Инна Туголукова

Требуется Золушка средних лет

1

Телефон звонил не переставая. Пришлось вылезать из-под теплого одеяла. Катерина нашарила шлепанцы, накинула халат, захлопнула распахнутую на ночь форточку и взяла наконец трубку.

— Это кто же такой настырный? — спросила недовольно и бросила взгляд на часы. Господи! Восемь! Могла бы спать еще час как минимум.

— Катюня, прости ради Бога. Это Леля. Я и так уже еле дождалась, когда можно будет позвонить.

— Да что случилось-то? Пожар? — Катерина посмотрелась в зеркало и пригладила вставшие дыбом волосы.

— Ты мне очень нужна. Очень! Вопрос жизни и смерти! Можешь прямо сейчас приехать в театр? — Голос Лели звенел от возбуждения.

— Да ты что, угорела? Какой театр?! Я сегодня выходная. — На другом конце провода повисло молчание. — Там сейчас и нет никого, — уже не так уверенно отбивалась Катерина. — Алло! Ты слышишь меня? Да что случилось-то?

— Катюня! Только ты сможешь мне помочь. Я тебе при встрече все объясню. — Голос Лели предательски задрожал.

— Вот еще беда-то, — расстроилась Катерина. — Ну давай приезжай ко мне…

— Нет! Это можно только в театре! — уперлась Леля.

И Катерина сдалась.

— Ладно. Через час у служебного входа!

Она бросила трубку и, сердито ворча, отправилась в ванную комнату.

Когда через час с небольшим Катерина показалась из подземного перехода, Леля бросилась ей навстречу, подхватила под руку и потащила за собой, приговаривая:

— Давай! Давай быстрей! Дорога каждая минута!

Катерина, невольно заражаясь волнением двоюродной сестры, уже и сама спешила изо всех сил.

Наконец они переступили порог гримерной, захлопнули за собой дверь и плюхнулись в кресла, стоящие по обе стороны журнального столика.

— Ты помнишь мою подругу Люську Кузьминскую? — с места в карьер начала Леля.

— Такая шумная красотка, училась с тобой на филфаке?

— Да. В прошлом году пошли мы с ней устраиваться на работу в одну фирму. Там требовался секретарь-референт. Английский, компьютер — все по высшему разряду. Собеседование, то да се, народу тьма, но в итоге все претенденты отсеялись и остались мы с ней вдвоем. Последний тур — встреча с шефом. И вот заходим мы в кабинет. Я как глянула на него — и обратилась в соляной столб…

— Что, так хорош?

— Не знаю, хорош он или не хорош. Но вот у тебя так никогда не бывало: увидишь вдруг человека — и глаз не можешь от него отвести? Как будто половинку свою нашел…

— А он?..

— А он на меня и не взглянул ни разу. На Люську уставился, словно привороженный. А уж она перед ним перья распустила по полной программе. И ведь хороша, сволочь! Глаза голубые, волосы золотые, брови соболиные, зубы — жемчуга! Все про нее! Ноги от ушей, задница как у породистой кобылы, шея лебединая, грудь…

— Ну, ты тоже не топором рубленная…

— Меня еще разглядеть надо. А она вся как на ладони. И знаешь, есть у нее один приемчик. Действует безотказно. Уронит что-нибудь, словно невзначай, задницей своей повернется и переломится пополам, не сгибая коленей. А юбочка короткая… И реакция у всех одна: раз руку в карман!

— Зачем?

— Наверное, чтобы не убежал.

— Кто?

— Ну кто? Конь в пальто! Что ты, не понимаешь? И на этот раз она свой аттракцион проделала. Крутила, крутила колечко, да и обронила. Со стула вспорхнула — и все как по нотам: задницей повернулась, пополам переломилась, а у него уже рука в кармане! Ну и все! Пожалуйте на место референта! Еле вас дождались…

— Ну а ты?

— А я, как собака побитая, ни одним взглядом не удостоенная, ушла, поджавши хвост.

— Ну, Лелька, у тебя прекрасная работа, и Матвей…

— Матвей просто мой приятель и таковым и останется. И дело совсем не в этом.

— А в чем?

— Ты слушай дальше!

— Я не понимаю, ты что, дома не могла мне все это рассказать? Зачем мы в театр-то приехали?!

— Сейчас объясню!

— Ну давай, — покачала головой Катерина.

— Оказалось, что Люськин шеф — Петр Андреевич Буданов его зовут — не женат. Ну и Люська, сама понимаешь, решила его окрутить. А я не знаю ни одного ее «избранника», который бы перед ней устоял, если уж она на него глаз положила.

— Так кто же откажется от такой конфетки, если она сама в рот лезет?!

— В том-то и дело, что она решила его не соблазнить, а женить на себе.

— Ну, для этого задницы с ногами маловато будет.

— Ну, во-первых, она далеко не дура, а во-вторых, у нее в арсенале кое-что и покруче имеется.

— Что, например?

— Представляешь, она специальные курсы закончила, сексуальные, «Суперледи» называются. Меня, говорит, мужику один только раз попробовать стоит, и все — мой навеки, палкой не отгонишь.

— Да ты что! Есть такие курсы?

— А чего сейчас нет? Только плати…

— Вот стерва!

— Не то слово! И что ты думаешь? Ведь добилась своего! Уже и заявление подали, и кольцо он ей купил с бриллиантом, и тур оплатил во Францию на медовый месяц…

— Это она тебе все рассказывает?

— Да. И хохочет. Она ведь холодная, Люська. Это у нее внешность ангельская, а душа пустая. Она только деньги считает, а любить не может. Не умеет.

— И когда же свадьба?

— Свадьбы не будет.

— Прозрел бедолага?!

— Какое там! Пришел к ним в офис какой-то крутой бизнесмен, увидел Люську и сделал стойку. Дальше все по сценарию: колечко на пол, задницу кверху, руку в карман.

— Ну и?..

— Оказался той же породы, что и Люська. Тут же открытым текстом нарисовал ей перспективу будущей совместной жизни. В цифрах, так сказать, по прейскуранту.

— И она…

— Ни секунды не колебалась. Сумочку взяла и ушла, даже ручкой своему без пяти минут мужу на прощание не помахала.

Сестры помолчали.

— А вчера она меня попросила зайти в офис и забрать ее вещи. Я позвонила кадровику, который нас на работу принимал, он меня вспомнил. Мы же тогда с Люськой вдвоем в финал вышли. И вот, пока я ее барахло из ящиков выгребала — целый парфюмерный магазин! — он пошел к Буданову рекомендовать меня на Люськино место, а дверь осталась приоткрытой…

Леля вздохнула и покачала головой.

— Ну? — поторопила ее Катерина.

— Буданов только услышал, о чем речь, и словно с цепи сорвался. Орал, как подстреленный!

— Чего орал-то?

— Что не потерпит больше у себя в приемной ни одной вертихвостки. Что ему нужна здесь Золушка, рабочая лошадь, серая мышь, и чем старше, тем лучше. Чтобы она вкалывала самозабвенно, а не жопой махала направо и налево.

— Так и сказал?!

— Да он еще и не так сказал. Это уж я тебе перевожу на литературный язык.

— А кадровик?

— Вылетел как ошпаренный и руками развел. А я ему говорю: «Антон Семенович, завтра в три часа у вас будет то, что нужно вашему шефу».

— Ну и где же ты откопаешь такой раритет? — удивилась Катерина.

— Это я, — решительно заявила Леля. — И ты мне поможешь. Ты гример, профессионал…

— Да ты что, Лелька, об угол стукнулась?! — вытаращила глаза Катерина. — Ты же не на сцене! Да чтобы молодую женщину превратить хотя бы в сорокалетнюю, над ней каждый день четыре часа работать надо, и то заметно будет. Забудь об этом! Что на нем свет клином сошелся? Вбила себе в голову ерунду. Работу перспективную бросаешь, секретаршей идешь… Не стану я этим заниматься!

— Катюня! — В глазах у Лели заблестели слезы. — Помоги мне! Как хочешь называй: дурь, блажь, но это мой единственный шанс оказаться рядом с ним…

— Да как ты не понимаешь, глупая ты курица, что если он сейчас на тебя, молодую, красивую, даже не взглянул, то на кой ляд ты ему сдалась в образе старой лошади?!

— Ой! — растерялась Леля. — Действительно… — Но тут же упрямо тряхнула головой: — Ну, там видно будет. А пока мне просто надо сесть на это место. И учти, у нас осталось совсем мало времени!

— Ну ладно, ладно! — раздраженно сдалась Катерина. — Все мечтают стать красивыми, но наша Леля шагает к счастью непроторенными путями. Хочешь быть уродом? Будь им! Старой барыней на вате. Тем более, что имя соответствующее у тебя уже есть…

Катерина прикусила язык, но слово было произнесено. Леля вспыхнула и ощетинилась.

— Ну извини, — примирительно сказала Катерина. — Но согласись, что в данной ситуации это большой плюс: играет на образ.

С этим трудно было поспорить. Плюс действительно был немалым, ибо по паспорту Лелю звали Пульхерия Егоровна Калашникова.

Это невероятное и не слишком благозвучное по нынешним временам имя дал ей отец, Егор Кузьмич. И назвал он так единственную дочку в честь своей бабушки, тоже Пульхерии Егоровны, которая вырастила его вместо рано умерших родителей и которую он нежно любил и высоко почитал.

Бедная Леля немало горя хлебнула из-за этого. В детстве ее дразнили то Пулей, то Херой, и только ленивый не упражнялся в остроумии по сему благодатному поводу. Ей не раз советовали сменить имя, но она никогда бы так не поступила, боясь обидеть отца и чтя память прабабушки, и стоически несла свой крест, жестко пресекая любую попытку пройтись на сей счет.

Время между тем действительно поджимало, и Катерина окинула оценивающим взглядом сестру, прикидывая, как бы ее покруче изуродовать.

Для начала чудесные Лелины волосы остригли «под горшок» и зачесали назад, закрепив дешевой пластмассовой гребенкой. На нос водрузили допотопные очки с толстыми стеклами без диоптрий. В костюмерной отыскали бесформенную блузку с металлическими пуговицами и штапельную юбку на резинке ниже колена. Белые носочки с отворотами и туфли «Прощай, молодость» фабрики «Скороход» высветили создаваемый образ новыми гранями. А довершил наряд потрепанный дерматиновый портфельчик.

Катерина отступила к двери, критически разглядывая произведение своих рук.

— Ну как? — деловито осведомилась Леля, безжалостно состригая свои безукоризненные ногти, уже отмытые от лака.

— Не знаю, как там насчет рабочей лошади, но за городскую сумасшедшую сойдешь вне всяких сомнений.

— Что, переборщили, — забеспокоилась Леля.

— Да ладно, для первого визита сойдет, — махнула рукой Катерина. — Гардеробчик я тебе подберу. Никакой косметики, естественно. Из духов разве что «Ландыш серебристый» или «Тройной одеколон». А ногти лучше бы не срезать, а обгрызть, — не удержалась она. — И ноги не брей…

Леля нервно засмеялась и поднялась.

— Ну, все. Пошла. Спасибо тебе большое. Вечером позвоню.

Катерина смотрела вслед удаляющейся по темному театральному коридору нелепой фигуре и горестно покачивала головой.

2

Ровно в три часа на пороге кабинета Антона Семеновича нарисовалась особа неопределенного возраста и впилась в него тревожным взглядом.

— Вы ко мне? — настороженно поинтересовался кадровик, горячо надеясь, что нелепая посетительница ошиблась дверью, но не угадал.

— К вам, — развеяла она его надежды и тряхнула головой, отчего тяжелые очки сползли на кончик носа.

Леля вернула их на место и шагнула в комнату.

— Чем могу быть полезен? — сухо поинтересовался кадровик.

— Антон Семенович, вы что, меня не узнаете? — Леля, не дожидаясь приглашения, присела к столу. — Это же я, Калашникова.

— Вы?! — выпучил глаза кадровик. — Что же вы с собой сделали?!

— Ну как же? Мы же с вами договорились, что нужна зрелая женщина, скромная… Несовременная…

— Ну разыграли вы меня, старого солдата, — засмеялся Антон Семенович. — Попробовать, конечно, можно. Против такой кандидатуры шеф не устоит. Но вы-то сами разве сможете постоянно изображать такой вот синий чулок? — усомнился он. — Молодая женщина…

— Я смогу, Антон Семенович, не сомневайтесь, — твердо сказала Леля.

— Неужели так хочется у нас работать? — Кадровик впился пытливым взглядом в странную посетительницу, словно стремясь проникнуть в ее мысли и разгадать ускользающий от его понимания тайный умысел.

Леля молчала.

— Ну, что ж, — хлопнул он ладонью по столешнице. — Пойдемте к шефу, попробуем…

Он порылся в бумагах, выудил тонкую папочку с ее резюме и, галантно пропустив даму вперед, тут же обогнал ее и решительно зашагал по длинному коридору в сторону дирекции.

Леля семенила следом, чувствуя, как увлажняются ладони и во всем теле нарастает противная мелкая дрожь.

В пустой приемной Антон Семенович попросил ее подождать, а сам, постучав костяшками пальцев в дверь, слегка изогнул хребет и шагнул в кабинет шефа.

Через несколько минут, показавшихся Леле вечностью, кадровик пригласил ее войти.

Буданов сидел за столом, держа в руках ее резюме. Он поднял глаза, и Леля увидела, как изумленно вытягивается его лицо. Пауза явно затягивалась.

— Позвольте представить, Петр Андреевич: Пульхерия Егоровна Калашникова, — пришел на выручку кадровик, явно наслаждаясь всем происходящим.

— Прошу садиться, — очнулся Буданов и, помахав в воздухе бумажкой, спросил: — Это ваше резюме? — словно не в силах поверить, что видит перед собой не кастеляншу психбольницы из города Шишаки Полтавской губернии, а действительно москвичку с высшим образованием, в совершенстве владеющую двумя иностранными языками, компьютером и прочими суперсовременными вещами.

— Да, — хрипло выдохнула Леля.

— А как вы узнали, что нам требуется секретарша? — неожиданно поинтересовался Буданов, и Леля, абсолютно не готовая к этому простому вопросу, растерянно заморгала, с ужасом понимая, что это конец.

— Пульхерия Егоровна была одной из претенденток в прошлом году, — нашелся кадровик. — А сейчас я сам позвонил ей, понимая, что она как никто другой соответствует тем высоким требованиям, которые вы, Петр Андреевич…

Буданов поднял руку, и кадровик мгновенно замолчал.

— И что же заставляет вас сменить довольно перспективную должность в солидной фирме на кресло секретарши? — продолжил шеф свой допрос.

— Это мои личные обстоятельства, — туманно пояснила Леля.

— Ну что ж, — подытожил Буданов, — здесь, в Москве, у нас, так сказать, координационный центр. Наши заготовительные, деревообрабатывающие и лесоторговые предприятия разбросаны по всей стране. Число наших зарубежных партнеров постоянно растет. Это огромный и сложный механизм. Поэтому от своих сотрудников мы требуем высочайшего профессионализма, строгой дисциплины и полной конфиденциальности. Предательства мы не прощаем.

— В каком смысле? — не поняла Леля.

— В смысле коммерческой тайны, — усмехнулся Буданов. — Это, конечно, не нефтяной бизнес, но тоже весьма лакомый кусок… У вас будет трехмесячный испытательный срок. Затем мы заключим с вами контракт на один год. И только после этого, если сработаемся, возьмем вас в штат.

— Когда я могу приступить к исполнению своих служебных обязанностей? — деловито поинтересовалась Леля, изо всех сил стараясь скрыть охватившее ее ликование.

— Чем раньше, тем лучше, — пожал плечами Буданов.

— Сегодня четверг. В понедельник я выйду на работу.

Она вся лучилась счастьем и буквально выпорхнула из кабинета, грохоча ортопедическими лодочками фабрики «Скороход».

Буданов и кадровик молча переглянулись.

— Странная какая-то особа, — задумчиво проговорил шеф. — Вы уверены, что она справится со своими обязанностями?

«Ну, уж если предыдущая справлялась…» — хотел сказать Антон Семенович, но произнес совсем другое:

— Абсолютно уверен, Петр Андреевич.

— Ну смотрите. Под вашу ответственность. — И Буданов склонился к бумагам, давая понять, что аудиенция окончена.

3

Распугивая соседей, Леля промчалась по многолюдному в этот час двору, не дожидаясь лифта, взлетела на свой четвертый этаж, скинула туфли, плюхнулась в кресло и набрала телефон Катерины.

— Катюня! — победно закричала она. — Получилось! Он взял меня на работу!

— Поздравляю, — усмехнулась сестра.

— Сейчас я тебе все расскажу…

— Нет, подожди. Я лучше приеду, заодно привезу твою одежду и еще кое-что из костюмерной.

— Вот здорово! Давай! А я пока ужин приготовлю.

Леля сняла наконец дурацкие тряпки, облачилась в легкий халатик и пошла на кухню — единственное место в квартире, которое она решилась слегка модернизировать в угоду даже не моде, а современным требованиям и удобствам. Все прочее оставалось неизменным по меньшей мере лет пятьдесят, с тех пор как родители мамы в конце сороковых вернулись из Германии и дед-дипломат получил эти трехкомнатные хоромы в «сталинском» доме на Кутузовском. Тогда же здесь появились эти глубокие кожаные кресла, массивная дубовая мебель, картины в роскошных рамах, тяжелые шелковые портьеры, изящные фарфоровые статуэтки, старинные часы и т. д., и т. п., и проч.

Леля с детства помнила великолепные мейсенские сервизы, столовое серебро, медную кухонную утварь, огромный мрачный ковер на полу в гостиной, книжные стеллажи под потолок, куда приходилось взбираться по особой лесенке.

Не то что их квартирка в Сокольниках, в которую они переехали в конце семидесятых, незадолго до смерти мамы.

Леля вздохнула. Сначала умерла мама от сердечного приступа, а вскоре и прабабушка Пульхерия, ласковая прозрачная старушка с ясной головой и острым умом, тихо ушла в 94 года, угасла, как свечечка.

И остались они с папой вдвоем. И жили душа в душу. И любил он свою дочку, баловал и за себя, и за маму, и за бабушку Пульхерию. А потом женился. И привел молодую жену (всего-то на десять лет старше дочери) в их трехкомнатную «распашонку» в Сокольниках. И Леля, тогда уже семнадцатилетняя девушка, очень старалась не показать своего разочарования и не огорчать отца, уважая его право на личную жизнь. А тот, захваченный сильным чувством, своей неутоленной еще страстью, не заметил, как бесцеремонно утверждается в правах новая хозяйка.

Леля все чаще пропадала у бабушки с дедушкой на Кутузовском. А потом и вовсе к ним перебралась. А два года назад старики уехали на постоянное жительство в Германию, где давно уже обосновалась их младшая дочь Татьяна, Лелина тетка, вышедшая замуж за немца.

А квартиру со всем ее чудесным содержимым оставили Леле. И это было счастье — все эти красивые, добротные вещи, вобравшие в себя тепло любимых людей, хранящие их память, как талисманы, обереги, как добрые духи.

«И ведь вот что удивительно, — думала Леля, касаясь потемневшей от времени поверхности буфета, шкафа, комода, всматриваясь в серебристое свечение старинного зеркала, — годы только подчеркивают красоту и благородство этих вещей. Потому что они сделаны с любовью? Руками мастера? Каждая в единственном экземпляре…»

Она вовсе не была оголтелой мещанкой, но красивый, уютный, теплый дом являлся необходимым ей уровнем комфорта.

С отцом они теперь встречались только на ее территории. Он страдал от сложившейся ситуации, но и сам понимал, что так лучше.

«Сейчас, конечно, тоже много красивых вещей, — думала Леля, хлопоча на кухне, — но вот таких, «одушевленных» больше нет. И как же это я, ценительница прекрасного, — усмехнулась она, — решилась так себя обезобразить? Волосы остригла, как у подпаска, оделась пугалом огородным. Что это за волна меня накрыла?..»

Теперь, когда прошел ажиотаж, «азарт погони», она начала сомневаться, сможет ли вот так изо дня в день жить в образе серой мыши? И как объяснить свое странное преображение друзьям, знакомым? Неужели она так сильно влюбилась?

Перед глазами возникло лицо Буданова: зеленоватые глаза, породистый крупный нос, тяжелый подбородок с ямочкой. Коротко стриженная лысеющая голова…

«Господи! Он прекрасен!» — подумала Леля, и сердце сладко замерло в груди. Мышкой, лошадью, подпаском, но она будет рядом. А как еще бороться за свою любовь?

Трель звонка возвестила о приходе Катерины, и Леля пошла открывать дверь.

— О, какие запахи! — обрадовалась та, вваливаясь в прихожую с двумя огромными пластиковыми сумками. — А я просто умираю от голода!

— Тогда сразу мой руки и за стол, — скомандовала Леля, перетаскивая поклажу в комнату.

Ловко расправляясь с содержимым тарелки, Катерина внимательно выслушала Лелин отчет, откинулась на высокую спинку массивного стула — почти трона! — и удовлетворенно похлопала себя по животу.

— Ой, Лелька! Ела бы у тебя три раза в день, да боюсь в дверь не пролезу. Бедный твой Буданов! Раскормишь ты его, как рождественского гуся!

— Твоими бы устами, — вздохнула Леля. — К сожалению, он не мой…

— Будет наш, — уверено предрекла Катерина, — если вести себя по-умному. На работу тебя приняли, а вот дальше, как говорил великий Ленин, «мы пойдем другим путем».

Леля открыла было рот, но сестра предостерегающе подняла руку.

— Слушай меня внимательно. У тебя сейчас есть только две дороги, и обе ведут в тупик. Первый вариант самый безнадежный: ты не нужна ему ни в каком виде — ни в образе принцессы, ни в образе лягушки. Ну, ты не в его вкусе, или он Люську забыть не может, или еще по какой причине — не важно. Не нужна и все. Как говорится, полный абзац. Второй вариант, в общем-то, тоже абзац. Как мы уже говорили, в таком прикиде он на тебя будет смотреть, в лучшем случае, как на пишущую машинку тысяча девятьсот двадцать девятого года выпуска. «Ундервуд» называется…

— Но что же делать? — расстроилась Леля. — Я же не могу изменить внешность! Он сразу догадается, что это был спектакль, и выставит меня за дверь!

— Вот! — торжествующе уперла в нее палец Катерина. — Значит, внешность надо менять не сразу, а постепенно! Понимаешь? Ну, конечно, месяц, как минимум, придется потерпеть. Хорошо хоть лето на дворе — нацепила бабушкин сарафан и вперед!

— Тебе легко говорить. А представь, каково мне?!

— Ну, милая моя! — саркастически протянула Катерина. — Ты сама это придумала, никто не неволил. Теперь или сразу плюнь на свою затею, или иди до конца.

— Ну, ладно! — прервала ее сентенции Леля. — Давай рассказывай, что ты там придумала.

— Идея проста, как все гениальное. Примерно через месяц, когда все устаканится, мы начнем потихоньку менять стиль: по вещичке, по детальке, по малюсенькому штришку перейдем от образа замшелой канцелярской крысы к современной деловой стильной женщине. Понимаешь?

— Ой, Катюня! Ты гений!

— Ну! — не стала предаваться ложной скромности Катерина и увлеченно продолжила: — Конечно, ничего легкомысленного, экстравагантного. Элегантная строгая классика! Ну и, естественно, легкий макияж, изящные очки, сумочка, обувь. Может быть, со временем, какие-то украшения. Но только эксклюзив!

— Господи! Неужели это время настанет?!

— Даже не сомневайся! А пока ты должна работать так, чтобы он Бога благодарил каждый день за такое приобретение.

— Ну, это я смогу! — уверенно пообещала Леля.

4

В понедельник Леля вышла на работу, и сразу же на нее обрушилась лавина дел. И не только потому, что на фирме какое-то время не было секретарши. Шеф внимательно изучил ее резюме и, с учетом последней должности, чрезвычайно расширил круг полномочий своей помощницы. А возможно, это была «проверка на вшивость», поскольку — и Леля прекрасно сознавала это — ее внешность никак не свидетельствовала о выдающихся деловых способностях.

С сотрудниками у нее с первого дня сложились ровные отношения, ибо мужчины не видели в ней женщину, а женщины соперницу. Но никто не помог ей, не дал времени для разгона, для изучения абсолютно новой специфики. А шеф замечал любую оплошность и тыкал носом в каждую ошибку.

Это были тяжелые времена. Леля приходила на работу раньше всех и уходила последней. Но чем больше она разгребала кучу дел, тем мощней становился их поток.

Тут уж было не до нарядов и не до внешности. Дома у нее хватало сил только на душ. Даже ужинать иногда не хотелось. Катерина и та боялась лишний раз потревожить ее своим звонком.

В этом бешеном ритме прошел почти месяц. И однажды Леля заметила, что все как-то улеглось, упорядочилось. Ужас больше не охватывал ее при виде растущей стопки бумаг на столе — все уже сложилось в стройную систему, понятную и не особенно сложную.

Она даже замкнула на себя кое-какие организационные вопросы, освободив тем самым шефа от пустой траты драгоценного времени.

Буданов отметил это. Он вообще был доволен новой секретаршей: особа она, конечно, нелепая, но работать умеет.

Он замечал, что она нервничает, общаясь с ним, видел, как подрагивают ее пальцы, как странно она смотрит на него сквозь свои немыслимые очки и торопливо отводит взгляд, встречаясь с ним глазами. Буданов объяснял это ее робостью, неуверенностью в себе, боязнью сделать ошибку. Могло ли ему прийти в голову?..

Однажды в конце дня он вызвал ее к себе и сообщил, что берет двухнедельный отпуск, хочет спокойно поработать в своем загородном доме. Возможно, ему понадобятся кое-какие бумаги, договоры, контракты. В этом случае она должна будет привезти ему все необходимое.

Буданов уехал, и мир опустел. Она и не думала, что он успел занять в ее жизни такое огромное место! Что ей так важно, так необходимо чувствовать за стеной его присутствие, слышать голос, видеть дорогое лицо!

Работа больше не казалась интересной, и само хождение в офис в идиотском обличии потеряло всякий смысл.

Впрочем, в отсутствие шефа все на фирме не то чтобы разладилось, но покатилось ни шатко ни валко. Может быть, поэтому в день, когда она должна была отвезти Буданову необходимые бумаги, выяснилось, что машина, закрепленная за ней, неисправна, а все остальные категорически заняты.

Леля не стала морочить голову ни себе, ни другим, собрала свой дерматиновый портфельчик и поехала электричкой.

Жил Буданов в Удельной. И Леля долго бродила пересекающимися живописными улицами старого дачного поселка, пока наконец не нашла огромный бревенчатый дом, поставленный, наверное, еще дедом Петра Андреевича с размахом, мощно, на века.

Ах, как Леля любила эти старые дачи за высокими зелеными заборами в тени могучих сосен, елок и берез, разросшейся сирени, благоуханного жасмина. С беседками, увитыми плющом, кряжистыми древними яблонями, крашеными скамейками и пронизанными солнцем застекленными верандами.

Она нажала кнопку звонка, заметила установленную сбоку от ворот камеру наружного наблюдения и согнала с лица восторженное выражение.

Калитку открыла невысокая симпатичная женщина лет шестидесяти в светлых брючках и яркой полосатой майке. Между ногами у нее пытался протиснуться бородатой шкодливой мордой тщательно выстриженный эрдель.

— Господи, Дэнчик! Да ты меня сейчас уронишь, — попыталась отогнать его хозяйка.

Но пес все же продрался именно между ногами и радостно кинулся Леле на грудь, мгновенно облизав ей все лицо мокрющим языком.

— Ах ты, проказник! — ухватила его за ошейник хозяйка и с трудом оттащила от Лели. — Вы уж извините, он еще щенок.

— Ничего, ничего, — засмеялась та. — Моя фамилия Калашникова. Я привезла Петру Андреевичу документы…

— Да, да, он мне говорил. Проходите, пожалуйста. Я его мама, Елена Ивановна.

Женщины прошли на тенистую в этот час веранду, и Елена Ивановна указала на старинные плетеные кресла:

— Садитесь, деточка. Как ваше имя?

О, эта вечная проблема!

— Меня зовут Пульхерия Егоровна, но можно Леля.

— Вот и отлично, Лелечка! Сейчас я накормлю вас клубникой, а потом будем обедать.

— Нет, обедать мы не будем, — прозвучал с порога суровый голос.

Леля вздрогнула, вскочила с кресла и выронила портфельчик, с досадой ощущая, как заливает щеки горячий румянец.

В дверном проеме стоял Буданов в синих джинсах и небесно-голубой джинсовой рубахе с закатанными рукавами. Ворот был низко расстегнут, и на крепкой смуглой груди густо курчавилась темная поросль.

И до того он был хорош, этот богатый, самоуверенный, недосягаемый мужчина, что она вдруг остро почувствовала все свое нынешнее убожество, и тщетность усилий, и главное, унизительность этой его отвратительной фразы.

— Да ты что, Петушок? — изумилась Елена Ивановна. — Разве так можно?

Буданов резко повернулся к матери, испепеляя ее горящим взглядом, но та только укоризненно покачала головой. Зато эта мокрая курица Пульхерия даже не подумала скрыть свою дурацкую усмешку.

— Сейчас я посмотрю бумаги, и вы уже сегодня внесете все мои поправки и замечания, — холодно процедил Буданов и указал перстом на лежащий у Лелиных ног портфельчик. — И если я требую документы, их следует привозить утром, а не к обеду.

Леля открыла было рот, чтобы сообщить о вышедшей из строя машине, но промолчала.

Часа полтора, пока Буданов работал с бумагами, Елена Ивановна пыталась развлечь свою гостью. Но обе чувствовали себя неловко, и разговора не получалось.

Наконец появился хмурый шеф. Леля торопливо уложила бумаги в портфельчик и откланялась.

5

Стоял тот самый знойный послеобеденный час, когда жизнь словно замирает. Леля брела по пустым сонным улочкам, погруженная в свои невеселые мысли, и, видимо, не туда повернула. Казалось, она ходит по кругу, вдоль все тех же одинаковых зеленых заборов, и не у кого было спросить дорогу к станции.

Наконец впереди замаячила мужская фигура, и Леля невольно прибавила шаг, словно боясь, что та исчезнет, как мираж.

Фигура оказалась помятым парнем, который на вопрос «Как пройти на электричку?» воровато огляделся по сторонам и вдруг цепко схватил ее портфельчик.

Леля ахнула и рванула к себе свою ношу, но парень не отступал и не церемонился. Леля дралась как лев: в портфельчике были ключи от квартиры, билет на электричку и невесть какие деньги, но, главное, там лежали важные документы, и их она готова была отстаивать ценой собственной жизни.

Однако силы оказались неравны, и вскоре мерзавец скрылся за ближайшим поворотом, прижимая к груди добычу, а Леля, вывалянная в грязи, осталась сидеть посреди дороги с разбитым в кровь носом и в блузке без единой пуговицы.

Куда она могла пойти в таком виде? Только назад к шефу…

Обратную дорогу Леля нашла на удивление быстро, позвонила и обречено замерла в ожидании своей участи.

Калитку открыл сам Буданов и остолбенел при виде своей хоть и нелепой, но всегда очень опрятной секретарши.

Леля стояла с окровавленным лицом, судорожно сжимая у горла разорванную блузку, и смотрела на него огромными полными слез глазами. Гребенка съехала за ухо, а очки на шнурке болтались за спиной.

— Вы попали в аварию?! — обрел наконец дар речи Буданов. — Что с водителем?!

— Я приехала на электричке, — зарыдала Леля. — У меня украли портфель с бумагами…

— Да вы что, совсем ничего не соображаете?! — возвысил голос Буданов. — Вы отдаете себе отчет?.. Да я вас уволю!..

— Господи, Петя! Да как же тебе не совестно?! — Елена Ивановна решительно отстранила сына и обняла дрожащую Лелю. — Пойдем, деточка, пойдем. Сейчас умоемся, переоденемся, и все будет хорошо.

Баня была топлена накануне вечером и уже успела немного подостыть, но в такую жару это оказалось даже неплохо.

— Все, что нужно, найдешь в моечной. Вот, возьми… — Елена Ивановна протянула Леле большое полосатое полотенце. — И давай сюда свою одежду, а я тебе что-нибудь подберу подходящее.

Леля скинула остатки блузки, стянула юбку, и Елена Ивановна подивилась, какой изумительной красоты белье скрывалось под убогим нарядом. Уж она-то знала, сколько стоят эти нежнейшие невесомые кружева цвета слоновой кости.

Больше в этот день Леля не видела Буданова. Зато Елена Ивановна не оставляла ее ни на минуту. Они все же пообедали на веранде под ворчание домработницы Клавы, что, мол, третий раз греет, то одному подает, то другому, целый день у плиты крутится, как пришитая.

— Да ладно тебе, Клаша, не сердись! — смеялась Елена Ивановна. — Зато ужинать сегодня не будем, только чаю попьем. Ты ватрушку с малиной испечь грозилась…

— Да уж Петр-то Андреевич от этой ватрушки одни воспоминания оставил.

— Да ты что же, Клаша, неужели ничего не сберегла?!

— Спрятала четвертушку. Да как бы не нашел…

— Смотри, головой отвечаешь!

Потом они долго гуляли с собакой, ходили на озеро, сидели на лавочке у самого берега, подальше от шумного пляжа, тихо переговаривались под умиротворяющий плеск воды. И так хорошо было Леле рядом с этой женщиной, так тепло, так спокойно, будто с мамой…

Вечером, когда она уже лежала в маленькой ситцевой комнатке на втором этаже, Елена Ивановна поднялась к ней со стаканом теплого молока с медом.

— На вот, выпей, детка. Спать будешь как младенец, — сказала она и ласково погладила Лелю по руке.

И Леля вдруг заплакала, горько, как ребенок.

— Ну-ну, детка, — испугалась Елена Ивановна, — ты просто устала сегодня, перенервничала. Пережить такой стресс!..

Она достала платочек, высморкала ей нос, как маленькой девочке, и поцеловала в мокрую от слез щеку.

— Вы ничего, ничего не знаете, — неожиданно для себя прошептала Леля срывающимся голосом и все рассказала, все, без утайки, с той самой первой минуты, когда вслед за Люськой переступила порог кабинета Буданова и увидела его, поднявшегося им навстречу.

— Ах ты, моя милая девочка, — обняла ее Елена Ивановна. — Как же нам с тобой выйти из этого положения? А положение-то еще сложнее, чем ты думаешь…

И вот так, обнимая притихшую Лелю, Елена Ивановна поведала ей боль своего сердца.

Десять лет назад Петр Буданов, дипломированный специалист, сын крупного правительственного чиновника, возглавил созданную отцом фирму, которая, благодаря мощной финансовой подпитке и такой же мощной поддержке на самом высшем уровне, быстро и прочно утвердилась на диком еще в ту пору российском рынке.

Через пару лет он женился по большой любви на дочери старинного друга семьи, которую знал с детства.

— Она была… — Елена Ивановна запнулась и с горечью закончила: — Впрочем, о мертвых или хорошо, или ничего.

— Она умерла?! — отшатнулась Леля.

— Умерла… Погибла в автокатастрофе, возвращаясь с дачи поздней осенью вместе с моим мужем, который в это время был якобы в командировке. А она якобы у своих родственников в Санкт-Петербурге…

Леля в ужасе прикрыла рот ладонью.

— Это был такой удар… такой удар… — Елена Ивановна зажмурилась, как от острой боли. — Мы с Петрушей не говорим об этом…

Они помолчали.

— И вот теперь, когда наконец все как-то улеглось, успокоилось, появляется эта… Люська и кошмар повторяется снова!

Теперь уже Леля обняла за плечи расстроенную женщину, и они немного посидели так, тихонько покачиваясь, будто убаюкивая проснувшуюся не ко времени боль.

6

На следующее утро Буданов сам отвез Лелю в Москву и на дачу уже не вернулся — отпуск закончился.

Запасные ключи от квартиры хранились у Катерины, раны зажили, уворованные документы были худо-бедно восстановлены, и жизнь, казалось, вошла в свою наезженную колею, когда однажды утром Леля услышала за спиной хорошо знакомый уверенный голос:

— Петр Андреевич один? Мне назначено…

Она медленно повернулась от компьютера. В приемной во всем своем великолепии стояла Люська. Несколько мгновений та недоверчиво вглядывалась в новую секретаршу, наконец глаза ее сузились — узнала! Повисла неловкая пауза, и Леля поняла: в расчетливом Люськином мозгу идет стремительный поиск выгодного варианта.

А та вдруг пронзительно закричала:

— Ах ты, мразь! Вот ты где теперь окопалась! Вырядилась под овцу малахольную! Ты что здесь вынюхиваешь? Ты на кого работаешь, конспираторша хренова?!

На шум вышел разгневанный Буданов, и Люська молниеносно бросилась ему на грудь. Он невольно схватил ее за плечи, чтобы удержать равновесие.

— Что здесь происходит?.. — начал было он, но Люська не собиралась упускать инициативу.

— Ты представляешь, Петенька, я ее знаю, эту Калашникову. Она еще раньше пыталась сюда проникнуть. Ты спроси у кадровика! Ты видишь, как она замаскировалась? Очки нацепила, постриглась даже! Как думаешь зачем? Она шпионка! Надо узнать, на кого она работает, сволочь!

Леля вспыхнула до корней волос, не в силах произнести ни слова под грозным взглядом Буданова поверх Люськиной головы. Он все еще держал ее за плечи и медленно сказал:

— Теперь понятно, куда девались документы. Сколько же тебе заплатили, что ты даже носа своего не пожалела? Пошла вон отсюда, ты… — он запнулся, подыскивая подходящее оскорбление, и выплюнул ей прямо в лицо: — Пульхерия!

Леля взяла свою сумочку и вышла из приемной.

Буданов отстранил Люську, не удостоив ее ни словом, ни взглядом, захлопнул дверь перед носом у бывшей невесты и вызвал к себе Антона Семеновича. Тому оставалось только подтвердить обвинения, выдвинутые против Пульхерии Егоровны Калашниковой. Правда, он искренне усомнился в преступном умысле с ее стороны, но это был глас вопиющего в пустыне.

Буданов попытался сосредоточиться на работе, но ничего не получалось. Что же это за люди его окружают? Или мир перевернулся?.. Он выключил компьютер и поехал на дачу.

Елена Ивановна, едва увидев сына, поняла: что-то случилось. С вопросами не лезла, знала: рано или поздно он сам все расскажет. И Буданов, томимый новым предательством, не заставил себя долго ждать.

Елена Ивановна выслушала не перебивая и с нескрываемым сожалением спросила:

— Ты действительно думаешь, что эта девочка шпионила?

— Я не думаю, я знаю!

— Болван ты все-таки, Петька! — с досадой бросила мать. — Веришь кому ни попадя. Ты меня извини, конечно, но вот эта твоя Людмила, у нее же на лбу написано, кто она такая есть. Но ты же ничтоже сумняшеся пошел за ней, как телок на веревочке. А здесь чистый, открытый человек, весь как на ладони. Но именно в нем ты и усомнился. И кто тебе подкинул информацию? Все та же Людмила. Вот ей ты веришь, несмотря ни на что…

— Да не ей я верю, а фактам. Фактам!

— Да любые факты можно истолковать по-разному. А то ты не знаешь?

— Она не опровергла ни одного.

— Послушай, сын, сядь. Я тебе кое-что расскажу, чтобы ты не был таким самоуверенным. Хотя, может, и не стоило бы…

И Елена Ивановна сочла возможным в сложившейся ситуации раскрыть доверенную ей Лелину тайну.

— Такая женщина была рядом с тобой, а ты не разглядел, — с горечью закончила она.

— Мудрено было разглядеть, — усмехнулся Буданов, вспоминая свою странную секретаршу.

— Конечно! Если смазливая физиономия заменяет человеческую душу. А ты подумал, как надо любить, чтобы решиться на такое, лишь бы чуть-чуть приблизиться к своему кумиру, к тебе то есть…

— Ты сама себе противоречишь!

— В чем же?

— Ну, ведь это только ее версия, а ты веришь безоговорочно.

— Да у нее на лбу написано…

— А я, в отличие от тебя, по лбам читать не умею!

— Вот поэтому и имеешь то, что имеешь!

Спор грозил перейти в настоящую ссору, но в дело вмешался настойчивый звон колокольчика, и Буданов, чертыхаясь, пошел посмотреть, кто же это так жестоко терзает кнопку звонка.

За калиткой переминались с ноги на ногу три вихрастых пацана.

— Вам кого, ребята? — строго спросил Буданов.

— Мы, это, слыхали… Не у вас тут тетеньку обокрали?

— Ну, допустим.

— Мы, это, сумку нашли вон у Димки на огороде. А мамка сказала, чтоб вам снесли, показали. Но там только бумажки и ключи. Денег не было, честное слово.

Буданов взял дерматиновый портфельчик, бегло осмотрел его содержимое и сказал:

— Спасибо, ребята, вы мне очень помогли. Заходите. Вознаграждение вы заслужили…

Елена Ивановна стояла на крыльце и все слышала. Она выразительно посмотрела на сына:

— Вот тебе и ответы на все вопросы, Фома ты неверующий…

7

Очки съехали на нос. Леля сняла их и швырнула в ближайшую урну. Сейчас она придет домой и сбросит все эти ужасные тряпки, как опостылевшую лягушачью кожу. Жаль, что волосы пришлось отрезать. Но ничего: волосы не зубы — отрастут.

И ради кого она пошла на такие жертвы? Ради этого ничтожного… Петушка?!

Не успела подлая Люська переступить порог, как он тут же растаял и вцепился в нее, как собака в кость.

Вог и отлично. Как говорится, баба с возу… А она еще встретит своего человека, не чета этому легковерному тирану. И будет счастлива. Обязательно будет!

Она же растеряла всех друзей! Боялась, что кто-нибудь увидит ее в этом дурацком обличье. Когда она последний раз была в театре? О, она все наверстает! Накупит себе новых стильных нарядов, самой дорогой косметики, духов, белья! Пустится во все тяжкие!.. Вот только поплачет немного, совсем немного, чуть-чуть…

На следующий день Буданов позвонил в дверь Лелиной квартиры. Щелкнул замок, и она возникла на пороге: волосы схвачены в два веселых хвостика, руки и кончик носа испачканы мукой, короткие шорты и малюсенький, по случаю жары, топик на тоненьких бретельках.

Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга. Наконец Буданов спросил:

— Пироги печете?

— Нет! — дерзко ответила Леля. — Готовлю гипс для пересылки агентурных данных.

— Ну что за глупости! — поморщился Буданов. — Вы позволите мне войти?

— Ну, если вы не боитесь замарать свою безупречную репутацию… — посторонилась Леля.

— Очень остроумно. — Он шагнул в квартиру. — Я пришел сюда совсем не для того, чтобы с вами пикироваться…

— Не хотите ли вы меня перевербовать?! — деланно изумилась Леля.

Буданов сдержался.

— Я виноват перед вами… Пульхерия Егоровна, и хочу извиниться. — Он открыл дипломат и достал дерматиновый портфельчик. — Мальчишки нашли и принесли нам вчера вечером вместе с содержимым, — пояснил он. — Здесь ваши ключи, а бумаги я забрал…

— Так вот чему я обязана своей реабилитацией! — взвилась Леля.

— А что я должен был подумать?! Что всепоглащающая мечта устроиться секретаршей на нашу фирму заставила молодую умную девушку превратить себя в кикимору?! Или вами двигали какие-то иные… чувства? — вдруг лукаво прищурился он.

Леля молчала.

— Ну вот и отлично! — подытожил Буданов. — Выходите завтра на работу, и забудем об этом неприятном инциденте.

— Я никогда больше к вам не вернусь! — гордо заявила Леля. — Это мое последнее слово, а своих решений я не меняю.

— Значит, это были какие-то иные чувства, и весь маскарад…

— Не было никаких иных чувств! — вспыхнула Леля. — Я действительно мечтала… и завтра же выйду на работу.

— Спасибо. Вы очень принципиальны, — Не удержался он.

— А вы… А вы, пожалуйста, учтите, что отныне я буду выглядеть так, как это нравится мне, а не вам, если это вас, конечно, устроит.

— Меня это устроит. Вы же не явитесь на работу в пижаме или, скажем, в лыжном костюме, несмотря на всю свою изобретательность? Я надеюсь…

Леля даже отвечать не стала на эти мелкие подколы, и Буданов удалился. А она вернулась на кухню, поставила в духовку яблочный пирог и набрала номер Катерины.

В половине девятого утра Леля, как обычно, переступила порог своей фирмы, приветливо кивнула охраннику и направилась было к лифтам, но тот решительно преградил ей дорогу.

— Не так быстро, сударыня. Ваш пропуск, пожалуйста.

— Да ты что, Коля, меня не узнал? — удивилась она, доставая из сумки пластиковую карточку.

Охранник, не веря собственным глазам, изумленно присвистнул:

— Неужели вы, Пульхерия Егоровна?!

— А что, не похожа? — засмеялась Леля.

— Да это просто «Служебный роман» какой-то! Может, вы тоже влюбились?

— Может, и влюбилась.

— Уж не в меня ли?

— Увы, Коля, не в вас.

— А в кого, если не секрет? Уж не в шефа ли?

— А что, кроме как в шефа, мне больше и влюбиться не в кого?

— Ну, в кого еще может влюбиться секретарша? В шефа, естественно. Это уже классика…

— Боюсь, что у него слишком печальный опыт в этой области…

— Позвольте пройти! — раздался сзади холодный голос Буданова, и Леля прикусила язык.

И надо же было ей так некстати разболтаться с охранником! Захмелела от собственной неотразимости? Она взяла свой пропуск и поплелась вслед за шефом, ругая себя последними словами.

В лифте они ехали вместе. Он молчал, смотрел прямо перед собой, но, шагая за ней по коридору, не отказал себе в естественном любопытстве.

Темный шелк платья — короткий рукав, скромный вырез, колени прикрыты — мягко облегал безупречную фигуру. Легко постукивали тонкие высокие каблуки изящных черных босоножек. Маленькая сумочка на длинном ремне. Пышная копна высветленных «перышками» волос перехвачена сильными солнцезащитными очками. Неужели мама права, и она действительно так в него влюбилась? Сознательно обрекла себя на уродство, чтобы просто оказаться с ним рядом? На что рассчитывала? И что будет делать теперь? Впрочем, это ее проблемы. Только ее! В третий раз он на эти грабли не наступит… Но каковы бабы! Вчера еще детей пугала своим видом, а сегодня уже хвост распушила перед охранником! А ей все равно, перед кем. Лишь бы в штанах…

Он молча прошел в свой кабинет, а она с досадой погрозила кулаком громко хлопнувшей двери. Дверь тут же отворилась, и Буданов успел заметить этот гневно сжатый кулак.

— В следующий раз для своих упражнений в остроумии подберите другую кандидатуру, — сухо произнес он.

Дверь снова захлопнулась. Леля хотела было показать язык, но на сей раз благоразумно удержалась…

Весть о невероятном преображении секретарши шефа мгновенно разнеслась по всем этажам, и под тем или иным предлогом в приемной в течение дня побывали практически все сотрудники.

Буданов слышал отзвуки кипящей за стеной жизни. Неизвестно отчего раздражался. Пару раз собрался было навести порядок, но понимал, что это глупо, нелепо, и не трогался с места.

«Все-таки не зря в природе самка всегда неприметна. Вот мудрость жизни! — философствовал он. — Ибо стоит только какой-нибудь мокрой курице вообразить себя райской птичкой, как тут же все становится с ног на голову!» Но с ним этот номер не пройдет! Здесь солидная фирма, а не клуб одиноких сердец. Второго дубля не будет!

8

И снова жизнь как будто бы вошла в свою колею. Буданов работал, стремясь колоссальной нагрузкой заполнить зияющую пустоту в душе и мысли не допуская, что сделать это может только женщина, любимая, любящая.

Сам того не желая, он постоянно наблюдал за Лелей, пытаясь разглядеть признаки влюбленности, о которой говорила ему мать. И ничего не видел! Леля вела себя безукоризненно: одевалась стильно, но строго, не допускала ошибок в работе и не пыталась его соблазнить…

Он понимал, что она сидит не на своем месте, что давно уже переросла должность секретарши и нельзя дольше держать ее в этом кресле, нехорошо, неправильно, но не мог себя переломить. Не хотел лишиться первоклассного секретаря? Или просто боялся выпустить ее из поля зрения? Но ведь вне работы она живет своей неведомой ему жизнью, с кем-то встречается, с кем-то общается, с кем-то…

«А ты что думал? — усмехался он. — Вечерами грустит у окна, подперев щеку ладошкой, и ждет, не очнется ли от своих комплексов Петр Андреевич Буданов, не подъедет ли на белом «Мерседесе»: вот, мол, и я, Пульхерия Егоровна, заждались небось добра молодца?..»

А ведь ей все это может надоесть. И секретарская должность, и эта игра в одни ворота. Хотя он уже и сам понимал, что давно бежит по этому полю, просто не готов пока дать ей пас. Но она-то этого не знает, не чувствует.

Надо было искать компромисс. И Буданов его нашел. На очередном совещании руководителей подразделений он распорядился перевести Пульхерию Егоровну Калашникову на должность его помощника и передать под ее начало сотрудницу, которая будет исполнять обязанности непосредственно секретаря. В приемной оборудовать еще одно рабочее место, для чего расширить ее за счет соседнего помещения. А на время ремонта стол Пульхерии Егоровны перенести в его кабинет…

В тот же вечер сенсационное это решение подверглось всестороннему обсуждению на Лелиной кухне, где, кроме нее самой, уютно устроились верная Катерина и… Елена Ивановна Буданова, с которой Леля вот уже несколько месяцев поддерживала самые тесные отношения.

Великое переселение на территорию шефа было признано не только огромной удачей, но и значительной победой в завоевании неприступной твердыни. А в том, что твердыня дала слабину, никто уже не сомневался. Требовалось максимально использовать ситуацию и развить успех.

На эту тему хотелось говорить до бесконечности, но была еще одна проблема, которую следовало обсудить: Люська Кузьминская не оставляла Лелю своим вниманием и отравляла ей жизнь всеми доступными способами.

Она распускала о бывшей подруге грязные сплетни, приписывала ей отвратительные высказывания в адрес общих знакомых. В своем почтовом ящике Леля находила письма с дурацкими угрозами, ей постоянно звонили какие-то идиоты.

— Никогда бы не поверила, что Люська способна на такое, — потрясалась Леля. — Она, конечно, та еще штучка, но это же полный дебилизм, инфантильность какая-то. Ну не в милицию же на нее заявлять?!

— Она тебе простить не может, что ты у нее жениха увела.

— Ну, во-первых, я еще никого не увела. К сожалению! А во-вторых, это же она ушла чуть ли не из-под венца! Вы что, забыли?!

— Да мы-то помним, а вот Люська, похоже, запамятовала.

— Слушай! — озарилась вдруг Катерина. — А может, Матвея попросить, чтобы он с ней разобрался?

— Ну вот, только Матвея еще не хватало сюда впутывать, — отмахнулась Леля.

— Это какого такого Матвея? — ревниво поинтересовалась Елена Ивановна.

— Да это парнишка соседский. Лелька его с малолетства знает, — пояснила Катерина.

— Ну насчет парнишки, это ты погорячилась, — засмеялась Леля. — Он уже дяденька давно. Он артист, играл в «Современнике», снялся в нескольких сериалах. Да ты знаешь его, Катюнь, — повернулась она к сестре. — Матвей Качалин?

Катерина задумчиво наморщила лоб и отрицательно покачала головой:

— Может, если увижу, вспомню…

— Он сейчас опять учиться пошел. На сценариста, — сказала Леля и вдруг схватила сестру за руку. — Слушай! Как же это я раньше не додумалась! Ты же ему здорово можешь помочь!

— Я?! — вытаращила глаза Катерина.

— Понимаешь, его на пробы пригласили, и роль очень интересная. Там герой целую жизнь проживает, от молодого совсем парня до пожилого человека. Вот завтра как раз его под парня должны гримировать. А он здоровый, под два метра. А там же свои интриги — страшное дело! Его как-то пригласили на пробы и не звонят. Он поехал, посмотрел снимки и чуть с ума не сошел — так его изуродовали! Он говорит, туда надо со своим гримером идти, чтобы бороться за чистоту эксперимента.

Катерина, уже понимая, куда клонит Леля, поджала губы.

— Сходи, Катюня! Всего один денек, — упрашивала сестра. — Ты и живешь рядом. А он талантливый парень, и роль эта…

— Ну ладно! — сдалась Катерина. — Но ему это дорого будет стоить! А уж если он роль получит — вовек не расплатится!

— Да он тебе верой и правдой служить будет до конца своих дней, — пророчески предрекла Леля.

— Пусть позвонит, — милостиво разрешила Катерина.

— Да зачем же звонить! — удивилась Леля. — Пойдем, я тебя с ним познакомлю, вы все и обсудите. Пробы-то завтра! А мы тут пока с Еленой Ивановной чайку попьем.

Она выпорхнула из-за стола и потащила за собой сестру.

9

Матвей жил в квартире напротив и дверь распахнул сразу, едва Леля нажала на кнопку звонка. Он возник на пороге, большой, белозубый, шумно обрадовался:

— Здравствуй, соседка! — и увидел маленькую Катю.

Она смотрела на него снизу вверх, и он смешался, плененный этим странным взглядом.

— Познакомься, Матвей! Это Катерина, моя двоюродная сестра. Она гример, очень хороший… Она тоже работает в театре… Она хочет тебе помочь завтра на пробах… Ау!

Никто ее не слышал! Леля постояла еще немного, пожала плечами и ушла.

Первым очнулся Матвей.

— Почему ты так на меня смотришь, малышка? — Он взял ее за руку и мягко потянул за собой в квартиру, нимало не смущаясь тем, что сразу и так естественно перешел на «ты».

— Знаешь, — легко вписалась в заданную тональность Катерина, — у меня такое чувство, будто я сто лет тебя знаю. Леля часто о тебе говорила, и у меня в сознании нарисовался образ. Такой смешной вихрастый мальчишка. Я, когда тебя увидела, просто обалдела: это был ты — ты! — только повзрослевший! Просто фантастика какая-то!

— А может, это судьба? — поддразнил он ее.

— А ты веришь в судьбу? — спросила Катя.

— Да, — серьезно ответил Матвей. — В судьбу, в случай, в стечение обстоятельств. Знаешь, когда в твоей жизни происходит что-то значительное и ты начинаешь раскручивать назад цепочку событий, то потрясает, с какой неотвратимой последовательностью цеплялись друг за друга все эти звенья! Ты никогда не обращала внимания?

— Еще как обращала!..

Они говорили, говорили, и только когда Катерина сладко зевнула, прикрывая рот ладошкой, Матвей взглянул на часы и ахнул: половина четвертого!

Беспокоить Лелю в такое время было невозможно, и Матвей постелил Кате в родительской спальне. Уже возвращаясь из ванной, она засунула нос в его комнату и спросила на всякий случай:

— А где же твои родители?

— На гастролях. Они музыканты. Спокойной ночи, малышка!

— Спокойной ночи!

Катерина приоткрыла форточку, отчего комната сразу наполнилась морозным воздухом, нырнула под теплое одеяло, сладко потянулась и мгновенно уснула, как будто у себя дома.

А Матвей долго еще ворочался, покачивал головой, чему-то улыбался и забылся только под утро, а когда открыл глаза, часы показывали девять. Значит, Леля уже на работе…

— Вставай, соня, на студию опоздаем! — ворвался он в спальню и потянул за кончик одеяла.

— Сначала форточку закрой, а то я не вылезу, — потребовала Катерина и укрылась до самого носа.

Глаза ее лучились, и он тонул в их сиянии, не в силах отвести взгляд.

— Ну, иди, иди, — отпустила она его. — Ставь чайник. — И добавила, смеясь, поскольку он не трогался с места: — На студию опоздаем!..

На съемку она поехала в куртке Аллы Алексеевны, мамы Матвея, и ее же сапожках, правда, на два размера больше, чем требовалось. Но все это только добавляло веселого куража в их совместное предприятие. И в этом лихом состоянии она за считанные минуты превратила его в того самого смешного вихрастого мальчишку, лопоухого и веснушчатого, который неизменно вставал перед ее глазами, когда Леля упоминала о своем соседе Матвее Качалине.

А он, захваченный водоворотом ощущений, сыграл так отчаянно, бесшабашно, так весело и страстно, что ни у кого не осталось сомнений — главный герой найден.

Не теряя времени на снятие грима, Катя и Матвей поехали к Леле за ключами.

Она уже сидела напротив шефа у противоположной стены его огромного кабинета и раскладывала по ящикам стола сваленные грудой рабочие папки, когда зазвонил телефон.

Леля сняла трубку и, услышав голос Матвея, прикрыла ее рукой:

— Господи! Я уже не знаю, что и думать, — тихо зашипела она. — Ты где?

— Внизу в машине, — засмеялся Матвей. — Давай неси ключи, а то Катюша голая-босая, а ей на работу.

Леля накинула шубку, извинилась перед шефом и спустилась вниз.

Она не сразу узнала Матвея, а узнав, всплеснула руками. Он захохотал, схватил ее в охапку и закружил.

— Лелька, я роль получил!

— Поставь меня немедленно на землю, — отбивалась Леля и, освободившись наконец от его ручищ, сказала: — Медведь! Поздравляю! — Она заглянула в машину и погрозила Катерине пальцем.

Та только развела руками.

— Спасибо! Но это не главное! — загадочно заявил Матвей.

— Нет? А что же тогда главное?

— Я влюбился, понимаешь?!

— Опять? — деланно изумилась Леля. — И надолго на сей раз?

— На сей раз навсегда!

Матвей охватил ее лицо ладонями, смачно поцеловал в нос, сел за руль, и они укатили.

Леля помахала вслед удаляющейся машине и взглянула вверх. Буданов стоял у окна и смотрел на нее.

Она запахнула шубку и поспешила обратно, размышляя, хорошо это или плохо, — то, что Буданов видел разыгравшуюся под окнами сценку?

10

Приближался день Лелиного рождения, а значит, обязательная встреча с отцом. Поначалу на этих маленьких семейных торжествах присутствовала и Зоя, жена отца, но постепенно под разными предлогами перестала участвовать в их редких праздниках. Теперь они встречались с мачехой, только когда Леля приезжала с поздравлениями к Егору Кузьмичу, раз в год.

Она не понимала, чем вызвала столь сильную неприязнь со стороны этой женщины, но чувствовала, что та отторгает ее всеми фибрами своей души. «А может, и нет у нее никакой души», — думала Леля, больше всего жалея страдающего отца.

Но на сей раз мачеха превзошла самое себя в диком своем стремлении развести любящих друг друга людей: купила билеты в театр именно на пятницу, день Лелиного рождения.

И Егор Кузьмич, прекрасно сознавая, что в данной ситуации не должен идти на поводу у жены, понимая движущие ею тайные мотивы, сторону дочери вновь принять не решился и мучился от этого еще больше. Наверное, он был слабым человеком.

Леля не обижалась на отца, и каждый раз, когда тот пытался объясниться, мягко прерывала: «Не надо, папа, я все понимаю».

«Ужин на двоих», как они называли свои встречи, перенесли на неопределенное время, но Егор Кузьмич, чувствуя свою вину перед дочерью, все же придумал для нее маленький праздник втайне от недоброй жены.

В своей вотчине Буданов завел строгие порядки. Здесь не пили кофе, не толпились с сигаретами в специально отведенных для этого местах, не слонялись по кабинетам с дружескими визитами. А застолья по поводу и без повода были исключены категорически. Чествовали только юбиляров. Ритуал был краток и неизменен: в кабинете шефа виновнику торжества вручали роскошный букет и некий конверт, звучал начальственный спич, выпивался бокал шампанского и все возвращались на рабочие места.

Именно поэтому в свой день рождения Леля шла на работу без торта, без шампанского и без ощущения праздника. Но праздник все же состоялся!

Еще издали она заметила припаркованную машину отца. Тот тоже увидел ее и вышел навстречу — красивый, подтянутый, в элегантной короткой дубленке, с огромным букетом чайных роз. Она побежала и обняла его вместе с цветами, вдыхая смешанный аромат дорогого одеколона и нежных нераспустившихся еще бутонов.

Отец засмеялся, легонько отстранил ее, положил букет на крышу своего серебристого «Рено» и достал из кармана узкий бархатный футляр.

— Это тебе, дочка. Двадцать пять лет — чудесный возраст. Жизнь тебя не очень-то баловала. И я, увы, оказался не слишком хорошим отцом. Но я люблю тебя и хочу, чтобы ты была счастлива.

Леля открыла футляр и ахнула: на белой шелковой подкладке лежала изящная золотая розочка с бриллиантовой капелькой росы на причудливо изогнутом тонком лепестке.

— Спасибо, папа! Ты замечательный отец, и я тоже очень, очень люблю тебя и хочу, чтобы ты был счастлив.

Они обнялись и немного постояли так, отец и дочь, самые близкие люди на земле.

— Ну, беги, дочка, — первым заговорил Егор Кузьмич. — А то вон какой-то суровый товарищ давно уже посматривает на нас весьма неодобрительно.

Леля оглянулась. В нескольких метрах от них стоял у своей машины Буданов. Она еще раз поцеловала отца, взяла букет и скрылась в дверях офиса.

Она ставила цветы в воду, когда в кабинет в распахнутом пальто вошел шеф, хмуро поздоровался и прошествовал в смежную комнату. Через некоторое время он появился, уже в костюме, сел за свой стол, включил компьютер и вдруг ядовито заметил:

— А вам все возрасты покорны, Пульхерия Егоровна. С тех пор как обрели былую привлекательность, ни старого ни малого не обделяете вниманием. Поразительная всеядность!

— Это был мой отец, — вспыхнула Леля.

— Вот как? А намедни вы тут не с братишкой ли под окнами кувыркались?

— Кувыркалась?! Я…

— А завтра, — не дал себя перебить Буданов, — к вам кто сюда подъедет? Дедушка? Или дядя из Арзамаса?

— Какой дядя?! — вспылила Леля. — Я не обязана перед вами отчитываться в своей личной жизни!

— Свою личную жизнь ведите вне этих стен!

— А я как раз за стенами…

— И запомните: неразборчивость в связях до добра не доводит, — отрезал Буданов.

Леля открыла было рот, но зазвонил телефон, и она гневно схватила трубку.

Противный мужской голос попросил Петра Андреевича Буданова.

— А кто его спрашивает? — сердито осведомилась Леля.

— Главный врач кожно-венерологического диспансера Антон Степанович Кожемякин.

— Одну минуточку! — промурлыкала Леля и елейным голосом сказала: — Петр Андреевич, возьмите, пожалуйста, трубку. Теперь я понимаю, откуда у вас этот ужас перед случайными связями…

Буданов снял трубку, а Леля нехотя положила свою и навострила уши, стараясь не пропустить ни слова. Но шеф и не собирался секретничать.

— Я слушаю…

— Петр Андреевич? Вас беспокоит главный врач кожно-венерологического диспансера Антон Степанович Кожемякин.

— Чем могу быть полезен? — удивленно вскинул брови Буданов.

— Очень даже можете, очень даже можете, — горячо уверил его главврач, и Буданову показалось, что тот не слишком трезв.

— Я вас слушаю, — нетерпеливо повторил он.

— У вас работает некая Пульхерия Егоровна Калашникова? — заторопился Кожемякин.

— Одну минуту! — Буданов жестом приказал Леле снять параллельную трубку. — Так что вы говорите?

— Я спрашиваю, работает ли у вас Пульхерия Егоровна Калашникова?

— Да, а в чем дело?

— Дело в том, что уже несколько наших пораженных сифилисом пациентов указали на нее как на источник своего заболевания.

Буданов услышал в трубке сдавленные смешки и посмотрел на Лелю. Она вытаращила глаза и хватала ртом воздух, как рыба, вытащенная из воды, и на лице ее отражалась такая гамма чувств, что Буданов едва сдержался, чтобы не рассмеяться.

— Вы хотите меня предостеречь? — насмешливо осведомился он, уже понимая, что кто-то затеял то ли с ним, то ли с Пульхерией отвратительную игру.

— Естественно… Нет, ну что вы, — запутался «главврач», видимо направляемый своим сообщником. — Она не является на лечение и продолжает заражать мужчин. Мы шлем повестки… Мы просим вашего содействия…

— Пошел ты… — неожиданно грубо прервал его Буданов, положил трубку и нажал кнопку АОНа. На табло высветился номер, и номер этот был ему хорошо знаком. Слишком хорошо…

Он резко встал и направился к двери. Леля сидела ни жива ни мертва.

— Петр Андреевич, — потрясенно залепетала она, и из глаз ее брызнули слезы. — Вы не должны этому верить! Я… Я знаю, кто это. Она меня уже замучила! Но то, что сегодня… Это чудовищно, чудовищно…

Он шагнул было к ней, но сдержался и просто сказал от двери:

— Успокойтесь, Пульхерия Егоровна. Вам никто больше не причинит зла.

Он остановил машину у знакомого подъезда и поднялся по лестнице, по которой так недавно взлетал, томимый любовью. Сейчас его гнали наверх совсем иные чувства.

Буданов нажал кнопку звонка и ощутил, как глухо бьется сердце. Дверь распахнулась, обдавая запахами и шумом затянувшееся застолья, и на пороге нарисовалась Людмила. Несколько мгновений она зачарованно смотрела на него, потом резко ногой захлопнула дверь и упала к нему на грудь, запуская руки под пиджак.

Он содрогнулся от омерзения, почувствовав на спине ее горячие ладони и кисловатый запах изо рта, и оторвал от себя так, что она отлетела к стене.

— Петенька, Петенька, — зашептала она, изготавливаясь к новому прыжку, но натолкнулась на его взгляд, осеклась и медленно сползла по стене на грязные плитки пола.

Буданов, не спуская с нее обжигающих глаз, сказал несколько тихих отрывистых фраз и ушел, переступив через ее длинные, неловко подогнутые ноги. А она осталась сидеть на заплеванной площадке — такая, видно, сила таилась в его словах.

11

Вернувшись в офис, Буданов первым делом заглянул к кадровику, который, увидев шефа на пороге своего кабинета, тут же встал по стойке смирно.

— Антон Семенович, дайте-ка мне личное дело Калашниковой.

Кадровик протянул тонкую папочку, раскрыв которую, Буданов убедился, что его предположения оказались верны: у Пульхерии Егоровны Калашниковой сегодня день рождения и исполнилось ей ни много ни мало двадцать пять лет. И Людмила не могла об этом не знать. Вот и подарочек приготовила. Впрочем, он тоже постарался: «случайные связи до добра не доводят»… Дурак ты, Буданов. Или ревнуешь?..

Он быстро прошел в свой кабинет. Леля мельком взглянула на него, и он заметил, что глаза у нее красные. Он подошел к ее столу и почувствовал, как она напряглась.

— Пульхерия Егоровна! Оказывается, вас можно поздравить? Двадцать пять лет — прекрасный возраст, — повторил он фразу отца.

— Спасибо, — попыталась улыбнуться она, но губы предательски дрогнули, и у него защемило сердце.

— Вы можете уйти пораньше. Вечером, наверное, ждете гостей…

— Да нет, — вздохнула Леля. — В этот день мы обычно встречаемся с папой. Но сегодня он не сможет приехать, поэтому и поздравил меня утром. — Она кивнула на цветы.

— А вы катаетесь на лыжах? — неожиданно спросил Буданов.

— На лыжах? — удивилась Леля. — Катаюсь. То есть не то чтобы катаюсь, но могу… Умею…

— Вот и отлично! — обрадовался шеф. — В таком случае, приглашаю вас на загородную прогулку!

Леля приоткрыла рот, не в силах вымолвить ни слова, а Буданов продолжил, старательно не замечая ее замешательства:

— У вас есть лыжи?

— Нет… То есть старые лыжи есть, еще школьные, но они остались у папы.

— Ну и Бог с ним! — Он взглянул на часы и поверг ее в еще большее смятение: — Надевайте шубу. Сейчас экипируем вас по полной программе и поедем к моим друзьям. Отметим вашу славную дату, а завтра с утра отправимся в лыжный поход. Часа на четыре. Там такие места — Швейцарские Альпы! Вы любите кататься с гор?

— Нет, с гор я не умею… Я вообще не очень хорошо катаюсь… И я не уверена, удобно ли…

— Значит, походим по лесу. Ну, давайте выключайте компьютер. В двадцать пять лет все надо делать быстро и весело!

Леля подчинилась, просто не зная, как следует вести себя в подобной ситуации.

Через двадцать минут они остановились возле магазина «Спортмастер». Буданов помог Леле выйти из машины и распахнул перед ней двери огромного спортивного салона. Навстречу уже спешил предупредительный молодой человек в форменном костюме.

— Этой даме нужен полный комплект для лыжной прогулки, — бодро сказал Буданов и добавил: — У нас мало времени!

— Прошу вас, мадам! — оживился продавец, почуяв выгодных покупателей.

Еще через полчаса на прилавке возле кассового аппарата высились бело-голубой лыжный комбинезон, ботинки, шапочка, тонкая шерстяная водолазка, перчатки, носочки, какие-то хитрые специальные колготки, а рядом стояли лыжи — все в той же нежной бело-голубой гамме.

— Отлично! — одобрил Буданов. — Пробивайте!

Защелкали клавиши, замелькали цифры, и наконец на табло показалась итоговая сумма, при виде которой Леля тихо ахнула:

— О, простите, Петр Андреевич! Я… У меня нет с собой таких денег!

— Я вас заманил в эту авантюру, мне и расплачиваться, — сказал Буданов, доставая бумажник. — Кроме того, не забывайте, что у вас сегодня день рождения, а значит, надо принимать подарки.

— Но это невозможно! — решительно запротестовала Леля. — Вы ставите меня в неловкое положение…

Буданов положил ей руку на плечо, отчего она сразу замолкла, и прошептал:

— Тс-с-с! Продавцы Бог знает что о нас подумают!

— Я даже не знаю, что сказать… — совсем растерялась она.

— Воспитанные девочки в таких случаях говорят «спасибо», — назидательно заметил Буданов, принимая красочные пакеты и поудобнее перехватывая лыжи.

— О, конечно! Большое спасибо! — горячо поблагодарила Леля и, встретившись взглядом с его смеющимися глазами, покраснела. — Просто… Ну вы же понимаете, что я имею в виду?! — в отчаянии взмолилась она.

— Я понимаю, что время идет, а нужно еще, наверное, заехать к вам домой? Вы же хотите переодеться, взять с собой какие-то вещи?

— Да, да, конечно! — согласилась Леля, сознавая, что пути назад у нее уже нет.

Лыжи прикрепили к багажнику, покупки сложили на заднее сиденье, и Буданов, выруливая со стоянки, неожиданно спросил:

— А чаем вы меня напоите?

— Обязательно напою, и не только чаем. В смысле: чаем напою и еще накормлю. Я же думала, что папа приедет. Наготовила всего, пирожков напекла, даже торт сделала, — похвалилась Леля. — Ой! — повернулась она к Буданову. — А можно все это взять с собой? Жалко, если пропадет…

— Не только можно, но и нужно! Но сначала вы покормите меня, а уж если что-то останется…

— Останется! — засмеялась Леля, чувствуя, как ее затопляет ощущение сумасшедшего счастья. «Неужели? — думала она. — Господи, неужели?!»

Пока Леля хлопотала на кухне, Буданов с ее разрешения прошелся по квартире.

— У меня такое ощущение, будто я побывал в собственном детстве. Вы любите старые вещи? — спросил он, появляясь в дверном проеме и с наслаждением вдыхая божественные ароматы.

— Люблю, — согласилась Леля. — Но это не просто старые вещи. Для меня это символы иной жизни и иного отношения людей к миру и друг к другу. Это моя любовь, моя память, мои корни. Вы понимаете, что я хочу сказать?

— Кажется, понимаю, — задумчиво проговорил Буданов и собрался добавить еще что-то, но пустой желудок, истомленный ожиданием и манящими запахами, предательски заурчал.

— Садитесь за стол, — улыбнулась Леля.

— С удовольствием! — с готовностью откликнулся Буданов.

Некоторое время он молча поглощал закуски, изредка удовлетворенно покачивая головой, наконец, отправив в рот последний кусочек нежнейшего паштета, неожиданно изрек:

— А вы опасная женщина, Пульхерия Егоровна.

— И в чем же опасность, Петр Андреевич? — удивилась она, ставя перед ним тарелку с горячим блюдом.

— Ну как же? — Буданов с удовольствием потянул носом, занося нож над аппетитнейшим куском хорошо прожаренного мяса, гарнированного ярко-зелеными кочешками брокколи. — Не зря же говорят, что можно ставить крест на мужчине, у которого жена — отличная повариха. Боюсь за свою талию!

— А вы что же, собираетесь здесь столоваться? — деланно изумилась Леля.

— Человек слаб, — туманно ответил Буданов, — а плоть глупа.

— Ну, я думаю, что ваш «возмущенный разум» сумеет обуздать не в меру расходившуюся плоть, — обиделась Леля.

— А вот я начинаю в этом сомневаться… — Он промокнул губы салфеткой, заметил Лелину пустую тарелку и удивился: — А вы что же ничего не едите?

— А я умнее вас и талию свою берегу, — засмеялась она.

12

Часа через полтора, благополучно миновав охрану, они въехали в ворота большого коттеджного поселка.

Смеркалось, в морозном воздухе кружились мириады снежинок, светили окнами уютные особнячки с расчищенными дорожками, утопающими в снегу голубыми елями и туями, причудливыми фонариками у входа.

Леля всю дорогу молчала, на вопросы отвечала невпопад, и Буданов оставил попытки разговорить ее, разрядить обстановку, понимая, что она нервничает, боится предстоящей встречи с незнакомыми людьми и своего непонятного ей, неопределенного статуса. А сам он сознает, что делает? И зачем? И в каком качестве представит эту девушку своим друзьям?..

— Приехали! — сообщил он, плавно притормаживая у приземистого белого коттеджа.

— Петр Андреевич! — повернулась она к нему. — Я хочу попросить вас… Пожалуйста, вне работы называйте меня просто Леля…

— Хорошо.

Он быстро взглянул на нее, понимая, что это еще одна маленькая проблема в жизни Пульхерии Егоровны Калашниковой, открыл было рот… но воздух уже звенел веселыми возгласами, хозяин распахивал ворота, а на широком крыльце приветственно махали руками многочисленные гости.

Появление Лели на несколько мгновений будто выключило звук, зато потом вызвало такой шквал восторга, что она растерянно застыла у машины. Но ее уже подхватили, закружили, завертели, повели в дом, совершенно ошеломляя поднятым шумом и калейдоскопом лиц и имен.

И Буданов знал, чем вызван подобный ажиотаж: его верные друзья, давние, еще со школьной скамьи, сразу поняли, в отличие от него, дурака, что эта девушка не чета тем двум, так жестоко, смертельно ранившим его. И теперь вот ликуют, дуралеи…

Все они давным-давно обзавелись собственными семьями. А он по-прежнему оставался один. И каждый считал святым долгом устроить его судьбу. Но Буданов всегда сам решал свои проблемы. И дважды горько ошибся. А Бог любит троицу…

Он решительно обнял взъерошенную Лелю за плечи, и она ухватилась за него, как за спасительную соломинку.

— Пойдемте, пойдемте! — пришла на помощь хозяйка дома, направляясь к широкой лестнице, ведущей на второй этаж, и шутливо бросила через плечо: — Я покажу вам ваши апартаменты.

Леля бодро зашагала по ступенькам и, только уже переступив порог просторной комнаты с двумя стоящими рядом кроватями, осознала, что останется здесь один на один с Будановым, в этом доме, набитом гостями, как улей пчелами.

Он почувствовал ее смятение и отметил в себе эту вдруг открывшуюся странную способность ощущать все, что с ней происходит. Она не искала близости, просто была рядом, и именно это волновало и притягивало больше всего — тайна ее истинного отношения к нему. Он как бы все время сомневался, искал подтверждения…

— Леля! — Он словно попробовал на вкус это новое имя. — Давай перейдем на «ты». Здесь все свои, старые друзья…

— Я никого не запомнила!

— Все просто. Самый большой и толстый — Игорь, хозяин дома. Самая маленькая и худенькая — его жена Лена. Восточная пара — Али и Патимат. Бритоголовый качок — Шурик, работает охранником. А жену его зовут Оля, она бухгалтер. Мы вместе выросли. Сидели, так сказать, на одном горшке.

— А томная брюнетка? — равнодушно спросила Леля и не удержалась, добавила: — С глазами больной коровы…

— Это Шуркина сестра Майя, — усмехнулся Буданов. — Поэтесса. Непризнанная…

— Одинокая гармонь, приглашенная специально для тебя, — уточнила она.

— Это ее проблемы, — отмахнулся Буданов.

«Теперь и мои тоже», — пророчески подумала Леля.

Они спустились к уже накрытому огромному столу, и день покатился к вечеру, а вечер к ночи. И так все было весело и непринужденно, что Леля, хоть и оказалась в центре внимания, расслабилась и успокоилась. И только одно обстоятельство тревожило ее и огорчало: холодные глаза Майи, неотступно следящие за ней.

Совсем уже поздним вечером они сидели в гостиной у пылающего камина. Потрескивали поленья, завывал за окнами ветер, светила огоньками наряженная к близящемуся Новому году елка, и Буданов пел, подыгрывая себе на гитаре.

Она смотрела на него, замирая от удивления и счастья, и он ловил этот обжигающий, тревожащий взгляд и был в ударе, как-то весь открылся навстречу ее теплу и свету, прежний Петька Буданов, тот, давний, еще не раненный предательством. И все сидели, околдованные спектаклем, разыгрываемым этими двумя, вечным как мир, и каждый раз неожиданно новым. Кроме Майи. Кроме Майи, конечно.

Она-то и оборвала идиллию, разрушив чары своим резким голосом:

— Да мы что, братцы, очумели совсем? Времени два часа ночи. Завтра будем спать до обеда, а как же лыжи?..

Леля поднималась по лестнице, и ее сердце стучало так, что казалось, удары разносятся по всему дому.

Буданов шел следом, она спиной ощущала его взгляд и, войдя в комнату, резко обернулась, словно ожидая нападения. В глазах ее полыхал… ужас?

Он взял свою сумку, пожелал ей спокойной ночи и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

13

Леля почти не спала в эту ночь. Лежала, прислушиваясь к редким, вкрадчивым звукам спящего дома. Ждала осторожных шагов? Легкого скрипа открываемой двери?

Под утро она задремала и в тревожном этом полусне вдруг почувствовала, как кто-то присел на ее постель, склонился к лицу, овевая его своим дыханием. Она распахнула ресницы, оглушенная мощным выбросом крови…

В неверном свете занимающегося дня над ней стоял огромный серый кот, пристально глядя круглыми желтыми глазами.

— Ты кто? — шепотом спросила Леля, стараясь унять бьющееся в горле сердце.

Кот тяжело спрыгнул на пол и медленно вышел, подрагивая черным кончиком поднятого трубой полосатого хвоста.

Леля вздохнула, вылезла из-под одеяла и отправилась в ванную комнату.

Она хлопотала на кухне, куда дружно начали подтягиваться прочие обитатели дома, привлеченные дразнящими запахами кофе и поджаренного в тостере хлеба.

Последним появился Буданов, чисто выбритый, свежий, веселый. И Леля с досадой подумала, что, значит, хорошо выспался и ничем не опечален…

А день разгорался удивительный — яркий, солнечный, морозный, и все невольно поглядывали в окно, предвкушая предстоящее удовольствие.

Еще полчаса, и шумная компания в ярких лыжных костюмах заполнила двор и разделилась на две неравные части: большая погрузилась в машины и отправилась кататься с гор, а меньшая — Леля с Будановым — двинулась по наезженной лыжне через поле в лес.

Леля, похожая на стрекозу в больших солнечных очках, шла впереди, пытаясь изобразить бывалую лыжницу, но чем больше старалась, тем плачевнее был результат. И Буданов, движимый состраданием, обогнал ее и, крикнув: «Догоняй!» — не спеша поехал первым.

Она оценила деликатность шефа и, выпав из его поля зрения, как-то сразу успокоилась и заскользила споро и ровно.

На опушке леса они остановились, очарованные дивной красотой.

— Под голубыми небесами, — не удержался Буданов, —

Великолепными коврами

Блестя на солнце, снег лежит;

Прозрачный лес один чернеет,

И ель сквозь иней зеленеет…

— И речка подо льдом блестит! — весело подхватила Леля и спросила: — А здесь есть речка?

— Здесь есть ручей и родник, очень чистый, просто хрустальный. Местные жители считают его целебным. Не замерзает даже в самые сильные морозы.

— Надо же! — подивилась Леля. — Невозможно поверить, что рядом Москва. Какой-то волшебный затерянный мир! Давай поедем на этот родник.

— Он довольно далеко, боюсь, ты устанешь.

— Ни за что не устану!

— Тогда вперед! — улыбнулся Буданов.

Лес встретил их такой пронзительной красотой, что Леля невольно притихла и оробела, как в храме, у порога великой тайны.

Она скользила по глубокой лыжне среди пышных сверкающих сугробов, мимо елок с опущенными под тяжестью снежных шапок ветвями, мимо рыжих величественных сосен и пронизанных солнцем, искрящихся инеем березок и думала: да с ней ли все это происходит! Уж не во сне ли привиделся этот сказочный лес? И этот мужчина впереди — уж не мираж ли? Разве он похож на ее строгого шефа, застегнутого на все пуговицы, неприступного, холодного, как айсберг? Неужели это он сидел у ее ног и пел свои чудесные песни, именно ей, она знает! И ушел вчера ночью. А сегодня уйдет?..

Эта последняя мысль так ее захватила, что она чуть не врезалась в Буданова, который поджидал ее у поваленного неохватного дерева.

Он приложил палец к губам и тихо сказал:

— Мы с тобой дошли до «Первых птичек».

— До первых птичек? — удивилась Леля. — А что это значит?

— Сейчас увидишь, — улыбнулся Буданов и поманил ее за собой.

Они обогнули дерево, и Леля увидела крохотную полянку, увешанную разнокалиберными кормушками и населенную множеством маленьких щебечущих птичек с тонкими длинными клювиками и серыми грудками.

— Ой! — замерла она в радостном умилении. И тут же огорчилась: — Как жаль, что мы не взяли крошек!

— Взяли, — успокоил ее Буданов, достал из кармана маленький целлофановый пакетик с пшеном и высыпал его на утрамбованную середину полянки.

И тотчас же птички окружили ярко-желтое пшенное пятно и быстро-быстро затюкали головками, сужая кольцо и не оставляя за собой ни единого зернышка.

Это было так трогательно и так смешно, что Буданов с Лелей дружно фыркнули, вспугнув на мгновение прожорливую стайку.

— А знаешь, — повернулся к ней Буданов, — однажды мы вот так же насыпали корма и пошли дальше. Вдруг слышим страшный гомон. Что такое? Кружатся над нами птички, щебечут, будто жалуются. Ну, мы на всякий случай вернулись обратно, что ты думаешь? На полянке хозяйничала сойка, и эти малышки помчались за нами вдогонку, прося защиты!

— Они все понимают! — убежденно сказала Леля и спросила: — А если есть первые птички, значит, должны быть и вторые?

— Точно, — подтвердил Буданов.

— Надо было оставить им немного корма, — спохватилась Леля.

— У меня есть еще один пакетик, — успокоил он ее. — Я вообще запасливый парень.

— Это хорошо, — одобрила Леля. — А то времена нынче суровые…

До ручья они так и не добрались: Леля устала и, хотя изо всех сил старалась не показывать этого, Буданов заметил и решительно повернул обратно. Но ему, как застоявшемуся в стойле рысаку, так хотелось размяться, что он крикнул ей:

— Не спеши! Я потом вернусь за тобой! — Рванул вперед и скрылся из виду.

Но Леля вовсе не собиралась демонстрировать свою несостоятельность и заспешила за ним следом, досадуя на неуклюжесть. Лыжи проскальзывали, наезжали одна на другую, палки жили самостоятельной жизнью, никак не облегчая ее нелепых телодвижений, а очки то и дело сползали на нос. Но Леля не сдавалась, упрямо неслась вперед и, вылетев к небольшому пологому спуску, лихо съехала вниз, согнув в коленях пружинящие ноги, отведя палки назад и, как ей казалось, изящно изогнув стан.

Ветер свистел в ушах, а она стремительной смелой птицей летела с «горы» и вдруг неожиданно, непонятно как оказалась в сугробе, в какой-то дикой, невероятной позе, будто неведомая злая сила подхватила ее, завязала узлом и воткнула головой в снег.

И она едва не задохнулась в этом рыхлом глубоком снегу, вынырнула с выпученными глазами и забилась, задергалась, пытаясь выбраться из мягкого плена. Но ничего, ничего не получалось! Руки утопали в податливой глубине, не находя опоры, и Леля беспомощно барахталась в отчаянии от глупейшей ситуации, а главное, от того, что Буданов увидит ее в этом идиотском положении!

— Вставай же, вставай, проклятая корова! — шипела она. — Давай же, пока он не приехал!

Но он уже приехал! Вылетел из-за поворота и резко затормозил, подняв снежные брызги. Из взбитого сугроба в перекрестье торчащих в разные стороны лыж на него смотрела Леля, лохматая, красная, мокрая и ужасно, ужасно сердитая.

Буданов прикусил губу, но не удержался и зашелся от смеха.

Леля гневно взирала, как он корчится и извивается от безудержного веселья, вытирает слезы восторга и подвывает от удовольствия, наконец дотянулась до торчащей из снега лыжной палки и метнула ее в насмешника.

Буданов едва успел увернуться и поднял руки вверх в знак своей полной капитуляции перед разъяренной кошкой, шипящей у его ног.

Он снял с нее лыжи, присел на корточки и протянул руку, за которую она немедленно ухватилась, пытаясь подняться. И таким отчаянным был этот порыв, что он, не удержав равновесия, рухнул прямо на нее.

— Ну вот и все! — обреченно прошептала Леля. — Теперь мы оба погибнем в этих сугробах. И только весной, когда растает снег…

Но он не дал ей дорисовать апокалипсическую картинку, наклонился и припал к ее губам.

14

Солнце давно скрылось, небо заволокли тяжелые черные тучи, и повалил снег, скрадывая и без того короткий декабрьский день.

Они наконец оторвались друг от друга и ехали теперь домой — Леля впереди, Буданов за ней — сквозь сумеречный притихший лес. И в меркнущем свете дня лес этот казался странно враждебным, таящим опасность за каждым кустом.

И Леле чудилось, будто кто-то чужой, неведомый осторожно крадется следом, прячась за елками, и вот-вот нагонит, охватит мягкими лапами и утянет в темную непролазную чащу, именно сейчас, когда она так невозможно счастлива.

И, выехав наконец на опушку, на край большого светлого поля, за которым виднелся уже коттеджный поселок, она облегченно вздохнула и повернулась к Буданову. И тот, будто давно уже ожидая этой остановки, наехал на нее и сжал в объятиях.

И снова они долго стояли обнявшись, не в силах оторваться друг от друга.

— Ты не замерзла? — тихо спросил он.

— Нет, — прошептала Леля. — Когда ты вот так держишь меня…

— Ты дрожишь…

— Это не от холода…

— А от чего же? — лукаво поинтересовался он.

— От голода, — засмеялась Леля.1 — И я уже готова кое-кого съесть.

— Если догонишь! — Буданов ловко развернулся и быстро заскользил по полю, время от времени оглядываясь: не слишком ли отстала Леля. Но она, подгоняемая холодом и наступающей темнотой, спешила за ним изо всех сил.

А в это время запиликал мобильный телефон Петра Андреевича, который он по рассеянности оставил в гостиной на столике возле дивана, где провел минувшую ночь. И ответила на звонок Майя, волею судеб оказавшаяся рядом.

Звонил некто Вольфганг Крюгер, давний партнер Буданова по бизнесу. Он сообщил, что будет в Москве проездом, чрезвычайно ограничен во времени и летит специально для того, чтобы встретиться с Петром Андреевичем по весьма важному делу.

— Мне очень жаль, — медленно сказала Майя, — но Петр Андреевич сейчас занят и вряд ли сможет…

— Это действительно телефон Буданова? — от волнения акцент Вольфганга значительно усилился. — С кем я бесседовать?!

— Это его секретарша… Леля… — Она прикрыла рот ладонью и оглянулась. В комнате никого не было.

— Я должен говорить с ним лично… Это касается его интересов! Речь идет о больших деньгах…

— Ничем не могу вам помочь!

Майя выключила телефон, секунду постояла в раздумье, потом поднялась на второй этаж и положила его на стол в комнате, где, она знала, расположились Леля с Будановым.

Наступил еще один вечер, который все тянулся, тянулся и никак не переходил в ночь. Они оба знали, что сегодня произойдет между ними, но не могли найти предлога, чтобы уйти, наконец, в свою комнату.

Леля сидела в кресле напротив камина, на том же месте, что и вчера. И Буданов снова расположился у ее ног, но сегодня не пел — тихо перебирал гитарные струны.

Печальные звуки тонули в полумраке гостиной, мерцали догорающие поленья, и неспешный разговор после шумного, яркого дня держал, не давая разойтись по комнатам.

И все-таки эта минута настала. И Буданов с Лелей поднялись последними, скрывая свое нетерпение, будто никуда не спешили и не было для них большего удовольствия, чем коротать вечерок в компании, при народе в хороводе…

Замедленная съемка долгого прощания, бесконечный подъем на второй этаж, тихий стук закрывшейся двери — и долгожданное кольцо его рук, его тепло, его запах!

Буданов осторожно приподнял ее подбородок и заглянул в глаза, боясь увидеть в них тот вчерашний ужас, а увидел такую любовь, такое лучезарное сияние, что замер, завороженный, растерялся, не зная, что с этим делать.

— Я оставил внизу свою сумку…

— Пойди забери…

— А ты не исчезнешь?

— А ты?..

Он прижал ее к себе так, что сбилось дыхание, но целовать не стал, боялся, что уже не сможет оторваться, и вышел из комнаты.

Леля сладко потянулась и увидела мобильный Буданова на столе. Она включила его и набрала номер Катерины.

— Лелька! Ты куда пропала?! — заверещала сестра, едва услышав ее голос. — Мы уже собирались всесоюзный розыск объявлять!

— Со мной все в порядке, жива-здорова. Приеду завтра вечером и все расскажу.

— Приедешь? А где ты?!

— Ой, Катюня! Ты яйцо снесешь, когда узнаешь…

— Скажи сейчас! — взмолилась та. — Скажи, а то не усну!

— Это я не усну… — загадочно предрекла Леля. — А ты спи!

— У тебя же день рождения! — спохватилась Катерина. — Когда же я тебя поздравлю? И цветы мои завянут…

— Ничем не могу помочь, — быстро сказала Леля, глядя на открывающуюся дверь и отключила мобильный.

— Кому требуется помощь? — поинтересовался Буданов, входя в комнату со своей дорожной сумкой.

— Мне! — улыбнулась она.

— А в чем проблема?

— Я хочу прорваться в ванную!

— Иди, там никого нет — темно и дверь открыта.

Она подхватила халат и, ловко увернувшись от его протянутых рук, скользнула за дверь. А когда вернулась, в комнате было темно. И она обрадовалась этой спасительной темноте, замерла на пороге, пытаясь успокоиться и восстановить дыхание.

Сердце билось редко и так сильно, что она вся дрожала от этих мощных ударов, и далекий чей-то голос, едва пробиваясь сквозь нарастающий звон в ушах, шептал ей: «Ну, тихо, тихо…»

Или это Буданов зовет ее, манит? «Иди сюда, Леля! Иди ко мне…»

И она пошла медленно, как сомнамбула, будто в дивном сне, скинула халатик и легла рядом с ним на холодные простыни, мгновенно покрывшись «гусиной кожей». Он обнял ее, привлекая к себе, и она вздрогнула всем телом, подпрыгнула, словно огнедышащая змея обвилась вокруг ее талии.

— Э-эй! — Он наклонился к ее лицу, вглядываясь в широко открытые глаза. — Что с тобой, Леля? Что случилось? Все будет так, как ты захочешь…

Она обхватила его руками, притягивая к себе, пряча голову на его груди, и прошептала:

— Я хочу сказать тебе одну вещь…

— Ну, говори эту вещь. — Он гладил ее спину, пытаясь успокоить, понимая, что она боится беременности и стесняется сказать о презервативе. — Все будет хорошо. Не тревожься. Я все сделаю…

— Я должна предупредить тебя…

«Ах, вот в чем дело! — усмехнулся Буданов. — Гнетет потерянная невинность! Опасается, что меня это может… разочаровать? Да она просто тургеневская девушка! — умилился он. — Другой бы и в голову не пришло…»

— Не думай об этом! — великодушно отпустил он ее грехи. — Ты взрослый человек и сама решаешь…

— Петя! — взмолилась она и уперлась кулачками ему в грудь. — Я хочу сказать тебе, что я… я девственница…

— В каком смысле? — тупо спросил он.

И его ошеломленность странным образом успокоила Лелю. И, опрокидывая его на спину, она, дивясь собственному бесстыдству, заскользила губами по его вздрагивающему телу и многообещающе прошептала:

— А вот я сейчас тебе объясню…

15

Буданов проснулся первым и в брезжущем свете занимающегося дня засмотрелся на спящую Лелю: волосы пышным ореолом разметались по подушке, губы чуть приоткрыты.

Она лежала на спине,

Нагие раздвоивши груди, —

И тихо, как вода в сосуде,

Стояла жизнь ее во сне, —

всплыли в памяти бунинские строки.

Губы Лели дрогнули в легкой улыбке, ресницы затрепетали, и Буданов подумал, что, может быть, ей снится продолжение того чудесного, случившегося с ними минувшей ночью.

Он протянул руку, но не решился разбудить ее, осторожно поднялся, натянул джинсы и, прихватив мобильный, вышел из комнаты.

Спускаясь по лестнице, Буданов включил телефон и тишину спящего дома тут же нарушило настойчивое пиликанье. Он плотно прикрыл за собой дверь гостиной и ответил на звонок.

— Ну наконец-то! — ударил в ухо густой бас коммерческого директора фирмы Геннадия Федоровича Гарина. — А я уже крест поставил на нашем мероприятии. Прости, Петр Андреевич, что тревожу ни свет ни заря, но дело уж больно срочное.

— Я слушаю, — прервал его излияния Буданов.

— Вчера звонит мне Крюгер, рвет и мечет, требует немедленной встречи с тобой…

— Откуда звонит?

— Из Москвы, из Шереметьева.

— Он же собирался только в конце января…

— Говорит, выкроил в расписании несколько часов — летит в Японию, потом в Финляндию. Какая-то у него возникла сверхидея по поводу нашего совместного проекта.

— А что же он заранее не предупредил?!

— В пятницу в офисе тебя не застал. В субботу уже из аэропорта, из Франкфурта, позвонил на мобильный, трубку якобы взяла Пульхерия Егоровна и послала его подальше.

— Не понял…

— Ну, он ей объяснил ситуацию, а она: ничем, мол, не могу помочь, и отключила мобильный. Крюгер в ярости, разыскал меня на даче, я всю ночь тебе названивал, вот прорвался, но он хочет говорить только с тобой.

— Когда у него рейс?

— В тринадцать сорок.

Буданов взглянул на часы.

— Спасибо, Геннадий Федорович. Я сейчас с ним свяжусь и рвану в Шереметьево. Завтра переговорим.

Он стукнул в дверь хозяйской спальни, перекинулся с Игорем несколькими фразами и вернулся в комнату, где все так же безмятежно спала Леля.

Она открыла глаза, будто почувствовав его появление, улыбнулась радостно и светло и натолкнулась на его хмурый взгляд. Улыбка мгновенно сползла с ее лица.

— Я уезжаю в Москву, — холодно сказал Буданов. — Вас отвезет домой Игорь.

Он побросал в сумку свои вещи и направился к двери, но на пороге оглянулся.

Леля сидела на кровати, судорожно сжимая подтянутое к подбородку одеяло. На опрокинутом лице жили, казалось, одни только огромные глаза.

— И если вы дорожите своим местом, впредь советую не превышать полномочий и уяснить раз и навсегда: постель это одно, а работа совсем другое! Это вещи параллельные, понятно? И никак не пересекаются! — Он говорил все громче, невольно больше и больше заводя себя. — И то, что я имел неосторожность переспать с вами, не дает вам право совать нос туда, куда он еще не дорос и никогда не дорастет, судя по вашим умственным способностям!

Он усилием воли остановил себя, понимая, что начинает нести ахинею, хлопнул дверью и заспешил к машине, безуспешно пытаясь заглушить бушевавшую в нем ярость. Но та росла, как снежный ком, погребая его под своей тяжестью, лишая воздуха и рассудка.

Он злобно пнул колесо, сел за руль и рванул с места так, что взвизгнули колеса. Игорь, открывающий ворота, едва успел отскочить в сторону и только выразительно покрутил пальцем у виска.

И лишь километра через три, когда машину основательно тряхнуло на глубокой выбоине, к Буданову вернулась способность размышлять и анализировать. Почему он так разъярился? Потому что женщина, охваченная любовью, постаралась устранить все помехи, грозящие их близости? А ведь для нее это была не просто близость — первая в жизни совместная ночь с мужчиной!

А если бы он сам ответил на звонок, то как бы поступил? Неужели уехал? Впрочем, это уже второй вопрос! Хорошо, а какой первый? А первый состоит в том, что, едва почувствовав маленькую власть над ним, едва утвердившись в своем крошечном праве, она тут же посчитала возможным полностью пренебречь им самим! А вот это он уже проходил! И нахлебался досыта…

Дверь за Будановым захлопнулась, а потрясенная Леля продолжала сидеть в постели, не понимая, что случилось. Что произошло после того, как они заснули, обнимая друг друга? Какие полномочия она превысила? И в чем он ее обвиняет? В том, что она, коварная обольстительница, заманила его в свою девичью постель? А при чем здесь работа? Куда она по скудоумию сунула свой нос, что он так бесновался? Или это просто спектакль, разыгранный с целью уведомить ее, что продолжения не будет?

И чем больше она размышляла, медленно приходя в себя, тем сильнее утверждалась во мнении: да, это был спектакль. Жаль только, что она никогда не узнает, почему этот нормальный, умный, достойный человек выбрал такой отвратительный способ сообщить ей о разрыве.

И зачем он тогда вчера… Что это вообще было — вся эта загородная поездка? Минутная блажь? Или попытка отомстить в ее лице женщинам, так жестоко обидевшим его?

А ей казалось, что он… Значит, только казалось.

Так было горько на душе и так стало жаль себя, униженную и отвергнутую, что хотелось завыть от боли и отчаяния.

Леля вылезла из-под одеяла и спустилась вниз.

Все были уже в сборе, знали, что Буданов уехал в Москву в большом раздражении, и, дабы сгладить неловкость, с преувеличенным энтузиазмом обсуждали планы предстоящего дня.

Но Леля, сославшись на неотложные дела, остаться до вечера категорически отказалась и сразу после завтрака уехала домой на электричке.

16

Проект Крюгера оказался воистину грандиозным, сулил огромные инвестиции со стороны немецких, финских и японских партнеров и возносил теперь уже международный концерн Буданова на новую головокружительную высоту.

И он не то чтобы забыл о Леле в стремительном круговороте рабочих будней, а усилием воли приказал себе не думать о ней. Но что такое воля по сравнению с любовью?

Впрочем, днем это ему удавалось неплохо, а вот ночью… Он почти физически ощущал ее рядом и до головокружения, до скрежета зубовного хотел войти в нее, вобрать в себя, слиться с ней в единое целое. И мучился от мысли о том, что так жестоко обидел ее, но гнал эту черную мысль, вновь и вновь убеждая себя, что поступил единственно правильно: порвал с ней в самом начале, защитившись тем самым от нового горького разочарования.

А вообще-то, они почти и не виделись в последнее время. В понедельник после злосчастных выходных выяснилось, что ремонт в приемной благополучно завершился, и Леля перебралась в «родные пенаты», разделив соседство с новой секретаршей Агнессой Аркадьевной — сухой чопорной дамой в очках, с тонкими, всегда поджатыми губами и замысловатой «халой» на голове. Впрочем, типичная с виду старая дева оказалась на редкость сердечной особой.

Утром в ответ на холодное приветствие шефа Леля, не поднимая головы, сдержанно поздоровалась. Днем с ним общалась исключительно расторопная Агнесса Аркадьевна, к которой плавно перешли все секретарские обязанности. А вечером Леля вошла в кабинет Петра Андреевича с листом бумаги в руках.

Буданов поднял глаза, занервничал, ожидая ненужных тягостных разборок, и, понимая, что она видит его смятение, разозлился — на нее? на себя?

— Вы ко мне? — задал он дурацкий вопрос, и шариковая ручка в его пальцах с хрустом переломилась пополам.

— А здесь есть еще кто-нибудь? — не удержалась Леля, досадуя, что вышла за рамки безразличной вежливости, которые жестко для себя определила.

Она подошла к столу, положила перед ним листок, и Буданов, уже понимая, что сие означает, потянулся за новой ручкой. А может, это и впрямь наилучший вариант — отпустить ее с Богом и забыть, будто и не было ничего…

«Отказать», — размашисто написал он под коротеньким заявлением и, не глядя, отшвырнул бумагу.

— Да вы прочитайте хотя бы, что там… — возмутилась Леля.

— Мне это неинтересно! — оборвал он ее.

— А я и не пытаюсь вас заинтересовать! — решительно вернула она заявление на прежнее место. — Я всего лишь прошу двухнедельный отпуск с двадцать четвертого декабря…

И она уехала в Германию, к бабушке и дедушке. А когда вернулась, узнала, что Буданов в командировке — инспектирует свое обширное хозяйство и готовит его к грядущим переменам.

И потекли для Лели унылые дни. Верная Катерина была захвачена бурным романом с Матвеем, да и не хотелось Леле посвящать ее в горькие подробности неудавшейся загородной прогулки. Вот Елене Ивановне она бы выплакала свои печали, но та жила в Орехово-Зуеве у тяжело заболевшей сестры. А с кем еще она могла поделиться такой бедой? Не с отцом же…

Конечно, можно подивить подружек утраченной в ее-то возрасте невинностью, но кто всерьез воспримет страдания секретарши, переспавшей с шефом, который и думать забыл о ней на следующее утро?!

Значит, надо решать свои проблемы самой по мере их поступления. А что мы имеем на сегодняшний день, не считая обиды и разочарования? А имеем мы дилемму: увольняться или работать дальше? И готовый ответ: нет, не увольняться ни за что на свете! Чтобы каждый день, каждый час, каждую минуту демонстрировать ему свое безразличие, свою холодную сдержанность и полное, абсолютное пренебрежение тем, что между ними началось и не состоялось. Случайная связь, случка. Одна из многих…

«Ну, хватит! — приказала она себе. — Ты же знаешь, даже самая сильная боль пройдет. И оставит после себя печаль? Конечно! Но вот эта страшная, раздирающая душу острота исчезнет. Надо только набраться терпения, пережить этот черный период.

Ты же сможешь, сумеешь! Потерпи, детка…»

17

В последних числах января, как и обещал, прилетел Крюгер, и Буданов, вернувшийся к этому моменту из командировки, после многочасового обсуждения предстоящей реорганизации, пригласил его поужинать в ресторане.

Партнеры спустились в один из залов «Националя», где всегда останавливался Вольфганг, торжественно поклявшись во время трапезы не упоминать о работе.

Они давно сотрудничали, симпатизировали друг другу и с удовольствием общались, потому что имели схожие взгляды и одинаково смотрели на многие процессы, происходящие в этом мире.

А в конце сего многотрудного дня, уже прощаясь, подвыпивший Вольфганг сказал то, чего никогда не позволил бы себе произнести в трезвом состоянии.

— Привет Леле… — многозначительно подмигнул он Буданову.

— Леле? — ошеломился тот.

— А разве ее зовут иначе? — с пьяным лукавством поинтересовался Крюгер, прекрасно понимая, что, если секретарша отвечает по мобильному шефа субботним днем и позволяет себе наглость послать его партнера куда подальше, их связывают не только рабочие отношения.

— Нет, но… Она не могла так представиться. Не могла сказать, что ее зовут Леля! — недоумевал Буданов.

— А как она должна была сказать? — изумился Крюгер. — Что ее зовут Абрам Семенович?

— Она должна была сказать… — Он взял Вольфганга за отвороты пиджака. — Послушай! Когда ты говорил с ней? Сколько было времени?..

— Ну, я точно не помню… — Крюгер деликатно освободил свои лацканы. — Часа два, максимум три. Я звонил из Франкфурта перед самым вылетом. Ты же знаешь, как важно было…

— Я знаю, знаю… — задумчиво проговорил Буданов. — Теперь я, кажется, понял…

— Что ты понял? — совсем запутался Крюгер.

— Понял, какой я осел. Какой осел! — И он схватился за голову, потрясенный, видимо, этим открытием.

— Осел? — удивился Вольфганг. — И ты понял это именно сейчас?

— Иди спать, дружище. — Буданов крепко пожал его руку. — Мы оба устали. Завтра увидимся.

Он быстро вышел, сел в машину и откинулся на спинку сиденья.

Так вот, значит, какая получается петрушка. И в два, и в три, и даже в четыре они с Лелей катались на лыжах, а мобильный, теперь он это хорошо помнил, остался в гостиной. Он видел его на столике у дивана, на котором провел первую ночь. Хотел взять с собой в лес и забыл.

А тот, кто ответил на звонок, — Майка, конечно, кому же еще в голову придет?! — знал, что его секретаршу зовут именно Леля — он же сам ее так представил! И ведь Гарин сказал ему, что Вольфганг звонил еще из Франкфурта. А он даже не удосужился проанализировать ситуацию. Сразу шашки наголо. Да что теперь доказательства собирать?! Все и так ясно как белый день!

Буданов завел мотор и по пустым в этот час улицам погнал «Ауди» на Кутузовский.

Он припарковался у ее подъезда, вышел из машины и вычислил ее окна. Свет горел только в спальне, слабый, рассеянный. Наверное, ночник.

Буданов представил, как она лежит в кровати, читает, освещенная этим мягким сиянием, и зажмурился — так остро захотелось ему оказаться рядом…

Вот сейчас он позвонит, она откроет, босая, кутаясь в махровый халатик, и он… Подхватит на руки и понесет в спальню? Или скажет: «Прости меня, Леля! Вот такой я веселый парень — верю всем твоим врагам с первого слова. Всем, кроме тебя…»

Что вообще с ним происходит? Так боится ошибиться еще раз, что, защищаясь от новой боли — даже гипотетической, — готов причинить эту боль другому? Да что значит готов? Причиняет!

Вот он — великий и ужасный Буданов, безгрешный обличитель людских пороков! И ведь базу теоретическую подвел, все себе, любимому, объяснил, совесть свою незамутненную успокоил. А как же — на права его замахнулись, пренебрегли интересами. Это же только ему позволено — сорвать и растоптать. Это же только его тонкая душевная организация так остро чувствует, так глубоко переживает. А Леля, значит, отряхнулась и пошла?

И теперь достаточно просто прийти к ней с повинной, мол, погорячился, не разобрался, да и боязно стало — а вдруг ты сволочью окажешься, обидишь меня, легкоранимого?

И как, ты думаешь, она отреагирует на сей раз? «Вернись, — скажет, — я все прощу, мой первый, мой единственный мужчина». Или пошлет тебя далеко-далеко? И сколько надо пинать любовь, пока она не превратится в свою противоположность?

Буданов поднял глаза. Свет в спальне на четвертом этаже погас.

А если бы Вольфганг не позволил себе своей пьяной фамильярности, ты так бы и жил дальше… белый и пушистый? В общем, извиниться придется, хочешь ты этого или нет.

Он сел в машину и завел мотор.

Леля накинула халат и подошла к окну. За угол поворачивала большая черная машина. Вот она блеснула красными габаритными огнями и исчезла. Леля открыла пошире форточку, юркнула под одеяло, свернулась калачиком и заплакала.

18

Дни шли за днями, и Буданов все никак не мог заставить себя извиниться перед Лелей. Но однажды после совещания он попросил ее остаться и, дождавшись, когда все выйдут, сказал:

— Я хочу поговорить с тобой, Леля.

— Пульхерия Егоровна, — поправила она. — Не стоит смешивать работу с… недоразумениями. Ведь это вещи параллельные и никогда не пересекаются…

— Не надо так, прошу тебя.

Он встал и шагнул к ней. Но Леля предостерегающе подняла руку, и Буданов остановился.

— Я очень виноват перед тобой, я знаю. Никакие слова не смогут загладить то, что я наделал. Но я хочу, чтобы ты знала, как я раскаиваюсь, что, не разобравшись, так обидел тебя. Простить себе не могу!

— А в чем вам следовало разобраться? — удивилась Леля.

Ей тягостен был этот пустой разговор, ничего уже не способный изменить.

— Тогда, в субботу, мне на мобильный позвонил Крюгер. Ответила женщина, представилась моей секретаршей и отказалась соединить его со мной, а мобильный отключила.

— Я ни с кем не разговаривала и никогда не взяла бы на себя смелость!..

— Я знаю, знаю, — перебил он ее. — Утром, в воскресенье, мне сообщил об этом Гарин. У Крюгера было всего несколько часов, он впал в ярость: специально прилетел в Москву для встречи со мной и вдруг такой облом.

— И Гарин сказал, что это я говорила с Крюгером? — поразилась Леля.

— Гарин со слов Вольфганга передал, что женщина назвалась Лелей и на все его призывы…

— Лелей? Но…

— Послушай! — Он все-таки шагнул к ней и взял за плечи.

Потрясенная Леля никак не отреагировала на его порыв, пытаясь осознать, что же это за новая напасть на нее свалилась.

— Я только потом сообразил, что, во-первых, ты никогда бы так не представилась в официальном разговоре, да и вообще никогда бы так не поступила. Я знаю, кто это сделал.

— И кто же? — вяло поинтересовалась она.

— Майка. Больше некому.

Леля покачала головой и, непроизвольно вновь переходя на «ты», спросила:

— А что же ты сообразил во-вторых?

— Понимаешь, — с азартом сыщика, напавшего на след, заторопился Буданов, — Крюгер звонил максимум в три, а мы в это время были еще в лесу!

Он продолжал сжимать ее плечи, вдохновленный тем, что она позволяет ему это, и расценивая сие обстоятельство как добрый знак.

Но Леля охладила его энтузиазм, решительно освободившись, и насмешливо протянула:

— Да-а! Какой великий детектив в тебе пропадает! Жаль только, что ты немного припозднился со своим расследованием. Всего-то месяца на полтора!

— Леля! Пойми меня! Я…

Он вдруг осознал всю тщетность своих усилий, всю пустоту слов, неспособных перевесить тяжесть совершенного им проступка, и осекся.

— Не казнитесь так, Петр Андреевич! Совершенно искренне говорю, что не держу на вас зла, — вновь перешла она на «вы», — если вам это так важно… Но вот только ответьте мне на один вопрос. Неужели я произвожу впечатление человека, столь непорядочного, что вы уже в который раз безоговорочно верите в любой навет…

Она резко повернулась и торопливо вышла из кабинета.

А он остался стоять с чувством, будто только что потерял самое дорогое, ничем не заменимое, единственно нужное ему на этой земле. Потерял безвозвратно.

Леля вышла из кабинета, встретилась глазами с Агнессой Аркадьевной и поняла, что работать сегодня уже не сможет.

В приемной она еще держалась, приветливо кивнула на прощанье охраннику, но, едва за ней закрылись тяжелые двери офиса, заплакала. И это были злые слезы.

О, как она сейчас ненавидела Буданова! За то, что все испортил, сломал жизнь и себе, и ей, дурак, тупица, урод! С каким бы наслаждением впилась она ногтями в его самодовольную физиономию!

Пальцы непроизвольно скрючились, и встречный мужчина шарахнулся в сторону, взглянув на ее искаженное ненавистью лицо: разъяренная кошка, изготовившаяся к прыжку. Оскорбленная, разгневанная ведьма! Вот такой она себя и ощущала.

О, как она закружила бы его, завертела! Сбила с ног, повергла в прах и пепел и вскочила на грудь, сжимая бедрами бока. Как безжалостная дерзкая наездница усмиряет непокорного скакуна, так и она, Леля, измотала бы его, истомила. Как она целовала бы его губы, глаза, плечи! Как бесстыдно нежилась в его объятиях и дрожала от прикосновений! С какой жадностью вбирала бы его запах трепещущими ноздрями, с какой неутомимой жаждой пила дыхание, слизывала капельки пота…

Господи! Не отнимай его у меня! Дай его мне, верни! Как я люблю, как я хочу его, Господи! Как бунтует моя плоть, как изнемогает душа! Научи меня, вразуми, не оставляй меня, Господи! А иначе как же мне жить на свете с этой болью?..

19

Чем сильнее тосковала Леля, тем больше она в себе замыкалась, скрывая свои истинные чувства. Похоже, то же самое происходило и с Будановым. Так или иначе, но только пропасть, разделяющая их теперь, была гораздо глубже, чем в тот день, когда Леля переступила порог его кабинета в образе сельской учительницы.

А на фоне печальной Лелиной жизни все ярче разгоралось Катюнино счастье. С легкой руки Матвея она теперь работала в процветающем рекламном агентстве, увлеклась компьютерной графикой, капитально ремонтировала квартиру, а самое главное, готовилась к свадьбе!

Счастье ослепляет, застит глаза. Катерине казалось, что все вокруг нее беспечальны так же, как и она. И только когда Матвей улетел на съемки, уже в марте, она заметила, что с Лелей творится что-то неладное.

Встретились сестры восьмого марта. Катерина приехала утром, привезла разных вкусностей, и они вместе приготовили обед, то есть готовила, конечно, Леля, а Катерина была на подхвате.

И только уже вечером, за чаем в уютной Лелиной гостиной Катерина осторожно спросила:

— Что с тобой происходит, Лелька?

— А что со мной происходит? — вскинулась та. — Все нормально…

— Я же вижу, что ты сама не своя, — не отступала сестра. — Расскажи мне, что случилось, тебе сразу легче станет, вот увидишь. Знаешь, есть такое поверье: поведаешь кому-то свои печали, они и уйдут, словно ты их отпустила…

Леля молчала.

— Это… Буданов? — решила взять быка за рога Катерина.

Леля вздохнула и спросила:

— Помнишь, в мой день рождения я уехала за город?

— К Таньке Синицыной?

— Это я тебе так сказала. А на самом деле я была… с Будановым на даче у его друзей…

Катерина подалась вперед, и даже рот приоткрыла от изумления.

— Немая сцена, — усмехнулась Леля. — Рот-то закрой.

— Ну, ты даешь, — потрясенно протянула сестра. — И молчала почти три месяца?! Давай рассказывай все поминутно! — Она поудобнее устроилась в кресле и воззрилась на Лелю.

И та поведала ей свою печальную повесть, начиная с того самого момента, когда раздался злополучный звонок из «вендиспансера», и кончая другим — не менее злополучным — от Гарина.

Катерина застыла в кресле, прикрывая ладошкой рот.

— А Елена Ивановна знает? — обрела она наконец дар речи.

— Она в Орехове. У нее сестра в тяжелом состоянии. Ей сейчас только моих проблем не хватает, — покачала головой Леля.

— И что ты теперь будешь делать?

— Уйду в другую фирму. Я уже и резюме разослала…

— Да ты что, Лелька?! — всплеснула руками сестра. — Ты же так мечтала просто сидеть с ним рядом! С таким трудом…

— Все изменилось, — перебила ее Леля. — Неужели не понимаешь?

— Но ведь это просто трагическое стечение обстоятельств! Я его не оправдываю, но он так жестоко обжегся…

Леля молчала.

— У него, наверное, такой рефлекс защитный выработался, — пыталась найти достойное оправдание Катерина. — Он, поди, и сам себе не рад, да поделать ничего не может. Ты вспомни, вспомни, что с ним было!..

— Но мне-то от этого не легче! — взорвалась Леля. — Я-то как могу быть с человеком, который все ставит под сомнение? Ведь дело не в обиде. Не только в обиде, — поправилась она. — Просто, если нет доверия, нет и любви.

— А он тебя любит? — осторожно спросила Катя.

— Да, — не задумываясь ответила Леля.

— А ты его?

Леля молчала.

— А ты? — не сдавалась Катерина.

— Ну, допустим, люблю. И что из этого следует? — раздражилась Леля.

— Тогда борись за свою любовь! — воодушевилась сестра.

— Вот только не надо этого пафоса! — досадливо отмахнулась Леля.

— Да при чем здесь пафос?! — упрямо гнула свою линию Катерина. — Речь-то идет о твоей жизни, дура ты бестолковая! Сначала готова была на труд и на подвиг, лишь бы воздухом одним с ним подышать, а теперь рогом уперлась! — задохнулась она от возмущения, от отчаяния, от бессилия помочь, исправить, отвести беду.

— Все! Тема закрыта! — попыталась охладить ее пыл Леля.

— Давай, давай! А заодно и крест на себе поставь! — опять завелась Катя. — Ведь это все пройдет, все исправится. Я и не знала, что ты такая твердолобая! Думаешь, все в жизни будет как тебе хочется? Нет, милая! Это только идиот прет, как танк. А умный человек приспосабливается к обстоятельствам, если видит, что сразу изменить их не получается. При-спо-са-бли-ва-ет-ся!

— А я не хочу приспосабливаться! — закричала Леля.

— Не хочешь? Бороться за любовь не хочешь? Приспосабливаться не хочешь? А чего же ты хочешь? Страдать? Третьего не дано.

— Не дано четвертого, — невесело усмехнулась Леля.

Катерина сердито махнула рукой и отвернулась. Леля потянула сестру к себе на диван, примирительно потерлась носом о ее плечо.

— Ты все правильно говоришь, Катюня. Беда в том, что мне этого больше не нужно.

— Чего не нужно? — растерялась Катерина. — Я не понимаю…

— А я и сама не понимаю, потому и объяснить не смогу. Просто не нужно — и все! Ни Буданова, ни его любви, ни доверия — ничего!

Катерина ошеломленно ахнула.

— Да, — развеяла Леля последние ее сомнения. — Я, может быть, потом горько пожалею. Даже наверняка, пожалею. Но это будет потом. А пока…

— Я даже не знаю, что сказать, — огорченно развела руками Катерина.

— Вот и помолчи, — подвела черту Леля, помедлила немного и повернулась к сестре: — Катюнь, вот ты тут яйца кипятишь, зовешь меня на баррикады, за любовь свою биться. Ты из Буданова жертву-то не делай. Ты представь на минуточку на его месте Матвея, а себя на моем, утром, после той ночи. Молчишь? И какие оправдания показались бы тебе достаточно убедительными, чтобы ты смогла все забыть?

— Лелька, прости меня! — подалась к ней Катя.

— Тебя прощаю, — жестко сказала Леля, — а его не могу. И рада бы, но нет, не могу.

20

Прошел еще один месяц. Весна полностью вступила в свои права, Леля работала на новом месте, а Катюня вышла замуж. Но в счастливом круговороте своих семейных забот о сестре не забывала, ломала голову, как же ей помочь. И наконец рассказала Матвею о ее разрыве с Будановым, избегая шокирующих подробностей.

— Нужно что-то сделать, — закончила она свое повествование.

— Ну что же тут можно сделать? — удивился Матвей. — Они взрослые люди, должны сами разобраться.

— Они и разберутся. Но для этого их надо как-то свести вместе, столкнуть лбами вроде бы случайно, понимаешь?

— Да как же это можно? Не в гости же приглашать? Сразу все станет ясно…

— Ты, кажется, на сценариста учишься? Вот и придумай, — отрезала Катя. — Только не тяни резину, а то поздно будет. Лелька страдает, понимаешь?

— А этот, как его? Буданов?

— Не знаю, — задумчиво протянула Катерина. — Надо как-то так все устроить, чтобы выяснить…

— Ну, босс! Вы даете нереальные планы! — Матвей ловко ухватил свою маленькую жену за талию и потянул от плиты к себе на колени.

Катюня поотбивалась для вида, но быстро сдалась, обвила руками могучие плечи молодого мужа и замурлыкала:

— Так ведь это для бездарей нереально. А ты у нас парень талантливый, даже гениальный, для тебя это как два пальца об асфальт…

— Да ты еще и хулиганка! — изумился гениальный парень, поднимаясь со стула со своей драгоценной ношей.

— О! Ты и представить себе не можешь, какая я хулиганка! — ворковала Катюня, пока он нес ее в спальню.

Матвей надежды оправдал и уже через несколько дней изложил Катерине свой план.

— Организуем Буданову встречу с якобы английским предпринимателем, а Лельку пригласим в качестве переводчицы.

— А где мы возьмем предпринимателя?

— Да есть у меня один фраер. Английский знает лучше русского. Пьет, правда, зараза, как сапожник.

— А этот фраер не испортит нам всю малину?

— Оплатим ужин заранее, закажем одну бутылку хорошего вина на троих. А за соседний столик посадим своих ребят. Он будет об этом знать. Авось пронесет.

— Авось! — возмутилась Катюня. — Все должно быть продумано до мелочей. Ведь Буданов не дурак. Он сразу поймет, что перед ним не профессионал. О чем они будут говорить с твоим фраером, ты подумал?

— Молодец, котенок! — восхитился Матвей. — Сделаем из него журналиста! Даже лучше. Он этого вашего Буданова по полочкам разложит, душу вынет и вместо лягушки препарирует. Будет у нас как на ладони со всеми своими фобиями.

— А он сумеет? — усомнилась Катерина.

— Сашка Николаев? Да он Папу Римского изобразит, и все поверят. Он талантливый парень. Если б не пил…

— Если бы да кабы… Не слишком ли много условностей для одного сюжета, товарищ сценарист? — охладила она его пыл.

— Художника, конечно, может обидеть каждый, а вот понять его дано немногим, — многозначительно изрек Матвей.

— А скажи-ка ты мне, художник, как мы Лелю-то вовлечем во все эти игрища?

— Не сомневайтесь, босс! Сделаем в лучшем виде — позвоним якобы из кадрового агентства… Она же резюме свои рассылала?

Катерина кивнула.

— Ну вот! Попросим поработать на официальной встрече.

— А если она не согласится?

— За хорошие деньги согласится.

— А где же ты денег столько возьмешь? — лукаво поинтересовалась Катерина. — Ужин в ресторане, гонорар переводчику…

— А у меня жена богатенькая Буратина, — засмеялся Матвей. — Мы ее поймаем, поцелуем… — Он показал, как это сделает. — И она сама отдаст нам все свои сбережения…

План был одобрен, и примерно через неделю Агнесса Аркадьевна доложила Буданову, что его спрашивает пресс-атташе посольства Великобритании. А фамилию она, извините, не разобрала.

— Соедините, — сказал Петр Андреевич.

— Господин Буданов? — Английский акцент «пресс-атташе» звучал вполне убедительно. — Позвольте на несколько минут отвлечь ваше внимание. Мы сейчас готовим серию публикаций о российских промышленниках. И в этой связи хотели бы просить вас дать небольшое интервью корреспонденту «Таймс» Джониону Смоллу.

— А почему вас привлекла именно моя кандидатура? — удивился Буданов.

— Мы обратились в Союз российских предпринимателей, и вас как преуспевающего и перспективного, а главное, глубоко порядочного человека рекомендовал нам господин Вольский, — вдохновенно врал Матвей.

Удивление Буданова возросло, он хотел было отказаться от лестного предложения, секунду поколебался и… согласился.

— О’кей! — возликовал «пресс-атташе». — Если вы свободны вечером в субботу, я закажу столик в ресторане «Прага» на девятнадцать часов.

Буданов был свободен.

В тот же день в квартире у Лели зазвонил телефон. Она сняла трубку, и бойкая девица на том конце провода тут же заверещала визгливым голосом:

— Пульхерия Егоровна Калашникова? Здравствуйте! Я звоню вам из кадрового агентства. Мы имеем для вас интересное предложение!

— Спасибо, но я уже… — начала было Леля, но девица ее перебила:

— Это одноразовое предложение. Дело в том, что требуется хороший переводчик на встречу корреспондента английской «Таймс» и одного нашего предпринимателя.

— Вряд ли я смогу. Я сейчас… — хотела отказаться Леля, однако девица и на сей раз не собиралась упускать инициативу.

— Вы сможете, — безапелляционно заявила она. — И останетесь к тому же довольны. Легкий ужин в ресторане «Прага» с двумя шикарными мужчинами и через пару часов пятьсот долларов в кармане — всего и делов-то!

Пронзительный голос ввинчивался в уши, как сверло. «Господи, — подумала Леля, — если она сейчас же не заткнется, слуховая аллергия мне обеспечена».

— Ну, хорошо, — сказала она. — Я принимаю ваше предложение.

— Отлично! — возликовала искусительница так бурно, что Леля отдернула трубку. — Вы нас очень, очень выручили! Наш сотрудник отвезет вас туда и обратно и рассчитается наличными. Ужин назначен на девятнадцать часов в субботу. Оденьтесь соответственно…

Но Леля уже повесила трубку.

21

В субботу, ровно в девятнадцать, Буданов переступил порог ресторана «Прага», и метрдотель провел его к столику в зале, где уже сидели мужчина — лицом к нему и женщина — спиной.

Сашка Николаев был в ударе. Шикарный костюм с чужого плеча, роль английского журналиста, атмосфера дорогого ресторана и, главное, очаровательная девушка напротив возбуждали, вдохновляли и кружили голову.

Увидев приближающегося Буданова, он положил сигару, широко заулыбался и поднялся для приветствия.

Леля оглянулась и замерла. И Буданов остановился, будто налетев на невидимую стену.

Сашка в тонкости эксперимента посвящен не был, пребывая в счастливой уверенности, что пробуется на главную роль в новом грандиозном сериале, и столбняк Буданова отнес на счет неотразимости своей «переводчицы».

— Да, да, — лукаво произнес он. — Русские девушки так красивы, что можно и голову потерять!

Леля машинально перевела.

— Будем надеяться, что нам с вами это не грозит, — сдержанно ответил Буданов.

— Я бы не зарекался, — хохотнул Сашка.

— А я вот зарекусь… — И, прекращая ненужный разговор, Буданов повернулся к Леле: — В моем распоряжении полтора, максимум два часа. Надеюсь, за это время мистер Смолл успеет удовлетворить свое любопытство.

Выслушав Лелю, «корреспондент» посерьезнел.

— Вы не станете возражать, если я включу диктофон? — спросил он, жестом приглашая Буданова за стол.

И вечер покатился своим чередом. Сашка задавал заранее подготовленные вопросы, Буданов отвечал, а Леля старательно переводила.

Еда была вкусной, а вино отменным. Но быстро кончилось, и Буданов спросил, не возражает ли компания против хорошего коньячка. Компания не возражала, и он заказал бутылочку «Хенесси».

Пленка в диктофоне давно закончилась, но Сашка играл свою роль, и именно благодаря ему, талантливому и остроумному забулдыге, атмосфера за столом постепенно разрядилась и скованность исчезла.

Они весело смеялись и подшучивали над Лелей, что, мол, ей, бедняге, и поесть-то толком некогда — так много приходится переводить. И Буданов все чаще встречался с ней глазами.

Но Сашка пьянел с каждой рюмкой и незаметно пересек ту незримую грань бытия, за которой, как известно, море по колено.

Ему уже порядком надоела вся эта бодяга, он забыл и о сериале, и о сидящих где-то в зале «членах съемочной группы», но из образа не выходил, потому что теперь считал своей задачей уложить в постель красивую переводчицу и понимал, что если с корреспондентом «Таймс» она ляжет наверняка, то с ним, Сашкой Николаевым, может и не согласиться.

Он ослабил узел галстука, подался к Леле и проникновенно сказал:

— Послушай, детка! Давай пошлем подальше этого русского козла! Возьмем шампанское, поедем к тебе и ты узнаешь, что такое настоящий мужчина…

— Боюсь, что ты узнаешь это первым. А вот продемонстрировать не сможешь уже никогда, — на безукоризненном английском холодно произнес Буданов.

Леля нервно дернулась, и кусок мяса в густой жирной подливке, который она усердно пилила, высвистнул из-под ножа и смачно шлепнулся на лацкан элегантного костюма «мистера Смолла».

Сашка, не успев еще осознать выпад Петра Андреевича, ошеломленно скосил глаза на залепившие его грудь ошметки и, наливаясь пьяным гневом, заорал на отборном русском:

— Да ты что, шалава, мать твою за ногу, совсем охренела?! Как я теперь костюм чужой возвращать буду? Гони, сука, деньги на химчистку, пока я тебе…

Буданов поднялся, отшвырнув стул, но Сашку уже скрутили крепкие ребята, стукнув пару раз куда надо, чтоб угомонился, и выволокли из зала.

Леля сидела ни жива ни мертва. Она ничего не понимала! Будто в дурном сне: все вроде знакомо, а складывается в какую-то чушь, бред, нелепость. Если Буданов знает английский, а этот чертов Смолл русский — для кого она тогда старалась? И кому должен вернуть костюм преуспевающий корреспондент «Таймс»? Что за фарс они сейчас разыграли?

Леля взглянула на забытый диктофон и перевела глаза на Буданова.

Он так и продолжал стоять и внимательно смотрел на нее.

— Я ничего не понимаю! — растерянно развела она руками.

— Неужели? — притворно удивился Буданов.

— Что здесь происходит?..

— А я рассчитывал, что вы мне объясните… — Он вдруг сменил тон и резко сказал: — Надеюсь, не слишком разочаровал вас, и вы узнали все, что хотели, устроив этот спектакль.

— Как?.. — задохнулась Леля. — Вы опять?..

Она была потрясена до глубины души! Это немыслимо, невероятно! Неужели этот осел опять ее в чем-то подозревает, обвиняет в несуществующих грехах?!

— Вы думаете, что это я?.. — Она просто не находила слов от возмущения, негодования, обиды!

— Послушайте, Пульхерия Егоровна… — Он наклонился над столом, приблизив к ней лицо. — До каких еще вершин вы дойдете, чтобы удовлетворить свое…

Она ухватила его за галстук, притянула к себе поближе и опрокинула тарелку с остатками изысканного блюда на его дурную голову и ослепительной белизны сорочку. Потом поднялась, взяла свою сумочку и ушла. В оглушительной тишине зачарованного всем происходящим зала заключительным аккордом простучали ее каблучки.

Вот теперь был действительно абзац. Полный, окончательный и бесповоротный.

22

Катерина выслушала отчет Матвея о злополучном ужине и пришла в отчаяние. Но еще больше она расстроилась, когда Леля, едва сдерживая слезы, поведала ей свою версию происшедшего.

— Что это было? — сокрушенно вопрошала она. — Чьи злые выдумки? Если Буданова, то зачем тогда он напал на меня с обвинениями? С какой целью? Люська Кузьминская? Но она никогда не расстанется с деньгами, тем более с такими — гонорар пятьсот долларов, ужин в дорогом ресторане… Может, этот мистер Смолл ее… спонсор? Тоже нет: костюм чужой, да и никакой он не мистер, а так… Вася Сидоров. Тогда что это, что? Ведь не случайное же стечение обстоятельств?

Катерина угрюмо молчала, мучаясь дилеммой: признаться Леле в своей медвежьей услуге или скрыть невольное предательство? А главное, не зная, как же теперь исправить сложившееся положение вещей, кажущееся непоправимым.

— А знаешь, Катюня, — прервала ее терзания Леля, — ведь это судьба нас разводит. Наверное, я полюбила не того человека. Не мне он предназначен. А может, просто не нужен или я ему не нужна. Браки ведь совершаются на небесах, а небеса категорически против…

Во всем случившемся Катерина винила только себя. Это ее благие намерения вымостили дорогу в тупик, из которого уже нет выхода. И единственное, что она еще могла и должна была сделать, это рассказать Буданову, что Леля не имеет никакого отношения к провалившемуся спектаклю.

Через несколько дней Катерина наконец решилась набрать номер прежней Лелиной работы.

— Приемная Буданова, — раздался в трубке хорошо поставленный голос Агнессы Аркадьевны.

— Здравствуйте, — сказала Катя. — С вами говорит сестра Лели, в смысле Пульхерии Егоровны. Вы меня не помните?

— Если не ошибаюсь, Катерина?

— Совершенно верно. У меня к вам огромная просьба. Мне очень, очень нужно поговорить с Петром Андреевичем. Это касается Лели, в смысле Пульхерии Егоровны…

Агнесса Аркадьевна была дамой проницательной. Она не любила вмешиваться в чужие дела, но, имея острый слух и чуткое сердце, безошибочно просекала любую ситуацию. А Леля ей нравилась. Секретарша пробежала глазами распорядок дня шефа и спросила:

— Сегодня в семнадцать часов вас устроит?

— Да, — не раздумывая сказала Катя, хотя уйти в это время с новой работы было совсем не просто. — Я не опоздаю. Спасибо вам, Агнесса Аркадьевна.

Как только Катерина появилась в приемной, Агнесса Аркадьевна сообщила шефу:

— Петр Андреевич, к вам посетительница по личному вопросу. — И, не дожидаясь ответной реакции, запустила ее в кабинет.

Пока Буданов недоумевал, как это его безукоризненная секретарша могла допустить такую оплошность, Катерина устремилась к столу и впилась в него тревожным взглядом.

— Садитесь, — обреченно кивнул он на стул.

Девица явно нервничала и не произносила ни звука.

— Чем могу быть полезен? — раздраженно поторопил он ее.

— Я Лелина сестра… — начала Катерина.

— Вот как? Разве у Пульхерии Егоровны есть сестра? — удивился Буданов, сразу заподозрив подвох.

— Мы двоюродные сестры, но всегда были с Лелей очень близки…

— Так это Пульхерия Егоровна вас прислала? — снова перебил Буданов.

— Да нет же! Леля ничего не знает, и я надеюсь, наша встреча останется для нее тайной, иначе мне конец — она никогда не простит. И так уже наделала делов…

— И что же за страшные секреты привели вас сюда? — насмешливо спросил Буданов, понимая, что неистощимая на выдумки Пульхерия приготовила для него новую ловушку.

С того рокового вечера в ресторане его настроение менялось несколько раз. Сначала он был в бешенстве, охваченный сумасшедшей, ослепляющей яростью. Потом даже слегка позабавился, вновь и вновь прокручивая в памяти комическую ситуацию. Но последним явилось недоумение: зачем Леле понадобилось устраивать весь этот цирк? Если она действительно хотела увидеть его, неужели не могла просто позвонить, прийти, да, наконец, «случайно» встретиться! Где? Да мало ли где! Но придумать такое!..

А в том, что это Лелина затея, Буданов не сомневался ни минуты. И, не подкачай «английский журналист», все прошло бы как по маслу: из ресторана они бы ушли вместе. Если бы да кабы…

Он даже не мог понять, льстит ли ему эта Лелина изобретательность, ее попытки вернуть то, что он так нелепо испортил, а она отвергла, оборвала, не приняв его покаяние. Или раздражает, отвращает эта ее готовность пойти на уловку, на хитрость, вместо того чтобы просто и открыто…

— Петр Андреевич, вы меня слушаете? — вторгся в его мысли настойчивый голос посетительницы.

— Извините, — вернулся в реальность Буданов. — Ну, что там у вас? Только побыстрее — у меня мало времени.

— Петр Андреевич, я должна извиниться. Я так перед вами виновата… — Ее губы задрожали, и она стала похожа на обиженного ребенка, вот-вот готового горько заплакать.

— Чем же вы передо мной провинились? — удивился Буданов. — Я вас вижу первый раз в жизни!

— Эту вашу встречу в ресторане устроила я. Леля ничего не знала, — обреченно произнесла Катерина и подняла на него свои огромные честные глаза.

— Зачем же вы это сделали? — изумился он. — С какой целью?!

— Я хотела ей помочь…

— А Пульхерия Егоровна нуждается в помощи? — усмехнулся Буданов, вспоминая ее лицо в тот момент, когда на его голову обрушилась тарелка.

— Да! — горячо уверила его Катюня. — Она страдает! Я хотела свести вас вместе будто случайно, чтобы вы увидели, какая она… прекрасная. Чтобы вы поняли, что она вас любит, несмотря ни на что. Просто боится этого вашего недоверия… что вы так и будете всю жизнь подозревать ее во всех тяжких!

— А она что, собирается вместе со мной пройти по жизни? — лукаво прищурился Буданов.

23

Пришел май — та самая чудесная пора, когда появляются первые клейкие листочки, цветут яблони и исходят трелями соловьи. Когда на душе светло и радостно, сердце живет ожиданием любви, а горести кажутся не такими страшными — преходящими.

А у Лели опять все было не так. Именно в эту пору ликующего пробуждения жизни случилось непоправимое: умер дедушка. И она улетела в Германию проводить дорогого человека в последний путь.

Буданов звонил ей много раз и однажды даже приехал, поздно вечером, с цветами, долго стоял у двери, слушая, как заливается звонок в тишине пустой квартиры. Леля исчезла, растворилась в большом городе, в этом мире, в этой жизни…

Вот так вот кто-то отторгает тебя, ненужного, нелюбимого, а кого-то вольно или невольно гонишь ты сам, а потом вдруг с ужасом сознаешь тяжесть потери и хочешь вернуть, покаяться, исправить сделанное, ан не тут-то было…

Сестра пошла на поправку, Елена Ивановна вернулась в Москву И первым делом обзвонила друзей и знакомых, окунаясь в привычный круговорот жизни. Пыталась она связаться и с Лелей, но безуспешно и наконец решила поймать ее в офисе.

— Пульхерия Егоровна здесь больше не работает, — огорошила секретарша.

— Как? — удивилась Елена Ивановна. — А где же она теперь работает?

— Понятия не имею. Она не сообщила, а мне как-то неудобно было выяснять.

— А вы не знаете, — осторожно спросила Елена Ивановна, — что послужило причиной ее ухода?

— Догадываюсь. — Агнесса Аркадьевна понизила голос. — Они поссорились с Петром Андреевичем… Здесь была Катерина… Вы ее знаете?

— Да-да, конечно, — машинально ответила Елена Ивановна.

— Пыталась, видимо, что-то поправить, но ушла не солоно хлебавши.

Вечером Елена Ивановна позвонила Катерине домой.

— Ой! — вскричала та. — Не может быть! Наконец-то, наконец-то вы приехали! — И запричитала, заплакала: — А у нас беда-то какая! Это я во всем виновата…

— Господи! — испугалась Елена Ивановна. — Да что случилось-то?! Где Леля?

— Леля уехала в Германию дедушку хоронить. Она уже должна была вернуться, но бабушка очень тяжело переживает. Я боюсь, что она плюнет на все и вообще там останется. А это из-за меня… — опять заплакала Катя.

— Ну вот что, Катерина! Давай-ка мы с тобой встретимся и ты мне все спокойно расскажешь, — решительно пресекла ее завывания Елена Ивановна.

— Давайте! — обрадовалась Катюня. — Только вы ко мне сами приезжайте, а то я не хочу с Петром Аркадьевичем встречаться.

— А твой муж?..

— Да он на съемках. Нам никто не помешает.

На следующий день в условленное время Елена Ивановна позвонила в Катину дверь. Они прошли по квартире, обсуждая наконец-то завершившийся ремонт, поговорили о ее новой семейной жизни, будто оттягивая печальный разговор о Леле, но обе думали только об этом.

И вот на кухне, традиционном и излюбленном месте всех встреч и разговоров, за чашкой чая с нехитрым угощением Катерина подробно и обстоятельно изложила все, что случилось с Лелей и Петром в те несколько месяцев, пока Елена Ивановна ухаживала за больной сестрой.

— Вот Петька дурак! — покачала та головой.

— А что он должен был подумать? — вступилась объективная Катерина.

— Ну, хотя бы попытался разобраться!

— Да он только начал пытаться, как она ему тарелку на голову надела…

Женщины невесело посмеялись.

Они так и эдак старались повернуть ситуацию, но неизбежно попадали в тупик, выход из которого могли указать только главные персонажи.

— Знаешь, — наконец сдалась Елена Ивановна, — мы с тобой все равно ничего толкового не придумаем, пока я не поговорю с сыном… и с Лелей, когда она вернется.

— Да я вам сейчас могу рассказать все, что скажет Леля: само Небо против их отношений, Петр Андреевич никогда не избавится от своих комплексов, а она…

— Но она ведь любит его!

— Любит, в том-то и дело, что любит!

— Значит, все будет зависеть от Петра! — подытожила Елена Ивановна.

Она боялась, что сын вообще не захочет говорить с ней о Леле. Но тот с удивительной готовностью пошел на разговор, как будто давно уже ждал его, жаждал высказаться, не в силах больше носить в душе эту тяжесть.

И на первый же вопрос матери: «А что там с Лелей? Почему она сменила работу?» — рассказал все без утайки.

Это была оборотная сторона той же медали. Картинки дополнили друг друга и слились в единое целое.

— Что же нам теперь делать, Петруша? — расстроенно спросила Елена Ивановна.

И эта ее готовность разделить с ним его боль тронула Буданова до самого сердца.

— Не знаю, — обнял он мать. — Ее нет. Исчезла…

— Леля в Германии…

— Откуда такая информация? — удивился Петр Андреевич.

— Я говорила с Катериной. Она сказала, что Леля может вообще там остаться…

Буданов молчал.

— Ты должен поговорить с ней, сынок. Ты виноват, ну так повинись. Нет ничего стыдного в том, чтобы попросить прощения и сказать женщине о своей любви.

— Боюсь, не нужны ей больше ни мое раскаяние, ни моя любовь. Она и говорить-то со мной не захочет, — печально усмехнулся Буданов.

— Но со мной-то захочет!

— Ты думаешь, еще не все потеряно, ма?

Она давно не видела его таким… беспомощным? Даже в тот черный день, когда обнаружилась дикая правда об отце и горячо любимой жене. Тогда он еще не понял, какую страшную рану нанесла ему жизнь. А теперь вот платит по счетам…

— Даже не сомневайся, Петушок! — горячо уверила Елена Ивановна. — Главное, что она тебя любит!

— С чего ты взяла?

Она видела, как ему важно поверить.

— Это абсолютно очевидно! Это видно невооруженным глазом, — твердо сказала мать. — У меня лично нет никаких сомнений.

— Тогда мы что-нибудь придумаем, правда, ма?

И это «мы» значило для нее так много!

24

С этого дня Елена Ивановна звонила Леле каждый вечер. Через неделю та сняла трубку, и обе чрезвычайно обрадовались, услышав друг друга.

План был уже разработан, и Елена Ивановна активно приступила к его реализации.

— Приезжай ко мне на выходные, — предложила она. — У нас здесь такая красота! Сирень цветет. Воздухом нормальным подышишь.

— Ой, — растерялась Леля. — Наверное, у меня ничего не получится…

— А ты постарайся, — не отступала Елена Ивановна и как бы невзначай добавила: — Петруша в пятницу уезжает по делам денька на три… в Питер…

— Это точно? — усомнилась Леля.

— Точно, точно, — развеяла ее опасения Елена Ивановна. — А уж мы с тобой на просторе отведем душу: в баньке попаримся, поболтаем, Клаша нам пирогов напечет с капустой!

— Ну, тогда я приеду!

Больше всего ее привлекала возможность «поболтать». Конечно, она никак не связывала это с Будановым. Ее решение вычеркнуть его из своей жизни оставалось непоколебимым. Просто она дружит с его матерью. А говорить можно о чем угодно. Мало что ли тем для беседы?

В заговор были посвящены трое: Петр Андреевич, Елена Ивановна и верная домработница Клава. Роли распределили и тщательно выписали.

Все волновались, как артисты перед долгожданной премьерой, особенно Клава, гордая оказанным доверием.

Леля собралась было появиться в субботу, но Елена Ивановна убедила ее приехать в пятницу вечером. Мол, темнеет поздно, я тебя на станции встречу, да и зачем же терять лишнюю ночь на природе?!

Долгожданная пятница наступила, но к загородным прогулкам никак не располагала. С утра небо затянули тяжелые черные тучи, готовые пролиться дождем, парило и где-то далеко многообещающе погромыхивало.

Но Леля в Удельную приехала: обещала и вообще…

Елена Ивановна с Дэном ждали ее на платформе. Пес рвался с поводка, изнемогая от желания немедленно продемонстрировать Леле свою любовь. Но на сей раз номер не прошел!

Тучи нависали все ниже, сгущая напоенный ароматом сирени воздух так, что становилось трудно дышать. Гром рокотал где-то рядом, предвещая скорую грозу. Они уже подходили к калитке, когда на землю упали первые тяжелые капли.

Огромный бревенчатый дом встретил их тишиной и сумрачной прохладой.

Буданов стоял у окна своего кабинета на втором этаже, видел, как Леля шла от калитки к дому, и кожей чувствовал ее напряжение и волнение.

«Что же ты, такой чуткий, — думал он, — так тонко прочитываешь любое движение ее души, и раз за разом мучаешь все сильнее? Допустим, все еще можно поправить. Но где гарантия, что новое нелепое стечение обстоятельств опять не застит тебе глаза и тогда уже точно наступит конец? Как же избавиться от этого проклятья?..»

Буданов взглянул на часы. Через сорок пять минут он спустится вниз.

План был прост до чрезвычайности. Клава под благовидным предлогом уводит Елену Ивановну из дома, а он, Буданов, остается, и, если провидение не выкинет очередной фортель, уже сегодня они с Лелей будут вместе…

А пока следовало отвлечься, занять себя чем-то важным, потому что каждая минута казалась длиннее предыдущей, растягиваясь до бесконечности.

Буданов сел к столу, придвинул бумаги, но в голову ничего не лезло.

Дождь усиливался, гремело уже совсем близко, и молнии освещали комнату мертвенным светом, на мгновения разгоняя сгустившуюся по углам тьму.

«Спецэффекты, как в плохом кино», — усмехнулся Буданов, стараясь подавить нетерпение и тревогу — как бы разгулявшаяся непогода не нарушила их планы.

Снизу слышались тихие голоса женщин, звяканье посуды и завывания Дэнчика после каждого громового раската — пес боялся грозы.

Колокольчик от калитки прогремел как барабаны судьбы, взорвав напряженное ожидание, и благостная тишина внизу тут же сменилась какофонией звуков.

— Лена, голубушка, — причитала промокшая насквозь Клава, решившая для пущего эффекта не брать зонта. — Пойдем со мной, Христа ради. Вальке моей совсем худо…

— А что такое? Что случилось? — всполошилась Елена Ивановна.

— Почечная колика у нее опять. На стенку лезет.

— Надо немедленно вызвать «Скорую помощь»! — Леля кинулась к телефону, но Клава с криками: «Нет, нет! Ни в коем случае!» — коршуном бросилась ей наперерез.

— Но почему? — удивилась Леля — Приедет врач, сделает обезболивающий укол…

— Еще, не дай Бог, в больницу заберут, — замахала руками находчивая Клава, — а Валька моя ни за что не поедет. Не велела она «Скорую» вызывать.

— Но ведь может быть что-то серьезное! — пыталась вразумить ее Леля. — Разве можно так рисковать?! А если потом будет поздно? Это просто средневековье какое-то…

Но темная женщина Клава позиций не сдавала.

— Нет, нет, — упрямо твердила она. — Валька знает, что делает. Мы ее сейчас с Леной в воду горячую посадим…

— Елена Ивановна! — обернулась за поддержкой потрясенная Леля.

Но та уже стояла в плаще, резиновых сапожках и стягивала узкий чехол с большого черного зонта. Поселковой медицине Елена Ивановна, видимо, тоже особенно не доверяла.

— Ты уж не скучай тут, детка. Будь как дома. Телевизор посмотри, — говорила она на ходу, решительно увлекая к дверям вошедшую в образ рыдающую Клаву.

Оглушительный раскат грома потряс стены, взвыл Дэнчик, помигала несколько раз люстра, и свет погас.

— Видимо, мы в самом эпицентре грозы! — Елена Ивановна метнулась к буфету, достала свечи, спички. — Подсвечник на камине, — кивнула она в сторону внушительного очага. — Можешь, кстати, разжечь огонь, если захочешь. Только заслонку не забудь открыть.

— Нет, я пойду с вами, — решительно сказала вдруг Леля. — Я здесь одна не останусь.

— Нет, нет, нет! — закричали заговорщицы в один голос.

— Дэнчик безумно боится грозы! Его ни в коем случае нельзя оставлять одного! — волновалась Елена Ивановна, устремляясь к двери и утягивая за собой Клаву.

— Валька моя ни за что к себе чужого не подпустит, — вторила ей та. — Она, ежели что не по ней, может и с лестницы спустить…

Дверь захлопнулась, торопливые шаги стихли, и Леля осталась одна, вернее, с Дэнчиком, который, опустив хвост, жался к ее ногам.

Молнии сверкали, мощные раскаты грома сливались в почти беспрерывную оглушительную какофонию, и дождь — настоящий тропический ливень! — сплошной стеной обрушивался из разверзшихся небесных хлябей.

Вообще-то она всегда любила грозу, восхищалась безудержным разгулом стихии, чувствуя себя защищенной. Но сейчас ей было так одиноко и страшно в этом огромном, пустом, отторгающем ее доме!

Из розетки посыпались искры. Леля ахнула. Не хватало еще, чтобы все здесь сгорело синим пламенем!

Дэнчик жалобно заскулил. Она села на пол и прижала его к себе. Пес дрожал мелкой дрожью.

Новая вспышка осветила комнату, дверь тихо распахнулась, и под оглушительный раскат грома на пороге возник Буданов, в черной рубашке, с бледным вдохновенным лицом, прекрасный, как Ангел Тьмы…

Леля вскочила и даже, кажется, вскрикнула. Дэнчик дико взвыл и мгновенно исчез. Люстра мигнула и ярко осветила пространство.

Леля зажмурилась, абсолютно уверенная, что сейчас вот откроет глаза и видение исчезнет! Но Буданов стоял на месте и пристально смотрел куда-то ей в ноги.

Леля опустила глаза — на полу рядом с ней, там, где только что изнемогал от ужаса Дэнчик, темнела довольно внушительная лужица.

Буданов перевел на нее взгляд и вопросительно приподнял бровь.

— Это не я! — почему-то сказала Леля и вспыхнула: настолько нелепо прозвучали эти слова.

— Не знаю, — усомнился Буданов. — Наша собака достаточно хорошо воспитана, чтобы не делать этого дома.

— Я, конечно, не могу похвастаться таким блестящим воспитанием, как у вашей собаки, — возмутилась Леля, — но пользоваться туалетом меня все же приучили.

— Пес беззащитен. Он не может оправдаться, поэтому на него легко свалить все, что угодно, — строго сказал Буданов, подходя к ней почти вплотную.

— Да что вы себе позволяете?! — закричала Леля.

Она сжала кулаки и хотела уже было обрушить их на обидчика, но Буданов ловко перехватил ее руки и спросил:

— А как вы вообще сюда проникли? Вы ищете со мной новых встреч?

— Я?.. Проникла?! — задохнулась Леля. — Да вы…

Грянул гром. Леля непроизвольно качнулась к Буданову и тот незамедлительно воспользовался этим обстоятельством.

25

Едва он коснулся ее губ, как сердце Лели стремительно рухнуло, колени подогнулись и, не подхвати он ее, она бы распласталась у его ног.

С этого момента все было как в тумане. Она куда-то плыла в его руках. Потом он медленно раздевал ее, целуя каждый обнажающийся кусочек кожи, и она вздрагивала всем телом.

Вспышки молний выхватывали из темноты то его дорогое лицо, то склоненную коротко стриженную голову. Он что-то говорил, но Леля не разбирала слов, оглушенная мощными ударами своего сердца.

И только когда он вошел в нее, Леля словно очнулась.

— Люблю тебя, — говорила она, — люблю, люблю, люблю… — В такт его все ускоряющимся движениям…

Гроза ушла. Дождик тихо шелестел за окном. В распахнутые створки текла благоуханная прохлада. Первые неугомонные птицы пробовали голос. А они никак не могли утолить свою жажду, вновь и вновь припадая все к тому же неиссякающему источнику.

«Накормите меня яблоками, напоите вином, ибо я изнемогаю от любви…»

Они так и уснули, не разжимая кольца объятий, будто боялись вновь потерять друг друга.

Утро наступило лучезарное. От вчерашней грозы остались одни воспоминания.

Леля проснулась первая, немного полежала, наслаждаясь близостью любимого человека, и осторожно выскользнула из-под его руки.

Она накинула рубашку Буданова, подошла к окну и выглянула в сад. Глазам ее открылась абсолютно идиллическая картинка: пес бегал за бабочками по желтой от одуванчиков лужайке, а Елена Ивановна и Клава, тихо переговариваясь, накрывали стол к завтраку под старой развесистой грушей.

Леля вдруг почувствовала зверский голод. Когда она ела в последний раз? Боже правый! Вчера перехватила какую-то ерунду в обеденный перерыв!

Она высунулась из окна, пытаясь рассмотреть, что там расставлено вкусненького на парадной белой скатерти. Творог, сметана, яйца, знаменитые Клашины пироги, которые она так вчера и не успела попробовать…

— Никогда больше так не наклоняйся!

Буданов крепко прижал ее к своим бедрам, и она почувствовала его возбуждение.

— Боишься за мою безопасность? — Леля развернулась к нему лицом и замерла — так он смотрел на нее.

— Скорее за свою…

Через час они наконец-то спустились вниз — невозмутимый Буданов и зардевшаяся от смущения Леля. И то, как они держались, как обменивались мимолетными взглядами и улыбками, весь их недвусмысленный вид был красноречивее всяких слов.

— Ну, слава Тебе, Господи Иисусе! — закрестилась довольная Клава. — Дождались праздника…

— А как ваша Валентина? — спросила Леля, с наслаждением впиваясь зубами в пирожок с капустой. — Ей уже лучше?

— Вальке-то? — уточнила Клаша. — А что ей сделается? На работу пошла… А уж как намучилась-то, бедняга, — спохватилась она. — Всю ночь не спали…

— Ешь, детка, ешь, — перевела Елена Ивановна разговор с опасной темы, пододвигая Леле плошку с творогом. — Какие у вас планы на сегодня?

— Да вот, ма, — поднял на нее Буданов смеющиеся глаза, — просится за меня замуж. Прямо с ножом к горлу! Давай, говорит, поженимся, жить без тебя не могу.

— Я?!! — Леля поперхнулась, закашлялась и тут же получила от Клавы такой мощный удар промеж лопаток, что ошеломленно замерла, застыла.

— Господи, Клаша! Ну что ты, Петька! Что ты мелишь? — заволновалась Елена Ивановна, испугавшись, что сын сейчас опять все испортит.

— А что я? — развел тот руками. — Я ей говорю: что за нетерпение? Ну не в сельскую же управу мы с тобой пойдем заявление подавать? У тебя и паспорта с собой нет…

— У меня есть с собой паспорт! — неожиданно звонким голосом сказала Леля.

Все вздрогнули и повернулись к ней, как подсолнухи к солнцу. Даже Дэнчик замер, приподняв переднюю лапу.

— У меня есть с собой паспорт, — повторила Леля и, взглянув на поглупевшее от неожиданного счастья лицо Буданова, улыбнулась: — А сельская управа — это, по-моему, очень даже… романтично.

Content

Инна Туголукова
Требуется Золушка средних лет

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25