Александр Варго

Цинковый поцелуй

© Варго А., 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Дело было вечером

Утро, похожее на ночь – светает поздно.

В подъезде старого фонда – пещерная тьма. Лампочка разбита или вывернута. Свет фонарей сочится с улицы и вязнет в липком темном воздухе.

Женщина. Немолодая. В руках две кошелки.

Спотыкается, глаза не приноровились к смене освещенности. Ступает осторожно, вытянутой рукой шарит, ищет стенку. Спотыкается снова – на мягком. Испуганно вздрагивает. Кошка? Пьяный?

Проворно поднимается, нащупывая ногами ступени. Площадка, первая дверь – ее. Отпирает неловко, одной рукой, кошелки – в другой. Шаг – и она на своей территории. Вспыхивает свет, груз опускается на пол. Оборачивается закрыть дверь и… – зачем? зачем? ей ведь это не нужно, не интересно, она дошла, она дома… – поневоле бросает взгляд назад, туда, где споткнулась.

Рвущийся из двери неправильный прямоугольник света. В нем – там, на семь ступенек ниже – ноги. Пьяный?.. Нет. Ноги женские – ажурные колготочки, изящные полусапожки. Или пьяная, или…

Женщина не хочет этого, но делает шаг. Обратно, за порог. Граница света и тьмы резка, как шрам от бритвы. Шорох сзади и слева. «Кто, кто здесь?» Это не крик – испуганный шепот. Тот, кто во тьме, не отвечает. Он прыгает. Женщина сбита с ног. Успевает увидеть клоунскую маску лица – красное на белом. Огромный красный рот. Клоун грустен, и это не улыбка – это оскал. Больше женщина не успевает ничего.

За три квартала оттуда. Накануне. Вечер.

Левый угол рта приподнимала неприятная усмешка, обнажая длинный, желтый, слегка изогнутый клык. Вниз по подбородку тянулась струйка темной венозной крови… Лицо – смесь туповатого инфантилизма и зверской, исконно-животной жестокости.

Словом, клевая маска – «Мальчик-Вампир», герой одноименного сериала, ничем не отличался от своего экранного прототипа. И стоила игрушка, надо думать, денег немаленьких. Но Эдик Захаров, щедрая душа, деньги никогда не считал и не жалел (отцовские, разумеется).

Оказалось, что снаружи маска «Мальчика» куда привлекательней, чем изнутри. Внутри она воняла резиной и липла к лицу. А глазные отверстия никак не хотели совпадать с глазами владельца…

Посему игра в «Мальчика-Вампира» не затянулась – Борис и Танька, примерив личину, наотрез отказались исполнять главную роль. Подавляющим большинством голосов (три «за» при одном воздержавшемся) «Вампиром» был назначен Димка, сосед Эдика по площадке. Щуплый, невысокий парнишка – он был самым тихим и безответным в их маленькой компании.

Вдохнув, Димка снял очки и натянул маску.

Эдик погасил свет – игра началась. Со стороны это напоминало жмурки: Димка, и без того близорукий, мало что видел из-под маски в слабом свете уличных фонарей, сочащемся с улицы. И монстр в его исполнении неуверенно ковылял по Эдиковой квартире, расставив руки. Натыкался на мебель. Уныло завывал вампирским голосом. Сюжету это, в общем, соответствовало – «Мальчик» был силен и свиреп, но несколько медлителен и неповоротлив.

Остальные прятались по углам, визжали и делали вид, что до смерти напуганы. Квартирка у Эдика была не очень (по мнению Таньки и Бориса) – всего четыре комнаты. Но просторная, в старом фонде, чуть не полторы сотни метров общей площади – играющим было где разгуляться.

Но главные герои подростковых игр и сериалов обязаны, попереживав и вдоволь натерпевшись страха, побеждать прожорливую нечисть… Эдик, укрывшийся в тесном закутке между музыкальным центром и компьютерным столиком, выбирал удобный момент для атаки малолетнего упыря.

– Ральф! Спаси меня, спаси, спаси-и-и… – томным голоском Танька процитировала положительную героиню Луизу, отобедать которой «Мальчику-Вампиру» все никак не удавалось в добром десятке серий кряду.

Она, завизжав, увернулась от вурдалачьей лапы и протиснулась в убежище Эдика.

– Спаси-и-и!!!! – пронзительный визг перешагнул ультразвуковой барьер.

А Танька постаралась как можно плотнее прижаться грудью к плечу Эдика.

– Возвращайся в ад! – выкрикнул Ральф-Эдик ритуальную фразу и пронзил острым колом сердце ненасытного кровопийцы.

Ну, не совсем пронзил и не совсем колом… Но конец принадлежавшей фокстерьеру Чарли палки-поноски весьма чувствительно ткнулся Димке в ребра, отбросив его и заставив совсем не наигранно вскрикнуть.

– Вампир повержен! – радостно объявил Борис и включил свет. Ему душераздирающий визг сестры успел порядком надоесть. И он мрачно-торжественным голосом добавил финальную реплику:

– Но иногда они возвращаются…

– Еще разочек? – бодро предложил Эдик.

Димка, пытающийся восстановить дыхание после удара, молча покачал головой и стал стягивать маску.

– Ну, ты, салабон… – презрительно процедил Эдик. – Подумаешь, горе-то, тыкнули палкой разочек…

Других желающих побыть «Мальчиком» не нашлось.

Димка, кривясь от боли и массируя грудь, подошел к столу, низко наклонился и стал искать свои очки среди индийских статуэток, поиск которых в антикварных магазинах был любимым увлечением матери Эдика.

В прихожей раздался звонок.

– Ну, вот… – обиженно надула губы Танька.

– Слишком рано, – усомнился Борис, бросив взгляд на украшавший запястье «Ролекс» (подарок отца на окончание седьмого класса). – И обещали позвонить, подъезжая…

Их с Танькой родители должны были приехать вместе с Эдиковыми с какой-то презентации и забрать чад от Захаровых. Эдик прислушался к доносящемуся из необъятной прихожей свирепому лаю Чарли и безапелляционно заявил:

– Не они. Чарли знаете какой сторож? Через две двери своих от чужих отличает!

Дверь приоткрылась на длину мощной хромированной цепочки. Бесцветный мужичок неопределенного возраста, щеголяющий в майке, шлепанцах и вытянутых на коленях тренировочных штанах, попытался подозрительно заглянуть в квартиру:

– У вас тут, эта, все в порядке? А то, эта, никак кричали…

– Играли мы. Иг-ра-ли. – Эдик повторил последнее слово по слогам, словно объяснял дефективному, и, широко распахнув глаза, уставился на пришельца: дескать, есть еще вопросы? А если нет, то проваливай.

Мужичка явно распирала длинная тирада о неуместности шумных игр в десять часов вечера, о развращенности молодого поколения вообще и дурных наклонностях Захарова-младшего в частности. Но связываться с Эдиком и его родителями он не решился.

– Ну, ладно… – понуро начал что-то мямлить сосед, когда дверь с лязгом захлопнулась перед его носом.

– Чем займемся? – проделав ряд хитрых манипуляций с многочисленными замками, Эдик повернулся к компании.

– Может, кино посмотрим? – робко поинтересовался Димка. Вне зависимости от показываемых фильмов ему нравился сам процесс созерцания огромного плоского экрана домашнего кинотеатра.

– Да сколько ж можно на него пялиться… – недовольно протянул Борис.

Действительно, два с половиной часа из этого субботнего вечера у них занял просмотр очередных серий «Мальчика-Вампира». (Отец Эдика, посмотрев как-то случайно минут пять любимый сериал сына, категорически запретил отпрыску даже приближаться к телевизору в часы и дни показа. О том, что можно купить подборку дисков и заниматься просмотром в любое удобное время, папа как-то не подумал.)

– Точно, у нас еще час с лишним… Сыграем еще во что-нибудь? – жизнерадостно предложил Эдик.

Танька промолчала. Уже несколько месяцев ей все сильней хотелось поиграть с Эдиком в другие игры. Особенно после того, как задушевная подруга Иришка, раздуваясь от гордости и используя романные обороты, рассказала, как у нее произошло это. Танька же считала, что всегда и во всем первой среди подруг должна быть только она…

Но Эдик, ее ровесник, оставался еще пацан пацаном – целовался пару раз с ней, но, похоже, просто из детского любопытства, – и все. Вот и сегодня: заманил с необычайно таинственным видом в чулан-кладовку и… продемонстрировал извлеченные из какого-то тайника два кошачьих скальпа – охота с подаренной отцом мощной «пневмашкой» увлекала его куда больше, чем общение с прекрасным полом в лице Таньки…

– Бли-ин, совсем забыл! – хлопнул себя по лбу Эдик и выскочил в соседнюю комнату.

– Во! В это мы и сыграем! – гордо объявил он, вернувшись через минуту-другую. В руках у него была книга – старая, пожелтевшая, в мягкой потрепанной бумажной обложке.

– Что это? – подозрительно спросил Борис. Книги как форма проведения досуга его совсем не привлекали.

– «По Флауэру и Тарханову», понял? – прочитал Эдик наверху обложки, где обычно ставится имя автора, и наставительно поднял палец вверх.

– «Самоучитель гипнотизма» – прикинь, а? Самому можно научиться! «Какъ стать гипнотизеромъ. – Заставьте окружающихъ подчиниться вашей воле» – с расстановкой, значительно, прочитал он еще ниже на обложке.

Заинтересованный Борис потянул самоучитель у него из рук. Подчинять других своей воле ему очень даже нравилось. Еще ниже на обложке змеились загадочно изогнутые буквы: «Таинственныя силы внушенiя». И совсем внизу, мелким шрифтом:

«С.-ПЕТЕРБУРГЪ.

Типографiя 1-й Спб. Трудовой Артели. –

Лиговская, 31.

1912»

– Древняя, может, еще дореволюционная… – уважительно сказал Борис.

– Ты че, дурной? До революции царь был. А тут – трудовая артель. Сталинская, факт, – Эдик говорил твердо и уверенно.

Димка, смотревший на самоучитель из-за плеча Бориса, с сомнением покачал головой, но оставил мнение при себе. Он вообще предпочел бы сыграть во что-нибудь спокойное и безобидное. В шахматы, например.

– Я тут в главное уже въехал. Все просто… Берем блестящий предмет…

Выступать в роли гипнотизируемого (по книжке – медиума) Борис наотрез отказался. Он не слишком внимательно, перелистывая при этом книгу, смотрел, как Эдик водит взятой с отцовского стола золоченой зажигалкой перед носом глупо хихикающей Таньки – первого добровольца.

Взгляд Бориса зацепила картинка – несколько человек в старомодной одежде (дамы в юбках до полу, мужчины в светлых летних костюмах) окружили гипнотизера, вперившего магический взгляд в одного из них. Дело происходило на большой открытой летней веранде; гипнотизер выделялся среди всей компании черным фраком и необычайно внушительным видом – Эдику, в его тренировочном костюме, было до этого салонного мага далеко.

…Танька, одеревенело уставясь в одну точку, поднялась со стула и неподвижно выпрямилась.

– Ты балерина! Ты… ну эта… Волочкова, во! Танцуй!! – Эдик командовал голосом повелительным и более низким, чем обычно разговаривал.

Танька начала выполнять какое-то движение, но не выдержала, громко расхохоталась, – смеялась долго, до выступивших слез; не в силах ничего сказать, упала на диванчик и показывала на Эдика пальцем.

«…Выбрать одного, показавшегося по внешности наиболее способным к восприятию внушения…» – прочитал про себя Борис, спотыкаясь на ятях и твердых знаках.

«Да уж, Танька у нас только по внешности и способная, да все что-то не на то», – подумал Борис скептически. Он вообще не сильно верил в гипноз, телепатию и прочую медитацию-левитацию…

– А что так слабо заказал, Эдичка? – Танька наконец просмеялась и игриво поглядывала на Эдика. – Мог бы уж попросить сразу танец со стриптизом…

«Тебе бы только сиськи кому показать, дура… – мысленно констатировал брат несостоявшейся Волочковой. – Достал этот придурок со своими идиотскими играми… Сейчас Димку начнет гипнотизировать, куда тот денется… Будет изображать для Эдика всякие фортели, он и без всякого гипноза тут по стойке смирно стоит и по струнке ходит…»

Борис как в воду глядел. Эдик, не разочарованный первой неудачей, принялся за Димку. Новые опыты по проверке внушаемости прошли успешно: после уверений доморощенного мага в своей над ним власти Димка сначала не смог поднять руки с подлокотника кресла, а потом расцепить сцепленные пальцы – и весьма успешно при этом, по мнению Бориса, изображал легкий испуг и удивление. Довольный Эдик снова начал шаманить с отцовской зажигалкой:

– Смотри внимательно. Не отводи взгляда. Ты видишь только этот предмет и слышишь только мой голос. – Эдик говорил настойчиво, но монотонно; блестящая зажигалка покачивалась перед глазами Димки, медленно приближаясь к ним. – Твои руки отяжелели, ты не можешь их поднять. И не пытайся, твои глаза закрываются, ты засыпаешь, но продолжаешь слышать мой голос…

Димка послушно прикрыл глаза и ровно задышал.

«Да уж, – решил Борис, – чего бы ему не потешить Эдика, пока тот еще какую игру покруче не придумал…»

– Ты спишь, но продолжаешь слышать мой голос… Сейчас ты откроешь глаза и встанешь, но будешь продолжать спать… Встань! Открой глаза! Ты не видишь и не слышишь ничего вокруг, только мой голос и делаешь только то, что скажу я…

Димка встал и открыл глаза. Танька, с любопытством наблюдавшая за этим камланием, удивилась, как он умудрился изобразить такой невидящий, абсолютно отсутствующий взгляд – глаза смотрели не на что-то одно в комнате, а вообще, на все сразу и ни на что конкретно.

– Вытяни руки ладонями вперед! (Димка вытянул.) Сейчас я положу на них два предмета, они легкие, ты можешь держать их сколько угодно!

Эдик метнулся к подоконнику, тут же вернулся с двумя цветочными горшками и поставил их на подставленные ладони.

«Точнехонько по третьей главе шпарит, прямо из книжки», – догадался Борис.

А Эдик гордым жестом показал на застывшего статуей Димку.

– Ну и что тут такого? – разочарованно спросила Танька.

– А вот сама попробуй! – Эдик принес еще один горшок и поставил на ее ладонь. Горшочек, как и те два, был не особенно большой и тяжелый, но верхушка цветка (Борис не знал его названия) колебалась из стороны в сторону, делая видимой мельчайшую дрожь ладони. Два первых стояли абсолютно неподвижно.

– Поняла? Под гипнозом знаешь сила какая? Цепи рвать можно…

Цепей для проверки под рукой не оказалось. Борис решил разоблачить шарлатанство иным способом.

– Значит, ничего не видишь и не слышишь, – зловеще протянул он, надвигаясь на Димку; осторожно, двумя пальцами, снял с него очки и положил на стол. – Не видишь, значит…

Он широко размахнулся и ударил Димке в глаз, остановив летящий кулак в паре сантиметров от его лица. Никакой заметной реакции у Димки не было, и ни один листочек на цветах не дрогнул.

«Сейчас я его отучу прикидываться», – подумал Борис.

И сказал, подражая повелительному тону Эдика:

– Ты – собака! Вставай на четвереньки и лай!

Димка никак не отреагировал.

– Он сейчас только мой голос слышит, факт, – самодовольно объявил Эдик, снимая горшки.

В отличие от Таньки и ее брата, он ничуть не сомневался в своих талантах гипнотизера. И прежним командным голосом повторил приказание Бориса.

Димка лаял размеренно, как заведенный, – один «гав» в две секунды. И, как ни странно, очень правдоподобно получалось: даже Чарли в прихожей захлебнулся в ответном лае, уверенный, что в доме чужая собака.

Эдик выбежал из комнаты, потащил упирающегося пса на кухню. И прикрыл все двери, находящиеся между Чарли и гостиной, где они развлекались.

– Замолкни, хватит, он ушел, – раздраженно сказала Танька, которой происходившее все меньше нравилось. – Замолкни, я сказала!

Димка продолжал монотонно тявкать, из угла его рта тянулась липкая ниточка слюны… Вернулся Эдик; звуки, производимые Чарли, были теперь почти не слышны.

– Встань и не лай! Ты теперь не собака! – скомандовал Эдик и добавил нормальным голосом, обращаясь к друзьям, – Что бы еще придумать? Может, положим пятками и затылком на два стула – будет лежать прямо, не прогибаясь.

– Надо огнем прижечь. Он не должен ничего почувствовать… – громко и злорадно сказал Борис, внимательно вглядываясь в лицо Димки.

Он все-таки надеялся разоблачить шарлатанство. Но на лице и в пустых глазах Димки ничего не дрогнуло.

– А что, можно… легонько так, сигаретой… – оживился Эдик, двинувшись было к бару, где лежали отцовские запасы. Но тут его осенило:

– Ты – «Мальчик-Вампир»! – заорал Эдик. – Сожри нас! Сожри!!!

И захохотал, жутко довольный выдумкой.

Плечи Димки опустились, он весь как-то сгорбился, ссутулился – кисти рук со скрюченными пальцами теперь почти касались колен. Левая половина губы приподнялась, и Борису показалось, что появившийся клык длиннее обычного. Совсем чуть-чуть, но длиннее.

А Димка медленно, все с тем же пустым взглядом, двинулся на Эдика; пластика его движений напоминала сейчас теле-«Вампира» гораздо больше, чем полчаса назад, когда он был в маске. Эдик ухмыльнулся и приготовил свой «осиновый кол» – в смысле, палку-поноску… Борису это совсем не понравилось, он почувствовал легкую тревогу… непонятно за кого… за Эдика? за Димку?

– Хватит! – Борис несколько даже неожиданно для себя самого шагнул вперед и преградил дорогу Димке.

Тот оттолкнул его в сторону. Оттолкнул? Черта с два, отшвырнул, как тряпичную куклу, – Борис, на два года старше и на пятнадцать килограммов тяжелее Димки, с хрустом врезался в сервант, отлетев на три с лишним метра.

Звон разбитого стекла; сверху сыплются, чувствительно бьют по плечам и голове всякие безделушки; и боль, резкая боль в боку и плече.

«Убью урода!» – с этой мыслью Борис попытался резко вскочить на ноги и немедленно приступить к расправе.

Но застонал, едва удержавшись от крика, – что-то острое там, внутри, реагировало на каждое движение, пронзало грудь беспощадной болью, тут же отдающейся во всем теле…

По ушам бьет истошный визг Таньки. Борис поднимается – медленно, прижимая ладонь к ребрам. Боится даже глубоко вздохнуть и, только поднявшись, смотрит на Димку и Эдика.

Эдик лежит на спине. Не шевелится. Лица его не видно, лицо закрывает затылок Димки, стоящего над ним на четвереньках. Голова Димки быстро мотается из стороны в сторону.

«Чарли, – мелькает неуместная мысль, – так Чарли, еще щенком, трепал шнурки на ботинках гостей…»

Борис шагает к ним, кривясь от боли и сильно наклонясь направо. И застывает… Нет! Не может быть! Показалось…

Не показалось.

Борис видит это, видит в неестественно ярких красках, как на экране разрегулированного телевизора, – из-под Димкиной головы, снизу, там, где Эдик, – далеко в сторону ударяет тугая ярко-алая струя, расплескавшись лужицей по паркету.

«Как же… надо скорей… это ведь… спятил… «Скорую»… родители… скорей… заткнись, дура… зачем… спятил, точно спятил…»

Мысли Бориса мечутся стремительно, как рикошетящие от стен пули – осколки, обрывки, обломки мыслей. Но сам он застывает, парализованный нереальностью происходящего. Струя слабеет быстро, но кровавая лужа под головой Эдика растет…

Танька замолкает мгновенно и неожиданно, словно кто-то дернул рубильник воющей сирены, за спиной стук ее каблуков. Борис не оглядывается – когда она смолкла, стали слышны другие звуки – причмокивание на фоне утробно-низкого урчания…

Борис хорошо помнит их – именно с таким звукорядом пожирал своих жертв «Мальчик-Вампир» в темноте подвала, чердака или кладбища – цензура не пропускала слишком натуральных кровавых сцен в подростковые сериалы.

Борис кричит – бессвязно, высоким голосом:

– Димка-а! Мудак!! Ты… – он осекается, потому что…

Потому что Димка резко мотает головой, и кусок чего-то красного отлетает в сторону. С сырым шлепком прилипает к полу.

Взрывной позыв рвоты – в доли секунды она проходит путь от желудка к пытающимся что-то крикнуть губам. Борис корчится, пытаясь согнуться, но зазубренные ножи боли рвут грудь, и он стоит почти прямо, когда рот наполняется горячей едкой жижей, и она, лопнув на губах зловонным пузырем, льется на рубашку и на пол…

«Мальчик-Вампир» поднимается.

Залитое кровью лицо поворачивается к Борису.

Глаза пусты – ни следа ярости, гнева, ненависти или бешенства.

И это еще страшнее.

Окровавленный рот улыбается. Улыбка похожа на оскал. Рот полуоткрыт и внутри – на зубах, на языке, на деснах – тоже кровь. Борис хрипит, выплевывая остатки рвоты, разворачивается и бежит… нет, ковыляет… Сломанные ребра вновь включают свою мясорубку. Он спешит, сам не понимая куда, лишь бы не видеть эту кровавую маску и то, что лежит на полу…

Прихожая. Танька у дверей.

Она, как ни странно, не впала в безумную панику, застилающую все вокруг и не позволяющую бежать или сопротивляться. Она торопливо, ломая ногти, но вполне осмысленно возится с замками, запирающими входную дверь. Слышит за спиной шаги, вскрикивает коротко и отчаянно. Оборачивается, видит брата и, не теряя времени, вновь хватается за замки.

К Борису при виде сестры возвращается хоть какая-то способность говорить и думать – Танька реальная, настоящая, привычная. Не похожая на двух оставшихся за спиной персонажей фильма ужасов.

– Эдик… там… Димка его… – он пытается выкрикнуть это, но голос звучит слабо, затравленно; Борис не может набрать полную грудь воздуха и выплевывает короткие полуфразы.

Танька, не слушая его, распахивает дверь – за ней другая, железная…

Слышны шаги в коротком, ведущем в гостиную, коридорчике – медленные, шаркающие, но уверенные шаги «Мальчика-Вампира». Он никогда не соревновался с преследуемыми в спринте – страх, вяжущий по ногам и рукам страх позволял ему всегда добираться в конце концов до горла визжащих от ужаса жертв…

«Ну, открывай же… – мысленно торопит Борис сестру. – Эдик не запирал, просто захлопнул… быстрей… быстрей же, дура…»

Замок с каким-то секретом, или же просто Танька не знает, где нажимать и что в какую сторону крутить; она бы разобралась, она бы обязательно разобралась, будь у нее хоть чуть времени, но времени нет.

– В комнату! Запремся, позвоним… – она хватает Бориса за рукав.

Он оцепенело смотрит на дверь, на несколько миллиметров стали, отделяющих их от свободы, но Танька буквально тащит за собой. Он бежит медленно, еще сильнее кривясь на бок и шипя от боли.

Спальня родителей Эдика. Заперта! Дальше…

Они заскакивают в его комнату – последнюю по коридору. Дверь довольно прочная, из мореного ореха, и (спасибо Эдику, отстоявшему у родителей святое право на личную жизнь) на ней тоже замочек – немудреный, запирающийся изнутри одним движением латунной шишечки – она поблескивает в сочащемся с улицы свете, искать на ощупь не приходится.

Танька запирается, едва ввалившись в комнату – вовремя – за дверью шаги.

Радоваться рано, преграда хилая – верх двери застеклен. Стекло не сплошное – маленькие, разноцветные, толстые и мутные кусочки в прихотливо извивающемся деревянном переплете – прежнему Димке не преодолеть бы эту преграду, но… припереть чем-нибудь? – Танька не додумывает эту мысль…

– Свет, дура, свет!!! – задушенно, но достаточно громко хрипит брат, и Танька шарит у дверей в поисках выключателя.

«Телефон, бля, где у него телефон…» – Борис знает, что аппарата в комнате нет, но труба, Эдиков айфон – его не разрешали таскать в школу и большую часть времени он болтался здесь…

Специальный держатель на стене, справа от учебного стола, пуст. «Раздолбай херов…» – Борис лихорадочно сбрасывает со стола кучу наваленной там всякой всячины – бумаги разлетаются по комнате, дорогие игрушки падают и хрустят под ногами – и нет среди них только одной, самой нужной сейчас…

У Таньки, включившей свет, это действие словно отняло последний остаток воли – она стоит у двери, не в силах отойти и помочь Борису в поисках…

Дверная ручка яростно дергается вверх-вниз. Танька сбрасывает оцепенение.

– Димка! Ты меня слышишь?! Очнись, Димка, игра кончилась… Ты слышишь меня?!!! Проснись, ты же Димка, ты не «Мальчик-Вампи-и-и-ир»!!!!!

Ее голос, сначала трогательно-умоляющий, срывается на бешеный крик… И тут Боря смеется – жутким, квакающим смехом, переходящим в стон боли:

– Хе-хе-хе-у-уй-а-а, бес… бесполезно… он слышит только Эдика… а Эдик… хе-хе-ох-х…

Он перебирается от стола к стеллажу и бесцеремонно скидывает с него все на пол. Едва успевает поймать падающий кожаный футлярчик с айфоном – взрыв боли от резкого движения не может заглушить радость: сейчас, сейчас, он наберет две знакомые цифры и все встанет на свои места. Все вернется, психа заберут куда следует, через пару недель Эдик выйдет из больницы и с гордостью станет показывать украшающие мужчину шрамы, когда они со смехом начнут вспоминать происшедшее…

Айфон у Эдика навороченный: хочешь – фотографируй, желаешь снять видеоролик – нет проблем, Интернет – легко и просто, гуляешь в незнакомом месте – не заблудишься, система навигации всегда укажет правильный путь…

Но самое-то главное: как же по этой хрени звонить?!

«Сука-а-а!!!! В вампиров ему играть… не мог нормальной мобилой обойтись…» – Борис безнадежно давит кнопки незнакомой модели, но на экранчике мигает лишь стандартная заставка «Яндекса»… Господи, ну всего-то набрать две цифры, всего прокричать десять слов…

Маленькое витражное стекло влетает внутрь комнаты. Рука с загнутыми крючками-пальцами ползет вниз, к замку…

Танька визжит. Отскакивает от дверей. Борис с размаху швыряет проклятый айфон в окно – ни трещинки. Небьющиеся стеклопакеты, пропади они пропадом…

«Надо напасть, надо напасть сейчас, – мелькает у Бориса мысль при виде руки, с трудом проползающей, втискивающейся в узкое отверстие, – пока он застрял, неужели мы вдвоем…»

Он сам не верит себе и знает, что даже вдвоем они ничего не сделают.

– Кладовка, – выдыхает Танька в ухо жарким шепотом, – он не найдет, он же ничего не соображает…

Кладовка – не то сильно разросшийся встроенный шкаф, не то чулан-недомерок – набита всяким барахлом. Здесь тесновато, рядом могут стоять двое, самое большее трое. На дверях, цельных и массивных дверях, ровесниках квартиры, – ни замка, ни задвижки…

…Танька жмется к нему в темноте, не обращает внимания на липкую, заблеванную рубашку; он оттолкивает ее, шарит руками по стоящему на полу и на полках хламу…

«Подпереть… подпереть дверь… родители совсем скоро приедут… не сожрет же он их четверых разом…»

Под руки попадаются лыжные палки, Борис лихорадочно пихает их в массивную дверную ручку, а в комнате щелкает замок и снова топают шаги – удивительно тяжелые для худенького двенадцатилетнего мальчика.

Может, он и не соображал ничего, этот «Мальчик-Вампир», но инстинкт привел его безошибочно, прямиком к убежищу…

Дверь содрогается, с потолка сыпется мелкая штукатурка.

«Дергай, дергай… только ручку оторвешь… – успокаивает себя Борис. – Попробуй-ка прогрызть эту дверку… лишь бы выдержали палки… лишь бы выдержали…»

– Кол! – выкрикивает Танька, уже не таясь. – Нужен кол, он его не убьет, но хоть остановит…

Остановит… до следующей серии… Борис снова шарит по кладовке, ничего подходящего нет (а дверь ходит ходуном от постоянных рывков) – пытается отломать доску от полки, но приколочено все на совесть. Ему кажется, что в кладовке стало светлей, он видит теперь то, что лихорадочно ощупывают пальцы. Он оборачивается – старые алюминиевые лыжные палки заметно изогнуты, дверь чуть приоткрылась, свет льется в щель шириной в два пальца… С каждым рывком щель растет…

Борис видит и хватает с пола маленькую, в три ступеньки, деревянную лесенку (доставать вещи с верхних полок? – не важно!) и с размаху бьет ею о стену. Потом еще, еще, еще… На боль в сломанных ребрах не обращает внимания. Радостно всхлипывает, когда в руках остается обломок лестницы с острым расщепленным концом.

Щель уже достаточно широка, можно просунуть хоть руку, хоть голову – но «Мальчик-Вампир» не спешит.

Борис сжимает кол, готовясь воткнуть его в тварь – не в Димку, слабака и неудачника, – в поганую кровожадную тварь. В «Мальчика-Вампира». За секунду до того, как выпадают палки, согнутые в ломаную дугу, Борису представляется удивительно яркая картина: он стоит над проткнутым тщедушным тельцем и пытается объяснить приехавшей милиции, кого ему пришлось убить…

«Мальчик-Вампир» низко, очень низко пригибается и ныряет в полутьму кладовки. Борис промахивается и кричит, тут же захлебнувшись слабеющим хрипом. Танька вопит громко и долго, минуты две… – потом смолкает и она.

…Скрюченные окровавленные пальцы на удивление ловко справились с замком, не поддавшимся Таньке; «Мальчик-Вампир» бесшумно выскользнул на лестничную площадку. Он был очень несчастен – ничего не знающий и не помнящий о себе, не знающий вообще ничего, кроме терзающего голода, причиняющего постоянную невыносимую боль – боль, которую могла на короткое время приглушить только горячая человеческая кровь…

Внизу, у входной двери подъезда, раздались голоса, два мужских и два женских, – беззаботные, весело перекликающиеся… Левый угол рта «Мальчика» приподнялся в очень неприятной усмешке, обнажая длинный, желтый, слегка изогнутый клык.

Тот, кто сидит в пруду

1

На участке был пруд – надо думать, в войну угодила в будущий огород здоровенная бомба – линия фронта проходила совсем рядом. А дед Яша засыпать не стал, благо земли хватало. И получился небольшой, метров шесть в диаметре, живописный водоем идеально круглой формы.

На зеленом берегу пруда и сидел сейчас Леша Виноградов – к воде его тянуло с раннего детства. Еще карапузом нежного детсадовского возраста в начале каждого лета клянчил он у матери сачок для ловли бабочек: палку и проволочный обруч с пришитым конусом из яркой марли. Стоило это удовольствие тогда не то тридцать, не то сорок копеек – мать покупала, втайне радуясь, что чадо не требует чего-нибудь подороже.

Но бабочки, стрекозы и другие насекомые могли спокойно порхать, опылять цветочки и заниматься прочими своими делами – маленького Алешку представители отряда чешуйчатокрылых не привлекали. Вооружившись сачком и стеклянной банкой, он шел к ближайшему ручейку, прудику, болотцу или просто к большой луже (к глубоким водоемам мать, понятное дело, не подпускала) и долгие часы охотился на загадочных подводных обитателей.

Гребенчатые тритоны казались ему древними и обмельчавшими потомками динозавров – не вымерших, а просто скрывшихся в таинственно-прозрачных глубинах; шустрые водомерки восхищали своей удивительной способностью бегать, не проваливаясь, по водной поверхности; а уж если в сачке запутывалась оплошавшая крохотная рыбешка – это был невиданный праздник, он тут же бежал к матери с идеей немедленной покупки аквариума.

Теперь увлечения раннего детства вызывали улыбку, но полноценным он считал отдых лишь у воды: рыбалка и байдарочные походы. Но вот Ирина…

Несмотря на скромные размеры водоема, рыбешка в нем водилась – вдоль края темно-зеленых водорослей, под самой поверхностью прогретой солнцем воды, почти неподвижно стояли стайки мальков.

«Караси, – лениво подумал Лешка, – наверняка карликовая форма, большие в таких ямах никогда не вырастают – тесно, пищи мало… А пересади их в просторное озеро – о-го-го, больше килограмма вымахают… Ну и ладно, зато теперь не будет проблем с живцами на рыбалку…» Подумал и удивился: пока он тут взвешивал все «за» и «против», подсознание его, похоже, решило единолично – наследство не продавать.

Он и сам склонялся к такой мысли, но жена… но теща… о-о-ох, нелегко будет отстоять свое решение… Если вообще удастся отстоять.

День клонился к вечеру. Надо вставать и уезжать обратно в город, но Леша продолжал полулежать на берегу пруда, благодушно поглядывая, как медленно ползут по небу два одиноких в безбрежной синеве облачка – домой совсем не хотелось.

Синебрюхая стрекоза-коромысло, обманутая его неподвижностью, простодушно уселась прямо на кончик Лешкиного носа, крепко вцепившись крохотными шершавыми лапками. Он дернулся от неожиданности, спугнул негаданную постоялицу и проводил глазами ее полет – далеко стрекоза не улетела, села над самой водой, шагах в трех от него, на длинную травинку, свисающую с берега, и застыла, широко расставив прозрачные крылья…

Глаза еще машинально следили за стрекозой, и Леша видел произошедшее с ней с самого начала, но толком ничего не рассмотрел, слишком быстро все началось и закончилось: что-то длинное, чуть длинней указательного пальца, но тонкое, очень тонкое, метнулось из воды вверх – плохо различимое, смазанное быстротой движения. И стрекоза исчезла. Не улетела – мгновенно, почти без всплеска исчезла под зеркальной поверхностью пруда.

«Лягушка…» – слегка удивился Леша, приподнимаясь в безуспешной попытке разглядеть под водой удачливую охотницу. Редкий, однако, случай – увидеть такое, а подробностей вообще без рапидной съемки не разберешь – язык у пучеглазой выстреливает и втягивается обратно за долю секунды…

О том, что еще в мае, отметав икру, все лягушки выбрались на сушу, где и охотятся, Леша как-то тогда не подумал…

2

Да и сам участок хорош, что говорить. По документам значилось восемнадцать соток, на деле оказалось гораздо больше – участок крайний в поселке, с трех сторон поля – и дедуля, выставляя заборы, не особо церемонился. На наследственную территорию, таким образом, на самых задах участка угодил даже небольшой лесок. Ну, не совсем лесок, скорее рощица – десяток старых толстых берез по самой границе и между ними и домом поросль молодых тонких осинок. Гряды, плодовые кустарники и деревья разделяли широкие газоны некошеной травы, кое-где сливавшиеся в обширные лужайки. Для Леши, привыкшего к дикой скученности шести соток в их с матерью садоводстве, зажатых между уделами таких же малоземельных огородников, где не найти даже пятачка травы, способного вместить разложенный шезлонг, – для Леши такое приволье казалось чем-то небывалым и расточительным.

Просторный участок стал, пожалуй, главным доводом, удержавшим от немедленной продажи нежданно привалившего наследства. Эх, хорошо бы тут, на травке, да шашлычки, да с семьей… Была бы только семья…

Дом, правда, подкачал – похоже, покойный дедушка Яша воздвиг сие строение в тяжелые послевоенные годы действительно в одиночку, собственными руками. Вот только, к сожалению, это не были руки профессионального плотника либо строителя – дом получился надежным и, как оказалось, долговечным – но каким-то больно уж корявым…

Умершего полгода назад и оставившего наследство деда Леша Виноградов никогда в жизни не видел. Он и с отцом-то встречался в сознательном возрасте раз пять-шесть, не больше, и последняя встреча состоялась семнадцать лет назад – а ежемесячные переводы, как выяснилось, присылал со своей ветеранской пенсии опять же дед, испытывавший чувство неловкости за своего непутевого сына. Хороший был, судя по всему, мужик дедушка Яша…

Леша наконец поднялся с травы и массировал затекшую левую руку (и сам не заметил, как успел отлежать), когда, радостно виляя хвостом и подпрыгивая словно резиновый мячик, к нему подбежал лохматый песик неизвестной породы. Дедуля, похоже, его в свое время подкармливал, и теперь кобелек продолжал по старой памяти визиты на их участок. Леша познакомился с ним в позапрошлый приезд, легко подружился и, не мудрствуя лукаво, окрестил Бобиком.

Бобик привык к его посещениям и сейчас весело припустил к машине впереди Леши, рассчитывая на очередное угощение.

– А что, Бобик-бобырик, – сказал ему Леша, достав из салона потрепанной «четверки» припасенный кусок колбасы. – Вот поселимся мы с Иркой здесь, на лоне природы, – пойдешь к нам в сторожа? Служебную жилплощадь предоставим – будку сладим со всеми удобствами, паек выделим, раз в неделю выходной, зимой – оплачиваемый отпуск… Не возражаешь?

Песик торопливо доедал угощение и никаких возражений не высказывал. Леша даже огляделся вокруг, прикидывая, куда лучше поставить конуру, он почему-то представил ее очень зримо – небольшую, уютную, сколоченную из свежеструганных сосновых досок… Потом так же зримо представил, как отреагирует на его идею Ирина – вздохнул уныло, сел в машину и завел двигатель…

3

– Алексей, вы ездили вчера в агентство? – Елизавета Васильевна всегда проводила в жизнь пришедшие ей в голову идеи с неторопливой целеустремленностью асфальтового катка, управляемого глухонемым водителем, – спорить, возражать и пытаться изменить направление движения было абсолютно бесполезно. Хотя, возможно, это еще не самый худший из возможных вариантов тещи – по крайней мере, с зятем общалась с холодной корректностью, звала всегда Алексеем и исключительно на «вы»…

– Ездил… – безрадостно подтвердил Леша. И добавил, не дожидаясь следующих вопросов:

– Ничего хорошего… агент назвал примерную цену… очень мало… на однокомнатную никак не хватает… В лучшем случае на комнату в малонаселенной коммуналке…

Сейчас самое время сказать, что гораздо лучше молодой семье жить в своем доме, чем ютиться в коммуналке, пусть и малонаселенной. Что эти двадцать пять километров от города при наличии машины – сущая ерунда, даже работу им менять не придется – люди из какой-нибудь Сосновой Поляны, городского якобы района, вдвое дольше до центра едут. Что дом не так уж сложно расширить и перестроить, что в нем стоит телефон, а в ближайшие два года обещают дотянуть ветку с горячей и холодной водой…

Он не сказал ничего.

Сидел, понуро ковыряясь в тарелке с завтраком – жутко полезные для здоровья залитые молоком овсяные хлопья Леша тихо ненавидел. Он начнет этот разговор, но не теперь, попозже, надо постараться и как-то перетянуть на свою сторону Ирку, и тогда…

А несокрушимый каток надвигался:

– Ничего, мы с ее отцом (кивок в сторону дочери) тоже не с отдельных хором начинали… Тут ведь главное – самостоятельная жизнь, я и сама понимаю, что вам, молодым, жить со старухой совсем не сахар.

И теща картинно сгорбилась, изображая, какая она старая и немощная. Кокетничала, конечно – для своих сорока пяти сохранилась на удивление. А последний ее пассаж надлежало понимать так: уматывайте-ка, дорогой Алексей, с моей законной жилплощади, и дочь непутевую забирайте, коли уж приспичило ей выскочить за недоумка, не способного к двадцати семи годам заработать на квартиру – и это в наше время, когда деньги вокруг текут ручьями и потоками. Пускай поживет в коммуналочке, может, образумится, поймет, что жизнь еще не кончена и можно начать все с начала. Уматывайте и не мешайте строить личную жизнь в отсуженном у бывшего мужа двухкомнатном кооперативе.

Благоверная, понятное дело, тоже не смогла остаться в стороне от разговора:

– Я узнавала – в бюллетене недвижимости объявление с цветным снимком четыре на четыре стоит всего сотню. Но говорят, что лучше пригласить их фотографа, чтоб выбрал самый выгодный ракурс, они на этом деле собаку съели…

Леша тоскливо думал: как, какими словами предложить Ирине поселиться в пригороде – дитя асфальта, к свежему воздуху и красотам природы она равнодушна, а к рыболовно-туристским увлечениям мужа относится в высшей степени подозрительно, свято уверенная, что единственная их цель – попить вдали от жены водки и завалиться в палатку с разомлевшей от песен под гитару девицей… В лодочные походы все три года брака Леша не ходил, а от трофеев редких рыбалок Ирина воротила нос подчеркнуто брезгливо, презрительно именуя рыбу всех видов «селедкой». Самое удивительное – жену Леша любил и верил, что стоит им отделаться от опостылевшей опеки тещи – и все наладится само собой, Ирина поймет, как много потеряла за эти годы, посвященные тому, что она называла без тени иронии «светской жизнью»…

– Алексей, – заявила теща в конце завтрака. – Я в пятницу уезжаю на неделю в Грузино – подготовьте, пожалуйста, машину…

Это звучало отнюдь не как просьба – как приказ, простой и ясный.

– Хорошо, Елизавета Васильевна.

– Ириша меня проводит и останется на уик-энд. Останьтесь и вы, если хотите.

– К сожалению, не могу, Елизавета Васильевна, – я… я обещал съездить к матери в Тихвин… на эти выходные… – не моргнув глазом соврал Леша, вдохновленный перспективой остаться, наконец, в одиночестве. Но потом с грустью подумал, что до пятницы придется посвятить женщин в свои планы – иначе оправдать недельное бездействие в деле продажи недвижимости будет просто нечем.

4

Воспользовавшись нежданной свободой, в субботу он опять отправился в Спасовку, надо было поправить кое-что в старом доме – неважно, для продажи или для собственного житья.

Заменил прогнившую и развалившуюся ступеньку крыльца – получилось, кстати, кривовато, отнюдь не лучше, чем у дедушки; с четвертой или пятой попытки вставил стекло взамен потемневшей от непогоды фанерки – у деда перед смертью руки до всего этого явно не доходили; тоскливо прикинул, какие материалы нужны для ремонта ветхого, разваливающегося сарая – в общем, до обеда время пролетело незаметно.

В доме обедать Алексей не захотел – вытащил на улицу легкий столик и табуретку, установил в самом живописном месте, под яблоней у пруда.

Привезенные с собой котлеты оказались на диво вкусными, уж что-что, а отлично готовить Елизавета Васильевна дочку научила. Под такую закуску и после такой ударной работы не грех и принять сто грамм. Леша крутанул винтовую пробку с четвертинки «Столичной», выпил, закусил ароматной поджаристой котлеткой, мысленно похвалил жену и тут же погрустнел, вспомнив вчерашний разговор перед своим отъездом из Грузино…

…Разговор получился тяжелым. Ирина немедленно встала на дыбы, не желая слушать никаких доводов – поддержала Лешу, как ни странно, теща – впрочем, достаточно вяло. Надо понимать, Елизавете Васильевне по большому счету было все равно, куда выпихнуть дочку с зятем, а процесс продажи дома и покупки другого жилья мог затянуться. Но и при поддержке тещи добиться удалось немногого: договорились через неделю приехать втроем в Спасовку, осмотреть как следует дом с участком и принять окончательное решение – Леша предчувствовал, что это будет за решение.

Он обвел взглядом сад, старые березы, начинающие зеленеть ряской берега пруда – похоже, не судьба пожить в этом приглянувшемся месте… Стал наливать вторую стопку, и тут произошло то, что напрочь вымело из головы все мысли о грядущей семейной баталии.

Все повторилось один к одному. Только на месте стрекозы теперь оказалась птица – крохотная трясогузка, разгуливавшая по краю обрамлявшей берег ряски. Мгновенное, почти неразличимое движение, всплеск и растопырившая крылья птичка исчезла под водой, не успев ничего сделать, не издав ни звука…

Алексей ошалело глядел на то место, где только что суетилась серая длиннохвостая попрыгунья, и не замечал, что водка льется мимо пластиковой стопки; снял очки, стал протирать и сразу нацепил обратно – почти на то же место села другая трясогузка, точная копия первой. Или та самая? Он ведь не следил за ней специально, скользил по берегу рассеянным взглядом…

Затаив дыхание, Леша смотрел, как птичка шустро пробежала по чуть прогибающемуся под ней ковру ряски, клюнула пару раз каких-то личинок-козявочек и… И улетела. Вполне можно списать исчезновение первой на банальный обман зрения, если бы… если бы не характерное возмущение поверхности, небольшой такой бурунчик точно в момент взлета второй птицы – словно что-то собралось метнуться за ней, не успело и в последний миг остановило стремительное движение…

…Он отходил от пруда медленно, задом, не отрывая глаз от поверхности и не замечая, что в правом кулаке судорожно, как оружие, стиснута вилка. Опрокинутая четвертушка и две бумажные одноразовые тарелки так и остались на столе.

Лишь подъезжая к дому (перспектива встречи с автоинспектором и анализатором алкоголя показалась приемлемей ночевки в деревне), он понял все и облегченно рассмеялся своему опасливому недоумению, да что там – просто страху. Уж! Самый обычный водяной уж! Попал случайно и оголодал, наверное, бедняга, в таком крошечном водоеме… Надо выловить и отпустить в ближайшую речку, а то ведь изведет последних карасиков. А хищные лягушки-мутанты пусть остаются там, где им и положено быть – в малобюджетных фильмах ужасов. Вот так.

5

Казалось, детство вернулось – он опять стоял на берегу и орудовал сачком. Правда, теперь снасть солиднее: четырехметровая жердь, согнутый из толстой арматурины обруч и капроновая сеть, скроенная на скорую руку из найденных в сарае не то картофельных, не то капустных сеток.

Бобик, только что потребивший очередную сардельку, тоже принимал самое активное участие в охоте на обитателя пруда – вертелся под ногами и приветствовал звонким тявканьем извлекаемую из воды сетку, а потом обнюхивал вытряхнутые на берег кучи водорослей с копошившейся в них всякой водяной мелочью. Трепыхающихся карасиков Леша отпускал обратно, а на жуков-плавунцов, неуклюжих личинок стрекоз и скользких тритонов не обращал внимания – сами до воды доползут, не маленькие.

Вода замутилась и стала совершенно непрозрачной, прибрежные водоросли изрядно поредели, но главный объект охоты оставался для огромного сачка недоступным. Леша подозревал, что причина тому в подводном рельефе – берега воронки круто уходили вниз, и на середине достать до дна никак не получалось. Через полчаса он прекратил бесполезные попытки.

– Ну что, Бобик-бобырик, – сказал Леша, откладывая сачок. – Черт с ним, пусть живет. Будет своя достопримечательность. Как в озере Лох-Несс. Ладно, хоть пруд почистили, а то совсем зарос бы за лето…

Он говорил и сгребал пахнущие илом водоросли в кучу – высохнут и можно сжечь, зола – отличное удобрение… Истошный лай, совсем не похожий на недавнее добродушное тявканье, заставил резко обернуться. У них был гость.

Это оказался не уж, по крайней мере таких ужей Леша никогда не видел. Такого он никогда и нигде не видел – из воды вертикально поднималось нечто. У основания оно казалось толщиной с руку и равномерно сужалось к тоненькому кончику, поднявшемуся высоко над водой, по крайней мере, на полметра выше головы Леши. Больше всего это было похоже… черт, да ни на что это похоже не было – совершенно гладкий отросток глянцево-серого цвета, не то с розоватым, не то с сиреневым отливом.

Мизансцена длилась секунд двадцать – Леша молчал, онемевший и парализованный – не страхом, страха он не чувствовал, к месту приковывала дикая нереальность происходящего; нечто возвышалось тоже молча и неподвижно, а Бобик захлебывался паническим, срывающимся на визг лаем. Надо что-то сделать, надо что-то немедленно сделать, но…

Нечто упало, со свистом резанув воздух. Так падает меч в смертельном ударе – стремительный, беспощадный и невидимый глазу. Упало на берег и исчезло, мгновенно втянувшись под воду. Вместе с ним исчез Бобик, не успевший даже взвизгнуть… Вода взметнулась в шумном всплеске, несколько крупных капель упали на лицо Леши – он развернулся и бегом бросился к дому. И заорал…

6

– Я сошел с ума, – констатировал Леша совершенно очевидный ему факт. И прозвучало это почти даже радостно.

Он сидел дома (то есть в квартире Елизаветы Васильевны), за столом, украшенным довольно затейливым натюрмортом: литровая бутылка водки, на треть уже пустая, литровый же пакет томатного сока, два стакана, куча книг и журналов – от толстенных томов Брема до запыленных, вытащенных из дальних недр кладовки номеров «Юного натуралиста».

Брем был открыт на странице, изображающей щупальце гигантского кальмара – толстое, со множеством присосок, снабженных мелкими крючками. Пролитые на рисунок красные капли сока придавали щупальцу зловеще-натуральный вид, но с сегодняшним видением оно не имело ничего общего.

Леша опрокинул еще стаканчик, запил и со вкусом повторил:

– Я болен, я сошел с ума. Сбрендил, свихнулся, тронулся крышей.

Мысль успокаивала.

Если ты болен – значит, можешь вылечиться. Вылечиться и без всякого страха подходить к колодцам, или к наполненным мыльной водой ванным, или даже к прудам-воронкам – подходить, не опасаясь, что оттуда высунется не то червяк-переросток, не то чье-то щупальце, обовьет тебя и утащит к себе на глубину…

Он выпил еще, благостно улыбнулся и никак не отреагировал на звук отпираемого замка входной двери.

– Ты сошел с ума, Виноградов! – Ирина, оставив сумку в прихожей, стояла на пороге кухни. В минуты раздражения она всегда называла мужа исключительно по фамилии.

– Ага, я сошел с ума, – покладисто согласился Леша, не делая никаких попыток оспорить самоочевидный факт.

– Вот и отлучись на два дня… Пить водку в такую жару, и без закуски, и в полном одиночестве… Да ты алкоголик, Виноградов! Тебе лечиться надо!

– Ага, мне надо лечиться, – опять не стал спорить Леша, сам только что пришедший к аналогичному выводу.

Добротный семейный скандал никак не желал разгораться. Ирина достаточно хорошо знала мужа, чтобы ясно представить, что произойдет дальше: будет так вот сидеть, глупо улыбаться и соглашаться со всеми обвинениями и попреками. А то еще и уснет на середине фразы – замолчит на полуслове, прислонится к стенке и самым преспокойным образом захрапит.

– Мы с тобой завтра поговорим, Виноградов! – зловеще пообещала она и вышла, хлопнув дверью кухни – тещина посуда в тещином буфете противно задребезжала.

– Поговорим, – сказал в пустоту Леша и опять потянулся к бутылке.

Нет ничего и никогда не было – ни пруда, ни его хищного обитателя – эта заполненная водой и тиной яма ему привиделась, а на участке там ровное и гладкое место… И исчезнувший в глубине Бобик тоже никогда не существовал в действительности – просто разговаривал сам с собой, а воображение нарисовало помахивающего хвостом маленького слушателя…

Вполне может быть, что все вокруг тоже плод больной психики: и это наследство, и эта опостылевшая квартира, и Ирка, якобы сидящая сейчас в дальней комнате. А на самом деле он лежит сейчас…

Где он сейчас лежит, Леша Виноградов придумать не успел – уснул, опустив голову на «Жизнь животных» Брема…

7

– Вы, Алексей Николаевич, не совсем ясно представляете суть психотерапии. Я никак не могу дать вам таблетку, которая в одночасье снимет все ваши проблемы. Я не психиатр, я – психоаналитик. Это они – психохирурги, даже психомясники – колют пациентам убойные снадобья, терзают электрошоком и упаковывают в смирительные рубашки. Психоанализ – это долгая и кропотливая работа с человеком, у которого в мозгу никаких патологий нет и который может и должен сам решить свои проблемы – с моей профессиональной помощью. Корни этих проблем часто лежат очень глубоко – в далеком прошлом, в почти забытых отношениях с родителями, и самостоятельно разобраться…

«Зачем я сюда пришел?» – подумал Леша, чувствуя, что перестает понимать смысл мягких, обволакивающих слов доктора Саульского, толстого и важного, как метрдотель «Астории» – настолько красиво-закругленные (наизусть, что ли, учит, по бумажке?) фразы мало соответствовали тому, что Леша считал своими проблемами. Зачем сюда пришел? – а куда еще идти? Несмотря на вчерашний пьяный кураж, приземляться где-нибудь на Пряжке с диагнозом «белая горячка» совсем не улыбалось. Корни проблемы действительно лежали глубоко, по крайней мере, четырехметровая жердь сачка до них не достала, вот только профессиональная помощь мозгоправа в этом вопросе вызывала серьезные сомнения…

Леша собрался с силами и снова попытался вникнуть в рассуждения разливающегося соловьем труженика психоаналитической кушетки.

– Символизм ваших видений для опытного взгляда специалиста вполне очевиден – воронка, отверстие, из которой исходит смертельная опасность, – достаточно конкретный символ женщины. Возможно, таким образом подсознание реагирует на вашу жену или тещу. А может быть, в ваших отношениях с матерью было что-то, уже прочно позабытое, что порождает именно такой образ. Необходима долгая и тщательная работа – с моей помощью вы сами осушите до дна свой пруд и сами уничтожите всех притаившихся на его дне чудовищ…

– Осушить пруд? Это интересная мысль! Осушить… Спасибо, доктор, вы мне очень помогли… – и Леша стал прощаться, невзирая на все возражения получавшего почасовую оплату эскулапа, настроившегося уже на долгую и вдумчивую беседу.

8

Фотограф оказался совсем молодой, лет на пять-шесть моложе Леши, и его попытки казаться деловым и профессиональным выглядели несколько по-детски наигранными. Фотографа пригласила через агентство Ирина. Эти два дня отношения у них с Лешей оставались натянутыми – называла по фамилии и ночевала в другой комнате, а про договоренность еще раз осмотреть дом с участком и не вспоминала. Леша тоже не стал возвращаться к этой теме, последнее время его нежелание продавать наследство сильно поколебалось.

– Та-ак, лучший ракурс, по-моему, будет вот оттуда, от водоема… Кстати, не забудьте упомянуть про него в объявлении, – с этими словами молодой человек решительными шагами направился в сторону пруда, на ходу что-то подкручивая в оснащенной мощным объективом фотокамере.

Понятно.

Пруд, по меньшей мере, еще кто-то видит. Но как быть с тем, кто сидит в пруду?

Леша не пошел с фотографом. Благоразумно остался метрах в десяти-двенадцати от берега. Внимательно наблюдал, прикрывая ладонью глаза от солнца, что будет дальше.

Дальше ничего экстраординарного не произошло. Юноша спокойно расхаживал по берегу, так и этак прикидывал лучшую точку, сетовал на мешающие ветви яблонь – в общем, всячески демонстрировал, что изобразить недвижимость в наиболее соблазнительном для покупателя виде задача отнюдь не простая, требующая творческого подхода и соответствующего вознаграждения.

Наконец, остановился, приник к аппарату, и тут же Леша увидел, как за спиной у него из воды медленно поднимается знакомый розово-серый отросток – полметра от поверхности, еще выше. Леша попытался крикнуть, но горло издало какие-то сдавленные звуки, отчаянно махнул рукой: оглянись, да оглянись же, дурак! Фотограф не понял и что-то сказал в ответ про мешающее дерево. Отросток поднялся еще выше, чем в прошлый раз, – и способной отвлечь его внимание собачонки на берегу не было.

Он закусил губу, прекрасно понимая, что плод расстроенной психики причинить вред никому постороннему не в состоянии; что надо подойти, взять фотографа за руку, развернуть лицом к пруду – и наваждение исчезнет, развеется… Леша даже сделал шаг вперед, но остановился… не мог, просто не мог…

А фотограф покачал головой и решительно направился от пруда к нему. Отросток качнулся было ему вслед и стал втягиваться обратно.

– П-п-посмотрите! – дар речи наконец вернулся к Леше.

Юноша недоуменно обернулся, повинуясь настойчивому жесту, но за короткое время этого его движения нечто успело окончательно и бесследно исчезнуть.

– Нет, с того берега ничего не получится, дом будет казаться слишком мелким, – ничего не понял фотограф. – А с этого нормально, вот только сарай картину портит. Ничего не поделаешь, придется снимать от дороги.

Леша уныло кивнул. Действительно, ну что тут поделаешь?

9

Рекламное объявление не лгало, цена на агрегат оказалась на самом деле символической. Доставка в Спасовку – и та обошлась дороже. А ремонт и вправду требовался небольшой, прямо скажем, совсем пустяковый ремонт. Леша заменил свечу да прочистил карбюратор – и четырехсильный одноцилиндровик, выпущенный треть века назад, добросовестно затарахтел. Завертелся пропеллер воздушного охлаждения и зачавкал поршень-диафрагма насоса. За издаваемые характерные звуки сие чудо техники именовалось в просторечии «лягушкой». Прозвище придумали строители, осушавшие затопленные котлованы подобными устройствами.

«Скажу, что нашел здесь, в сарае… А то узнает Ирка про такую покупку – мало мне не покажется, – подумал Леша, заглушая двигатель. – И так постоянно пилит, что работу совсем с этим домом забросил…»

Работу он действительно забросил, но отнюдь не по своей вине – июль, жара, полный застой: потенциальные заказчики греют косточки на пляжах и смывают трудовой бизнесменский пот в теплых морских волнах… Но жене и теще объяснять летнюю конъюнктуру фрилансерского рынка бесполезно – по их мнению, оправдать мужчину, не носящего в дом деньги мешками, не может ничто…

Леша вздохнул и навалился на тронутую ржавчиной станину насоса. Литые катки-колеса, казалось, приросли к осям, но затем с огромным трудом и жутким скрипом провернулись – «лягушка» медленно покатила к пруду.

А потом он увидел деда Серегу, единственного из соседей, с кем был более-менее знаком. Тот пролез сквозь прореху в кустах крыжовника, разделяющих их участки, и направлялся прямо к Леше, явно заинтригованный видом здоровенного громоздкого насоса – в округе для полива и прочих надобностей использовали чаще всего портативные погружные «Малыши».

Леша остановился и торопливо прикрыл промасленной ветошью лежавший на поддоне «лягушки» топор. Орудие это он отыскал в сенях и наточил до бритвенной остроты после визита фотографа. Галлюцинации галлюцинациями, а с топором приближаться к пруду как-то спокойнее…

– Ты, никак, Леха, яму выкачать задумал? – первым делом спросил дед Серега, протягивая для рукопожатия широченную ладонь. – Правильно, я давно Якову говорил: надо чистить, ил вычерпывать. Ил прудовый-то для грядок пользительней любого навоза… А так зазря на дне лежит, только комарье в нем разводится. Вроде и место у нас сухое, высокое, а комары вечером так в окна и летят… Ну, давай, помогу, что ли…

И он пристроился с другого края насоса – невысокий, мощный, жилистый, с коричнево-загорелой лысиной, похожий в свои почти семьдесят на старый дуб, не поддающийся ни ветрам, ни грозам, ни времени…

Вдвоем они быстро докатили агрегат до берега. Пока Леша пристыковывал толстый гофрированный шланг и укладывал жестяные желоба, долженствующие отводить в ближайшую канаву выкачанную воду, дед Серега уселся на березовый чурбак в тени яблони и завел неторопливый разговор о том о сем: о безбожных ценах на рынке, о непонятно почему переставшей доиться козе, которую придется резать (не надо ли, кстати, мяса по дешевке?), о тле, опять напавшей на смородину…

Леша слушал вполуха и отвечал коротко, постоянно посматривая на неподвижное зеркало воды и стараясь не поворачиваться к пруду спиной.

Как он в глубине души и подозревал, тот, кто сидит в пруду, ничем не проявил себя. Очень хотелось спросить деда: не видал ли он, случаем, со своего участка чего-нибудь подозрительного? Ну, например, вставшего на дыбы навозного червя ростом с хорошую оглоблю? Но дед Серега выглядел абсолютно приземленным материалистом, способным после такого вопроса только посоветовать плотнее закусывать (не надо ли, кстати, сала по дешевке?). И Леша не спросил ничего.

Потом он дернул шнур стартера, движок заработал, и разговаривать стало трудно – дед еще раз пожал ему руку и неспешно отправился обратно. Леша печально проводил его взглядом, но повода попросить остаться так и не придумал… Теперь никуда не денешься – надо ждать гостя. Скромного такого гостя, не любящего шумного общества. И являющегося, только когда хозяин скучает в одиночестве.

Все шло по плану – двигатель ровно трещал, насос поквакивал, вода бодро журчала по наклонным желобам. Леша стоял в отдалении от воды с топором в правой руке. Поглядывал то на ее поверхность, то на «лягушку», очень его беспокоил приводной ремень, старый, обтрепанный, с торчащими в стороны махрами ниток – порвется, пойди поищи подходящую замену.

Заметной убыли в пруду не наблюдалось. Стоило, наверное, воткнуть в дно у берега палку с делениями, но что-то совсем не хотелось подходить слишком близко и наклоняться над водой. Производительность у «лягушки» – около четырех кубов в час, ну, если сделать скидку на износ, то поменьше… Сколько воды может быть в этой яме? Если принять воронку за правильный конус с диаметром основания шесть метров и глубиной… ну, пусть будет тоже шесть… Черт, есть ведь какая-то школьная формула для объема конуса… Вроде половина от объема соответствующего цилиндра… или нет…

Леша (всегда «плававший» в точных науках) не успел сделать даже грубый расчет и прийти к совершенно неожиданному для себя и неприятному выводу о том, что выкачивать яму досуха придется около трех суток – ровный звук работающего насоса сменил тональность.

Он встревоженно посмотрел на агрегат – вроде все двигалось как положено, но вместо полноводного потока по желобу катилась тоненькая иссякающая струйка. Перевел взгляд на исчезающий в воде шланг – ага, так и есть, сжимается в такт кваканью насоса, чем-то забился, надо вытащить и прочистить…

…Рывок был направлен не по оси шланга, но вбок и вглубь, и семидюймовая, армированная стальной проволокой резиновая труба не соскочила с металлического патрубка насоса – с громким треском порвалась и тут же исчезла в глубине. Но пруд не успокоился обманчивым зеркалом, как бывало раньше, – что-то там продолжало ворочаться, поднимая теперь совсем не рябь и не легкие буруны.

Хотя и большими волнами это не было – нет в крошечном водоеме места для разбега больших волн. Просто бурлящая вода перекатывалась от одного берега к другому, совсем как при полоскании белья в корыте – ударялась о берега, обливая все вокруг, вставала почти вертикально и устремлялась обратно.

На долю секунды промелькнул, оказавшись на поверхности, перекрученный шланг с разодранным, разлохмаченным концом – но тут же скрылся – и (показалось?) другой его конец исчезал в смутно виднеющемся сквозь пузыри и перепутанные струи… в чем? Непонятно, в чем-то большом, движущемся, округлом и меняющем форму. Звуков водяной катавасии не было слышно – все заглушал завывающий вхолостую двигатель.

Леше казалось даже, что подрагивает земля под его подошвами. Но, может быть, просто дрожали ноги, медленно, шажок за шажком, пятящиеся от пруда. Споткнулся о чурбак деда Сереги, с трудом удержался от падения, развернулся, готовый припустить к дому и… Истошный вой движка замолк, резко и неожиданно. Против воли он глянул через плечо: агрегат оставался на месте, что происходило на поверхности (или под нею) – отсюда уже не было видно, по крайней мере, через берега вода не выплескивалась. Но… возможно, ему и показалось, но высокая и густая, никем не кошеная в это лето трава между ним и «лягушкой» шевелилась и сгибалась гораздо сильнее, чем то мог сделать сегодняшний легкий ветерок – и эпицентр шевеления явственно и довольно быстро продвигался в сторону Леши…

Таких результатов в спринте он в жизни не показывал – Леша всегда недолюбливал спорт, – а сейчас несся с олимпийской прытью, не глядя под ноги, напрямик, напролом – под ступней что-то подалось, он сбился с бега и, конечно, не удержался на такой скорости, упал лицом в молодую, всю в белых цветах, крапиву, не чувствуя жгущих листьев.

Цап! – что-то пружинисто и цепко ухватило его за лодыжку. Леша даже не закричал – заверещал пронзительно и тонко, как попавший в капкан заяц, как поросенок, почувствовавший яремной веной первое касание отточенной стали.

Тут же замолк и рванулся с утроенной, с удесятеренной адреналином силой – ничто и никто, казалось, не выдержит такого рывка: или отпустит, или просто оторвется ступня – не оторвалась и не отпустило. Ногу потянуло обратно. Вокруг щиколотки затянулось кольцо боли.

Какая-то, совсем малая, часть мозга еще боролась, еще не поддалась древней животной панике: топор, где топор?! выронил его сейчас?! или раньше?! где-е-е??!! – он лихорадочно шарил в крапиве, под руку попались обломки трухлявых, осклизлых досок, еще какое-то зловонное гнилье – нету, нету топора! – пальцы ухватили что-то небольшое и твердое, выдернули из сплетения стеблей – длинное зеленое горлышко винной бутылки, «розочку» с острыми краями. С этим пустячным оружием он извернулся назад с отчаянием схваченной крысы – и замер.

Кромсать, резать, рвать ногтями и грызть зубами оказалось некого – ногу охватывала петля заржавленной проволоки. Целый клубок ее валялся тут, на заброшенной мусорной яме, куда впопыхах влетел Леша, проломив деревянную прогнившую крышку. Никакого шевеления в зарослях крапивы не наблюдалось. Он высвободился из силка и торопливо заковылял к дому сквозь бурьян и крапиву, обходя теплицу и сарай с дальней, неудобной, самой удаленной от пруда стороны.

Очки остались где-то позади, куда он не вернулся бы сейчас и под дулом пистолета; не замеченная вовремя притолока входной двери в очередной раз врезала по макушке – Леша зашел в сени, ничего не почувствовав.

Тряслось все: и руки, и ноги, и губы, и все внутренние органы. Он, щурясь, ощупью поискал на столе стопку, не нашел, припал губами к горлышку припасенной бутылки – и не отрывался долго, зубы стучали по стеклу, пролитая водка стекала с подбородка, к которому прилипла какая-то бесформенная гнилая гадость – не то картофельные очистки годичной давности, не то еще что-то…

10

«Она меня отравила, – думал Леша, понуро сгорбившись за рулем и напряженно сощурившись – старые очки оказались на пару диоптрий слабее, чем нужно, и глаза отчаянно болели. – Точно отравила, других вариантов быть не может. И точно, она работала ведь фармацевтом, прежде чем податься в эту непонятную многоуровневую торговлю.

ЛСД или другие синтетические аналоги – все симптомы налицо, один к одному: яркие и совершенно жизненные галлюцинации наяву, другими людьми, естественно, никак не видимые…

Но зачем?

Избавиться от надоевшего зятя могла и проще – выгнать из квартиры, и все дела, я у нее не прописан, у меня вообще прописка тихвинская… А временная, студенческая, давно закончилась…

Побоялась, что уйдет и Ирина?

Хм-м… Все, конечно, может быть… Уговорить развестись с угодившим в дурдом мужем, наверное, проще… Правда, тогда должна посматривать хоть искоса, интересоваться: как подействовало? Или мастерски скрывает свой интерес к возможным симптомам? Ведь в четверг, после эпопеи с насосом, я вполне созрел для психушки…

А что будет сегодня при виде этой проклятой ямы? И телефон под рукой, недолго вызвать спецтранспорт – и в Саблино с песнями… Или куда там сейчас буйных возят…»

Женщины щебетали о своем на заднем сиденье и не обращали на его молчаливые раздумья никакого внимания, то есть вели себя вполне естественно, не проявляя ни малейшего подозрительного любопытства: теща живописала подробности недельного отдыха на даче у подруги, жена задавала заинтересованные вопросы, параллельно с неприязненным любопытством поглядывая в окно – в Спасовку ехала в первый раз, да и вообще за городом бывала редко.

Судя по мимике, окрестные пейзажи Ирину раздражали – хотя, похоже, ее бесил субботний вояж еще задолго до выезда из дома.

Инициатором поездки выступила Елизавета Васильевна, всерьез заинтересовавшись идеей сплавить молодую чету в деревню. Поэтому, закончив описание отдыха, она, наоборот, начала вслух восхищаться открывающимися видами. Тещу умиляло все: и живописно разваливающиеся избушки; и, напротив, выросшие на задах старых участков новенькие двух-трехэтажные виллы с готическими башенками; и торопливо пересекшая дорогу стайка белых гусей; и невысокие сельские водонапорные башни, в местах побогаче – окрашенные серебрянкой, в остальных – буро-ржавые. Ветеранам Второй мировой они наверняка напоминали немецкие гранаты с длинной ручкой, а психоаналитику-фрейдисту Саульскому… Ну, всем известно, что напоминает фрейдистам большинство окружающих их предметов…

Голову Леше сверлила странная мысль: наверное, его чувства, когда ногу сдавила тугая петля проволоки, были сродни ощущениям водных обитателей, накрываемых розовой марлей Лешиного сачка. Тогда, в далеком детстве… Интересно, сходят с ума тритоны и жуки-плавунцы? Все может быть… Если есть какая-то нервная деятельность, какие-то поведенческие реакции – отчего бы не быть и их расстройствам… Но вот тещами шныряющая в воде мелочь не отягощена, это точно.

«Ладно, – мрачно подумал Леша, – дорогую тещу недолго проверить, есть у меня одна идея…»

Женщины выгрузились из машины и медленно двинулись по участку, продолжая гнуть начатую еще в дороге линию: теще все нравилось, а ее дочь воротила от всего нос, один раз даже довольно ехидно намекнув, что они с мужем, так уж и быть, готовы уступить столь приглянувшуюся дорогой маме недвижимость – в обмен на городскую жилплощадь, разумеется…

Леша благоразумно не вступал в дискуссию, отперев дом, держался поодаль и, нервно переступая с ноги на ногу, выжидал: пойдут к водоему или нет?

Не пошли – постояли на крыльце и зашли внутрь дома, продолжая о чем-то спорить… Он опасливо выглянул из-за дальнего угла сарая – у пруда все мирно и спокойно, абсолютно ничего подозрительного. Правда, наблюдается маленькое изменение в окружающем пейзаже – неизвестно куда испарился весящий два центнера насос-«лягушка».

Исчезновение это его поначалу никак не расстроило – насос, как и Лешин мохнатый приятель, Бобик, вполне мог быть плодом заботливо подсыпанных тещей в сахарницу галлюциногенов (точно! именно в сахарницу – гости к ним не ходят, а Ирка в своей борьбе за здоровый образ жизни к «белому яду» не прикасается).

Потом, однако, он кое-что вспомнил. Вернулся к «четверке», пошарил в бардачке. Достал сложенный вчетверо лист тонкой желтоватой бумаги – товарно-транспортную накладную на «лягушку». На вид – совершенно реальная бумага, шуршит в руках, на галлюцинацию никак не похожа, печать вот круглая: ЗАО «ЛенспецСМУ-25», в углу три масляно-грязных отпечатка пальцев, оставленных перевозившим агрегат шофером…

Спрашивать жену или тем более тещу, видят ли они сей документ, не хотелось – первый шаг к психушке, понятное дело.

Леша оторвал краешек накладной, свернул трубочкой, чиркнул зажигалкой… Поколебавшись немного, сунул в желтый огонек палец – заорал, уронил мини-факел, затоптал торопливо, долго дул на вполне материальный и жутко ноющий волдырь. Разозлился сам на себя: совсем ты, мужик, дошел! Да сперли твой насос, обычное дело. Увидели, что плохо лежит, и укатили ночью – в хозяйстве вещь полезная…

Злость на себя, на жену, на тещу, на проклятого прудового жителя нарастала, и он торопливо пошагал к крыльцу, пока не прошел боевой запал этой злости…

– Алексей, вы не видели мою сумку? Она лежала здесь, на крыльце… – теща вышла из дома с очень недовольным выражением лица, похоже, так и не договорившись ни о чем с дочерью.

– Я… ее… – промямлил Леша, вытирая холодную испарину со лба, – я ее туда… к пруду снес…

– Зачем? – теща удивилась совершенно искренне.

Понятно… Все правильно, почем ей знать, где и откуда полезут вызванные ее отравой призраки – из пруда или из городской канализации…

– Я… ну, думал… может, перекусим… ну, на свежем воздухе…

– Зря вы так думали, – ледяным тоном отрезала Елизавета Васильевна, обладавшая незаурядным даром без единого грубого слова дать Леше почувствовать, какой он кретин, дебил и полный дегенерат… И уверенной, быстрой походкой пошла за сумкой, не снисходя до просьбы принести ее обратно.

Леша злорадно смотрел на ее летний брючный костюм и шляпу с неимоверно широкими полями. По случаю выезда в безлюдное загородное местечко теща позволила себе некую экстравагантность в наряде, сказать, что цвета ее одежды были кричащими, – ничего не сказать. Они не просто кричали – они истошно вопили, пронзительно свистели, подпрыгивали на месте и размахивали конечностями. А воздействием на сетчатку глаза немногим уступали светошумовой гранате «Заря».

Если тот, кто сидит в пруду, реагирует на внешние раздражители не только в лице Леши, то… Но и он внес свою маленькую лепту, осторожно положив на дальнем берегу сумку и отойдя на безопасное расстояние, зашвырнул в пруд два кирпича…

Теща обходила пруд, стараясь не наступить на кучки гниющих водорослей. Леша, затаив дыхание, следил за нею и сам не знал, чего хочет больше – чтобы все оказалось его горячечным бредом или…

11

– Мама?!

Ирка – встрепанная, с пылью в волосах – все-таки услышала, что-то услышала, находясь в доме. Плеск воды? Сдавленный крик, перешедший в бульканье?

– Виноградов, где мама? – глаза ее метались по участку, как два напуганных крысенка.

Он медленно повернулся к ней, выпрямившись во весь рост, развернул плечи и ответил после тяжелой паузы:

– Разве я сторож маме твоей? И у меня есть имя.

Сделал три уверенных шага к крыльцу и повторил раздельно:

– У меня. Есть. Имя.

Ирина смотрела на мужа сейчас (и всегда!) сверху вниз, она вообще была на четыре сантиметра выше, но под его давящим взглядом из-под очков сжалась, ссутулилась, отступила назад, сказала неуверенно, прислонившись к двери:

– Ты чего, Вино… Леша?

– Ничего, все в порядке, – жестко улыбнулся он уголками губ, поднимаясь по ступеням. – Пошли в дом. В наш дом.

Конечно, ничего этого не было. Все это Леша представил, пока теща возвращалась от пруда с сумкой. А Ирка действительно выскочила на крыльцо с совершенно ледяным лицом. Леша попытался принять тот суровый и мужественный вид, который только что вообразил: напряг скулы, стиснул кулаки и распрямил узкие плечи – и тут же скривился, сдавив невзначай ноющий волдырь ожога.

Ирина не обратила никакого внимания на его мимические попытки, прошла к машине, не глядя ни на мать, ни на мужа.

– Запирайте дом, Алексей. Мы уезжаем, – Елизавета Васильевна явно не собиралась посвящать его в подробности разговора с дочерью и в детали принятых (или отложенных?) решений.

– Но ведь… мы ведь еще… постройки… теплица, фундамент для бани… – залепетал Леша совсем уж невразумительно.

– Мы уезжаем, – повторила теща с плохо скрытым презрением.

Если бы кто-то сказал этой высокой, моложавой, абсолютно спокойной женщине, что зять подозревает ее в отравлении (его? этого слизняка?) – она смеялась бы долго, весело и абсолютно искренне. Ну и возомнил зятек о себе! Да чтобы растереть такого в порошок, достаточно одного слова и короткого взгляда, а потом хорошенько проветрить комнату…

12

«С этим надо кончать. С этим надо кончать», – твердил Леша про себя два последних дня.

Не конкретизируя, впрочем, с чем ему покончить: с такой вот непутевой семейной жизнью, с осточертевшим обществом тещи или с тем, кто живет в пруду. Наверное, он имел в виду все сразу. Но начать решил именно с пруда.

Последняя попытка должна стать окончательной. Довольно. Хватит. Где бы ни была проклятая яма – в его мозгу или на дедушкином огороде, – сегодня и сейчас он с ней покончит. Убьет всех таящихся на дне призраков и зысыпет самосвалом песка, если надо – двумя самосвалами. А потом разберется и с другими проблемами. Пришло время.

Он поднес огонек зажигалки к кембрику, плотно набитому спичечными головками – в воде такая штука не гаснет, горит никак не хуже бикфордова шнура. Кембрик исчезал в недрах толстой трубы – корпуса старого автомобильного насоса. Чтобы снарядить это оружие возмездия, пришлось вспомнить все навыки пиротехника-любителя времен средних и старших классов (а нынешние, ха-ха! – так вот не смогут, куда уж им, избалованным китайскими ракетами да петардами).

Но основная убойная сила отнюдь не в насосе, он только должен привести в действие главное оружие – плотно забитый, загерметизированный корпус с четырех сторон сжимали крутые бока здоровенных, двадцатипятилитровых бутылей толстого стекла. Бутылей с концентрированной серной кислотой – центнер с лишним чистого олеума. Или не олеума? С химией у него в школе обстояло еще хуже, чем с геометрией, но не надо быть Менделеевым, чтобы понять – такая доза убьет и растворит все, что угодно. И кого угодно.

Содержимое кембрика вспыхнуло, огонь пополз внутрь пластиковой трубочки, выбрасывая наружу искры и вонючий сизый дымок.

«Раз…» – сказал про себя Леша.

И поспешил (стараясь, однако, не слишком топать) к другому, снабженному противовесом, концу деревянной конструкции, отдаленно напоминающей не то самый древний из шлагбаумов, не то журавля над деревенским колодцем.

Старина Архимед не подвел, закон рычага сработал без осечки – чудовищный заряд, раза в полтора тяжелее своего создателя, осторожно проплыл по воздуху и застыл над самой серединой пруда; аккуратно, без плеска, коснулся поверхности и медленно погрузился почти полностью – над поверхностью торчал лишь дымящийся кембрик.

«Двенадцать… тринадцать…» – дрожащей рукой Леша выдернул заранее воткнутый в дерево конструкции скальпель. Полоснул по натянутому струной нейлоновому шнуру – тут же, не ожидая падения на дно заряда и реакции на это тех, кто сидел в пруду, бросился бежать. Не в слепой панике, как в прошлый раз, а заранее выбранным и выверенным маршрутом.

Оказавшись в безопасном далеке, выглянул из-за угла сарая, продолжая отсчитывать секунды. Сработало на тридцать пятой.

Пуф-х-х-х!!!

Не очень эффектно, взрыв сквозь толщу воды донесся негромким глухим хлопком, но бутыли он наверняка разнес. И Леша знал: сейчас там, у дна, царил ад.

Ему казалось, что поверхность вздулась огромным пузырем, потом вздыбилась концентрическими кругами – может, действительно на дне подыхал кто-то большой, а может, просто затихала ударная волна взрыва – отсюда, издалека, разобрать было трудно. Но скоро все успокоилось – ни единой капли не выплескивалось над зелеными берегами…

Вот и все.

Так просто. Больше в пруду никто не сидит. Можно зарывать. Ничего и никого живого в этой луже теперь нет. «Поделись улыбкою своей, и она к тебе не раз еще вернется», – дурацкая песенка крутилась в голове победным маршем.

Леша улыбнулся – именно так, как не получилось у него в субботу на глазах у жены. Ну, с женой и тещей разговор еще будет…

13

Выждав для гарантии несколько минут, он направился к пруду неторопливой и уверенной походкой человека, хорошо сделавшего главное и трудное дело.

…Он не ошибся – ничего живого действительно в пруду не осталось, а что осталось – в мучениях издыхало. Но главного Леша никак не ожидал – пруда как такового тоже не было.

Воронка – без воды. Крутые склоны покрыты липкой грязью. Там бьются умирающие, с разъеденной чешуей и выжженными глазами рыбы (надо же, водились ведь и вполне крупные!) – разбрасывают в стороны брызги ила и воды, ставшей внезапно такой жгучей и ядовитой. Одни из рыб замирают навсегда, другие скатываются вниз, на дно… нет, дна у воронки не осталось (или никогда не было?), вместо него – ровный, чуть больше метра в диаметре, круг бездонного на вид провала. Или норы. Или шахты. Или дыры, ведущей непонятно куда и уж совсем непонятно зачем…

«Это куда же я прожег…» – оторопело подумал Леша, затрудняясь определить, что же именно он прожег. И тут пришел звук, пришел оттуда, снизу, из глубин дыры – звук напоминал шкворчание масла на раскаленной сковородке… Если вылить цистерну масла на сковороду с футбольное поле размером.

«Бежать!!!» – Команда мозга не успевает дойти до мышц, все происходит слишком быстро.

В верхней, кое-как освещенной дневным светом части шахты возникает бурлящая, пузырящаяся масса. Не вода, воды в этой жиже мало – слизистое, неоднородное месиво. Кажется – там мелькают в безумном танце и извивающиеся куски чего-то еще живого, и только что ставшего мертвым, и бывшего мертвым всегда, а может, это только кажется. Рассматривать некогда – чудовищная пушка выплевывает чудовищный заряд. Кошмарный гейзер взлетает над воронкой и тут же падает. Горячая, обжигающая слизь летит во все стороны.

Возвращаются назад не только улыбки. Заряды кислоты – тоже.

…Наверное, он рефлекторно успел прикрыть лицо ладонями… или очки спасли глаза… – и Леша продолжал видеть, несмотря на дикое жжение на лице и руках, залитых кипящей грязью. Инстинктивно рванулся туда, где виделось спасение – к бочке, к старой железной бочке с дождевой водой – скорей окунуться, скорей смыть проклятую гадость, разъедающую одежду и кожу…

До бочки десяток шагов, не больше, но ему казалось, что он бежит целую вечность – земля то уходила вниз, то резко бросалась навстречу. Ноги подкашивались, как после непомерной дозы спиртного. Он рухнул на четвереньки, продолжая попытки доползти, добраться. Ничего не получалось, и тут сошедшая с ума земля нечаянно помогла – вздыбилась, опрокинула бочку навстречу.

Он жадно нырнул в хлынувший благодатный поток, на секунду позабыв обо всем, что творилось вокруг, – смывал ядовитую слизь и срывал расползающуюся под руками одежду, спасительная река иссякала, он зачерпывал уже с земли жидкую грязь, втирая ее в горящее огнем лицо, но это была целительная грязь, спасающая, умеряющая невыносимое жжение…

Когда он наконец смог взглянуть вокруг – кто знает, секунды не исчезли, просто потеряли всякое значение… – кипевшее буйство неведомых сил все еще продолжалось… Сначала в глаза бросились последствия землетрясения (землетрясения? – да черт его знает, он никогда не попадал в землетрясения, но ничего иного на ум не приходило, да и некогда ломать голову).

Вставшая дыбом земля, столь удачно опрокинувшая бочку, так и осталась вздыбленной – в виде вала, покрытого глубокими трещинами и разрывами дерна, широкого и невысокого вала – больше всего увиденное напоминало след исполинского, со слона размером, крота, проползшего у самой поверхности.

Вал проходил как раз под старым домом – точнее под тем немногим, что осталось теперь от него и от сарая – лишь на отшибе, чуть в стороне, как гнусная издевка, стояла совершенно целая дощатая уборная… Плодовые деревья, по корням которых прошел вал, наклонились в разные стороны, два огромных старых тополя у дороги просто рухнули; асфальт проезжей части вспух неровными, словно обгрызенными, плитами… Там же, у выкорчеванной колонки, бил из разорванной трубы чистый и звенящий родник…

«Туда, туда!» – жжение вернулось, лицо припекало. Он поднялся на ноги, подземные толчки не исчезли, но ослабли, он приноравливался к ним, как моряк к качающейся палубе корабля… Поднялся и увидел – вспучивший землю вал не закончился ни на его участке, ни на порушенной дороге – уходил, слегка загибаясь, в поле; зацепил наискось участки новой застройки (там что-то горело-дымило и доносились приглушенные расстоянием крики).

Но, самое главное, – вал продолжал расти!

Крот-гигант продолжал работу со скоростью быстро бегущего человека. Леша, позабыв про стремление к роднику, завороженно следил, как вспухает, вздыбливается заросшее люцерной поле, как вал приближается к бетонным опорам шестикиловаттной линии. Готово, одна накренилась, зависла на вытянувшихся струной проводах («голова» вала проползла дальше) и рухнула – треск, синие молнии бьют в землю, и она, земля, набухает уже не в длину – неподвижным, растущим лишь в ширину и в высоту исполинским холмом-нарывом…

И тут тряхнуло по-настоящему, тряхнуло так, что все предыдущее показалось легкой разминкой и прелюдией: земля встала вертикально, зеленой, топорщащейся кустами и деревьями стеной – и тут же рухнула обратно, презирая все законы гравитации – рухнула, чтобы сейчас же вздыбиться снова.

Трещины распахивались хищными ртами. Захлопывались обратно – со всем, что в них провалилось…

Воздух выл.

Он просто отключился на какое-то время – защитная реакция организма, не предназначенного эволюцией для таких свистоплясок, а когда снова включился, все закончилось и стало совсем иным.

…Леша лежал на дне котловины – круглого большого провала в земле, диаметром, пожалуй, около километра, трудно точно определить, где заканчивается все более пологий склон и начинается первозданное ровное поле. Дом, вернее остатки Лешиного дома, оказались почти в самом центре котловины, где землю больше всего истерзали разломы и трещины. И из этих трещин начала сочиться вода, с каждым мигом усиливая напор. Она тут же смывала слизь и мусор, мешалась с вывернутой темной землей, превращаясь в мутную жидкость, почти в жидкую грязь, но он видел, что изначально это самая обычная вода, прозрачная и чистая…

Все действительно кончилось, понял Леша. Того, кто сидел в пруду (да нет, конечно под прудом!), больше нет.

Сдох, сдох, сдох!!!! Или навсегда сбежал…

Бог знает, кем или чем было это и зачем проковыряло щелку-глазок в стене между мирами… Да и черт с ним, пропади оно пропадом…

От таких размышлений – одновременно он зачерпывал сочащуюся под ногами муть и обливал не перестающие припекать лицо и тело – от этого простого и приятного занятия Лешу оторвала мысль, что скоро он окажется на дне красивого круглого озера глубиной метров двадцать-тридцать. А для заплывов на длинные дистанции сил совсем не осталось…

Леша поспешил наверх, не глядя по сторонам и не слишком выбирая дороги – и тут же застрял в месиве из упавших стволов, веток и листьев, месиве, бывшем совсем недавно так понравившейся ему осиново-березовой рощицей. Пришлось обходить, вода догоняла, заливала ноги, он уже не видел, куда ступает, пару раз провалился, наступил на что-то острое и, наконец, рухнул на траву, оставив между собой и наступающей водой изрядное расстояние.

…Всю котловину новообразовавшийся водоем не заполнил – примерно треть, никак не более. Переставшая прибывать вода образовала круговое течение, быстро затихавшее. По поверхности озера радостным хороводом кружили всплывшие остатки Лешиного дома, построек и мебели… Извлечение «четверки» без мобилизации водолазной техники было делом малореальным. На пороге своего дома – покривившегося, перекошенного, но устоявшего – стоял дед Серега и, судя по жестам, отчаянно матерился. Откуда-то доносились звуки сирены.

Он подковылял к урезу воды – полуголый, обожженный, с непонятно как уцелевшими очками на носу – одно стекло треснуло. Зачем-то пощупал воду, словно собирался купаться… Растерянно разлепил почерневшие, треснувшие, покрытые запекшейся кровью губы:

– Хрен продашь теперь наследство… Только пруд и остался…

Все остановилось, застыло – не было даже ветра. Леша стоял неподвижно. Надо было куда-то идти, что-то делать, кому-то пытаться объяснить, что здесь стряслось в прямом и переносном смысле – вместо этого он присел на землю. Сидел совсем как десять дней назад сидел на берегу крошечного пруда, наблюдая за застывшими у кромки водорослей крошечными карасиками. Пришедшую тогда мысль, что в озерах эти крохи вырастают о-го-го какими, Леша сейчас не вспомнил…

Водоворот затих окончательно. Обломки остановили свое вращение. Лишь кое-где мутноватое зеркало воды морщила рябь. Легкая рябь…

Голубой квадрат неба

Пролог

Глубокая ночь. Одинокая машина на загородном шоссе. Фары вспарывают темноту как скальпель. Как световой скальпель джедая, увлекшегося на досуге патологоанатомией. Рукоять джедайского скальпеля «Хонда Цивик», недавно разменявшая второй десяток. Не окончательно еще превратилась в «ведро с гайками», но процесс превращения зашел далеко.

Водитель – парень лет двадцати пяти – в салоне «Хонды» один. Голос Шнура из динамиков – не слишком громко, просто чтобы не задремать. И все равно клонит в сон. Визуальных впечатлений почти нет: монотонно мелькают обочины, изредка появляются на них дорожные знаки, издалека видимые, светящиеся отраженным светом – неприятным и неживым, словно вдоль дороги растут гигантские поганки-люминофоры на тонких ножках.

Фары выхватывают из темноты фигуру человека, стоящего на обочине. Но какую-то странную фигуру… Голова… «Что у него вместо головы?» – недоумевает водитель. Нога перестает давить на газ, но тормозить парню тоже не хочется. Он всего лишь пытается понять, что же такое видит…

Будь владелец заслуженной «Хонды» более подкован в гуманитарных науках, наверное, сразу бы подумал о древнеегипетских богах. О жутковатых созданиях, сочетающих тело человека с головой птицы или собаки.

Но парень в науках не искушен. И думает проще: «Что за хренотень…»

Руку, вытянутую в останавливающем жесте, водитель игнорирует. Еще чего… Все его внимание сосредоточено на непонятной мохнатой голове.

Загадочный силуэт мелькает за боковым стеклом, совсем рядом. И опасливое недоумение водителя тут же исчезает без следа.

Кот!

Всего лишь кот, устроившийся на плече своего хозяина. Вернее, хозяйки… Парень толком не рассмотрел ее, вглядываясь в загадочную голову, оказавшуюся вовсе не головой. Но успел понять, что на обочине голосует женщина.

Нога жмет на тормоз. Возможно, водитель испытывает некое чувство благодарности за то, что странная заморочка разъяснилась легко и буднично. Или просто любит кошек.

«Хонда» останавливается. Водитель смотрит в зеркало. Никого не видно, далеко укатил, пока сомневался, тормозить или нет… Решает проехать полсотни метров задним и не успевает воплотить решение в жизнь.

Пассажирская дверь распахивается. Он изумлен – как? когда успела выдать рекордный спринт?

Через мгновение изумление сменяется другим чувством – когда водитель в тусклом освещении салона видит, кого он решился подвезти…

Он выкатывается из «Хонды» и бросается в ночь. Стремглав пересекает проезжую часть, спрыгивает в кювет, каким-то чудом не сломав и даже не подвернув ногу, карабкается по откосу, затем долго несется не то по полю, не то по пустырю, покрытому кочками и рытвинами. Споткнуться и упасть здесь – плевое дело, но он не спотыкается и не падает. Потом нога все-таки за что-то цепляется, водитель валится лицом вниз. Кровь грохочет в ушах, и кажется, что это топот погони.

Но его никто не преследует. «Хонда» уже развернулась и покатила обратно – туда, где горизонт подсвечен огнями огромного города.

До рассвета остается несколько часов.

Глава I

Не прячьте ваши денежки по банкам и углам

1

Систему «Банк-Клиент» пришлось устанавливать на компьютер заново. А некоторое время спустя придется вновь снести. Не слишком-то удобно, но рисковать Кристина не привыкла. Муж к ее компу никогда не подходил, даже через плечо не заглядывал: чем там благоверная занимается? Но в жизни случается всякое, и впустую рисковать она не желала.

Вдруг ее не будет дома и что-то случится сразу с обоими ноутами Михаила, а ему срочно понадобится выйти в Сеть? Мобильные устройства он не любил за их крохотные экранчики, но при надобности конечно бы воспользовался. Однако банкиры – люди консервативные, по меньшей мере, в этом отдельно взятом банке… В корпоративный «Банк-Клиент» можно зайти лишь при помощи одного-единственного браузера, старого доброго «Internet Explorer», причем не с мобильных версий, а с тех, что на планшет или телефон не установить.

И что бы Михаил сделал при поломке своих ноутов? Он в таком гипотетическом случае наверняка воспользовался бы техникой супруги… Поставить пароль недолго, разумеется, но сразу возникнет вопрос: с чего бы? Пятнадцать лет не ставила, а тут вдруг…

Скинутые с флешки файлы распаковались, на рабочем столе компьютера появился значок с логотипом банка, она кликнула по нему.

Вскоре браузер доложил: сертификат данного веб-узла либо просрочен, либо отсутствовал изначально, так что пользователю настоятельно рекомендуется покинуть страницу и не связываться с этим крайне подозрительным узлом.

Она проигнорировала предупреждение, выбрав опцию «продолжить открытие веб-узла». Все правильно, это всего лишь первый, самый простенький слой защиты – от людей, случайно заскочивших сюда в странствиях по Интернету. Чтобы не баловались, пытаясь подобрать пароль…

Экран окрасился серым. В центре появились два окошечка и клавиша «Авторизироваться». Она ввела две последовательности из десяти цифр каждая, кликнула по клавише. Недолгая пауза показалась бесконечной. Сейчас в ее действиях появился неизбежный риск… Если пароль сменился, сообщение о попытке введения неправильного пароля тут же уйдет к владельцу счета. Как она предполагала, вместе с координатами точки входа.

Конечно, и эта проблема вполне решаемая. Для других. Она лишь теоретически представляла пути решения: тайно купить ноут, избавиться от опеки охранников, устроиться на лавочке где-нибудь в городском дворе, присосаться к чужому незапароленному «wi-fi»… Но если регулярно, раз в неделю, в один и тот же день, избавляться от охраны, то… Ничем хорошим не закончится. Она надеялась на консерватизм Михаила, никогда и ничего без веских причин не менявшего. «Не чини, что работает», – любит он говорить. А еще: «Лучшее – враг хорошего…»

Авторизация прошла успешно. «Вас приветствует система ДБО BS-Client АКБ “Техстройпромбанк”», – сообщил экран. «Вас» – означало человека с абсолютно неизвестными ей фамилией и именем: Эдгар Соловьев. И не просто Эдгар, а Эдгар Макарович.

Ей иногда при виде этаких анкетных данных представлялся алкоголик Макар Соловьев, неделю не просыхающий после рождения чада – и работницы ЗАГСа, расшифровавшие как «Эдгар» его пьяное мычание… А иногда представлялась мадам Соловьева, подсевшая на мыльные оперы и именно из них позаимствовавшая имечко для сына.

Но как бы ни заполучил Макарович свое имя, несомненно одно – где-то такой человек и в самом деле существует. Но едва ли подозревает о счете в «Техстройпромбанке», распоряжаться которым номинально имеет полное право. Реально счетом фирмы управляет Михаил, де-юре никаких прав не имеющий.

Тем временем виртуальный банкир попросил подготовить носитель с ключами СКЗИ. Носителем была все та же флешка. Как Кристина раздобыла записанные на ней данные – эпическая история, способная составить сюжет нескольких глав авантюрного романа. Цифры логина и пароля она заполучила относительно легко, незаметно установив в нужной точке камеру с хорошим разрешением. А вот скопировать ключи и электронную подпись… О, то была самая настоящая шпионская операция: с акцией отвлечения внимания, с хронометражем, выверенным тщательно, до секунд.

Она кликнула по клавише «Дальше» и оказалась в личном кабинете интернет-банка. Не в своем, разумеется. В принадлежащем ООО «Сириус» – генеральным директором именно этой организации числился господин Эдгар Соловьев. Но если у гендиректора имечко было запоминающимся, то с фирмой дело обстояло с точностью до наоборот: Михаил как-то под настроение растолковал, что для коммерческой структуры космическое название «Сириус», «Вега» или «Альтаир» – все равно, что для человека фамилия Петров, Смирнов или Кузнецов. Легко затеряться в толпе однофамильцев.

Нажимая виртуальную клавишу «Сформировать выписку», Кристина хорошо представляла, что сейчас увидит. Сумму, поступившую на счет в пятницу. За год с лишним еженедельный платеж не поступал лишь дважды…

А через сутки деньги уйдут со счета. Уйдут в ООО с таким же безликим названием. Не все, за вычетом четырех процентов. Четыре процента могут оставаться на счету несколько дней, но тоже уйдут: или на счет основной фирмы Михаила, или куда-то еще – получатели бывали самые разные. Из этого же остатка банк в конце каждого месяца удерживал оплату за рассчетно-кассовое обслуживание.

Других движений средств на счету ООО «Сириус» не случалось. Никогда. Судя по всему, и счет, и фирма только для того и предназначались – получить деньги и переслать их дальше.

Кристина могла сейчас воспользоваться пришедшей в пятницу суммой – обладая правом электронной подписи, можно заслать деньги куда угодно. Но как это сделать, не засветив конечного получателя, она не представляла даже теоретически. У нее имелся другой план.

Кристина знала, что сейчас увидит в сформированной выписке. Но не имела понятия о конкретной цифре, суммы на счет «Сириуса» приходили разные. От пятисот тысяч до… Верхний предел она не знала, но ждала по-настоящему большое поступление. Вот уже три с лишним месяца ждала… Ее план сработает один-единственный раз, и размениваться на мелочовку не с руки.

«Шапка» выписки появилась на экране. Кристина медленно крутила колесико мыши, ощущая себя охотником, проверяющим капкан, или рыбаком, вытягивающим из реки снасть: что попалось сегодня? Захудалый ершик или громадная щука?

Сумма в графе «Оборот по кредиту» заставила зажмуриться. Открывала глаза она медленно-медленно… Цифры никуда не исчезли.

Пульс грохотал в ушах. Лежащая на мыши ладонь мгновенно вспотела. Кристина несколько раз глубоко вдохнула-выдохнула и лишь после этого смогла сосчитать нули.

Ей попался не ерш. И даже не огромная щука. Чудо-юдо рыба-кит, по меньшей мере…

Теперь главное – не упустить добычу. Увы, на первом этапе от нее ничего не зависело. Один шанс из трех, что чудо-рыба не улизнет, не исчезнет в мутных волнах финансового моря. Два дня придется ждать, какой стороной упадет монета… Странная монета с тремя сторонами. Или не менее странный кубик с тремя гранями.

Один шанс из трех – очень много, любой игрок в рулетку может лишь мечтать, чтобы шарик останавливался на выбранном номере с такой вероятностью…

Но вероятность проиграть – два шанса из трех – еще больше.

2

С Михаилом она познакомилась четырнадцать лет назад… Кристине шел двадцать первый год, но наивной девочкой она себя не считала… Совершенно необоснованно, как выяснилось, не считала.

Тогда она казалась сама себе образцом здравомыслия и практичности по сравнению со сверстницами-подружками. Родилась Кристина Королёва в маленьком райцентре и оттуда же поехала покорять Питер, но не сразу после школы, как несколько ее одноклассниц. На дворе стояли девяностые, веселое время, названное после лихим. Все преграды и препоны казались рухнувшими, а возможности – безграничными, и тихвинские глупышки считали, что их молодости, красоты и напора вполне хватит, чтобы многого достичь в Северной столице.

Ну-ну… Кажется, лишь одна из того девичьего десанта сумела зацепиться – вышла в Питере замуж, родила двоих детей, но и та, уезжая, едва ли мечтала о муже-автомеханике и о карьере швеи-мотористки. Остальные и такого скромного результата не добились, частью вернулись в родные пенаты, у двоих не вернувшихся дела обернулись скверно: Маша Голицына сторчалась и загнулась от передоза, а Соньку из параллельного (фамилию ее Кристина не помнила) зарезал по пьяни сожитель. Еще о двоих или троих ни слуху ни духу, но едва ли они благоденствуют, иначе непременно вернулись бы в Тихвин похвастаться жизненными успехами…

Кристина выбрала другую стратегию. Получив школьный аттестат, не ринулась немедленно в большой город. Поступила в местный техникум, промышленно-гуманитарный. Название будущей специальности душу не грело: «Техническая эксплуатация и обслуживание электрического и электромеханического оборудования», фу-у-у. Кристина не собиралась ни дня работать техником. Но туда принимали без экзаменов всех желающих, а на «Экономику и бухучет» был хоть небольшой, но все же конкурс… Рисковать Кристина и тогда не любила.

После первого года досдала несколько дисциплин, перевелась на другое отделение, как раз на бухгалтерское, окончательно убедившись: она и премудрости электротехники – две вещи несовместимые.

Премудрости бухгалтерии, балансы-дебеты-кредиты, тоже оказались неимоверно скучными, но все же более понятными. До выпуска дотянула, в лучших ученицах не числилась, но диплом есть диплом. Разумеется, она не планировала похоронить себя в бухгалтерии какого-нибудь местного предприятия, да и не изобиловали там вакансии, честно говоря. Кристина получила диплом и немедленно уехала в Питер.

Ей исполнилось девятнадцать… Можно было не спешить, но и медлить не стоило. Кристина не без оснований полагала, что ее молодость и красота – капитал, способный принести больше дивидендов, чем корочки техникума и полученные в нем знания… Но капитал это расходный, и расходуется он быстро. Тратить его на пустяки она не собиралась.

Кристина продолжила образование. Не в вузе, вуз никуда не убежит, а если все пойдет по плану, так и вообще не понадобится.

Она пошла в «Катюшу» – дипломы гособразца там не выдавали, но всерьез учили конкретным и полезным вещам, причем учили за деньги. Перековывали для рыночной экономики наплодившихся советских специалистов, ставших вдруг никому не нужными… Кристина выбрала специальность секретаря-референта – разумеется, не претендуя на роль секретутки, услужливо раздвигающей ножки перед шефом. Несколько месяцев изучала делопроизводство и корпоративную этику, стала на «ты» с компьютером и прочей офисной техникой, подтянула английский – тихвинские преподаватели языков едва ли могли объясняться с иностранцами без переводчиков. И еще много чего изучила, вплоть до краткого курса делового макияжа.

И психология… Психологией Кристина занималась с особым тщанием – в «Катюше» давали самые азы, она записалась в две библиотеки, брала все книги, хоть как-то касавшиеся взаимоотношений между людьми; многое в трудах теоретиков казалось заумным и весьма далеким от жизни, но кое-что вполне пригодилось…

Обучение стоило дорого. За питерских соучениц платил центр занятости, ей же, как приезжей, пришлось выкладывать свои. Вернее, мамины – та отнеслась с пониманием, помогала, чем могла. Мама зарабатывала неплохо – зубные техники при любых кризисах остаются востребованными – но по тихвинским меркам. В Питере родительской помощи хватало в обрез, на съемную квартиру не оставалось, ютилась на птичьих правах у дальних родственников. Попробовала подработать в ларьке продавщицей, выдержала неделю – владелец, как выяснилось, считал своей собственностью все торговое оборудование, включая продавщиц. Она не отказалась бы замутить с бизнесменом, но не ларечного же уровня…

Вторая попытка оказалась удачнее – устроилась кассиром в Ольгино, в казино при мотеле-кемпинге. Платили немного, но представление о кое-каких реалиях российского бизнеса Кристина получила – о тех, которые на лекциях «Катюши» предпочитали не упоминать. Казино, похоже, принадлежало одной из группировок братков и служило никак не для извлечения прибыли, скорее для легализации денег – клиенты не изобиловали и обязанности кассира много времени и сил не занимали.

На распределении сокурсницы старались перещеголять друг друга – у кого будет юбка короче и вырез поглубже. Работодатели, выбиравшие секретарш по экстерьеру, Кристину не интересовали, и, поразмыслив, она надела юбку длинную, до каблуков. Мамину, на свою денег не было…

В результате выбирали не ее, она сама приглядела фирму в списке вакансий. Не слишком маленькую, но и не слишком большую (начальство не будет парить в заоблачных высотах, недосягаемое для простых смертных), занимающуюся оптовой торговлей электротехникой (вот и пригодился первый год в промышленно-гуманитарном).

Получить желаемое не составило труда. Ее козыри: бухгалтерский диплом, справка об изученных электротехнических дисциплинах, опыт работы кассиром – били влет все вырезы и разрезы конкуренток.

Первый барьер был взят. Кристина стала офис-менеджером – никаких секретуток! – в фирме «Орион».

О том, что фирмы с такими названиями являются своеобразной визитной карточкой Михаила, она, разумеется, не знала.

3

Сумма завораживала. Нули, выстроившиеся в длинную шеренгу, буквально гипнотизировали Кристину. Надо было выходить из системы и стирать ее из памяти компьютера, но она медлила… Оцепенела, застыла. Казалось: сделает движение мышью, уберет это чудо с экрана – и никогда, ни в каком виде больше его не увидит.

От участи жены Лота, оглянувшейся на финансовый Содом, ее спас Дарт Вейдер, или попросту Дарт. Запрыгнул на колени, бросил презрительный взгляд на экран, потянулся лапой к клавиатуре… Что за ерундой тут занимается хозяйка, когда кот до сих пор не накормлен?

Она очнулась. Аккуратно и ласково сняла с колен семикилограммового зверя, затем быстро совершила необходимые манипуляции: закрыла систему, стерла «Банк-Клиент», не забыв удалить файлы из корзины, в журнале посещений браузера ликвидировала все следы сегодняшней прогулки по Интернету.

Кристина хорошо понимала, что может что-то не предусмотреть, на чем-то проколоться. Знаток компьютеров из нее аховый, полученные в «Катюше» познания давно и безнадежно устарели, а все минувшие годы у нее не было нужды подниматься над уровнем «юзер-чайник». В последние месяцы она лихорадочно занималась компьютерным самообразованием, но без особого успеха – поезд ушел слишком далеко…

Зеленые глазищи Дарта внимательно наблюдали за действиями Кристины. Был он трехлетним рыжим котом с весьма независимым и гордым характером. Вот и сейчас – сидел рядом, следил неотрывно, но на то, что голоден, больше не намекал…

– Скоро мы отправимся путешествовать, малыш, – сказала ему Кристина, направляясь за порцией кошачьего корма. – Уедем далеко-далеко и построим свой дом…

Михаил кота не любил. Она подозревала, что не любил, – свои чувства супруг умел скрывать очень хорошо.

Глава II

Не прячьте ваши денежки, иначе быть беде

1

Фирма «Орион», куда она устроилась после «Катюши», была молодой. И по сроку своего существования, и по возрасту сотрудников.

За рабочими столами сидели парни и девушки, все по двадцать с хвостиком – и изо всех сил старались выглядеть солидными менеджерами. Прочий персонал был примерно того же возраста. Оба директора, генеральный и коммерческий (или исполнительный? сейчас Кристина уже не помнила…) – чуть постарше, примерно по тридцатнику. Единственное исключение – главбух Нина Ивановна, той исполнилось пятьдесят, юбилей справляли спустя две недели после появления Кристины. Но деньги в фирме крутились очень даже приличные. По ее тогдашним меркам, разумеется.

Разумеется, корпоративы в «Орионе» проходили весело – в коллективе молодых людей, по большей части холостых и незамужних, иначе и быть не могло. Кристина на этих вечеринках, начатых юбилеем Нины Ивановны, заслужила у коллег мужского пола прозвища «Снежная Королёва» и «Динамо». Ей было все равно. Служебные романы с молокососами в ее планы не входили.

А вот директора… Куда более интересный вариант. Вернее, два варианта. Оба были женаты, но чему в наше время сей факт мешает и кого останавливает?

Кое-что в этом направлении она предпринять успела… А потом встретила Михаила.

Первая встреча не запомнилась… Кристина даже не поняла, что за человек вошел в офис: рост средний, внешность средняя, одет неброско. Быстро проследовал в комнату для переговоров, она решила: очередной клиент, из постоянных, судя по тому, как уверенно держится…

Потом-то она пригляделась к той самой неброскости и убедилась: кургузый пиджачок Михаила – из самой последней, весенней, коллекции популярнейшего модельера и именно так, слегка кургузо, должен смотреться (через полгода фасон докатился до питерских бутиков, а еще позже заполонил вещевые рынки, но Михаил к тому времени, разумеется, носил другое). А слегка потертый портфель, небрежно зажатый под мышкой, – не из поддельной крокодиловой кожи. Из натуральной. И стоит… да уж, наверное, не меньше, чем вся одежда на сотрудниках «Ориона», причем вместе с аксессуарами.

Тогда, в первый раз, она не заметила эти детали, неброские, но знаковые. И никак не связала визит Михаила (и его портфель) с тем фактом, что в конце рабочего дня выдавали зарплату. Платили в «Орионе», разумеется, «серыми», как в те годы повсеместно было принято – меньшая часть по ведомости, под роспись, большая часть в конверте.

Спустя две недели визит повторился. Как раз под аванс… Она опять ничего не поняла. В комнату для переговоров, где вновь обосновался визитер, сначала зашли оба директора, вдвоем, затем к ним присоединилась главбух, а когда Нина Ивановна вышла, то пригласила туда же начальника отдела маркетинга и одного из менеджеров… В принципе, ничего странного, если ведутся переговоры о крупной сделке – сначала достигается договоренность с руководителями, затем ставят в известность непосредственных исполнителей…

И лишь в очередной визит – накануне очередной получки – Кристина сообразила связать воедино эти два факта. Черный инкассатор? Видывала она в Ольгино таких вот, неприметных… Расспрашивать что-либо о них в казино считалось крайне дурным тоном.

Но здесь она поинтересовалась, словно невзначай, – не успевшему до конца освоиться сотруднику любопытство простительно… Ей объяснили: это наш финансовый директор, не больше и не меньше. И не только наш, оттого и появляется так редко. Имя и фамилия – Михаил Кронов – показались знакомыми, Кристина проверила, заглянув в штатное расписание – ну точно, финансовый директор числился в «Орионе» всего лишь охранником.

Маша, второй бухгалтер, пояснила тет-а-тет за чашечкой кофе: ну да, оформлен в охрану, ну ты же понимаешь… И улыбнулась очень многозначительно.

Даже при желании Маша большего рассказать не смогла бы, сама была не в курсе, – поняла Кристина значительно позже. А тогда просто подивилась второй ипостаси финдиректора.

Если бы кто-то сказал в тот день, что ей тринадцать лет придется носить эту фамилию, быть Кроновой, Кристина Королёва рассмеялась бы звонко и весело, как умеют смеяться девушки на двадцать первом году жизни.

2

Банк – не «Техстройпром», другой, Михаил не любил складывать все яйца в одну корзину – находился в Кузнечном переулке, в небольшом и уютном двухэтажном доме, целиком занимая здание. Центр, место достаточно многолюдное, но публика совсем не та, что в двух шагах отсюда, на Невском. Нет досужих туристов – рядом рынок, в переулке снуют покупатели и смуглые разноязыкие продавцы.

Припарковаться пришлось в отдалении. Денис, совмещавший обязанности водителя и охранника, проводил Кристину до дверей банка, но внутрь не зашел, остался на улице, закурил…

Она не пошла налево, в оперзал для физических лиц, поднялась – по шикарной парадной лестнице, широкой, мраморной, – наверх, на второй этаж. Там находились кабинеты руководства филиала, а чуть дальше по коридору – зал для юридических лиц. Кристина наверху не задержалась, прошла на другую лестницу, узенькую, тесную, и спустилась по ней на подвальный этаж. Только так, через второй этаж, здесь и попадали в подвал. Было ли это сделано специально, для пущей безопасности банковского хранилища, или же просто не стали переделывать прежнюю неудобную планировку, Кристина не знала.

В зал с ячейками сразу попасть не удалось, кто-то там уже был, а сразу двоим клиентам находиться возле сейфовых ячеек запрещали правила. Пришлось ждать. Недолго, минут десять, но тянулись они как десять часов, десять лет, десять жизней… Двое суток, минувших после того, как Кристина увидела цифры в графе «Кредит», прошли не так тягостно. Все-таки она что-то делала, чем-то могла занять и отвлечь себя, а сейчас стояла, тупо уставившись в стену, и мысль в голове билась одна: да или нет?

Томительное ожидание завершилось, безупречно вежливый молодой человек провел Кристину в хранилище, отпер своим ключом замок на дверце ячейки, после чего удалился.

Она осталась в одиночестве. Низкий потолок нависал, давил. Шаги уходившего банковского служащего отдавались громким эхом. В спину пялился немигающий глаз видеокамеры.

Этот момент ее всегда угнетал – одна под землей, в леденящей тишине, перед стеной из нержавеющей стали; дверцы ячеек, выстроившиеся несколькими рядами, отчего-то напоминали ей о морге, о его многоместной холодильной камере… Черт знает почему родилась и закрепилась такая ассоциация – может, из голливудских фильмов? В морге Кристина была единственный раз, перед похоронами отца. И, разумеется, в заведении при районной больнице не имелось в те годы заморской холодильной техники.

Она помедлила секунду-другую, затем шагнула к ячейке, достала свой ключ от второго замка. Щелк, щелк… Затем набрала код на внутренней дверце… Готово, можно открывать недра секретного хранилища.

Но Кристина не спешила, достала из сумочки футляр с серьгами – сегодняшний визит был идеально замотивирован: забрала из починки дорогое украшение, которое хранить дома нет никакого резона.

Других предлогов для затягивания времени не нашлось. Надо или открыто и честно признаться самой себе: она боится сменить томительную неизвестность на жестокое разочарование, или…

Кристина потянула дверцу. Ячейка открылась.

Прозрачная папка с застежкой-кнопкой лежала справа, у самой стенки. Вернее, стояла, прислоненная к ней. Сквозь пластик было видно, что внутри – нетолстая пачечка каких-то распечатанных на принтере документов, и верхний из них – либо накладная, либо счет-фактура, Кристина не приглядывалась, документы ее не интересовали абсолютно. Интересовал значок, начертанный маркером в углу папки.

Глаза неожиданно заслезились. Она видела, что значок есть, но не могла его разглядеть.

Смахнула слезы, наклонилась к ячейке. И показалось, что в хранилище грянул взрыв! Не замуровавший, не похоронивший Кристину под развалинами здания банка – наоборот, зашвырнувший ее высоко-высоко, не то в райские сферы, не то в космическое пространство… Скорее все же в космос: тело стало невесомым, воздуха не хватало, он куда-то исчез, подевался из подземного банковского хранилища.

Причина взрыва выглядела заурядно: в углу папочки красовалась надпись: «№ 2», обведенная в кружочек.

Чудо-юдо рыба-кит не оборвала леску, не сорвалась с крючка. Устало покачивается на волнах возле самого берега… Но вытащить добычу таких размеров – задача не из легких.

Однако Кристина не сомневалась: теперь у нее все получится.

Серьги в ячейку она не положила. Наоборот, забрала остальные драгоценности, хранившиеся в банке. Все, до последнего колечка. Ссыпала в сумочку, оставив футляры и коробочки в сейфе и даже разложив их в прежнем порядке. Для беглого взгляда кажется: документы и семейные драгоценности на месте.

А когда придет время взглядов внимательных, она будет уже далеко…

3

Как выяснилось, процесс был обоюдным: Михаил тоже к ней присматривался. И не только как к новому сотруднику…

Выяснилось это еще две недели спустя, в очередной визит Михаила. Кристину неожиданно пригласили в комнату переговоров, где по обыкновению устроился финансовый директор, он же охранник ООО «Орион».

Они впервые сидели лицом к лицу, разделенные нешироким пространством стола. Михаил сказал, что первым делом, во избежание неясностей и недоразумений, он желает сообщить: эта фирма принадлежит ему, чьи бы фамилии ни значились в учредительных документах. Соответственно, два других директора принимают решения в рамках поставленных им задач и отведенных полномочий, но последнее и решающее слово остается за ним. Все понятно?

Что ж тут непонятного… Она с интересом изучала нового начальника. Постарше тех двоих, лет тридцать пять или тридцать семь, пожалуй (она ошибалась – к моменту их знакомства Михаилу исполнилось сорок два, но выглядел он моложе). Очень короткая стрижка не могла скрыть, что финансовый директор начал лысеть, и процесс зашел достаточно далеко. Ну и что, какой толк от мужчин, у которых на голове густо, а в бумажнике пусто? В общем, вполне симпатичный, вынесла вердикт Кристина. Гораздо симпатичнее, чем показался ей с первого взгляда… Интересно, женат? До этого разговора она не имела оказии присмотреться к правой руке Михаила, точнее говоря – к ее безымянному пальцу. А теперь в течение всей беседы он держал правую руку под столом, не то случайно, не то преднамеренно… (Позже Кристина поняла, что случайно Михаил Кронов ничего не делал. Ничего и никогда.)

Он тем временем задавал вопросы. Об учебе, о работе в Ольгино, о том, что нравится и не нравится на новом месте, о карьерных планах… Вопросы были четкие и конкретные. Михаил к разговору явно подготовился, по меньшей мере, изучил все, что Кристина сообщила о себе при оформлении в «Орион». Скорее всего, знал он и кое-что другое. Прозвища «Динамо» и «Снежная Королёва», например.

Она старалась отвечать так же: коротко, конкретно и исчерпывающе.

После двадцатиминутной беседы Михаил поздравил: дескать, испытательный срок завершен успешно, можно заключать постоянный контракт.

И поинтересовался – без перехода, тем же тоном – что она делает сегодня вечером?

Кристина выдержала паузу, умеренно долгую. И сказала, что вечером она занята. И завтра занята, и послезавтра. Но к концу недели, вполне возможно, расхлебает накопившиеся дела.

Он, словно бы случайно, положил правую руку на стол, побарабанил ногтями по лакированной поверхности. На безымянном пальце поблескивало обручальное кольцо.

Глава III

И в полночь ваши денежки заройте в землю там…

1

Она многое успела за двое суток, что прошли с того момента, когда Кристина увидела своего чудо-кита в электронной выписке «Техстройпромбанка». Разумеется, готовиться она начала заранее, за несколько месяцев. Но привела все подготовленное в режим пятиминутной готовности именно за эти два дня.

Оставалось дать сигнал – и лавина, нависшая над фирмой «Сириус», покатится вниз. Нависшая над головой Михаила…

На верхней площадке шикарной белокаменной лестницы Кристина помедлила несколько мгновений с айфоном в руке. Еще можно оставить все как было… Не рисковать… Ничего необратимого пока не сделано, вернуть побрякушки в сейф не проблема…

Следующий шаг – за черту. За красную линию. Лавина сорвется вниз, и ее не остановить.

Колебания не затянулись. Она быстро набрала номер, произнесла несколько слов. Отправила короткое sms другому абоненту.

Лавина двинулась вниз, медленно и неотвратимо набирая ход… И Кристина тоже двинулась вниз, ступив на мраморные ступени. Но удержалась от того, чтобы перейти на бег… Хотя очень того хотела. Теперь каждая минута на счету.

Она вышла из банка, стараясь держаться непринужденно, держа айфон возле уха, имитируя разговор. Денис должен был услышать якобы прощальную фразу: дескать, Кристина перезвонит, как только закончит дела у ветеринара.

Визит в ветеринарную клинику стал важным пунктом плана. Одним из важнейших… Бросать Дарта она не хотела. Если бы пришлось выбирать, что взять: кота или драгоценности, – бранзулетки так и остались бы в банковской ячейке. Но выбирать не пришлось, побрякушки лежат в сумочке, а Дарт сидит в «Вольво», в клетке-переноске… «Ничего, малыш, скоро твое заточение кончится. И мое тоже».

А со всем остальным, нажитым за тринадцать лет, можно без сожалений расстаться. Вот если бы дети… тогда все было бы гораздо сложнее. Но Михаил заводить детей не желал категорически. Хватает, мол, двоих от первого брака. Слишком дерьмовое место этот мир, чтобы обрекать кого-то еще на существование в нем… Кристина такую позицию не разделяла. И несколько лет назад, когда все было иначе, тайком прекратила употреблять противозачаточные таблетки. Не помогло, за два года – никаких сдвигов. Она, опять-таки тайком, прошла обследование. Доктора заверили, что с ней все в порядке, неплохо бы проверить и супруга…

Как бы то ни было, детей они так и не завели. Наверное, к лучшему… Все впереди. Тридцать пять – далеко не критичный возраст для современной женщины, желающей родить ребенка. Было бы от кого…

– В клинику? – спросил Денис, заранее оповещенный о сегодняшнем маршруте.

– В клинику… – подтвердила Кристина. – А потом домой.

Даже не соврала… Почти не соврала. Никакого «потом» в доме, в котором она прожила последние годы и который даже в мыслях не называла своим, у нее не будет. Но дорога к ее новому дому, к настоящему дому, начнется именно сегодня…

Денис плавно тронул машину с места.

2

Избранник оказался женат, и это осложнило роман. Но в то же время придало ему определенную пикантность… Так, по крайней мере, казалось тогда Кристине. Запретная любовь всегда более романтична, не правда ли? Дружили бы родители Ромео и Джульетты, отнеслись бы благосклонно к роману между чадами, – тишь, гладь, ни бурления страстей, ни конфликтов, – Шекспир уныло отправился бы искать сюжет в другое место…

Михаил сумел сделать так, что с Людмилой, его женой, Кристина ни разу не встретилась лицом к лицу. Но всегда имелась вероятность, что парочке, уединившейся в загородном доме, свалится, как снег на голову, законная супруга.

Ни малейшего сочувствия к сопернице Кристина не испытывала. Не способна удержать мужика – поделом тебе.

Разумеется, ее не интересовало мимолетное любовное приключение. И даже роль постоянной пассии состоятельного бизнесмена – не интересовала. Кристина хотела получить все.

Она добилась своего… Но, как выяснилось, не получила ничего. Случаются такие парадоксы.

А тем летом она разыгрывала свою партию как по нотам. Задачу облегчало то, что к сексу Кристина относилась спокойно… Нет, она не была фригидной, но и никогда не позволяла сиюминутным желаниям взять верх над долгосрочными перспективами. Навидалась, знаете ли, маминых подруг-разведенок, думавших не головой, а Агиной.

До постели дело дошло не сразу. Кристина смотрела на вещи реалистично: изображать недотрогу-девственницу, выжидая, когда Михаил разведется и преподнесет коробочку с обручальными кольцами, у нее не получится. Не те времена. Плюнет и найдет другую, более доступную. Но и запрыгивать в койку после первого же ужина в ресторане она не могла себе позволить. Все произошло в точно рассчитанный момент, когда появилась твердая уверенность: добыча не сорвется с крючка.

Когда-то давно отец Кристины, самозабвенно увлеченный рыбалкой, пытался пристрастить к любимому делу единственную дочь, коли уж сыновей в семье не было. Не преуспел, результат получился обратный запланированному: рыбную ловлю дочка невзлюбила. Но многие поучения отца прочно застряли в памяти. В частности, такое: крупную и сильную рыбу не тащат к берегу напролом – ее утомляют, то отпуская леску и давая иллюзию относительной свободы, то вновь осторожно подводя к сачку.

Весь арсенал отцовских приемов она использовала. И еще кое-что, почерпнутое в книгах по психологии… Иногда ей приходило в голову: а помогли бы все эти приемчики законченной дурнушке? Риторический вопрос, ей на внешность жаловаться не приходилось…

И завершилось все согласно науке старого рыболова: сачком и сковородкой. В смысле, разводом (с прежней женой) и браком (с Кристиной).

Позже она не раз задумывалась: когда яростно борются два существа, соединенные прочной и невидимой леской, мы не ломаем голову, кто объект, а кто субъект разворачивающегося действия – рыбак по определению навязывает свою волю рыбе. У них с Михаилом все оказалось сложнее…

По крайней мере, о разводе он наверняка задумался еще задолго до встречи с Кристиной. Людмила, во-первых, была на пять лет старше Михаила, а этот фактор мало что значит, когда оба супруга разменяли третий десяток. Но когда мужу едва за сорок, а жене уже ближе к полтиннику, разница в годах куда заметнее. Во-вторых, Людмила целиком и полностью была из прошлой жизни, из тех давних времен, когда молодой специалист Миша Кронов настойчиво и целеустремленно строил карьеру в советском НИИ. Брак с дочерью начальника стал одним из краеугольных камней кропотливо возводимого здания… В новой жизни бизнесмена прежняя жена стала чужеродным элементом.

Кристина считала, что роман развивается по ее плану. С допустимыми погрешностями, разумеется. Но любопытно, что документы на развод Михаил подал через месяц после того, как его младшему сыну исполнилось восемнадцать. Вопрос об алиментах, соответственно, не вставал…

Сыновей своих Михаил в результате не забросил, но все блага от него, и немалые, поступали им напрямую, минуя мамашу. Оба мальчика (сейчас уже, конечно, не мальчики) неплохо устроились в жизни: один в Москве, другой в Канаде, оба женаты, но пока без детей, у обоих хорошее образование, хорошая работа, немалые доходы… Кристине с пасынками доводилось общаться нередко, и у нее сложилось подспудное впечатление: отца сыновья не любят. Никаких доказательств тому не имелось, неприязненных чувств своих, если те и в самом деле были, и Кирилл, и Андрей никак не проявляли.

Оба удались в папашу.

3

Разумеется, в ветклинику Денис потащился вместе с ней. Инструкция есть инструкция. Банк иное дело, место надежное, там своя охрана имеется, да и выход всего один. А у ветеринаров мало ли что случиться может… Сорвется у кого-нибудь питбуль с поводка… Без телохранителя не положено.

Кристина знала, что так все и произойдет. И при планировании учла этот момент.

В холле она двинулась было к окошечку регистратуры, но остановилась на полпути.

– Вот ведь склеротичка… Оставила в машине ветпаспорт Дарта и историю болезни… Дэн, будь дружком, сбегай? Там папочка, синяя, на заднем сиденье… Давай переноску.

Денис любил, когда его называли Дэном. И вообще Кристине казалось, что парень к ней неравнодушен. Ничем себя не выдавал, не желая разменивать выгодную работу на любовную интрижку с непонятными перспективами. Но женская интуиция в таких вопросах подводит редко…

Можно было надеяться, что Денис позволит себе небольшое отступление от инструкции. А если не позволит, у Кристины имелся план «би»…

Но все прошло ожидаемо: Денис протянул клетку-переноску с котом.

– Передай документы в регистратуру, они отнесут. Я буду у семнадцатого кабинета, – сказала Кристина. – Или уже внутри, если врач свободен – номерок у нас на двенадцать ноль пять.

Денис кивнул и пошагал к выходу. От охраны и опеки она избавилась.

Самое смешное, что некогда она сама настояла на постоянном присутствии телохранителя, поначалу даже двух… Да и как было не настоять после той дикой истории, когда она почти сутки провела в темном сыром подвале, прикованная наручниками к ржавой трубе… Ее не били, не насиловали, даже не угрожали… Но малую нужду пришлось справлять под себя. Ее держали как козырь на каких-то неведомых ей переговорах… На дворе стоял недоброй памяти девяносто восьмой год, экономика трещала по швам, банки лопались, деньги у людей – даже у весьма авторитетных – исчезали в никуда, и возвращать их пытались порой самыми дикими способами. В тот раз все закончилось благополучно, в подвал пришел Михаил, отомкнул наручники… Что ему пришлось сделать для этого, он никогда не рассказывал. Расстался ли он с немалой суммой, или же похитители не рассчитали силы и гниют сейчас в яме где-то в пригородном лесу, Кристина не хотела знать. У нее случился нервный срыв, истерика, в первый и последний раз за время совместной жизни. Она кричала и рыдала, она потребовала охрану, самую лучшую, самую надежную… Будет охрана, успокоил муж. Самая надежная. И сдержал обещание. Сам Михаил после того случая начал красить волосы, поседевшие резко и неравномерно. Моложе своих лет он уже не выглядел.

…У нее и в самом деле лежал в сумочке номерок на двенадцать ноль пять. Но к семнадцатому кабинету Кристина, вопреки своим словам, не отправилась. Дело происходило в типовом четырехэтажном здании – некогда здесь располагалась ведомственная поликлиника, принадлежавшая одному из крупнейших предприятий города. Завод давно дышал на ладан, избавившись от всех непрофильных активов, и в бывшую поликлинику въехали другие доктора, врачующие домашних питомцев от всевозможных болячек. А их состоятельных хозяев – от избытка наличности.

Но планировка осталась прежняя, стандартная для подобных заведений и весьма подходящая для целей Кристины. Кроме главного входа, имелись два запасных, выйти сквозь которые можно было на другую сторону здания. Как она убедилась заранее, одна дверь была наглухо закрыта, а вторая лишь заперта изнутри на засов – через нее часто разгружали машины, доставляющие в клинику медикаменты и прочие грузы.

Кристина прошла на лестничную площадку, но не двинулась к лифту, зашагала вниз. Подозрительным ее маршрут не выглядел – там, в цокольном этаже, располагался гардероб. Спустившись на один пролет, Кристина оглянулась – никого поблизости нет – и опустила айфон в бачок, полный использованных полиэтиленовых бахил. Затем скользнула в тамбур запасного выхода. Засов бесшумно отодвинулся, она толкнула дверь.

Дверь не шелохнулась.

Кристина поняла, как глупо все спланировала… Слишком многое в плане было завязано на эту дверь. И вот именно сегодня ее заперли на ключ, никогда не запирали, но закон подлости, он же закон бутерброда, никто ведь не отменял…

Она толкнула сильно, отчаянно, готовая при нужде врезаться с разбега плечом, попытаться выломать.

Дверь распахнулась. В глаза ударило яркое майское солнце. Дарт недовольно мяукнул.

Язычок оказался втянут в замок. Просто дверное полотно или слегка разбухло, или перекособочилось… в общем, дверь туго открывалась.

Она оказалась на улице и пошагала прочь, с трудом удерживаясь от того, чтобы не перейти на бег. Казалось, что вот-вот сзади окликнет Денис, слишком быстро вернувшийся с документами и успевший заметить маневр хозяйки.

И лишь завернув за небольшой двухэтажный флигель, приткнувшийся на задах клиники, Кристина поняла: погони не будет. По крайней мере, на данном этапе. Имеется даже некий запас времени. Насколько большой, зависит от того, как сейчас идет прием в семнадцатом кабинете… Но даже если очередной мохнатый пациент покинет его очень быстро и Денис убедится, что объект охраны внутри отсутствует, сразу тревогу он едва ли поднимет. Подумает, что не расслышал: семнадцатый кабинет или восемнадцатый, ошибиться легко… Или решит, что Кристину перенаправили к другому специалисту. В любом случае задел минут в двадцать-тридцать есть.

Затем Денис встревожится, начнет ей звонить, убедится, что телефон отключен или находится вне зоны приема. Можно было бы ответить на звонок, наврав, что сидит с Дартом в процедурной, и выгадать еще сколько-то времени, но Кристина отказалась от такого варианта. Через полчаса она рассчитывала быть далеко от клиники, а вычислить, через какую соту шел разговор, легче легкого.

Где-то она слышала или читала, что мобильник, если не вынуть из него батарею, можно запеленговать даже без разговора. Пусть пеленгуют… Бак с грязными бахилами наполнен доверху – если повезет, айфон уедет на мусоровозе или будет унесен нечистым на руку санитаром. В любом случае память приборчика сейчас девственно чиста.

Кристина вышла на параллельную улочку и сразу увидела машину, красную «Шкоду Фабиа»… Колонна припаркованных вдоль улочек машин по дневному времени поредела, но все же автомобилей достаточно, чтобы «Шкода» не бросалась в глаза, не торчала одинокой красной занозой.

Вскоре она сидела за рулем, Дарт в своей переноске устроился на заднем сиденье.

Теперь можно уделить пару минут макияжу. До того маскироваться не имело смысла, клетка-переноска в руке – слишком броская примета.

Парик лежал в бардачке, пакет с кофточкой яркой вызывающей расцветки – на пассажирском сиденье. Яркую помаду Кристина принесла с собой. Алле-гоп! – и вполне приличная женщина превратилась в блондинку, вызывающе накрашенную и вульгарно одетую. Все правильно, как раз таким и полагается кататься на ярко-красных машинах. От платья тоже надо избавиться, но это позже, стекла не затонированы, и сеанс стриптиза совершенно ни к чему. Джинсы она наденет потом, в спокойной обстановке. Солнцезащитные очки дополнили новый имидж. Все в порядке, можно ехать.

«Я сбежала от мужа», – мысленно констатировала Кристина, выруливая из ряда припаркованных машин.

А теперь предстояло его, мужа, обокрасть. Впрочем, она даже в мыслях предпочитала не называть предстоявшее такими словами… Взять свое, так будет вернее.

– Я сбежала от мужа, – произнесла Кристина вслух, обращаясь к Дарту.

Дарт ничего не ответил.

Глава IV

Мы не сторонники разбоя

1

Все ее тихвинские подруги выходили замуж либо по расчету, либо по любви, либо по беременности.

В двух последних категориях соотношение удачных и неудачных браков было примерно одинаковым, а вот удачного брака по расчету Кристина не смогла бы вспомнить… Ее сей факт не смущал: тихвинские лохушки не умеют правильно рассчитывать, только и всего. Она – сумеет.

Самое интересное, что в браки по любви Кристина верила. И для себя желала именно такого замужества… На двадцать втором году жизни душа требует романтики. Но не влюбляться же по этому поводу в кого попало?

С другой стороны, ждать принца на белом «Порше Кайене» можно всю жизнь. Ждать и не дождаться. В реальной жизни принцы и Золушки существуют в разных измерениях, не пересекающихся. Даже в старой сказке встречу Золушки с будущим женихом тщательно спланировала и организовала фея-крестная, та еще интриганка.

Михаилу в своих жизненных планах Кристина отводила именно эту роль – феи-крестной. Или роль первой, разгонной ступени ракеты, если вернуться из сказки в мир современных технологий. Михаил должен был вывести ее на новую орбиту. Ввести в новый круг общения… Туда, где встречаются принцы. Молодые, холостые и богатые. На белых «Порше Кайенах».

Разумеется, просчитывая такой брак, необходимо заранее просчитать и развод. Кристина просчитывала, но… Но как выяснилось, с этой арифметикой не помогли справиться ни бухгалтерские корочки, ни опыт маминых подруг-разведенок.

Перед свадьбой Михаил предложил подписать брачный контракт. «Зачем? – неприятно удивилась Кристина. – Ведь у нас любовь, разве ее можно изложить на канцелярском языке, разбить на пункты и параграфы?» Хотя она и сама подумывала о таком документе, составленном на ее условиях, разумеется, но понятия не имела, как подойти к вопросу, не спугнув жениха.

Михаил объяснил: его смущает разница в возрасте. Да, сейчас у них все прекрасно, но ключевое слово – «сейчас». Что будет через десять лет? Через пятнадцать? Захочет ли она – молодая, полная сил – жить со стареющим мужчиной? Лучше предусмотреть все заранее.

Звучало убедительно. Его слова всегда звучали именно так. Кристина взяла контракт и попросила день на раздумья. Михаил не возражал.

Адвокат успокоил: эта пришедшая с Запада мода на брачные контракты – всего лишь мода. Любой российский суд моментально аннулирует пункты договора, не соответствующие Гражданскому кодексу РФ. Но вот если вы собираетесь жить за границей… Кристина подумала, что где бы они ни жили, развод оформят здесь. И на следующий день подписала контракт.

К тому же документ оказался на удивление либеральным. Обещал, опять же на западный манер, разведенной супруге – даже при отсутствии детей – четверть всех доходов бывшего мужа. И половину всего приобретенного в браке имущества, что вполне соответствовало российским законам.

Позже, годы спустя, Кристина заподозрила, что эти пункты были утонченным издевательством. Но тогда она решила, что Золушка после развода из нее получится вполне даже ничего, состоятельная… Если не подвернется принц, можно будет удовлетвориться графом или бароном. На безбедную жизнь хватит…

Дура.

Она оказалась ничем не умнее тихвинских лохушек. Просчиталась во всем.

Да, материально жизнь улучшилась, глупо отрицать. Но разве это главное? К достатку она привыкла быстро и с улыбкой вспоминала те дни, когда донашивала мамину юбку… С грустной улыбкой. Потому что тогда была цель, были надежды, и весь мир, казалось, только и ждал, когда его завоюет Кристина Королёва. Надежды Кристины Кроновой потускнели очень быстро.

Принцев вокруг не наблюдалось. Вообще. Ни единого.

Молодые холостые олигархи по-прежнему обитали где-то в своей вселенной, не в той, куда перенеслась Кристина. Пожилые олигархи (вместе с холостыми сыновьями-наследниками) обитали там же. И, вероятно, панически боялись контактов с инопланетянками.

Она пробовала разные подходы…

Например, отдых в разных экзотических местах, когда-то казавшийся тихвинской девчонке уделом избранных. Ну да, пальмы, ну да, пятизвездочные отели с вышколенной прислугой… Но вокруг все те же бизнесмены уровня Михаила Кронова или чуть выше. Истинные хозяева жизни обитали совсем рядом, но словно бы за прозрачной стеной, невидимой и непреодолимой, – лишь потом в разделе светской хроники Кристина узнавала, что отдыхала в одно время и на одном курорте с олигархом А. и банкиром Б.

Они были рядом, возможно, за поворотом с дороги, ведущей к отелю, где жили Кристина и Михаил, но там стоял щит с надписью «Частное владение. Въезд запрещен» и разделял две вселенных надежнее, чем миллиарды парсеков…

Выход на новую орбиту не состоялся.

2

Она вела «Шкоду» очень аккуратно, очень осторожно. Но нервничала… Права Кристина получила давно, однако суммарный водительский стаж был у нее невелик. А сегодня никак нельзя засветиться в ДТП. И даже быть остановленной скучающим инспектором крайне нежелательно…

Преодолела Московский проспект, – движение было плотное, на светофорах пришлось постоять, – и выбралась на Пулковское шоссе. Город, куда она не собиралась никогда возвращаться, Кристина покинула буднично. Наверное, надо было вспомнить годы, проведенные здесь, – пропавшие, убитые годы. Возможно, стоило произнести пафосную тираду, обращенную к городу или к Дарту… Она не вспомнила и не произнесла, полностью сосредоточившись на процессе вождения.

За Гатчиной машин на шоссе стало меньше, но Кристина не успокоилась. Напротив, нервное возбуждение нарастало… Близился решающий момент. Главное звено в тщательно проработанном плане – именно сейчас какая-нибудь непредвиденная случайность способна поставить жирный крест на всей ее затее.

Свернув на трассу, Кристина была вынуждена остановиться и выйти из машины. Постояла на обочине, покурила. Курила она крайне редко, чаще всего такое желание появлялось после пары бокалов шампанского. Но пачку сигарет всегда имела с собой.

Жадно глотала дым, успокаивала сама себя: даже если вдруг ее чудо-кит в последний миг сорвется с крючка, жизнь не закончится. Это будет не та жизнь, о которой Кристина мечтала пятнадцать лет, но все же из замкнутого круга она вырвется.

Уговоры помогали слабо. Сигарета не помогала вообще… Тогда она пустила в ход физиологию: стала контролировать дыхание, глубоко и медленно вдыхая, тщательно отмеривая паузы между вдохами и выдохами… Один вдох-выдох на четыре удара пульса. Нехитрая техника осечек не знала, помогла и на сей раз. Через пару минут Кристина вновь села за руль.

Если ехать из Гатчины в сторону Волосова, довольно скоро начинается ничем не примечательный участок шоссе. Ни деревень, ни отдельно стоящих строений, за снегозащитной полосой деревьев – какая-то непонятная пустошь, и не лес, и не поле, редкие рощицы и заросли кустарника перемежаются с небольшими луговинами. Единственное, что отличает это место от прочих похожих мест, не занятых ни жильем, ни сельхозугодьями – знаки «Остановка и стоянка запрещена», густо утыкавшие обочины. Количество знаков превышает все разумные пределы. Хотя обочины на вид широкие и кажутся вполне пригодными для остановок и даже для стоянок… Немногочисленные съезды с дороги, грунтовки и бетонки, все до единого украшены другим знаком, именуемым в ПДД «Въезд запрещен», а в народе – «кирпичом» или «шпалой».

Одни водители проезжают мимо, даже не задумываясь о странной прихоти дорожников. Другие же считают, что им известна причина – на многие километры здесь протянулся военный полигон… Они, другие, ошибаются: полигон давно умер, знаки охраняют его непогребенный труп. А больше не охраняет никто и ничто.

Кристина старательно отсчитывала повороты, и на четвертом свернула на бетонку – давно не езженную, с травой, зеленеющей между бетонными плитами. Свернула, беспардонно проигнорировав «кирпич». Далеко, впрочем, не поехала – сразу же зарулила на луговинку, выглядевшую сухой и ровной, поставила машину в тень, так, чтобы от взглядов с дороги «Шкоду» прикрывала снегозащитная полоса деревьев. Пытаться проехать дальше нет смысла. В прошлый раз попробовала: вскоре бетонные плиты закончились, и она с трудом выбралась, чуть не угробив подвеску прокатной машины на яминах и колдобинах, оставленных тяжелой техникой. Дойдет пешком, не дальний свет…

А вот сумеет ли унести все за раз – большой вопрос, – размышляла Кристина, торопливо стягивая платье и надевая джинсы, – и ответ зависит исключительно от номинала купюр. Ничего, сходит два раза. Было бы за чем ходить…

Она аккуратно пробиралась краем дороги – ямы и колдобины наполняла вода, хотя дождь не шел уже несколько дней. На календаре была еще весна, но вокруг царило самое настоящее лето: деревья полностью оделись листвой, травы поднялись высоко, цвели, над ними деловито жужжали шмели, в кустах чирикали птицы. Идиллия.

Кристина на красоты природы не отвлекалась. Она тревожилась за Дарта: не спекся бы в запертой машине. Тень от деревьев не сплошная, с разрывами, а солнце жарит все сильнее. Надо бы вернуться, опустить все стекла в салоне.

Она остановилась, но не успела сделать даже первый шаг назад. Сообразила: шутит шутки подсознание. Подсознательный страх неудачи, подсознательное желание оттянуть решительный момент. Не такой уж жаркий день, ветерок достаточно прохладный… Ничего с Дартом не случится. Кристина пошагала дальше, обходя не просыхающие лужи.

Метров через триста-четыреста она дошла до ограды – бетонные столбы, натянутая между ними колючая проволока, изрядно поржавевшая. Грунтовка заворачивала вдоль преграды, путь же Кристины лежал дальше, прямо.

Но как-либо преодолевать полосу препятствий нужды не было, в десятке метров ограда как-то неожиданно и резко заканчивалась, последние два столба были лишены своих колючих украшений: словно кто-то когда-то получил приказ демонтировать ограду и частично его исполнил, а потом плюнул на это дело… У конца ограды красовался натюрморт, удививший Кристину еще в прошлый раз, – куча старых деталей от легковых автомобилей, причем сплошь бамперы и сплошь пластмассовые. Кто и зачем устроил эту мини-свалку на бывшем военном объекте – загадка природы. Лежали бамперы здесь давненько, прошлогодний сухой бурьян торчал прямо сквозь них. Напротив, через дорогу, виднелась другая мини-свалка, более понятного происхождения – груда старых истертых покрышек от грузовиков.

Кристину сейчас не интересовали эти детали постармейского пейзажа. Она пошагала через поле к видневшимся невдалеке серым коробкам зданий. В одном из них и находилась цель ее похода… По крайней мере, она очень надеялась, что главный приз большой игры лежит на месте.

3

Разумеется, Кристина не сдалась, обнаружив полное отсутствие принцев в своей новой жизни. Она не умела сдаваться.

Она пробовала многое… Например, самой стать бизнесвумен – Михаил не возражал, и в очередной открытой мужем фирме Кристина заняла должность коммерческого директора. Поначалу новое дело увлекло – она с упоением изучала на практике науку руководства людьми и выстраивания отношений с партнерами и контрагентами… В общем и целом получалось неплохо, хотя в том была заслуга не только Кристины – советы Михаила весьма и весьма помогали.

Но через полгода новизна ушла, работа превратилась в рутину. А еще через год Кристина поняла, что буквально заставляет себя ехать утром в офис. Она села, спокойно проанализировала ситуацию и поняла: взялась не за свое дело. Вполне способна с ним справляться, но – не за свое.

Снова поговорила с мужем, Михаил вновь не возражал.

Через две недели в фирме «Альтаир» начал трудиться новый коммерческий директор. А еще через месяц Кристина завела первого любовника. Завела от тоски, от опустошенности, от незнания, чем заняться… Ей тогда шел двадцать седьмой год.

Закончился тщательно зашифрованный роман быстро, несколько торопливых и банальных случек ничему не помогли и никаких жизненных перспектив не открыли. Но все-таки это была какая-то отдушина, позволившая легче вернуться в ипостась домохозяйки. В жизни должна быть цель, пусть даже самая примитивная: как скрыть очередное свидание от мужа и охраны…

Позже у нее случилось еще несколько похожих приключений – старательно законспирированных, ни к чему не обязывающих и недолгих. Хотя один юноша, пожалуй, мог… Нет. Не мог. В рай в шалаше Кристина не верила. Эта сказочка хороша для принцесс, выросших во дворцах. Ее детство и юность прошли как раз в шалаше. И вокруг стояли сплошные шалаши, но раем ни в одном даже не пахло…

Потом было еще одно знакомство… В закрытом гольф-клубе она вновь попыталась попасть в запретную для себя вселенную, другим путем, на сей раз через то, что называется «светской жизнью». Тогда показалось: клюнула по-настоящему крупная рыбина. М., проявивший к ней интерес, был не слишком молод, но и не стар, – тридцать семь, идеальный возраст. Симпатичный… Разведенный… И очень, очень богатый. Не олигарх, но лишь чуть-чуть ниже рангом.

Она азартно начала просчитывать новую игру… И обломалась. Уже на первом этапе, на стадии разведки, сбора информации – полтора года в должности директора и уроки Михаила не прошли даром, Кристина привыкла первым делом проверять всю подноготную новых деловых партнеров.

Завидный кавалер оказался жиголо, охотящимся на богатых дур. Или же аферистом, занимающимся бизнес-разводками. Или тем и другим одновременно. АО с громким «нефтяным» названием действительно существовало, М. был его настоящим, без дураков, генеральным директором. Но руководил он крохотным офисом (квартирующим, впрочем, в одном из престижных бизнес-центров) и штатом, состоявшим единственно из девицы, сидевшей на телефоне, – иных активов за организацией не числилось… Ничего больше М. не имел, если не считать двух судимостей за мошенничество.

Она не стала устраивать скандальное разоблачение, просто дала понять, что кавалер ее не интересует абсолютно. Человек занимается своим делом – и пусть занимается… Богатых дур и их доверчивых богатых мужей ничуть не жалко.

Через неделю после завершения знакомства с аферистом Кристина обнаружила в их с мужем общей банковской ячейке чемодан. Там и раньше иногда обнаруживались папки с документами или небольшие кейсы, принадлежавшие Михаилу. Но такой – впервые. Здоровенный чемоданище, поблескивающий металлическими боками, два кодовых замка, и еще один, с прорезью для электронного ключа. От ручки шла короткая цепочка с браслетом наручников. Кристина для интереса попробовала поднять находку – тяжелый, но унести при желании сможет даже она.

Вечером поинтересовалась у мужа: что за металлический монстр занял почти всю их ячейку? Может, стоит абонировать еще одну?

Михаил пояснил, что ячейка потребовалась ему для проведения расчетов с одним из клиентов. Он, дескать, и сам понимает, что негоже держать в их семейном сейфе чужие деньги, случай этот первый и последний, дальше он продумает другую схему передачи наличности. Так что не надо ничего дополнительно абонировать.

В чемодане лежали деньги. Много денег, раз уж потребовались такие предосторожности при передаче… Кристина – поначалу не всерьез – подумала, что если бы она заранее была в том уверена, могла бы… Могла бы расстаться с Михаилом, прихватив чемодан на память о знакомстве.

Что в случае развода она останется ни с чем, Кристина поняла давно. Не совсем уж нищей – свои драгоценности и личные деньги она бы сохранила, но это мелочь, пустяк в сравнении с тем, что есть у мужа. Но официально у него ничего нет. Фирмы зарегистрированы на подставных лиц, на машинах и он, и Кристина ездят по доверенностям, загородный дом, где они живут, и тот собственность одной из контор с астрономическим названием. Никакого совместно нажитого в браке имущества. Вообще никакого. Делить нечего.

Стремление Михаила ничего официально не иметь напоминало манию… А может, и в самом деле было своего рода манией, последствием юношеской психологической травмы. Дело в том, что отец Михаила, проректор по АХЧ одного из питерских вузов, получил при Андропове семь лет с конфискацией за какие-то махинации. С зоны Кронов-старший так и не вернулся, не выдержало слабое сердце. А сынок-первокурсник в одночасье из категории советской золотой молодежи скатился… ну, примерно туда, откуда стартовала Кристина.

Но почему она должна страдать из-за юношеских проблем мужа?!

Не должна и не будет. Кристина неторопливо – камешек за камешком – мостила себе дорожку для ухода в другую жизнь – без Михаила, но достаточно обеспеченную. И вдруг поняла, что имеется иной путь…

Чемодан из банковской ячейки мог бы стать достойной компенсацией за угроханные впустую годы. Мог бы, но не станет. Она упустила свой шанс… Гипотетический шанс, честно говоря. Куда бежать с набитым деньгами чемоданом? К маме в Тихвин? Зарыть сокровище в огороде, а самой затаиться на чердаке? И сколько бы она там таилась? Недолго. Исчезнуть без следа, изменить внешность, раздобыть новые чистые документы – все это надо суметь, необходимо знать нужных людей, иметь заранее проработанный план ухода…

Вот М., наверное, сумел бы. Может, она поспешила с ним расстаться?

Мысли о деловом сотрудничестве с М. по-прежнему были несерьезными. Пустая игра ума… Прошло бы какое-то время, и Кристина позабыла бы и о чемодане, и об упущенном шансе…

Не позабыла.

Потому что вскоре поехала в Тихвин – их школа справляла юбилей, а Кристина не упускала случая пообщаться с одноклассниками. По их меркам ее жизнь более чем удалась…

После торжественного общего собрания в актовом зале выпускники былых лет разбились на группы по годам выпуска, оккупировали школьные кабинеты: выпивка, закуска, задушевные разговоры и ностальгические воспоминания, все как положено…

Кристина случайно – или не совсем случайно – разговорилась с Дашулей Прядкиной (вернее, давно уже не Прядкиной), та столицы покорять не рвалась, никуда из Тихвина не уезжала, вышла замуж, родила троих, раздалась-раздобрела, трудилась в местном ЗАГСе паспортисткой или кем-то вроде того…

Паспортисткой.

Не бывает случайностей в жизни…

Начать новую жизнь с новыми документами? Нет ничего проще, уверяла Даша, разомлевшая от дешевого ликера и водки (жуткая смесь, приготовленная одноклассниками специально «для дам», – Кристина едва пригубила и больше не притрагивалась). По словам Дашули, она могла хоть сейчас обеспечить самые настоящие, комар носа не подточит, документы, включая свидетельство о рождении. Не бесплатно, разумеется. Такая услуга о-очень дорого стоит… Она озвучила сумму, и Кристина с трудом подавила смешок – примерно во столько же обходился ее регулярный визит к косметологу.

Судя по намекам Даши, она подобными вещами уже занималась. И знала людей, способных обеспечить свидетельство об образовании, даже диплом, и трудовую, и прочие корочки, без которых новая личность получается не совсем полноценной.

Неужели все действительно так просто?

И так дешево?

Кристина поняла, что уже не слушает Дашу, что просчитывает варианты всерьез.

На самом деле все оказалось не столь уж просто. И дороже, чем представлялось из слов поддавшей одноклассницы.

Но долгий путь Кристины начался именно там, на тихвинской встрече выпускников. И, в конце концов, привел ее в жаркий майский день на позаброшенный военный объект.

Глава V

Какое небо голубое…

1

Что здесь было раньше, для чего предназначалось и как использовалось, Кристина понятия не имела. Да и какая разница… Уцелело от здания немногое. Стены из унылого серого кирпича еще тянулись к небу, но крыши над ними не осталось. Крыша не обвалилась – обломков внизу валялось слишком мало – крышу, очевидно, демонтировали. Не из-за великой ценности перекрытий, разумеется, но чтобы извлечь (краном? вертолетом?) некое оборудование, располагавшееся в центральном, самом обширном помещении руин. Вернее, располагавшееся под помещением – бо́льшую часть площади там занимал квадратный провал, под ним – яма с отвесными бетонными стенами. Не то чтобы шахта, но и заурядным подвалом не назвать, глубина метров пятнадцать, если не больше.

Вдоль одной из стен шахты-подвала вниз тянулась ржавая металлическая лестница – несколько пролетов, ступени металлические, решетчатые. Дно таилось во мраке, но Кристина знала, что можно увидеть, если посветить вниз мощным фонарем: бетонные постаменты бывшего оборудования, торчащие из стен оголовки труб, замурованную в стену ржавую решетку, перекрывавшую начало не то самой большой трубы, не то узенького туннеля. Наверное, все-таки там начиналась труба-водосток, дождевая вода на дне шахты не скапливалась, хотя теоретически должна была бы…

В противоположной от решетки стене имелась дверца – низенькая, словно предназначенная для детей или карликов. Массивная, металлическая, обильно покрытая хлопьями ржавчины – казалось, что никто и никогда не сумеет ее открыть без применения автогена или взрывчатки.

Но так лишь казалось.

Если знать секрет, дверца открывалась очень легко – отъезжала назад и вбок вместе с частью стены; шов – хитрый, извилистый – был практически не заметен, затерявшись среди трещин, покрывавших бетон.

Кристина секрет знала.

За первой преградой открывалась вторая – еще одна дверца, новенькая, поблескивающая полированным металлом, снабженная кодовым замком.

Код Кристина знала тоже.

За второй дверцей таилась пещера Али-Бабы, а в качестве всех сорока разбойников и их атамана выступал Михаил Кронов. Пещера № 2. Где находятся номера третий и четвертый, порой начертанные на папках с документами, Кристина не смогла разузнать. Догадывалась, что находятся они в городе, и карта со схемой проезда не нужна, достаточно простого адреса… Именно карта, тайком скачанная с компа мужа, помогла ей добраться до загородного тайника.

Первый номер – их банковская ячейка, там до сих пор иногда появляются кейсы, и всегда на третий день после поступления небольших платежей на счет «Сириуса». Теперь Кристина знала: лежат в маленьких чемоданчиках не только документы, знала даже точные суммы, но мараться из-за мелочовки не желала.

Приехав сюда впервые, она изумилась. Как?! Спрятать деньги, причем огромные деньги, в какой-то дыре? Не свои, судя по всему, деньги, и далеко не законные: никто и никогда в этой стране не расплачивается в таких объемах наличными, если они, наличные, имеют легальное происхождение.

Поразмыслив, поняла: все закономерно. Дело в том, что имелась у мужа одна слабость… Тщательно скрываемая от окружающих, но разве можно что-то утаить от женщины, с которой живешь пятнадцатый год?

Михаил Кронов был романтиком. Где-то глубоко-глубоко в его душе до сих пор жил тот мальчишка, что с жадным любопытством перелистывал страницы «Робинзона Крузо» и «Острова Сокровищ».

«Остров Сокровищ», кстати, Михаил перечитывал до сих пор. И прочитал творение Стивенсона за время знакомства с Кристиной ровно четырнадцать раз, не больше и не меньше. Потому что читал всегда в одно и то же время – в конце новогодних праздников, между Рождеством и Старым-Новым… Традиция, наряду с украшенной елкой, бенгальскими свечами и шампанским под куранты. Как в этом человеке могли уживаться детская романтичность и деловой рационализм, приправленный несколько занудной педантичностью, Кристина долго не могла понять… Но факт налицо – уживались.

А два или три майских уик-энда муж проводил «в поле». Вооружившись металлоискателем, рыскал в компании таких же придурков по нежилым деревушкам, по руинам старинных зданий, а то и просто в чистом поле (не в первом попавшемся, разумеется, а там, где в былые времена находилась ярмарка или что-нибудь в том же роде).

Конечно же, Михаил не рассчитывал разбогатеть, отыскав клад… Он на кладоискательское снаряжение тратил, по разумению Кристины, больше, чем мог стоить какой-нибудь чугунок с монетами… Его увлекал сам процесс. Один-единственный раз супруга выехала с мужем «в поле», весьма скептически настроенная, – не понравилось. Ходишь, ходишь, иногда прибор пищит, а вместо монеты гайка от трактора или пробка от пивной бутылки. Скукота. Она предпочитала играть с более верными шансами.

Клад Михаилу так и не попался. Отдельные монеты привозил и весьма гордился собранной коллекцией, особенно ее жемчужиной – екатерининским серебряным рублем. Но клад так и остался несбывшейся мечтой.

И вот он решил зарыть его сам… Создать свою пещеру с сокровищами.

Придя к такому выводу, Кристина успокоилась. Непонятного она не любила.

А риск лишиться спрятанных в тайнике денег, если вдуматься, не так уж велик. Кто сюда может забрести? Вездесущие бомжи? Так им без автогена даже первую дверцу не вскрыть, не говоря уж о второй. К тому же тайник не пустой очень редко, по три дня пять-шесть раз в год, и практически равна нулю вероятность появления здесь именно в эти дни случайных людей с оборудованием, позволяющим попасть внутрь, профессиональных сборщиков черных металлов, например. Встречи с получателями денег наверняка происходят в отдалении, поближе к шоссе, и соответственно охраняются…

Но вот любопытный вопрос: а что стало с людьми, строившими тайник? Представить мужа, самолично орудующего мастерком или отбойным молотком, Кристина не могла – наверняка тут потрудились профессиональные строители, слишком все тщательно сделано. Не стал же Михаил, подобно капитану Флинту, убивать и закапывать создателей своей сокровищницы… А как иначе он мог обеспечить их молчание?

Да очень просто, решила Кристина, поразмыслив на эту тему. Загрузил в фургончик без окон бригаду гастарбайтеров-нелегалов, инструменты и материалы, сам – за руль, привез сюда и неотрывно наблюдал за работой, а потом – обратный путь, снова без малейшей возможности запомнить дорогу… Если потребовалось, совершил два или три выезда. Затем, для полной гарантии, настучал на работяг в миграционную службу, возможно, даже подмазал чиновников, чтобы депортировали рабочих побыстрее. Пусть рассказывают в своей Молдавии или в своем Таджикистане о тайнике, находящемся неизвестно где, не страшно.

Но на каждого капитана Флинта найдется свой Джим Хокинс, и клады зачастую откапывают совсем не те, кто их прятал. Михаил, со своей любовью к приключенческой литературе, мог бы помнить этот классический поворот сюжета…

2

Ржавая лестница заскрипела и вздрогнула. Кристина замерла. Ей казалось, что в прошлый раз она спускалась здесь без подобных эффектов. Сейчас успела преодолеть лишь один пролет, до дна лететь метров двенадцать, а то и больше.

Нет, успокаивала она себя, Михаил тот еще перестраховщик, будь здесь хоть намек на аварийное состояние, он бы…

Закончить мысль Кристина не успела. Пролет, по которому она спустилась, и тот, на который еще не успела ступить, и площадка, на которой она стояла, отделились от стены. И медленно, со скрежетом, начали наклоняться. Вместе с Кристиной.

Она метнулась в отчаянной надежде: ухватиться за какую-нибудь неровность стены, тогда падать придется всего лишь метра три, до следующей площадки…

Пальцы проскребли шершавый бетон, ломая ухоженные ногти. И не смогли ни за что уцепиться.

Решетчатая площадка накренилась, ушла из-под ног, Кристина схватилась за поручень – вдруг конструкция окончательно не рухнет, повиснет под углом?

Не повисла. Скрежет смолк, слышен был лишь истошный женский вопль, а затем – грохот рухнувшего на бетон металла.

Удивительно, но сразу после падения она не потеряла сознание. Но лучше бы потеряла. Кристина ничего не видела за алой пеленой, затянувшей взор. Ничего не слышала. В мире не осталось ничего, кроме нее и боли – дикой, непредставимой, сводящей с ума.

Сколько это длилось? Несколько секунд? Несколько часов? Несколько веков? Но все-таки закончилось… Алая стена перед глазами сменилась непроглядной темнотой. И Кристина рухнула туда, в благодатное черное ничто.

…Очнулась она тоже от боли. Но то была иная боль. Адски болела голова, болела нога, болела грудь при каждом вздохе, – но теперь Кристина, по меньшей мере, видела окружающий мир, могла оценить обстановку и попытаться что-то сделать.

Руки действуют, нога – та, что болела – согнулась и разогнулась без взрыва резкой боли. Значит, не сломана, значит, способности к передвижению Кристина не потеряла.

Она лежала на спине, глядя вверх. А над ней нависал геометрически правильный квадрат неба, очерченный стенами шахты, – голубой, ни единого облачка, и неправдоподобно яркий; для взгляда человека, стоящего на земле, небо никогда не обладает столь насыщенным оттенком.

А еще по голубому фону передвигались какие-то темные точки. Кристина поначалу приняла их за фантомные пятнышки – наверняка ведь схлопотала сотрясение мозга, а при нем это обычное дело, но потом вгляделась и поняла: птицы. Кружившие над развалинами птицы опускались все ниже, казались теперь крупнее, можно было различить широко раскинутые крылья… Не мелкие птахи. Вороны, наверное…

Ищут падаль? Не дождетесь!

Кристина разозлилась сама на себя. Лежит тут и пялится на пташек божьих, а время уходит. Она жива, а значит, ничего еще не потеряно. Партия продолжается, глупо проигрывать самую большую в жизни ставку из-за дурацкой случайности, из-за обрушившейся старой ржавой лестницы. Надо выбираться, и желательно вместе с деньгами. Если не получится, – звать на помощь. Стены шахты сигнал мобильного не экранируют, она проверяла, а значит…

Она застонала. Не от боли, от досады. Вспомнила айфон, выброшенный в мусорку у ветеринаров. Другой телефон – простенький, без наворотов, но с симкой, зарегистрированной на абсолютно постороннего человека, – так и остался в бардачке «Шкоды».

Значит, надо выбираться самой. У нее двое суток, потом Михаил придет за своими деньгами… Если, конечно, не додумается до связи между исчезновением жены и тайником. Тогда времени еще меньше, и разлеживаться нечего.

Она начала выбираться. И тут же поняла, что ловушка куда крепче, чем представлялось поначалу.

Проклятая железяка прочно прижала ее к бетонному дну шахты. Кристина несколько минут, извиваясь ужом, пыталась выползти из-под нее. Продвинулась на два или три сантиметра и застряла окончательно. Попыталась приподнять, увеличить зазор – ржавая конструкция даже не шевельнулась.

Капкан.

И выхода нет.

О том, что случится после того, как Михаил обнаружит ее здесь, Кристина не думала. Ничего хорошего тут не надумаешь…

Она думала о Дарте. Как он там, бедняга? Не испекся в запертой машине, пока Кристина лежала в отключке? Она-то хоть знала, ради чего рискует, а ему за что такая казнь?

Энергичные попытки выбраться даром не прошли, чувствовала себя Кристина теперь значительно хуже. Железяка придавила грудь сильнее, чем раньше, мутило, голова кружилась, казалось – еще чуть-чуть, и снова наступит беспамятство.

Голубой квадрат неба словно бы приблизился, нависал, давил. Птицы тоже опустились ниже, и теперь можно было сказать с уверенностью: да, накручивают круги в вышине именно вороны. Выжидают, когда можно будет полакомиться бездыханной падалью… И вполне возможно, что дождутся.

В этот момент, именно в этот, когда безнадега цепко ухватила за глотку, сверху донесся звук, подаривший надежду. Вроде как скрежетнули битые кирпичи… Под чьей-то ногой?

Кристина не дышала, прислушиваясь. Тишина… Показалось? Слуховые галлюцинации? Нет, снова осторожный хруст…

Она набрала полные легкие воздуха, готовая закричать, позвать на помощь. Кто там рыскает наверху, неважно. Как она объяснит свое появление здесь, тоже неважно, уж придумает какую-нибудь легенду. Главное – получить помощь, вырваться из смертельной ловушки.

Крик не прозвучал.

Потому что голубой квадрат неба наискось прочертил какой-то предмет, падающий сюда, в шахту, и упавший с глухим шлепком совсем рядом. Кристине показалось… показалось…

Она поворачивала шею – с хрустом, с болью, позабыв о намерении звать на помощь. И разглядела-таки в полумраке…

На бетонном дне шахты буквально в метре от Кристины лежал Дарт. Мертвый. Шея вывернута под неестественным углом, наверняка сломана. И остекленевшие глаза кота, казалось, внимательно рассматривали хозяйку.

Она – мгновенно – поняла все. И лишь тогда закричала.

Крики отражались от стен, шахта работала, как огромный резонатор, и к голубому небу неслись слова и выражения, давным-давно исключенные Кристиной из своего лексикона. Она материлась так, как умеют при нужде материться девчонки, выросшие в рабочих пригородах провинциальных райцентров. Потом смолкла, обессилев… Перед глазами плыли красные круги, в ушах еще стояло эхо гневных воплей.

Сверху не донеслось ни слова в ответ. Вообще ни звука.

Михаил… Его работа… Значит, все-таки обнаружил ее тайный интерес к своим финансовым делишкам… Не подал виду и построил мышеловку вокруг кусочка сыра. Нет, какой еще сыр, деньгами тут и не пахло, в лучшем случае лежит пустой чемодан-обманка, и то едва ли. И лестница, разумеется, рухнула не случайно. Не тот он человек, чтобы надеяться на случайности и ждать милостей от природы.

А она, Кристина, мертва. Неважно, что еще дышит и думает – мертва, как Дарт. Мысль дикая, непредставимая, но это так… Никто и никогда не затеет реализацию столь сложного плана, чтобы всего лишь проучить и напугать женушку. Чтобы овдоветь – пожалуй… Не каждому мужу придет в голову такое, но Михаилу Кронову – вполне. Чертова помесь прагматика и романтика, урод, гнида, ненавижу…

И никакое следствие не расшифрует его затею. Следователи – если будут копать дотошно, а он ведь еще и простимулирует их усердие, с него станется – раскопают ее приготовления к бегству. И сумочку возле ее тела найдут, с драгоценностями, и документы обнаружат на чужое имя, и тот факт, что все деньги с подконтрольных Кристине счетов сняты…

А вот живой ее никто здесь не обнаружит. Михаил наверняка позаботился, исключил любое случайное спасение.

Мертвый Дарт – последний, завершающий штрих. Картина ясная: дамочка пустилась в бега, и, непривычная к долгим поездкам за рулем, вышла прогуляться-поразмяться, и кота выпустила поразмяться, а он возьми да и сбеги – не то почуял бродячую кошку в течке, не то по иной причине… Ну и сверзился с верхотуры, дурная бабенка полезла за ним, и получите два места холодного груза.

А ведь он сам убил Дарта, собственноручно. Никому бы не доверил эту часть плана. Натянул какие-нибудь толстые брезентовые рукавицы и свернул шею.

Палач… Гнида… Если она отсюда выберется… О, если она все-таки выберется… Плевать на деньги, плевать на новую жизнь. Сначала она увидит то, что никогда не видела: страх на его лице, всегда спокойном. Настоящий ужас. И увидит, как он подыхает, в муках, обязательно в муках.

Мысли путались, кровавый туман перед глазами клубился все гуще. Кристина вновь соскальзывала в беспамятство. И последней ее мыслью было: «Сдохни, гнида, сдохни!!!»

Когда она снова очнулась, стемнело. Голубой квадрат неба стал черным, и на нем светили необычайно яркие звезды. Кристина пришла в себя оттого – или ей так показалось, – что лицо ее лизал кошачий язык, влажный и холодный.

Дарт?! Жив?!

Жив… Недаром говорят, что у кошки девять жизней… Руки этого урода и убийцы – одна, падение с высоты – вторая, осталось семь, и одной из них Дарт сейчас щедро делился с хозяйкой.

Она хотела прошептать: «Спасибо, малыш…», но губы шевельнулись беззвучно. Тем не менее Кристина чувствовала, что силы прибывают. Боль куда-то ушла, не ощущалась, голова прояснилась… Думать, впрочем, ни о чем не хотелось, хватит, наразмышлялась тут, в бетонной ловушке. В голове бились две мысли, простые и короткие: «Выбраться отсюда. Достать Михаила». Словно два молоточка ритмично ударяли по вискам: выбраться-достать, выбраться-достать, выбраться-достать…

Кристина начала выбираться. Все предыдущие попытки не шли ни в какое сравнение с этой. Она разрывала одежду, и не только – собственную кожу и плоть, но не обращала внимания. Наверное, было больно, очень больно, но боль осталась где-то далеко, стучащий в голове метроном – выбраться-достать, выбраться-достать – надежно отсекал все лишнее и ненужное.

И она продвигалась вперед! Потихоньку, сантиметр за сантиметром – и вот уже ржавая труба сползла с грудной клетки. Она вылезла из-под лестничной площадки, обняла Дарта, ощупала… Досталось же тебе, малыш… Ничего, ветеринары поставят на все четыре лапы… Ей тоже досталось – затылок разбит, ребра, похоже, сломаны, но это не важно. Главное – выбраться и достать. Она выберется. Она достанет.

…Колючая проволока врезалась прямо в лицо, в темноте Кристина перепутала пролеты между столбами. Дарт крепче вцепился когтями в плечо, но усидел, не свалился. Кристина двинулась вдоль ограды – сейчас колючка закончится, слишком сильно промахнуться она не могла, изредка проезжавшие по шоссе машины служили неплохим ориентиром.

В последовательности событий образовался провал – как она вскарабкалась наверх, Кристина не представляла. Как рвала одежду на полосы, как свивала их в подобие толстой веревки, как завязывала узлы, – помнила. Как отламывала какую-то железную хрень от лестницы, чтобы сделать нечто вроде крюка, помнила тоже. Но использование получившегося устройства напрочь выпало из памяти.

Неважно… Она выбралась. И теперь достанет Михаила.

«Шкоды» на месте не оказалось. Странно… По ее разумению, машина так и должна была здесь стоять – дополнительный штрих в нарисованной ублюдком картине. Но не стояла… Автоворы? Орудующие на удаленной от города второстепенной магистрали? Ерунда… Наверное, его план сложнее, чем представлялось. Тем приятнее будет внести в него небольшую коррективу.

Она вышла на обочину шоссе. Издалека приближалась машина, рассекая темноту дальним светом фар.

Кристина подняла руку, отчего-то не сомневаясь, что водитель остановится. Она не знала, что несколько часов назад…

3

…Несколько часов назад Михаил Кронов нагнулся над краем шахты, направил вниз луч мощного фонаря, и тут же отшатнулся.

Казалось, он склонился над жерлом вулкана – и как раз в этот момент началось извержение. Вулкан был живой. Биологический, так сказать: наверх рванула воронья стая.

Птицы, несколько десятков, с громкими криками метались в бетонной западне, слишком тесной для свободного полета, ударялись о стены и друг о друга. Затем начали вырываться наверх, Кронов отступил на несколько шагов, опасаясь шального удара клювом.

Наконец все закончилось, в воздухе кружились лишь перья, негодующие вороньи крики звучали откуда-то издалека, но самих птиц не было видно. Михаил вернулся на исходную позицию, снова посветил вниз. Вороны живых не клюют, но надо убедиться…

Убедился. Похоже, на опознании не придется лицедействовать, изображая сильные эмоции, вороньи клювы потрудились на славу… Мерзкое зрелище, даже с двенадцатиметровой высоты – мерзкое.

Коту тоже досталось от падальщиц, и об этом Кронов слегка сожалел. Не оттого, что Дарт безвинно пострадал вместе с хозяйкой, разумеется. Но насчет мерзкой рыжей твари имелись планы – сделать чучело или прикаминный коврик. На память. Чтобы не забывать и не расслабляться.

Михаил быстро шагал в направлении другой подъездной дороги, о существовании которой Кристина не знала, а перед глазами по-прежнему стояло то, во что превратилось лицо тихвинской «Мисс выпускница-95». С нынешней своей внешностью былая королева красоты может участвовать только в конкурсе «Миссис труп – 2013», да и то без шансов выйти в финал…

Жену Михаил не любил. Никогда, даже в лучшие их годы. Ценил за ум и экстерьер, не более того. Считал выгодным вложением капитала – до поры до времени… Его жизнь вообще прошла без бурных и страстных романов, заставляющих терять голову. Наверное, так уж он был устроен. Или давил пример отца, на шестом десятке до беспамятства влюбившегося в молоденькую аспирантку – и потерявшего все, включая жизнь.

Ненависти к Кристине он тоже не испытывал. Если бы вовремя одумалась, остановилась, не стал бы устраивать никаких других ловушек, разошлись бы цивильно, даже содержание бы выделил, достаточное для скромной жизни… Но она не умела скромно. И он не стал мешать ее самоубийству.

Он подошел к машине, положил фонарь в багажник, сел за руль. Достал телефон, поразмыслил и убрал обратно. Подозревать, что кто-то займется локализацией его звонков, оснований нет, но береженого бог бережет. Позвонит из города – пора направить поиски в нужный район, сообщить о карте с проложенным маршрутом, обнаруженной в компьютере жены.

…Глубокой ночью – когда водитель «Хонды» заметил странную фигуру на обочине – Михаил еще не спал. Сидел в своей комнате, на втором этаже их загородного дома… нет, нет, уже не «их», уже только его…

Телевизор работал, включенный без звука, но Михаил не смотрел на экран. И бутылку «Хеннесси», стоявшую перед ним и медленно пустеющую, едва ли видел. Перед мысленным взором мелькали эпизоды бесконечного четырнадцатилетнего сериала с ним и Кристиной в главных ролях. Он решил устроить эти поминки, чтобы потом не вспоминать никогда. Знал, так и будет: допьет коньяк, хорошенько выспится и со свежей головой начнет новый жизненный этап, уже без Кристины. Похороны и другая подобная ерунда – не в счет.

Как к воротам подъехала машина, он услышал. Хотя не должен был… Но водитель подлетел к дому, словно намереваясь побить все рекорды скорости, а затем вдруг передумал и вдавил педаль тормоза так, что колодки взвыли и резина задымилась.

Он подошел к окну – выходило оно в сад, ворота не были видны. Михаил приоткрыл его и прислушался.

К нему? Похоже на то… Спешат ошарашить горестным известием. Придется выслушать и изобразить соответствующие эмоции. Сейчас позвонит охранник, доложит.

Звонок не прозвучал. Вместо него Михаил услышал с улицы характерный звук – створка ворот откатывалась в сторону. Он нахмурился: нарушение инструкций налицо. Впускать за ограду затемно охрана никого не должна, кроме него и Кристины, разумеется. Но он и так внутри, а Кристина…

Автомобиль въехал во двор, уже без драматичных звуковых эффектов. Хлопнула дверца. И никаких звуков, свидетельствующих, что пара охранников покинула дежурку – небольшое, три на четыре, помещение, приткнувшееся изнутри к ограде. Телефон тоже молчал.

«Задрыхли? Поувольняю дармоедов…» – подумал Михаил, но как-то неуверенно, без обычной своей решительности. Что-то тут не так, что-то непонятное происходит.

Показалось? Или действительно открылась входная дверь? Охранники внутрь дома не заходили, даже ключей не имели. Ключи были только у него и Кристины.

Ее нашел не тот, кто должен был? Завладел комплектом ключей и…

Он не успел выстроить логическую конструкцию, объясняющую непонятное – с лестницы послышались шаги, неимоверно тяжелые, грузные, словно ступени попирал атлет-тяжеловес, да еще и со штангой на плечах.

Михаил быстро встал, шагнул к секретеру, одновременно надавил в двух нужных точках – потайной ящичек сам выдвинулся под действием пружины, тускло блеснул вороненый металл. Пистолет был вполне легальный, разумеется. Его владелец предпочитал официально трудиться охранником еще и ради возможности владеть оружием на законных основаниях. Не лихие девяностые на дворе, но лучше иметь и не нуждаться…

Шаги смолкли. У самой двери. Михаил снял пистолет с предохранителя, поднял оружие на уровень глаз.

Секунда, другая, третья… Ничего не происходило. Никто не пытался войти в незапертую дверь. Спрашивать «Кто там?» казалось глупым и ненужным.

Затем из-за двери послышался еще один звук… Словно что-то мягко упало с небольшой высоты… Или кто-то небольшой мягко спрыгнул… Кот, например…

Кот… Ключи от входа… Пульт управления воротами… Уверенные шаги сквозь темный дом прямо к его комнате, хотя освещенное окно со двора не увидеть…

Все складывалось одно к одному. Складывалось в картину, которую мозг категорически не желал признавать.

По ту сторону вновь воцарилась тишина. Михаил понял, что в конце концов спятит, целясь в дверь и напряженно прислушиваясь. Надо открыть и, наконец, увидеть незваного гостя. Не подходить вплотную, сохранить дистанцию для выстрела – толкнуть дверь ногой издалека, благо распахивается наружу.

Он шагнул вперед. Палец на спусковом крючке не дрожал. Михаил Кронов был не робкого десятка.

Эпилог

– В июне – еще один случай, ладно хоть без жертв на этот раз обошлось. Большегрузная фура слетела под откос на перекрестке у Войсковиц, водитель пытался увернуться от «Хонды», летевшей, как он уверял, со скоростью не меньше ста пятидесяти. Любопытно, правда?

– Увернулся? – спросил без всякого любопытства хозяин дома, напоминавший главного персонажа фильма «Мумия».

– Не сумел. По его словам, «Хонда» непременно должна была врезаться в фуру. Но удар он не почувствовал, и не осталось никаких следов столкновения… Похоже, скоро появится городская легенда о «Хонде»-призраке.

– Возможно, – сказал человек-мумия без энтузиазма. – Я, если честно, совершенно не интересуюсь городскими легендами.

Журналист сделал паузу. Выразительно взглянул на бутылку «Хеннесси», на хозяина, – тот намек проигнорировал, предложения налить третью рюмку не последовало. Журналист вздохнул и продолжил:

– Тогда вас, может быть, заинтересует эта карта?

На стол лег распечатанный на принтере лист карты. На нем был нанесен маршрут, и в нескольких местах линию пересекали жирные крестики.

– Что это?

Голос прозвучал по-прежнему равнодушно, но журналисту показалось, что глаза хозяина изучают листок крайне внимательно. Прочие же нюансы мимики поди разбери под слоем бинтов, покрывавших лицо…

– Это, Михаил Николаевич, места ночных ДТП с участием «Хонды», скрывавшейся с места происшествия. «Хонды», не оставлявшей никаких материальных следов своего существования – ни тормозного следа, ни частиц краски на разбитых машинах, ничего… «Хонды»-призрака, короче говоря. Интересная траектория нарисовалась, не правда ли?

Хозяин молчал, никак не комментируя сказанное. Журналист продолжил:

– Все случаи отмечены на кратчайшей дороге между вашим домом и тем местом, где обнаружили тело вашей жены, Кристины Кроновой.

– Откуда вы знаете это место? – резко перебил хозяин. – Оно не разглашалось.

– Я тоже предпочитаю не разглашать источники информации. Но они достаточно серьезные, и с материалами дела я знаком. Так вот, «Хонда»-призрак курсирует именно этим маршрутом. Причем в одну сторону и в определенные дни месяца. Скажу честно: три дня спустя я не поехал бы на эту встречу на ночь глядя. Но сейчас время призрак-ралли еще не наступило.

«Глупец… – подумал хозяин. – Самонадеянный мальчишка… Сверял даты по обычному календарю и не догадался заглянуть в лунный».

Вслух он произнес:

– Не пойму, какая связь между мной и этим, как вы его назвали, призрак-ралли. Я был в больнице. И вообще – вы не пробовали управлять машиной, когда работоспособны всего два пальца, и те на левой руке?

– Историю болезни я тоже читал, – улыбнулся журналист; он еще не выложил на стол все свои козыри. – Бродячие собаки… Да, это настоящий бич пригородных районов… Вот только…

Он сделал многозначительную паузу. Хозяин тоже молчал, никак не демонстрируя свой интерес.

– Вот только собаки никого и никогда не полосуют когтями. И их укусы ничем не напоминают человеческие.

– К чему это сказано? Если вы читали историю болезни, то там…

– Вы прокололись, – перебил журналист. – Шофер «Скорой» работал не в свою смену, поменялся с напарником. Деньги за молчание ушли не к тому человеку.

Хозяин бросил быстрый и незаметный для журналиста взгляд на настенные часы. Пожалуй, для полной гарантии стоит потянуть время еще немного… И он спросил:

– Это все, что есть у вас в загашнике? Жиденькая получится сенсация для вашей газетки. А напечатаете отсебятину – засужу.

– Есть и еще кое-что… Например, охранное агентство, неожиданно расторгнувшее с вами договор, как раз после второй серии происшествий с «Хондой»-призраком.

– Невелика загадка… Из реанимации трудно управлять бизнесом – я выпустил руль из рук и понес финансовые потери. Весьма значительные потери, прямо скажем. Проще говоря, охрану стало не на что содержать. Трудности временные, я надеюсь, но отрицать их наличие не стану.

– Убедительно, но только если не сравнивать даты. Агентство расторгло договор по собственной инициативе за две недели до внесения очередного платежа. И мертво молчит о причинах расторжения, даже я не смог ничего раскопать.

Хозяин вновь бросил быстрый взгляд на часы. И произнес:

– У вас хватка бультерьера, Игорь. Вы и вправду служили опером? Или выдумка для украшения биографии?

– Служил. Но к делу это не относится.

– Отлично… значит, оружие в руках держали… Ну что же, включайте диктофон, сделаю чистосердечное признание.

– Он вообще-то уже включен…

Признание Михаила Кронова заняло около часа и впрямь оказалось чистосердечным. Но далеко не полным – рассказ о событиях начался с того момента, когда у ворот резко затормозила машина.

– И вы хотите, чтобы я поверил и…

– Нет, – сказал хозяин, на часы он теперь смотрел не отрываясь. – Я всего лишь хочу, чтобы вы открыли окно.

– Зачем?

– Открой окно!!!

Журналист не успел ни выполнить приказ, ни возмутиться им и отказаться… Донесшийся с улицы звук услышали оба.

– Это… это… – растерянно начал журналист и не смог продолжить.

– Подойди к секретеру. Быстрее, черт возьми! Времени мало, теперь она открывает дверь сама… Нажимай, слева и справа, сантиметрах в десяти от краев. Да нет, выше… Вот так. Обойма в нем пустая, возьми заряженную… Да вставляй же!! Слышишь – топает!

Магазин с металлическим лязгом встал в рукоять. Тяжелые неторопливые шаги сотрясали лестницу.

– Это такая шутка? Или предупреждение – не совать нос в чужие дела?

– Целься ниже, – холодно посоветовал хозяин.

– Не смешно…

Из-за двери послышался звук – словно что-то мягко упало с небольшой высоты… Или кто-то небольшой мягко спрыгнул.

– Постарайся первым делом попасть в кота, одной пули ему хватает, но угодить трудно, прыгучий.

– Постараюсь… – обреченно произнес журналист.

– В нее все остальные, она медлительная, но упорная, привыкла добиваться своего. Постарайся…

Он не договорил – дверь начала открываться.

Темные игры полуночи

Маленький пролог

– Нездешний, – сказал Серегин. – Вон, белесый какой…

«Белесый» относилось не к волосам трупа – к коже. Волос почти не было, лишь реденький венчик вокруг купола лысины. Цвет жалких остатков шевелюры определить было трудно – залиты кровью. И на теле, и вокруг крови хватает… Почерневшей.

Но что нездешний – это точно. Под астраханским жарким солнышком даже к маю месяцу такой цвет кожи не сохранишь.

– Ну, и чем его? – уныло спросил Зорич.

Сейчас окажется, что это самая поганая бытовуха, что приехавший с севера родственник попал по пьяни под какой-нибудь сельхозагрегат, а незадачливый убийца, небось, спит сейчас здоровым алкогольным сном. И бродящие по поселку слухи к вечеру обязательно доползут до участкового, который и получит явку с повинной в обмен на возможность похмелиться… И на хрена они тащились семьдесят верст раскаленной степью с Верхнего Баскунчака?

– Ничем, – сказал доктор Серегин. – По-моему, это падение. Падение с высоты…

Он виновато улыбнулся, сам понимая, что сказал глупость. Падать тут было решительно не с чего – гладкая, как стол, степь. Лишь километрах в трех торчали паучьи лапы высоковольтки.

Серегин не стал настаивать на нелепом предположении, отделавшись затертой до прорех фразой:

– Вскрытие покажет… Но и без вскрытия скажу – все было здесь, ниоткуда его не тащили…

Вот так казус… Ни сельскохозяйственная, ни иная способная так разделать человека техника сюда подъехать не могла – следов никаких… Подъехать… А подлететь? Все же падение? Ага. Решил гость местного босса осмотреть с воздусей, как поля колосятся… И выпал со свистом из люка. А пилот не заметил, дальше полетел. Бред. С тем же успехом пассажир из рейсовика мог в унитазное отверстие выпасть… Да вроде те отверстия за борт не открываются. И пассажиры (как и гости местных боссов) на воздусях не парят в драных майках, вытянутых на коленях трениках и в шлепанцах на босу ногу… Вернее – в одном шлепанце. Вот и ключ к разгадке – на борту какого воздушного судна парный шлепанец завалялся – оттуда и сиганул этот парашютист-склеротик. Там же и парашют забытый валяется…

– Ну, что? Займемся писаниной? – сказал Зорич. – Чует мое сердце – «висяк» классический… А при «висяке», известное дело, лишних бумажек не бывает…

Как в воду глядел. Вскрытие подтвердило правоту Серегина, но разгадке отнюдь не способствовало. Неопознанный труп не пойми откуда свалившегося человека в одном шлепанце пролежал восемь месяцев в холодильнике морга и был захоронен под табличкой с номером.

А в нескольких тысячах километров к северо-западу этот человек еще числился живым. Но пропавшим без вести. Впрочем, на вокзалах, в опорных пунктах и отделах милиции Астраханской области не расклеивали объявления на розыск Василецкого Сергея Сергеевича, 1936 г. р., вышедшего из дома в далеком Санкт-Петербурге и не вернувшегося.

К тому же в объявлении была одна ошибка.

Из дома Василецкий не выходил.

1

Увидев впервые эту штуку, Славик расхохотался. Смех вызвала, собственно, не она, а согнувшийся под ее тяжестью Зигхаль. Вид у него был, действительно, на редкость комичный: за спиной рюкзак, в длинных, обезьяньих руках две кошелки; а на шее было надето оно – металлический предмет пятиугольной формы и непонятного назначения.

Штуковина была довольно большая (свисая с загривка владельца, она нижним краем била его при каждом шаге по голеням) и, судя по всему, весьма тяжелая – лицо и шея сгорбившегося Зигхаля приобрели багрово-красный оттенок, он пошатывался и даже постанывал от натуги. Впрочем, этот индивид здоровым цветом лица и твердостью походки никогда не отличался.

Славику он напомнил давние, полузабытые картинки из совсем другой жизни – политические карикатуры в «Правде» и «Крокодиле». Лет пятнадцать назад именно так изображали на них измученный тяготами жизни западный трудовой люд: изможденное лицо, рваная одежда и на шее похожий хомут, украшенный надписями «ПЛАТА ЗА МЕДИЦИНСКУЮ ПОМОЩЬ», «НАЛОГИ», «ПЛАТА ЗА ЖИЛЬЕ», «ПЛАТА ЗА ОБРАЗОВАНИЕ». А сзади обычно шествовал буржуй в цилиндре, с сигарой в зубах, не отягощенный ничем, кроме необъятного брюха. Иногда надрывающийся пролетарий был чернокожим – тогда хомут символизировал долги развивающихся стран, почему-то не пожелавших встать на путь строительства социализма; паразит-эксплуататор в таком случае щеголял в шортах и пробковом колониальном шлеме…

Славик, стоя в дверях своего вагончика, еще смеялся над неожиданной ассоциацией, когда подошедший угнетенный труженик вскинул руку со звякнувшей кошелкой и замученно прохрипел обычное свое приветствие: «Зиг хайль!» Резкое движение нарушило хрупкое равновесие неустойчивой системы «Зигхаль – неизвестная фигулина», инерция повела в сторону, накренила, Зигхаль нелепо взмахнул другой кошелкой и с трудом удержался на ногах.

– Зиг ха-ха-хайль! – откликнулся Славик, еще больше развеселившийся от такого бесплатного цирка.

Не всегда подобная манера здороваться встречала благожелательное или равнодушное отношение окружающих – не так давно Зигхаль дней десять не выползал на улицу, сдуру поприветствовав таким образом старичка-ветерана, удивительно для своих лет крепкого и опиравшегося на толстую и весьма увесистую палку…

Славик отступил в глубь вагончика; Зигхаль с ношей протиснулся боком и грохнул хреновину (судя по оттенку – бронзовую) на загаженный пол.

– О-о-ух! Едва допер это гуано…

Хотя Зигхаля по виду часто принимали за бомжа, он им не был – в кармане у него имелся засаленный паспорт, а в паспорте штамп о прописке; имелась и однокомнатная квартира в близлежащей хрущевке (как подозревал Славик, совершенно пустая и изрядно загаженная). Зигхаля можно было бы назвать бичом, что некоторыми расшифровывается как «бывший интеллигентный человек». Одним из атавизмов интеллигентности была манера произносить некоторые ругательства в книжно-научном варианте, режущем слух русского человека: «гуано», «кондом», «педераст»…

– Что-то давно тебя не видно… – равнодушно начал разговор Славик, даже не глядя на весьма заинтриговавшую его штуковину.

Такому только покажи свой интерес – сразу заявит, что принес не сдавать на вес, а продать как вещь… Хотя и на вес, если это действительно бронза, потянет немало…

– Ха! Я на той неделе опять контору учредил, во!

– И сколько заплатили?

– Сквалыги попались, три сотни всего, правда, с обхождением: стакан перед подписанием, стакан после – культура, блин!

Зигхаль на бумаге числился весьма состоятельным человеком. Уставные документы, по крайней мере, полусотни фирмочек с очень ограниченной, просто микроскопической ответственностью, именовали именно этого индивида своим учредителем и генеральным директором. Почти новый русский.

«Ну да, все правильно, на “Льдинку”, если дружки помогли, как раз до вчера ему тех трех сотен и хватило… – без особого азарта строил дедукции Славик. – А сегодня начал шустрить на опохмелку… Где же он надыбал эту штуку и что она, собственно, такое?»

А Зигхаль стал тем временем вываливать на весы содержимое рюкзака, рассортированное по трем драным полиэтиленовым пакетам: медь, латунь, алюминий. Сплющенные мотки трансформаторной проволоки, старые латунные вентили, мятая крышка от кастрюли – стандартный джентльменский набор. Славик привычно проверял кучки металла магнитом, гонял гирьку по рейке и с ловкостью пианиста-виртуоза брал аккорды на видавшем виды калькуляторе. И столь же привычно обсчитывал, немного, процентов на десять – в итоге это только компенсировало ухищрения иных его клиентов, умудряющихся шпиговать сдаваемый утиль начинкой, и близко не лежавшей к цветным металлам…

– Банки! – тоном мажордома Букингемского дворца гордо объявил Зигхаль, водружая на весы громыхнувшие кошелки.

– Банки не берем, – проникновенно и сочувственно сказал Славик. – Если хочешь, возьму как лом четвертой категории…

Тут Зигхаль должен был обреченно махнуть рукой – эх, бери, дескать, не тащить же обратно… Но не махнул, аккуратно снял кошелки, поставил к стенке у себя за спиной и нагнулся за хреновиной.

Славик нахмурился. «Вот так, значит. Банки как лом тебя уже не устраивают… И куда же ты с ними пойдешь, любезный? К Филе небось… Ну, Филя… Придется…»

Мысль Славик до конца не додумал – бронзовая штука, представлявшая по форме правильный пятиугольник, на весы не помещалась, пришлось подкладывать доску. Лежа в горизонтальной плоскости, она напомнила Славику другой символ ушедшей эпохи – пятиугольник с буквами СССР внутри – так называемый знак так называемого качества. Нельзя сказать, что меченые таким клеймом товары были заветной мечтой рядового советского потребителя. Славик, как многие другие, предпочитал в те времена вещи, украшенные не знаком качества, а простой и непритязательной надписью «Made in…».

«Пентаграмма», – вспомнил Славик иностранное слово.

Он ошибся – пентаграмма представляет собой самую обычную пятиконечную звезду, нарисованную так, как рисуют ее детишки – пятью пересекающимися линиями. Принесенная Зигхалем фигура именовалась по-гречески пентагонон или просто пентагон. Но Славик не разбирался в таких тонкостях: пять углов – значит пентаграмма. И точка.

Пять сторон пентаграммы были толстыми, в руку толщиной, и тоже пятиугольными в сечении. Славик по привычке поднес к ним мощный магнит – черного металла внутри не было, наоборот, на какую-то долю секунды ему показалось, что штука отталкивает приближающуюся к ней руку с магнитом. Удивленно поднес еще раз – ощущение легчайшего сопротивления не появилось, видно, и в самом деле почудилось…

– Ну, ладно, сначала приятное, потом полезное, – Славик разорвал непочатую пачку «Беломора» и вручил Зигхалю папиросу.

Это была обычная присказка и обычное, почти ритуальное действие. Слева от входа у него висело коряво написанное на фанерке объявление (с почерком у Славика было не очень): «Каждому клиенту “Беломорина” бесплатно!» Не то чтобы оно так уж привлекало желающих избавиться от излишков цветного металла, но скорее позволяло мгновенно определить статус новых клиентов. К взявшим папиросу Славик тут же начинал обращаться на «ты» и держался благодушно-покровительственно, как белый торговец, благодетельствующий неразумных дикарей огненной водой и отборными стеклянными бусами в обмен на какие-то там захудалые слоновые бивни и золотой песок. Иногда дармовой канцероген брали граждане, вполне прилично одетые и держащиеся преувеличенно высокомерно – дескать, вот, обнаружили чисто случайно дома пару килограммов латуни и решили занести по дороге на презентацию в Доме кино… Таких Славик не любил особо и старался ткнуть носом в дерьмо с мстительно-злорадным удовольствием.

Зигхаль жадно затянулся в ожидании расчета. Славик ждал, что он, по обыкновению, начнет хвастливо рассказывать, где и как он раздобыл эту увесистую геометрическую фигуру, – и снова, как с банками, ошибся. Зигхаль молчал.

«Ничего, сейчас ты у меня заговоришь, голуба… Мне совсем не в радость, когда рыщут по всем окрестным пунктам и разыскивают латунные причиндалы с могилки любимого дедушки. В конце концов, мертвым все равно… и мне тоже… Но лень распиливать и прятать эту хреновину сейчас, на ночь глядя…»

Почему-то пентаграмма показалась Славику похоронным аксессуаром, хотя никогда ничего подобного на кладбищах он не видел… Он неторопливо отсчитал самые мятые и грязные бумажки за принесенное в рюкзаке, демонстративно игнорируя лежавшую на весах пентаграмму; отдал Зигхалю и прямо, в лоб, спросил:

– Откуда это?

Тот начал было что-то мямлить о свалке возле Южного рынка – Славик с каменным лицом убрал перехваченную резинкой пачечку купюр обратно в ящик колченогого стола. Встревоженный Зигхаль резко сменил пластинку:

– Да вот, поминки справляли третьего дня по Сергеичу. Помнишь, пропал такой? По суду мертвым ровно год назад признали… Мы с ним корешами были, вот мне вдова на поминках… как другу, значит… на память… в кладовке у него лежала… – начал свое объяснение происхождения штуки Зигхаль довольно бойко, но чем дальше, тем речь его становилась сбивчивей; наконец он смущенно замолчал, словно сам недоумевая, как сей предмет оказался в кладовке пропавшего Сергеича…

«Врет, – убежденно подумал Славик, – как пить дать врет. Ничего ему вдова не дарила. Напилась хозяйка в лежку, а Зигхаль в кладовке пошарился, чем бы на опохмелку прибарахлиться…»

Но, в общем, истории появления у Зигхаля штуковины Славик поверил. С Сергеичем он был не знаком, тот ни разу не заглядывал в вагончик; но про его исчезновение знал понаслышке. Случалось, и не так редко, что постоянные и одинокие клиенты приемного пункта исчезали, а в их квартирах (для которых зачастую могло служить образцом чистоты и порядка жилище свиней, страдающих жестоким поносом) начинали хлопотать делавшие евроремонт рабочие…

«Уезжают в деревню, – думал в таких случаях Славик, не допуская в голову иных предположений. – Продают квартиры и уезжают к родственникам в деревню».

Но Сергеич исчез необычно, оставив жену и квартиру, и эта история Славику запомнилась…

Ну, ладно, пора заканчивать. Темнеет, однако… Больше сегодня никто уже не явится, Славик приучил клиентов, что по пятницам не засиживается…

– Тяжелая больно, похоже, свинцом внутри залита, – сказал Славик безо всякого уже азарта, просто из привычки поторговаться (свинец был значительно дешевле бронзы).

Но Зигхаль, стреляный воробей, не первый год зарабатывал на выпивку визитами в вагончик. Не говоря ни слова, он наклонился, поднял валяющуюся под ногами железку и с размаху ударил по пентаграмме – в вагончике раздался протяжный не то гул, не то звон. Звон был чистый, как у камертона, и, казалось, продолжался где-то в области ультразвука уже после того, как уши перестали что-либо слышать. Славик передернулся, ему показалось, что спинной мозг заколебался в унисон со штуковиной и продолжает вибрировать до сих пор. И опять возникли мысли о кладбище…

– Во-о! – Зигхаль торжествующе посмотрел на него. – Малиновый звон, а? Какой там свинец, небось еще и серебра подмешали, для звука-то…

И он снова замахнулся железкой. Славик остановил его резким жестом и стал рассчитываться. Через минуту Зигхаль торопливо удалился в сторону станции с пустым, сморщенным рюкзаком за спиной и бренчащими кошелками в руках, а Славик Зарубин стал полноправным владельцем штуковины.

2

«И где же покойный (или все-таки живой?) Сергеич разжился деталькой-то? И частью чего она, собственно, была?» – подумал Славик.

Поднатужившись, он снял с весов и прислонил к стене пентаграмму. Порылся в углу среди всякого барахла, извлек пилу-болгарку (диск старый… долго корячиться придется…) и стал примериваться, как побыстрее распилить громоздкую штуковину, чтобы успеть к «Полю чудес», любимой своей передаче. Постоял, сжимая болгарку в руках и еще раз, гораздо подробнее, чем при Зигхале, осматривая непонятное приобретение.

Пентаграмма стояла у стены, тускло отсвечивая старой бронзой. Никаких надписей, рисунков или заводских клейм на ней Славик не заметил (правда, оставалась неосмотренной сторона, обращенная к грязному полу вагончика, но он был почему-то уверен, что она такая же ровная и гладкая…).

Не было на пентаграмме и следов крепления к ней других деталей. Ничего похожего на сварные швы, даже зачищенные и заполированные, в местах соединения сторон тоже не наблюдалось – конструкция была явно отлита целиком и не являлась частью чего-то большего – выглядела законченной, самодостаточной, даже совершенной. Больше того, несмотря на внешнюю простоту, она была просто красива…

Славик понял это, понял и то, что не хочет разрезать штуковину, и выключил вхолостую вращавшуюся болгарку.

Несколько раз на нынешней работе у него уже возникало такое чувство – и он припрятывал, а порой и уносил домой предметы совершенно непонятного назначения, про которые понимал только одно – разрезать и отправлять их в переплавку нельзя. В результате в невеликой трешке-распашонке Славика образовалась коллекция предметов, напоминающих на первый взгляд трофеи, вынесенные из какой-нибудь Зоны алчным сталкером, хватающим все попавшее под руку.

Но дважды Славик зарабатывал на экспонатах своего собрания куда как приличные деньги. А один раз ничего не заработал, но избежал весьма крупных неприятностей: штуку, разобрать которую Славик, по счастью, не стал пытаться, разыскивали очень серьезные люди из очень серьезной конторы – люди, взявшие с него подписку о неразглашении даже внешнего вида штуковины (он не хотел задумываться, чем бы кончилось, залезь он сдуру внутрь, но не подпиской, это точно). Эти же немногословные ребята сообщили, что жизнь Славика и его семейства рядом с той игрушкой была бы не слишком долгой и завершилась бы весьма скорым коллективным выездом в Песочную, в хоспис для безнадежных раковых больных…

Славик тогда изрядно испугался и стал гораздо осторожнее относиться к непонятным штукам, но от привычки приносить домой странные предметы так и не избавился…

В салон «шестерки» пентаграмма не помещалась, и Славик с трудом запихал ее в багажник – тот тоже не закрылся, больше трети конструкции торчало наружу, пришлось подвязать крышку куском медной проволоки. Ехать было недалеко, жил он на другом конце этого микрорайона, и Славик медленно порулил, осторожно объезжая глубокие весенние лужи, усеивающие подъезды к стоящему на отшибе вагончику.

По дороге он лениво размышлял, что скажет при виде новоприобретения Светка. Догадаться нетрудно, но Славика не слишком это волновало – квартира его, и он в доме хозяин. И тут Славик увидел зрелище, заставившее враз позабыть и о штуковине, и о возможной реакции жены на ее появление.

В неверном свете фонарей двигался один из его постоянных клиентов, держа на плече связку погнутых и искореженных алюминиевых труб. Двигался не к запертому вагончику – к подземному переходу под железнодорожной веткой (там, в двух сотнях метров, за путями, начиналась территория другого района города). И совсем нетрудно было догадаться о завершающей его незамысловатую траекторию точке – шел он к Филе, к кому же еще…

3

Почти четыре года Славик был в этих местах монополистом и совсем отвык от здоровой конкуренции. Нет, конечно, открывались в округе и другие точки, но как-то так получалось, что довольно быстро прекращали свою деятельность.

Например, ребята с автостанции (маленькой, открывшейся пару лет назад совсем рядом), тоже решившие было примазаться к доходному бизнесу и даже получившие на это разрешение от кого следует, – с удивлением обнаружили, что народ к ним просто не идет. Они были чужие, а Славик свой, знавший все и всех. Знавший, кому можно смело выдать в тяжко-похмельный день аванс под будущие поставки металла; кто ценит больше всего вежливое обращение по имени-отчеству, не слишком глядя при этом на весы; а кто наоборот – никогда не придет вновь к обсчитавшему его хотя бы на рубль…

Ребята из техобслуживания поразмыслили и мудро решили заниматься своим прямым делом.

Были и другие, молодые и хваткие, пытавшиеся поднять закупочные цены, переманив таким образом клиентуру – их ларек пылал долго и весело, разбрасывая во все стороны снопы ярко-желтых искр. Но эти плохо разобрались, кто в районе главный, и заплатили за право на промысел совсем не тем людям…

Так все и шло, пока не появился Филя. Филя – это не имя, не сокращение от Филиппа или Филимона. Филя – старое школьное прозвище, от фамилии Филинов. Когда-то, теперь уже довольно давно (незаметно, год за годом, а вот и отпраздновали в прошлом июне двадцатилетие выпуска), они учились со Славиком в одном классе. Но друзьями отнюдь не были, скорее совсем наоборот.

И Славик подозревал, очень сильно подозревал, что именно эта давняя глухая вражда, перераставшая порой в жестокие подростковые драки и не забытая (по крайней мере, Славиком), сыграла не последнюю роль в решении Фили влезть в чужой бизнес. Может, и не первую роль, но и не последнюю, это точно.

Свою лавочку Филя открыл метрах в четырехстах, не больше, если смотреть по прямой. Но – за путями железки, в другом районе. А там все решали другие люди. Нельзя сказать, что Славик ничего не сделал – он тут же сообщил курирующему его точку бригадиру, что доходы и, следовательно, отчисления упадут резко и скоро – рядом объявился нечистый на руку конкурент, безбожно поднявший расценки… Клеветой это не было, Филя действительно работал поначалу практически по нулям, может, даже себе в убыток, надеясь отправить одним ударом Славика в нокаут…

Кончилось все обыденно: крутые парни из двух районов потолковали и решили, что солнце большое и места под ним хватит всем – не надо только борзеть и строить друг другу подлянки, а потому цены надлежит держать одинаковые и повышать одновременно.

Бывшие одноклассники скрепили третейское решение рукопожатием, криво улыбаясь и глядя в сторону, и теперь сидели каждый на своей стороне границы, поминутно ожидая какой-нибудь пакости от соперника и исподволь, без явного нарушения конвенции, переманивая разными хитрыми приемами клиентуру…

Знание контингента не помогало так, как в исторической борьбе с автостанцией – Филя был местный и тоже знал тут всех, ничуть не хуже Славика. В те времена, когда Славик занимался макулатурой и макулатурными книжками, его нынешний соперник сидел «на хрустале», делая карьеру в пункте приема стеклотары.

И вот теперь этот гаденыш Филя наверняка придумал что-то хитрое и гнусное с алюминием…

4

Раздумывая, какую очередную каверзу мог изобрести паразит Филя, Славик чуть не забыл про торчащую из багажника штуку – вернулся от двери подъезда, достал пентаграмму, запер багажник и кряхтя взвалил приобретение на плечо…

«Скажу Светке, что антикварная вещь… что это… ну-у… рама для модернового зеркала, вот это что… она, дура, любит всякие такие прибамбасы…»

Но объясняться в дверях с супругой не пришлось, она увлеченно смотрела какой-то свой сериал (по его мнению, необычайно гадостный). Славик недоуменно глянул на часы и аж присвистнул от удивления.

Вот это да! Накрылось «Поле чудес»… Где же он умудрился потерять целый час, неужели так долго возился со штукой?..

Он пронес пентаграмму в дальнюю комнату, считавшуюся, довольно условно конечно, «его». Осторожно положил на ковер, решив пристроить куда-нибудь после ужина, чтоб не мозолила глаза и не попадала под ноги.

За одиноким ужином он опять размышлял о кознях конкурента; потом поплелся к телевизору – сериал, к счастью, вроде заканчивался; потом набежали отпрыски со своими наиважнейшими проблемами – Светка, лежа на диване перед телевизором, только ехидно на него поглядывала: мол, я целый день занималась твоими детьми, давай и ты поисполняй родительские обязанности…

Короче говоря, про хреновину Славик вспомнил, только отправившись спать в свою комнату (уже пять лет, после рождения Лешки, у них были разные спальни и ночные визиты Светки становились все реже; впрочем, ни ее, ни его этот факт ничуть не расстраивал).

Пентаграмма лежала, раскинувшись на ковре во всю ширь, и Славику показалось, что блестит она сильнее, чем раньше. Но это, скорее всего, был лишь эффект освещения, люстра светила куда как ярче, чем тусклая лампочка без абажура в вагончике. И вдруг он вспомнил, где и когда видел точно такую пентаграмму – воспоминание всплыло именно сейчас, когда она лежала горизонтально и под ногами.

Ну, точно, так и есть… Тот же размер, только та была деревянная… И форма точно та же… правильный пятиугольник… Абсолютно правильный… Симметричный…

5

Это случилось в Баболовском парке – в самом удаленном, заросшем и заброшенном из царскосельских парков. После разрушившей тут все до основания войны в первую очередь восстановили известные на весь мир дворцовые ансамбли и, соответственно, окружавшие их парки. А Баболовский дворец до сих пор лежал в руинах, и парк – огромный, в две с лишним сотни гектаров, – постепенно превращался просто в дикий лес. Ну, может, в лесопарк – в лес, пересеченный геометрически правильными линиями дорожек… Причем дальняя, примыкавшая к дачному поселку Александровская, часть парка была самой дикой и заросшей. А в поселке отдыхали каждое лето дети Славика от первого брака.

Они и вытащили в один прекрасный августовский день приехавшего к ним Славика в парк за грибами. Грибов он не нашел, да и вообще не слишком любил это занятие. Зато обнаружил очень любопытное местечко.

На крохотной укромной полянке был выложен из ровненьких березовых, с руку толщиной, полешек точно такой пятиугольник. Рядом остатки небольшого костерка. Но самое интересное было в самом центре пентагонона – там лежала небольшая, с куклу Барби, фигурка. Из розового воска? стеарина? – Славик не слишком знал, чем они различаются. Фигурка была грубо вылепленная, черты лица схематичные. Но мужская, в этом не было никаких сомнений – первичный признак гордо целился в проплывающие по небу игриво-белые облачка.

«Вот так, – подумал Славик, – вот так оно и бывает… Выходишь воскресным днем поискать грибов с чадами и находишь неизвестно что… Кто-то ведь сидел тут ночью – а зачем иначе костер? – и занимался самой натуральной черной магией… Наверняка в полночь, самое подходящее время для таких темных игр… Но кто?.. Подростки, ворожащие над фигуркой нелюбимого учителя?.. Глупые, начитавшиеся дурных книжек детишки, для которых это просто очередная веселая хохма?.. Или кто-то, знающий, что он делает, и верящий в действенность всего этого?»

А может, он подумал совсем не то, за полгода мысли, пришедшие в тот момент в голову, изрядно подзабылись. Но Славик прекрасно помнил ощущение брезгливого неприятия, охватившее его немного спустя, когда он подошел еще ближе, к самой границе пятиугольника и пригляделся к фигурке.

Нет, не так. Сначала он просто удивился, а секунду спустя инстинктивно протянул руку – взять, вытащить из фигурки крохотный клинок – зачем? Алешке? Нет уж, спаси и сохрани от таких подарочков… И только потом, осознав до конца, что увидел, отдернул руку и отшатнулся сам.

Клинков было три. Не иглы, не гвозди – именно клинки, аккуратно и тщательно сделанные копии то ли мечей, то ли кинжалов, то ли еще какого колющего оружия – лезвия были почти не видны, исчезая чуть не по самую рукоять в фигурке. Один лилипутский меч был воткнут в сердце восковой жертвы; другой, насколько Славик понимал в анатомии, – в печень; а третий, вбитый глубже других, подрубал основание мужского органа… Именно при виде третьего клинка у него впервые мелькнуло чувство, которое как его ни называй: отвращение, омерзение, брезгливое негодование – имело в основании своем самый обычный липкий страх…

Если первый порыв – взяться пальцами и вынуть клинок – угас инстинктивно, словно сам собой, то второй – разрушить, растоптать мерзкую игрушку – Славик подавил сознательно. Он медленно отступил назад, так и не шагнув внутрь пентагонона – словно там, под обманчивым прикрытием зеленого мха, таилось гнездо ядовитых тварей… Отступал, пятясь, как будто опасаясь повернуться спиной к зловещему пятиугольнику. И развернулся, только когда тот окончательно исчез за сплетением ветвей… А совсем рядом, в полусотне метров, звучали радостные голоса скрытых деревьями детей, отыскавших очередной гриб.

Им он не сказал о странной находке. И потом ничего никому не рассказывал. Два-три раза за минувшие месяцы Славик вспоминал и размышлял об увиденном – и больше всего его мучил вопрос: кого же все-таки изображал тот восковый человечек – неверного мужа, удачливого соперника в любви, вконец опостылевшего начальника?

И очень хотелось узнать, как у прототипа фигурки сейчас обстоят дела с печенью, с сердцем и с потенцией…

6

Пентаграмма на полу выглядела безобидно, хотя и казалась, за исключением материала, точной копией той, лесной. Может, потому, что вокруг были не деревья, выглядевшие в тот давний момент безмолвными, загадочными, зловещими, – была издавна привычная, чтоб не сказать осточертевшая, обстановка. И из-за стены раздавались знакомые до тошноты звуки – Светка выкатывала секции складного дивана.

А может, уверенности добавили двести грамм водки, выпитые во время и после ужина – на работе Славик не позволял себе ни капли. Он обогнул пятиугольник (наступать внутрь почему-то не захотелось), подошел к своему рабочему столу и, взяв сувенирный, тоже бронзовый, увесистый ключ, вернулся к трофею. У него появилась мысль – простая, здравая и логичная мысль: штука просто разновидность гонга.

Ну, точно… где-то он слышал, что в японских храмах колоколов нет, только гонги… Славик не знал, правда, какой они в Японии формы… Но почему бы и не пятиугольные?..

И он с размаху стукнул по пентаграмме, ожидая снова услышать длинный и чистый звук – почему бы, собственно, и не собирать таким звоном верующих к молитве? Бронзовый пятиугольник звякнул коротко, глухо, неприятно…

«А-а-а… ну конечно… она ведь лежит на полу, и пол тут же гасит вибрацию… так… Но пардон, там она тоже не была свободно подвешена… лежала, опираясь на доску и на весы… так какого черта она тогда звенела?»

В этот момент Славик углядел одну маленькую деталь на безупречно-ровной поверхности пентаграммы, незамеченную в полутьме вагончика, – какой-то черный нарост на углу пятиугольника. Нарост сковырнулся пальцами легко, Славик, отойдя к столу, поднес его к глазам, осмотрел и, уже догадавшись, что это такое, разломил пополам и поднес пламя зажигалки к одной половинке – черная слезинка скатилась на подложенную газету. Это был воск, черный воск. А черный воск вызывал у Славика одну-единственную ассоциацию…

7

«Сатанисты», – подумал Славик.

Без особого удивления подумал – кого нынче удивишь сатанистами? Если верить прессе, сатанистов вокруг хоть пруд пруди. Если не верить (что, конечно, гораздо разумнее) и делить все напечатанное на десять, то и тогда получается немало. Секты сатанистов, черные мессы и шабаши, милые пирушки в моргах в обнимку с трупами, распятия кошек на кладбищах, осквернения церквей, наконец, ритуальные убийства – про все это Славик читал в бульварных листках, до которых был большой охотник. Но Сатана, судя по всем сообщениям, не желал иметь ничего общего с этими своими скорбными умом адептами, по крайней мере, земными благами вознаграждать их не спешил. Про богатых отечественных сатанистов Славик не слышал.

А возясь все последние годы с металлами, он примерно представлял, сколько стоит заказать на заводе модель, сделать опоку, отформовать и залить этакую штуковину – из дефицитной бронзы, между прочим, которая тоже не пять копеек стоит. Сумма получалась кусачая, никакой сатанист не потянет. Правильно, наши доморощенные черные мессиры лучше пентаграмму в лесу выложат, из березовых палочек. А то и просто дома нарисуют, на паркете, мелом…

Нет, такая вещь предполагает не салонную игру в дьяволопоклонство на вечеринке – промежуточный этап между травкой или колесами и развеселой групповушкой… И она не сделана под старину (и, надо понимать, не старинная) – тогда наверняка ее украшали бы всякие загадочные знаки и символы, иероглифы там или руны… Больше всего пентаграмма напоминает функциональный рабочий инструмент – никаких излишеств, строгая и законченная гармония… Автору штуковины она требовалась для дела…

И делом этим явно было не выкачивание денег из простаков, приходящих со своими бедами к расплодившимся до полного неприличия белым магам и потомственным колдуньям. Но если штука работает, то на каком-то же физическом принципе; мертвый кусок металла не может…

Славик внезапно вскочил, хлопнув себя по лбу. Сбегал на кухню, вернулся с дозиметром, которым дал зарок проверять все непонятное… Но пентаграмма если и излучала что-либо, то бытовому приборчику оказалось не по зубам расшифровать вредоносные воздействия – он бодро рапортовал: все «олл райт», радиоактивность в норме, ложитесь спокойно спать, Вячеслав Анатольевич… Именно это Славик и сделал.

8

Суббота прошла как-то бездарно и незаметно – был день, и нет его, ничего не сделано и нечего вспомнить – просто одним днем меньше осталось жить на свете…

Встал поздно, позавтракал; Светка тут же пристала со всякой домашней мелочью, копившейся до выходного: повесить полочку в ванной, смазать петли на входной двери, еще что-то такое же недолгое и простое, но висящее над душой неделями – все руки не доходят. Закончил, вышел на улицу, прогулялся неторопливо, нога за ногу, до вагончика – как там дела у Сереги-сменщика? У Сереги (студента, подменявшего Славика по выходным) все было в порядке, пошел обратно, купив бутылку пивка; и все казалось – надо обязательно что-то сделать… А вот что – непонятно.

После обеда смутное чувство несделанного усилилось – Славик послонялся по квартире, не зная, за что взяться; открыл холодильник на кухне, провел ревизию содержимого и заявил Свете, что поедет завтра на дачу, поглядит, что там и как после зимы, а заодно привезет из подвала всяких варений-солений.

Жена посмотрела на него крайне подозрительно, обычно в это время отправить его на дачу было почти нереально. Но ничего не сказала, стала громыхать стеклом, собирая пустые банки – вывезти заодно тару под летние заготовки…

А он успокоился, продремал вечер перед телевизором и около полуночи завалился спать (бронзовая пентаграмма простояла всю субботу в нише балконной двери, за занавеской, Славик в этот день к ней и не приближался…).

Спал плохо – почти всю ночь его преследовал дедушка. Покойный дедушка Зигхаля. Изрядно разложившийся старичок, одетый в полусгнившую эсэсовскую форму, весь перемазанный свежей землей, клацал лишенной плоти челюстью и замогильным голосом требовал вернуть ему бронзовую пентаграмму. Славик во сне совершенно не боялся этого опереточного призрака, скорее смешного, чем страшного, – пока тот быстрым движением руки не вцепился ему в глотку. Неправдоподобно белые костяшки пальцев вылезли из расползающейся кожи и осклизлого мяса кисти, как из драной, разваливающейся перчатки, и впились в горло Славика, оборвав в зародыше крик. Он попытался разомкнуть медленно сходящиеся клещи – тщетно, они вдавливались в кожу с безнадежной неотвратимостью винтового пресса; кровь не поступала в голову, а воздух – в легкие. Дедушка-мертвец заквакал отвратительным высоким смехом, Славик узнал его, хотя прошло двадцать лет, – так смеялся поганец Филя после какой-нибудь уж очень выдающейся пакости. «Это он, это Филя…» – понял Славик, прежде чем провалиться в пропасть, кишащую желтыми, зелеными и красными воздушными шарами. Его голова тоже превратилась в красный шарик – и тут же лопнула с малиновым звоном бронзовой пентаграммы…

9

На даче все было в порядке.

Никто за минувший месяц не залез ни в маленький, пять на шесть, но уютный домик, построенный еще отцом Славика, ни в гараж, ни в две приткнувшихся по краям участка сараюшки. Алюминиевые листы, предмет вечных его тревог, покрывавшие гараж, были в целости и сохранности (каждую зиму Славик с замиранием сердца ждал, что их сдерут залетные ханыги, сплющат безжалостными ударами молотка и сволокут кому-нибудь из собратьев по профессии – такая дурная шутка была вполне в духе его злодейки-судьбы). На участке тоже не замечалось признаков незваных визитеров – на полурастаявших, почерневших сугробах только расползшиеся кошачьи и птичьи следы.

На чердаке были оборудованы две маленькие летние спаленки, а по бокам от них, под самыми скатами крыши – два узеньких, забитых всякой всячиной чуланчика. В одном из них лежали перевязанные в большие неаккуратные пачки всевозможные книжки, большей частью без обложек – трофеи давних трудов Славика на ниве сбора макулатуры. Он и тогда чувствовал, что из некоторых книжек делать картон нельзя, и тащил домой все, что представляло или могло представлять хоть какой-то интерес… Ради этих пачек он сейчас и приехал.

…Но если судьба решит потрепать кому нервы, то делает она это неторопливо и методично, обстоятельно, со вкусом. Искомая книжица лежала, понятное дело, в самом низу последней из развязанных Славиком пачек. Но если от двери чуланчика она была самая дальняя, то ко входу во временное жилище мышей-полевок, решивших перезимовать на дармовщинку у Славика, самая ближняя.

И неграмотные грызуны без малейших угрызений совести пустили на утепление апартаментов изданную в начале века библиографическую редкость… Славик посмотрел на кучу обрывков (или огрызков?), в которые превратилась добрая треть старого труда по прикладной магии, и ему стало жаль и себя, и не пойми зачем потраченный выходной, и верную «шестерку», последние двадцать километров изображавшую амфибию в глубоких и широких лужах, сплошь покрывавших проселок…

Но делать было нечего, современные издания на эту тему он считал сплошным шарлатанством. Славик вздохнул и стал укладывать в пластиковый пакет разрозненные обрывки.

10

Постоянные клиенты, заглянувшие в вагончик в понедельник, были бы наверняка удивлены небывалым занятием Славика. Он задумчиво сидел над мозаикой из неровных обрывков пожелтевшей, ветхой бумаги и старательно складывал их. Более-менее восстановив страницу (многих кусочков не хватало) – запаивал в пленку утюгом антикварного вида, извлеченным из кучи принесенного жаждущими гражданами хлама…

Атмосфера в районе реставрационных работ также могла весьма заинтересовать чуткие носы посетителей: опасаясь мышиной заразы, Славик регулярно протирал руки техническим спиртом из большой пластиковой бутыли (призовой стаканчик особо отличившимся был еще одним его ухищрением в постоянной борьбе с подонком Филей).

Но, несмотря на понедельник – день, как известно, тяжелый – никто из постоянного контингента к Славику не пришел и не смог удивиться его необычным занятиям. Поначалу это радовало – не мешали возиться с книжкой, потом удивляло, а под вечер просто встревожило. Удивительное дело – за весь день всего два посетителя: образованного вида дамочка в очках притащила прохудившуюся морозилку от холодильника, да Никитич, непьющий (!) сантехник из соседнего ЖЭКа, выложил на весы аккуратную кучку старых букс и вентилей…

Во вторник странное безлюдье повторилось; складывалось полное впечатление, что здешние старатели свалок и мусорных бачков дружно бросили пить и записались в общество анонимных алкоголиков, или поголовно устроились на работу, или по редкому невезению все как один попали в грандиозную облаву милиции, чистящей город к началу Игр доброй воли… В этот день Славика посетили четверо случайных клиентов да притащили огромный мешок со сплющенными банками две тетки, промышлявшие сбором посуды по электричкам. Сказать, что это было странно – ничего, в сущности, не сказать. Это было небывало, это было загадочно – и Славик сильно подозревал, что источник странностей и загадок находится совсем неподалеку, метрах в четырехстах, за путями железной дороги…

В среду Славик отложил любовно восстановленную книжку, которую он изучал эти два дня самым внимательным образом, и, презрев гордость, самолично отправился к Филе, твердо уверенный, что все соглашения самым хамским образом нарушены и не миновать большой разборки…

В десятке шагов от подвальчика конкурента Славик остановился и долго стоял, недоуменно уставившись на низкую, обитую железом дверь. Дверь украшал амбарный замок и заметное издалека объявление: «НА ЭТОЙ НЕДЕЛЕ ПУНКТ ПО ТЕХНИЧЕСКИМ ПРИЧИНАМ ЗАКРЫТ».

Какие же такие у Фили причины… Одна у него может быть причина – загрузил в большой грузовик всех здешних бомжей и ханыг, вывез подальше в лес, к глубокой яме и…

Славик зримо представил искаженное лицо Фили с бешеными глазами и дергающийся в руках пулемет, заглатывающий конвульсирующую змею патронной ленты…

11

А утром в четверг пришел партайгеноссе Зигхаль.

И оказалось, что шальная мысль Славика попала почти в яблочко: Филя действительно загрузил в большой тентованный «КамАЗ» «весь цвет местных сборщиков металла, вывез в лес и…» Нет, на самом деле, поведанная Зигхалем история начиналась совсем по-другому.

В отличие от Славика, Филя собирать грибы любил. И шастая по осени где-то в дебрях Карельского перешейка, заплутал и напоролся на просеку ЛЭП. Зная, что любые провода ведут к местам обитаемым, Филя бодро замаршировал вдоль опор и через несколько километров жестоко разочаровался. Сначала с опор исчезли провода, а потом с просеки исчезли и сами опоры – ЛЭП вела в руины заброшенного военного городка давно расформированной военной части. Безбожно матерящийся Филя повернул обратно и после еще пары часов упорной ходьбы убедился, что линия тянется из ниоткуда в никуда – на другом ее конце точно так же исчезали сначала провода, а потом и опоры…

Из леса Филя все-таки выбрался (Славик с сожалением вздохнул на этом месте рассказа) и, запомнив координаты, положил глаз на это позабытое скопление никому не нужного металла.

Несколько месяцев у него ушло на подготовку великой операции: согласовать и поделиться с кем надо, разведать подъездные пути, засыпать гравием пару топких мест на лесных дорогах, подлатать и утеплить наиболее уцелевшую казарму в городке – возить каждый день работяг из города было себе дороже.

А когда все было готово, Филя, не мудрствуя лукаво, набрал ударную бригаду из хорошо знакомого контингента. Принимал всех, с единственным условием: ничего не говорить Славику – мол, конкуренция, коммерческая тайна, и все такое прочее… И вот теперь на заброшенной просеке визжали десятки ножовок, разрезая толстенные плетенные алюминиевые провода на куски, пригодные для погрузки в «КамАЗ».

Всех этих подробностей Зигхаль не знал, история в его изложении звучала как волшебная сказка о найденных сокровищах – и горьким диссонансом на фоне этой идиллии виделась судьба самого Зигхаля, старательно пропивавшего выручку от пентаграммы и не явившегося к отъезду набранной бригады по причине жесточайшего похмелья. Но он не держал зла на Филю и даже не завидовал ему – Зигхаль им просто восхищался…

Вот так… Вот так вот бывает в жизни… Кто-то ходит по лесу и находит валяющиеся под ногами пачки долларов… а кто-то ничего не находит или наступает на старую ржавую мину… А некоторым вообще попадаются интересные такие местечки со следами черного шабаша и истыканными восковыми фигурками… Мать твою, ведь Славик слышал об этом, слышал, но не обратил внимания на пьяный бессвязный треп о непыльной работке и тоннах дарового металла… Надо было вслушаться и расспросить подробнее, и тогда бы…

Славик с беспощадной ясностью вдруг осознал, что и тогда он ничего бы не сделал, просто не знал бы, что тут можно сделать… И попадись заброшенная ЛЭП ему, ничего бы, в сущности, не изменилось, – не Филя кусал бы сейчас локти от ярости, сидя в своем подвальчике… Это была самая большая (и никогда не признаваемая) беда его жизни – сознавая, что живет не так и делает не то, он никогда не знал, что и как нужно делать… И подсознательно завидовал людям, которые знали… Даже ненавидел их, как сейчас Филю.

12

Бронзовая пентаграмма лежала на ковре несокрушимо и уверенно. Славик, задумавшись, сидел у стола с зажженной настольной лампой вполоборота, поглядывая то на нее, то на чистый лист бумаги, лежавший перед ним.

Мысли были невеселые. Хотя, конечно, и не слишком это удачная идея – подводить итоги прожитой жизни в конце самого провального дня отнюдь не самой благополучной недели, когда все видится исключительно в черном свете. Но некоторые вещи и факты остаются такими же гнусными, в каком освещении их ни рассматривай…

Четвертый десяток на излете, а что имеем в активе? Одна семья развалилась с треском и грохотом, вторая держалась только на нежелании начинать все сначала по третьему разу… Работа? Двадцать лет назад все начиналось хорошо и выглядело совсем по другому: вчерашние одноклассники поступили в вузы и грызли никогда не привлекавший его гранит науки, клянча у родителей трешки-пятерки в прибавку к скудной стипендии – инфантильные переростки, дети, просто дети с развившимися половыми функциями…

А Славик… О-о, Славик был тогда уже взрослым и самостоятельным человеком. И не деньги тут были главным, хотя и их хватало, чтобы широким жестом расплатиться за всю компанию, сводив этих высоколобых недоумков в кафе по старой памяти. Не деньги, а уважение: большие и солидные люди зовут Вячеславом Анатольевичем и ты знаешь, что нужен им, нужен больше, чем они тебе (хотя кому и когда мешали полезные знакомства?), ты один – их много…

Мать, вечная ей память, очень вовремя пристроила провалившегося в Политех Славика в пункт приема макулатуры (она-то думала, что это всего на год, поработать освобожденному от армии сыну перед второй попыткой). На удивление вовремя – в стране нарастал книжный бум, люди хотели читать интересные книги, саги о героях соцтруда уже никто не воспринимал всерьез, кроме ответственных товарищей, верставших планы издательств. И через полгода появилось новшество для жаждущих общения с прекрасным и вечным – дефицитные книги стали продавать за сданную макулатуру.

Это был взмах волшебной палочки, превративший серых и незаметных тружеников системы вторичных ресурсов из Золушек в сверкающих и всем нужных принцесс (что такое был приемщик – чуть почетней дворника, но до гардеробщика далеко, тому хоть чаевые дают).

За два года работы Славик легко и просто купил машину, пусть не новую – но не откладывал ведь червонцы, отказывая себе во всем – хотя и хватило ума не сорваться в штопор, не запить-загулять на всю катушку… Славик не скопидомствовал, он вкладывал в то, что казалось вечным. В книги.

Когда и как все это кончилось? Да как-то постепенно, не было никакой резкой черты… Сначала стали появляться в огромных количествах тонкие книжонки в мягких обложках и на дурной бумаге – самые забойные западные авторы. Паршиво переведенные (фактически подстрочники), без примечаний, рисунков и послесловий, эти поделки ничуть не встревожили Славика. Люди, желающие поставить в шкаф вещь, все равно шли к нему. К тому времени Славик занимался уже не только макулатурными изданиями – оброс связями в магазинах и на оптовых книжных базах (многих печатавшихся в стране книг на прилавках никто и никогда не видел, даже с огромной очередью); стал своим человеком в книгообменах и у букинистов…

Нет, понятно было, что через год-другой наверху прекратят эксперименты с экономикой и детские игры в кооперацию и все эти книжонки-однодневки исчезнут как дурной сон… Но они не исчезли. Исчезли сотенные очереди, ломящиеся к Славику, дежурящие ночами и устраивающие переклички; исчезли книгообменные отделы и подпольные книжные толкучки.

А дрянные книжонки потолстели и оделись в твердые глянцевые обложки. Они лежали на всех углах и не слишком дорого стоили – и вдруг выяснилось, что не так уж любит читать наш народ, как казалось, и переставшие быть дефицитом тома уже не служат предметом гордости и украшением квартиры, у каждой эпохи свои фетиши… Или просто появилась возможность жить своей настоящей жизнью – и на хрена тратить время и сажать зрение, читая про чужую?

Славик не пошел на дно вместе со старым книжным бизнесом и не стал искать место в новом, там хватало молодых, прытких и зубастых, на которых не давили многолетние привычки… Славику добрые люди помогли пересесть на металлы. Дело было похожее и привычное, и не бедствовал, на семью хватало, даже на две семьи… Но уважение… Славик, просто Славик, Вячеславы Анатольевичи не громыхают железом в заплеванных вагончиках. И совсем, совсем не те шли теперь к нему люди – много ли радости, что ханыги смотрят тебе в рот и ты для них царь, бог и воинский начальник? Мало, очень мало в этом радости, если вспомнить, как без бутылки коньяка не приходили доценты и завмаги…

Вдруг еще неожиданно выросла цена так смешившего его высшего образования. Кое-какие из этих придурков, толкавшихся в переполненных троллейбусах, когда Славик гордо проезжал мимо на «жигулях», и, казалось, обреченных на беспросветную инженерскую жизнь, – теперь работали управленцами в крупных фирмах, всегда казавшихся Славику чуть-чуть нереальными, существующими в основном в рекламных роликах. Теперь они гордо проезжали на иномарках мимо приткнувшейся к грязному вагончику все той же «шестерки»… Нет, машина была, конечно, другая – но все равно та же…

А лоб неудержимо стремился к затылку, и пора было задумываться, где и как справлять юбилей (Славик… если в сорок лет ты опять Славик – это навсегда…). И тут еще, когда казалось, что пусть живешь и не как мечталось, и даже не как жилось когда-то – но налаженно, но все-таки стабильно, – тут появляется гондон Филя, и все опять начинает расползаться по швам…

«Сука, сука, сук-а-а-а…» – Славик сам не понял, подумал он это или произнес вслух.

Ему начинало казаться, что Филя виноват во всем: в том, что фригидная стерва Светка живет с ним только ради денег, что со старшими детьми говорить все чаще просто не о чем, что он послушался мамочку и не пошел сразу на вечерний (только дневной, сынок, только дневной, на вечернем ничему толком не учат, это для выпускников школы рабочей молодежи, мечтающих к пенсии дослужиться до начцеха…). Он был готов убить гада Филю – и знал, что никогда этого не сделает; а что и как сделать – не знал.

Но узнает, обязательно узнает.

13

Славик еще раз оглянулся, вид пентаграммы его немного успокаивал, она, несокрушимая и надежная, казалось, просто говорила ему: не бойся, люди, создавшие меня, очень хорошо знали, что и как делать, – узнаешь и ты. И сделаешь.

«Да, да… они хорошо знали… это не пэтэушники, истыкавшие в парке фигурку нелюбимого мастера… Эти – знали…»

Ручка Славика забегала по листу, выписывая в столбик что-то с запаянных в пластик пожелтевших листов… Когда он встал и решительно направился на кухню (домочадцы давно и крепко спали), на листе было написано неровным пляшущим почерком:

Кровь??

Ногти?

Слюна?

Сперма??????

Волосы

Против слова «волосы» вопросительных знаков не стояло. Ни одного…

14

Нинка, подрабатывающая уборщицей в парикмахерской «Фея», отнеслась к визиту Славика настороженно. Она подозрительно глядела на него из-под спутанных пего-седых лохм, когда он, продемонстрировав две принесенные в сумке «Балтики», предложил посидеть минут десять на улице, на скамеечке. Но искушение пересилило, Нинка накинула свое пальто, такое же грязное и замызганное, как она сама, и поспешила за Славиком.

«А ведь она меня всего на пять лет старше… и я помню ее на школьных переменах – талия в рюмочку, грудь торчит под формой… двенадцать мне было, только издалека поглядывал… а старшие парни за ней ой как бегали… теперь, небось, от нее бегают…» – закончил он мысль с неожиданным ожесточением.

– Что-то тебя давно не видно, – осторожно начал Славик, когда половина пива была выпита и Нинка одышливо запыхтела «Беломором».

Она молчала, поглядывая на него так же настороженно.

– Как у тебя с деньгами? – взял быка за рога Славик, решив, что разводить антимонии тут нечего.

Настороженность во взгляде Нинки сменилась подозрительностью, даже неприязнью. Но извлеченная Славиком из бумажника десятка с портретом заморского президента мгновенно изменила Нинкино настроение – теперь она изображала полное внимание и готовность выслушать любые предложения…

– Филю знаешь?

– Ну-у-у, – протянула Нинка, не понимая, чего от нее ждут. – Была у него как-то…

– Он по-прежнему у вас стрижется?

– Ну-у-у, – повторила Нинка, не усматривавшая пока прямой связи между этим фактом и маячившей перед носом бумажкой.

– Придет в следующий раз – подбери прядь и принеси мне. И десять баксов твои, – Славик аккуратно сложил и убрал купюру. И, не дожидаясь вопросов, добавил уже командным тоном:

– Подберешь так, чтоб не заметил, ясно? Мы тут одну хохму готовим, как раз к первому апреля… Если узнает – плакали твои денежки. Ну, все, мне пора…

Встал со скамейки и пошел, не допив пиво. Нинка ошарашенно смотрела вслед…

15

На кухне ночью работалось отчего-то плохо, и он довольно скоро понял, почему. Не хватало уже привычного пятиугольника за спиной – и все, что Славик сейчас делал, казалось глупой и никому не нужной игрой. Он прервался, вышел в свою комнату, посидел минут десять, не включая света, снова вернулся на кухню и взял в руки нож…

Обломки расколотых стеариновых свечек лежали кучкой на подстеленной газете; рядом – аккуратно вынутые фитили; формы для отливки Славик сделал из свернутых цилиндром и обернутых ниткой полосок ватмана… Объединение «Эра», выпустившее лежавший рядом пакетик с краской для ткани, наверняка и не подозревало, что его продукцию можно использовать для изготовления черных свечей. (Эти горе-химики вообще много чего не подозревали; например, иные свойства такого их детища, как клей «Момент», явно оставались для них загадкой…)

Все было готово, но тут Славика опять охватили сомнения.

«Воск… ясно написано – воск… но, может, тогда стеарина и не было… а разницы на самом деле никакой… может, конечно… но лучше не рисковать, а то напутаешь – и клиент не загнется от цирроза через полгода, а умрет в глубокой старости, не зная проблем с печенью… нет уж, раньше лучше знали, как делать… Вот только где найти нынче этот хренов воск?»

И он решил отложить отливку и попробовать достать нужный компонент, благо волосы у него неизвестно когда появятся…

Волосы появились на следующей неделе.

16

К любым ошибкам, в том числе самым фатальным, ведет недостаток информации.

Славик не знал, что дни Нинки в «Фее» уже сочтены – установить взаимосвязь между понижающимся быстрее обычного уровнем одеколонов, лосьонов и прочих спиртосодержащих жидкостей и твердостью походки Нинки было делом несложным, не бином Ньютона. И терпели ее последние дни, пока искали замену. Нинка не сильно расстраивалась – уборщицы везде нужны, но вместе с этой работой исчезала возможность завладеть славной серо-зеленой бумажкой Славика…

Нинка как раз переводила доллары в рубли, а рубли во флаконы «Льдинки», когда сердце у нее радостно екнуло – показалось, что в зал входит Филя. Но это был не он, просто у человека оказались волосы такого же соломенно-рыжеватого оттенка…

Терять шанс было нельзя, она дождалась, когда на пол упали первые пряди и бочком пододвинулась поближе, зацепив их шваброй…

17

– Точно его? – подозрительно спросил Славик, не выпуская из рук купюру.

Нинка истово и размашисто закрестилась (в последние годы она ударилась в религию). Славик вовремя про это вспомнил и, рассчитавшись, стал выспрашивать, где ближайшая действующая церковь – сам он не имел понятия, никогда не нуждался в такой информации.

Нинка торопливо объяснила и посеменила в сторону обменного пункта. А Славик аккуратно убрал в карман пакетик с волосами. Они действительно очень напоминали Филины, каждый мог ошибиться…

18

Очередь в храм стояла вдоль всей Владимирской площади, не хуже чем к Славику в дни макулатурного благоденствия, не иначе подгадал на какой-то праздник.

Он вздохнул, но отступать не стал – и через два часа, взмокший, стал обладателем пузырька со святой водой. Восковых свечек Славик, поразмыслив, решил не покупать – кто его знает, как пентаграмма отреагирует на церковный воск…

На Кузнечном рынке ждало разочарование – воск был исключительно в виде наполненных медом сотов. Славик уже раздумывал над идеей отжать их в домашних условиях, но тут какая-то сердобольная старушка из рыночной толпы просветила его, рассказав про магазин на Невском, торгующий всеми продуктами пчеловодства… Быстренько отделавшись от бабки, настроившейся было на долгую лекцию о великой пользе прополиса, он торопливо зашагал в сторону улицы Марата.

В магазин медтехники, притаившийся за Музеем Арктики, он зашел совсем за другим – не хотелось возиться с крохотными клинками, думал найти какие-нибудь маленькие скальпели, или ланцетики, или еще что-то в том же роде… Не нашел ничего подходящего по размеру, развернулся к выходу, но зацепился взглядом за слово «воск» на соседней витрине.

Восков тут было несколько видов, на любой вкус – Славик выбрал базисный, его упаковка была самой увесистой, должно было хватить и на свечи, и на фигурку…

Субстанция, приобретенная им, называлась воском по традиции, с тех давних времен, когда стоматологи действительно употребляли настоящий пчелиный воск для своих зубопротезных дел. Теперь, когда количество действующих ульев в стране значительно уступало количеству беззубых ртов, пчелы к производству этого «воска» отношения не имели. Славик не знал таких тонкостей.

И это стало его второй ошибкой…

19

Крестил фигурку он в ванной.

В книжке ничего об этом не говорилось, но Славик заподозрил, что в присутствии пентаграммы этот обряд может и не сработать. Нареченная рабом божьим Валерием (в просторечии Филей) и окропленная святой водой фигурка с торчащими во все стороны рыжеватыми волосами была надежно заперта в ящик стола, рядом лежали пять черных свечей…

На часах был третий час ночи, глаза у Славика, несколько ночей не спавшего, начали слипаться – и он завалился в кровать, все равно пособие рекомендовало начать действо ровно в полночь.

20

Следующий день был воскресеньем. Светка с отпрысками уехала к своим родителям, Славик остался в квартире один. А может, и не совсем один – в голове у него вели совсем не дружелюбный, просто яростный спор два совершенно разных Славика…

– Нет, ты точно придурок… Готовый клиент для Кащенко… Какой херней ты занимался целую неделю, а? Прочитал изгрызенную мышами книжицу и произвел себя в чародеи, да? Мерлин Черноморович Зарубин, потомственный колдун и белый маг с дипломом лечит импотенцию по фотографии… – первый Славик был саркастичен и напорист.

Второй Славик отбивался, как умел:

– Ну и что? Ну не получится ничего, так в чем убыток? В девяносто пяти рублях, что этот воск стоил?

– А крыша твоя уехавшая, что, не убыток? Будешь в дурдоме на полу пентаграммки рисовать, замазку из окон выковыривать и фигурку главврача лепить – да только не поможет…

– Значит, те, из лесу, шизики? – осторожно поинтересовался второй Славик.

– Ясный день, шизики. И ты таким станешь. Ты уже почти стал – когда фигурку крестил, ведь верил, а? Верил, факт. А если Филька чисто случайно ногу подвернет или кипятком обварится, что тогда? Вот тогда ты и съедешь окончательно…

– В лесу, значит, шизики… – раздумчиво повторил Славик-II. – А ту, что в комнате, тоже шизики сделали? Найди и покажи мне такого шизофреника…

– Ну, мало ли чего шизоиды сделать могут… – Славика-I, похоже, слегка поколебала логика оппонента. И он решил зайти с другой стороны. – Ну, хорошо, на секунду представь – штука работает. Так ведь это тогда оружие, куда там твоей помповушке… А даже из дробовика, если не знать, с какой стороны за него браться, яйца себе или другим отстрелить недолго…

– Вот на Филе и потренируемся, если что – хрен с его яйцами, невелика потеря… А потом, – тон Славика-II стал неожиданно вкрадчивым, – не ты ли сам тут как-то раздумывал, как бы избавиться от Светки, сохранив детей, а?

– Ты что, козел? Да разве я в этом смысле?! – Славик-I был так возмущен, что даже не заметил, как сам оказался в обороне.

– Не знаю, не знаю… Но с волосами, ногтями, слюной и даже кровью тут проблем точно не будет. Разве что со спермой… Но это как посмотреть, что-то она по ночам совсем никакая стала, может, и ходит к кому, пока дети в саду, а ты на работе…

– А ну, хватит!!! – рявкнул на дуэт спорщиков Славик первый и единственный. Наружу полезли мысли скрываемые, даже от себя хранимые в тайне… И Славик пошел в комнату, где была пентаграмма, – ночь опять предстояла бессонная, надо подремать часика три-четыре…

21

Без пяти полночь Вячеслав Анатольевич Зарубин приступил к сеансу черной магии.

Пентаграмма, слегка развернутая против обычного своего положения, блестела на ковре (Славик долго возился с компасом, точно ориентируя ее по сторонам света). Блестела гораздо сильнее, чем в тот день, когда попала в дом Славика, – он, смотря на нее ежедневно, не заметил этого постепенного изменения.

Черные свечи, пока незажженные, крепились по углам; ровно в центре возвышалась подставка – медный треножник, принесенный позавчера из вагончика. Охранительный круг Славик не стал рисовать, все равно письмена, которыми его следовало украсить, стали жертвой прожорливых мышей… Пора было начинать.

– А может, не надо? – последний раз слабо пискнул в голове потерпевший окончательное поражение Славик-рационалист…

Он встал и выключил свет – стало совсем темно, небо было затянуто тучами, а окно выходило на пустырь, через который совсем не доходил свет дальних фонарей… Славик торопливо чиркнул зажигалкой и по очереди, против часовой стрелки, поджег черные свечи. Они горели неровно, пламя вздрагивало, искаженные тени плясали на стенах безмолвный и мрачный танец.

Он осторожно взял в левую руку куклу-Филю и медленно, нараспев, стал читать заклинание – по шпаргалке, которую держал в правой…

Заклинание было на совершенно незнакомом языке и тоже слегка попорчено мышами, но все слова повторялись в нем много раз, и Славик самонадеянно считал, что восстановил его достаточно точно… Эхо? – небывалое дело, ему казалось, что в заставленной мебелью комнате слова повторяет эхо – звонкое, с металлическим оттенком, эхо… С последним словом заклинания Славик опустил фигурку на треножник – она лежала, распластав крестообразно руки и выставив вверх розовый восковой детородный орган…

Именно в него нужно было нанести первый удар…

Славик взял с блюдца маленькую и изящно сделанную шпагу-зубочистку с палец длиной (на блюдце остались лежать еще шесть).

– Филя, сука, – понес он полную отсебятину, обращаясь к восковой фигурке. – Я не верю, что сюда сейчас придет Велиал и сделает с тобой то, что ты заслужил… Но если есть хоть что-то, кроме твоего поганого пуза, хоть какие биополя или ауры – ты почувствуешь, ты не можешь не почувствовать все, что я хочу с тобой сделать… И сделаю!!! Сдохни! Сдохни!!! Сдохни-и-и!!!!!

Стекла задребезжали от крика; он нагнулся внутрь пентаграммы (на мгновение рука со шпагой ощутила легчайшее сопротивление, совсем как тогда, с магнитом) – прицелился и ударил. Ударил, метясь прямо в основание Филиного пениса…

За долю секунды до удара пентагонон зазвенел тем же протяжным, переворачивающим все внутри звуком (зацепил ногой? – мелькнуло на краю сознания), а рука продолжила движение к цели… Секунды и терции непонятным образом удлинялись, и в каждую из них мозг Славика успевал зафиксировать странные изменения вокруг – вот свечи вспыхнули ярко, очень ярко – шпага преодолела лишь полпути к треножнику и фигурке – и тут же погасли, все до одной, словно задутые внезапным порывом ветра. Клинок летел вслепую, но на сетчатке глаза еще отпечаталась светло-розовая фигура, и он заканчивал удар по памяти, в то самое место, где только что ее видел…

Лишь когда рука прошла тот уровень, где шпага должна была встретить неподатливое сопротивление воска – прошла и продолжила кажущееся таким медленным движение – еще ниже, и еще – он понял, что треножника и фигурки там нет, внутри пентаграммы – пусто.

Не встретивший ожидаемого сопротивления Славик потерял равновесие и опрокинулся лицом вперед, на ковер внутри пентагонона. Вот только ковра там уже не было.

Раздался громкий, жадно-чавкающий звук, с похожим болотная топь вцепляется в упавшую жертву, – раздался и смолк, повторившись металлическим эхом. Пришли тишина и темнота…

22

Следователю, ведущему дело об исчезновении Зарубина В. А., 1958 г. р., русского, несудимого, Света ничего не рассказала о пентаграмме. Она никак не связывала сверкающий как новенькая монета пятиугольник (черные свечи с него бесследно пропали) с таинственной утратой мужа – опять притащил какую-то ерунду с работы, только и всего.

Для Светы настали черные времена – заначки кончились довольно быстро, а необходимости работать последние пять лет у нее как-то не наблюдалось… Это было ее единственное неудобство от пропажи Славика.

Портреты Славика повисели какое-то время на милицейских стендах, в микрорайоне посудачили о непонятном деле, а потом оно позабылось за другими новостями… Только пятилетний Алешка долго еще плакал ночами в подушку – тихонько, чтобы не услышала мать…

Через несколько лет, когда Славика признали умершим и пришел срок вступать в права наследства, квартиру пришлось разменивать – нашлось еще два наследника первой очереди, дети от первого брака, до сих пор здесь прописанные…

С помогавшими при переезде доброхотами (из числа старых знакомых Славика) Света расплатилась кое-какими из его вещей, до сих пор пылившихся в кладовке…

Эпилог

Валерий Кириллович Филинов, когда-то известный под прозвищем Филя, прибыл глянуть хозяйским оком, как идут дела в бывшем вагончике Славика. (Постепенно он прибрал к рукам все точки в довольно обширной округе.)

Внимание его привлекла интересная штуковина, прислоненная к стене и появившаяся, похоже, совсем недавно. Не замечая вытянувшегося в струнку приемщика, молодого круглолицего паренька, он подошел поближе и стал внимательно рассматривать здоровенный пятиугольник из благородной темной бронзы… Было в этой фигуре что-то, не позволяющее вот так просто отправить ее в переплавку…

– Отнеси-ка эту фиговину ко мне в машину, – процедил он приемщику, не оборачиваясь. – Я ее, пожалуй, домой возьму и…

Он не стал заканчивать – да и к чему, в самом деле, всякой мелкой сошке слишком много знать о планах хозяина?

Филя обладал крайне здоровой, непробиваемой, просто слоновьей психикой и в жизни не интересовался ничем потусторонним; никаких аналогий пентагонон у него не вызвал. «Хреномантией», как называл это Филя, давно и серьезно увлекалась его единственная дочь…

Мертвые не кусаются

Глава I

Плохой мальчишка

1

Людям не дано прозревать свое будущее, но очень хочется. И стараются они как могут: раскидывают Таро и обычные карты, вглядываются в бобы и в кофейную гущу, обращаются к профессиональным шарлатанам… Иногда успешно, чаще всего нет.

Но порой будущее вполне очевидно – без всяких хиромантов и гороскопов. Например, если на полу вашей кухни лежит свежий труп человека, умершего насильственной смертью от вашей же руки… Тут гадать о дальнейшем не приходится: арест, суд, приговор, долгие годы за решеткой. Незачем мусолить наполненные оккультными знаниями фолианты. Достаточно заглянуть в тоненькую книжечку Уголовного кодекса.

Так Паша Шикунов и поступил.

Развернул дрожащими руками кодекс – на статьях, повествующих о всевозможных убийствах. Цифры не обнадеживали. Самая маленькая – шесть лет. Шесть бесконечно-кошмарных лет среди очень плохих людей. Человеком после такого не останешься. На свободу выйдет навеки запуганное и забитое животное.

Лющенко даже после смерти сохранила ехидное выражение лица. И, по крайней мере, так казалось Паше – ехидный взгляд мертвых открытых глаз. Словно радовалась: теперь-то, дескать, получишь свое сполна, пло-х-х-х-хой мальчиш-ш-ш-ш-ка…

«Плохой мальчишка» – слова вроде и не особо оскорбительные – Лющенко умела произносить с воистину змеиным шипением. Отшипела свое, сучка…

Паша с ненавистью посмотрел на нее, на расползшуюся из-под головы темную лужицу. Попробовал пересесть – мертвый взгляд, казалось, переместился вслед за ним… Оборвав петельку, Шикунов рванул со стены кухонное полотенце. Издалека, не приближаясь, накинул на мертвое лицо. Брезгливо подумал, что полотенце придется потом выбросить. И оборвал сам себя: какое еще «потом»…

НИКАКИХ «ПОТОМ» ДЛЯ НЕГО НЕ БУДЕТ.

Потом совсем другие люди подберут тряпку и приобщат к делу…

Стерва, стерва, стерва-а-а-а!!!

Ну почему он должен губить жизнь из-за какой-то гадины?

Которая, к тому же, сама во всем виновата? Сама на все напросилась?!

Нет, надо что-то придумать…

Он вновь сел к столу, закурил очередную сигарету. Стал думать. Кран на кухне подтекал, капли падали, отсчитывали что-то занудным метрономом… За окном светало – первые солнечные лучи пронизали затянувшее кухню табачное марево.

2

Лющенко носила красивое имя Ксения, но так ее никто из общих с Пашей знакомых никогда не называл. И уменьшительно – Ксюшей – тоже.

Говорили: Лющенко. Иногда и того хуже: наша отмороженная Лющенко.

Отчасти тому причиной стала старая школьная привычка называть всех по фамилиям (Шикунов с Лющенко когда-то были одноклассниками и жили по соседству). Но только отчасти. Во многом вину за такое обращение несли некоторые свойства характера Лющенко – весьма стервозного, прямо скажем, характера. Еще Андрюшка Кутузов, сидевший с ней в шестом классе за одной партой, вечно ходил с исцарапанными руками – она пускала в ход когти по любому поводу. И без повода тоже…

Годы шли, но характер вздорной девки не изменился. Разве что царапалась реже. Впрочем, Паша несколько лет с ней не виделся – долго жил и работал в Казахстане. Вернувшись, случайно встретил на улице минувшей осенью. И подумал: годы все-таки меняют людей, вот и Лющенко к своим двадцати восьми на человека стала похожа. Как же он ошибался…

Но в общении – так показалось тогда – действительно изменилась. Спокойно, без издевочек-ухмылочек, поздоровалась; назвала по имени, Павлом, а не прошипела, как бывало раньше: Ш-ш-шикуноф-ф-ф-ф…

Постояли, поговорили. Расспросила – отнюдь не комментируя ответы язвительно, – чем занимался после института (в студенческие времена доводилось порой встречаться); где пропадал последние годы, чем занят сейчас…

Паша отвечал лаконично, сначала даже несколько настороженно. По его воспоминаниям, Лющенко вполне способна была напустить на себя сочувственно-доброжелательный вид, прежде чем сказать расслабившемуся человеку особо выдающуюся гадость.

Не сказала.

Вместо этого поведала кое-что о себе: работает в сфере недвижимости, зарабатывает неплохо, вполне современная деловая женщина, семьей не отягощена, хоть и понимает: пора бы, дольше гулять вольной казачкой не стоит, и мужчина есть подходящий на примете – более чем обеспечен и готов хоть завтра узаконить отношения, да что-то она все никак не может решиться – избранник на двадцать пять лет старше…

Звучало все спокойно, доброжелательно. И столь же доброжелательно прозвучал ее вполне естественный вопрос: а у тебя как на семейном фронте?

Паша ответил коротко: женат, двое детей, все в порядке.

И – соврал.

Но не объяснять же отмороженной Лющенко, что ничего у него не в порядке, что шесть лет брака идут псу под хвост по вине… Черт его знает, по чьей вине, оба, наверное, хороши, но он-то все осознал и понял, и не повторит былые ошибки, а вот Лариска с ее попавшей под хвост вожжей… В общем, не предмет для уличных обсуждений.

Он соврал, но это ничего не изменило. Лющенко, как выяснилось позже, была в курсе всего. Умением вынюхивать сплетни отличалась феноменальным.

Однако вида не подала. И ничем информированности не выдала. Восхитилась: ну ты молодец! А кто: мальчики или девочки? Ах, сын и дочка? А как зовут? А сколько лет? Кстати, не надо ли – есть два билета в Дом кино на фестиваль старых советских мультфильмов, самых лучших… Сводил бы старшенькую, а то на штатовских мультсериалах, что нынче экраны заполнили, детей грех воспитывать.

Паша клюнул.

С деньгами по возвращении было негусто, побаловать дочку лишний раз хотелось… И он клюнул. Заглотил крючок, как глупый, прельстившийся червяком карась.

Так все и началось. А закончилось здесь, на прокуренной кухне…

3

Вопрос в следующем: видел ли кто-нибудь, как эта тварь шла к нему в квартиру?

Ответ: а хрен его знает.

В доме девять этажей, на каждой площадке семь квартир. Народу по лестнице ходит и в лифте ездит много, все жильцы друг друга и в лицо-то не помнят. Могли не заметить, не обратить внимания. Шансы неплохие.

Вопрос номер два: а кто, собственно, вообще знал, куда и к кому идет Лющенко?

С этим сложнее. Надо подумать. Живет (в смысле, жила до этой ночи) Лющенко одна. Родители съехали на оставшуюся от бабушки-дедушки квартиру, дабы не мешать обустраивать личное счастье доченьке… Хотя какое там счастье с таким стервозным характером, но это вопрос уже другой. Короче – жили раздельно. Перезванивались, надо полагать. Но едва ли Лющенко подробно и ежедневно докладывала, кого собирается осчастливить визитом.

Друзья, подруги? Даже не смешно. Исключаются по определению. Разве что случайно встретила кого-то знакомого по пути к Паше… Ну, допустим, встретила… И что? Тут же выпалила, что идет ночевать к Шикунову? А ведь могла, кстати. Вполне в ее духе. Особенно если надеялась, что как-то сказанное дойдет до Ларисы…

Но ходьбы между их подъездами в соседних домах минуты три, максимум четыре. А в одиннадцатом часу вечера на улицах уже не так оживленно. Многие их общие знакомые – былые соученики – поразъехались из родного микрорайона. Кто остался – люди теперь солидные, семейные, с гитарами в сумерках не шатаются.

Можно допустить с большой вероятностью: никто в целом свете не знает, что Лющенко сейчас лежит и медленно остывает на кухне Паши Шикунова.

А это значит…

Это значит, что никто и не должен узнать. Мало ли людей выходят из дома и никогда не возвращаются? Газеты и стенды так объявлениями и пестрят: ушла из дому и не вернулась…

Почему он, Паша, должен долгие годы расплачиваться за несчастный, по большому счету, случай? Даже нет, за самоубийство! Точно. Только желающая покончить счеты с жизнью личность могла вести себя таким образом… Как дожила-то до своих лет – непонятно.

Вердикт ясен: самоубийство. Суицид. Неважно, что суду это никогда не докажешь. Доказывать ничего не придется, если…

ЕСЛИ АККУРАТНО ИЗБАВИТЬСЯ ОТ ТЕЛА.

М-да, легко сказать…

Практического опыта в таких делах Шикунов не имел. Откуда? Но, по счастью, подобным вопросом часто озадачивались персонажи детективов, которые Паша любил полистать на досуге. Придется вспомнить прочитанное. Хорошенько вспомнить…

Наиболее простой путь – вновь дождаться темноты и эвакуировать Лющенко на лестницу. Или сбросить с балкона. Самый простой путь и самый глупый. Исчезновение ее наверняка заметят уже сегодня, на работе уж точно… А если труп обнаружится завтра в непосредственной близости от шекуновской квартиры… Наверняка ведь хоть кому-то да проболталась о своем романчике с Пашей…

Нет, пусть уж Лющенко обнаружат где угодно, лишь бы не рядом с его домом. Тогда и перед людьми в погонах отрицать факт возобновления отношений незачем: ну да, провели пару ночей вместе, вспомнили детство золотое – и разошлись тихо-мирно, ничего друг другу не обещая. Ни конфликтов, ни общих дел не имели, ищите, дескать, в другом месте…

Но для этого Лющенко должна покинуть квартиру незаметно. И обнаружиться должна чем дальше и позже, тем лучше. А еще лучше – вовсе не обнаружиться. Точно. Идеальный вариант. Дела об исчезновениях распутывают отнюдь не с тем тщанием, как дела об убийствах. Если бы удалось запустить слух, что она увлеклась черноусым красавцем из далеких краев… Ладно, это уже излишества. Достаточно надежно спрятать тело. Нет тела – нет и дела.

Перед глазами последовательно, как слайды на экране, пробегали картинки.

Вот Паша накачивает свою резиновую лодку и выплывает в предрассветной тьме на середину водоема – самого глухого, безрыбного, отравленного сточными водами, где нечего опасаться рыбаков с сетями или аквалангистов. Вот он аккуратно переваливает через борт длинный сверток, утяжеленный камнями… Пахнущая мазутом вода беззвучно расступается и так же беззвучно смыкается. Все кончено. Да и не было ничего. Можно пойти домой и напрочь забыть привидевшийся кошмар…

Или – грезилось ему дальше – уединенная полянка где-нибудь в перелесках, примыкающих к Южной ТЭЦ. Он аккуратными пластами срезает и откладывает в сторону дерн, затем роет могилку, выбрасывая комья на заботливо подстеленный брезент. Опускает тело, засыпает, излишки земли – в припасенные мешки, дерн – на место… Без гроба уже через несколько месяцев можно будет откопать лишь скелет, не поддающийся опознанию. Хотя… Царскую семью вроде идентифицировали генными методами. Но там был случай особый, с найденными на пустыре мослами никто так дотошно возиться не станет.

Еще вариант – безлюдная по ночному времени стройка, Паша у бетономешалки (благо обращаться с подобными агрегатами научился в стройотрядах), длинный сверток ложиться в опалубку… Нет. Стройка отпадает. Ночью недолго напороться на сторожа с собаками, да и наметанный глаз прораба утром сразу заметит неладное. Лес или водоем вполне подойдет.

Но сначала надо туда попасть. Вместе с трупом. Как-то проскользнуть, проскочить мимо сотен окон, за каждым из которых может скрываться пара глаз, с любопытством взирающих на улицу.

4

Мультфильмы, на которые он сводил Натусика, оказались так себе – отнюдь не самые лучшие. Но дочка была довольна, а Паша поневоле испытывал к Лющенко некое чувство благодарности. И при следующей случайной встрече (случайной? ну-ну…) как-то само собой получилось – пригласил в гости. Не то чтобы официально, в конкретный день и час, просто предложил заскочить как-нибудь по-простому, по-соседски… Идиот.

Она не стала откладывать в долгий ящик – дня через три-четыре позвонила, напомнила, пришла. Ничего компрометирующего в визите не было – Лариса и дети оказались дома. Посидели втроем на кухне, отправив играть Натусика и Пашку-младшего. Попили чаю с принесенным Лющенко вафельным тортиком. Поговорили о том о сем – основными темами стали воспоминания о школе да рассказы о Казахстане.

Выглядели тогда Паша с Ларисой – точнее, старались выглядеть при посторонних – вполне благополучной семейной парой. Сор из избы не выносили. Конечно, политика страусиная, когда пресловутый сор уже подбирается к горлу, и к окнам и дверям сквозь него не протиснуться, поневоле разнесешь избу по бревнышку, лишь бы вырваться на свежий воздух… Сор, граждане, лучше все-таки выносить – ночью и маленькими порциями.

Но тогда, полгода назад, им казалось, что за лакированным фасадом их семейной жизни никаких глубоких трещин Лющенко не заметила. Зря казалось.

Ей замечать нужды не было, она (Паша только потом понял) все знала.

Но, надо отдать Лющенко должное, дурой она не была. Прекрасно понимала, что соваться сейчас в семейную усобицу совсем даже не стоит. Она и не совалась. Просто держалась неподалеку, поддерживала дружеские отношения, не давала о себе забыть. Выжидала…

И дождалась.

Как-то само собой получилось, что когда Лариса ушла вместе с детьми, и он понял – навсегда, и сходил с ума в пустой квартире – позвонил Паша именно Лющенко. Без особых мыслей и планов, просто нужен был человек рядом, чтобы не дать скатиться в разверзшуюся у ног черную бездонную пропасть…

Она пришла.

И в тот же вечер они оказались в постели.

5

Машины у Шикунова не было, и это сильно осложняло дело.

Права имелись, но свою тачку он продал, уезжая из Казахстана, чтобы не перегонять за тысячи километров и не возиться со всеми таможенными формальностями. Хотя, может, особенных препон на российско-казахской границе и не существовало, он просто не узнавал, решив сразу: тут продам, там куплю – и все дела. Не сложилось.

Для начала выяснилось, что цены на авторынках Питера и Караганды несколько отличаются – и не в пользу Питера. Чтобы приобрести что-то равноценное, надо было хорошенько поискать… Но деньги, отложенные на покупку, как-то незаметно начали рассасываться – когда есть двое малолетних детей, а постоянной работы пока нет – вариант вполне закономерный.

В общем, машины у Шикунова не было. И денег на немедленную покупку тоже не было.

Такси?

Смешно… Сюжет для черненькой комедии – он волочит из подъезда Лющенко, якобы вусмерть упившуюся, и говорит таксисту: нам куда-нибудь за город, в местечко побезлюднее да полесистее; но вы подождите, я сейчас за мешками да за лопатой схожу…

Какие еще возможны варианты? Выбор широкий. Купить по дешевке самую развалюху, прогнивший «москвич» или раздолбанный «запорожец». Взять напрокат. Воспользоваться транспортом кого-то из знакомых – по доверенности. Угнать, наконец.

Развалюха – вполне реально, но опасно. Сломается на полпути – и что дальше? Да и гаишники такой транспорт останавливать любят – знают, что найдут, к чему прицепиться. Не пойдет.

Прокат? Это в Америке легко и просто взять в аренду тачку. Как подступиться к такому делу у нас, Паша не имел понятия. И отложил вариант про запас.

Знакомые? Никто из знакомых ни ключей, ни доверенностей Шикунову не давал. Разве что обзвонить всех, кого только можно, сочинив какую-нибудь убедительную историю. Но рискованно. Это же сколько народу узнает, что ему вдруг срочно потребовался транспорт… А если люди в форме проявят интерес к Паше? Нет, доверенность – на самый крайний случай.

Вариант с угоном он не стал обдумывать. Понятия о ремесле угонщика были у Паши более чем приблизительные.

Значит – начать с проката. Полистать «Желтые страницы», узнать, какие фирмы этим занимаются, позвонить, спросить об условиях… Но это чуть позже, когда откроются конторы и офисы.

А сейчас стоит продумать главное – как труп преодолеет двадцать метров от дверей парадной до стоящей на подъездной дорожке машины (допустим, у него будет машина). Лестница и лифт – не так страшно, можно выбрать такое время суток, когда там никто не встретится. С вероятностью девяносто девять процентов не встретится, но рискнуть придется.

Главное – эти злосчастные двадцать метров. Почему-то Паше казалось, что именно тут он и погорит. Случайный прохожий на улице или страдающая бессонницей бабулька за окном – и все, конец. Самое главное – не будет ведь покоя: видел кто, нет?

Тюк? Длинный сверток? Слишком подозрительный груз, и запоминающийся… Здоровенная коробка из-под холодильника, завалявшаяся в кладовке? В легковую машину не влезет, да и ворочать одному несподручно… Влюбленный несет на руках свою подругу? Ну-ну… А она обмякла и не шевелится…

Черт возьми! Любому нормальному человеку ясно, что убивать надо подальше от дома, на лоне природы – чтобы труп добирался туда своим ходом!

Да что уж теперь. Как получилось, так и получилось…

6

Как-то так получилось, что в тот же вечер они оказались в постели.

И ведь не было такого, чтобы к Лющенко его влекло, и лишь Лариса мешала. Не было. Истосковаться от недостатка женской ласки Паша тоже не успел, хотя, конечно, радости семейного секса остались в прошлом задолго до ухода жены. Но были, были у Паши связи на стороне – легкие, ни к чему не обязывающие. Поначалу – когда пошла семейная жизнь трещинами – покончил со всем этим; потом увидел – не помогает, и осторожно принялся за старое.

В общем, он и сам не знал, как очутился с Лющенко на нерасстеленном диване. Вернее – зачем? Защитная реакция организма? Может быть… Страх, что сейчас она уйдет – и снова навалится одиночество? Еще вероятнее…

Самое смешное, что в тот раз у него ничего не вышло. Не отошел от шока потери. Потому что жену любил по-настоящему, и интрижки на стороне тому не мешали – наоборот, считал, что такое разнообразие вносит свежую струю, не дает браку иссохнуть, окаменеть, покрыться плесенью.

И детей любил – без всяких оговорок.

…Лющенко и тогда повела себя достойно – ни издевок, ни попреков. Хотя могла и умела, ох как умела… Но она метила выше. Собиралась не просто развлечь себя парой-тройкой обыденных случек. Закреплялась всерьез и надолго.

Утешила: перенервничал, с каждым может случиться, все наладится и поправится. И точно – на следующую ночь у Паши получилось.

Так у них и пошло – каждый вечер Лющенко приходила, и не просто на романтическое свидание… Обживалась. Готовила и мыла посуду, по-своему переложила все кухонные принадлежности, повесила новые занавески. Наверное, она была Паше нужна в те первые дни. Наверное, без нее он падал бы и падал в беспросветную яму тоски, и кто знает, каких чудовищ там бы встретил…

Но через четыре дня, когда потрясение сгладилось, у Шикунова словно открылись глаза. Он спросил сам себя: а что, собственно, здесь делает эта женщина? Очень мало знакомая и совсем его не интересующая?

И сам ответил себе: Лющенко здесь уже живет. Вот так, не больше и не меньше.

Глава II

Прикладные аспекты хирургии и патологоанатомии

1

Солнце поднималось все выше. Перевалило через стоявшую напротив девятиэтажку, залило ярким светом прокуренную кухню. Пора звонить, узнавать все что можно о прокате автомобилей, но Паша не спешил. Незачем – пока не решен вопрос с транспортировкой трупа от подъезда до машины…

Хотя, если честно, решение имелось. Но Шикунов старательно обходил его, пытался найти какой-то иной, изящный и выигрышный вариант. Но таковых не оказалось. И мысли поневоле вновь и вновь сворачивали к нехитрому выводу:

ЦЕЛЫЙ ТРУП НЕЗАМЕТНО НЕ ВЫНЕСТИ. ЗНАЧИТ, НАДО ВЫНОСИТЬ ПО ЧАСТЯМ.

Он наклонился над телом. Сдернул полотенце с лица. Долго всматривался и уговаривал себя: это уже не человек, это груда мяса, костей и требухи. Куча мертвой органики. Какая разница – одна мертвая куча или две? Или четыре? Или восемь? Никакой.

Хотя есть, есть, есть разница. Если куча останется целой и неделимой, Паше придется долго об этом жалеть – несколько лет, каждый день. Жалеть в очень нехорошем месте.

Надо оттащить ее в ванну, подумал он. Оттащить и все подготовить. Может, за это время придет другая идея. Хотя в глубине души понимал прекрасно: не придет. Труп придется РАСЧЛЕНЯТЬ. Впервые Шикунов мысленно произнес это слово – и ему стало легче. Словно рухнул какой-то невидимый внутренний барьер…

Он ухватил Лющенко за лодыжки, показавшиеся странно теплыми, и тут же выпустил. Пятки стукнули об пол. Паша торопливо рылся в выдвижном ящике кухонного стола, вываливая всевозможный ненужный, но отчего-то не выброшенный хлам – огарки свечей, консервный нож с обломанным лезвием, давно севшие батарейки, старый безмен, показывавший на полкило больше истинного веса… Наконец обнаружил искомое – пару резиновых перчаток.

Натянул, снова взялся за ноги трупа, потащил. Коротко и модно стриженые волосы Лющенко растрепались, собирали пыль и сор с пола. «Я у мамы вместо швабры…» – вспомнил Паша дразнилку, с которой в его школьные годы обращались к сверстникам, мало дружившим с расческой. Что-то там было еще, вроде даже в рифму, он не мог вспомнить и твердил про себя как заведенный: «Я у мамы вместо швабры, я у мамы вместо швабры…» И – помогало. Странным образом низводило все до уровня какой-то игры. Страшноватой, но все же игры.

…Пол в ванной был сантиметра на три-четыре ниже, чем в прихожей. Порожек казался совсем не высоким, обычно Шикунов его не замечал, перешагивал совершенно автоматически, но сейчас показалось: затылок Лющенко ударился о плитки пола с громким треском – словно кто-то сломал о колено толстую сухую ветку. Он на несколько секунд замер, сам не очень понимая – отчего. Потом выругал себя: все только начинается, впереди большая работа, если так будешь шарахаться от каждой тени и каждого шороха – лучше сразу пойти и набрать «02».

В ванне стоял таз с грязным бельем, пришлось аккуратно, вдоль стенки, обходить труп и выставлять емкость в прихожую. Вернулся, попробовал перевалить Лющенко в ванну, подхватив за плечи – не вышло, тело оказалось неподатливым и громоздким. Тогда он взялся за середину, там, где по его расчетам должен был находиться центр тяжести. На сей раз все получилось как надо.

Затылок трупа снова издал мерзкий сухой звук, еще более громкий – теперь треснувшись об эмаль ванны. Паша почти не обратил на него внимания. Он обдумывал, каким инструментом лучше воспользоваться.

Следующие двадцать минут были посвящены поискам – за пять лет подзабыл, что и где лежит в квартире, да и привезенные из Казахстана вещи по приезде он распихал кое-как, без особого порядка.

…Пила-ножовка оказалась в приличном состоянии – зубья наточены, разведены. А вот нож для разделки мяса – скорее даже не нож, а тесак – отыскался с большим трудом и выглядел плачевно: тупой, на потемневшем металле проступили пятнышки ржавчины. Похоже, никто не брал тесак в руки после смерти отца – у того изредка случались кулинарные порывы, причем никаких полуфабрикатов Шикунов-старший не признавал, лишь парное, принесенное с рынка мясо. Но Паша с Ларисой питались попроще, покупали котлеты или фарш, варили готовые пельмени…

Он механическими движениями гонял тесак по бруску – вжик, вжик, вжик, а сам думал, как дико для него звучит прошедшее время: покупали, варили… Нет, к черту! Надо разделаться с этим кошмаром и непременно помириться с Лариской. Она же умная баба, она поразмыслит и поймет, что в наше время остаться одной с двумя детьми – значит поставить крест на своей личной жизни… Поймет и вернется. Наверное, все будет по-другому, придется выстраивать отношения заново, осторожно и медленно, но…

«Но сначала надо избавиться от этой гадины! – резко и зло оборвал Паша свои мысли. – Иначе все их с Ларисой проблемы сведутся к одной-единственной: будет или нет она носить передачи в Кресты».

Он в очередной раз опробовал заточку на ногте – на совесть отточенное лезвие легко, почти без нажима срезало тончайшую стружечку. Честно говоря, и предыдущая проба была вполне удовлетворительна, но Паша продолжал точить тесак последние две-три минуты лишь для того, чтобы оттянуть момент, когда его придется пустить в ход.

Теперь надо позвонить насчет машины, потом подумать про тару и упаковку, потом… Он поймал себя на том, что придумывает новые и новые предлоги, чтобы не идти в ванную, чтобы не начинать… Разозлился, подхватил инструменты, пошел. От кухни до ванной каких-то восемь шагов, но он делал каждый следующий медленнее, чем предыдущий. С радостным облегчением вспомнил: нужен фартук или халат! К сожалению, долго искать спецодежду не пришлось…

Затем он неторопливо размышлял о необходимых размерах фрагментов. Затем – о местах разрезов и распилов. Все решил и продумал, пора, нечего оттягивать, кто-то и где-то наверняка уже заметил отсутствие Лющенко, время работает против Паши… Он всматривался в мертвое лицо – и накручивал себя, вспоминая, как кривились губы гадины, когда…

2

…Когда она прошипела:

– Пло-х-х-х-хой мальчиш-ш-ш-ш-ка…

Разговор имел место минувшим вечером, на Пашиной кухне. Началось все безобидно. Лющенко сказала, что в воскресенье к ней заедут родители – повидаться, поговорить… И пригласила Пашу принять участие в семейном ужине. Он отказался – возможно, резче, чем следовало. Но решение к тому моменту созрело: порвать раз и навсегда с Лющенко и предпринять все возможное для восстановления семьи.

Это был не первый его отказ – пару раз за минувшие дни она уже приглашала Шикунова к себе, побыть вдвоем. У него находились предлоги, чтобы отклонить приглашение. Не надуманные – он устроился наконец на подходящую работу, начальником отдела в небольшую, но бурно растущую фирму. Оформился буквально за три дня до ухода Ларисы, и с головой ушел в проблемы налаживания производства и сбыта, пытаясь этим заполнить звенящую пустоту.

Помогало.

Днем – а рабочий день затягивался у Шикунова до позднего вечера – боль потери притуплялась. А вечером наготове была Лющенко – как таблетка-антидепрессант. Но идти к ней домой отчего-то не хотелось. Казалось: тут какой-то рубеж, какая-то граница. Одно дело – она приходит к нему. Совсем другое – он к ней.

Но вчера вечером отговорки, касающиеся работы, пригодиться не могли – предстоял уик-энд. Да и вообще пришла пора расставить точки над «i».

Паша расставил: сказал ей прямо, что не видит смысла в развитии отношений. И в затягивании – не видит. Поскольку люди они разные, и даже поговорить им толком не о чем: ну вовсе не интересно ему слушать, какие у Лющенко были шикарные кавалеры на «Вольво» и «Мерседесах», как они делали ей дорогие подарки, возили по клубам и ресторанам, но все получили от ворот поворот, ибо по тем или иным причинам не оказались достойны своей избранницы.

Шикунов не преувеличивал. Других тем для разговора у Лющенко не имелось. Вообще. Последнюю книгу она прочитала лет десять назад, с друзьями-подругами не общалась за их отсутствием. Если же ей доводилось выезжать за пределы Питера, то все впечатления, которыми Лющенко была способна поделиться, сводились к сценарию очередного эпизода бесконечного любовного сериала – в декорациях Прибалтики или Крыма.

Возможно, позиция Паши – попользоваться женщиной как таблеткой от стресса и выбросить по истечении надобности – не блистала благородством. Но дальнейшие события показали, что благородство с Лющенко – дело ненужное, глупое и даже опасное.

– Пло-х-х-х-хой мальчиш-ш-ш-ш-ка… – прошипела она, мгновенно сбросив все маски. И стала тем, кем и была все эти годы – расчетливой стервой-падальщицей.

Паша разозлился.

– Замуж невтерпеж? – поинтересовался он, стараясь произносить слова холодно и равнодушно.

И с трудом увернулся от выплеснутого в лицо обжигающего кофе. Не совсем удачно увернулся – несколько горячих капель попали на шею и щеку. Вместе с болью он, как ни странно, почувствовал облегчение. Нынешняя Лющенко – до сегодняшнего вечера – была какая-то неправильная. Но теперь все встало на свои места.

– Импотент сраный! – выплюнула Лющенко. Ухватила за край скатерть – и смахнула на пол со всем, что на ней имелось. Взгляд стервы скользнул по кухне – явно в поисках новых объектов для разрушения.

Паша оказался на ногах. Сказал со спокойным удовлетворением:

– Или ты уйдешь сама, собрав вещи. Или – выкручу руку и отволоку к двери. Потом вышибу пинком по заднице. А шмотки будешь подбирать под балконом. Выбирай.

Это стало ошибкой. Надо было сразу выкручивать руку.

– Думаешь, твоя краля вернется? Размечтался… – резанула по живому Лющенко. – Она сейчас с Машкой Гусевой спит, чтоб ты знал. И это ей куда больше нравится, чем твои импотентные потуги!

Про Машу Гусеву он знал. Надеялся, что это мимолетное увлечение Ларисы было лишь призвано заставить Пашку остановиться, задуматься, пересмотреть отношение к семье и жизни. И он остановился, задумался, пересмотрел. Но Лющенко… Ей-то как стало…

– Откуда… – начал Паша.

– Ты идиот, Ш-ш-шикуноф-ф-ф… Слепой, как крот. И с членом такой же длины. Мы с Машкой работаем в одной фирме. И если женщина не желает изменять мужу с мужчинами, никто лучше…

Дальше он не слушал. Все ясно и понятно. Его семейная катастрофа вовсе не стала сцеплением нелепых случайностей, но работой стервозной интриганки. Нет, огонек тлел и до ее появления на горизонте, однако вовсе не грозил обернуться большим пожаром. Лющенко же щедро плеснула пару ведер бензина.

Шикунов с трудом подавил острейшее желание: вмазать суке со всего размаха по лицу, чтоб рухнула на пол, и бить, бить, бить ногами…

Не стоит. Она и без того проиграла. Просчиталась в главном – Паша на ее удочку не попался. Почти заглотил крючок, но в последний момент выплюнул. Значит, и ее домыслам о серьезности отношений Ларисы и Маши Гусевой нечего верить.

Он разогнул пальцы, уже сжавшиеся в кулаки. Сказал коротко и, как ему казалось, с ледяным спокойствием:

– Уходи.

– Х-х-хорош-ш-ш-шо, Ш-ш-ш-шикуноф-ф-ф-ф-ф… – зашипела Лющенко вовсе уж по-змеиному. – Я уйду…

Она двинулась якобы в сторону прихожей, Паша посторонился, давая дорогу, и… И, наверное, подсознательно он ждал чего-либо подобного. Каким-то чудом сумел уклониться от ее руки – острые когти прошли в считаных миллиметрах от Пашиного лица. Тут же мысок туфли ударил Шикунова по ноге – по голени, по кости, прикрытой лишь кожей.

О-у-у-у!!! Больно-о-о!

Паша отреагировал рефлекторно. От души врезал Лющенко по скуле. Она отлетела, не устояла на ногах. Падая, ударилась виском об угол плиты. Шикунову показалось: вскользь, несильно. Однако, упав, осталась лежать неподвижно. Он подумал, что гадина притворяется, что стоит нагнуться над ней – снова пустит в ход когти…

Но Лющенко не притворялась.

3

По суставам, обязательно по суставам, подумал Паша. Разрезать, что разрежется, потом твердое – пилой.

Он наклонился над ванной, занес тесак… И снова распрямился. Опять забыл про перчатки, которые снял, пока искал и точил инструмент. Сходил на кухню, надел, – но вся решимость за эти недолгие секунды куда-то подевалась. Шикунов снова наклонился, приложил лезвие к коленке…

В этот момент запиликал домофон.

Паша бросил взгляд на часы и застонал. Лариса! Как он мог забыть про нее! Вчера позвонила на работу, сказала, что в субботу с утра заскочит, заберет кое-какие детские вещи… Он пообещал, что будет дома.

ЧТО ДЕЛАТЬ???

Не открывать? А потом объяснить, что появилось какое-то срочное дело? Вариант неплохой, свои ключи Лариса брякнула на стол, уходя. Но…

Но имелся еще один комплект, запасной. Хранился на всякий случай он у тещи, жившей неподалеку – в пяти автобусных остановках. К матери-то и ушла Лариса. И как раз сегодня обещала принести и отдать ту связку.

Мысли метались в голове. Шикунов метался по квартире. Бросился на кухню, торопливо стал подтирать полотенцем засохшую лужицу крови – не доделав, помчался в ванную.

Домофон продолжал пиликать.

Куда же оттащить, куда же запихать тело? Лариса чистюля невероятная, придя с улицы, тут же отправится мыть руки…

В крохотной двушке Шикунова подходящих мест не было. По крайней мере, быстро ничего не придумывалось. Да и неизвестно, по каким углам-шкафам будет Лариса собирать вещи. А если не только детские? Если откроет платяной шкаф и увидит труп?

Домофон смолк. Паша издал слабый скулящий звук. Едва ли Лариса развернулась и ушла. Либо кто-то вошел или вышел, впустив ее, либо воспользовалась принесенными с собой ключами…

Так ничего и не придумав, Шикунов задернул пластиковую занавеску, скрыв из виду ванну вместе с содержимым. И тут же мелькнула спасительная идея. Щелкнул выключателем, привстал на цыпочки и схватился за висевшую в ванной лампочку. Раскаленное стекло обожгло сквозь тонкую резину, но Паша, матерясь, вывернул-таки лампочку на пол-оборота. Щелкнул выключателем снова – свет не зажегся.

До того как простуженной канарейкой запиликал дверной звонок, Шикунов успел покончить с кровавым пятном на кухне. Совсем оно не исчезло, но выглядело теперь достаточно безобидно – словно тут разлили и небрежно вытерли кетчуп…

4

– Оттягиваешься на свободе? – без особого попрека спросила Лариса, кивнув на открытую дверь кухни.

Валяющуюся на полу скатерть и разбитую посуду Шикунов убрать не успел, кофейную лужицу тоже не вытер. Он проглотил комок в горле, попытался что-то ответить – и не смог.

– Не особо эстетично, но вполне логично, – продолжила она. – Я, пожалуй, разуваться не буду.

И – угадал, угадал Паша! – потянула дверь ванной, одновременно нажав на клавишу выключателя.

– Что у тебя со светом, Шикунов? Вверни новую лампочку, есть же запасные…

Он, наконец, справился с речевым аппаратом. И голос прозвучал достаточно уверенно:

– Дело не в лампочке. Что-то с проводкой. Ты помой руки на кухне, я принесу полотенце и мыльницу. В ванной к трубам лучше не прикасаться – током бьет.

Сработало!

В электричестве Лариса ничего не понимала, но ударов током боялась панически – после того как в Казахстане едва не стала жертвой незаземленной электроплиты.

Лариса процокала каблучками на кухню, хмыкнула, переступив через следы разгрома. Паша принес обещанные полотенце и мыло, затем быстрым взглядом окинул кухню.

Проклятие!

На стуле лежала сумочка Лющенко!

Возможно, Лариса ее сразу и не заметила, стул стоял не на виду, был втиснут между холодильником и кухонным столом. Прятать было некогда, Паша торопливо уселся прямо на сумочку.

– Приглядываешь, чтобы не прихватила чего лишнего? – спросила Лариса, вытирая руки.

Он молча пожал плечами.

– Не бойся, все кастрюльки-сковородки останутся твоей красотке.

– Какой еще красотке?! С чего ты взяла?

Правдоподобно сыграть возмущение не удалось. Голос дрогнул, и закончил Паша до неприличия пискляво.

Лариса демонстративно втянула воздух носом и продекламировала:

– Тут женский дух, тут бабой пахнет…

Шикунов – машинально – тоже принюхался, но ничего подозрительного не учуял. Скорее всего, дело в новых занавесках и в разложенной по-новому посуде…

Но спорить он не стал. Дождался, пока Лариса выйдет из кухни, торопливо запихал сумочку в ящик с инструментами – уж туда-то жена точно не сунется. Он по-прежнему думал о Ларисе как о жене; с формальной точки зрения дело так и обстояло – штампы о разводе в их паспортах отсутствовали. И – Паша очень надеялся – все еще могло наладиться. Он, собственно, возлагал большие надежды именно на сегодняшнюю встречу – поговорить по душам, напомнить обо всем хорошем, что у них было, о Натусике и Паше-младшем, в конце концов…

Вместо этого Шикунов упорно молчал до самого ухода Ларисы. И мысленно поторапливал ее: ну уходи, уходи же скорее. Что ни говори, жена и любовница, пересекшиеся в одной точке пространства-времени, – перебор. Даже если любовница мертвая…

Особенно – если мертвая.

Глава III

Прикладные аспекты органической и неорганической химии

1

Наконец он остался один. То есть, конечно же, не один – с Лющенко. Вновь поплелся в ванную, подвернул лампочку – она уже остыла и пальцы не жгла. Подумал, что надо бы снять с Лющенко одежду, чтобы не возиться потом с окровавленными тряпками. Даже не снять, но срезать…

Пошел было за ножницами, но застыл на пороге, осознав простую истину: сейчас он займется одеждой, потом вспомнит еще что-то важное и нужное, потом еще что-то… – лишь бы не приступать к главному.

Он разозлился. Нагнулся над ванной, схватил тесак – к черту перчатки! Но едва отточенное лезвие коснулось кожи, весь порыв испарился. Паша по инерции провел тесаком по коленке – едва-едва, бессильно. Кожа разошлась неглубоким разрезом. Крови не было. Гладкая рукоять тесака выскользнула из вспотевшей ладони. Сталь звякнула о ванну. Паша тяжело опустился на кафельный пол, замер неподвижно.

Все кончено.

Он никогда не сможет сделать ЭТОГО.

Никогда…

Сидел долго, мысли в голове вертелись какие-то дурацкие, абсолютно несвоевременные: вспоминал, как прошлым летом всей семьей ловили рыбу бреднем – здесь, под Питером, в отпуске; как истошный вопль Натусика: «Пашка тонет!» – заставил бросить снасть в самый ответственный момент. Но двухлетний Пашка-младший не тонул – просто, увлеченный невиданным зрелищем, чересчур перегнулся над рекой и шлепнулся в воду у берега, где глубина оказалась по щиколотку…

А вот Пашка-старший сейчас тонет. Вернее – уже утонул. Сидит на дне и не пытается барахтаться.

Но должен же быть какой-то выход! Красивый и изящный, без грубой мясницкой работы, на которую Шикунов решительно не способен…

…Сколько он терзал память в поисках намека на спасительную идею, Паша не знал. На часы он догадался взглянуть только много позже, когда квартира стала напоминать пункт по приему макулатуры – вываленные с антресолей многочисленные пачки журналов, часть которых Шикунов успел распотрошить, делали вполне уместным подобное сравнение…

Он посмотрел на запястье. Четверть первого. Однако… Но время потрачено не зря – Паша держал в руках старый номер «Огонька», где черным по белому был напечатан рецепт спасения.

Это оказался переводной детектив, роман без начала и без конца. Родители в те годы «Огонек» не выписывали, покупали в киосках от случая к случаю, что весьма раздражало школьника Пашу, которого в журнале интересовали лишь приключения с продолжениями. Чем закончилась та история, он так никогда не узнал – изданный отдельный книгой детектив Шикунову не встречался. Вполне возможно, что книжка и не выходила, – больно уж интересные вещи там описывались.

А именно: один англичанин столкнулся точь-в-точь с Пашиной проблемой. И решил ее достаточно оригинально – растворил труп в кислоте! В собственной ванне!

Оказывается, сильные кислоты, напрочь разъедая органику, на керамическую эмаль не воздействуют. Зато весьма активно воздействуют на металлы, и хитрый англичанин, неплохо знавший химию, тщательно заделал все мельчайшие трещинки на эмали ванны. Попросту залил расплавленным парафином. Тем же парафином изолировал металлическое кольцо стока и пробку, оный сток затыкающую. А также цепочку, посредством которой надлежало в положенный срок пробку выдернуть.

И все у этого британского алхимика получилось!

Труп превратился в раствор всевозможных органических соединений – и тихо-мирно утек в канализацию, где и смешался с прочими отходами (самое подходящее для суки Лющенко место!). Главное – заткнуть все дверные щели влажной тряпкой, чтобы выделяющиеся по ходу химического процесса ядовитые испарения не просачивались из ванной в квартиру. А потом не забыть промыть сток большим количеством холодной воды.

И все!

Никаких следов, никаких улик!

По крайней мере, Скотланд-Ярд в романе угодил в тупик. Надо думать, как-то в недостающих номерах бравые инспекторы и полисмены решили загадку, не может детектив закончиться торжеством преступника, но едва ли наши менты обладают дотошностью романных сыщиков.

Да им и в голову не придет, что у нас возможно такое. Доморощенным убийцам размаха и фантазии на подобные изыски не хватает. Пойманным глупцам не хватает, поправил себя Шикунов. Потому что никому не известно, каким именно способом исчезли из этого мира люди, до сих пор числящиеся пропавшими без вести. И Лющенко будет числиться. И про Лющенко никто не узнает…

Остается самое простое – не привлекая лишнего внимания, закупить нужное количество кислоты.

Повезло. Магазин «Реактив», телефон которого Паша отыскал в «Желтых страницах», по субботам работал.

2

Какой конкретно кислотой воспользовался персонаж, в найденном Пашей отрывке не упоминалось. Но из школьного курса химии помнилось: вроде бы самые сильные кислоты – соляная, серная и азотная. И, кажется, еще фосфорная, – но такой в «Реактиве» не оказалось.

Соляная отпала сразу – продавалась крохотными пятидесятиграммовыми пузырьками и стоила слишком дорого. Азотная и серная кислоты были разлиты в тару посолиднее – в литровые бутылки. Надежней их, пожалуй, смешать. Получится «царская водка», способная растворить даже золото, не то что какую-то сучку…

Или в «царскую водку» все-таки входит соляная? Ладно, неважно… Для его целей вполне хватит и серной кислоты, смешанной с азотной.

Паша прямо у прилавка занялся вычислениями, досадуя, что не сделал этого дома. Какой объем у ванны? Литров триста, не меньше. А у Лющенко? Да черт ее знает… Поразмыслив, Шикунов решил, что меньше чем сотней литров кислоты не обойтись. А для гарантии лучше взять полтораста.

Однако… Мало того, что вес неподъемный получается, да и цена кусается, так ведь и покупают здесь по одной-две бутылки… И в магазине наверняка запомнят такого редкого клиента.

Тогда он предпринял хитрый маневр. Подошел к продавцу, сказал, что приехал из провинции и желает прикупить кое-каких химических реактивов (кислоту благоразумно не упомянул). Но – в больших количествах и по оптовой цене… Короче говоря, подскажите: где можно таким образом затовариться?

Продавец скрытничать не стал: да у них же и можно, на оптовом складе, на Охте. Дал адрес и телефон, но предупредил – в выходные склад закрыт, приезжайте в понедельник.

Паша настаивал: дескать, хорошо бы сегодня, на завтра уже куплен билет. Нет ли другой точки на примете? Работающей по субботам? Таковых продавец не знал и уверял, что все оптовики в выходные отдыхают.

Это меняло ситуацию – в худшую сторону. Два дня Лющенко проваляется в его квартире. Но иных вариантов Паша не видел… Поблагодарил продавца, сказал, что перенесет отъезд – и тут труженик прилавка добавил головной боли. Сказал, что оптом реактивы отпускаются лишь организациям – так что не забудьте доверенность, пожалуйста.

3

Вот не было печали… Бланк доверенности от липовой фирмы достать не проблема, знал Паша один ларечек на техническом рынке, бойко торгующий подобными бумажками. Но в доверенность полагается вписывать паспортные данные получателя. И теоретически предъявлять ее надо вместе с паспортом. Часто второе правило не соблюдается, есть бумажка с печатью – и ладно. Но фирма, торгующая сильнодействующей химией, может потребовать соблюдения всех формальностей…

С этими грустными мыслями Паша ввинтился в переполненный салон сорок пятого троллейбуса и покатил в сторону рынка «Юнона». Где стал обладателем – как и ожидалось, без особых хлопот и затрат – доверенностей аж от трех фирм. Поразмыслив, решил, что оформит доверенность на вымышленную фамилию, заполнит фальшивыми паспортными данными и отправится в понедельник на Охту. Спросят паспорт – скажет, что забыл дома. Продадут кислоту – хорошо, нет – попробует тот же вариант в другой фирме, торгующей химией. Где-нибудь да повезет.

Побродив час по рынку, Шикунов приобрел респиратор – дабы не надышаться ядовитых испарений – и прорезиненный комплект химзащиты на всякий случай, чтобы не попала на кожу случайная капля кислоты. Химзащита продавалась в контейнере с рыбацкими принадлежностями – водонепроницаемые штаны и куртки были в большом ходу у рыболовов. Там же Паша купил и складной багорчик для зимней рыбалки – подцепить пробку из слива ванной; изолировать парафином от кислоты каждое звено цепочки казалось делом ненадежным.

Походил еще, обзавелся источником парафина – двумя упаковками толстых свечей. Больше ничего, необходимого для задуманной операции, в голову не приходило. Но Паша бродил и бродил между ларьков, контейнеров и прилавков – возвращаться домой, где в ванной расположилась Лющенко, не хотелось.

Лишь ближе к вечеру, когда продавцы начали сворачиваться, а толпа покупателей поредела, Шикунов волей-неволей отправился восвояси.

Снова втискиваться в троллейбус Паша не стал – в этот час с рынка уезжали слишком многие. Поехал на маршрутке, благо та доходила почти до дома. Но и это средство передвижения не оказалось оптимальным – под вечер Ленинский проспект был забит пробками.

…Микроавтобус полз со скоростью пятьдесят метров в минуту. Жара внутри раскалившейся на солнце металлической коробки стояла несусветная. В открытые окна вместо свежего воздуха врывались выхлопные газы… Но немилосердно потеющего Шикунова охватил вдруг ледяной холод. ЖАРА!!! – чуть не завопил он. Всем известно, что происходит на жаре с мертвецами. В ванную, допустим, солнечные лучи не попадают – зато вдоль стенки там идет змеевик с горячей водой. И что станет с Лющенко за двое с лишним суток при такой температуре? Ничего хорошего. Вонь будет стоять на всю квартиру. Хуже того, может просочиться на лестницу.

В памяти у Паши всплывали истории об одиноко живших людях – и одиноко умерших, – обнаруженных мертвыми именно по сочащемуся сквозь неприметные дверные щелки запаху… Хотелось выскочить и побежать к дому, обгоняя ползущие в пробке машины.

Он сдержался.

До дома километров семь, не меньше, а затор наверняка возник не так далеко, на углу Кубинской улицы. Странное там место – вроде и обзор не такой плохой, но много лет с непонятной регулярностью сталкиваются машины. Автомобильный Бермудский треугольник какой-то… Паша буквально заставлял себя размышлять об аномальной зоне на пересечении Кубинской и Ленинского, лишь бы не думать о том, что ждет его дома. И кто.

4

На лестнице он остановился возле своей двери. Принюхался. И долго не мог понять – не то из-за двери действительно пахнет, не то шутит шутки взбудораженное воображение.

Входить не хотелось, но он вошел. Первым делом потянул воздух носом – вроде ничего особенного, никакой шибающей в нос вони… Обычный запах квартиры, в которой много курили, а потом не проветрили.

Сразу же – не раздеваясь, не разуваясь – Шикунов прошел в ванную. Лющенко лежала на том же месте в той же позе, только пятно крови вокруг головы спеклось, почернело. Преодолевая брезгливость, Паша чуть-чуть сдвинул в сторону ее ноги, вставил пробку, открыл кран с холодной водой.

Ванна медленно наполнялась. Одежда Лющенко темнела, намокала. От кровавого пятна поползли розовые прожилки. Волосы шевелились в неспокойной воде. Когда-то – в далекие школьные годы – Лющенко была рыжеватой шатенкой. Но в последнее время перекрасилась в блондинку. Светлые, лишь чуть потемневшие в воде волосы у самых корней казались почти черными – словно какие-то присосавшиеся к голове трупа живые червеобразные паразиты с черными головками. «Они и в самом деле живые», – вспомнил вдруг Паша, где-то он читал, что и волосы, и ногти растут много недель после смерти; растут, не зная, что принадлежат уже мертвецу.

От мысли, что какая-то часть Лющенко жива, стало мерзко. Шикунов торопливо отвернулся от трупа, протянул руку под раковину, нащупал и завинтил вентиль горячей воды. Помыть руки и холодной можно, а температура сразу упадет. Только до понедельника надо будет несколько раз, по мере нагревания, сменить холодную воду, заполняющую ванну. Хотелось надеяться, что это поможет задержать разложение…

Пожалуй, хватит воды, решил Паша и потянулся к крану. И в этот момент зазвонил телефон.

Он замер.

КТО?

Возможно, это вполне безобидный звонок: коллеги по новой работе, родственники, знакомые… Лариса, в конце концов.

Но почему-то трубку брать не хотелось. Вдруг Лющенко уже хватились? Вдруг уже ищут? Может, пока не милиция, пока лишь родители… Не стоит отвечать. Нет никого дома, и точка. Имеет право человек уехать куда-нибудь в законный уик-энд?

Он стоял, замерев – словно неосторожное движение могло выдать Пашино присутствие неизвестному абоненту. А тот попался настойчивый – телефон трезвонил и трезвонил. Наконец смолк – Шикунов метнулся на кухню, выдернул телефонный штепсель из розетки. Затем повторил ту же операцию со вторым аппаратом в большой комнате.

Все, никого нет дома. Все в турпоходе или на даче.

На звонки в дверь тоже не следует реагировать. Лариса, по счастью, запасной комплект ключей принесла, не забыла, и ее несанкционированных визитов опасаться не стоит… А еще – для полной гарантии – не стоит включать свет, как стемнеет. Не то очень опасная нестыковка может получиться. Благо, ночи сейчас белые, темнеет поздно… И никаких громких звуков. Чтобы за стеной не услышали звук телевизора или…

Черт!!!

Паша рванулся с места – из ванной донесся плеск льющейся через край воды. Торопливо завернул кран, торопливо бросился за тряпкой. Только этого не хватало! Закапает у нижних соседей с потолка – и будут стучать-звонить в дверь до победного конца, проверено на опыте.

Но вроде обошлось, успел вовремя… Шикунов последний раз выжал тряпку над раковиной, принес из кухни кастрюлю – вычерпать из ванны лишнюю воду. Зачерпнул, неосторожно коснувшись Лющенко – и труп шевельнулся.

Померещилось, конечно же померещилось… Обычный оптический обман. В движение пришла поверхность воды, но никак не скрюченные пальцы мертвой женщины.

Проклятая тварь не осталась на дне, как он подспудно надеялся. Болталась на поверхности – лицо и грудь торчали из воды. Глаза по-прежнему были открыты. И по-прежнему косили в сторону Паши.

Он снова зачерпнул воду и снова с содроганием заметил легкое движение Лющенко…

Внезапно, без всяких предупреждающих позывов, его скорчила рвотная судорога. Шикунов согнулся над раковиной, издавая омерзительные звуки. Наружу вылетали зеленоватые слизистые капли. Паша с удивлением вспомнил, что ничего не ел со вчерашнего ужина. Но, странное дело, за весь день совсем не почувствовал голода.

И сейчас аппетита не было. Лишь смертельная усталость да желание – скорее бы наступил понедельник.

Глава IV

Сбагрил тело – гуляй смело

1

Разбудил его звонок в дверь. Весьма настойчивый звонок – электронная пташка-канареечка едва успевала завершить одну хриплую трель и тут же снова начинала чирикать.

Паша оторвал голову от подушки. За окном светло, но часы на руке показывают что-то невразумительное. Шесть утра? Шесть вечера? В питерском июне так сразу и не поймешь… Впрочем, судя по тому, что Паша спал одетым, под легким пледом, – все-таки это был вечер… Точно, вспомнил он, прилег вздремнуть после обеда.

Звонок продолжал заливаться.

Не отпирать! Ни в коем случае не отпирать! Только через секунду Шикунов понял и осознал, что таиться теперь ему незачем – неаппетитная органическая жидкость, бывшая когда-то сучкой Лющенко, давно утекла в канализацию, а так и не растворившиеся крупные кости зарыты в надежных местах. И большое количество воды с высыпанной в нее пищевой содой уничтожило любые следы кислоты в трубах.

– Кто там? – сонным голосом спросил он, подойдя к двери. Заглянул в глазок и увидел пожилых лет мужчину с деловито-казенным лицом, украшенным подковообразной бородкой. Мгновеньем спустя обзор перекрыла развернутая книжечка удостоверения.

– Я техник-смотритель из РЭУ, – прозвучало из-за двери. – Плановая проверка.

Какая, к чертям, еще проверка? Открывать совсем не хотелось. Не открывать было нельзя. Ладно, пусть проверяют. Все чисто, никаких следов…

Едва дверь распахнулась, тут же выяснилось, что техник заявился не в одиночестве. Его сопровождали двое здоровенных парней в спецовках. Один из них держал в руках потрепанный фанерный чемоданчик, другой – здоровенный разводной ключ. Водопроводчики, надо понимать. Шикунову это совсем не понравилось.

– В чем дело? – неприязненно осведомился он, расположившись в прихожей так, чтобы перекрыть подступы к санузлу.

– У жильцов на первом этаже неприятность вышла, – не чинясь, объяснил техник. – Женщина в ванной мылась и обожглась едкой химией. Похоже, фановая магистраль – именно ваш стояк – где-то внизу засорилась. Какая-то химическая гадость поперла… Вышибла пробку стока – и в ванну…

– Какое отношение это имеет ко мне? – еще неприязненнее спросил Шикунов. – Я канализацию не засорял.

Он подозрительно смотрел на техника-смотрителя. Чем-то его лицо показалось знакомым, хотя Паша никогда не видел этого человека.

– А тетка обожженная, – пояснил бородач, – в суд подала на РЭУ. Большие деньги отсудить собирается. Что же нам, за чужие грехи платить? Тут кто-то у вас химическое производство затеял. В одной из восьми квартир, что на вашем стояке… И нагло нарушает все инструкции и правила эксплуатации жилого фонда. Сливает жидкие отходы в канализацию. А она совсем не для того сделана…

– Я ничего не затевал! Никакого производства! – возмутился Шикунов. Голос предательски дрогнул.

– Тогда и проверки нечего опасаться, – резонно заметил смутно знакомый техник. – Давайте, ребята.

Один из ребят надвинулся своей быкообразной тушей на хозяина квартиры. Паша поневоле сделал шаг назад. Второй – бочком, по стеночке – просочился в ванную и тут же чем-то там загремел-загрохотал.

– Не волнуйтесь, – успокаивающе сказал техник. – Соседи ваши говорят, что вы редко дома бываете, какое уж тут…

Его речь прервал копавшийся в стоке водопроводчик, удивленно присвистнувший.

– Глянь-ка, шеф! Что за ерунда? – парень вышел из ванной, в пальцах его темнел непонятный комок.

Паша прищурился, пытаясь разглядеть находку в тусклом освещении прихожей. И увидел – из-под слоя сероватой слизи блеснуло желтым!

Золото!

Черт побери! Он ведь специально посмотрел в энциклопедии: «царская водка» – смесь все-таки азотной и соляной кислот. А приготовленный им коктейль золото не растворял. И вот результат – недоглядел, и какая-то из золотых побрякушек сучки обнаружилась в сливе… Сейчас придется изображать бурную радость от находки якобы давно затерявшегося кольца или серьги.

Водопроводчик растер в пальцах маленький комочек слизи. И удивленно охнул:

– Фикса! Зуб золотой натуральный!

Паша отреагировал мгновенно и рефлекторно. Резким толчком отшвырнув техника, он бросился к двери, по счастью не запертой.

Не успел.

Сзади схватили, затрещала рвущаяся рубаха. Паша обернулся – ударить, сбросить вцепившуюся руку – и увидел несшийся в лицо тяжелый разводной ключ.

Не стало ничего.

…На лицо лилась струя ледяной воды, затекала в нос, в открытый рот… Паша захлебнулся и разлепил веки, отплевываясь и отфыркиваясь. Струя иссякла.

Шикунов проморгался и узрел собственную ванную комнату, но вывернутую под каким-то немыслимым углом. Через секунду понял, что лежит на дне ванны – точь-в-точь как совсем недавно Лющенко.

Паша попробовал приподняться – ничего не вышло. Руки и ноги были надежно стянуты. Рот оказался залеплен – по всему судя, скотчем.

Удивиться он не успел. Сверху раздался голос техника-смотрителя, но звучал он теперь по-другому, вовсе не так вежливо, – жестко и грубо.

– Оклемался, крысеныш?

Сверху нависло перевернутое лицо. Как и голос, изменилось оно разительно. Бороды не было! И Паша узнал этого человека!

– Ты убил Ксению, – проскрежетал отец Лющенко. – Убил так, что мне даже нечего похоронить. А проклятые менты не желают заводить дело без трупа. И эта золотая коронка ни в чем их не убедит… Ты хорошо все просчитал, гаденыш. Только не учел одного. Что я живу по принципу – зуб за зуб, око за око… Приступайте, парни! Поосторожнее, на себя не плесните…

Лицо исчезло. Вместо него нависла бутыль. Огромная, из толстого стекла, с винтовым горлышком. Пробки не было. Бутыль поддерживали четыре руки в замызганных рукавах спецовок. Емкость наклонялась – медленно-медленно…

Паша истошно заорал. Из заклеенного рта не вырвалось ни звука. Но внутри бился отчаянный, проникающий во все закоулки организма вопль – и стал еще громче, когда лица коснулись первые жгучие капли…

2

Он проснулся от собственного крика. Вскочил с дивана, отшвырнув одеяло. Куда-то и зачем-то бросился, на втором шаге остановился. Сон, всего лишь сон… Но это же надо такому присниться… Паша коснулся рукой разгоряченного лица, казалось, оно до сих пор горит от вылитой кислоты.

Черт! Похоже, температура… Только заболеть сейчас не хватало.

Шикунов опустился на диван, медленно отходя от кошмара. Посидел, перебирая подробности сновидения. Пожалуй, одно рациональное звено там было.

Золото.

Паша наяву заглянул вечером в энциклопедию и уточнил состав «царской водки». Ингредиенты, покупка которых запланирована на понедельник, золото действительно не растворяли. Надо будет снять все, что найдется на шее, на пальцах и в ушах Лющенко. И – как ни противно – придется залезть в рот гадине. Чтобы ночной кошмар не воплотился в реальность.

От этих мыслей Шикунова отвлек банальный озноб. Неужели действительно простудился? Он босиком прошлепал на кухню, разыскал аспирин в аптечке, кинул в рот две таблетки, запил водой прямо из носика чайника. Затем посетил туалет и сунулся было вымыть руки в ванную. Приоткрыл дверь и отдернулся. Странно… Днем возился с Лющенко, таскал ее по квартире, поднимал и переваливал в ванну… а теперь не мог заставить себя переступить порог и оказаться в одном помещении с трупом.

Насиловать себя Паша не стал – вымыл руки на кухне, холодной водой. Но подумал, что симптом тревожный. Предстоит большая работа, и нечего тут изображать кисейную барышню.

А для успокоения нервов стоит хорошенько выспаться.

3

Однако не спалось.

Шикунов ворочался, в сотый раз обдумывая, что сделано и что предстоит сделать. Но каждый раз мысли сворачивали на приснившийся кошмар, казалось, стоит упустить любую крохотную мелочь – и сон сбудется. Может, в несколько ином виде, может, вместо папаши и лжеводопроводчиков придут люди в милицейской форме, но финал от этого станет не намного приятнее.

Не придут, твердил себе Паша, нет тела – нет и дела. Но спокойнее от этой ментовской поговорки не становилось. Тем более, что тело пока наличествовало.

Наконец он скомандовал сам себе: спать! Закрыл глаза и постарался ни о чем не думать.

Но сон не шел. Ночная квартира была полна звуками – тихими, таинственными, на которые днем Шикунов совершенно не обращал внимания.

Сначала его внимание привлекло еле слышное – на грани восприятия – не то поплескивание, не то побулькивание. Вода, всего лишь вода в трубах, успокаивал себя Паша. Просто-напросто кому-то из верхних соседей ночью приспичило, а потом соседушка опростал сливной бачок в канализацию. Наверное, все так и есть. Но отчего-то казалось, что звуки доносятся из его ванной. Из-за занавески. Звук был такой, словно на рассвете тихо-тихо плескалась в камышах крупная и осторожная рыба. Очень крупная рыба.

Он не выдержал. Вскочил. Бросился к ванной, включая на пути свет – в комнате, в прихожей – напрочь позабыв о светомаскировке.

Рывком распахнул дверь.

И замер.

Голубая пластиковая занавеска ШЕВЕЛЬНУЛАСЬ!

Тьфу, черт… Всего лишь движение воздуха от резко открывшейся двери. Паша аккуратненько отодвинул самый краешек занавески – увидел мокрые волосы и гладкую поверхность воды. Плеск доносился никак не отсюда. Можно спать спокойно…

Но и на этот раз не получилось. Сколько ни стискивал Шикунов веки, сон не шел. Опять донимали звуки. На далекий плеск он уже не обращал внимания, но теперь стал слышаться скрип. Будто кто-то осторожно шагал по паркету – шагнет, постоит, шагнет снова… Причем шагал неведомый кто-то в направлении Паши.

Тот успокаивал себя: паркету тридцать с лишним лет, дерево пересохшее, за день нагрелось, сейчас остывает, поскрипывает… Мысли были логичные, но облегчения не приносили. К тому же скрипу стал вторить какой-то легкий свистящий шорох, который остывающее дерево издавать никак не могло. Больше всего это напоминало… – ерунда, не может такого быть! – дыхание.

Сквозняки, конечно же, это сквозняки, воздух сочится в замочную скважину или в щели неплотно притворенной форточки, обычное дело…

Но почему с такой периодичностью? То возникает, то исчезает?

Потом на кухне включился холодильник – заслуженный ЗИЛ-ветеран – и заглушил все. Шикунов вздохнул с облегчением.

Но, поработав, агрегат холодильника смолк – и странные звуки возобновились. Теперь к поскрипыванию и свистящему шороху добавилось редкое «кап-кап-кап». Кран, кран на кухне с подтекающей прокладкой… Только почему его не было слышно раньше?

Звуки становились все слышнее, явственнее. И Паша начал различать какие-то модуляции в шорохе-выдохе. Затаил дыхание, вслушиваясь. Шипение стало громче – или просто приблизилось – и он с ужасом понял, что это шепот. Свистящий шепот. Казалось, еще чуть-чуть, и можно будет разобрать слова. Вернее, одно и то же слово…

И очень скоро Паша разобрал его.

– Ш-ш-ш-шикуноф-ф-ф-ф-ф… – прошипело нечто. И снова, после паузы. – Ш-ш-ш-шикуноф-ф-ф-ф-ф…

Заорав, он вскочил. Бросился к выключателю – включить свет, включить музыку, плевать теперь на соседей – и остановился. Вокруг было светло. Утреннее солнце врывалось в окна. Снизу, с детской площадки, доносились звонкие голоса. Стрелки настенных часов подползали к одиннадцати.

Сердце стучало о ребра быстро-быстро, словно для него ночной кошмар продолжался. Паша облизал пересохшие губы. Ну и ну… Интересно, первое пробуждение тоже приснилось? Он прошел на кухню – на столе лежала раскрытая аптечка, рядом упаковка аспирина, двух таблеток не хватало. Шикунов облегченно вздохнул. Значит, он действительно просыпался. Действительно принял лекарство. А потом уснул, сам того не заметив. Не было никаких плесков, никаких скрипов. И никакого кошмарного шепота…

НЕ БЫЛО.

Но одно ясно – ночь на понедельник лучше провести не здесь. Иначе легко и просто можно спятить.

4

– Паша! Шикунов! – позвал его знакомый голос, но чей – Паша не понял.

Шикунов остановился. Внутри, внизу живота, лопнула емкость с чем-то жидким и холодным – и это жидкое медленно растекалось по всему телу. Примерно так Паша себя почувствовал, когда мать в седьмом классе застала его за мастурбацией. Хотя, казалось бы, в чем сейчас криминал? Идет себе человек с большой сумкой в сторону станции, собрался съездить за город в свой законный выходной…

Он заторможенно обернулся.

Тамара. Тамара Владимирова – бывшая одноклассница, его и…

И Лющенко.

– Привет, – бесцветным голосом произнес Паша.

Как некстати… Раньше он любил поговорить с Тамарой – она, женщина на редкость общительная, служила связующим звеном между выпускниками их класса, поддерживая связь даже с уехавшими из района и вообще из города. Даже с редкими стервами, вроде Ксюши Лющенко. И знала все обо всех.

Тамара подошла. Спросила:

– Ну как твое ничего? – Стандартный для нее вопрос.

– Да все так как-то… – стандартный обтекаемый ответ Паши.

– Я слышала, ты на денежную работу пристроился? И… с Ларисой вроде разошелся? Или сплетни?

– От кого слышала? – спросил Шикунов с нехорошим предчувствием.

– От нашей отмороженной Лющенки, от кого еще… Вы ведь с ней вроде подружились?

Последнее слово Тамара выделила голосом.

Паша прикусил губу. Растрепала-таки проклятая сучка… Теперь очень многое зависит от того, что он скажет Тамаре. Отрицать все глупо, подтверждать еще глупее. Ситуация…

– Насчет работы не соврала, – сказал Паша, искренне надеясь, что его бодрый тон звучит не слишком наигранно. И стал рассказывать – достаточно подробно – чем занимается и какие замечательные имеет перспективы.

Ему действительно посчастливилось встать у истоков зарождающегося дела: пошива подушек и одеял из принципиально новых материалов – холофайбера и файбертека, – сменивших синтепон, зарекомендовавший себя не с лучшей стороны. Спрос был бешеный, далеко опережающий растущее производство. Конечно, через год-два с новым материалом будут работать все кому ни лень, но до тех пор фирма имела отличные шансы застолбить солидный сектор рынка. А Паша имел не менее отличные шансы сделать карьеру в фирме. Имел, пока вечером пятницы к нему не пришла Лющенко…

Тамара слушала внимательно – она никуда не торопилась, выгуливала свою собаку довольно редкой у нас азиатской породы «тазы». Владимирова вообще умела замечательно слушать… Но свернуть с темы не дала. Едва в Пашиной лекции о замечательных свойствах холофайбера наступила пауза, участливо спросила:

– С Ларисой-то вы в самом деле разбежались?

– По-моему, Лющенко выдала тебе желаемое за действительное, – осторожно сказал Шикунов, ощущая себя сапером на минном поле. – Поругались – ушла к маме, дело житейское, помиримся. А наша отмороженная тут же набежала, как гиена на падаль.

В голове билась мысль: насколько глубоко стерва осветила их отношения? Растрепала все до конца? Или ограничилась – как любила делать – лишь многозначительными намеками?

– Замуж девке невтерпеж, – кивнула Тамара, сама состоявшая в законном браке восемь лет – и удачно. – Переспела ягодка. Скоро гнить начнет…

Скорее всего, последняя фраза была сказана без какого-то двойного смысла. Но внутри у Паши все болезненно сжалось. А что, если Лющенко повстречалась с Тамарой, когда шла к нему? В последний раз шла? И разболтала, к кому идет? И, допустим, договорилась созвониться на следующий день? Что, если Томка догадалась, а этот двусмысленный вопрос – пробный шар?

– Что с тобой, Паша? Нездоров? Бледный какой-то и квелый…

– Да, похоже, простудился… – не стал врать Шикунов. – Аспирину наелся, вроде полегчало – надо ехать, дела.

Он достал носовой платок, вытер со лба испарину. Демонстративно посмотрел на часы.

– Ладно, не буду задерживать, – поняла намек Тамара. – Удачи тебе. Пусть все у тебя получится…

Что-то странное почудилось Паше в ее тоне. Что-то весьма двусмысленное…

– И тебе того же, – выдавил он. – Извини, спешу на электричку. Увидимся.

– Обязательно, – прощально кивнула Тамара. Лихим мальчишеским свистом подозвала своего «тазика», прицепила поводок к ошейнику. И крикнула уже в спину удаляющемуся Паше:

– Увидишь Лющенко – передавай привет!

Шикунов споткнулся, с трудом устояв на ногах.

Глава V

Навзрыд рыдала кобыла́…

1

Через двадцать минут он сидел в вагоне электрички, катившей в сторону Царского Села. Над ухом выкрикивали свои заученные наизусть рекламные монологи разносчики всевозможных полезных и нужных товаров. За окном свежей июньской зеленью мелькали поля и деревья. Тягостное чувство, возникшее после встречи с Тамарой, помаленьку отпускало. Конечно же, она ничего не знала и ни о чем не догадывалась, и никакой двусмысленности в ее словах не было, все якобы прозвучавшие намеки – лишь плод взбудораженного Пашиного воображения…

Он почти успокоился, когда дверь вагона в очередной раз откатилась в сторону, но вместо бродячего продавца в нее протиснулся мужик с баяном, здоровенный и не совсем трезвый.

– Сейчас вам спою, – без обиняков объявил мужик. Тут же растянул меха и заголосил:

Среди украинских просторов,

Среди высоких ковылей,

Филипп Бедросович Киркоров

Скакал на рыжей кобыле́…

Он был в голубенькой фуфайке

И в красных плисовых штанах,

Он пел народну песню «Зайка»,

Слеза плыла в его глазах…

А в месте том, где эта Зайка

С Максимкой Галкиным ушла,

Мокра была его фуфайка,

Навзрыд рыдала кобыла́…

Последние две строчки мужик с чувством проголосил аж три раза. Публика оценила – одни сдержанно улыбнулись, другие от души посмеялись. Мужик стянул с головы засаленную кепку.

– Сограждане! – проникновенно возвестил он. – Помогите самодеятельному артисту похоронить жену! Поминки-то мы уже справили, на полную катушку помянули, – так что хоронить не на что стало! Пожертвуйте овдовевшему артисту, кто что сможет!

И он двинулся по проходу. В подставленную кепку летели монеты и бумажки – достаточно обильно. Похоже, чистосердечное признание – что похоронные деньги все как есть пропиты – нашло отклик в душах сограждан.

Паша попрошайничающих индивидов спонсорской помощью не баловал из принципа – ни «погорельцев», ни «беженцев», ни «обокраденных», ни собирающих «на лечение»… И сейчас тоже отвернулся к окну, проигнорировав протянутую кепку.

Но самодеятельный артист попался настойчивый.

– Помоги, мужик, – обратился он персонально к Паше. – И вправду Маньку зарыть не на что. Лежит в ванне, льдом обложена… Протухнет ведь. Хоть и стерва была, а негоже. Помоги, брат.

Шикунов издал горлом странный хлюпающий звук. Не глядя выдернул из кармана какую-то купюру, кинул в кепку. Подхватил сумку и выскочил в тамбур. Жадно глотал пропитанный табачным дымом воздух.

Соврал ведь… Умершая (умершая без криминала!) жена может лежать в морге, никак не в ванне. Но… Тогда…

ОТКУДА ОН УЗНАЛ? Как догадался, что Паша перед отъездом высыпал в ванну весь лед, сколотый из изрядно обросшей морозилки? Опять случайность? Опять совпадение?

Шикунов осторожно заглянул в вагон. Мужика с баяном уже не было. Пошел дальше собирать на похороны? Или?..

Паша прижался пылающим лбом к грязному стеклу и твердил как заведенный: совпадение, совпадение, совпадение…

2

От Царского Села до Александровской, где Паша снял после возвращения из Казахстана небольшую, приспособленную под жилье времянку, автобусом было минут двадцать. Пешком, напрямую, около часа – и Шикунов решил прогуляться.

Убеждал сам себя, что незачем лезть в жару в переполненный автобус, что гораздо полезней и приятней пройтись, подышав свежим воздухом…

Но настоящая причина оказалась иная.

Пашу все больше нервировали окружающие люди. В глазах их читалось знание. Стоило чьему-либо взгляду остановиться на нем – и возникало иррациональное чувство: этот мужчина или женщина знает, что осталось в Пашиной квартире. Что лежит (вернее, что плавает) в ванне.

А пешком – самое милое дело. Километров пять, не больше. Прошагать от вокзала до самого конца Ленинградской улицы, выйти на Кузьминское шоссе, потом через холм, мимо овощебазы и учхоза, и, считай, добрался.

Но неприятность подстерегала Пашу еще на Ленинградской. Он как раз вышел из «Пятерочки», завернул накупить продуктов на сегодняшний день. Хотя аппетит так к нему и не вернулся… Шикунов затарился, вышел из магазина и бодро пошагал по тротуару, в тени густо насаженных лип. И тут…

И тут он увидел милицейскую машину. Обычный «жигуль» с большими буквами ДПС. Обычный, да не совсем. Машина не стояла в засаде в укромном местечке, подстерегая неосторожных водителей, решивших газануть по пустынной улице. И не мчалась, включив мигалку, куда-то по срочным и неотложным делам. Медленно и неторопливо – чересчур медленно, по мнению Паши, – катила вдоль обочины. Словно патруль что-то или кого-то высматривал.

Шикунов остановился. Отвернулся от машины, сделал вид, что внимательно изучает заклеенный афишами щит. Мысли в голове метались заполошно, как курицы по загоревшемуся курятнику.

ДОМА ЧТО-ТО СТРЯСЛОСЬ!

Закоротило проводку, и вспыхнул пожар…

Прорвало трубу, и залило нижних соседей…

Произошла утечка газа, и все взорвалось…

Короче, стряслось нечто, заставившее людей в форме взломать дверь. И они взломали. И нашли Лющенко. А теперь активно ищут автора натюрморта, обнаруженного в ванной. Он стоял, уставившись на афишу невидящим взором. И ждал, когда на плечо опустится тяжелая рука и неприятный голос попросит документы…

Лишь через пару минут Паша рискнул обернуться. Ментовской машины он не увидел. Покатила дальше, не заметив его? Или имел место очередной акт комедии «Куст и пуганая ворона»?

Как бы то ни было, с тротуара Шикунов ушел. Двинулся в сторону Кузьминского шоссе дворами.

3

Хозяев участка, у которых Паша арендовал времянку, на месте не оказалось.

Его сей факт порадовал – вступать с кем-либо в беседы на любые, пусть даже вовсе отвлеченные темы, не хотелось. Шикунов сразу прошел в свой невеликий домишко. Ноги ныли от ходьбы – со всеми обходами оживленных мест дорога заняла вместо запланированного часа целых два.

Зато вернулось исчезнувшее было в последние два дня чувство голода. Причем желудок, казалось, требовал немедленного возмещения всех недополученных порций. Требовал ультимативно, подкрепляя свои запросы болезненными спазмами. Поэтому Паша, едва отперев дверь, устремился к столу – достать припасы и первым делом пообедать. Поспешил, не глядя под ноги, – и тут же провалился. В самом прямом смысле слова.

…Фундамент, как таковой, под времянкой отсутствовал. И подвал отсутствовал. Между полом и землей – сантиметров сорок пустого пространства. Да и сам пол был сделан тяп-ляп, на скорую руку – один слой дюймовых досок опирался на балки-бревна, и поверху был прикрыт самым дешевым линолеумом – высохшим за годы существования развалюхи до ломкой жесткости. Естественно, от близкого соседства земли доски пола подгнивали. И кое-где прогнили совсем. Одну такую – прогнившую и надтреснутую – половицу Паша обнаружил сразу же, как только снял времянку прошлой осенью. По уму надо было бы отодрать линолеум и заменить доску-другую. Но поначалу как-то руки не доходили, а потом начались нелады на семейном фронте… В общем, Шикунов просто-напросто привык не ступать на опасное место. А теперь вот запамятовал, поспешил – и банально провалился.

Черт! Паша выругался почти облегченно, освобождая конечность (слава богу, целую и невредимую) из плена. Удалось это не сразу. И треснувший линолеум, и проломившиеся доски были направлены внутрь и сработали как горловина сетки-мережи, в которую рыба заходит свободно, а обратно выйти не может. Но после пяти минут возни и приглушенных матерков гомо сапиенс доказал-таки интеллектуальное превосходство над безмозглыми рыбами…

Из темного отверстия в полу тянуло холодком и неприятной затхлостью. Как из могилы, подумал Паша. Из раскопанной могилы… Тут же пришла непрошенная мысль – Лющенко вполне бы поместилась тут, под полом. Отодрать доски, выкопать яму, аккуратно все заделать, – и никто даже случайно не натолкнется на останки. Паша начал размышлять, в какой части времянки можно отодрать настил незаметно… Потом спохватился – план действий продуман и принят, нечего отвлекаться. Все равно он никогда не решится вытащить из дому Лющенко – ни целую, ни по частям.

И Шикунов приступил к обеду – хлеб, консервы, две бутылки пива… Объявившийся было аппетит вновь исчез. Паша запихивал в себя куски и жевал совершенно механически, не чувствуя вкуса… Зато пиво пошло очень в тему. Он даже подумал: стоило вчера выпить стакан-другой водки, прежде чем подступать с тесаком к Лющенко. Глядишь, и сумел бы…

Впрочем, вполне возможно, что водка еще понадобится. Растворять труп в кислоте – тоже занятие с непривычки весьма нервирующее.

4

По большому счету, никаких дел в Александровской у Паши не нашлось.

Хотя, при желании, заняться было чем. Внутри времянка сейчас напоминала не то склад найденных вещей, не то хозяйство известного помещика Плюшкина: повсюду громоздились не распакованные картонные коробки, о содержимом многих из которых сам Паша не имел точного представления. После окончательного переезда из Казахстана выяснилось, что его питерская квартирка никак не может вместить все имущество, накопленное за шесть лет жизни на два дома.

Но сейчас разбираться со всем барахлом желания не возникало. Тем более что вполне реальным стал раздел имущества – и жизнь на два дома уже в Питере. Причем новый дом Шикунова вполне мог оказаться тесным, лишенным многих удобств и населенным весьма неприятными людьми… «Не дождетесь!» – оборвал он свои мысли со злобой, неизвестно кому адресованной.

Однако снасти Паша, заядлый рыбак, распаковал и аккуратно разложил по приезде первым делом. И сейчас он прихватил удочку, вышел в огород. С лопатой возиться было лень, Шикунов набрал червей, переворачивая лежавшие на земле чурбаки и доски.

И отправился на рыбалку, благо Кузьминка протекала буквально под домом – достаточно отпереть калитку и спуститься с высокого берега.

Рассудил Паша просто: рыбная ловля – самое подходящее занятие в нынешнем его состоянии.

Успокаивающее.

5

Но успокоиться, отрешиться мыслями от оставшейся в квартире Лющенко не получилось.

Кузьминка в поселке больше напоминала ручей, неширокий и неглубокий, приличная рыба заходила сюда только весной, в полую воду. И Паша отправился выше по течению – туда, где речка струилась под сенью нависших деревьев, служа естественной границей Александровского парка. Там, в достаточно глубоких, с медленным течением омутках, можно было и летом попытаться выудить что-либо стоящее…

Однако – не сложилось.

На первом же омутке – идеально круглом, появившемся много десятилетий назад после падения в речку авиабомбы немалого калибра – в голову полезли непрошенные мысли.

Место тут глухое, думал Паша, гуляющие по парку сюда не забредают, а купаться местные мальчишки ходят на плотину… Из рыболовов лишь он один облюбовал это местечко. И если опустить на дно омута-воронки утяжеленный камнями мешок с… известно, с кем, – успех дела практически гарантирован. Весной занесет песком и илом – и все. Нету тела, нету дела. Ищите вышедшую из дома и не вернувшуюся.

За этими мыслями Шикунов как-то упустил из виду поплавок. А когда собрался перезабросить удочку – обнаружил голый крючок без малейшего остатка червяка. Или забыл насадить? Забросил просто так, чтобы выставить нужную глубину?

Он не помнил.

Плохи дела… Дохлая стерва прочно оккупировала мысли. Ничем от нее, заразы, не отвлечься…

Паша собрался было поискать менее подходящий для захоронения омуток – тут же натолкнулся взглядом на свежую, осыпавшуюся с берегового обрыва землю, подумал, что никому и в голову не придет здесь рыться в поисках чего-либо криминального…

Он мысленно завыл. И стал твердить про себя два слова – как заклинание, как припев привязавшейся песенки: ванна и кислота, ванна и кислота, ванна и кислота… Никакой земли. Никаких мешков с камнями. Ванна и кислота.

Твердя свое заклинание, Шикунов отправился на другое место – там было мельче, сквозь слой воды проглядывало дно с зеленеющими кустиками водорослей. Никого тут бесследно не спрячешь. Ванна и кислота.

Наконец удалось сосредоточиться на ловле, подкидывая удочку под противоположный берег, под нависшие ветви, Паша даже сумел дождаться чьей-то поклевки. Подсек с запозданием – пусто; насадил нового червя, собрался закинуть туда же. И тут…

И тут Шикунов увидел нечто. Нечто находилось именно там, в тени под ветвями, лишь чуть подальше. В воде. И больше всего напоминало…

ТРУП.

Зацепившийся за корягу труп – чуть-чуть выступающий над поверхностью. Точь-в-точь как Лющенко в его ванне…

Удилище хлопнулось в воду. Паша протер глаза, не заметив, что пальцы испачканы в земле после возни с червями. Не помогло. Нечто никуда не исчезло, не обернулось минутным мороком, игрой света и тени…

Не бывает таких совпадений!

Во рту пересохло, Паша делал судорожные глотательные движения – чувство было такое, будто рот и глотка набиты обрезками наждачной бумаги.

Он медленно, пятясь, отступал от берега, напрочь позабыв про удочку. Потом развернулся и побежал.

6

Крепких спиртных напитков на витрине местного ларька не обнаружилось, лишь пиво и прочие джин-тоники. Но Паша пару раз видел отходящих отсюда мужиков с поллитровками. Спросил коротко: «Есть?» – и вскоре стал обладателем заветной емкости.

Тут же, отойдя на полсотни шагов от ларька, приложился к горлышку. Водка оказалась паленой. Смесь воды и плохо очищенного спирта долго болталась вверх-вниз по пищеводу, Шикунов притиснул ее сверху купленным там же шоколадным батончиком. Проскочила.

Он отхлебнул еще пару раз, прошло уже легче. Присел на валяющийся неподалеку ствол спиленного тополя, стал ждать результата. Тот не задержался…

Как ни странно это звучит, но выпитая отрава помогла мыслить куда более трезво. Иррациональное убеждение: там, в речке, плавает именно Лющенко, неведомо какими путями туда угодившая, было признано полным бредом.

Чуть более возможным, но тоже бредом, была признана и другая мысль: в Кузьминке обретается совершенно левый, посторонний труп. Слишком уж невероятное потребовалось бы стечение обстоятельств…

Значит – показалось. Привиделось. Померещилось. Надо пойти и убедиться, что воображение сыграло с Пашей дурную шутку. Однако никуда идти и ни в чем убеждаться не хотелось.

С тополя Шикунов поднялся, только отхлебнув еще одну изрядную дозу универсального лекарства. И поплелся убеждаться, зайдя по дороге во времянку и облачившись в болотные сапоги.

На удочку никто не покусился, лежала где лежала, верхним концом в воде. К берегу Шикунов подошел осторожно, всмотрелся. Ну да, темнеет что-то непонятное. Ну да, похоже на мокрую тряпку…

Вздохнув, он перебрался на другой берег вброд по мелкому перекатику. Долго продирался сквозь заросли краснотала. Увидел сквозь просвет листьев свое удилище, протиснулся к самой воде.

Оказалось, что нечто – кем-то выброшенный самый обычный халат. Рабочий, темный. Без какого-либо содержимого, если не считать ила, песка, веточек, почерневших, гнилых прошлогодних листьев и прочего донного мусора. Стоило так мучиться? – спросил себя Шикунов. И сам себе ответил: стоило. Все-таки смог, переступил, перешагнул какой-то внутренний барьер. Значит – сможет и все остальное…

На всякий случай – во избежание очередных ночных кошмаров – Паша совершил еще один рейс к ларьку и запасся еще одной порцией дешевой отравы.

…Помогло. Спал он здоровым алкогольным сном, без каких-либо сновидений.

Глава VI

Шоу с переодеваниями и исчезновениями

1

Как часто в жизни бывает, опасался Паша напрасно.

Даже врать про забытый дома паспорт не пришлось. Менеджер фирмы «Балт-Реактив», узнав, что оплата предстоит наличными, спросил напрямую: «Документы нужны?»

Шикунов поначалу не понял. Как же такие вещи можно покупать-продавать без документов?

Менеджер пояснил: «Без чека и счет-фактуры на пять процентов дешевле. А накладную на перевозку дадим, на случай если менты остановят».

Паша согласился, что такой вариант для него предпочтительней. Менеджер громко и радостно оповестил кого-то невидимого, сидевшего за перегородкой: «Кира, оформляй на предпринимателя Милейкина!» И тут же успокоил: «Нет-нет, в товарно-транспортной будет вписана именно ваша контора. Как вы там называетесь?»

Липовая контора, чья липовая печать стояла на липовой доверенности, именовалась ООО «Сириус», о чем Паша и сообщил. Менеджер недрогнувшей рукой вписал название в накладную – и наверняка тут же его позабыл. Да и то сказать, большинство людей, регистрирующих предприятия, не иначе как мечтали стать в детстве космонавтами. По крайней мере, к звездам их тянет до сих пор – и в результате в самых разных сферах предпринимательской деятельности плодятся как кролики «Веги», «Альтаиры», «Мицары», «Сириусы», «Антаресы» и примкнувшие к ним «Орионы».

Судя по всему, с этой стороны на Пашу и на его не совсем ординарную для частного лица закупку никто не выйдет. Если люди в погонах попробуют дернуть за эту ниточку – пускай. Пусть ищут неведомого предпринимателя Милейкина.

А Паша-то, дурак, дрожал как осиновый лист. Даже переоделся на даче – в «Балт-Реактив» он поехал прямо оттуда – напялил куртку-ветровку невообразимо яркой, ядовито-красной расцветки. Где-то и когда-то Шикунов вычитал, что человеческий мозг так устроен: фиксирует – в целях последующей идентификации – самую характерную черту имиджа незнакомца. В данном случае – наповал бьющую по глазам куртку. А остальные детали внешности не запоминает. Выходит, маскарад затеян напрасно. Хотя тут лучше пересолить…

Тем временем менеджер пересчитал протянутые Пашей деньги, выписал еще одну бумажку – внутреннюю накладную – и отправил Шикунова с нею на склад.

Шагать пришлось порядочно. «Балт-Реактив» арендовал помещения у одного из огромных – настоящий город в городе – химкомбинатов промзоны. Зданий на необъятной территории было множество. И не только зданий. За высоченный забор угодил и кусок умирающего леса, и даже водоем изрядных размеров – разлив речки Охты. Запах от водоема шел неприятно-химический, и Паша подумал, что от просроченных и пришедших в негодность химикатов здесь избавляются самым простым способом – сливают втихаря в реку…

Он шел берегом отравленной Охты и ликовал: до чего же все удачно сложилось! Но одновременно где-то глубоко шевелилась и неприятная мыслишка. Это что же получается? Любой террорист этак может накупить самой ядовитой химии, пробраться на водопроводную станцию, и… Ладно, пусть о таких вариантах думают те, кому за это деньги платят. А у Паши задача простая: сегодня же начать процесс перевода Лющенко в новое агрегатное состояние.

В жидкое.

2

– Я вот все репу чешу: и зачем людя́м стоко кислоты? – задумчиво спросил лысый и пузатый не то кладовщик, не то завскладом.

Паша похолодел. Голова стала пустой и звонкой. И в звенящей пустоте мелькнул спасительный ответ.

– Кому зачем, – сказал он, умудрившись не дрогнуть голосом. – Кому для жены, кому для тещи…

Это была концовка весьма бородатого анекдота, но кладовщик долго гыгыкал, колыхая жировыми складками. И удалился в недра склада, идиотских вопросов больше не задавая.

Через двадцать минут Паша стал законным владельцем двух двадцатипятилитровых бутылей с кислотой азотной (ХЧ) и четырех аналогичных емкостей с кислотой серной (ЧДА). Что означали эти указанные в скобках буковки, стоявшие и в прайс-листе, и в накладной, Шикунов не имел понятия. Подозревал, что степень очистки и количество допустимых примесей.

Но Паша здраво рассудил, что для стервы Лющенко чистота продукта теперь куда менее важна, чем крепость, и, выбирая товар, ориентировался лишь на то, чтобы цена напротив названия стояла поменьше. Оптовые цены на кислоты, честно говоря, оказались невелики. С учетом тары (чтобы не мелькать потом у подъезда с огромными оплетенными бутылями, пришлось доплатить за деревянные ящики, упирая на предстоящую пересылку) Шикунов выложил немногим больше двух с половиной тысяч рублей. Дешевка. Стандартные – с гробом, венками, местом на кладбище и т. д. – похороны Лющенко наверняка бы обошлись на порядок дороже…

– Транспорт у вас здесь? – спросил кладовщик, начав оформлять пропуск на вывоз материальных ценностей. – В смысле – на территории?

– Нет, оставил за воротами, – сказал Паша. – Доставите до проходной? – кивнул он на ящики с бутылями.

Конечно, нанятую за разумную сумму «Газель» куда проще было подогнать прямо к «Балт-Реактиву». Но тогда, во-первых, и ее номер, и грузоотправитель, и грузополучатель (пусть и липовый) были бы записаны охраной. Во-вторых, водитель узнал бы, что и откуда вез. А так – поди догадайся, кто и что вывозит с территории комбината. Фирм-арендаторов тут немерено.

Кладовщик долго ворчал: у тележки, дескать, отломалось колесо, а сварщик без бутылки приваривать никак не желает; похмельные же грузчики запропастились неведомо куда, а отлавливать их по всей территории в его обязанности не входит, его дело – отпускать товар, и вообще…

Протянутая сторублевка тут же оборвала нытье толстяка и кардинальным образом изменила ситуацию. Мгновенно нашлась и исправная тележка, и два грузчика – на вид, действительно, весьма похмельные. Паша, тоже после вчерашнего находившийся не в лучшей форме, мысленно им посочувствовал, но денег больше не дал. Пускай кладовщик делится.

Чем ближе груженая кислотой тележка приближалась к проходной комбината, тем тревожнее становилось Шикунову. Казалось, что сейчас, именно сейчас, все сорвется. Все рухнет под откос. Охранники на проходной изучат вдумчиво накладную, посмотрят повнимательнее на бледное Пашино лицо, и… И все. Каюк. Капут. Попросят пройти для выяснения личности, и позвонят куда надо, и байками о позабытом паспорте уже не отделаешься, и рано или поздно всплывет лежащая в ванне Лющенко. Она всплывет. А Паша утонет. Навсегда утонет…

Картинки провала в самом финале успешно проведенной операции вставали перед его мысленным взором такие яркие, что Паша чуть было не смалодушничал. Чуть было не сунул пропуск и накладную грузчикам, предоставив им пересекать последний барьер в одиночестве. Но сдержался.

Все прошло гладко.

Охранник, пенсионных лет мужичонка – камуфляж смотрелся на нем маскарадно – небрежно сосчитал места груза: …четыре, пять, шесть… – все в порядке. Нажатием кнопки открыл ворота, тележка выкатилась наружу. Вскоре ящики перекочевали в кузов «Газели».

И только когда проходная комбината исчезла из вида, Паша мысленно завопил: ПОЛУЧИЛОСЬ, БЛЯ, ПОЛУЧИЛОСЬ!!!

И дальше все получится.

3

Как ни хотелось побыстрее НАЧАТЬ (точнее говоря, побыстрее ЗАКОНЧИТЬ), сразу к своему дому Шикунов не поехал. Попросил высадить его на Светлановском проспекте, неподалеку от рынка, где после десятиминутного голосования поймал другую машину, микроавтобус «Форд». И лишь тогда назвал водителю свой настоящий адрес. Мало ли кто и какой товар везет с рынка?

Все, последняя тонкая ниточка, что вела от «Балт-Реактива» к его ванной, оборвана. Через двое суток не останется ни единого следа, ни единой улики.

Всего двое суток…

Целых двое суток…

Надо как-то прожить эти сорок восемь часов, пока стерва будет переходить в пригодное для перекачки по трубам состояние. Не свихнуться от ночных звуков и кошмаров, не шарахаться от милицейских машин и случайных прохожих.

«Проживу, – уверенно подумал Шикунов. – Не свихнусь. Не стану шарахаться… Теперь – не стану».

…От помощи водителя он отказался – береженого бог бережет, незачем светить квартиру. Сделал с улицы несколько коротких рейсов с ящиками к лифту, потом несколько таких же перебежек к двери квартиры. Повезло – никого ни на площадке, ни на лестнице не встретил, позднее утро, все спешащие на учебу или работу уже прошли… Заботливо приготовленная легенда: мол, знакомые наконец прислали из Казахстана не поместившиеся в контейнер вещи – пропала зря. И чудненько, чем меньше врешь, тем меньше шанс проколоться.

Наконец, ящики с бутылями встали аккуратным штабелем в прихожей. Пора за работу. Выловить труп из ванной, слить воду, протереть насухо. Не забыть про парафин! Залить дно, сток и пробку расплавленными свечами. Вернуть труп на место, облачиться в ОЗК и респиратор, – и тоненькой струйкой вылить в ванну содержимое всех шести бутылей.

И все. Дальше процесс пойдет без его участия.

Хотя нет, будут еще газообразные выделения, надо заткнуть все щелки влажной тряпкой… Впрочем… Да, скотч для зимней заклейки окон подойдет еще лучше. Вся вонь пойдет через вентиляцию, на крышу. Едва ли там кто-то будет гулять и принюхиваться… И можно ехать на работу, отпросился он только до обеда.

Ладно, план прост и понятен, приступаем к выполнению.

Паша вооружился гвоздодером, вскрыл ящики, достал бутыли. Затем разыскал старое, протертое одеяло, расстелил на полу ванной – дабы не слишком натекло с мокрой одежды (кстати сказать, холодная вода и немалая порция льда сделали свое дело – никакого трупного запаха Шикунов, распахнув дверь ванной, не ощутил).

Так, теперь выуживаем нашу русалку…

«Черт, не забыть бы про золото, особенно про…» – мысленно сказал себе Паша, отдергивая занавеску.

– Про зубы… – закончил он вслух, застыв на месте.

Тела в ванне не было.

Не было.

НЕ БЫ-ЛО.

Он издал булькающий горловой звук. Выскочил из ванной, пробежался по комнатам и кухне – отдернул шторы с окон, заглянул под кушетку, за шкаф… Никого и ничего.

Медленно, старческими шагами вернулся в ванную. Непонятно зачем пошарил рукой в воде – словно хотел нащупать опустившуюся на дно Лющенко.

Хотя дно ванны было прекрасно видно сквозь прозрачную воду. И ничегошеньки там, на дне, не лежало…

Шикунов медленно сполз на расстеленное одеяло. Ударился головой о кафель стены – и еще раз, сильнее, и еще раз – в дикой надежде, что съехавшие набекрень мозги встанут сейчас на место и в ванной обнаружится то, что должно, просто ОБЯЗАНО там находиться… После пятого удара – голова гудела погребальным колоколом – Паша заглянул через борт.

ТЕЛА НЕ БЫЛО.

Тогда Шикунов зарыдал.

Как кобыла Филиппа Бедросовича Киркорова.

4

Мир исчез.

Привычный мир, в котором Паша Шикунов прожил почти двадцать девять лет, куда-то подевался. Был он, мир, конечно, не идеален. Хватало в нем жизненных неприятностей самого разного плана. Но он был хотя бы реальным. И – в неких своих основополагающих закономерностях – вполне предсказуемым.

Если в нем, в потерянном мире, выпрыгнешь в окно, то упадешь вниз, никоим образом не зависнув в воздухе и не воспарив к небесам. Если все-таки паришь – значит, видишь сон, и обязательно вскоре проснешься. А если оставишь мертвое тело в ванной квартиры, запертой и поставленной на сигнализацию, то именно там его, тело, и обнаружишь по возвращении…

Теперь мир исчез. Вместе с пресловутым мертвым телом.

Шикунов – маленький, беспомощный и дрожащий – очутился в совершенно непонятном и опасном НИГДЕ. Не было ничего – ни времени, ни пространства. Не существовало стен и дверей, вообще никаких предметов – одни видимости и кажимости. К примеру, видимость кафельной стены, на которую Паша сейчас бессильно навалился всем телом, могла быть чем угодно. Абсолютно всем: стволом пальмы, или бурчащим брюхом переваривающего сытный обед Бармаглота, или очередной реинкарнацией Будды… А могла не быть ничем. Могла существовать лишь в мозгу Шикунова, одиноко повисшем в первозданной пустоте. И видимость здоровенной шишки, вздувшаяся на видимости черепа от ударов о призрачную стену, тоже могла существовать лишь в его воображении и больше нигде…

Впрочем, имелся и альтернативный вариант. Пашу он вдохновлял даже больше. А именно – мир остался прежним. Лишь один из его обитателей банально сошел с ума. Угадайте с трех раз: кто? Вы правы, конечно, Паша Шикунов.

Честно говоря, мысль нравилась. Ободряла и согревала. При таком раскладе ничего не надо делать. Полностью отпадает нужда в постановке масштабного эксперимента, выясняющего подробности взаимодействия концентрированных кислот с органической материей. К чему? Раз Лющенко не умирала… А может, ее и не было никогда. Может, как и все остальное, она лишь продукт больного мозга. Равно как ее папаша-садист со своими мордоворотами…

И это здорово. Рано или поздно Шикунова найдут и будут лечить. Возможно, даже вылечат. Если нет – не беда. Главное – ничего не надо будет делать. В том числе ломать голову над сводящими с ума проблемами…

А может, все обстоит еще лучше. Может, его уже нашли? Уже лечат? Может, вся бредовая пьеса, последовательно разворачивающаяся перед ним, – побочный эффект электрошока или бьющей по мозгам врачебной химии?

Идеальный вариант – по сравнению с существованием в диком мире, где трупы вылезают из ванны и отправляются куда-то по своим мертвячьим надобностям, пройдя между делом сквозь крепко запертую металлическую дверь…

Есть и другая возможность. Шикунов никогда не употреблял наркотики – лишь пару раз в Казахстане побаловался травкой за компанию. Даже «Момент» в детстве не нюхал. Но, возможно, – чего на свете не бывает – кто-то уговорил его причаститься? Говорят, от синтетических галлюциногенов бывают вполне реалистичные глюки. До определенного момента и не отличишь от яви…

В любом случае предпринимать ничего не стоит. Надо тихо и спокойно ждать, когда все кончится. Когда морок рассеется и возникнут обитые мягким стены палаты. Или что угодно еще – лишь бы не эта наполовину заполненная водой ванна…

Он закрыл глаза и стал ждать. И очень быстро провалился в сон, больше напоминающий беспамятство…

Глава VII

Нету тела – нет и дела?

1

Звук зародился где-то в глубине иной Галактики, за миллионы парсеков от Шикунова. И долго-долго добирался до него. Но добрался. Еще тьма эпох потребовалась, чтобы идентифицировать сигнал далекой цивилизации как обычный телефонный звонок.

Шикунов поднялся и направился к аппарату. Кто звонит, зачем, какие от звонка могут быть последствия, его совершенно не волновало. И отвечать не хотелось. Но в какой-то части мозга сохранился нехитрый алгоритм – что надо делать, когда звонит телефон. И Паша выполнил нужную последовательность действий без единой мысли в голове.

В трубке раздался голос. Паша долго соображал – чей. Очень долго. Понял лишь к середине диалога. Вернее, не диалога, но прерываемых молчанием Шикунова реплик собеседника.

– Пашка, ты там живой? Я жду, жду… Обещал же подъехать к половине второго!

Паша молчал.

– Забыл, что у нас сегодня две презентации для медиков?

Паша молчал.

– А у тебя, между прочим, вечером еще встреча с Викторюком! Тоже забыл?

У Шикунова родились наконец два слова.

– Я болен, – сказал Паша.

Сказал так, что человек на другом конце провода ему сразу поверил. «Голубев», – вспомнил вдруг Паша, – звонил Антон Голубев, в какой-то иной жизни, в нормальном мире бывший вице-директором и непосредственным начальником Шикунова.

– Я ОЧЕНЬ болен, – снова сказал Шикунов.

– А-а-а… То-то я чувствую, что голос как у помирающей лебеди… Ладно, с презентациями тебя прикрою, но Викторюка будешь додавливать сам – я стрелку перезабью. Все, не буду мешать, поправляйся… Если до завтра не помрешь, позвоню с утра, узнаю: как и что.

Вице-директор хохотнул собственной плосковатой шутке и отключился.

– Я очень болен, – тупо повторил Паша пиликающей трубке.

2

Коньяк был хорош – «Арарат» десятилетней выдержки. И приберегался для какого-нибудь особого случая. Но поскольку иных спиртных напитков в квартире не нашлось, Шикунов недрогнувшей рукой вскрыл бутылку. Да и то сказать – случай приключился никак не ординарный.

Способность мыслить вернулась минут через десять после второго опорожненного стаканчика. И мысли оказались паршивые.

Если в мире по-прежнему существовали презентации холофайбера и заместитель главы администрации Викторюк, то трупы самовольно не могут менять дислокацию. Не способны. Разгуливающие мертвецы и лоснящаяся харя Викторюка в одном пространстве-времени не совместимы. Надо выбрать что-то одно, какую-то единую систему координат. И попытаться в ней, в этой системе, что-то предпринять…

После короткого раздумья Паша решил пока остаться в том же мире, что и Викторюк А. М. – пусть тот подлец, пусть взяточник, но личность насквозь реальная и приземленная…

Отставить панику! Пропало тело – будем искать. Просто так трупы не исчезают. Значит – кто-то обнаружил и забрал Лющенко.

КТО и ЗАЧЕМ?

Пожалуй, на первый вопрос ответить легче. Служба, профессионально занимающаяся сбором трупов, если и обнаружит вдруг бесхозный, то немедленно известит службу другую, плотно интересующуюся теми, кто за появление оных трупов ответственен. При таком раскладе Пашу в квартире поджидала бы не только опустевшая ванна. Но и грубые, бессердечные люди, норовящие врезать дубинкой по почкам и защелкнуть на запястьях специзделие, неизвестно отчего названное «Нежностью»…

Значит, вариант с государственной структурой отпадает. Значит, налицо чья-то самодеятельность. Значит, можно еще побарахтаться…

Но кто мог оказаться – этак случайно, прогуливаясь – в запертой Пашиной квартире?

Ответ прост: человек, либо имевший ключи, либо умеющий попадать в запертые помещения без таковых.

Ключи – теоретически – в настоящий момент были лишь у Шикунова. Все три связки. Но это теоретически…

Первый вариант (тут же дающий первую подозреваемую): Лариса, до того как вернула два комплекта – свой и тещин, – сделала дубликаты. Для чего? А черт ее знает. Может, чтобы зайти, когда Паша должен находиться на службе, и поделить вещи без его пригляда, по своему разумению. Вполне реально.

Хорошо. Допустим.

Итак, сегодня утром, свято уверенная, что Паша на работе, в квартиру заявилась Лариса.

И?..

И узрела плавающую в ванне Лющенко.

А вот дальше начинается непонятное. Ну, никак не мог Паша представить, что Лариса (как? каким способом?) умыкнула из квартиры труп! Да и зачем?

«Зачем – это уже второй вопрос», – поправил себя Шикунов.

Второй вариант (и вторая подозреваемая): теща, ненаглядная Раиса Евсеевна. Ключи лежали у «бабы Раи», как называют ее дети, почти год – между смертью Пашиной матери и возвращением дочери, зятя и внуков из Казахстана. И потом лежали – до позавчерашнего дня. Уж хватило бы времени при желании сделать дубликаты.

Неясность та же: ЗАЧЕМ бесхозный труп понадобился женщине предпенсионных лет?

Загадка природы. Насколько Паша за шесть лет знакомства узнал свою ненаглядную тещу, та бы просто хлопнулась в обморок тут же, в ванной. Или бросилась бы вон из квартиры, подняв на ноги всю округу паническими воплями. Но уж никак бы не прикарманила мертвое тело…

Вот, собственно, и все. Других легальных обладателей ключей не наличествует. Стоит подумать о нелегальных. Тем более что на ум пришло слово, вполне способное дать ответ на вопрос: зачем?

ШАНТАЖ.

Банальный шантаж. Вот о нем-то и надо хорошенько поразмыслить…

Но сначала Шикунов решил подкрепиться. Аппетит, совсем от рук отбившийся в последние двое суток, вновь появился, и весьма зверский. Одичал, где-то шляясь. Или это коньяк, с удобством расположившись в пустом желудке, скучал без компании.

Как бы то ни было, Паша вполне уверенными шагами – еще раз спасибо «Арарату» – отправился на кухню.

И замер возле холодильника. Остолбенел.

3

Вообще-то на кухне стояли два холодильника.

Старый «ЗИЛ», появившийся на свет в те времена, когда страна победившего социализма уверенно вела соединившихся пролетариев всех стран к окончательной победе в мировом масштабе. Характер у «ЗИЛа»-ветерана был, как у пенсионера-зюгановца – включившись, долго и шумно бурчал, проклиная новые времена и попрание идеалов. К тому же, как старичкам и положено, заслуженный холодильник часто болел. В смысле, ломался.

Лариса после приезда не раз намекала, что купить что-нибудь поновее и понадежнее окажется в итоге дешевле, чем тратиться на регулярные ремонты. Паша отмахивался: мол, послужит еще. Он в то время не оставил надежду обзавестись автотранспортом в самое ближайшее время.

Потом, когда семейная жизнь стремительно рассыпалась на осколки, Шикунов неожиданно приобрел на «автомобильные» новехонький высоченный «Индезит»… Тогда же Паша затеял и ремонт, и покупку стиральной машины-автомата, и что-то еще того же плана, в безрассудной надежде все спасти и все поправить.

Ничего не получилось…

Однако новый холодильник остался, соседствуя с «ЗИЛом»-коммунистом – того Шикунов планировал перебазировать в Александровскую, привести времянку в жилой вид, выезжая надолго всей семьей в теплое время – благо на работу ездить из ближнего пригорода ничуть не дальше, чем из отдаленного спального района… Думал, как будет по утрам ходить с Натусиком за грибами в Баболовский лесопарк, как откроет Пашке-младшему все заветные рыбные местечки на Кузьминке…

Мечты, мечты… Лишь новенький холодильник от них и остался.

Теперь Шикунов стоял перед «Индезитом», чувствуя, как коньячное тепло сменилось где-то внизу живота мертвенным холодом. Он увидел вынутые из нового холодильника полки – небрежно сложенные на подоконник.

И понял, ГДЕ Лющенко.

Пробежавшись в панике по квартире, он попросту не успел заглянуть во все способные вместить тело углы. О многих просто не подумал, в таком был шоке.

А теперь он понял – Лющенко ИМЕННО ТАМ. В новом холодильнике. Стоит взяться за ручку, потянуть, и перед глазами объявится ее труп во всей своей красе: мокрые, слипшиеся волосы, открытые глаза. И губы, так любившие шипеть: пло-х-х-х-хой мальчиш-ш-ш-ш-ка…

Нижняя камера «Индезита» вполне способна вместить мертвое тело – благо продуктов там чуть. Достаточно вынуть полки и подогнуть трупу ноги. Трупное окоченение, по Пашиным прикидкам, должно было пройти – хотя разбирался он в этих делах слабо…

Надо протянуть руку, открыть дверцу и убедиться, что все так и обстоит. Но Паша не мог. Не мог себя заставить. Он и без того был уверен.

И в самом деле: ну кто же потащит труп под мышкой – солнечным июньским днем и по людным улицам? Случайный вор-домушник, решивший заработать шантажом?

Ерунда.

То есть не все ерунда – и вор, и шантаж более чем вероятны. Но к чему прогулки с трупом? Достаточно сделать несколько фотоснимков и переложить труп – что бы хозяин сего предмета сразу понял, что к чему, чтобы впал в панику, чтобы за день-другой дошел до нужной кондиции, до готовности расстаться с деньгами.

Конечно, «на дело» домушники с фотоаппаратами не ходят. Им фотолетопись своих подвигов ни к чему. Но беда в том, что Пашина «мыльница» с недощелканной пленкой лежала не то чтобы совсем на виду, но в бельевом шкафу, за стопкой белья – привычка с тех времен, когда от годовалого Паши-младшего приходилось прятать ценные хрупкие вещи… Именно в таких местах, как было известно Шикунову из детективов, квартирные воры первым делом ищут деньги и драгоценности…

…Он протянул руку. Дрожащие пальцы коснулись белой пластмассы, показавшейся отчего-то невероятно холодной. Коснулись – и тут же отдернулись. Открыть холодильник Паша не смог.

Вместо этого отправился в большую комнату, к шкафу. Долго шарил в нужной полке – справа, слева, посередине, – разозлился и вывалил все белье на пол.

«Мыльница» не нашлась.

Версия с домушником обрела реальность. Или?..

Он вернулся на кухню, отхлебнул еще коньяка. Закончил мысль: или фотоаппарат забрала в свой последний приход Лариса. Шикунов, хоть убей, не мог вспомнить, что именно она в субботу укладывала в две большие сумки. Смотрел тогда и не видел. До того ли было, когда в ванне валялась Лющенко?

Позвонить, спросить?

А если все-таки труп переложила она? Или ее мать?

Паша вновь долгим глотком приложился к горлышку бутылки. Хорошая штука, из горла и без закуси идет за милую душу… Внутри опять потеплело. Используя недолгий миг коньячной решимости, Шикунов резко распахнул дверцу.

Трупа в холодильнике не было.

4

Он сидел на табуретке, завороженно уставившись в белое нутро «Индезита».

Если Лющенко сюда не запихивали, то кто и зачем вынул полки? Может, попытались впихнуть, но не получилось? Может, трупное окоченение длится дольше, чем смутно помнилось из прочитанных детективов Паше?

Возможно, возможно…

Но есть и другой вариант. Когда Шикунов лихорадочно метался по квартире, собираясь в Александровскую, у него ведь гвоздем в голове засела мысль о процессе разложения и о сопровождающем сей процесс запахе. И Паша настойчиво искал способ, как избегнуть и того, и другого.

Запихать труп в холодильник – мысль вполне логичная при таких исходных данных. Допустим, к ее исполнению Паша и приступил, вытащив полки. Но потом остановился на более эстетичном и гигиеничном варианте (продукты из холодильника, приютившего Лющенко, в глотку потом все равно бы не полезли). Однако именно холодильник натолкнул Шикунова на мысль воспользоваться льдом, изобильно наросшим в морозилке опять барахлящего ЗИЛа.

Логично. Здраво.

Но есть маленький нюанс. Паша абсолютно не помнил подобный ход своих рассуждений. Более того, извлечение полок из «Индезита» в его памяти никак не отложилось. Смутно вспоминалось, как лед сыпался из большой миски в ванну, но каким образом Шикунов пришел к такому решению, он теперь понятия не имел.

Плохи дела. Провалы в памяти – признак тревожный. Этак панические мысли о собственном сумасшествии, накатившие при виде опустевшей ванны, могут сбыться. Попробуем еще раз…

Он попробовал – медленно, шаг за шагом, восстанавливал последовательность своих действий в воскресное утро. Не помогло. Как сыпал лед в воду – помнил. Откуда его взял – нет.

Отчего-то Паша всегда считал, что может лишиться руки или ноги – мало ли в жизни случайностей, но уж мозг-то ему не откажет. Мозг – память, логика, эмоции – казался чем-то вечным, данным раз и навсегда, и должным до конца пребывать в неизменном виде… Сумасшествие – для других. Не для него. Оно реально, оно случается, – но никогда не случится с Пашей Шикуновым. Как, впрочем, и рак, и СПИД…

Теперь уверенность поколебалась.

Какой еще фрагмент мог напрочь выпасть из воспоминаний? Может, способ с высыпанным в воду льдом вдруг показался Паше для суточного отсутствия не слишком действенным? Может, он выудил тело, герметично запаял в пластиковый мешок и куда-нибудь запрятал? И обо всем напрочь забыл?

Он застонал и долгим глотком прикончил «Арарат». Так, рассуждая, можно дойти до чего угодно. Возможен самый смелый полет фантазии. Без каких-либо ограничений.

Например, Шикунов за ночь изобрел и построил из подручных радиодеталей какой-нибудь дематериализатор органической материи. Распылил паскудницу Лющенко на молекулы-атомы, вновь разобрал агрегат на запчасти и обо всем благополучно позабыл. Бред. Бред киркоровской кобылы…

Надо действовать спокойно и последовательно. Принять постулат, что труп квартиру не покидал. Обыскать все – и тело где-нибудь да обнаружится. И тогда можно будет логично поразмыслить – как оно туда попало. Виноваты ли провалы в Пашиной памяти или сыщется более конкретный и осязаемый виновник? Разберемся.

Итак, приступим.

Глава VIII

Что имеем – не храним, потерявши – плачем

1

Лющенко и после смерти осталась редкостной гнидой. Упорно не желала обнаруживаться.

Нигде.

Под ванной ее не было. И в самодельном фанерном шкафу, прикрывавшем трубы в туалете, не было. И на антресолях тоже.

Больше в санузле и прихожей мест, способных укрыть труп, не оказалось. Но Паша, верный своему решению обыскивать все, ничего не пропуская, заглянул даже в длинную низкую тумбочку для обуви. Даже порылся в груде свисавшей с вешалки одежды – вдруг да нашелся искусник, как-то прикрепил к стене Лющенко и задрапировал пальто-куртками?

Не нашлось таких умельцев.

Шикунов отправился в маленькую комнату, считавшуюся у них детской. Начал с балкона. Заклеенную на зиму дверь пришлось с хрустом отдирать – хотя холода давным-давно миновали, руки за семейными баталиями не доходили. Только когда под ногами загрохотали пустые стеклянные банки, в изобилии заполнявшие балкон, Паша сообразил, какой он идиот.

Дверь была заклеена! Пожелтевшая бумага, окаменевший клей… Но для очистки совести Шикунов осмотрел-таки балкон весьма дотошно. Как и следовало ожидать, безрезультатно.

Вернулся в детскую, стал искать там, со странным двойственным чувством. С одной стороны, отыскать Лющенко жизненно необходимо. С другой стороны, не хотелось, чтобы она – мокрая и разлагающаяся – обнаружилась именно здесь.

Не хотел, чтобы она нашлась под двухъярусной кроватью, на которой совсем недавно спали Натусик и Пашка-младший (и, надеялся Паша, еще будут спать!); или в шкафу, где две полки до сих пор занимали их игрушки, пока не вывезенные Ларисой (как же там, у тещи, засыпает Натусик без своего любимого Хыськи?); даже просто на паркетном полу, по которому ступали детские ножки, гниде Лющенко делать нечего.

Паша и прежде, когда Лариса ушла с детьми, а гнида еще была жива-здорова, не пускал Лющенко в детскую. Ну, не то чтобы повесил замок, но… Но как-то так получалось, что они курсировали лишь между прихожей и спальней. В детскую не заходили…

Подспудное желание сбылось. Трупа в детской не было. И Паша не понял – хорошо это или плохо.

2

Вторая и последняя комната была больше площадью и куда гуще заставлена мебелью (Лариса всегда говорила, что для детской надо много воздуха и света). Соответственно, и мест, куда можно спрятать труп, значительно больше.

Шикунов, собирая рубашкой пыль, вылез из-под шкафа. Хранившиеся там коробки отнюдь не маскировали тело Лющенко. Зато, выползая – когда лицо оказалось в считаных сантиметрах от паркета, – он увидел…

Паша и сам поначалу не понял, что он увидел. Едва заметное, чуть белесоватое пятно на темном дереве. Довольно большое. Он скользнул по пятну равнодушным взглядом, змееобразными движениями выскальзывая из-под нависшего предмета меблировки.

Потом как обожгло: именно такие следы оставались на паркете от влаги!

Но старым это пятно быть не могло никоим образом. Четыре дня назад Паша тщательно натер паркет мастикой – реализуя мысль навести идеальный порядок, а уж после звать Ларису и детей обратно…

Так-так…

Склонившись к полу, словно вынюхивающая дичь собака, Шикунов продолжил свои изыскания. И увидел второе пятно, точь-в-точь такое же, едва различимое, на расстоянии человеческого шага. Потом третье. Потом четвертое. Следы вели в прихожую.

До прихожей Шикунов во время своей генеральной уборки четырехдневной давности добраться не успел – и пол покрывал легкий слой пыли. На нем след продолжился. Цепочка размытых, неясных отпечатков привела к ванной.

Паша понял все и похолодел.

Он шел по следу в обратном направлении. А тот, кто прошагал тут до него, двигался из ванной в большую комнату…

Шикунов нагнулся, еще раз осмотрел отпечатки. Подметки любой обуви оставить такой отпечаток не смогли бы… Версия о воре-домушнике, тащившем труп, поползла по всем швам. И в самом деле, воры на дело босиком не ходят, разве что в желтой жаркой Африке… Хотя нет, нет… Босая влажная ступня на пыли тоже бы пропечаталась – пальцы, пятка. Если только… Если только…

«Если только на босых ногах не было капроновых колготок», – закончил мысль в голове Шикунова чей-то чужой неприятный голос. Прозвучало это настолько реально, что Паша резко обернулся, – показалось, кто-то говорит за спиной, прямо в ухо… Никого…

Кошмар продолжался. Теперь в виде слуховых галлюцинаций…

Хотя – почти все стало понятным. Все неясности исчезли. Никто не вламывался в квартиру, никто тайком не изготавливал дубликаты ключей. Просто… Просто…

«Просто Лющенко не сдохла», – с ехидным торжеством закончил тот же голос.

И захихикал, повторяя на все лады, даже напевая:

«Не сдохла?

Не сдохла!

Не сдохла, не сдохла, не сдохла!

Не сдохла-ла-ла-ла, ла-ла-ла!»

3

Не умерла…

Конечно же, она не умерла, такие сучки отличаются редкой живучестью. Потеряла сознание, и только. Паша ведь не прикладывал к губам зеркало, даже пульс не пытался обнаружить. Увидел красную лужицу, поползшую из-под головы, – и подумал в панике: все, капут.

А она была жива… Черт возьми, она все время была жива… Впала в кому, или как там это у медиков называется. Хотя, может, на короткие промежутки времени очухивалась. То-то ему слышались ночью легкий плеск и шепот…

Потом – этим чертовым льдом – Паша сам, сам привел ее в сознание! Да еще, дурак, не остался, не понаблюдал, поспешил в Александровскую, как последний идиот…

Шикунов застонал и горько пожалел, что коньяк кончился. Нежданное воскрешение и тем самым избавление от роли убийцы отнюдь его не обрадовало. Если вдуматься, хрен редьки не слаще. Уж кто-кто, а Лющенко приложит все усилия, чтобы засадить Пашу за покушение на убийство…

Так что ничего утешительного не произошло… Гнида сейчас наверняка сидит в казенном доме и катает заявление с самыми душераздирающими подробностями…

«Стоп! Стоп!!!» – закричал Паша. А может, и не закричал. Может, просто подумал. Звуки, звучавшие внутри, в мозгу, и вовне, каким-то странным образом переплелись и практически теперь не различались.

«Стоп! – закричал-подумал он. – А кто сказал, что она жива? Кто видел ее оживший труп? Небось, это я – Я! Я!! Я!!! – пробежал тут в носках. И все. Больше ничего. Никаких чудесных воскрешений».

Он вернулся в комнату, остановился у большого трехстворчатого шкафа. Именно там обрывалась цепочка следов – у самых дверец. И – раньше Паша этого не замечал – между дверцами была щель. Неширокая, сантиметра два, не более.

«Лариса не закрыла», – сказал-подумал Паша. И услышал – словно в ответ – чужой и мерзкий хохот, отдавшийся гулким эхом в резонирующем черепе.

Знакомый, уже слышанный сегодня голос посоветовал: «А ты открой шкаф, открой, – и тут же увидишь, кто не закрыл за собой двери. И почему не закрыл. Внутри – ха-ха – дверных ручек нету! Открой, открой! Потяни за веревочку, дверца и откроется… Лющенко, Лющенко, зачем тебе такие большие зубы?!»

– ЗАТКНИСЬ!!! – рявкнул Паша на поганый голос. Наверное, все-таки вслух, потому что даже стекла задребезжали от вопля. А уши заложило. Но, может, и то, и другое лишь показалось.

Голос смолк.

Паша сделал несколько глотательных движений, пытаясь избавиться от звона в ушах, – помогло относительно. Протянул руку и стал отворять дверцу шкафа. Она ползла с душераздирающим скрипом – и отчего-то чудилось, что сквозь механический звук пробивается шипение: пло-х-х-х-хой мальчиш-ш-ш-ш-ка…

Трупа внутри не было. Ни воскресшего, ни мертвого. Никакого. Но…

Но почему все висящая на плечиках одежда сдвинута в одну сторону по идущей вдоль шкафа металлической перекладине? И почему изнутри пахнуло сыростью? Кто тут был? Был совсем недавно?

Паша стал торопливо ощупывать лежавшие внизу пакеты с какими-то шмотками. Действительно сырые? Или так показалось его ладони, разом вспотевшей?

Похоже, действительно сырые…

Проклятье! Значит, сучка жива! Оклемавшись, бродила по квартире – услышала, как он звенит ключами в замке, и забилась в шкаф. А потом спокойненько ушла, когда Паша впал в беспамятство в ванной…

Идиот!!!

Надо было не устраивать истерику, а тут же обыскать квартиру! Вытащил бы гадину из шкафа, врезал бы по кумполу – и обратно в ванну! И – кислотой! Не хрен тут, умерла так умерла!

Ехидный голос тут же встрял:

«Ты бы собрал вещички, пока время есть! Бельишко, то, се… Только трусы в цветочек не бери. Говорят, любителей такого белья живо в камере рачком ставят…»

– Заткнись! – снова попытался гаркнуть на него Паша, но получилось как-то вяло. Неубедительно.

Ему стало страшно и до ужаса жалко самого себя. Не будет больше ничего – ни Лариски, ни Натусика, ни Пашки-младшего, не будет того, о чем он мечтал, обманывая себя: все, мол, вернется, все наладится, все пойдет как встарь и все будут счастливы…

Ничего не вернется. Ничего не наладится.

Та жизнь закончена. Взамен придет новая, гнусная и мерзкая.

Паша плакал. Без всхлипываний, без рыданий, вообще без каких-либо звуков – просто слезы катились и катились по щекам, а он не пытался их вытереть…

Глава IХ

Топ, топ – топает мертвец

1

Он неподвижно лежал в большой комнате на диване. На спине, лицом вверх, скрестив руки на груди: ни дать ни взять – покойник. Правда, покойникам опускают веки, а Паша упорно глядел в потолок. Изучал на нем каждое пятнышко, каждую трещинку. Он раньше и понятия не имел, как это здорово: лежать в собственной квартире на собственном диване и смотреть на собственный потолок. Ничего не делать, ни о чем не думать. Просто лежать и смотреть.

Сколько ему еще осталось такого счастья? Час? Больше? Неважно. Все равно приедут – и очень долго Шикунов сможет изучать лишь чужие потолки… Казенные и отвратительные…

А вот металлическую дверь он им не откроет. Дудки. Пусть помучаются, вскрывая… Или не имеют права без ордера? Черт их знает, какие там у них сейчас права… Плевать…

Алкогольное возбуждение прошло. Пашу охватил приступ апатии. Действуя по уму, за час можно успеть весьма многое. Для начала – слить в канализацию проклятую кислоту и избавиться от пустых емкостей. Затем выстроить свою версию случившегося – в конце концов, кроме слов Лющенко, никаких улик против Паши нет (не считая шеренги кислотных бутылей, предательски выстроившихся в прихожей). Мало ли где она могла головой приложиться… Наконец, можно попытаться дозвониться до юридической консультации по уголовным делам и обзавестись адвокатом.

Ничего подобного Паша не делал. Лежал и смотрел в потолок. Миновавший уик-энд, как безжалостный вампир, выпил все силы, все мысли, все желания… Не хотелось ничего. Вспыхни сейчас под ним диван – Шикунов, скорее всего, не пошевелился бы.

Наступил вечер, но за окном не наблюдалось даже намека на сумерки – белые ночи приближались к своему апогею.

«Ночь оживших мертвецов, – подумал он без проблеска эмоций. – Ночь ожившей Лющенко. Ведь учат же дураков опытные люди: всегда надо делать контрольный выстрел в голову. Контрольным молотком по голове тоже неплохо…»

Сожалений, впрочем, у Паши не было. Не было вообще ничего. Пустота. Летаргия. Ему казалось, что если даже возникнет у него желание что-то сделать – ни рукой, ни ногой шевельнуть не получится… Паралич. Паралич всего: мышц, воли, мыслей…

Но тут раздался звук, мигом согнавший с него сонное оцепенение. Совсем рядом – в ванной? точно в ванной! – что-то шумно заворочалось и заплескалось.

Паша как-то мгновенно перешел в вертикальное положение. Не вставал, не вскакивал с дивана: только что лежал пластом – и тут же оказался на середине комнаты, напряженно вслушиваясь. Потом торопливо пошел к источнику звука.

Свет в ванной горел, дверь была распахнута и синяя занавеска отдернута.

Сам оставил именно так? Неважно… Теперь совершенно неважно. Важным показалось другое: поверхность воды в ванне до сих пор будоражили небольшие волны – стихающие. И никакими колебаниями воздуха это было не объяснить.

Хотелось закричать, и он уже широко разинул рот, но крик не получился. Губы беззвучно схлопнулись.

Поверхность воды меж тем успокоилась. Стало видно старое, чуть пожелтевшее дно ванны, покрытое паутиной мелких трещинок. И Шикунов увидел – там, на дне – что-то маленькое. Что-то поблескивающее.

«Зуб, золотой зуб», – подумал он без всякого удивления. Это могла быть вовсе и не коронка, а, что вероятнее, сережка или кольцо, но Паша не стал доставать и рассматривать.

А может, достал и рассмотрел, потому что в событиях вновь случился какой-то провал, Шикунов неожиданно осознал, что громит – да-да, именно громит – собственную комнату, в которой недавно возлежал на диване в позе трупа.

Сервант валялся на боку – вокруг груда стеклянных и фарфоровых осколков. Дверцы всех шкафов распахнуты, вещи вывалены на пол. Книги стояли на своих местах, в полках, но прикрывавшие их стекла оказались разбиты все до единого.

Он застыл, не понимая: что и зачем делает?

Ищет Лющенко? Затаившуюся между книжек?

«Я сошел с ума, – констатировал Шикунов уже второй раз за сегодняшний день, глядя на свою ладонь, по которой отчего-то струилась кровь. – Ничего не было, – сказал он себе. – Ничего. Ни звуков, ни взбаламученной воды, ни золотой побрякушки на дне… Глюки, банальные глюки. Надо успокоиться, надо держать себя в руках…»

Он попытался, но тело нагло бунтовало, телу требовалось что-то ломать и крушить. Кровь кипела адреналином, сердце стучало бешено, пульс – тук-тук-тук – отдавался в ушах громкими шлепками…

Паша замер. Это не пульс в ушах, нет. Это ноги, босые мокрые ноги, по полу, быстро – шлеп-шлеп-шлеп… Проклятая сука, вот кто это. Никуда не ушла. Затеяла игру в прятки. Ладно, сыграем. Проигравшего – в ванну с кислотой. Раз, два, три, четыре, пять – я иду тебя искать!

Тяжеленный графин с высоким узким горлом валялся под ногами – выпал из серванта, но толстый хрусталь выдержал, не раскололся. Шикунов схватил его, пятная кровью из рассеченной – когда? обо что? – ладони. И неторопливо двинулся туда, где смолкло шлепанье… Кто не спрятался – я не виноват.

В кухне – никого. В детской – никого. Он сунулся было в туалет – снова услышал «шлеп-шлеп-шлеп», за спиной, в большой комнате… Бросился туда, в прихожей что-то подвернулось под ногу – маленькое, верткое. Паша не успел понять, что это было, – растянулся во весь рост, больно ударившись коленом. Вскочил и заковылял в большую комнату – игра заканчивается, теперь сука не уйдет, никуда не денется – на тридцати метрах жилой площади долго в прятки не поиграешь…

НИКОГО.

Никого в большой комнате не оказалось. Графин был уже занесен для удара – и Паша в бессильной ненависти саданул по шкафу – выпотрошенному, с распахнутыми дверцами. На полированном дереве осталась глубокая вмятина. Хрусталь снова выдержал.

Штора у окна чуть дернулась. Паша – мгновенно, словно телепортировавшись через разгромленную комнату – оказался возле нее. Рванул – никого. Штора рухнула вместе с карнизом. Шикунов взвыл и вмазал графином по оконному стеклу. Звон, ливень осколков… Он смотрел на окровавленное горлышко графина, стиснутое пальцами. Странно, но теперь толстый хрусталь раскололся – ровно-ровно, словно обрезанный стеклорезом. Паша попытался отбросить остаток оружия – пальцы не слушались, не желали разжиматься. Рука казалась чужой, казалась искусной имитацией, конечностью воскового манекена – только из воска отчего-то сочилась кровь.

И тут раздался голос. Шипящий и в то же время немного побулькивающий; странное сочетание, но именно так и прозвучало услышанное Пашей – словно шипение выходящего из баллона газа наложилось на звуки, издаваемые неисправным водопроводным краном, – и родились слова:

– Ш-ш-шикуноф-ф-ф-ф… Пло-х-х-х-хой мальчиш-ш-ш-ш-ка…

2

Потом снова случился провал. Обрыв пленки. Шикунов вдруг обнаружил себя в детской – пригнувшись, стоял в засаде за двухъярусной кроваткой, рука стискивала молоток. Как, когда там оказался – совершенно не помнил.

Но теперь способность думать и осознавать свои действия вернулась – относительная, как и все сегодня.

В квартире царила тишина – натянутая, звенящая, как на пороховом складе за секунду до взрыва. Лющенко затихла, где-то затаилась…

НО ГДЕ?

Не было в квартире-двушке мест, способных ее спрятать. Вернее, были, но Паша осмотрел их дотошно и внимательно. Галлюцинации? Слуховые галлюцинации?

А кто оставил тогда следы мокрых ног на полу? Кто сидел в шкафу, сдвинув в сторону плечики с одеждой? Куда подевалось тело, наконец?

Галлюцинации – это, надо понимать, когда мерещится то, чего на самом деле нет. Определение, может, не научное, но по сути верное. Но если то, чему быть на месте полагается (в данном случае труп), напрочь отсутствует – то никакими галлюцинациями сей факт не объяснить.

Но должно же существовать рациональное и простое объяснение всей чертовщины! Должно!

Шикунов в который раз попытался призвать на помощь логику (не покидая место засады и не выпуская молотка).

Итак. Допустим, Лющенко действительно выжила – очнулась и ушла. Такой вариант куда вероятнее, чем тот, что она почти сутки просидела в пустой квартире, понятия не имея, когда вернется Шикунов, для того лишь, чтобы затеять с ним прятки-пугалки. А теперь вопрос: неужто эта сука ушла бы так, тихо и мирно, по-английски? Да ни в жизни. Если бы даже не подожгла квартиру, то погром бы устроила тот еще. Изгадила бы все, что смогла, времени у нее хватало.

Однако – ни следочка.

Значит, задумала нечто более гнусное и утонченное. Например, свести Пашу с ума… Легко. Исчезновение трупа – уже удар по психике. А тут еще эти звуки…

Словно эхо его мыслям, вновь раздался – из кухни? – свистяще-булькающий шепот:

– Ш-ш-шикуноф-ф-ф-ф… Ш-ш-шикуноф-ф-ф-ф…

Но Пашу уже было не сбить с правильного пути. Разгадка сверкнула мгновенно, как вспышка выстрела во мраке.

Музыкальный центр! Его собственный музыкальный центр! Плюс кассета, записанная воскресшей Лющенко и запущенная в режиме нон-стоп…

Паша засмеялся. Веселым смех отнюдь не был, скорее напоминая воронье карканье.

– Ш-ш-шикуноф-ф-ф-ф… – призывно шептала самсунговская электроника. И, фоном, мокрые ступни: шлеп-шлеп-шлеп…

Он, все еще хрипло смеясь, вышел из засады. Небрежно отбросил молоток и пошагал на кухню, тяжело переставляя ноги, – выключить поганую запись. Чтобы, наконец, заняться делом. Вылить для начала запасы кислоты…

Но выключить не довелось. Центр не был включен. Даже штепсель не вставлен в розетку… «Батарейки?» – подумал Паша, сам не веря себе. Он лихорадочно терзал ни в чем не повинный «Самсунг» – кассеты внутри нет, диска нет.

– Ш-ш-шикуноф-ф-ф-ф… – прошипело из ванной. И вновь громко заплескала вода.

3

Наступила ночь. Серый полусвет сочился из окна и казался чем-то осязаемым, вязким и неприятно-липким. Но фотопортрет в полумраке был виден – он висел на стене в детской и изображал трехлетнего Пашку-младшего, впервые пошедшего в том году в садик. Для съемки фотограф нарядил мальчишку в царский костюм: расшитый кафтан, шапка Мономаха, и вручил бутафорские скипетр с державой. Получилось красиво, Шикуновым этот портрет весьма нравился.

Сейчас Паша стоял перед ним и не отрывал взгляда от изображения сына – как молящийся человек от иконы. Наверное, так оно и было. Шикунов никогда не верил ни в Бога, ни в черта, ни в переселение душ, ни в телепатию и летающие тарелочки.

Теперь – пришлось.

Все рациональные причины творящейся бесовщины исчерпались, так и не объяснив ничего. Иррациональными объяснениями Паша забивать голову не хотел. Какая разница, с чем довелось столкнуться? Бродит ли по квартире неприкаянная душа убиенной Лющенко, или мертвое тело подняла ее злоба, никак не желающая подыхать…

Паше было безразлично.

Может, стерва после смерти превратилась в зомби, в вампира, в русалку… – выбор широк, весь Голливуд к услугам. Ему все равно. В мире, где по квартирам бродят невидимые упыри, Паше Шикунову места нет.

Герои уже упомянутых голливудских боевичков отчего-то всегда отличались невероятной крепостью психики и приспосабливаемостью: обнаружив НЕЧТО, в корне ломающее их представления о реальности, они не впадали в панику и депрессию, быстренько мобилизуя на борьбу с нечистью иконы и молитвы, кресты и святую воду, древние ритуалы и самую современную технику.

Шикунов так не мог. Невозможно бороться с тем, что не может существовать в твоей системе жизненных координат – но неожиданно, вопреки всему, там появляется. Потому что все твои знания и умения лежат именно здесь, в этой плоскости бытия, и бессильны против пришельцев извне…

Паша ничего не станет делать.

Будет стоять, смотреть на портрет сына, раз уж не нашлось икон, и ждать, чем все закончится. В любом ужасе есть единственный светлый момент – все всегда рано или поздно заканчивается. Так или иначе.

За спиной шлепали шаги, все ближе и ближе. Он не оборачивался и заставлял себя не прислушиваться. Твердил мысленно старую песенку, всплывшую в памяти при виде портрета маленького Пашки:

«Топ, топ, топает малыш…

Топ, топ, топает малыш…»

Других слов Шикунов не помнил, и твердил эту единственную строчку, твердил с подсознательной надеждой: вдруг поможет, вдруг как-то заменит молитвы, которых он не знал и в силу которых не верил.

Не помогло. Шаги приближались.

Голос зашипел, казалось, в самое ухо:

– Пло-х-х-х-хой мальчиш-ш-ш-ш-ка…

Обернуться хотелось нестерпимо. Паша сдержался, говоря себе: сейчас все кончится, не может призрак причинить вред живому и реальному человеку, так или иначе все кончится, все проходит и это тоже…

Обжигающе-ледяные пальцы впились в его горло.

Паша захлебнулся хрипом и смолк.

Сочащийся в окно серый сумрак стал теперь багрово-красным, словно неподалеку вспыхнул пожар. В ушах гремело эхо близких взрывов. Ледяные пальцы вдавливались в горло все глубже.

Забыв о намерении ничего не предпринимать, Паша вцепился в душившие его руки – оторвать, отодрать от горла. Казалось, он близок к успеху – выламывая, отогнул один чужой палец, второй… Тут его правую ладонь пронзила боль – Шикунов успел понять, что на ней с хрустом сомкнулись зубы трупа. Больше он не успел ничего, холод от мертвых пальцев-ледышек проник внутрь, в голову, в мозг, и все внутри мгновенно заледенело до хрустального звона, и стало стеклянно-хрупким, и звонко рассыпалось на миллион кусков.

Багровый свет погас. Пришли темнота и тишина.

Эпилог без хеппи-энда

Теперь квартиру Шикунова заполнял яркий солнечный свет, но вид ее оставался мрачным. Впрочем, людям, споро и без суеты заканчивающим свою работу, было не привыкать. Насмотрелись.

Двое из них сейчас курили на кухне – один, высокий, в давно не стиранном белом халате, уселся на край стола и задумчиво пускал дым кольцами. Второй, коренастый крепыш в форме с капитанскими погонами, расхаживал от двери к окну и обратно, по замысловатой траектории, огибавшей предметы меблировки. Курил нервно, быстрыми короткими затяжками.

– Это что же получается? – недоуменно спросил крепыш. – Я всегда думал, что говорят: «Руки на себя наложил», как бы фигурально. А в натуре люди вешаются, травятся, стреляются, но уж никак не душат сами себя, ухватив за глотку… Разъясни-ка, Петрович, что твоя наука про это думает.

Долговязый Петрович страдал сегодня (как и вчера, и позавчера) жестоким похмельем и что-либо разъяснять ему не хотелось. И вообще ничего не хотелось, кроме большого количества холодного пива.

Он выпустил очередное кольцо и ответил витиевато:

– Возможно наложение механической аутоасфиксии на психосоматическую на фоне острого маниакально-депрессивного психоза…

Капитан вскипел:

– Ты по-русски говори, трубка клистирная! А про свою асфиксию-… иксию жене будешь объяснять, когда спросит, куда эрекция делась!

Оскорблением прозвучавшие слова не стали, доктор и капитан часто пикировались подобным образом – привыкли и не обижались.

Но сегодня Петровичу было не до словесных дуэлей. Он страдальчески поморщился, нацедил стакан холодной воды из крана, залпом выпил. Объяснил по-русски:

– Свихнулся парень, и все дела. Мочканул телку свою, стал мудрить, как сухим из воды выйти. Кислоту видел? Ну вот… А сам был к таким делам непривычный – в общем, крыша и поехала. Просиди-ка три дня рядом с трупом, в ванне мокнущим. Страх, угрызения совести, то да се…

– Что же петельку не намылил, от угрызений-то? – скептически поинтересовался капитан. – Да как себя вообще можно руками? Даванешь на сонную – и обрубишься, пальчики и разожмутся. Полежишь, полежишь, да и очухаешься…

Эксперт и сам испытывал на этот счет немалые сомнения.

Но сказал уверенно:

– Люди и не на такое способны. Или тебе кого-то третьего искать хочется? И без того «глухарей» вокруг, как на птицеферме. Убийство раскрыто по горячим следам, убийца совершил суицид – и дело в архив.

– Ладно, суицид так суицид, – нехотя согласился капитан. Докурил, загасил окурок о подошву, щелчком отправил в открытую форточку. Уже выходя из кухни, сказал задумчиво:

– Одного не понимаю: зачем он стал ломать пальцы трехдневному трупу?

Петрович ничего не ответил, сочтя вопрос риторическим. Набрал и опорожнил еще один стакан, прошел в комнату неуверенной походкой.

Труп Шикунова П. А., 1973 г. р., женатого и имеющего двоих детей, уже вынесли – остался лишь меловой контур на паркете. Второе тело, выловленное из ванной, лежало на полу, запакованное в длинный мешок из плотного черного пластика, и ожидало, когда за ним вернутся санитары с единственными имевшимися в наличии носилками.

Петрович равнодушно шагнул было через мешок – и чуть не растянулся, споткнувшись. Выругался:

– …на мать, разложили тут падаль, ни пройти ни проехать…

Присел на табурет, недоброжелательно глянув на труп. Хотел отвернуться и…

И недоуменно заморгал глазами. Показалось – мешок шевельнулся. Совсем чуть-чуть, едва заметно. Словно вместе с телом упаковали не то мышь, не то крысу.

Тело лежало неподвижно, как мертвецам и положено. Петрович вздохнул. Надо взять себя в руки и постараться ограничиться сегодня пивом. А то праздник что-то затянулся, шевелящиеся мертвецы уже чудятся…

Чтобы подавить возникшее неприятное чувство, он пододвинул табурет поближе и положил обе ноги на мешок, как на подставку. Профессиональная бравада.

Да и что тут такого, в конце концов?

Мертвым все равно. Мертвые, как всем известно, не кусаются.

Content

Александр Варго
Цинковый поцелуй

Дело было вечером

Тот, кто сидит в пруду

Голубой квадрат неба

Глава I Не прячьте ваши денежки по банкам и углам

Глава II Не прячьте ваши денежки, иначе быть беде

Глава III И в полночь ваши денежки заройте в землю там…

Глава IV Мы не сторонники разбоя

Глава V Какое небо голубое…

Эпилог

Темные игры полуночи

Мертвые не кусаются

Глава I Плохой мальчишка

Глава II Прикладные аспекты хирургии и патологоанатомии

Глава III Прикладные аспекты органической и неорганической химии

Глава IV Сбагрил тело – гуляй смело

Глава V Навзрыд рыдала кобыла́…

Глава VI Шоу с переодеваниями и исчезновениями

Глава VII Нету тела – нет и дела?

Глава VIII Что имеем – не храним, потерявши – плачем

Глава IХ Топ, топ – топает мертвец

Эпилог без хеппи-энда