стола, загромождавших узкую комнату, также были завалены книгами.

В углу одного из столов какая-то очкастая девица орудовала ножницами и клеем. У нее было бледное лицо, унылые голубые глаза, а волосы она так безжалостно стянула в узел на затылке, что Френсис с болью на нее посмотрела. Она удивленно вскинула глаза, когда дверь, заскрипев, затворилась за ними. У Френсис появилось ощущение, что их появление раздосадовало девушку. Она неохотно бросила работу и подошла к ним, на бледных губах не было улыбки. Нет, она не думает, что у них есть такое издание. Никогда о нем не слыхала. И поскольку поняла, что перед ней иностранцы, повторила с еще большей настойчивостью: уверена, абсолютно уверена, что такого издания у них нет. Она не предложила им свериться с каталогом, не подвела к разделу поэзии, который мог бы заинтересовать Ричарда. Он переглянулся с Френсис и отыскал у себя в карманах маленькую газетную вырезку. Протянул ее девушке.

— И все-таки такая книга существует, — спросил он, как можно вежливее. — Издана в Лейпциге в 1836 году.

Девушка взяла листок, но в него не посмотрела. Верно, подумала Френсис, она хочет от нас отделаться.

Ричард однако не уступал.

— Есть здесь кто-нибудь, с кем можно было бы поговорить о немецкой лирической поэзии?

Лицо девушки оставалось непроницаемым, только глазами скользнула по двери в задней стене магазина.

— У нас нет этой книги, — отрезала она.

— Извините, — сказал Ричард. В голосе прозвучала холодная вежливость, которая, как по своему опыту знала Френсис, свидетельствовала о том, что он разгневан. Она подошла к груде книг на ближайшем столе и взяла какой-то фолиант. Видимо, подобным способом ей хотелось испытать терпение девушки.

— Музыка, — воскликнула Френсис с неподражаемым удивлением. Придав голосу как можно больше сердечной теплоты, она одарила онемевшую девицу обворожительной улыбкой. — Вы не возражаете, если я тут пороюсь? Благодарю вас. — Френсис не стала дожидаться ответа. Ее белые перчатки очень скоро почернели от пыльных прилавков.

Отворилась задняя дверь. Вошел рыхлый коротышка. Он был в рубахе с длинными рукавами и обтирал платком лоб. Тщательно притворил за собой дверь, но все-таки Ричард учуял запах гари, что-то сожгли. Не бумагу ли?

Коротышка раздраженно взглянул на девушку и сказал:

— Мне показалось, тут покупатели. — Он решительно отвернулся от нее и выслушал вопросы Ричарда. Девушка снова взялась за ножницы и продолжала свое занятие, но Френсис заметила, она только притворяется, что работает.

Торговец заинтересовался.

— Это великолепный сборник, — сказал он. — Одно время у меня была такая книга, но, кажется, ее купили. Вот здесь имеются более поздние издания лирики; у меня столько книг, что я зачастую про них забываю. — Он указал на самые отдаленные полки. Несколько секунд он не отрывал глаз от красной розы на шляпке у Френсис. Она сказала:

— Меня очень заинтересовали некоторые из этих сборников старых песен. — Она показала рукой на стол, где находились книги по музыке. Торговец с грустью поглядел на ее перчатки.

— Но книги очень грязные, — ужаснулся он. — Отилия, где пылесос? — Отилия что-то промямлила насчет соседней комнаты. — Значит, принеси, — резко сказал хозяин, Отилия неохотно поплелась.

— Незаменимое создание, — то ли себе, то ли им сказал Ричард.

Френсис достала большой зеленый том, который она заприметила. «Песни всех народов», — прочла она полустершиеся золотые буквы. Быстро отыскала нужную страницу. Улыбнулась торговцу.

— Вы очень любезны, — сказала она и разгладила страницу ладонью. Книгу она положила на стол так, чтобы мужчины отчетливо видели название песни. У торговца заблестели глаза, когда он прочел: «Моя любовь, словно красная, красная розочка (перевод с английского)». Он улыбнулся, глубокие складки прорезали его жирное круглое лицо. Еще раз обтер лоб. Френсис осторожно закрыла книгу. Сделала это она как раз к тому моменту, когда возвратилась Отилия. Для столь неповоротливой особы вернулась она на удивление быстро. Взглянула на испачканные перчатки и укоризненно покачала головой. Выразила свое недоумение.

— Перчатки следовало бы снять, — сказала она.

— В таком случае, я перемажу себе руки.

— Руки легче вымыть, чем перчатки.

— Но не могу же я надеть перчатки на грязные руки, — добродушно молвила Френсис. Отилия передернула плечами, вдруг до нее дошло, что мужчины уединились в самом дальнем углу комнаты. Френсис решительно протянула ей книгу, с которой следовало удалить пыль. Ее заинтересовало сочинение по ранней церковной музыке.

— Вы любите петь?

Девушка ответила:

— Иногда. — Похоже было, ей не терпелось присоединиться к мужчинам.

— Вы любите Моцарта или предпочитаете Вагнера? — Френсис безжалостно терзала ее вопросами.

— Вагнера. — Если б глаза могли источать яд, я бы уже корчилась на полу в предсмертных судорогах, подумала Френсис.

В эту минуту торговец печально покачал головой. И отчетливо проговорил:

— Нет, боюсь, ее продали. Отилия, вы помните маленькую книгу в красном кожаном переплете, которую я приобрел у профессора Вирта? — Отилия отрицательно покачала головой; она попыталась приблизиться к мужчинам.

— У вас есть какие-нибудь издания Лейдера для сопрано? — спросила Френсис с обезоруживающей улыбкой. Отилия бросила на хозяина взгляд, полный невыразимой тоски. Она разобрала слова «издание», «Лейпциг», «трудно». Шла заурядная деловая беседа. Отилия занялась поиском песен. Хотя иностранка премило улыбалась, в ее голосе звучала непреклонная настойчивость. Отилия знала таких покупателей. Самый быстрый способ отделаться от них, это исполнить их требования; они от своего не отступятся. Распознай она этих наглецов, когда они вошли в магазин, их бы и следа давно уже здесь не было. Но они, судя по внешности, показались ей заурядными простачками. Она отыскала две книги и смотрела, с каким интересом роется в них Френсис. Ее последние подозрения растаяли, едва мужчины возвратились к столу.

Ричард обратился к Френсис. Он заговорил по-английски и заметил то напряженное внимание, с каким неожиданно вспыхнули глаза Отилии. Ричард выбирал самые доступные слова, понятные всякому человеку, изучавшему в школе английский язык.

— Он не может найти. Должен заказать книгу в Лейпциге. Возможно, и там нет. Потребуется время, чтобы ее найти. Жаль.

Френсис все поняла, ответила угрюмо, но с той же простотой построения фраз.

— Досадно. Может быть, в другой магазин. — Она гордилась своей догадливостью. Ричард обернулся к хозяину.

— Моя супруга предлагает сходить в другой магазин. Не посоветуете ли? — Торговец засиял великодушной улыбкой. Он продиктовал Отилии два адреса, та их записала, и Ричард сунул листок в карман.

— Если не найдете, — сказал торговец, — снова нас навестите. Меня не будет, тогда Отилия распорядится. — Он внимательно посмотрел через плечо Френсис на улицу. — Всего доброго. — Хозяин поспешно попрощался и быстрыми шажками заковылял в заднюю комнату.

Столь неожиданное окончание озадачило Ричарда. Глаза жены предостерегающе на него посмотрели. Она или заметила что-то, или почувствовала. Пока Отилия заворачивала одну из выбранных Френсис книг, они отошли к стоящему возле дверей книжному шкафу. Ричард наблюдал, как девушка посмотрела на ручные часы и продолжала заворачивать книгу. Когда он протянул ей деньги, Отилия их, кажется, даже не пересчитала… Сразу же распахнулась входная дверь. Петли заскрежетали, дверь открылась с такой жуткой бесцеремонностью, что Френсис вынуждена была отпрянуть в сторону.

Трое дюжих верзил едва не сбили с ног Отилию. Ричард мог бы поклясться, что на ее лице промелькнуло некое подобие улыбки. Она едва заметным кивком указала на заднюю дверь. Троица прошагала туда. Их сапоги поразили Френсис. Казалось, все три пары ног являются частями одного и того же тела. Ворвавшиеся вытащили револьверы. Шедший впереди дернул за ручку, а потом пинком растворил дверь. Но ни выстрелов, ни криков не последовало. Френсис нервно задышала.

С неподдельным изумлением она посмотрела на девушку.

— Что случилось? Грабители?

Девушка ответила ей откровенной усмешкой. Френсис взглянула на ее самодовольное выражение и все поняла.

Из задней комнаты выползли верзилы. Наглость уступила место злобе.

— Где он? — прорычал главарь. Улыбка исчезла с лица девушки. Самодовольство сменилось испугом.

— Он пошел туда. — Она указала на дверь, ведущую в заднюю комнату. — Там нет выхода.

— Там есть окно, дура. Кто такие? — Главарь кивнул на Френсис с Ричардом.

— Покупатели, — сердито ответила Отилия.

— Фамилия? Чего надо? — грубо обратился главарь к Ричарду.

Тот сперва изобразил удивление, а потом добавил в ответ тщательно отмеренную толику раздражения. Френсис всем своим видом выражала изумление, но в дело не вмешивалась. Ричард и сам справится с ролью добропорядочного свидетеля. Он со всеми необходимыми подробностями начал рассказывать, как они заходили в два других магазина и не смогли найти нужной им книги; как их направили в более маленький магазин, торгующий подержанными изданиями; что книгу они так и не нашли; что продавец в этом магазине оказался очень любезен и записал названия двух магазинов, где… Он наконец отыскал в кармане клочок бумаги с заостренными буквами, выведенными рукою Отилии, и подал его начальнику. Отилия, чуть не плача, подтвердила сказанное. Неожиданная мысль осенила Френсис, она подумала, что эти несколько минут, которые, как подарок, получил А. Фугер, окажутся для него особенно ценными. Кажется, та же мысль осенила и главаря, а может, просто рассеялось первое подозрение. Он нетерпеливо прервал пространные разглагольствования Ричарда.

— Мы еще с вами поговорим. Сейчас я занят. — Он сделал шаг назад, щелкнул каблуками и вскинул руку. Пролаял свой военный клич.

Теперь он нас допечет, подумала Френсис. Она увидела, как Ричард напрягся, но тут же скинул оцепенение, поклонился и сказал:

— Всего хорошего.

— Я поприветствовал вас по-немецки! — заорал солдафон.

— А я вас по-английски, — спокойно ответил Ричард. — Простая вежливость.

При слове «вежливость» немец ощупал глазами Ричарда, а потом Френсис. Они ответили ему спокойным, полным достоинства взглядом. Появилось недоброе ощущение, потом двое, бухая сапогами, ушли, а третий остался и достал записную книжку с карандашом. Хорошо, что их не увели в полицейский участок, подумала Френсис и оперлась о деревянный стол.

Через десять минут все закончилось. Нацист выразительно щелкнул записной книжкой, закрыл ее. Сколько страсти в их движениях, с раздражением подумал Ричард. Неужели для доказательства своего могущества надо маршировать с оглушающим грохотом, распахивать двери так, чтобы они едва не срывались с петель, а заурядную записную книжку захлопывать с силой громового раската? Вероятно, нет, но — и вот тут-то зарыта собака — такие жесты придают взгляду, а следовательно, чувству больше энергии. Энергия устрашает других, внушает им мысль о могуществе и силе. Но отбросьте все эти балаганные одежды и жесты, расчлените основы режима на его отдельные составляющие, вдумайтесь в смысл этих попугайских фраз и партийных формулировок, и вы по достоинству оцените их дутое могущество. Вы взвесите его на весах вашей организованности, вашей природной сметки, вашей умственной и эмоциональной устойчивости, в основу ваших суждений вы положите широту разума и глубину мысли. Ричард присмотрелся к сидящему против него молодому человеку. Он был высок, худ, спокоен; явно очерчивалась ранняя лысина; несмотря на плотно сжатые губы подбородку не хватало мощи; бессильный подбородок дополнял напряженный взгляд рыскающих глазенок.

— Вот и все, — сказал нацист. — Если понадобитесь, найдем вас в гостинице.

Френсис облокотилась на стол и устремила на него свой широко открытый невинный взор.

— Зачем? — простодушно спросила она.

— Зачем?

— Да. Зачем? Мы из Англии, ходим по вашим книжным магазинам, купили книгу, а вы задаете нам бесконечные вопросы, потому что человек, которому принадлежит эта лавка, оказался грабителем.

— Грабителем?

— Да, только не уверяйте меня, что он является убийцей. — Френсис была потрясена. Солдат сбит с толку. — Я хочу сказать, — как ребенку втолковывала ему Френсис, — что в Англии полиция арестовывает человека, если его подозревают в таких преступлениях, как воровство или убийство.

Парень обменялся удивленным взглядом с Отилией. И выдавил из себя:

— Слава богу, это не Англия.

— Вот именно, — поддержал его Ричард.

Френсис стиснула челюсти; дай мне силы не рассмеяться, молилась она, особенно в ту самую минуту. Эта минута наступила. Взметнулась рука, щелкнули каблуки, выкрикнуто магическое заклинание. Майлсы поклонились и угрюмо произнесли:

— Всего хорошего.

Когда они покидали магазин А. Фугера, Отилия, вооружившись ножницами, снова склонилась над столом.

— Очаровательная потаскуха, — сказал Ричард. — Полагаю, высокоразвитый представитель нордической женственности.

Френсис припасла на этот счет собственную шутку.

— Никто не сказал ей, чтоб она прекращала работу, вот она и трудится. Сколько времени утечет, пока она сообразит, что больше не работает? Ричард, если есть где-нибудь матрос, жаждущий грога, то я и есть тот самый матрос.

Размеренным шагом они направились к старому городу. Они не видели, следят ли за ними, но, возможно, кто-нибудь и следил. Ричард продолжал разыгрывать роль праздно шатающегося учителя, он отыскал еще один магазинчик с обилием подержанных книг. Продавец, милый обходительный паренек — усевшись на стул, Френсис наблюдала за ним со смешанным чувством удовольствия и облегчения — обещал справиться об этой книге, после этого Ричард полчаса провел возле отдела поэзии. Этот парень подарил им приятное утро. Вот уж верно, подумала Френсис, это первый нормальный человек, которого я повстречала в этом городе.

В гостинице Френсис поднялась к себе переодеть перчатки, Ричард в холле проглядывал Нюрнбергскую газету. Дело выходило так, что бесчеловечные поляки и коварные евреи с возмутительной, ничем не оправданной жестокостью угнетали проживающих в Польше немцев. Газета призывала к возмездию. Грубо сработанная поделка. К тому времени, когда возвратилась Френсис, он уже порядком устал. Подобные измышления не только поражали своей топорностью, но и оскорбляли разум.

Он поглядел на Френсис и мигом сообразил, что что-то стряслось. Слишком пристально она на него взглянула. И надо же, вдруг встала на цыпочки и поцеловала его. Когда она прижалась к нему, он услышал слово «обшарили»; она произнесла это слово, не раздвигая губ. Ловко они воспользовались их прогулкой, впрочем, этого и следовало ожидать. Он возвратил ей поцелуй и сказал: «Хорошо».

Френсис увидела, как тот самый американец, ногу которого она вчера утром поранила, застыл в изумлении. Подчиняясь бессознательному порыву, она улыбнулась ему. Он покраснел, приподнял шляпу и поспешно ретировался. Возможно, ему стало неловко, что он столь явно выразил свое удивление.

— Давай поедим, — предложила Френсис. — Я умираю от голода. Только, чур, не в сосисочной. — Ее покоробило. Прошлым вечером они обедали в одном ресторанчике, который показался бы даже забавным, если б меню в нем не состояло из одних сосисок. Удивительно, как ее рассудок, а в равной мере и желудок, не взбунтовались, когда им предложили на выбор сосиски, или сосиски, или снова сосиски.

— Хотелось бы омлета с персиковым джемом или фруктами, немного рейнвейна к кофе, — решила она.

— Должен заметить, кофе здесь безобразный.

— Хм, конечно, не как у нас, но все-таки.

Под рукой оказался ресторан, где они уже завтракали. Насладившись едой, они безмятежно курили, хотя Ричард давно расплатился по счету. Зал пустел, к великому неудовольствию двух пристроившихся в уголке подозрительного вида мужчин. Как сказал Ричард, все видно, будто на ладони. Подозрительные мужчины, видимо, пришли к тому же самому заключению. Во всяком случае, они вдруг поднялись и неуклюже, тяжелой походкой, прошли мимо столика, за которым сидели Френсис с Ричардом. Ричард раскрыл перед собой Бедекер и, оперевшись на него локтями, закурил пятую сигарету. Когда мужчины приблизились, он с ними заговорил. Не откажутся ли они ему помочь? Он и его жена иностранцы, можно ли сегодня полюбоваться фонтанами или для экскурсии установлены определенные дни? Мужчины от неожиданности растерялись. Один сказал да, другой нет, оба в замешательстве отошли от стола.

— Хм, может, лучше сегодня посмотреть Бург, — сказал Ричард. Даже если шпики ничего не смыслили по-английски, по крайней мере, отчетливо произнесенное слово «Бург» они должны были понять.

Френсис посмотрела им вслед.

— Наверное, отправились звонить, — предположила она.

— Пора уходить, — сказал Ричард, и засунул Бедекер под мышку. Они торопливо прошли до дверей, миновали телефонную будку, куда втиснулся их новый знакомый со своим встревоженным спутником. Френсис приветливо им улыбнулась. Она ощутила прилив великодушия.

На Кенигстор сели в трамвай, который следовал в западном направлении, а потом с севера огибал весь город. Духота стояла неимоверная. При движении в открытые окна трамвая врывался ветерок и приятно освежал тела. Они прошли вдоль толстых стен с широким пересохшим рвом и подошли к крепости. Посетители группами тянулись к Бургу. Френсис с Ричардом предусмотрительно смешались с ними и нехотя переходили от одной достопримечательности к другой. Они не оборачивались. Ричард опасался, не вызвало бы это подозрений, вдруг сзади ненароком окажется шпик. Френсис настаивала, что, напротив, это собьет его с толку, если через каждые сто ярдов она будет оборачиваться, радостно улыбаться и приветливо махать рукой… Ричард не возражал. Чего им скрываться… теперь. Когда с А. Фугером случилось такое, мысленно произнес он.

Пятиугольную башню они оставили на конец экскурсии. Ричард побаивался, не разойдутся ли там у Френсис нервишки. Он помнил, башню переполняли вызывающие страх экспонаты.

— Ты в самом деле хочешь это увидеть?.. Знаешь, там довольно однообразно… — заговорил он, когда они подошли к дверям. — Нас ведь туда не принуждают идти.

Френсис удивилась.

— А почему нет? Это всего-навсего старая тюремная башня с камерой пыток. Я видела Лондонский Тауэр и Консьержери.

Ричард задумчиво покачал головой.

— Такие места надо посещать не более одного, двух раз.

Но он только разжег ее любопытство. Френсис уже миновала дверь. Ричард купил билеты и, пожав плечами, последовал за ней.

Как бы то ни было, он оказался прав, хотя Френсис сперва не желала этого признать. Пройдя ряд смежных длинных комнат, она невольно заторопилась, экспонаты становились все более и более дьявольскими. Она отказывалась верить своим глазам, перед ней на стенах мелькали надписи, сообщения, сколько страданий причинил людям каждый из выставленных здесь инструментов насилия. Как правило, надписи сделаны отчетливыми черными буквами и для большей наглядности снабжены диаграммами.

Против воли она сказала:

— Бездушные твари.

Отвращение перемешалось с недоверием. Высокий молодой человек угрюмо разглядывал странный предмет в форме железного наконечника, с помощью которого можно было одним движением схватывать, разрывать и обжигать плоть; услышав голос Френсис, он обернулся. Лицо стало приветливым, он узнал ее. Замечание Френсис не предназначалось для посторонних, поэтому она в смущении остановилась. Казалось, человек хотел что-то сказать, но не решался. Френсис ему помогла.

— Как ваша нога? — спросила она. — Я очень огорчена, и уверяю вас, вовсе не собиралась причинить вам увечье.

— Все хорошо. — Он стряхнул с себя оцепенение и попытался непринужденно улыбнуться. — Нравится? — Наконец-то ему удалось найти правильный тон.

Ричард усмехнулся, этот человек был ему по вкусу.

— Настоящее искусство, а? Кажется, листаешь учебник по технологии пыток, — сказал он, на лице американца появилась улыбка. И тут же он что-то разглядел в противоположном конце комнаты, нахмурился; все произошло столь стремительно, что Френсис недоумевала, не начали ли ее преследовать галлюцинации. Она беззаботно посмотрела в ту же сторону. Там стояли два похожих друг на друга человека, которые, кажется, больше поглядывали на них, чем на экспонаты. Она смерила их строгим взглядом, потом поглядела вверх, а потом на какое-то немецкое семейство, с наивным любопытством обсуждающее одну из надписей.

— Наверное, больше пыток, чем здесь, не придумаешь? — спросила Френсис.

Мужчина сказал:

— Груда хламья. Я только заглянул тут в один уголок и поприветствовал Железную Девственницу. Есть несколько ее разновидностей.

— После этого она не подобрела. Вам бы с ней пришлось тяжело, она растерзала бы вас своими железными зубьями, — сказала Френсис. И обратилась к Ричарду: — Ты победил. Теперь у меня появятся правильные исторические представления. Как ни говори, но я-то воспитана на Фоксе и его «Книге Мучеников»… Где здесь выход?

Американец улыбнулся.

— Надо миновать подземные темницы. Этого не избежать.

Френсис на него посмотрела.

— Вы заодно с моим мужем. Кстати, наша фамилия Майлс. Не пойти ли нам чего-нибудь выпить? У меня внутри все пересохло.

Американец угрюмо признался, что у него тоже все пересохло, к тому же он знает хорошую пивную сразу под холмом. Они покинули Пятиугольную башню, немало удивив этим дежурного, заметившего, что они осмотрели лишь половину экспозиции. На улице ласково светило солнышко, зеленели деревья и обычные люди не походили на вымуштрованных манекенов. Мимо строем промаршировал взвод; на самом деле это была лишь группа мужчин, идущих на митинг, но им нравилось маршировать по-военному. Поверх бесстрастных лиц были напялены одинаковые картузы. Френсис снова ощутила приступ тоски. Люди, таким манером марширующие, таким манером одетые, чьи лица объяты тупой фанатичной сосредоточенностью, представляют огромную опасность, и тем большую, что она скрыта внутри.

— Вы чем-то опечалены, — сказал американец.

— Я размышляю об айсбергах. Верхняя часть поражает, а ведь это всего одна десятая, поэтому нижняя часть пугает.

— Вы говорите об особых айсберах, — американец пристально посмотрел на Френсис. — Многие люди считают, что под водой находится очень незначительная часть. Зачем вы в этом году приехали в Германию? Я давно не видел здесь ни одного англичанина. Сначала подумал, что вы хотите поклониться святыне, но, кажется, у вас не та цель.

Ричард не задержался с ответом.

— О, всего лишь простое любопытство. Захотелось самим все посмотреть. Мы не были в Германии с тех пор, как началась новая эра. Решили, что это, может быть, наша последняя возможность.

Они подошли к Рафаус-Келлер, американец больше не задавал вопросов, устроились за столиком, заказали пиво для мужчин, а для Френсис по ее решительному требованию чай. Она заметила, что этот заказ удивил американца, хотя тот, будучи воспитанным человеком, постарался скрыть свое изумление. Ей подумалось, в дальнейшем следует держать себя так, чтобы не нанести ущерба национальной репутации. Начало было довольно бравурным, когда вчера она отдавила ему ногу, а сегодняшнее дневное чаепитие добавило к общей картине еще несколько аналогичных мазков; сегодня хоть умри, надо его пригласить отобедать с ними вечером и надеть вечернее платье. Только вот грех какой, Ричард и она никогда не путешествуют с вечерними туалетами; не хотелось бы его разочаровывать. Однако удивление американца сменилось задумчивостью, когда чашка принесенного чаю внешне казалась более холодной, чем бокалы с пивом. Френсис перехватила его взгляд.

— Наши безумства не лишены смысла, — сказала она и увидела, как он опустил глаза, словно его застигла за каким-то предосудительным занятием. Трудно говорить с незнакомым человеком, особенно когда оба говорят на одном языке и думают, что это облегчает общение. Здесь постоянно присутствует опасность, что собеседник недооценит смысла ваших слов или, наоборот, придаст им чересчур большое значение. Вот почему все говорящие на английском языке люди так придирчивы друг к другу. Разговор на иностранном языке делает человека более терпимым.

— Кстати, мы еще не знаем вашего имени, — сказала Френсис. — Не можем же мы все время называть вас «наш американец».

Мужчина улыбнулся. Слава богу, подумала Френсис, он не принял близко к сердцу мое нравоучение. Порывшись в кармане, американец протянул им визитную карточку.

— Дело поправимое, — сказал он. Его звали, как прочитала она, Генри М. ван Кортлендт, адрес: Хай Тор, Нью-Йорк. Он газетчик, сначала работал в Нью-Йоркском Сити, а теперь командирован в Европу следить за развитием событий.

— Война? — спросил Ричард.

— Хм, возможно. Ваши соображения?

Френсис взглянула на сидящего против нее человека. У него были тонкие черты лица, аккуратно причесанные светлые волосы. Сильная челюсть; слегка опущенные брови производили внушительное впечатление. Трудно было различить цвет его глаз, на его лице они как бы оставались в тени. Кожа была загорелой, если б не загар, она показалась бы бледной или даже желтоватой. Не дожидаясь ответа Ричарда, он продолжил свои высказывания; говорил он толково, без запинки, значит, уже давно обдумал этот вопрос и в стройной последовательности расположил свои доводы. Разговаривая, он добродушно улыбался и обнажал при этом очень белые ровные зубы; когда он замолкал и плотно сжимал губы, их линия становилась решительной. Френсис внимательно разглядывала его, слушая поток ладно скроенных фраз. Прямодушен, сдержан, темпераментен.

— Неужели вы не восприняли Мюнхен со всей серьезностью? — спросил он Ричарда.

И, кажется, выслушал его ответ с недоверием.

В разговор вступила Френсис.

— Мы пока не утратили способности серьезно воспринимать происходящее или, по крайней мере, надеемся, что ее не утратили, все ждали, когда произнесут заветное слово мир. Ждали от этой весны. Захват Праги положил конец этому безумию.

Ван Кортлендт покачал головой.

— Хм, мы в Америке никогда так не думали.

— Хотите сказать, полагали, будто мы ведем здесь своего рода игру? И будем играть ее до тех пор, пока нам удастся избежать участия в войне?

— Что ж, если вы столь откровенно ставите вопрос, то да.

Френсис подалась вперед, оперлась локтями о стол.

— Ваш президент так не считает. Я слышала, вы назвали его поджигателем войны лишь потому, что он знает о происходящих в Европе событиях.

— Приятная сегодня погода, — проговорил Ричард. — Довольно тепло.

Американец не унимался:

— Но Британская политика за последние годы…

— Знаю, — прервала его Френсис. — В Америке ее называют изоляционизмом, способностью половить рыбку в мутной воде, нежеланием умирать на чужой земле. Мы все это уже испробовали. Не помогло. Согласны… единственный способ…

— Вы стараетесь мне доказать, что Британия скинет свой изысканный фрак и позволит, чтобы ей расквасили нос, когда она станет защищать Польшу? Что вы от этого приобретете?

— Страна начинает воевать в двух случаях — ради того, чтобы ограбить другую страну, и ради того, чтобы выжить. Мы вместе с нашими друзьями сражаемся за выживание. Если Польша или любая другая страна подвергнется нападению, значит, всякая нация, не желающая стать частью Германии, должна взяться за оружие. Иначе последняя возможность будет утрачена.

Ван Кортлендт снисходительно улыбнулся.

— Не тревожьтесь. Думаю, вашей стране воевать не придется. Вашим политикам представится масса других возможностей.

— Вот моя точка зрения. Полики не посмеют ими воспользоваться. Народ не допустит.

Доводы Френсис не переубедили ван Кортлендта.

— Хм, для меня это не новость. У наших собак хороший нюх, и почти все они чуют, что дело идет к умиротворению.

— Но чутье ведет их не к тому фонарю. Хорошо они там будут выглядеть, когда начнется заварушка.

— Я пробовал заговорить о погоде, — сказал Ричард, — не помогло. Думаю, стоит потолковать на иную тему, ни один из вас другого не переспорит; скоро мы узнаем, чья позиция ближе к истине. Как сказал граф Смортлок мистеру Пиквику: «Слово политика является синонимом слова сюрприз». Во всяком случае, меня терзает неприятное предчувствие, что было бы разумнее не спорить, а выучиться управлять самолетами и стрелять из пулеметов. Разумеется, это моя чисто академическая точка зрения. Но другого ответа люди определенной категории просто не поймут.

Он кивнул на группу людей в коричневых рубашках за одним из столов. И тут же добавил:

— А не пообедать ли нам?

Ван Кортлендт поднялся.

— Сожалею, мне надо повидать одного человека.

Ричард тоже поднялся.

— И мы сожалеем. Надеюсь, еще увидимся.

— Да. — Американец не высказал по этому поводу особой радости. — Благодарю за пиво. Всего доброго.

Френсис с грустью посмотрела ему вслед.

— Знаешь, он показался довольно милым, пока не начал теоретизировать. Если твоя страна находится отсюда за тысячу с чем-то миль, значит, можно позволить себе роскошь пофилософствовать. Ты здорово осадил его, Ричард. Наверное, в эту минуту он кроет нас на чем свет стоит.

— Ерунда. Он не реагирует на критику. Если ввязался в спор, будь добр выслушать. Как бы то ни было, педантизм сейчас выходит из моды. Миновало время теоретических упражнений. Бросай к черту всякую политику, Френсис, даже если тебе и навязывают какую-нибудь дискуссию. Как думаешь, может, съедим чего-нибудь, потом в кино, в потом бай-бай?

Френсис одобрительно закивала. Больше всего ей хотелось узнать про А. Фугера. О ван Кортлендте она и думать забыла, а коротышка, торопливо засеменивший в заднюю комнату, не выходил у нее из головы. Удалось ли ему убежать? Возможно, нацисты выявили уже всю цепочку агентов, или у них на заметке был только А. Фугер? Так или иначе об этом узнают, но что может быть хуже томительного ожидания.

Ричард оглядел большую комнату. На почтительном от них расстоянии за столиком сидели два человека, которых они уже видели в Пятиугольной Башне. Кажется, они проголодались и только что заказали еду. Ричард выжидал, когда им подадут окутанные аппетитным паром тарелки, когда они положат в рот первый кусок.

— Теперь пора, Френсис.

Она перестала размышлять о А. Фугере и, держась за мужа, быстро направилась к выходу. Видно, его что-то развеселило. У дверей он оглянулся и посмотрел, как те двое вскочили на ноги.

— Не возражаешь, Френсис, если мы сначала посмотрим картину, а потом поедим? Думаю, это идея.

Френсис увидела, как в его глазах затрепетали веселые огоньки. Видимо, он решил позабавиться.

Они направились в кино. Через пятнадцать минут Ричард решил, что рослая дама перед ними загораживает экран и незаметно пересел с Френсис на другие места позади их прежних кресел. Шутка Ричарда становилась все более и более забавной.

Ночью в постели он втолковывал Френсис:

— Шпики проголодались, и, когда мы обосновались в кино, они могли бы уйти доедать свой обед. Потом мы покинули наши места, они этого поначалу не заметили. Как ты помнишь, было довольно темно. Мы сидели как раз позади них, и тут они увидели, что наши места свободны. Забавно. В пустом зале отыскать нас не составляло труда, но минут с пяток им пришлось понервничать. А потом проторчать весь час в конце зала на тот случай, если мы еще чего-нибудь выкинем. Представляю, как сводило у них желудки.

— Почему же мы не сбежали, когда представилась такая возможность?

— И дали бы понять, что нам не по душе их преследование? Это можно истолковать как признание собственной виновности. Лучше притвориться, будто для нас это невинное развлечение, что-то вроде глупого приключения, о котором с удовольствием можно будет поведать приятелям по возвращении.

Про А. Фугера он ничего не сказал.

— Чем меньше будешь знать, тем будет лучше. — Вот и все.

Сон долго не приходил к Френсис. Она думала о книготорговце-коротышке; о высоком американце, который или обиделся на нее, или устал от ее компании; о непрекращающемся грохоте марширующих сапог. Когда она наконец уснула, эти мысли по-прежнему преследовали ее, ей снилась Пятиугольная башня. Рядом с ней находился Ричард, она обратилась к нему, выслушала его ответ, но не могла его разглядеть. Там же был А. Фугер, он старался показать ей выход, но говорил на каком-то странном языке, и она делала неимоверные усилия, чтобы разобрать его речь. И еще там был американец, он смотрел на нее с печальной улыбкой, но ничего не сказал, когда она свернула не в ту сторону. Видимо, она повернула не туда, но ей казалось, что идет она правильно, потому что другого выхода не было; и тут она увидела Железную Девственницу; лицо у нее было, как у этой самой девицы Отилии, а руки настоящие. С длинными острыми ногтями, покрытыми кроваво-красным лаком.

Глава 9

Инцидент в Нюрнберге

Утром Ричард пристально оглядел Френсис. Она выпила несколько чашек чаю и выкурила три сигареты. Про минувшую ночь он не расспрашивал. Тревоги, отягощавшие ее сон, постепенно утратят свою остроту, и если их не растравливать праздным любопытством, растают, как смутное видение прошлого. Хорошо бы чем-то порадовать и успокоить. В этом городе им предстоит провести, по крайней мере, один день, а может быть, даже два или три дня, надо подумать, чем занять это время.

Сделав небольшое усилие, он заговорил естественным обыденным голосом.

— Не сходить ли нам сегодня в Германский музей? Немного отдохнем, ознакомишься с отделом одежды. Если надумаешь заняться в Оксфорде моделированием, может быть, почерпнешь там кое-какие идеи. Прихвати с собой блокнот и карандаши.

Френсис рассеянно кивнула; ее тревожило, когда же наконец они уедут из Нюрнберга и куда после направятся… Неотступно мучила мысль, удалось ли А. Фугеру скрыться. Попадись он, без сомнения, найдется какой-нибудь изощренный способ заставить его заговорить. Но все-таки, разве настоящий агент, каким он и должен быть, позволит дать волю своему языку? И разве не выбирают для этого людей, способных под самой страшной пыткой хранить молчание? Но в таком случае, они должны обладать сверхчеловеческой выносливостью. В общем, ее блокнот с эскизами для Оксфордской драматической студии в это утро казался пустой и ненужной затеей. Голос у Ричарда лился непринужденно, но едва заметнее ударение, которым подчеркивались отдельные слова, доказывало, что он вовсе не столь беззаботен, как ему хотелось ее уверить. Разумнее будет, решила Френсис, не докучать ему расспросами о планах. Возможно, он как раз их сейчас обдумывает.

Всю дорогу до музея они молчали, и у Френсис было достаточно времени, чтобы предаться невеселым размышлениям. Двое легавых следовали неподалеку за ними. Казалось, они совсем не беспокоились, обратят на них внимание или нет. Френсис это показалось странным. Они, не таясь, маячили перед глазами, и комната их была обшарена самым беспардонным образом. Пришлось заключить, что это, видимо, особо изощренная тактика. Они с Ричардом, почувствовав преследование, побоятся вступать в схватку с могущественной тайной полицией. И если они всего-навсего безобидные туристы, эта хладнокровная игра кошки с мышью вынудит их покинуть Германию. А если они не столь невинные Простачки, за которых себя выдают, тогда, рано или поздно совершив ошибку, угодят в расставленную ловушку. Что касается ошибки, которую они могут совершить… Френсис не допускала мысли, что какой-то агент попытается при сложившихся обстоятельствах установить контакт с одним из своих связных. Ему было бы лучше уйти поглубже и, по возможности, постараться отделаться от сидящих у него на хвосте преследователей. Или такой вариант: если они и в самом деле виновны, попробуют что-то изобрести, как-то освободиться от этих двух истуканов. Естественная реакция всякого секретного агента сбить с толку своего преследователя. И это было бы действительно ошибкой. Тут только она оценила сообразительность Ричарда, когда он вчера вечером не покинул кинотеатра.

И еще над одним требовалось задуматься. Коль скоро нацисты полагают, что их стоит попугать призраками ловушки, значит, они определенно ни на один день не оставят их без внимания, наблюдение будет жестким, неотступным, систематическим… и осуществлять его будет кто-то другой. Френсис пришла к выводу, выполнить толково и незаметно эту работу сможет лицо, которому эти два оболтуса послужат своего рода прикрытием. Чем дольше она об этом размышляла, тем более убеждалась в истинности сделанного предположения. Не следует недооценивать противника. Лучше поставить ему завышенную оценку, чем преуменьшить его способности.

Она взглянула на Ричарда и убедилась, он о том же размышляет: вчера осмотрительность ему не изменила, когда он не убежал от шпиков. Пока они пересекали широкую Стернтор, и преследователи немного приотстали, она впервые за время этой прогулки заговорила, сказав:

— Они не единственные. — Это была лишь половина предложения.

Ричард ласково стиснул ей руку.

— Ты права. Слишком очевидно.

Сделанное предположение подтверждало ее догадку, почему шпики не покинули кинотеатра вчера вечером, когда они позволили себе невинно пересесть на другие места. Один момент вызывал некоторое удивление: похоже, эти два придурка сами не подозревали о существовании третьего. Иначе не стали бы они себе натирать мозолей, выстаивая на голодный желудок у выхода из кино. Они беззаботно пообедали бы, положившись на своего сообщника, если бы знали о нем.

В музее супруги пробыли до четырех часов вплоть до закрытия. Потом Френсис предложила отдохнуть где-нибудь, по возможности, на свежем воздухе и освежиться прохладительными напитками. Ричард тут же сориентировался и повел ее в близлежащий ресторан, в котором нашелся уютный садик для Френсис и пиво для него самого.

Они сидели в тенистой прохладе, Ричард задумчиво глядел на жену.

— Кажется, городской звон доконал тебя, Френсис, — наконец поговорил он. — Думаю, пора покинуть Нюрнберг и перебраться поближе к горам. Есть один симпатичный курортик к югу от Мюнхена на Старнбергер Си. Там хорошее купание. Или, если хочешь полазить по горам, можем поехать дальше на юг в Баварские Альпы. — Он не утруждал себя необходимостью секретничать, говорил нормальным голосом. Интересно, размышляла Френсис, кого из сидящих за соседними столиками людей заинтересуют откровения Ричарда. Без сомнения, их телохранители притаились за каким-нибудь деревом, но ее это не тревожило.

— Я б с превеликим удовольствием поехала. — Враги б мои туда ездили, подумала она про себя. — Хочется полюбоваться настоящей природой для разнообразия. Тротуары чересчур раскалены. Неплохо бы побродить по лесу, заглянуть в какой-нибудь уютный маленький домик. — Слова источали приторную сладость. Ричард откинулся в кресло, благодушно улыбался жене. Его глаза кричали ей браво, а сознание подметило, что вот та великолепная женщина, сидевшая от них через два столика, с каким-то повышенным вниманием разглядывает стоящий перед ней пенистый бокал. А может, она всегда так изучает пиво. Если их разговор заинтересовал эту дамочку, он может себя поздравить: она слышала каждое слово.

Мысль возвратиться в гостиницу и отдохнуть перед обедом обоим пришлась по душе. Френсис хотелось полежать полчасика с книгой. Ричарду искупаться. Дверь в ванную он оставил открытой и, полоскаясь в тепловатой воде, слышал, как она шелестела страницами. Раз она засмеялась. Он порадовался за Френсис. С музеем неплохо придумано; ничто так не успокаивает нервы, как музей. Игра довольно проста, подумал он, и в сердцах помянул не желавшее намыливаться мыло. Игра довольно проста, если внушить себе, что ты в самом деле наслаждаешься отпуском и что тебе не нужно возиться ни с какими непонятными документами, ничего не получать, ничего не отправлять, что ты всего-навсего безобидный турист, которого ничто не касается. Разумеется, нетрудно просчитаться. Когда вечно щемящее ощущение окружающей опасности заставит тебя занервничать и потерять самообладание, легко совершить глупость или, наоборот, перемудрить. В обоих случаях твоя слабость породит роковой исход. Что пользы притворяться, будто опасности не существует. Она есть, все время висит над тобой. Но надо суметь ею пренебречь: помнить о ней и пренебречь ею. Реальная угроза возникает во время контактов с агентами. Если тебя схватят в этот момент, ничто тебе не поможет. Что ж, в Нюрнберге этот рубеж преодолен. Он пройден, когда Фугер говорил столь тихо, что лишь с неимоверным усилием удалось различить его речь. Ричард опустил взгляд на титульный лист какой-то книги, а торговец перебирал остальные экземпляры.

— Это время года лучше провести в Инсбруке. Рекомендую, Гастхоф Бозен, Герцог Фридрихштрассе, 37. Хозяина назовите Ганс, он вам поможет. Он, как и мы, любитель музыки и красных роз.

Разговор напоминал сэндвич, в котором бесконечные обсуждения изданий и издателей перемежались аккуратными прослойками деловой информации. У Ричарда появилось доброе предчувствие, будто А. Фугеру удалось скрыться. Птичка достаточно опытна, чтобы заранее не принять всех необходимых предосторожностей. Для него не составило труда вылезти в окно и затеряться в лабиринте окружающих магазин проулков и улочек. Наверное, он заблаговременно арендовал комнату и устроил в ней тайник, или использовал ее как место, где можно быстро изменить свою внешность. А может, Фугер сделал это непосредственно рядом со своей лавкой. Словом, имея достаточно времени, предусмотрительный человек изобрел бы сколько угодно способов обеспечить свою безопасность.

Неожиданно раздался настойчивый деловой стук в дверь. Он слышал, как Френсис сказала: «Войдите».

Наверное, это была горничная; послышались извинения, какие-то затасканные слова. Из ванной он видел лишь окна спальни с тяжелыми портьерами из зеленой парчи. Но перед его мысленным взором в розовом халате с оборками на кровати лежала Френсис, удивленно вскинувшая брови и отложившая роман, который она только что читала.

Он слышал, как она сказала:

— Да, тепло, не так ли? Пожалуйста, положите полотенца на стул. Мой муж принимает ванну. Благодарю вас. Всего доброго.

Кроме этих фраз он ничего не расслышал, дверь в спальню резко захлопнулась, и тут только до него дошло, что он сидит в каком-то оцепенении посреди ванны, почувствовал, как напряглись мышцы. Френсис не поднялась с постели; она даже не позвала его на помощь. И за это следовало возблагодарить всевышнего. Стук, видимо, ее перепугал. Он быстро вышел из ванны и, вытираясь, попробовал насвистеть легкомысленную мелодию.

Когда он вернулся в спальню, Френсис лежала на кровати и в ожидании его не отрывала глаз от дверей ванной комнаты. Рядом с ней валялся роман, она отшвырнула его, когда горничная вышла из комнаты. Он ощутил, каких усилий ей стоило непринужденно произнести фразу:

— Привет, дорогой. Освежился?

Он прилег подле нее, положил голову рядом с ней на подушку, она прошептала:

— Этот стук… Решила, что его схватили.

— Успокойся, Френсис. Я так не думаю. Успокойся, пожалуйста.

Она тихонько засмеялась, но этот смех был лишь бледным подобием ее обычного заразительного хохота. Смех делался все громче; руки у нее похолодели.

— Хватит, Френ, — прошептал он. И резко шлепнул ее по щеке. Помогло. Наконец-то она перестала хохотать. Он обнял ее за плечи, нежно сжал ее тело.

— Завтра уедем, — сказал он. — Я отвезу тебя на несколько дней в горы.

Френсис пришла в себя, устыдилась собственной слабости.

— Да, — сказала она, — никому не уступлю, сумею за себя постоять.

Ричард усмехнулся. Он такой способный, уверенный, подумала Френсис. При одном взгляде на него на душе делалось спокойнее.

— Что же, хорошо, — сказал Ричард.

Они приоделись и пошли в ресторан пообедать. Френсис совершенно успокоилась. Платье свободного покроя очень ей шло. Она снова была веселой и жизнерадостной, и даже предстоящий обед не портил ей настроения — немецкая кухня в то лето была не на высоте. Изящная белокурая девушка приковала взоры завсегдатаев ресторана. С такой спутницей не стыдно показаться в обществе, с законной гордостью подумал Ричард.

— Отдых пошел тебе на пользу, Френсис, — прошептал он ей на ухо.

Френсис улыбнулась.

— Не беспокойся из-за меня, Ричард, — сказала она. — Мне хорошо. И я довольна, что ты это заметил. В колледже я за три недели до экзаменов начинала беситься. Но вдруг мои терзания прекращались, и в день экзаменов я была совершенно спокойна. Более того, они мне доставляли удовольствие. Вроде как законная возможность показать себя, и никто за это не осуждает. Что ж, думаю, и на этот раз так будет, если произойдет неминуемое. Мысль о войне не выходит из головы, Ричард. Когда живешь в Германии, ясно видишь, как тучи сгущаются над головой, и в один прекрасный день разразятся грозой; скорее бы, пока они не превратили всех в роботов. Думаю о ребятах, заканчивающих школу, они получили прекрасное образование в нацистском духе, оторопь берет, каким станет мир через десять лет, если этот кошмар продлится. Так что обо мне не тревожься и не сожалей, что взял меня с собой. Я сейчас расчленена на две части, живу войной и миром. Как бы то ни было, хорошо, что мы сюда приехали; это облегчило переход от одного состояния к другому.

Конечно, Френсис по-своему права, подумал Ричард; ее хлебом не корми, дай в себе покопаться — но его дело приглядывать за ее нервами, помочь ей успокоиться, собраться с силами, овладеть собой. Хоть бы выдержать ей до конца путешествия; по крайней мере, он на это надеется. Буйное у нее воображение. Трудно преодолевать испытания, когда воображение разыгрывается. Но недаром же сказала она, приезд сюда поможет ей приспособиться. Богу над молиться, чтоб это поскорее произошло.

— Я знаю, — ответил он и с интересом начал читать карточку имеющихся напитков.

— Лишь привычка заставляет меня заказывать кофе. Несколько дней назад я бы такой кофе ни за какие деньги не выпила, — призналась Френсис.

— Удивительно, люди способны съесть все, что угодно, лишь бы это не противоречило их представлениям. Слышал, некий сюрреалист в течение нескольких месяцев грыз собственный шифоньер.

—. Поучительная история, — послышался мужской голос. Ричард и Френсис удивленно обернулись.

— Хеллоу, ван Кортлендт. Рад вас видеть.

— Можно на минутку присесть? Я хотел поговорить с вашей женой…

— Разумеется, — торопливо проговорила Френсис. — Простите, я вчера погорячилась, словом, разошлась. Знаете, нелегко безучастно наблюдать окружающее.

— И я пришел сюда, поскольку мне показалось, что вел себя, как набитый дурак. Поймите, я стараюсь безучастно смотреть на вещи и тоже нахожу, что это совсем непросто.

— Что ж, — сказал Ричард, — а теперь надо расцеловаться и сделаться друзьями, не так ли? — Все засмеялись, и ван Кортлендт заказал пива. Френсис почувствовала, что он относится к ним как к англичанам с некоторым предубеждением, и в то же время они избавили его от назойливого соглядатая и потому заслужили его симпатию.

— Откровенно говоря, — сказал он, — я сразу увидел, что в этом скопище чванливых болванов вы выделяетесь обычной человеческой порядочностью, и подумал, мы были бы дураками, если б не стали держаться друг за друга. Мы разные люди, но мы же отличаемся от этих… — Он кивнул в сторону представителей избранной расы, сосредоточенно жующих витаминизированную жвачку.

— Я бы назвал их зомби, самое подходящее определение, — предложил Ричард. — Итак, вас в самом деле заинтересовала история о шифоньере?

Они проболтали с часок, а потом надумали побродить при луне. Ричард заметил, как возле гостиницы за ними увязался шпик. Френсис рассказывала, что завтра они, вероятно, отправятся в горы, интересно, подумал он, кто же следил за ними в ресторане. Но теперь это уже не имело значения.

Дороги они не выбирали, извивающаяся улочка вывела их на берега Пегнитца. Здесь, в стороне от больших улиц, огни в целях экономии были притушены, но это не вызывало беспокойства… и даже преследующие их на некотором отдалении два остолопа не портили настроения. В узких проулках, где и народу-то почти не встречается, они выглядели удивительно нелепыми. Ричард недоумевал, неужели они сами не понимают убогости сложившейся ситуации. Американец поначалу взглянул на них, а потом не обращал ни малейшего внимания на две пары ног с поразительной размеренностью топочущих у них за спиной. Впоследствии Ричард сам не мог объяснить, почему он никогда не спрашивал американца о причинах подобного безразличия. Возможно, он осознавал, что ван Кортлендт воспринимает происходящее как заурядное повседневное явление; трудно было притворяться, будто ты ничего не замечаешь. В тот вечер он мысленно возблагодарил ван Кортлендта за проявленный такт.

Чеканный шаг удивлял своей беспардонностью: я… всего… лишь… простой… исполнитель. Видимо, американец верил в чудодейственную силу откровенности, британец, напротив, считает скрытность надежным убежищем.

И ван Кортлендт, и Ричард, оба были в добром настроении. Они предались беседе с той яростной непринужденностью, которая по какой-то необъяснимой причине вдруг разгорается между двумя незнакомыми людьми, это удивляло их самих и доставляло наслаждение аудитории. Роль аудитории очень радовала Френсис. Уже было по косточкам разобрано готическое искусство, и они принялись анализировать барокко, но тут Френсис схватила их за руки и притянула к себе.

Ночную тишину разорвал сдавленный вопль, в котором боль и страх слились воедино; крик доносился из едва заметной аллеи слева от них. Мужчины переглянулись.

— Что же это такое? — спокойно спросил Ричард. Он было направился в аллею. Но тут опять закричали. Френсис почувствовала, как у нее переворачивается желудок, сосет под ложечкой. Ван Кортлендт и Ричард угрюмо посмотрели друг на друга.

— Останьтесь с вашей супругой. Я посмотрю. — Американец, отстранив Ричарда, сунулся в темноту.

— Хальт!

Позади раздалась отрывистая команда. Увидев, что иностранцы проявляют чрезмерную любознательность, сопровождавшие их люди ускорили шаги, чуть ли не побежали.

— Хальт!

Ван Кортлендт с Ричардом остановились; и с нескрываемой злобой посмотрели на немцев. Френсис попробовала разрядить обстановку.

— Что-то случилось… Там… кого-то убили.

Чернорубашечники переглянулись.

— Уходите отсюда, — посоветовал тот, что был постарше.

— Но здесь что-то случилось, — запротестовал американец.

Другой повторил:

— Уходите отсюда. Это еврейская аллея.

Так вот в чем дело. Френсис показалось, что сейчас ван Кортлендт расквасит своим огромным, туго стиснутым кулаком эту наглую ухмыляющуюся рожу. Наступившая тишина нарушалась едва слышными стонами. Френсис круто повернулась и быстро зашагала прочь. Мужчины последовали за ней, немцы захохотали, видимо, кто-то из них решил пошутить. Почти до самой гостиницы они хранили молчание, потом ван Кортлендт сказал со злостью:

— Вот так. Только начнешь радоваться и подумаешь, что жизнь не так уж плоха, тут эта мерзость и появляется. Провалились бы они все в преисподнюю.

— Слава богу, это наша последняя ночь здесь, — сказала Френсис.

— Мне предстоит пробыть тут еще два или три дня, а потом я смотаюсь к чертовой бабушке. В Австрию. Я работаю в Вене. Уже накопил достаточный материал, но и половины не могу опубликовать. Милые добрые люди из другого мира считают меня лжецом или любителем дешевых сенсаций; а мой босс говорит, что меня сюда послали освещать события, а не заниматься пропагандой, лишь приносящей вред его организации.

— Это разумно при теперешних обстоятельствах? — спросила Френсис.

— Строго говоря, с деловой точки зрения — да.

Френсис начинала понимать, откуда среди журналистов появляются циники.

Снова наступило молчание. Прелесть ночи была безвозвратно утрачена. Немцы открывали дорогу Железной Девственнице. Когда они прощались в холле гостиницы, ван Кортлендт дал им визитную карточку и написал на обороте адрес своей Нью-Йоркской конторы.

— Не помешает знать, где меня можно найти, — добавил он с очаровательной улыбкой, которая вчера так пришлась по душе Френсис. Вчера или несколько недель назад? Они сказали ему свой оксфордский адрес и видели, как он записал его в книжку. Оксфорд, подумала Френсис, где тишину ночи разрывают лишь пронзительные крики маленьких сов. Крепкие рукопожатия — дружеские и, без сомнения, искренние.

— Завтра, — твердо сказал Ричард, когда они поднимались по лестнице в свою комнату, — завтра мы уезжаем.

Глава 10

Рекомендации фрау Кеплер

Рано поутру они отправились в Мюнхен. Этот город был им хорошо знаком еще по старому времени. Ричард ожидал, что следить за ними будут с прежней настойчивостью, но ему удалось оставить своих похожих на близнецов телохранителей за стенами Нюрнберга. Для этого он выбрал самый простой способ. Днем они бродили по центральным улицам, и возле одной из витрин он почувствовал, что за ними больше не наблюдают. Вечером они посетили Хофбраунхаус.

Френсис страстно мечтала увидеть людей, с которыми она ежедневно встречалась, когда еще в 1932-м студенткой изучала здесь искусство. Ей чудилось, она пытается разгадать какой-то заколдованный ребус. В конце концов она отказалась от подобных попыток.

С тоской покачала головой:

— Не понимаю, ничего не понимаю. Германская душа загадка для других народов; наверное, так. Ничего полезного они не приобрели, кроме разбросанных повсюду новых грандиозных сооружений, где люди выслушивают бесконечные доклады, более унылого занятия не представляю. К этому добавились толпы военнослужащих, знаки различия, суровая военная муштра. В то же время в магазинах товаров не прибавилось, рестораны лучше не стали, питание скверное, о театрах и книгах говорить нечего. И одежда на людях не свидетельствует о процветании; а поезда постоянно выбиваются из расписания.

— Еще они приобрели Австрию с Чехословакией и кучку выполненных обещаний, — поддержал ее Ричард.

— И концентрационные лагеря, и пародию на университеты, не говоря о ненависти, по крайней мере, трех четвертей мира.

Как было бы хорошо, если б не пришлось ехать в ГЕРМАНИЮ. Провести бы припеваючи отпуск в Швейцарии, или во Французских Альпах, или в Рагузе. В любом месте, где не рождаются тягостные размышления… где угодно, кроме этой проклятой страны. Больше всего Френсис угнетало ощущение безнадежности, появляющееся у беспристрастного наблюдателя при виде, с какой безотчетной слепотой народ воспринял этот обман. Ричарду казалось, что он находится среди пассажиров поезда, машинисты которого, пренебрегая тормозами, наращивают скорость, хотя путь впереди становится все круче и извилистее. Вряд ли такой поезд прибудет по расписанию, скорее, путешествие завершится чудовищной катастрофой. Странное впечатление производили пассажиры, их не тревожил угрожающий скрежет металла, они спокойно внимали радостным возгласам кондуктора; страшным казалось их безразличие к судьбам людей, осмелившихся протестовать, хотя они сами недавно восхваляли ум тех, кого сейчас безжалостно вышвыривали на полном ходу. И самым страшным было то обстоятельство, что все эти пассажиры — кроме детей, которые, ликуя, стояли возле окон и радостными воплями выражали свой восторг — уже один раз испытали подобное крушение. Неудивительно, что Френсис была подавлена. Она всегда называла мужчин думающими животными.

Поначалу ненависть и насилие вызывали сопротивление: не в других странах (такие попытки объявлялись недопустимым вмешательством сил, препятствующих возрождению Германии), но у народа самой Германии. Однако безопаснее замкнуться в своем привычном мирке, чем лезть на баррикады, когда наступит последняя решительная минута и сила должна противостоять насилию. Еще легче не слышать доносящихся из концентрационных лагерей воплей, ожесточенным сердцем не воспринимать отчаяние изгнанников, успокаивать совесть мыслями о славе Отечества. Но вот приходит момент, и людям предстоит умирать на развалинах разрушенных городов, чтобы покончить с бедой, которую можно было предотвратить еще семь лет тому назад.

— Интересно, где же конец… — проговорила Френсис.

— В пламени преисподней, — с горечью ответил Ричард и тем покончил с размышлениями о проблемах германской души.

В воскресенье, девятого июля, они приехали в Миттенвальд. Будь Ричард один, он рискнул бы направиться сразу в Инсбрук, но с Френсис дело осложнялось. В то же время без нее он был бы менее осмотрителен, и не миновать бы тогда катастрофы. Несколько дней в Миттенвальде помогут оправиться после пережитых в Нюрнберге трудностей… да и Френсис необходимо побывать в горах. Это важно, если вспомнить про Инсбрук и про все предстоящие им испытания.

Сначала Ричард брал ее на короткие прогулки миль на десять, не более.

— Ноги у тебя ослабели, да и ступни следует укрепить, — говорил он.

На следующий день она отмахала пятнадцать миль. А еще через день совершили восхождение. В четверг Френсис без всяких затруднений поднялась на пик Карвендел. Именно в этот день Ричард почувствовал некоторое облегчение. Минуло ощущение беспрестанного преследования, да и Френсис выглядела так, словно у нее открылось второе дыхание.

В восемь часов они начали восхождение, возле вершины решили отдохнуть, подкрепиться бутербродами, приготовленными утром в гостинице. Они уселись на тропе, свесили ноги с уступа, круто обрывавшегося вниз. Ричард разглядывал, как Френсис достала толстые куски хлеба и выковыривала маленькие зернышки тмина из ломтиков сыра, напоминавшего мыло. Она бросала их время от времени на скалу, с кромки которой свешивались вниз ее загорелые обнаженные ноги. В толстых шерстяных носках и тапочках они напоминали Ричарду ноги школьницы, столь же привлекательно стройные и мускулистые. Легкий ветерок ерошил ей волосы, кудрявившиеся вокруг запотевшего лба, трепетал в складках просторной шелковой кофточки. Она завязала вокруг шеи рукава джемпера. Наконец-то она закончила извлекать тмин, положила бутерброды один на другой и с аппетитом вонзила в них зубы. Ричард улыбнулся. Трогательная сосредоточенность появилась у нее на лице при взгляде на бегущий далеко внизу Изар.

— Хорошо, — тихо сказала она, — очень хорошо. Посмотри. — Френсис показала на долину, где зеленели поля и извивалась голубая, как лед, река.

— «Бог создал страну, человек создал город». Жаль, что он не мог создать ничего лучшего.

— Он лишь жалкий подражатель. Думает, что сложность есть доказательство прогресса.

Они замолчали, бесхитростная природная простота заставила задуматься.

Наконец завтрак закончился, Ричард поднялся.

— Пора идти, — сказал он и помог Френсис встать на узкой тропе. — Пятнадцать минут до вершины, и оттуда мы увидим Австрию.

— У нас еще уйма времени. — Френсис поглядела на солнце. — Спускаться недолго.

Ричард укоризненно покачал головой. Никак ему не удалось научить Френсис; не могла она противостоять искушению быстро спуститься с горы. Не выйдет из нее настоящей альпинистки. Хотя смелости ей не занимать. Из последних сил она карабкалась за ним на вершину, внешне не выказывая своего утомления, но в душе проклиная все на свете. Подниматься в горы она ненавидела с той же страстью, с какой любила спускаться.

На пике они отдышались, перед ними неровными серыми каменными волнами простирались Австрийские Альпы с заснеженными вершинами.

Ричард махнул рукой.

— Вон там лежит Инсбрук. Поедем туда завтра. У нас есть рекомендация одной твоей школьной подруги… Мэри, как ее там величают… остановимся у Гастхоф Бозена на Герцог-Фридрихштрассе.

Френсис кивнула.

— Мэри Итон. Она вышла замуж за одного парня из Центральной Африки.

— Далековато отсюда, — засмеялся Ричард.

Его настроение передалось Френсис, они начали спуск в прекрасном расположении духа, которое не покидало их до самого Миттенвальда.

Наконец-то они добрались до гостиницы, где Ричард уже останавливался в бытность свою студентом. В те мирные дни маленькая гостиница была забита иностранцами, главным образом, американцами и англичанами. Теперь же все было иначе, они сидели в полупустом ресторане. Хозяйка гостиницы фрау Кеплер, по-прежнему, сидя за маленьким столиком, вела глубокомысленную беседу со своими задушевными приятелями. Она все так же носила длинное черное рабочее платье, ставшее неотъемлемой частью ее облика. Во время прошлого визита Ричарда этот столик являлся предметом бесконечных шуток миттенвальдцев, приходивших сюда выпить пивка, поиграть в скат, а если случится здесь аккордеон или скрипка, то потанцевать и попеть. Ричард оглядел ту часть ресторана, которая была отведена для местных жителей. Он вспомнил, как сердилась фрау Кеплер, когда безусые студентики предпочитали пить свое пиво там, а не в специально отведенной комнате для гостей. Тогда в ходу была шутка, будто фрау Кеплер симпатизирует нацистам и за специальным столиком обсуждает со своими приближенными подробности предстоящего заговора. Шутка пользовалась успехом и сопровождалась взрывами хохота баварцев, дело в том, что фрау Кеплер была северянкой и, как они говорили, собиралась их опруссачить; а слово пруссак часто употребляется на юге в непристойном смысле. Похоже, ныне шутка оправдывалась.

Рассматривая, как Френсис расставляет на доске шахматные фигуры, Ричард размышлял, вправду ли столь счастлива фрау Кеплер, как ей это кажется. Гостиница определенно переживала упадок: здесь обитала лишь какая-то итальянская семейка, которая постоянно нервничала и что-то доказывала фрау Кеплер, выслушивавшей их с презрительно поджатыми губами. Цены для немцев были значительно ниже, приезжавшие в середине дня туристы привозили собственное питание. Надо было видеть, как они за ресторанными столиками разворачивали свои кулечки с хлебом и сосисками, а заказывали лишь бокал пива, чистую тарелку и нож. Френсис особенно потрясло, когда она узнала, что за все это сбившиеся с ног официанты берут еще и чаевые.

Ричард обратил внимание, фрау Кеплер частенько поглядывает в их сторону. Она делала вид, что увлечена их шахматной партией. Чувствовалось, что за ними больше не следили, но, вне всякого сомнения, фрау Кеплер с повышенным интересом наблюдает за каждым сделанным ходом. Весьма возможно, что у такой закаленной нацистки, как она могла бы себя отрекомендовать, появились на их счет какие-то подозрения. А может, эти необременительные обязанности доставляли ей удовольствие; они повышали в ее глазах собственную значимость. Как и ожидалось, Френсис атаковала конем, этот маневр можно было предвидеть, он защитил слона пешкой, подождал ответного хода. Музыка по радио прекратилась. Какая тоска, подумал Ричард, никуда не денешься от этих надоедливых звуков, послушать бы сейчас заграничные неарийские мелодии. Мужской голос начал, будто на параде, вещать не допускающим возражения тоном. Как только Френсис, не обращая внимания на пешку, смело взяла слона, фрау Кеплер встала и подошла к их столику.

Ричард поднялся, желая преложить фрау Кеплер стул, подмигнул Френсис… И тут радиоголос прекратил выкрикивать лозунги, и в комнату ворвались раскатистые звуки духового оркестра. Едва загрохотали тарелки, все поняли, что за этим последует. Френсис продолжала сидеть, закурила сигарету. Фрау Кеплер стояла, оцепенев, возле стула и устремила невидящий взгляд на противоположную стену комнаты. Бедный Ричард, посмеялась про себя Френсис, увидев, как он слегка покраснел. Он не сядет, пока будет стоять фрау Мордоворот, а Френсис-то знала, как омерзительна ему эта песня. Он называл ее гимном во славу известного сводника. Френсис непринужденно курила и увидела, как Ричард зацепил шахматную фигуру. Она упала под стол, он нагнулся за ней, оркестр закончил исполнять Хорст Вессель, прозвучали позывные Мюнхенской радиостанции. Фрау Кеплер присела, поклонившись по обыкновению. Ричард тоже сел, он был вежлив и невозмутим.

— Надеюсь, я вам не помешала, — завела разговор фрау Кеплер. — Хорошо проводите отпуск?

Они ответили, да, хорошо, Миттенвальд — очаровательное местечко. Френсис уступила Ричарду главную роль в беседе. Она не совсем понимала, с чего это они удостоились такой чести. Фрау Кеплер не очень-то кланялась своим гостям, особенно иностранцам. Она не была высокой женщиной, но держалась столь надменно, что казалась выше своего роста. Когда-то она, видно, была красивой. У нее сохранились правильные черты лица, но желтые волосы и голубые глаза потускнели от времени, в ее облике не было мягкости и доброты, которая придала бы старости определенное очарование; напротив, она выглядела суровой и неприступной. Возможно, фрау Кеплер считала очарование признаком слабости; ей по душе была более решительная, если не твердокаменная, внешность. Мрачное создание, решила Френсис. Фрау Кеплер не хватало одухотворенности. Даже при разговоре чопорность не покидала ее. Эта дама придала своеобразное толкование принципу непринужденности, хотя не имела ни малейшего понятия о непринужденности. Она обернулась к Френсис.

— Я рада, что вы довольны. Людям полезно приезжать в новую Германию. Нам есть, что им показать.

Френсис поглядела на Ричарда, а затем снова на фрау Кеплер. Вежливый ответ не приходил в голову. Она улыбнулась, улыбка всегда универсальный, хотя и не самый достойный ответ.

Фрау Кеплер продолжала:

— Вы очень хорошо говорите по-немецки, весьма хорошо. Вне всяких сомнений, вы раньше посещали нашу страну? Вы случайно заехали в Миттенвальд или вам порекомендовали приехать сюда? Меня всегда интересует, зачем люди к нам наведываются.

Итак, вопрос задан. Верно, тягостное занятие поддерживать разговор, стараясь при этом не выдать своего любопытства, подумала Френсис. Забавно, что, несмотря, на все ее ухищрения, она не признала Ричарда, а потому не смогла правильно истолковать его улыбку. Похоже, игра складывается в его пользу. С ответом он не задержался.

— Горы, — сказал он. — Несколько лет назад я здесь останавливался, и они меня настолько покорили, что захотелось показать их жене.

— Вы здесь уже останавливались?

— Да, в этой гостинице. Пожалуй, этак лет восемь тому назад. Сезон уже закончился, в самом конце сентября. Мы пробыли здесь до самого возвращения в Англию, в наш университет.

— Ах, да. Припоминаю теперь. Здесь было девять студентов и два очень юных профессора. — Она, наверное, этого никогда и не забывала, но решила свериться с записями посетителей. Лучше бы она об этом вовсе не упоминала. Ее слова рассердили Ричарда. Он бы по достоинству оценил сомнения фрау Кеплер и принял бы ее за простодушную женщину, исполнявшую всего-навсего свои обязанности. А теперь она показала, что при всем своем простодушии ей нравится расставлять ловушки и заманивать в них людей. В ином свете предстало ее положение в качестве некоронованной королевы этой деревни. Она обладала политической властью особого свойства.

— Да, — сказал Ричард. — Мы здесь устроили научные чтения.

Ответ фрау Кеплер прозвучал не столь уверенно.

— Хм, — проговорила она, словно оправдываясь, — поймите же, мы остались прежними, только стали несравненно счастливее.

Голос звучал вкрадчиво, можно было бы даже сказать дружески, если бы не застывшая на губах недобрая улыбка. Ричард посмотрел прямо в полинявшие голубые глаза, в них не было ни малейшего подобия улыбки. Он ничего не сказал. Фрау Кеплер посмотрела на противоположную стену, там выделялся большой портрет похожего на страдальца человека с нелепыми усиками.

И снова попробовала оседлать своего любимого конька.

— Надо поблагодарить нашего Вождя. Вас не восхищают его свершения?

Наступил трудный момент.

— Я никогда не видела таких великолепных военных дорог, и здания для политических собраний тоже очень красивые, — тихо проговорила Френсис.

Фрау Кеплер взглянула на нее с раздражением.

— И еще сотни других вещей. Возьмем безработицу. У нас ее нет. А посмотрите, что творится у вас в Англии. Какая там безработица?!

— Да, к сожалению, это так, — вмешался Ричард. Разрази его гром, если он пропустит это замечание мимо ушей. — Но мы и не думаем скрывать, что у нас есть безработица.

— Что вы этим хотите сказать?

— Мы считаем людей безработными, если они по правительственным программам овладеют новыми профессиями или являются временными и сезонными рабочими, а также, если им случилось быть без работы в тот день, когда устанавливался их социальный статус. Не забывайте об этом, коль скоро вы завели речь об Англии.

— Но это же смех… Люди, обучаемые правительством, безработные?

— Давайте разберемся. Их социальное положение неопределенное, пока они не получат гарантированной работы, не так ли? Призыв в армию вопроса не решает, ведь военным тоже надо иметь содержание.

Доводы не показались фрау Кеплер убедительными… Ее терпение истощилось.

— Надолго решили здесь задержаться? — Прямота вопроса позабавила Френсис. Мягкие перчатки были сорваны.

Ричард, однако, не смутился.

— Думаю, скоро уедем. Побродили здесь, полазили по горам, как намеревались… Вечером решим, куда теперь податься. Может быть, вы сможете нам посоветовать. Подумывали о Доломитах, но, наверное, в этом году туда трудно будет добраться.

Фрау Кеплер промолчала; о Южном Тироле у нее не было желания разговаривать.

— Считаю, ехать туда сейчас было бы трагедией, — сказала Френсис. — Прошлый раз мы там побывали, всего два года назад, люди думали, что приходит конец итальянскому господству. Они искренне верили, что сердце Тироля больше не будет кровоточить. А теперь их заставляют покидать родную землю или превращаться в итальянцев. Я часто размышляю, как они к этому относятся. Едва заметный румянец окрасил бледную кожу фрау Кеплер.

— Тогда остается Богемия, — сказал Ричард. — Но, наверное, туда сегодня тоже трудно проехать.

— Конечно, есть еще и Зальцбург. Но там больше не осталось певцов и музыкантов, которыми я когда-то восхищалась, — с сожалением проговорила Френсис.

Фрау Кеплер взглянула сначала на нее, потом на Ричарда. Они вежливо на нее посмотрели, ожидая дельного совета.

— Отсюда недалеко до Австрии, — сказала она.

— Да, Австрия изумительна, — отозвалась Френсис. — Помню то замечательное время, которое я провела в Вене, три года назад. Кругом веселье и радость. Может, в Вену поедем?

Ричард заметил, что фрау Кеплер стало явно не по себе. Ее теория, что ничего не изменилось, а если изменилось, то к лучшему, рушилась от малейшего соприкосновения с фактами. Она пожала плечами.

— Конечно, в Вене нет гор. Я забыла, что вы их любите. Может быть, Австрийский Тироль… он всегда пользовался у англичан популярностью.

— Вы не знаете там какого-нибудь хорошего местечка?

Фрау Кеплер посоветовала именно то, что требовалось.

— Отсюда поезд доходит прямо до Инсбрука. Там сотни разных экскурсий.

— Хорошая мысль, — сказал Ричард. — Завтра туда и направимся, а уж на месте что-нибудь выберем. Благодарю вас, фрау Кеплер, ваша помощь бесценна.

Он поднялся вслед за хозяйкой.

— Вы кажется, заядлые путешественники, — это прозвучало как вопрос.

Френсис улыбнулась.

— Думаем, это необходимая часть нашего образования.

Фрау Кеплер поджала губы, сложила на груди руки.

— Наверное. Однако странно, что англичане так много путешествуют, похоже, они готовы убежать из собственной страны.

Френсис взглянула на нее в изумлении.

— Примите объяснение. Когда англичанин видит заграничные порядки, он начинает по-иному ценить то, что происходит у него в стране. Спокойной ночи, Фрау Кеплер.

Они снова склонились над доской. Френсис с наслаждением закурила. В голову пришла мысль, что этот разговор сам походил на шахматную партию. Результатом она была вполне удовлетворена.

Когда Ричард сцапал у нее королеву, она подумала об А. Фугере и его изящном, полном достоинства исчезновении. Возможно, полиция, или гестапо, или как их еще тут называют — в этой стране так много организаций, и все на одно лицо, и все с громкими названиями, — так вот, вполне возможно, что его хотели схватить по какому-то другому делу. Он мог продавать запрещенную литературу, или помогал людям скрываться, или распространял нелегальные памфлеты. Припомнилось его смущение, когда они неожиданно появились в магазине, и доносившийся из задней комнаты запах сожженной бумаги.

Она почувствовала внезапный подъем уверенности, словно за эти несколько дней солнце и ветер взбодрили не только ее тело, но и душу. Минуло духовное оцепенение, тяжесть которого она ощущала в течение последних недель. Что бы ни произошло, мужество и надежда не оставят ее. Утратит она их, и потеряет все. Сколько подобных фрау Кеплер еще повстречается на ее пути. Мысль, что это необычное путешествие приближается к завершению, вызывала облегчение, и даже опасность не казалась более страшной.

— Шах, — сказал Ричард, — и, кажется, мат. — Увидев улыбку Френсис, он весь засиял от радости. Ему удавалось скрыть досаду при проигрыше, а вот торжество при победе он скрывать не умел. Ричард наклонился, чтобы поднять упавший под стол платок Френсис. И пощекотал ей коленку.

— Прошу прощения, — извинился он с наигранной серьезностью. Френсис заметила, что за ними наблюдает фрау Кеплер.

Как только они поднялись, тут же прекратились все разговоры за хозяйским столом. Четверо мужчин проводили их внимательным взглядом, а фрау Кеплер подарила им свой королевский поклон. Среди присутствующих находился маленький астролог с седой бородой. Это был герр Кеплер, он круглые дни печатал у себя в комнате на машинке и спускался по вечерам посидеть возле жены. Там же находился жирный балагур; и другой толстяк, правда, не такой веселый, он постоянно носил военную форму, а волосы у него были так коротко острижены, что стояли торчком, как на сапожной щетке; и еще там был молодой учитель, страстный поклонник дисциплины и образования, воспитанный в строгих партийных традициях. «Он почти нормальный», — сказал Ричард, когда впервые увидел его. Мужчины, не стесняясь, глазели на Френсис, когда она пересекала комнату. Ричард ответил на поклон фрау Кеплер, а Френсис пожелала всем доброй ночи, ничуть не смутившись вытаращенных на нее глаз. Ей сделалось так хорошо при мысли, что она не живет в этой деревне. И не только потому, что она англичанка и не удостоилась расположения фрау Кеплер. Уж больно я изнеженная, подумала она, засмеялась и, опершись на руку Ричарда, стала подниматься по лестнице.

Глава 11

У Гастхофа Бозена

В пятницу они приехали в Инсбрук и, как всегда, были покорены его очарованием. Оставив вещи на вокзале, они пешком направились на Мария-Терезиенштрассе по оживленным, залитым нежным светом вечернего солнышка улицам. Френсис всегда говорила Ричарду, что в Инсбруке не разберешь, кто здесь отдыхает, а кто трудится. Молодые мужчины и девушки в коротких кожаных штанах, шляпах с зелеными перьями, крестьянских передниках занимались своим делом, тут же сновали многочисленные группы отдыхающих; но две перемены все более и более резали глаз. Среди отдыхающих в основном слышалась отрывистая немецкая речь, и обращало внимание огромное количество военных.

В этот час кафе были забиты посетителями. Радовали взор туристские магазины с яркими крестьянскими одеждами, деревянными резными поделками, пышными букетами, многочисленными открытками. По собственному опыту Френсис знала, что нет смысла останавливаться и разглядывать их. Большинство поделок при ближайшем рассмотрении выглядели менее привлекательными или более неряшливыми. Было в них что-то от сувениров с «Приветом из Брайтона». Почему-то, подумала Френсис, имитация тирольской одежды, купленная в больших городах в изысканных магазинах за тридевять земель отсюда, смотрится значительно лучше самобытных изделий. Трагедия местных умельцев заключалась в том, что там искуснее кроили материал, а расцветки тщательнее подбирались под взыскательным взглядом художника.

Они миновали Герцог-Фридрихштрассе. Френсис разглядывала прохожих, любовалась многочисленными башнями и колокольнями, красовавшимися на фоне зубчатых гор. Главной достопримечательностью этой местности была высококлассная гостиница «Белая лошадь». Она прославила этот городок, где звенели странные трамваи и мчалось множество туристских автобусов. Без нее он потерял бы большую долю своей притягательности. Интересно, думала Френсис, способна ли эта публика по достоинству оценить очарование местных окрестностей или она воспринимает их, как пустую сентиментальную безделушку, как дурно сработанную поделку суровой северной красоты?

Ричард в мыслях своих находился уже в доме Гастхофа Бозена. Он решил, что лучше всего заранее наметить определенную линию поведения и при этом смотреть в оба, чтобы не попасть впросак. Девушка с огромной корзиной цветов остановилась перед ними, чтобы передохнуть. Она была почти девочкой, незатейливые садовые цветы составляли довольно безвкусные букеты. Ричард остановил Френсис. Улыбнулся девочке.

— Из нашего сада, — проговорила она и протянула букет.

— Какие красивые, — сказал Ричард. — Но вот тот букет мне больше нравится. Сколько он стоит? — Он взял букет с розами: двумя красными розами. Расплатившись, они пересекли узкую Герцог-Фридрихштрассе с ее многочисленными галереями и балконами. Возле дома № 37 Ричард взял Френсис за руку. Они вошли в неприметный подъезд с полустершейся надписью. С обеих сторон от него находились, судя во всему, преуспевающие магазинчики, витрины которых до отказа были набиты вещами, создалось впечатление, что там свалили все имевшиеся в продаже товары. Надо бы отдышаться, подумала Френсис, когда за ними захлопнулась массивная дверь, за которой осталась многолюдная галерея с ее веселой разноголосицей. Одной рукой она ощущала крепкое пожатие Ричарда, в другой держала букет.

В прихожей было тесно, темно и пустынно. Они увидели узкий коридор без мебели; перед ними находилась лестница. Темноту нарушал слабый свет, струившийся откуда-то сверху, по-видимому, с лестничной площадки. Обстановка напомнила Френсис старые оксфордские дома, правда, там не было противного затхлого запаха пива и табака. Она заметила, что Ричард остался доволен. Кофе с пирожными вызывали у него неприязнь. Он направился к лестнице, а она отломила красную розу и укрепила ее в петлице своего фланелевого пиджака.

Побольше бы уверенности, подумала она, когда ее каблуки застучали по деревянным ступеням. Лестница резко повернула налево, она оказались на площадке, довольно широкой и квадратной по форме. Там же находилась лампа. Она висела над столом, перегораживавшим лестницу. За столом сидел человек и смотрел на них маленькими полуприкрытыми глазками. А может, эти глаза лишь казались маленькими из-за необъятных размеров его лица. Френсис они напомнили две дырки, пробитые пулями в куске теста. Он был среднего возраста, с годами его фигура потеряла свои очертания, на квадратной голове бобриком топорщились седые волосы.

По обеим сторонам площадки, которая оказалась входом в гостиницу, находились распахивающиеся двери. Они вели в комнаты, одна их которых выходила на заднюю, а другая — на переднюю часть дома. Из передней комнаты доносились громкие мужские голоса всякий раз, когда официантка резким толчком открывала дверь. В задней комнате, по всей вероятности, размещалась кухня или разливочная, а может, то и другое вместе. Две официантки спешили туда с пустыми пивными кружками и возвращались в ресторан с полными. Женщины были настолько поглощены работой, что едва взглянули на Френсис, ожидающую, пока Ричард договорится с квадратной головой. Когда двери распахнулись, можно было разглядеть ближайшие столики. Вокруг них сидели пожилые толстые мужчины с лицами, покрасневшими от словопрений, смеха и пива, а вернее, от всего этого вместе взятого. Над лысыми головами вилась голубая табачная дымка. Одна из официанток открыла дверь, придержала ее плечом и бедром и позволила другой, не расплескав, пронести высокие кружки с пивом. Френсис увидела флаги и огромных размеров фотографию. Она посмотрела на стол, где Ричард подписывал обычные документы. И там висела фотография, благожелательно взиравшая на доску с ключами от комнат. Кажется, они оказались в заурядном партийном притоне.

Ричард закончил писанину. Кивнул Френсис. Ей почудилось, будто дежурный бросил мимолетный взгляд на ее петлицу, но она не была в этом уверена. Его глаза бесцельно блуждали по сторонам, как у больного или утомлённого человека… Затем прибежал мальчишка в зеленом переднике, и она принялась сосредоточенно заполнять графы в соответствующем бланке. По окончании процедуры вручил Ричарду ключ и не торопясь, уныло перепоручил их заботам мальчика. Они начали взбираться по деревянным ступенькам, скрипящим и выщербленным, а дежурный, кряхтя, откинулся на спинку кресла и устремил в пространство свой тоскующий взор.

Френсис посмотрела на Ричарда. Тот не выказывал ни малейших признаков озабоченности. Он разговаривал с мальчиком, дал ему квитанции и попросил забрать на вокзале вещи. Мальчик сложил бумажки с инсбрукской деловитостью. Разумно поступил Ричард, подумала по этому поводу Френсис. Приезд на такси на эту узенькую улочку, являвшую собой причудливую смесь средневековых домов и маленьких лавчонок, показался бы чересчур претенциозным и вызвал бы пересуды.

Они прошли два пролета вверх по деревянной лестнице. Беспокойство вдруг охватило Френсис. Лишь с левой, примыкающей к стене стороны лестница имела надежную опору. Справа зияла пропасть, в глубине которой маячила площадка нижнего этажа. Конечно, и там имелись перила, но выглядели они на редкость худосочными и раскачивались от малейшего прикосновения. Остаток пути она жалась к стене и старалась не обращать внимания на скособочившиеся ступеньки. А вдруг начнется пожар, лучше об этом не думать. Тогда, возможно, придется выбираться из дома, карабкаясь из окна через балкон… Возможно.

Мальчик бойко отвечал на вопросы Ричарда. Держался он очень дружелюбно. И Френсис вдруг осознала, что в первый раз за две недели встречает приветливую улыбку и голос. Если, конечно, не считать американца. Она подумала о кондукторе в Лондонском автобусе, о полицейском, и тоска по дому захлестнула ее. Никогда прежде за границей она не ощущала подобного состояния. Может, на этот раз у нее обострено восприятие, но в таком случае никто ни в чем и не виноват, кроме твоей холодной рассудочности. Лучше бы посетить Германию в качестве гостя, когда тебя лелеет теплота дружеского окружения. Тогда ты не станешь замечать и сравнивать полицейских и автобусных кондукторов. Тогда ты не будешь поздним вечером прогуливаться по еврейской аллее. Но как бы то ни было, Френсис предпочла приехать сюда именно так, когда ничто не приглушает острую, отчаянную боль.

Их комната выходила на улицу и радовала глаз своей простотой. Слава богу, здесь не было тяжеловесной мебели, раздражающей отсутствием вкуса. Опрятная бедность имеет свои достоинства. Френсис подошла к одному из окон. Вдоль улицы высокие и узкие фасады домов возвышались над галереями, в которых приютились магазинчики. У открытых окон женщины в домашних платьях разглядывали улицу. Ей показалось, будто она попала в театр, один из тех маленьких оперных театров, где бледные, лишенные реальных очертаний лица образуют ярусы лож, похожие на украшения свадебного торта. Зрелище радовало глаз.

Кто-то остановился у нее за спиной. Она мгновенно обернулась. Ричард ушел. То был худой черномазый мальчик в зеленом переднике. Он протянул ей вазу с водой и указал на цветы, которые она все еще держала в руках.

— Спасибо. Это очень предусмотрительно.

Он расплылся в улыбке, когда услышал немецкую речь.

— Джентльмен пошел в уборную, — сообщил мальчик.

— О… — смутилась Френсис.

— Куда леди хочет поставить цветы?

— Может быть, пододвинем этот столик и поместим их там?

Предложение ему понравилось, и он внимательно наблюдал, как она возилась с цветами.

— Думаю, славно получилось, — сказала Френсис, чтобы нарушить молчание.

— Очень славно, уважаемая леди. — Его карие глаза излучали добро. — Теперь я пойду за вещами и сразу вернусь.

У него была заразительная улыбка. Ему бы больше подошло получать удовольствие от теннисной партии, чем везти тележку с багажом по многолюдным улицам.

— Спасибо. — Френсис задумалась. — Как тебя зовут?

— Йоганн, уважаемая леди.

— Спасибо, Йоганн.

Возле дверей он задержался.

— Леди что-нибудь требуется? Горничная ужинает. Она скоро придет.

Френсис покачала головой, но он все еще стоял возле двери и глядел в коридор. Вдруг обратил к ней свое сияющее лицо.

— Вот джентльмен, — сказал он. — Добрый вечер, уважаемая леди.

— Добрый вечер, Йоганн.

Так значит, он как верный сторожевой пес дожидался возвращения Ричарда. Все ли в этой гостинице были столь же внимательны и предупредительны? Послышался голос Ричарда, и, сверкая улыбкой, он появился в комнате.

— Возблагодарим бога за приветливое лицо и доброе слово, — сказал он.

— Да, мне понравился Йоганн.

— Его зовут Йоганн? — Голос у Ричарда переменился: стал более отрывистым, резким. Френсис удивленно глядела, как он уселся на кровать и не сводил глаз с маленького коврика у себя под ногами. — Йоганн — Ганс — Йоганн. Нет, вероятно, нет… вероятно. — Он посмотрел на стоящую рядом и терявшуюся в догадках Френсис. Потом схватил ее за руку и усадил подле себя.

— Что-то случилось?

— Наверное, нет. — Он понизил голос, хотя стены старого дома были достаточно толстыми и надежными. — Просто подумал… Про Йоганна. Не слишком ли он болтлив? Что-то он тут вертелся, пока меня не было.

— Вежливость, хорошие манеры. Вот и все. Про таких говорят: благовоспитанный мальчик. Знаешь, у меня возникло странное ощущение, что ему не по душе эта гостиница, и он захотел… о, глупости. Я неисправимая фантазерка.

Ричард оставался серьезным. В голове у него все перемешалось.

— Френсис, это довольно подозрительное место. Я пошел поискать ванную и по дороге все, в общем, оглядел. Большинство комнат на этом этаже, по-видимому, не занято, но я едва не повздорил с тремя военными, когда они спускались по лестнице к своим собратьям. Кстати, ты это заметила?

— Да, напоминает клуб старых мальчиков.

— Наверное, так и есть. Я никого тут не видел, кроме престарелых самодовольных мужланов. Видимо, это одна из тех забегаловок, которую нацисты приспособили для своих тайных сборищ еще в то время, когда такие встречи были запрещены австрийским правительством. Или мы приехали в разгар какого-то объединения, или они всегда так объединяются.

— Должна сказать, весело объединяются.

— Не знаю, так ли уж это плохо для нас. Наши приятели вряд ли могли рассчитывать, что мы приедем сюда непосредственно в паучье логово, будь у нас нечистая совесть. К тому же Йоганн сказал, что у них раньше останавливалось много английских и американских туристов, студентов с тощими кошельками; что в начале лета здесь побывало несколько американцев, но за последнее время мы тут первые британцы. Он поглядел, как я написал на бланке «Оксфордский университет», когда заполнял документы, это и подтвердило его предположения. Ведь мы, ученый народ, всегда кажемся немного придурковатыми.

И тут только Френсис поняла, как он устал.

— Может, стоит немного перекусить и побаловаться пивком? — Она улыбнулась, увидев, что попала в самую точку. Встала, поправила юбку. — Сначала умоюсь. Где ванная?

Ричард усмехнулся.

— Это нечто невообразимое, Френсис. Тебе понравится.

По его тону она поняла, что ей не понравится.

— Где? — спросила она с философским спокойствием.

— Прямо по коридору, пройдешь лестницу в задней части дома. Выйдешь на балкон. Там с одной стороны отгорожена квадратная каморка. Ты обольешь всех отдыхающих на своих балконах людей. Вот будет потеха.

Френсис негромко сказала:

— Не морочь мне голову, Ричард. Пойду, сама посмотрю.

Она неторопливо зашагала по коридору. Если не считать такого незначительного штриха, как две пары огромных черных сапог, выставленных у дверей одного скромного номера, рассказ Ричарда оказался удивительно точным… все было именно так, как он описал.

Пока они спускались по лестнице, Ричард сосредоточенно негромко что-то насвистывал; Френсис не обращала внимания; у него была такая привычка… Но когда они подошли к конторке, она вдруг поняла, что несколько последних звуков образовали нечто знакомое. «Моя любовь, моя любовь, словно красная, красная, красная розочка». Ричард положил ключ на конторку под нос огромному бесформенному администратору. Не пошевелившись в своем кресле, он лишь кивнул квадратной головой с топорщившимся ежиком и на их приветствие отозвался нечленораздельным хрюканьем. Бросил мимолетный взгляд на шляпку Френсис.

Когда они возвратились, он так же неподвижно сидел за столом. Едва привстав, неохотно протянул им ключ. У него были движения апатичного и не особенно расположенного к общению человека.

Всякий раз, когда они покидали гостиницу или возвращались обратно, они наблюдали одну и ту же сцену. Утром комната, служившая рестораном, была безлюдна. Через ресторанные двери в помещение проникал воздух, стулья были взгромождены на столы, и две официантки в старых платьях мыли полы. Табачный дым выветривался, но запах пива по-прежнему висел в воздухе. Вечером двери закрывались, за ними звучал однообразный гул голосов, но, когда приодевшиеся в яркие платья непоседливые официантки распахивали двери, придерживая створки локтями, гомон вырывался наружу. Волны голосов вздымались и падали. Постоянно слышались лишь раскаты мужского баса, зычные и глубокие. Френсис задумывалась о судьбе тех соломенных вдов, мужья которых не устояли перед соблазном политических страстей.

В воскресенье утром молчаливый администратор изумил их вопросом, удобно ли им в их комнате. Они ответили, удобно, и ждали, что за этим последует. Но он неторопливым движением повесил ключ на доску, повернувшись к ним спиной, и они поняли, что беседа окончена. Им не было нужды оглядываться, и они начали спускаться по лестнице. Администратор медленно погрузился в кресло, сложил руки на животе и устремил взгляд на свое излюбленное пятнышко на стене.

Они возвращались к вечеру, медленно поднимались по лестнице, Френсис мешали высокие каблуки, остановились возле конторки, но там никого не было. Пока Ричард размышлял, не вызовет ли неудовольствие хозяина, если он без позволения возьмет ключ от комнаты, откуда-то выскочил Йоганн. Герр Кронштейнер только что пошел ужинать, объяснил он и подошел к конторке. Он скинул передник и, казалось, после этого повзрослел. Итак, подумала Френсис, посрамлено предположение Ричарда, будто герр Бобрик ест и даже спит у себя за конторкой. Но Ричарда крушение его теории ничуть не опечалило, напротив, настроение у него заметно улучшилось. Он опять негромко и рассеянно начал что-то насвистывать. В коридоре Ричард многозначительно подмигнул Френсис, значит, он был отнюдь не рассеян, но собран и сосредоточен. Возле дверей их комнаты свист сменился знакомой мелодией. Ричард быстро отворил дверь. Предчувствие не обмануло его. В комнате возле окна, глядя на улицу, стоял Кронштейнер.

Он притаился за занавеской так, чтобы его не было видно. Когда дверь затворилась, герр Кронштейнер не спеша повернулся к ним лицом. Ричард перестал насвистывать и тихо сказал:

— Добрый вечер. — Френсис обратила внимание, что герр Кронштейнер в ответ тоже понизил свой голос. Он вежливо улыбнулся и начал сосредоточенно разглядывать стену у них за спиной.

— Вот, зашел к вам в номер, чтобы оставить счет, потом мне показалось, что я услышал ваши шаги на лестнице. И решил подождать, подумал, может, придется растолковать некоторые детали, если у вас возникнут сомнения. Немецкие счета зачастую приводят в замешательство многих наших иностранных клиентов. Завтра я ненадолго должен уехать и могу не вернуться до вашего отъезда. — Для немногословного герра Кронштейнера это была целая речь.

Выражение лица Ричарда нисколько не изменилось.

— Разумеется. Главное — быть уверенным, что тебя правильно поняли.

Френсис взглянула на него. Он слегка выделил некоторые слова, произнес их медленнее других, и это придало фразе двойной смысл, который нетрудно было разглядеть при желании; но герр Кронштейнер не обратил на эти ухищрения никакого внимания. Он держал в руке два конверта; выбрав один, он протянул его Ричарду. Подождал. Раскрыв конверт, Ричард извлек из него листок бумаги. Френсис внимательно за ним наблюдала, заметила пробежавшую по его лицу тень разочарования. В конверте находился счет, обычный гостиничный счет. На бумаге значилось название гостиницы, имя владельца. И было оно — Рудольф Кронштейнер.

Ричарду вспомнился Фугер, стоящий у полок с пропыленными книгами, его чуть шевелившиеся губы… «Хозяина зовут Ганс… Он вам поможет…».

— Спасибо. Думаю, все ясно, — сказал Ричард. А не рискнуть ли ему? Сейчас или никогда. От его слов зависело все, все, в том числе и безопасность Френсис. По крайней мере, этот человек пришел к ним в комнату, тщательно отрепетировал свое оправдание. Он сделал первый ход, и этот ход одинаково мог быть или дружеским, или враждебным. Теперь очередь Ричарда. Спокойствие его голоса удивило его самого.

— За исключением одной сущей безделицы. Я принял вас за владельца гостиницы.

— Так и есть, — угрюмо ответил собеседник, но при этом он, кажется, несколько оживился.

— В самом деле? Значит, я ошибся. Я думал, имя хозяина Ганс, а не Рудольф.

Герр Кронштейнер улыбнулся.

— Каждый знает, что Рудольф. — Он взглянул на конверт, который держал в руке.

— Боже, можно ли так ошибиться? Я дал вам не тот счет. Извините, герр профессор. — Он с достоинством улыбнулся, хотя и выглядел растерянным.

Френсис присела на краешек постели, положила подле шляпу с красной розой; похоже, дело не в мании преследования. Просто человек, которому есть что скрывать — мысль об этом казалась невыносимой — даже в комнате с массивными стенами считает за благо проявлять осторожность. Слава богу, она с Ричардом вела здесь разговоры на самые общие темы, если только они не лежали тесно прижавшись друг к другу в постели. Можно ли услышать едва различимый шепот, заглушаемый мягкими пуховыми подушками, пусть даже в этой комнате установлены подслушивающие аппараты? Предосторожности Ричарда, которые попервоначалу она воспринимала с усмешкой, теперь утратили свою театральность и стали восприниматься как проявление величайшей мудрости.

Ричард внимательно прочел второй счет, улыбнулся. Что-то всплыло у него в памяти.

— Теперь все ясно, — сказал он. — Хотите, чтобы счет был оплачен сегодня или же можно завтра?

— Это не имеет большого значения, но у нас в гостинице есть правило, все счета должны быть оплачены до понедельника. Сегодня или завтра, неважно. И еще должен вас огорчить. На этой неделе все номера забронированы для политической конференции. Она начинается в среду.

— О, в любом случае мы покинем Инсбрук или завтра, или во вторник.

«Неужели?» — подумала Френсис. Ответ понравился Кронштейнеру. Он сделал предостережение, и Ричард его воспринял. Он весь засиял от радости, хотя голос его был, по обыкновению, бесстрастен.

— В таком случае, я рад, что увидел вас сегодня вечером, поскольку меня не будет, когда вы уедете. Надеюсь, вам здесь понравилось?

— Весьма понравилось. — В разговор вступила Френсис. Ей показалось, будто наступило время что-то сказать. Герр Кронштейнер поклонился и с необычайной проворностью направился к двери. Остановился и медленно, осторожно ее отворил. Не оглядываясь, выскользнул в коридор. Шагов его они не услышали. Для такого большого тяжелого человека ходил он с удивительной легкостью.

Френсис поняла, кто-то должен что-то сказать.

— Счет большой?

— Нет, вполне приемлемый. Какие туфли ты хочешь надеть?

Френсис с тоской взглянула на кровать… Но если Ричард захотел куда-то пойти, значит, на то были веские причины. Всякое принимаемое им решение имело свою цель. Она знала, так было и на этот раз. Она переодела туфли, холодной водой вымыла руки и лицо. Надо бы попудриться и подкрасить губы. Вокруг головы, как тюрбан, она обернула белый шифоновый шарф; вид красной розы вызывал у нее уже отвращение. Она подоткнула концы шарфа и увидела, что Ричард наблюдает за ней в зеркало. Он курил трубку, в пепельнице возле него догорала бумага, которую он использовал в качестве зажигалки. На коленях лежал раскрытый Бедекер.

— Готова?

Френсис кивнула. Она взяла чистые белые перчатки и свежий платок. Ричард поднялся и сунул путеводитель в ящик. Он опорожнил трубку в пепельницу, размельчил перочинным ножом пепел, пока серая обугленная бумага не превратилась в бесформенную однородную массу. Счет, врученный ему Кронштейнером, он положил на столик возле цветов.

Внизу за Конторкой с достоинством восседал Йоганн. Он прервал свой разговор с двумя мужчинами (Ричард узнал их, в день приезда они в военной форме чеканным шагом промаршировали мимо него) и поприветствовал супругов. Посоветовал посмотреть фильм в кино на Мария-Терезиенштрассе. Он по-приятельски посмотрел вслед Френсис, спускавшейся по лестнице под неприязненными взглядами его компаньонов. Один из них что-то сказал, другой засмеялся. Френсис взяла Ричарда под руку, прижалась к нему. Она называла это целительным прикосновением. Услышала, как за них заступился Йоганн.

— По-английски это самая настоящая германская раса.

— Наивысшая похвала, которой можно удостоиться от немца, — с грустью проговорил Ричард, закрывая массивную парадную дверь. И добавил: — Не всем такая честь выпадает. Хорошо бы пореже выпадала.

Видно, чрезмерная осторожность Кронштейнера заразила Ричарда. Во всяком случае, в тот вечер в своих ухищрениях он превзошел самого себя. Пока они пересекали площадь по направлению к Мария-Терезиенштрассе, он улучил минуту, когда поблизости никого не было, и сказал Френсис, что завтра они поедут в Пертисоу на Ашхензее.

— Судя по карте, это безобидное местечко, — проговорил он.

— Уже близок конец?

— Узнаем при встрече.

— А потом?

— Поедем в Рагузу и отправим обратно аккредитив.

— А если мы никого не застанем? Ведь у нас немного дней остается, не так ли?

— Еще раз попробуем, а потом, может быть, еще. Если ничего не получится, телеграфирую в Женеву и возвращаемся в Лондон. Нам отпустили месяц. Сегодня шестнадцатое июля. Думаю, уложимся.

— Значит, ты подозреваешь, что это будет наша последняя остановка?

Ричард лишь улыбнулся в ответ. На тротуаре их снова окружила толпа, наслаждающаяся вечерним воскресным отдыхом, путь до кинотеатра был проделан в молчании. У входа Френсис остановилась, поглядела на рекламу с фотографиями.

— Кажется, я не прочь выпить, — сказала она.

— Вы не лишены здравого смысла, — прозвучал позади них голос с американским акцентом. Оба, удивленные, обернулись. Да, это был он, Генри ван Кортлендт с неизменной высокомерной улыбкой и всеми прочими своими отличительными особенностями. Последовали рукопожатия, он и в самом деле обрадовался встрече.

— Обратил внимание на головной убор вашей жены. Он довольно мил; вовсе не похож на шляпки, которые носят добропорядочные немецкие кумушки. Я только что освежился, прогуливаюсь себе. Размышляю, чем бы заняться до сна. И вот вы здесь в ответ на мои мольбы. По части выпивки я мастак. Откушаем от местных яств. Знаю местечко, где их в изобилии.

По пути к ресторану они рассказывали друг другу о прожитых днях. Командировка ван Кортлендта в Германию закончилась, и он направлялся в Вену через Тироль. Он тактично не спрашивал, где они были или куда поедут. Френсис заполняла бреши дамскими сплетнями (ее собственное определение). Для вечерней беседы это была самая подходящая пища.

В пивном зале они непринужденно устроились за столиком и смаковали предстоящее им удовольствие. И Ричарду и ван Кортлендту было о чем потолковать, так что на этот счет тревожиться нужды не было. Приятно, думала Френсис, облокотиться о стол, разглядывать плывущие в воздухе кольца сигаретного дыма, прислушиваться к смеху и словам сердечного разговора. Когда живешь под властью подобного правительства, — каждая минута радости является бесценным сокровищем. Ценишь любое мгновение, которое позволяет забыть о страхе, и запретах, и если такие минуты выпадают на твою долю, стараешься воспользоваться ими сполна. Особенно приятно хорошо провести время, когда дни твои текут в окружении малопривлекательных рож. Она немного размякла. И когда они сели за стол, решила порадоваться от души. Надо обо всем позабыть, кроме отдыха.

Мужчины заказали вторую порцию пива. Френсис не участвовала в разговоре и рассматривала окружающую ее публику. Она приметила парня, одиноко сидящего за маленьким столиком и не пытавшегося завязать с кем-либо контакт. Он показался ей знакомым. Парень неожиданно посмотрел в их сторону, и их взгляды встретились. Он растерялся. Френсис почудилось, будто он узнал ее и ждет от нее улыбки. Она не улыбнулась, он быстро отвел глаза в сторону и начал внимательно рассматривать сидящую перед ним большую семейную компанию. Ричард уловил ее заинтересованный взгляд. Оборвав беседу с ван Кортлендтом, он спросил:

— В чем дело, Френсис?

— Просто задумалась, дорогой.

— Довольно странно. — Мужчины с удивлением на нее посмотрели.

— Я увидела… парня из поезда.

Взгляд Ричарда ничуть не смягчился.

— Красавчика из парижского поезда. Брата твоего приятеля, Ричард. Он здесь.

— Юный Форнлей. Боже. Где?

— Вон там.

Ричард посмотрел в ту сторону.

— Ты совершенно права, Френсис. Это он.

— Он в одиночестве.

— Хм, уж не поручишь ли ты мне обязанности клоуна, — с досадой молвил Ричард.

Его сердитое лицо рассмешило ван Кортлендта.

— Почему англичанин за границей избегает другого англичанина? — спросил он.

— Знаете, что мы называем отдыхом?… Новые впечатления. Нет, в самом деле, он, может, и не нуждается в нашей компании и согласится присоединиться к нам просто из вежливости.

Ван Кортлендт удивился. Доводы Ричарда не убедили его.

— Кто теперь обращает внимание на такие мелочи?

Все засмеялись.

— А вдруг он кого-то поджидает, но, думаю, для этого он выглядит слишком грустным. Он не раздражен, просто грустит. — Это Френсис вновь приняла участие в разговоре.

Юноша отважился наконец-то взглянуть в их сторону, добродушно улыбнулся, хотя три пары внимательных глаз привели его в замешательство. Ричард помахал ему рукой, парень поднялся и направился к ним.

— Надеюсь, не нарушу вашу компанию, — сказал он, — мне наскучило одиночество.

Американец взглянул на Форнлея точно так же, как когда-то посмотрел на Ричарда и Френсис, повстречав их в Пятиугольной башне. Это был спокойный, внимательный, несколько обескураживающий своей откровенностью взгляд, но Форнлей, подобно Майлсам, сделал вид, что не заметил его. Он сел возле них и начал разговор. Форнлей оказался веселым общительным собеседником. Френсис наблюдала за настроением ван Кортлендта; через полчаса она почувствовала, что Форнлей всецело завоевал его благосклонность. Облегченно вздохнула, она считала себя ответственной за то, что Форнлей появился у них за столом. Ясно, Форнлей показался ван Кортлендту милым, веселым, на редкость очаровательным парнем — не больше, не меньше. Конечно, последующий ход разговора мог изменить эту оценку. Но Френсис догадывалась, ван Кортлендт не видел необходимости пересматривать свое первое впечатление.

— Где ваш друг? — спросил Ричард, когда поутих шквал взаимных вопросов и восклицаний и в разговоре наметилась первая пауза.

— Тони? О, надеюсь, он появится со дня на день. Поэтому-то я и оказался в Инсбруке. Знаете, мы поехали в Прагу, и власти не очень-то обрадовались нашему появлению. Да, там трудновато. Пришлось нам расстаться, я отправился сюда, а он остался там разбираться со своими делами.

Упоминание о Праге заинтересовало ван Кортлендта.

— У вас появились осложнения? — спросил он.

Форнлей кивнул.

— Небольшие. — Он видел, все ждали его объяснений. Было трудно игнорировать светящееся в из глазах любопытство.

— Тони в опасности? — спросила Френсис. По крайней мере, она дала ему возможность сказать нет и прервать разговор.

— Дело в том, что он разыскивает одну девушку.

Ван Кортлендт переглянулся с Ричардом.

— Это так трудно? — улыбнулся американец.

— Святое дело, — согласился Ричард.

— Есть затруднения, — сказал Форнлей. — Она дочь профессора, который не в чести у нового режима.

— Не рассказывайте, если не хотите, — сказала Френсис.

— Отнюдь нет. Наоборот, хочется с кем-то поделиться. Вы не представляете, какая это тягость, держать что-либо в сердце и не иметь возможности кому-то все выложить. Две недели я ждал этой минуты… Бог видит, история проста и достаточно невинна. Тони забеспокоился об этой девушке, когда узнал, что ее отца сняли с работы. Они повстречались прошлым летом в Англии, и с самого мая он собирался поехать в Прагу узнать, как она там. Думал на ней жениться и увезти ее как английскую подданную. Вот мы и очутились в Праге. Для нас, англичан, это было не особенно приятно. — Он задумался. — Стало ясно, что и меня втянут в эту историю, а девушки след простыл. В конце концов он решил, что лучше ему одному заниматься этим делом. Он лучше меня владеет собой. Вот поэтому я здесь, жду приезда Тони и его девушки. Буду ждать до конца июля.

— А что если он не появится до конца июля? — спросил ван Кортлендт.

— Будет погано. Придется возвращаться в Прагу.

— Хотелось бы к вам присоединиться.

— Да? — радостно воскликнул Форнлей. — Предупреждаю вас, дело опасное. Удовольствие не из приятных. Чехи подозрительны, немцы нетерпимы. Я вовсе не обвиняю чехов. Понимаете, время такое, из-за этой девушки вас начнут преследовать. Тони втравил меня в эту историю.

— Вы знали ее?

— Видел фотографию. Тони кое-что рассказывал. Кажется, она чемпионка.

— Видимо, она скрывается со своим отцом, — предположила Френсис.

Форнлей посмотрел на нее. Серые глаза стали холодными, засверкали.

— Ясное дело, ее нету в живых, — просто сказал он. Подобная простота вызывает оцепенение. Френсис закурила и заметила, что ван Кортлендт по-иному посмотрел на Форнлея. Видимо, его первоначальное впечатление начало изменяться.

Ричард заказал пива и кофе для Френсис.

— Мы завтра уезжаем, — сообщил он, — в Пертисоу.

Френсис закрыла глаза, попробовала успокоиться. Трудно было избежать в разговоре рискованных поворотов.

— Завидую вам, — сказал Форнлей. — Хорошее место. Горы, озеро и обилие воздуха. По крайней мере, так было четыре года назад. Полагаю, так и осталось: маленькие деревушки дольше городов сохраняют свою самобытность, а горы и леса не меняются.

— Я тоже завидую, — поддержал его ван Кортлендт. — Все лето провел за ресторанными столиками. Впрочем, лазание по горам не мое пристрастие. Никогда не понимал, зачем люди взбираются на вершину, если после этого им не остается ничего другого, как снова спуститься вниз. По-настоящему мне нравится плавание. Но не было возможности заняться им этим летом.

— В таком случае почему бы вам не выкроить несколько дней и не провести их с нами?

Ван Кортлендт и Форнлей изумились.

— Похоже, для вас это труда не составит, — продолжал Ричард.

Форнлей и ван Кортлендт задумчиво посмотрели друг на друга. Оба, наверное, размышляли, не потеряет ли до утра эта мысль своей привлекательности.

— Мне это предложение по душе, — сказал американец.

— Вроде, хорошая идея, — вторил ему Форнлей.

— Мне здесь кое-что надо сделать. В это все упирается, — подытожил ван Кортлендт.

— Да и я боюсь нарушить вашу компанию, — закончил Форнлей.

Оба посмотрели на Френсис. Та потягивала кофе, невозмутимо произнесла:

— Ричард никогда ничего не предлагает ради красного словца. Если он кого-то приглашает, значит, рассчитывает, что его приглашение будет принято. — Она улыбнулась и добавила: — Думаю, это было бы здорово.

— Да, — согласился Форнлей.

— Что ж, вечер удался, — сказал ван Кортлендт. — Будет жаль, если мы больше не соберемся. Вот разделаюсь с делами и тогда приму ваше предложение.

Последнее слово сказал Ричард.

— Мы проведем там неделю; если не дождемся вашего приезда, позвоним и сообщим вам. Смотрите, приезжайте в любое удобное вам время. Будем вас ждать. Я пока не знаю, где мы остановимся. Давайте договоримся, в Почтовой гостинице; в Австрии в каждой деревушке есть Почтовая гостиница. Если вам не удастся приехать, тогда, надеюсь, увидимся в Лондоне.

Они поднялись и направились к выходу. Ресторан почти опустел; видимо, они и понятия не имели, сколько было времени. Прощание оказалось исключительно сердечным. Сидевшая за кофе Френсис недоумевала, какое же количество пива надо потребить, чтобы прощаться с таким энтузиазмом. Она посмотрела вслед ван Кортлендту и Форнлею, которые, уходя, продолжали о чем-то оживленно беседовать.

— Хотелось бы снова с ними встретиться, — сказала она и взяла Ричарда под руку. — Интересно, приедут ли они. Знаешь, Ричард, ты поразил меня своим предложением. Не усложним ли мы себе жизнь?

Ричард покачал головой.

— Пиво тут ни при чем, они мне понравились. Странно, встречаешься с людьми, проводишь с ними вечер, а сердце словно тенетами затянуто. А потом попадаются другие люди, и в душе что-то затрепыхалось, будешь кретином, если не обратишь на это внимание.

— Особенно теперь, — сказала Френсис. — Пока можно, надо собирать бутоны.

Улица обезлюдела. Лишь легкий стук каблуков Френсис нарушал тишину. Здесь никто не подслушивает, можно не сомневаться. И все же она чуть слышно спросила:

— Во втором счете было сказано, куда нам идти?

— К некоему коллекционеру шахмат. Он с большим удовольствием показывает свою коллекцию. Будет легко установить с ним контакт.

Больше Ричард ничего не сказал. Френсис заговорила про Форнлея с ван Кортлендтом; она тревожилась, не случилось бы с ними чего.

— Эта парочка сама о себе позаботится. Если они приедут. Ведь нам велели вести себя естественно. Так я и делаю.

Френсис к этому ничего не добавила. По той причине, что они уже подошли к гостинице. И другая была причина: в ее душе зародилось подозрение, что Ричард собирается оставить ее под охраной двух юных субъектов, когда он направится к шахматному энтузиасту. В общем, поживем — увидим.

Глава 12

Истоки террора

На следующее утро Йоганн с присущей ему милой непосредственностью выразил свое сожаление, узнав, что они уже упаковали своим вещи. Он дал Ричарду совет насчет поездов и обещал отвезти их чемоданы на вокзал. При этом он внимательно наблюдал, как Френсис складывает флаконы и щетки для волос в специальный ручной саквояж.

— Какой красивый, — непроизвольно вырвалось у него, он покраснел, когда Френсис удивленно на него посмотрела. — Кожаный. Как это сделано? Я каждый день любовался вашими туфлями. Добротный материал. — Он оглядел их фланелевые пиджаки. — Не понимаю, — продолжал Йоганн. — Неужели английские овцы, скот и лошади лучше, чем в других странах?

Френсис придала лицу серьезное выражение.

— Нет, Йоганн, я этого не думаю. Овцы у нас такие же, просто англичане неторопливые и очень предусмотрительные люди. Иногда предусмотрительность дает результаты. — Ей хотелось добавить, что пусть в его стране нет таких материалов, зато у них масса танков и самолетов, но она этого не сделала. Не знала, достанет ли Йоганну чувства юмора оценить скрытую в этих словах иронию.

— Да, я слышал, англичане не торопятся. На нас не похожи. Даже странно, что они достигают каких-то результатов. — Он засмеялся. — Можно вас спросить, герр профессор? Вы думаете, будет война?

Ричард молчал, закрывая замок своего чемодана. Тщательно подыскивал слова.

— Хм, это от многого зависит, Йоганн. Зависит от Германии. Начнет она воевать с Польшей, тогда войны не избежать.

— Зачем Англии вступать в войну из-за Польши? Поляки этого не стоят.

— Но их не следует уничтожать.

— Вы же не стали защищать чехов?

— Ты согласился, что англичане неторопливы. Потребовалось время, чтобы надежды на мир сменились решимостью сражаться. Если на Польшу нападут, Британия поймет, подошел срок воевать. Все просто, Йоганн. Если Германия не хочет войны, пусть не нападает на Польшу.

— Новая война станет кошмаром, — сказал Йоганн.

— Многие из твоих друзей думают так же? — спросила Френсис.

— Разумеется. Мы же люди.

— Тогда странно, зачем Германия дважды в течение тридцати лет создает самую могущественную армию в мире. Армии стоят уйму денег, Йоганн. И эти деньги выбрасываются на ветер, если армии не используются; победы стоят дорого. Очень опасно создавать огромную армию, когда остальные страны и не помышляют о войне.

Йоганн бился в поисках ответа; что обычно говорят в таких случаях?

— Но, — наконец произнес он, — нам нужно защищаться.

— От кого? — мягко спросила Френсис.

— От наших врагов. От Франции, например.

— Йоганн, ты и в самом деле думаешь, что если б Франция готовилась к нападению, она подписала бы соглашение в Мюнхене? Скажи мне, когда вы жили в стране, которую называли Австрией, боялись вы нападения Франции? Хотелось бы тебе иметь самую большую в мире авиацию?

Ричард подмигнул Френсис, призвал ее успокоится. После он объяснил, что, если мальчик начнет размышлять, то непременно попадет в беду.

Йоганн и в самом деле заволновался.

— Если б вы прожили в нашей стране несколько лет, вы бы все поняли.

Френсис, покорясь знаку Ричарда, сдержанно улыбнулась.

— Чемоданы готовы, Йоганн, — сказал Ричард, — можешь их забирать. Ярлыки оставь внизу на конторке.

— Хорошо, герр профессор. — Йоганн выглядел удрученным. Может, от того, что не нашел подходящих выражений. А может, подумала Френсис, от того, что ответ на интересующий вопрос его не удовлетворил.

— Ты хорошо о нас заботился, нам было здесь уютно, — сказала Френсис и с радостью увидела, что похвала очень польстила Йоганну. — Когда обзаведешься собственным отелем в Тироле, обязательно сообщи нам, мы непременно приедем и проведем у тебя все лето. — Йоганн вспыхнул от удовольствия; он понял, она не лукавит и говорит то, что думает.

— С величайшей радостью приму вас в своей гостинице, — произнес Йоганн с несвойственным для него достоинством.

— Прощай, Йоганн, — сказал Ричард. Он умел вовремя остановить словоизвержение Френсис. Йоганн отвесил поклон, еще раз улыбнулся Френсис и наконец распрощался.

Френсис подошла к окну и молча разглядывала улицу.

— Из тебя получился бы хороший священник, — сказал Ричард и зажег зажатую у нее в губах сигарету. Удивительно, как люди любили разговаривать с Френсис; и еще удивительнее, как она умела их выслушивать.

— Пусть трагедия человеческой расы не подомнет тебя своей тяжестью. Пойдем и для начала позавтракаем. — Он мягко отстранил ее от окна. — На пустой желудок родятся беспокойные мысли.

Френсис улыбнулась и чмокнула Ричарда.

— Ты постоянно опекаешь меня, Ричард.

— Хм, тебе только позволь, и ты без конца будешь горевать над судьбами человечества.

— Прости, Ричард. Я избавлюсь от этой привычки.

— Избавишься? Но будет еще страшнее, если грусть сменится ликованием.

Френсис засмеялась.

— Своего рода психологическое извращение, позволяющее из самых глубин извлечь тайную радость сострадания? Нет, благодарю тебя, Ричард. Напротив, я все более и более прихожу к убеждению, что человек рождается в страданиях, живет в борьбе и умирает в мучениях.

— Хм, это более надежная защита против современного средневековья, чем вскормившие тебя милые либеральные идеи.

В кафе за столиком они обсуждали свои планы. Френсис вдруг захотелось действовать. Она потребовала, чтоб они тотчас же отправились в Пертисоу. Тем временем они закончили завтракать и возвращались в гостиницу, багажные ярлыки дожидались их вместе с окончательным расчетом. Видимо, герр Кронштейнер уже уехал, Ричард расплатился с сидевшей за конторкой угрюмой женщиной. Он оставил щедрые чаевые для Йоганна, положив их в конверт вместе с карточкой, на которой написал: «Успеха твоему отелю». Не обидел он чаевыми и горничную, хотя ее они ни разу не видели. Возможно, ею была вот эта самая женщина с угрюмым выражением лица.

На вокзале удача от них не отвернулась. Поезд на Дженбах отходил менее чем через полчаса. От Дженбаха можно было подрядить машину до Пертисоу… Но это еще предстояло сделать, а пока они разместили в купе над головами свои чемоданы и любовались раскинувшейся перед ними долиной Ина. Ричард несколько успокоился. В душе он дивился, что ему так просто удалось выбраться отсюда и что его недоверие к герру Кронштейнеру оказалось неосновательным. Ведь тот походил на человека, запродавшего барышнику свою собственную сестру. Видимо, он был весьма ценным агентом, негодяи доверяли ему, поскольку рассчитывали на его преданность. Ричард продолжал размышлять о Кронштейнере, когда закончилось короткое путешествие, и поезд ненадолго остановился в Дженбахе, позволив им и остальным туристам высадиться на залитую солнцем платформу. Ричард с двумя чемоданами в руках присоединился к толпе, сгрудившейся возле выхода. Френсис, чуточку поотстав, держалась за ним так, чтобы ее мог заметить человек, отбиравший билеты. Потом они вышли на широкую площадь, покрытую раскаленной белой пылью. Там было два ветхих автобуса и несколько машин. Туристы, порастратившие в вокзальной толчее запас энергии, плелись сзади. Это позволило Ричарду нанять одну из машин. Они уже покинули вокзальную площадь и приближались к окраинам городка, когда остальные приезжие еще размещали свою кладь и рассаживались в автобусы.

Машина, преодолев начинавшийся от Дженбаха крутой извилистый подъем, набрала скорость и мчалась по дороге, огибавшей с запада длинное узкое Ашхензее. Они не проехали и половины озера, как дорога закончилась. И им доброжелательно улыбнулась пригревшаяся на солнышке посреди зеленых полян Пертисоу.

Это была удивительная деревушка. Она открылась их взгляду, когда дорога круто свернула в сторону бухты, и перед глазами предстал пейзаж, который можно было увидеть только во сне. На берегу, за дорогой, расположились гостиницы и шале. Далее, на просторной, окаймленной лесистыми горами лужайке, сбились в кучу, словно стадо овец, крестьянские домики. У причала поджидал пассажиров маленький, похожий на игрушку кораблик. Все было аккуратно, флаги украшали дома, полосатые зонтики защищали столы возле гостиниц от солнца. Туристский центр походил на картинку из иллюстрированного журнала, опрятность и крохотность придавали ему очарование и необъяснимую величавость. Но леса и горы во всяком случае были подлинными. Долины между горами сходились в Пертисоу подобно линиям, пересекающимся в центре на циферблате солнечных часов. Хорошо будет здесь побродить и полазить по горам, с удовольствием подумала Френсис.

Она не скрывала своей радости. Пока они ехали, Френсис разглядывала какие-то убогие строения, окаймлявшие южную оконечность озера, и с тоской думала, неужели Пертисоу имеет столь невзрачную внешность. По счастью, она не умела долго печалиться. Даже то обстоятельство, что в Почтовой гостинице не нашлось для них номера, не смогло испортить ей настроения. Управляющий гостиницы очень сожалел, но свободных комнат на двоих не было. Если леди и джентльмена устроят разные одноместные комнаты или комната в одном из деревенских домов… Там обычно останавливаются постояльцы, когда гостиницы переполнены… Это очень удобно… Искренне рекомендую. А питаться они смогут, разумеется, в гостинице.

Они оставили багаж в гостинице и в сопровождении помощника управляющего направились через дорогу и поле к какому-то дому. Он назывался «Лесная благодать», хотя до леса было, по крайней мере, с полмили. Дом выглядел опрятным и удобным. Френсис очаровали горшки с петуниями на подоконниках и примыкающий к спальне балкон с великолепным видом на озеро. Ричарду понравилась бескорыстная безразличная хозяйка, воспринимающая все с удивительным спокойствием. Эта женщина с печалью на лице не усложнит их жизнь. Но на Френсис он не очень надеялся.

Когда Ричард возвратился из гостиницы после того как, по высокопарному выражению управляющего, «уладил отношения» и оставил ван Кортлендту и Форнлею записки, он увидел, что тихая крестьянка беседует на балконе с Френсис.

— Я здесь ни при чем, — сказала Френсис. — Просто ей захотелось поговорить, ведь мы приехали не из Германии. У них тут довольно тяжелый год. Большинство постояльцев немцы. Разумеется, со специальными талонами; проку от них никакого. Занимают гостиницы, а других посетителей выгоняют. Вот такая заварилась похлебка.

— Я верю тебе, дорогая.

— Нет, в самом деле, Ричард, я только и сказала: «Как красиво», — а она стояла возле меня на балконе. Это я сама себе сказала. Вот она и принялась разговаривать.

— Не оправдывайся, дорогая. Ты чересчур мягка; не можешь обидеть человека. Тебе придется здесь поскучать.

— Она мне понравилась, Ричард. Глядела на меня не нагло, не навязчиво, а так, будто что-то хотела сказать. И пока говорила, все время смотрела на меня, и странное дело, я не ощущала смущения. В ее взгляде было какое-то возвышенное выражение. Не увидеть его было нельзя.

Ричард засмеялся и поцеловал жену.

— Дорогая, — в третий раз повторил он, — я люблю тебя. Пойдем посмотрим Пертисоу.

Они сошли по светлым дощатым ступенькам в квадратную комнату с маленькими окнами, украшенными нарядными накрахмаленными занавесками. Как и в спальне, здесь была простая удобная крестьянская мебель. Бросилось в глаза множество вышитых или связанных вручную ковриков, висевших везде, где только можно было их повесить. У фрау Шихтль, должно быть, была масса свободного времени, подумала Френсис и вместе с Ричардом вышла на улицу, дом окружали буйные зеленые заросли травы. Они выбрали узкую тропинку, бежавшую по поляне с множеством цветов в сторону от озера и дома, ставшего на время их пристанищем. Ричард о чем-то задумался. Наконец он сказал:

— Где почивает фрау как ее по имени? Ты знаешь?

— Не возле нас, мой котик, если тебя это беспокоит. Рядом с нами пустая комната. Она отделяет нас от молодоженов из Лейпцига, все эти комнаты наверху. И ванная, разумеется. Имя хозяйки Шихтль.

Ричард с восторгом посмотрел на жену.

— Только не говори мне, что все эти сведения ты выудила из кассовой книги фрау Шихтль… Ну и пройдоха же ты, Френсис.

— Теперь твоя очередь рассказывать.

— Что?

— Не будь жесток, Ричард. Нас никто не подслушает. — Она оглянулась на стоящие за полем дома с высокими крышами, на которых лежали привязанные веревками камни, с окошками, занавешенными яркими разноцветными шторами. Под широкими навесами аккуратно были сложены бревна.

— Тебе достало времени обдумать свой ответ, Ричард.

— Хм, дорогая, тебя, я вижу, томит неутоленная жажда познания, не так ли?

— Не накушался ли ты белены, муженек? Я ведь не разговариваю со сна, да и во всяком случае сплю только с тобой.

Ричард стал разглядывать отдаленные фигурки двух косцов. Словно связанное воедино сверкали косы.

— Хорошо, — сказал он. — Вот все, что я знаю. Нам следовало прибыть в Пертисоу. Здесь проживает некий доктор Меснельбрун. Он коллекционирует шахматы. Мы должны с ним встретиться и сказать, что прослышали о его коллекции в Инсбруке. Складывается впечатление, что он, возможно, и есть тот самый человек, которого мы разыскиваем. Другие не знали, откуда мы приехали. А вот доктор Меснельбрун знает, что мы из Инсбрука. К тому же он музыкант и, кажется, любит потолковать не только о шахматах, но и о музыке. И красные розы его слабость. Если аромат ему понравится, он облегчит свою душу. Тогда мы продолжим свой отпуск и пошлем старику Питеру телеграмму в Женеву: «Прибываем пятницу». Все.

— Так это все… Тогда, Ричард, скажи мне, что было написано во втором счете герра Кронштейнера.

— В общем-то, я уже сказал.

— Да, так что же там было?

— Откуда появилось это несносное создание?

Френсис лишь улыбнулась и всем своим видом выразила нетерпение.

Ричард взглянул на нее и повторил дословно: «Инсбрук рекомендует вам Пертисоу на Ашхензее. Доктор Меснельбрун. Коллекционер шахмат, песен, цветов».

— Спасибо, мой ласковый. Просто я хотела убедиться, что ты не собираешься выставить меня на посмешище.

Ричард сделал гримасу оскорбленной добродетели.

— Полноте, Френсис…

— Возможно, ты решил, что Генри ван Кортлендт с Робертом Форнлеем составят для Френсис приятную компанию на пляже, пока ты отлучишься — в горы, например?

Ричард захохотал.

— В один прекрасный день, — сказал он, — я начну верить в женскую интуицию, или это просто женская подозрительность?

— А это одно и то же, — ответила Френсис, — смотри, какая красотища.

Дома исчезли где-то вдали. Поля тоже остались позади; перед ними в зарослях травы маячили изогнутые деревья. Здесь пересекались сбегающие в долины тропинки. Под одним из чахлых искривленных деревьев возле маленького ручья они отыскали корягу. Лишь нежный шепот бегущей воды нарушал тишину долины. Горы окружали поляну, плавающие высоко в летнем небе гроздья облаков не позволяли островерхим вершинам вспороть ясную голубизну.

— Художник посоветовал природе, как следует лепить тирольский пейзаж. Думаю, вот-вот появится хор поселян.

— А я все не перестаю удивляться. Эти люди совсем не похожи на трудящихся пчелок, а? Вон там мы повстречали нескольких мужиков, управляющихся с сеном или косящих траву. Еще видели хозяйку, драющую у двери стол, и другую хозяйку, собирающуюся стирать. Время от времени из леса доносится шум падающих деревьев. Видимо, здешний народ считает, что туристы приносят больший доход, чем земля.

— Наверное, — поддакнула Френсис. — А вот детишки.

К ним медленно приблизились три длиннорогих коровы, при каждом неторопливом шаге уныло позвякивали привязанные у них на шее ботала. За ним показались три мальчика, их длинные волосы выгорели на солнце, а голые ноги стали от грязи коричневыми, как ореховая скорлупа. Коровы, отмахиваясь от мух, бесцеремонно облепивших их шкуры, прошествовали мимо. Френсис, глядя на них, подумала о людях.

— Правильнее сказать, устали, а не удовлетворены. Устали, так как не знают, что их ждет впереди. Смирение порождает удовлетворенность.

Дети остановились. Вылупили глаза на Френсис, на ее костюм, шелковые чулки, туфли на высоких каблуках. Когда она заговорила, они попятились, буравя ее глазами, отошли на почтительное расстояние и бросились улепетывать за коровами, надрываясь от хохота.

Ричард добродушно ухмыльнулся.

— Приятно быть молодым, — сказала Френсис. — Можешь посмеяться над другими и убежать. И невдомек, что тебе смешно, а другой человек похолодел от ужаса.

— Хватит городить вздор, — оборвал ее Ричард.

— Не кипятись. Будет тяжело, выкручусь, страх меня стимулирует. Сейчас я похолодела не столько от ужаса, сколько от злости.

— Так-то лучше, во всяком случае не дашь себя заклевать наглым стервятникам, — проговорил Ричард и поднялся. Нежно взял ее под руку. — Пойдем, маленькая прелестная воительница.

Возвращались они другой дорогой, вдоль берега озера. Она вывела их к небольшой рощице, под сенью которой скрывались жавшиеся друг к другу дома. Среди них они увидели два или три магазинчика, нескольких женщин с детьми, дорога незаметно перешла в деревенскую улицу. Показалась гостиница и пивной садик, похоже, обитателям Пертисоу помощь туристов в данном деле не требовалась, они и сами не прочь были побаловаться пивком, натянув на себя по этому случаю свои самые лучшие одежды.

Признаки цивилизации, — сказал Ричард и немало подивил Френсис, не заглянув в пивной сад. Его привлек магазинчик, оборудованный в одном из домов. Они пересекли узкую улицу и осмотрели витрину, уставленную вырезанными из дерева фигурками. Большинство их являло пример явной безвкусицы, но на задней полке стояло несколько изделий хорошего вкуса и выполненных с большим мастерством. Лучшими из них были два комплекта шахматных фигур. Ричард остался доволен.

— Это может сослужить нам добрую службу, — сказал он и повел Френсис в магазин.

Они оказались в гостиной большого дома. Напротив дверей стоял стол, на котором демонстрировались изделия. За ним у окна находился другой стол с разбросанными по нему поделками, обрезками, кусками дерева и инструментами. На скамье возле стола сидел какой-то человек. Он медленно поднялся и направился к ним, не выпуская их рук куска дерева, который он обрабатывал. Внимательно оглядел вошедших, улыбнулся.

— Grüss Gott![19] — сказал хозяин.

— Можно нам посмотреть на вашу резьбу?

— Разумеется. Добро пожаловать, господа. — Он вернулся к своей скамье и вновь принялся за работу. Время от времени с интересом на них поглядывал. Удовлетворенно закивал, когда Френсис восхищенно разглядывала фигурки Трех царей. Его лучшие, самые изящные работы посвящены библейским сюжетам; им и шахматам, которыми заинтересовался Ричард.

— Сколько они стоят? — спросил он. Хозяин назвал цену и внимательно посмотрел ему в лицо. Цена вполне умеренная, если учесть, сколько труда было затрачено.

— Много времени на это уходит, — сказал хозяин, словно оправдываясь. Френсис удивилась, как часто люди из-за своей душевной черствости не обращают внимания на время, мастерство и любовь, вкладываемые в такие изделия.

— Цена не высока для такой искусной работы, — сказал Ричард. — Хотелось бы увезти в Англию этот комплект.

— Джентльмен коллекционирует шахматы? — Мастер не скрывал своей радости. — Тогда вам надо кое-что посмотреть. У меня есть и получше; не для продажи. — Он поднялся, на этот раз довольно проворно, и направился к массивному комоду в глубине комнаты. Открыл ящик и вытащил большую коробку, осторожно положил ее на рабочий стол.

— Если леди и джентльмен подошли бы сюда…

Они подошли и при виде содержимого коробки не могли удержать восторженного возгласа.

— Я их не продаю; чересчур много радости доставили они мне, пока я их выделывал, — объяснил мастер. Френсис обратила внимание на большие неуклюжие руки, огрубевшие от старости, с вздувшимися жилами, и подивилась их умелости создавать столь тонкие изделия.

— Вы изготовляете копии, если кто-нибудь захочет их приобрести?

— Иногда. Но на это уходит много времени. Один джентльмен, он живет здесь летом, просил меня их скопировать, так всю зиму пришлось трудиться. Сделал ему один комплект, сейчас другой вырезаю.

Сказанное поразило гостей.

— Он, вероятно, понимает толк в шахматах, — закинул наживку Ричард. И не ошибся.

— Герр доктор Меснельбрун? Да, это у него не отнимешь. Имеет большую коллекцию. Прежде жил в Южном Тироле, потом сюда переехал, есть у него несколько работ Грюднерталя.

— В самом деле? — Ричард надеялся, что выраженное им восхищение резьбой Грюднерталя произведет впечатление.

— Почему бы леди и джентльмену не поглядеть коллекцию герра доктора Меснельбруна? Он показывает ее людям, которые ценят и понимают в ней толк.

Ричард засомневался.

— Очень бы хотелось ее посмотреть, но прежде всего мы совершенно не знаем доктора Меснельбруна; как его потревожишь, к тому же я всего лишь дилетант… — Смех хозяина оборвал сетования Ричарда.

— Леди и джентльмен не потревожат герра доктора. Он не работает; он пишет музыку. — Шутка мастера изрядно его повеселила.

— Может быть, — проговорил Ричард, — может быть, вы удостоите меня чести и представите доктору как-нибудь, когда я снова навещу вас.

Мастер поджал губы и покачал головой.

— В июле и августе он редко спускается в Пертисоу. Не любит туристов. Но если вы пойдете к нему домой — такой большой дом с красными ставнями на Плейтцахе — сможете его увидеть. Скажите, Антон посоветовал зайти. Очень красивая коллекция.

— Может, зайдем, — сказал Ричард и, прервав беседу о Меснельбруне, заговорил о заказе. Он предложил Антону оплатить заранее половину цены и окончательно рассчитаться, когда шахматы прибудут в Оксфорд.

— Это справедливо, — сказал Ричард Френсис, как только они подошли к озеру. — Когда он приступит к работе, лето закончится, задаток его подстегнет. Не сомневаюсь, он станет беспокоиться, не напрасно ли тратит свой труд, но его затраты уже оплачены.

Навстречу им из леса вышли крестьяне с висящими за спиной топорами. Они были поджары, обветрены, шли неторопливо, молчали. Они напоминали шотландских пастухов, такие же ширококостные, с грубыми лицами. Так же громко звучали их голоса. Те, что были постарше, удивленно ухмыльнулись, видно, не ждали старого приветствия от сегодняшних пришельцев. Детишки загнали коров в стойла и играли на улице возле отворенных дверей. Одежда делала их похожими на взрослых в миниатюре. Над кровлями, придавленными валунами, закурился дымок. Воздух пропитался запахом варева, раздавались пронзительные крики суетившихся, уставших хозяек.

Внизу, у озера, тоже собирались поужинать. Женщины переоделись, причесались на скорую руку. Они сидели за столиками возле гостиниц и с добропорядочностью преданных жен созерцали собственных мужей, некоторые из них уже приобрели довольно свирепую внешность, какую положено иметь представителям высшей расы. Мужчины разговаривали и рассматривали друг друга. Женщины рассматривали мужчин. Тени гор отражались в неподвижной воде.

В маленьком кафе, где собиралась молодежь, заиграл патефон. Френсис обратила внимание, что здесь было не очень много ребят и девушек.

Видимо, новая Германия имела иные планы в отношении своей молодежи.

— Пройдет еще несколько лет, — сказала Френсис, — предположим, что не будет войны, тогда никто, кроме немцев, не сможет вынести поездки в Тироль.

— Я уже говорил, что твои мысли иногда такие кренделя выкидывают, что ты сама себя понять не в состоянии, — поддразнил ее Ричард. И опять сделался серьезным. — Покуда нам лучше не торопиться. По тонкому льду до другого берега не доберешься. Чует мое сердце, играть надо осторожнее. Человек Питера, тот, которого он послал перед нами, должно быть, удачно преодолел Нюрнберг и Инсбрук; впрочем, по правде говоря, в Инсбруке мне показалось, что мы едва не напоролись. Так что парочку дней придется вести себя тихо-мирно. Отдохнем. Не хочешь ли завтра вскарабкаться вон на того уродца? Даже для новичка он трудностей не представляет. — Он кивнул в сторону Баренджоха, темневшего на фоне севшего за него солнца.

Френсис улыбкой одобрила предложение Ричарда.

— Хорошо, дорогой, — сказала она.

Они покинули пустынную дорогу и свернули к вилле «Лесная благодать». Своим покоем она оправдала данное ей название. Не было видно ни молодоженов, проводящих медовый месяц, ни фрау Шихтль. Френсис принялась разбирать вещи, замурлыкала песенку.

Ричард на балконе отложил книгу, прислушивался, любовался крутыми склонами, падавшими в темневшее озеро. И не заметил, когда перестала петь Френсис, не знал, долго ли она разглядывала его через открытую дверь. Он вскочил.

— Не часто выпадают такие минуты, — смущенно пробормотал Ричард. Оглядел волосы Френсис, ее губы.

— Ты ужасно отсталая, дорогая. Представители передовой расы тебя осудили бы.

— Мы так закрутились, что и супа не похлебали, — ответила Френсис. — А питание важнее всего на свете, важнее даже расовых принципов. — Она была, безусловно, права.

Глава 13

Подкрепление

На следующий день они поднялись на Баренджох. Как и предполагал Ричард, восхождение оказалось легким и в то же время полезным. На вершине пробыли долго, Ричард изучал карту и карандашом отмечал долины, которые сходились на зеленой лужайке Пертисоу. Напротив, у подножья горы, струился Плейтцах, казавшийся им узкой, слабо натянутой лентой. Если пройти вверх вдоль реки, обогнуть выступ горы, перегораживающий долину, можно добраться до жилища доктора Меснельбруна с его шахматами и музыкальными книжками. Френсис наблюдала за Ричардом. Терявшиеся вдали скалистые отроги заинтересовали его, с озера их было не разглядеть. Две долины заканчивались тропинками, пересекавшими море громоздящихся друг на друга камней.

— Смотришь, как бы получше отсюда удрать? — спросила Френсис.

— В том направлении нет смысла идти, — сказал Ричард. Там Германия. Слава богу, Пертисоу приткнулась возле границы с таким благодатным местом, как Швейцария. Отсюда можно быстро выбраться, надо лишь выбрать направление. Вчера я забеспокоился, мне показалось, что Пертисоу — это бутылка с узким горлышком, из которой не выберешься.

— Кажется, ты ожидаешь неприятностей. Трудно помыслить, что в таком уголке может затаиться’ зло и насилие. — Френсис устроилась на куртке Ричарда, вытащила из кармана сигарету. Закурила и, откинувшись на спину, устремила взгляд в небеса.

— Долго мы здесь пробудем? — спросила она.

Ричард аккуратно сложил карту, засунул ее в карман. Вытянулся возле Френсис, разглядывая облака.

— Думаю, Антон — наша лучшая рекомендация. На этих днях мы туда прогуляемся и спросим, не окажут ли нам великую честь и удовольствие посмотреть шахматную коллекцию. Имя Антона позволит беспрепятственно проникнуть в дом. А предлог какой-нибудь мы отыщем.

— Например?

— Хм, допустим, тебе захотелось выпить воды, но, к сожалению, в долине течет прекрасный горный ручей. Или ты могла подвернуть ногу и нуждаться в помощи, чтобы вернуться в деревню.

— Хорошо.

— Так что этим мы займемся, вероятно, в четверг или пятницу, когда к нам привыкнут в Пертисоу, и мы сможем уйти незамеченными. Не думаю, чтобы за нами увязался какой-нибудь энтузиаст. Поскольку Меснельбрун выполняет задание Питера, значит, его молчание объясняется тем, что он находится под наблюдением. А если он под наблюдением, значит, наше посещение нужно обставить как можно более естественно.

— Наверное, он очень хорошо говорит по-немецки, если Антон и остальные поселяне его признали.

— Это его работа. Во всяком случае, акцент позволит ему без труда выдать себя за коренного берлинца. А когда он находился в Берлине, без сомнения, имел венский акцент.

— В общем, я с нетерпением ожидаю с ним встречи.

— В самом деле?

— Конечно. Ведь ты не собираешься на этот раз оставить меня вне игры. Знаешь, Ричард, тот человек в Париже был на редкость деловым. Как и остальные, но эти чуточку проще.

— Думаю, парижанин второй по значению после самого мистера Смита. Начальная и конечная точки. Фугер и Кронштейнер просто пешки в игре.

— Бедняга Фугер не выходит у меня из головы, — сказала Френсис. — Тревожусь, удалось ли ему скрыться.

— Если б нет, мы бы здесь не сидели. За нами постоянно следили бы, пока не схватили бы с другим агентом. Не волнуйся о Фугере. Он стреляный воробей. — Ричард неожиданно приподнялся и оглядел горы.

— Кажется, я услышал какие-то голоса, — объяснил он. И оказался прав. Снизу пробирались двое мужчин.

Френсис вскочила. Двое остановились, помахали руками.

— Это Генри с Робертом Форнлеем, — обрадовалась Френсис. — И с удивлением добавила: — Знаешь, не думала, что они приедут.

Ричард встал. Он помахал рукой и зычно крикнул. Ван Кортлендт что-то пискнул, но разобрать было нельзя; Форнлей захохотал, все дружно засмеялись. Американец, вроде, был в хорошем настроении. Он продолжал издавать какие-то потешные возгласы, смысл которых был непонятен.

Наконец Форнлей и ван Кортлендт одолели последнюю скалу и спрыгнули на землю возле Френсис. Американец отдышался и указал на свое лицо. Оно было багровым.

— Ну что ж, — сказала Френсис, — вы сделаете нормальным шагом еще парочку таких же восхождений, если можете над собой подшучивать…

— Это, — произнес ван Кортлендт с такой гордостью, словно поймал на удочку акулу, — мое первое восхождение.

— Мы тоже едва дотащились, — буркнула Френсис и протянула ему несколько ломтиков апельсина. — Это надо было видеть.

— От Инсбрука мы мчались как угорелые, — пояснил Роберт Форнлей. — Разыскали гостиницу, потом ваш дом. Симпатичная старушенция…

— Фрау Шихтль, — подсказала Френсис.

— … сообщила нам, что вы отправились сюда. Показалось легко, вот мы и пошли.

— Сплошное вранье. Коварный британец лжет, — сказал Кортлендт. — Я вел машину с такой осторожностью, с какой катают инвалидов в креслах по бульвару в Атлантик Сити. Когда мы увидели, что вы не встречаете нас с флагами и музыкой, он потащил меня от стола, где можно было всласть напиться. Сказал, что на эту гору влезть раз плюнуть. Разыграл, как мальчишку. — Американец с тоской взглянул на свои туфли. — Все, их можно выбрасывать.

Френсис засмеялась.

— Вечером напомните, мы окажем вам из своих запасов посильную помощь.

— Хотите сказать, что вечером я буду чувствовать себя еще хуже, чем когда влезал на эту гору?

— Вашим ногам неуютно будет в этих туфлях. Молодец, для первого раза неплохо.

— Неплохо? С вашего разрешения, чертовски великолепно.

— Возьмите бутерброд, — сказал Ричард. — Мы рады вас видеть.

Американец продолжал свое повествование. При мысли о Пертисоу инсбрукские тротуары невыносимо жгли пятки. Прошлым вечером он встретился с Форнлеем, вместе посидели в кафе и неожиданно решили смотаться сюда на три дня. Во всяком случае, ван Кортлендт считал, что отдых ему необходим, а Форнлея заела тоска.

— За два года это мой первый настоящий отпуск, — сказал американец. — Куда бы я ни поехал, всегда всматриваюсь и прислушиваюсь к окружающему. А здесь хочу обо всем совершенно на три дня позабыть. В пятницу должен вернуться. А пока поблагодушествую для разнообразия.

Френсис перехватила взгляд Ричарда.

— Как вам нравится пейзаж, который мы для вас приготовили? — поспешила она с вопросом.

Ричард показывал на разные вершины. Вон там Германия. Вон там внизу Доломиты, там Италия. Здесь течет к Вене Дунай. Позади Швейцарские Альпы.

— Так вот что заставляет людей тащиться на вершину всякой горы — возможность расширить свой кругозор, — сказал ван Кортлендт. И с таким подчеркнутым высокомерием взглянул на Форнлея, что все расхохотались, он же последним покинул вершину.

Обещание, данное в тот вечер в Инсбруке, было исполнено. Они отлично провели время. Когда закончился обед и компания направилась в холл гостиницы выпить кофе, большинство посетителей уже разбрелись по своим комнатам.

— Верно, захотели отоспаться, — хихикнув, предположила Френсис. Она находилась в приличном состоянии. Последние два дня она беспокоилась, не нарушилось бы их согласие, когда эта парочка объявится в Пертисоу. Но все шло порядком. Она взглянула на ван Кортлендта, он подался вперед и с улыбкой внимал слову Форнлея, улыбка, казалось, вот-вот взорвется хохотом, когда длинная история достигнет своей кульминации. Ричард глубокомысленно раскуривал трубку и посматривал на Форнлея, который для пущей важности даже привстал. И вот, когда они все покатывались от хохота, Френсис заметила того человека. Он за ними следил. Он сидел в одиночестве за маленьким столиком, темноволосый, с наглыми черными глазами, густыми бровями, массивными челюстями. Наверное, ему было под тридцать, подсчитала Френсис; мускулы уже начали оплывать жиром, но его физические кондиции пока еще вызывали уважение.

Она обратила внимание, что рубаха туго обтягивает широкую грудь, воротничок стягивал располневшую шею и казался еще более тесным из-за черного, крепко завязанного галстука. Летним вечером такая одежда выглядела странно. Куртку серо-зеленого цвета он повесил на стул, это была его единственная уступка тирольскому вкусу, кроме того, он носил черные бриджи и ботинки. Как ушедшего на покой морского офицера можно без труда распознать по его пристрастию к аккуратной голубой одежде, так и тут было легко догадаться, куда этот человек девает большую часть своего времени. Снимите с него тирольскую куртку, наденьте черную, добавьте внушительную черную фуражку, повесьте на пояс кобуру с резиновой дубинкой, и перед вами появится типичный персонаж голливудского фильма.

Он, не отрываясь, разглядывал Форнлея. Затем неожиданно посмотрел на Френсис и начал внимательно изучать ее. Френсис с интересом глядела на оленьи рога, висевшие как раз у него над головой. Она не отводила с них взора все время, пока он не прекратил ее рассматривать и не поднялся из-за столика. Небрежным жестом швырнул на стол несколько монет, не смутился тем, что две из них упали на пол. Она сосредоточенно закуривала сигарету, когда он, громыхая, вышел из комнаты. Ван Кортлендт заметил последние эпизоды этой сцены и одобрительно улыбнулся Френсис.

— Здорово вы его отсюда вытурили, — сказал он. — Это один из тех мальчиков из задней комнаты. Кладу пять против одного.

— Ерунда, — заметил Форнлей. — Не говорите мне, будто гестапо протягивает свои щупальца в местечки, подобные этому.

— Они везде протягивают свои щупальца, даже в страны, которые не находятся под контролем Германии… пока что, — с горечью ответил ван Кортлендт. И завел на эту тему беседу. Френсис слушала, но смотрела на Ричарда. Если не считать стиснутых губ, он ничем не обнаружил своего беспокойства.

— Не самые приятные представители человеческого рода, — подытожил Форнлей. С этим все согласились и поднялись. Вечерняя прогулка перед сном показалась заманчивой. Ван Кортлендт посмотрел на часы и удивился.

— Только без четверти десять, — запротестовал он. — В это время я ложился спать, когда посещал ясли.

— Уж не захотелось ли вам превратиться в бездомную собаку, может быть, попробуете? — мрачно спросила Френсис. Он окинул ее взглядом и засмеялся.

— Я кое-чему научился, живя с англичанами. Теперь знаю, когда можно позволить себе шутку.

Ричард с Форнлеем ушли вперед. Френсис замедлила шаги. Ван Кортлендт старался не хромать.

— Давайте посидим, пока они не вернутся, — предложила Френсис, когда они проходили мимо стульев, сиротливо прижавшихся к столику.

— Спасибо… нога вот подкачала.

— Я дам вам сегодня кое-какие снадобья. По первому разу у всех ноги болят.

Он взглянул на нее, замялся. Вдруг сказал:

— Знаете, вы молодец. Признаюсь, после нашей первой встречи я о вас особенно и не раздумывал. Конечно, в глаза вы бросаетесь. Решил, что вы правоверная тори.

— Видно, вы нелестно обо мне подумали. — Она улыбнулась и добавила: — Возможно, вы правы. Но я не тори.

— Сегодня я об этом узнал. Во время нашей беседы, пока мы спускались. Я все обдумывал и, хотя по-прежнему придерживаюсь своей точки зрения, начал понимать, почему мои замечания в Нюрнберге так вас взбесили. Наверное, вы решили, что я… — Он замолчал, подыскивая нужные слова.

— Самодоволен? — подсказала она.

— Ну это чересчур круто. Или нет?

— Что ж, должна сказать, подумала, что у вас есть к этому кое-какие задатки.

Ван Кортлендт, насупившись, посмотрел на нее.

— Да, прекрасное я произвел на вас впечатление.

— И я, наверное, на вас такое же, а?

Оба засмеялись, а потом Френсис снова стала серьезной. В голосе зазвучала боль, которую ока и не пыталась затаить.

— Видите ли, когда наступает пора играть в открытую, больше всех критикуют британцев, на долю которых выпала завидная участь оплачивать кровавые счета. Нам нужна поддержка, а не колкие замечания. И я рассчитывала, что вы меня успокоите. Ведь вы не мечете на Америку громы и молнии, поскольку вы там прожили много лет.

— Я понимаю вашу точку зрения, — сказал ван Кортлендт. — Это иной взгляд, разумеется. Но… — Он пожал плечами.

Френсис молчала. В воде озера отражалась луна, в голубом свете белело лицо ван Кортлендта. Было оно еще более растерянным, чем его слова. Тогда он выказал себя упрямым идеалистом. А может быть, циником. Она поежилась, попыталась улыбнуться. Ван Кортлендт смотрел на нее.

— Вы знаете, что за вами следили в Нюрнберге? — неожиданно спросил он.

— Да.

— Возникли неприятности?

— Нет, до этого не дошло.

— Извините за навязчивость, но я удивился, когда эта птичка закружила вокруг нас сегодня вечером.

— Не придавайте значения. Так, случайные всплески.

Американец смутился:

— Знаю, вы бы сами мне рассказали, если б захотели. Но я вот что хочу подчеркнуть: если попадете в передрягу, в любом случае дайте мне знать.

— Не обещаю, Генри. Не потому, что хочу что-то скрыть, просто не желаю навлекать на вас неприятности. Я вам потом все расскажу — в Англии, если вы нас там навестите.

— Обо мне не тревожьтесь. Малыш миссис ван Кортлендт уже в состоянии сам о себе позаботиться.

— Принимаете нас за слабаков?

— Хм. Вы не из той породы людей, что преодолевают невзгоды; вы недостаточно для этого грубы. Я мог бы помочь.

Френсис кивнула и положила свою ладонь на его руку.

— Вы совершенно правы, — сказала она.

На дороге послышались шаги, раздался голос Форнлея, потом мягкий говорок Ричарда.

— Что это… — начал ван Кортлендт.

— «Венецианский купец». Последний акт, кажется, начало. — Френсис засмеялась. — Полуденное солнце нам полезней, чем свет луны. Договорим за завтраком, Генри. Вы же знаете о причудах британцев, все говорят в один голос.

— С моих слов судите?

— Во всех книгах об европейских путешествиях и политике есть этот мотив. Не один иностранец не поверит, что видел англичанина, если у того не было причуд или странностей.

— А что англичане об этом думают?

— Их не беспокоит, что люди о них говорят.

Ричард с Форнлеем полностью вошли в свою роль. Заключительные слова Ривард произнес в ту минуту, когда они приблизились к Френсис и ван Кортлендту. Он изобразил безумный испуг и неистово стиснул руку Форнлея.

— Но, чу! Я слышу шаги, — закончил Ричард и дико огляделся по сторонам.

— С таким темпераментом можно сделать карьеру на подмостках, — сказала Френсис.

— А если б он еще прихрамывал, — добавил ван Кортлендт, — был бы вообще неотразим.

— Эта роль не является моим лучшим достижением, — сказал Ричард. — Вы бы видели меня в «Макбете», когда я исполнял второго клоуна. Вот, например.

— Только не ночью, — поспешно воскликнула Френсис. — Сейчас пора в постель.

Взявшись за руки, все четверо дружно прошагали к гостинице. При прощании Френсис показалось, будто ван Кортлендт хотел что-то сказать, но не сказал. Ему, вроде, было не по себе.

Френсис с Ричардом перешли через дорогу до виллы «Лесная благодать». Она молчала, пока поднималась по лестнице, молча сняла серьги, молча расчесала волосы. И тут вспомнила о хромоте ван Кортлендта. Торопливо отыскала метиловый спирт, борную кислоту, марлю. Ричард состроил уморительную гримасу и начал вторично натягивать туфли. Френсис услышала, как на безлюдной дороге гулко прогромыхали его шаги, и начала раздеваться. К его возращению она уже лежала в постели.

— Тот парень снова появился, разговаривал с хозяином.

Она замигала спросонья. Тот парень…

— О, Навозный жучок?

— Да. Верно, принял меня за лунатика, разгуливающего в этот час с аптечкой.

— Тем лучше, — сказала Френсис, — или нет?

— Да, беды в том нету. Только в следующий раз, моя сладкая женушка, не мешало бы тебе вспомнить о таких вещах до того, как я скину ботинки.

— Хорошо, дорогой, — она громко зевнула. — … делать завтра?

Ричард складывал брюки и не торопился с ответом. А когда закончил возиться со штанами, отвечать не было необходимости; Френсис безмятежно спала, как и остальные обитатели Пертисоу.

Глава 14

Отзвучавшая песня

Форнлей и ван Кортлендт не заметили, как подошла пятница, и для Френсис и Ричарда время тянулось утомительно медленно. Они наслаждались купанием, лазили в горы, спорили неизвестно о чем, но, как заявила Френсис, пятница подобно горькому лекарству; ей хотелось, чтобы все поскорее закончилось.

В пятницу туман лег на горы, вода в озере стала серой и неприветливой. В такие дни лучше принимать ванну. Последний день разочаровал ван Кортлендта. В субботу он должен был встретиться в Инсбруке с одним радиодеятелем, желавшим узнать его мнение о возможности устроить на следующей неделе передачу для Америки. Форнлей решил воспользоваться случаем и доехать с ван Кортлендтом до Инсбрука. Он опять начал тревожиться о Тони и его чехословацкой подруге. Решил удостовериться, что инсбрукская гостиница не спутала его адрес в Пертисоу.

За пивом в одиннадцать часов все было обговорено. И тут Форнлей предложил поскорее уладить дела в Инсбруке и снова смотаться на пару деньков в Пертисоу. Это слегка озадачило Ричарда. До воскресенья, бог знает что может случиться. Мужчины заметили его нерешительность и неопределенность ответа. Наступило, по выражению Френсис, чреватое осложнениями молчание. Ей стало не по себе, она попыталась взглядами и улыбкой объяснить, что вовсе не отсутствие доброжелательности вызвало смущение Ричарда. Ван Кортлендт сразу же узрел истину.

— Конечно, мы знаем, у вас нет определенного распорядка путешествия, — сказал он и многозначительно посмотрел на Форнлея. Френсис почувствовала, американец успел ему рассказать, как их преследовали в Нюрнберге. Это предположение подтвердилось, когда Форнлей тут же перестал выяснять отношения.

— Мы можем позвонить из Инсбрука, — сказал он, — и узнать, здесь ли вы. Если не возражаете.

— Это было бы чудесно, — обрадовался, успокоившись, Ричард, трудное мгновение миновало.

— Жаль, что вы сегодня уезжаете, — проговорила Френсис. — Вечером танцы. — Идея не вызвала энтузиазма.

— Нет, не в гостинице, — продолжала она, угадав их мысли. — Дело стоящее, они происходят возле леса на постоялом дворе. Там построили помост, люди приходят со всей округи в своих лучших нарядах. Есть великолепные костюмы, любо-дорого смотреть, как народ веселится.

— Когда это начинается? — спросил ван Кортлендт.

— После девяти.

Он покачал головой.

— Слишком поздно, нам надо уехать примерно в шесть. Давайте так договоримся, вы сходите, а потом мне расскажете, хорошо?

— Ради всего святого, можно ли рассказать танец? Передашь ли словами то, что каждый воспринимает по-своему, — изумился Форнлей.

— О, у меня есть осведомители, — сказала Френсис и вспыхнула, заметив смущение Ричарда. — Нет, в самом деле, это фрау Шихтль. Она мне об этом все уши сегодня прожужжала и очень звала посмотреть.

— Довольно странно, что вы так считаете, не забывайте, у немцев здесь везде полно родственников. Думаете, нас встретят с распростертыми объятиями, и мы не будем выглядеть чужаками, от которых все сторонятся, словно от зачумленных?

— Говорите потише, — спокойно предложил Ричард.

Френсис вняла этому предупреждению.

— Нет, как раз наоборот. Фрау Шихтль очень хочет, чтобы мы пошли и увидели настоящих австрийцев. Она предложила мне надеть выходной наряд ее дочери. Очень красивое платье.

— Она ужасно симпатичная, — заметил Форнлей. — Мы повстречались с ней, когда пришли вчера с явным намерением вас поколотить.

Ван Кортлендт внимательно на него посмотрел.

— Боб, что это…

— Поколотить вас, выследить, словом, разыскать, — развил свою мысль Форнлей. — Так вот, пока мы ждали внизу, фрау Шихтль на кухне пекла пироги. Дьявольски аппетитно воняло. Мы заглянули туда и отпустили насчет ужасной Германии несколько шуточек, за что отведали только что вынутый из печки пирог. Много лет такого не пробовал.

— А я, кажется, упустил эту возможность, — подосадовал Ричард.

Френсис засмеялась.

— В самом деле. Фрау Шихтль говорит, что вы очень хорошо воспитаны и такой учтивый, — сообщил Форнлей. — Ей очень нравится ваш акцент, похожий на баварский.

Ричард покраснел.

— О, продолжайте, — сказал он, все засмеялись.

Ван Кортлендт расчувствовался.

— Где ее дочь? — спросил он Френсис.

Она ничего не сказала, опустив взгляд на свои руки.

— Я не стану использовать данный материал в своих работах, если вас это смущает, — добавил он, усмехнувшись.

Френсис не решалась рассказывать, но и у остальных проснулось любопытство.

— Она погибла. Несколько лет назад поехала в Вену учиться пению. Фрау Шихтль подкопила деньжонок, девочка хотела учиться. И, видно, у нее были способности. Но великой певицей она не стала, влюбилась, вышла замуж. Он был активным социал-демократом. Они предполагали приехать сюда, навестить фрау Шихтль; деньгами особыми не располагали, поэтому все тщательно взвесили. И тут пришли нацисты. Имя мужа было внесено в черные списки. Говорят, он совершил самоубийство. А о девушке ничего не; слышно. — Френсис помолчала. — Фрау Шихтль говорит, что я очень на нее похожа, какой она была в те времена, когда уехала в Вену.

Ван Кортлендт сказал:

— Может быть, она жива.

— Фрау Шихтль на это надеется.

Наступило молчание.

Снова заговорил ван Кортлендт:

— Вот еще что пришло мне в голову. Это не единичный случай. Внешняя оболочка дьявольской нацистской организации скрывает в своей натуре бесчисленные трагедии и патологическую извращенность. Внутри нее нет ничего, кроме лишений, страха и угроз. Даже тот, кто полагает, что ухитрился протиснуться в ряды привилегированной банды, продолжает балансировать на одной ноге. Лишь самые бессловесные из них могут забыть, что находятся на краю рокочущего вулкана. Приличный урожай нервных расстройств соберут сеятели этой жатвы.

— Или урожай трупов, — поддержал его Форнлей. — Порядочные штабеля трупов получатся. — Он задумчиво разглядывал обрамленный пеной край пивной кружки. Рассказ про дочку фрау Шихтль напомнил ему про Чехословакию, подумала Френсис. Она смотрела, как они допивали пиво, каждый размышлял о своем. Смутно было у них на душе — беспокойно на сердце.

Ричард поднялся, настроение изменилось.

— Насчет сегодняшнего дня. Я с Френсис прогуляюсь, дам вам возможность собраться и приготовиться к дороге. Вернемся к шести часам, чтобы с вами проститься. Вы ведь в это время надумали уехать, не так ли? — Последние слова прозвучали не как предположение, а как утверждение. Форнлей перехватил взгляд Кортлендта, оба обменялись улыбками.

— Нас это устраивает, — сказал американец. Потом многозначительно добавил: — Поступайте, как вам будет удобнее.

В три часа Френсис с Ричардом покинули «Лесную благодать». Ричард рассчитал, что расстояние от Пертисоу до дома с красными ставнями примерно две мили. Вчера, когда они поднялись на гору, откуда открывался вид на Плейтцах, Форнлей приметил этот дом, уединенно стоящий на горной поляне возле маленькой речки. Отличное место для летнего отдыха, заметил он. У него была страсть подыскивать участки для домов, которые он никогда не смог бы приобрести. На близлежащих горах он облюбовал уже три местечка, подходящих для сооружения летних шале.

Когда они проходили мимо Почтовой гостиницы, Форнлей стоял у дверей. Он помахал им, но не сделал ни малейшей попытки заговорить. Они вышли на дорогу, ведущую к Плейтцаху, Френсис ненароком оглянулась. Форнлей неподвижно стоял возле входа в гостиницу, засунув руки в карманы, и умело притворялся, что не смотрит в их сторону. Значит, его появление у дверей не было случайностью. Это их успокоило. По крайней мере, был человек, который мог бы удостоверить, что они живыми и невредимыми отправились на прогулку. Так сказать, подтвердить, что скончавшийся перед смертью и находился в полном здравии.

— В трудной ситуации на него можно рассчитывать.

— На кого? — спросил Ричард.

— На Боба Форнлея. Не сует нос не в свои дела. Не распускается. Не обижается на шутки. И при этом понимает, что вокруг делается.

— Он не глуп. Как и Генри, но в своем роде. Ты знаешь, Боб чемпион по гольфу среди любителей Бельгии и Германии? Генри сказал. Сейчас люди опасаются выражать собственные эмоции, а он словно Фома Неверующий получает удовольствие от своих язвительных замечаний. И при этом в избытке наделен здравым смыслом. Голова у него на месте, до трех сосчитать сможет, выдержки хватает. Иногда он распускается, тогда кровь вскипает, а плоть начинает бунтовать. Спорю, он живет в вечном разладе между тем, что следует делать, и тем, что он хотел бы совершить.

— Какая же сторона побеждает?

— Я сказал, он умеет ориентироваться.

— И доказал это нынешним утром. Мне понравилось, когда он разозлился. Но чувствовала, сдержался. Удивительно, как хорошо Боб и Генри все сообразили; они такие разные. Вот случай, когда люди находят общий язык и подавляют желание переделать друг друга.

— У них обоих хватает здравого смысла, — заметил Ричард; они миновали околицу, на заброшенной узкой тропинке, кроме них, никого не было; Ричард не преминул возможностью в последний раз согласовать план действий. Он предлагал подойти к дому не таясь, тогда их доводы прозвучат правдоподобно на тот случай, если их заприметят. Если же хитрить и скрываться, будет трудно объяснить такую предосторожность. Френсис с этим согласилась, хотя и считала, что чересчур просто войти в дом и спросить доктора Меснельбруна. Хотя она и зареклась сохранять хладнокровие, все же почувствовала, как от волнения зачесалась спина.

Была половина четвертого, дорога стала немного пошире, по ней уже можно было проехать на телеге, она огибала подножье холма, переходившего справа в горную цепь. Только отсюда можно было увидеть дом. Он расположился посреди просторной зеленой поляны под прикрытием холма, скрывавшего его от взглядов путников, бредущих от Пертисоу. Тихо и покойно было вокруг. Украшавший долину лес и горы, защищавшие ее, казались безжизненными. Отроги холма перерезали пополам дорогу, по которой сюда добрались Майлсы, позади осталась Пертисоу, похожая на расплывшееся, лишенное четких очертаний, пятно на географической карте. С гор поднимался туман, ветер стих; ветки не колыхались, листья не шевелились. Даже стук топора не доносился из лесу. Даже Плейтцах смирил свое неугомонное рокотание; короткий и обмелевший струился он по галечному руслу.

— Кажется, прибыли, — сказал Ричард, когда они по низкому деревянному мостику перешли через ручей. Дорожка привела их к краю рощицы, похожей на аккуратно подстриженную бородку на склоне холма, далее лес разрастался и целиком покрывал возвышающуюся позади усадьбы гору. Возле деревьев они увидели тропинку, ведущую от дороги до калитки.

Ричард поглядел на Френсис.

— Улыбнись этим божьим созданиям, — сказал он и вспугнул одну из сидевших на ветке птичек. Они вышли из-под покрова деревьев и пересекли полянку, покрытую скошенной травой. Френсис пожалела, что не обладает таким же хладнокровием, которое выказывал Ричард. Его замечание о красотах природы прозвучало весьма своевременно. А она даже не нашлась, что бы ему ответить.

Дом был невелик, основательно построен, увенчан стандартным карнизом, балкон окружал верхний этаж, прорези в форме сердечек украшали ставни. Доходившие до края балкона огромные окна были обсажены петуньями. Наверное, окон было больше, чем полагалось иметь крестьянскому дому, ясное дело, живший здесь человек облюбовал это местечко, чтобы на лето найти пристанище от городской суматохи. Этот человек потешил свой вкус, он, видно, имел некоторую склонность к романтизму, коль скоро украсил свое жилище красными ставнями. Они выделяли этот дом и придавали ему неброскую привлекательность.

Массивная парадная дверь была заперта. Ричард постучал, пока они ожидали, он любовался простирающейся внизу перед ними долиной. Форнлей не ошибся; место для дома было выбрано превосходное. Дождевые тучи рассеялись, солнце обогрело природу. Они услышали, как отворилась дверь, перед ними стояла какая-то женщина. Значительно старше среднего возраста, ширококостная, с невыразительным крестьянским лицом. Седеющие волосы были туго стянуты узлом на затылке; большими натруженными руками она оправила передник.

— Добрый день, — сказал Ричард.

Женщина кивнула, но не ответила.

— Дома доктор Меснельбрун? — При упоминании фамилии Меснельбруна глаза женщины переметнулись на Ричарда и Френсис и обратно. Ричард предпринял новую попытку: — Я увлекаюсь коллекционированием шахмат, Антон из деревни посоветовал мне посетить доктора Меснельбруна, сказав, что у него есть превосходные экземпляры. Если доктор Меснельбрун дома, может быть, он будет настолько добр и позволит мне посмотреть его коллекцию.

Женщина упорно молчала. Она вовсе не дура, подумал Ричард, припомнив живость ее взгляда. Может быть, она чего-то боится? Вдруг женщина оглянулась назад и быстро отошла от дверей. Все верно, она была страшно напугана. Из темноты появился какой-то человек. Все это время он незаметно стоял в стороне.

— Доктор Меснельбрун? — спросил он. Голос у него был хриплый и грубый. Он отстранил в сторону старушку, на темном лице сверкнула ослепительная улыбка. Это был тот самый человек, который три дня назад следил за ними в Почтовой гостинице.

Подбоченившись, он во всю ширь распахнул дверь и церемонным кивком пригласил их в дом. При виде его приветливой улыбки Френсис захотелось опрометью броситься вниз по холму; но Ричард терпеливо ожидал, когда она войдет. Они оказались в большой комнате, напоминающей одновременно и кабинет, и гостиную.

— Она глухонемая, — сказал встретивший их человек, все так же широко улыбаясь. Ричард пропустил его замечание мимо ушей. Он повторил слова, с которыми обратился к женщине.

— Разумеется. — Хриплый голос зазвучал сердечнее, но не стал от этого приятнее. — Если вы здесь подождете, я схожу за доктором Меснельбруном. Он читает в летнем домике.

Человек мгновенно исчез, его тяжеловесная поступь действовала Френсис на нервы. Она взглянула на Ричарда, но ничего не сказала. С первого взгляда этот человек сделался ей отвратителен. Но прежде чем о чем-то судить, надо повидать Меснельбруна. Люди умеют хитро скрывать свою сущность. Вспомнились мрачный Кронштейнер и его гостиница. Без сомнения, у него было весьма своеобразное представление о чувстве юмора. Этот человек мог являть собой тот же пример.

Она оправила джемпер, закурила. По-кошачьи медленно стала расхаживать по комнате. Это была симпатичная комнатка, комната мужчины, пахнущая сосновыми бревнами и табаком. Обратила внимание, что стены сделаны из натурального дерева, кожаные кресла были не очень изящные, но удобные, на столе валялись книги, на пианино ноты. Возле камина стояла мягкая кушетка, перед ней низенький столик. Камин — уж не жил ли здесь англичанин? Да, убранство комнаты хранило налет английского вкуса. Здесь проживал англичанин. Она обернулась к Ричарду. Тот стоял у пианино, глубоко засунув руки в карманы, сжав губы. Знаком указал на выставленные на пюпитре ноты. Это была их старая знакомая мелодия. Ричард неодобрительно покачал головой. Задумался. Отошел от пианино к камину, снова закурил сигарету. За дверью послышались шаги, раздался мужской голос, — словно пролаяла собака. То была отрывистая команда, но слова прозвучали английские. Френсис села на ближайший стул, попытались успокоиться, хотя внутри у нее все переворачивалось. Ричард на мгновение задержал на ней свои спокойные серые глаза, она принялась считать стучавшие по лестнице шаги. Досчитала до девяти, дверь отворилась.

Оба застыли от изумления. Как и высокий вошедший в комнату человек, который тоже опешил от неожиданности. Но последний быстро пришел в себя.

— Хм, вот это мило, — сказал он на прекрасном английском языке.

Ричард улыбнулся; его взгляд снова приобрел уверенность.

— Не ожидал встретить вас здесь, — произнес он.

Барон Сигурд фон Ашхенхаузен быстро подошел к Френсис и поцеловал ей руку. Она улыбнулась, но в душе разозлилась. Вылитый англичанин с подчеркнутым акцентом, который он столь тщательно шлифовал в годы своего ученичества. Порадовала бы мистера Родеса эта шутка? Наверное, в еще меньшей степени, чем Френсис…

— Мы пришли повидать доктора Меснельбруна, вернее, его шахматную коллекцию. В деревне нам сказали, что она того заслуживает. — Ричард учтиво поглядел на фон Ашхенхаузена.

Немец улыбнулся.

— Что ж, вы разыскали его.

— Вы… Бога ради… — залепетала Френсис. — Вот уж забавно. Но зачем вы взяли такую замысловатую фамилию и отказались от вашего собственного прекрасного имени? — Она, как идиотка, пробормотала эту несусветную чепуху, посылая в душе молитвы всевышнему, чтоб тот помог ей сохранить непринужденность и непосредственность.

— Все довольно просто, — сказал фон Ашхенхаузен. — Мне приходится проявлять сугубую осторожность; здесь я не могу пользоваться моей фамилией.

— Это было бы для меня слишком опасно, — прошептал он. Супруги не сводили с него настойчивого взгляда, требуя дальнейших объяснений.

— Сигарету? — просил он Френсис и щелкнул перед ней золотым портсигаром. Когда он поднес ей зажигалку, она обратила внимание на украшавший его левую руку браслет. Браслет был из чистого золота.

Френсис решила помочь ему переменить тему разговора.

— Вы преуспеваете, — сказала она. И подумала, что заработала очко, когда уловила в его глазах искорку растерянности. — Здесь очаровательно, — торопливо произнесла она, не давая ему возможности ответить. — Пертисоу великолепна.

— Да, место красивое, — поддержал Ашхенхаузен, делая на последнем слове особое ударение. Надо вывести его на чистую воду, подумала Френсис. — И вы так считаете? Я рад, — и он предоставил им полную возможность расточать комплименты, коль скоро они приняли его уловку за полновесную монету.

— Вы о чем-то задумались, — заметил фон Ашхенхаузен.

Френсис очнулась.

— О, я размышляла относительно учтивости.

— Вы заставляете меня выбирать выражения. Боюсь, моя вежливость не соответствовала вашим требованиям, когда мы в последний раз повстречались в Оксфорде. Почему вы тогда не сказали, что приедете сюда?

Ричард вмешался в разговор.

— Ну, прежде всего, мы думали, что вы находитесь в Берлине. А во-вторых, мы оказались здесь в силу чистой случайности. Знаете, мы были в Миттенвальде, и однажды вечером кто-то заговорил о красотах Тироля. Бывает же так: говоришь про какое-то место, а потом появляется желание туда поехать, и вы едете.

— Очаровательное совпадение, — произнес фон Ашхенхаузен.

— Но самым очаровательным из всех совпадений является то, что вы и есть доктор Меснельбрун, — сказала Френсис. Она вновь оживилась. — Знаете, я его совсем не таким представляла. — Напряженность возрастала. — Понимаете, я как-то прочла книгу про Пертисоу. Она называлась «Неумирающая нимфа». А потом мы покупали в магазинчике у Антона кое-какие безделушки, и он сказал, что доктор Меснельбрун — признанный в этом районе знаток шахмат, который просто обожает, когда к нему приходят шахматисты, я вдруг подумала: «Есть одна местная достопримечательность, как славно». Знаете, он вас так расхваливал, что я заинтересовалась. Именно я несу ответственность за это посещение, потому что Ричард возражал. Не хотел вас тревожить, ну и тому подобное. Я же рассчитывала застать здесь сонм шахматных специалистов, непризнанных гениев, а увидела вас, весьма преуспевающего холостяка. Вы меня опустили на землю. Больше мне не взлететь, если, конечно, Ричард не поможет… вы только взгляните на него. Наслаждается своей проделкой, а?

Ричард и впрямь немного разошелся.

— Хотелось бы посмотреть коллекцию, если можно, — сказал он.

— К сожалению, здесь ее в данный момент нет. Она на выставке в Инсбруке. — Фон Ашхенхаузен и в самом деле казался опечаленным. А может, он был по-настоящему огорчен; когда Френсис начала свой небольшой монолог, у него еще теплились какие-то надежды, а к концу ее речи их почти не осталось. И все-таки он сделал еще одну попытку.

— Думаю, вы насчет меня заблуждаетесь. Я уже принес извинения за нашу оксфордскую перепалку. Неужели вы мне не доверяете? Некоторые виды деятельности… — он произнес последнее слово и многозначительно помолчал, — … требуют перемены фамилии.

Он пожал плечами, чтобы смысл сказанного дошел до них, иначе и нельзя было истолковать эти изогнутые брови, прямой настойчивый взгляд в глаза Френсис. Еще минута, подумала Френсис, и он начнет рассказывать антинацистские анекдоты, и тем постарается доказать, как мы на его счет заблуждаемся. Она сделала вид, что полностью ему доверяет; Ричард сочувственно кивнул; но оба ничего не сказали.

Фон Ашхенхаузен выждал. И начал расспрашивать про Оксфорд. Его пребывание там нынешним летом ограничилось всего лишь одним днем. Френсис тут же поняла, куда он клонит. Значит, его заинтересовал Питер Голт, хм? Дальнейший разговор она передала в этот раз в руки Ричарда. Неожиданно ей захотелось уйти, но нельзя этого сделать, пока не будет удовлетворена любознательность фон Ашхенхаузена. Она выглянула из окна. Подумала про Меснельбруна. Где он? Наверное, убит. Убит и закопан вон на этом самом склоне горы. Солнечный свет отражался в темной зелени пихт, тени удлинились. День заканчивался. Она резко обернулась к мужчинам.

Ричард искусно завел разговор о женских колледжах в Оксфорде и проблемах, мешающих развитию высшего образования женщин. Ни о чем другом разговаривать он не собирался; ему удалось придать беседе милый безличный характер. Он мягко отстаивал свободу женщин. Женщины успешно научились одновременно развивать свои интеллектуальные и физические возможности. Уже исчезает воинствующая непримиримость так называемых синих чулков. Это всего лишь дело времени, жизнь свое докажет.

Фон Ашхенхаузен покровительственно улыбнулся.

— Они чересчур эмоциональны. Как в физическом, так и в умственном отношениях. С мужчинами им никогда не сравняться. Компромисс, приспособление, дело времени… Бросайте свои английские замашки, Ричард. — Он назвал его по имени, и это слово перенесло всех троих в прошлое, к тем временам, когда подозрительность и ненависть еще не проснулись в душах людей. В наступившем молчании они разглядывали друг друга. Не было нужды превращать мысли в слова; взгляды были красноречивее слов.

Немец заговорил первым.

— Вам не следует упрекать меня. Тогда за рюмкой вина миссис Майлс была права. Пути наших стран разошлись. А делать свое дело я обязан. Но думаю, я уже об этом сказал, вы насчет меня заблуждаетесь. Полагаю, вы переоцениваете мои возможности. Не знал, что я такой большой человек. — Он пожал плечами, грустно улыбнулся. Ты неплохо делаешь свою работу, подумал Ричард. Фон Ашхенхаузен соответствовал роли, которую ему поручили.

Всякий человек, не знающий, что перед ним немец, принял бы его за Меснельбруна. Но ему на редкость не повезло: эти двое знали, что он не англичанин. Антинацистскими намеками он рассчитывал завоевать их расположение, усыпить подозрительность. Он не протестовал; притворился, что воспринял их визит как невинную случайность, каким он и на самом деле мог быть. Ему нечего было сказать; пришлось оказать им доверие, и, возможно, они отплатят ему той же монетой. Трудность заключалась в том, что они действительно могли прийти сюда исключительно ради шахмат. Обстоятельства таковы, что исполнить свою скверную обязанность он не сможет, подумал Ричард.

Фон Ашхенхаузен резко поднялся и подошел к маленькому столику, служившему баром. Сказал вкрадчиво:

— Когда-то вы хорошо играли. Почему бы не тряхнуть стариной, пока я приготовлю напитки?

Он отмерил виски, поглядел на подошедшего к пианино Ричарда; Френсис заметила, в его взгляде промелькнуло нечто большее, чем простая дружеская заинтересованность.

— Здорово, — задумчиво сказал Ричард, — что это такое? Вы поете?

— Только для себя! Начинайте.

Ричард заметил, что песня была предназначена для сопрано, и улыбнулся.

— Хорошая песня, но не для моего голоса. Может, исполним «Двух гренадеров» или что-то душещипательное? Музыка исцеляет. Но я очень плохо исполняю вещи на слух. — Он повернулся к вороху нот и начал их просматривать.

Френсис подошла к пианино.

— Что-то вы такие стеснительные. Я сама для вас спою. — Она заметила, Ричард слегка оцепенел и как-то непонятно на нее посмотрел. Фон Ашхенхаузен не сводил с нее глаз. Френсис наградила его обворожительной улыбкой и села на стул возле пианино. Ричард чертыхнулся про себя. Ее совсем не смущал задумчивый взгляд голубых глаз. Надо бы помешать… Он выругался в душе. Если подойти к тому столику и как бы ненароком его опрокинуть, пока она не запела… Но он и шага не сделал, а по комнате уже прокатились первые звуки мелодии.

Баю-баю-баю-бай,

Моя крошка, засыпай.

Сестры, чем вам помогу?

Как я вас уберегу?

Что мне сделать в этот час?

Может, песню спеть для вас?

Баю-баю-баю-бай,

Моя крошка, засыпай.

Слова набирали силу, голос ее крепчал.

Войско Ирода идет,

Смерть с собой оно несет,

Будут резать, будут бить

И в крови детей топить.

Ричард взглянул на фон Ашхенхаузена. От его изысканности и следа не осталось. Резко обозначились шрамы на лице, заработанные во время дуэли.

Нету слов и нету сил.

Песню Ирод задушил.

Горе посетило нас,

Детка, в этот страшный час.

Баю-баю-баю-бай,

Моя крошка, засыпай.

Отзвучали последние грустные аккорды. Френсис поднялась, в упор посмотрела на фон Ашхенхаузена. Бросила ему в лицо:

— Песня называется «Избиение невинных», странный народный гимн. Вы ее знаете? — В голосе трепетала переполнявшая песню печаль, глаза вызывающе заблестели.

— Сентиментальная история, не так ли? — В его английском появился сильный акцент.

— Наверное. Но лишь история, полная крови и слез, может нас чему-нибудь научить. — Он понял значение сказанных ею слов, как и смысл исполненной песни. Впору пришелся удар. Хорошо, с мрачным удовольствием подумала Френсис.

Вдруг наверху раздался какой-то грохот, гулко прозвучали звуки ударов. Шум прекратился так же неожиданно, как и начался. Фон Ашхенхаузен увидел удивление на лицах гостей. Он вновь стал вежливым и предупредительным, непринужденно улыбнулся.

— Не беспокойтесь, — сказал он. — Это собака. Мы запираем ее, когда приходят посетители. Она очень не любит чужих. Но дело свое знает и начинает бесноваться, едва наступает время гулять.

— В таком случае мы не станем вас задерживать, — сказала Френсис. — Мы и так у вас засиделись.

— Простите, что разочаровал вас с шахматами. Возможно, к воскресенью они вернутся. Тогда приходите.

Ричард рассеянно его выслушал и заметил, что будет рад снова зайти, возможно, в начале следующей недели. Он задумался о собаке. Странно, что животное содержится взаперти в верхней комнате, едва ли это улучшит ее характер. Но одно несомненно: фон Ашхенхаузен намерен их отпустить, значит, надо уходить и как можно быстрее.

Френсис подошла к двери. Когда фон Ашхенхаузен распахнул ее перед ней, снова сверху послышались какие-то звуки. Слабые, едва различимые. Они не обратили на них внимания и попрощались так, словно ничего и не произошло. Не обратили они внимания и на черноволосого человека с хриплым голосом, который стоял снаружи за дверью, засунув под ремень большие пальцы. По приказу фон Ашхенхаузена он опрометью помчался наверх, перепрыгивая через три ступени. Фон Ашхенхаузен вновь приобрел свою обычную невозмутимость, улыбка ни на миг не сходила с его лица. Он стоял у дверей и смотрел им вслед, пока они не поравнялись с деревьями. Френсис ощущала затылком его ненавидящий взгляд; она заставила себя идти непринужденно, будто гуляла по одной из улиц Оксфорда. Только сейчас оформилась в сознании мысль, которая пришла ей в голову еще в Англии. Человек, долгое время принадлежавший к числу друзей, сделался непримиримым врагом. Такое признается с трудом.

Когда они вышли на дорогу, Френсис полной грудью вздохнула.

— Итак, сделан еще один шаг в моем образовании, — сказала она.

Ричард не ответил. Мысли его смешались.

— Что-то случилось? Ты не забыл адрес в Женеве? А?

Ричард покачал головой. Казалось, он ни на что не обращал внимания, лишь пристально разглядывал дорогу, словно пытался что-то запомнить.

— Примерно вот здесь, — размышлял он вслух. Заметил недоумение Френсис. — Примерно тут плечо горы уже не загораживает дом. Прибавим еще двадцать ярдов.

Дорога повернула дальше за выступ холма; едва они миновали опушку, Ричард неожиданно потащил Френсис вверх по крутому откосу под защиту деревьев. Все произошло так быстро, что Френсис не успела опомниться, удивление мешало ей говорить. Ричард оглянулся, отпустил ее руку.

— Гора прикрывает нас, отсюда мы незаметны. Не то, что с дороги.

— Что-то случилось? — снова спросила Френсис.

— Случилось. Пока не соображу.

Он направился в рощицу, Френсис последовала за ним; ощущение безопасности, охватившее ее, как только они вышли на дорогу, бесследно исчезло. Фон Ашхенхаузен так ничего и не выяснил, правда, он понял, что им не нравится политика его страны — для него это не было новостью, пусть он хоть треснет от злости. Что же встревожило Ричарда? Он подошел к большому дереву, которое защищало землю от утреннего дождя. Они отдышались. От дороги до этого места было не более двух минут ходьбы.

Лес рос на большом холме, с возвышенности сквозь деревья ясно проглядывалась часть дороги. Можно было смотреть, не боясь, что тебя обнаружат. Ричард прошел чуть влево и нашел место, откуда отчетливо проглядывалась дорога. С этой точки можно было смотреть даже сидя. Все бы хорошо, если б не одежда Френсис. Он вытащил красный шелковый платок, подоткнутый за воротник ее белой рубахи.

— Надень свитер как следует, — посоветовал он, — и застегни его до конца, чтобы не было видно белого воротника. Не нравятся мне эти красные носки: их за несколько миль видно. Вот… — Он взял горсть сырой земли и яростно начал натирать ею красную шерсть, пока она не приобрела коричневого оттенка.

— Опомнись, — сказала Френсис с изрядной долей раздражения.

— Кошечка, придется тебе пострадать из-за своего яркого наряда. — Он говорил едва слышно, но все-таки она различила в его голосе обеспокоенность.

— Хорошо, что свитер зеленый, не то ты бы извалял меня в грязи… Что случилось?

Ричард обнял ее, и, не отрываясь, начал разглядывать дорогу.

— Френсис, о чем ты подумала, когда услышала шум наверху?

Так вот что его беспокоило. Она с удивлением на него посмотрела.

— Хм, это могла быть собака, — сказала она.

— Забудь про собаку. О чем напомнили тебе эти звуки? Когда ты их услышала, а не когда тебе о них рассказали?

Френсис несколько минут рассматривала свои измазанные глиной носки. Она стояла возле пианино; коктейли, до которых они не дотронулись, сверкали, как янтарь в солнечном свете.

— Если честно, сперва раздался грохот, казалось, упало что-то тяжелое и твердое, похоже, мебель какая-то. А потом послышались удары.

— Так?

— Это могли быть удары кулака, но не думаю, чтобы удары кулака можно было расслышать через деревянные потолки и полы. Нет, не думаю, что эти гулкие звуки были ударами кулака. Для этого они были слишком мощными. Думаю, это собака кидалась на тяжелую дверь. Большая собака.

— Но удары были отчетливыми. Следовали через определенные интервалы. Если собака бросается на дверь, она царапает ее когтями, а этих звуков мы не слышали. Даже когда мы уходили и стояли возле лестницы, она не скулила, не скребла лапами. Странная какая-то собака.

Френсис взглянула на Ричарда, он не отводил взгляда от дороги. Она начинала понимать причину его беспокойства.

— Да, — согласилась Френсис. — Удары были четкими. Дробными.

— А последние два, тогда мы находились возле лестницы и слышали их более отчетливо, были совсем слабыми.

— Да. — Что-то смутно зашевелилось у нее в памяти. — Подожди, — сказала она. Если бы только сообразить, что напоминал этот звук. Нечто подобное она слышала этим днем… в комнате.

— Ричард… — В голосе послышалось волнение, он предостерегающе приложил палец к губам. — Ричард, если собака прыгнет на дверь, как мы, казалось, поверили, то удар по двери отличается от удара о пол, так ведь? Хорошо, помнишь этого мужика с бычьей шеей, который пошел за Меснельбруном, когда мы пришли? Он затопал по полу, и его каблуки производили тот же самый монотонный стук. Это был удар не по двери, а по полу. Не поверю, чтобы чем-то мягким, будь то рука или собачья лапа, можно было так застучать. Ты совершенно прав, Ричард.

— А ты еще более права. Молодец, Френ. Теперь давай порассуждаем. Мы услышали грохот, словно чем-то твердым, какой-то мебелью ударили по полу. Допустим, стулом? Допустим, к стулу был кто-то привязан? Тогда удар будет именно такой, какой мы услышали. Удары были более увесистыми и сильными, чем удар кулаком. Скажем, двумя ногами, связанными вместе? Видно, кто-то медленно поднимал их вверх и бил по полу. Все правильно, именно такие звуки мы и слышали; когда ноги или лодыжки стянуты, можно бить по полу обоими каблуками вместе. Теперь понятно, отчего удары становились более слабыми. Довольно трудно и утомительно привлечь чье-то внимание таким способом.

— Но если не считать последних пяти минут, в доме все было спокойно и тихо.

— Да, пока ты не допела своей песни.

— Кто-то узнал ее?

— Да… Пока мы разговаривали, узник не мог разобрать наших голосов. И никакой пользы не было бы, если б он услышал песню, спетую по-немецки. Но когда он уловил английские слова и узнал песню, которую практически поют только англичане, у него появилась надежда привлечь наше внимание.

— Так, возможно, это был наш человек. Ради всего святого, что нам делать, Ричард? Мы его нашли, и мы его потеряли. — О таком обороте Питер Голт и подумать не мог; им предстояло или увидеться с англичанином или узнать, жив ли он. Все ясно и понятно, и ничего похожего на такую безнадежную головоломку.

— Что делать будем? — грустно спросила она.

Ричард вытащил из кармана плитку шоколада.

— Подкрепись, — предложил он. Посмотрел на часы. — Уже намного больше пяти часов. Надо подождать. Если представится возможность, мы ее не упустим. А если не представится, я провожу тебя к фрау Шихтль, а сам вернусь сюда вечером. Хочется во всем разобраться.

— У тебя нет оружия, — тихо проговорила Френсис; она оцепенела от страха. — Возможно, это вовсе не наш человек, — добавила она в надежде его разубедить.

— Как бы то ни было, но это человек. Надо во всем разобраться. У Генри, наверное, есть оружие. Если есть, я его одолжу. Если нет, при мне всегда моя тросточка. — Он нежно погладил лежавший подле него альпеншток. Френсис взглянула на баскскую грубо обработанную палку с круглой кожаной рукояткой и заостренным наконечником. Не бог весть какая защита; металлический наконечник годился только для того, чтобы взбираться по крутому склону. Ричард заметил ее реакцию. Со снисходительной улыбкой отвинтил рукоятку.

— Я тебе этого еще не показывал. Страшное приспособление. — Набалдашник и верхняя часть палки отделились, обнаружив грозный стальной клинок длиной в восемь дюймов. Он был наглухо заделан в основание трости и превращал ее в серьезное оружие.

— Я не кровожаден, — добавил Ричард. — Купил ее во время поездки по Пиренеям, когда был студентом; мне нравилось смотреть, как баски возвращаются с рынка, поигрывая такими тросточками, привязанными к руке кожаными ремешками. По дороге в город они погоняют стальными прутьями скот. Возвращаясь из города, завинчивают рукоятку, вешают палку на руку и весело ее раскачивают — на плечо наброшена куртка, в кармане деньги, на губах улыбка для девушек. Люблю бытовые подробности.

Френсис недоверчиво на него посмотрела.

— Столько лет видела эту палку и даже… Когда ты говорил, что ими догоняют скот, я думала, ты имеешь в виду наконечник на конце палки. — Она засмеялась; в эту минуту всякая шутка имела двойную цену.

Ричард добродушно улыбнулся.

— Нет, Френсис, ты неподражаема. Ты хоть раз видела баскского быка? — Он негромко захохотал и поцеловал ее. — Не променяю тебя на все золото американской казны.

Френсис опять стала серьезной.

— Теперь, когда я тебя немного развеселила, объясни мне, долго ли ты думаешь тут просидеть, и вообще, что будем делать?

— В первую голову, надо выяснить, не следят ли они за нами. Вроде, нет. Кажется, фон Ашхенхаузен убежден, что мы безвредные дурачки. Впрочем, не удивлюсь, если он начнет выяснять, откуда и когда мы приехали. Тебе известна тевтонская педантичность. Возможно, по этой причине он нас и пригласил посмотреть шахматную коллекцию; к тому времени он соберет исчерпывающую информацию. Не исключено, что он кому-то поручит следить за нами, пока мы не смотались из Пертисоу. Все это более чем вероятно. И тут в голову приходит другое соображение. Надеюсь, Угрюмый как-нибудь вечерком навестит Пертисоу. В таком разе мы что-то придумаем.

— Я стану бесполезной, — грустно сказала Френсис. — Тебе понадобится еще один человек. Тогда можно что-то организовать.

Ричард не ответил.

— Если под каким-то предлогом проникнуть в дом, — продолжала размышлять Френсис, — то столкнешься с двумя людьми, вооруженными, да еще собака… если она существует. Это было бы безумием. Действовать надо затемно, да с кем-нибудь вроде Генри или Боба, а может, с обоими. И хотя бы один пистолет. Иначе бесполезно.

— Разреши мне самому об этом побеспокоиться, Френсис. Пока кто-нибудь из них не уйдет, ничего делать не стану. С одним-то я без труда разделаюсь, если незаметно проникну в дом. Телефона там нет, это на руку; рассчитываю, что Угрюмый отправится в Пертисоу. — Ричард посмотрел на часы. — Он обычно в это время уезжает.

Френсис не понимала, с чего это Ричард взял, что за домом приглядывают всего два человека… Он, не отрываясь, смотрел на дорогу. Она прижалась к нему и молча ждала. В течение нескольких часов предстоит воздержаться от дамских возражений. Ведь она прежде всего настаивала на посещении этого дома. Ричард был против. Дамские возражения сейчас вдвойне неуместны. Поэтому она сидела и старательно натирала грязью красные носки, пока они не стали темно-бурого цвета.

Глава 15

Гора

Прошло минут десять, не больше, рука Ричарда крепко прижимала Френсис к земле. Какой-то камень больно впился ей в спину, но Ричард крепко держал ее. Френсис не шевелилась, смотрела на него. Лежа на животе, он немного приподнял голову, чтобы видеть кусочек дороги. Показался чернявый, он ехал на велосипеде в сторону Пертисоу, у его ног бежал волкодав… Он тут же исчез; деревья скрыли его от внимательного взгляда Ричарда.

— Итак, остался лишь один фон Ашхенхаузен, — удовлетворенно проговорил Ричард.

Френсис позабыла про свои благие намерения.

— Ты уверен? — спросила она.

— Будь там еще кто-нибудь, они бы быстрее навели наверху порядок. Не пришлось бы фон Ашхенхаузену привлекать к этому делу типа, что охранял парадную дверь. Кроме него некому было подняться наверх и посмотреть, что же там творится. Будь там еще кто-нибудь, они бы нас так легко не отпустили — напрашивается такое предположение, — и не нужно было бы ему торчать возле дверей, пока его наверх не отправят.

— Но почему их только двое?

— Дом маленький, поселись там целая компания, в деревне начнутся пересуды. Люди будут опасаться туда заходить. Думаю, чернявый выдает себя за нового слугу Меснельбруна. — Ричард взглянул на часы и добавил: — Пусть проедет хотя бы половину пути до Пертисоу, а потом может оглядываться, сколько захочет, нам это ничуть не помешает.

— Ведь у них против нас нет никаких определенных улик, а? — спросила Френсис.

— Никаких, если не считать, что нас видели в Нюрнберге в подозрительном магазине, а тут мы заявились к не менее подозрительному доктору Меснельбруну под каким-то сомнительным предлогом. Такое совпадение может им не понравиться. Не исключаю, фон Ашхенхаузен уже начал собирать о нас информацию. Телефона тут нет, но, уверен, какой-нибудь радиопередатчик у них имеется. Не исключаю, Угрюмый за тем и поехал в Пертисоу, чтобы посмотреть, чем мы там занимаемся. Но может быть и такой вариант, фон Ашхенхаузен торжествует, что избавился от двух непрошеных посетителей, а Угрюмый будет крутить педали до Пертисоу, чтобы повстречаться с девчонкой или попить пивка, или просто промяться. Но думаю, безопаснее переоценить своих противников, чем недооценить их, так что готов согласиться, они нас не очень-то жалуют.

— Я-то определенно не понравилась фон Ашхенхаузену, — засмеялась Френсис.

— Готов был придушить тебя собственными руками, когда ты выкинула этот фокус на пианино. Не знаю, кто из нас более психанул, — он или я. Сперва подумал, что ты собираешься сыграть эту чертову песенку.

— Правда, здорово получилось? Если б ты знал, дорогой, какое я получила удовольствие.

— Чересчур опасно, Френсис. Никогда больше в таких ситуациях не давай выхода своим артистическим способностям.

— Совершенно невинная выходка. Он считает женщин безмозглыми дурочками. По его мнению, я, как попка, лишь повторяла фразы, которые ты заставил меня выучить.

Вопреки собственному желанию Ричард улыбнулся… И тут же торопливо посмотрел на часы, потом на последние лучи вечернего солнца.

— Хорошо, если б было темнее, но ждать нельзя. Пойдем, Френсис.

Они вернулись на дорогу, постояли под деревьями. Никого не было видно. Торопливо пересекли лужайку, вдоль которой протекал ручей, омывавший подножие горы. Они быстро, но осторожно шли по неровной земле.

— Не подверни тут ногу, — сказал Ричард. Френсис кивнула. Житья не было от этих бесконечных предательских кочек под ногами.

По счастью, поток обмелел. Они перешли через него, осторожно ступая по камням, возвышавшимся над водой или слегка омытым журчащими струями. Френсис порадовалась, что не зачерпнула туфлями воды, а лишь намочила их снаружи. Потом они полезли вверх по склону, отросток которого нависал над тыльной стороной дома. Опасно было идти по этой открытой части холма; тут росли не деревья, а только трава и кусты, а над ними возвышался каменистый хребет. У Френсис появилось ощущение, что холм, по которому они карабкались, представлял собой опору, а гора, опиравшаяся на него, была храмом. И еще гора походила на сжатую в кулак руку с одним оттопыренным пальцем. Подъем оказался более трудным, чем они предполагали, тропинок не было, почва осыпалась под ногами.

Две трети холма, поросшего чахлой растительностью, они одолели быстро. Отдышались, Ричард тем временем придирчиво изучал уходящий вверх склон. Покачал головой, заметив большое количество осыпей. Было бы безумием карабкаться по этой предательской поверхности; обломки валунов под ногами сверкали, как остро заточенные ножи. Каменистый гребень холма издали пугал своей неприступностью. Немало потребуется времени, чтобы его преодолеть. Ричард оглядел холм до того места, где он соединялся с горой. И увидел там небольшую Лощину. То было ложе горного потока, теперь пересохшего, но по весне, несомненно, превращавшегося в каскад сверкающих водопадов.

— Наилучший выход — пройти вдоль этого потока, — сказал он. — Окажемся от дома чуть поодаль, но пересохшее ложе надежнее многочисленных осыпей. — Ричард обвел рукой гребень холма. Френсис не нужно было упрашивать. Они начали подниматься по склону в сторону пересохшего ручья, избегая осыпей гравия, выбирая участки земли, поросшие чахлой зеленью. Так было надежнее.

Дело двигалось медленно, вдруг, к радости Френсис, они натолкнулись на небольшую тропинку. Верно, она начиналась у дороги, неподалеку от изгиба холма, и неприметно вилась по его склону.

— Можно вот тут пройти, — раздраженно сказала Френсис и сердито поглядела в ту сторону, куда уходила тропинка.

— Нет, она начинается слишком близко от дома. Оттуда наш приятель, прохаживаясь по уютной лужайке, может наблюдать за дорогой.

Френсис вдруг окаменела.

— Что ж, видимо, нам придется повременить, — сказала она так тихо, что Ричард остановился и, оглянувшись, посмотрел ей в лицо.

— Там, внизу, — проговорила она. Ричард проследил за направлением ее взгляда. Простиравшаяся под ними долина недолго оставалась пустынной. По дороге, ведущей из Пертисоу, на велосипеде ехал какой-то человек.

— Кажется, загромыхали колокола преисподней, — сказал Ричард и негромко, но выразительно выругался. — Не двигайся, И не смотри на него.

— Он похож на муравья, — усмехнулась Френсис.

— Ты хочешь сказать, на вошь. — Ричарду стало не по себе. — Интересно… что такое он там разузнал, почему заторопился обратно? Кроме Генри и Боба, никто не знал, когда мы вернемся; а с ними он вряд ли мог бы столкнуться.

— Интересно, видит ли он нас. Принял бы он меня за какое-нибудь растение! Даром что ли здесь растут эти кусты. — Она с опаской покосилась на свои носки землисто-коричневого цвета, которые еще более побурели от глины, в которую она вляпалась, переходя через ручей. Ричард следил за велосипедом, тот уже доехал до поворота дороги.

— Он не снижает скорости; похоже, нас не заметил. Не то, думаю, притормозил бы, чтобы получше разглядеть. Боже, как только собака выдерживает такую жуткую гонку.

— Что будем делать?

— Скоро стемнеет, — задумчиво проговорил Ричард. — Раз мы поднялись на гору, надо бы получше разглядеть заднюю часть дома. Будь я проклят, почему я не оставил тебя в Пертисоу и не пришел сюда один.

— Тогда бы не прозвучала странная английская песня и не было бы всего этого переполоха. Пойдем, Ричард. Мне не хотелось бы спускаться тем же путем, каким мы сюда вскарабкались. Коль скоро мы поднялись… и почти дошли до вершины… стоит поискать приличную тропу на горе, которая вывела бы нас в Пертисоу. Нет закона, запрещающего возвращаться в деревню горами, а если кто-то захочет узнать, где мы так долго пропадали, скажем, что заблудились. Вот и все. — Про себя она подумала, будь Ричард один или с каким-нибудь напарником, он бы наверняка не отступил.

Ричард казался растерянным, он не знал, как поступить.

— Хорошо, полчасика наблюдаем с вершины, и если дело покажется безнадежным, тогда я, пока не стемнело, выведу тебя на дорогу.

— Хорошо, пойдем, Ричард.

Тропа оказалась сносной. В самых хороших местах она имела ширину немногим более фута; в самых скверных была завалена скользкими камнями. Тут приходилось двигаться медленно, Френсис задыхалась. Один неосторожный шаг, и полетишь к чертовой бабушке. Она выискивала, куда бы получше ступить, старалась не глядеть вниз в правую сторону. Там склон, изъеденный многочисленными осыпями, круто обрывался вниз. Если б эта тропа проходила по полю, по ней можно было бы бежать взапуски, твердила она про себя. Так что же мешает ей идти по этой дорожке здесь, не надо думать о том, что можно упасть. Снова пышно зазеленели заросли, в этом месте кусты и карликовые деревца ограждали ложе потока. Берега высохшего ручья и само ложе были выложены большими каменьями. Они образовывали лестницу. Гигантскую лестницу, подумала Френсис, по крайней мере, если б она здесь поскользнулась, оставшийся позади нее валун не дал бы ей упасть.

Оба тяжело дышали, с трудом карабкались вверх по каменьям, которые весной, когда тают снега, становятся берегами бушующего потока. Худшее миновало. Валуны, блестевшие на дне потока, помельчали, склон стал пологим. Они вышли на седловину, соединяющую холм с горой. Как и ожидалось, она оказалась широкой и покатой. Русло ручья повернуло в сторону горы, они оставили его и быстро зашагали по траве к хребту, где громоздились скалы. Оттуда, как им казалось, можно было разглядеть долину и дом с красными ставнями. Но их ожидания оправдались лишь наполовину. Вместо дома они увидели голубоватый дымок, лениво курившийся над вершинами дальних деревьев.

Ричард грустно улыбнулся.

— Боюсь, совсем одурел от напряжения. Похоже, я затащил тебя сюда лишь затем, чтобы ты полюбовалась пейзажем. Извини.

Френсис расслабила натруженные мышцы. Откинула со лба отсыревшие волосы, подставила лицо прохладному вечернему ветерку.

— Зато ты сможешь разобраться в пересечениях всех этих троп, — сказала она.

Ричард как раз этим и занялся. На седловине, казалось, пересекались все опоясывающие холм и гору тропинки. Вот только удалось бы побыстрее спровадить Френсис обратно в Пертисоу, да луна была бы такая же светлая, как прошлой ночью, тогда по горным тропам он без труда оказался бы позади дома. Отсюда четко проглядывались обе тропинки. Прежде всего можно было бы воспользоваться тропой, шедшей на восток в сторону Пертисоу, по ней легко взобраться на седловину, откуда по тропинке, пересекавшей гору в западном направлении, можно выйти к задворкам дома. Тропинка переходила в петлявшую между деревьями проезжую дорогу, которая опоясывала дом с тыла. С нее легко подкрасться и к самому дому. Тут пригодился бы Форнлей, в горах он хорошо ориентировался. На него можно было бы положиться. Он оглядел горные тропы и постарался их запомнить.

Рядом растянулась Френсис, подперев щеку руками, она разглядывала росший вокруг лес. Ее взгляд скользил по четко очерченной тропе, сбегавшей между деревьями с седловины по направлению к дому. Наверное, эта тропа начиналась в долине возле мостика. Ей хотелось взглядом пронзить деревья, увидеть, что творится в верхней комнате за стенами этого дома. Она сравнивала свое поведение во время прощания с фон Ашхенхаузеном с поведением Ричарда, результат был безрадостным. Работу она посчитала законченной, остается лишь отправить телеграмму, убраться отсюда и предаться радостям отдыха. Она поверила рассказу про собаку, потому что хотела ему поверить; то было подсознательное желание избавиться от осложнений, избежать дальнейших неприятностей. Теперь ясно, до радостей и отдыха еще очень и очень далеко. От правды не уйдешь, то была не собака, этот случай она запомнит надолго, как и безумные вопли, оглушившие ее в Нюрнберге в еврейской аллее.

Она насторожилась.

— Что это? Ричард, я что-то вижу там, внизу.

— Где? — Он посмотрел вдаль в сторону дома. Тропа, возле которой они лежали, извивалась и пропадала в лесу. За деревьями поднимался дымок от трубы.

— Там, внизу. Посмотри. Тропа сворачивает… возле деревьев. Ричард, это собака.

Ричард стиснул ей руку, это прикосновение ее успокоило.

— Она нас увидела, — сказал он.

Собака бежала к ним по тропе, остановилась, посмотрела назад. Показались двое мужчин, и опять собака помчалась вперед.

Они увидели фон Ашхенхаузена и его чернявого напарника. Тропа была достаточно широка, оба шли рядом. Палок у них не было, руки были глубоко засунуты в карманы. Разглядывали холм, где сидели Ричард и Френсис. Раз они остановились, чернявый бросил взгляд на дорогу, пересекающую западную оконечность горы, но его внимание привлекло всего-навсего животное. Взгляд у него не цепкий, это хорошо, подумал Ричард.

— Не кипятись, Френсис. Они пока нас не заметили.

Фон Ашхенхаузен и чернявый снова остановились, а потом разошлись в разные стороны. Фон Ашхенхаузен сошел с дороги и начал взбираться по отрогу холма. Двигался он неторопливо, но даже издали было видно, что навыками альпинизма он владеет. Он вскарабкался на вершину и оказался на том самом месте, куда думал добраться Ричард. Последний позлорадствовал, что на восточном склоне холма, по которому немец намеревался спускаться, изящество его манер несколько потускнеет. Очевидно, они хотели их окружить. Чернявый упорно пробирался по тропе к седловине, где он притаился с Френсис; впереди бежала собака.

Времени на раздумья не оставалось, они осторожно покинули свое укрытие за скалами и начали отступать вниз по слегка покатой поверхности. Положение фон Ашхенхаузена осложнялось тем, что его спутник оказался не столь опытным альпинистом. Френсис и Ричарду это было на руку. Мышц у чернявого оказалось больше, чем ума. А значит, обдурить его будет нетрудно. Нужно использовать ложе потока; это единственная надежда скрыться. Главное, спрятаться среди валунов и кустов, что покрывают берега ручья, а потом затеряться среди полей и перелесков, окружающих Плейтцах — тогда опасаться будет нечего. В вину им можно поставить лишь то, что с отрога холма они разглядывали дом. Если фон Ашхенхаузен не обнаружит их на возвышенности, они найдут возможность объяснить свое позднее возвращение в Пертисоу. Немцу придется довольствоваться приведенными оправданиями, опровергнуть их он не сумеет. Но все планы неминуемо рухнут. За ними днем и ночью будут следить.

Если поднимаясь на седловину, Френсис благословляла траву, стелющуюся у нее под ногами, то сейчас она чуть ли не рыдала от радости. Она могла опрометью нестись по земле и, что имело особое значение, бежать бесшумно. Отчаяние борьбы охватило ее, подобное чувство она испытывала ребенком, когда спасалась от преследования во время игры в ковбоев и индейцев. Сейчас это была не игра, но страх, что мускулы, не выдержав огромного напряжения, подведут ее, ощущение, будто ноги прилипают к земле, остались прежними. Надо бежать быстрее, еще быстрее, но тело отказывается подчиниться требованиям разума. Ей захотелось спуститься на землю, удары сердца грохотали в ушах, невозможно было вздохнуть. Ричард, стиснувший ей руку, когда они впервые увидели собаку, продолжал тащить ее за собой. Они оказались возле пересохшего ручья.

Бежать стало невозможно, приходилось карабкаться, их окружало нагромождение камней. Ричард больше не держал ее за руку; надо было цепляться за огромные валуны. Они замедлили ход, так как нужно было соблюдать тишину. Ричард благодарил бога, что, отправляясь в гости, они надели туфли на резиновой подошве вместо тяжелых, подбитых массивными гвоздями горных ботинок.

Чернявый все еще не взобрался на вершину возвышенности; фон Ашхенхаузен также еще не взошел на хребет отростка. Скалы все теснее сжимали пересохшее ложе ручья, Ричард оглянулся. Слава всевышнему, ни с выступа возвышенности, ни с седловины их теперь было не различить. Преследователи отстали. Но собака продолжала бежать. Она приметила их сверху и, не дожидаясь чернявого, бросилась вдогонку. Она не лаяла. Жуткое впечатление производили ее сосредоточенные усилия, ее рассчитанные мощные прыжки, когда она, перемахивая через островерхие скалы, безошибочно приземлялась на гладкие валуны. Изгибы и повороты не позволяли собаке разогнаться, на крутобоких валунах она гасила скорость, припадая на свои сильные задние лапы. Но с пути не сбивалась.

Ричард торопил Френсис. Они миновали место, где идущая по склону холма дорога вплотную подходила к ручью, куда идти дальше, они не знали. Ручей все глубже впивался в тело горы, ползучие горные деревца разрастались на скалистых берегах. Здесь двигаться можно было проворнее, грохот голышей раздавался не столь гулко. Камни под ногами были острые и неровные; во всяком случае, они досаждали псу. Неожиданно поток обогнул массивную скалу, и они увидели, что горловина резко оборвалась. Перед ними оказался обрыв, по которому весной поток каскадом водопадов обрушивался в долину.

Они посмотрели друг на друга, пряча охватившее их души, отчаяние. Слева вздымалась отвесная гора; справа на высоком, поросшем кустами берегу громоздились скалы, похожие, по выражению Френсис, на каменоломню. Они оказались в ловушке.

Френсис инстинктивно попятилась от обрыва. Ричард стоял, обратив взор к горе, он выискивал малейшую зацепку, которая помогла бы им выбраться На тропу, ведущую в сторону Пертисоу. Скала была обнаженной, со скудной растительностью, но если человека по дну пересохшего ручья преследует собака, его взгляд приобретает особую остроту, и, невзирая на высоту отвесных берегов, он будет карабкаться до тропы, петляющей между спасительных деревьев и кустарников. Выбора во всяком случае не было.

Вдруг позади они услышали надсадное дыхание пса. Он добрался до валуна, лежащего на берегу потока, и балансировал на нем, сверкая глазами, плотоядно ощериваясь. Как раз в тот миг, что они оглянулась, собака напрягла мышцы, изготовилась прыгнуть. Ближе к ней находилась Френсис. За ее спиной Ричард зашипел:

— Ложись! Вниз лицом!

Как завороженная, Френсис глядела на пса, более похожего на волка, чем на собаку, метнувшего на нее всю тяжесть своего тела. Она слышала рычание, видела готовые сомкнуться клыки. Непроизвольно закрыла глаза, когда увидела возле своего горла слюнявые челюсти, и рухнула наземь. Где-то вверху, за пределами собственного тела, она ощутила резкий удар. Ричард… Ричард… Послышался какой-то звук, что это был за звук? Она приподнялась на локтях, боясь повернуть голову, боясь оглядеться. Позади нее, к ней можно было прикоснуться ногой, валялась собака. Из ее горла на стальной наконечник палки Ричарда стекала кровь. Ричард поднялся, его лицо побледнело, руки сжимали рукоять палки. Прыжок собаки был настолько силен, что опрокинул его на лопатки. Он попытался освободить палку, но сталь на восемь дюймов вонзилась в тело животного. С гримасой отвращения он придавил ногой собачью грудь, и, словно штык, вытащил палку. С трудом она поддалась его усилиям.

Издали донесся грохот камней, видно, тяжеловесный увалень, спотыкаясь и скользя, брел по неровному ложу потока. Ричард махнул рукой в сторону гористого берега. Френсис поднялась, с трудом потащилась к скалам, надеясь там отыскать защиту. Преследователь не увидит их, пока не обогнет поворот, но прежде он наткнется на пса. Спрятать его нет времени, даже если б они и смогли прикоснуться к его мертвому телу. Ричард пошел следом за Френсис, палка была перепачкана кровью собаки. Следовало бы обтереть ее о шкуру пса; но сил для этого не было. Тошнота подкатила к горлу, и он ничего не мог поделать.

— Давай сюда, — прошептал он и указал на расщелину между двумя валунами. Френсис послушно повиновалась, она низко опустила голову, понурила плечи. Выступы скал и разросшиеся кусты помогли им затаиться возле высокого берега. Многочисленные изгибы ручья скрывали их от чернявого. Видимо, фон Ашхенхаузен все еще находился наверху или с трудом отыскивает дорогу, чтобы спуститься к потоку. На это у него уйдет добрых пятнадцать минут. Не меньше; спуск довольно тяжел.

Они передохнули. Позади возвышались скалы, впереди находился склон, покрытый мелкой порослью, едва доходившей им до колен. Внизу, на дне потока, послышались шаги преследователя. Он обогнул поворот. Шаги остановились, потом загрохотали с новой силой. Ричард не знал, как ему поступить, может, затаиться на месте, под прикрытием валунов… И тут он вспомнил. Кровавые пятна. Они четко обозначали их путь.

— Пойдем, — прошептал он Френсис.

Она торопливо на него взглянула.

— Не могу. Ты иди. Я как-нибудь переберусь на ту сторону. — Она метнула взгляд на обрывавшийся справа от нее спуск. Природа, громоздившая скалы и пересохшие русла водопадов друг на друга, изрядно здесь потрудилась. В том месте, где отросток холма подходил к горе, зияла глубокая впадина. Оставалась единственная надежда, сторонясь по возможности предательского обрыва, поскорее выбраться на горную тропу.

Ричард решительно двинулся вперед. Кровь более не капала с палки. Можно было бы укрыться за тем большим валуном впереди, пока чернявый не увидел кровавых следов, запятнавших камни на берегу ручья. Если он еще их не заметил, возможно, он сам начнет искать дорогу, ведущую на вершину горы. А может, посчитает, что туда не добраться, и подумает, что они пробрались вверх по ручью. Судя по производимому им внизу шуму, нечасто приходилось ему бывать в горах. За это следовало поблагодарить судьбу.

Ричард двигался быстро и осторожно, памятуя, что склон справа обрывается в пропасть. Валун, который он облюбовал в качестве укрытия, находился выше по склону горы, в стороне от обрыва. Это могло бы подбодрить Френсис. Вдруг до него дошло, что по соседству с ним не видно никаких следов. Возможно ли человеку шагать подобно бесплотному духу? Он медленно обернулся, осторожно балансируя на крутом склоне. Френсис стояла, не двигаясь. Она сделала несколько шагов вверх по холму, повернувшись спиною к скалам. И остановилась, прижавшись всем телом к одной из них. Чертова пропасть, подумал Ричард, и поспешил к ней навстречу. Она мотнула головой и показала рукой в сторону валуна. Было слышно, как чернявый настойчиво карабкался вверх, кожаные подошвы его сапог скользили по каменистой поверхности. Френсис осторожно спряталась за скалу, к которой она прижималась, стараясь не задеть огромного камня, закачавшегося при ее прикосновении. Страх, парализовавший ее настолько, что она не могла следовать за Ричардом, вдруг пропал. Осталось одно беспокойство за мужа. Она что есть сил махала руками, указывая ему в сторону валуна; но он или не понимал ее, или не хотел понимать. И настойчиво приближался к ней.

Чернявый почти вскарабкался на возвышавшиеся над берегом скалы. Как и они, он не желал себя обнаружить. Видно, боялся, нет ли у них оружия, а потому старался не высвечиваться на голубом небосводе. Он шел по тому самому направлению, по которому и они поднимались от берега, это был самый доступный путь; Френсис слышала, как он приближается, и все же едва не остолбенела от неожиданности, вдруг увидав его в каких-то десяти футах от себя. Он не посмотрел в сторону скалы, за которой она притаилась. А если б и увидел ее, не обратил бы внимания; он не спускал взгляда с Ричарда. Вытащил свой револьвер. Большой, черный, устрашающий. И тут, как только разглядел, что Ричард невооружен, смело вышел из-за укрытия. Он был бы разочарован, если б Ричард распростерся перед ним на земле или бросился бы наутек. Между ними не было и двадцати ярдов, оба разглядывали друг друга. На лице чернявого появилась улыбка. Он походил на кота, забавляющегося с мышью. Медленно взвел револьвер. Френсис двумя руками подняла тяжелый камень и что есть силы метнула из-за головы.

Камень ударил его по спине, между лопаток, чернявый подался вперед и зашатался. Френсис видела, как он с неимоверными усилиями пытался сохранить равновесие, это у него не получилось, полуобернувшись в ее сторону, он рухнул на землю. У него оставалась возможность спастись, надо было локтями упереться в грунт. Но единственная мысль беспокоила его; оборотившись назад, он выстрелил. И упустил при этом свой единственный шанс. Вдребезги разлетелся прикрывавший Френсис камень, она услышала грохот револьвера. И только тогда чернявый осознал подстерегающую его опасность. Скрючившись за скалой, Френсис видела, как выражение ненависти на лице чернявого уступило место страху. Он заскользил вниз по откосу, руки судорожно царапали землю, но было поздно. Уцепиться было не за что, лишь осыпавшиеся вниз камни покрывали поверхность склона. Он схватился за валун руками и исчез в бездне. Пронзительный крик огласил окрестность.

Возле нее оказался Ричард, он пытался разжать ее пальцы, судорожно вцепившиеся в камень. Обняв Френсис за талию, он помог ей преодолеть крутой склон. Они миновали прикрывавший их берег ручья, наклон исчез, Френсис поняла, что они наконец-то отыскали тропу.

— Ричард, — сказала она, — меня ужасно мутит.

— Потерпи, дорогая, не забывай про фон Ашхенхаузена. Сейчас он уже, наверное, добрался до ручья. И, верно, услышал выстрел и истошные крики.

Она утомленно утерла рукой бледное лицо. Сказала с безразличием в голосе:

— Я про него забыла. Думаешь, он нас видел?

— Надеюсь, нет. Гористый берег прикрывал нас все время, пока мы карабкались вверх, сейчас мы находимся с той стороны потока, который примыкает к горе, а фон Ашхенхаузен задержался на отроге холма. Во всяком случае, во время спуска ему было не до нас. Немало у него уйдет времени на поиски своего напарника. Видимо, он считает, что мы поднимаемся по тропе, которая идет на вершину. Вряд ли догадается, что мы пойдем по дороге к его дому.

— Ричард!

— Да, именно так. Это самый безопасный путь. Не хотелось бы сейчас идти по горной тропе, солнце уже почти на исходе.

Он был полностью прав: горы заволоклись дымкой, свет сменился холодным сумраком. Лишь впереди, где спускавшееся солнце окрашивало облака, сверкало догоравшее небо.

— Пригнись, когда будем пересекать седловину, — предупредил Ричард. — И следи за горизонтом.

Нагнувшись как только можно, они преодолели заросшее травой пространство, наверху седловины старались слиться с валунами, чтобы никакой стоящий внизу наблюдатель не смог различить их передвижение. Вершину пересекли ползком, прижавшись к земле. У западной оконечности скал, где им уже пришлось этим днем побывать, Ричард оглядел простиравшуюся внизу долину, поднялся и помог встать на ноги Френсис. Жалкое зрелище они собой представляли. Ричард думал, что Френсис отпустит несколько шуточек по поводу своей разорванной одежды, синяков и ссадин на ногах. Но она ничего не сказала, лишь посмотрела на него своими большими глазами, которые стали еще больше. Он коснулся ее рук, они были холодными, как мрамор. Ричард вытащил фляжку с коньяком.

— Тут нам бояться нечего, — сказал он. — Хлебни-ка, Френсис.

Она покорно исполнила приказание и с некоторым замешательством возвратила ему фляжку.

— Даже не поперхнулась и не закашлялась, — удивилась она.

Ричард немного успокоился. Хороший признак, если она начинает контролировать свое поведение.

— Отдохнула?

Она кивнула.

— Нормально.

Коньяк разогрел ее, усталость прошла.

— Что ж, тогда можно и позабавиться. Побежим вниз по холму.

Она чуть заметно улыбнулась. Он взял ее за руку и потащил за собой.

Они с опаской, но достаточно быстро побежали по широкой тропе. Ричард бежал с краю, не выпуская ее правой руки. Они прибавили скорости, когда очутились в потемневшем лесу, тропа сделалась шире, мягко пружинили под ногой сосновые иглы. Дорога петляла между деревьями, крутым серпантином уходила вниз: путь они сокращали, скользя, словно по ледяной горке, на сухой земле многочисленных откосов. Лес уже спал. Лишь звуки гулких шагов, неожиданный хруст пересохшего сучка, да их натруженное дыхание нарушали безмолвие. Деревья расступились, стало светлее. Они миновали опушку, вышли на ведущую к дому тропинку. Внизу перед ними показался мост и наезженная дорога.

Ричард стиснул руку Френсис. Сквозь быстро сгущавшиеся сумерки они разглядели стоявшую на обочине машину, возле нее разговаривали какие-то люди.

— Господи, — проговорил Ричард.

Френсис растерянно на него посмотрела.

— В чем дело, Ричард? Кто это? Машина американская.

Она не ошиблась. Ричард смело двинулся вперед. Похоже, люди собирались залезть в машину.

— Эй, — негромко окликнул их Ричард. Они остановились, удивленно обернулись. И тут же бросились им навстречу.

— Вот, я буду… — начал было ван Кортлендт, но замолчал, когда разглядел их. Ричард подтолкнул к нему Френсис.

— Посадите ее в машину и присмотрите за ней. Отъезжайте отсюда, чтобы вас нельзя было увидеть из дома. Погасите огни. В любую минуту будьте готовы включить мотор. Мне нужна ваша помощь, Боб. Играем?

Форнлей прощупал взглядом лицо Френсис, посмотрел на ее разорванное плечо, испачканные кровью свитер и кофточку.

— Я согласен, — кивнул он и пошел следом за Ричардом.

Ван Кортлендт следил, как они приближались к темному дому.

— Что все это означает? — спросил он. Френсис попробовала улыбнуться.

— Я спела песню, мы услышали шум, они сказали, что это собака. — Голос у нее был тихий, усталый. Она споткнулась, он поддержал ее и повел к машине.

Отъехал на положенное расстояние, как велел Ричард, обернулся и посмотрел на сидевшую рядом с ним девушку. Она не потеряла сознания, но утратила последние силы… Вся обмякла. По ее щекам катились слезы.

— У меня нет платка. Я его потеряла, — пробормотала Френсис.

Он оглядел ее разорванную одежду.

— Не удивительно, — сказал ван Кортлендт и протянул аккуратно сложенный платочек, который он вынул из своего нагрудного кармана. — Вот возьмите.

Френсис ощутила его озабоченность.

— Мне хорошо, нет, в самом деле. Хотелось бы выплакаться.

— Ладно, плачьте. У меня в брюках на этот случай найдется еще один платок. Он также ваш.

Она ответила ему едва заметной улыбкой.

— Теперь можно поговорить, — сказала она. — Нет ли у вас чего-нибудь съедобного? У меня внутри сплошная пустота.

— Только конфеты. Впрочем, могу дать вам выпить.

— Я и так пьяная. Конфеты подойдут, прекрасно.

Он с интересом смотрел, как она жевала плитку шоколада.

— Рассказать можете мне ровно столько, сколько посчитаете нужным. Ваше право.

Френсис поглядела на его стиснутые челюсти, обеспокоенные глаза.

— Хорошо, Генри. Раз уж вы все равно оказались замешанными в эту историю, будет справедливо вам обо всем рассказать. Не возражаете, если я буду есть и рассказывать?

Ван Кортлендт подавил усмешку: «Вот народ… Клещами все из них надо вытаскивать. Извинилась, что потеряла платок, а похоже, едва ли не все потеряла, включая собственную жизнь. Буду есть и рассказывать, не возражаете?»

— Помните, никому об этом ни слова. Пока не выберемся из этой страны. Это… — Она мучительно не находила нужного выражения.

— Взрывоопасно?

В первый раз она по-настоящему улыбнулась.

— Да, взрывоопасно.

Попыталась собраться с мыслями. Рассказывала она медленно, останавливаясь. Начала с того, как они этим днем навестили англичанина, а он оказался вовсе не англичанином. Ван Кортлендт слушал внимательно, терпеливо, старался разглядеть в темноте ее лицо. Он не торопил ее, когда она с трудом подыскивала слова, не задавал лишних вопросов. История подходила к концу. Между словами возникали длинные интервалы, он молчал.

— … оступился… и упал… прямо в пропасть. Мы поползли, выбрались на тропинку, побежали, а потом увидели вас.

— А что стало с немцем, вашим знакомым?

— Наверное, начал разыскивать своего приятеля. Он, видимо, слышал выстрел и крик. — Она неожиданно остановилась, последовало молчание. — Кажется, кто-то упал, камни посыпались.

Ван Кортлендт присвистнул.

— Ну, — протянул он, — это вам после сегодняшнего дня мерещится.

Френсис ничего на это не сказала. Попыталась разглядеть, что происходит вокруг, но было темно.

— Почему они так долго? — заволновалась она.

— Не беспокойтесь, они сумеют за себя постоять. — Но в душе у него уверенности было меньше, чем в его словах.

— В общем, свалился я на вашу голову, — добавил ван Кортлендт. — И заставил разоткровенничаться.

Френсис удивленно на него посмотрела.

— Я даже не спросила, как вы здесь очутились. Вы должны были быть в Инсбруке, да и Боб тоже. Я так обрадовалась, когда вас увидела, что обо всем позабыла.

— Хм, видимо, так. Боб подглядел, когда вы уходили; но вы не вернулись к шести часам, как обещали, он заволновался. Я предположил, что вы позабыли: бывают же рассеянные люди. Но он лишь мрачно покачал головой и сказал, что будет вас дожидаться. Время шло, потом приехал на велосипеде этот парень с черными волосами. Я стоял возле входа в гостиницу, — Боб где-то запропастился в комнате — этот парень оглядел наши чемоданы и машину. Тут-то как раз вышел из гостиницы хозяин и начал со мной разговаривать. Сказал, что мы задержались. Я подтвердил. Спросил, не случилось ли чего. Я и брякнул, что вы еще не вернулись. Тогда этот черноволосый оседлал свой велосипед и направился к дому фрау Шихтль. Мне это не понравилось. Еще меньше мне понравилось, что он пронюхал о вашем отсутствии, потому что этот парень пулей пролетел мимо нас и понесся как раз в ту сторону, откуда только что приехал, за ним бежала собака.

Я спросил, кто это такой. Хозяин пожал плечами и что-то сказал про дом с красными ставнями. Вышел Боб, мы с ним выпили пивка, поговорили о случившемся. Чем больше проходило времени, тем мерзопакостнее становилось у нас на душе. Мы направились к фрау Шихтль, она тоже беспокоилась. Во всяком случае, старушка указала нам ближайшую дорогу к этому дому. Что еще более встревожило Боба, потому что по этой самой дороге вы сегодня и ушли. Мы решили отправиться на поиски. По словам Боба, вы не собирались долго бродить по горам; он заметил, вы даже не надели горных ботинок, это был главный аргумент. Мы решили разыскать этот дом и спросить, не видел ли вас кто-нибудь; надеялись, может, вы туда забрели, может ногу подвернули, всякое ведь бывает.

Добрались, громко постучали, ответа не получили. Тишина стояла мертвецкая. Начали обсуждать, что дальше делать, уже хотели уехать и тут услышали голос Ричарда.

— И за это слава богу, — тихо отозвалась Френсис.

Оба помолчали.

— Я устала, — неожиданно сказала Френсис и закрыла глаза. Он закутал ее пледом, пристроил подголовник сиденья так, чтобы ей удобнее было положить голову. Вскоре она заснула.

Ван Кортлендт до боли в глазах всматривался в темноту, но не мог различить ничего, кроме неясных очертаний кустов и деревьев. И слышно ничего не было, если не считать спокойного дыхания спящей рядом с ним девушки. Бедное дитя, подумал он.

Он сунул в рот пастилу, приготовился ждать, одолеваемый мрачными размышлениями. Больше всего в рассказе Френсис его заинтересовало то, о чем она умолчала.

Глава 16

В дело вмешивается фрау Шихтль

По дороге до дома с красными ставнями Ричард в общем и целом рассказал Форнлею о случившемся. Как и Френсис, он весьма неопределенно упомянул про Меснельбруна, но не забыл поведать о том, как она спасла ему жизнь на склоне горы.

Форнлей слушал молча, но когда Ричард закончил рассказывать, он едва слышно, почти шепотом, произнес:

— Жаль, что вы и другого мерзавца не прикончили.

Дом оказался именно таким, каким ван Кортлендт описал его Френсис. Погруженный в гробовое молчание. Они потыкались в парадную дверь и окна. Как и следовало ожидать, все было заперто. Задняя дверь тоже оказалась на запоре.

— Рано улеглась, — прошептал Ричард.

— Кто?

— Горничная. Или ушла домой.

— Не кокнуть ли вам окно?

— Не надо, она, может, спит у себя в комнате, — возразил Ричард. Он указал на одно из окон. — Вот, наверное, нужная нам комната. Заберетесь?

Форнлей взглянул на балкон. Ухмыльнулся.

— Проще пареной репы, — сказал он. Легко вскочил на подоконник и подпрыгнул вверх. В его движениях чувствовалась сноровистость профессионала. Интересно, подумал Ричард, не увлекался ли он в Кембридже лазанием по крышам. Только в этом случае дело было проще пареной репы. Форнлей уцепился за балкон, медленно подтянулся на руках, перекинул ногу через перила. Проделал он это с такой непринужденностью, словно не пришлось ему до предела напрягать мускулы. После этого он бесшумно исчез в глубине балкона.

Ричард держался в тени дома. Слышал, как наверху Форнлей пробовал отворить ставни. Потом на балконе появилась тень и прошептал:

— На окне решетки и запоры. Бесполезно, попытаюсь пробраться в другую комнату. — Тень исчезла.

Ричард ждал. Минуты казались часами. Потом послышался треск взламываемых ставней… А может, это разбилось окно. Он начал проклинать себя, что сам не попытался вскарабкаться, пусть у него онемело плечо и до крови разодраны колени. Какого черта там Боб возится? Пока он обдумывал, как бы ему получше взобраться на балкон, наверху послышался шепот Форнлея.

— Сюда. Подайте нам руку. — Он поддерживал другого человека. Ричард увидел, как Форнлей помог этому человеку перелезть через перила и опустил его вниз, держа за запястья. Ричард напрягся, чтобы подхватить на лету его тело.

— Давай, — прошептал он. Форнлей перегнулся через перила, что-то буркнул и разжал пальцы. Ричард подхватил незнакомца за бедра, и оба упали в траву. Форнлей спрыгнул с ловкостью акробата и помог им подняться.

— Руки, ноги целы? — спросил он.

— Все в порядке, спасибо. Чисто сработано. — Человек встал, пошатываясь, переводил взгляд с Форнлея на Ричарда.

— Кто был здесь днем? — поинтересовался он.

— Я, — ответил Ричард.

Человек повернулся к Форнлею.

— Возле леса находится летний домик, под двумя высокими деревьями прячется мачта. — Форнлей посмотрел в ту сторону и кивнул. Человек продолжал. — Там радиостанция и мотоцикл. Сможете их вывести из строя?

— Пойдемте в машину, — сказал Ричард, когда Форнлей, ухмыльнувшись, затрусил к летнему домику. Он положил руку человека к себе на плечо, обхватил его за талию; они медленно побрели по дорожке. Человеку могло быть и тридцать и пятьдесят лет; он принадлежал к тому типу англичан с птичьими лицами, чей возраст невозможно определить. Среднего роста, худощавый, волосы мышиного цвета, глаза неопределенной расцветки. Акцент незаметен.

— Зачем вы приходили сюда днем?

— Нас направили к Меснельбруну из Инсбрука.

— Вы нашли его?

— Но не того, кого мы хотели найти.

— Кто мы?

— Я и моя жена.

— Похоже, вы попали в переделку.

— Не обошлось без трудностей. Я оставил жену в машине.

— У вас есть машина? Хорошо.

— Американская, одного репортера.

— Не очень хорошо.

— Порядочный человек. Ему можно довериться.

Человек покачал головой, улыбнулся.

— Не следует доверять газетчикам, они падки на сенсации. Если он спросит, я Смит, которому помогли убежать из концентрационного лагеря. Во всяком случае, это правда. Кто другой, этот наш белокурый Тарзан?

— Я знаю его брата.

— Для него я тоже Смит.

Они подошли к кромке леса. Оттуда не доносилось никаких подозрительных звуков. Значит, все в порядке, подумал Ричард. Хорошо бы поскорей появился Форнлей. Он с трудом удерживал вес навалившегося на него человека.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он.

— Покачивает, и тело не своё. Но с каждой минутой мне становится все лучше. Хорошо вновь оказаться свободным.

— Как они вас схватили?

— Человек, выдававший себя за Меснельбруна, пользовался доверием среди подпольщиков. Он даже помог кое-кому убежать. Через них он вышел на меня. Кстати, что слышно в Нюрнберге и Инсбруке?

— В Нюрнберге нашему человеку пришлось скрыться. В Инсбруке что-то заподозрили.

Они остановились, Ричард перехватил руку, которой он поддерживал своего спутника, дорога круто пошла под уклон.

— А что произошло с моими двумя телохранителями?

— Они преследовали нас в горах. Фон Ашхенхаузен, возможно, скоро объявится. Его приятель упал со скалы.

— Скверно, — сказал Смит и поглядел на свои обожженные ладони. — А собака?

— Сдохла и никогда не воскреснет.

Смит немного приободрился.

— Изрядно пришлось вам потрудиться.

Возле мостика к ним присоединился Форнлей.

— Там был еще и велосипед, — сообщил он. — Я проткнул ему колеса. Довольно странно, но на это ушло больше всего времени.

Ричард оглядел темноту, покрывшую гору и лес; все слилось воедино. Возможно, они были уже спасены… возможно…

— Могли бы вы побежать, с нашей помощью? — спросил он Смита.

— Попробую.

Они подхватили его под руки и то ли побежали, то ли заковыляли по тропинке.

Ван Кортлендт услышал, что они приближаются. Он включил двигатель, отворил заднюю дверь. Они усадили Смита в машину и сами втиснулись рядом с ним. Ричард почувствовал, как у того перехватило дыхание, когда они второпях втолкнули его тело в угол машины, при каждом толчке на неровной дороге болезненная гримаса искажала выражение его лица, а на дороге до Пертисоу было немало ухабов. Но если ему и было больно, то, по крайней мере, ничто не угрожало его безопасности.

Ричард наклонился вперед и посмотрел на Френсис. Она все еще спала.

— Как она? — спросил он.

Американец ответил, не поворачивая головы.

— Удивительно. Когда проснется, будет в полном порядке. Это для нее лучшее лекарство.

Ричард успокоился и осторожно, чтобы не побеспокоить Смита, откинулся на спинку сиденья.

Ни с того, ни с сего вдруг засмеялся Форнлей.

— Давненько у меня не было приключений.

— Рад, что кому-то доставил удовольствие, — отозвался Ричард. — Кстати, что произошло там, наверху?

— Окно, на которое вы указали, было забрано решеткой и заперто на засов, ничего похожего мне не доводилось видеть в частных домах. Попробовал проникнуть в соседнюю комнату, ставни там были, как и полагается, закрыты щеколдой. Воспользовался ножом, отодвинул ее и отворил окно. Света было мало; я почти ничего не различал. Очевидно, это была спальня мужчины, у окна стоял стол. На нем валялась всякая всячина. Надеялся, что найду там ключи, но их не было. Но я нашел вот это.

В сумраке машины он поднял над головой какую-то вещь.

— Электрофонарь. Дьявольски полезная штуковина. В коридоре и в комнате, в которой я отыскал вашего приятеля, было одинаково темно. Они связали его.

— Ваше появление его очень обрадовало, — сказал Смит. Он потер запястья и лодыжки костяшками пальцев. Ладонями он не пользовался.

— Вас всегда связывали? — спросил Ричард.

— Всегда, когда кто-нибудь приходил в дом. Да еще кляп в рот затыкали, как нынешним днем. По ночам наручниками приковывали к кровати. Днем кто-нибудь из них постоянно меня охранял. К окну приделали решетку. На дверь надели предохранительные цепочки. И таким образом оставляли узкую щель, я чувствовал, в течение целого дня за мной все время наблюдали.

— И это ускорило ваше освобождение, — пояснил Форнлей. — На двери был обычный замок, да еще пара цепочек и увесистый засов. Они не ожидали, что кто-то придет к вам на помощь.

— Я рад, что вы живы, — заметил Ричард.

— Они просто не позволяли мне умереть. Рассчитывали кое-что разузнать. От мертвого ничего не добьешься.

— Судя по тому, сколько времени они на вас потратили, немногого им удалось добиться.

Смит с горечью улыбнулся.

— Ничего полезного они не узнали. Время от времени я делал вид, что теряю последние силы, и они старались продлить мою жизнь еще несколько дней. Им хотелось столкнуть меня лбами с моими посетителями и подстроить ловушку. Эти парни, знаете, умеют разыгрывать спектакли. Могут кого угодно одурачить. Они схватили одного человека из Лондона и двух несчастных немцев. Фон Ашхенхаузен разглагольствовал, а его подручный доводил до их сознания смысл сказанного. Хорошо, что от него избавились.

— Ну, а какова горничная?

— О, старая Труди… Слишком напугана. Когда они тут поселились, она продолжала прислуживать, как будто ничего и не произошло. Боялась, как бы не пострадала ее семья. Вот так. На ночь, когда нужды в ней не было, ее запирали в комнате наверху. Она настолько всего боялась, что помочь мне была совершенно не в состоянии. Интересно, какое рвение проявляют некоторые люди, если их хорошенечко припугнуть.

Показалась деревня. Смит подался вперед.

— Держитесь дорог, где потемнее, и не приближайтесь к гостинице с этими танцульками. Возьмите левее. Езжайте по траве, не страшно.

У помоста, сооруженного возле гостиницы, горели фонари. Из-за деревьев доносилась похожая на польку мелодия. Выполнив указание Смита, они проехали заросший травой участок и оказались на узкой гравиевой дороге, ведущей к берегу озера, где там и сям блистали одинокие огоньки. Смит еще раз указал ван Кортлендту, куда следует ехать, машина свернула на юг и бесшумно и плавно заскользила по дороге, что пряталась позади гостиниц, вытянувшихся цепочкой вдоль побережья.

Смит взял в свои руки бразды правления; держался он столь же хладнокровно и спокойно, как и в ту минуту, когда Ричард впервые увидел его.

— Чем вы тут сегодняшним днем занимались?

— Ван Кортлендт с Форнлеем собирались уехать на машине, а я с женой отправился на прогулку.

Смит обратился к американцу:

— Вы уже расплатились по счету, собрали вещи и в самом деле собирались уехать?

— Именно там, капитан, — ответил ван Кортлендт.

— Хорошо. Значит, здесь маячить не станете.

Он обернулся к Ричарду:

— Вам с женой лучше выйти из машины на почтительном расстоянии от гостиницы. А еще лучше, если вы пойдете туда один. Припомните, она ничего дома не оставила? Не забудьте взять коробку с помадами и особенно румяна. Для меня тоже чего-нибудь прихватите. Деньги в первую очередь. У входа в гостиницу всегда кто-нибудь шатается, сможете не засветиться?

— Мы остановились в частном доме. Думаю, пойдем вместе. На пару мы быстрее управимся.

Смит покачал головой.

— Многовато. Если хотите, чтоб вас не приметили. В случае удачи примерно через час мы должны отвалить. Проедем до южной оконечности озера. Там возле дороги есть деревья и довольно густая трава неподалеку от гостиницы. Будем вас ждать. Хорошо, что луна не взошла.

Ричард ласково потеребил Френсис. Она встрепенулась и смущенно озиралась по сторонам.

— А вот и я, — засмеялся ван Кортлендт. — Пойдете с Ричардом. Мы вас подождем. Удачи вам.

— Спасибо, — отозвался Ричард. — Удача нам не помешает.

Машина притормозила. Генри не дурак, подумал Ричард. Он остановился позади не занятого дачниками шале, погруженного во тьму и безмолвие, ставни были наглухо притворены.

Ричард вылез из машины, непроглядный мрак поглотил его. Ван Кортлендт помог выбраться Френсис. Ричард обнял ее за плечи, и они побрели по густой траве. Машина плавно отъехала.

Впереди вырисовывалась «Лесная благодать». В конце дома мерцал огонек. Там находилась кухня. Окружавшие дом гостиницы были объяты безмолвием. В спальнях не горел свет, видно, постояльцы уже улеглись на покой. А любители танцев, наверное, давно околачивались на площадке, дорога оказалась пустынной.

В гостинице возле лестницы, как обычно, горел ночник. Нижние ступени были освещены. Поднявшись вверх, Френсис споткнулась в полутьме, замерла, но ничто не нарушило царившее в доме безмолвие, они без помех добрались до своей комнаты.

Ричард закрыл окна, зашторил их портьерами, зажег две свечки. Зажечь более яркий огонь он не отважился. Снаружи комната по-прежнему казалась погруженной во мрак. Френсис устало поглядела на кровать, никогда прежде она не казалась ей такой мягкой и опрятной. На спинке кровати висело изумительной красоты одеяние. Ричард тоже заметил его, и, прежде чем налить воды в стакан, остановился возле умывальника.

— Платье тебе впору, — сказал он, подавая Френсис стакан. — Откуда оно? — Он кивком указал на кровать.

— Фрау Шихтль хотела, чтобы я надела его на танцы.

С гримасой отвращения Френсис стащила измазанные пересохшей глиной носки. Ричард протянул ей влажную, пахнущую розовой геранью губку.

— Оботри лицо и плечо, — скомандовал он, налил в таз воды и поставил его возле стула. Помог ей снять порванные в клочья свитер и кофточку. Пока она мыла раненое плечо, он нежно купал ее ступни и ноги.

В дверь постучали. Послышался голос фрау Шихтль:

— Можно войти?

Оба растерянно переглянулись. Снова раздался негромкий стук.

Ричард едва не послал ее к чертовой бабушке, но вовремя сдержался. Этого им только еще не хватало. Надо промолчать, тогда женщина подумает, что ошиблась, и уберется восвояси. Дверь вместо этого отворилась. Ричард поднялся с колен.

Фрау Шихтль в растерянности остановилась.

— О, извините меня. Я не вовремя.

Она смутилась и хотела было уйти, но тут обратила внимание на ногу Ричарда… Затем посмотрела на Френсис, обернувшую полотенцем плечо, разглядела стоящий у ее ног тазик. Ричард не выпускал из рук губку, с которой капала на пол вода.

Фрау Шихтль вошла в комнату, быстро и бесшумно притворила за собой дверь. Ее доброе лицо омрачилось беспокойством и страхом. Она подошла к Ричарду, потихоньку взяла из его рук губку, встала на колени возле тазика.

— Вам следует помыть свою собственную ногу, герр Майлс. Такая ужасная рана. Я принесу вам горячей воды.

— Пожалуйста, не надо, нет времени, — сказала Френсис, и, посмотрев на Ричарда, прикусила губу. Так легко оступиться, когда ты утомлен и измучен.

Фрау Шихтль быстро подняла на нее взгляд. Поджала губы, но ничего не сказала. Аккуратно обтерла полотенцем ноги Френсис.

— У вас есть йод? — спросила она.

Ричард подал ей флакон, она слегка помазала Френсис колени.

— Теперь припудрим тальком эти царапины, их не будет видно.

Френсис благодарно улыбнулась, потом скорчилась от боли, когда фрау Шихтль помазала йодом ее рассеченное плечо.

— Мы заблудились в горах, — объясняла она старушке.

Фрау Шихтль сложила полотенце, убрала тазик с водой, повернулась спиной к Ричарду, когда тот начал спокойно раздеваться.

— Я так и знала, что-то произошло, — сказала фрау Шихтль. — Ваши приятели беспокоились. Они уехали несколько часов назад. А вы теперь не сможете сходить на танцы. В этом платье вы были бы такой славненькой. Мне очень хотелось увидеть вас в нем.

— И я бы с удовольствием его поносила, — сказала Френсис и взглянула на Ричарда. Этот наряд ей очень понравился. — Мы еще можем сходить потанцевать.

— Вам надо лечь в постель.

Френсис покачала головой. Фрау Шихтль быстро перевела взгляд с Ричарда, надевшего чистую рубаху и шорты, на Френсис, рывшуюся в ящиках комода.

— Я думаю, с вами беда приключилась, — наконец неторопливо сказала она.

Ричард промолчал. Он рассовывал по карманам своей твидовой куртки деньги, кредитную карточку, паспорт. Пытался сообразить, как бы им поудобнее уйти из этого дома… Если связать фрау Шихтль, заткнуть ей рот кляпом и запереть ее в комнате, но эта мысль показалась ему омерзительной. А что еще оставалось делать?

— Я сразу об этом подумала, как только сюда вошла. Вы так тихонечко поднимались по лестнице. И в комнате было тихо.

Френсис натянула на себя платье, причесала волосы, смазала кремом и попудрила синяк на лбу, повернулась к фрау Шихтль. Та огладила свой фартук.

— Оно такое красивое, фрау Шихтль. Может, я измажу его… может, не надо его надевать?

Фрау Шихтль покачала головой.

— Теперь это ваше платье. Мне оно ни к чему. — В ее голосе прозвучала тихая грусть, мысли смешались.

Ричард улыбнулся в душе, заметив, какой нескрываемой радостью засиял взор Френсис. Даже в такую минуту она оставалась женщиной. Он сложил костюм для Смита, взял носки, рубашку и галстук.

— Вы уезжаете? — спросила фрау Шихтль.

— Мы уезжаем, — ответила Френсис.

Фрау Шихтль направилась к двери. Ричард напряженно за ней следил. Печальная улыбка на лице старушки была доброй и приветливой.

— В дороге вам понадобится еда, — сказала она. — Это все нацисты?

Френсис кивнула.

— Я так и знала. Лишь только этот грубиян ворвался сюда сегодня вечером… Когда же перестанут ловить простых людей? Они не должны вас схватить… достало с них и моей дочери. Вам есть куда ехать?

— Мы спасемся, если поторопимся, — тихо произнес Ричард. Он суетился, как пчелка. Быстро помог Френсис уложить в сумку коробочку с кремами и помадами. Как будто бы ничего не забыли.

Вновь заговорила фрау Шихтль:

— Когда будете уходить, загляните на кухню, там есть задняя дверь. Я дам вам сыру и хлеба. Желаю вам удачно добраться до более безопасной станции.

— Мы не можем вас отблагодарить, — сказал Ричард.

— Пустяки. Я всего-навсего возвращаю долги людям, которые могут отомстить за мою дочь.

— Ради вашей собственной безопасности, фрау Шихтль, помните, вы нас не видели. Слышали, как мы возвратились, а потом снова ушли. Вы думали, что мы пошли на танцы. Может, это платье вам самой подойдет?

— Нет. У меня много таких, да и времени минуло немало с тех пор, как дочка последний раз была здесь. Я уж позабыла, когда наряжалась в эти наряды. Через пару минут буду вас ждать у задних дверей.

Дверь в спальню тихонько затворилась.

Френсис, казалось, была готова разреветься. На кровати возле кофты ручной вязки валялся шарф, она повязала его на голову, затянула узлом под подбородком. Застегнула на все пуговицы жакет из белой шерсти. Подошла к зеркалу, теперь она уже полностью справилась со своими эмоциями. Придирчиво себя оглядела.

— Нормально, — только и сказала она.

Ричард кивнул, сунул под мышку пакет с одеждой. Нахлобучил на голову единственную приличную шляпу. Они оглядели комнату; глаза у Френсис заблестели, когда она посмотрела на чемодан, которым так восхищался в Инсбруке Йоганн. Это было приданое Ричарда. Когда они спускались по лестнице, попеняла себе в душе за странное пристрастие к некоторым вещам. Может, фрау Шихтль позволят приберечь этот чемодан — впрочем, кому ведомы капризы местного гаулейтера.

В гостиной по-прежнему горел свет, но шторы были опущены, они смело миновали гостиную и направились на кухню. Было темно, задняя дверь была отворена, на небе мерцали звезды. Притаившись во мраке, стояла фрау Шихтль, она без единого слова протянула им большой сверток. Они ничего не сказали, только обменялись долгим и крепким рукопожатием… И ушли.

Они быстро побрели по траве, хоронясь, насколько это было возможно, в тени домов и деревьев. Вышла луна, деревенские лужайки засеребрились и стали опасными. Издалека долетали звуки скрипки и концертино.

Они подошли к крайней гостинице. Она стояла далеко от дороги, ее окружал тщательно ухоженный сад. Они воспользовались его тенью и радовались, что разросшиеся кусты надежно скрывают их от непрошеных глаз… Вскоре они вышли на дорогу, двигались бесшумно, как только могли. Ричард помнил, Смит говорил что-то насчет деревьев. Вот и покрытая травой поляна. Сейчас их отчетливо можно разглядеть, надо поскорее скрыться под сенью деревьев, но тут нетрудно и просчитаться. Щемящая пустота охватывала душу здесь, на белесой дороге, по одну сторону которой серебрилась трава, а по другую в бездумном спокойствии шелестело мелкими всплесками озеро. Неистовое желание охватило его. Ему хотелось как можно быстрее преодолеть неприкрытое место, он едва удерживался, чтобы не побежать. Неожиданно послышался гул разогретого двигателя. Не успели они подойти, как из густой тени деревьев навстречу им, раздвигая траву задним бампером, высунулась машина. Открылись дверки, и супругов подхватили нетерпеливые объятия. Машина рванулась вперед, послышался возглас Форнлея: — Хорошо сработано!

Светила луна, темнота в машине рассеялась. Смит кивком головы выразил Френсис свое одобрение.

— Вы не зря потратили время, — сказал он и приступил к осмотру принесенной ему одежды.

— Благовония? — спросил он.

— И еда, — ответила Френсис. Она раскрыла сверток и разделила пищу.

Атмосфера в машине стала иной. Ван Кортлендт, не отрывая глаз от дороги, усердно жевал и обменивался прибаутками с Френсис. Форнлей по просьбе Смита достал фонарь и приладил его, готовый в любую минуту, когда понадобится, дать освещение. Ричард помог Смиту стащить одежду. Он многозначительно посмотрел на Форнлея, когда из-под рубашки обнаружилась испещренная кровавыми шрамами спина Смита. Но Смит не заметил этого взгляда. Надевая на себя новый костюм, он беззаботно насвистывал. С помощью Ричарда ему удалось преодолеть затруднения, однако с рубашкой пришлось повозиться. Одна рука у него затекла, на плече красовался лиловый, похожий на студень синяк. Одежда оказалась ему немного просторной, но, впрочем, подошла.

Настало время заняться лицом. Форнлей включил фонарик, а Ричард держал зеркальце из косметического набора своей супруги. Смит помазал кремом и припудрил безобразные синяки. Он мастерски притемнил брови, подправил их форму, тем же самым карандашом подрисовал морщины. Потом отыскал в сумке маленькие ножницы и задумчиво на них посмотрел.

— Остановимся, надо избавиться от этого хлама, — сказал он и сбросил на пол ветошь, в которую превратилась его одежда. — Притормозим на минутку, место как раз подходящее. — Отсюда горы круто обрывались к Дженбаху. Справа зияла глубокая пропасть, густо поросшая лесом. Слышался шум бегущей воды. Увидеть их здесь было невозможно. Форнлей вытащил из машины старую одежду и исчез с нею за деревьями. Возвратившись, он сообщил, что отыскал неподалеку подходящие разросшиеся кусты. Дальше спускаться не отважился.

— Для пикника место неподходящее, едва ли у кого-нибудь появится желание понежиться здесь на сене, — сказал он. — Ваша одежонка благополучно сопреет в этом благословенном местечке.

Смит старательно выстриг себе челку — отличительный признак вдовца.

— Прекрасно, — сказал он, и ван Кортлендт тронулся в путь.

Смит помазал ладони кремом. Попытался, словно брильянтином, натереть им волосы, ему это давалось с трудом.

— Разрешите мне, — предложил Ричард. Припомнились обезображенные шрамами ладони Смита. — Я прихватил с собой замшевые перчатки, они в кармане пиджака, — бросил он как бы невзначай. — Пригодятся в дороге.

Смит пристально на него посмотрел.

— Спасибо. Они мне понадобятся. — Он оглядел в зеркало свои волосы. — Хватит, много не мажьте. Спасибо. А теперь я их расчешу.

Ричард вытер руки, наблюдал, как Смит тщательно причесал потемневшие от крема волосы и оставил посредине аккуратный пробор. Наконец он слегка припудрил волосы за ушами.

— Неплохо, — усмехнулся Форнлей. — Ваши закадычные друзья теперь вас не узнают.

В первый раз Смит по-настоящему улыбнулся. Он обтер руки, помазал кремом ожоги на ладонях и запястьях. Френсис удивленно таращила глаза, даже ван Кортлендт не выдержал, отвел взгляд от дороги и посмотрел на него. Радостно усмехнулся.

— Вам бы монокль, и можете идти в любое будапештское кафе, — пошутил он. Смит выглядел довольным, но лишние разговоры его утомляли.

Неожиданно Ричард вспомнил про ярлык, оставшийся на внутреннем кармане пиджака. Смит оторвал его и с интересом прочитал.

— Приятно узнать ваше имя, — проговорил он. — Но тут без долгих разговоров не обойдешься. Спасибо. Как насчет шляпы?

— Все в порядке. И еще вам не помешает моя тросточка. Только не отвинчивайте у нее рукоятку, пока в безопасном месте не помоете ее. Она порядком загажена. Как быть с паспортом?

— Об этом не беспокойтесь. Кстати, думаю, вам лучше поехать прямо по этому адресу в Инсбрук. Вам там устроят паспорт. — Он нацарапал несколько слов на листке, вырванном из блокнота Форнлея, и протянул его Ричарду.

— Как быть с наличностью? — спросил ван Кортлендт.

Смит погладил карман пиджака.

— Она уже здесь. Теперь, думаю, все. — Он поглядел на Ричарда, глаза потеплели от благодарности.

— Ричард, — вдруг всполошилась Френсис. — Я только сейчас вспомнила… про счет?

Все захохотали, даже Смит.

— Успокойся, Фреи. У меня в чемодане осталось достаточно, чтобы оплатить любой счет. А его, безусловно, обыщут.

Судя по всему, ван Кортлендту нравились веселые шутки.

Показались первые дома деревушки Дженбах, машина с выключенным двигателем катилась вниз по уклону. В этот час на дороге почти не было людей. Казалось, весь Дженбах уснул. Смит внимательно разглядывал улицу.

— Здесь на углу, — обратился он к ван Кортлендту, — рядом с теми деревьями. Сразу налево станция. — Он повернулся к Ричарду. — Я доставил вам уйму неприятностей. Возможно, вас утешит тот факт, что мне удалось разузнать одно чрезвычайно важное обстоятельство. Не обо мне речь, вы принесли неоценимую пользу. — И, обратившись к Френсис, сказал: — А вам спасибо за песню. Прощайте.

Машина остановилась.

Прошла минута, и его тень затерялась между деревьями. Он шел по направлению к станции, тяжело опираясь на палку Ричарда, надвинув на глаза его шляпу, машина тем временем повернула направо и помчалась по дороге в Инсбрук.

Глава 17

Снова Инсбрук

Прошло полчаса, а может, и менее, а они уже подъезжали к Инсбруку. Ричард забился в угол и закрыл глаза. Времени обдумать собственные планы не оставалось, по крайней мере, для Смита они сделали все, что могли.

Ехать по ровной дороге было легко. Справа непрерывной цепью тянулись горы; слева широкую долину Ина пересекала железнодорожная линия. Ван Кортлендт указал на огоньки поезда, движущегося в сторону Дженбаха.

— Он увезет вашего приятеля. Настало время о вас побеспокоиться, — сказал он. Ричард кивнул. Интересно, в самом ли деле этот поезд увезет Смита, а может, возле станции в каком-нибудь домишке у своего друга он отыщет себе пристанище. Но о Смите лучше не размышлять. Американец удивленно на него взглянул, надо бы ему ответить.

— Как раз я об этом и задумался, Генри. Наверное, мы должны последовать его примеру и избавить вас от своего общества, как только покажутся пригороды Инсбрука. Тогда у вас появится возможность приехать, будто ничего и не произошло, а задержку можно объяснить тем, что мотор поломался и машина едва тянула. Такие вещи постоянно случаются. Думаю, для вас это единственный вариант.

— Но для вас это не совсем подходящий вариант, — вмешался в разговор Форнлей.

— Как-нибудь выкрутимся… если паспорт раздобудем.

— И немного денег, — сказал ван Кортлендт. — Без них далеко не уедешь. Ваши дорожные чеки или кредитное письмо поднимут адский переполох в любом банке Великой Германии. Этот парень вас здорово выпотрошил, так ведь? Подходящий клиент.

— И говорить нечего. Но, думаю, для других он сделает еще больше, когда им станет несладко. — Не о том ли своим печальным тихим голосом говорила фрау Шихтль? Выплатить долг человеку, который поможет ее дочери… только мысль свою она выразила получше.

— Помогай другим, а бог поможет тебе? — полушутливо спросил ван Кортлендт. — У вас есть деньги, Боб? — Он бросил бумажник на заднее сиденье. Форнлей поймал его и доложил свою долю. Тщательно пересчитал.

— Тут почти наберется на паспорт. Думаю, он будет стоить дорого. Вам еще потребуется. Завтра смогу получить в банке по чеку, но как передать вам деньги?

— Допустим, — сказал Ричард, — вы выбросите нас на окраине Инсбрука. Мы пешком пойдем по адресу, который дал нам Смит. Думаю, это где-то неподалеку. Не посветите ли, Боб? Надо проверить. — Он начал изучать свой Бедекер. — Да, мы приедем именно сюда. В этой одежде вы выглядим, как заурядная супружеская пара, возвращающаяся с вечерней прогулки. Ваша версия такова: днем мы отправились в горы на прогулку в сторону Хинтериса. Когда мы не возвратились, вы подумали, что, наверное, мы добрались до Хинтерисса и остались там ночевать. Поэтому в восемь часов вы уехали. У вас было назначено деловое свидание. Но не успели вовремя добраться до Инсбрука, мотор забарахлил. Генри, постарайтесь встретиться со своим приятелем сегодня вечером, выпейте с ним пару бокалов в каком-нибудь приметном ресторанчике.

— Он мне понадобится, — усмехнулся ван Кортлендт.

— Помните, вы никогда не видели дома с красными ставнями. После того, как мы отправились на прогулку, вы с нами больше не встречались. Такова ваша версия, придерживайтесь ее крепко-накрепко.

— Такова наша версия, будем крепко-накрепко ее придерживаться, — снова усмехнулся ван Кортлендт. — Ну, а вы как будете действовать?

— Пойдем по указанному адресу, договоримся насчет паспорта. Может быть, нас там оставят переночевать или отошлют в какое-нибудь безопасное место. Боб, как и предполагал, получит деньги. Завтра один из нас где-нибудь встретится с ним часов в семь приблизительно. Вероятнее всего, это будет Френсис; она лучше меня умеет изменять свою внешность. На вокзале не подойдет; слишком заметно. В ресторане опасно… официанты следят за клиентами. — Минуту-две он помолчал. — Скажем, Францисканская церковь. В субботу по утрам там много туристов. Вы будете слоняться у памятника императору Максимилиану; возьмите каталог или газету, деньги положите в конверт. Суньте конверт в каталог. Когда увидите Френсис, пройдите в церковь. Выберете кресло в укромном местечке, где потемнее. Когда закончите молитву, оставьте на кресле каталог. Френсис займет его, как только вы отойдете. Такой план вас устраивает?

Форнлей бегло повторил полученные наставления.

— Все так и сделаю, — сказал он.

— Должен заметить, что для пары дилетантов вы демонстрируете сметку довольно высокого уровня, — заметил ван Кортлендт.

— Насмотрелись кинокартин, — угрюмо ответила Френсис. Он поглядел на ее серьезное лицо и отважился рассмеяться.

— Вы, англичане, отпускаете свои милые шуточки с таким безразличием на лице, что поневоле возникает представление об отсутствии у вас чувства юмора. Похоже, вы даже не рассчитываете, что кто-нибудь засмеется.

Френсис улыбнулась.

— Что ж, от наших шуток получается двойная выгода. По крайней мере, мы сами можем подурачиться.

— Хотите сказать, что если я сразу не рассмеялся, вы засмеетесь, оттого что я не рассмеялся, когда вы не засмеялись.

— Я хохочу про себя, — призналась Френсис. — Разве это не забавно?

Ван Кортлендт печально покачал головой.

— Так же забавно, как забавен Петрушка. И намного опаснее. Люди начинают вас недооценивать.

— Но это-то и забавно.

— Это опасно.

— Что опасно? — спросил Форнлей. Он снова засветил фонарик, чтобы дать возможность Ричарду разглядеть карту.

— Быть недооцененным, — сказала Френсис.

— Именно! — подтвердил он и повернулся к карте.

Ричард продолжил свои размышления.

— Получим деньги, паспорт, а потом отправимся за границу. Ближайшее место — Бреннер.

— Граница тщательно охраняется, — предупредил ван Кортлендт. — Итальянцы следят за положением в Южном Тироле.

— Хм, придется загримироваться, если мы рискнем пересечь на поезде горы. Коль граница охраняется, следует подумать о швейцарской границе. Вероятно, Бреннер охраняется с итальянской стороны более надежно, чем с австрийской. Нас это устраивает.

— Что потом?

— Отправимся в Париж.

— Когда вы думаете там быть?

— Если повезет, самое позднее к воскресенью покинем Инсбрук. В Париже будем, видимо, в конце следующей недели. Оставим вам в консульстве записку. Вместе попируем. Вечер за нами.

— Заманчиво, — заметил ван Кортлендт, — но я подневольный человек. Заеду к вам потом в Англию по пути домой. У меня есть ваш адрес. В качестве вознаграждения хотелось бы выслушать всю эту историю целиком и полностью.

— Обещаю вам это, — сказала Френсис. — Милости прошу к нам. В любое время. — Произнесла она эти слова с такой горячностью и серьезностью, что ван Кортлендт покраснел и не смог скрыть своего удовольствия.

— Не люблю навязываться, — заметил он, — но что если у вас возникнут затруднения в Инсбруке?

— Мы дадим вам знать, позвоним по телефону. Если не позвоним, значит, с нами лучше не связываться. И так вы с нами хлебнули достаточно неприятностей.

— Завтра к полудню я завершу все свои дела. Следующие два дня у меня совершенно свободные, могу быть в полном вашем распоряжении. Оставьте мне что-нибудь в гостинице, если меня не застанете. Скажем, попросите, чтобы мне передали «Таймс». Все будет в порядке, я соображу, что вы ко мне наведывались. И сообщу Бобу, если он к тому времени не спутается со своими чехами.

— Еще одно очень важное обстоятельство, Генри. Рано утром пошлите телеграмму в Женеву. Только не позабудьте. «Договоренность сохраняется. Приеду пятницу». Запомните этот адрес. — Ричард повторил его несколько раз. — Запомнили? Хорошо. Это очень важно.

Перекинувшись через реку, впереди засверкали городские огни.

Френсис обернулась к Ричарду, улыбнулась.

Ван Кортлендт тихо произнес:

— Вынужден испортить прощание, у нас на хвосте пара машин. Я давно наблюдаю за ними, а они от нас не отстают, верно, это ваши приятели. За поворотом я приторможу. Приготовьтесь.

Френсис с Ричардом посмотрели друг на друга. Френсис вспомнила, что ван Кортлендт прибавил скорости, как только упомянул про трудности в Инсбруке.

— Отложим наши благодарности до Парижа или Оксфорда, — сказал Ричард. — А пока всего наилучшего. Не забудьте объявиться. И про телеграмму тоже не забудьте.

Он заранее приоткрыл дверку. Машина миновала крутой поворот. Затормозила. Они мигом выскользнули из нее.

— До встречи, — тихо, не оглядываясь, произнесла Френсис и опрометью бросилась за Ричардом к придорожным кустам. Надежно схоронившись, они глядели, как удаляются в сторону города хвостовые огни машины ван Кортлендта. Прошло несколько минут, послышался рокот мощного двигателя. Мимо них промчался большой черный автомобиль и тут же другой. Ричард глядел им вслед.

— Кажется, Генри не ошибся. Похоже, эти две машины несутся по неотложному делу. Видно, имеют отношение к нашей истории.

— Наверное, — отозвалась Френсис. — Представляю, как Боб изобразит усталость, от которой слипаются глаза, а Генри праведное возмущение и начнет ссылаться на права американского гражданина. Это будет бесподобный дуэт. Хотелось бы на них посмотреть.

— Лучше оставайся здесь. Как ноги?

— Нормально. Рука затекла. — Она вздрогнула.

Ричард обнял ее за плечи, притянул к себе. Они застыли в молчании. Еще одна машина проехала по дороге; она не спешила, следовательно, не вызывала опасений.

Ричард рассматривал бегущие по небу облака. Дождался, когда одно из них, огромное и сумрачное, закрыло лунный лик; они выбрались на дорогу. Без происшествий добрались до ближайших домов. Видимо, здесь располагался жилой квартал, кругом были разбросаны дома с садиками, которые правильнее было бы назвать небольшими парками. Ричард припомнил, что им уже приходилось тут бывать, где-то неподалеку находится район с большими садовыми ресторанами, которые посещают целыми семьями… Тем лучше.

Запоздалые прохожие, не торопясь, возвращались в город. Впереди шли парень с девушкой, их руки тесно переплелись. Парень балагурил, девушка смотрела на него снизу вверх и громко смеялась.

— Учись, как надо любить, — сказал Ричард и, соразмерив свои шаги с походкой юной четы, приблизился к ней чуть ли не вплотную. Он стиснул талию Френсис, она захихикала.

— Великолепно, — похвалил ее Ричард, и был вознагражден новой порцией хохота.

Великолепно, повторил он про себя, когда они в сопровождении парня и девушки направились к мосту, перекинутому через реку Ин. Возле моста находилась широкая открытая площадка, где разные дороги сливались воедино. По смежным дорогам также брели мужчины и девушки, образуя ленивый извивающийся хвост, вытянувшийся в сторону Инсбрука. Здесь же находилось несколько машин. Возле моста их задержали два энергичных человека в полицейской форме.

Ричард посмотрел на Френсис и что-то сказал по-немецки. Непосредственно перед ними шагала юная парочка. Полицейские лишь скользнули взглядом в их сторону и снова начали разговаривать с шофером задержанной машины.

Уже на мосту они обогнали человека с девушкой. Он все также продолжал балагурить; она по-прежнему глядела на него снизу вверх и смеялась. Они не обращали внимания ни на тех, кто шел позади, ни на тех, кто проходил мимо. Ричард пошел по улице, которая сворачивала в сторону от реки. После ярких огней на мосту здесь было темно и пустынно. Френсис эта прогулка показалась сущим кошмаром. Ричард не спешил, они были всего-навсего добропорядочными обывателями, неторопливо возвращающимися домой. Медленная прогулка походила на мучительную пытку. Каждый шаг болью отзывался в спине, всякая выбоина на тротуаре являлась препятствием для ее натруженных ног, она выбивалась из сил. Во тьме мрачно возвышались дома, гулко раздавались шаги. До указанного Смитом адреса надо было пройти не более мили, Френсис показалось, что она преодолела все пять.

Ричард постучал, как сказал ему Смит. Нащупал в кармане обрывок инструкции, помеченный маленьким забавным значком. Остальная часть бумаги была разорвана и по клочкам выброшена из машины. В темноте под деревьями они обеспокоенно озирали убогую скверно освещенную улицу с пустынными тротуарами и спящими домами, закралось сомнение, а не перепутали ли они адрес. Ждать пришлось дьявольски долго. Он мысленно представил себе клочок бумаги, который недавно рассматривал в машине. Имя, адрес, Потом: «Постучать». Затем слова: «Немедленно уничтожить». После: «Сохранить» — едва заметная стрелка в сторону нижней части, листка, где была нарисована схема. Он помнил все, даже обрывистую линию в верху страницы, которую вырвали из блокнота Форнлея. Он почувствовал, как прижалась к нему обессиленная Френсис. Еще раз постучал.

Дверь немедленно отворилась, несомненно, кто-то притаился за ней и ждал, когда он вновь постучит. Она едва приотворилась, к тому же в темноте невозможно было ничего различить, за дверью кто-то таился.

Ричард чуть слышно спросил, почти прошептал:

— Герр Шульц?

Дверь открылась пошире, женский голос отозвался:

— Войдите!

Они услышали, как дверь за их спиной мягко затворилась, едва щелкнул тяжелый замок. Прихожая была не освещена, свет проникал из комнаты, расположенной в задней части дома. Женщина, впустившая их, подошла к светившемуся во тьме дверному проему. У входа в комнату она обернулась и жестом пригласила их пройти. Френсис увидела, что она была очень молоденькой. Ее лицо Ричард назвал бы серединкой на половинку, не хорошенькая и не дурнушка. Совершенно невыразительное лицо.

Ричард оглядел пустую, скудно меблированную комнату. Какой-то человек отложил в сторону газету и пристально на их посмотрел. Он не Сказал ни слова, просто сидел и смотрел. Ричард заговорил, проглатывая слова, как это делают баварцы. Человек не шелохнулся; глаза тускло мерцали. Он снова поднял свою газету.

— Но моя фамилия вовсе не Шульц, — сказал он, едва Ричард замолчал.

Ричард увидел на стене большую обрамленную флагом фотографию, перевел взгляд с нее на сидящего перед ним человека. В какое-то мгновение он усомнился, не остановилось ли у него сердце. Почувствовал, как покрылись потом ладони… И тут до его сознания дошло, что он все еще сжимает клочок бумаги, лежавший в кармане его пиджака. Он вытащил его, протянул незнакомцу и как-то странно на него посмотрел.

Человек взглянул на бумажку и бросил ее на стол.

— Кто вам ее дал?

— Один человек из Пертисоу.

— Его имя Гарольд?

— Нет. Меснельбрун.

— Откуда вы?

Вспомнились сделанные Смитом наставления, когда он вручил ему в машине эту бумажку.

— Я перевалил через горы, — ответил Ричард.

Незнакомец вновь взглянул на него, потом посмотрел на Френсис, безжизненно опустившуюся на стул. Кивнул женщине. Та закрыла дверь, встала подле, прижавшись к ней спиной.

— Садитесь, — обратился незнакомец к Ричарду. Голос был теплый, почти дружеский. Глаза ожили, подобрели.

— Успокойтесь. Успокойтесь. Не смотрите так холодно. Вы голодны?

Ричард кивнул. Женщина покинула свой пост возле дверей и прошла в другую комнату. Наверное, там располагалась кухня. Ричард услышал, как застучала поставленная на плитку кастрюля.

— Успокойтесь, — снова повторил незнакомец. — Как поживает наш друг из Пертисоу?

— Не очень хорошо.

— Он что… заболел? Мы так и думали… давно от него не было известий. Хм, это хорошие новости. Хорошие новости. А как вы? Вы сказали, что нуждаетесь в комнате. В чем еще?

— Как обычно.

— Покидаете наше счастливое отечество? — Голос незнакомца наполнился нескрываемой иронией, он бросил взгляд на фотографию, украшавшую стену. — Ну что ж, это можно организовать. Куда вы направляетесь?

— В Италию. Поездом. И по возможности поскорее.

— Разумеется, это понятно, — улыбнулся Шульц. — Можете поехать как американцы или англичане. Вы очень на них смахиваете. Вы в совершенстве знаете язык?

Ричард кивнул головой.

— Тогда можете поехать как немец. В качестве инженера? Или учителя? Я подберу вам подходящую одежду. Разумеется, за дополнительную плату, но не возьму ни одного лишнего пфеннига. Ни одного пфеннига.

— Во что это обойдется?

— Сколько у вас есть?

Ричард сдержал усмешку. Шульц был, несомненно, прав, когда оценил свою помощь с точностью до единого пфеннига.

— Всего триста марок, — проговорил Ричард. — Завтра достанем еще на железнодорожные билеты.

Откровенность ответа пришлась по вкусу Шульцу.

— Хорошо, — сказал он. — Хорошо. Триста марок хватит.

Он поднялся со стула и склонился над Френсис. Шульц заметно прихрамывал, но старался не горбиться. Ричард подумал, что, наверное, ему подвалило под сорок. Он почти полностью облысел. Лицо и тело с годами отяжелели. Френсис, бледная и молчаливая, посмотрела вверх и увидела проницательные глаза за толстыми стеклами очков, добрую улыбку на широких губах.

Голос был ласковым.

— Кажется, вы боитесь меня. Изгоните сей страх с очей ваших. Временами люди живут здесь чуть ли не неделю, пока не освободятся от страха. Когда будете пересекать границу, должны выглядеть счастливыми и гордыми. Вы жена инженера, который везет вас отдыхать во Флоренцию. Но следует изменить волосы, это пустяк. Лиза!

Из кухни возвратилась женщина. Она принесла две чашки окутанного паром бульона.

— Лиза, какой цвет можно придать этим волосам? Черный?

— Нет, у нее голубые глаза. Коричневый будет менее заметен.

— Хорошо. Сделай коричневый. Приступим сейчас же. И еще фотографии. Завтра достанем одежду и документы. Завтра вечером можете уезжать. Чересчур поспешно? А теперь кушайте. Ешьте.

Теплая чашка с бульоном отогрела безжизненные руки Френсис. Она обхватила ее пальцами и ощущала, как они поглощают живительную теплоту. Это приносило такое же удовольствие, как и сама еда. Она чувствовала тепло, тепло и безопасность. Посмотрела на часы, стоящие на столе. Была почти полночь. Она отогрелась, почувствовала себя в безопасности, впервые почувствовала себя в безопасности. Хозяин с любопытством разглядывал ее.

— Кушайте, — ласково произнес он. — Вкусно, не правда ли?

Это был самый великолепный бульон, который ей довелось когда-либо отведать.

Хозяин начал разговаривать с Ричардом.

— Сильно вас измотало, издалека приехали сегодня?

— Да, издалека.

— Завтра сможете отправиться далее? — с сомнением во взгляде спросил Шульц.

Ричард улыбнулся, вспомнив присущую Френсис выносливость.

— О да, завтра мы оклемаемся. Мы быстро приходим в себя. Сможем добраться до Италии… А потом… потом это не будет иметь никакого значения.

— Когда вы впервые упомянули Италию, я хотел посоветовать вам перевалить через горы. Это было бы безопаснее. Но… — он с сомнением поглядел на Френсис, — … думаю, вам следует ориентироваться на поезд. Приложим все усилия, чтобы обеспечить вашу безопасность. Готово, Лиза? Хорошо, хорошо.

Ричард закончил есть, хозяин начал обрезать ему волосы. На столе женщина установила тазик, какие-то бутылочки и блюдце. Френсис почувствовала, как у нее начали смыкаться глаза. Шульц помахал у нее под носом ножницами.

— Нам бы усадить ее на этот стул возле стола, пока она не заснула, тогда Лиза управится, — сказал он. — А потом мы отнесем ее наверх в постель.

Френсис помогли перебраться на другой стул. Я такая глупая, подумалось ей, но беда в том, что у меня веки отяжелели. Она откинула голову на прикрепленный к стулу подголовник. Это было страшно неудобно, но сомкнувшиеся веки торжествовали победу. Она смутно ощущала, как пальцы женщины управлялись с ее волосами, а по лицу струйками стекала вода.

Очнувшись, она увидела, что Лиза с улыбкой смотрит на нее. Она поднесла ей зеркало, и Френсис едва не зарыдала от отчаяния. Этот взгляд могла оценить только другая женщина, в нем жалость соединилась с изумлением; даже ушат холодной воды не оказал бы на нее такого воздействия. Она схватила зеркало. Сбылись самые худшие ее опасения; уныло коричневые, безжизненные волосы были стянуты шпильками в маленький узелок на затылке. Френсис взирала на себя с каким-то жутким изумлением. Неужели это ее волосы, подумала она, которыми она всегда втайне гордилась.

Ричард с ухмылкой поглядел на нее. Потом она увидела, что он разглядывает себя точно с такой же ухмылкой. Его так обкорнали, что волосы стояли торчком. Как они забавно топорщатся на затылке. Она засмеялась. С удовольствием увидела, как улыбка на лице Лизы сменилась гримасой недоумения.

Хозяин прилаживал на возвышающейся над столом горке из книг огромный фотоаппарат. Он радостно улыбнулся.

— Так-то лучше, — проговорил он. — Хорошеньким убежать тяжелее. Теперь, если вы сядете сюда, мы быстренько закончим, и вы сможете улечься в постель.

Женщина убрала со стола различные тазики, полотенце, ручную сушилку для волос. Творящееся вокруг безумие воспринималось ею как обычное событие, помогающее скоротать длинную ночь.

Ричарда сфотографировали. Он выпучил глаза, воинственно выставил вперед подбородок, казалось, он вот-вот выкрикнет: «Хайль!»

— Хорошо, — заметил Шульц, — хорошо.

Наступила очередь Френсис. Она тупо уставилась в пространство, приоткрыла рот. Мы все малость того, подумалось ей, а может, я сплю и мне все это просто снится. Сплю… сплю… какое божественное слово.

Шульц одобрительно закивал.

— То, что требуется, — сказал он. — То, что требуется.

По темной лестнице женщина проводила их в холодную, освещенную тусклой свечой комнату. Сквозь дрему Френсис ощущала, как Ричард стаскивает с нее одежду; она на мгновение очнулась, когда он выругался, запутавшись в многочисленных застежках ее туалета. Потом холодные грубые простыни со всех сторон окутали ее тело.

Она не проснулась бы, даже если б по лестнице загромыхала рота штурмовщиков.

Глава 18

Френсис это Френсис

Ощущение неисполненного долга заставило Френсис продрать глаза. Что-то нужно было сделать. Она лежала на чужой кровати и в первый раз внимательно оглядела окружавшую ее обстановку. Нехотя припоминались события ушедшей ночи. Рука потянулась к волосам, ощутила их жесткую сухость. Значит, то был не сон… А рядом лежал Ричард, подстриженный, словно ребенок, переболевший оспой. Он еще спал, откинув за голову руку; лицо дышало покоем. Френсис оглядела растрескавшийся потолок, прикрывавшие окно полинявшие шторы. Отчего она проснулась, какие у нее были дела?

Френсис почувствовала, как снова погружается в сон, вовремя встрепенулась. Что-то необходимо было исполнить. На глаза попалась сумочка, которую, верно, Ричард прошлой ночью прихватил с собой и швырнул на колченогий столик под зацелованным мухами зеркалом. Да, разумеется. Неожиданный страх, что она уже опоздала на свидание с Бобом, словно пружина, вышвырнул ее из теплых объятий постели. Улеглись первые волнения… уж слишком она засуетилась… все, как и следовало, шло своим чередом. Тело, как ни странно, оправилось после вчерашней экзекуции, даже плечо начало подживать.

Часы Ричарда показывали, что у нее в запасе уйма времени. Она порылась в сумочке, попудрила лицо, подмазала губы. Смахнула платком излишки пудры. Унылые коричневые волосы как нельзя лучше подходили к ее утомленному лицу. А вот о глазах можно было не беспокоиться. Они стали больше и голубее, чем раньше. Впрочем, если по пути ей не повстречаются знакомые, вряд ли кто-нибудь опознает белокурую юную англичанку, описания которой, вне всяких сомнений, уже разосланы по стране. Она зачесала волосы, поправила пробор, стянула шпильками концы в тугой узел на затылке, как это прошлой ночью сделала потрудившаяся над ее головой женщина. Перед уходом извлекла у Ричарда из кармана пиджака Бедекер и изучила по карте Инсбрука, как лучше добраться до Францисканской церкви. У дверей задержалась. Немного мелочи не помешает. С загадочной улыбкой она обшарила карманы Ричарда и забрала себе половину того, что там отыскала. Хватит на трамвай и, если потребуется, за вход в церковь. Чмокнула Ричарда. Он даже не пошевелился. Френсис аккуратно прикрыла дверь и спустилась по лестнице.

Лиза находилась в гостиной. Увидев ее, удивилась.

— Я думала, вы проспите все утро.

— Мне нужно выйти.

Женщина укоризненно покачала головой.

— Надо раздобыть денег на дорогу.

Против этого Лиза не возражала.

— Сперва выпейте кофе, — сказала она. — Я уже выпила чашечку. Сейчас вам принесу.

И она вышла на кухню.

Френсис ничего не оставалось, как дождаться ее возвращения. Она оглядела убогую комнатку и открывавшийся взору уголок неухоженного сада за домом. Лиза не была недоброй женщиной, но ее чрезмерная деловитость не позволяла поддерживать с ней нормальный человеческий разговор. Френсис это было на руку; она довольно критически воспринимала свое баварское произношение. Френсис допила кофе, окинула взглядом садовый участок. В душе заклокотала отвага. Захотелось издать воинственный клич, но присутствие Лизы сдерживало ее. Подчеркнутая деловитость этой женщины гасила любые душевные порывы, Френсис обуздала себя, оглядела сад и вышла еще одну чашку кофе. Поднялась.

— Не сюда, — сказала женщина. — Пройдите в ту дверь, через двор. Держитесь ближе к стене, где забор, он вас надежно укроет. В конце дорожки увидите дверку. Пройдете через дом и там будет лавка сапожника. Скажите ему, что вы от Лизы. Все будет нормально.

— Передайте моему мужу, что я вернусь к двенадцати.

Женщина кивнула и набросила на плечи Френсис легкий плащ с капюшоном.

— Оставьте его в лавке, — велела она. Френсис не успела ее поблагодарить. Та, не мешкая, понесла на кухню кофейные чашки. Обернулась, приоткрывая дверь боком, и улыбнулась — приветливо, ободряюще. Скрылась за кухонной дверью. Френсис направилась к двери, более похожей на шифоньерную створку. За ней оказалась узкая тропинка, проложенная возле высокой стены, которую до самого верха буйно обвивала колючая зелень. Впереди виднелись задворки соседней улицы.

Все произошло именно так, как объяснила Лиза. Сапожник в своей лавке не оторвался от дела, когда Френсис положила на прилавок плащ. Кажется, он и не расслышал ее слов. На улице господствовала суета, обычная для населенных рабочим людом кварталов. Хозяйки тащили в плетеных веревочных сумках покупки. У дверей толпились детишки. Мальчишки неистово вращали педали велосипедов. Некоторые из них носили какую-то форму, на других были короткие кожаные штанишки с белыми носками. К концу улицы она понемногу успокоилась. Если отсюда идти вдоль трамвайной линии, то можно добраться до Музеумштрассе, а там до церкви рукой подать. Идти долго, зато безопасно, а у нее еще уйма времени.

Прогулка радовала. Шумные улицы казались более надежными. Она была одной из множества девушек, одетых в обычное немецкое платье. На углу узкой улицы, что выходила на площадь, где находилась церковь, движение было особенно интенсивным. Френсис попыталась обогнуть двух женщин, загородивших своими телесами узкий тротуар. Она прижалась к витрине. Там громоздились ботинки и спортивные товары, вдруг ее взгляд натолкнулся на девушку, выходившую из дверей магазина. Это была высокая, нагруженная покупками блондинка.

Френсис застыла от неожиданности, а потом отступила в сторону. Девушка не двигалась, ощупывала взглядом лицо засуетившейся Френсис. Это была Энни, и она ничуть не изменилась после того памятного вечера в Оксфорде.

«Я чересчур пристально на нее посмотрела. Она узнала меня по глазам, а может, поняла, что я знаю ее», — подумала Френсис. Она оглядела свое отражение в окне. Ни малейшего сходства, но взгляд не изменился, да и походка все та же, чересчур мягкая. Следовало потверже печатать шаг, как сейчас маршируют в Германии. Она пошла в сторону церкви, обернулась и посмотрела назад. Энни все еще стояла на месте, потом, решившись, направилась следом за ней. Френсис уже раскаивалась, что посмотрела назад. Надо же свалять дурака. Она ускорила шаг, торопливо поднялась по ступеням.

Внутри по обыкновению толпились пришедшие к субботней проповеди прихожане. Френсис заплатила за вход человеку с набрякшими под глазами мешками и безвольно поникшими усами. Вряд ли Энни решится заглянуть в церковь: в Оксфорде она не тратила ни одного лишнего пенни. А может, она уже решила, что просто-напросто обозналась.

В нефе у памятника Максимилиану она заприметила Форнлея. Он стоял на отшибе перед статуей короля Артура и держал в руках каталог. При виде его сердце радостно екнуло, он казался таким невозмутимым, таким от всего отрешенным. Она вместе с другими посетителями обогнула статую. И, не посмотрев на него, направилась к Теодорику Свирепому, королю остготтов. Вдоволь налюбовалась статуей, а потом двинулась к одной из часовенок. Форнлей выбрал самое уединенное место. Он встал, едва она приблизилась, и прошел мимо, даже не взглянув в ее сторону.

На кресле лежал каталог. Она села и прикрыла его своей широченной юбкой. Выждала, когда удалятся прочие посетители. Посидела, что-то проникновенно прошептала, молящиеся преклонили колени. Протянулось несколько долгих минут, она осмелилась нащупать под юбкой маленький плоский скрытый в каталоге конверт. Медленно, незаметными Движением вытащила его и спрятала в ладони. Дело сделано. Дело закончено.

Френсис вышла на улицу, стащила с головы шарф. Накинула его на плечи и незаметно сунула конверт в лифчик. Бахрома шарфа надежно скрыла проделанный трюк… Она почувствовала облегчение. Боба и след простыл. Но вместо него она увидела Энни. Та освободилась от поклажи и сидела под деревьями маленького скверика напротив церкви. Она заметила Френсис, бросилась ей навстречу. Френсис закусила губу. На ступеньках возле церкви стояли два штурмовика. Если б она попыталась от нее отвязаться, это привлекло бы их внимание. Времени не было. Солдаты заметили несущуюся сломя голову Энни и с живейшим интересом наблюдали за ней.

Френсис радостно воскликнула:

— Энни! Несколько недель тебя не видела! Как поживаешь!

Энни взирала на нее с удивлением, онемела. Странное произношение оглушило ее. От тщательно выговариваемых немецких слов, которые они привыкли слышать в Оксфорде, не осталось и следа. Наступившее молчание обрадовало Френсис. Она пошла по тротуару, многозначительно стиснула руку Энни. Миновали двух вояк, интерес которых приобрел явно выраженный анатомический характер.

— Как мама с папой?

— Очень хорошо. — Пожатие руки положило предел ее учтивости.

— А братья?

— Тоже хорошо.

— А сестра?

— То же самое.

Солдаты остались позади. Френсис успокоилась.

— Приободрись, Энни. Ты такая грустная.

Энни повела ее через улицу к скверу на площади. Там, в тишине, она разглядела Френсис.

— О, сударыня! — Она едва не плакала.

— Успокойся Энни. Все хорошо. Не зови меня так.

Энни сказала:

— Я знаю, что-то случилось. Я так о вас тревожилась.

— Почему?

Обе говорили вполголоса, медленно прогуливаясь под деревьями. На глаза Энни навернулись слезы.

— Я знала, что вы в Инсбруке, уже как с неделю. У одного из моих братьев есть друг. Он служит в гостинице, где вы останавливались. Разумеется, знает, что я жила в Оксфорде, он-то и сказал мне, что к ним приехали из Англии два человека. Так я про вас узнала.

— Это ведь Йоганн?

Щеки у Энни зарумянились.

— Да. Когда выяснилось, что я у вас проживала, я взяла с него обещание не болтать про вас в моем доме.

Френсис изумилась.

— Почему, Энни?

Девушка смутилась.

— Сестра вечно порицает меня из-за Англии. Когда я рассказывала про ваш дом и наряды, она только смеялась. Если б она узнала, что вы поселились в таком месте, она бы сделала меня всеобщим посмешищем.

— Мы остановились в таком месте, потому что любим старый город, Энни, — добродушно сказала Френсис. И это было правдой. Когда они последний раз посетили Инсбрук, им захотелось остановиться в старом городе, хотя та, прежняя гостиница была гораздо приличнее, чем их нынешнее обиталище.

Видя, что фрау Майлс улыбается, Энни облегченно вздохнула.

— Да, — проговорила она, — именно так Йоганн и сказал сегодня полиции.

Френсис остановилась.

— Энни, расскажи мне все, что ты знаешь.

— Сегодняшним утром я повстречала Йоганна. Мы видимся, когда я езжу в город на велосипеде. — Энни опять зарделась, замолчала, Френсис терпеливо ждала. — Сегодня рано поутру в гостиницу пришли гестаповцы, все обыскали, допытывались. Особенно много выспрашивали про вас и герра профессора. Йоганн знал-то всего, что вы из Оксфорда на отдых приехали.

— Что стало с хозяином гостиницы?

— Он ушел, как только ему прошлой ночью очень поздно позвонили по телефону. Больше его никто не видел. Йоганн был за главного, когда явилась полиция. Очень они рассердились.

Френсис промолчала. Кажется, мистер Смит, подумала она, все предусмотрел. Хотелось бы узнать, как это он сумел, скрываясь в подполье, дозвониться до Кронштейнера. Вероятно, сделал это через другого агента… Но если и существовала призрачная возможность далее разыгрывать роль мирных путешествующих обывателей, то она пропала вместе с Кронштейнером. Его исчезновение подтвердит обоснованность возникших против них подозрений. Френсис молчала, от этого молчания Энни делалось все более и более не по себе.

Наконец Френсис спросила:

— Полиции известно, что ты жила у нас в Оксфорде?

Энни затрясла головой.

— Йоганн никогда об этом не скажет. Он не упомянет моего имени.

— Прости, Энни, что я сегодня тебя увидела. Будет лучше, если мы распрощаемся; наша встреча грозит тебе большими опасностями.

— Но, сударыня, я должна помочь. Что случилось?

— Нам надо немедленно покинуть Австрию.

Энни промолчала. Наконец сказала:

— Йоганн может перевести вас через горы.

— В Германию? Это еще хуже.

— Он хорошо знает Южный Тироль. Он здесь родился. Скрывался в горах, когда итальянцы принуждали австрийцев воевать в Абиссинии.

— Граница теперь строго охраняется. — Не эти ли слова прошлой ночью произнес Шульц, сквозь полудрему она их услышала?.. и еще он говорил, что горы надежнее поезда, если бы только она не была так измучена… Но сейчас она молодцом; если бы герр Шульц посмотрел на нее сегодня, без колебания бы посоветовал им отправиться горами. Мысль воспользоваться поездом была ей не по душе, немудрено там попасться в ловушку.

Энни снова заговорила:

— Если знаешь горы, можно пройти. Йоганн знает.

Соблазнительное предложение. Но Френсис сказала:

— Нет, Энни. Не нужно Йоганну из-за нас подвергаться опасности.

— Он сделает, если я его попрошу.

— Нет, Энни. Лучше не надо. Не говори никому, что видела меня, даже Йоганну.

Энни пыталась отыскать какое-то решение.

— Не могу пригласить вас к себе. Сестра ненавидит англичан, хотя никогда их не видела. Братья не помогут. Они боятся, как и родители.

— Тысячу раз спасибо тебе, Энни. Но ты не должна помогать.

Энни заплакала. Френсис в отчаянии смотрела на плачущую девушку.

— Не надо, Энни… все будет хорошо.

— Где герр профессор?

— Ожидает меня. Нужно идти, не то он забеспокоится.

— Дайте мне, пожалуйста, ваш адрес. Я что-нибудь придумаю и приду к вам со своими соображениями.

Френсис насупилась.

— Говоришь, Йоганн знает дорогу в горах? Если б он нарисовал карту, а ты… — По почте не отправишь, возможно, Шульц не настоящее имя их хозяина. Последовало томительное раздумье. А как же еще смогут они получить эту карту?

— Я принесу ее вам, — пообещала Энни.

— Приходи, когда стемнеет. Сможешь без лишних разговоров уйти вечером из дома?

— По субботам могу. Я прибираю лавку моего брата и поздно возвращаюсь.

— Не говори Йоганну, что карта для нас. Пожалуйста, Энни. Так для всех будет безопаснее. Придумаешь какое-нибудь объяснение?

Энни пообещала уговорить Йоганна. Повторила адрес, который назвала ей Френсис. Вечером она сунет карту под дверь их дома, и навсегда позабудет, где он находится. Она это определенно пообещала. Улыбнулась, когда Френсис с ней попрощалась. Значит, и от нее может быть какая-то польза, эта мысль обрадовала девушку.

Френсис пересекла улицу. Она осталась довольна собой. Такая карта окажется незаменимой, поездом ехать слишком рискованно. И думать нечего, там постоянно устраиваются облавы. Вспомнила про Кронштейнера. Поезда постоянно осматриваются, возможно, обыскиваются. Вот только пришлось сказать Энни адрес… хотя, она исполнит свое обещание. Энни ни в чем не замешана. За ней не следят, как за Генри или Бобом… К тому же она не знает, что это за дом. Он выглядит обычным домом, где за деньги можно снять комнату. Таких домов полно в каждом районе.

Дело значительно упростилось; и в этом ее заслуга. Если б Генри подбросил их до границы, они перевалили бы через горы и где-нибудь на другой стороне с ним встретились. Он мог бы забрать одежду Шульца, сложил бы ее в чемодан, а они переоделись бы у него в машине. Все так просто. Она представила себе, как удивится Ричард, когда она ознакомит его со своим проектом. Совсем неплохо задумано, похвалила она себя. Она так волновалась, что многое упустила из виду. Она забыла, что ей надлежало исполнить другую роль, забыла, что теперь она стала другим человеком. Теперь она была Митци Шмидт, которой предстояло встретиться с Фритци Мюллером. В эту минуту она была Френсис Майлс и потому от души ликовала.

Легкой грациозной походкой она быстро зашагала по улице. Если поспешить, Ричарду не придется томиться в ожидании. Некий бюргер занял в ресторане стол возле окна, по соседству с молодыми американцем и англичанином; неожиданно он увидел юную австрияночку, походка которой показалась ему знакомой. Он встрепенулся. Цвет волос и лицо были другими, но в улыбке, длине носа, форме глаз присутствовала какая-то неуловимая похожесть. Девушка прошла. Он узнал ее по развороту плеч и форме ног. Вчера, притаившись за дверью, он разглядывал, как они шли по зеленой лужайке. Не было нужды искать за соседним столиком подтверждения своей догадке, неумный англичанин и болтливый американец вдруг притихли и замолчали.

Ван Кортлендт и Форнлей поглядели друг на друга.

— Он ушел, — пробормотал Форнлей. — Боже, он узнал ее.

— Ты уверен, что это тот самый тип?

— Ричард описал его. Все сходится. Шрамы на щеках, светлые волосы, золотая цепочка.

— Во всяком случае, он полагает, что нас одурачили, — заметил ван Кортлендт.

Форнлей решительно поднялся.

— Я послежу за ними и позвоню вам в гостиницу, если выясню, куда он ее затащит. В любом случае позвоню… Вам следует находиться в гостинице и ждать звонка Ричарда. Он обязательно позвонит, если Френсис не появится.

Ван Кортлендт попробовал возражать, но Форнлея уже не было в ресторане. Американец мрачно расплатился по счету. Нужно возвращаться в гостиницу и ждать. Ждать телефонных звонков. Великолепно, просто великолепно. Бывают минуты, когда приходится смирять не только свои действия, но и обуздывать темперамент.

Форнлей увидел впереди высокого немца и девушку в австрийской одежде. Немец не проявлял ни малейшего желания схватить ее. Он шел за ней на некотором расстоянии. Так он, несомненно, доберется до Ричарда.

Форнлей предусмотрительно перешел на другую сторону улицы, но немец не предполагал, что за ним следят, и не проявлял ни малейших признаков беспокойства. Не смогут эти англичане предотвратить роковую развязку… Но он не учел того вдохновения, которое временами нисходит на дилетантов…

Возле кафе Форнлей заприметил несколько велосипедов. Он спокойно выбрал один из них и поехал следом за Френсис. Эта импровизация оказалась более успешной, чем он ожидал. Из кафе вылетели трое разъяренных парней и прыгнули на велосипеды. Их вопли переполошили всю улицу. Френсис оглянулась. И увидела своего преследователя, почувствовала, что нет мочи идти, но, собрав силы, юркнула в какую-то аллею. Немец побежал вдогонку, неожиданно машина, тащившаяся вдоль тротуара, подскочила к нему, нарушая все правила уличного движения. Форнлей выругал себя, с чего это он взял, будто немец действует без подмоги. Отдана отрывистая команда, машина рванулась в соседнюю улицу. Форнлей догадался, что они хотят перекрыть противоположный выход из аллеи. Он растерялся, отчаянно соображая, как ему теперь поступить. И тут к нему подскочили трое разъяренных парней. Все в форменках.

— Извините, — сказал Форнлей. — Я намеревался возвратить вам велосипед. Кажется, я увидел девушку, с которой должен был поговорить, а она находилась далеко. Времени не было спрашивать у вас разрешения.

Одного из мальчишек это позабавило, но хозяин велосипеда был менее покладист, пока не увидел деньги в руке у Форнлея.

— Это за амортизацию шин, — дипломатично проговорил Форнлей.

— Где она теперь? — спросил тот, который улыбался.

— Побежала по этой аллее.

— Но там есть выход! Давай. Успеем, если поторопимся.

Форнлей и три окруживших его парня яростно закрутили педали. Улыбающийся романтик радовался неожиданному приключению. Двое других намеревались выяснить, насколько правдива история о повстречавшейся девушке. Они миновали узкий проулок и оказались на дороге, по которой только что проехала машина… Там, прямо перед ними, в конце аллеи стоял готовый рвануться вперед автомобиль. Они подъехали к нему сзади, разглядели изборожденное шрамами лицо немца. Он забрался на переднее сиденье возле шофера. Сзади, стиснутая двумя полицейскими, сидела Френсис. Парни соскочили с велосипедов, Форнлей притаился позади них. Они остановились, как только увидели открытый мерседес. И недоуменно его разглядывали.

— Так это твоя девушка? — спросил веселый романтик. Тон его совершенно переменился. Форнлей уперся взглядом в номер автомобиля и покачал головой. Бессилие душило его.

— Нет. Издали показалось, что фигурка и ноги у нее такие же.

Последовала беззлобная шуточка. Милый добряк вновь обрел душевное равновесие.

— Хорошо, что это не твоя девушка, — ободрил он Форнлея. — Кисло ей будет в Дрейкир…

— Много болтаешь, Фриц, — прервал его тот, которому дали деньги. Третий парень перестал смеяться. Наступила неловкая пауза.

— Не выпить ли пивка? — предложил Форнлей. Они решительно отказались. На сегодняшний день намечен ряд митингов и демонстраций. Надо подготовиться. Вдруг они чересчур заважничали. Расправили плечи и распрощались. Форнлей непринужденно помахал им рукой и высокопарно их поблагодарил. Ребята взгромоздились на велосипеды, но Форнлей заметил, что тот, который ему особенно не понравился, внимательно через плечо следил за ним, пока он не исчез за дверью ресторана. Форнлей пробыл там несколько минут, велосипедисты скрылись за поворотом, он записал номер черного автомобиля, разыскал телефонный справочник. Но в нем не было ничего похожего на Дрейкир…

Он вышел из ресторана. Может, сходить на почту. Послать письмо, но позабыл адрес… Вспомнилась Прага. Нет, почта не подойдет. Это опасно, чересчур рискованно. Ясно, машину отыскивать бесполезно. Сразу возникнут подозрения. Вспомнилась отразившаяся на лицах парней тревога, едва они завидели этот автомобиль, и как они поспешно на почтительном расстоянии спрыгнули с велосипедов. Бесспорно одно: парень, любивший поболтать, узнал фон Ашхенхаузена. В этом можно было не сомневаться.

Он торопливо зашагал прочь, вдруг снедаемый подозрениями парень передумает и возвратится, времени терять нельзя, надо поскорее связаться с ван Кортлендтом. В магазинах толкался народ. Форнлей заметил туристское агентство и задержался. Зайдя внутрь, он увидел людей, приобретавших билеты на дневные экскурсии. Они теснились вокруг многочисленных столиков, на каждом из которых висела табличка с названием маршрута. Возле столика с надписью «Бреннер» стоял тихий, незаметный человечек. Он наблюдал, наблюдал и прислушивался. Это была единственная экскурсия в приграничный район. Форнлей заметил, что возле столика теснился народ… Бреннер, кажется, пользовался популярностью… он решил рискнуть.

Подошел к столу с надписью «Информация» в другом конце огромной комнаты. Сидящая там девушка доброжелательно беседовала с двумя мужчинами и знакомила их с расписанием поездок. Белокурый Форнлей в шортах, светло-сером твидовом пиджаке, не утративших еще своего белого цвета носках, подкованных медными гвоздями туфлях почувствовал себя возле них как рыба в воде. Граждане наконец-то удовлетворили распиравшую их любознательность и удалились. Форнлей специально выбрал тот же самый маршрут, о котором только что шла речь. Девушке не пришлось снова копаться в справочниках и тратить время на долгие поиски.

Услышав вопрос, она радостно улыбнулась:

— Китцбехль? Сейчас очень популярен. Здесь вы найдете всю необходимую информацию. — Девушка протянула ему брошюру с яркими иллюстрациями, которую она все еще держала в руке. Он, как это принято, развернул ее и перелистал страницы. Улыбнулся.

— Великолепно.

Девушка вспыхнула от удовольствия.

— А теперь, не будете ли вы настолько великодушны и не скажете ли мне, где находится почта? Я только сейчас приехал в Инсбрук.

— На Максимилианштрассе.

— Далеко отсюда? Я должен срочно выполнить некое поручение.

— Это совсем рядом.

— Речь идет об одном письме. Мне его нужно немедленно доставить, а я перепутал адрес. Помню, начинается с Дрей. Дрейкир… — кажется, так.

— Дрейкирхен. Туда можно доехать на автобусе. Но не сейчас. — Она с любопытством на него поглядела. — У вас там живут знакомые?

Форнлей отреагировал без промедления.

— Мне дали адрес два года назад. Но мой приятель все еще там проживает. Он не сообщал мне о своем отъезде.

— Он работает в церкви? — Девушка понизила голое.

— Он занимается научными изысканиями. — Кажется, это был верный ответ.

— Тогда другое дело.

— Хорошо, надо будет переадресовать письмо. Бегу на почту. Вы советуете съездить в Китцбехль сегодня или в понедельник?

У него за спиной появился мужчина с какой-то женщиной.

— Сегодня там слишком многолюдно.

— Автобус отходит отсюда?

— Как раз напротив нашего агентства. Надеюсь, экскурсия вам понравится. Все остаются довольны.

Это была милая девушка, ей нравилось радовать клиентов.

Форнлей поблагодарил ее, выходя из агентства, он внимательно изучил приобретенный проспект. У стойки, где продавались билеты на Бреннер, все еще теснился народ. Стоящий неподалеку человек внимательно прислушивался к разговорам экскурсантов.

На улице Форнлей вздохнул с облегчением. Засунул проспект глубоко в карман. Вместе с электрическим фонариком он пополнит его коллекцию сувениров. Полицейский шлем, висящий у него над камином в Кембридже, теперь казался ему до крайности убогой штуковиной.

Надо отправиться в гостиницу к ван Кортлендту, и как можно скорее. Наверное, Ричард уже тревожится о Френсис и оборвал телефон. По крайней мере, им теперь известно название этого места… А значит, есть, за что уцепиться.

Глава 19

Двойной шах

Ричард пробудился около одиннадцати и, обнаружив рядом с собой в постели пустоту, сразу же забеспокоился. Нужно было проснуться вовремя и поговорить с Френсис. Хоть она и перекрасилась, надо было пойти ему самому. Он быстренько оделся, на чем свет стоит проклиная собственную нерасторопность, сонливость и холодную воду, приготовленную ему для бритья.

Когда он спустился по лестнице, женщина уже в который раз подогревала кофе. Он оказался черным и горьким, но голову продраивал отменно. Двенадцать часов, сказала женщина. Ричард выпил еще одну чашечку, невзирая на вкус этого гнусного напитка, и прочитал газету. Об инциденте в Пертисоу не упоминалось. Значит, до времени решили об этом событии не распространяться. Это позволит фон Ашхенхаузену превратить собственные просчеты в свою победу. Он под личную ответственность содержал Смита, надеясь выложить своим начальникам богатый улов, ошибки в таком деле недопустимы. Видимо, слишком много на себя взял, оказался чересчур тщеславен. А потому их исчезновение вдвойне огорчительно. Фон Ашхенхаузен не оберется неприятностей, если их не поймает… Дело идет об его уязвленном самолюбии, жажде реванша. Мстительность у немцев в крови. Ричард разглядывал садовую дорожку, по которой ушла Френсис. Но думал о другом.

Минуло двенадцать часов. Женщина посочувствовала ему, но оставалась спокойной: не было нужды тревожиться. На улицах Инсбрука чужестранцу недолго и заплутать, она уже дважды уверяла Ричарда, что внешность его супруги позволит ей избежать любых неприятностей.

Но время приближалось к часу, женщина тоже занервничала. Ясное дело, она опасалась за свою собственную безопасность, а также за Шульца. Ричард ее за это не порицал.

— Здесь можно где-нибудь позвонить по телефону? — спросил он. Женщина кивнула, махнула рукой в сторону дворика, за которым на соседней улице виднелся какой-то дом. В дверях позвонили. Они поглядели друг на друга, надежда во взгляде перемешалась со страхом. Ричард притаился за дверью гостиной и сквозь щелку разглядывал то, что происходило в прихожей. Передняя дверь чуточку приоткрылась. Кто-то протянул конверт, послышался знакомый голос.

— Могу я увидеть герра профессора?

Ричард остолбенел. Не может быть, не может… Дверь отворилась, сомнений не оставалось.

— Энни! — едва не закричал Ричард. — Входи!

Женщина не успела опомниться, а Энни, сияя улыбками, уже оказалась в комнате. Ричард схватил ее за руку и потащил в гостиную.

— Энни! — повторил он. — Откуда ты?

Энни наслаждалась произведенным эффектом, так бывало в Оксфорде, когда она под восторженные крики собравшихся водружала на стол именинный торт. Вместо ответа она взяла из рук женщины конверт и гордо протянула его Ричарду. Френсис, подумалось ему; верно, весточка от Френсис. Что-то произошло? Она где-нибудь его ожидает? Он поспешно разорвал конверт. В нем не было ничего, кроме какого-то чертежика, листочек бумаги с нарисованной на нем картой и никаких названий.

— Вот Бреннер, — сказала Энни, ткнув пальцем в крохотный карандашный кружок. — Я подумала, названий лучше не подписывать; вы их так запомните. Потому я и пришла.

Ричард посмотрел на карту, потом на Энни.

— Откуда ты узнала, что нам требуется карта? Откуда ты узнала, что я здесь?

— Gnädige Frau…[20] разве она вам не рассказывала?

— Когда ты ее видела?

— Как только она вышла из церкви.

— В каком часу это было?

Энни забеспокоилась.

— Вроде, без четверти двенадцать. Сразу после двенадцати я была у брата в лавке, в это время по субботам Йоганн навещает меня. Понимаете, сегодня брат отправляется в горы… по субботам и воскресеньям он работает проводником… а я присматриваю за его лавкой. Вот Йоганн заявился, я велела ему это нарисовать и немедля принесла вам. Сударыня наказала принести вечером, но это потому, что за меня она опасалась. А я подумала, что вам это сейчас Понадобится, вдруг вы немедля захотите отправиться. Иоганну я про вас не рассказывала. Посулила потом сказать, надо будет, уж больно вы и сударыня ему полюбились.

Ричард опустился на стул. Энни увидела, как потускнело его лицо.

— Сударыня вам ничего не рассказывала? Что-то случилось, герр профессор? Ее нет?

— Нет, — угрюмо проговорила женщина, — она еще не вернулась.

— Но она сказала, что должна поспешить. Сказала, вы будете волноваться, если она не поторопится… О, герр профессор! — Энни так разволновалась, что Ричард поднялся и взял ее за руку. Итак, его опасения не были беспочвенными. Пока он ждал и томился предчувствиями, с Френсис что-то случилось. Что-то произошло. Надо собраться с мыслями. Черт побери, какой прок стоять здесь и гладить подобно последнему идиоту ручонку Энни. Надо сообразить, что-то придумать. И без того уже целый час потерян.

— Скажи мне, Энни, как ты узнала миссис Майлс?

— Поглядела ей прямо в глаза, они меня и признали. Потом, ходит она по-особому, ноги красивые. Я-то хорошо ее знаю, потому и узнала.

— Значит, всякий, кто знал ее, тоже мог бы узна…

Он не договорил. Оставил Энни, подошел к окошку. Повернулся спиной к женщинам, поглядел в сад. Подумал про ван Кортлендта с Форнлеем. Надо с ними связаться, немедленно… Но что тогда? Что тогда? Хватит. Надо успокоиться, забыть, что Френсис часть его души и тела; нужно воспринять всю эту чертовщину, как проблему, подлежащую разрешению, именно так он поступил, когда дело касалось Смита. Надо поднапрячь свои способности, и решение будет найдено. Чувства только мешают: раскиснешь, и потеряешь ее навсегда.

Он обернулся.

— Энни, возвращайся в лавку и жди там, пока некий американец с англичанином не придут покупать альпинистские ботинки.

Энни удивилась, когда услышала его спокойную речь, страхи ее уменьшились. Если герр профессор увидел какой-то проблеск, значит, не все потеряно. Она выслушала приметы двух мужчин, которые придут за ботинками. Запомнила их имена, а также то, что должна им передать. Хангербург в четыре часа. Это ей не очень понравилось. Хангербург такой огромный, что нетрудно и разминуться. Согласна, там безопасно, но они могут опоздать и не встретиться. А отвечать будет она. Выйдет не так, как следует, она себе этого не простит.

— Лучше встретиться с ними в лавке. Время сбережете, — предложила она. — Позади лавки находится кладовка с отдельным входом. Можно там дождаться ваших приятелей. Брат к тому времени уедет, а Йоганн отправится в гостиницу, как только я возвращусь в магазин — я его там оставила вместо себя, когда пошла к вам. Кроме меня там никого не будет. — Опасность ее веселила. Случится худшее, и он станет незнакомым покупателем; еще там имеется задняя дверь, ведущая в лабиринт двориков и проулков, так что на худой конец есть, по крайней мере, возможность скрыться. Ричард в душе был с нею согласен. Решение значительно упрощалось и ускорялось. А это главное. Предложение исходило от самой Энни, и он с радостью согласился.

Энни вышла в сад, накинув на плечи плащ с капюшоном. Он выждал две-три минуты, чтобы дать ей возможность уйти на почтительное расстояние и надеясь вопреки всякой надежде, что за это время может неожиданно объявиться Френсис. Женщина тоже забеспокоилась, но, как ни странно, относилась она к Ричарду с большим сочувствием. С минуты на минуту должен был возвратиться герр Шульц; она накрывала для него обеденный стол. Он, наверное, им что-нибудь посоветует. Пока что она предложила Ричарду тарелку бульона с клецками. Ему нужно поесть. Ричард вежливо отказался, насколько позволял ему это сделать его бурлящий желудок; чувствовал себя он отвратительно, словно пересекал Ла-Манш. Взглянул на часы. Прошло три минуты. Энни успела уйти. В любом случае ждать нельзя. Он поспешно вышел из комнаты.

— Скажите, что Лиза вас послала, — крикнула ему вдогонку женщина.

Пароль возымел действие. Сапожник любезно указал ему на телефон и вышел из комнаты, чтобы не мешать разговаривать. Ричард услышал голос ван Кортлендта и его окатила волна облегчения, минули опасения, что ему никто не ответит.

— Алло! — сказал ван Кортлендт и подождал. — Алло!

— Ван Кортлендт?

— Говорите.

Исчезло оцепенение, слова прорвались потоком.

Ван Кортлендт сказал:

— О да, «Таймс». Извините, что задержался со статьей. Хорошо, что вы позвонили. Я ждал звонка, поскольку случилась заминка.

— Серьезно? — Значит, ван Кортлендт уже в курсе событий; значит, можно будет обойтись без лишних объяснений.

— Только что подумал о вас.

— Что ж, надо написать другую статью. О красотах Тироля. У вас есть снаряжение для горных походов?

— Пара собственных ног.

— Тогда к ним кое-что добавьте. Если нет ботинок, приобретите немедленно. Задание срочное. Пойдите к любому торговцу спортивными товарами, он вам подберет. Скажем, к Шмидту, или Шпигельбергере или к Руди Вохтеру. У него особенно хороший товар. Находится на Бургграбене возле Музеумштрассе.

— Хорошо. Отправляюсь тотчас же. Надеюсь, скоро увидимся.

— Надеюсь. Со статьей затягивать не будете? На этот раз никаких отговорок.

— Конечно, можете на меня рассчитывать. Поцелуйте Джери Даусон.

— А вы Люси. — В трубке неожиданно засмеялись, потом последовало молчание.

В гостиной Ричард обнаружил сидящего за столом и склонившего голову над тарелкой с супом Шульца. Лизы не было видно. Шульц старательно вылавливал клецки, он указал Ричарду на стул и предложил подкрепиться бульоном. Тот налил себе кофе и залпом его выпил. Вспомнил про коньяк во фляжке, но он может им еще пригодиться в дальнейшем.

— Я должен немедленно уйти, — сказал он. — Моя жена…

— Знаю. — Шульц обтер губы и выпил воды. — Знаю. Лиза мне сказала. Вот ваши документы и одежда. — Он кивнул на объемистый сверток и лежащий на краю стола аккуратный коричневый конверт. Ричард поднялся и взял со стола конверт.

Документ подозрений не вызывал, с фотографии на него взирало лицо идиота.

— Оперативно работаем? Кажется, ничего не забыли. Вы со мной рассчитались. Деньги у вас остались?

— Я должен встретиться с товарищами, — сказал Ричард.

— Что ж, желаю успеха.

Слова застряли у Ричарда в горле.

— Мою жену арестовали. Могли проследить, где она живет.

Шульц с шумом отхлебнул суп.

— Об этом не беспокойтесь. Я решил сменить свой адрес. Сегодня рано утром видел вашего друга Кронштейнера у себя… в конторе. Ночью он получил донесение от нашего приятеля из Пертисоу. Как видите, мы снова функционируем. Лиза сейчас укладывается. — Он улыбнулся, когда прочитал на лице Ричарда облегчение. Ричард собрался уходить. Они молча пожали друг другу руки.

Шульц неожиданно сказал:

— Мужество! Мужество! Это единственное наше оружие. Человек побеждает, пока не утрачивает мужества.

Ричард кивнул.

— Простите, если мы расстроили ваши планы.

— Они у нас постоянно расстраиваются, но дело идет. За Кронштейнера не беспокойтесь. У него все в порядке. Он сильно переменился после того, как нынешним утром побывал у меня. — Шульц откинул назад голову и захохотал. Перемены в облике Кронштейнера, видимо, отменно его позабавили… И он снова обратился к своему супу. — Жалко оставлять суп недоеденным, — деловито пояснил он.

Лиза задержала Ричарда возле дверей.

— Это вы оставили наверху, — сказала она и протянула ему бритвенный набор и сумочку Френсис. Он благодарно кивнул, поглядел, как она засунула вещи в сверток из коричневой бумаги.

— Даю вам пять минут, потом мы тоже уходим, — воскликнул Шульц, расправляясь с последней клецкой. — Прощайте, юноша, мужества вам.

Лиза в первый и последний раз улыбнулась.

Он осторожно притворил дверь и неторопливо зашагал вниз по улице. Сверток из коричневой бумаги не привлекал ничьего внимания. Было почти два часа.

Глава 20

Свидание в условленном месте

В ту субботу, казалось, весь Инсбрук вышел на демонстрацию. Уже состоялось два парада чернорубашечников с оркестрами и знаменами. Улицы, по которым проходили процессии, были забиты зеваками, не расходившимися даже после того как закончилось зрелище. Видимо, они ожидали дальнейшего развития событий. Избегая переполненных людьми главных улиц, Ричард без задержки миновал пустынные проулки и в назначенный срок оказался у задних дверей лавки Вохтера. Никого не было видно, он открыл дверь и бесшумно прошел в маленькую комнату, названную Энни складом. Таковой она и была. Он медленно и осторожно протиснулся между аккуратными штабелями коробок к стеллажу возле маленького окна под потолком. В это окошко никто бы не смог заглянуть, для этого пришлось бы прихватить с собой складную лестницу. Он присел на краешек стеллажа, подождал. Слышалось невнятное шуршание голосов, раздался смех Энни. Без сомнения, эта комната находилась на почтительном расстоянии от самого магазина, где Энни в данный момент обслуживала покупателя. Ни одна живая душа не видела, ни одна живая душа не слышала, как он сюда вошел; это хорошо, это безопасно. Ряды коробок надежно скрывали его от непрошеных взглядов. Он начал успокаиваться.

В то же время двери показались ему хлипкими. Ричард встал, осмотрел замок на двери, через которую вошел. Он был без хитростей, Ричард запер его. Так будет лучше, не то какой-нибудь непрошеный гость ворвется сюда с улицы в самый неподходящий момент. А в случае нужды открыть дверь и скрыться в одной из аллей не составит труда. Была, правда, еще другая дверь, ведущая, видимо, в среднюю комнату; но с ней ничего поделать было нельзя, следовало дождаться появления Энни.

Голоса больше не слышались. Покупатель, верно, ушел, прозвучало прощальное приветствие, на которое откликнулась Энни. Звякнул колокольчик, когда притворилась дверь. Энни, видимо, привезла дверной колокольчик в подарок своему брату. Она говорила, что ей нравятся такие колокольчики. Ричард невольно улыбнулся. Странно услышать здесь, в Инсбруке, знакомый оксфордский перезвон. Вспомнился темный маленький магазин с запахом пряного табака в воздухе и изящными белыми вазочками ка полках; и еще там были сверкающие медные весы, на них отвешивали светлый и черный табак, потом порции смешивались и аккуратно упаковывались в мешочек; и потемневшая дубовая стойка с резиновой тарелочкой, на которую следовало положить монеты, на нее же выбрасывалась из деревянного ящика предназначавшаяся вам сдача; и нежная мелодия колокольчика всякий раз, когда открывалась или закрывалась дверь.

Колокольчик замолк, послышались приближающиеся шаги. Дверь отворилась, Энни напрягла глаза, вглядываясь в полумрак. Ричард вышел из-за груды коробок.

— Слава богу, — сказала Энни.

— Вы слышали, когда я пришел?

Она покачала головой.

— Нет. Зашла проверить, здесь ли вы, покуда нет покупателей. Вы заперли ту дверь? Хорошо. Я эту тоже запру. В соседней комнате раздевалка, там покупатели примеряют, когда захочется, спортивную одежду. Если туда кто-нибудь войдет, сидите тихонько. Услышите, кто-нибудь громко потребует отворить дверь, застучит по ней или спросит у меня ключ, тогда немедленно убегайте.

У входа зазвенел колокольчик.

— Очень удобная вещь этот звоночек, — прошептала Энни. Она повернулась с намерением побежать навстречу покупателю, но Ричард схватил ее за руку, до его слуха донесся благодушный возглас: — Есть кто-нибудь?

Так мог кричать только Форнлей. Это он и был.

— Чертовская удача, что в магазине перерыв, с вашего разрешения, — сказал по-английски ван Кортлендт. Они говорили так, словно принесли добрые вести.

Энни вопрошающе посмотрела на Ричарда. Он кивнул, и она поторопилась им навстречу.

Ричард расслышал, как мужчины попросили показать им горные ботинки. Энни негромко что-то сказала, ее слов он не разобрал. Потом голоса стихли, раздались дробные шаги в сторону кладовки.

Энни замкнула за собой дверь, мужчины остались одни и молча разглядывали друг друга.

— Боже, вот это встреча, — сказал ван Кортлендт.

— Френсис? — отрывисто спросил Ричард.

Заговорил Форнлей.

— Ее схватили. Дело дрянь. Белобрысый мерзавец с браслетом увидел ее, и, кажется, узнал. Ее увезли в Дрейкирхен. Вот и все, что мне удалось узнать. И еще номер машины. — Форнлей отыскал в кармане вырванный из блокнота листок, на котором он в ресторане, когда мальчишки оставили его в одиночестве, нацарапал несколько цифр.

Дверь открылась, в комнату вошла Энни с тирольскими куртками в руках. Она подала их ван Кортлендту и Форнлею.

— Где находится Дрейкирхен, Энни? Это деревня или дом? Вы не знаете?

— Если колокольчик зазвенит, возвращайтесь в примерочную и разглядывайте в зеркале, как на вас эти куртки сидят, — сказала она американцу. — Заприте дверь, ключ положите вот сюда на верхнюю полку. — Она повернулась к Ричарду. — Итак, все улажено, герр профессор, Дрейкирхен отсюда неподалеку. Пешком два часа — на юг от Инсбрука. Идите по Бреннерштрассе, доберетесь до Берг Айзеля, направо будет Дрейкирхен. Я покажу вам карту, хотите?

Ричард вытащил из кармана Бедеркер и отыскивал Берг Айзель. Энни ткнула пальцем поверх его руки.

— Вот дорога. Видите справа эту маленькую линию? Это проселочная дорога, и выведет она вас прямо к Дрейкирхену. А вот — черные квадратики.

— Это деревня, почему она так называется?

— Это не деревня. Для этого она слишком мала — всего несколько домишек, с монастырем и часовнями. Раньше там жили монахи.

— А кто живет теперь?

Энни замялась. Толком она не знала. Приходилось ей слышать разговоры братьев, но подробностей они не объясняли. Одного из ее друзей послали туда.

— Там концентрационный лагерь? — спросил ван Кортлендт.

Энни встревожилась. О, нет. Ничего подобного. В Дрейкирхене работают мальчики, довольно образованные. Специально отобранные мальчики и молодые мужчины. Говорят, правда, разное. Конечно, земля слухами полнится, но люди на них внимания не обращают, хватает у них на это ума.

— Эта организация связана с гестапо? — снова спросила ван Кортлендт.

Энни струхнула. Болтают всякое, сказала она… Раз Йоганн в присутствии ее брата отпустил на этот счет какую-то шуточку, и тогда они впервые довольно сильно повздорили. Ричард ее поблагодарил; понял, что большего от нее не добьешься.

Девушка направилась к двери, Форнлей ее задержал.

— Если б вы увидели большой черный автомобиль с таким номером, что б вы подумали? — Он протянул ей листок из блокнота.

— Специальный автомобиль, — сказала Энни.

— Тайная полиция?

Энни кивнула.

— Я должна вернуться в магазин, — сказала она и покинула их.

— За вами не следили?

— Поначалу было дело, — ответил ван Кортлендт. — Мы задержались. В том месте народу было до черта. Затерялись в толпе демонстрантов и улизнули от нашего преследователя. У нас в распоряжении минут десять, ему придется обратиться в штаб и получить список названных вами магазинов. Сомнений нет, они подслушали наш сегодняшний телефонный разговор. Поэтому времени терять не следует.

— Спасибо за все, что вы сделали, — сказал Ричард. — Не знаю, что бы я без вас делал.

— Поэтому-то мы и пришли, — заметил ван Кортлендт. Он обернулся к Форнлею. — Представьте… он решил, что обойдется без нас. Нам надо объединиться, если желаем отыскать Френсис.

— Мы отыщем ее, — спокойно проговорил Форнлей.

Ричард не стал терять даром времени. И разложил перед собой карту.

— Встречаемся вот здесь, — сказал он и указал на примыкающую к Берг Айзелю дорогу. — Возьмите машину, соберите все ваше имущество. Вот сверток, вещи, которые в нем находятся, сложите к себе в чемодан. Пригодятся в Италии.

— Машина готова, — сообщил ван Кортлендт. — : Этот парень с радио согласился со мной поменяться. Он будет держать язык за зубами. Сегодня к вечеру я намеревался отправиться в Вену, вещи сложить недолго, в гостинице я сказал, что собираюсь вернуться к друзьям в Пертисоу. Все в порядке.

Ричард с уважением взглянул на американца.

— Вы с толком использовали время, Генри. Значит, договорились. Встречаемся в любое время после четырех часов. Буду там к этому времени. Возьмите немного шоколада и сигарет.

— Скажем, в половине пятого, — уточнил ван Кортлендт. Они обменялись рукопожатием.

— Будем вас ждать, — добавил он и вместе с Форнлеем вернулся в магазин.

Ричард подождал Энни. Она, запыхавшись, вошла в кладовую и отомкнула заднюю дверь.

— До свидания, герр профессор, передайте сударыне… — Она закусила губу. — Пожалуйста, сообщите мне, когда все образуется. Пожалуйста.

— Хорошо, Энни.

— Пожалуйста, поторопитесь, герр профессор.

— Хорошо, Энни. — Как мог он выразить свою благодарность за все, что она сделала для него? Энни, возможно, почувствовала его затруднение. Грустно улыбнулась.

— Вы были очень добры, когда я жила в Оксфорде. И миссис Майлс тоже была такая славная. — Она отворила дверь и знаком велела ему уходить.

— До свидания, Энни. — Он стиснул ей руку.

— До свидания. — Энни испуганно улыбнулась. Дверь затворилась, в отдалении замерли шаги, девушка почувствовала, что опасность миновала.

Ричард остановился на углу, на улице было полно народа. Он дождался, когда из магазина вышел Форнлей с ван Кортлендтом. Они несли несколько свертков. Ричард глядел им вслед, пока они не затерялись в толпе.

Неожиданно он почувствовал голод, но денег едва хватало на трамвай до Берг Айзеля. Следовало поберечь деньги, вечером в горах придется попотеть. Они с Форнлеем помогут Френсис перейти границу, а ван Кортлендт заберет на машине их одежду и встретит в Италии. У Берг Айзеля у него будет время мысленно сопоставить карту, которую передала ему Энни, со своей собственной. Опасности он не ощущал частично потому, что улицы были заполнены людьми, а частично потому, что единственным человеком в Инсбруке, который мог его узнать, был фон Ашхенхаузен. Но тот в данный момент имел дело с Френсис. Немец вел глубокую и тонкую игру. Если он забрал Френсис в Дрейкирхен, значит, ее арест носил неофициальный характер и останется таким, пока фон Ашхенхуазен не получит от нее всех сведений, которые помогут ему исправить допущенный промах. Сведения Френсис с лихвой могут возместить побег Смита, но чтобы их получить, требуется время, Френсис надо заставить заговорить. По силам ли ему эта задача?

Дорога до Берг Айзеля, хотя и была тягостной и спокойной, запомнилась Ричарду на всю его жизнь.

Глава 21

Дорога в Дрейкирхен

Ван Кортлендт с Форнлеем шли настолько быстро, насколько позволяли это сделать заполненные народом улицы. Дважды они останавливались: сперва, чтобы купить бисквитов и шоколада, и еще раз, чтобы купить апельсинов. У ван Кортлендта уже было припасено немного коньяка. Направляясь к гостинице, где жил ван Кортлендт, они деловито и неторопливо обсуждали свои планы. Предчувствуя недоброе, Форнлей не стал распаковывать свой мешок, да и вообще он привык путешествовать налегке. Ван Кортлендт держал вещи в дорожном саквояже или чемоданах, но разная мелочь имела способность разбрасываться по комнате. Поэтому он решил, что именно Форнлей созвонится с приятелем Кортлендта с радиовещания и условится с ним о времени свидания. О месте, где им предстоит обменяться машинами, они уже договорились. Ван Кортлендт предполагал уехать нынешним утром. Форнлей также должен был позвонить агенту Кука и попросить его отправить тяжеловесный багаж Кортлендта, вещи следовало отправить в Женеву.

Ван Кортлендт ко всему относился с философским глубокомыслием.

— Ничего не поделаешь, — сказал он. — Бывает, совершенно не могу писать, тогда тянет к чему-то еще. Появляется страх перед цензурой. Каждое слово выдавливаешь из себя с превеликим трудом. В такие минуты меняются твои представления. Если мировая история и преподнесет нам сюрпризы, то появятся они совсем не там, где мы их ожидаем. Видимо, кризис разразился в Польше. Надо бы туда съездить. Увидеть все под другим углом зрения.

— Сегодня утром я получил письмо, — невпопад бросил Форнлей, тон, каким это было сказано, заставил ван Кортлендта пристально на него посмотреть. — Потом расскажу. Письмо от Тони, он едет домой.

— С девушкой?

Форнлей покачал головой.

— Один.

Ван Кортлендт вздрогнул. Он и не представлял, что у Форнлея может быть такое свирепое лицо.

— Дело дрянь? — спросил он.

Форнлей лишь кивнул.

Остаток пути был проделан в молчании. Когда они расставались, голос у Форнлея снова приобрел обычное выражение.

— Встретимся в четыре, — сказал он.

Ровно в четыре часа Форнлей пришел в гараж. Там уже находился ван Кортлендт, он придирчиво осматривал свою машину. Механик потерял к ней всякий интерес и занялся другим делом. Утром он тщательнейшим образом исследовал автомобиль и не нашел в нем никаких серьезных поломок, хотя хозяин и уверял, что прошлой ночью с ним намучился. Чудаки эти американцы, за деньгами не постоят, лишь бы узнать, что там внутри делается… Раньше-то они все были миллионерами, это их и развратило. Теперь, говорят, на улицах с голода подыхают. Страшная у людей в других странах жизнь! Во всяком случае, машина сейчас в превосходном состоянии; деньги получены; пора за другую работу приниматься, много ее из-за этого парада накопилось. Он советовал американцу не пропустить эту процессию: такое зрелище стоило посмотреть. Любого проймет до самых внутренностей. Но американец лишь улыбался и кивал головой. Может, не понимает немецкого. А теперь этот американец возился со своим автомобилем, как с писаной торбой, делал вид, что разбирается в двигателе, выискивал, к чему бы придраться. Ну и пусть себе, более важная работа дожидается. Деньги получены. Заказ выполнен.

Ван Кортлендт знаком приказал Форнлею залезать в машину, а сам в нее не сел. Он не сводил глаз с ворот гаража. Вскоре появился мальчик с двумя чемоданами, у ван Кортлендта в руке были приготовлены деньги. Мальчик исчез так же неожиданно, как и появился, чемоданы оказались в машине, которая плавно выкатила из гаража.

— Толково сработано, — одобрил Форнлей. — Ума вам не занимать.

Ван Кортлендт ухмыльнулся, машина уверенно продиралась сквозь уличную сутолоку.

— А как вам удалось сюда пробраться?

— Дело нехитрое, — ответил Форнлей. — Вы же знаете, моя гостиница напоминает крольчатник — лифтов нет, одни лестницы да коридоры. Я оплатил счет, сказал, что примерно в пять часов поеду в Пертисоу, и демонстративно прошел в свою комнату. А потом спустился по лестнице и воспользовался задним выходом. Меня никто не заметил.

— На вашем месте я бы попробовал затеряться в толпе. Даром что ли устраивают они демонстрации. Адское количество сегодня чернорубашечников. Кажется, они выползают из-под каждого камня. К чему бы все это?

— Старые, как мир, проделки. Мне они действуют на нервы.

— И Майлсы на это же жалуются.

— А вы? Похоже, мы приобретаем способность маршировать по команде. Доводы и добрые дела не смогут покончить с подобным кошмаром.

— Смею заметить, я полагаю, что покончить необходимо. Но не думаю, что у демонстрации хватит для этого силенок. Мы обеими ручонками цепляемся за мамочкины юбки, а интересы большого бизнеса заставляют нас кудахтать о мире и процветании. Вот так и проводим время между юбками и кудахтаньем, пока гром не грянет. Это меня больше всего удручает.

Форнлей на это ничего не сказал. Он чувствовал, существуют более веские основания, нежели юбки и кудахтанье. Но есть ли толк болтать о храбрости; храбрость не словами подтверждается. Она похожа на пудинг: ее надо в деле распробовать. Он сосредоточенно разглядывал дорогу, по которой двигался автомобиль. Ван Кортлендт лихо проскакивал перекрестки. Если бы их и преследовала какая-нибудь машина, мчавшиеся поперек экипажи заставили бы ее затормозить. Ван Кортлендт перестал терзаться проблемами бытия и находился в прекрасном настроении. Особенно он развеселился, когда машина пересекла мост и свернула в сторону Дженбаха. Двое полицейских возле моста обратили на них внимание; это обстоятельство особенно позабавило ван Кортлендта. Когда они подъехали к пивному садику, поток машин почти иссяк, и стало заметно, что их никто не преследует.

Ван Кортлендт глядел на стоявшие у входа в садик машины. Остался доволен.

— Славный мужик, — радостно протянул он. — Оставил для нас местечко.

Он аккуратно подрулил к темно-синему автомобилю. Его цвет почти не отличался от цвета машины ван Кортлендта. Двери были не замкнуты, и Форнлей юркнул на заднее сиденье. Спокойно передал ван Кортлендту стоящие там чемоданы и получил от него в обмен их собственные пожитки. Все произошло в мгновение ока.

К ним неторопливой походкой направился худощавый человек в шляпе и американском костюме. Подойдя к своей новой машине, он отшвырнул в сторону сигарету и насмешливо улыбнулся ван Кортлендту, который в эту минуту открыл дверку.

Ван Кортлендт залез в синий автомобиль.

— Прет, как дьявол, — сказал он и пошевелил рулем.

— Можете не сомневаться, — пробурчал себе под нос незнакомец. Он плавно включил заднюю скорость, описал дугу и развернул машину в сторону Дженбаха.

Форнлей проводил взглядом набирающий скорость автомобиль и увидел, как он скрылся за деревьями. Случайный соглядатай, доведись ему при этом присутствовать, возможно, так ничего бы и не понял. Он увидел бы, что человек просто подошел к машине и сел в нее. Но такого соглядатая, по счастью, не оказалось.

Ван Кортлендт глядел вслед своей машине, пока она не исчезла из вида, потом вывел автомобиль на дорогу, по которой они только что приехали, и направился в обратную сторону.

— На него можно положиться, — сказал он, прочитав мысли Форнлея. — Мы всего-навсего два американца, которые торгуют машинами. Что? Если кто и заподозрит тут неладное, мы просто не обратим на него внимания. Я не посвящал его в подробности нашей игры. Когда-то он сам был газетчиком и догадывается, что я попал в историю. Нацистов он ненавидит до омерзения. Торговля машинами дает ему хороший доход. Так что все довольны.

Форнлей понимал, что и ван Кортлендт тоже остался от этой сделки не внакладё. Машина явно пришлась ему по душе. Странный он человек, подумал Форнлей; наверное, такой же странный и непредсказуемый, каким ему самому кажутся британцы. Эта мысль удивила его. Форнлей улыбнулся. Его улыбку ван Кортлендт увидел в зеркале.

— Что вас развеселило? — спросил он. — Мои проделки?

— Ненавижу до омерзения. Забавно, но это единственный вопрос, который между большинством американцев и англичан не вызывает абсолютно никаких разногласий. Французский обыватель тоже ненавидит нацистов; но по крайней мере половина французов ненавидит немцев по причине опасного соседства. А вот вы и я ненавидим нацистов не потому, что они немцы. Мы ненавидим немцев потому, что они нацисты. Будь это не так, вы бы не гнали эту чужую машину бог знает куда и бог знает зачем. Вы бы стояли на углу какой-нибудь улицы и орали вместе с другими: «Хайль!» — ощущая при этом таинственный душевный подъем. Знаю, вам полюбились Майлсы, но если б нацисты не согнули вас в бараний рог, вы бы сидели и не рыпались. Дело-то в том, что мы находимся сейчас в таком состоянии, когда хотим помочь всякому противостоящему нацистам человеку. Разве не так?

Ван Кортлендт усмехнулся.

— Примерно. Я не рассказывал вам о своих ощущениях, когда сюда приехал? Я собирался быть совершенно беспристрастным обозревателем. Мои статьи должны были стать образцами непредвзятости. Представляете? Я исходил из того, что немцы переживают суровые времена. К ним следует относиться по справедливости… Блажь какая-то. Через несколько недель я понял, что справедливым считается лишь то, что идет на пользу Германии, а все остальное посылается к чертям собачьим. Я не против, чтобы люди отстаивали собственные права; все мы так делаем. Но возмущает то, что правами они сами всех наделяют. Вот в чем беда. Они всегда правы, а все прочие их просто не понимают. Критика для них — это происки евреев и коммунистов. Они так долго дурачили людей, что в конце концов сами оказались одураченными.

— Вероятно, это происходит оттого, что используются два разных критерия, — предположил Форнлей, — один для Германии и другой для остального мира. Они и в самом деле поверили, не может быть злом то, что является для них благом. Поэтому нацисты лгут и совершают различные вероломства. Для них не существуют лекарство и ложь, если они служат благу Отечества: любая гнусность оправдывается моралью.

— Но не все укладывается в эту форму.

— Да, и нацистам бы поблагодарить бога за это, а они гонят несогласных в ссылку или заточают их в концентрационные лагеря. Если противодействие исчезнет, Германия после войны будет стерта с карты мира.

Ван Кортлендт покачал головой.

— Нельзя уничтожить целую нацию.

— Нельзя? Подождем и посмотрим, как поступит Германия со своими соседями. Она покажет нам хороший пример. Карфаген должен быть разрушен. Но не печальтесь, Генри, оппозиция предоставит Германии иную возможность. А может быть, и третью?

— Бог знает, — устало произнес Кортлендт и покачал головой.

Они обогнули Инсбрук с западной стороны. Это позволило избежать центральных улиц, на которых бушевала толпа. Машина обогнала несколько колонн одетых в форменки парней. Видимо, они маршировали на митинг. Американец с англичанином при виде этих шагающих с нарочитой выправкой гусиным шагом отрядов не проронили ни слова, лишь взгляды их скрестились в зеркале, висящем над головою ван Кортлендта.

На дороге к Берг Айзелю (дальше по ней находился Бреннер, как тщательно разъяснил ван Кортлендт) навстречу им одна за другой промелькнули три больших черных машины. В них, застыв в неудобных томительных позах, сидели какие-то молодые люди, лиц под форменными картузами разглядеть было нельзя. На заднем сиденье зашевелился Форнлей, ван Кортлендт обернулся и увидел, что тот глядит в заднее стекло автомобиля и что-то невнятно бормочет себе под нос.

— Да? — спросил ван Кортлендт. Форнлей был явно взволнован.

— Одна из этих машин, вон та, одна из них.

Ван Кортлендт улыбнулся.

— Ваше косноязычие делает вам честь, — сказал он. — Что же все-таки случилось?

— Я видел, как в одну из этих машин в тот день усадили Френсис. Вы согласны, Генри, если они только что покинули Дрейкирхен, нам это на руку?

Некоторое время ван Кортлендт обдумывал услышанное.

— Если они покинули Дрейкирхен, — наконец произнес он.

Наверное, он прав, угрюмо подумал Форнлей. И все-таки от удачи отмахиваться не следует, ведь добро часто перемешивается со злом в самых причудливых соотношениях. Сколь тщательно ни был бы продуман план, всегда надо оставить небольшой зазор, в котором нашло бы себе место крохотное количество удачи.

— Кажется, прибыли вовремя, — сказал Ван Кортлендт.

Он притормозил, машина приблизилась к железнодорожному полустанку; на игрушечной платформе томилось несколько пассажиров. Ричард обещал быть поблизости. Их взгляды нетерпеливо обшаривали убегающую вперед дорогу и тропки, теряющиеся в окрестных лесах, они проехали поворот, за которым остался полустанок с гостиницей, машина остановилась. Форнлей вылез наружу, и только тогда из-за деревьев показался Ричард.

— Я уж было подумал, что не заметил вас, — сказал Ван Кортлендт звенящим от волнения голосом, машина тронулась в путь.

— Простите, — сказал Ричард. — Забыл спросить, какого цвета автомобиль. А рисковать не хотелось. Простите. Как идут дела?

— В соответствии с планом.

— Хорошо, итак, проедем примерно пять минут по этой дороге, потом еще десять минут направо. Я, пока вас ждал, изучил карту, там должна быть маленькая дорога или даже проселок, который выведет нас на дорогу к Дрейкирхену. Если минуем проселок, подъедем к нему с тыла. Было бы темно, рискнули бы выехать на главную дорогу. Но темноты лучше не дожидаться. Нет времени.

Форнлей взглянул на бледное, осунувшееся лицо Ричарда. Выглядел тот неважно.

— Хотите поесть? — спросил он. Ричард покачал головой, но взял плитку шоколада, которую протянул ему Форнлей, и пожевал ее, не отводя глаз от часов. Он даже не осознает, что он ест, подумал Форнлей; с таким же успехом он мог бы жевать линолеум; здорово его припекло.

— Коньяк? — спросил Форнлей.

— Он нам еще пригодится в дальнейшем, — сказал Ричард. Он упорно смотрел на часы. Форнлей вдруг понял, как томительно тянулось для него время, пока он ожидал их приезда. Не стоило оставлять его одного, подумал Форнлей.

— Вот этот проселок, — сказал Ричард, машина свернула с главной дороги в лес. Ричард по-прежнему, не отрываясь, смотрел на часы. Он поднял руку, требуя тишины. Форнлей как раз в эту минуту хотел что-то сказать… И тут до него дошло, Ричард отсчитывает путь, который они проделали.

— Здесь, — сказал Ричард, и машина свернула с дороги.

— Развернусь, пока можно, — сказал ван Кортлендт, и осуществил замысловатый маневр, в результате которого машина выехала на траву и скрылась в придорожных кустах, повернувшись мотором в сторону бреннерского шоссе. Ван Кортлендт отвинтил фляжку и протянул ее Ричарду.

— Боб прав, — сказал он. — Нам всем следует взбодриться. У меня есть еще.

— Поделимся ромом, — поддержал его Форнлей.

— У кого-нибудь есть револьвер? — спросил ван Кортлендт.

Они покачали головами. Форнлей вытащил устрашающего вида складной нож и сувенирный фонарь. У Ричарда не было и этого, кажется, на лице американца промелькнуло некое подобие улыбки, но голос прозвучал достаточно серьезно.

— Что ж, у меня есть, так что если мы объединимся в одно целое… — Он не договорил, но многозначительно похлопал себя по карману. — Кажется, все выяснили.

Форнлей с Ричардом дожидались в холодке под деревьями, когда ван Кортлендт запрет машину. Он подошел к ним, трое мужчин какое-то время молча смотрели друг на друга. Потом Ричард повернулся и повел их вверх по лесистому склону холма.

Подъем оказался непродолжительным. На вершине они остановились и постояли под прикрытием сосен. Внизу, у пологого склона холма приютился Дрейкирхен. Над деревьями возвышалось три шпиля.

Форнлей вытащил свой нож и знаком велел им обождать. Он направился в сторону дороги, которую они только что покинули, и по пути обрубал тонкие ветки с каждой третьей или четвертой сосны. Ван Кортлендт обменялся взглядом с Ричардом. Мысль заслуживала внимания; зарубки на деревьях были белыми и заметными. Форнлей возвратился, он был доволен собой. Обратный путь удастся найти безошибочно и быстро. Ричард повел их вниз между деревьями, Форнлей безостановочно орудовал ножом. Это замедляло движение, но теперь цель была близка, и им ничего не оставалось делать, как ждать, пока дневной свет не сменится вечерним сумраком, да еще помечать дорогу обратно. Они продвигались медленно, с осторожностью, боясь зашуметь, Форнлей молча и неторопливо обрубал сучья. Дорога погрузилась в лес, монастырские шпили исчезли. Ричард шел во главе, в той же мере доверяя своему пространственному чутью, в какой Форнлей полагался на свои зарубки. Как только показалась опушка леса, он убедился, что способность определять направление его не подвела. Крутой вал и сад отделяли их от Дрейкирхена. Притаившись под покровом деревьев, они разглядывали окружающую местность.

Монахи, основавшие свою общину, были аккуратными и очень смекалистыми людьми. Маленький монастырь с огромной часовней располагался в излучине поросшего лесом холма, который с тыла защищал это сооружение. Две меньшие часовни, отстоящие одна от другой на довольно почтительном расстоянии, замыкали с обоих боков основное строение, окружавшее сбившиеся в кучку дома. Этим достигался следующий эффект: замок располагался параллельно изгибу холма и, помещенный в центре огромной подковы, доминировал над окружающей местностью.

С того места, где они затаились, хорошо просматривалась идущая к югу дорога. Прямая, широкая, сверкающая в солнечных лучах, она припадала к самой середине подковообразного строения. Такого, подумал Ричард, отцы-основатели и представить себе не могли в самых смелых фантазиях. Он вспомнил про карту, где вместо этой дороги был обозначен корявый проселок, по которому они только что приехали. Энни оказалась права. Дрейкирхен переменился.

Перед ними простирался сад, он начинался позади правой часовни. Сад снабжал кухню провизией, аккуратные грядки с овощами с одной стороны прикрывали кусты красной смородины, протянувшиеся от насыпи и до самой часовни. С другой стороны, с той, что примыкала к замку и большой часовне, росла шеренга фруктовых деревьев. Груши, наверное, подумал Ричард. Они, очевидно, выполняли роль ширмы, которой надлежало избавить взоры гуляющих по цветнику людей от невзрачной мозаики овощных грядок. Ширма исправно выполняла свое назначение, друзья едва ли могли разглядеть спрятавшийся за нею цветник. Лучше было бы приблизиться с тыла к самому монастырю, откуда они могли бы увидеть не только цветник, но и участок, примыкающий к третьей часовне.

— Приметьте это местечко, — прошептал Ричард. Остальные кивнули и оглядели разросшуюся шапку деревьев и кустов, прикрывавших скалу, за которой они притаились. Сделать это было нелегко, но необходимо. Если они выберутся подобру-поздорову из монастыря, а мешкать им при этом, по-видимому, не придется, тогда все будет зависеть от того, насколько быстро они найдут сделанные зарубки. Без них можно и потерять свой автомобиль. Малоприятное занятие — отчаянно отыскивать на незнакомой дороге машину, чувствуя за плечами погоню. Самое лучшее, угрюмо подумал Ричард, запомнить скалу, которая отстоит примерно на двадцать футов от кустов красной смородины. Если они, конечно, доберутся до этих кустов, добавил он про себя.

Под покровом деревьев они тщательно продумали, как лучше достигнуть монастыря. И быстро пришли к соглашению. Легко было понять, что продираться через монастырский сад, засаженный розами и разными кустами, намного труднее, чем миновать огород. Там гораздо меньше препятствий. Что касается третьей часовни, то подобраться с той стороны дело совершенно безнадежное. Здесь расположены газоны и теннисные корты. Дома, примыкающие к той стороне монастыря, кажутся необитаемыми, там не видно никакого движения, не слышно человеческих голосов. Если бы не дымок, поднимавшийся из-за монастыря, где находилась сделанная позднее длинная узкая пристройка, можно было подумать, что они разглядывают иллюстрацию из немецкого календаря.

Ричард знаком приказал отступить в лес. Они расположились под сенью каких-то кустов. Разговаривали шепотом.

— Я могу отправиться на разведку, — сказал Форнлей. — Мне приходилось участвовать в оленьей охоте. Справлюсь запросто.

Он вытащил из кармана блокнот и начертил примитивную схему строений и сада. Ричард с Форнлеем обменялись взглядами. Последний, очевидно, как нельзя лучше подходил для такого дела. Ричард припомнил, как ловко вскарабкался он на балкон в Пертисоу.

— Хорошо. Мы будем следить за вами с вершины насыпи.

— Вот как я пойду, — сказал Форнлей.

Он провел на схеме карандашом линию. Под покровом смородиновых кустов Форнлей рассчитывал добраться до расположенной с правой стороны часовни. Потом пересекающая огород тропинка, скрывающаяся в каких-то зарослях, выведет его к фруктовым деревьям. Отсюда он выйдет к правому крылу монастыря, к тому месту, где курится дымок. Он узнает, находится ли кто-нибудь в этой части здания, имеется ли здесь задняя дверь, словом, выведает все необходимое.

— Хорошо, — повторил Ричард.

Форнлей не стал даром терять времени. Его фигура бесшумно замелькала между деревьями, он направился кратчайшим путем к той части леса, которая примыкала к кустам.

Пока они разглядывали монастырь, ван Кортлендт обдумывал свой собственный план. Он полагал, что надо действовать иначе, а именно: отвлечь внимание находившихся в монастыре людей, в то время, как его два напарника ворвутся туда. Беда заключалась в том, что у них не было оружия, которое можно было бы противопоставить вооруженному противнику. А может быть, там никого и не окажется; лишь повар на кухне, откуда тянет дымком, да Френсис заперта наверху в комнате под охраной одинокого стражника, а все остальные поехали повеселиться в Инсбрук или разыскивают Ричарда. В таком случае предосторожности Форнлея не более чем трата драгоценного времени. Потом он мрачно подумал, что Френсис может здесь и не быть. С тех пор, как они покинули Инсбрук, эта мысль беспокоила его больше всего. В таком случае, придется звать на помощь старого Барни Финнигана…

Они снова подошли к опушке леса и залегли за поваленным деревом, которое защищало их от непрошеных взглядов. Сами же они сквозь переплетенные корневища хорошо видели простиравшуюся перед ними местность. Как только Форнлей выйдет к грушевым деревьям и пройдет по тропе к росшему возле дома кустарнику, они непременно его заметят. Если же до того что-то произойдет, тогда надо полагаться на силу своего слуха. Ричард приподнялся, прислушался, но ван Кортлендт лишь покачал головой. Он оказался прав; ничего не было слышно.

Они ожидали, притаившись в тишине леса, разглядывали вершины деревьев, трепетавших на фоне вечереющего неба. Утихнувшая было тревога опять заговорила в Ричарде. Навалился страх, а не пошли ли они по ложному пути. Френсис может находиться где-то за сотни миль отсюда… покалеченная, мертвая. Он начал пересчитывать шевелящиеся над ним ветки деревьев. Все, все, что угодно, лишь бы не думать.

Глава 22

Похороны викинга

Оказавшись на краю леса и увидев часовенку с тихим домиком возле нее, Форнлей почувствовал растущее беспокойство. Подобное ощущение он переживал во время охоты на птиц, терпеливо выжидая, когда разумная птаха заглянет в ловушку; только на этот раз он сам был вроде подобной птахи. Возникшее беспокойство не вызывалось страхом или нервным напряжением. Это была тревога ожидания. Всю жизнь он прожил в деревне, и то, что ставило Ричарда или ван Кортлендта в тупик, ему казалось само собой разумеющимся.

Он уверенно и быстро продвигался вперед, понимая, что под покровом кустов его можно разглядеть только из простиравшегося позади леса. Оттуда его увидят, с какой бы осторожностью и неторопливостью он ни двигался… а времени было в обрез; ждать наступления темноты не имело смысла, предчувствие не обманывало, монастырь пустовать долго не может. Такое состояние Генри называл игрой в воображение; что ж, он готов сполна насладиться прелестями этой игры.

Форнлей почти вплотную приблизился к часовне. Кусты расступились, он остановился, выждал. Прислушался, не донесется ли какой звук из домов или часовни, но тишина стояла полнейшая. Более того, двери и окна в домах были закрыты. Только чудак мог в такой теплый летний вечер сидеть, наглухо затворившись в доме. Он прикинул на глаз расстояние до часовни и, улучив момент, метнулся к ней. Прижался к стене, из окон главной постройки увидеть его было нельзя. Через две-три минуты он проскользнул за угол часовни и оказался на тропинке. Фруктовые деревья скрывали его со стороны монастырского огорода, а росшие вдоль тропы огромные кусты делали невидимым из окон монастыря; единственная опасность заключалась в том, что его могли увидеть в конце тропинки. Он застыл в ожидании, и тут до его сознания дошло, что прорубленные в стене окна были не высокими, узкими окнами, какие обычно делаются в церквях. Они были квадратными, широкими, с обыкновенными стеклами. Он подкрался к одному из них и осторожно через плечо заглянул внутрь. Убранство церкви поразило его — оно более смахивало на гимнастический зал. Все прояснилось, только теперь он понял, почему мысль о существовании Дрейкирхена вызывала такие смутные опасения. Теперь он не сомневался, для какой цели было создано это заведение. Конечно, фон Ашхенхаузен мог привезти Френсис только сюда, если он не передал ее в руки обычной полиции, а в этом сомневаться не приходилось. Такими делами ведает тайная полиция, которая не арестовывает, а похищает людей.

Он покинул свое убежище под восточной стеной часовни и перебрался в огород. По счастью, тропа изгибалась и дополняла изогнутое в виде арки строение. Она, по-видимому, огибала монастырь, так что с другого конца тропинки его не было видно. Только бы успеть добраться до фруктовых деревьев, там, прикрытый кустами, он окажется в безопасности. А здесь он чувствовал себя неуютно. Капустные грядки и северная сторона часовни служили плохим прикрытием.

Наконец, он оказался возле грушевых деревьев и юркнул в кустарник. В этом месте тропа была совсем обнажена. Она изгибалась и подходила непосредственно к дверям монастыря, к боковому входу в низкое крыло, пристроенное к главному зданию. Все так же упорно вверх поднимался дымок. Ясное дело, здесь размещается кухня, подумал Форнлей и облегченно вздохнул, скрытый зарослями кустарника. Он не рассчитывал обнаружить в этом месте дверь. При виде нее он вздрогнул, она появилась неожиданно в конце тропы, ему показалось, будто какое-то одушевленное существо разглядывает его своим тяжелым взглядом. Пришлось медленно и упорно прокладывать путь сквозь разросшиеся ветви кустарника, с усилием продираясь между ними. Прогулку не назовешь приятной, угрюмо подумал Форнлей. Заросшая кустами земля утратила свою свежесть и чистоту. Она была сырой и раскисшей, руки у него почернели от грязи, обильно покрывавшей ветви и листья.

Он почти добрался до монастырской стены… И вдруг послышались какие-то голоса; сперва отдаленные, но постепенно приближавшиеся. Слов разобрать было нельзя. Форнлей протиснулся чуть ли не к самому краю зарослей, чтобы услышать разговор. Голоса зазвучали отчетливее; говорили два человека. Всего лишь двое, он в этом не сомневался. Но слов по-прежнему не различал. Форнлей опустился на колени на топкую землю. Осторожно раздвинул перед собой ветви. Сумел разглядеть правую до ближнего угла сторону монастыря. Вдоль стены шла широкая дорога, которая, видимо, возле боковой двери встречалась с идущей от огорода тропинкой.

Форнлей склонил набок голову, чтобы получше разглядеть ближний угол монастыря. Он не осмеливался раздвинуть пошире скрывавшие его ветви. По его понятиям, люди шли вдоль монастыря и в любой момент могли показаться из-за угла. Голоса приближались, слышалась тяжелая поступь людей, сознающих силу собственной власти… Потом раздался смех, надсадный, животом, так смеется человек, радующийся неожиданной развязке доброго анекдота. Хохот все еще душил беднягу, когда они показались из-за поворота дороги. Немцы были в рубахах с длинными рукавами, без фуражек, сбоку у них грозно поблескивали револьверы, а тот, который судорожно хохотал, нес пучок камыша. Слушая рассказ своего спутника, он сбил головку выросшего на обочине большого желтого одуванчика. Оба остановились, повернувшись, посмотрели, задрав головы, на одно и то же окошко, словно что-то услышали. Какое-то мгновение помолчали, прислушались. Тот, который смеялся, что-то сказал другому, оба заржали, потом пошли вдоль здания в обратную сторону и вскоре исчезли за углом.

Интересно, подумал Форнлей, слышали ли они, как колотится у него сердце. Парень, который смеялся и сбил головку цветка, допрашивал его вчера вечером, когда он вернулся в Инсбрук с ван Кортлендтом. Во всяком случае, Форнлей выяснил, что в монастыре этот человек находился не один, а с приятелем. Охрана отсутствовала; вид они имели совершенно беспечный. Но были вооружены. Похоже, в монастыре не ждали непрошеных посетителей. А с чего бы им было их ждать? Монастырь превратился в один из опорных пунктов нацистов, когда люди бесследно там исчезали, их друзья цепенели от ужаса и потрясения и лишались сил оказать своим близким какую бы то ни было поддержку. Если у человека хватало безрассудства поинтересоваться, что стало с теми, кому суждено было исчезнуть, дело начинало тянуться неделями или даже месяцами. Так начнет ли кто тревожиться из-за судьбы какого-то иностранного агента, имевшего неосторожность гулять в запрещенном месте и «исчезнувшего при невыясненных обстоятельствах»? Друзья даже не смогут навести справки; не будет у них такой возможности. Форнлей мрачно ухмыльнулся и решил выбраться на тропу, ведущую в сторону огорода. Так вот как действуют эти ублюдки. Подкупают влиятельных людей, развращают их роскошью и почетом, и они начинают симпатизировать террористам. Бесконечная история Фауста. Душа и тело закладываются ради обладания материальными ценностями. И чем значительнее личность, тем крупнее вознаграждение.

Форнлей добрался до тропки. Здесь, притаившись в зарослях, он оглядывал розарий, протянувшийся до покрытого лесом холма. Как поступить — возвращаться назад или попробовать выведать, что делалось в том месте, где, по его предположениям, должна была находиться кухня? Дым оттуда валил столбом. А поначалу казался не более тоненькой струйки. Он посмотрел на дверь. Может, рискнуть добраться по тропинке до стены, а если повезет, то и до окна? Эти двое, что прогуливаются вдоль здания, сейчас находятся на противоположной стороне. Потом они, вероятно, повернутся и возвратятся назад. Значит, надо действовать… Дверь открылась, Форнлей машинально отпрянул в чащу зарослей и услышал пронзительный дрожащий от злости крик женщины.

Крик несся вдогонку выскочившему на дорогу человеку.

— Не трать даром времени, — неистовствовала женщина. — Хватит с меня. Пойди лучше набей свою утробу. Проваливай.

Парень остановился, изо рта у него торчал кусок пирога.

— Закрой свою плевательницу. Будешь важничать, без тебя обойдемся. Много о себе возомнила? — Он медленно побрел по дорожке, бормоча под нос: — Тут Герман и там Герман. Похоже, я не гожусь для такого дела. Похоже…

Он не договорил и неожиданно рухнул вниз лицом. Форнлей сунул фонарь в карман и уволок человека в кусты. Слабачок попался, подумал он. Жаль будет, если сломался фонарь. Он вытащил увесистый кирпич, которым был обрамлен край дорожки, и что есть силы саданул им свою жертву по голове. В качестве кляпа он использовал платок, а поясом и галстуком стянул парня по рукам и ногам. Это нападение можно было увидеть лишь из леса. Форнлей молил бога, чтобы Майкл с ван Кортлендтом стали свидетелями происходящего.

Они все увидели. Увидели, как он миновал огород, видели охватившую его возле грушевых деревьев нерешительность, видели, как он юркнул в кусты. Они ждали несколько минут, недоумевая, что он там нашел интересного. Голосов слышно не было, правда, кое-что прояснилось, когда послышался смех. Они напрягли зрение, но никого не увидели, потом на дорожке показался какой-то солдат, он миновал кусты, и упал как подкошенный. Затем они наблюдали, как Форнлей затащил тело в заросли. Ван Кортлендт усмехнулся: вот это здорово. Наступило томительное ожидание… Все стихло, они ждали сигнала, но его не последовало.

Форнлей замер. Прислушался: парочке пора бы снова появиться на дорожке. Что же их задержало? Или он впопыхах сбился со счета? И тут снова послышались шаги. Они дошли до прежнего места; остановились; повернулись. Пошли в обратную сторону. Он успокоился, посмотрел на лежащего с ним рядом человека. Тот не приходил в себя… долго, довольно долго он был без сознания. Форнлей покинул укрытие и махнул рукой.

Слава всевышнему, его заметили. Он увидел, как Ричард с Кортлендтом скатились по откосу возле фруктовых деревьев, потом пропали из поля зрения. Надо бы поспешить, тогда все образуется. В какое-то мгновение они снова мелькнули вдали. Они передвигались быстро и молча. Добежали до конца насаждений и, как он, заметили дверь возле дороги. Подобно ему, они миновали ее и через кустарник направились к Форнлею.

Они оказались возле него в тот момент, когда он осматривал захваченный револьвер. Удовлетворенно кивнул и сунул его в карман.

— Осложнения, — прошептал Форнлей. — Тут еще два бандита; один на кухне кухарничает, и вот этот. — Он ткнул ногой лежащего на земле парня.

— Займемся поваром? — вполголоса спросил Ричард. Ван Кортлендт проверил узлы; остался доволен.

Форнлей кивнул головой.

— Бандиты должны вернуться с минуты на минуту. Тихо…

Он знаком велел двигаться за ним и направился к тому месту, откуда можно было разглядеть прогуливающуюся парочку. Они бесшумно ступали по пружинистой земле, их хорошо было видно сквозь зеленые ветви. Послышались голоса, немцы остановились. Ричард с ван Кортлендтом внимательно за ними следили, то же делал Форнлей. Ван Кортлендт поджал губы и беззвучно присвистнул, когда разглядел одного из них. Именно этот парень допрашивал его в ту ночь, когда они возвращались из Пертисоу. Видимо, Форнлей, как бы то ни было, а напал на правильный след. Он задумчиво взглянул на англичанина. Боб посмотрел на свои ручные часы. С минуты на минуту должна появиться прогуливающая парочка, и все повторится сначала — остановятся, повернутся, пойдут в обратную сторону.

Вдруг они напряглись и обменялись взглядами. Послышался чей-то голос, взволнованный, торопливый. Тяжелая размеренная поступь нацистских сапог сменилась семенящим топотом. Они обернулись в сторону, откуда доносился голос; слышались лишь звуки, слов разобрать было нельзя. Ван Кортлендт вопрошающе посмотрел на Ричарда, тот покачал головой. Нет, это был голос не фон Ашхенхаузена. Значит, там еще кто-то находился. Они подождали, мускулы напряглись, мысль лихорадочно работала. Прозвучали команды. Раздалось громкое «Zu Befehl».[21] Наконец-то до них долетел смысл сказанного, еще они услышали топот бегущих ног, гулко застучавших по брусчатке двора. Потом тишину растерзал шум мотоциклов.

— Кажется, два, — пробормотал ван Кортлендт. Они притиснулись к краю зарослей и разглядели дорогу, ведущую к массивным монастырским воротам. Два мотоциклиста миновали их и понеслись по широкому шоссе. В их скорости таилась какая-то непонятная угроза.

— Не нравится мне это, — сказал ван Кортлендт. — Чует сердце, надо действовать.

Вырвавшийся наружу луч света помог им. Молча, друг за другом они выбрались из зарослей и под покровом падавшей от монастырской стены тени добрались до кухонной двери. За ней слышалось какое-то дыхание, по дорожке цокали окованные гвоздями ботинки Форнлея. Изо всех сил они прижались к шершавой стене. Форнлей извлек из кармана револьвер и сжал рукой его ствол. Кухонная дверь отворилась, и мощный сноп света залил убегавшую в сторону огорода тропинку. Мелькнул подол белого фартука, повар застыл на пороге.

— Я услышал тебя. Заходи. Где ты отыскал петрушку? Спорю, возле кустов смородины. — Он вышел наружу, всматриваясь в темноту сада. — Герман. Помилуй меня грешника, я всегда все делаю сам. — Голос у него пронзительно зазвенел: — Герман!

И тут же рукоять пистолета стукнула по его квадратной башке. Парень оказался увесистым. Втроем они едва дотащили его до кухни. Форнлей запер дверь и взял под охрану другой, ведущий в коридор выход, а ван Кортлендт помог тем временем Ричарду вогнать кляп в пасть повара, а также связать ему руки и ноги. Потом они бесцеремонно швырнули его в кладовку и замкнули тяжелую дверь. Ричард спрятал в карман ключ и удовлетворенно кивнул; не тратя лишних слов, они прошли в коридор.

Форнлей зашептал:

— Там есть одна комната, которая, наверное, нас заинтересует.

Ричард пристально на него посмотрел. Не услышал ли он чего, пока их дожидался? Какой-то крик? Ноги пошли сами.

Из коридора они попали в большую прихожую, просторную, квадратную, со вкусом отделанную, стены были забраны панелями, наверх шла широкая винтовая лестница. Ричард остановился, снова посмотрел на Форнлея. Где эта комната? Форнлей показал наверх, на второй этаж.

Медленно, осторожно ступая, к этому их вынуждали металлические подковки на ботинках Форнлея, они поднялись по лестнице. Второй раз за два дня Ричард с благодарностью подумал о резиновых подметках на своих туфлях. Он ждал, что в любую минуту дверь, к которой они приближались, отворится и поток пуль пригвоздит их к стене… Но дверь не отворилась. Ее створки оставались закрытыми. Из-за них доносились голоса. Мужской голос, потом еще один голос. Потом опять первый. Ричард оглядел своих спутников и кивнул. На этот раз послышался голос фон Ашхенхаузена.

Он говорил по-немецки, голос был злой, так же как и у другого человека. Они не спорили друг с другом. А обращались к третьему лицу; угрожали. Фон Ашхенхаузен повысил голос. Ричард сомкнул веки; и увидел, как подергиваются у него на щеке два шрама.

Слова покатывались, как волны.

— … Глупость, достойная сожаления… пользуетесь моей добротой. Через два часа вернутся мои юные варвары, как вы их называете. Я передам вас в их распоряжение… Если это не поможет… гестапо… убийца и опасная шпионка. — Голос звучал ясно, в гневе человек становится спокойным и расчетливым.

— Остаток ваших дней не доставит вам радости. Можете не сомневаться, мы схватим Майлса так же, как и вас. Ваше упорство окажется тщетным. — Голос снова переменился. На этот раз он заговорил по-английски, торопливо, настойчиво.

— Вы знаете, как я к вам всегда относился. Иначе бы я не привез вас сюда: вас надлежало немедленно отправить в гестапо. А я вот привез вас сюда, не обманите моих ожиданий. До истины я все равно докопаюсь. Если вы примете мое предложение, эти дни останутся у вас в памяти всего лишь как дурной сон. В противном случае все ваши невзгоды покажутся вам сущим пустяком по сравнению с тем, что вас ожидает, я это говорю не для красного словца.

Наступило молчание. Снова раздался голос фон Ашхенхаузена:

— Вы дурочка, маленькая глупышка. Неужели вы не понимаете, я действую так, как повелевает мне долг, я ни перед чем не остановлюсь? Мое терпение не беспредельно. Курт, постарайтесь ее убедить. Дело слишком затягивается. Ты можешь…

Они все поняли… значит, там двое мужчин. Ричард почувствовал, друзья глядят на него, ждут. Рот ван Кортлендта перекосило от злобы. Форнлей стискивал револьвер, глаза у него прищурились. Ричард кивнул в сторону двери. Ван Кортлендт осторожно прикоснулся к дверной ручке. Почувствовал: дверь не заперта. Мощным толчком он распахнул ее. Вместе с Ричардом, словно это был один человек, они одновременно вошли в комнату, за ними последовал Форнлей.

Эффект превзошел все ожидания.

В мерцании свечей они увидели фон Ашхенхаузена, сидящего на краю массивного стола. Он покуривал сигарету, другой человек склонился над привязанной к стулу девушке. Спичка еще не догорела в руках фон Ашхенхаузена, а Ричард опрокинул его всей тяжестью на спину и прижал к столу. Немец пытался сбросить Ричарда, но железные пальцы стискивали его шею. Он боролся, Ричард нажал посильнее. Фон Ашхенхаузен затих, закашлялся. Видимо, понял, для него это был единственный шанс.

Френсис почувствовала, железная рука больше не сдавливает плечо. Послышался топот, она попыталась отвести лицо в сторону от горевшей перед ней мощной лампы, но свет втыкал в ее веки свои огненно-раскаленные стрелы. Раздался глухой звук увесистого кулака, повстречавшего на своем пути твердую плоть. Кто-то громкими проклятиями и торжествующими выкриками сопровождал каждый удар. Она узнала голос… Ван Кортлендта. Генри. Попыталась хоть немного ослабить душившую ее веревку. Услышала голос Боба. Где-то рядом. Лампа рухнула, исчезли слепящие круги света. Веревка вдруг перестала стискивать ее грудь и бедра. Тело подалось вперед, но чья-то рука подхватила его, прежде чем оно успело соскользнуть со стула. Рука была доброй и бережной. Френсис услышала голос Боба, просившего ее двигаться медленнее, чтобы восстановилось кровообращение. Не надо тревожиться; все хорошо. Значит, Ричард вне опасности. Ричард на свободе.

Она уловила тяжелое дыхание двух оцепеневших мужчин, стоны, рядом задыхался Курт, поваленный ударами ван Кортлендта наземь. Френсис с усилием приоткрыла глаза. Увидела, как бледное пятно, лицо Форнлея, оно постепенно прорисовывалось, медленно приняло знакомые очертания. Он восхищенно, с видимым удовольствием наблюдал, какой экзекуции подверг ван Кортлендт своего неудачливого противника, тот шатался под градом увесистых ударов. Но улучил подходящий момент. Револьвер, подумал Форнлей, закричать он не успел, немец, шагнув в сторону, удачно избежал удара и дотянулся рукой до заднего кармана брюк.

Ван Кортлендт вовремя заметил это движение: он схватил противника за руку и резким движением вывернул ее. Пуля исчезла в обшивке стены, рука выпустила револьвер. Он упал им под ноги. Форнлей увидел окровавленное обезображенное яростью лицо фашиста, его свободная рука скользнула в карман; этот тип знает всякие хитрости, угрюмо подумал Форнлей. В тот момент, когда ван Кортлендт изготовился нанести удар, чтобы помешать противнику выхватить оружие, тот неожиданно свирепо ударил его ногой. Ван Кортлендт скорчился от боли, рука фашиста выхватила револьвер. Но Форнлей выстрелил первым. На этот счет сомнений не было. Немец упал и не двигался.

Френсис услышала, как Форнлей что-то произнес, но так тихо, что слов она не различила. Потом он обратился к ней, голос был спокойным и ясным.

— Продержитесь, Френсис? Я сейчас.

Она кивнула, видела, как он помог ван Кортлендту опереться на стену, возле которой тот рухнул. Теперь она все видела более отчетливо; видела искаженное от боли лицо ван Кортлендта, когда немец нанес ему свой страшный удар.

— Молодец, — ласково проговорил Форнлей и обрадовался, когда на губах ван Кортлендта промелькнуло некое подобие улыбки.

Преодолевая боль, американец спросил:

— Как там этот сукин сын?

— Минуту назад отправился к чертовой бабушке. — Этот голос принадлежал Ричарду. — Френсис… все в порядке?

— Ричард. — Она попробовала приподняться со стула.

— Успокойся, Френсис, — воскликнул Форнлей и бросился к ней. Его поддержка пришлась как нельзя более кстати. Он схватил веревку, которая еще недавно связывала Френсис, намотал ее на правую руку и бросил на стол. — Она вам понадобится, — сказал он Ричарду. — Сейчас я помогу. — Он усадил Френсис на стул поудобнее. Взглянул через плечо на ван Кортлендта. Американец пришел в себя. Он медленно, с трудом вытянул ноги, привалился к стене засунутой в карман рукой.

Ричард поглядел на распластанного посреди стола фон Ашхенхаузена. Тот был без сознания, руки, которыми он пытался разжать пальцы Ричарда, бессильно вытянулись вдоль черного дерева. Одна рука свесилась со стола, другая была беспомощно отброшена в сторону мерцавших в массивной серебряной подставке свечей. Одной рукой Ричард схватил веревку, другой продолжал сжимать горло фон Ашхенхаузена, тут и одной руки было достаточно; но едва Ричард дотянулся до веревки, как понял, что просчитался. Как ни коротка доля секунды, но и ее хватило. Не успел он пустить в дело вторую руку, как фон Ашхенхаузен швырнул ему в лицо тройной подсвечник. Ричард зашатался от удара, начал сдирать с левого глаза и щеки горячий воск, рука фон Ашхенхаузена вытащила из ящика стола оружие, раздались выстрелы.

Френсис увидела длинный ствол, направленный на нее и Форнлея. Сильный толчок отбросил ее в сторону, прозвучали два выстрела. Эхо ударило ее по голове. А может, это было не эхо? Фон Ашхенхаузен окаменел и карикатурно упал со стола. Его револьвер ткнулся в толстый ковер. Ричард выпрямился. На полу валялся подсвечник. Форнлей стоял на коленях, перед тем как упасть, он оттолкнул в сторону Френсис. Один ван Кортлендт угрюмо и удовлетворенно улыбался, дымящийся револьвер был направлен на скорчившуюся фигуру.

Несколько минут они разглядывали друг друга… Все хорошо.

Френсис услышала голос ван Кортлендта.

— Я понятливый ученик, Боб. — Форнлей не очень весело засмеялся.

Ричард подобрал оброненный револьвер, подошел к жене, прикрывая ладонью лицо. Она вскинула руки и ощутила обжигающую боль. На лице отразилось недоумение, так случается с ребенком, который упал и только тогда понимает, что ушибся, когда появляется кровь. Левая рука вдруг зачесалась, она поглядела на нее и увидела аккуратное отверстие. Глазам не поверила при виде крови, медленно растекавшейся вокруг раны. И только тут почувствовала настоящую боль; сердце бешено заколотилось, каждое биение отдавалось в руку и, словно челюстями, сжимало плечо.

Ричард подошел к ней. Неужели и она так же побледнела, как он. Он осмотрел ее плечо, ничего не сказал.

Зато Форнлей заметил.

— Слава богу, что с внутренней стороны.

Ван Кортлендт медленно встал, проковылял за ним.

— Не помянуть ли лучше дьявола, — тихо проговорил он. — Близко находилась рука от вашего тела?

Френсис показала. Вспомнила, как ощутила горячее дуновение возле левой груди, а потом услышала грохот револьвера.

— Хочу… — начала она, но слово пить произнести не смогла. Мужчины отошли к столу, в другой конец удлинившейся комнаты. Будто она смотрела в бинокль не с того конца, почувствовала, как тьма обволакивала ее своими нежными бархатными прикосновениями. Потом опять стало светло, мужчины оказались возле нее, Ричард поднес фляжку к губам, заставил выпить больше, чем она могла глотнуть.

Кто-то произнес:

— Ей лучше. Надо осмотреть руку.

Ричард встал на колени, поискал платок. Ван Кортлендт вытащил свой платок исключительной белизны, аккуратно сложил его в виде тампона. Форнлей отошел к столу и взял графин с виски. Совсем мне этого не хочется, подумала она; не сейчас. Навалилась тягучая слабость, тело тяжелело, тяжелело. Надо им сказать… она должна сказать, немедленно. Если бы только припомнить все в правильной последовательности, сперва самое важное. Она стиснула руки Ричарда, когда Форнлей полил на рану виски. Взглянула на ван Кортлендта, собралась с силами.

— Они задержали в Дженбахе вашу машину, нашли в ней вашего приятеля. Привезли его в Инсбрук. Позвонили и… вот этому… — она поглядела на труп Курта, — велели вместе с двумя солдатами ехать в Инсбрук. Им предписано следить, куда вы поедете.

Ван Кортлендт задумчиво кивнул.

— Да, на сей раз они до меня докопались. Значит, пользоваться машиной, что у нас есть, опасно. — Он засунул руки в карманы и неторопливо направился к столу.

— Надо найти другую машину, вот и все, или поехать на поезде или, в худшем случае, всем вместе горами перебраться через границу. — Он неожиданно остановился и почесал пятерней голову.

— Послушайте, Ричард, вы не знаете, как действуют эти мальчики, когда приезжают в какую-нибудь страну без таможенного досмотра? — Он с презрением пнул труп фон Ашхенхаузена. Френсис отчаянно напрягала память: именно сейчас необходимо было припомнить что-то исключительно важное. Ричард ответил, что вряд ли им удастся поступить таким же образом, но ван Кортлендт оглядел стол и принял какое-то решение. Он, обыскал карманы фон Ашхенхаузена. Нашел какие-то ключи.

— Чувствуете запах жареного, а? — спросил Ван Кортлендт, пытаясь открыть ящики стола. Один был заперт, чтобы его открыть, пришлось воспользоваться двумя ключами. Внутри ящика лежала папка с бумагами, изящно переплетенная записная книжка, печать, резиновый штамп.

Ричард бинтовал руку Френсис, а Форнлей поддерживал ее, вдруг он поднял голову и сказал:

— А свечи-то упали на ковер.

Ван Кортлендт сосредоточенно перебирал бумаги. Он свистнул и посмотрел на Форнлея.

— Как журналист, нахожу, что мысль интересная. — Он подбросил в воздух ворох бумаг. Посмотрел на ковер. Кажется, эта мысль полностью завладела его сознанием.

— Да, — ответил он Форнлею, — и лучше всего начать вот с этой корзины. Считайте, что мы поджигаем Рейхстаг… Не иначе, как эти милые мальчики подсказали вам такую идею…

Френсис уловила в его голосе удивление и раскрыла глаза. Да, именно так. Набитая бумагами корзина занялась, появились первые язычки пламени. Фантастика. А Генри просматривал найденные им в столе бумаги с такой невозмутимостью, словно высказал невинное замечание о погоде. Вот он, Френсис увидела измятый конверт, который так и лежал на столе с тех пор, как фон Ашхенхаузен с отвращением швырнул его. Деньги им больше не понадобятся, презрительно заявил он.

Ричард внимательно наблюдал за женой.

— Деньги, — сказала она, — на столе. Вон там. Они… обыскали меня, — последние слова дались ей с трудом. Ричард промолчал, стиснул губы. Френсис силилась припомнить то мгновение, когда были обнаружены деньги. Деньги им больше не понадобятся. О, только бы вспомнить, что было потом. Деньги им больше не понадобятся. А после что он сказал? Смял пакет и швырнул его на стол.

— Пойду на разведку, отыщу гараж, — предложил Форнлей. — Долго здесь не оставайтесь, огонь во всю разгорается.

Ван Кортлендт посмотрел ему вслед.

— Френсис, куда делись бумаги, которыми он размахивал у вас перед лицом?

— Он сидел на столе. Должны быть там. — И подумала, если только это настоящие бумаги, а не такая же ложь, как и все, что было им сказано. Умеют они хитро перемешивать правду с враньем. Она следила, как ван Кортлендт торопливо шарит по столу, успокоилась, когда он неожиданно улыбнулся.

— Вот, как раз то, что требуется, — проговорил он. Еще ни разу не слышала Френсис у него такого радостного голоса… И тут зазвенел телефон.

Все трое уставились на него, как на кобру.

— Этого следовало ждать, — сказал ван Кортлендт, радость исчезла.

Ричард оставил Френсис и быстро подошел к телефону.

Она поглядела на ван Кортлендта, трудившегося за дальним концом стола, на Ричарда, уверенно говорившего на превосходном немецком языке. По правде, сам он говорил мало, больше слушал какую-то историю.

И вдруг нетерпеливо оборвал пространные объяснения. Дал собственные указания: «Американец совершенно бесполезен. Девушка что-то говорила, он так и не понял. Американец был освобожден, как только дал описание своей машины. Теперь за ней надо следить по дороге на Сан-Антонио, куда другой американец, ван Кортлендт, отправился с англичанином Форнлеем. Там назначена встреча; завтра приедет Майлс. Они собираются пробраться в Швейцарию. Границу следует тщательно охранять».

Человек на другом конце провода что-то сказал. Ричард нетерпеливо выслушал. Горевшая плетеная корзина освещала его лицо, пока он сосредоточенно прислушивался к словам своего собеседника.

— Да, — сказал он, — я позволю им задержаться. Останусь здесь с Куртом, пока не завершится расследование. Завтра утром прибуду в Сан-Антонио. Захватите всех троих живыми, если получится. Полагаюсь на вас.

Ричард задумчиво положил трубку.

— Беспокоятся о вашем приятеле, Генри, — сказал он, — и дали нам возможность отдышаться. А мы ведь тоже не лыком шиты, но придется еще изрядно попотеть, вскоре они доберутся до места, где назначено наше свидание. Я сделал все, что мог, чтоб они там подольше задержались. К десяти часам они возвратятся сюда. Кажется, здесь становится довольно жарко?

Ван Кортлендт поднялся и протянул ему бумагу, которую он только что скрепил печатью фон Ашхенхаузена.

— Пока не очень, но к десяти часам значительно потеплеет… мы этому посодействуем.

Он подошел к столу и пнул полыхающую корзину на тлеющий ковер. Стол тоже заалел в том месте, где стояла корзина, вверх взметнулся язычок огня, когда из ящика вывалили груду бумаг.

Ричард сложил документ и надежно спрятал его в нагрудном кармане.

— Славно потрудились, Генри, — сказал он.

Американец едва улыбнулся, подпалил другим рожковым подсвечником длинные занавески, растворил окна. Спалить комнату не представляло сложностей, стоило лишь по-иному распорядиться имеющимися вещами. Хорошо иметь дело с чересчур педантичным противником. Он все тебе подготовит, а ты этим воспользуйся. Особого труда не потребуется. Ван Кортлендт бросил последнюю горящую свечу на кушетку с ворохом диванных подушечек.

— Поехали, ребята, — сказал он и прихватил с собой две фуражки и висящие на стульях мундиры.

Двери они оставили открытыми. Ричард обхватил рукой Френсис, оглянулся, посмотрел на прощание. Поток воздуха, устремившегося из окон в распахнутую дверь, сделал нужное дело.

— Так хоронили викингов, — сказал ван Кортлендт. — Эти подонки недостойны таких почестей.

Молча они спустились по лестнице. Позади бесновался огонь.

Глава 23

Таможня в Бреннере

Форнлей дожидался их в темноте возле большого представительного автомобиля.

— Там, в гараже, есть еще и мопеды. Я о них позаботился, — сообщил он.

Ричард усадил Френсис в машину.

— Дорогая, мы поедем на другой машине, в ней вещи. Скоро увидимся. — Обернулся к Форнлею. — Встретимся на этой дороге через пять минут к югу. Ждите нас там.

Форнлей кивнул и подал ему какой-то предмет. То был электрический фонарь.

— Пригодится. Ждем вас примерно двадцать минут.

Машина тронулась, приятели направились в сад. Проходя мимо двери на кухню, они неожиданно вспомнили про повара. Ричард выругался и попытался отворить дверь. Но она была заперта изнутри и слишком тяжела, чтобы ее взломать. Ричард опять помянул недоброе слово.

— Если вам так хочется; какие же мы богом проклятые идиоты, — сказал ван Кортлендт и побежал назад, к главному входу. — Богом проклятые идиоты, — повторил он и отворил дверь на кухню. Вместе они вытащили не очнувшегося повара в сад и положили его под кустами.

— Пусть полежит возле своего приятеля, — сказал американец. — Будь я проклят, по меньшей мере пять минут потеряли.

Они побежали садом и полями. В лесу было темно и тихо; луна еще не взошла. Ричард, прикрывая рукой фонарь, отыскивал тропинку, они пробирались вдоль опушки.

Ван Кортлендт сказал:

— Кажется, здесь. Тут был холм. Скала.

Ричард кивнул. Он прикинул расстояние до густой темной массы, видимо, там находились кусты красной смородины… Фонарь осветил обнаженный камень. Возле находилась тропинка.

Они посмотрели друг на друга с нескрываемым облегчением. В луче фонаря, который направляла вверх рука Ричарда, мелькали светлые зарубки на сучьях. Ноги спотыкались и скользили впотьмах, они настойчиво продвигались вперед. Миновали вершину пригорка, сбежав вниз до проселка, который пометил Форнлей. Миновали заросли, вышли на дорогу. Машина стояла на месте.

—. Запаздываем уже на десять минут, — проговорил ван Кортлендт, но голос прозвучал весело. Он засмеялся. — Я представил, что Форнлей, видимо, был хорошим бойскаутом, и это меня развеселило.

Ричард успокоился, когда машина, пробуксовав по разбитому проселку, выскочила на гладь бреннерской дороги и набрала скорость. То, что два дня назад показалось бы им самоубийством, сейчас превратилось в реальную повседневность. Ван Кортлендт был умелым водителем; не прошло нескольких минут, и они увидели прижавшийся к обочине большой темный автомобиль.

Глава 24

Окончание путешествия

Стремительная езда по бреннерской дороге показалась Френсис настоящим кошмаром. Рука онемела, холодный воздух немилосердно терзал покрытые ожогами запястья. Она так устала, что мышцы утратили свою эластичность.

Так продолжалось до самого Больцано, с каждой скрывавшейся позади деревушкой на душе все более и более легчало. Боб начал отпускать милые шуточки, все эти местечки он бы величал «Бессмысленной борьбой с искушением», подобно тому, как на английских вокзалах делаются надписи «Леди» и «Джентльмены». Она закусила сухими бисквитами, он предложил ей немного коньяку. Вкусно до умопомрачения. Остальные тоже перекусили. Ее продолжало знобить; наконец она согрелась, тело обмякло. «Леди и джентльмены, леди и джентльмены, послушайте меня, я приехала в Дрейкирхен, на моих пальцах перезвякивают колечки, а колокольчики выстукивают, где кто, где кто, где кто…»

Сперва ей почудилось, что это фон Ашхенхаузен склонился над ней и стискивает плечо, но прикосновение не было жестким и боли не причиняло. То был Ричард, он попробовал улыбнуться, у него это не получилось.

— Френ, — сказал он и поцеловал ее.

Руки Ричарда успокаивали. Внезапно она вспомнила про Боба и Генри.

— Где они?

— Освежаются. Там, наверху, поток. Когда они закончат, мы туда сходим. Надо переодеться; у Генри в чемодане наши вещи.

Френсис оглядела деревья, они казались темными островками в море лунного света.

— Мы далеко проехали на юг?

— Почти до Вероны, дорогая. Еще час, и все будет хорошо.

— Все хорошо, — послышался голос американца. — Итак, Френсис, как дела?

Она подала ему правую руку.

— Вот ваш билет, — сказал он. — Я приготовил вам одежду, а Боб проводит вас до ручья. Держите полотенце. — Он подал ей одну из белых рубах. — И ваша сумочка. — Он протянул Ричарду сумочку.

На этот раз за руль сел Форнлей. Ван Кортлендт снабдил их адресом одной известной ему гостиницы.

— Она принадлежит некоему американцу, который обосновался во Франции после войны. Там вы будете в полной безопасности. Затаитесь до нашего приезда. А потом уж мы отпразднуем. Отсыпайтесь, пока мы не придем.

Его уверенность и жизнерадостность заражали окружающих. Френсис поневоле засмеялась. И тут же по ее щекам покатились слезы; даже боль, которую они причиняли глазам, не могла их остановить.

— Хорошо, — успокаивал ее ван Кортлендт, — хорошо.

Форнлей предупредительно включил радио. Скверно записанная увертюра из «Аиды» наполнила автомобиль треском. Форнлей щелкнул выключателем.

— Давайте полюбуемся настенными надписями, — предложил он и кивнул в сторону дома, мимо которого они проезжали. Огни машины высветили буквы на стене. — «Кто прикоснется к Дуче, прикоснется к смерти». Здорово!

— Эти субчики превзошли викторианцев, — сказал Ричард. — Только они украшали дома подобными пошлостями. А тут на весь фронтон нацепили написанные аршинными буквами тоталитарные лозунги.

Ван Кортлендт отвел взгляд от Френсис, хотел что-то добавить к сказанному, но ее молчание парализовывало его мысль. Он молча вглядывался в темноту.

— Дома приближаются, — наконец вымолвил он.

Френсис стряхнула оцепенение. Попыталась попудрить лицо.

— Я готова, — сказала она. — До встречи в Париже. — Попробовала улыбнуться. — Простите меня. Все из-за моей оплошности. Расстроила все ваши планы.

Американец покачал головой.

— Мои планы все равно что-нибудь нарушило бы, хотя я постоянно убеждал себя, что у меня все идет по плану. О наших желаниях мы вспоминаем тогда, когда они не сбываются.

Форнлей осторожно выключил двигатель и обернулся к Френсис.

— А у меня вовсе нет никаких планов. Не тревожьтесь об этом. Сегодня утром я получил от Тони письмо.

— От Тони?

— Да. Едет домой, хочет поступить в армию.

— А его девушка? — Френсис прикусила язык. Форнлей внимательно изучал собственную ладонь.

— Покончила с собой, — бесстрастно произнес он.

Ричард помог Френсис выбраться из машины. Суровость его голоса воспринималась, как нечто естественное.

— Да. Теперь я осознал суть понимания между людьми, истинного понимания. — Он взглянул на своих спутников и высказал то, что они думали. — Для каждого из нас это не конец. Это только начало.

Они помолчали, Форнлей включил мотор, и машина исчезла в ночи.

Ричард взял чемодан, сжал правую руку Френсис. Они медленно побрели по темной, освещенной скудными огоньками улице. Наконец показался вокзал. Френсис прижала руку к груди и почувствовала, как бешено колотится ее сердце.

Бретт Холидей

Кровь в бухте Бискайн

Глава 1

10 000 долларов к полуночи

Был поздний полдень одного из последних дней ноября, когда Майкл Шейн ленивой походкой вошел в вестибюль отеля в центре Майами, штат Флорида. Едва уловимое смешанное чувство беспокойства и ожидания чего-то охватило его. Ему было знакомо это чувство, и он был рад ему.

Не задумываясь особенно над всем этим, он совершенно определенно знал, что пора было приступать к делам. Его отдых был длительным и довольно беззаботным, и он наслаждался каждой минутой отпущенного ему времени. Но теперь отпуск подошел к концу.

С завершением летнего сезона ускорился ритм жизни Волшебного города. То был первый «сезон» с тех пор, как пришел мир на уставшую от войны землю. И вот уже туристы потоком хлынули в этот город, стремясь потратить накопленные и обесцененные инфляцией деньги в поисках неистового и бурного веселья, которое Майами умел предложить отдыхающим.

Шейн неожиданно устал от наводненного людскими толпами города. Ему наскучило безделье. Ему хотелось вернуться к повседневной работе. Подумав о Люси Хамильтон, своей привлекательной секретарше в Новом Орлеане — она старалась поддерживать офис в целости и сохранности в его отсутствие, — он испытал чувство ностальгии, неведомое прежде. Его часто навещали мысли о Люси. Он понимал, что в известном смысле его затянувшийся отдых в Майами был ничем иным как внутренним протестом против растущего влечения к ней. После того как закончилось дело Тимоти Рурке, он не сомневался, что на некоторое время ему необходимо было покинуть офис в Новом Орлеане, чтобы беспристрастно поразмыслить о своих чувствах к темноволосой, кареглазой девушке, которая так напоминала ему Филис.

В вестибюле отеля было немноголюдно, когда Шейн пересек его и подошел к столику клерка. Невысокого роста, аккуратного вида мужчина с тревожным взглядом голубых глаз повернулся, увидев его, и достал телеграмму из ящика для писем. Он улыбнулся, положил желтый конверт перед высоким, рыжеволосым детективом и сказал: «Ее принесли, когда вас не было, мистер Шейн».

Шейн поблагодарил и вскрыл конверт. Он не удивился. Послание, казалось, почти телепатически отвечало тому ощущению ожидания, которое не покидало его последние несколько дней, так как внизу стояла знакомая фамилия Люси Хамильтон. Телеграмма гласила:

«Приняла для вас договор на тысячу долларов за расследование убийства Белтона. В зависимости обстоятельств ваш приезд желателен завтра полудню. Заказала место самолет „Нэшанл Эалайнз“ отправление Майами полночь. Пожалуйста, подтвердите возвращение».

Он наклонился над стойкой и потянул за мочку уха большим и указательным пальцами правой руки. Его серые глаза, уставившиеся на телеграмму, ничего не выражали.

Шейн стоял, задумавшись, когда ощутил позади себя какое-то движение и почувствовал, как чья-то рука легонько коснулась его руки. Он повернул голову и увидел перед собой лицо девушки. Большие серо-голубые глаза смотрели открыто. Длинные темные ресницы загибались, высоко поднимаясь к бровям. Она была изящной, эта девушка, которой на вид было лет двадцать пять. На ней был легкий голубой льняной костюм, покрой которого говорил о том, что он куплен в дорогом магазине. Голубой цветок выглядывал из-под высокой пышной прически. Ее щеки были мягко округлыми, полные губы явно носили следы помады и были слегка приоткрытыми.

Она сказала, затаив дыхание:

— Мистер Шейн. Вы, конечно, не помните меня.

Он увидел разочарование в ее глазах, и ее острый подбородок, казалось, еще более заострился.

Шейн медленно покачал головой, его серые глаза изучающе наблюдали за ней. Он перестал теребить мочку уха, распрямил плечи и приподнял свою шляпу, сложил телеграмму Люси и сунул ее в карман.

— Боюсь, что нет.

— Меня зовут Кристина Тейлхет. — Она подождала минутку, все еще надеясь быть узнанной. Но Шейн продолжал все так же смотреть на нее пристальным взглядом и медленно качать рыжей головой. Тогда она поспешно произнесла:

— То есть, я когда-то была Кристиной Тейлхет. Теперь я вышла замуж, и меня зовут миссис Лесли Хадсон. — В ее голосе прозвучали достоинство и гордость, когда она произнесла это имя.

Шейн сказал:

— Извините, миссис Хадсон. Видите ли, я очень давно не посещал Майами.

— Я знаю. Вы работаете в Новом Орлеане и Эль Пасо. Я следила за вами по газетам. — Она прикусила нижнюю губу ровными белыми зубами и нахмурила брови, отчего между выгнутыми дугой бровями появилась сердитая складка. Ее рука все еще покоилась на его, и теперь она сжала пальцы. Она улыбнулась, и ее лицо и голос перестали быть строгими. — Конечно, вы должны помнить. Я училась в колледже вместе с Филис, и была здесь однажды осенью — как раз перед тем, как умерла Филис. Пару раз я навещала ее дома, и вы видели меня. Вспомнили?

Шейн усмехнулся неожиданно и застенчиво.

— Вас зовут Кристина, — сказал он. — Не думаю, что мог бы обратить внимание на ваше теперешнее имя. Вы были совсем молоденькой тогда.

Его вытянутое лицо заметно напряглось, когда память вернулась. Теперь он смутно припомнил, что она работала секретаршей в Нью-Йорке и на два месяца приезжала в отпуск в Майами.

Наблюдая за ним, она заметила, как помрачнел взгляд его серых глаз и дернулась мышца на щеке. Улыбка исчезла с ее губ, и она сказала:

— Простите, Майкл. Фил так хотелось иметь ребенка. Шейн дернулся всем телом и хрипло сказал:

— Что вы хотите от меня?

Она убрала руку и отступила назад.

— Простите, — еще раз сказала она. Отвернувшись от его посуровевшего лица, она продолжила серьезным тоном: — Я попала в ужасную беду, мистер Шейн. Я подумала, не поможете ли вы мне.

— Разумеется. — Он огляделся вокруг и поднял свои косматые рыжие брови. Может быть, поднимемся наверх, где у нас будет возможность поговорить?

Она направилась с ним к лифту. Когда они поднялись двумя этажами выше и повернули направо по коридору, Шейн легко сказал:

— Мне повезло. Когда я прибыл сюда несколько месяцев назад, мне удалось устроиться в том же номере.

Он вынул ключ и отпер замок. Дверь распахнулась, и она увидела большую квадратную гостиную; из окон, которые выходили на восток, открывался вид на Бискайн. У стены разместилась тахта-кровать, посредине комнаты стоял узкий стол и три удобных стула. В приоткрытую дверь виднелась маленькая кухонька. Дверь в спальню оказалась закрытой. Шейн посторонился, пропуская миссис Хадсон вперед.

Она ступила пару шагов и огляделась вокруг. Между бровями опять появилась крошечная складка.

— Я не помню этой комнаты. Мне казалось, та была больше и угловая.

— Вы имеете в виду ту, которая была этажом выше. Мы жили в ней, когда вы были здесь. — Шейн закрыл дверь, прошел через комнату, поставил поудобнее один из стульев и пригласил сесть.

— О, — тихо произнесла она и опустилась на сиденье.

— Эта комната была местом всяких встреч, прежде чем я женился на Фил, объяснил он. — А когда мы поженились, она стала моим офисом. — Он протянул ей сигарету.

Она покачала головой. На коленях у нее лежала небольшая голубая дамская сумочка с застежкой из бирюзы. Пальцы ее дрожали, когда она сжала руками застежку.

— Не сейчас. Видите ли, мистер Шейн…

— Вы называли меня Майклом, — напомнил он ей, — три года назад. — Его крупный рот расплылся в улыбке, а голос был мягким. — Расслабьтесь немного. Вы знаете, я сделаю для вас все, что в моих силах.

— Спасибо, Майкл, — пробормотала она.

Шейн повернулся к шкафу, встроенному в стену, и вынул бутылку трехзвездочного Хеннесси. Он поставил ее на стол, пошел на кухню, где положил лед и налил холодной воды в два высоких стакана, и принес их в гостиную. Он достал из шкафа два бокала. Один из них он наполнил до краев, а второй — на три четверти.

Кристина сидела, напряженно вытянувшись и плотно сдвинув колени. Она наблюдала за ним с нетерпеливой сдержанностью. Он поставил неполный бокал и стакан с ледяной водой на тот конец стола, где находился ее стул, другой стул подвинул так, чтобы он стоял напротив, и опустился на него. Она даже не шевельнулась, чтобы прикоснуться к напитку.

Шейн спокойно сказал:

— Расслабьтесь, Кристина. Выпейте немного. Это настоящий коньяк.

Улыбка, не сходящая при этом с его губ, подбадривала ее. Он поднял свой бокал и начал пить коньяк мелкими глотками.

— Ну, а теперь я слушаю вас.

— Сначала я хотела сообщить вам нечто важное, Майкл. Касающееся Фил. Она посмотрела прямо в его глаза и заговорила с решимостью.

Убедившись в том, что его лицо сохраняло все то же приятное выражение, она быстро продолжила:

— Я хочу, чтобы вы знали, как счастлива она была, выйдя замуж. Той осенью, когда она ждала ребенка, она заставила меня изменить мое мнение о супружеской жизни. Я поняла, что это нечто прекрасное. Глядя на то, как счастлива она была, я на многое стала смотреть иными глазами. Я довольно цинично относилась к мужчинам и к супружеской жизни. Честно говоря, я не стала бы миссис Лесли Хадсон, если бы не Фил… и вы. — Ее рука импульсивно потянулась к бокалу с коньяком.

— Я надеюсь, вы будете не менее счастливы, — заметил он серьезно.

— Так оно и есть. То есть, я уверена, что мы будем счастливы.

— Вы давно замужем?

— Месяц. Вот почему это так ужасно — и вот почему я обратилась к вам за помощью. Ее рука дрожала, когда она поставила бокал на стол и взяла стакан с водой.

Шейн откинулся на спинку стула и, вытянув длинные ноги, положил их одна на другую.

— Расскажите мне еще что-нибудь о себе. Чем вы занимаетесь с тех пор. Перешли ли вы на другую работу с тех пор, как были здесь?

— Да. С тех пор как я вернулась в Нью-Йорк, я стала работать в брокерской конторе — у Моррисона и Дисдейла. Я была личным секретарем мистера Моррисона. Очень неплохая должность. Мне нравилась моя работа. Я познакомилась с Лесли шесть месяцев назад, когда он приезжал в Нью-Йорк по делу. Он занимается производством деталей и узлов к самолетам здесь, в Майами.

Она замолчала в ожидании. Шейн кивнул головой. Было совершенно очевидно, что ей хотелось, чтобы он узнал кое-что о ее муже и его деле.

— Мы почти сразу влюбились друг в друга, — мечтательно призналась она, будто забыла на некоторое время о цели своего визита. — Я вспоминаю об этом, будто читаю любовный роман. Два месяца назад я оставила свою работу, закрыла дом и приехала сюда. Четыре недели назад мы с Лесли поженились.

Ее ненарумяненные щеки покрыла краска смущения. Густая черная бахрома ресниц дрогнула и опустилась, прикрыв заблестевшие глаза.

— Да? — спросил Шейн, побуждая ее продолжать рассказ.

— Лесли просто прелесть. А я надеялась на счастливое замужество. У него прекрасный дом на Бич, и у меня есть все, что может пожелать любая женщина, чтобы стать счастливой. — На последнем слове голос ее прервался. Слезы заволокли глаза, она закрыла их и опустошила бокал с коньяком.

— Но я оказалась в чертовски затруднительном положении, — сказала она, подавшись всем телом к собеседнику. — Если Лесли об этом узнает, всему придет конец. — Она поджала губы, и подбородок ее вновь заострился.

— Какого рода затруднительное положение? — мягко спросил Шейн.

— Я… задолжала огромную сумму денег. — Ее голос был вялым, почти безразличным.

— Долг, взятый вами до замужества?

— Нет. Я хочу прояснить вам кое-что относительно Лесли. Он вполне состоятельный человек и очень щедрый. У меня есть счета во всех магазинах. Мне позволены довольно большие расходы на ведение домашнего хозяйства, но у меня нет собственных денег. То есть, нет наличных. Я скопила немного от своей зарплаты, но истратила все до пенни на приданое, перед тем как приехать в Майами. Я хотела, чтобы все было как полагается.

— А теперь вы задолжали огромную сумму? Через месяц после замужества? Густые брови Шейна насупились, придав его лицу хмурое выражение. Он внимательно наблюдал за ней, в то время как она теребила руками бирюзовую застежку своей сумочки. — Боюсь, что не смогу помочь вам, если у вас такой большой долг…

— О нет, — вскрикнула она, — не думайте, что я… — Она начала судорожно копаться в сумочке и вынула из нее нитку жемчуга. Свет тропических сумерек, наполнивший комнату, коснулся жемчужин, и они, переливаясь, замерцали в его отблеске. Она протянула их ему и сказала: — У меня нет денег, Майкл, зато есть это. Я уверена, они стоят приличную сумму — по крайней мере, десять тысяч долларов. Как вы считаете?

Шейн протянул руку открытой ладонью вверх. Она опустила в нее жемчужины. Его глаза с минуту смотрели на них в размышлении. Он вспомнил еще одну ситуацию, столь похожую на эту, что она показалась ему невероятным совпадением. В тот раз к нему за помощью обратилась Филис Брайтон. Она тоже принесла похожую на эту нитку жемчуга и предложила ему в качестве платы за его помощь. Он сказал:

— По крайней мере, десять тысяч, — и положил их на стол рядом с собой. Они принадлежат вам?

— Естественно. — Гнев мелькнул в ее глазах, щеки запылали ярким румянцем. — Это свадебный подарок Лесли. — Вид у нее был подавленный. — Это принадлежало его матери.

— И вы хотите, чтобы я заложил их для вас? — резко спросил он.

Она быстро подняла голову, будто намереваясь выразить протест, но вместо этого медленно сказала:

— Да. Пожалуй, именно этого мне и хотелось бы. Мне необходимо получить десять тысяч долларов. И… сегодня вечером.

Шейн вновь откинулся на спинку стула и закурил.

— Я полагаю, вы не хотите, чтобы ваш муж знал об этом.

— Да. Именно так. Если когда-нибудь он узнает об этом… — Она содрогнулась, ее лицо неожиданно стало мертвенно-бледным. — Вот почему я подумала о вас, — решительно продолжила она. — Я знаю, есть такие места, где вы могли бы получить за них деньги, и вам не будут задавать лишних вопросов.

— Сегодня вечером, вы говорите?

— Да, сегодня… до полуночи. — Теперь в ее голосе чувствовалось возбуждение. Она резко и как-то испуганно вздохнула. — От этого зависит все.

Шейн вновь взял со стола жемчужины и начал перекладывать их с ладони на ладонь. Цена их была в несколько раз выше названной суммы. Он тихо сказал:

— Я полагаю, они застрахованы.

— О да, на довольно крупную сумму, я думаю. Шейн твердо покачал своей рыжей головой.

— Я не играю в такие игры. Даже для старого друга Фил. Закладывать застрахованные вещи — это мошенничество, в котором я не желаю принимать участия.

Она уставилась на него с удивлением.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — сердито произнесла она. — У меня и в мыслях нет делать вид, будто они потеряны или украдены и получить за них страховку. Я вовсе не хочу впутывать вас в какую-нибудь историю. Мне нужны десять тысяч — и сегодня. А потом мне придется раздобыть где-то деньги, чтобы выкупить их, — закончила она голосом, полным отчаяния.

— А что, если вы не сможете найти нужную сумму? Как только ваш муж узнает, что жемчуг пропал, он обратится в страховую компанию и заставит их нести за это ответственность. Как вы будете выкручиваться?

— У меня есть точная копия, — тихо ответила она. — Я с трудом могу различить их, когда они рядом. Я уверена, Лесли и в голову не придет, что с ними может произойти нечто подобное. Я так редко надеваю их — я уверена, он ничего не заметит. По крайней мере до тех пор, пока я не получу их обратно.

— Вы играете с огнем, — резко сказал Шейн. — Лучше посвятите вашего мужа во всю эту историю. Если он действительно любит вас, и у него много денег, десять тысяч долларов не будут иметь для него большого значения.

— Я не могу! Как вы не понимаете? Я никогда не смогу сказать ему!

— Вы, безусловно, понимаете, что это отвратительно — начинать таким образом свою супружескую жизнь, — как можно мягче сказал он.

Красные пятна заалели на ее щеках. Она с вызовом ответила на его взгляд.

— Я сама себе лучший судья. Извините, что навязалась вам со своей историей. — И начала подниматься со своего места.

Шейн усталым жестом велел ей сесть на место.

— Я не сказал, что не помогу вам. Но я должен узнать о вашем деле как можно больше. Сколь велик ваш долг?

Она вновь опустилась на стул.

— Десять тысяч долларов. Мне кажется, я уже говорила вам.

— Почему вы должны выплатить его именно сегодня вечером?

— Потому что… сегодня крайний срок. Если я не заплачу сегодня, он угрожает мне тем, что пойдет к мужу.

— Кто?

— Человек по имени Арнольд Барбизон.

— Игрок?

— Да. Он… владелец клуба на Бич.

— И вы играли там?

— У него моя долговая расписка на десять тысяч долларов, — сказала она ему, отворачиваясь от его испытующего взгляда. Если я не выплачу долг сегодня к полуночи, он передаст расписку моему мужу.

Шейн сказал:

— Десять тысяч — это целая куча денег, и вы вложили их в нечестную игру за один месяц. К тому же еще и медовый.

Кристина Хадсон положила на колени свои изящные руки и внимательно изучала ярко накрашенные ногти.

— Я знаю, что сделала глупость. Лесли часто не бывает по вечерам дома и я… — Она глубоко вздохнула и подняла на Шейна темные глаза, в которых не было никакой надежды. — Я не пытаюсь оправдать себя. Я понимаю, что ситуация чертовски сложная. Если я смогу выкрутиться из нее, это послужит мне уроком, Майкл.

Шейн вновь поднял нитку жемчуга и поднес к свету.

— Вы многое потеряете, если я возьму за них десять тысяч к полуночи. Если бы мне дали чуть больше времени, я мог бы получить за них гораздо больше.

Она медленно покачала головой и тихо обреченно сказала:

— Я ничего не могу поделать. Только сегодня до полуночи. Шейн сделал маленький глоток коньяка и сказал:

— Я немного знаю Барбизона. Я мог бы поговорить с ним… попросить отсрочку…

— Нет! — Ее голос, наполненный страхом, прозвучал резко. — Разве вы не понимаете? Я не могу рисковать!

— В полночь у меня самолет, — холодно заметил Шейн. — Вы хотите, чтобы я договорился обо всем за вас?

— Если можно, — тихо ответила она. — Верните ему деньги, возьмите мою расписку и разорвите ее. Вы можете позвонить мне, чтобы дать знать, что все в порядке?

Шейн небрежно кивнул головой. Вряд ли у нее прибавится спокойствия, если он объяснит ей, что, не имея ничего общего с подобного рода делами довольно длительное время здесь, в Майами, он практически не в состоянии так быстро найти скупщика, который выложил бы ему нужные десять тысяч долларов за это ожерелье. Он сказал:

— Считайте, что я взялся за это дело. Куда я смогу вам позвонить?

Она назвала ему номер телефона в доме на Бич.

— Он есть в телефонной книге. Лесли П. Хадсон. Шейн записал номер.

— Если останется что-то сверх той суммы, которую я смогу выручить, я пошлю ее вам по почте, прежде чем уеду из города.

— Нет! — воскликнула она. — Оставьте ее у себя. Для меня это единственный способ расплатиться с вами.

Шейн небрежно ответил:

— О’кей!

— Я чувствую такое облегчение, — сказала она.

— Я мог бы сходить к вашему мужу, — сказал он спустя некоторое время после того, как в комнате установилась тишина. — Возможно, он выслушает меня. В конце концов, игра в карты не такой уж большой грех, и если у него много денег…

— Нет! — Она сидела, напряженно выпрямившись, и дрожала. — Обещайте мне, что не сделаете этого, Майкл. Вы его не знаете. Он очень строг и терпеть не может ничего подобного. Он просто не поймет. Обещайте, что сразу пойдете в Плэй-Мор клуб и заплатите Барбизону, как только вам удастся раздобыть деньги, и заберете расписку.

— Ну хорошо, — согласился он. — Если вы так хотите. — Он допил остатки коньяка и поднялся.

Кристина быстро встала и подошла к нему с протянутыми руками. Она положила их ему на плечи, пылко сказала:

— Не знаю, что бы я сделала без вашей помощи, Майкл. Я уже была готова к тому… к тому, чтобы сделать с собой нечто ужасное, когда прочитала в газете, что вы в Майами. — На мгновение ее пальцы крепко сжались на его плечах, и она прижалась к нему. Затем она отвернулась, сдерживая рыдание, и выбежала из комнаты.

Шейн стоял неподвижно, опустив длинные руки, и смотрел ей вслед. Его вытянутое лицо стало хмурым. Он подождал, пока не закрылась дверь и пока не услышал, как остановился лифт, чтобы спустить ее вниз. Потом он угрюмо повернулся и взял со стола жемчужное ожерелье. Он пересек комнату, включил торшер и стал внимательно смотреть на жемчужины, переливающиеся в потоке яркого света.

Складка между бровями резче обозначилась, придав его лицу угрюмое выражение. Это была подлинная фамильная ценность. В этом не было сомнения. Сейчас, когда цены на рынке драгоценных камней были непомерно велики, эта вещь стоила целое состояние. Арнольд Барбизон будет просто счастлив обменять расписку стоимостью десять тысяч долларов за эту нитку жемчуга.

Он отправился на кухню, открыл холодильник и криво усмехнулся, глядя на листья салата. Однажды он уже использовал их в качестве места, где прятал другую нитку жемчуга, принадлежавшую Филис Брайтон. Он вернул ей жемчуг после того, как дело было закончено, и она убедилась в том, что не убивала свою мать.

Он положил жемчужины на дно холодильника и тщательно накрыл их листьями салата. Возвращаясь в гостиную, он взял шляпу и спустился в вестибюль, чтобы купить вечернюю газету.

Глава 2

Старые лица-новый угол зрения

Вернувшись к себе и развернув газету, Шейн обнаружил на второй странице сообщение об убийстве миссис Белтон в Новом Орлеане, о котором он уже знал от Люси. Устроившись поудобнее, он очень внимательно и со все возрастающим интересом прочитал все, что стало известно прессе об этом деле.

Миссис Белтон представала перед читателем как «молодая, интересная особа», жена Джейсона Т, Белтона, новоорлеанского промышленника и спортсмена. Ее тело было обнаружено в задней комнате дешевого ресторанчика в подвальном помещении во французском квартале, весьма сдержанно описанного как «ночной клуб для низших слоев общества, который славился своими свободными нравами и в числе завсегдатаев которого находились как негры, так и представители белой расы». В момент обнаружения тело миссис Белтона лежало на голом деревянном полу без каких-либо видимых признаков насилия. На ближайшем столе лежали разнообразные «любопытные предметы», предположительно являющиеся атрибутами шаманства.

В тот вечер миссис Белтон рано ушла из дома, с молодым деловым компаньоном своего мужа, которого так и не нашли к тому моменту, когда сообщение об убийстве поступило в газету. Никто не знал, почему она выбрала именно этот ресторанчик во французском квартале; и никто из посетителей или сотрудников ресторанчика не мог опознать ее. Капитан Дентон из полицейского участка, расположенного в этом квартале, сказал репортерам, что к делу будут привлечены все, кто находился в ресторанчике в тот вечер, и официально заявил, что на допрос могут быть вызваны многие известные в обществе люди.

В целом, размышлял Шейн, отложив в сторону газету, дело об убийстве миссис Белтон имело много привлекательных сторон. Это был именно тот случай, за который стоило ухватиться. К тому же нельзя было упускать шанс лишний раз утереть нос капитану Дентону.

Он вынул из кармана телеграмму Люси и вновь принялся внимательно изучать ее. Договор на тысячу долларов был не самым последним заманчивым моментом этого дела.

Его пребывание в Майами подходило к концу. Некоторое время он смотрел на стул, где только что сидела Кристина Хадсон. Он вспомнил ужас, застывший в ее глазах, и ее голос. Слегка повернув голову, он уперся взглядом в заголовки газет, возвещающих о новоорлеанской истории, связанной с убийством миссис Бентон. Он поднялся и начал ходить взад и вперед по комнате. Находясь в нерешительности, он нахмурился, отчего складка между бровями стала еще более глубокой.

Оказавшись на кухне, он направился к холодильнику, раздвинул листья салата и стоял так, уставившись на влажную, тускло поблескивающую нитку жемчуга. Плотно сжатые губы вытянулись в суровую, твердую линию. Он закрыл дверцу холодильника и прошествовал в гостиную.

Он налил немного напитка и осушил его залпом, затем с угрюмым видом достал пустой кожаный саквояж, поставил его на стол и начал небрежно засовывать в него вещи, которые брал с собой, отправляясь в отпуск в этот Волшебный город. Отсутствующий взгляд и выражение лица говорили о том, что он погружен в мысли, которые блуждали где-то далеко от того, чем были заняты его руки.

Он почти закончил складывать багаж, когда неожиданно распрямил плечи и быстро пошел к телефону. Он позвонил в аэропорт, чтобы проверить, осталось ли за ним то место, которое забронировала Люси Хамильтон на самолет, вылетающий в Новый Орлеан в полночь. Удостоверившись, что все в порядке, он спросил:

— Когда следующий рейс в Новый Орлеан?

Ему ответили, что следующий самолет отправится в Новый Орлеан на следующий день в полдень. Не вдаваясь в подробности, он поинтересовался, нельзя ли поменять забронированный на ночной рейс билет на место в самолете, вылетающем в полдень. После короткой паузы ему сообщили, что это вполне возможно, но компания не может гарантировать свободное место на дневной рейс.

— И все-таки я попытаюсь, — сказал Шейн и повесил трубку, затем вновь поднял ее и попросил соединить его с Уэстерн Юнион. Когда связь была налажена, он сказал: — Я хочу послать телеграмму в Новый Орлеан мисс Люси Хамильтон. — Он назвал новоорлеанский адрес и продиктовал текст:

«Отправление задерживается до завтрашнего полудня. Ни в коем случае не отказывайтесь от договора. Любыми средствами удержите Белтона до моего прибытия. Майкл».

Капли пота поблескивали в глубоких морщинах на его лице, когда он закончил разговор и повесил трубку. Он вытер лицо, налил еще немного коньяка и, наклонив голову назад, резким движением опрокинул содержимое бокала в рот. Затем взял в руки шляпу. Он оставил свой частично упакованный саквояж на столе и вышел. Он направился вверх по Флэглер Стрит и, пройдя полквартала от Бискайнского проспекта, нашел свободное такси. Он сел в него и сказал:

— Плэй-Мор клуб на побережье.

Плэй-Мор клуб представлял собой величественное здание, бывшее некогда частным владением, севернее семьдесят девятой улицы на океанском побережье. Территория вокруг него, окруженная высокой стеной из природного камня и цемента, составляла двадцать акров земли. Проникнуть туда можно было сквозь массивные ворота с аркой. У входа в здание зазывно вспыхивала красно зеленая неоновая вывеска, приглашающая прохожих заглянуть внутрь.

За высокими стенами скрывался прекрасно распланированный участок земли с зелеными лужайками, поросшими сочной зеленой травой и тропическим кустарником, мягко освещаемым разноцветными прожекторами, которые были укрыты от постороннего взгляда листьями высоких пальм. Широкая подъездная аллея и ряды частных кабинок для раздевания окаймляли побережье. Когда такси, в котором ехал Шейн, остановилось у покрытого навесом входа, одетый в шикарную униформу швейцар открыл дверцу машины. Шейн дал водителю щедрые чаевые и направился вверх по каменным ступеням. Он оказался в фойе, где оставил свою шляпу. Повернув налево, он спустился на несколько ступеней вниз и по коридору прошел в длинную, тускло освещенную комнату для коктейлей.

Шейн заказал коньяк и был удивлен, увидев перед собой маленький стаканчик для вина и бутылку Хеннесси. Он удивился еще больше, когда буфетчик налил коньяка значительно больше, чем требовалось. Глаза его подозрительно прищурились, когда на сдачу с долларовой банкноты он получил от буфетчика шестьдесят центов и услышал радушное: «Благодарю вас, сэр».

Подозрение, зародившееся в нем к Арнольду Барбизону, управляющему клубом, все более возрастало, пока он сидел и потягивал свою сорокацентовую порцию коньяка. Большинство клубов, подобных этому, брали бы с посетителей не менее доллара за такую порцию отечественного бренди. Было совершенно очевидно, что бар Плэй-Мор клуба не был доходным местом. Главное для владельцев клуба — Шейн был в этом уверен — заключалось в том, чтобы довести простаков до соответствующего состояния и в таком виде проводить к игровым столам.

Глаза его задумчиво расширились, когда взгляд остановился на человеке, одиноко сидящем у стены неподалеку от входа. Он был невысокого роста, в мешковатом сером костюме и мягкой фетровой шляпе, низко посаженной на лоб. Его нос и подбородок, выступающие вперед, были заостренными. Наблюдая за ним, Шейн заметил, что его тонкие губы едва касались напитка всякий раз, когда он подносил к ним высокий стакан, из которого пил. Глаза были маленькими и глубоко посаженными, и он не сводил их со входа в бар.

Лицо Шейна приобрело твердое выражение. Вскоре он вновь повернулся к бару, осушил свой бокал и подвинул его с стоящему со скучающим видом буфетчику. Он положил на прилавок полдоллара и оценивающе наблюдал за тем, как его бокал наполнялся щедрой порцией коньяка.

С бокалом в руке он двигался по кругу между столиками до тех пор, пока не остановился рядом с одиноким и бдительным коротышкой. Он выдвинул стул и сел на него, сердечно сказав при этом:

— Как всегда, в работе, Ангус?

Ангус Браун быстро наклонил голову и сутуло опустил плечи. Он сказал «Это ты, Майк Шейн», — будто был удивлен и не слишком доволен встречей.

— Только не говори мне, что не заметил, как я вошел, — ответил Шейн. — Я давно тебя не видел, Ангус. Все еще работаешь с Броксаном?

Коротышка покачал головой, слегка повернувшись к Шейну.

— Броксан попался на вымогательстве пару лет назад, — сказал он хриплым голосом, чуть картавя. — С тех пор я сам по себе.

— Хорошая пожива?

Браун покачал головой и вздохнул.

— Последние несколько лет нельзя назвать удачными. Проклятая война все нарушила. — Он сделал круговое движение в воздухе указательным пальцем. — Так, почти ничего не стоящие дела о разводе и больше ничего. — Он колебался некоторое время, потом добавил: — Если ты снова в городе, дела, должно быть, изменяются к лучшему?

— Только не для меня. Завтра я улетаю в Новый Орлеан. На худощавом лице Брауна промелькнул намек на облегчение. Он пробормотал:

— Ты всегда обладал способностью наводить переполох. — Он слегка обмочил губы виски с содовой.

Шейн сказал:

— Тебе нужна свежая порция виски. Эта уже стала теплой и выдохлась.

Он повернулся, чтобы окликнуть официанта.

Ему показалось, что Ангус Браун слегка напрягся, а потом отвернулся, когда в дверях появилась парочка. Шейн поманил пальцем официанта и посмотрел на вошедших.

Мужчина был невысокого роста и довольно плотного телосложения, но без излишней полноты. Ему было около тридцати лет. Он был смуглым, с полными, будто надутыми в недовольной гримасе губами, которые были чуть приоткрыты из-за двух крупных, выступающих вперед зубов. Неопрятные темные волосы росли низко на лбу, а глаза были слишком близко поставлены к приплюснутому носу. Он держался с сознательным высокомерием, будто понимал, что внешность его была отталкивающей, но никто не смел намекнуть ему об этом. На нем были перламутрово-серые полосатые брюки. Поверх белой шелковой сорочки с белым галстуком-бабочкой был надет короткий белый пиджак. Безукоризненно чистые туфли с перламутровой отделкой прекрасно гармонировали с его брюками.

Блондинка с завитыми волосами такого же роста, как и он, крепко вцепилась в его руку, будто боясь, что его могут отнять у нее. Ее вечернее платье, без сомнения, было дорогим. Столь же очевидным был и тот факт, что платье шилось не по ее фигуре. Она прошла вперед со своим спутником. Застывшая улыбка на ее лице создавала впечатление, что в любой момент она готова захихикать любой глупости, которую мог предложить случай.

Шейн проводил их глазами через весь зал к столу. Мужчина выдвинул для себя стул и сел, оставив девушку стоять рядом. Смущенная, поколебавшись некоторое время, она взяла для себя стул и села напротив него, водрузив на стол оба локтя, и со счастливым видом захихикал над чем-то, что он сказал.

Официант остановился рядом с Шейном.

— Виски с содовой, — бросил тот, и официант, как тень, быстро скользнул в сторону.

Браун угрюмо уставился на свой бокал. Шейн отпил небольшой глоток коньяка и спросил:

— Ты засек ту парочку, которая только что вошла?

— Какую именно? — проворчал в ответ Браун. — Я никого особенно не заметил.

— Они вон за тем столиком. — Шейн показал в их сторону узловатым пальцем, делая вид, что не заметил сказанного Брауном. — Он похож на человека, который получал бы удовольствие, глядя на то, как крокодил пожирает грудных детей. А она выглядит так, будто охотно производила бы для него на свет этих самых детей!

Браун украдкой взглянул в направлении, которое указывал палец Шейна, и безрадостно засмеялся.

— Никогда не видел ни одного из них прежде.

— А я этого и не говорю, — ответил Шейн.

Официант принес виски с содовой, и Шейн расплатился с ним. Браун поблагодарил его без особого желания, а Шейн допил свой коньяк. Он поднялся и, сказав: «Еще увидимся», — направился в другой конец бара и вышел через открытую дверь, ведущую в главный зал ресторана.

Освещение здесь также было мягким, а обслуживание — обходительным. Занято было всего несколько столов; остальные в ожидании посетителей стояли, накрытые белыми скатертями, на которых поблескивало серебро и сверкал хрусталь. Шейн с подобострастным видом уселся за маленький столик в углу просторной комнаты. Перед ним тут же появилось меню. Интригующее разнообразие порционных блюд без указания цен выделялось четким шрифтом в старом английском стиле.

Шейн пробежал по страницам меню жадным взглядом. Бифштексы в списке не значились. Он повернулся к официанту и спросил:

— Филе сегодня есть?

— О да, сэр. Недожаренное, сэр?

— Да, с кровью. Картофель, жареный по-французски, зеленый салат и кофе.

Официант с поклоном удалился. Вскоре он вернулся с нежным филе, какого Шейн давно уже не видывал. Красная кровь появилась на тарелке, когда он разрезал его пополам.

— Все в порядке, сэр? — спросил официант.

— Нежное, как сердце влюбленной девушки, — весело отозвался Шейн и вонзил вилку в горячий, хрустящий жареный картофель. Салат был такой, о котором можно было только мечтать, а кофе — прозрачным и крепким.

Шейн заморгал в оцепенении, когда возле его тарелки положили счет. Полтора доллара. Он положил две однодолларовые банкноты сверх указанной суммы. Он начинал чувствовать себя именно так, как того требовала вся организация дела, сытым и благодарным щедрому хозяину и, без сомнения, обязанным потратить несколько долларов на игру.

Он поднялся и прошагал через столовую к закрытым дверям, скромно обозначенным словами «Игровые комнаты». Они выходили в помещение, некогда служившее частным танцевальным залом, а теперь превращенное в роскошное казино.

Когда он вошел, только за двумя столами готовились начать игру. С полдюжины мужчин собрались группой в одном углу комнаты, а дюжина или более того мужчин и женщин заняли места за столом с рулеткой.

Шейн направился к кассиру, сидящему за декоративной металлической решеткой, и сунул ему две двадцатидолларовые банкноты.

— По десять, — сказал он.

Кассир был пожилой мужчина с приятным лицом. Он ответил:

— Да, сэр, — с видом человека, считавшего свое дело самым главным из всего, что происходило, и подал четыре красные фишки.

Кряжистый, плотного телосложения мужчина и блондинка с завитыми волосами, которых он заметил входящими в бар, сидели за столом с рулеткой. Перед ним лежала груда голубых фишек, а перед блондинкой — красные и белые. Аромат дорогих духов, чрезмерно густой, казалось, окутал Шейна, когда он остановился позади парочки.

Шейн отступил шаг назад и слегка отвернулся, стараясь не вдыхать этот запах. И именно в этот момент он увидел Тимоти Рурке. Тот шел, покачиваясь, к столу с рулеткой с голубыми фишками в руке.

С небрежным видом, скрывая свое удивление, Шейн сказал:

— Привет, Тим, — обошел крупье сзади, чтобы подойти к репортеру.

Глубоко посаженные глаза Тима подозрительно сверкнули, когда он узнал Шейна. Несколько месяцев он приходил в себя после пулевых ранений в грудь и похудел почти до истощения. Он тихонько икнул, усмехнулся и сказал:

— Я думал, ты уезжаешь из города, Майк.

— Завтра, — ответил Шейн.

Рурке поставил по голубой фишке на каждый из трех номеров, опершись одной рукой на стол и наклонившись к Шейну. Шейн подвинул свою красную фишку, поместив ее в положение ЧЕТНОЕ.

Он поднял голову и увидел, что блондинка внимательно смотрит на него через стол. Ее брови и ресницы были очень редкими и придавали ее огромным глазам отсутствующее выражение. Шейн не был уверен, смотрела ли она на него или на Рурке, но ее пристальный взгляд не дрогнул перед его вызывающим, изумленным взглядом. На столе перед ней лежало с полдюжины группами подобранных фишек. Ее низколобый спутник осторожно поставил три голубые фишки на № 30.

Колесо завращалось, и крупье пустил волчком шарик из слоновой кости. Глаза всех присутствующих, кроме высокой блондинки, нетерпеливо устремились на него. Она продолжала пристально смотреть на Шейна и Тимоти Рурке. Шарик опустился в отверстие под номером шестнадцать, и крупье сгреб в кучу основное количество фишек, вернув всего несколько из них.

Шейн ставил свою фишку на один и тот же номер с полдюжины раз, пока у него не осталась последняя. Он поставил ее на номер четырнадцать и стал ждать.

Вращаясь, шарик опустился в отверстие под номером двадцать четыре. Шейн взял в рот сигарету и поднес к ней спичку, слегка отвернувшись, пока крупье сгребал фишки и расплачивался. Он подождал, пока не подняли с того места, где он находился, прежде чем изобразить удивление и сердито воскликнуть:

— А как насчет того, чтобы расплатиться со мной? Я ставил на четырнадцатый номер!

— Но выиграл номер двадцать четыре, — мягко пытался заверить его крупье.

— Черта с два! — пришел в ярость Шейн. — В какую игру вы здесь играете? Неужели вы не можете играть на этом проклятом колесе без мошенничества?

Послышался вежливый протест со стороны игроков, а Тимоти Рурке заплетающимся языком начал жалобно:

— Ради бога, Майк…

Но Шейн продолжал свое, наклонившись вперед и тряся пальцем перед лицом крупье.

Сзади к нему подошел грузный мужчина и положил твердую руку на плечо. Резкий скрипучий голос произнес:

— Может быть, хотите высказать свои протесты боссу?

— Ну, еще бы! Конечно, хочу! — продолжал буйствовать Шейн, поворачиваясь, чтобы встретиться взглядом с холодными глазами, в упор смотрящими на него. — Если он возглавляет эти мошеннические игры, я намерен повидаться с ним.

— Успокойся, дружище, — пробормотал дородный мужчина; он еще крепче сжал пальцы на плече Шейна и навалился на него всеми своими двумястами двадцатью фунтами, чтобы увести его от стола.

Шейн сердито смахнул с плеча чужую руку и прошествовал вслед за громилой в неодобрительной тишине, какой сопровождали его собравшиеся за столом игроки. Они вышли в холл и остановились у стальной двери, искусно выкрашенной под дуб, с табличкой «Личный кабинет». Сопровождающий постучал по двери костяшками пальцев и повернул шарообразную ручку.

Шейн протиснулся мимо него в ярко освещенный офис. Вышибала просунул голову в дверь и прорычал:

— У этого парня есть жалоба, босс, и…

Но ему не удалось договорить. Шейн подтолкнул дверь плечом, и вышибала резким движением убрал голову, чтобы избежать удара.

Шейн с силой захлопнул дверь и задвинул изнутри тяжелый стальной засов. Он повернулся, чтобы оказаться лицом к лицу с дулом револьвера сорок пятого калибра, который держал в руках Арнольд Барбизон. Он стоял, полусогнувшись, за сияющим от яркого электрического света письменным столом красного дерева, занимающим середину комнаты.

Глава 3

Место действия установлено

Управляющий Плэй-Мор клубом быстро распрямился. Его дыхание было учащенным и шумным, но ему удалось справиться с собой и, когда он заговорил, в его голосе прозвучало некоторое достоинство:

— Шейн — в чем дело? Из-за чего весь этот шум?

В тот самый момент, когда заговорил Барбизон, снаружи загрохотала дверная ручка, и послышался хриплый голос вышибалы, едва доносившийся из-за стальной двери:

— Что случилось, босс? Должен ли я вмешаться?

Шейн, глядя на Арнольда Барбизона, угрюмо покачал головой.

— Нам лучше поговорить с глазу на глаз, — сказал он и стремительным взглядом окинул комнату. Слева он заметил еще одну дверь, обычную дверь с американским замком. Но он понятия не имел, открывалась ли она снаружи.

Барбизон вышел чуть вперед, по-прежнему держа в руке револьвер, нацеленный на живот Шейна. Слегка повысив голос, он произнес:

— Все в порядке, Смит. Просто старый друг решил сыграть со мной шутку!

Барбизон был смуглым худощавым мужчиной среднего роста. Его пухлые губы были красными, будто искусно подкрашенными, но глаза были подозрительно тусклыми. На нем ловко сидел аккуратно сшитый костюм с рыжевато-коричневой рубашкой и подобранным в тон ей галстуком, завязанным свободным узлом с двумя длинными концами. Холодный взгляд в упор изучал Шейна, но страх постепенно исчезал в нем. Он сказал:

— Ну, Шейн? — Губы его едва двигались при этом.

— Уберите оружие, тогда и поговорим, — очень резко ответил Шейн.

Барбизон едва заметно покачал головой.

— Мне так больше нравится. Что вам нужно? — Голос у него был низким и неприятным.

Шейн осторожно сделал один шаг навстречу к нему.

— На улице меня ждут мои друзья. Они знают, что я здесь с вами. Он продолжал двигаться вперед, обходя вокруг стола.

Барбизон плотно сжал пухлые красные губы. Он еще больше сгорбился и чуть подался вперед, затем медленно опустился на свой стул. Он осторожно положил револьвер на письменный стол и сказал:

— Итак, поговорим.

Шейн остановился, потом боком уселся на краешек письменного стола. Он сказал:

— Я только что подарил сорок долларов вашему мошенническому колесу.

Он достал из кармана пачку сигарет, тряхнул ею, чтобы выудить одну, и предложил ее Барбизону.

Тот взял сигарету, пробормотав слова благодарности, нащупал в кармане зажигалку, дал прикурить Шейну, а потом закурил и сам. Он откинулся на спинку кресла, выпустил дым через ноздри и затем холодно сказал:

— Я думаю, у вас еще молоко на губах не обсохло.

— Возможно, — согласился Шейн.

Барбизон тяжело вздохнул. Возникла короткая пауза. Они курили, выпуская дым через ноздри. Потом владелец казино скользнул рукой в карман пиджака и вынул бумажник. Он извлек оттуда четыре банкноты — двадцати, десятидолларовую и две по пять. Подвинув их к Шейну, он спросил:

— Вас это устроит? Шейн ответил:

— Вы очень щедры.

Он взял банкноты, задумчиво сложил их и легким щелчком отправил одну пятидолларовую обратно Барбизону.

— Я выпил две стопки коньяка и превосходно пообедал. Барбизон кивнул с довольным видом и сунул деньги обратно в бумажник.

— Можно считать, что мы поговорили?

— Мы еще и не начинали. Мне нужна расписка на десять тысяч долларов, подписанная Кристиной Хадсон.

Сигарета учтивого владельца казино чуть было не выпала из полуоткрытого рта. Его рука была твердой. И только слегка расширенные необычайно тусклые глаза выдавали его удивление. Он сказал:

— Повторите еще раз.

— У вас находится расписка миссис Хадсон на десять тысяч долларов. Я хочу взять ее.

— Черта с два. — Едва заметная легкая улыбка коснулась его губ, когда он вновь вложил в них сигарету.

— Успокойтесь, — небрежно сказал Шейн. Он стремительным движением протянул руку и схватил револьвер сорок пятого калибра. Это был кольт двойного действия. Он открыл магазин, а разряженное оружие положил обратно на письменный стол. Барбизон, удобно откинувшийся на спинку кресла, не двигался и только убийственная ярость сверкнула в его глазах. Он сказал:

— Вы чувствуете себя как дома, как я посмотрю.

— Я добьюсь этой расписки, — прорычал Шейн.

— Вы хотите заплатить за нее?

— И не подумаю, — беззаботно заявил Шейн. Он протянул широкую ладонь. Отдайте ее.

Рука Барбизона дрожала, когда он пытался поднести сигарету к губам. Он с яростью ткнул ее в пепельницу.

— Вам не пройдет это даром, — сказал он хриплым голосом. Он был в бешенстве.

— Мои друзья, которые ждут меня, — спокойно продолжал Шейн, — это бывший полицейский и репортер газеты. Вашему заведению не поздоровится, если вы будете вести себя подобным образом.

Барбизон тяжело вздохнул и медленно выдохнул.

— Какую роль вы играете в этом деле?

— Кристина Хадсон — мой друг, — ответил ему Шейн. — Она оказалась в затруднительном положении, а я помогаю ей выбраться из него.

Барбизон слегка прищурился.

— Почему вы думаете, что я храню здесь подобные вещи?

— На сегодняшний вечер назначено время выплаты. Что ж! Я жду.

Барбизон пожал плечами, слегка наклонился вперед и открыл ящик с правой стороны письменного стола. Он вынул из кармана связку ключей и вставил плоский ключ в замочную скважину длинного стального ящичка. Крышка отскочила вверх. Он сунул руку внутрь и взял сложенный вдвое лист бумаги. С демонстративным выражением полной скуки на лице он протянул бумагу Шейну.

Шейн развернул ее. «Миссис Лесли Хадсон, 139, Магнолия Лейн, Майами Бич, Флорида» — увидел он в верхней части листа. Ниже твердым четким почерком голубыми чернилами были написано: «Я должна вам десять тысяч долларов». И подпись: «Миссис Лесли Хадсон».

Шейн внимательно изучил бумагу, затем разорвал ее в мелкие клочья и сунул их в карман пиджака. Он поднялся и сказал:

— Очень вам благодарен.

Повернувшись спиной к Барбизону, он направился к двери, отодвинул засов и вышел в пустой коридор.

Он вернулся в игровую комнату, встал в дверях и огляделся.

С той минуты, как он покинул комнату, ситуация в ней явно изменилась. Здесь стало очень оживленно. Начались две новые игры. Энергично шла подготовка еще одного стола. У стола с рулеткой он увидел Тимоти Рурке. Он стоял рядом с дамой с завитыми кудрями, от которой исходил невероятно густой запах дорогих духов, и в платье, которое было сшито не по ней. Коренастого рядом с ней не было.

Блондинка прижалась к Рурке и о чем-то серьезно с ним беседовала.

Внимательно изучив толпу и не увидев в ней Ангуса Брауна, Шейн прошествовал через игровую к двери, ведущей в комнату для коктейлей. Комната была полна людьми, сигаретным дымом и громким разговором. Он медленно прошел вдоль бара, но так и не увидел ни Ангуса Брауна, ни прежнего спутника блондинки.

Он взял шляпу в гардеробе, спустился по каменным ступеням к кромке тротуара, где швейцар встречал парочку, приехавшую в лимузине, за рулем которого сидел шофер. Как только большой автомобиль отъехал, Шейн спросил у швейцара:

— Есть ли какой-нибудь шанс заполучить такси?

— Не раньше, чем оно приедет сюда с пассажирами, сэр. Кажется, как раз сюда поворачивает машина.

Шейн отступил на шаг назад, когда такси остановилось рядом. Из него вышел молодой моряк с девушкой. Они оба были очень пьяны. Они отказались от помощи швейцара и, взявшись за руки, спотыкаясь, направились ко входу. Швейцар кивнул Шейну, и тот устремился к освободившейся машине.

— Такси! Такси! — раздался пронзительный голос с верхней ступени каменной лестницы. По направлению к такси бежала блондинка, слегка приподняв длинную юбку своего вечернего платья, чтобы оно не путалось под ногами. Насколько позволял видеть тусклый свет фонаря, лицо ее было бледным.

— Извините, мисс, — сказал швейцар. — Этот джентльмен… Девушка бросилась к машине и, крикнув: «Я должна уехать в этом такси», — начала забираться внутрь. Шейн подошел к водителю и спросил:

— Почему бы вам не заработать двойную плату?

— Что касается меня, тут все в порядке, — сказал водитель, широко улыбнувшись.

Шейн сунул в руку швейцара двадцать центов и сел рядом с девушкой, которая съежилась в уголке сиденья.

— Если вы не возражаете поехать со мной в одном такси, — с готовностью сказал он, — я буду рад отвезти сначала вас.

— Но… поспешите, — ответила она дрожащим голосом. Машина развернулась и проехала под аркой. Водитель спросил через плечо:

— Куда?

— Сначала вы, — сказал Шейн девушке.

Теперь она сидела прямо, напряженно вытянувшись.

— 139, Магнолия Лейн, — сказала она. — Пожалуйста, поторопитесь. — На последних словах ее голос прервался.

Шейн повторил адрес вслух: «139, Магнолия Лейн», — нахмурившись при этом. Это был адрес, написанный на клочках бумаги, которые лежали в его кармане. Блондинка направлялась в дом Лесли Хадсона.

Он устроился в своем углу и закурил сигарету, прикрыв спичку ладонями, сложенными в форме чаши, чтобы спрятать свое лицо. Запах ее духов несколько развеялся и теперь не был излишне крепким. Девушка опять забилась в угол и не смотрела на него. Ему хотелось знать, почему она в такой ужасной спешке покинула Плэй-Мор клуб. Он также хотел знать, кто был ее прежний спутник, и какая связь, если таковая имелась, существовала между нею и Тимоти Рурке. Она не относилась к тому типу женщин, которые привлекали Рурке, тем не менее, он чувствовал уверенность в том, что она смотрела именно на Рурке, а не на него самого там, за столом с рулеткой.

Такси направилось на юг мимо Рони Плаза, затем повернуло на запад, к заливу. В темно-синем небе родился полумесяц и замерцали яркие звезды. Вдоль извивающихся улиц, окаймленных пальмами, такси мчалось к западу, в конце концов вновь повернув на юг, на улицу, пролегающую параллельно восточному побережью Бискайнской бухты. Водитель замедлил скорость и остановился перед высокой живой изгородью из розы гибискус, которая скрывала нижнюю часть дома. Но в верхнем этаже светились окна.

Девушка рылась в своей сумочке, когда Шейн открыл дверцу со своей стороны рядом с изгородью и вышел. Он придержал дверцу рукой и сказал:

— Я был бы рад, если бы вы не стали беспокоиться об оплате, мисс.

Она задвигалась на месте и выскользнула из машины, выдохнув на ходу:

— Большое вам спасибо.

На какое-то мгновение при лунном свете он мельком увидел ее широкое лицо. Оно было напряженно-непроницаемым. Казалось, она избегала его. Она открыла деревянную калитку, оставив ее распахнутой, и он услышал, как быстро застучали ее каблучки по бетонной дорожке.

Шейн поспешно сказал:

— Подождите меня здесь минутку, — и тихо, но быстро последовал за ней. Он увидел, как она свернула в сторону от дорожки и исчезла за домом, направляясь к заднему входу.

На некоторое время он остановился и прислушался, затем пошел по дорожке к главному входу, у которого горел ночной свет, и нажал кнопку электрического звонка.

Последовало короткое ожидание. Дверь осторожно приоткрылась. На пороге стояла пышнотелая женщина средних лет с приятным лицом, одетая в простое ситцевое платье.

Шейн снял шляпу и сказал:

— Мне бы хотелось повидать миссис Хадсон. Я ее друг. Дело у меня довольно срочное и…

— Мне очень жаль. Миссис Хадсон нет дома.

— В таком случае, мистера Хадсона?

— Мистера Хадсона тоже нет. Не хотите ли войти и подождать? — Она широко распахнула дверь.

Шейн сказал:

— Благодарю вас. Я постараюсь зайти завтра утром.

Он Направился вниз по дорожке к ожидавшему его такси, сел в него и назвал адрес своего отеля в Майами. Водитель усмехнулся, отъезжая от особняка.

— Эта дама, кажется, не очень отзывчива — вы позволили ей сесть в такси и все такое. Когда вы сели в машину, мне показалось, вы незнакомы друг с другом.

Шейн коротко ответил:

— Так оно и есть, — отбив у водителя тем самым охоту к дальнейшим расспросам.

Было одиннадцать, когда он поднялся в свой номер. Он свирепо взглянул на свой полуупакованный кожаный саквояж, лежащий на столе, и пропустил стопочку коньяка. Затем он пошел в спальню. Пятнадцать минут спустя он крепко спал.

Глава 4

Убийство в бухте

На следующее утро Шейн проснулся в восемь часов. Некоторое время он лежал, моргая и глядя в потолок, затем отбросил покрывало и в пижаме поспешил в гостиную. Сильный ветер, врывающийся в окна, нес с собой прохладу позднего ноября в это раннее утро, и по пути в кухню он остановился, чтобы закрыть их.

Он поставил кофейник на плиту, чтобы приготовить кофе, затем пошел в ванную комнату, где торопливо побрился и принял душ. Обернув полотенце вокруг талии, он вернулся на кухню, снял с огня кофеварку и пошел обратно в спальню, чтобы одеться.

Он выпил чашку черного кофе, налил еще одну и щедро добавил в нее коньяку. Затем удобно устроился с сигаретой. Весь этот утренний распорядок был выполнен с минимумом движений и усилий, почти машинально.

Глубоко затянувшись сигаретой и отхлебнув глоток великолепного кофе, он задумчиво нахмурился. События вчерашнего дня и вечера промелькнули перед ним в быстрой последовательности. Визит Кристины Хадсон, получение ее расписки у Арнольда Бар-бизона, Ангус Браун, слоняющийся без цели в баре Плэй-Мор клуба, девушка в такси, ее спутник и связь с ней Тимоти Рурке.

Он докурил сигарету, допил кофе и сидел с минуту, глядя на кожаный саквояж, потом вскочил и начал складывать вещи. Он выполнил обещание, данное Кристине Хадсон. Ее расписка, благополучно разорванная в клочки, лежала в кармане его пиджака. Он решил, что раздул из мухи слона и что единственное, что теперь ему осталось сделать, так это вернуть ей расписку и жемчуг. Он перестал складывать вещи, чтобы пойти на кухню, взять из холодильника и положить в карман драгоценность.

Он вернулся в гостиную, уложил последние вещи, резким движением захлопнул саквояж и спустился в вестибюль отеля, попросив организовать его доставку в аэропорт к 11.30. Потом он вышел на улицу, нашел такси и направил водителя по адресу: 139, Магнолия Лейн.

При дневном свете особняк Хадсонов представлял собой величественное здание в мавританском и испанском стилях, которые были в большой моде в ранний период развития Майами Бич. Обширное пространство террасированной лужайки простиралось до кромки воды, окаймленное с обеих сторон кокосовыми пальмами и австрийскими соснами и усеянное небольшими прудами для рыб, вокруг которых густо рос папоротник, украшавший их. Над прудами были перекинуты крошечные декоративные мостики из коралла.

Шейн попросил водителя подождать его и бодрым шагом направился по дорожке к двери. Та же женщина средних лет ответила на его звонок. Она улыбнулась и пригласила его войти, когда он спросил миссис Хадсон. Она проводила его в просторную гостиную и жестом указала на диван. Потом она удалилась.

Пять минут спустя Кристина торопливо вошла в комнату. Ее темные глаза горели нетерпением, волосы были зачесаны назад, и если бы не голубой бант, спрятавшийся в них сбоку, она выглядела бы по-мальчишески юной в белых льняных брюках. Она схватила его за руки, когда он поднялся ей навстречу.

— Скорее расскажите мне все, Майкл, — умоляла она. — Я так беспокоилась. Все в порядке?

Он улыбнулся ей, глядя на нее сверху вниз.

— Просто прекрасно, — заверил он ее. Он достал из кармана изорванные клочки ее расписки, взял ее руку, повернул ее ладонью вверх и высыпал в нее клочки. — Лучше сжечь их. Но я подумал, сначала вам захочется увидеть их для вашего спокойствия. Кристина села и разложила клочки бумаги.

— О, — вздохнула она, — не могу высказать, насколько я благодарна вам, Майкл. Я вновь свободна — и жива! — Она посмотрела на него поблескивающими от слез глазами и с улыбкой на полуоткрытых губах. Она смяла клочки и сунула их в карман брюк.

Шейн сказал:

— У меня есть еще кое-что для вас. — Он вынул жемчужное ожерелье из кармана пиджака и помахал им перед ее глазами.

Она резко вскрикнула:

— О нет! — Лицо ее побледнело, а рука потянулась к горлу. — Нет! — Она съежилась и рухнула на стул, будто он ударил ее.

— Что за чертовщина! — воскликнул он. — Я ничего не делаю, просто возвращаю то, что принадлежит вам. Возьмите и считайте, что все это было кошмарным сном. Все улажено.

— Но я не понимаю, — простонала она. — Если вы не… тогда как же вы получили расписку обратно?

— Я уговорил Барбизона отдать ее мне, — весело сказал Шейн. — Это не составило особого труда. Он не…

— О боже! — Кристина закрыла лицо руками и испустила стон, полный страдания. — О, вы все погубили! Теперь я никогда…

Резкий звонок у входной двери прервал ее. Она убрала руки с глаз, в которых застыл безумный страх. Она вскочила на ноги и побежала открывать дверь.

Шейн уставился на жемчуг, ожерелье все еще покачивалось в его узловатых пальцах, потом быстро положил его в карман. Он повернулся к двери и увидел, как Кристина впустила в дом высокого худощавого мужчину с тонкими чертами лица. Его светло-русые волосы слегка поредели впереди. Он был очень смуглым от загара. Видимо, как предположил Шейн, ему было слегка за тридцать. Он был атлетически сложен, шаг был пружинистым, а походка говорила об уверенности в своих силах.

Он не взглянул в сторону Шейна, но обнял Кристину, прижал ее к себе и нежно сказал:

— Ты не должна так волноваться, дорогая. Просто они нашли Натали.

Медленная сардоническая улыбка искривила полные губы Майкла Шейна, когда он увидел человека, вошедшего в комнату вслед за Лесли Хадсоном.

Питер Пейнтер, шеф сыскной полиции Майами Бич, с важным и напыщенным видом прошествовал мимо Кристины и Лесли Хадсона. Его темные глаза стремглав оглядели комнату, а указательный палец с аккуратным маникюром поднялся, чтобы погладить вытянутые тонкой ниточкой усы, но застыл в воздухе, когда Пейнтер увидел, а затем с недоверием уставился на рыжеволосого человека, который откинувшись сидел на стуле. Пейнтер глубоко и шумно вздохнул и сказал:

— Шейн! Если когда-нибудь я возьмусь за дело и не обнаружу в нем вашего участия, я… — Он сжал кулаки и разгневанно сделал шаг вперед.

Лесли Хадсон повернулся, все еще обнимая Кристину.

— Это шеф Пейнтер, — сказал он ей. — Когда я позвонил ему из офиса, чтобы сообщить об исчезновении Натали, он попросил меня немедленно приехать сюда.

Шейн поднялся со своего места и шагнул навстречу. Кристина сказала:

— Лесли, это Майкл Шейн. Ты помнишь, я рассказывала тебе о Филис…

Лесли Хадсон протянул руку и сказал:

— Конечно. Здравствуйте, мистер Шейн.

— Я сегодня уезжаю из города, — сказал Шейн, пожимая руку Лесли, — и заглянул, чтобы попрощаться и пожелать Кристине счастья.

— Без сомнения, вы знакомы с шефом Пейнтером, — сказал Хадсон.

— Да, мы встречались. — Он отпустил руку Хадсона и сделал шаг назад. — Не буду вам мешать. Мне надо успеть на самолет, который в полдень вылетает в Новый Орлеан. — Он отвел взгляд от несчастного лица Кристины.

— У нас нет желания задерживать вас, — заявил шеф Пейнтер. — У вас не так уж много времени, чтобы добраться до аэропорта.

— Меня ждет такси, — с беззаботным видом заверил его Шейн. — Вы сказали, кто-то пропал?

— Натали, наша прислуга, — объяснил Хадсон. — Она не вернулась домой вчера вечером, и утром мы забеспокоились. Я позвонил в полицию, а шеф Пейнтер говорит мне… — Он замолчал, бросив вопросительный взгляд на шефа.

Кристина отодвинулась от мужа. Ее темные глаза наполнились страхом. Она перехватила взгляд Шейна и прижала палец к губам, умоляя его помолчать.

Пейнтер с важным и самодовольным видом прошел в середину комнаты и повернулся к ним лицом.

— Мы уже обнаружили ее тело. Сегодня утром, в бухте, менее чем в трехстах ярдах отсюда.

— Ее… тело? — резко вскрикнула Кристина. — Она что, утонула?

— Не совсем так, миссис Хадсон, — ответил шеф Пейнтер. — Ей нанесли удар по голове… — Он замолчал и деликатно прокашлялся. — …А горло оказалось разрезанным, — спокойно закончил он.

Кристина схватила мужа за руку и зарыдала.

— Ну-ну, дорогая, — успокаивал он ее. — Не принимай это так близко к сердцу. Она появилась в нашем доме совсем недавно.

Шейн поднял косматые брови, переводя взгляд с семейной пары на Пейнтера, затем прошел и сел на стул.

Шеф Пейнтер в то же мгновение возник перед ним.

— Я полагаю, вы ровным счетом ничего не слышали об этом проклятом деле, Шейн. Вы просто случайно зашли сегодня утром?

Шейн взглянул на подвижного невысокого человека, который стоял перед ним. Тот был безукоризненно, щегольски одет по последней моде и подтянут. Он сказал:

— Совершенно верно!

— Великолепно! — Энергичный шеф повернулся на одном каблуке и набросился на мистера и миссис Хадсон. — Тот из вас, кто пригласил Шейна по этому делу, зарубите себе на носу: я не позволю ему вмешиваться в дела полиции. Совершено убийство, и я несу личную ответственность за расследование этого преступления.

Серые глаза Шейна гневно заблестели.

— Я ведь сказал вам, что спешу на дневной самолет, — сказал он.

Пейнтер проигнорировал его ответ. Он продолжал язвительно:

— У меня уже есть кое-какой опыт. Я знаю, как мистер Шейн может испортить все дело. С ним это уже бывало. Уверяю вас, что полиция Майами Бич в состоянии провести расследование этого убийства.

Лесли Хадсон вопросительно посмотрел на Шейна, затем перевел озадаченный взгляд на Пейнтера. Его правая рука поднялась вверх в жесте, говорящем о замешательстве и нерешительности.

— Я не совсем вас понимаю, — произнес он, обращаясь к Пейнтеру. — Я уверен, что чисто дружеский жест со стороны Шейна — зайти, чтобы попрощаться с миссис Хадсон.

Кристина все еще держалась за руку мужа. Она опустила руки и слегка подалась вперед.

— Без сомнения, так оно и есть, — подтвердила она. — Но теперь, когда выяснилось, что с Натали случилось нечто ужасное, я хочу, чтобы он нашел виновного. С вашего разрешения, разумеется, шеф Пейнтер. — По-видимому, она полностью овладела собой и даже одарила Пейнтера улыбкой. Пейнтер нервно теребил усы.

— Но вы слышали, мистер Шейн сказал, что торопится на самолет, возразил он.

— Одну минуту. — Шейн вскочил со стула. Он сказал: — Мистер Хадсон, не могли бы вы описать мне вашу прислугу, Натали?

— Разумеется. Ей было около тридцати, я полагаю. Блондинка и… — Он сделал круговое движение рукой вокруг своей лысеющей головы, — …и с завитыми волосами. — Он повернулся к жене и спросил: — Довольно приятный наружности, как ты считаешь? Кристина беспечно засмеялась.

— Любая прислуга будет казаться нам хорошей, Лесли, — сказала она. — У нее была довольно привлекательная внешность, она любила посмеяться и поболтать. Я отдала ей несколько моих старых вечерних платьев, и она выглядела в них очень хорошенькой.

И, — добавила она, поворачиваясь к мужу, — пользовалась теми прелестными духами, которые ты мне подарил.

Шейн наблюдал за Кристиной. Ее беззаботный смех, улыбка и блеск в глазах исчезли, когда она отвернулась от Пейнтера. Он сказал:

— Моя поездка в Новый Орлеан в действительности не представляет важности. Я без труда мог бы отложить ее на день или что-то в этом роде, если вы и в самом деле хотите, чтобы я занялся этим делом.

Неожиданно он понял, что за всем происшедшим скрывалось нечто большее, нежели расписка Кристины, которую хранил у себя Барбизон, и он намеренно отложил срочную телеграмму от Люси Хамильтон и контракт на тысячу долларов за расследование убийства миссис Белтон.

Лесли Хадсон сердечно сказал:

— Мы очень ценим вашу доброту, Шейн. Натали хоть и недолго пробыла с нами, но мы ей благодарны.

Шейн едва дослушал его. Когда муж Кристины замолчал, он обратился к Пейнтеру:

— Вы ведете расследование?

Шеф слегка приподнял подбитые ватой плечи и язвительно предупредил:

— Попробуйте быстро поймать преступника, Шейн. Хотя бы один раз. Это все, о чем я вас прошу.

Он повернулся спиной к рыжеволосому детективу, выхватил из кармана записную книжку и требовательно спросил:

— Полное имя прислуги?

— Натали Бриггс, — ответил Хадсон.

— Возраст?

— Около… двадцати восьми, — сказала Кристина, когда муж вопросительно взглянул на нее.

— Рост и вес?

Взгляд зелено-серых глаз Лесли Хадсона стал задумчивым. Он стоял, насупив брови, но не смотрел на жену.

— Я бы сказал, около пяти футов и восьми или девяти дюймов. Она была высокой. — Он думал минутку, повернулся к Кристине и сказал:

— Сто тридцать, что скажешь, дорогая?

— Пятьдесят, — тихо сказала Кристина, слегка опустив длинные ресницы. Она прильнула взъерошенной темноволосой головой к руке Лесли и не поднимала взгляда на Шейна.

— Есть ли у нее родственники? Близкие друзья? — назойливо допытывался Пейнтер.

Хадсон не был готов ответить на вопрос немедленно. Он посмотрел на Кристину и сказал:

— Таких, о которых бы я знал, нет. Ее прислали к нам из бюро найма несколько недель назад. Вы знаете, как это происходит в наши дни. Но она нас вполне устраивала, — решительно подтвердил ой.

Маленькие черные глазки Пейнтера вспыхнули.

— Гм-м-м, итак, вы абсолютно ничего о ней не знаете. — Весь его тон указывал, что в действительности им все о ней известно и что непосредственно они несли ответственность за убийство. — Когда ее в последний раз видел кто-нибудь из ваших домочадцев?

Кристина подняла голову и заговорила спокойным и уверенным голосом.

— Я не могу ответить вам на этот вопрос. Пожалуй, сразу после обеда. Лесли уехал на завод, а у нее было назначено свидание. Она заглянула ко мне, чтобы показать, как сидит на ней зеленое платье — одно из тех, что я ей подарила. Я читала вечернюю газету в гостиной. Она сказала, что забыла кое-что сделать, и поднялась наверх. Когда она спустилась вниз, я почувствовала запах духов, но я ничего не имела против. Естественно, закончила она, — я не спрашивала, куда она направляется.

— Кто-нибудь заходил за ней?

— С уверенностью могу сказать, что не знаю этого. — Кристина, казалось, неожиданно вспомнила, что она здесь хозяйка. Она усталой походкой направилась к креслу и сказала:

— Давайте присядем.

Она опустилась в кресло, вмещающее двоих, и ее муж устроился рядом с ней. Пейнтер остался на своем месте с записной книжкой в руках и карандашом наготове. Шейн сел на стул и положил ногу на ногу.

— Когда Натали не появилась здесь сегодня утром, я спросила миссис Морган, не знает ли она, в чем дело. Миссис Морган была на кухне как раз перед тем, как Натали вышла из дома.

— Кто такая миссис Морган? — поинтересовался. Пейнтер.

— Наша экономка, — ответила Кристина.

Пейнтер поднял правую руку, в которой держал карандаш, и провел указательным пальцем по тонким, как ниточка, усам.

— Почему вы не сообщили, что у вас пропала прислуга? — требовательно спросил он. — Она часто проводила ночь вне дома?

Лесли Хадсон сказал:

— Комната прислуги находится в доме. Мы, естественно, дали ей ключ от задней двери, чтобы она сама открывала ее. Я полагаю, она возвращалась довольно поздно, но нас это не касается, поскольку на следующий день она выполняла по дому все, что от нее требуется. Мы не знали, вернулась ли она, до того момента, как я уехал в офис сегодня утром.

— Прошлой ночью ветра не было, — доказывал свое Пейнтер, — а вашу прислугу нашли в водах бухты неподалеку отсюда. Я полагаю, ее убили здесь и бросили туда. Где вы оба были вчера вечером?

— Сегодня утром ветер был довольно сильным, — заметил со своего места Шейн.

Маленькие черные глазки Пейнтера стремглав метнулись на Шейна.

— А вы не суйте нос не в свои дела, — резко оборвал он его. Он повернулся к Хадсонам. — Где вы провели вчерашний вечер?

Лесли Хадсон быстро взглянул на жену, но она пристально рассматривала ногти, покрытые лаком. Он спокойно сказал:

— Нас с женой не было дома.

— А где вы были? — сухо спросил Пейнтер.

Кристина подняла глаза и уверенно посмотрела на Пейнтера. Она не улыбалась.

— Разве мы с Лесли подозреваемые? — спросила она. Пейнтер вновь деликатно прокашлялся.

— Пока нет, — признался он, — но вам все равно придется представить алиби, если вы можете.

Хадсон крепче обнял жену и сказал строго:

— Мы позаботимся об этом, если возникнет такая необходимость.

Пейнтер сердито ответил:

— Если вы не хотите помогать мне, я буду действовать, как сочту нужным. Итак, кто еще живет в доме?

— Миссис Морган, — ответил Лесли Хадсон, — и мой брат Флойд.

— Где они? Я хочу, чтобы они дали мне показания. Я хочу, чтобы…

В соседней комнате зазвонил телефон. Шейн заметил, как напряглась Кристина. Ее темные, полные ужаса глаза на какое-то мгновение встретились с его взглядом. Будто она ожидала этого звонка и молила его о помощи.

— Я хотел бы осмотреть комнату девушки и принадлежащие ей вещи, говорил Пейнтер. Кристина сидела на краешке кресла. Все они хорошо слышали, как к телефону подошла миссис Морган.

Минуту спустя миссис Морган вошла в просторную гостиную и сказала:

— Спрашивают вас, миссис Хадсон.

В то время как Кристина с трудом заставила себя подняться с кресла и медленно направилась через открытую дверь к телефону, Питер Пейнтер повернулся на одном каблуке, чтобы обратиться к женщине средних лет.

— Вы миссис Морган?

— Да, я, — ответила она, стоя перед ним со сложенными на широкой груди руками. Ее спокойные голубые глаза окинули низкорослую фигуру детектива с ног до головы.

— Можете войти, — сказал ей Пейнтер. — Я хочу, чтобы вы рассказали мне все, что знаете о Натали Бриггс. Постарайтесь вспомнить все…

Все услышали сдавленный вздох из соседней комнаты и слабый звук тела, оседающего на пол. Шейн и Хадсон одновременно бросились туда.

Кристина лежала в глубоком обмороке на полу.

Глава 5

Алиби или уловка

Миссис Морган тут же поспешила вслед за Шейном и Хадсоном, в одно мгновение оценила обстановку и сразу же бросилась в туалет, примыкающий к библиотеке, за мокрым полотенцем и нюхательной солью.

Мистер Хадсон поднял жену на руки и понес к кушетке. Опустившись рядом с ней на колени, он гладил ее по волосам и просил миссис Морган поспешить. Через несколько минут она вернулась, и они приложили влажное полотенце к лицу девушки, лежащей без сознания, и поднесли нюхательную соль к носу.

Шейн поднял телефонную трубку, болтающуюся на шнуре. Он крикнул:

— Алло, алло! — Но связь была прервана, так как на том конце положили трубку. Он тихо выругался и тоже положил трубку. В этот момент в комнате появился Пейнтер.

— Теперь послушайте… — начал Пейнтер, но никто не обращал на него внимания.

Шейн усмехнулся и сказал:

— Держу пари, теперь всех можно считать виновными, а то, что произошло, не иначе как уловкой, чтобы избежать ответов на ваши вопросы.

— Я спрошу вашего совета, когда в этом будет необходимость, — резко ответил Пейнтер. С важным самодовольным видом он подошел к ним и спросил: Что это за фокус она выкинула? И что она хотела этим сказать? Хадсон повернул к нему напряженное лицо, полное волнения, когда Кристина шевельнулась и слабо застонала.

— Для меня это такая же загадка, как и для вас. Это совсем непохоже на Кристину. Как только она придет в себя, я уверен, она все объяснит. Ну-ну, успокойся, дорогая, — продолжал он обращаясь к жене, — тебе лучше?

Кристина открыла глаза и с удивлением оглянулась вокруг. Ее остановившийся взгляд медленно переходил с одного лица на другое. Румянец постепенно возвращался к ее бледным щекам. Наконец она произнесла:

— О! Я… не знаю, что со мной произошло. Перед глазами все потемнело, и я…

Она схватила мужа за руку и крепко вцепилась в нее.

— Кто вам звонил? — потребовал ответа Пейнтер. — Что вам такое сказали, что вы сразу упали в обморок?

— Ничего. — Она подтянулась, чтобы сесть на кушетке, все еще прижимаясь к руке Хадсона. — Я ведь подошла к телефону, не так ли? Теперь припоминаю. Я только успела поднять трубку, как меня будто накрыло какой-то волной, и я почувствовала тошноту. — Она выдавила из себя вымученную улыбку и повернула лицо к миссис Морган. — Глупо, не правда ли?

— Вовсе нет, — ответила ей экономка. — Вам надо подняться в свою комнату и отдохнуть немного. — Она посмотрела на Хадсона многозначительным взглядом и сказала: — Будет лучше, если мы сразу же пригласим доктора.

— Я отнесу тебя, — сказал ей муж и взял жену на руки. Миссис Морган последовала за ним.

Пейнтер крикнул им вслед:

— Я хочу, чтобы все вы вернулись обратно. И брат мистера Хадсона тоже. Немедленно пошлите за ним.

Лесли Хадсон вернулся в библиотеку через несколько минут. Вид у него был озадаченный. Он пробормотал:

— Не понимаю. Как вы полагаете, возможно ли, чтоб миссис Морган была права? — Он внезапно замолчал, как будто неожиданно понял, что высказал вслух то, что не предназначалось для посторонних.

Шейн засмеялся и легонько хлопнул его по спине.

— В медовый месяц такое случается, — заверил он встревоженного супруга. Вам не о чем беспокоиться.

— Но она ничего не говорила мне. Я не знал…

— Вы женаты всего только месяц, — напомнил ему Шейн. Он повернулся к Пейнтеру и строго сказал: — Вам следует быть осторожнее, когда разговариваете с женщиной в таком положении.

Крошечные капельки пота выступили на лице Пейнтера. Он вытер их носовым платком и пробормотал:

— Откуда я мог знать? Как бы то ни было, сегодня она мне больше не понадобится. Так что там этот ваш брат, Хадсон?

— Я сомневаюсь, проснулся ли Флойд. Я думаю, миссис Морган пошлет его к нам. А вот и он, — быстро добавил Хадсон. — Я полагаю, нам лучше вернуться в гостиную.

Четверо мужчин отправились в другую комнату. Флойд Хадсон остановился в середине комнаты в ожидании.

Он оказался тем самым человеком, которого Шейн видел в Плэй-Мор клубе с Натали Бриггс накануне вечером.

Он заморгал по-совиному, уставившись на собравшихся, затем заявил:

— Какого черта? Что, собственно, произошло, Лес? Миссис Морган сказала, что меня здесь спрашивают?

— Это простая формальность, Флойд, — заверил его брат мягким голосом. Это шеф Пейнтер из сыскной полиции. Сегодня утром они обнаружили в бухте тело Натали, поэтому он хочет задать тебе несколько заведенных порядком вопросов.

— Натали? В бухте? — Флойд Хадсон был потрясен. — Ты всерьез это говоришь? Она совершила самоубийство?

— Я буду задавать вам вопросы, — строго предупредил Пейнтер. — Насколько хорошо вы были знакомы с прислугой, мистер Хадсон?

Флойд пожал плечами и выдавил из себя:

— Что вы имеете в виду под этим вопросом? Вы намекаете…

— Вопросы здесь задаю я, — повторил Пейнтер.

— Насколько хорошо я знаю прислугу? — резко спросил младший брат. Он прижал ко лбу короткие, похожие на обрубки пальцы. — Натали не была находкой, знаете ли.

— Когда вы видели ее в последний раз?

Флойд слегка повернул голову и, впервые с тех пор как вошел — в комнату, взглянул на Шейна. Он прищурил налитые кровью глаза и, казалось, на чем-то сосредоточивался. — Подождите минут-ку, — пробормотал он. — Дайте вспомнить. Когда она это сделала?

— Натали Бриггс была убита прошлой ночью, — сказал ему Пейнтер. — Прямо здесь, в заднем дворе вашего дома, если я не ошибаюсь. В ожидании вскрытия доктор предположил, что убийство было совершено около полуночи.

Флойд вновь взглянул на Шейна и спросил:

— А это тоже полицейский?

— Извини, — сказал старший брат. — Мистер Шейн, это мой брат. Мистер Шейн давнишний приятель Кристины, — продолжал он, — частный детектив, который помогает полиции расследовать дело об убийстве Натали.

Шейн шагнул вперед и взял протянутую, но не отвечающую на пожатие руку Флойда в свою.

— Насколько я помню, мы встречались с вами в Плэй-Мор клубе вчера вечером?

— Вот как? Возможно. — Флойд провел языком по пересохшим губам и вздохнул со стоном. — О боже, моя голова. Она просто раскалывается от боли. Пожалуй, будет лучше, если я поскорее отвечу на ваши вопросы, — сказал он, обращаясь к Пейнтеру. — Вчера вечером я взял Натали с собой в Плэй-Мор клуб. — Он заметил, как его брат вздрогнул от удивления, и добавил, как бы защищаясь: — С тех пор как Натали появилась в нашем доме, она просила меня сводить ее в какое-нибудь подобное заведение. Я не видел в этом ничего дурного.

Пейнтер делал заметки в своей записной книжке.

— Мистер Хадсон, вы впервые пригласили ее?

— Разумеется. Боже, неужели вы думаете, я мог делать это часто? — Он закрыл глаза и содрогнулся. — После пары рюмочек спиртного она захмелела и настояла на том, чтобы поиграть в азартные игры. После того как она проиграла все свои деньги, она намекала на то, чтобы я заплатил за нее. К тому времени она поднадоела мне, и я улизнул от нее, оставив ее в клубе.

— В котором часу это было?

— Около десяти. Пейнтер взглянул на Шейна.

— Вы говорите, что видели его там с прислугой?

— Я сказал, что видел его в Плэй-Мор клубе с девушкой, похожей на ту, которую описал мистер Хадсон.

— Сколько было времени?

— Когда я заметил их за рулеткой, было около десяти. Я проиграл сорок долларов и пошел в бар, чтобы выпить. Около десяти тридцати я вновь заглянул в игровой зал. Она была все еще там, но его я не видел.

— Я вам сказал то же самое, — устало произнес Флойд. — Я удрал от нее и провел время сам по себе.

— Где? — язвительно спросил Пейнтер.

Флойд покачал головой.

— Только богу одному известно. Сначала я заскочил в Ден и опрокинул там несколько стаканчиков. Думаю, что побывал и в Яхт-клубе, и, возможно, в таверне «Тропикал». — На его пухлых губах появилось подобие улыбки.

— И вы не приходили сюда между делом?

— Какого черта? Нет. Мне не хотелось домой.

— Как долго вы пробыли в Плэй-Мор клубе? — требовательно спросил Пейнтер у Шейна.

— Я добрался до своего отеля в одиннадцать часов. Я больше не возвращался в игровой зал после того, как заглянул туда в десять тридцать.

— И девушка была там в то время?

— Она сидела за столом с рулеткой, когда я вышел и сел в такси, — ровным голосом ответил Шейн.

В комнату тихо вошла миссис Морган. Она легонько коснулась плеча Лесли Хадсона и сказала:

— Я полагаю, вам лучше подняться к миссис Хадсон, сэр. Она спокойно отдыхает, но пожелала увидеть вас.

— Разумеется. — Хадсон торопливо поднялся. — Извините.

— И я, — продолжал Флойд, — рассказал вам все, что знал. У нас есть горячий кофе, миссис Морган?

— На плите. Я принесу…

— Вы останетесь, — строго заявил Пейнтер, — пока не ответите на несколько вопросов.

Когда она повернулась со взволнованным и несчастным видом, Флойд прошмыгнул мимо нее, бросив на ходу:

— Я налью себе сам. А вы не говорите ему ничего, кроме того, что должны сказать.

Миссис Морган села и сложила руки на коленях. Она спокойно и четко отвечала на вопросы Пейнтера. Она помогала воспитывать Кристину и, когда та вышла замуж, она была счастлива поехать с ней в Майами и стать экономкой в доме Хадсона. Она не была знакома с Натали Бриггс до тех пор, пока та не появилась в доме в качестве прислуги. Девушка выполняла свою работу надлежащим образом. На нее нельзя было пожаловаться. Она ничего не знала о ее прошлом и о ее друзьях. К ней никто не заходил в течение тех нескольких недель, когда она работала в доме Хадсона, и, насколько известно миссис Морган, писем она тоже не получала.

Миссис Морган и девушка жили в соседних комнатах в заднем крыле дома, наверху, и, когда она в полночь легла в постель, Натали еще не было в комнате. Она не пыталась постучать к ней рано утром, предположив, что девушка еще спит. Но, приготовив завтрак, поднялась наверх и тогда узнала, что Натали ночью не возвращалась. Она не слышала ночью никаких странных звуков. К тому же она всегда крепко спала и вряд ли услышала бы их, даже если бы они и были.

Закончив с миссис Морган, Питер Пейнтер резко захлопнул записную книжку, раздраженно фыркнув. Ногтем большого пальца он погладил свои тонкие темные усы, пожал плечами и с важным видом направился к входной двери.

Попрощавшись с миссис Морган, Шейн тоже вышел из дома. Он молча следовал за Пейнтером по той самой тропинке, по которой торопливо шла Натали прошлой ночью. Они обогнули дом сбоку и оказались в заднем дворе.

Дорожка, выложенная из каменных плит, вела через просторную лужайку к каменным ступеням и устремлялась к эллингу, выходящему из волнолома прямо в бухту. Он был достаточно большим. В нем вполне мог разместиться тридцатифутовый катер. Крыша эллинга была плоской, на одном уровне с верхней частью волнолома. В дальнем конце крыши, глядя в воду, на животе лежал человек.

Он передвинулся и сел, увидев, как Пейнтер, а вслед за ним и Шейн, ступили на крышу и направились к нему.

— Мы кое-что вычислили, шеф. Уотли внизу, в гребной шлюпке. Он соскабливает образцы с дверей эллинга. Кровь — вот что это такое. Потерявшая окраску от воды, омывающей двери эллинга, к которым прибило тело девушки. Уотли и я считаем, что ее грохнули по голове прошлой ночью, когда она повернула за угол, чтобы войти в дом. Потом этот тип притащил ее сюда и перерезал ей горло, держа над кромкой воды, чтобы не осталось следов крови. Мы считаем…

— Оставьте свои рассуждения при себе, — рявкнул на него Пейнтер. Он повернулся к Шейну и сказал: — Убирайтесь отсюда! Я предупреждаю вас держитесь от меня подальше.

Шейн усмехнулся и кивнул головой. Он сказал:

— О’кей, — повернулся и медленно, ленивым шагом, направился к передней части дома.

Позади такси, ожидающего Шейна, стоял «бьюик родстер», а вслед за ним служебная машина Пейнтера. Рядом был припаркован «седан», автомобиль сыскной полиции.

Шейн сел в такси и сказал водителю:

— Проезжайте пару кварталов вперед, затем, обогнув их, вернитесь обратно и встаньте так, чтобы нас не видели, а мы могли бы наблюдать за этими машинами.

— Послушайте, босс, — запротестовал таксист, — «ожидание» в наши дни дорого стоит. Не слишком много метров я накручу, если все время буду стоять.

Шейн дал ему пять долларов и спросил:

— Это вас устроит?

— Это другое дело, — ответил водитель и сделал то, что просил Шейн.

Глава 6

Компрометирующие письма

Шейну предстояло долгое ожидание в такси. У него было время кое о чем подумать. Особенно относительно своего незавидного положения в этом деле. Шеф Пейнтер неизбежно обнаружит, что он ехал в такси к дому Хадсонов вместе с Натали Бриггс. У швейцара не было возможности хорошенько рассмотреть его вчера вечером, но та странная сцена, связанная с такси, заставит его все четко вспомнить. И как только история об убитой девушке и ее фотография появятся в газетах, водитель такси тоже не заставит себя ждать со своими показаниями.

Шейн нахмурился и начал теребить мочку левого уха. Похоже было, что когда Натали обходила дом сбоку, она наткнулась на ожидающего ее убийцу, а Шейн в этот момент стоял у входной двери и спрашивал миссис Хадсон.

Водитель такси видел, как он прошел в калитку вслед за девушкой, но он не мог засвидетельствовать тот факт, что девушка поспешила в задний двор, в то время как Шейн поднимался по ступенькам к входной двери. Живая изгородь закрывала от него обзор. Возможно, он скажет, что у Шейна было достаточно времени сделать свое дело, прежде чем вернуться в такси и поехать обратно в Майами.

Теперь уже не было смысла торопиться на самолет, вылетающий в Новый Орлеан в полдень, размышлял Шейн. Пейнтер вызовет его обратно для допроса, прежде чем он даже успеет приступить к расследованию дела об убийстве миссис Белтон. Слишком много оказалось невероятных совпадений, которые невозможно было объяснить. Без сомнения, он оказался в трудном положении. Для Шейна оставалась единственная возможность выпутаться из него — поскорее найти настоящего убийцу.

От собственных неприятностей его мысли перенеслись к Кристине. Он понял, что больше волновался о ней, чем о себе. Она не сказала ему правды. С некоторым неудовольствием он вспомнил ее реакцию в тот момент, когда он пытался вернуть ей драгоценности. Она была счастлива, когда получила свою расписку, до тех пор пока не узнала, что он не заложил ожерелье, чтобы расплатиться с долгом. Что она такое выкрикнула, прежде чем ее муж и Пейнтер не прервали ее? Он стал припоминать эту сцену. «О боже! Вы все погубили! Теперь я никогда…»

Каким образом он все погубил? Его гнев возрастал. Будь оно все проклято, он сэкономил ей, по крайней мере, десять тысяч долларов. Он вернул ей бесценное фамильное наследство и спас ее от объяснений того, как подлинное ожерелье было заменено дешевой подделкой. До того самого момента он был горд тем, как ему удалось провернуть это дело.

Сержант Уотли и его помощник ленивой походкой вышли из калитки, сели в свой седан и уехали. Это означало, что они закончили брать отпечатки пальцев и искать вещественные доказательства в комнате девушки и на предполагаемом месте убийства.

Сомнений не оставалось, прошлой ночью Натали Бриггс была чем-то ужасно напугана. Он был уверен, она узнала его как человека, на котором пьяно повис Тимоти Рурке, играя в рулетку. Возможно, в своем страхе она поспешила бы к передней двери и позвонила бы миссис Морган, чтобы та пустила ее с парадного входа, если бы она не убегала от него. Он содрогнулся, когда вспомнил тот полный ужаса взгляд, который она бросила на него через плечо, и как еще больше заторопилась, будто стараясь улизнуть от него.

В калитке появился Питер Пейнтер. Он оглянулся вокруг и сел в машину. Таким образом, дома остались только Лесли и Флойд Хадсоны. Шейн посмотрел На часы. Было начало одиннадцатого. Интересно было знать, как долго пробудет дома деловой руководитель фирмы, чтобы успокоить свою жену? Ему также хотелось знать, уйдет ли из дома Флойд вместе со своим старшим братом.

Как вписывался в эту историю Флойд Хадсон? И кто звонил Кристине? Может быть, это был Барбизон, заставивший ее от страха упасть в обморок? Достаточно легко оказалось убедить Лесли Хадсона, что с женой случился припадок, потому что она была беременна, но Шейн не верил, что это было так. Ведь Кристина была замужем всего только месяц. Если, конечно… не…

Его размышления были прерваны появлением братьев Хадсонов. Они вышли из калитки и сели в «родстер» Лесли. Он тронулся с места и исчез за углом.

Шейн открыл дверцу и выбрался из машины. Он сказал водителю: «Ждите меня на этом месте» — и пошел быстрым шагом. Он завернул в калитку и по дорожке направился к дому.

В ответ на его звонок дверь открыла миссис Морган. Она не выказала удивления, лишь заметила:

— Миссис Хадсон просила меня проводить вас наверх, как только вы вернетесь.

Вслед за ней Шейн миновал холл, и они поднялись наверх. Лестница упиралась в просторный, обитый панелями холл. Она повернула направо и легонько постучала в первую дверь.

Послышался голос Кристины:

— Войдите.

Миссис Морган открыла дверь и сказала:

— Это Мистер Шейн. — Она отошла в сторону, и Шейн оказался в большой, приятной гостиной, все окна которой выходили в бухту Бискайн.

Миссис Морган удалилась, и Шейн закрыл за собой дверь. Его лицо было намеренно суровым, когда он подошел и остановился перед Кристиной. Он произнес отрывисто:

— Пора прекращать притворство. Я должен знать всю правду. Некоторое время она с вызовом взирала на него, потом вздохнула и откинула голову на спинку кресла. Она кивнула и слабо сказала:

— Я знаю. Мне следовало вчера рассказать вам все.

— Возможно, Натали Бриггс была бы жива, если бы вы сделали это, заметил он. В его словах не было и следа жалости.

Внезапно Кристина выпрямилась, крепко вцепившись в подлокотники кресла.

— Почему вы так говорите? Что заставляет вас так думать? — Она замолчала. Ее глаза были полны ужаса.

— Я не знаю правду, чтобы думать о чем-либо. — Шейн пододвинул маленький, обитый ситцем стул и сел перед ней. — И вовсе вы не проигрывали десять тысяч долларов в Плэй-Мор клубе.

— Что… почему вы так считаете? — Голос ее был безжизненным.

— Слишком легко Барбизон расстался с вашей распиской. Он вел себя так, будто она не имела для него большого значения.

Она отвернулась от упорного, устремленного на нее взгляда серых глаз и призналась:

— Так оно и было в действительности. Я не азартный игрок. Шейн закурил сигарету, оглянулся вокруг в поисках пепельницы, поднялся, взял ее со стола и вновь опустился на стул.

— Было бы лучше, если бы вы все мне рассказали. С самого начала.

Она колебалась, нервно теребя пальцами подлокотник кресла.

— Вы не поверите мне, — равнодушно сказала она. — Никто не поверит — и я не знаю, как все это выдержать, как набраться сил, рассказать вам это.

— Вам придется это сделать, — строго ответил он ей. — Я отказался от контракта на тысячу долларов в Новом Орлеане, чтобы остаться здесь и помочь вам.

— Я вам все возмещу.

— Это не так-то просто. Я по уши увяз в этом деле. — Он глубоко затянулся сигаретой и, раздув ноздри, выпустил дым. — На много часов вперед я буду главным подозреваемым в убийстве вашей прислуги. Я должен отыскать убийцу, прежде чем Пейнтер упечет меня за решетку.

Она открыла рот от удивления.

— Вы? Подозреваемый? Он лишь кивнул в ответ.

— По чистой случайности я позволил Натали ехать со мной в такси, когда она выбежала из Плэй-Мор клуба вчера вечером. Я вошел вслед за ней в калитку и направился к входной двери, в то время как она пошла к задней — и была убита.

Она слушала, преисполненная благоговейного страха.

— Миссис Морган сказала, что вы заходили около одиннадцати. То есть, по ее описанию я поняла, что это были вы. Но она ничего не говорила о том, что вы привезли Натали домой.

— Она ничего не знала об этом. По всем признакам на Натали совершили нападение, пока я стоял у входной двери. Как только будет установлено точное время ее смерти, а водитель такси ткнет в меня пальцем, я окажусь на электрическом стуле. Вот почему вы должны рассказать мне правду. Всю. И поскорее.

Кристина медленно кивнула головой.

— Я понимаю. Хотя и не знаю, в какой связи это может находиться с ее смертью.

— Меня это тревожит. Придется вам рассказать все с самого начала.

— Это произошло чуть более недели назад, — тихо начала она. — Однажды в полдень, когда я делала покупки в Майами. В дверь позвонили три человека и спросили меня. Когда миссис Морган ответила, что меня нет дома, один из них показал ей документы полицейского и потребовал обыскать дом.

— Полицейские?

— Я так полагаю, — вяло кивнула она. — По крайней мере, один из них. Миссис Морган испугалась и не знала, что делать. Она впустила их в дом. Они порыскали немного на первом этаже, попросили осмотреть мой письменный стол, а затем поднялись сюда. Она последовала за ними, протестуя, но они не обращали на это никакого внимания.

— Они забрались сюда, а потом и в мою спальню. — Она жестом показала в сторону двери в верхней гостиной. — Моя спальня там, а другая дверь ведет в комнату Лесли. Они силой заставили миссис Морган войти внутрь и засвидетельствовать, что они ничего не взяли. Они обыскали ящики моего туалетного столика и бюро.

— Они отказались сообщить миссис Морган, что они искали, но один из них неожиданно наткнулся на пачку писем у задней стенки нижнего ящика моего туалетного столика, спрятанную под моими вещами.

— Если бы миссис Морган не следила за каждым их движением, я бы поклялась, что они сделали вид, будто нашли их, — продолжала Кристина. — Но она клянется, что они были там. Что их не могли подложить туда.

— Письма нашел полицейский? — прервал ее Шейн.

— Нет. Кто-то другой. Из их слов миссис Морган сделала вывод, что он репортер. В пачке оказалось четыре письма — или скорее записки. На одну страницу каждая. Они были перевязаны ленточкой. Они разрезали ленточку и все присутствующие поставили подпись на полях каждой записки, и они заставили миссис Морган сделать то же самое с тем, чтобы ее можно было вынудить поклясться в суде, что эти письма подлинные, что они были найдены в моей спальне. Они приказали ей помалкивать обо всем этом и ушли.

— Что это были за письма? — поинтересовался Шейн.

— Подождите минутку. Я еще расскажу об этом. Миссис Морган была ужасно расстроена, когда я вернулась домой. Она плакала, когда сообщила мне о случившемся. Я просто не могла понять, в чем дело. Я все повторяла, что, должно быть, произошла какая-то ужасная ошибка. Видите ли, я не прятала никаких писем в своем — туалетном столике. Я просто не могла понять, что происходит.

— Возможно, это были письма, которые вы убрали, забыв о них, предположил Шейн.

Ее глаза горели гневом.

— Вы думаете, я привезла бы сюда с собой какие-то глупые любовные письма, когда вышла замуж за. Лесли? Как я могла забыть о них? Кроме того, у меня никогда не было подобных писем, если судить по тому, как их описала миссис Морган.

— А как она их описала?

— Написанные чернилами на одной стороне листка свернутой бумаги для заметок. Когда она Ставила на них свою подпись, она мельком взглянула на надпись. Она была адресована к «Моей любимой», ну и всякое такое. Я была приведена в замешательство. Я не знала, что и подумать. Никогда в жизни я не получала подобных писем.

— Итак, вы рассказали обо всем мужу, когда он вернулся домой?

— Н-е-е-т, — неохотно призналась она. — Разве вы не понимаете? Я не знала, что мне делать. Мы были женаты только две недели. Это было так странно и ужасающе. Я боялась, он не поверит мне, если я расскажу ему правду. Вы не можете отрицать, что это похоже на безумие.

Шейн мрачно кивнул. Глядя на ее бледное лицо и встревоженные глаза, Шейн не осмелился сказать ей, насколько невероятным все это казалось.

— На следующее утро, когда Лесли ушел в офис, специальной почтой было доставлено письмо. В нем содержались фотокопии четырех, писем. На полях каждого из них стояли подписи четырех человек. Миссис Морган признала в них те самые подписи, которые были поставлены на письмах в ее присутствии. И это все, что было в конверте. Только эти копии. — Она замолчала, прикусив нижнюю губу и умоляюще глядя на Шейна. — А теперь о самом ужасном. Вы должны поверить мне. Я умру, если вы не поверите.

— Я постараюсь, — пообещал Шейн.

— Ни на одном из писем не стояла дата. Только день недели. Все они начинались слащаво-сентиментальными фразами. И везде в конце стояла подпись «Вики». Я узнала почерк, Майкл.

— Чей?

— Виктора Моррисона, моего бывшего босса в Нью-Йорке.

Я узнала его сразу же. Он абсолютно своеобразный, и я часто видела его в те годы, когда работала его личным секретарем. Письма были ужасными. Можно было подумать, что они были написаны мне в течение того месяца, когда я отказалась от своей должности и готовилась выйти замуж. Они упоминали о той нестерпимой пустоте в офисе с тех пор, как я покинула его. Они говорили о ночах, проведенных у меня дома, о неистовых любовных наслаждениях и страстях. Он умолял меня еще раз подумать обо всем и не принимать торопливых решений, пока не избавится от своей жены, чтобы мы могли пожениться. — Когда она закончила говорить, на ее щеках выступили пунцовые пятна.

— А потом?

— Я думала, что схожу с ума. Несколько раз я перечитывала записки, пытаясь понять, что они означали. Чем больше я их читала, тем яснее понимала, в какую ловушку попала. Никто никогда не поверит ни мистеру Моррисону, ни мне, если мы оба поклянемся, что он не писал мне те письма. Никто никогда не смог бы поверить в то, что мы не были любовниками. Разве вы не понимаете, в каком дьявольски жестоком переплете я оказалась? Каково было бы мое положение, если бы Лесли увидел эти письма?

— Это не подделки? — пробормотал Шейн, бросив на нее хмурый взгляд.

Она ответила безнадежно:

— Я сразу об этом подумала. Но я не знала, почему кто-то мог так зло поступить со мной. Я также не понимала, кто мог сделать такое? Это были его фразы. Это была его манера думать и излагать свои мысли. По мере того, как я вновь и вновь перечитывала, у меня появилось весьма странное ощущение того, что они были написаны мне; что они не могли быть адресованы кому бы то ни было еще. В них содержались слишком хорошо знакомые подробности об офисе, о служебных делах, о том, как он обычно диктовал… — Содрогнувшись, она замолчала и закрыла лицо руками. — Я начала подумывать о том, что в реальности не существовало. Что я жила будто во сне, забыв, какой была истина.

Шейн погасил сигарету, примяв ее в маленькой пепельнице, которую он держал в левой руке.

— Что произошло потом?

Она отняла руки от лица, и ее хрупкое тело расслабилось в кресле.

— Телефонный звонок. Звонил мужчина, обладающий низким, хриплым голосом — и довольно нечетким — будто он был пьян. Он спросил меня, прочитала ли я письма и стоят ли они десять тысяч долларов, если я не хочу, чтобы оригиналы попали в руки моего мужа. Я ответила ему, что у меня нет денег и что мне понадобится время, чтобы скопить их. Видите ли, я уже подумала о жемчуге, но мне необходимо было время, чтобы изготовить копию. Я также размышляла о том, как бы мне доказать, что эти письма были подделкой. Поэтому я попросила его о небольшой отсрочке.

— Он согласился, когда я убедила его в том, что у меня нет большой суммы наличными. Но он сказал, что необходимо показать мои честные намерения и поставить эту сделку на более или менее деловую основу, поэтому я должна написать расписку на десять тысяч долларов и немедленно послать по почте Арнольду Барбизону в Плэй-Мор клуб. Затем, добавил он, если бы я захотела, то могла бы сказать своему мужу, что проиграла деньги, и Лесли расплатился бы за меня, не подозревая о том, что это шантаж.

Шейн с силой сжал челюсти, так что на его худощавом лице напряглись и задрожали желваки.

— Здорово придумано, — гневно сказал он. — Как только бы они завладели вашей распиской, вы никогда не смогли бы доказать, что она получена с помощью шантажа. Так вот почему Барбизон не слишком возражал вчера вечером, когда я потребовал у него вашу расписку. У них в руках еще были письма, чтобы вновь прибегнуть к старому методу. Если бы я знал все это вчера вечером…

— Извините, — пробормотала она. — Мне было стыдно рассказывать вам об этом. Я подумала, никто не должен знать об этом. Как только бы я уплатила деньги, я должна была бы получить оригиналы специальной доставкой.

— Вы бы не получили их с такой легкостью, — заметил Шейн. — Шантажист никогда не удовлетворится первой попыткой. Вам следует помнить об этом. Это продолжалось бы бесконечно, до тех пор, пока они не вытянули бы из вас все соки.

— Наверное, — безрадостно согласилась она. — Я просто не подумала об этом. И мне не к кому было обратиться за помощью.

— Если то, что вы рассказываете, правда, — сказал Шейн, — вероятно, эти письма — подделки. Мы без труда сможем это доказать, если получим образец почерка Моррисона.

— Я рассказала вам, правду, — сказала она, — но они не подделки.

— Откуда вы знаете?

— Я носила их на экспертизу, человеку по имени Бернард Холлоуэй, который считается знатоком в своем деле. Для сравнения у меня была записка мистера Моррисона. Та, которую он послал мне со свадебным подарком. Мистер Холлоуэй подготовил довольно длинное сообщение, перечисляющее ряд сходств, и в заключение пришел к выводу — нет сомнений в том, что письма были написаны тем же человеком.

— Холлоуэй действительно хороший специалист, — сказал он ей. — Один из лучших в стране. Его показания имеют вес в любом суде. В таком случае, почему ваш бывший босс пытается подтасовать факты против вас? Может ли он быть заинтересованным в получении десяти тысяч долларов?

— Мистер Моррисон? Ну что вы. Он мультимиллионер.

— И все-таки, почему?

— Вы считаете он… организовал это? Намеренно?

— А что еще мне остается думать? — сердито спросил Шейн. — Если он действительно написал письма, хотя вы клянетесь, что между вами ничего не было…

— Не было, — с отчаянием в голосе прервала она его. — Никогда. Он был добрым и щедрым и очень дружелюбным, но ничего подобного никогда не было. Клянусь вам.

Шейн некоторое время задумчиво молчал, потом спросил:

— Мог ли он питать тайную страсть к вам? Возможно, он написал эти письма, чтобы дать выход своим чувствам. Кто-то завладел ими, поняв, как можно ими воспользоваться, после того как вы вышли замуж за состоятельного человека.

— О нет! — воскликнула она. Щеки ее вновь зарделись ярким румянцем. — Я уверена, у мистера Моррисона никогда и мысли не возникало об этом относительно меня. По-моему, он абсолютно счастлив в семейной жизни:

— Счастлив с женой, от которой намерен избавиться? — иронически произнес Шейн. — Ну что ж, и как вы к этому относитесь?

— Я не знаю. Что я могу думать? Это совершенно непостижимо.

— Придется нам немедленно с ним связаться, — пришел Шейн к неожиданному решению. — Имея на руках его опровержение и показания людей, которые знали вас обоих и которые подтвердят, что между вами ничего не было, мы сможем рассказать обо всем вашему супругу и заставить шантажиста замолчать.

— Я уже пыталась связаться с мистером Моррисоном, — призналась Кристина. Губы ее дрожали. — Я дважды ему звонила и оба раза оставляла свой номер. Но он не позвонил мне в ответ на мою просьбу, и я не знаю, что и подумать.

— Возможно, ошиблась телефонистка.

— Телефонистка здесь ни при чем, — ответила она. — Мистер Моррисон здесь.

— В Майами? Подождите минутку. — Шейн в упор уставился на нее. — Что он здесь делает?

— Видите ли, он и миссис Моррисон приехали сюда, чтобы провести здесь сезон. В Майами у них зимний дом, но они не открывали его несколько лет.

— И давно они здесь?

— Пару недель, — нерешительно ответила она. Худощавое лицо Шейна ожесточилось.

— Итак, он последовал за вами пару недель спустя после вашего замужества.

— Нет. Это вовсе не так. Я уверена.

— Вашему мужу может показаться именно так, — сказал Шейн с отвращением. И теперь все, что требуется для полноты картины, так это найти человека, который бы подтвердил, что для Моррисона было привычным делом навещать вас дома в то время, когда предположительно появились эти письма.

Вид у Кристины был испуганный и несчастный, она еле вымолвила:

— Я как раз собиралась вам рассказать об этом. Видите ли, он дважды приглашал меня на обед, и однажды я пригласила его к себе немного выпить после обеда. Он просто был очень добр ко мне, — с отчаянием в голосе продолжала она. — Это вовсе не то, что вы думаете. Его жена знала обо всем. Фактически, как он сказал мне, его жена настояла на этих приглашениях, чтобы я не чувствовала себя такой одинокой.

— Это он сказал вам, что она настояла. — Шейн пришел в ярость. — Если вы рассказываете правду, это начинает походить на одну из тех проклятущих ловушек, в которую я уже попался. — Он поднялся и начал ходить взад и вперед по комнате, взъерошив свои жесткие рыжие волосы. — Должно быть, он все заранее продумал, — проворчал он. — Намеренно построил дело так, чтобы эти письма оказались у вас, а затем послал своих людей обнаружить их. И история с новой служанкой все четко объясняет. Она работала у вас всего две недели. В этом скрывается мотив убийства. Она знала слишком много, и, возможно, запугала кого-то тем, что могла разболтать обо всем.

— Я не могу в это поверить. Мистер Моррисон всегда был истинным джентльменом по отношению ко мне.

Шейн не обращал на нее никакого внимания. Он продолжал мерить комнату шагами, развивая свою гипотезу.

— Вряд ли Моррисон был бы заинтересован в шантаже, но это не столь важно. Кто-то из его подчиненных мог где-то на стороне изготовить копии для своих целей. Вполне вероятно, что Моррисон ничего об этом не подозревает.

— Но если человек намерен был вернуть оригиналы…

— Что заставляет вас думать, будто он так бы и поступил?

— Но он обещал. Как только я заплачу десять тысяч долларов. Шейн сделал иронический жест и фыркнул:

— Ах да, он же обещал!

Он остановился рядом с ее стулом и спросил:

— У вас есть эти копии?

— Да.

— Дайте их мне.

Она колебалась некоторое время, затем обратилась к нему с несчастным видом.

— Вам это необходимо? Они такие… мне неприятна мысль о том, что кто-то прочитает их.

— Давайте, — строго повторил Шейн. Вид у него был весьма мрачный. — Я влип в эту историю и оказался в более затруднительном положении, чем вы. И позовите сюда миссис Морган, — добавил он. — Мне бы хотелось подробнее узнать о тех людях, которые обнаружили письма.

Кристина поднялась, прошла через комнату и нажала на кнопку, потом исчезла в дверях спальни.

Шейн закурил еще одну сигарету и в задумчивости остановился на середине комнаты. Он не знал, стоит ли ему доверять Кристине. Ему хотелось верить ей. Ради ее мужа, если не по каким-то другим причинам. В глазах Лесли Хадсона было столько обожания, когда он стоял рядом со своей женой, пытаясь привести ее в чувство. Шейн вспомнил, что был здесь еще один момент, который он пока не предусмотрел.

Когда Кристина вновь появилась в комнате с конвертом в руке, он повернулся к ней и спросил:

— Тот телефонный звонок утром… это был тот же человек, что звонил раньше?

— По-моему, да. Голос его звучал, будто он был все еще пьян. Он сказал: «Итак, вы хотите, чтобы эти письма попали к вашему мужу, да? О’кей». И это последнее, что я помню, — просто добавила она. — Я не могла уже этого больше вынести, если принять во внимание, что я только что узнала об убийстве Натали. Мой муж думает… — Она умолкла и покраснела до корней темных волос, зачесанных назад. Даже мочки ушей порозовели.

Шейн улыбнулся.

— Пусть он так считает некоторое время. И Пейнтер тоже, — добавил он уклончиво. — Он будет повнимательнее к вам в этом случае. — Он протянул руку, и она молча подала ему конверт, адресованный миссис Лесли Хадсон. Адрес был напечатан на машинке, в углу стоял штамп специальной доставки.

Она сказала:

— Не удивительно, Майкл, что Фил была счастлива с вами. Вы все понимаете. — И она вновь опустилась в кресло.

Когда Шейн открыл конверт, в дверь легонько постучали.

— Войдите, — громко сказала Кристина, и на пороге появилась миссис Морган.

Шейн вынул из конверта четыре твердых листочка. На первом из них выделялась надпись: «Моя единственная». Четыре подписи были небрежно нацарапаны на полях с левой стороны. Он внимательно рассмотрел их. Это были инициалы. Вначале стояли буквы «Б. Дж. X.» Затем «Т. Р.», «А. В.» и «М. М.» Первые Инициалы написаны отчетливым, плавным почерком; вторые — нечетким, почти неразборчивым; «А. В.» — мелкими, аккуратными буквами; последние инициалы были выведены весьма старательно. Он повернулся к миссис Морган и спросил;

— Инициалы внизу — ваши?

Она приблизилась к нему и мельком взглянула на записку, затем ее спокойные глаза вопросительно посмотрели на Кристину, прежде чем она ответила:

— Да, сэр, — когда Кристина одобрительно кивнула ей в ответ.

— Мария, расскажите мистеру Шейну все, о чем он попросит. Он хочет помочь мне, — сказала Кристина.

Выражение непоколебимой решимости мелькнуло на ее спокойном лице. Она сказала:

— Я была так напугана, когда они заставили подписать эти письма, что не знала, что предпринять. Полиция, — закончила она почти шепотом.

— Даже если это были полицейские, — сказал Шейн, — они не имели права войти в частный дом без ордера на обыск. Запомните это на будущее. А теперь я хочу, чтобы вы описали мне этих людей как можно подробнее и точнее. Вы помните того, что первым написал инициалы?

— Конечно, — ответила она тихим, но твердым голосом. — Это был крупный мужчина, одетый лучше остальных. Ему около пятидесяти, я бы сказала. У него седые волосы и румяные щеки. Про таких говорят — у него цветущее здоровье. Он широкоплечий и слегка полноватый.

— А второй — Т. Р.?

— Именно он обнаружил эти письма. Как я уже говорила Кристине, если бы я не видела его собственными глазами, я бы ни за что не поверила. Он почти такого же роста, как вы, мистер Шейн, но худощавый и болезненного вида с темными, глубоко посаженными глазами. Должно быть, он пьющий — у него дрожали руки. Из того, что он говорил, я сделала вывод, что он репортер. Он сказал что-то вроде того, что если эти письма можно было бы опубликовать, получилась бы шикарная история.

Шейн небрежно кивнул, но внутри у него все загорелось. Он был снедаем затаенным огнем. Как только он увидел те буквы, то сразу же признал в них инициалы Тимоти Рурке, и описание миссис Морган полностью подтвердило его догадку, от которой он отчаянно пытался избавиться. Несколько недель назад он узнал, что Тим был все еще болен. Он никак не мог оправиться от полученных ран. Но невозможно было поверить в то, что Тим был замешан в вымогательстве. Мускулы на его лице напряглись.

Тим был одним из лучших друзей, которые когда-либо были у Шейна в Майами.

Но не было и тени сомнений в том, что между Натали Бриггс и Тимоти Рурке состоялся очень важный разговор в Плэй-Мор клубе вчера вечером.

— А третий человек? Как он выглядел? — решительно спросил Шейн у миссис Морган.

— Это был полицейский — тот самый, который показал мне значок и оттолкнул меня, когда я не хотела пускать их в дом. На нем был потрепанный серый костюм и шляпа, которая не годится даже для рыбалки.

Шейн взглянул на все четыре листка, чтобы сверить инициалы, проставленные на полях. Он не стал вникать в содержание написанного, но даже беглого взгляда на них было достаточно, чтобы убедиться, что они были написаны в слащаво-сентиментальном тоне, который был неприятен Кристине. Сунув их обратно в конверт, он сказал:

— Миссис Морган, вы не спали прошлой ночью, когда пришла Натали. Боюсь, ваше алиби крепко спящего человека не поможет вам, если вскрытие покажет, что она была убита примерно в то время, когда я позвонил в дверь, и вы ответили мне на звонок.

Миссис Морган оставалась безмятежно спокойной.

— Я ничего не слышала, мистер Шейн, — сказала она, — кроме сигнала звонка. Должно быть, Натали была убита после того, как я ушла спать, или шум, если таковой имел место, был достаточно отдаленным, и я его не слышала.

Женщина повернулась и вышла из комнаты. Кристина раскрыла рот от удивления.

— Вряд ли вы считаете, что миссис Морган… Шейн резко прервал ее:

— Я считаю, что миссис Морган бросилась бы защищать вас ото всего, если бы только могла.

— Но убийство… — Ее глаза наполнились ужасом.

— Есть у меня пара идей, — ответил он ей. — Вы должны доверять мне и постараться не волноваться. Если я все правильно понял, вам не стоит тревожиться о том, что оригиналы окажутся в руках у вашего мужа. Возможно, этот шантажист позвонит вам еще раз. Попробуйте ввести его в заблуждение и уклониться от прямого ответа. Скажите, что вы пытаетесь найти деньги, и попробуйте назначить ему встречу. А я между тем проработаю свои варианты.

— Но… Мария, — запричитала она. — Не думаете же вы, что она имеет какое-нибудь отношение… к смерти Натали?

Шейн повернулся к ней на пути к двери.

— Возьмите-ка это, — сказал он, — и пусть пока все это побудет у вас. Если нам придется искать деньги, чтобы выкупить оригиналы, ничего не поделаешь.

Он схватил ее руку, вложил в ладонь нитку жемчуга и сомкнул ее пальцы.

Глава 7

Непредвиденные стечения обстоятельств

Неожиданно Шейн сообразил, что у него осталось крайне мало времени, чтобы аннулировать свой заказ на рейс в дневном самолете. Когда он добрался до такси, то обнаружил, что его преданный водитель спит, сидя за рулем машины. У него еще был шанс сохранить за собой номер в гостинице на ночь. Он разбудил водителя, сел в машину и дал ему адрес.

Таксист зевнул, выпрямился и взглянул на часы.

— Ей-богу, мистер…

— Живей, поторапливайся! Я за все заплачу!

— Еще бы! — ответил тот, и машина рванула с места. Клерк, тот же самый анемичного вида молодой человек, который находился у стойки, когда Шейн расплачивался за гостиницу, сказал:

— О, мистер Шейн, вы вернулись?

— Как насчет моего номера на сегодняшнюю ночь? — поинтересовался Шейн.

— Но мы уже отправили ваш чемодан в аэропорт, — ответил он. — Вы сказали…

— Мой номер, — повторил Шейн, — я могу в нем остановиться?

— О да. Пока его еще никто не занял. У вас дело в Майами? — Клерк оперся на локти, поставив их на стойку, его блеклые голубые глаза сияли.

— Что-то в этом роде. — Он пошарил рукой в кармане и, вынув полдоллара, бросил его молодому человеку. — Спасибо. Я хочу послать телеграмму.

— Разумеется, мистер Шейн. — Молодой человек швырнул на стойку пачку желтых листов.

Шейн вооружился скрипучим пером, торчащим из бутылочки с чернилами, чтобы написать телеграмму Люси Хамильтон:

«Опоздал дневной самолет. Надеюсь успеть ночной. Постарайтесь удержать Белтона».

Он позвонил в аэропорт и аннулировал свой заказ на дневной рейс, затем попросил место на ночной. Представитель авиатранспортной компании встретил его отказ явно неприветливо и отказался давать какие-либо гарантии, предложив ему вместо этого позвонить за пару часов до того, как он будет готов выехать, или прибыть в аэропорт к отлету самолета. Часто случается, что в последние минуты освобождаются места.

Шейн повесил трубку, отправился на кухню и уже накладывал кубики льда в высокий стакан, когда вдруг вспомнил, что в номере не было спиртного. Последнюю бутылочку коньяка он упаковал в чемодан, который уехал в аэропорт.

Он вывалил кубики льда в раковину и вернулся в гостиную, на ходу вынимая из кармана копии писем. Устроившись в кресле, он начал читать их. Невозможно было сказать, в каком порядке они были написаны. Перетасовав их как карты, он взял то, что лежало сверху.

«Среда, вечер.

Моя единственная прелесть,

я просто должен поговорить с тобой сегодня вечером, дорогая. Я чувствовал себя чертовски одиноко в офисе. Кажется, прошли уже месяцы, а не дни, с тех пор как ты покинула его.

Новая девушка вполне квалифицированна, но я ужасно скучаю по тебе. Сегодня я диктовал, а она сидела неподалеку от меня на твоем месте. Должно быть, я замечтался, так как в середине письма сказал: „У тебя самые красивые глаза на всем свете, любовь моя“. Она взглянула на меня, захихикала и сказала: „И это тоже надо писать?“ Я отшутился, но… ты знаешь, я думал только о тебе, дорогая.

Я должен видеть тебя!!! Я позвоню тебе завтра из офиса. Ты понимаешь, я не осмеливаюсь звонить отсюда, так как наверху есть параллельный телефон.

Я что-нибудь придумаю. Должен же быть какой-нибудь выход, чтобы избавиться от нее. И тогда мы сможем быть вместе — навсегда.

С любовью к тебе,

ВИКИ».

Шейн вздохнул и отложил письмо в сторону. Некоторое время он сидел нахмурившись, затем взял в руки следующее письмо.

«Понедельник, утро, 4 часа.

Моя любимая,

я не могу спать. Я не могу думать. Я сижу один в своей комнате, дверь в комнату жены закрыта на замок, чтобы она меня не беспокоила. Она спала, когда я пришел полчаса назад. Я уверен, она не подозревает, что я был с тобой.

Я не могу отказаться от тебя. Ты должна знать это. Тем более, после сегодняшней ночи. Я все думаю о плане, который ты предложила. Я не вижу другого выхода. Но мы должны быть очень осторожны. Ради тебя, дорогая, не должно быть даже намека на скандал.

Не может быть ничего плохого в том, что мы любим друг друга. Не может также быть ничего плохого и в том, что мы предпримем, чтобы сохранить нашу любовь.

Я не буду больше писать сегодня, хотя спать я тоже не буду. Я лягу в постель, и в темноте ты придешь ко мне. Твое нежное белое тело…

Я люблю тебя всем сердцем,

ВИКИ».

Шейн заерзал на своем месте, прокашлялся и вновь прислонился к спинке кресла. От этих проклятых писем у него пересохло в горле, и ему очень хотелось выпить.

Не удивительно, что Кристина была готова не останавливаться ни перед чем, лишь бы только письма не попали к ее мужу. Ни один мужчина, если он в здравом рассудке, не мог бы отделаться смехом от такого доказательства. Какими, же человеческими качествами обладал Виктор Моррисон, чтобы сочинить целую серию писем и подсунуть их девушке, которая никогда не была его возлюбленной? Если Кристина не лгала ему, это была самая фантастическая интрига, с которой он когда-либо сталкивался.

В эту минуту он уже не был столь уверен в том, что Кристина говорила ему правду. Прежде, когда он вел другие дела, женщины ему часто лгали, но никогда еще он не выслушивал и не читал столь экстраординарного доказательства, как это.

Он взял в руки третий листок с чувством непреодолимого отвращения.

«Четверг, вечер.

Милая,

как чудесно было услышать сегодня по телефону твой родной голос, но я не осмелился высказать все, что было у меня на душе.

Ты должна быть более терпелива, дорогая. Я умоляю тебя подождать еще немного. Еще чуть-чуть. Я обещаю тебе еще раз обдумать тот план, который мы обсуждали. Я уже прорабатываю его детально. Если ты предпримешь что-нибудь в своем нетерпении, для нас это будет означать конец всему.

Умоляю довериться мне. Я живу только мыслями о тебе и ожиданием встречи с тобой. Но скоро ничто не сможет разлучить нас.

Твой ВИКИ».

Четвертое письмо, по-видимому, было написано ранее трех, уже прочитанных Шейном.

«Пятница, полдень.

Моя дорогая,

я сижу здесь, в офисе, а солнце бросает сквозь жалюзи косые лучи на пустой стул около стола.

Я чувствую себя несчастным и совершенно одиноким. Я думаю, ты была права, когда решила уйти. Так не могло больше продолжаться. Ты была права. И так будет всегда. У моей жены появились некоторые подозрения, и теперь, когда ты ушла, она перестанет придираться ко мне по пустякам.

Но, моя дорогая, в моем сердце ужасная пустота. Твой уход не может означать конец всему. Я должен увидеть тебя как можно скорее. Я понимаю, тебе трудно удовлетвориться теми крохами моей любви, которые я могу дарить тебе пока. Но, клянусь, я придумаю что-нибудь, чтобы ты одна владела мною всецело.

Завтра я позвоню тебе из клуба.

Твой безрассудный и обожающий тебя,

ВИКИ».

Шейн положил последний листок сверху трех остальных и некоторое время сидел в размышлении, глядя в пространство перед собой. Он сидел, опустив плечи, потирая мочку левого уха большим и указательным пальцами правой руки. Потом он провел пальцами по своим рыжим непослушным волосам, поднялся и начал ходить из угла в угол.

Впервые он был совершенно сбит с толку. Он хотел верить Кристине. Но как он мог? Эти чертовы письма были уликой. Это не вызывало никаких сомнений. Бернард Холлоуэй подтвердил, что они были написаны Виктором Моррисоном. К тому же четыре свидетеля подтвердили, что они были обнаружены в комнате Кристины.

Но как в эту картину вписывалась прислуга, если Кристина лгала о письмах? Почему она была убита, если не она подсунула их в ящик туалетного столика?

Разумеется, он понимал, что вполне могло не существовать связи между убийством Натали Бриггс и этими письмами. Это могло быть случайным Стечением обстоятельств. Слишком много непредвиденных обстоятельств совпало одно с другим.

Во-первых, Ангус Браун, частный детектив, специалист по делам, связанным с супружеской жизнью. Без сомнения, он следил за Флойдом Хадсоном и Натали Бриггс в Плэй-Мор клубе. Из описания миссис Морган он знал, что невысокий мужчина в потертом костюме, представившийся полицейским, был не кто иной, как Ангус Браун, и инициалы А. Б. на письмах принадлежат ему. Еще одним из этой троицы был Тимоти Рурке.

Не вызывал сомнений и тот факт, что Тимоти сказал что-то Натали Бриггс в игровом зале, и, испугавшись, она в панике убежала из клуба. Определенно существовала какая-то нить между прислугой и двумя мужчинами, которые обнаружили письма.

Шейн опустился в кресло, скрестил руки на затылке и предался размышлению. Если предположить, что Кристина говорила правду, кто подсунул ей письма и с какой целью? С целью вымогательства?

Или Моррисон затеял эту интригу, потому что был безумно влюблен в Кристину и решил разрушить ее брак?

Он вновь обдумывал каждую известную ему подробность этого дела, но ни одна из них не представляла особого смысла. Он сердито скрипнул зубами, поднялся, подошел к телефону и попросил клерка прислать ему в номер «Майами Ньюз».

Когда бой принес газету, он бегло прочитал историю о смерти Натали Бриггс, помещенную, на первой полосе. Здесь же была фотография ее трупа, вынутого из залива, и лица крупным планом. Ни Флойд Хадсон, ни Плэй-Мор клуб в заметке упомянуты не были. Пейнтер не поддался искушению сделать большое сообщение об убийстве, хотя позволил им упомянуть вероятность того, что она была убита в заднем дворе дома Хадсонов, а ее тело было брошено в воду рядом с домом.

Он швырнул газету и позвонил Тимоти Рурке. Так как Рурке еще не поправился после пулевых ранений, он не вернулся в газету, а работал по найму для местной газеты на условиях построчной оплаты, одновременно продолжая писать свой роман.

Когда телефон Рурке не ответил, Шейн нашел в справочнике номер детективного агентства Ангуса Брауна и позвонил ему. Но и здесь ответа не последовало. Тогда он позвонил в справочное бюро и спросил, есть ли телефон у Виктора Моррисона.

Ему дали номер, и он позвонил по нему. Служанка ответила ему, что мистер Моррисон отправился на рыбалку, и его не ждали обратно до часа тридцати. Шейн спросил у нее адрес Моррисонов, и девушка сообщила его. Он поблагодарил ее, повесил трубку и решил пообедать, прежде чем отправиться к Виктору Моррисону.

Глава 8

Нарушитель спокойствия

Дом Моррисонов расположился на западном побережье Бискайнской бухты. Он был обращен фасадом к югу, и когда Шейн шел по дорожке к просторной деревянной веранде, он увидел, что все пространство огромной лужайки, ведущей к берегу залива, было уставлено шезлонгами, которые спрятались от ярких лучей солнца под раскрашенными в яркую полоску пляжными зонтиками.

В одном из шезлонгов кто-то сидел. Слегка наклоненный зонт скрывал все, кроме пары обнаженных ног, вытянутых на солнце, и обнаженной руки, потянувшейся за стаканом на столике рядом.

К двери подошла служанка в накрахмаленном белом переднике. Она была высокого роста и очень хорошенькая, с заинтересованным взглядом голубых глаз и надутыми губками. Она с одобрением взглянула на длинного рыжеволосого посетителя и слегка поджала губки, когда в ответ на вопрошающий взгляд Шейна сказала:

— Мистер Моррисон еще не вернулся. Может быть, хотите подождать?

— А как насчет миссис Моррисон? — спросил Шейн. Лицо девушки мгновенно изменилось.

— О, она там, на лужайке, — ответила она угрюмо. — Я уверена, она будет очень рада видеть вас.

— Что заставляет вас быть такой уверенной? — Шейн улыбнулся девушке, глядя на нее сверху вниз.

Она кокетливо повернулась и уже закрыла за собой дверь, когда Шейн начал спускаться вниз по ступеням. Он свернул направо и двинулся по коротко остриженной лужайке к паре длинных красивых ног, которые виднелись из-под тента.

Густая трава приглушала его шаги, и он обошел вокруг наклонившегося зонтика, не потревожив владелицу шезлонга.

Ее красивые груди лишь слегка были прикрыты разноцветной материей. Из такой же ткани была сделана и набедренная повязка. Гибкое молодое тело притягивало к себе взгляд своими нежными округлостями и уже слегка покрылось солнечным загаром. Длинные «платиновые» волосы струились по плечам, на губах была яркая помада. Она сидела, откинувшись на спинку шезлонга и приставив к глазам бинокль.

Через некоторое время она опустила бинокль и увидела Шейна. Она слегка вскрикнула от удивления и быстро взглянула на свое тело, будто для того, чтобы убедиться, что те небольшие кусочки ткани, которые прикрывали ее, находились на своих местах. Она медленно подняла глаза и спросила низким голосом:

— Ну и как? Вам нравится то, что вы видите?

— Вполне, — ответил Шейн, его полные губы изогнулись в кривой усмешке. Он снял шляпу. — Я вовсе не собирался подглядывать. Ваша служанка сказала, что я могу подождать здесь мистера Моррисона.

— Меня зовут Эстелла Моррисон, — представилась она. Желтые огоньки засветились в ее глазах. — Я буду в восторге, если вы подождете Виктора здесь. — Ее низкий голос был ленивым и намеренно чувственным. Он относился к тому типу голосов, которые вкладывают двусмысленность в самые невинные фразы.

— Благодарю вас, — сказал Шейн. — Насколько я знаю, он рыбачит. — Скрестив ноги, он сел рядом с ней на жарком солнце.

— Да. Он ушел очень рано утром. Я пыталась увидеть в бинокль, не возвращается ли он. — Она вновь поднесла бинокль к глазам. — Иногда на воде можно увидеть самые удивительные вещи. Даже среди бела дня.

Шейн сказал сухо:

— Могу Себе представить. Бедняжки те, кто считает, что находятся в уединении и скрыты от любопытных глаз.

Она слегка повернула к нему удивленные глаза.

— Вы шокированы этим?

— Не совсем. — Шейн пожал широкими плечами. — Никто не может обвинить вас в том, что вы спрятались от людских глаз.

Она тихо засмеялась.

— Это не общественный пляж. Если незнакомцы являются сюда без разрешения, я не отвечаю за то, что они могут здесь увидеть. — Она взяла со столика свой напиток. Кусочки льда звякнули о стенку бокала, когда она поднесла его к губам. — Для меня вы незнакомец.

— Меня зовут Шейн. У меня есть дело к… вашему мужу? — последние слова он произнес с полувопросительной интонацией.

— Я думала, Виктор оставил все дела в Нью-Йорке. Возможно, он не все мне рассказал.

— Возможно. — Он повернулся, чтобы посмотреть на бухту и сказал: — С таким биноклем, как ваш, наверное, можно увидеть другой берег.

— Можно, — заверила она его с некоторой насмешкой.

— У меня есть друзья, которые, должно быть, живут как раз напротив. Интересно, смогу ли я различить отсюда их дом.

Она протянула ему бинокль.

— После того как вы перестанете делать вид, будто хотите рассмотреть дом ваших друзей, взгляните вон на ту лодку рядом с венецианской дамбой и вздохните об ушедшей юности.

Он медленно водил биноклем, стараясь отыскать задний двор дома Хадсонов с его каменным волноломом и эллингом, вдающимся в бухту, но не мог сказать с уверенностью, какой из домов на берегу принадлежал Хадсонам.

Он намеренно навел бинокль на северную оконечность венецианской дамбы и маленькую лодку, о которой упоминала Эстелла Моррисон! Молодая девушка лежала вытянувшись на надувных подушках на дне лодки. По-видимому, она была обнаженной. Рядом с ней лежал юноша, опершись на локоть. Он целовал ее. Пальцы ее правой руки запутались в его волосах.

Возвращая бинокль, он сказал:

— Дети быстро становятся взрослыми в наши дни.

— Вот как? Вы нашли дом своих друзей?

— Я не уверен. — Шейн вынул сигарету из пачки в кармане и нахмурился. Дом Лесли Хадсона, — сказал он ей. — Может быть, вы их знаете.

Легкая дрожь прошла по всему ее телу. Она напомнила ему пантеру перед прыжком.

— Мы знакомы здесь с немногими. Так вы не сказали, какое дело у вас, мистер Шейн?

— Я детектив.

— О? — Сейчас ее веки были прикрыты, и когда она сказала: «Может быть, хотите выпить», — ее голос уже не был столь напряженным. Она потянулась к серебряному колокольчику на столике.

— Я бы не отказался.

Она резко позвонила, затем поднесла бинокль к глазам и вновь обратила взор на поверхность воды.

— Мой муж возвращается. Вон там, у северного берега.

Из боковой двери появилась служанка и приблизилась к ним с надменным видом. Она ничего не сказала, подойдя к столику рядом с шезлонгом хозяйки, взяла пустой бокал и ждала, с презрением глядя на нее.

Миссис Моррисон сказала:

— Два виски с содовой, Джун, — и бросила быстрый взгляд на Шейна, чтобы получить подтверждение.

— Побольше льда и не слишком много содовой, пожалуйста, — сказал он. Прислуга отправилась обратно в дом.

— Итак, вы детектив? — спросила Эстелла. — Должно быть, это ужасно интересная работа?

Шейн пристальным взглядом окинул ее почти обнаженное тело.

— Я встречаю интересных людей.

— Вы не из тех детективов, которые ухаживают за надоевшими женами, ставят их в компрометирующее положение, чтобы получить доказательства для дела о разводе?

— Я всегда избегал такого рода заданий, — беззаботно сказал он ей. Когда я попадаю в компрометирующую ситуацию, я предпочитаю делать это в свое личное время. — Он улыбнулся, глядя на нее снизу вверх со своего места. Обстоятельства меняют многое, — добавил он. — Вот если бы Викторы Моррисоны имели неприятности в супружеской жизни, было бы удовольствием помочь им получить доказательства неверности жены.

Она не улыбнулась, но уставилась на него с каменным выражением лица, желтые крапинки в ее глазах, казалось, начали таять, и они становились чисто зелеными.

— Это не смешно, — холодно заметила она. — Так какое у вас дело к моему мужу?

— Это останется между мистером Моррисоном и мной, — ответил он.

Она начала было говорить что-то, но к ним приближалась служанка с напитками на подносе. Эстелла приподнялась и вновь поднесла бинокль к глазам, сосредоточиваясь на маленькой лодке, в которой находились юноша и девушка. Она пристально рассматривала их до тех пор, пока служанка не поставила поднос на столик и не удалилась.

Затем он проворчала:

— Ох уж эти юнцы…

Шейн усмехнулся и взял свой бокал.

— Не вашего ли мужа лодка причаливает к берегу? — спросил он.

Она быстро повернулась, бросила на него испепеляющий взгляд, взяла свой бокал и сказала:

— Я оставлю вас наедине, чтобы вы обсудили с ним свое таинственное дело, мистер детектив Шейн.

Она пошла босиком по траве. Она была высокой, и походка ее была удивительно грациозной. Она шла, высоко подняв голову и слегка покачивая бедрами. Шейн потягивал свой напиток и не сводил с нее глаз до тех пор, пока она не исчезла за дверью дома. Затем он поднялся и направился вниз к частному причалу.

Парнишка лет четырнадцати, светловолосый, с бронзовым загаром, в одних плавках, находился на корме, со знанием дела управляя румпелем и разворачивая лодку широкой дугой вдоль дока. На носу находился мужчина в соломенной шляпе с обвисшими полями, старом свитере и истрепанных штанах цвета хаки. У него было квадратное лицо и элегантно подстриженные седые усы. Он поднялся с носовым фалинем в руке, когда мальчик выключил мотор и лодка дрейфовала, и Шейн увидел, что у него было сильное мускулистое тело для мужчины пятидесяти с лишним лет. Сетка крошечных морщин собралась вокруг голубых глаз.

Когда он ступил на причал, Шейн сказал:

— Мистер Моррисон? — и протянул ему руку.

Миллионер взял руку Шейна с сердечным пожатием и сказал с вопросительной интонацией:

— Да?

— Меня зовут Шейн. Извините, что вторгаюсь к вам таким образом, но мне нужно обсудить с вами срочное дело.

— Ну что вы, это вовсе не вторжение, — заверил его Виктор Моррисон. Он повернулся к мальчику, который взбирался наверх с широкой улыбкой на юном лице и с нанизанными на нитку окунями в руке. — Поторопись отдать их повару, Говард. Пусть немедленно — положит на лед.

— Да, папа, я сам знаю. Мы отлично провели время, не так ли? — Он вприпрыжку помчался по причалу, но повернулся, чтобы напомнить о том, что его волновало: — А ты обещал, что возьмешь меня в следующий раз, когда поедешь рыбачить ночью. Держу пари, если бы ты взял меня в прошлый раз, мы бы что-нибудь поймали.

Моррисон тихонько засмеялся, но согласился:

— Еще бы, сынок. В следующий раз постараемся сделать это вместе. — Он снял соломенную шляпу и вытер блестящую лысину мятым носовым платком. — Итак, сэр… вы говорите, у вас ко мне срочное дело?

Шейн наблюдал за мальчиком, бегущим вверх по лужайке к дому.

— Ваш сын? — спросил он.

— О да. Выше меня в свои пятнадцать лет. — Он улыбнулся с отцовской гордостью…

— Трудно поверить, что у вас такой взрослый сын. Видите ли, несколько минут назад я познакомился с миссис Моррисон. — Он посмотрел на бокал, который все еще держал в руке. — Она была так любезна, угостила меня напитком, пока я ждал вас. Она показалась мне такой молодой…

— Я понимаю ваш вопрос, — сказал Моррисон. — Эстелла — моя вторая жена, мистер Шейн. Мы женаты всего два года — с тех пор как умерла моя первая жена.

— Теперь все понятно. — Они вместе начали подниматься к дому по отлогому склону, поросшему травкой и переходящему в лужайку. — Вам нравится ночная рыбалка? — поинтересовался Шейн. — Я слышал, ваш сын упомянул об этом.

Моррисон тихонько засмеялся.

— Я попробовал пару раз, — сказал он. — Говард узнал об этом и очень огорчился, что я не взял его.

— Вероятно, вы поехали слишком рано, — предположил Шейн. — Насколько я знаю, лучший клев бывает после полуночи.

— Возможно, этим объясняется моя неудача, — согласился нью-йоркский брокер.

Они приблизились к двум шезлонгам, стоящим рядом под двумя зонтами.

Моррисон остановился и спросил:

— Ваше дело потребует много времени?

— Думаю, нет. Если у вас найдется несколько минут, мы могли бы поговорить прямо здесь.

— Очень хорошо. Присаживайтесь, — мистер Моррисон уселся на шезлонг и вынул из кармана свитера обломанную сигару. Он осторожно снял с нее обертку и достал спичку. — В чем суть вашего дела ко мне?

Шейн вынул из кармана конверт с четырьмя письмами. Вынув наугад одно из них, он протянул его Моррисону.

— Мне бы хотелось знать, когда и при каких обстоятельствах вы написали данное письмо.

Моррисон зажег спичку и поднес ее к кончику сигары. Другой рукой он взял копию и мельком взглянул на нее, делая глубокую затяжку.

Он вынул сигару изо рта, лицо его покрылось красными пятнами. Спичка жгла ему пальцы. Он бросил ее и сказал заплетающимся языком:

— Могу я поинтересоваться, где вы это взяли?

Глава 9

В поисках истины

Шейн помотал головой и напомнил ему:

— Я жду ответа на свой вопрос.

У Моррисона были сильные руки с короткими толстыми пальцами. На мгновение они крепко сжали листок, помяв его нижнюю часть. Потом он опустил его на колени и попробовал затянуться сигарой. Она не зажглась от первой спички.

Он достал еще одну спичку и зажег ее, потом осторожно поднес ее к кончику сигары. Его широкое румяное лицо носило печать задумчивости, а его глаза уже больше не сияли. Он погасил спичку, выпустив клубы дыма, и откинулся на спинку шезлонга.

— Кажется, вы не упоминали о том, чем занимаетесь, мистер Шейн.

— Нет.

— Может быть, сделаете это теперь?

— Я детектив.

Моррисон опустил на мгновение покрытые морщинками веки. Он поднял помятый листок и внимательно всматривался в него.

— Почему вы считаете, что это касается меня?

— Это ваш почерк. И подпись «Вики».

— Сходство с моим почерком сначала поразило меня, — признался он. Однако, я заверяю вас, что никогда не писал ничего подобного и, без сомнения, никогда не подписывался «Вики».

— Я располагаю копиями и других в некотором роде подобных писем. — Шейн не предложил показать их ему.

Моррисон прокашлялся.

— Мне бы хотелось видеть оригиналы.

— Пока это невозможно, — вежливо ответил ему Шейн. Мистер Моррисон выпрямился в шезлонге.

— Боюсь, я не понимаю, чего вы хотите, Шейн. У вас в руках искусные подделки писем, якобы написанных мною в некое неизвестное время некоему неизвестному адресату. Какой в этом смысл? Что вы предполагаете узнать, показав их мне?

— Я хотел бы знать, когда и кому они были написаны.

— Но это абсурдно, — громко сказал Моррисон. — Я отрицаю какое бы то ни было причастие к ним.

Шейн вздохнул и откинулся на спинку шезлонга, скрестив ноги в щиколотках.

— Обстоятельства против вас, Моррисон. Давайте посмотрим, какое из писем я вам показал? — Он протянул длинную руку и взял письмо, лежащее на коленях у Моррисона. Оно было датировано как «Пятница, полдень», а в начале письма было обращение «Моя дорогая». Он мельком взглянул на него, чтобы вспомнить содержание, затем бросил его обратно Моррисону.

— К счастью, у вас была хорошенькая молодая секретарша. Ваша жена подозревала, что вы влюбились в нее. Чтобы прекратить ее придирки, юная леди оставила свою работу. Но вы не переставали видеться с ней. Эти письма доказывают, что вы отчаянно искали путь избавления от своей жены, чтобы жениться на молодой особе. Он похлопал по конверту, который лежал у него на коленях. — Хотите, чтобы я прочитал вам эти письма и напомнил, что именно вы писали?

— Нет, — торопливо возразил он. — Мне совершенно не интересно слушать эту чепуху. — Он замолчал, яростно пережевывая сигару и уставившись на бухту. Он сразу сник и постарел и выглядел очень усталым.

— Теперь я понял, что вы задумали, — вновь Заговорил Моррисон. — Очень ловко. Вы выискивали определенные факты и приспособили ваши подделки, чтобы они соответствовали этим фактам, и придали им соответствующий вид. Но я думаю, вы забыли одну очень важную связь в вашей так называемой цепочке доказательств. Эти письма ровно ничего не стоят до тех пор, пока вы не сможете доказать, что они были отправлены некой особе и получены ею. И я заверяю вас, что особа, о которой идет речь, никогда не даст втянуть себя в подобный обман.

— Создается впечатление, что вы очень уверены в этом, — тихо сказал Шейн.

— Так оно и есть.

— А что, если я докажу, и без тени всякого сомнения, что эти письма были обнаружены достойными уважения свидетелями как собственность этой некой особы?

Моррисон вынул сигару изо рта и долго смотрел на нее, как на нечто неприятное. В конце концов он сказал:

— Это было бы чертовски здорово, Шейн.

— Если вы внимательно посмотрите на фотокопию, которая лежит у вас на коленях, — сказал Шейн, — на полях вы увидите четыре пары инициалов. Четыре разных человека видели, как были обнаружены эти письма, и каждый из них поставил свои инициалы в присутствии друг друга, и готовы поклясться в этом.

Моррисон вновь сунул в рот сигару и взял письмо. Он внимательно всматривался в него, потом сказал:

— Кажется, вы все предусмотрели.

— Вам будет трудно отрицать свое авторство, — сказал ему Шейн.

— Сколько?

Шейн покачал головой.

— Я расследую убийство, которое не будет разгадано до тех пор, пока я не узнаю правду об этих письмах. Я хочу, чтобы вы рассказали мне все.

— …Убийство? — еле слышно повторил Моррисон.

— Вот именно. Убита женщина.

— Убита? — У Моррисона опустилась челюсть. Сигара выпала изо рта, рассыпав пепел по свитеру.

— И эти письма — вопрос первостепенной важности. Они — ключ к разгадке, — мрачно заявил Шейн.

— Вы не можете доказать это. — Моррисон потянулся за сигарой дрожащими пальцами. — Это невозможно доказать.

— Думаю, что смогу это сделать.

Моррисон сидел, вытянувшись в шезлонге, крепко вцепившись в подлокотники.

— Я состоятельный человек, Шейн. Я ни с чем не могу согласиться, вы это понимаете. Но мне кажется совершенно очевидным, что вы решительно настроены втянуть мое имя в отвратительную скандальную историю. Назовите вашу цену или ваши условия.

— Я даже не могу вернуть оригиналы, — резко сказал Шейн. — Мне нужна правда.

— Чепуха. У каждого человека есть своя цена. Подумайте об этом как следует.

— В эту историю вовлечены еще четверо людей, — напомнил ему Шейн. — Те четверо, которые поставили свои подписи на письмах. Позвольте дать вам совет, Моррисон. Стоит вам только начать платить деньги, чтобы замять этот скандал, как уже невозможно будет остановиться. Даже ваши миллионы не спасут вас. В конце концов, вы разоритесь, а угроза разоблачения все еще будет висеть над вашей головой. Расскажите мне обо всем сейчас. Если у вас чистые руки, вам нечего бояться.

— Но я настаиваю на том, что никакой истории нет, — упрямо твердил Моррисон. — Что еще я могу сказать, чем убедить вас? Это чертовски задуманная провокация. Могу себе представить, как это все будет выглядеть. Хотя я в состоянии найти сотню экспертов, которые докажут, что эти письма подделки, вы можете парировать удар и найти еще одну сотню экспертов, которые подтвердят обратное. Я полностью сознаю, в каком положении я оказался. Как бы то ни было, у вас нет никаких доказательств, и вы не можете силой заставить меня признаться в чем-либо. Если бы вы и ваши сообщники согласились на любые приемлемые условия, заверяю вас, я не поскуплюсь.

— У меня нет никаких сообщников, — гневно ответил Шейн. — Мой единственный интерес заключается в том, чтобы прояснить дело и тем самым не дать разрушить молодую семью. Я хочу знать, как эти письма попали к Кристине Хадсон. Практически все зависит от этого. Я убежден, вы писали ей. Кто еще знал, что вы написали ей письма? Действительно ли она была вашей возлюбленной в Нью-Йорке или она говорит неправду, когда отрицает то, что получала письма от вас? Или она говорит правду, и они — часть обдуманной интриги, чтобы разрушить ее брак и заставить принять вас? — Шейн похлопывал рукой по конверту с письмами.

Пока Шейн говорил, Моррисон спокойно продолжал жевать сигару.

— Так вы говорите, Кристина Хадсон дала вам эти письма?

— Они были у нее, как я уже сказал. Четыре свидетеля готовы поклясться в этом. Если Кристина не лжет, они были подсунуты ей. Кем?

Моррисон медленно покачал головой.

— Я уверен, что не знаю, кто мог сделать подобное, мистер Шейн. Но я клянусь, что не принимал в этом участия. Я был бы глупцом…

— Вы единственный человек, у которого есть возможный повод, — прервал его Шейн. — Если вы воспользовались услугами служанки, которая была убита той ночью, тогда я знаю, почему она была убита. И вскоре я узнаю, кем. Все, что мне нужно знать, так это несколько правдивых ответов от вас. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы это осталось между нами, — уговаривал он Моррисона. Лучше сейчас сказать мне, чем потом полиции. Пока они еще находятся в неведении и действуют наугад, но пройдет немного времени, и они нападут на верный след. И тогда никакие деньги не избавят вас от огласки.

Моррисон упрямо продолжал покачивать лысеющей головой.

— Я должен обсудить этот вопрос с моим адвокатом, мистер Шейн. Вы понимаете, я ни с чем не могу согласиться. Мне нужен совет профессионала. Буду рад связаться с вами позднее, но в данный момент мне нечего больше сказать.

— Постарайтесь это сделать в ближайшую пару часов, — с отвращением сказал Шейн. Он дал Моррисону свой адрес и поднялся.

Моррисон тоже встал со своего места.

— Я свяжусь с вами в первый удобный момент.

— Ну, хорошо, — согласился Шейн, — но я не могу долго держать все в секрете, — и с важным видом направился к машине.

Глава 10

Шейн раскрывает заговор

Из дома Моррисона Шейн направился в офис Ангуса Брауна. С двумя без умолку болтающими девицами он поднялся в лифте на четвертый этаж Метрополитен Билдинг, что на Флэтчер стрит, и пошел по неосвещенному коридору к комнате № 416. «Ангус Браун. Отдел расследований» — гласила надпись на матированном стекле. Он постучал, и, когда не последовало ни ответа, ни звука движения внутри, он повернул ручку двери. Дверь была заперта на ключ.

В коридоре было пустынно, двери соседних кабинетов тоже были закрыты. Он вынул свою связку ключей и решил попробовать открыть замок. После нескольких попыток он поддался, и Шейн вошел в темную, с затхлым воздухом приемную. Внутри он увидел только с полдюжины стульев, вытянувшихся одной линией вдоль стены, и больше ничего. Дверь с надписью «Кабинет» вела в маленькую комнатку.

Она была отперта, и Шейн вошел внутрь. И здесь воздух тоже был спертым. Шторы закрывали окна. Он приоткрыл две из них и огляделся вокруг. В середине комнаты в потемках он разглядел пустой письменный стол и вращающийся стул. Два стула с плетеными сиденьями стояли перед столом. Сигаретные окурки валялись на полу вокруг металлической корзины для мусора, а пустая бутылка из-под виски лежала в углу. Там, куда ее, очевидно, небрежно бросили. Стальной шкафчик с картотекой пристроился в углу возле одного из окон.

В верхнем ящике теснились картонные папки, расставленные в алфавитном порядке. Шейн вытащил второй ящик с пометкой Е-М. Глаза его заблестели, когда он наткнулся на тонкую папочку с фамилией Моррисона.

Он вынул папку, отнес ее к письменному столу, покрытому толстым слоем пыли, уселся на стул и открыл ее. Первым входящим документом была короткая записка, датированная 2 октября, на печатном фирменном бланке адвокатской конторы Персли, Адамса и Пека, Майами, Флорида. Она была адресована Ангусу Брауну и гласила:

«У нас есть клиент, желающий организовать расследование чрезвычайно конфиденциального характера. Вы были рекомендованы нам как ответственный и квалифицированный частный следователь.

Если вы в состоянии взяться за такое поручение в данный момент, пожалуйста, позвоните как можно скорее, чтобы назначить встречу».

Внизу стояла карандашная пометка: «10/3, 2.00 пополудни».

Следующим документом была докладная записка в одну печатную страницу со множеством юридических подробностей, устанавливающих, что некто Ангус Браун настоящим и в дальнейшем занимается Виктором Моррисоном с целью получения удовлетворяющих его юридических доказательств против миссис Эстеллы Моррисон, чтобы дать возможность ее мужу получить неоспоримый развод с ней. За свои услуги Браун должен получать определенную сумму в размере пятидесяти долларов в день с добавочным вознаграждением пятьсот долларов при условии удовлетворительного завершения дела. Этот документ был датирован 3 октября.

Затем следовала тонкая пачка сделанных под копировку, ежедневных сводок, подробно излагающих передвижение миссис Моррисон в течение каждых суток.

Первые две сводки были достаточно безобидными, но 6 октября подозрения мистера Моррисона, по-видимому, оправдались. В тот день Эстелла Моррисон оставила дом в два часа пополудни и в своем двухместном автомобиле с закрытым верхом поехала сразу во «Фламинго Инн» 79-ю стрит. Здесь, по наблюдениям Брауна, она выпила в баре несколько напитков, прежде чем удалиться в тускло освещенную кабину в компании молодого человека, с которым она познакомилась в баре.

В кабине они оставались вместе более двух часов. Они уехали из «Фламинго» в ее машине и направились в ночной клуб на Майами Бич, чтобы еще выпить и потом пообедать.

В семь часов Браун последовал за ними в своей машине к дешевому отелю на Майами Бич и наблюдал за тем, как они страстно обнимались в машине. Потом молодой человек вышел и направился в отель. Осторожные расспросы показали, что молодого человека зовут Ланс Гастингс. Ему около 28 лет. На какие средства он существует, никому не известно.

Парочка встречалась два последующих дня, они выпивали и вновь обнимались. Их встречи достигли кульминации вечером третьего дня, когда Эстелла Моррисон посетила Гастингса в его комнате в 8 часов вечера и оставалась там почти до полуночи. К докладу была приложена фотокопия письменного показания коридорного в отеле, который видел, как она входила в комнату Гастингса и который позднее приносил им лед. Он заметил, что они находились в состоянии интимной близости. Он был очевидцем, что она вышла из номера около полуночи.

Сообщения двух последующих дней не содержали ничего значительного. Но в пятницу, 12 октября, миссис Моррисон отбросила предосторожность и покинула дом в полдень в своем автомобиле, прихватив с собой небольшую сумочку с личными принадлежностями. Так как Браун следовал за ней до отеля на Бич, он увидел, как Ланс Гастингс пылко приветствовал ее, сел в машину, после чего парочка покатила в сторону севера, в Форт Лодердейл, и зарегистрировалась там в отеле как мистер и миссис Д. Дж. Хейз. Там они и провели всю ночь.

К последнему докладу были приложены фотокопии подписи в регистрационной книге отеля и письменные показания трех служащих отеля. Им показали фотографию миссис Моррисон, и они готовы поклясться, что именно она зарегистрировалась как миссис Д. Дж. Хейз.

Так как это было последнее сообщение в папке, Персли, Адамс и Пек были, по-видимому, удовлетворены тайным делом против миссис Моррисон, и его можно было представлять в суд для развода. С уверенностью можно было предположить, что Ангус Браун получил свое добавочное вознаграждение за прекрасно проделанную грязную работу. В докладах ничто не указывало на то, что Ланс Гастингс был нанят, чтобы скомпрометировать миссис Моррисон. Возможно, он сыграл на руку мистеру Моррисону, случайно познакомившись с его женой.

Шейн захлопнул папку с выражением отвращения на лице. Он представил себе Эстеллу Моррисон, распростертую на шезлонге и пожирающую жадным взглядом ничего не подозревающую юную парочку в лодке, и не почувствовал жалости к ней. Он только удивился, почему Виктор Моррисон оставался женатым на ней эти два года, прежде чем пойти на столь низкий поступок.

И еще одна мысль осенила его с ошеломляющей силой, когда он поднялся, чтобы положить папку на место. Она отвечала на множество вопросов, но тем путем, которого бы не хотелось Шейну. Это доказывало, что Моррисон тщательно обдумал план избавления от жены — как упоминалось в его письмах к Кристине Хадсон. Совершенно очевидно, что он приехал во Флориду, где законы о разводе были значительно менее строгими, чем в Нью-Йорке, и тут же принялся собирать доказательства неверности своей жены, чтобы получить неоспоримый приговор. Это наилучшим образом связывалось с письмами и являлось изобличающим доказательством того, что они были, по-видимому, тем, чем и должны были быть.

Его серые глаза загорелись гневом, когда он лицом к лицу столкнулся с фактом, что Кристина, вероятно, лгала ему все это время. Без сомнения, если бы письма были мошенничеством со стороны Моррисона, ни один человек в здравом рассудке не стал бы даже и намекать о своем намерении избавиться от жены.

Но в то же время ни один здравый человек не стал бы замышлять такие фантастические планы изначально. В любом случае сложившаяся ситуация не подчинялась никаким правилам логики.

Шейн захлопнул дверцу шкафа с картотекой и вышел, закрыв входную дверь в офис, но не побеспокоился о том, чтобы запереть ее на ключ. Из телефонной будки внизу он вновь позвонил Рурке. Когда ответа опять не последовало, он позвонил в отель, где жил Рурке.

К телефону подошел управляющий. Шейн спросил его, не знает ли он, когда вернется Рурке.

— Мистер Рурке? — спросил управляющий. — Я совершенно уверен, что он у себя.

— Но он не отвечает на телефонные звонки, — раздраженно ответил Шейн.

Управляющий ухмыльнулся и сказал:

— Меня это не удивляет. Он посылал еще за одной квартой виски в десять утра. И я знаю, он не выходил с тех пор.

Шейн поблагодарил его и вышел на улицу. Он увидел свободное такси, проезжающее по Флэтчер стрит и окликнул водителя, который остановил поток движения, пока Шейн садился в машину.

— Блэкстоун Апартментс на Бич — сказал он водителю. Он закурил сигарету. Ему не хотелось позволять своим мыслям переместиться в глубины мрачных предчувствий, на которые указывали факты, которые он узнал.

Управляющим отеля Блэкстоун Апартментс был худощавый молодой человек по имени мистер Хенти. Он уже встречался с Шейном прежде, и, когда детектив вошел в вестибюль, Хенти наклонился над стойкой, чтобы поприветствовать его.

— Я так и знал, что это вы звонили, мистер Шейн. После вашего звонка я поднялся наверх и попытался открыть дверь мистера Рурке. Она заперта на ключ, и я не мог разбудить его стуком в дверь своим ключом. С ним… все в порядке.

— Пьяный? — спросил Шейн, нахмурившись.

— Да.

— Во сколько он вернулся домой вчера ночью?

— Я не знаю. После полуночи здесь никто не дежурил.

— Я должен привести его в чувство, — сказал Шейн. Мистер Хенти посмотрел на него с сомнением, но достал свой ключ и проводил Шейна наверх. Он отпер замок, отворил дверь и отступил назад, пропуская Шейна.

— Благодарю вас, — сказал Шейн и вошел внутрь, закрыв за собой дверь.

Тимоти Рурке лежал на спине на диване в гостиной. Рот у него был открыт, и он тихонько храпел.

Шейн растворил все окна в номере, потом прошел к дивану и крепко схватил репортера за худые и костлявые плечи. Он приподнял его и встряхнул.

Голова Рурке безвольно болталась из стороны в сторону. Он бормотал что-то, но не открывал глаз. Шейн волоком потащил его в ванную комнату, положил в ванну и открыл холодный душ.

Рурке замигал головой и начал хватать ртом воздух, когда острый, как игла, душ начал хлестать его по лицу. Он закрылся руками, повернулся на бок и скорчился. Затем он вновь повернулся и с минуту лежал навзничь, а вода потоком накрывала его. Затем он собрал оставшиеся силы и сел в ванне, моргая на Шейна ничего не видящими глазами.

Шейн выключил воду и сказал:

— Сними мокрую одежду, Тим. Я должен поговорить с тобой. Переоденься в сухое, пока я приготовлю кофе.

На кухне Шейн включил электрическую плитку, налил горячей воды в кофеварку и поставил ее на огонь.

Он нашел кофе в навесном шкафу.

Вернувшись в ванную комнату, он обнаружил, что Рурке сидит и делает слабые попытки снять мокрую рубашку. Шейн схватился за подрубочный шов и стащил ее, затем помог Рурке снять брюки. Он вставил пробку в ванну и включил холодную воду. — Оставайся здесь и полежи немного, — сказал он. — Через несколько минут будет готов кофе.

Рурке вновь погрузился в воду и закрыл глаза. Шейн оставил его с включенной водой и вернулся на кухню. Кофе кипел вовсю. Он покопался в ящике туалетного столика и нашел сухое полотенце и нижнее белье. Из шкафа он вынул брюки, затем пошел в ванную комнату, вытащил Рурке из воды, помог ему вытереться досуха, а затем добраться до постели. Репортер рухнул на кровать, с трудом влез в трусы и брюки, а потом натянул нижнюю рубашку.

Шейн пошел на кухню, убавил огонь на плите и налил кофе в кружку. Он оставил кофеварку на огне, чтобы довести напиток до более высокой концентрации, и понес кружку Рурке.

После третьей кружки Рурке подал признаки жизни, и Шейн начал задавать ему вопросы.

— Кто был третьим с тобой и Ангусом Брауном, — спросил он, — когда вы нашли те письма в доме Хадсона пару недель назад?

Рурке покачал головой и изумленно заморгал.

— Письма? — пробормотал он. — Дом Хадсона? — Он приложил руку к голове, подумал немного, затем сказал: — О да. Конечно. Ангус и тот адвокат, Хэмпстед, кажется.

— Насколько я знаю, письма нашел ты?

— Вот именно. Я. Какого черта…

— Кто тебе сказал, где они лежат?

— Никто. — Рурке с трудом поднялся на ноги и направился в гостиную. Пойдем. Давай выпьем.

Шейн последовал за ним со словами:

— Ничего не получишь, пока не ответишь на мои вопросы…

— Черта с два я тебе отвечу, — издевательски усмехнулся Рурке. Он тяжело опустился на диван, руки — его потянулись к бутылке со спиртным.

Шейн перехватил ее и сел на стул с бутылкой в руках.

— Откуда ты узнал, что там есть письма? — спросил он.

— Мне сказал Ангус. Он сказал, они спрятаны в каком-то месте, и мы стали искать. Получилось так, что первым нашел их я. Ну, и что из этого? Ради бога, дай мне выпить, Майк.

Шейн покачал головой и упрямо спросил:

— А где письма сейчас? Оригиналы?

— Они у них. Я полагаю, у адвоката. Мы ходили туда все вместе, и там я получил свои фотокопии. И это все, что мне нужно.

— Ты получил фотокопии? А где они сейчас?

— Там. — Рурке сделал безвольный жест рукой в сторону спальни. — В ящике туалетного столика. Я положил их туда, когда пришел.

Шейн поднялся.

— Я хочу увидеть их, — сказал он.

Некоторое время репортер смотрел на него налитыми кровью глазами, затем пожал плечами и поднялся с дивана. Заплетаясь ногами, он направился в спальню, подошел к туалетному столику и выдвинул второй ящик. Он сунул туда руку, а затем начал копаться под грудой рубашек, пока Шейн с нетерпением ждал его.

Рурке повернулся к нему со слегка удивленным выражением на лице и сказал:

— Их здесь нет, Майк. Ничего не понимаю, но проклятые письма исчезли.

Глава 11

Контрзаговор

— Посмотри в других ящиках, — посоветовал Шейн. Пропавшие письма, по-видимому, окончательно протрезвили Рурке. Он медленно качал головой из стороны в сторону. — Они исчезли, — вновь и вновь повторял он. — Я помню, как сунул их под эти рубашки. Черт возьми, что все это значит? — добавил он раздраженно. — Что тебе известно о тех фотокопиях? Зачем они тебе нужны? Разве ты не понимаешь, что я не в состоянии играть в игрушки?

— Это вовсе не игрушки, Тим, — серьезно ответил Шейн. — Убита девушка. Что ты делал прошлой ночью?

Рурке сделал несколько шагов назад и сел на кровать.

— Я был пьян, ради бога, — пробормотал он.

— Где?

— В Плэй-Мор клубе. Разве я не видел тебя там? Что-то я плохо припоминаю, но, по-моему, ты тоже там был.

Шейн кивнул головой.

— Около десяти часов. Как долго ты там оставался? Рурке пожал плечами и сказал:

— Я не знаю точно. Я выиграл немного денег и пошел в бар. А что было потом, я не помню. Провал памяти.

— Ты помнишь высокую блондинку за столом с рулеткой? Не очень приятной наружности. С завитыми волосами.

Рурке на мгновение закрыл глаза, потом сказал в отчаянии:

— Там могла быть целая дюжина блондинок, но я не обращал на них внимания.

— Она сидела за столом напротив нас, когда я разговаривал с тобой, напомнил ему Шейн. — Позже я видел, как ты разговаривал с ней. От нее исходил слишком сильный запах духов.

Рурке пожаловался:

— Не могу вспомнить. Может быть, если бы я выпил… — Его глаза с жадностью уставились на бутылку, которая была в руках Шейна.

Шейн поколебался, потом сказал:

— О’кей, — и направился на кухню. Он налил немного виски в кофейную кружку, наполнил ее до краев горячим кофе и отнес ее Рурке.

— Выпей напиток, пока он горячий, — сказал он. — Ты должен все вспомнить.

Рурке поднял на него глаза, изумленный настойчивостью, прозвучавшей в голосе друга. Он взял кружку и, не отрываясь, опорожнил ее.

Шейн забрал у него кружку, поставил на стол, закурил сигарету и сунул ее в руку Рурке. Он подвинул стул поближе к кровати, сел и сказал:

— А теперь поговорим о прошлой ночи. Та блондинка, с которой ты беседовал некоторое время и которая потом сбежала в ужасной спешке, — что ты знаешь о ней?

Репортер медленно кивнул головой.

— Кажется, начинаю вспоминать. Ну конечно. Это была прислуга из дома Хадсонов, я не узнал ее до тех пор, пока она не сказала сама.

— Она была у Хадсонов в тот день, когда ты откопал эти письма?

— Мне так кажется. Да. Я заметил ее внизу, в холле, когда мы только что вошли в дом. Но она не поднималась с нами наверх.

— Но прошедшей ночью она напомнила тебе, что видела тебя там?

— Именно так. — На мгновение Рурке прижал пальцы к глазам. — Она не отходила от меня, пока я выигрывал. Теперь я вспомнил запах ее духов. Она проиграла свои деньги, а тот парень, который пришел с ней, убежал, и она хотела, чтобы я дал ей немного денег.

— Так ты дал ей?

— Черта с два, нет. Я посоветовал ей заниматься такой чепухой в другом месте.

— И?

— Тогда-то она и напомнила мне, кто она. Как будто это имело какое-то значение — как будто это было важно. — Он нахмурился и беспокойно заерзал на месте. — Я не сразу ее понял. Я не помню, что именно она мне сказала, но что-то вроде того, что лучше мне поддерживать с ней хорошие отношения и отдать ей часть прибыли — иначе…

— Иначе что?

Рурке выставил вперед руки с тонкими пальцами, как бы защищаясь.

— Я не знаю. Клянусь тебе, не знаю. Я посоветовал ей убираться к черту, пока я не позвал вышибалу. Так что она все поняла.

Шейн задумался на минутку.

— Может быть, ты разговаривал с ней слишком круто и запугал ее чуть не до смерти?

Рурке усмехнулся.

— Я не знаю, что я сказал. Вероятно, мое предостережение не было слишком мягким.

— И ты остался за столом?

— Вот именно. То есть, я не очень хорошо помню, Майк. У меня все перемешалось в голове. А почему ты об этом спрашиваешь?

— Прошлой ночью девушка была убита после того, как покинула клуб.

— Блондинка… прислуга Хадсонов? — едва выдохнул Рурке. Шейн мрачно кивнул.

— В течение получаса после твоего разговора с ней. Кто-нибудь слышал ваш разговор?

— Откуда я могу знать? Вокруг было так много народу. Послушай, Майк, ты ведешь себя так, будто считаешь, что это я убил эту девицу.

— Но кто-то это сделал. И если до Пейнтера дойдут слухи о твоих отношениях с ней, он может подумать, что это сделал ты. А теперь давай вернемся к письмам, которые ты нашел. Расскажи мне все с самого начала.

— Особенно нечего рассказывать, — ответил он. — Однажды пару недель назад я наткнулся на Ангуса Брауна в баре. Ты знаешь Ангуса?

Шейн кивнул.

— Мы выпили по паре стаканчиков, и Ангус спросил меня, чем я занимаюсь. Я ответил, что ничем особенным. Он спросил, не хочется ли мне познакомиться с одной пикантной историей. Я сказал, естественно хочу. Если она представляла собой нечто, что можно продать. Ты же знаешь, с тех пор, как я выписался из госпиталя, я стал внештатным репортером местной газеты. Так вот, он сказал, что она была совсем свеженькой и что я мог бы иметь на нее эксклюзивное право, когда все произойдет.

— Браун не сказал мне точно, в чем дело. Развод, касающийся двух известных фамилий. Ему нужен был свидетель, чтобы связать все воедино. Он хотел, чтобы я обещал ему, что ни о чем не буду писать без его разрешения. Мне это вполне подходило, я согласился. Мы сели в его машину и прихватили с собой еще одного парня по имени Хэмпстед. Кажется, он адвокат.

— Мы поехали на Бич, к большому дому у залива. Браун похвастался своей жестянкой перед женщиной, должно быть, домохозяйкой и, припугнув ее, мы вошли в дом. По пути туда он рассказал нам, что мы будем искать небольшую пачку писем, которые будут спрятаны где-то в доме. Он сказал, что они адресованы Кристине Хадсон и написаны миллионером по имени Виктор Моррисон из Нью-Йорка. Жена Моррисона разыскивает их в качестве доказательства в деле о разводе против мужа.

Шейн уставился на Рурке. Должно быть, его взгляд выражал отвращение.

Рурке пожал плечами и криво усмехнулся.

— Черт, я признаю, что это грязное дело, но я подумал, что мог бы написать рассказ и заработать хоть немного при наличии эксклюзивного права. Итак, мы пошарили немного в библиотеке, а затем поднялись наверх, в спальню, и начали рыскать там. Я остановился у туалетного столика и случилось так, что я нашел письма. Все четыре, связанные розовой ленточкой.

Шейн поднял широкую ладонь.

— Подожди минутку. Давай вернемся назад. Ты уверен, что они были в доме все это время, а не были подсунуты в тот ящик Брауном или Хэмпстедом, когда ты стоял к ним спиной?

— Ради бога, нет. Я был единственным, кто подходил к туалетному столику. Там они и лежали. Пожилая леди видела, как я наткнулся на них.

— Продолжай, — сказал Шейн.

— Мы посмотрели на них и увидели, что они были подписаны «Вики». Ангус сказал, это были те самые письма, которые он искал. Он заставил всех нас поставить свои инициалы прямо там для дальнейшего опознания их в суде. Мы отправили их в Мэджик Сити Фотостат Компани, где были сделаны копии для меня. Я поклялся, что буду держать язык за зубами, пока не разразится скандал в суде.

— Кто еще получил фотокопии? — требовательно спросил Шейн.

— Никто. У них остались оригиналы. Нам сделали только один комплект копий, и я взял его. Будь я проклят, если я не могу понять, куда они запропали, ведь я сам положил их туда. — Он замолчал, нахмурился и вновь прижал пальцы к глазам. — Я забежал в бар, — снова заговорил он, — чтобы пропустить пару стаканчиков, и прочитал их. Они и в самом деле оказались пикантными. И даже более того, что обещал Ангус. Потом ко мне подошел Тед Смит, и мы заказали еще по паре порций. Затем я вернулся сюда и спрятал фотокопии. Именно под этой стопкой рубашек. — Он махнул костлявым пальцем на ящик.

— Когда ты видел их в последний раз?

— В тот вечер. Я и не подумал взглянуть на них еще раз. Ангус сказал, что пройдет несколько недель, прежде чем миссис Моррисон откроет свой дом во Флориде, чтобы начать дело о разводе.

Глубоко нахмурившись, Шейн поднялся со своего места и с серьезным видом прошагал в гостиную к заваленному грудой бумаг столу с пишущей машинкой. Он сел, вставил в машинку лист бумаги, взял из кармана конверт с оставшимися тремя фотокопиями и сделал копию напечатанного адреса, который был на конверте.

Рурке, спотыкаясь, поплелся вслед за ним и через плечо Шейна поглядел, как тот печатает. Когда Шейн вынул лист бумаги и стал тщательно сравнивать два напечатанных адреса, репортер проворчал:

— Это что за фокус? — стараясь сохранить равновесие с помощью рук, которыми опирался о стол.

— Это, — объяснил Шейн, показывая ему конверт, было послано миссис Хадсон на следующий день после того, как ты нашел письма. В нем находились копии писем. Все это сопровождалось шантажом с требованием десяти тысяч долларов.

Рурке громко присвистнул.

— Фотокопии были посланы ей по почте? Мои фотокопии?

— Очевидно. Ты заявлял, что у тебя единственные копии, — напомнил ему Шейн.

Рурке нетвердой походкой направился к дивану и тяжело опустился на него. Он бросил сердитый взгляд на Шейна и требовательно спросил:

— Ты думаешь, я послал их? Ты поэтому проверял мою машинку?

— Если бы ты сделал это, то оказался достаточно умен, чтобы не воспользоваться своей машиной, — сказал ему Шейн. — Так ты не посылал их?

— Ты считаешь, я шантажист? Будь ты проклят, Майк, я снесу твою башку… — Он попытался встать, но, покачнувшись, рухнул обратно на диван.

— Откуда ты знаешь, ты это сделал или нет? Ты пьешь с тех пор, как вышел из госпиталя, и, по твоему признанию, многого не помнишь. Живешь, как свинья. Откуда мне знать, что ты можешь натворить? Может быть, ты был настолько пьян, что тебе показалось нелишним заработать немного наличных.

Исхудалое лицо Рурке оживилось, он невольно сжал кулаки.

— Будь ты проклят, — рассердился он, — когда-то мы были друзьями, но я никому не позволю говорить подобное.

Шейн пробормотал что-то с отвращением, поднялся и зашагал через гостиную. У двери он остановился и напомнил репортеру взбешенно:

— Ты даже не можешь показать тот комплект фотокопий, который, по твоему признанию, напечатали тебе — единственный комплект.

— Подожди минутку, Майк, — с мольбой взывал Рурке. — Может быть, я забыл, куда их сунул. Или их могли украсть.

— В этом деле фигурирует убийство, Тим, — сказал Шейн. — Ради бога, скажи мне правду. — Пот выступил у него на лице. — Ведь мы с тобой давнишние друзья.

— Друзья? — с презрением выпалил Рурке. — Убирайся, если ты так думаешь обо мне.

— Я поверю тебе на слово, Тим. — Шейн старался сохранить спокойствие.

— Убийство, — сердито бубнил Рурке. — Зачем ты назвал меня проклятой свиньей и пьяницей? Давай, беги к Пити со своей историей. Может быть, обвинишь меня еще и в убийстве. Ну конечно. Одно связано с другим. Все сходится. Вероятно, кто-нибудь слышал, о чем мы говорили с ней. Вот тебе и мотив. Она была напугана, а я оказался шантажистом. — Покачиваясь, он поднялся на ноги и истерически захохотал, оттянув тонкие губы и обнажив зубы. — Шейн — великий детектив!

— Прекрати, Тим, — сказал Шейн.

— Черта с два я это прекращу. Почему бы тебе не арестовать меня прямо сейчас? — Он откинулся на диван и лежал неподвижно.

— Если ты дашь мне слово… — повторил Шейн.

Тимоти Рурке ничего не сказал в ответ. Он даже не открыл глаза. Шейн постоял некоторое время, глядя на него. Худощавое лицо Рурке было полно решимости. Потом Шейн вышел и закрыл за собой дверь.

Глава 12

В поисках доказательства

Спустившись вниз, Шейн нашел в справочнике адрес В. Дж. Хэмпстеда. Он оказался единственным человеком с такой фамилией в разделе «Адвокаты». Он записал адрес и поспешил к ожидающему его такси. Они направились обратно в Майами.

Вся информация, которую ему удалось раздобыть, внесла еще большую путаницу в дело. Ангус Браун, как выяснилось, сказал Рурке, что работал на Эстеллу Моррисон, помогая ей получить доказательства против мужа в деле о разводе. Шейн знал, что Браун работал на Виктора Моррисона и что он получил кругленькую сумму за сбор информации против его жены.

Тот факт, что Ангус Браун знал о письмах и где их приблизительно искать, без сомнения, доказывал, что он получил приказ Виктора Моррисона найти их в присутствии достаточного количества свидетелей. Больше никто не мог о них знать. Были ли они подлинными и действительно ли их получала Кристина Хадсон, все еще оставалось глубокой тайной.

Если они были секретно подготовлены Виктором Моррисоном и подсунуты в ящик туалетного столика Кристины убитой прислугой, то зачем? Для чего ему надо было платить деньги за то, чтобы они были обнаружены в присутствии четырех уважаемых свидетелей, если они могли стать доказательством против него самого? Или Браун работал сразу на два фронта? Шейн не сомневался, что Браун был неразборчивым в средствах и мог поступить таким образом, но его никак нельзя было назвать глупым. Он был достаточно разумным, чтобы понять, что в конце концов все раскроется.

Шейн попытался проанализировать эту загадку с двух сторон. По правде говоря, существовала возможность того, что Моррисон был настолько оскорблен и разгневан тем, что Кристина бросила его и вышла замуж за более молодого человека, что мог фальсифицировать письма, чтобы таким образом отплатить ей. Подсунуть изобличающие письма Кристине было одним способом достижения этой цели, но такая месть стоила очень дорого.

Доказательство, которым обладал Моррисон против своей жены, делало невозможным для нее получить алименты или даже какое-либо соглашение от него в случае развода. Но если письма будут служить уликой в контр-иске, миссис Моррисон может рассчитывать на приличное содержание. Только совершенно ненормальный человек стал бы вкладывать оружие в руки женщины, с которой он намеревался развестись.

Если письма были мошенничеством, то же самое предположение оставалось в силе. С одним возможным исключением. Если бы Моррисов держал это в уме, вполне разумным было бы предположить, что он организовал бы это с помощью Брауна. Существовала возможность, что в его планы не входило, чтобы письма попали к жене — просто он, так сказать, закладывал основу для того, чтобы оказать давление на Кристину и заставить ее покинуть мужа позже, когда он добьется развода. Браун вполне мог сказать неправду Рурке о том, что представляет Эстеллу Моррисон, чтобы заставить его сыграть ему на руку и стать свидетелем обнаружения писем. Это также объясняло бы в свою очередь тот факт, что Моррисон не позволил своей фирме адвокатов заняться этим грязным делом. Он понимал, что большинство адвокатов не забывали о правилах порядочности.

— Высадите меня здесь, — сказал он водителю такси, когда они достигли Майами Авеню в том месте, где оно пересекало Флэтчер стрит. Он заплатил за проезд, дал щедрые чаевые и отпустил его.

Молодую привлекательную особу за столом справок привела в ужас сама мысль о том, что кто-то может рассчитывать на встречу с мистером Хэмпстедом без его предварительного согласия. Она попросила Шейна оставить его имя и номер телефона и сказала, что позвонит, как только договорится о времени встречи, удобном для адвоката.

— Я улетаю сегодня ночным самолетом, — угрюмо сказал ей Шейн. — И я намерен увидеть мистера Хэмпстеда сейчас. Где его офис?

Она со страхом взглянула на последнюю дверь в ряду четырех, входящих в приемную.

— Но это невозможно, — воскликнула она. — У него сейчас совещание и…

Шейн уже направился к двери, на которую она смотрела. Он подошел к ней, повернул ручку и шагнул внутрь. На полу комнаты лежал большой, толстый светло-серый ковер, мягкий свет вливался в широкие окна, закрытые белыми шторами.

Седовласый человек с кротким выражением на лице занимал место за большим письменным столом. Двое молодых людей сидели перед ним. Он выглядел так, как его описывала миссис Морган: с румяными щеками, слегка полноватый. Он поднял глаза, нахмурился, когда Шейн появился без доклада.

Один из молодых сотрудников держал в руке несколько напечатанных на машинке листков бумаги и читал вслух то, что было там написано. Он остановился, когда увидел, как мистер Хэмпстед нахмурился от неудовольствия.

— Я к вам по делу, Хэмпстед, — сказал Шейн. — По поводу расследования убийства. Я думаю, нам лучше поговорить с глазу на глаз.

— Но я чрезвычайно занят, — возразил Хэмпстед недовольным голосом.

— И я тоже пытаюсь поймать убийцу. — Шейн остановился около большого письменного стола, его серые глаза холодно в упор рассматривали Хэмпстеда.

— Я жду вас через пять минут, — сказал адвокат молодым людям и, махнув рукой, отпустил их обоих.

Шейн подождал, пока они исчезли за боковой дверью, и закрыл ее. Он так и остался стоять.

— Речь идет о деле Натали Бриггс, — сказал он. — Прислуге Хадсонов.

Хэмпстед сложил на животе пухлые руки, откинулся на спинку кресла и произнес:

— Да?

— Я хочу знать, кого вы представляли, когда незаконно проникли в дом Хадсона пару недель назад с частным детективом по имени Ангус Браун и репортером?

— Вы служите в департаменте полиции Майами?

— Я частный детектив, — ответил Шейн. — Майкл Шейн. Адвокат сдержанно улыбнулся.

— А каков ваш интерес в этом деле?

— Меня наняла миссис Хадсон.

— Да что вы! — прореагировал Хэмпстед с легким сарказмом. — Что общего вы находите между моим визитом в дом Хадсона и убийством прислуги?

— А это, — резко парировал Шейн, — как раз то, что я намерен выяснить у вас.

Тонкие седые брови Хэмпстеда поползли вверх.

— Конечно, я был бы рад помочь в расследовании убийства, но я не вижу никакой связи.

— Вы незаконно проникли в дом и намеренно нашли несколько личных писем, принадлежащих миссис Хадсон. Вы и ваши сообщники выкрали их. Кража частной собственности противозаконна.

— Я полностью отдаю отчет во всех юридических тонкостях своего поведения, мистер Шейн, — сказал Хэмпстед.

— Вы делали это по просьбе миссис Моррисон?

Хэмпстед лукаво улыбнулся, но не ответил. По его виду было ясно, что он не намеревался отвечать.

Шейн сел на стул, на котором только что сидел молодой человек, читавший документ Хэмпстеду.

— Вы можете поговорить с полицией, если угодно, — сказал он.

— Скорее всего, я так и сделаю, — заверил его адвокат.

— Ну, хорошо, — сказал Шейн, — я не буду больше запугивать вас. Если я смогу доказать вероятную связь между письмами и смертью прислуги, будете ли вы говорить в таком случае?

— Я предпочитаю сначала выслушать, а потом делать свои выводы.

— Я думаю, эти письма были намеренно подсунуты в ящик туалетного столика миссис Хадсон, где их нашел Тимоти Рурке. Я полагаю, это было организовано через Брауна и прислугу Хадсонов, Натали Бриггс, а также с помощью вас и Тимоти Рурке как неосведомленных наблюдателей. Была сделана попытка шантажировать миссис Хадсон. Ее запугивали тем, что передадут оригиналы этих писем мужу, и я считаю, что шантажист убил Натали Бриггс прошлой ночью, чтобы та не проговорилась.

Выражение лица Хэмпстеда оставалось таким же кротким, непроницаемым и в некотором роде дерзким.

— Слишком много предположений, не так ли? — сказал он.

— Вы отказываетесь назвать имя вашего клиента? — спросил Шейн. Его косматые рыжие брови поползли вверх.

— Разумеется.

Шейн знал, что он терпит поражение. Но он умел сохранять достоинство, когда такое случалось.

— Я подброшу вам вопрос, на который вы можете ответить, не переступая порядочности. Эти письма сейчас у вас?

— Они в безопасном месте, — стоически ответил адвокат.

— Насколько я понимаю, вы трое покинули дом Хадсона все вместе, завладев этими письмами. После этого вам случалось видеть их?

— Нет. То есть, — внес он поправку, — кроме того короткого периода времени, когда надо было сделать фотокопии для мистера Рурке.

— И еще один комплект для Ангуса Брауна?

— Был изготовлен только один комплект копий, — решительно заверил адвокат.

— Считаете ли вы этичным для уважаемого адвоката поступать таким образом? — спросил Шейн. — Отдать важные копии репортеру газеты, прежде чем они были признаны судом в качестве серьезного доказательства в деле о разводе?

Хэмпстед не сразу ответил на вопрос. Вскоре он сказал:

— Насколько я понимаю, мистер Рурке оказал существенную помощь в обнаружении улики, которая требовалась моему клиенту. И это было своеобразной ценой, на которой настаивал Рурке, чтобы потом, когда дело завершится, обставить своих конкурентов.

Неожиданно Шейн поднялся.

— Вы завязли в деле с головой, Хэмпстед, — сказал он, — независимо от того, сознаете вы это или нет. Попытка шантажа остается на вашей совести. Вымогательство было построено исключительно на обещании вернуть оригиналы миссис Хадсон. Вы — единственный человек, который мог бы выполнить это обещание.

Хэмпстед отодвинул кресло и поднялся. Кроткого выражения на его лице как не бывало, а его маленькие глазки сковало холодом.

— Я уже достаточно слушал вас, мистер Шейн, — заявил он. — Если вам нечего больше сказать…

— Я многое могу сказать вам, — отозвался Шейн через плечо, направляясь к двери. — Вы еще услышите обо мне. — Не так уж много он прояснил в своем деле, но чувствовал, что близок к разгадке.

Он вышел из офиса с важным видом, не взглянув на клерка за столом справа, и на лифте спустился вниз.

На Флэтчер стрит он остановил еще одно такси и поехал сразу на фабрику Хадсона. Здесь ему пришлось доложить о деле, представиться охране у ворот и подождать, пока его имя не сообщили Лесли Хадсону по телефону. Затем ему вручили пропуск и направили вниз по коридору в офис секретаря президента. Секретарем оказалась улыбающаяся дама средних лет. Она тут же проводила его в офис Хадсона, где он увидел, президента за письменным столом, заваленным множеством наметок, планов, проектов. Лесли Хадсон поднялся навстречу, устало улыбнулся, но его рукопожатие было сердечным.

— Я рад, что вы забежали ко мне, — сказал он. — Утро было такое суматошное! Вы не представляете, как я доволен, что именно вы расследуете дело об убийстве прислуги. Кристина полностью вам доверяет, и я тоже. С вашим гонораром будет все в порядке.

— Я здесь не ради своего гонорара, мистер Хадсон. Ваша, жена — мой друг… скорее, близкая подруга Филис…

— Я понимаю, — ответил Хадсон, кивнув головой.

— Кристина так расстроилась, и я рад помочь ей… если смогу.

— Очень мило с вашей стороны, Шейн, — сердечно признался Хадсон. — Смерть Натали, точнее убийство, выбило Кристину из колеи. Конечно, в ее положении, я полагаю, это естественно.

Шейн кивнул головой и прокашлялся.

— То есть, вы не до конца понимаете всю серьезность этой ситуации, мистер Хадсон, — сказал он. — Я знаю, что вы очень занятой человек, но, вероятно, полиция не примет это во внимание.

— Что вы хотите этим сказать? — удивился Хадсон. Лицо его выражало беспокойство. Между бровями залегла глубокая складка.

— Натали была убита в заднем дворе вашего дома, — без обиняков заявил Шейн. — Полиция обнаружила, что девушку стукнули по голове у задней двери, затем труп оттащили к причалу и разрезали горло. Пейнтер не слишком умен, но он дотошен. У него цепкая хватка, как у бульдога. Он не упустит ни одной улики.

— Вы намекаете на то, что они подозревают кого-то из нас? — Хадсон побледнел. В глазах появилась серьезная озабоченность.

— Неожиданно могут раскрыться кое-какие факты, — с серьезным видом продолжал Шейн. — Например, миссис Морган сказала Пейнтеру, что она спала и что обычно она крепко спит. Но я случайно знаю, что она не спала, когда Натали была убита.

Лицо Лесли Хадсона напряглось.

— Нет, — ответил он. — Если вы намерены подозревать или меня…

Шейн резко прервал его:

— Не говорите глупостей, Хадсон. Я стараюсь помочь вам. Вы не сказали Пейнтеру, где вы были прошлой ночью. Важно, чтобы я знал, где вы с Кристиной находились в это время. Вам необходимо алиби. Вы не знаете Пейнтера так, как его знаю я. Если вам нечего скрывать, скажите, чем вы были заняты.

— Разумеется, нам нечего скрывать. После обеда я вернулся в офис. У Кристины было приглашение на музыкальный вечер. Я работал в офисе до одиннадцати часов. По пути домой я остановился, чтобы выпить пива и съесть сэндвич. Моя жена вернулась домой за пятнадцать минут до моего возвращения. Этого вам достаточно?

— Вы были в офисе один?

— У ворот, конечно, был сторож. Он впускал и провожал меня — можете проверить, если пожелаете.

Шейн сказал:

— Я так и сделаю. Ваш брат работает с вами? Огорчение было написано на лице Лесли Хадсона.

— Нет, — ответил он.

— Где бы я мог найти его?

— Не могу сказать вам с уверенностью. Попробуйте поискать его в барах.

— Вот как?

— Мой брат, — откровенно признался Хадсон, — не стоит того, чтобы о нем говорили, мистер Шейн. По завещанию отца мы поровну поделили наследство. Через шесть лет он промотал свою часть и весьма преуспел в этом. Я пытался заинтересовать его фабрикой, новой продукцией, которую мы выпускаем, но тщетно. Я напрасно потратил свои усилия.

— Но вы продолжаете материально поддерживать его?

— У него весьма скромное содержание, — сказал Хадсон голосом, в котором звучало страдание. — Достаточное для того, чтобы оставаться пьяным основную часть времени. Мне грустно об этом говорить.

— Играет ли он в азартные игры и есть ли у него в связи с этим долги?

— Я прекратил выплачивать его долги несколько месяцев назад. — Губы Хадсона вытянулись в суровую тонкую линию. — Если он и продолжает играть с тех пор, должно быть, он выигрывает.

Шейн небрежно кивнул и поднялся. Он направился было к выходу, но у двери задержался и сказал:

— Насколько я успел заметить, один из ваших соседей на противоположном берегу залива — бывший шеф вашей жены. — Он произнес эти слова так, будто его осенила запоздалая мысль.

Хадсон уже успел углубиться в свои бумаги. Он приподнял голову и кивнул.

— Мистер Моррисон? Да. Они вновь открыли свой дом в этом сезоне.

— Здесь совсем близко, если плыть на лодке, — продолжал выпытывать Шейн.

— Да. Я полагаю, так оно и есть. — Хадсону не терпелось поскорее вернуться к работе, но он скрывал это желание за маской вежливости.

Шейн кивнул и вышел. Возвращая свой пропуск охране у ворот, он сказал:

— Мистер Хадсон просил меня перед уходом проверить вчерашний регистрационный лист. Он у вас здесь?

— Да, здесь. — Охранник перелистал страницы журнала, в который он внес и имя Шейна, и указал записи предыдущей ночи. Их было всего три. Двое из сотрудников отметились в десять часов. Запись против имени Хадсона показала, что он вошел на территорию фабрики в 7.40 и вышел в 22. 42.

Когда Шейн возвращался обратно в город, он принял меры предосторожности и остановил такси за пару кварталов от своего отеля. Было четыре часа пополудни. Времени прошло вполне достаточно для того, чтобы водитель такси успел рассказать Пейнтеру свою историю о том, как Шейн ехал домой из Плэй-Мор клуба вместе с Натали Бриггс.

Он заглянул в аптеку и позвонил в отель. Ему ответил дежурный.

Шейн сказал:

— Это Майкл Шейн. Кто-нибудь спрашивал меня? Не болтаются ли поблизости полицейские?

— Полицейских нет, мистер Шейн. Но вас ожидает леди.

— Как она выглядит?

— Классная дамочка! — послышался восторженный голос.

— Это не та, которая разговаривала со мной вчера у вашего стола?

— Нет. Это — нечто особенное.

Шейн поблагодарил его и повесил трубку. Он вышел из аптеки и зашагал вниз по улице. По пути он заглянул в винный магазин, который специализировался на импортных напитках. Ему посчастливилось купить пару бутылок настоящего коньяка. Следующую остановку он сделал у фруктового киоска и добавил к своим покупкам дюжину лимонов. Он держал свертки в руках, когда появился в вестибюле отеля.

Его ждала Эстелла Моррисон. На ней было темно-коричневое облегающее платье, которое выгодно подчеркивало все прелести ее молодого, гибкого тела. Голубая шляпка и длинные висячие серьги украшали ее головку.

Она поднялась и двинулась ему навстречу.

Шейн остановился рядом с ней и сказал:

— Если вы подниметесь ко мне, я буду рад предложить вам тот напиток, которым вы угощали меня сегодня в полдень.

— Очень мило, — ответила она и, направляясь с ним к лифту, бросила быстрый взгляд на дежурного. — Я полагаю, вам не составит труда заполучить письменные показания у здешних сотрудников.

Они заходили в лифт, и Шейн ничего не ответил. Она стояла очень близко к нему, пока они поднимались наверх. Когда они остановились у двери его номера и открыли ее, он сказал резко:

— Мы можем оставить дверь открытой, если вы предпочитаете. И я могу пригласить в свидетели дежурного лифтера.

Она ответила:

— Теперь уже поздно, вы так не считаете? — и с силой захлопнула дверь.

Глава 13

Паутина интриг

Шейн пожал плечами и сразу же прошел на кухню с покупками в руках, положил их на стол и бросил ей небрежно:

— Я приготовлю напитки. Эстелла Моррисон не ответила.

Она приняла из его рук бокал, отпила глоток и одобрительно кивнула.

— Я могла бы пить это бесконечно.

Шейн пододвинул стул так, чтобы стол оказался между ними, и сел.

— Я всегда потчую напитками дам, которые приходят ко мне в гости.

— Очень приятная традиция, — сказала она, скрестив свои длинные ноги. Есть только одно, что действительно меня раздражает, — сказала она ему спокойно. — Почему вы натравили на меня этого идиота Ланса Гастингса, чтобы получить доказательства против меня? Разве вы не могли поразвлечься со мной сами и при этом получить тот же результат? — Ее голос был низким, в нем не было никакого раздражения. Она спокойно посмотрела на него, подняла бокал и выпила половину содержимого.

— А что заставляет вас думать, что я имею к этому какое-либо отношение?

— Я все знаю, — ответила она ему ровным голосом. — Признаюсь, сначала я ужасно рассердилась, но теперь это не имеет никакого значения.

— Почему?

— И на это вы тоже знаете ответ. Мне неизвестно, каким образом вы попали в это дело с письмами, но Виктор сказал мне, что у вас есть фотокопии его любовных писем к бывшей секретарше. Развод мы получим, сомнений нет, но он состоится только на моих условиях.

— Он послал вас сюда поговорить об этом?

— Я сообщила ему, что намереваюсь пойти к вам. Он хотел послать своего адвоката, но я подумала, что могла бы сделать это гораздо лучше.

— Сделать лучше что?

— Узнать, чего вы добиваетесь. — Она осушила свой бокал, поставила его на стол, вздохнула и сказала: — Забавно, как нечто холодное вроде этого напитка может согревать изнутри. — Она спустилась чуть ниже вдоль спинки стула и вытянула перед собой ноги.

— Сайдкары действительно имеют такое свойство, — сказал он ей. Ему интересно было знать, представляла ли она себе, что сайдкар был одним из самых сильнодействующих коктейлей. Четыре унции этого крепкого напитка были очень большой порцией, ее нельзя было пить так поспешно.

— Я четко объяснил вашему мужу, что мне надо, — сказал он. — Миссис Хадсон клянется, что письма не были написаны ей и что она их не получала. Она заявляет, что между нею и мистером Моррисоном ничего не было.

— Он тоже будет отрицать, — с безразличным видом сказала она. — Но это не будет иметь никакого значения в суде. Я могу доказать, что он бегал за ней в Нью-Йорке в то время, когда были написаны письма. И то, что вы работали на него, только лишний раз убеждает меня в том, что он намеревался развестись со мной, чтобы остаться с ней.

— Что заставляет вас так уверенно говорить, будто я работал против вас?

— Я знаю, это был какой-то местный сыщик. Виктор не признается, что это были вы, но как иначе вы могли оказаться замешанным в этом деле?

Шейн отбросил вопрос как нечто несущественное. Он вернулся к первой, части ее предыдущего утверждения.

— Миссис Хадсон настаивает, что Моррисон только дважды приглашал ее на обед в течение того месяца, когда она ушла со своей должности. И ваш муж заверил ее, что вы обо всем знали.

Полные густонакрашенные губы Эстеллы приоткрылись в издевательской усмешке. — Конечно, я побуждала его к тому, чтобы он был любезен с ней. Я понимала, что происходит, и подумала, что позднее мне могло это пригодиться как улика. Хотел сфабриковать дело против меня, а? Выбросить меня без цента в кармане от его проклятых миллионов? Так ему и надо. — Она потянулась за пустым бокалом.

Шейн сказал:

— Подождите минуточку.

Коктейль из апельсинового ликера, коньяка и лимонного сока.

Он опустошил свой бокал, прихватил ее и ушел в кухню. Кубики льда несколько подтаяли, слегка замутив смесь. Он влил в ее бокал унцию чистого коньяка, наполнил свой бокал и отнес их обратно.

Она с жадностью взяла напиток и выпила половину, причмокнула губами и сказала:

— С возрастом это ценится больше. — Ее коричнево-желтые глаза засияли. И все-таки мне интересно знать, что же вы задумали сделать.

Шейн остался стоять у ее стула, глядя на нее сверху вниз. Он усмехнулся и сказал:

— Именно сейчас не важно что, а важно кто.

Она лениво улыбнулась и, протянув свободную руку, пробежала кончиками пальцев по тыльной стороне его ладони. Она сказала сердито:

— Вы имеете наглость разговаривать со мной подобным образом после того, как шпионили за мной и подглядывали в замочную скважину, когда я была с тем парнем. А ведь на его месте все это время могли бы быть вы.

— Я уже говорил вам сегодня, что если я попадаю в компрометирующую ситуацию, то предпочитаю, чтобы это было мое свободное время.

— Сейчас у нас свободное время, не так ли? — парировала она и осушила бокал во второй раз.

Шейн сказал:

— Если не принимать во внимание тот факт, что в любую минуту сюда могут ворваться полицейские и арестовать меня по подозрению в убийстве.

Она широко раскрыла глаза.

— Только не надо говорить об убийстве, — запротестовала она. — Вики сказал мне, что вы плакались ему. Каким образом вы были связаны с прислугой дома Хадсонов?

— Это долгая история. Я оказался замешан в ней, и если я не буду действовать быстро, то меня казнят.

— Вот как? Это будет чертовски плохо — теперь, когда мы познакомились, сказала она, растягивая слова.

Шейн наклонился к ней и произнес серьезно:

— Вы можете помочь мне.

— Как?

— Во-первых, расскажите мне, как вы узнали, что Ланс Гастингс помогал получить доказательства против вас в деле о разводе?

— Один из ваших приятелей сказал мне об этом. Ничтожный человечек по имени Ангус Браун.

— Браун сказал вам, что я работаю на вашего мужа? — Шейн старался придать своему голосу небрежность.

— Он не сказал мне, кто. Только то, что частный детектив был нанят Вики, чтобы шпионить за мной и собирать улики. Я не знала, кто вы, до тех пор, пока вы неожиданно не появились сегодня.

— Браун предложил подсунуть письма миссис Хадсон в качестве ответной меры?

— Откуда он мог знать о письмах? Я единственный человек, которому известно, что было между ними. И вовсе они не были подсунуты. Она просто дура, что держала у себя целую пачку таких писем. Поэтому я договорилась с Брауном, чтобы он постарался найти их. Он так и сделал. Вот и все. — Она облизнула губы, посмотрела на пустой бокал и Пробормотала:

— Эти напитки вызывают у меня жажду.

В бокале Шейна все еще оставалась половина коктейля. Но он скрыл это, обхватив его рукой. Он взял ее бокал и вновь вернулся на кухню. На сей раз он увеличил дозу коньяка, долил себе и принес в гостиную.

Шейн поставил свой бокал и наклонился над ней. Она закрыла глаза и издала легкий хныкающий звук, в то время как ее зубы крепко вцепились в мягкую часть его большого пальца.

Он легонько поцеловал ее, и она ответила ему неистовым поцелуем. Шейн отпрянул от нее и резко сказал:

— На мне все еще висит это проклятое убийство.

Она откинулась на спинку стула, вцепившись руками в бокал.

— Я не знаю, что вы добавляете в этот напиток, — сказала она слегка заикаясь, — но от него все внутри меня расслабляется. Понимаете, что я имею в виду?

— В целом мне понятно, что происходит, — сказал Шейн. — Кто взялся вести дело о разводе против вашего мужа? Хэмпстед?

Она утвердительно наклонила голову.

— Как только мы здесь устроимся, можно будет начинать дело.

— Кому пришла в голову блестящая идея шантажировать миссис Хадсон фотокопиями писем вашего мужа?

— Я н-ничего об этом н-не з-знаю. Я не з-знала до сегодняшнего дня, пока Виктор н-не рассказал мне об этом. Похоже, такое мог придумать Браун… или этот ее родственник, если он имеет ко всему этому отношение. — Она запрокинула голову и залпом выпила остатки третьего сайдкара, потом ее рука безвольно опустилась на колени.

Шейн взял у нее пустой бокал. Его серые глаза горели возбуждением.

— Чей родственник?

— Кристины Хадсон — Флойд. Он ничего мимо себя не пропускает. Он даже позволяет себе приставать к жене собственного брата. Хорошего о нем нечего сказать.

— А что вы знаете о Флойде Хадсоне?

Голова Эстеллы свесилась набок. Она приоткрыла левый глаз и искоса смотрела на Шейна. Правый глаз оставался плотно закрытым.

— А вам очень хочется узнать? Я видела его в тот вечер, когда мы там были. Держу пари, я его видела.

— Где вы были в тот вечер?

— В их доме. — Она устала держать левый глаз открытым и закрыла его. Миллионер удостоил визитом свою бывшую секретаршу. И взял с собой ничего не подозревающую жену. Будто я ничего не знала. Вот смех-то! Как насчет еще одного коктейля?

— Одну минутку, — мягко ответил он. — Расскажите мне о Флойде. Держу пари, он считает, что пользуется большим успехом у дам. — Он поднялся, подошел к ее стулу и приложил свои большие ладони к ее щекам.

Ее тело резко накренилось вбок, когда он убрал руки от ее лица. Шейн поспешил в ванную комнату, намочил полотенце и начал хлопать им по ее щекам и шее. Она открыла глаза и, покачиваясь, встала на ноги. Бессмысленная улыбка блуждала на ее ярко накрашенных губах.

Шейн обнял ее, чтобы удержать от падения. Она повернулась и обвила его шею руками. Колени у нее дрогнули, и она повисла на нем всем своим весом.

Проклиная себя за то, что переоценил ее возможности, он поднял ее и понес в спальню. Он бросил ее на кровать и разжал руки, крепко обнимавшие его.

Зазвонил телефон. Он поспешил в гостиную и резко поднял трубку.

На другом конце провода он услышал голос дежурного, говорившего с некоторой осторожностью:

— Мистер Шейн? Я подумал, что следует предупредить вас. Вас Ожидает какой-то человек. Он сказал, что он водитель такси. Он не знает вашего имени, но прекрасно описал вашу внешность. Он говорит, что вез вас домой вчера вечером. Я ответил ему, что вовсе не уверен, что у нас проживает человек, отвечающий его описанию. Потом он сказал, что было бы лучше, если бы такой человек здесь жил. Иначе, если он не увидит вас, то пойдет в полицию. Я ответил ему, что должен подумать и, возможно, найду такого человека. Он ожидает вас в вестибюле. Если вы не хотите встретиться с ним, я скажу…

Шейн резко прервал его.

— Нет. Пошлите его сюда. Дайте ему номер моей комнаты, но не упоминайте мою фамилию.

Он повесил трубку, рысцой пробежал через комнату и закрыл дверь в спальню, откуда доносилось прерывистое дыхание Эстеллы. Затем он подошел к входной двери, слегка приоткрыл ее, взял бокалы и отнес их на кухню. Он отмерил новые порции ликера, коньяка и лимонного сока, влил их в бутылку из-под молока и начал опускать туда кубики льда, когда услышал стук в дверь.

Он громко крикнул:

— Войдите! — продолжая готовить новую порцию сайдкара.

Глава 14

Молчание по дорогой цене

Дверь распахнулась, и Шейн сказал:

— Проходите на кухню.

Шейн поднял глаза от бутылки и увидел приземистого человека с квадратным веснушчатым лицом и обвисшими губами. Он стоял на пороге, покачивая фуражкой с козырьком, которую держал в руках.

— Этот клерк внизу правильно мне подсказал, — произнес он. — Вы тот самый парень, которого я вез вчера из Плэй-Мор клуба.

— Совершенно верно, — согласился Шейн. — Я как раз готовил себе напиток. Он вновь с силой встряхнул бутылку с жидкостью. — Хотите? — Он направился в гостиную. Водитель пошел вслед за ним.

— Разумеется, — ответил он, оглядываясь вокруг. Он выбрал стул, на котором только что сидела Эстелла. Он опустился на сиденье, вынул из кармана газету и разглаживал ее на колене, в то время как Шейн разливал напиток.

— Надеюсь, вам понравится, — сказал Шейн.

— Ну еще бы, — ответил он. — Меня зовут Аира Уилсон. Я как раз увидел фотографию в газете. Это та дама, которую убили на Бич прошлой ночью.

Шейн сел напротив него, сказал:

— Это интересно, — и закурил сигарету.

— Разве нет? — Водитель такси хохотнул, взял свой бокал, попробовал и причмокнул губами. Затем залпом опустошил его. — Превосходно, — одобрительно сказал он и поставил бокал на место. — Я почти никогда не употребляю коктейли. Никогда не знаешь, чего там намешано. На вкус хороши, но крепости в них никакой. У вас не найдется еще?

Шейн сказал:

— Извините. Я только что использовал последний ликер. Дежурный сказал мне, что у вас есть дело ко мне?

— Видите ли, — ответил он, вытирая рот тыльной стороной ладони, — я не отношусь к тому типу людей, которые доставляют другим беспокойство. Вы понимаете, что я имею в виду? Я всегда говорю — живи и дай жить другим, понятно? Вот почему я пришел сюда, вместо того чтобы бежать в полицию и все им выкладывать.

— Что все?

— Послушайте, мистер. — Айра Уилсон наклонился вперед и похлопал Шейна по колену. — Вы и я — мы оба знаем, о чем я говорю. Сами подумайте, эта дамочка, фотографию которой вы видите в газете, — ведь это та самая, которую вы подвозили из клуба прошлой ночью.

— Вот как? — Лицо Шейна, а также его голос абсолютно ничего не выражали. Он сделал еще один глоток.

— У меня такое предчувствие, что полицейские могут этим заинтересоваться, — продолжал таксист. Его маленькие черные глазки хитро поглядывали на Шейна. В голосе чувствовался намек. — Тем, что вы делали вид, будто не знаете ее, когда она вскочила в мою машину, и вы оба не проронили ни слова, а затем пошли за ней, когда она вышла.

Шейн слегка приподнял широкие плечи.

— Почему это должно интересовать полицию? Я никогда не видел ее прежде. Я только предложил ей поехать со мной в такси. Я не убивал ее.

— Может быть, и нет. Но никому не хочется быть впутанным в дело об убийстве. Запомните мое слово, мистер. Эти полицейские вывернут тебя наизнанку, стоит только попасть к ним в участок. Я знаю, что говорю. Может быть, вы не убивали эту дамочку, но полицейским, без сомнения, захочется узнать, что вы делали с ней там целых десять минут, пока я вас ждал.

— Точнее, около двух минут, — поправил его Шейн.

— Что? Это вы им можете так сказать, — с торжествующим видом заявил Уилсон. — Что касается меня, я скажу, что не собирался следить за вами, но мне показалось добрых десять минут. А если я скажу им, как вы оба себя вели и как мне показалось, что она была напугана, когда выбежала из клуба, а следом за ней и вы… — Он развел грязными руками. — Поверьте мне, они сделают из мухи слона. Им наплевать, виновен ты или нет. Для них важно вынести приговор и спасти собственные шкуры. Уж я знаю, как они работают.

— Да, — согласился Шейн. — Я слышал о том, как они умеют это делать. — Он допил коктейль и поднялся. — Я думаю, мы могли бы выпить еще понемногу.

— Еще один такой коктейль не помешал бы, — согласился Уилсон с лукавой улыбкой. — Я вижу, вы свой парень, и мы сумеем договориться.

На кухне Шейн вылил еще одну унцию коньяка на дно бокала таксиста. Ему приходилось видеть то, как действуют сайдкары на любителей чистого виски, и надеялся, что Уилсон будет не более восприимчивым, чем Эстелла Моррисон.

Вернувшись в гостиную с напитками и усевшись на свое место, Шейн протянул свой бокал и предложил:

— За наше продолжающееся взаимопонимание. Уилсон коснулся своим бокалом бокала Шейна.

— О, вы и я — мы поладим с вами, мистер. Я это чувствую. — Он закрыл один глаз, медленно подмигнул и опрокинул в рот содержимое. Бокал был пуст, когда Уилсон поставил его на стол. — Превосходный напиток, — еще раз одобрительно заметил он. — Что в нем намешано?

— Лимонный сок, немного ликера и коньяк, — ответил Шейн.

— Так это не настоящий ликер, а? Я ощущаю ликер, неважно, с чем он смешан, — похвалился он. — А сколько вам будет стоить, если я забуду о прошедшей ночи?

Шейн спокойно вертел в руках бокал. Он сказал:

— Я не люблю шантаж, Уилсон.

— Я вовсе не говорю о шантаже. Вы должны понять, что я оказываю вам добрую услугу, ведь так? Все в порядке, а? Мило и по-приятельски.

Шейн произнес небрежно:

— Мне нечего скрывать от полиции.

Уилсон облизнул полные губы, затем изогнул их в коварной улыбке.

— Может быть, и нет, но вы не заявляли в полицию о том, что подвозили эту дамочку в такси прошлой ночью. Я прав?

Шейн сказал:

— Не понимаю, что общего может это иметь с ее убийством?

— До сих пор не понимаете? Или слишком умны и не хотите говорить? Но если они за вас возьмутся, они зададут вам много вопросов. Вы только поймите, я знаю, как работают полицейские. Они привлекут вас под любым благовидным предлогом и кончится тем — о боже! — что они узнают все, что вы когда-либо делали в своей жизни. Поместят в газете вашу фотографию в наручниках. И если когда-нибудь вас все-таки освободят, люди навсегда запомнят, что вы были замешаны в убийстве.

— Ну хорошо. Сколько же мне будет стоить ваша потеря памяти?

— Ну, знаете, я не думаю, что я должен устанавливать цену. — Уилсон обвел взглядом комнату. — У вас хороший номер. Очень шикарный. Должно быть, дорого стоит?

— Так сколько?

Уилсон довольно долго смотрел в холодные серые глаза Шейна.

— В такси сейчас много не заработаешь, — заныл он. — К тому же у меня есть жена и пара ребятишек, о которых я должен заботиться. Как вы считаете, стоит ли пятьсот долларов, чтобы остаться вне подозрений?

— Пятьсот долларов это большие деньги, — угрюмо ответил ему Шейн.

— Да, целая куча, — согласился Уилсон. — Но ведь и беспокойства много ждать, когда же полицейские нападут на ваш след. Шейн сказал:

— Я уже слышал о чем-то подобном. Но вы и я — мы с вами все решим. У меня еще осталось немного коктейля в кухне. Сейчас мы с вами выпьем и все обдумаем.

Уилсон поднялся, слегка покачиваясь, и спросил:

— У вас здесь есть туалет; не так ли? — И глупо улыбнулся.

— Разумеется, — ответил Шейн. — Вон там, за той дверью. — И ткнул узловатым пальцем в сторону двери в ванную комнату.

С бокалами в руке Шейн подошел к двери в спальню и распахнул ее, когда Уилсон исчез в ванной комнате. Эстелла спала крепко и спокойно. Он поспешил на кухню, нашел в шкафу бокал большего размера, наполнил его коньяком почти до краев и вылил в молочную бутылку. Он добавил туда необходимые ингредиенты, чтобы приготовить новую порцию сайдкара.

Он взял еще один бокал такого же размера и наполнил его жидкостью, разведенной в бутылке. Когда он возвращался в гостиную с бокалами в руке, из ванной комнаты вывалился Уилсон. Он; шагал, покачиваясь из стороны в сторону. Его маленькие черные глазки слегка косили. Шейн спросил:

— Ваша машина припаркована где-то здесь? Уилсон хлебнул из своего бокала и ответил:

— Конечно. Прямо перед отелем. Так что, вы говорите, добавили в этот коктейль?

— То же самое. Большое количество лимонного сока, немного коньяка и ликера, — заверил его Шейн.

Уилсон икнул и сказал:

— Так как насчет денег, мистер? Шейн сел на стул.

— Похоже, вы застали меня без наличных, Уилсон. Банки сегодня уже закрыли, а у меня нет при себе пятисот долларов.

— А сколько у вас есть? — жадно спросил он.

Шейн достал из кармана бумажник, прикрывая при этом рукой застегивающееся на молнию отделение. Из открытого бумажника он вынул несколько банкнот и протянул таксисту, тщательно пересчитав их.

— Здесь сто двадцать пять долларов. Остальное — утром, — сказал он.

Уилсон потянулся за деньгами.

— Я полагаю, вы не станете обманывать меня. За остальным я заеду завтра утром. — Он взял деньги, сунул их в карман, затем осушил свой бокал.

Зазвонил телефон. Шейн быстро подошел к нему, поднял трубку и ответил.

Дежурный клерк взволнованным, но едва слышным шепотом говорил:

— Вас спрашивали двое полицейских. Сейчас они направляются к лифту по пути в ваш номер. Я подумал, что…

— Спасибо, — сказал Шейн и повесил трубку. Позади себя он услышал шум, Он повернулся и увидел, что Айра Уилсон растянулся на полу. Он подбежал к входной двери, запер ее изнутри на щеколду, затем подхватил лежавшего без чувств таксиста и поволок в спальню.

Послышался громкий стук в дверь его номера. Он отбросил покрывало и пихнул водителя на кровать рядом с Эстеллой Моррисон. Затем поспешно вышел из спальни, тихо, но плотно закрыв за собой дверь.

Он задержался, чтобы собрать со стола бокалы, и отнес их в кухню. Из кухни он направился к двери твердой и тяжелой походкой, отодвинул щеколду и распахнул дверь.

У порога стояли шеф полиции Уил Джентри и сержант местной полиции.

Джентри был крупным мужчиной со спокойным, румяным лицом и умными, выразительными глазами. Они с Шейном давно были друзьями, но шеф Джентри никогда не забывал о чувстве долга. Он вошел и сказал:

— Привет, Майкл. Познакомьтесь. Это сержант Бенхам. Пригласив их присесть, Шейн сказал:

— Здравствуйте, сержант. Я как раз мыл бокалы после сайдкара. Я могу быстренько приготовить еще.

— Не беспокойтесь. — Джентри с важным видом опустился на стул и сидел, вытянувшись, с обеспокоенно-хмурым лицом. — Я думал, ты улетел из города ночным самолетом, — выразил он тем самым свое недовольство Шейном.

Сержант подошел к дивану и сел. Шейн взял стул и устроился напротив Джентри.

— Я отложил свой полет на двадцать четыре часа, — сказал он.

— Только для того, чтобы вновь попасть в лапы Пейнтера? — громко заявил Джентри.

— Что нужно Пейнтеру от меня на сей раз? — поинтересовался Шейн.

— Он недавно звонил мне с Бич. Он хочет установить водителя такси, к которому ты сел у Плэй-Мор клуба вчера вечером. Ты и девушка, которая была убита после того, как вышла из такси вместе с тобой.

— Так ты нашел этого водителя? — изобразил удивление Шейн.

— Пока нет. Но мы на пути к этому. Как это тебе удалось, Майкл? Пейнтер просто кипел от злости, когда говорил по телефону. Заявляет, что ты уже перехватил инициативу по этому делу в свои руки, когда он занялся им сегодня утром. Что ты вцепился в него, как проклятый вурдалак. Он думает, что именно ты вчера ночью убил девушку, по его словам, ты преследуешь свои интересы — утром поспешил заняться этим делом, чтобы раскрыть его первым.

— С делами у меня было неважно в последнее время, Уил. Неужели он серьезно считает, что я сам полезу в петлю, чтобы заработать гонорар?

— Пейнтер утверждает, что ты плетешь какую-то хитрую интригу, — сказал Джентри, игнорируя попытку Шейна пошутить. Он вздохнул и сложил руки на животе. — Ты понимаешь, Майкл, что для нас это дело времени — найти водителя, — продолжал он серьезно. — Я не знаю, что он расскажет, но ты должен изложить свою версию. Если, в соответствии с его историей, ты окажешься в пределах мили от девушки в то время, когда она была убита, Пейнтер вынудит меня арестовать тебя.

— В котором часу она была убита?

— Они полагают, до одиннадцати часов. Швейцар в Плэй-Мор клубе утверждает, что ты и она уехали в такси вместе около десяти тридцати. У нас есть описание водителя, — закончил он.

Шейн сидел в раздумье, оттягивая мочку левого уха.

— Им известно, где она была убита? — спросил он.

— Они очень быстро установили, что это случилось в заднем дворе дома Хадсонов, у которых она работала. Если ты отвез ее туда из клуба, Майкл, именно в это время, ты оказываешься в незавидном положении.

— Нет, — ответил Шейн, — если водитель подтвердит, что я просто высадил ее у калитки, а сам сразу отправился домой.

— Пожалуй. — Джентри ничего не оставалось, как согласиться. Он взял сигарету в рот, но не сделал и попытки закурить ее. — Пожалуй, если бы все произошло так. Но тут есть одна ловушка. Пейнтер заявляет, что ты находился у передней двери дома за пятнадцать — двадцать минут до одиннадцати.

— Вот именно — у передней двери, — сказал Шейн. — А не у задней. Когда я позвонил, дверь открыла миссис Морган. И кстати говоря, миссис Морган сказала Пейнтеру, что обычно она крепко спит и что она спала в момент, когда была убита Натали Бриггс, и не слышала ни звука. Свяжите это все воедино, закончил он с широкой улыбкой на лице.

— Шутки прочь, Майкл, — прогрохотал бас Джентри.

— Ты должен признать, что Пейнтер почему-то всегда выбирает меня, сказал Шейн, — когда под боком у него дюжина подозреваемых. Но я очень благодарен тебе за то, что ты предупредил меня, Уил, — угрюмо добавил Шейн.

— Я просто хотел, чтобы ты знал, с чем тебе придется столкнуться.

Он рывком поднялся со стула, все еще держа руки скрещенными на груди.

Молодой человек встал со своего места, и Шейн проводил их до двери.

— Удачи тебе в поисках водителя такси, Уил, — сказал он, стоя в дверях и наблюдая за ними до тех пор, пока они не подошли к лифту.

Закрыв дверь, он на ватных ногах направился в спальню, заглянул внутрь и отметил про себя, насколько он был благодарен своим «пленникам» за то, что они не храпели. Они лежали бок о бок, отсыпаясь после мощной дозы сайдкара.

Шейн осторожно проверил карманы Айры Уилсона и нашел в одном из них ключи от такси. Уилсон находился в бессознательном состоянии и был абсолютно безволен, как тряпичная кукла. Шейн вышел из спальни и закрыл за собой дверь.

Он нашел кепку с козырьком подсунутой под сиденье стула, на котором сидел Уил Джентри. Он вынул ее, бормоча проклятия, примерил ее и обнаружил, что она маловата ему на полразмера.

Он слегка сдвинул козырек на лоб и прошел в ванную комнату, чтобы посмотреться в зеркало. Он решил, что выглядит не так уж плохо.

Затем он снял фуражку и вышел в коридор, заперев за собой дверь номера. Он спустился вниз на лифте, сунув фуражку под мышку, чтобы не привлекать внимания.

Рядом с отелем он нашел пустое такси, сел в него и попробовал ключ зажигания, который взял в кармане Уилсона. Он вполне подходил к машине. Шейн надел фуражку, небрежно накренив ее набок, включил мотор и поехал через Каунти Козвей на Майами Бич.

Глава 15

Своевременное письмо

Майкл Шейн и Кристина Хадсон сидели в гостиной большого дома, выходящего на берег. Ни Лесли, ни Флойда Хадсонов дома не было.

Шейн сказал:

— Ничего не утаивайте от меня, Кристина. Расскажите все как есть. Писал ли вам Виктор Моррисон те самые письма?

— Нет, если только он не совсем сошел с ума, — ответила она. — И он никогда не посылал мне их по почте. Я никогда не видела оригиналы этих писем.

— Все, что мне удалось узнать на данный момент, — сказал он, — указывает на их подлинность. Мне чертовски жаль, но на вашей стороне только ваше слово, против вас — множество фактов.

— Разве мистер Моррисон утверждает, что писал эти письма мне?

— Разумеется, нет. Он заявляет, что это подделки. Но мы с вами знаем, что это не так.

Кристина слегка вздохнула, но с приподнятым вверх подбородком сохраняла демонстративно вызывающий вид.

— Ничем не могу помочь, Майкл. Я сказала вам правду. Я клянусь, что мистер Моррисон ни разу не приставал ко мне в течение двух с половиной лет, пока я работала с ним.

Шейн спокойно возразил:

— В таком случае, в этом нет никакого смысла, Кристина. Поначалу я разработал свою версию о том, что он был тайно влюблен в вас и придумал коварный план скомпрометировать вас в глазах мужа с тем, чтобы вы были вынуждены уйти к нему и избежать публичного скандала. А теперь выходит так, будто он не посылал этих людей на поиски писем. Хэмпстед, адвокат, нанят миссис Моррисон представить в суд документы для развода с мужем. Человек с его нормами профессиональной этики не даст втянуть себя в какое бы то ни было нарушение закона. Детектив — также по просьбе миссис Моррисон занимался поисками улик против ее мужа. Она легко признается в том, что продумала все еще в Нью-Йорке, когда настаивала на том, чтобы Моррисон пригласил вас на обед после вашего увольнения с должности. Разве вам не понятно, что я должен знать правду?

Кристина ответила:

— Сколько раз я могу повторять, что рассказала все. — В ее тоне чувствовалось раздражение.

Шейн вздохнул, откинулся на спинку кресла и закурил сигарету. Он резко отбросил спичку и сказал с яростью:

— Ну хорошо. Продолжайте настаивать на своем. В письмах упоминался план избавления от миссис Моррисон. Насколько мне удалось обнаружить, мистер Моррисон осуществил свой план, как только они прибыли в Майами. Он приставил к ней частного детектива, чтобы устроить слежку, получить бесспорные доказательства и вышвырнуть ее без гроша в кармане. Разве вы не понимаете, каким глупцом надо быть, чтобы позволить этим письмам попасть в ее руки? В таком случае, затеянное им дело в суде летит к черту. Она подает свой иск и требует чудовищно огромного содержания. Поэтому, без сомнения, он не мог сделать так, чтобы эти письма были подсунуты вам. Он не мог дать своей жене возможность найти их. В таком случае, кто это сделал? Кто еще мог пойти на это?

— Я не знаю. Возможно, они подделки, и все это дело рук миссис Моррисон. — Голос ее был холодно-надменным.

Шейн покачал головой.

— Бернард Холлоуэй не допускает подобных ошибок. Мне придется поверить, что Моррисон писал их, но не подсовывал вам. Итак, ответ напрашивается один.

— Что я вам лгу, — продолжала она безразлично. — Что он и в самом деле писал их мне, а я в действительности перевязала их розовой ленточкой и спрятала в ящике своего туалетного столика.

— Мне чертовски жаль, Кристина, — произнес Шейн.

— Мне тоже, — тихо ответила она.

— Есть еще кое-что, что вы скрыли от меня, — заметил он. — Например, тот факт, что Моррисоны наносили вам визит после вашего замужества.

— Да, они заходили как-то вечером. У нас был ужин на лужайке. — Ее голос выдавал удивление. — Я не думала, что это может быть важно для вас.

— Присутствовал ли при этом ваш муж и помогал ли он вам развлекать гостей?

— Нет. — Кристина опустила глаза и прикусила нижнюю губу. — Я должна признать, что у Лесли есть глупая склонность ревновать меня к мистеру Моррисону. Он сделал вид, что ему необходимо ехать в офис, где его будто бы ждала срочная работа, и отказался остаться с нами.

— Какие у него есть основания для ревности?

— Совершенно никаких. Я не думаю, что это можно назвать действительно ревностью. — Она замолчала, задумавшись, потом сказала: — Я полагаю, в Лесли говорит своего рода ложная гордость. Его семья всегда была состоятельной, а я обыкновенная девушка из простой семьи. Я думаю, ему не могла доставить удовольствия мысль принимать у себя человека, на которого работала его собственная жена.

— Итак, вы развлекали их одна?

— Нет. Флойд был дома.

— Флойд влюблен в вас? — требовательно спросил Шейн. Даже при том тусклом освещении, которое царило в комнате, он заметил, как краска прилила к ее щекам.

— Он… — начала она и замолчала.

— Все-таки влюблен, не так ли?

— Когда он выпьет слишком много, ему приходят в голову подобные мысли. В тот вечер, когда Моррисоны были здесь, он был очень пьяным. Он смущал меня своими оскорбительными выходками. Но я не думаю, что дело здесь во мне. Когда я категорически ему отказала, он обратил все свое внимание на миссис Моррисон. Она не препятствовала ему.

Шейн глубоко вздохнул.

— Все это может оказаться крайне важным, Кристина, — угрюмо заметил он. — Если я буду раскапывать все новые факты, я так ни к чему и не приду.

— Я не думала, что это возможно, — повторила она. — Ведь ничего не случилось. Флойд надоел всем до смерти, но он всегда такой.

— Он и Эстелла Моррисон стали друзьями?

— Ничего более того, что происходит обычно, когда человек не в меру пьян. Казалось, мистер Моррисон абсолютно не имел ничего против этого. Мы просто посмеялись над тем, как они забавно флиртовали.

— Флойд встречается с Эстеллой?

— Нет. То есть, не то, чтобы я знаю об этом.

— Моррисоны прибыли к вам в тот вечер на лодке, не так ли?

— Да. Небольшая рыбацкая лодка с подвесным мотором.

— Бывал ли Моррисон здесь с тех пор? — поинтересовался Шейн. — Без жены?

Кристина Хадсон вскочила со своего места — стройная, подтянутая и разгневанная.

— Я думаю, что сейчас вам лучше уйти, — сказала она. — Я начинаю осознавать, какую ошибку допустила, когда обратилась к вам.

— Вы действительно допустили большую ошибку, если что-нибудь скрыли от меня, — ответил он раздраженно.

— Извините, что причинила вам беспокойство. Я попрошу Лесли послать вам чек.

— Нельзя так просто отделаться от расследования убийства, — предупредил он. — Я уже занимаюсь им, хотите вы того или нет.

Она сказала ледяным тоном, не допускающим возражений:

— Сейчас вам лучше уйти.

Шейн поднялся, прошествовал мимо нее к передней двери. Она стояла напряженная, не шелохнувшись, и наблюдала за тем, как он уходит.

Тени потянулись через лужайку. В воздухе едва ощущалась первая вечерняя прохлада. Когда Шейн приблизился к калитке, по другую сторону ее остановилось такси, прямо позади того, на котором приехал Шейн, и из него вышел Флойд Хадсон. Он направлялся к калитке, слегка покачиваясь.

— Что это вы здесь болтаетесь? — требовательно спросил он пьяным голосом.

Шейн остановился и холодно оглядел его с головы до ног.

— Я мог бы задать вам тот же вопрос.

— Я здесь живу, — рассердился он. — Я знаю, что вам нужно. Пристаете к Кристине, а? Я понимаю, вы ее старый друг. — Тон, которым он произнес слово «друг», придало ему совершенно иной смысл.

Шейн сказал:

— Вы пьяны. Идите-ка лучше домой и хорошенько проспитесь.

— Конечно, я пьян. Кому, какое дело до этого? Я еще раз повторяю держитесь подальше от Кристины.

— Неплохо бы вам вспомнить о приличиях и самому держаться от нее подальше.

Флойд Хадсон стоял, покачиваясь из стороны в сторону и широко расставив ноги.

— Я еще раз говорю вам, — произнес он заплетающимся языком. — Я знаю, какова ваша цель. Может быть, вы сумеете одурачить Лесли, но не меня. Еще один чертов частный детектив доставляет нам беспокойство.

— О чем вы говорите? Какой еще детектив?

— Я повторяю, — пригрозил Флойд Хадсон. — Сторонитесь этого дома, если не хотите неприятностей. — Он повернулся и нетвердой походкой направился по дорожке к дому.

Шейн пожал плечами, прошел через калитку и сел в такси Аиры Уилсона. Он повернул ключ зажигания, и салон машины наполнился мягким гудением мотора. Он отъезжал от дома с лицом, выражающим упорство, его глаза горели гневом. Сложившиеся разные обстоятельства с неумолимостью приближали его к тому моменту, когда он был готов взять кое-кого за глотку и выдавить из него правду. И первым кандидатом на это должен был стать Ангус Браун.

Входная дверь офиса Брауна была заперта, когда он повернул ручку двери. Он совершенно ясно помнил, что сегодня днем оставил ее незапертой. Он вынул ключ, который подходил к этой двери, открыл замок и вошел внутрь, В приемной все было по-прежнему.

Ступив за порог внутреннего офиса, он щелкнул выключателем, и комната наполнилась светом. Некоторое время он стоял в дверях, оглядываясь вокруг, затем подошел к покрытому пылью письменному столу и взял лежавший на нем пустой авиаконверт со штампом специальной доставки. Письмо было отправлено вчера из Нью-Йорка.

Конверт был продолговатой формы, адресован Ангусу Брауну, и, судя по его состоянию, его содержимое было довольно объемистым. На нем были приклеены три марки авиапочты. Обратный адрес был напечатан в верхнем левом углу: «Тернбал Детектив Эйдженси» с адресом на Мэдисон Авеню.

Шейн вновь и вновь поворачивал конверт, внимательно изучая его, будто надеялся получить хоть какой-то намек относительно содержимого. В конце концов он бросил его на стол и окинул взглядом офис.

Два свежих сигаретных окурка лежали затоптанными на полу перед стулом у письменного стола. Слой пыли на поверхности стола был нарушен с тех пор, как он сам сидел здесь и изучал папку с делом Моррисона.

Шейн подошел к шкафу с картотекой и вытащил второй ящик. Папка все еще находилась на своем месте, там, где он ее оставил, но в ней ничего не прибавилось.

Он повернулся спиной к шкафу, в задумчивости нахмурив лоб, остановился у письменного стола и, размышляя о своем, вновь посмотрел на пустой конверт. Рядом с конвертом стоял телефонный аппарат.

Без колебаний он поднял трубку и набрал номер телефонистки. Когда ему ответили, он сказал:

— Я хочу заказать Нью-Йорк. Я не знаю номера телефона, но это «Тернбал Детектив Эйдженси» на Мэдисон Авеню, 260.

— Ваш номер, пожалуйста? — спросила она.

Усмешка тронула уголки его рта, когда он называл номер, глядя на аппарат перед ним.

Через некоторое время телефонистка сказала:

— Соединяю. Говорите, пожалуйста.

— Здравствуйте, — поприветствовал Шейн. Ему ответил женский голос:

— Тернбал Детектив Эйдженси слушает.

— Говорит Ангус Браун из Майами, штат Флорида. Я просил вас выполнить для меня кое-какую работу и хотел бы срочно получить информацию.

— Одну минутку, мистер Браун, — ответил голос. Шейн подождал, потом ему ответили:

— Я проверила протоколы мистера Тернбала по вашему делу и узнала, что он послал вам ответ вчера. Полный отчет по вашему запросу.

— Но я не получил его, — пожаловался Шейн. — Он отправил его экспресс-почтой?

— Нет, сэр. Я точно это помню. Его послали авиапочтой специальной доставкой. Вы должны были получить его сегодня.

— Но я не получил, а для меня это чертовски важно. Вы не могли бы соединить меня с Тернбалом?

— Мистера Тернбала сейчас нет в офисе.

— Вы не можете взять отчет и прочитать его мне?

— Боюсь, не могу это сделать, не посоветовавшись с мистером Тернбалом.

Шейн и сердился, и умолял ее, но голос на другом конце провода оставался неумолимым. Секретарша отказалась взять на себя такую ответственность.

— О’кей, — в конце концов проворчал Шейн. — Как скоро вы сможете связаться с мистером Тернбалом?

— Возможно, он позвонит или зайдет в течение часа.

— Соедините меня с ним, как только он появится. Только не по этому номеру. — Шейн назвал номер своего телефона в отеле и попросил ее повторить его. — Если меня не будет, когда он позвонит, пусть оставит номер, чтобы я мог немедленно с ним связаться. Это чрезвычайно важно.

Она пообещала сделать так, как он просил, и Шейн повесил трубку. Затем он позвонил на коммутатор своего отеля и дал указание телефонистке, объяснив ей, что ожидает важный звонок на имя Ангуса Брауна, и что в действительности этот звонок будет для него, и она должна принять его. Телефонистка работала в отеле все те годы, когда Шейн устроил в нем свою штаб-квартиру, из которой вел все дела. Она приняла его указания, ничуть не удивившись.

Положив трубку, Шейн полистал справочник, но не нашел в нем домашнего адреса Ангуса Брауна.

Покидая офис, он прихватил с собой пустой конверт. Он вновь нарочно оставил дверь незапертой и спустился к такси рядом со зданием офиса.

Солнце уже закатилось, стало заметно прохладнее, когда он повернул на дорогу, ведущую прямо к дому Виктора Моррисона.

Глава 16

Поразительная находка

Все та же хорошенькая служанка открыла ему дверь.

— Миссис Моррисон нет дома, — угрюмо доложила она. Шейн усмехнулся.

— Мне нужен мистер Моррисон.

— Его тоже нет. — Она начала было закрывать дверь. Шейн вставил ногу в щель.

— Вы уверены? Сегодня днем он обещал взять меня с собой на лодке.

— Но его нет. Они отправились с Говардом на прогулку верхом. Шейн пожал плечами и сказал:

— В таком случае, я полагаю, все будет в порядке, если я возьму лодку сам. Он просил пользоваться ею в любой момент, когда я захочу.

— Если так, пожалуйста, — ответила она.

Он повернулся, сбежал вниз по ступенькам и направился по спускающейся вниз лужайке к причалу. Вокруг никого не было, и Шейн шагнул в лодку, привязанную неподалеку. Он отвязал носовой фалинь, оттолкнулся, затем завел подвесной мотор. Он был еще теплым и быстро заработал.

Шейн уселся, держа руку на рукоятке, и взглянул на часы.

Было 17.03. Он направил нос небольшой лодки прямо к противоположному берегу бухты.

Как только он удалился от берега, поднялся довольно сильный восточный ветер, принося с собой прохладу и покрывая поверхность воды рябью, отчего маленькое суденышко отвратительно ныряло носом вниз всякий раз, когда ему приходилось преодолевать волну. Шейн сжимал зубы и старался направлять лодку прямо по намеченному курсу. В этот час в бухте находилось всего несколько лодок, и ничто не грозило испортить его эксперимент.

Он внимательно всматривался в восточный берег. Чем ближе — тем тщательнее, пытаясь распознать задний двор дома Хадсонов как можно скорее, чтобы изменить направление и тем самым сократить время. Сделать это было довольно трудно, так как многие дома, выходящие на бухту, имели однотипные эллинги, спускающиеся к воде. Он находился довольно близко к берегу, когда наконец узнал то место, которое искал.

Дом был всего в 200 ярдах севернее того места, куда он направлялся. Однако для его расчетов это не составляло большой разницы, поэтому он и продолжал свой путь — прямо к цели.

Приблизившись к берегу, он заглушил мотор, вывернул руль, описывая широкий круг и развертывая лодку, чтобы отправиться в обратный путь. Он проверил часы и, к своему удивлению, обнаружил, что находился на воде почти полчаса, хотя ему показалось значительно меньше. Часы показывали 17.29.

Плыть в обратном направлении было труднее, так как надо было преодолеть сопротивление нестихающего холодного ветра и зыби на воде. Он прищурил глаза и старался держать лодку по курсу.

Вдруг его взгляд упал на какой-то плывущий предмет в ста футах слева от него. Он с любопытством смотрел некоторое время, затем повернул руль, чтобы подплыть ближе.

Два загорелых, одетых в плавки паренька также меняли курс своей парусной лодки на тот, который неизбежно привел бы их к столкновению с лодкой Шейна, но тот продолжал плыть к предмету. Дурное предчувствие, появившееся у него, становилось сильнее.

Предмет напоминал плывущего купальщика, лениво распростертого на волнах, но он не был в купальном костюме и лежал вниз лицом.

Приблизившись на несколько метров, Шейн понял, что это был мужчина, полностью одетый, с раскинутыми в разные стороны руками и ногами. Он двигался медленно, будто не спешил добраться до места, плавно покачиваясь на волнах.

Шейн недолго колебался, бросив через плечо взгляд на приближающуюся парусную шлюпку. Теперь она была уже недалеко. Один из ребят стоял на носу и, указывая вперед, что-то взволнованно кричал. Шейн понял, что они тоже увидели плывущее тело. Теперь он уже не мог повернуть и сделать вид, что ничего не заметил.

Он выключил мотор, оставив лодку дрейфовать, и, опустившись на колени, перегнулся через борт, чтобы поймать тело и втащить на борт.

Мальчики осторожно приблизились к нему, когда он перевернул человека на спину и увидел худощавое лицо Ангуса Брауна.

Один из мальчиков прыгнул в его лодку с возгласом:

— Вот это да, мистер! Да он мертвый!

— Мертвый, можешь не сомневаться, — угрюмо подтвердил Шейн. Верхняя часть черепа Брауна была смята, как яичная скорлупа. Даже в сгущающихся сумерках он не мог не заметить, что вода, плескавшаяся о борт лодки, носила в себе следы крови, которая постепенно блекла и исчезала в голубых волнах.

— Убитый, о боже! — сказал мальчик голосом, полным благоговейного страха. Он крикнул товарищу в шлюпке:

— Том, погляди-ка, он мертвый.

Шейн присел на корточки, плотно сжав губы. Они находились менее чем в четверти мили от восточного берега и не более чем в миле севернее Каунти Козвэй.

— Тебе лучше вернуться в свою лодку, — посоветовал Шейн мальчику. Плывите обратно к берегу и звоните в полицию. Скажите им, чтобы они прислали «скорую помощь», я доставлю тело.

— Вот это да! Еще бы, мистер! Мы быстро! — Мальчик прыгнул обратно, в свою шлюпку. Шейн оттолкнулся от нее и вновь включил мотор. Он подождал, пока приличное расстояние не разделило две лодки, и поставил рукоятку в таком положении, чтобы лодка держала свой курс. Затем он тщательно проверил карманы Брауна.

В нагрудном кармане он обнаружил промокший бумажник; несколько ключей мелочь и новый платок — в кармане брюк. И больше ничего. Ничего похожего на то, что он вынул из конверта всего несколько часов назад.

Шейн вернул вещи на место и направил лодку к Козвэю. Ребята уже добрались до берега, и не было сомнений в том, что они сообщили в полицию о случившемся.

Он услышал пронзительные сирены полицейской машины и машины «скорой помощи», когда уткнулся носом лодки в мягкий ил Козвэя. Двое сотрудников из персонала «скорой» и несколько полицейских ожидали его на берегу. Он бросил носовой фалинь одному из них, встал на носу и спрыгнул на землю.

Шеф Пейнтер с важным видом подошел к стоявшим на берегу и замер, устремив на Шейна взгляд, полный злобы.

— Я мог бы догадаться об этом сразу. Как только я услышал, что обнаружено тело, я должен был предположить, что это были опять вы.

Шейн усмехнулся и согласился:

— Да, вездесущий Шейн. И при этом всегда выполняет за вас грязную работу.

— Вот именно, вездесущий, — резко ответил Пейнтер. — Какого черта вам надо было тащить его сюда? Ребята, которые позвонили в полицию, сказали, что тело выносило из бухты. Как раз напротив дома Хадсонов, насколько я понимаю.

— И вовсе оно не было возле дома Хадсонов, — спокойно возразил Шейн. — Я подумал, что выиграю время тем, что доставлю тело сюда, пока мальчики звонят в полицию.

Пейнтер прошмыгнул мимо него, чтобы присоединиться к группе людей, поднимающих тело из лодки. Он бросил взгляд на мертвеца и сердито заворчал.

— Отвечает описанию водителя такси, которого мы до сих пор не обнаружили. О’кей, Шейн. — Он повернулся к детективу, приглаживая усы ногтем большого пальца. — Что вы скажете в свое оправдание на сей раз?

— Я обнаружил его в воде. Двое ребят из парусной лодки заметили его примерно в то же самое время. Они прибыли на место одновременно со мной.

— Вы случайно оказались там, я полагаю. Не так ли? — Пейнтер щелкнул пальцами с резким звуком. — Что вы делали в бухте в это время?

— Прогуливался.

— И вы не искали тело, я полагаю? А может быть, попросту избавлялись от него?

— Нет, не избавлялся, — спокойно ответил Шейн. — Я нашел его для вас.

— После того, как убедились, что у вас есть свидетели обнаружения, сказал Пейнтер с тяжелым сарказмом. — Откуда вы знали, где его искать?

— Я его почувствовал, — с отвращением сказал Шейн. — Разве я никогда не рассказывал вам, что моя мать была напугана кровожадным негодяем, прежде чем я появился на свет?

Один из полицейских, стоящих рядом, захихикал. Пейнтер фыркнул и уставился на него острыми черными глазками. Затем он вновь повернулся к Шейну и резко заметил:

— Из того, что нам было сообщено по телефону ребятами, мы поняли, что вы направили лодку прямо к телу, будто знали точно, где оно находится. После того, как вы быстро пересекли бухту к этому самому месту. Спустя несколько минут, после того как, вероятно, выбросили жертву за борт.

— Вы что, в своем уме? — пожал плечами Шейн. Полицейский, который хихикал, исправил свою ошибку тем, что вышел вперед и сказал:

— Покойник не кто иной, как Ангус Браун, шеф. Его можно опознать по многим приметам. К тому же один из ребят знает его.

— Браун? — Пейнтер повернулся к ним. — Частный детектив из Майами? В таком случае, какого черта вы не сказали мне об этом прежде…

— Браун был никчемным человеком. В основном занимался делами о разводе, — сказал полицейский, который знал Брауна.

Пейнтер повернулся к Шейну и резко спросил:

— Что вам об этом известно?

— Я бы сказал, такой исход его неминуемо ожидал в конце концов. А теперь мне пора идти. — И он направился к лодке, вытащенной на берег.

— Не торопитесь, — рассвирепел Пейнтер. — Сначала ответьте мне на несколько вопросов. Какое отношение имеет к этому делу Ангус Браун?

Шейн сказал:

— Не знаю пока. Вы дадите мне пару часов, чтобы я разузнал кое-что для вас?

— Где вы были вчера вечером между десятью тридцатью и одиннадцатью?

— Ехал домой из Плэй-Мор клуба, — устало ответил ему Шейн.

— Но есть водитель такси, который клянется, что вы взяли с собой мертвую девушку…

— Я никогда не беру с собой в такси мертвых девушек, — строго прервал его Шейн.

Лицо Пейнтера стало серовато-синим от ярости.

— Ради бога, Шейн, я упрячу вас за решетку, если это последнее, что я могу сделать.

— Ну, хорошо, — легко согласился Шейн. — Но если вы хотите раскрыть это дело…

— Так как насчет того, что вы ехали домой в такси с Натали Бриггс вчера вечером и последовали за ней к дому? Водитель такси сказал…

— Тот самый водитель, который, как вы только что сказали, до сих пор не найден? — вновь прервал его Шейн.

Пейнтер аккуратно пригладил усы, его черные глазки блестели, когда он смотрел на Шейна.

— Показания водителя подтвердят то, что нам уже известно, — заявил он.

— Возможно. Если только он не скажет вам, что высадил девушку из такси через два квартала после Плэй-Мора, — сказал ему Шейн.

— И вы намерены это утверждать? — резко спросил Пейнтер.

— Спросите водителя такси, — ответил Шейн, небрежно махнув рукой.

— Именно это я и сделаю, как только мы его найдем. А между тем мне хотелось побольше узнать о вашей невинной маленькой прогулке по воде. Если вы не искали там тело Ангуса Брауна, какова была ваша цель?

— У меня появилось новое хобби, — ответил Шейн. — Действует расслабляюще и успокаивающе. Попробуйте как-нибудь. Укрепляет нервы.

— Вы не стали бы тратить время понапрасну на лодочные прогулки, когда бы знали, что я обвиняю вас в убийстве.

— Это уже мое дело, — ответил Шейн и направился к лодке.

— Подождите минутку, — резко вскрикнул Пейнтер. — Где вы взяли эту лодку?

— В Майами их дают напрокат, — напомнил ему Шейн.

— Кто дал вам ее напрокат? И когда? Шейн покачал головой.

— А это, по сути своей, один из основных вопросов, и вам не следовало бы его задавать. Разве что в присутствии адвоката. Но если бы у меня был адвокат, он не посоветовал бы мне отвечать.

— Разумеется, я раздобуду эти сведения, — рявкнул Пейнтер. — Все лодки в бухте зарегистрированы. — Он всматривался в название, написанное на борту лодки. — «Тарзан», да? Все, что мне нужно, так это доказательство того, что вы отправились в свою увеселительную прогулку с Ангусом Брауном на борту.

— Когда вы получите сведения, — согласился Шейн, — это будет уже кое-что. А мне, между тем, надо раскрыть два убийства.

Он зашагал мимо куска холста, на котором покоилось тело Брауна. Сотрудники «скорой» ждали команды Пейнтера, чтобы убрать его. Шейн мельком взглянул на двоих людей и по лицам понял, что все происходящее несколько забавляло их. Но это выражение быстро сменилось на серьезное.

Прощаясь, Шейн слегка поднял руку, сел в лодку и оттолкнулся от берега. Он завел мотор и направился через бухту к причалу Моррисона.

Глава 17

Для Барбизона

Вокруг было пустынно, когда он причалил к берегу. Он пришвартовал лодку и, пройдя через лужайку, оказался на улице. Он скользнул за руль такси Аиры Уилсона и поехал на бульвар Бискайн, повернув к северу на Семьдесят девятой стрит, пересек в этом месте Козвэй, а затем и Оушн Драйв неподалеку от Плэй-Мор клуба.

Глаза Шейна были печальными, когда он выбрался из машины, решив пройти пешком до клуба.

На верхней площадке лестницы, у входа в клуб, стоял тот же одетый в униформу швейцар, который дежурил предыдущей ночью. Шейн повернулся и нажал на кнопку на дверном косяке — два коротких и один длинный сигнал. Вскоре кнопка загорелась тусклым светом, и швейцар, стоя спиной к Шейну, холодно сказал:

— Извините, сэр, но мне не велено вас пускать.

Это был необычно высокий мужчина лет шестидесяти. Он медленно повернулся к рыжеволосому детективу и сложил свои длинные руки на груди, всем своим видом показывая, что разговор окончен.

Шейн усмехнулся и сказал:

— Вы так и собираетесь держать меня здесь, папаша?

— Я должен подчиняться приказам, сэр, — ответил он извиняющимся тоном.

— У меня дело к вашему боссу, — сказал Шейн. Он слегка повернулся и подтолкнул левым плечом пожилого швейцара, отодвигая его в сторону.

За спиной швейцара раздался грубый голос, в интонации которого слышалось приятное удивление.

— Будь я проклят, если это опять не тот рыжий. Он тебя побеспокоил, Пол?

Перед входом, накрытым навесом, остановилось такси. Швейцар несколько отодвинулся от Шейна и тихо шепнул:

— Аккуратнее с ним, Смит, — а сам начал спускаться вниз по ступенькам, чтобы поприветствовать гостей, выходящих из такси.

Навстречу Шейну из дверей вышли двое. Один из них был громоздкий мужчина, который провожал его из игрового зала в офис Барбизона. Его компаньон весил на сотню фунтов меньше того, кого швейцар называл Смитом, но глаза его сверкали на хищном лице, и двигался он легко. Его правая рука была сжата в кулак в боковом кармане пиджака.

Шейн сказал:

— Спокойно, ребята. Мне только надо перемолвиться словечком с Барбизоном.

— Ну, еще бы! Мы все сделаем спокойно, — заверил его Смит. — Отойди в сторону, чтобы пропустить людей. Сейчас поговорим.

Шейн посторонился, пропустив мимо себя парочку, и сказал:

— Позови сюда Барбизона. Я не хочу никаких неприятностей.

— А я думал, тебе нравятся неприятности. — Смит с довольным видом потирал свои ручищи. Он стоял на одну ступеньку выше Шейна. Его компаньон спустился ниже и встал слева от Шейна на одном уровне с ним.

— Я допустил ошибку вчера вечером, — сказал Шейн, — скажите об этом Барбизону и…

— Конечно, ты допустил ошибку. — Смит без предупреждения ринулся на него сверху. Он надавил на Шейна всем своим телом, и тот потерял равновесие. Падая, он заметил, как компаньон Смита со сверкающими глазами выхватил из кармана дубинку и незаметным движением ловко ударил его по голове сбоку.

Шейн упал к подножию лестницы и лежал неподвижно. Любой, ставший свидетелем этого инцидента с расстояния более двадцати футов, поклялся бы, что просто пьяный человек потерял равновесие, так как вход в клуб был освещен тусклой красной лампочкой.

Пожилой швейцар наблюдал за ними с проезжей части дороги, настороженно оглядываясь по сторонам на случай приезда посетителей.

— Уберите его отсюда, — сказал он. — Справа приближается машина.

Смит и Дик подхватили длинное тело Шейна. Они отнесли его на полквартала от клуба и бросили в узкую яму у основания каменной стены.

— Как ты думаешь, я не слишком сильно его ударил? — с тревогой в голосе спросил Дик, когда они отошли в сторону и оглянулись на бесчувственное тело.

— Нет, он получил то, за чем явился, — ответил Смит. — Хлопнул железной дверью у меня перед носом, когда мы пошли к боссу. Пусть полежит здесь.

— Наживем мы себе неприятностей. — Дик явно нервничал.

— Забудь об этом, — проворчал Смит. — Пойдем. Пора возвращаться. — Они повернулись и устало потащились ко входу в клуб.

Шейн долго лежал неподвижно, упершись головой в стену. Придя в себя, он изумленно пошевелился и понял, что лежит лицом вниз в луже липкой крови. Странно, но рана на щеке не болела. Эта сторона лица онемела.

Он смутно припомнил начало драки с двумя типами, но больше не помнил ничего, кроме их имен. Смит — и тот, кого Смит называл Диком.

Прислонившись головой к стене, Шейн сидел несколько минут, превозмогая боль и пытаясь вспомнить все, что произошло до того, как он потерял сознание. Он вынул из кармана носовой платок и прижал его к щеке. При свете приближающегося автомобиля он посмотрел на платок и понял, что кровь остановилась.

Он заставил себя подняться и побрел к такси Уилсона, неуверенно покачиваясь. Сознание его прояснилось, когда он некоторое время посидел за рулем.

Боль в голове была сильнее, чем он мог вынести, но он понимал, что должен увидеть Барбизона — сегодня Барбизон знал ответ на вопрос, а Шейну нужен был этот ответ.

Он ехал медленно, раздумывая о том, что должен был привести себя в порядок и иметь приличный вид, прежде чем ему удастся поговорить с владельцем клуба.

На Семьдесят девятой стрит был общественный пляж, и он заставил себя вспомнить, что рядом с пляжем находилось скопление мелких деловых точек, заправочная станция и придорожное кафе.

Он повернул к заправочной станции и вошел, выдавив из себя подобие улыбки, так как дежурный, поспешивший ему навстречу, остановился, присвистнув от удивления, когда увидел его окровавленное лицо.

— Попал в небольшую аварию, — неопределенно сказал Шейн. — Мне бы хотелось умыться и попросить у вас липкий пластырь, если таковой имеется.

— А как же! Умывальная комната направо внутри. И у меня есть набор предметов первой помощи.

— Это было бы чудесно! — сказал Шейн по пути в умывальную комнату. Он включил холодную воду и начал плескать ею в лицо и на голову, чтобы смыть покрывшуюся корочкой кровь.

Дежурный осторожно наложил пластырь, пропитанный лекарством, к глубокой ране, оставив один его край свободным, чтобы проникал воздух.

Шейн спросил:

— В казино, что рядом с вами, есть купальные костюмы?

— Конечно. Вам дадут купальный костюм напрокат, но не собираетесь же вы купаться сейчас, не так ли?

— Для успокоения нет ничего лучше, чем плавание, — ответил Шейн и, сунув ему в руку долларовую бумажку, пошел к машине. Он проехал полквартала от заправочной станции и припарковал машину у казино.

В раздевалке он уговорил владельца позволить ему раздеться в кабине и надеть плавки под верхнюю одежду, чтобы уйти в них, оставив взамен пятидолларовую банкноту.

Шейн вернулся к такси и медленно поехал на север, пока не достиг угла каменной стены, ограждающей Плэй-Мор клуб. Свернув с тротуара, он с трудом пробирался по песку параллельно южной стене, ведущей к берегу, и остановился у края невысокой скалы, нависшей над океаном.

В отделении для перчаток он нашел фонарик, вышел из машины и открыл багажник. Он обнаружил там небольшую стальную пластину, разделся до плавок и сунул пластину за пояс.

Тропинка под углом сбегала вниз, к скале, к песчаному берегу. Шейн прошел вдоль высокой стены до того места, где она поворачивала на север на пару сотен футов, пока не добрался до частного пляжа клуба.

Он постепенно входил в воду, пока не погрузился в нее по пояс, потом поплыл. Прохладная соленая вода освежила его, волны плескали в лицо, заставляя горячую кровь усиленно циркулировать по всему телу. Он решительно поплыл широкой дугой, которая отнесла его на четверть мили в океан, и он оказался прямо напротив залитой ярким светом полоски клубного пляжа.

Потом он повернулся и поплыл в сторону берега. На фоне ярких огней пляжа там и тут вырисовывались из воды головы купающихся людей.

Приблизившись к пляжу, он постарался обогнуть большие группы отдыхающих, выбрав сравнительно пустое место, и, выйдя на берег, зашагал к отдельным домикам.

Некоторые из них были освещены, перед другими сидели целые компании, наслаждаясь ужином на природе. Он выбрал ряд неосвещенных домиков — их было примерно с полдюжины — и, не колеблясь, направился к ним.

Он остановился перед дверью, делая вид, что ищет ключ, оглянулся направо и налево, чтобы удостовериться, что за ним никто не наблюдает, затем вынул из-за пояса стальную пластину, втиснул узкое полотно между дверью и косяком, нажал со всей силой, и непрочный замок поддался.

Оказавшись внутри, он закрыл дверь и включил свет, чтобы увидеть аккуратную небольшую комнату размером примерно двенадцать на четырнадцать футов, в которой не было ничего, кроме дивана и пары удобных кресел. Он приоткрыл дверь в противоположном углу комнаты — там были расположены туалет и душ. Открытый сводчатый проход вел в крошечную кухоньку с газовой плитой и другими кухонными принадлежностями.

Шейн окинул взглядом ярко освещенный интерьер комнаты, что была побольше. Его внимание привлекла электрическая кнопка на дверном косяке внутри комнаты. Под ней блестела медная табличка «Швейцар». Он нажал на кнопку и открыл дверь со взломанным замком, чтобы свет проникал наружу.

Несколько минут спустя он увидел, как ссутулившаяся фигура торопливо приближалась к нему по променаду между домиками. Это был пожилой человек с копной седых волос и небольшой выпуклостью на спине, напоминающей горб. Он дышал с легким присвистом, когда остановился перед Шейном.

Шейн встал на пороге, почти полностью закрыв собой дверной проем. Та сторона лица, на которой был наклеен пластырь, повернута так, чтобы ее не увидел швейцар.

— Это черт знает, что такое, — сердито начал он. — Кто-то взломал замок на этой двери, пока я плавал, и украл мою одежду. Немедленно пригласите сюда Барбизона. — Он указал на следы, которые оставила на двери и облицовке стальная пластина.

— Послушайте, — проворчал старик, — это же домик мистера Джемисона и…

— Разумеется, это его дом, — нетерпеливо перебил его Шейн. — Я кузен Джемисона, и он позволил мне отдохнуть здесь. Позовите сюда управляющего и побыстрее. Имейте в виду — я хочу видеть лично Арнольда Барбизона, — резко добавил он. — И никаких его помощников!

Старик сказал:

— Да, сэр. Я немедленно сообщу мистеру Барбизону. Он все уладит. — Он повернулся и удалился.

Шейн нашел на кухне небольшой нож и быстро отвинтил медную табличку. Под ней были скрыты электрические провода. Он обрезал один из них. Затем прикрепил табличку на место, прошел к настенному шкафу и проверил его содержимое. Рана на лице все еще давала о себе знать, но головная боль прекратилась, хотя шишка на голове была мягкой на ощупь.

В шкафу он увидел ирландское виски, немного джина и водку. Шейн откупорил бутылку виски и приложил к губам. Тонкая струйка потекла по его горлу, когда он услышал шаги и резкий стук в дверь.

Дверь в то же мгновение распахнулась, и Барбизон собственной персоной шагнул внутрь с нетерпеливым вопросом:

— Что я такое слышу?..

Отняв бутылку от губ, Шейн спросил:

— Так что же вы такое слышите?

— Так это вы, — отрывисто произнес Барбизон, когда его удивление прошло. — Смит сказал…

— Смит вам солгал, — холодно сказал Шейн. — Он здорово отделал меня, но этого оказалось недостаточно. И я отмолочу вас вот этой бутылкой, — быстро предупредил он, — если вы попытаетесь удрать или позвать кого-нибудь на помощь.

Управляющий клубом отошел в сторону, прислонился лопатками к дверному косяку и спросил:

— Чего вы хотите? — Он ерзал лопатками, стараясь надавить на медную табличку.

— Я хочу знать, для кого вы держали у себя расписку миссис Хадсон.

— Какое это имеет значение теперь? — уклонился от прямого ответа Барбизон. — Вы ее получили.

— Я хочу знать, кто должен был получить выплату. Барбизон двигал плечами взад и вперед, будто испытывал зуд.

— Что вы хотите этим сказать? Когда кто-то проигрывает деньги за столами, обычно расплачиваются со мной.

Шейн подошел к нему с бутылкой виски в левой руке и дал пощечину Барбизону. Он держал свою ладонь открытой, но сила его удара лишила управляющего равновесия и оставила яркое красное пятно на его загорелой щеке. Когда он выпрямился, оскалив острые белые зубы на злобном лице, Шейн решительно бросил ему:

— Никуда ты не денешься. Все расскажешь. И чем дольше я буду выколачивать из тебя правду, тем больше мне это понравится. — Он запрокинул бутылку и отпил еще один глоток.

Глаза Барбизона горели огнем, но он старался сохранить спокойствие.

— Ты мне заплатишь за это. Еще никто никогда не осмеливался ударить меня…

Шейн засмеялся и ударил Барбизона по губам кулаком правой руки. Кровь заструилась у того по подбородку. Барбизон, пошатываясь, отпрянул назад, потянулся за носовым платком и прижал его к губам.

Шейн вновь запрокинул бутылку. Он почувствовал, как у него начала кружиться голова. Раненая щека уже не ныла с такой силой, и он даже получил удовольствие при виде крови, просочившейся через носовой платок Барбизона.

Управляющий забился в угол. Его взгляд напоминал взгляд взбешенного животного. Неожиданно он пригнулся и сунул руку в карман пиджака. В ту же секунду в руке у него оказался складной нож, из которого, ярко блеснув на свету, выскочило длинное острое лезвие. Он стал размахивать им из стороны в сторону, пытаясь вонзить клинок в живот Шейна.

Шейн тоже не стоял на месте, пытаясь избежать удара, и в какое-то мгновение ему удалось нанести Барбизону удар по руке бутылкой виски. Нож со стуком упал на пол. Раздался пронзительный крик, слегка приглушенный прижатым ко рту носовым платком. Правая рука безвольно повисла на сломанном запястье.

— Это только начало, — сказал ему Шейн тем же категоричным, бесстрастным тоном, которым говорил с ним раньше.

— Я не знаю. Я сказал бы, если бы знал. Боже, помоги мне: Шейн, неужели ты не понимаешь, что я сказал бы все, если бы знал?

Шейн сделал шаг вперед, помахивая бутылкой. — Говорю тебе, что не знаю, — простонал Барбизон. — Мне позвонили. Не знаю, от кого. И сказали, чтобы я взял расписку на десять тысяч долларов от этой дамочки. И если я выполню это, то получу свою долю, когда она расплатится. Я подумал, а почему бы и нет. Поэтому я и сделал то, что мне было велено. Расписка была у меня. До вчерашней ночи. Это все, что я знаю. Клянусь. Ради всего святого, мне нужна медицинская помощь, и побыстрее.

— Ты не позаботился о докторе, когда твои громилы отделали меня, разозлился Шейн. С минуту он стоял над съежившимся от боли Барбизоном, раздумывая над его ответом. Такое могло быть, неохотно допустил он эту мысль. Кто бы ни шантажировал Кристину, у него не было необходимости раскошеливаться на посредника. Должно быть, это был некто, знакомый с Барбизоном.

Кто-то, кто доверял ему и кто готов был выделить долю в случае выплаты. Но до момента выплаты он не намерен был разоблачать себя.

Шейн сказал:

— Мне следовало бы надавать тебе пинков и выбить зубы. Скажи Смиту, я оставлю это удовольствие для него, когда мы встретимся в следующий раз… Он сделал еще один глоток виски, поставил бутылку обратно в шкаф и зашагал к двери.

Он рысцой спустился к пляжу, вошел в воду и поплыл легко, но решительно туда, где кончались владения клуба и где за углом его ожидала машина Аиры Уилсона.

Глава 18

Ключ к разгадке шантажа

Шейн не стал тратить времени на то, чтобы одеться. С него ручьем стекала вода, но он знал, сколько времени понадобится Барбизону, чтобы послать своих людей вдогонку. Он дал задний ход и выехал на мостовую, затем как можно быстрее вернулся к деловым кварталам Майами Бич.

Он был почти уже сухим, когда останавливал машину перед боковым входом в Блэкстоун.

Он собрал свою одежду и вышел, пересек тротуар, вошел в здание через боковую дверь и по задней лестнице поднялся на этаж выше. Он прошлепал босыми ногами через холл к двери номера Тимоти Рурке и постучал.

Рурке открыл дверь и посмотрел на него. Губы его подергивались. Он сутулился, вид у него был жалкий и, без сомнения, лицо выдавало болезненное состояние. Глаза смотрели с безразличием, голос был вялым.

— А, это ты? Шейн спросил:

— Можно войти, Тим?

— Ну, наверное. Ты купался?

— Да.

Рурке закрыл за ним дверь и спросил вежливо, но голосом, лишенным какого бы то ни было интереса или озабоченности:

— Что у тебя с лицом?

— Порезался бритвой.

Он медленно повернулся, посмотрел прямо в глаза Рурке и сказал:

— Извини меня, Тим.

— Что сделано, того уже не вернуть.

— Нет, это не так. Мы были друзьями десять лет.

— Вот почему все между нами кончено, — устало произнес Тимоти Рурке.

— Так иногда бывает — человек говорит то, что ему не следовало бы говорить.

— К черту все это.

Шейн подошел к нему поближе.

— Когда-то все было наоборот, — напомнил он репортеру. — Года четыре назад. Когда в моей спальне удавилась девушка.

Рурке молчал. Он не поднимал глаз.

— Ты и Джентри обвиняли меня, — продолжал Шейн. — Двое лучших друзей, которых я когда-либо имел. Джентри демонстративно удалился, сказав, что не желает говорить с подлецом. Ты прочитал мне нотацию и тоже хотел бросить.

Рурке взглянул на него.

— Какого черта я должен был верить? Ты поставил себя в затруднительное положение в тот раз — сделал вид, что пьян. Оказался с девушкой в постели, стоило только вам с Филис порвать отношения.

— Ты возненавидел меня за это, потому что мы были друзьями. Иначе тебе было бы наплевать на меня.

— Это верно.

— О’кей, — устало произнес Шейн. — Вот почему я набросился на тебя сегодня из-за этих фотокопий. В тот другой раз я не позволил бы бросить меня, когда слово было все, что требовалось, чтобы пояснить дело.

— Ну? — Темные глаза Рурке больше уже не казались безжизненными.

— Я знаю, что ты не шантажист, Тим. Я всегда был в этом уверен.

Рурке поднялся, сунул Шейну костлявую руку и признался:

— Я пытался позвонить тебе час назад. Шейн взял его руку в свою.

— Было бы здорово, если бы я знал, кто украл твои фотокопии.

— Они не были украдены. После того, как ты ушел, я перерыл все эти чертовы ящики. Они были в шкафу для белья под полотенцами.

— В таком случае, каким же образом… — Он замолчал, вцепившись в мокрые волосы. Они слиплись от соленой воды. — Не возражаешь, если я сполоснусь под твоим душем?

— Давай, действуй. — Рурке застенчиво улыбнулся. — А я пока пойду, куплю для тебя бутылочку. Я дал зарок не пить с тех пор, как ты ушел несколько часов назад.

Шейн начал было говорить что-то, но остановился, оглядел Рурке с ног до головы и сказал наконец:

— Ты бы лучше забыл об этом на некоторое время, Тим. Тебе надо немного поправиться. И это невозможно сделать, если ты не перестанешь пить. — Он улыбнулся и шагнул в ванную комнату.

Внимательно рассмотрев себя в зеркало, он решил, что были времена, когда он выглядел хуже, но не мог вспомнить, когда это было. Он освободил концы липкого пластыря и быстрым движением сорвал повязку.

Он скорчил рожу своему отражению, снял плавки и встал под душ.

Рурке полулежал на диване, когда Шейн вышел из ванной, полностью одетый. Он сел рядом с репортером и сказал:

— Теперь мы знаем о существовании двух наборов копий. Но Хэмпстед клянется, что был изготовлен только один — для тебя. Что ты скажешь? — резко спросил он. — Хэмпстед также говорит, что ты получил свой набор в качестве платы за помощь в поиске писем, что ты потребовал их у Брауна как плату за то, что наставил его на путь истинный.

— Хэмпстед лжет, — спокойно возразил ему Рурке. — И вовсе я не информировал Брауна. Я ничего не слышал об этой сделке до тех пор, пока он не пригласил меня пойти с ними. Конечно, мне хотелось получить эти материалы, если это было возможно.

Шейн задумчиво потягивал мочку уха.

— Есть в этом что-то подозрительное. Хэмпстед не относится к тому типу людей, которые стали бы содействовать шантажу. Однако он клянется, что они изготовили только комплект копий. Давай посмотрим твои, — предложил он.

Рурке поднялся и направился в спальню. Через минуту он вернулся с четырьмя фотокопиями и протянул их Шейну. Тот взглянул на них и весь напрягся.

— Это же негативы, — произнес он. — Белое на черном.

— Верно, — согласился Рурке. — Теперь я припоминаю. Браун спросил меня, не возражаю ли я получить негативы вместо позитивов. А я ответил ему, что для меня это не имело значения.

— Фотокопии, которыми пользовался вымогатель, были позитивными отпечатками, — объяснил Шейн. — Я должен был подумать об этом, как только я их увидел: чтобы сделать позитивы, сначала требуются негативы. Некоторые фотомастерские оставляют у себя негативы, когда принимают заказ на отпечатки. А другие возвращают своему клиенту оба комплекта.

— Ты считаешь, один остался у Брауна? И что именно он шантажист?

— Возможно. Вероятно, он часто имеет дело с фирмой, изготавливающей фотокопии. Он вполне мог вернуться к ним позднее за второй копией, а Хэмпстед ничего не знал об этом.

— Или кто-то в мастерской, тот, кто разбирается в таких вопросах, мог состряпать себе еще один комплект и воспользоваться им, — заметил Рурке.

Шейн барабанил по столу тупыми кончиками пальцев. Потом он поднял телефонную трубку и позвонил в свой отель. Телефонистка сообщила ему, что междугороднего звонка на имя Ангуса Брауна пока не было. Шейн попросил соединить его с дежурным в отеле.

— Майкл Шейн, — сказал он клерку. — Вы помните женщину которая ждала меня, когда я пришел сегодня в полдень?

— Я бы сказал, да. Она «проплыла» мимо меня полчаса назад. У нее был вид разъяренной тигрицы.

— А как насчет таксиста, которого вы пригласили ко мне в номер? Вы его видели?

— Он проследовал за ней пять минут спустя. Он был пьян и с поцарапанным лицом. Заявляет, что кто-то угнал его машину, которую он оставил рядом с отелем.

— Спасибо, — сказал Шейн. Он поднялся и начал ходить взад и вперед по комнате, при этом обращаясь к Рурке:

— Кажется, кое-что начинает проясняться. Не спускай глаз со своих фотокопий. Мне кажется, пройдет немного времени, и они окажутся во главе угла значительно более серьезной истории, чем ты предполагаешь.

— Что все-таки происходит, Майк?

Шейн нерешительно покачал головой, все еще продолжая измерять комнату шагами.

— Я не узнаю все до тех пор, пока не созвонюсь с Нью-Йорком. — Он взглянул на часы и вздохнул. — Как мало времени у меня осталось. Я должен успеть на ночной рейс в Новый Орлеан, иначе я потеряю своего секретаря. — Он сел на стул и потер подбородок. — Ты помнишь того человека, который сидел рядом с Натали Бриггс за столом с рулеткой вчера вечером, прежде чем она начала лебезить перед тобой?

Рурке задумчиво нахмурился.

— Я не обратил на него особого внимания. Темноволосый коротышка с безобразным лицом, не так ли? Кажется, я подумал тогда, что мне не хотелось бы, чтобы моя сестренка гуляла с таким типом. Если бы у меня была сестренка.

— Тот самый. Ты не заметил, остался ли он в клубе?

— Не думаю. Кажется, я видел, как он шептался с вышибалой — тем самым, с которым ты потом ушел, после того как пожаловался. И больше я его не видел.

— По-видимому, он и Браун исчезли примерно в одно и то же время. Кто-то вчера вечером ждал появления Кристины Хадсон в Плэй-Мор клубе с десятью тысячами долларов. После моего разговора с Барбизоном у этого человека отпала необходимость ждать чего-либо.

Шейн нахмурился и вновь принялся тянуть мочку уха.

— Давай съездим в Майами. Мне чертовски интересно знать, в какое время Виктор Моррисон отправился рыбачить вчера вечером.

Рурке сказал:

— О’кей. Вот только заведу свою старушку.

— В этом нет необходимости. У бокового входа нас ожидает такси.

— Ты скоро разоришься на этих поездках, — возразил Рурке, когда они вышли из комнаты и спустились вниз по боковой лестнице.

— Сегодня в полдень я пришел к такому же выводу, поэтому я кое-что уладил. — Он махнул в сторону припаркованного автомобиля, когда они появились на улице. — У меня теперь собственное такси, поэтому поездка тебе дешево обойдется.

— Будь я проклят, — сказал Рурке. — Как тебе удалось его раздобыть?

— За возможность пользоваться такси я выложил хорошую сумму, — заверил его Шейн.

Они доехали до материка, и Шейн уже сворачивал на бульвар Бискайн, когда позади себя услышал тихий сигнал полицейской сирены. Патрульная машина осторожно обогнала их и прижала к кромке тротуара.

Из машины выскочил полицейский и воскликнул:

— О’кей, ребята. Конец вашему путешествию. — Он открыл заднюю дверцу и впрыгнул в такси, приказывая Шейну следовать за патрульной машиной. — Поехали в Главное управление.

Глава 19

Шейн торгуется

Тимоти Рурке улыбнулся и уселся поудобнее, когда Шейн развернул автомобиль, чтобы следовать за полицейской машиной по бульвару.

— Как в старые времена. Ты случайно не спрятал в багажнике парочку мертвецов?

— Возможно, — ответил Шейн. — Хотя я склонен считать, что нам не предъявят более серьезного обвинения, чем угон автомобиля.

— Только это? — Рурке беззаботно щелкнул пальцами и повернулся к полицейскому, сидящему на заднем сиденье. — И из-за этого такой шум? Только потому, что мой друг угнал автомобиль?

— Поезжайте, — проворчал полицейский. — Скорее все узнаете.

Они миновали Флэтчер стрит и повернули на первую Саут-Ист. Рурке распрямил плечи, откинулся на сиденье и вздохнул.

— Единственное, чего бы мне хотелось, так это чтобы все это произошло на Бич, где Питер Пейнтер мог бы наложить на тебя лапу. Давненько я не наблюдал, как ты с ним расправляешься.

— Вероятно, сегодня вечером тебе представится такая возможность, раздраженно ответил Шейн.

Он и Рурке вышли из машины, полицейский присоединился к ним, быстро бросив на ходу:

— Немедленно шагайте в офис шефа.

Они миновали длинный коридор и оказались в личном кабинете шефа Уила Джентри. Шейн распахнул дверь и вошел внутрь, не постучавшись. Полицейский втиснулся вслед за ним, чтобы отрапортовать:

— Я подобрал этих двух на бульваре в том украденном такси, шеф. Рыжий сидел за рулем, а этот…

— Ну хорошо, — прервал его Джентри. — Подождите пока в коридоре.

— Мог бы взять машину на время в управлении, — обратился он к Шейну, если не можешь позволить себе платить за такси.

Шейн улыбнулся и уселся боком на углу письменного стола Джентри.

— Уилсон жаловался?

— Кричал, как сумасшедший. Он заявляет, что ты напоил его и украл машину.

Улыбка Шейна стала еще шире.

— Он здесь?

Джентри кивнул. Он вынул изо рта сигарету и в приоткрытую дверь громко крикнул.

— Эй, дежурный!

Дверь открылась пошире, и из нее показалась голова полицейского.

— Пригласите водителя такси.

Когда голова исчезла, Джентри с раздражением обратился к Шейну:

— Почему ты не думал своей головой раньше, когда Уилсон появился у тебя? Теперь я вынужден передать тебя Пейнтеру.

Шейн кивнул Рурке.

— Ты ведь этого хотел, не так ли? — Вновь повернувшись к Джентри, он сказал: — Я угостил Уилсона лучшим ликером и уложил в постель с шикарнейшей женщиной. Какого черта ему еще надо, чтобы чувствовать себя как дома?

Дверь открылась, и вошел Аира Уилсон. Он был без головного убора, в сильно помятой одежде. Две длинных полосы на правой щеке покрылись запекшейся кровью, а левый глаз начал подозрительно желтеть, как у человека с больной печенью. Он остановился, уставился на Шейна и сказал:

— Это он. Он напоил меня сногсшибательными каплями и украл мои ключи, автомобиль и фуражку.

— Это всего-навсего невинная смесь ликера с коньяком, — беззлобно ответил ему Шейн. — Как вы поладили с дамой?

— А, эта мегера! — разозлился Уилсон. — Я даже и не думал приставать к ней. О боже! Она вела себя так, будто я был виноват во всем. В то время как я даже не знал, что она лежит рядом, пока не проснулся. Она и на вас нападала тоже? — закончил он, уставившись на Шейна.

— О какой женщине вы говорите? — устало спросил Джентри. — Может быть, я должен обвинить тебя и в сводничестве?

Шейн сказал:

— Достаточно кражи автомобиля. Я немало заплатил вам за возможность пользоваться вашим такси, — напомнил он Уилсону. — Или вы были слишком пьяны, чтобы помнить о нашей договоренности? Я «сунул» вам сто двадцать пять долларов, прежде чем вы напились до потери сознания. Тогда вы не поднимали вопль из-за своего такси.

— Вы тоже, — выпалил Уилсон. — Вы дали мне эти деньги, чтобы… — Он осекся и бросил тревожный взгляд на Джентри, облизнув пухлые губы.

— Он уже проболтался обо всем, Майкл. Он утверждает, что ты пытался подкупить его, чтобы он не разглашал твою тайну о вчерашней ночи. А после, когда он был мертвецки пьян, ты сунул ему деньги в карман, чтобы изобличить его.

— Я поставил себя в затруднительное положение, — угрюмо заметил Шейн.

— Еще бы, — согласился Джентри со вздохом. — Он видел, как ты прошел в задний двор дома Хадсонов с девушкой и не возвращался минут десять — как раз примерно тот период времени, когда она была убита. Затем ты выбежал из калитки с испуганным видом и приказал ему мчаться на Майами.

Шейн посмотрел на Уилсона с глубоким отвращением.

— Вы и в самом деле многое рассказали.

— А вы рассчитывали, что я буду прикрывать вас, после того как вы сунули меня в кровать с этой сумасшедшей дамочкой и украли мою машину? Что я теперь скажу жене об этих ужасных царапинах на лице?

— Сочувствую вам и вашей жене, — саркастически произнес Шейн, — так как сам собираюсь гнить в тюрьме по обвинению в убийстве. — Он повернулся к Джентри. — Ты хочешь выслушать меня?

— Что толку? Это дело веду не я, Майкл.

— Итак, ты бросаешь меня на произвол Пейнтера? Джентри развел пухлыми руками и ничего не ответил. Шейн медленно поднялся. Он повернулся к Уилсону и сказал:

— Я забираю деньги обратно. Уилсон отступил на шаг.

— Но вы пользовались моей машиной все это время. Я забираю свою жалобу. Будем считать, что мы квиты, а?

— Мы расквитаемся с тобой иначе, — тихо сказал Шейн. Он приблизился к водителю и нанес ему удар в челюсть снизу, прежде чем Уилсон успел поднять руки, чтобы защититься.

Шейн отвернулся от него и вновь уселся на углу письменного стола Джентри.

— Дай мне еще немного времени, Уил. Совсем немного. Ровно столько, сколько потребуется, чтобы дождаться звонка из Нью-Йорка. Тогда мне будет что ответить этой ищейке Пейнтеру.

— В твоем распоряжении было почти двадцать четыре часа, — напомнил Джентри.

— Да. Я валял дурака целый день, — признался Шейн. — Но я все еще жду этого звонка.

Джентри медленно покачал головой.

— Я не могу этого сделать, Майкл. Твоё задержание уже зарегистрировано. Придется тебе иметь дело с Пейнтером. — И он потянулся к телефону.

— Не делай этого. — Лицо Шейна напряглось. Пот стекал по глубоким морщинам к подбородку. — Было совершено два убийства. Пейнтеру ничего не известно ни об одном из них! Если меня упрячут в тюрьму, они никогда не будут раскрыты.

— Он считает, они будут раскрыты, когда ты окажешься под замком.

— И он будет близок к тому, чтобы загнать дело в тупик. Ты давно уже знаешь меня, Уил. Я никогда не давал тебе плохих советов.

Джентри вынул изо рта мокрый окурок сигареты и бросил его в корзину для мусора.

— Я должен передать тебя Пейнтеру, — повторил он.

— Ну хорошо. Только давай сделаем это таким образом. Дай мне полшанса.

— Что ты имеешь в виду?

— Позвони ему и скажи, что ты доставишь меня лично в дом Лесли Хадсона на Бич. — Глаза Шейна сверкали, голос был хриплым от волнения. Пусть он соберет вместе миссис Хадсон, мистера Хадсона и его брата Флойда. И пусть они ждут нас там.

— Пейнтер никогда не пойдет на это.

— Он сделает это, если ты скажешь, что у тебя есть информация, которая поможет раскрыть оба убийства.

— Если ты владеешь этой информацией, то сообщи ее мне.

— Пока не владею. Надо просто ввести его в заблуждение, — признался Шейн. — И не буду владеть, пока не дождусь звонка из Нью-Йорка. Надеюсь, это случится скоро.

Джентри сложил руки на животе, задумался на некоторое время, потом сказал:

— Ладно. Но, если ты не уберешься из города побыстрее, я поседею из-за тебя.

— Я улетаю ночным самолетом, — ответил Шейн. — У меня осталась еще пара дел…

Аира Уилсон зашевелился на полу и сел, ухватившись за челюсти обеими руками и покачиваясь из стороны в сторону. Джентри посмотрел на него и крикнул:

— Дежурный!

Вошел полицейский и сказал:

— Да, сэр.

— Помогите ему выйти из комнаты. — Джентри ткнул свежей сигарой в сторону Уилсона. — Он споткнулся и ушибся. Я полагаю, он возьмет обратно свою жалобу об угоне машины, но пусть подпишет письменное показание о том, что произошло вчера ночью, прежде чем вы разрешите ему уйти.

Дежурный сказал:

— Да, сэр. — Он наклонился, помог Уилсону подняться на ноги и увел его.

— Так какие у тебя еще дела? — Спросил Джентри Шейна. Ничего серьезного. Позвони Виктору Моррисону и скажи ему, что расследуешь убийство и хочешь, чтобы он пришел со своей женой к Хадсонам. У меня есть номер его телефона. — Он порылся в кармане, вынул оттуда кусочек бумаги и положил его перед шефом полиции.

— Кто такой Моррисон?

— Нью-Йоркский миллионер, пылающий страстью к личным секретаршам. Его жена — «платиновая» блондинка, испытывающая страсть к водителям такси.

Джентри заворчал, но взял листок.

— А для того, чтобы у нас был кворум, нам нужен еще местный адвокат по имени В. Дж. Хэмпстед. Его телефон должен быть в этой книге.

Джентри нахмурился и сказал:

— Хэмпстед — один из самых уважаемых адвокатов в городе. Каким образом он вписывается в эту картину?

— Он представляет миссис Моррисон в деле о разводе. Когда будешь говорить с ним по телефону, скажи, что твое приглашение связано с этим делом — и с убийством Ангуса Брауна.

Джентри спросил:

— И это все, что ты хочешь? А губернатора тебе не надо? Или мэра?

Шейн улыбнулся и поднял телефонную трубку. Он сказал:

— Одну минуту, Уил. Пока ты не начал раздавать приглашения, мне необходимо позвонить. — И он набрал номер телефона своего отеля.

И вновь телефонистка ответила ему, что пока еще не поступало звонка для Ангуса Брауна.

— В ближайшее время я буду находиться в пути, — сказал Шейн. — А потом меня можно будет найти по этому номеру. — Он сверился с записной книжкой и дал номер Хадсонов. — Позвоните мне туда и, ради всего святого, не ошибитесь.

Он положил трубку на место и сказал:

— Ну, а теперь дело за тобой, Уил.

Глава 20

Рискованная игра со временем

Питер Пейнтер и Лесли Хадсон сидели в просторной гостиной дома Хадсонов, когда Шейн, Джентри и Рурке прибыли туда из Майами.

Пейнтер моментально вскочил на ноги и ринулся навстречу Джентри с требовательным вопросом:

— Где водитель такси? Мне нужны его показания.

— У нас есть его письменное заявление, — заверил Пейнтера Джентри.

— Которое меня полностью оправдывает, — быстро нашелся Шейн. — А где остальные? — Он посмотрел на Хадсона, который поднялся со своего места и стоял, не сводя неодобрительного взгляда с Шейна, покрытого кровоподтеками и порезами.

— Моя жена у себя наверху, — натянуто ответил он. — Она и Флойд появятся через несколько минут.

Шейн сказал:

— Я полагаю, вы незнакомы с шефом полиции Майами Джентри и мистером Рурке. — Пока он знакомил хозяина с прибывшими, прозвенел звонок.

Миссис Морган поспешила открыть дверь. Она проводила в гостиную Виктора Моррисона с супругой.

На Моррисоне был светлый спортивный пиджак и темные брюки. Эстелла сменила свой наряд на желтое вечернее платье, которое гармонировало с ее глазами и молодило ее, локоны светлых волос ниспадали на плечи. Губы были густо накрашены помадой, еще больше подчеркивая бледность ее щек. Она выглядела совсем юной. Было совершенно очевидно, что она вполне отрезвела.

Шейн улыбнулся ей, получив в ответ сердитый неодобрительный взгляд. Он подвел к ним Джентри со словами:

— Мистер и миссис Моррисон — шеф Джентри.

Закончив эту процедуру, Шейн проводил Эстеллу к стулу. Она схватила его за руку и впилась в нее ногтями.

— Вы подлец! Вы обманули меня, — тихо, но сердито зашептала она. — Зачем вы оставили меня с этим проклятым мерзавцем…

— Тс-с! Они услышат вас, — спокойно сказал Шейн с широкой, сияющей улыбкой на лице и усадил ее на стул.

Кристина Хадсон спускалась по лестнице из своей спальни. Она двигалась медленно, точно лунатик, держась одной рукой за перила. На ней было простое белое вечернее платье, которое тянулось за ней по ступеням. Темные волосы в беспорядке разметались по плечам. Губы были изящно накрашены светлой помадой.

Лесли Хадсон поднялся и взял ее под руку, когда она спустилась до нижней ступеньки. Он представил ее Джентри и Рурке и сказал:

— С остальными ты знакома, я полагаю.

— Да. — Она огляделась вокруг и с достоинством поклонилась, сказав: — О, какая встреча.

Муж проводил ее к двухместному креслу, на котором сидел сам.

Флойд Хадсон, покачиваясь, спускался с лестницы, когда вновь раздался звонок у входной двери. Миссис Морган, которая тихо сидела на своем месте в углу, поднялась, чтобы открыть.

В дверях стоял мистер Хэмпстед.

— Меня зовут Хэмпстед, — сказал он. — Я полагаю, что я…

— Входите, — пригласила его миссис Морган. — Я думаю… Шейн был уже на ногах. Он представил Хэмпстеда и Флойда Джентри и Рурке, огляделся вокруг и сказал:

— Теперь, полагаю, все знакомы друг с другом. — Он поймал на себе взгляд Кристины, которая слегка покачала головой. Тогда он исправил свою ошибку и познакомил Хэмпстеда с четой Хадсонов. Он поставил стул поближе в круг и сказал:

— Садитесь, Хэмпстед.

Все молчали, украдкой поглядывая друг на друга с видом напряженного ожидания.

Молчание нарушил шеф Джентри. Он громко сказал:

— Я нахожусь здесь без какого бы то ни было официального статуса, так как оба расследования ведутся вне моей сферы полномочий. Я полагаю, мистеру Шейну известно кое-что об убийце — или убийцах, так как в течение нескольких часов произошло два убийства, — и у него есть к вам несколько вопросов. Я знаю Шейна уже много лет и настоятельно рекомендую содействовать ему. — Он скрестил руки на животе и бросил взгляд на Шейна.

Шейн медленно поднялся и прошел в угол комнаты, к камину, где и встал, опершись локтем о каминную полку. Его серые глаза угрюмо блуждали по лицам людей, сидящих перед ним, но не выражали всего, что он чувствовал. Все зависело от телефонного звонка из Нью-Йорка.

— Я понимаю, то, что я скажу, может выглядеть чрезвычайно мелодраматичным, — начал он, — но я произнесу тривиальность, сказав, что один из нас, находящихся в этой комнате, убийца. Если те из вас, кто считает себя невиновными, будут говорить только правду, мы быстро все выясним. Я признаюсь, что не знаю, кто убийца, но я уверен, что мы выясним это, как только нам станет известно, что лежит в основе этих двух преступлений.

Глубокий вздох вырвался у миссис Морган, но когда Шейн метнул взгляд в ее сторону, она сидела, напряженно вытянувшись, сложив руки на коленях. Лицо оставалось спокойным.

— Натали Бриггс была убита шантажистом, потому что знала слишком много и решила сама принять участие в игре. — Он быстро взглянул на Тимоти Рурке и продолжил: — У шантажиста находились копии писем, умышленно написанных миссис Хадсон ее бывшим боссом Виктором Моррисоном.

Возглас ужаса невольно сорвался с губ Кристины. Он посмотрел в ее наполненные страхом глаза, пытаясь успокоить своим взглядом, и продолжил:

— Больше скрывать это невозможно. Мы должны поговорить обо всем откровенно.

— Это неминуемо ведет нас к вам, мистер Хэмпстед, — продолжил Шейн. Когда вы впервые узнали о письмах?

Лицо мистера Хэмпстеда по-прежнему хранило кроткое выражение. Он тут же ответил на вопрос.

— Они были предложены моему вниманию около двух недель назад, когда миссис Моррисон обратилась ко мне с просьбой начать судебное дело против ее мужа, как только она обоснуется во Флориде. Частный детектив по имени Ангус Браун зашел ко мне в офис и объяснил, что он был нанят миссис Моррисон для того, чтобы раздобыть улики против ее мужа.

— Браун? — Сердито спросил Моррисон. — Но это же я нанимал его.

— Неприятный случай «двойной игры», — заметил Шейн. — Заработав солидный куш на фальсификации фактов против вашей жены для вас, он понял, что она была перспективным клиентом, и он отправился к ней сообщить о ваших планах развода. Разумеется, он не сказал ей, что был нанят вами. И когда она поняла, какой тугой узел на ней стягивается, она решила воспротивиться этому и подать иск о разводе. — Он замолчал, потом сказал: — Продолжайте, мистер Хэмпстед.

— Я ничего на знал о том, что Браун работал на Моррисона, — натянуто произнес адвокат. — Он сообщил мне, что с помощью репортера местной газеты он раскрыл факт существования неких писем, написанных мистером Моррисоном миссис Лесли Хадсон до ее замужества. Он предложил, чтобы мы втроем попытались заполучить эти письма, чтобы представить их в суде в качестве улики, и объяснил, что репортеру за его помощь он обещал фотокопии, которые не должны быть использованы ни при каких обстоятельствах до завершения дела о разводе.

Шейн сказал:

— Что ты думаешь по этому поводу, Рурке? Так оно и было в действительности?

— Я уже говорил тебе, — ответил Рурке, — что ничего не знал о деле до тех пор, пока Браун не попросил меня пойти с ним в качестве незаинтересованного свидетеля и обещал мне эксклюзивное право на репортаж об этом судебном деле.

Шейн кивнул.

— Итак, Ангус Браун солгал, — заметил он. — Почему? Согласились бы вы на изготовление фотокопий, если бы знали, что в этом не было абсолютно никакой необходимости, Хэмпстед?

Миссис Морган вскочила со стула с криком:

— Я знала, что он шантажировал Кристину! — Слезы потоком полились из ее глаз. — И я знала, что Натали Бриггс подсунула письма Кристине. Я знала это. Она начала истерически рыдать, и Лесли Хадсон подошел к ней. Она уткнулась лицом в его плечо и безудержно плакала. — О моя бедная девочка!

Шейн взглянул на Кристину. Она резко качнулась в сторону, когда муж неожиданно убрал плечо, на котором покоилась ее голова. Экономка медленно выпрямилась, поднялась и пошла к нему. Одной рукой Кристина обняла миссис Морган, а другой обхватила шею мужа. Она шепнула ему что-то на ухо, и они увели истерически рыдающую женщину в библиотеку.

Питер Пейнтер не удержался, с надменным видом поднялся со своего места и требовательно заявил:

— Я не позволю этого. Они не имеют права уходить. Эта женщина — убийца. Теперь мне все понятно.

Шейн спокойно ответил ему:

— Никуда они не уйдут. Экономка не сможет убежать. В библиотеке нет другой двери, кроме этой. — Он указал длинным пальцем в сторону двери, через которую удалились все трое. — Вновь повернувшись к Хэмпстеду, Шейн спросил: Итак, Хэмпстед, согласились бы вы на изготовление фотокопий?

— Нет, не согласился, — невозмутимо ответил адвокат. — Я колебался некоторое время, но Браун заверил меня, что эти письма никогда бы не попали к нам в руки, если бы не Рурке.

— Итак, однажды в полдень, вы втроем пришли к Хадсонам, когда в доме оставались только слуги, обманом ворвались в него и нашли изобличающие письма, спрятанные в ящике туалетного столика миссис Хадсон.

Хэмпстед внимательно посмотрел на Рурке колючими глазами и сказал:

— Мистер Рурке без труда нашел письма.

— Все вы, — продолжал Шейн, — поставили свои инициалы и заставили Морган сделать то же самое.

— В качестве меры предосторожности для опознания в суде, если бы они были представлены туда в качестве улики, — объяснил адвокат.

— А потом… — попытался выведать Шейн.

— Мы вместе поехали в компанию, которая занимается изготовлением фотокопий, и сделали копии для мистера Рурке.

— Сколько комплектов?

— Только один. Шейн сказал:

— Один комплект негативов и один — позитивов.

— Это, должно быть, ошибка, — сказал Хэмпстед. — Я сам передал копии мистеру Рурке, а оригиналы забрал с собой. Я уверен, комплект был только один.

Но Шейн уже думал о своем. Он окинул взглядом комнату. Флойд Хадсон сидел, откинув голову на спинку кресла. В его глазах навыкате чувствовалась настороженность. Эстелла Моррисон пристроилась на краешке кресла. Ее желтые глаза под полуприкрытыми темными ресницами оставались непроницаемыми. Виктор Моррисон был напряжен до предела. Он сидел прямо, впившись руками в подлокотники кресла. Пейнтер по-прежнему делал важный вид. Он слегка наклонился вперед, будто предполагая услышать нечто, что заставило бы его вскочить на ноги в любую минуту. Джентри мирно сложил руки на животе и слегка прикрыл глаза. Подобие улыбки застыло на его полных губах. Рурке удобно развалился в глубоком кресле, свесив голову набок. Но его темные глаза были широко раскрыты. В них затаилось хорошо знакомое Шей-ну выражение заинтересованности.

Лесли и Кристина вернулись из библиотеки и сели на свое двухместное кресло. Шейн, глядя на Кристину, вопросительно приподнял косматую рыжую бровь.

— Миссис Морган отдыхает, — ответила Кристина на его немой вопрос. — Мы уговорили ее принять успокоительное.

— Она ужасно расстроилась, — добавил Лесли. — Я не сознавал, что это напряжение…

— Я понимаю, — сказал Шейн. Он спросил Хэмпстеда: — Вы предприняли что-нибудь, чтобы установить подлинность писем?

— Разумеется, — ответил адвокат. — Миссис Моррисон представила мне образцы почерка ее мужа, и я попросил двух экспертов сравнить их. Нет сомнений в том, что эти письма были написаны мистером Моррисоном.

Шейн повернулся к Моррисону.

— Вы признаете, что писали их? — требовательно спросил он. — Нет, твердо ответил Моррисон.

Шейн спросил Кристину:

— Получали ли вы письма от Виктора Моррисона и прятали ли их в своей спальне?

— Нет, — сказала она. Ее рука вновь крепко сжала руку мужа, темные глаза блестели.

Питер Пейнтер нетерпеливо вскочил с места и раздраженно рявкнул:

— Не понимаю, куда вы клоните? К чему нас это приведет? И что общего вы находите между расследованием убийства и супружескими отношениями мистера и миссис Моррисон?

— Именно они и являются мотивом убийства, — угрюмо ответил Шейн. — Двух убийств. Кто-то пытался шантажировать миссис Хадсон, имея на руках еще один комплект фотокопий. Миссис Морган рассказала миссис Хадсон о письмах и о трех непрошеных гостях, что нашли их.

— Миссис Хадсон две недели находилась в ужасном состоянии. Письма звучали так, будто были написаны ей ее бывшим боссом Виктором Моррисоном. Они явно раскрывали любовную интригу между нею и Моррисоном до того, как она вышла за Лесли Хадсона, и она боялась, что он не поверит ей. Чтобы не рисковать, она приготовилась уплатить деньги шантажисту.

Голос Лесли Хадсона прозвучал громко в тишине, последовавшей за словами Шейна. Он спросил хриплым от волнения голосом:

— Это правда, Кристина? Она кивнула в ответ.

— О боже! — воскликнул он. — Почему ты ничего не сказала мне? Ты могла бы положиться на меня, дорогая. — Его рука потянулась к ее тонкой талии, и он крепче прижал ее к себе.

Шейн торопливо сказал:

— Ей очень непросто было прийти к такому решению, мистер Хадсон. Когда вы увидите письма, вы поймете, почему. На них не стоит дата, и он не обращается к ней по имени, но почти невозможно поверить, что они были написаны не ей.

— Ну, разумеется, они были написаны ей. — Взоры всех присутствующих были устремлены на Эстеллу Моррисон. Она поднялась с кресла и стояла, чуть подавшись вперед. Ее рыжевато-коричневые глаза сверкали. Она вновь напомнила пантеру, готовую к прыжку. — Кому же еще? Она была секретаршей моего мужа. Все это время я знала, что происходило межу ними, и я была уверена, что мы найдем доказательство этому, если поищем как следует. И я благодарна мистеру Брауну, что он нашел их.

— Это вы велели ему искать письма? — поинтересовался Шейн.

— Да. Зная Виктора так, как знаю его я, я не сомневалась, что он допустит подобную глупость. — Она холодно улыбнулась и вновь опустилась в кресло.

— Ну что же. Давайте пойдем дальше, — предложил Шейн. — Выплата по шантажу была назначена на вчерашнюю ночь в Плэй-Мор клубе. Шантажист ожидал, что Кристина Хадсон появится там с десятью тысячами долларов. Там был Ангус Браун, а также Тимоти Рурке. И вы были там, Хадсон, с Натали Бриггс. — Он повернулся к Флойду Хадсону.

— Конечно, она была со мной. Но я там оставался совсем недолго.

— Вы проверили, что он делал, судя по его словам, после того, как ушел из клуба? — спросил Шейн Пейнтера.

— Я дал задание одному человеку, но пока не могу сказать ничего определенного.

— Шантажист ушел, после того как вмешался я и все испортил, — продолжал Шейн. — Я привез Натали домой в такси, и она пошла в задний двор дома, в то время как я направился к передней двери и попросил миссис Хадсон. Насколько я понимаю, вы установили, что убийца встретил ее у задней двери, прежде чем она успела войти в дом, — добавил он, обращаясь к Пейнтеру.

— Это мы проверили, — сказал Пейнтер, затем добавил раздраженно: — Я думал, вы пришли, чтобы сказать, кто убийца. А вы только тянете время и увиливаете от ответа.

— Я сказал вам, что мне необходимо было получить правдивые ответы на некоторые вопросы, — сказал Шейн, нетерпеливо махнув рукой. Он повернулся к Виктору Моррисону и спросил: — Вы выбрали вчерашнюю ночь для рыбной ловли в одиночестве. Вы уже плавали на другой берег бухты в своей лодке раньше и знали дорогу к дому Хадсонов. Это вы встретили Натали Бриггс в заднем дворе и убили ее?

— Какая чепуха, — фыркнул Моррисон. — Зачем мне убивать чью-то служанку, которую я никогда не видел?

— Я думаю, — продолжал Шейн, — она была убита потому, что знала слишком много и начала угрожать кому-то, желая вступить в долю. В частности, она, должно быть, именно тот человек который подсунул письма миссис Хадсон. Это вы договорились с ней об этом, Моррисон?

— Как бы то ни было, я ничего не знал об этих злополучных письмах.

— Три эксперта пришли к выводу, что эти письма были написаны вами. Любой суд подтвердит их показания. Кто еще мог подсунуть письма с помощью Натали Бриггс?

— Но это абсурд, — возразила Эстелла Моррисон. — Что заставляет вас думать, что письма были подсунуты?

— Я пытаюсь найти мотив убийства девушки.

— Это не так уж трудно сделать, — спокойно заявила она. — Она находилась здесь, когда были обнаружены письма, не так ли? Возможно, она шантажировала бывшую секретаршу моего мужа. Разве убийство не является признанным методом, когда имеешь дело с шантажистом?

Шейн вновь повернулся к Моррисону и угрюмо сказал:

— И все-таки я хочу знать, в котором часу вы были в бухте на своей лодке прошлой ночью?

— Мне нечего скрывать, — сердито буркнул в ответ Моррисон. — Было чуть больше одиннадцати, когда я вышел из дома.

— Вы можете это доказать?

— Разумеется, могу. Гарри и Сильвия Баннерманы заходили к нам поиграть в бридж. Мы закончили роббер почти в одиннадцать, и после того как они ушли, я отправился на рыбалку.

— Вы можете подтвердить это, миссис Моррисон?

— Могу. И Баннерманы тоже.

Шейн вздохнул и закурил сигарету. Во рту у него пересохло, а желудок скрутило тугим узлом. Телефон все еще не звонил, и он, как мог, тянул эту канитель.

Он повернулся к Пейнтеру и сказал:

— Я думаю, что все вращается вокруг второго комплекта фотокопий, которые были использованы для шантажа миссис Хадсон. Мы можем доказать, что Браун заказал два комплекта. — Вернитесь мысленно в тот полдень, когда были изготовлены фотокопии, — сказал он Хэмпстеду. — Помните, что Браун был старым клиентом этой компании. Не он ли заказывал фотокопии?

— Конечно. Фактически, он прошел в служебный кабинет и объяснил, что ему необходимо, попросив их выполнить заказ как можно быстрее.

Шейн глубоко вздохнул.

— В таком случае все очень просто. Браун завладел вторыми копиями без вашего ведома. И Рурке тоже не имел об этом представления.

— Значит, Браун и был шантажистом, — с важным видом подал голос Пейнтер.

— И Натали Бриггс знала об этом, — согласился Шейн. — Итак, ему пришлось убить Натали, чтобы не выделять ей долю.

— В таком случае, — заметил Лесли Хадсон, — сегодня днем Браун совершил самоубийство из-за угрызений совести.

Шейн покачал головой.

— Я сказал, что убийца находится в этой комнате. Браун был убит, потому что только что получил из Нью-Йорка материал, которым можно было воспользоваться для дальнейшего шантажа.

Глава 21

Важный телефонный звонок

— На кого? — яростно потребовал ответа Пейнтер. — Я посажу вас в тюрьму за то, что вы утаиваете сведения об убийстве.

Шейн пожал плечами.

— Вскоре мы коснемся этого вопроса. — Он спросил Пейнтера: — Во сколько был убит Ангус Браун?

— Около четырех часов. Возможно отклонение в полчаса в ту или иную сторону.

Шейн обратился к Кристине:

— Что вы делали после того, как я ушел от вас сегодня днем? Вид у миссис Хадсон был встревоженный.

— Я поднялась к себе и находилась в комнате до тех пор, пока Лесли не вернулся домой. Флойд может подтвердить это. Я заперлась в комнате изнутри.

— И вы не слышали, что здесь находился кто-то, пока сидели в своей комнате?

— Послушайте, Шейн, — сердито возразил Лесли Хадсон. — Мне не нравится ваш тон и оскорбительные намеки.

— Как бы не так, — резко ответил Шейн. — Если вы не знаете, что ваш братец отравляет жизнь вашей жене, то наступило время сказать вам об этом. Шейн быстро повернулся к миссис Хадсон. — Вы поднялись наверх, чтобы избавиться от него, не так лиг Кристина?

— Да, — ответила она. Ее щеки покрылись краской смущения.

— Почему? — Шейн вновь обратился к Флойду. — Не потому ли, что вы ожидали Ангуса Брауна и не хотели иметь свидетелей этой встречи? Вы уже решили убить его и выбросить тело в воду?

— Я не понимаю, о чем вы говорите. Я не знал никакого Брауна, — угрюмо ответил он.

— Но вы были здесь, внизу, наедине с собой, между четырьмя и четырьмя тридцатью.

— Миссис Морган была где-то поблизости, — неопределенно ответил он.

Шейн спросил у Лесли Хадсона:

— А где были вы в течение этого получаса?

— На пути домой из офиса. Я был очень расстроен и поехал домой пораньше.

— Во сколько вы прибыли домой?

— Примерно в четверть пятого, — ответил он, взглянув на жену в ожидании подтверждения.

Кристина кивнула и сказала:

— Он поднялся ко мне наверх в четыре десять.

— Какое значение имеют несколько минут? — нетерпеливо спросил Лесли.

— Нескольких минут достаточно, чтобы совершить убийство, — ответил ему Шейн и обратил свое внимание на мистера Виктора Моррисона.

— А у вас есть алиби на этот период времени?

— Но это бессмысленно, — запротестовал Моррисон. Он сердито посмотрел на Пейнтера. — Вы намерены позволить этому парню держать нас здесь всю ночь?

Шеф Пейнтер сказал категорично:

— Я согласен с мистером Моррисоном. Вы играете «на публику», и это нас никуда не приведет.

— Куда-нибудь да приведет, — угрюмо ответил Шейн, — если я найду хоть одно алиби во всей этой компании. Вы еще раз плавали на лодке сегодня днем, напомнил он Моррисону. — Кажется, у вас стало привычкой плавать на лодке одному как раз в тот час, когда в бухте совершаются убийства.

— Я действительно совершал непродолжительную прогулку на лодке около четырех, — признался он. — Вы считаете, что я встретил этого частного детектива и укокошил его?

— Вы могли приехать сюда, встретить его на берегу и там же убить.

— За полчаса? — презрительно спросил Моррисон. — Мой сын может подтвердить, что я плавал не более того. Он ожидал меня, когда я вернулся, и засек время по часам. Требуется, по крайней мере, час, чтобы достигнуть другого берега и вернуться. Можете сами проверить, если желаете.

Шейн спокойно ответил:

— Именно этим я и занимался сегодня днем, когда обнаружил тело Брауна. В этот момент я и подумал, что вы могли бы незаметно прокрасться сюда прошлой ночью и убить девушку.

Шейн повернулся, чтобы задать еще один вопрос Хэмпстеду, когда зазвонил телефон. Он круто повернулся кругом и зашагал в библиотеку.

В дверях он столкнулся с миссис Морган. Глаза ее были широко раскрыты в испуге, будто она была охвачена паникой.

Шейн проскользнул мимо нее и схватил трубку. Пейнтер поспешил вслед за ним, громко предупреждая на ходу:

— Нет, нет, нет, Шейн не бери трубку. Я сам отвечу на звонок.

Шейн в это время говорил в трубку:

— Браун слушает. Телефонистка сказала:

— Соединяю вас с Нью-Йоркской конторой, мистер Браун. Говорите, пожалуйста.

Послышался хриплый голос:

— Это Браун? Говорит Тернбал.

— Я ждал вашего звонка.

— Да, моя секретарша сказала, что вы не получили моего сообщения по делу Моррисона. Я не понимаю…

— Неважно, — нетерпеливо оборвал его Шейн. — Мне нужны самые главные моменты и побыстрее. Вы можете сообщить их мне сейчас же?

— У меня нет здесь газетных вырезок, конечно. Я выслал их вам. Однако имеются кое-какие сведения. Гм-м, во-первых, миссис Моррисон умерла в результате несчастного случая в возрасте сорока двух лет. Она была матерью двенадцатилетнего сына и женой Виктора Моррисона, который был состоятельным брокером. Водитель так и не был задержан.

— Следует отметить два любопытных момента. Ее служанка сказала, что в восемь часов ей позвонила какая-то женщина. Она слышала, что миссис Моррисон согласилась встретиться с ней ровно в девять часов, и когда повесила трубку, то казалась нервной и обеспокоенной. Она вышла из дома в восемь часов сорок минут, не сообщила, куда направлялась. Ее сбила машина на перекрестке ровно в девять часов — по-видимому, она торопилась на встречу.

— Машина эта была большим черным лимузином и в соответствии с показаниями свидетеля стояла менее чем в полуквартале от места происшествия. Она сорвалась с места на большой скорости, и миссис Моррисон оказалась под колесами.

— Это было сделано преднамеренно?

— Как я уже сказал, есть несколько любопытных деталей. У мистера Моррисона был такой лимузин. Он приезжал на нем в клуб тем вечером, чуть раньше. Расследование, естественно, велось очень осторожно, но не нашлось Никого, кто мог бы поклясться, что он был в клубе в девять часов. Однако он находился там, когда чуть позже в клуб прибыла полиция, и нет доказательств, что он отсутствовал.

— Полиция подозревала его?

— Я беседовал с офицером, который вел расследование. Он все очень подробно помнит. Это строго между нами, но он заверил меня, что, если бы был хоть какой-то намек на мотив преступления, он бы арестовал Моррисона по подозрению в убийстве. Но такого мотива не было. О деньгах речь тоже не могла идти. К тому же все говорило о том, что брак этот был счастливым.

— Через девять месяцев после смерти своей жены Моррисон женился на Эстелле Давое из Коннектикута. В свое время она была его личной секретаршей, но оставила работу в декабре. Тщательное расследование не выявило никаких признаков того, что между ними существовала любовная связь до смерти его жены.

Тернбал сделал небольшую паузу и добавил:

— Пожалуй, это все, Браун. Я уверен, что вы получите…

— Спасибо, — сказал Шейн. — На данный момент это все, что мне необходимо. Добавьте этот звонок к вашему счету. — Он повесил трубку и обратился к Пейнтеру:

— Пойдемте в гостиную. Сами того не подозревая, вы сможете раскрыть сейчас оба убийства.

Виктор Моррисон и шеф Джентри сидели бок о бок. Шейн вошел в комнату и встал между ними, слегка выступив вперед.

— И все-таки, Уил, это больше в твоей сфере полномочий. Если Моррисон плавал на лодке всего полчаса сегодня днем, то Браун, должно быть, был убит на твоей стороне бухты. Можешь задержать его, хотя у меня есть предчувствие, что у властей Нью-Йорка будут более веские претензии, как только письма к его экс-секретарше станут достоянием общественного мнения.

Глава 22

Тайное становится явным

— Это что еще за шутки? — возмутился Виктор Моррисон. Шейн не обратил на его вопрос внимания. Он продолжал, обращаясь к Джентри:

— Фактически, я совершенно уверен, что Браун был убит на берегу, прежде чем его бросили в лодку. Он не был настолько глуп, чтобы спокойно отправиться на лодочную прогулку с человеком, которого намеревался шантажировать.

— Но тело Брауна было обнаружено на этой стороне бухты, — возразил Пейнтер. — Если мистер Моррисон сможет доказать, что он отсутствовал всего полчаса, то в таком случае он не мог переправить тело сюда и бросить его здесь.

— Я наткнулся на тело около пяти тридцати, — напомнил ему Шейн. — Дул сильный восточный ветер. Достаточно сильный для того, чтобы Браун мог проплыть от середины бухты до того места, где его нашли.

Он повернулся к Эстелле Моррисон и сказал:

— Ваша крупная ошибка заключается в том, что вы передали эти ваши письма Брауну, чтобы подсунуть их миссис Хадсон в качестве улики против мужа. Вам следовало бы знать — Браун сообразит, что эти письма были написаны вам, и он не упустит возможности заняться вымогательством.

Эстелла Моррисон сидела, застыв в своем кресле. Страх исказил ее лицо.

— Я сказала ему, что они были написаны Кристине. Я также сказала ему, что она вернула их Виктору, когда вышла замуж за Хадсона. Я перехватила их…

— Эстелла! — резко прозвучал голос Виктора Моррисона. Он поднялся и уставился на нее через всю комнату, потом устало плюхнулся в свое кресло. — Я признаю, что писал те письма Кристине. Я пришел в неистовство при одной только мысли потерять ее, когда она собиралась выйти замуж за Хадсона. Я знал, что Эстелла вела себя нечестно по отношению ко мне, но в Нью-Йорке она была дьявольски изобретательна, чтобы я смог застать ее врасплох. Обосновавшись здесь и принимая во внимание законы Флориды о расторжении брака, я был уверен, что смогу развестись с ней. Вот почему я умолял Кристину подождать. Я был глупцом, — добавил он с наигранным достоинством, но я не убийца.

— Ничего не выйдет, Моррисон, — сказал Шейн, обратив на него холодный взгляд серых глаз. — Существуют научные методы, которые окончательно докажут, что письма были написаны три года назад, а не два месяца. Я удивлен, что об этом не упомянуто в отчетах экспертов, к которым вы обращались. — Он продолжал, обращаясь к Хэмпстеду: — Хотя такие тесты и не являются необходимой частью их работы, большинство владеет ими и в состоянии определить дату написания.

Губы Хэмпстеда вытянулись в прямую тонкую линию. Он колебался некоторое время, прежде чем признался:

— Один из них действительно предположил возможность того, что эти письма были написаны давно. Но у меня не было оснований для подозрений. Я присутствовал здесь в тот момент, когда они были обнаружены. Мысль о том, что они были подсунуты, даже не могла прийти мне в голову.

Взволнованный Шейн вновь повернулся к Лесли и Кристине. Лесли несколько расслабился, он держал руку Кристины. Он сказал:

— Если бы у тебя были оригиналы вместо фотокопий, Кристина, то Бернард Холлоуэй мог бы точно установить соответствие. Имея на руках копии, он был не в состоянии определить давность этих писем.

Кристина повернула голову, подняв ее с плеча мужа, и устало кивнула.

— Я понимаю, — сказал Шейн с кривой улыбкой, — что некоторые из вас не видели писем, о которых мы так много говорим, и не знают, о чем они. Они были написаны бывшей секретарше Моррисона с признаниями в любви к ней и обсуждением планов избавления от жены с тем, чтобы они могли пожениться. Но это было три года назад. Как раз после того, как вы начали работать у Моррисона, — продолжал он, кивнув Кристине. — Если бы вам пришло в голову напомнить мне о том, что теперешняя миссис Моррисон была прежде его личной секретаршей, я бы сразу мог обо всем догадаться.

Кристина сидела, напряженно вытянувшись.

— Я действительно припоминаю особые обстоятельства, при которых была убита его бывшая жена, но среди сотрудников офиса мне никогда не приходилось слышать и намека на его любовную связь с Эстеллой до смерти его жены.

Пока Шейн смотрел на нее, он заметил, как Лесли вновь обнял жену за талию, прижав ее к себе. И она опять опустила голову ему на плечо. Шейн сказал тихо:

— Они обо всем подумали. Это была своеобразная защита, чтобы их обоих не обвинили в убийстве. Нью-Йоркская полиция, возможно, и не смогла бы доказать, что именно ваш телефонный звонок, Эстелла, привел бывшую миссис Моррисон к смерти. Но эти письма, которые вы хранили три года, как ничто иное изобличают вас. Вы помогли Моррисону убить его жену.

— Так оно и было, — мрачно заявил Моррисон. Он поднялся со своего кресла и стоял, указывая на нее пальцем. — Это она должна отвечать за все. Она подтолкнула меня к этому. До того, как я встретился с ней, я был доволен своей жизнью — своей женой и сыном. Она все время насмехалась надо мной, говорила, что, я веду однообразную жизнь, и довела меня до состояния… — Он замолчал, попятился назад и, закрыв лицо руками, вновь опустился в кресло.

Шейн продолжал, обращаясь к Моррисону:

— Я вновь возвращаюсь к письмам, теперь… Моррисон вытер пот со лба и сказал:

— Она хранила их и держала меня под угрозой. Ей бы следовало знать, что она не может воспользоваться ими, не разоблачив себя, но она сделала мою жизнь несчастной, напоминая мне о существовании этих злополучных писем.

— И когда она узнала, что вы намерены развестись с ней, — добавил Шейн, она нашла способ воспользоваться ими и подсунула их миссис Хадсон, не ведая о том, что вы оба наняли одного и того же негодяя, чтобы собрать улики против каждой из сторон. А вы, Моррисон, готовы были принести в жертву невинную девушку, чтобы спасти свою шкуру.

Эстелла Моррисон неожиданно выпрямилась.

— Это дело казалось надежным, — произнесла она резко, ее желтые глаза горели злобой. — Откуда я могла знать, что Брауна не удовлетворит сумма, которую я уплатила ему? Я думала, он поверил мне, когда я рассказала, что письма были написаны Кристине, и я хотела поменяться с ней ролями, вернув письма ее владелице.

— Возможно, он верил вам до тех пор, пока вы оба не наняли его. Это было слишком большим искушением для Брауна. В последнее время дела у него шли неважно, — ответил ей Шейн.

— К черту Брауна! — выкрикнула Эстелла и прикрыла глаза длинными ресницами.

Шейн наблюдал за ней некоторое время, затем повернулся к Хэмпстеду.

— Вот тут-то Браун и ввел нас в заблуждение своей историей о том, что обещал Рурке комплект фотокопий в обмен на сенсационную новость, которая должна быть опубликована в местной газете до ее появления в других изданиях. Это была просто уловка, чтобы добиться вашего разрешения на их изготовление и таким образом получить шанс завладеть вторым комплектом. Тогда он почувствовал недоброе и сверился о Моррисоне с Нью-Йоркской полицией.

— Пожалуй, вы правы, — признался он. Тогда Шейн спросил у Моррисона:

— Было ли у него с собой содержимое конверта из Тернбал Эйдженси, когда вы убили его сегодня днем?

Моррисон кивнул. Лицо его стало серым и покрылось глубокими морщинами.

— Полная выписка из моего досье. — Той силы и энергии, которые так привлекли Шейна в этом человеке, когда он встретился с ним сегодня утром, как не бывало. Он склонил подбородок на грудь и продолжал слабым голосом:

— У меня всегда было ощущение, что они подозревали меня, и им только необходима была такая улика, как эти письма к ней, чтобы завести дело на нас обоих.

Когда Браун пришел ко мне сегодня днем со своим доказательством, я знал, что должен убить его. Я не мог забыть того, что вы сказали мне при встрече — о полной невозможности скрывать что-либо, оплачивая шантаж. Я все еще слышал ваши слова, пока говорил с Брауном: «Даже ваших миллионов недостаточно. В конце концов вы разоритесь, а угроза разоблачения все ещё будет висеть над вашей головой». Я все думал о своем мальчике и понял, что вы правы. И я знал, что у меня был только один выход.

Шейн стоял, пристально глядя на склоненную голову Моррисона, и пожалел о том, что не улетел тем рейсом, на который у него был заказан билет.

Но когда он взглянул на Кристину и Лесли Хадсонов, крепко прижавшихся друг к другу, он глубоко вздохнул.

— Браун заслужил свою участь, — тихо сказал он. — Сомнений нет, это он убил Натали Бриггс, потому что она хотела получить деньги за то, что по его поручению подсунула письма миссис Хадсон.

— Да. Он признался, что убил ее, после того как я ударил его один раз и потребовал ответа. У него было оружие в кармане. Он угрожал поступить со мной так же, как и с Натали Бриггс, и пытался осуществить это. Мне пришлось защищаться, — произнес Моррисон без надежды в голосе.

— Но убийство вашей первой жены — матери вашего сына — не было самозащитой, — угрюмо сказал Шейн. — Тебе достаточно того, что ты услышал? — обратился он к Джентри.

— Я не знаю всей подоплеки, — ответил Джентри своим зычным голосом, — но у нас есть несколько свидетелей устного признания Моррисона. Этого должно быть достаточно для задержания обоих.

Питер Пейнтер поднялся и с важным видом вышел вперед.

— Верно, — резко сказал он. — Теперь это ваша забота. — Потом он взглянул на Тимоти Рурке, который сидел, держа блокнот на коленях. Острие карандаша быстро порхало по страницам блокнота. Он остановился за спинкой кресла репортера и спросил:

— Все записали?

— Ну еще бы, — довольно отозвался Рурке, когда Пейнтер уже направился к двери и ждал там.

Эстелла Моррисон поднялась и подошла к Шейну. Она сказала:

— Если бы я не была мертвецки пьяной сегодня днем…

— Я бы скорее всего заработал гонорар на этом проклятом деле, — резко прервал ее Шейн.

Джентри задумчиво поднялся со своего кресла и сказал, обращаясь к Виктору и Эстелле Моррисонам:

— Следуйте за мной.

— Господи! Боже мой! — воскликнул Рурке. — Я на верху блаженства! Это же самая сенсационная новость года. Я должен позвонить в Нью-Йорк. — Он вскочил и поспешил вслед за остальными.

Флойд незаметно исчез из комнаты, пока Шейн был занят разговором с Эстеллой. Миссис Морган тоже удалилась, но Лесли Хадсон и его жена все еще держали друг друга в нежных объятиях. Кристина что-то шептала мужу на ухо.

Хадсон освободил жену из своих объятий и сказал с мальчишеским смущением:

— Я буду рад выписать вам чек на любую сумму, которую вы назовете. Вы заслужили все, что мы можем себе позволить.

Шейн покачал своей рыжей головой и сказал с серьезным видом:

— На этот раз позвольте мне сделать это в качестве подарка. Скажем, ради Кристины. Я думаю, Филис одобрила бы это. — Он взглянул на часы и добавил: — Если не возражаете, я воспользуюсь вашим телефоном, чтобы узнать, есть ли у них места на ночной рейс. Я был бы очень благодарен вам, если бы вы могли подвезти меня до аэропорта.

— Все, что хотите, — сердечно сказал Хадсон. — Для нас будет удовольствием помочь вам.

— Спасибо, — сказал Шейн и поспешил в библиотеку, чтобы позвонить в аэропорт. Ему ответили, что на самолет, вылетающий в полночь в Новый Орлеан, есть свободное место.

Когда он вернулся в гостиную, Кристина ожидала его. Легкое светлое пальто висело у нее на руке. В руках она держала квадратную шкатулку для ювелирных изделий. Она подошла к нему, нажала на маленькую золотую кнопочку, шкатулка открылась. Внутри, свернутая кольцом на бархатной подушечке лежала нитка жемчуга.

— Лесли и я хотели бы подарить это вам, — объяснила она. Шейн запротестовал.

— Я не могу взять это. Это стоит целое состояние. Кристина засмеялась и взяла его под руку.

— Я же говорила вам, что жемчуг введет в заблуждение даже эксперта, сказала она. — Я рассказала обо всем Лесли, — продолжала она, затаив дыхание. Он согласен, что теперь нам не понадобится эта нитка жемчуга. Разве эти жемчужины не прекрасны? — Она подняла на него темные глаза и тихо добавила:

— Майкл?

Шейн подумал о Люси Хамильтон. Возможно, подарок, подобный этому, заставит ее простить ему все беспокойства и волнения, которые он ей доставил. И он сказал:

— Спасибо, Кристина. Я знаю одну девушку… но нам пора спешить, если я хочу успеть на этот самолет.

Примечания

1

Национальный праздник США. Проводится в первый понедельник сентября. (Здесь и далее примечания переводчика.).

2

Город Кембридж расположен поблизости от Бостона, столицы штата Массачусетс.

3

Знаменитый Гарвардский университет, расположенный в Кембридже.

4

Имеется в виду пресса.

5

В греческой мифологии супруга фиванского царя Амфиона. Гордясь своим многочисленным потомством, она оскорбила богиню Лето (Латону). За это дети Латоны — Аполлон и Артемида стрелами из лука убили всех детей Ниобы, а сама она окаменела от горя.

6

Имеются в виду небольшие города Саутхэмптон и Истхэмптон.

7

Бойскауты, герл-гайды — молодежные организации США.

8

В скандинавской мифологии воинственные девы, решающие исход сражений.

9

Коллегия непрофессиональных судей-присяжных, участвующих в уголовном процессе.

10

Разделение на две части, дихотомическое деление.

11

Нож, применяемый в масляной живописи для удаления красок с полотна.

12

Китайская династия (960–1279), павшая в результате монгольского завоевания.

13

Богиня возмездия в греческой мифологии.

14

Персик.

15

Сударыня и господин профессор (нем.).

16

Добрый вечер, сударыня и господин профессор (нем.).

17

Уютно (нем.).

18

Простите (нем.).

19

С вами бог! (нем.).

20

Сударыня (нем.).

21

Слушаюсь (нем.).

Content

Бокс Эдгар и др Смерть идет по пятам. Вне подозрений. Кровь в бухте Бискайн

Эдгар Бокс Смерть идет по пятам

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Элен Мак-Иннес Вне подозрении

Глава 1 Визит

Глава 2 В гостях

Глава 3 Прощай, спокойствие

Глава 4 Начало путешествия

Глава 5 Ход королевской пешки

Глава 6 «Шустрый кролик»

Глава 7 Город за стенами

Глава 8 А. Фугер

Глава 9 Инцидент в Нюрнберге

Глава 10 Рекомендации фрау Кеплер

Глава 11 У Гастхофа Бозена

Глава 12 Истоки террора

Глава 13 Подкрепление

Глава 14 Отзвучавшая песня

Глава 15 Гора

Глава 16 В дело вмешивается фрау Шихтль

Глава 17 Снова Инсбрук

Глава 18 Френсис это Френсис

Глава 19 Двойной шах

Глава 20 Свидание в условленном месте

Глава 21 Дорога в Дрейкирхен

Глава 22 Похороны викинга

Глава 23 Таможня в Бреннере

Глава 24 Окончание путешествия

Бретт Холидей Кровь в бухте Бискайн

Глава 1 10 000 долларов к полуночи

Глава 2 Старые лица-новый угол зрения

Глава 3 Место действия установлено

Глава 4 Убийство в бухте

Глава 5 Алиби или уловка

Глава 6 Компрометирующие письма

Глава 7 Непредвиденные стечения обстоятельств

Глава 8 Нарушитель спокойствия

Глава 9 В поисках истины

Глава 10 Шейн раскрывает заговор

Глава 11 Контрзаговор

Глава 12 В поисках доказательства

Глава 13 Паутина интриг

Глава 14 Молчание по дорогой цене

Глава 15 Своевременное письмо

Глава 16 Поразительная находка

Глава 17 Для Барбизона

Глава 18 Ключ к разгадке шантажа

Глава 19 Шейн торгуется

Глава 20 Рискованная игра со временем

Глава 21 Важный телефонный звонок

Глава 22 Тайное становится явным

Примечания