Чак Клостерман

ЧЕЛОВЕК ВИДИМЫЙ

Посвящается Мелиссе

Из офиса Виктории Вик

1711 Лаваца-стрит

Офис № 2

Остин, Техас 78701

wic@vick.com

5 июля 2012

Кросби Бампусу

«Саймон и Шустер»

1230 авеню Америкас

11-й этаж

Нью-Йорк, 10020–1586

Мистер Бампус,

наконец-то отправляю вам свою рукопись. Признаться, я уже сомневалась, что когда-нибудь сделаю это, но вот — отважилась!

Странные чувства я испытываю, Кросби. Не знаю, как вы отнесетесь к моей работе, но у меня на душе одновременно и радостно и тревожно, и я готова принять любое ваше решение. Позвольте мне снова (в последний раз!) сказать, что мне очень приятен ваш неиссякаемый интерес к этому проекту, и выразить вам благодарность за постоянную поддержку, несмотря на опасения вашего издательства, коллег, вашего нового бойфренда (!) и всех ваших скептически настроенных знакомых. Если книга получится, это станет подтверждением вашей проницательности и докажет, что вы не напрасно так упорно отстаивали свою точку зрения.

Хотя мы с вами неоднократно затрагивали этот вопрос в разговорах по телефону, для успокоения своей совести скажу еще раз: я вовсе не писатель. У меня нет ни малейших амбиций на этот счет, и это единственная рукопись, которую я когда-либо передавала издателю. Считаю также необходимым подчеркнуть (поскольку, скорее всего, работа моя вызовет некоторое недоумение, во всяком случае, у вашего ассистента и у сотрудницы из отдела рекламы вашего издательства, с которой я разговаривала), что я и не психиатр, хотя меня наверняка примут за него, если эта рукопись когда-нибудь увидит свет. Я не изучала медицину и не имею права выписывать лекарства. Очень важно открыто заявить об этом, ибо мне не хотелось бы вводить читателя в заблуждение. Получив степень бакалавра по психологии в колледже Дэвидсон Северной Каролины, я приобрела степень магистра в области социальной помощи. Ученой степени по психологии у меня нет. Ровно 21 год я работала психотерапевтом и психоаналитиком, но пациентов у меня было немного (не больше двенадцати в неделю), и среди них не было личностей, представляющих интерес для широкой публики, за исключением того человека, которого я описываю в прилагаемой рукописи. Не сомневаюсь, что мои профессиональные качества подвергнутся резкому осуждению, но, если уж этого не избежать, хотелось бы, чтобы критика не была безосновательной.

Готова ли рукопись к изданию? Думаю, мы с вами, так же как и мой агент, так не считаем. Не знаю, как работает у вас служба проверки фактов, но вряд ли какая-либо служба примет на веру большую часть этого текста. Еще во время нашего первого разговора я сказала, что ничем не могу подтвердить изложенную мною историю. Все, чем я располагаю, — это магнитофонные записи разговоров (которые ничего не доказывают) и одна фотография, как кажется, пустого стула. А это означает, что с продажей книги неминуемо возникнут проблемы. Мне известно, что вы категорически против переделки работы в фантастическую повесть (мой агент уже объяснил мне, что подобная переделка повлекла бы за собой изменение условий договора и существенное увеличение суммы аванса), но лично я не вижу других вариантов. Разумеется, вы лучше меня посвящены в таинства издательского дела, а потому я полностью полагаюсь на ваше мнение. Возможно, когда вы прочтете мою черновую рукопись, нам придется пересмотреть наш договор.

Пять пояснений, касающихся рукописи.

1. После второго, июньского, телефонного разговора с адвокатом фирмы «Скрибнер» я решила вместо имени или инициалов моего пациента использовать псевдоним Игрек. Теперь я понимаю, почему использование вымышленного имени создает новые проблемы. Поначалу я обозначала действующее лицо буквами (В, затем К и потом М), но мой агент объяснил, что конкретные буквы могут вызвать недоразумения. Я по-прежнему готова выслушать вашу точку зрения на данную проблему, полагая, что она у вас имеется.

2. На первых моих занятиях с Игреком (и особенно когда мы общались только по телефону) я не вела подробных записей. Просто не видела в этом необходимости, в то время его случай не казался мне необычным. Я лишь делала, как это принято, краткие записи о содержании каждой беседы с Игреком, чтобы учитывать их в начале очередного сеанса. Эти записи я делала в форме коротких сообщений по электронной почте, которые отправляла на свой же электронный адрес, поэтому прошу прощения за некоторую бессвязность и неполноту суждений (я исправила только орфографические ошибки и расшифровала сокращения, оставив нетронутыми стиль и содержание разговоров). Разумеется, тогда мне и в голову не приходило, насколько невероятным окажется этот случай. Теперь я понимаю, что мне следовало задавать ему более основательные, конкретные вопросы о том, что происходило с ним на самом деле, но — заметьте — я не вела допроса! В мои намерения входила лишь помощь пациенту, поэтому право вести разговор я полностью предоставляла ему. И как же нам с этим быть? Я решила (во всяком случае, на данный момент) распечатать и передать на ваше усмотрение эти шесть электронных писем, адресованных мною самой себе. Они составляют первую часть моей рукописи под названием «Беседы по телефону». Изложить ли их обычной прозой или лучше полностью исключить? Эта часть трудновата для чтения, и не все там понятно, но, как мне кажется, в ней много важных подробностей.

3. Осознав серьезность случая, я начала записывать на магнитофон все, что говорил Игрек (с его разрешения и даже по его настоянию). Большая часть рукописи представляет собой изложение нередактированных диалогов с Игреком, дополненных моими вопросами и попытками (в основном тщетными) подвести его к каким-то разумным выводам. Игрек, безусловно, оказался самым умным и образованным пациентом за всю мою практику. Его умение ясно и четко выражать свои мысли и произносить монологи просто поражало. Зачастую я видела в этом желание произвести на меня впечатление. У меня даже зарождалась смущающая мысль, не заучивал ли Игрек эти монологи, чтобы затем изложить их мне. Подозреваю, что Игрек (сознательно либо бессознательно) надеялся, что когда-нибудь я опубликую записи о нашей с ним работе, и потому хотел проявить себя занимательным рассказчиком. Он так и не сумел примириться с мыслью, что ему необходимо лечение. Правда, это очень облегчило мне работу над рукописью — в основном мне приходилось просто печатать в сыром виде то, что говорил Игрек. Но контраст между ясностью мышления Игрека и его поразительной неспособностью понять мотивацию своего поведения неизбежно сводил на нет кажущийся прогресс нашей работы. С чисто профессиональной точки зрения я могу оценить свою работу с Игреком как полный провал. Не знаю, стоит ли разъяснять это читателю?

4. Кроме меня эту рукопись читал только мой муж Джон (кстати, ему уже намного лучше, и он просит меня поблагодарить вас за чудесную книгу о Хью Лонге).[1] Джон подметил одну возможную проблему: он считает личность и поведение Игрека слишком противоречивыми и утверждает, что мое изображение этого пациента является следствием «прискорбного заблуждения». Теперь я понимаю, почему он так выразился, но в то время это определение показалось мне преувеличенным. Но если уж Джон увидел это несоответствие, то его заметят и другие читатели. Так как же мне объяснить данное противоречие? Как быть с тем фактом, что реально существующие люди чаще ведут себя непоследовательно и противоречиво, чем вымышленные герои? Нельзя забывать, что, несмотря на глубокий ум и своеобразное обаяние Игрека, он был и остается человеком с серьезно нарушенной психикой, без чувства собственного «я», абсолютно лишенным способности психологически поставить себя в положение другого человека и обладающим парадоксальным непониманием основных аспектов поведения людей. Полагаю, он не случайно обратился за помощью. И вместе с тем меня не оставляет мысль, что переделка этой документальной истории в художественное произведение помогла бы решить проблему этого противоречия. Может быть, если мы сделаем Игрека более предсказуемым, его личность будет выглядеть достовернее?

5. Если допустить, что эта рукопись все-таки станет книгой, то кое-кто может узнать в ее героях себя, и порой в довольно неприглядном свете. Мне тяжело об этом думать, но, как говорится, из песни слова не выкинешь. Я считаю эту работу очень важной для культурного развития общества, а этот процесс редко происходит без потерь. И тем не менее он должен происходить. Думаю также, что включение эпизодов с участием этих конкретных историй придаст книге коммерческую ценность, и (как я объясняла в одном из своих электронных писем) я бы пренебрегла этими соображениями, если бы не нужда. Стыдно в этом признаваться, но вам известно мое положение. Так что, если уж без этого не обойтись, по крайней мере, постараемся воздать несчастным героям этих эпизодов то уважение, которого они достойны. Унижения заслуживаю я, но не они.

Пожалуй, это все. Простите, Кросби, за то, что сопроводительное письмо получилось таким длинным. Пожалуйста, подтвердите по телефону или по электронной почте получение рукописи. С нетерпением жду возможности поработать вместе с вами. И, конечно, мне хотелось бы знать — можно ли считать получение рукописи одобрением или оно поступит только после того, как вы прочтете ее и отредактируете? Я спрашиваю только потому, что в нашем контракте оговорено условие: 25% согласованного со мной аванса будет мне переведено после одобрения, а мой агент не может (или не желает) объяснить мне, когда оно поступит. Мне не очень приятно поднимать этот вопрос, поскольку это не совсем ваша епархия. Но — как я уже сказала — вам известна моя ситуация.

С наилучшими пожеланиями,

Виктория Вик

Часть первая

Беседы по телефону

От: thevickster@gmail.com

Отправлено: среда, 5 марта 2008, 19:34

Кому: wick@vick.com

Тема: Игрек/пятница

Сегодня днем мне позвонил некто Игрек, местный житель, интересовался, нельзя ли как можно скорее договориться со мной о сеансах терапии. Суть проблемы не обозначил, голос был ровным, не возбужденным. Ближе к вечеру перезвонила ему. Сначала пациент был спокоен и задавал обычные вопросы относительно стоимости и времени сеансов. Тон разговора сразу изменился, когда пациент категорически заявил, что все сеансы будут проводиться только по телефону (и что это условие не обсуждается). Объяснив Игреку, что это не проблема, я вскользь поинтересовалась, почему его не устраивают обычные встречи с глазу на глаз. Пациент сразу разволновался и сказал что-то вроде: «Это не ваша забота». Когда я заметила, что такая постановка вопроса может негативно повлиять на наше общение, звонивший саркастически усмехнулся, но затем извинился. Мы еще раз обсудили мой гонорар, я объяснила, что Игрек мог бы оплачивать его своей страховкой, но оказалось, у него нет медицинской страховки. Затем я сказала, что ему нужно будет заполнить несколько стандартных бланков, но он заявил: «Никаких бланков, я не заполняю никаких бланков! Я располагаю наличными средствами. Обойдемся без бланков». Это немного необычно, но бывает. Мы поговорили о нашем общем отвращении к бумажной работе. Договорились о телефонном сеансе ориентировочно на 10 утра в пятницу. На этом разговор закончился. Трудно сказать, указывает ли его требование на робость, агорафобию или наркотическую либо алкогольную зависимость. Сомневаюсь, что пациент снова позвонит, но на всякий случай зарезервировала за ним 10-часовой сеанс.

Отправлено с моего планшета «Блэкберри».

От: thevickster@gmail.com

Отправлено: пятница, 7 марта 2008, 22:11.

Кому: wick@vick.com

Тема: Игрек/пятница (1)

Сегодня утром начала работать с Игреком. Позвонил ровно в 10 утра. Пациент казался оживленным, но непредсказуемым, ничем не оправданная агрессивность сменялась многословными извинениями. Я начала разговор со стандартных вопросов. Игрек уклонился от ответа. Сказал, что в настоящий момент я не смогу понять его причины. Я решила дать ему время на эмоциональную адаптацию. Затем получила ответы на следующие вопросы:

Возраст: 33

Занятие: отказался отвечать (безработный?)

Адрес: отказался отвечать

Семья/медицинская история: отказался отвечать, но заявил, что здоров

Разговор шел по замкнутому кругу, что было вполне предсказуемо. Я дала Игреку понять, что лечение не даст результатов, если он не объяснит, почему нуждается в этих сеансах. Он соглашался со мной и в то же время проявлял упорство. Практически на каждый мой вопрос Игрек отвечал тем, что задавал мне похожие вопросы. Главным образом он как бы в шутку интересовался, похожа ли я внешне на Лорейн Бракко, актрису, которая играла психиатра в давнем сериале «Клан Сопрано». Когда я в том же шутливом тоне заметила, что чуть ли не каждый мой пациент мужского пола острит на этот счет, он вдруг оскорбился и не пожелал принять мои поспешные извинения. На тридцать пятой минуте я начала расспрашивать о его настроении, спросила, испытывал ли он когда-либо депрессию. Он сразу ответил: «Да, и очень сильную», но отказался объяснить ее причины, несколько раз повторив, что его проблемы носят более «исключительный» (его слово) характер, чем я могу «ожидать» (его слово). Когда я сказала, что пациенты, впервые обратившиеся к врачу, обычно уверены в исключительности своего случая, он ответил мне длинным и абсолютно не смешным анекдотом про клоуна. Смысл анекдота следующий. Маленький мальчик испытал сильное унижение в цирке. Клоун выбрал его объектом своей шутки, вызвав хохот всего зала. В результате мальчик, став взрослым, постоянно придумывал самые смешные и остроумные ответы на публичное оскорбление. Он даже отправился в Тибет (?) изучать древнее искусство добродушного подшучивания. Спустя годы мальчик, ставший уже взрослым мужчиной, приводит в цирк своего сына, и работающий на арене все тот же клоун — по неизвестной причине — пытается сконфузить этого человека, выпустив в него из бутылки струю сельтерской воды. Но человек долгие годы готовился к этому моменту. Он вытирает лицо носовым платком, смотрит своему противнику прямо в глаза и говорит: «Пошел ты к черту, шут гороховый!» (Похоже, эта фраза и составляла соль анекдота.) Непонятно, какое отношение имеет анекдот к его уверенности в собственной исключительности. Сразу после истории с клоуном разговор окончился. Игрек согласился позвонить в следующую пятницу.

Примечание. Если Игрек и страдает какой-либо зависимостью, то не похоже, что во время разговора он был под действием алкоголя или наркотика. В его речи и образе мыслей не было ничего примечательного (но не стоит исключать употребление кокаина, поскольку иногда его речь становилась слишком возбужденной и неразборчивой). Больше беспокоит его пристальное, преувеличенное внимание к мельчайшим подробностям своей жизни — он считает их невероятно значительными. Постоянно употребляет примерно такие фразы: «У меня это по-другому. Для меня все иначе». Игрек вкладывает слишком много эмоций в некую неопределенную, невыраженную словами идею (относительно своего чувства «я»), и эта эмоциональная напряженность преобладает над остальными чертами его психики. Можно предположить одержимость идеей фикс или соматическое психическое расстройство, но для более точного диагноза требуется больше информации. На это уйдет какое-то время. На данный момент я не слишком за него беспокоюсь. Мне не кажется, что пациент в опасности.

Отправлено с моего планшета «Блэкберри».

От: thevickster@gmail.com

Отправлено: пятница, 14 марта 2008, 14:02

Кому: wick@vick.com

Тема: Игрек/пятница (2)

С Игреком никакого прогресса. Поначалу общение было нормальным (он рассказал, что у него сразу поднимается настроение, когда он слушает песни бывшего члена группы «Битлз» Джорджа Харрисона), но вскоре ситуация резко изменилась. Я снова попыталась навести разговор на причины, побудившие его обратиться к специалисту. Это быстро привело его к получасовому «интеллектуальному тупику» (его выражение). Он сказал, что «хочет видеть то, что видят другие», но не пояснил, что это значит. В ответ на мое обычное уточнение «А что, по-вашему, видят другие люди?» он засмеялся и, назвав мой прием «дилетантским», посоветовал мне «профессионально совершенствоваться». Тогда я предложила ему обратиться за помощью к другому психоаналитику. Он тотчас попросил прощения, но с оговоркой — он сожалеет, что обидел меня, но слова свои обратно не возьмет. Я понимала — этот обмен репликами только обостряет наши отношения, решила сменить тему, чтобы он успокоился, и заговорила об альбоме Харрисона, о котором он упомянул в самом начале. Он выразил восторг песней под названием Be Here Now. Я спросила, чем ему так нравится эта песня, он ответил: «Тем, что Харрисон признает себя виновным в том, что стал состоятельным, и он сам сознает свое лицемерие, когда, с одной стороны, пропагандирует нравственные принципы индуизма, а с другой — ведет роскошную жизнь мировой знаменитости». Игрек был явно доволен своим анализом. «Если бы он на самом деле верил в то, о чем поет, — сказал он, — ему вообще не нужно было сочинять и записывать эту песню. Все это чистая ложь. Харрисон написал эту песню, желая признаться, что не может быть таким человеком, он лишь притворяется». Это предполагаемое противоречие казалось ему очень забавным. Не зная песни, я ничего не сказала. Вскоре сеанс подошел к концу, и он попрощался, любезно поблагодарив меня (скорее всего, это было чистой формальностью).

Примечание. Я приобрела Be Here Now через компьютерное приложение iTunes, сначала спутав ее с другой песней под тем же названием. Хотя я прослушала песню только два раза, интерпретация текста Игреком поразила меня необычным цинизмом. Кажется, он намеренно извратил смысл текста. Может, я придаю слишком большое значение этому эпизоду второго сеанса, но теперь меня беспокоит не столько его зависимость от алкоголя или наркотиков, сколько вероятность клинической депрессии и/или специфического разрыва с реальностью — можно предположить, что Игрек страдает глубокой депрессией. Решила на следующей неделе быть с ним более настойчивой.

Отправлено с моего планшета «Блэкберри»

От: thevickster@gmail.com

Отправлено: пятница, 21 марта 2008, 10:44

Кому: wick@vick.com

Тема: Игрек/пятница (3)

Сегодня утром сеанс прошел ужасно. И целиком по моей вине. Начала разговор, предъявив Игреку ультиматум: сказала, что если он не желает говорить о причинах обращения к психоаналитику, то я не желаю продолжать наши сеансы. Сделала я это только для того, чтобы он понял, что очень затрудняет мне работу, и наконец рассказал о своих проблемах. Сначала он отреагировал более или менее спокойно: усмехнулся и поинтересовался, с какими проблемами мне обычно приходится иметь дело. Я ответила, что самая распространенная проблема моих пациентов — это состояние тревоги. Он резко отмахнулся: «Тревога не может быть серьезной проблемой. Это типичное состояние современного человека». Я спросила, почему он так считает, и он начал объяснять, как вдруг прервался на полуслове и спросил: «Как вы выглядите?» Я сказала, что вряд ли это имеет значение, коль скоро мы общаемся исключительно по телефону. Игрек: «Для меня это имеет значение». Я заметила, что он умышленно отклоняется от предмета разговора. Он заявил: «Нет, именно это и является предметом разговора (он сделал ударение на выделенных словах). О чем бы я ни пожелал говорить, это будет нашим предметом». Я сказала, что моя внешность к делу не относится. Нет, возразил он, относится. Каким образом, спросила я. Он ответил: «Если вы сейчас это не понимаете, значит, не поймете. С какой стати мне объяснять вам то, что вы просто не способны понять? Почему вы не отвечаете на мой вопрос? Я-то способен понять ответ». Тон его был уверенным и требовательным. Я поинтересовалась, не связан ли этот вопрос с упоминавшейся им героиней Бракко (из «Клана Сопрано»). Он ответил: «Нет, конечно. Забудем об этом». Я объяснила, что выгляжу обыкновенно, у меня рыжие волосы. Игрек: «Понимаете, важно лишь первое. Если вы выглядите обыкновенным человеком, это уже интересно. А какого цвета у вас волосы, мне безразлично. Это как раз не важно. Цвет ваших волос не имеет значения. Вы не понимаете, что важно, а что — нет». Я спросила, считает ли он, что сам выглядит обыкновенным человеком. Он сказал: «Нет, вовсе нет. Ни в коей мере». А как, по его мнению, выглядит обыкновенный человек, задала я вопрос. И тут он без объяснений выключил телефон. Разговор длился меньше десяти минут.

Примечание. Сильно подозреваю, что Игрек привязан к дому из-за своей тучности. Либо из-за какого-то физического уродства — не получил ли он травму при рождении? В срыве сеанса виновата только я. Абсолютно не предусмотрела этот (вполне очевидный) вариант, особенно если вспомнить его анекдот из первого сеанса о мальчике и клоуне. Сегодня я потерпела неудачу. В следующий раз надо быть умнее. На следующей неделе быть умнее. Вики, будь умнее!

Отправлено с моего планшета «Блэкберри».

Дополнение[2]

Ночью после этого эпизода я получила от Игрека два голосовых сообщения, которые записались на жесткий диск моего офисного компьютера (через телефонную службу Vonage). Ниже помещено содержание обоих сообщений. Такое впечатление, что Игрек читал текст по бумажке. Во время второго сообщения он отклонился от заранее написанного текста — однако сейчас я подозреваю, что он сделал это намеренно, чтобы создать иллюзию импровизированной речи. Оба сообщения были прочитаны им медленно и с выражением. Вдали слышались тихие аккорды ситара. Продолжительность первого сообщения 48 секунд. Продолжительность второго сообщения 222 секунды.

Первое сообщение

«Добрый вечер, Вики. Это говорит Игрек. Я хочу… хочу извиниться за свое вздорное поведение во время сегодняшнего телефонного разговора. Я понимаю ваши задачи и не знаю, почему я отреагировал так… ну как отреагировал. Я не хочу, чтобы наши отношения испортились. До сих пор мне нравились наши занятия. На мой взгляд, они проходят исключительно хорошо. Я уже пытался работать по меньшей мере с четырьмя психоаналитиками, но не с одним из них не общался так долго, как с вами. Мне нравится ваш подход. Серьезно, мне нравится ваш подход. Вы не фанатик диктаторства, вообще не сторонник властности. Вы не возражаете против того, чтобы играть… меньше чем главную — полудоминантную роль во время наших сеансов. Мне это нравится. Это я ценю в вас больше всего. Это то, что (неразборчиво). Так что, надеюсь, мы забудем об этом эпизоде. Я позвоню вам в следующую пятницу, и мы просто продолжим работать. Хорошо? Если вам неинтересно продолжать нашу работу, мы можем обсудить этот вопрос. Я думаю (неразборчиво). Еще раз спасибо. Это был Игрек».

Второе сообщение

«Вики, это опять Игрек. Так вот… Вы сказали — еще раз напоминаю, это было сегодня утром, по телефону, — что вам нужно знать причины, побудившие меня обратиться к психоаналитику, и что без этого вы не сможете мне помочь. У меня на этот счет другое мнение. Мне не кажется, что это так уж важно. Но раз вы в этом уверены, я готов пойти вам навстречу. Если иначе вы не можете работать со мной, предлагаю вам следующий компромисс. Как я уже сказал, я очень ценю ваш подход. Но вы должны примириться с тем, что никогда по-настоящему не поймете мои причины, что бы я ни сказал вам о себе. Вы никогда полностью не поймете мои проблемы. Я понимаю, вам, как профессионалу, с этим трудно смириться. Вы рискуете утратить уверенность в себе. Собственно, дело в том, что… в возрасте двадцати с лишним лет я работал в одной из самых передовых областей науки. Я понимаю, это звучит (неразборчиво), но только этим я могу объяснить свои затруднения. Говоря простым языком, я имел дело с проблемой отражения световых волн от биологического (неразборчиво), хотя это никому ничего не говорит, как и вам, конечно. Вообще-то я бы посоветовал вам вообще не думать о взаимосвязи научных занятий с моим состоянием. Вам нужно только знать, что благодаря моим научным познаниям мне довелось совершить кое-какие неблаговидные, сомнительные поступки… Хотя нет. Позвольте мне выразиться иначе. Я должен перефразировать эту мысль. Благодаря моим научным познаниям в биологии я совершил кое-какие поступки, которые могут быть восприняты обществом как предосудительные. Хотя с точки зрения здравого смысла в этих поступках нет ничего сомнительного. Я не вижу в них ничего подобного. И думаю, они не покажутся таковыми ни одному рассудительному человеку. Я рассматриваю свои действия как положительные. Но я знаю, что общество со мной не согласится. Я отдаю себе отчет в том, что обычные люди оценят мои действия как преступление. Но это уж их дело. Их понятия о зле меня не касаются. Но поскольку все мы воспитаны в одном обществе и поскольку я, сам того не желая, усвоил многие недостатки, присущие остальным, я не могу не испытывать чувство вины за свои действия. Не саму вину, ибо я точно знаю, что не сделал ничего дурного. А чувство вины. Я испытываю именно чувство вины. И оно так же разрушительно для здоровья, как и сама вина. Вот о чем мне необходимо говорить с вами. Я хочу научиться справляться с этим чувством. А еще мне нужно, чтобы кто-то объективно взглянул на мои действия и сказал мне то, что я и так знаю, а именно что я не сделал ничего дурного. Я уже сказал — умом я все это понимаю. Мне нужно осознать это эмоционально. Вот с этого в следующий раз мы и начнем. Спокойной ночи, Вики. Это опять был Игрек».

От: thevicster@gmail.com

Отправлено: пятница, 28 марта 2008, 14:00

Кому: wick@vick.com

Тема: Игрек/пятница (4)

Неужели настал перелом? Сегодня днем с Игреком значительный прогресс!

Начала разговор, поблагодарив Игрека за его ночные послания по телефону в прошлую пятницу, заметив, что время их отправления — независимо от их содержания — говорит о некоем прогрессе. Игрек робко поблагодарил. Я спросила его, не отправил ли он эти послания из-за того, что никак не мог уснуть. Игрек сказал, что иногда он спит днем, но только потому, что ему так удобнее (а не из-за проблем со сном). «Моя работа требует, чтобы я бодрствовал ночью и ранним утром», — сказал он и шутливо сравнил себя с несколькими животными, ведущими ночной образ жизни. Его метафора была вполне оправданна, но все же я усмотрела в ней некую нарочитость — казалось, он упомянул экзотических животных, чтобы придать себе веса, продемонстрировать свои знания в зоологии. Но я не стала дальше обсуждать эту тему из опасения нарушить нашу только что обретенную доверительность.

Спустя десять-пятнадцать минут разговора я обратилась к трем наиболее интересным пунктам его второго послания.

Примечание для читателя. Больше всего я жалею, что не записала на магнитофон именно этот разговор с Игреком. Зная то, что мне стало известно теперь, я почти наверняка могу сказать, что это была самая богатая подробностями беседа, во всяком случае в том, что касается научных пояснений. Но тогда мне казалось, что мы просто расчищаем себе дорогу для дальнейшего сотрудничества. Стыдно признаться, но в самый важный момент рассказа, вместо того чтобы внимательно слушать его, обдумывала дальнейшую тактику расспросов. Поэтому не могу слово в слово процитировать слова Игрека — а ни один репортер The American-Statesman[3] не осмелился бы использовать такого рода записи для официального отчета. Так что далее я помещаю мои теперешние попытки передать своими словами обильно пересыпанное научными терминами объяснение Игреком своей истории. Хотя я не могу пожаловаться на память, самые важные подробности я не запомнила, о чем до сих пор очень сожалею.

1. «Самая передовая область науки». Эта фраза показалась мне странной и претенциозной. Я спросила, почему он так выразился. Он пустился в непонятные и явно спонтанные объяснения о научной проблеме, которую назвал чем-то вроде «теории эпидермической рефракции». Игрек пояснил, что эти изыскания проводились на средства из военных фондов, но что сам он — человек сугубо штатский, которого пригласил на работу университет Чеминейд на Гавайях. Свое объяснение он предварил фразой: «Вам этого не понять» — и опять заявил, что подробности его изысканий не важны. Я попросила его продолжать. Как теперь выясняется, он либо говорил правду, либо умышленно пытался сбить меня с толку. Я понятия не имею, пытался ли он своими исследованиями решить или, наоборот, создать какие-то проблемы. Важно то, что он принимал участие в изысканиях, которые он назвал «проектом маскировки». В какой-то момент он спросил, видела ли я фильм «Стартрек», я ответила — нет. Несколько раз он использовал термин «отрицательный рефракционный индекс». Я попросила объяснить все это попроще, и он сказал приблизительно следующее: «Представьте себе, что вы смотрите на женщину спереди, но видите только то, что находится у нее за спиной». Он говорил о каком-то «прозрачном костюме». Трудно сказать, говорил ли Игрек а) хотя бы отчасти правду или б) это был плод его фантазий, но сейчас я все больше верю, что Игрек, как минимум, имел какое-то отношение к науке. Ясно, что эта связь не позволяет сбросить со счета его псевдологические фантазии, которые обычно называют патологической ложью (и парадоксальным образом может обогащать их). Эту часть его лекции я просто не могла понять. Когда я в этом призналась, он вежливо посоветовал мне больше не требовать от него объяснений, поскольку это лишь пустая трата времени. Я вынуждена была согласиться. Он был явно доволен, что добился от меня отказа от дальнейших требований объяснений.

2. «Сомнительные поступки». Я напомнила ему, что он говорил о каких-то преступных или предосудительных поступках, но он тотчас отрекся от прежних определений. Тогда о чем он говорил, спросила я. Он ответил: «Я имел в виду слежку. Проникновение в частную жизнь людей. Проникновение в их жилища. Тайную слежку. Я занимался тайной слежкой за людьми. В замаскированном виде. Иногда совершал кражи, которые никто не замечал. Я вообще обкрадывал людей». Я спросила, что значит «обкрадывал людей». Игрек ответил: «Я использовал жизнь людей без их согласия». Я попросила объяснить. Он сказал что-то вроде: «В какой-то момент меня стало интересовать только одно: как люди ведут себя наедине с собой. Но это невозможно понять, когда человек знает, что за ним наблюдают». Затем он сказал, что традиционный метод изучения человеческой психологии — это расспрашивать их о себе, но, по его мнению, это бесполезно. «Тот факт, что ты задаешь человеку вопросы, полностью обесценивает его ответы», — заявил он и спросил, знакома ли я с принципом неопределенности Гейзенберга.[4] Когда я ответила утвердительно, он заметил: «Значит, вы уже понимаете, почему психология терпит неудачу».

Мне хотелось расспросить его об этом подробнее, но время нашей беседы подходило к концу, и я перешла к третьему моменту.

3. «Чувство вины». Думаю, это была самая важная фраза в ночном послании Игрека (и причина его обращения за помощью). Я спросила, какая разница между «виной» и «чувством вины», поскольку вина и есть чувство (как и любое другое). Игрек с негодованием возразил мне: «Человек чувствует свою вину, когда субъективно размышляет о своих поступках и приходит к заключению, что его поступки были неправильными с объективной точки зрения. Человек испытывает чувство вины, когда объективно размышляет о своих поступках и приходит к выводу, что они были неправильными с субъективной точки зрения. Моя проблема заключается в том, что я объединяю обе эти точки зрения». Меня поразили одновременно и мнимая глубокомысленность, и продуманность этой формулировки — создавалось впечатление, что он весь месяц ждал момента озвучить ее. Когда я попросила его повторить свое объяснение, он тотчас это сделал (и в тех же выражениях, что усилило мои подозрения в том, что объяснение было заученным). Я спросила, почему его так беспокоит мысль об ощущении вины. Игрек: «Отчасти потому, что я не заслуживаю чувства вины, но главным образом оттого, что оно меня тревожит».

В эту минуту я заметила, что наша беседа длится на пять минут дольше отведенного на нее времени. Это был уже четвертый сеанс, поэтому мы обсудили сумму моего гонорара. Так как третий сеанс был прерван (и по моей вине, хотя я этого не признала), я отказалась от гонорара за него. Игрек выразил мне благодарность за справедливый подход. Я сказала, что счет составит 450 долларов. Он отклонил мое предложение направить ему подтверждение в получении платежа по электронной почте.

Отправлено с моего планшета «Блэкберри».

От: thevickster@gmail.com

Отправлено: пятница, 4 апреля 2008, 23:04

Кому: wick@vick.com

Тема: Игрек/пятница (сеанс не состоялся)

Странно. Игрек не звонит. Учитывая прогресс, достигнутый в прошлый раз, я очень надеялась на сегодняшний сеанс. Теряюсь в догадках. Но стараюсь не очень волноваться. Он мог пропустить звонок по самым разным причинам. Необходимо сохранять трезвый подход к данному случаю. Не хочу, чтобы снова повторились ситуации, как (удалено) и (удалено).[5] Тем не менее я разочарована, потому что начала находить настоящий интерес в беседах с Игреком и терзаюсь любопытством по поводу подлинности его личности.

Примечание. Во вторник получила 450 долларов, посланных обычной почтой наличными: двадцать две купюры по 20 долларов плюс две по 5. Самая крупная сумма, которую я когда-либо получала по почте. Довольно рискованно, по-моему.

Отправлено с моего планшета «Блэкберри»

Дополнение[6]

Поступило еще два голосовых сообщения Игрека, на этот раз с объяснением пропуска сеанса. В отличие от предыдущих сообщений, казалось, он говорил без подготовки. Время первого сообщения 299 секунд, второго — 19 секунд.

Первое сообщение

«Добрый вечер, Вики. Говорит Игрек. Прежде всего хочу извиниться за то, что пропустил утренний сеанс. Не подумайте, что я об этом забыл. Я решил не звонить вам, но только потому, что обдумывал ваши слова во время прежних сеансов — правда, я действительно думал о том, что вы сказали, — и решил, возможно, вы были более правы, чем я сначала думал. Сегодня утром я смотрел одно телешоу — и мне пришло в голову, что люди, которые не любят говорить о себе, ограничивают свои потенциальные возможности. Им кажется, что этим они ограждают себя от какой-то абстрактной опасности, но на самом деле позволяют другим судить о себе. Так было с Джорджем Харрисоном. Он был скромным парнем, не любил говорить о себе, верно? Но вместе с тем он был членом группы „Битлз“, о которой люди вольны воображать что угодно. А я (неразборчиво) делать это (неразборчиво). Не потому, конечно, что я сравниваю себя с одним из „Битлз“, но я думаю, что вы (неразборчиво). А может, я немного похож на битла, в своей области. И вот мое предложение: когда я позвоню вам в следующий раз, никаких вопросов не будет, во всяком случае с вашей стороны. Мне нужно рассказать вам о том, что со мной происходило, а вам ведь очень важно получить полное представление о моей жизни. И, как следствие, понять мои проблемы. И если все пойдет хорошо, а я на это надеюсь, мы сможем встретиться — так сказать, лицом к лицу — и начать более прямой и откровенный разговор. Вот чем мы будем с вами заниматься. Вы согласны? Я позвоню на следующей неделе, и вы выслушаете меня. Говорить буду я, а вы помолчите. Но это не значит, что вам нельзя будет поздороваться или спросить меня о том, что вы не смогли понять. Однако советую вам задавать только самые необходимые вопросы, хотя, как я понимаю, это не совсем в вашем характере. Кое-что из того, что я вам расскажу, будет просто невозможно понять, так что не стоит ломать голову над моим состоянием, это не поможет нам добиться успеха. Во-вторых, я не хочу внушить вам ложную уверенность в том, что вы сможете незаметно для меня вести разговор в нужном вам направлении, задавая невинные на первый взгляд вопросы с определенной целью. Это у вас не получится. Я знаю, что каждый умный человек уверен в своем умении исподволь руководить разговором, и знаю, что…»

Второе сообщение

«Меня прервал ваш аппарат. Вам следует поставить запись на более продолжительное время. Но я просто хотел сказать — я знаю, что сделал бы любой умный человек, окажись он в таком положении, в которое ставлю вас я. Я понимаю, что мое требование выглядит слишком бесцеремонным. И все-таки, надеюсь, вы удержитесь и не станете меня прерывать. Когда этот процесс начнет стремительно развиваться, вам будет чем заняться. Вики, не надо забивать себе голову фантазиями. Я не чудище болотное, Вики, и не человек-невидимка. Я не вампир и не Бог. Я просто невероятно интересный человек. Спокойной ночи, Вики».

Первый важный телефонный разговор

После консультации с доктором Джейн Долэнэгрэ, моим психоаналитиком и бывшей преподавательницей психологии в колледже, я пришла к заключению, что вполне могу принять условия, предложенные Игреком в его голосовом сообщении. Чем я рисковала? Почему бы не позволить Игреку рассказать все, что, по его мнению, мне следовало знать? Ведь в этом и состоит цель лечения — создать клиенту комфортные условия, в которых он сможет дать выход своим эмоциям. Предоставить ему возможность говорить с тем, чтобы его собственные слова запечатлевались у него в сознании, и это поможет ему осознать их истинный смысл. Так я размышляла в то время. Понятно, что теперь это решение не кажется мне самым удачным. Но мы с Джейн рассудили, что, если Игрек действительно так умен, как я думаю, он может легко склониться к тем выводам, к которым я его подтолкну.

Пояснение. 11 апреля я начала разговор со слов: «Я готова вас выслушать», после чего Игрек проговорил без перерыва целых 43 минуты. И тут только я заметила, что у нас осталось всего две минуты. Приводимая запись не является полным изложением его монолога и нашего последующего разговора, поскольку, напечатанный с одним интервалом, он занимает более 2400 страниц. Я выбрала только те пассажи, которые представляются мне самыми важными и выразительными. Те, кто пожелает ознакомиться с полной печатной версией, могут обратиться в архив психиатрической библиотеки Техасского университета, куда ее передал Дэниэл Арелано, местный специалист по социальной истории. Эти записки также пересняты на микропленку, которую можно получить в офисе генерального прокурора по адресу: Уильям П. Клементс Билдинг, 300, 15-я Вест-стрит, г. Остин, Техас.

Примечание для К. Бампуса. Для удобства чтения и ясности я предпочла изложить данный монолог Игрека в повествовательной форме. Я сама решала, где сделать абзац, применить курсив или необычную пунктуацию, где сокращенно изложить особенно громоздкие отрывки. Однако все эти решения диктовались единственным желанием — передать размышления Игрека в манере, которая наилучшим образом выражала бы мои впечатления. Если у вас возникнут сомнения, мы можем обсудить этот вопрос позднее.

11 апреля (Игрек звонит в офис, 10:00 утра)

— Итак, начнем. Вот на каких условиях я согласен с вами говорить. Вы, наверное, думаете, что я окажусь человеком, который, обратившись к психоаналитику, целых полтора месяца только и говорит о том, как он не любит говорить о себе, но я не такой. Никогда не пойму, что заставляет людей так лицемерить. Может, им кажется, что окружающие с осуждением относятся к их самокопанию, и потому они стремятся доказать, что вовсе не поглощены собой, хотя весь процесс психотерапии и состоит в критическом осмыслении причин озабоченности человека своими проблемами. В наше время уже никто не считает, что лечиться бесполезно. Правда? Только человек невежественный и ограниченный решится сказать это вслух, поскольку все мы приучены понимать важность лечения. Вы согласны? Однако как раз когда человеку уже некуда отступать, когда он уже пришел на сеанс к психоаналитику, зная, что платит ему деньги именно за то, чтобы говорить с ним о своей жизни, открывая ему доступ в свой внутренний, подсознательный мир — ему страшно хочется сделать вид, что на самом деле его ничего не беспокоит, и он говорит: «Понятия не имею, зачем я сюда пришел», или «Мне не очень приятно говорить о себе», или «Даже не знаю, что мне, собственно, нужно понять». Это чисто детская позиция. То есть я хочу сказать — разве все мы не понимаем, о чем нужно говорить с психоаналитиком? Вы прибегаете к лечению, чтобы понять о себе самые простые вещи: почему я здесь? Что со мной происходит? Что все это значит? Здесь нет ничего сверхсложного. Я понимаю ваши ожидания. Я намерен говорить именно о себе, о своих переживаниях. Я не стану вам сопротивляться. У меня нет этих дурацких предубеждений.

Я пытаюсь возразить, что никаких особых ожиданий у меня нет. Игрек сразу прерывает меня:

— Подождите. Помолчите, пожалуйста. Вы уже все портите. О чем мы с вами договорились? Разве мы не условились, что вы не будете меня прерывать? Мы договорились, что этот сеанс не будет взаимной перепалкой. Это не эпизод из сериала «Лечение», а вы — не Боб Ньюарт. Мне не нужны ваши уверения. Может, какие-то наркоманы, на которых вы зарабатываете себе на жизнь, и нуждаются в подобных заверениях, но мне они не нужны. Может, я неясно выразился? Тогда объясню еще раз. Если вам нужно будет задать какой-нибудь уточняющий вопрос, пожалуйста, спрашивайте. Наш разговор будет бессмысленным, если вы не сможете что-то уточнить, а я не хочу оставлять вас в недоумении. Но мы договорились, что это не будет похоже на болтовню по телефону в духе Норы Эфрон,[7] где некто несет какую-то чушь, а ты сидишь на другом конце провода и киваешь как китайский болванчик. Мы так не договаривались. Мы договорились совсем о другом. Если я что-то не понял в нашей договоренности, объясните мне. Потому что я хочу общаться только так, как я сказал. Я, и только я решаю, как мы будем работать.

Если вы принимаете мои условия, то ничего не говорите. Если нет, так и скажите.

Десять секунд молчания.

— Ну хорошо. Благодарю вас, Вики. Я ценю ваше желание работать со мной.

Так, с чего начать? Наверное, лучше начать с того, что моим страстным желанием, практически с детства, было стремление понять правду о человеческой натуре. Да, я не ошибаюсь и не преувеличиваю, с раннего детства. Не подумайте, что во мне говорит гордыня и мне безразлично, если это звучит самодовольно или неправдоподобно. Так оно и было, таким уж я уродился. Помню, я был еще малышом, смотрел на людей и думал: а какие они на самом деле? Например, смотрел на маму и думал, какая она и что она на самом деле чувствует, как ее материнское мировоззрение соотносится с моим собственным. Разумеется, тогда я еще не знал таких умных слов, как мировоззрение, но оно было у меня. С моим братом мама была одной, с моим папой — другой, когда разговаривала по телефону, становилась уже третьей. Так почему я должен быть единственным, кто видит ее такой, какая она есть, настоящей? Я играл в одиночестве в своей спальне, выстраивал на полу маленьких солдатиков в зеленой форме или швырял в окно поролоновый мячик, словом вел себя как все дети. Я вовсе не был ненормальным. Но постоянно ловил себя за размышлениями о серьезных и непонятных вещах. Я говорил сам себе: «Знаешь, я действительно такой. Сейчас, вот здесь — это я. И только сейчас я такой, какой я есть». С родителями, с другими ребятами, сидя на скамье в церкви или за партой в школе, я был кем-то другим. Я был версией самого себя, но не самим собой. Я осознал это раздвоение раньше, чем что-либо другое. Я понял это раньше, чем мог объяснить это другим или даже самому себе (моему сознанию). Вопрос этот неотвязно преследовал меня, когда бы я ни был на публике: «Кто эти люди? Какие они на самом деле?» Я чувствовал, что это самый главный вопрос. Я знал, что смотрю на мир, которого нет. Я знал, что смотрю на симулякр жизни, хотя не знал этого слова и еще лет десять не мог определить это понятие. Сколько я себя помню, это единственное, что занимало мой ум. Все, что я делал, чего достиг… все было направлено на поиски ответа на этот вопрос. Так вот с чего мы начинаем. Мы начинаем с установления того факта, что вся моя жизнь, все мои поступки были посвящены стремлению понять, каковы люди на самом деле. Если я совершал дурные поступки, или если мы сойдемся во мнении, что эти поступки можно рассматривать как дурные, или если кто-то косвенно пострадал, потому что мои поступки вызвали эффект домино — каждый раз мы должны оценивать эти последствия на фоне полученных знаний о человеческой натуре. Или — в некоторых случаях — знаний, которые я рассчитывал получить в результате какого-либо предприятия, хотя из этого ничего не получилось. Я говорю это только для того, Вики, чтобы вы не стеснялись критиковать меня. Большинству не нравится, когда их критикуют, но я не отношусь к этому большинству. Вы можете смело говорить мне все, что вы обо мне думаете. Однако я настаиваю на том, чтобы вы судили обо мне справедливо, а для этого вам необходимо знать, что каждый мой поступок имел основание, вескую причину. У меня всегда были самые добрые намерения. Правда, недаром говорят, что благими намерениями вымощена дорога в ад. И все время помните — я допускаю, что мог ошибаться. Тогда нам с вами будет легче во всем разобраться. Я приму любую оценку моей личности, но лишь в том случае, если она будет справедливой и взвешенной.

Вернемся ко мне. Я всегда был особенным. Детям обычно нравится считать себя не похожими на других, но я действительно был исключительным ребенком. Я рассуждал о таких вещах, о каких другие в моем возрасте понятия не имели. Я пошел во второй класс, но уже через неделю меня перевели в третий класс. Когда по возрасту я должен был пойти в восьмой класс, меня перевели в девятый. В пятнадцать лет я уже окончил школу. Обычно это очень плохо для ребенка. Он становится неуверенным в себе, закомплексованным и ранимым. Я видел — такое бывало с другими ребятами. Но мне это не мешало, во всяком случае, я этого не замечал. Я был не против того, чтобы раньше других окончить школу. Это давало мне ощущение своей ненормальности, но в положительном смысле. Кроме того, я был необычайно высокого роста. В двенадцать лет во мне было почти шесть футов.[8] Конечно, мне это помогало. Высокорослые люди обычно бывают уверенными в себе. Это доказывает история — Александр Македонский, Уилт Чемберлен,[9] Жизель.[10] Кто в компании самый высокий, тот и главенствует, и я всегда был главным. В возрасте четырнадцати лет я подал заявление на работу в компанию по телемаркетингу. Когда я пришел на собеседование, маленький Уилли Ломан, управляющий магазином, спросил, как я считаю, почему он должен взять меня на работу. Я сказал: «Ну, прежде всего, приняв меня, вы могли бы уволить нескольких бестолковых работников. Я не вижу здесь незаменимых». И я получил эту работу.

Но знаете что? Особенным меня делали не высокий рост, не моя самоуверенность и не способность быстро читать и перемножать в уме трехзначные числа. Моя особенность заключалась в том, что меня не интересовало общение с другими ребятами.

Я не знал счастья иметь друзей — все они казались мне ограниченными и неразвитыми подростками, которые притворяются другими, стараясь произвести впечатление друг на друга, увлекаются пошлой музыкой и сексуальными фильмами, во всеуслышание рассказывают, где купили себе джинсы. Помимо самой учебы и нескольких учителей, в старших классах меня интересовали только сплетни. Я просто обожал обсуждать моих одноклассников. Да, в этом стыдно признаваться, но это правда. Мы обсуждали, кто с кем встречается, почему такая-то считает себя красавицей, а такая-то сделала аборт, и все это анализировалось самым подробным образом. Некоторых ребят мы обсуждали каждый день. Для нас они были кем-то вроде знаменитостей. Конечно, были и совсем неинтересные ребята, о которых мы никогда не говорили, но в этом разделении тоже крылся свой маленький смысл — ведь для характеристики личности сплетника важно как то, кого он презирает, так и то, кто представляет для него интерес. Вы интуитивно устанавливаете это разграничение. Что я могу сказать, Виктория? Да, я сплетник, не отрицаю. Меня это привлекало, и я стал сплетником. Но только потому, что я стремился понять, правильно или нет я оцениваю того или иного человека. Как я мог относиться к этим ребятам, если даже не знал, какие они на самом деле? А я этого не знал! То есть, конечно, я знал, видел, как они ведут себя, но это дело другое. Я начал размышлять, как узнать то, что скрыто от постороннего взгляда? Что я упускаю? Что все упускают? Эти мысли преследовали меня, и я стал следить за людьми. Я шел за ними следом до дома, прячась в кустах. Люди часто подшучивают над чудаками, которые прячутся в кустах, но я делал именно это. Я был типичным мальчишкой в кустах.

Особенно мне запомнился один эпизод. Я решил следить за одним мальчиком с длинными лохматыми волосами и в очках с толстыми стеклами. Не помню, почему я его выбрал. Наверное, потому, что за ним легко было следить. Он жил недалеко от меня. Вечером я говорил дома, что иду в библиотеку колледжа на окраине города, а на самом деле пробирался на задний двор этого мальчишки. Комната мальчишки располагалась на втором этаже, поэтому первые несколько вечеров я наблюдал за его родителями через окно в гостиной, которая была под его спальней. Они только и делали, что смотрели телевизор, но зато оба находились в одной комнате. Все время они проводили вдвоем, следовательно, не могли быть сами собой. Поэтому моей главной целью был мальчик, и я пошел на риск. Я забрался на громадное дерево, которое росло на заднем дворе, и уселся на толстом суку, как библейский Закхей.[11] Я смотрел прямо в спальню мальчика, который играл в компьютерные игры. Это было невероятно! Я помню до мельчайших подробностей тот вечер — впервые я мог наблюдать за другим человеком, а не за собой. Он ничего не делал, но ничего не делал на самом деле. Никакого притворства. Никакого контроля над собой. Я видел его таким, какой он есть, настоящим. Да, понимаю, это может показаться извращенным любопытством, но это не совсем так. Болезненная страсть к подглядыванию за другими не имеет с этим ничего общего. Я не получал пошлого удовольствия от того, что вижу то, чего не должен видеть. Я познавал, учился. Это было чем-то вроде школы.

Так вот, этот мальчик, этот подросток — я даже не помню его имени, а фамилия его была Свенсон — чаще всего играл в видеоигры. В гонки на автомобилях, вроде Pole Position. В таком препровождении времени не было ничего примечательного. Но иногда он занимался и кое-чем другим. Время от времени и всегда как-то вдруг он оставлял игру, включал плеер и имитировал исполнение песни, которую слушал. Он устраивал спектакль, но только для самого себя. И он не играл на воображаемой гитаре, как это показывается в кино и роликах с роком, скорее спектакль можно было сравнить с бродвейским мюзиклом. Он изображал пантомимой содержание песни, шевелил губами, подпрыгивал на кровати или кружился по комнате, как женщина в танце. Он ставил одни и те же песни с одного диска и включал звук на полную мощность. Когда его окно было открыто, до меня долетали слабые отголоски музыки, под которую он устраивал свои представления. Rush.[12] Он слушал Rush — «2112»! Да никто из наших ребят в школе и слушать бы не стал этот альбом. И он никогда не говорил своим друзьям об этом альбоме. Дело в том, что я знал этого паренька. Он даже считал меня своим другом. Я видел его каждый день, точнее, не его, а ту его версию, которую он притаскивал в школу. На геометрии он сидел позади меня, а на французском — напротив, в соседнем ряду. Два года подряд мы вместе занимались на уроках физкультуры. Я знал, о чем он говорит, и знал вещи, которые, как он притворялся, ему нравятся. И могу вас заверить, что мальчик, которого я знал по школе, никогда бы не подумал слушать Rush. Никогда! Ни в коем случае! И все-таки… и сейчас это кажется таким понятным… на самом деле он его слушал. На самом деле ему нравилась эта группа. Он любил Rush. Видимо, эта музыка была для него важнее всего того, что он любил на публике, потому что именно ее он слушал и исполнял, когда был самим собой. Альбом «2112» давно уже вышел из моды, но он только его и любил, любил таким, каким он был. И меня это завораживало. Меня завораживал этот пустяк, который на деле был далеко не пустяком — его тайная влюбленность в этот альбом. Его тайные представления в спальне, в которых не было ни малейшего притворства. Меня так и подмывало спросить его об альбоме. Я все собирался подойти к нему и небрежно сказать: «Привет, Свенсон. Как тебе нравится канадское трио? Скажи что-нибудь. Они трогают тебя за душу? Не хочешь сделать доклад про их песню Anthem?» Но, конечно, я этого не сделал. Слишком рискованно. Я только наблюдал за ним в окно. Со временем я потерял к нему интерес и стал следить за кем-то другим. Но Свенсон был первым. Он был первым человеком, которого я знал настоящим.

Полагаю, это именно та информация, которую вы ждете. Вам нужно, чтобы я подробно рассказал о своей жизни в школе и в колледже и обо всем, что, предположительно, сделало меня таким, какой я есть. И, возможно, я расскажу обо всем этом, поскольку сеансы проходят нормально, а нам с вами необходимо понять мои проблемы. Может быть, расскажу, но, может, и нет. Но сейчас, так сказать, для разгона я хочу объяснить, для чего я создал костюм и изобрел крем. Вы возразите, что можно было обойтись и без этого. Ведь есть и более доступные средства для слежки. Например, прослушивание телефонных разговоров. Скрытые видеокамеры, детекторы движущихся объектов. Я страшно интересовался скрытыми видеокамерами и использовал их для слежки за студентами колледжа, которые жили со мной в одной комнате. Часто, когда я прятал их под кроватью или за панелями потолка, они хотя бы отчасти помогали достичь моей цели. Но все эти устройства не дают эффекта присутствия. Если вы хотите знать, что происходит за закрытыми дверями, нужно тайно присутствовать в комнате, верно? Даже если это в тысячу раз труднее. Даже если костюм и крем неудобны и мне приходится терпеть ужасные муки. Я уже никогда не буду чувствовать себя прежним, никогда. Но это нужно было сделать.

Примечание для К. Бампуса. Теперь я понимаю, что мне следовало остановить Игрека на этом моменте и попросить более подробно рассказать о «костюме и креме». Может быть, он согласился бы. Но в свое оправдание хочу подчеркнуть, что мне по-прежнему казалось, что «костюм и крем» существовали только в воображении Игрека. Кроме того, я старалась не нарушать заранее оговоренные условия Игрека — не прерывать его. Тогда мне было важнее заслужить его доверие, чем удостовериться в правдивости его заявлений. Если вам интересно, что я подумала, когда он начал говорить о «костюме и креме», мой ответ будет простым. Я подумала: «Любопытно, что будет дальше?» Я решила, что, как и другие пациенты, Игрек, почувствовав себя комфортно с психоаналитиком, дав выход своим фантазиям, передает мне свое представление о себе. Идея «костюма», «маски» — распространенные символы для человека, который скрывает от окружающих свое «я». Идея «крема» сначала показалась мне намеком на сексуальную озабоченность, которой прежде Игрек не проявлял. Я была искренне захвачена этими откровениями и хотела услышать как можно больше. Только потом я поняла, что напрасно молчала, не расспрашивала его более подробно. Но я слишком долго ждала, когда он почувствует себя полностью раскрепощенным со мной.

— Кажется, я уже упоминал, что разработка и создание костюма и крема финансировались второй администрацией Буша, путем предоставления обычных грантов, но фактически через АНБ.[13] Я тогда работал на Гавайях. Сначала мы занимались созданием оптического камуфляжа для различных местностей, идеи, заимствованной из проектов Токийского университета, только в Чеминейде мы больше применяли метаматериалы,[14] а уж потом перешли на работу над костюмом. Должен сказать, что я до сих пор не знаю, планировалось ли использовать костюм во время боевых действий или для разведки. Понятно, в лаборатории это бурно обсуждалось. И всегда поднимался главный вопрос: должны ли мы принимать от военных деньги на эти разработки, если они собирались использовать костюм и крем в настоящей войне, поскольку в этом случае они становились своего рода оружием. Никто из этих высоколобых умников не желал работать над средствами вооружения. Они были типичными моралистами. Я относился ко всему этому иначе, отчасти потому, что был моложе их, но, главное, у меня было более разностороннее образование и широкий кругозор. На последнем курсе университета я увлекся химической инженерией, но в аспирантуре заинтересовался социологией, а сразу после этого — психологией. Пару лет я занимался журналистикой. Я был способным музыкантом, неплохим драматургом. Я посещал семинары по проектированию городов, изучал органическое земледелие. Полтора года я потратил на самостоятельное изучение математики, после чего всерьез вернулся к естественным наукам. Не могу назвать научную дисциплину, которая не волновала бы мой ум, пожалуй кроме истории. Я никогда бы не посмел назвать себя «человеком эпохи Возрождения», но что-то вроде этого во мне было. А в Чеминейде буквально все сотрудники, кроме меня, занимались исключительно научными исследованиями, поэтому их представления о жизни были по-детски ограниченными и — по правде говоря — наивными. Для них главный вопрос заключался в следующем: стоит ли принимать участие в проекте, который финансируется военными и цель которого неизвестна. И при этом они считали позволительным заниматься любыми технологиями, лишь бы им сказали, что это делается ради каких-то высоких идей! Другими словами, если они занимались оружием, но не знали, что это оружие, то работали над ним, не испытывая нравственных терзаний. И даже не задумывались о том, что результаты нашей работы могут быть использованы во зло, считали, что это уже от них не зависит. Они не подвергали сомнению указания руководства, даже если те были полной нелепостью или заведомой ложью. Только бы их совесть была чиста! Но поскольку правительство прямо не говорило, зачем ему нужны эти маскировочные средства, весь проект начал понемногу тормозить и разваливаться. Многие из моих коллег пришли к заключению, что наши разработки вообще не собираются использовать. Раз никто не объяснял, для чего нужна эта маскировка, значит, решили они, это просто очередной научный эксперимент. По их мнению, отсутствие четкого объяснения означало, что костюм просто не может иметь практического применения. С другой стороны, они считали — если работа ведется без ясно обозначенной, конкретной задачи, то само собой напрашивается подозрение, что ее результаты будут использованы для чего-то сомнительного. А это означало, что они сознательно работают над заведомо опасным проектом. Мы же все, разумеется, понимали, что эти костюмы для чего-то предназначались. Раз на работу выделялись колоссальные деньги, то в итоге ожидался какой-то конкретный законченный продукт. Не станет же АНБ растрачивать такие средства ради эксперимента как такового. Но всех волновало отсутствие внятного задания. Другими словами, если бы военные хотя бы намекнули, для чего мы разрабатываем технологию маскировки, большинство моих коллег этим удовлетворилось бы. Я уверен, что каждый в Чеминейде чувствовал бы себя совершенно спокойно, если бы АНБ состряпало любую фальшивку насчет целей создания костюма. Они могли сказать что угодно, например, прислать нам разъяснение по электронной почте примерно такого содержания: «Мы намерены использовать эти костюмы для проникновения солдат в зоны боевых действий таким образом, чтобы они могли незаметно для сил противника оказывать экстренную помощь в перемещении гражданского населения в безопасные зоны». Этого было бы более чем достаточно. Насколько я понимаю, это действительно могло быть их целью! Но поскольку агентство и не думало давать нам какое-либо вразумительное объяснение, люди стали понемногу увольняться, так сказать, по этическим соображениям. Первые несколько человек ушли из лаборатории под какими-то серьезными предлогами, а через какое-то время ее стали покидать и все остальные. Одни ушли из-за того, что до этого уволились их любимые коллеги. Другие — потому, что эта надуманная нравственная проблема дала им предлог вернуться на материк. А третьи — просто оттого, что по натуре были овцами, которые всегда следуют за первыми смельчаками. Естественно, это сыграло мне на руку. Когда в итоге проект был полностью закрыт, я остался в лаборатории совершенно один, так что спокойно забрал все наши материалы и продолжил работу у себя дома. Я, конечно, не вор, но так уж все сложилось. Я бросил все остальные свои занятия и целиком ушел в работу над костюмом, которая заняла у меня три года. Никто ничего не заметил. Проект не был засекреченным, поскольку для этого не было оснований. Я просто упаковал все материалы в коробку, вынес ее из лаборатории и погрузил в свою машину. Никто даже не поинтересовался, что это я выношу, а все наши коллективные наработки и вычисления хранились в общем компьютере. И если уж честно, то ведь большая часть работы была проделана лично мною. Один я сразу оценил ценность этой идеи. А я всегда предпочитал работать в одиночестве.

В этот момент вопреки нашей договоренности я прервала Игрека. Я прямо заявила ему: «Я не понимаю, о чем вы говорите и к чему ведете». В тот момент так оно и было. Читая это позже, я видела, куда вел весь этот длинный монолог, — но это позже, когда я уже знала, что случилось впоследствии. Я ему не верила и всеми силами пыталась понять, зачем он рассказывает мне эту явно вымышленную историю.

— А я и не ожидал, Вики, что вы это поймете. Надеюсь, вы не обиделись, потому что я не хотел вас обидеть. Да и вряд ли кто другой способен понять суть моего изобретения. Я рассказываю вам кое-какие подробности только для того, чтобы мы с вами поняли мои реальные проблемы, из которых ни одна не имеет отношения к науке. Понимаете, у меня была цель, и я создал то, что позволяло ее достигнуть. Но тут и начались проблемы. Пожалуй, мое положение можно уподобить состоянию художника, который получил все, что ему нужно для творчества, и обнаружил, что теперь ему предстоит самое трудное — само творчество. Я хотел изучать поведение людей наедине с собой, и я создал средство, которое позволяло мне это сделать. Казалось бы, все очень просто. Вопросы значения и нравственности науки меня не волнуют. Я просто хочу, чтобы вы четко поняли, что я делал. И предупреждаю — когда мы перейдем к рассказу о моих поступках, я не намерен каждые десять минут отвлекаться на объяснение технических подробностях маскировки. Это и ученому трудно объяснить, что уж говорить о медике. Вам придется примириться с неким когнитивным диссонансом.[15] Вы ясно дали мне понять, что эти сеансы проводятся для моей пользы и что я сам могу определять, о чем мы будем говорить. Вот я и говорю вам, о чем хочу говорить. А что, для вас это представляет проблему?

Я уверяю Игрека, что это вовсе не проблема, но мне трудно понять, о чем мы говорим, если он не объяснит, что мы будем обсуждать.

— Что именно из моего рассказа вам непонятно? Не обижайтесь, но я действительно не могу выразиться яснее. Я понимаю, все это очень сложно, но я просто не могу объяснить вам то, что вы не в силах понять. Ну попробуйте представить, что вы живете одна. Я знаю, что вы не одна, но просто представьте себе это. Представьте, что вы тихо и уединенно живете в квартире с одной спальней на окраине города. А теперь представьте, что у вас в квартире появился кто-то еще. Представьте, что какой-то незнакомец ухитрился незаметно проникнуть в ваш дом и просто притаился где-то в углу и наблюдает за вами. Этот незнакомец увидел бы вас такой, какая вы есть, настоящей, без всяких прикрас и ухищрений, не так ли? Он узнал бы вас так глубоко, как дано только вам самой. Он увидел бы все уловки, к которым вы прибегаете, чтобы посторонние составили о вас определенное представление. Он познал бы вещи, забыть которые уже никогда не сможет. И разве такое могло не сказаться на нем? Он мог почувствовать себя подлым преступником, злился бы на весь белый свет и в конечном счете перестал бы себя уважать.

С людьми я чувствую себя одним человеком, а наедине с собой становлюсь совершенно другим. И вряд ли я смогу избавиться от этого раздвоения. Так вот, я хочу научиться управлять собой настоящим и своими поступками. И я серьезно намерен это сделать, поэтому позвоню вам на следующей неделе. Я обязательно позвоню вам.

До свидания, Вики. По-моему, сеанс прошел нормально.

Окончание телефонного сеанса № 1

Примечание. Видимо, мне будет труднее справиться с проблемами Игрека, чем я думала. Он с детства страдает навязчивыми идеями, которые теперь переплелись с особым представлением о реальности. Игрек не только не в состоянии отделить свою реальную жизнь от воображаемой, создается впечатление, что он выстраивает свою действительную жизнь в соответствии с воображаемым представлением о себе. Теперь я уже сомневаюсь в причастности Игрека к науке, поскольку он упорно избегает каких-либо научных объяснений. Надо будет непременно помочь Игреку понять и признать, что на самом деле он вовсе не ученый.

Но, кажется, он действительно какое-то время жил на Гавайях.

Более глубокая проблема заключается в его страстном желании проникнуть в сущность людей и в том, как он объясняет это желание. Его история о наблюдении за мальчиком через окно кажется правдоподобной — хотя не совсем ясно, почему он придает такое значение музыке группы Rush. Но его упорное утверждение, что он подглядывал за людьми исключительно из научных интересов, вызывает большие сомнения. Все признаки указывают на глубоко одинокую и замкнутую личность — видимо, неумение поддерживать с кем-либо близкие, откровенные отношения свойственно ему с раннего детства и со временем привело к душевному расстройству. Если он говорит правду о том, что не один, а даже два раза перескакивал через классы, то мне стоит ознакомиться с литературой о том, как это влияет на психику подростка. Игрека необходимо вырвать из воображаемого мира. Но он очень упрям, так что сделать это будет весьма непросто.

Второй важный телефонный разговор

18 апреля (Игрек звонит в офис, 10:05 утра)

— Вики, привет. Как поживаете? Надеюсь, хорошо. Итак, кажется, в прошлый раз мы остановились на…

Я не даю ему продолжить, говорю, что всю неделю обдумывала его рассказ и мне необходимо кое о чем спросить его. Явно недовольный, он спрашивает, о чем именно. Я говорю: «О костюме и креме. Я хочу понять, что такое костюм и крем». Он спрашивает, что конкретно меня интересует. Когда я говорю, что буквально все, он так мелодраматично вздыхает, что этот вздох запечатлелся на магнитофонной пленке, словно это запись радиопостановки.

— Но, Вики, об этом мы уже говорили. И я не собираюсь обсуждать все снова. Почему вы не задали мне эти вопросы, когда я сказал об этом в первый раз? Я не собираюсь платить за то, чтобы читать вам лекции о молекулярной физике. Да и с какой стати? Может, вы объясните, какой мне смысл тратить деньги на то, чтобы вы могли сделать вид, что понимаете вещи, которые просто недоступны вашему пониманию?

Я прошу у него прощения. Признаюсь, что в подобных ситуациях я часто извинялась перед Игреком, но и думать не могла, что когда-нибудь он обратит мою деликатность против меня. Я спросила, не даст ли он мне описание, какой-нибудь конспект об использовании костюма и крема. Он сказал: «Меня не удивляет, что вам так нравятся конспекты». Когда я сказала, что такой ответ можно расценить как оскорбительный, он извинился.

— Простите, если я задел вас. Сожалею, что вы восприняли мою шутку иначе, чем я рассчитывал. Я не хотел вас обидеть.

Определив его уязвимое место, я снова спросила, не может ли он хотя бы приблизительно описать костюм и крем. И он опять тяжело вздохнул.

— Что ж, хорошо. Не знаю, поможет ли это, ну да ладно. Так вот, примитивно говоря, над каким проектом мы работали на Гавайях. Вам знакомо имя Филипа К. Дика?[16] Вы читали его книгу «Помутнение»? По ней еще сняли фильм, анимационный. Правда, я его не видел, но не важно. Главное, это футуристический роман о принуждении человека к наркотикам, и полицейские офицеры в этой книге носили нечто, что называлось «скрэмбл сьют». В книге «скрэмбл сьют» — это сверхтонкий материал, который полицейский натягивает на тело как оболочку. Он изготовлен из эластичных кварцевых линз, а суть в том, что этот костюм позволяет вам принимать обличье сотен разных людей попеременно. Собственно, он делает человека похожим на всех и при этом ни на кого конкретно. Это, конечно, чистая фантастика. Но, понятно, военных заинтересовала эта идея. Они дали нам задание создать костюм, в котором человека невозможно или очень трудно увидеть. Все мы в Чеминейде понимали, что идея подсказана этой книгой, хотя открыто об этом никто не говорил, а так, только между собой. Потому что те, кто работает в научных лабораториях, обычно увлекаются фантастикой. Просто поразительно, как часто военные черпают идеи из такой псевдонаучной фантастики, как, например, фильмы типа «Стартрек» или «Война миров Z», книги Артура Кларка. Однажды они даже пытались с помощью генной инженерии создать в Гренландии целое семейство вуки. Я не шучу. Они хотели создать целую армию этих проклятых Чубакк для рукопашной борьбы в арктическом климате. Они пытались реализовать свою идею целых десять лет. У меня есть фотографии. У одного из моих коллег вроде бы были образцы их волос, но, по-моему, это был мех обыкновенного яка.

Во всяком случае, дело происходило так. Нам велели создать эти маскировочные костюмы, хотя — как я уже говорил — никто из нас не знал, для какой цели. Но невозможно же создать ткань, которая вдруг становится невидимой. Это бред, полная чушь! Но мы нащупали идею, которая сразу показалась нам более или менее подходящей. Требовалось создать костюм, то есть прозрачную оболочку, отражающую свет, но покрытую вязкой жидкостью. Жидкость должна была улавливать этот отраженный свет и перемещать его под каким-то углом. В состав жидкости входили так называемые метаматериалы, потому что составляющие их элементы меньше длины световой волны. Вам понятна идея? Помните, мы об этом уже говорили? Мы назвали разрабатываемый нами вязкий крем «озоновой жидкостью», потому что он был создан приблизительно по образцу озонового слоя, поглощающего ультрафиолетовые лучи: свет должен был проникать сквозь крем, но не отражаться наружу. Вот где нам помог роман «Помутнение». Существуют некоторые природные вещества — в частности, кварц, — у которых есть свойство отражать свет к его источнику, почти как у зеркала. И если вы составите комбинацию из таких веществ в определенной последовательности, то каждое из них будет отражать общий источник света волнами различной длины. Именно это свойство мы и старались придать крему: он содержит кристаллические метаматериалы, каждый из которых по-своему преломляет свет. Но верхний слой этого крема не дает свету проникать наружу, образуя свою собственную видимую оболочку, которая имеется и у костюма. Понятно, что это было самым главным — создать крем, который позволяет световым лучам пройти сквозь эту верхнюю оболочку, попасть на поверхность костюма, обладающего высокими отражательными свойствами, отразиться от него и затем уже отразиться от внешней оболочки, то есть от крема. Но мы никак не могли добиться, чтобы он отражался под нужным углом. Он должен был отражаться под тупым или острым углом. Ведь нам нужно было, чтобы этот отраженный свет двигался, перемещался. Мы хотели, чтобы он перемещался на сто восемьдесят градусов от источника света. Наша гипотеза — которая на самом деле принадлежала мне, поскольку я делал самые сложные расчеты, — исходила из того, что за спиной человека, облаченного в этот костюм, неизбежно возникало пятно света, поскольку отражение происходило с обеих сторон одновременно и с одинаковой скоростью. Это пятно света преодолевало сопротивление оболочки крема и становилось так называемым видением третьего лица. Таков был план.

Это вам понятно? Хотя бы немного?

Что это означало в мире трехмерного пространства? Это означало, что любое третье лицо, которое смотрит на человека в костюме, увидит то, что находится прямо у него за спиной. Если человек в костюме стоит перед кирпичной стеной, то третье лицо будет видеть кирпичи. Эти кирпичи будут лишь отражением настоящих, но будут совпадать с остальной стеной. Изображение будет не совсем точным, но достаточно похожим, чтобы обмануть того, кто не знает, на что он смотрит.

Ну-с, вы удовлетворены?

«Не совсем», — говорю я.

— Разумеется. Да и как иначе? Я уже настолько упростил смысл идеи, что и сам едва ее понимаю. Нет, Вики, серьезно, не забивайте себе голову всей этой научной белибердой. К чему это? Вам нужно понять только одно. В лаборатории Чеминейда мы создали нечто вроде маскировочного костюма ниндзя. Своим покроем он больше напоминал детскую пижаму. Через два года я закончил дома работу над прозрачным кремом. Еще десять месяцев у меня ушло на создание из него аэрозоля, чтобы его можно было наносить на кожу так же легко, как туалетную воду из флакона под давлением. Это оказалось труднее, чем я думал, намного труднее. Мне удалось этого добиться только путем проб и ошибок. Не хочу и вспоминать этот период моей жизни, настолько он был напряженным и утомительным. Но я уже сказал, эти подробности не имеют значения.

Итак, когда я надеваю этот костюм ниндзя, тщательно бреюсь, надеваю защитные очки, опрыскиваю костюм, руки, ноги и лицо этим аэрозолем, он вызывает эффект оптического обмана. Вы не можете меня видеть. Вы видите только то, что находится у меня за спиной, и воспринимаете это ложное изображение со скоростью света. И, как я сказал, поскольку эта технология сдвигает источник света, то мое искусственное изображение получается размытым, нечетким и смутным. Если хотите, то представьте разницу между картинками телевизора высокой четкости и обычного телевизора. Совпадение будет не идеальным, но достаточно близким.

Ну как, вы удовлетворены?

Я оставляю вопрос без ответа.

— Вики, постарайтесь понять, что ваше желание во всем разобраться только затрудняет вам работу со мной. Я понимаю, что все это очень странно и необычно. Но на самом деле не настолько уж странно, как вам сейчас кажется. Просто я получил то, что требовалось военным, то есть средство стать невидимым. Возможно, им это нужно было для того, чтобы убивать афганских диссидентов, но у меня были совершенно другие цели. Я не террорист. Я обыкновенный человек. Так мы можем вернуться к проблемам, которые для нас важны?

«Да», — говорю я. Но затем у меня вдруг вырвались слова, вызвавшие у Игрека бурное возмущение. Я сказала: «Мне просто трудно поверить, что вы человек-невидимка».

— Силы небесные! Неужели вы действительно это сказали? Или я пьян? Или мы с вами малые дети? Вы действительно врач, психоаналитик? Да где вы учились? Вас заставляли там читать книги или вы получили свою степень по Интернету? Вики, поймите, я не человек-невидимка. Сейчас не пятидесятые годы прошлого века. Люди не могут быть невидимыми. Уж извините, если разочаровал вас. Если предмет не сделан из стекла или плексигласа, то вы ничего сквозь него не увидите, неужели непонятно?! Я не выпивал какое-то снадобье, после чего становился невидимым. Я не царь Лидии Гигес. Нет такой вещи, как волшебное кольцо. Я не надеваю шапку-невидимку. Все происходит не так, как вы вообразили. Я вовсе не был невидимым. Господи Боже! Или вы не знаете, как работает у человека зрение? Невидимый человек был бы совершенно слепым. Это вы хоть понимаете? Если бы его сетчатка была прозрачной, она не регистрировала бы попадание на нее света. Даже обидно, честное слово. Я потратил столько сил, чтобы объяснить вам суть маскировки — хотя понимал всю бесполезность, ведь вы не ученый — и что же я слышу! Вы думаете, я Уэллс. Впрочем, вы вряд ли знаете, кто такой Герберт Уэллс. Должно быть, вы не изучали его в университете Феникса. Он наверняка не значится на их главной странице. А вы знаете Чеви Чейза?[17] Однажды он был невидимкой. Может, вы думаете, я похож на Чеви Чейза? Знаете, кто это? Вы видели фильм «Флэтч» или сюжет показался вам слишком запутанным? Или вы фанат Кевина Бэкона?[18]

Я заявляю Игреку, что он ведет себя просто неприлично, что, если он будет и дальше вести себя в том же духе, я прерву сеанс.

— Тогда, может, нам действительно лучше закончить разговор?

Долгая пауза.

— Ну хорошо. К черту мои намерения. Напрасно я наговорил вам все это. Простите, если я задел ваше самолюбие. Вы уже взрослый и умный человек. Просто… Скажите, вы это серьезно? Про человека-невидимку? Но вы же понимаете, что физические объекты не могут быть невидимыми, ни при каких условиях. Да им и не нужно быть таковыми. В том-то и дело. Одна из главных вещей, которую я узнал за время своих наблюдений, это что люди едва замечают то, что находится у них прямо перед глазами. У всех нас устоявшееся представление об окружающем мире, и это представление само себя воспроизводит. Вы наверняка слышали знаменитое выражение «Люди видят то, что хотят видеть», но это не совсем так. Правильнее было бы сказать: «Люди видят то, что, по их мнению, должно быть видно». Если нет ощущения какого-то движения или неожиданных звуков, у нас в мозгу возникает представление о месте, которое запечатлелось у нас в памяти. Люди смотрят на мир, не видя ничего, что находится вне их бессознательных ожиданий.

Я живо помню несколько вечеров, которые я провел в Далласе, проникнув в дом человека, у которого была очень нервная и физически тяжелая работа. Это было приблизительно два года назад. Он уходил на работу ранним утром и возвращался поздно вечером. Приходил он грязный и невероятно утомленный — даже не реагировал на телефонные звонки, не проверял, кто ему звонит. И вот он принимал душ, засовывал замороженную пиццу в духовку, выпивал стакан холодного чая и в одних штанах усаживался перед телевизором. Около одиннадцати ложился спать. С точки зрения наблюдателя он не представлял никакого интереса. Но я на всю жизнь запомнил, до какой степени он не замечал ничего вокруг. Будто он пребывал не в конкретном помещении, а в безвоздушном пространстве. На стенах его гостиной висели четыре картины, на которых были изображены женщины. Не фотографии, а графические портреты. Вы слышали группу «Дюран Дюран»?[19] Эти рисунки чем-то напоминали обложку их альбома «Рио»: по-моему, дешевка, но на вкус рабочего привлекательная. Я почти уверен, что он заменил ими рекламные постеры Меган Фокс[20] или Дирка Новицки,[21] решив, что уже вырос из детских штанишек. Так вот, на третий день, когда он был на работе, я поменял местами два из этих портретов в стиле «Рио». И меня ничуть не удивило, что он этого не заметил. Я мог бы спокойно перевешивать их каждый день. Мог бы повесить там портрет своей работы. В тот вечер я сидел почти рядом с этим невероятно уставшим полуголым человеком. Я уселся на ковре футах в восемнадцати слева от его дивана. Диван его стоял посредине жилого помещения, наподобие острова. Я тоже был открыт со всех сторон. Если не считать костюма, я даже не прятался. Но он вел себя по-прежнему. Он просто уставился в экран телевизора своими большими карими и пустыми глазами. У него глаза были как у лошади. И вообще он чем-то походил на лошадь. Я подумал: «Да заметила бы меня эта ломовая лошадь, если бы я не был в костюме?» Откровенно говоря, сомневаюсь. Серьезно, очень сомневаюсь. Что он видел? Не думаю, что он был способен видеть хоть что-то, будь то реальное или воображаемое. И он был не единственным.

Окончание телефонного сеанса № 2

Примечание. Это становится проблемой. Просто не знаю, что делать. Согласившись на условия Игрека (поддерживать разговор, тему которого определяет он сам), я позволила ему нести весь этот бред. Теперь он уверен, что может спокойно рассказывать о себе любые небылицы, не обращая на меня внимания. Более того, его яростная реакция на робко выраженное мною недоверие заставляет думать, что его психика расстроена более, чем я предполагала. Он создал для себя огромный внутренний мир — что-то вроде комиксов, где он — блестящий ученый, превратившийся в аморального супергероя. И еще — его богатые подробностями фантазии относительно тайного проникновения в дома незнакомцев предполагают наличие серьезных нарушений психики и представляют реальную опасность. Пока что не верю, что Игрек совершил какие-то поступки, которые могут быть расценены как преступные, но кто знает? Нужно положить этому конец. Во время следующего разговора по телефону постараюсь уговорить Игрека явиться ко мне лично, а там уж надо как-то убедить его обратиться в больницу для прохождения психологических тестов и возможного лечения. Мне самой не справиться с таким серьезным случаем.

Ужасно расстроена таким поворотом событий, но что делать? Я не в состоянии помочь этому человеку. Я не психиатр.

Третий важный телефонный разговор

25 апреля (Игрек звонит в офис, 10:01 утра)

— Вики, привет. Надеюсь, крыша вашего дома не прохудилась и вас не заливает. (Примечание для читателей: в Остине несколько дней шли затяжные дожди.) В такую погоду мне обычно снятся странные сны. Абсолютно не связанные с реальностью, какие-то невероятные приключения. Например, этой ночью мне снилось, что я разговариваю со своей беспутной сестрой. На самом деле у меня никакой сестры нет. Так вот, мы спорили насчет ее приемных детей, и у меня было четкое представление об этих детях и о том, как их воспитывать. Я знал все особенности поведения этих воображаемых детей, усыновленных моей несуществующей сестрой. В разговоре я упоминал наши с ней детские игры, ссоры, начавшиеся, когда она училась в старших классах, словом, разные эпизоды из далекого детства. А потом вдруг все изменилось. Сестры уже рядом не было, а я оказался в Венеции. Я шел по городу в одиночестве и рассматривал гондолы на каналах. Разумеется, я никогда не бывал в Венеции и даже не собирался ее посетить. Поэтому, видимо, я видел Венецию такой, какой она была в моем представлении, верно? Не уверен, видел ли я когда-нибудь фотографии Венеции, хотя, наверное, виды этого города знакомы каждому. А то откуда бы я знал, как эти гондолы выглядят? Так или иначе, но, гуляя по городу, в котором на самом деле я никогда не был, я каким-то образом знал, что моя беспутная сестра, которой на самом деле у меня не было, уже умерла. Я снова начал волноваться о ее несуществующих детях — кто будет растить их, платить за уроки тенниса и всякое такое. Кажется, в канале плавала какая-то кошка, а может, сотни котят и одна большая кошка. Хотелось бы, чтобы сон что-то подсказал мне, чему-то научил. Но это, конечно, невозможно. Сны обманывают. Вы знаете, ведь Фрейд был кокаинист. Такой же, как герой фильма «Лицо со шрамом». А кто, кроме наркомана, мог поверить во всю эту чушь о снах? Разговоры и разные события, которые снятся людям, лишены какого бы то ни было смысла. Пожалуй, за исключением сна, в котором вы стоите перед зеркалом в ванной и вдруг видите, что у вас начали выпадать зубы — просто поразительно, что многим снится именно этот сон. Какой образ возникает в нашем коллективном подсознании при слове «пережевывать»? Вероятно, что-то связанное с лошадьми.

Ладно, прежде чем мы начнем, я хотел бы взять небольшой…

Я прервала Игрека и попросила разрешения задать ему несколько вопросов — не касающихся направления разговора, а просто несколько конкретных вопросов, чтобы он подтвердил или опроверг их. Я пояснила, что мне важно установить некоторые факты, прежде чем мы пойдем дальше. Он согласился на мою просьбу. Вот эти вопросы и его ответы.

Вопрос. Вы — ученый. Скажите, это утверждение верно? Вы — ученый?

Ответ. Гм, да.

Вопрос. И вы имеете высшее образование и работали в качестве научного работника?

Ответ. Что? Да.

Вопрос. И одним из мест вашей научной работы был университет Чеминейд на Гавайях, а вашим главным научным проектом было создание костюма, который — хотя и не делал вас невидимым — позволял вам невидимо проникать в чужие дома, это так?

Ответ. Да. Конечно да. К чему вы клоните? Я что-то упустил?

Вопрос. И в итоге вы использовали этот костюм в своих личных целях?

Ответ. Нет. Не в своих личных целях. Вы неправильно толкуете то, что я рассказал.

Вопрос. Но вы пользовались этим костюмом, чтобы проникать к людям в дома?

Ответ. Да, но для того, чтобы наблюдать за ними. Это была чисто научная цель. Я тысячу раз это подчеркивал. Я ничего у них не крал, если вы на это намекаете. Я не вор. Я подглядывал не для удовлетворения своей похоти. Я вовсе не соглядатай. Вы ведь так подумали, да? Что я какой-то соглядатай да еще воришка?

Вопрос. Ничего такого я не думаю. Но мне нужно спросить вас еще об одном. Могу я предположить, что вы обратились ко мне для того, чтобы поговорить о негативном влиянии на вашу жизнь возможности наблюдать за людьми при помощи костюма, который позволял вам становиться невидимым?

Ответ. Да-да! Конечно! Неужели последние два месяца я разговаривал сам с собой? Почему вы просите меня объяснить то, что я вам уже подробно объяснил?

В этот момент я и предложила Игреку прийти на сеанс в мой офис. Сказала, что больше не могу помогать ему по телефону.

— Что? Почему? С чего это вдруг? И что мы от этого выиграем? Я думал, мы уже договорились. Я назвал вам несколько обязательных условий наших сеансов. Какая разница, будем мы общаться по телефону или лично? Вы же не возражали против телефонных сеансов, это даже не обсуждалось! Мне удобнее разговаривать с вами по телефону. Это позволяет мне рассуждать более спокойно и ясно. И… больше меня устраивает. Я человек занятой. Неужели вы не понимаете, что я чертовски занятой человек? Зачем мне приходить к вам в офис и сидеть там, как какая-нибудь пациентка, страдающая послеродовой депрессией? Это не для меня.

В ответ я назвала Игреку несколько веских доводов в пользу личных консультаций: их интимность, важность невербального общения, установление доверительных отношений между нами, чего почти невозможно достичь по телефону, и т. п. На самом деле это не так, я просто пыталась убедить Игрека.

— Все это полная чушь и выдумки! Если бы это было правдой, вы должны были сразу мне это сказать, когда я позвонил вам в первый раз. У вас какие-то свои причины. Я вас насквозь вижу! Чего вы добиваетесь? Хотите своими лошадиными глазами увидеть этот костюм? Или не увидеть этого человека-невидимку, как вы продолжаете меня называть? Уж не влюбились ли вы в меня? Или в свое детское представление о человеке-невидимке? Но он не реален, Вики. Это всего лишь роман. Такого существа не было и нет. Постарайтесь это понять. Я обыкновенный человек. Вы видели сотни, тысячи таких людей, как я. У вас что, нет мужа? Любите своего мужа.

Я попросила его успокоиться. Сказала, что это было не личное, а профессиональное предложение.

— Но профессиональное предложение должно быть обосновано какими-то конкретными причинами, ясными и понятными нам обоим. А вы оперируете абстракциями. Ваши аргументы — вздор, полная чушь! Вы просто используете специальные термины, чтобы показать, что это предложение профессионала, врача. А я настаиваю на том, что это именно личное предложение. Если вы не назовете мне настоящие причины необходимости нашей встречи, я отказываюсь понимать, чем мое появление у вас может нам помочь.

Тут я сказала, что принимаю его возражения, и извинилась. Затем объяснила ему истинные причины моего желания встретиться с ним: я просто не верю тому, что он мне рассказывает, а также считаю, что ему нужна помощь другого рода. Кроме того, у меня сложилось о нем представление как о неплохом и весьма умном человеке, понимающем, что у него серьезные проблемы с психикой, но ему еще не поздно вернуть себе здоровье. Я добавила, что, очевидно, я не тот специалист, который может ему помочь, но могу связать его с нужным человеком. И еще раз подчеркнула — скорее всего, он уже сам это понимает. Игрек выслушал меня, не перебивая, а затем сказал следующее:

— Это интересно, Вики-Вик. Признаться, я не ожидал услышать от вас столь откровенное мнение обо мне. Удивлен не собственно вашим мнением, а тем, что вы решились его высказать. Я действительно изумлен. И все же я предполагал нечто в этом роде.

Я ведь уже говорил, кто я и почему к вам обратился. Но, оказывается, вы мне не верите. Вы думаете: «Это какой-то новый вид психического расстройства». А может, вы думаете, что это уже известное врачам расстройство, но, так сказать, осовремененное. Вот что говорит вам разум. Вы же врач, психоаналитик, так что считаете себя в некотором роде человеком науки, а им свойствен рационалистический взгляд на вещи. То есть вы считаете себя рационалистом, который помогает людям изменить их искаженное представление о действительности на нормальное. Ведь в этом и состоит ваша работа, не так ли? Ваша работа — разговаривать с людьми, которые воспринимают свою жизнь нерационально, и попытаться склонить их в сторону рационального взгляда. Этика не позволяет вам советовать, как они должны рассуждать и что чувствовать, хотя именно этого они от вас и ждут. Вы можете только задавать им наводящие вопросы, чтобы заставить их разговаривать с самими собой. «Если они услышат, что говорят, — думаете вы, — они поймут, насколько превратно их представление о вещах». Вы думаете, что у них нереальные отношения с миром, что они слишком углублены в себя, в свой внутренний мир. Вот как вы должны рассуждать, чтобы делать свою работу. Поэтому, когда я звоню вам по телефону и говорю, что совершал все эти странные и невероятные поступки, объясняю, что я совсем не такой, как те люди, с которыми вы имели дело, вы не можете поверить мне на слово. Ваша самоидентификация говорит вам, что в мои невероятные истории положительно нельзя верить и что я самый обыкновенный человек, просто живущий в мире иллюзий. Поэтому вы просите меня прийти к вам в офис. Вы хотите доказать самой себе, что у меня совершенно иные проблемы, чем те, которые я обрисовал вам два месяца назад. Но, честно говоря, мне кажется, вы понимаете, что я говорил вам правду. Не думаю, что я сказал хоть что-то, во что вы не верите. Только вы никогда это не признаете, иначе нарушатся ваши отношения с реальностью. И вы стараетесь избежать конфликта. Возможно, вы надеетесь, что, если вы потребуете моего личного присутствия, а я откажусь, это по-дожит конец нашим отношениям. А может, вы думаете, что я приду к вам и признаюсь, что все это было изощренной мистификацией, подстроенной кем-то из ваших коллег, и тогда вы испытаете одновременно и смущение, и облегчение. В данный момент вы находитесь в странном положении: вы не позволяете себе поверить в то, во что на самом деле верите. И, желая найти выход из этого тупика, вы меняете условия нашей совместной работы. Но это абсолютно неверное решение. И я это прекрасно понимаю.

Позвольте мне рассказать вам одну историю. Не знаю, поможет ли она вам понять, в какой мы ситуации, но все-таки попытаюсь. Это было в Кливленде несколько лет назад. Кажется, с тех пор прошло три года. В Кливленде я провел четыре месяца, наблюдая за его жителями, выбранными наугад. Это было трудно, потому что в Кливленде буквально все водят машину. Как в Лос-Анджелесе. Найти подходящий объект было невероятно трудно. Ведь мне нужно было днем отыскать незапертую машину, провести в ней несколько часов в ожидании хозяина, а потом затаиться на заднем сиденье, пока он едет домой. Затем необходимо было как-то пробраться в дом, который по большей части оказывался где-то за городом, в Лейквуде, Мэйфилде или Кливленд-Хайтсе. С одной стороны, проникнуть в отдельно стоящий дом легче, чем в квартиру, поскольку в современных домах имеется много уязвимых мест для доступа. Механика этого дела очень проста. Но, с другой стороны, зачастую наблюдение за человеком в пригороде заканчивается тем, что вы оказываетесь в совершенно пустынной и незнакомой местности. В случае непредвиденных обстоятельств мне приходилось бесконечно долго добираться до центра города, где я временно снимал квартиру. Порой я был вынужден пешком проделывать весь обратный путь, так как в Кливленде попросту отсутствует общественный транспорт, а было бы слишком рискованно похитить чужую машину. Но сейчас все это уже не важно. Я хочу рассказать вам об одном парне, за которым я наблюдал почти неделю. Его звали Брюс.

Первый раз я обратил внимание на Брюса в баре. Бары — отличное место для выбора объекта. Если человек, за которым вы начали следить, хотя бы слегка выпил, можно действовать более смело. В автомобиль пьяного хозяина легче проникнуть. Достаточно заставить его споткнуться, когда он открывает дверцу со стороны водителя. Вы наступаете ему на ногу и одновременно толкаете плечом. И не важно, что он чувствует этот толчок — он всегда думает, что это ему просто показалось. Пьяные во всем винят себя. Если пьяный не видит, кто его толкнул, он сразу решает, что, видимо, нагрузился больше, чем думал. Иной раз такой подвыпивший парень упадет на землю и хохочет над собой — ему нравится, что он до того накачался, что на ногах не стоит. Вот в этот момент вы и проникаете на заднее сиденье. Ну а затем вам приходится ехать с человеком, который слишком пьян, чтобы осознать, что кто-то сбил его с ног. Это, конечно, опасно. Но в принципе люди вполне сносно водят машину в пьяном состоянии, как, например, в Кливленде. Еще я узнал, что закон слишком строго относится к выпившим водителям, во всяком случае в Огайо.

Но Брюса мне не пришлось сбивать с ног. С ним вообще не было хлопот. Я наткнулся на него ближе к вечеру в одном ирландском баре. Дело было осенью, солнце уже садилось. Он выпивал со своими приятелями по работе — это было сразу понятно, потому что они ввалились в бар целой компанией и называли друг друга по именам. Их было пятеро, всем лет под тридцать. Я смотрел на них в окно и прикидывал, за кем буду следить. У двоих были обручальные кольца, поэтому я сразу их отверг. Помните, я слежу за людьми, когда они находятся в одиночестве. Это мой принцип. Из трех оставшихся двое показались мне подходящими кандидатами, третий парень был слишком красивый и слишком общительный. Я подумал, что у него дома может оказаться любовница или какая-то случайная девица. Он мне не подходил. Мне нужен был человек, вряд ли имеющий друга, который в любое время мог бесцеремонно ввалиться к нему в дом. Брюс был похож на такого. У него был грустный и рассеянный взгляд человека, который в колледже часто прогуливал занятия. Кстати, как и у парня, что сидел рядом. Они выпили по три и четыре пива, практически не разговаривая. Никто из пятерки не напился. Вышли они тоже все сразу. Сначала я нацелился на другого одиночку, тихого парня, не Брюса. Он был более смуглым, носил толстые очки и какую-то дикую стрижку. Такого типа ребята в подростковом возрасте увлекаются ямайской музыкой. Преимуществом Брюса было то, что у него отсутствовали какие-либо особенности. Он был самым обычным американским парнем. По его внешности ничего нельзя было понять.

Поскольку мой объект не был слишком пьян, а на дворе еще не совсем стемнело, я решил, что лучше отвлечь его, когда он откроет дверцу водителя. Я думал дождаться, когда он станет забираться на сиденье, и в этот момент изо всей силы ударить по заднему бамперу его «ниссана». Я рассчитывал на то, что он вылезет из автомобиля посмотреть, что там стукнуло, в этот момент я и заберусь в салон через открытую дверцу. Честно говоря, такие вот задумки проходят успешно лишь в четверти случаев, но что делать? Так и учишься на своих ошибках. Однако на этот раз все сложилось на удивление удачно, мне даже не пришлось исполнять свой план, так как Брюс открыл дверцу и вдруг медленно пошел в сторону. Дверца оставалась распахнутой секунд пятнадцать — двадцать. Он подошел к одному из своих приятелей и сказал: «Так мы будем делать ставки или нет?» Тот ответил: «Даже не знаю. Анкуан Болдин вечно получает какие-то травмы. Давай я посмотрю расписание и еще подумаю». Все прошло просто замечательно. К тому моменту, когда Брюс включил зажигание, я уже удобно расположился на заднем сиденье. Брюс был рассеянным. Рассеянный Брюс. Я бы сказал — это было все равно что отнять у ребенка конфету, только дети поднимают визг. Так что провести Брюса оказалось еще легче.

Наконец мы добрались до его дома, который находился в месте, название которого я даже не слышал. У большинства мужчин в возрасте двадцати пяти лет нет собственного дома с четырьмя спальнями, расположенного в полутора часах езды от места работы, а вот у Брюса оказался именно такой дом. Это было необычно. Брюс поставил машину в гараж и не спеша вошел в дом. Я последовал за ним через пять минут — он не запер за собой дверь. Брюс уже сидел за компьютером и мастурбировал. Это может показаться извращением, но вы поразитесь, насколько это распространено: мужчины возвращаются домой, переодеваются и мастурбируют. В этом нет ничего от секса. Им просто нужно избавиться от напряжения. Это вроде как выбросить мусор. Я наблюдал примерно за тремя сотнями мужчин, которые занимались этим делом, и, кажется, ни один не испытывал удовольствия. То есть, может, они его и получали, но, глядя на них, этого нельзя было сказать. Я даже не думаю, что им очень нравится смотреть все эти порнографические видео. Нет, это просто экономит им время. Вы знаете, мужчины настолько ленивы, что им даже лень представить себе обнаженных женщин, проще запустить какое-нибудь видео.

Так или иначе, но я уже у него в доме. Это всегда самый приятный момент, так как означает, что все получилось. Я всегда так напряжен, проникая в чье-то жилище, что, оказавшись на месте, даже не знаю, что делать. Мне хочется как-то отметить удачу, поздравить себя с тем, что я такой умный и ловкий. Но в этот момент надо подыскать какой-нибудь удобный уголок и устроиться в нем. Мне приходится сдерживать дыхание, чтобы не быть услышанным. А еще нужно подготовиться к неизбежной и страшной скуке — ведь зачастую одиночки ничего не делают. Весь вечер они буквально ни черта не делают. Просто развалятся в кресле или на диване и таращатся в экран телевизора. У меня нет своего телевизора, но из-за моих «подопечных» я насмотрелся всяких телешоу, чемпионатов по гольфу или бейсболу, политических дебатов, бесконечных ток-шоу. И среди них, конечно, «Закон и порядок». Почему-то эта передача очень нравится одиночкам. Они предпочитают прямые трансляции. Еще они платят за весь цикл телефильмов Нетфликса[22] и готовы покупать все, что Нетфликс продвигает как популярные фильмы. Почти наверняка я видел все эпизоды «Прослушки», но ни разу в нужной последовательности. Так что так и не понимаю, в чем там дело.

Но Брюс немного другой. Брюс не смотрит телевизор, хотя он у него ультрасовременный, он его не включает. Брюс из тех людей, что живут в Интернете. У него в доме вся мебель обтянута кожей, но он весь вечер сидит за столом. Он часами играет в «Риск» по Интернету: включает одновременно шестьдесят или семьдесят игр — все против пришельцев, которых он никогда не видел в действительной жизни. Он постоянно бесплатно скачивает музыку — так он скачал живой альбом Пола Саймона, послушал секунд тридцать первый трек и больше его не проигрывал. Он читает целую кучу политических блогов, почти всегда оставляя свои комментарии, обычно с едким сарказмом, но иногда просто ставя значок LOL.[23] Он смотрит все клипы на Ютубе и оставляет короткие критические отзывы о тех, что ему не понравились. Раз десять за вечер он обновляет свою страницу в Фейсбуке и ставит лайк фотографиям мертвого дикобраза, который лежит рядом с пустой бутылкой шампанского. Книг он не читает, но подолгу торчит на веб-сайте reads.com. Он просматривает все отзывы на Amazon и пишет свои отзывы о том, что узнал. По сравнению с другими людьми, за которыми я наблюдал, Брюс ведет довольно интересную жизнь. Он не мрачен и не угнетен, во всяком случае, не был таким при мне. Никогда не вздыхает, не плачет. Но я заметил одну особенность в его работе на компьютере: он постоянно прерывает ее и сочиняет электронное письмо. Одно письмо одному человеку. Он открывает свою электронную почту, пишет несколько предложений, затем стирает их, закрывает почту и занимается чем-то еще. Сначала я решил, что он пишет много посланий множеству людей, но оказалось, что он работает над одним-единственным посланием. Это было письмо примерно в сотню слов одной женщине по имени Сара. Он работал над этим письмом словно над скульптурой. Он писал: «За долгое время никаких разговоров, — стирал фразу и писал: — Прошло уже много времени после нашего последнего разговора. — Потом стирал и это и набирал: — Это было уже давно, верно?» Совершенно невинная фраза, но он набирал множество вариантов, расхаживал по гостиной, произносил их вслух, словно вслушиваясь в их звучание. Он все время придумывал какие-то шутки насчет того, что его работа намного скучнее ее работы, но, видимо, его останавливало опасение обидеть ее. В первый же вечер моего присутствия он писал и переделывал это письмо раз пятьсот — но ни разу не провел за его сочинением больше пяти минут подряд. Он что-то добавлял, что-то убирал, а потом снова возвращался в Интернет, где проводил очередную четверть часа. Потом опять возвращался к письму, работал над его содержанием еще пять минут, и весь процесс повторялся снова и снова. Наконец, часа в два утра, он отправил свое послание, и оно оказалось абсолютно тривиальным и неинтересным. Я читал его через его плечо. Ни романтики, ни юмора, ни блеска. Абсолютный ноль. Я смотрел, как он нажимает кнопку «Отправить». Он неподвижно смотрел на монитор и громко дышал с открытым ртом. Будто он смотрел на близкого человека, умирающего в больнице, с болью понимая, что ничем не может ему помочь. В конце концов он делает единственное, что остается делать после того, как отправлено письмо, о котором он не может не думать: он перечитывает свое отправленное письмо целых сорок пять минут, тщательно анализируя каждую строчку, будто это Книга откровений. Видеть это было невыразимо тяжело. Я ужасно ему сочувствовал. Это терзало его, точнее, он сам себя изводил. Я испытал огромное облегчение, когда он улегся спать.

Встал он очень рано. В 7:05 он выпил на завтрак газированной воды Dr. Pepper и открыл свою почту. Поступило с десяток сообщений, но ни одно не заинтересовало его, он так и оставил их непрочитанными. Затем он уехал на работу. Я остался дома и сразу включил его компьютер, решив, что одинокий человек не станет устанавливать пароль. Но Брюс пользовался паролем. То есть этот парень, который обзаводится роскошным домом с четырьмя спальнями, а сам проводит целую ночь за компьютерным столом, защищает свою почту от сожителей, которых нет. Я просмотрел все ящики в его столе, но не обнаружил ничего личного. У него в спальне нашелся фотоальбом, но почти все фото были сделаны на одной вечеринке с приятелями. Я искал хоть что-то, чтобы понять, кто такая Сара, но ничего не нашел, никаких следов. Помимо его крутого вождения автомобиля, в этом доме ничто не указывало на то, что Брюс не умер, а еще живет.

День тянулся ужасно долго. Брюс возвратился домой примерно в то же время, что и накануне. Он вошел и сразу проверил электронную почту. Затем поднялся наверх, переоделся, спустился и быстро провел мастурбацию. Сегодня все как вчера. Он сварил несколько сосисок, завернул их в лепешки, намазал соусом чили и съел, усевшись за компьютер. Сначала он играл в «Риск», потом оставил несколько комментариев в политических блогах. Единственное отличие от вчерашнего вечера — он уже не составлял десятки вариантов своего длинного электронного письма, сегодня он только проверял входящую почту. Он делал это постоянно, механически, как робот. Брюс знал множество наборов букв на клавиатуре — он мог вызвать и закрыть свою почту всего за полторы секунды, и делал это непрерывно. Каждый час ему приходили сообщения, но среди них не было того, которого он ждал. Он скачал Don't Say No Билли Скваера, немного послушал «В темноте» и снова проверил входящую почту. Он совершил нападение на Аляску с Камчатки и проверил почту. Он прочел блог о политике Китая по отношению к окружающей среде, просмотрел сноску в Википедии на список самых крупных китайских предпринимателей, внес документальный фильм про Яо Мина в очередь на Нетфликсе и проверил почту. Он бесстрастно перечитал свое вчерашнее письмо. Я сидел невидимый на полу прямо рядом с ним, мы вместе читали его письмо к Саре. Казалось, ни одному из нас нечего было обдумывать. Около двух часов ночи он сдался и отправился спать. Утром он проверил входящую почту, но ответа так и не было. Он выпил свой обычный стакан «Dr. Pepper» и уехал на работу. Я провел в этом доме пять дней, но Сара так ему и не ответила. Вероятно, он только об этом и думал, хотя со стороны казалось, что его интересуют самые разные проблемы.

Так скажите, Вик-Вик, как вы думаете, что это значит? Зачем я рассказал вам эту историю?

А рассказал я ее потому, что мне интересно знать, что вам показалось в ней важным. Какую часть жизни Брюса вы считаете самой важной? По-моему, Брюс проживает сразу три жизни. У него есть внешняя жизнь, которая состоит из ежедневной работы и приятелей, которыми он нисколько не дорожит. Его работа, парни, с которыми он пил пиво, — вот чем заполнялись его дни. Эта внешняя жизнь была скучной и не удовлетворяла его — я не могу доказать, что он не любил свою дневную работу, но у меня создалось такое впечатление. Затем у него была вторая жизнь в Интернете — жизнь нереальная, но она давала ему какое-то удовлетворение. Эту жизнь он полностью контролировал, она служила ему средством избавления от скуки существования обычного человека с обычными понятиями о долге перед обществом. Но у него была и третья жизнь — глубоко внутренняя жизнь, в его собственном мозгу, где он непрерывно представлял себе интимные отношения с Сарой посредством электронной почты. Жизнь, в которой переплелись его первая и вторая жизни. Каждый раз, когда он писал и переписывал то электронное письмо, он активировал эти отношения в своем воображении и пытался сопротивляться естественной, иррациональной потребности привязаться к человеку, которого он даже не знал. Я хочу сказать, что Брюс — человек со здоровой психикой. Он понимал, что его отношения с Сарой останутся воображаемыми, если она не ответит на его письмо, и что он сойдет с ума, если будет просто сидеть за столом и заглядывать во входящую почту, где так и нет долгожданного письма. И он активно пользовался Интернетом, чтобы уравновесить ненормальность своего существования нормальным поведением современного человека. Поскольку у Брюса есть компьютер, нет ничего странного в том, что он проверяет входящую почту и бесконечно переписывает одно-единственное письмо. Это типично для людей, проводящих время за компьютером. Они ищут в Интернете различные сюжеты, мечтают и размышляют над самыми разными проблемами одновременно. Человеку за компьютером ничего не стоит отвлечься от зацикленности на своих проблемах, перейдя на виртуальное общение. Другими словами, Интернет давал Брюсу возможность достигнуть двух целей — забыть о своей внешней жизни, которую он ненавидел, и в то же время погрузиться во внутреннюю жизнь, которая ему необходима. И в конечном счете Интернет был единственно важным фактором для его личности — избавлял его от постоянной неудовлетворенности, недовольства своей «внешней» жизнью, давая ему надежду на будущее счастье или по меньшей мере на что-то приятное и радостное. Благодаря этому современному средству доступа к разнообразной информации и общению он снимал тяжесть со своей души и поднимал себе настроение. Интернет давал ему возможность сохранить то, что ему хотелось, и удалял то, от чего он желал избавиться. Кто-то может сказать, что это не приносило Брюсу как личности ничего хорошего, но мне кажется, наоборот, Интернет дарил ему надежду. Думаю, Интернет помогает несчастному человеку ощутить себя счастливым, и не важно, что это лишь кажущееся счастье.

Вы согласны?

Вот что вы должны понять, Вики: для меня вы — Интернет. То, что предоставляет Брюсу Интернет, мне предоставляете вы. Вы — мостик, который я мысленно перебрасываю через пропасть между своей внутренней и внешней жизнями. Судя по тому, что вы мне сказали, вы не верите в правдивость событий моей внешней жизни. Вы считаете, что моя внешняя жизнь на самом деле плод моего воображения, что я создаю иллюзорный мир, чтобы справиться с какими-то проблемами. Должен сказать, мне безразлично то, что вы так думаете. И вы не обязаны верить тому, что я вам рассказываю. Моя самооценка не зависит от того, верите вы мне или нет. Мне было и всегда будет безразлично ваше мнение обо мне. Но в данный момент мне крайне необходимы эти беседы. Мне нужно, чтобы вы присутствовали в моей жизни, потому что вы играете роль независимого судьи, оценщика. Я хочу загрузить эти события моей жизни, эти образы в вас, в постороннего человека. И если для этого мне необходимо встретиться с вами лично… что ж, я согласен. Я приду к вам в офис, потому что мне необходимо выговориться, а я не хочу начинать все заново с кем-то другим.

Дайте мне адрес вашего офиса.

Окончание телефонного сеанса № 3

Примечание. В целом я оцениваю сегодняшний разговор с Игреком как своего рода успех. На следующей неделе он придет ко мне в офис, во всяком случае обещает. Это было моей целью, и я ее достигла. Но я не чувствую себя победительницей. Моя уверенность в себе поколеблена. Я не признаюсь в этом даже самой себе, но это так. Меня смущает прорывающаяся агрессивность Игрека. Не описывал ли Игрек самого себя, рассказывая о Брюсе? Это мое инстинктивное ощущение, но я могу ошибаться. Не выдумал ли он всю эту историю? Подробности рассказа то слишком конкретны, то бессмысленно обобщены. Может, я напрасно обвинила его во лжи? Мне казалось, что лучше честно сказать ему об этом, но, возможно, теперь он перестал мне доверять. В общем, мне все труднее управлять этим процессом. Либо Игрек полностью выдумал свою историю, либо искренне верит в подлинность выдумки — необходимо не упускать из виду оба этих варианта. Он любит и умеет говорить, но его красноречие не должно меня подавлять. Может, стоит признаться, что я уже побаиваюсь этого пациента? Каждую неделю я с прежним интересом жду разговора с Игреком, но чего-то боюсь. Видимо, не такой уж я хороший психоаналитик. Догадывается ли об этом Игрек? Боюсь, что да. Нужно было выбрать другую специальность. В своей области я не очень многого добилась.[24]

Часть вторая

Вторичное знакомство

Мое личное знакомство с Игреком произошло самым банальным образом. В дверь моего кабинета постучали, я пригласила войти. Дверь распахнулась, и вошел человек. Я поняла, кто это, еще до того, как он назвал себя.

Ничего сверхъестественного в нем не было, кроме немного необычного внешнего вида.

Прежде всего бросались в глаза его бледность и страшная худоба — при росте шесть футов пять-шесть дюймов он весил не более 175 фунтов.[25] Наголо обритая голова с большими оттопыренными ушами походила на череп, насаженный на палку: высокий лоб переходил в лысину, за которой еле видно обозначалась линия роста волос. Большой нос, выпирающее адамово яблоко, пожелтевшие, какие-то изъеденные зубы. «Господи, вылитый Икабод Крейн![26] — подумала я. — Точнее, актер, который играл роль Икабода Крейна». На необыкновенно длинных руках под тонкой сухой кожей проступали выпуклые вены. На нем были просторная черная майка, штаны цвета хаки и белые теннисные туфли. Стояла изнурительная майская жара, но он ни капельки не вспотел. Я помню это, потому что спросила, где он поставил свою машину (в то время у меня с соседним офисом шли споры о стоянке, и я все время боялась, как бы в них не втянули моих пациентов). Он сказал, что пришел пешком. Я не могла представить, как человек в черной майке мог пройти какое-то расстояние по такой адской техасской жаре и не вспотеть, но Игрек на нее не реагировал. Когда он пожал мне руку, его ладонь оказалась сухой и холодной, как кирпич из погреба.

Я включила магнитофон.

Принимая пациентов в офисе, я никогда не сажусь за стол — он создает нежелательный барьер между психоаналитиком и клиентом. Обычно я сижу в белом пластиковом кресле с подлокотниками. А пациентам предлагаю воспользоваться таким же креслом, только черным, или кушеткой. Но на кушетку редко кто ложится, особенно во время первого сеанса (слишком беззащитное положение). Игрек посмотрел на оба места для сидения и попросил разрешения занять мое кресло. Я сказала: «Нет, здесь это не проходит». Не знаю, почему я выразилась именно так. Игрек спросил: «Какое имеет значение, где я сяду? Почему я не могу сесть в белое кресло?»

— Если это не имеет значения, — ответила я, — то почему бы вам не воспользоваться черным, как это делают все мои посетители?

— Потому что у меня есть свои предпочтения, — заявил Игрек. — Я предпочитаю белые предметы. Так почему бы вам не позволить мне сесть в белое кресло?

— Но, может, у меня тоже есть свои предпочтения, — возразила я.

— В самом деле?

— Да. Мне больше нравится белое кресло. Оно и есть мое предпочтение.

— Что ж, тогда, конечно, возьмите его себе, — сказал Игрек. — Я не стану нарушать ваше предпочтение.

Мы уселись, улыбнулись друг другу, затем он принял серьезный вид.

— Ну вот и я, — сказал он. — Вы хотели меня видеть, теперь увидели. Это ваш офис, и я пришел к вам. Я в вашем офисе.

— Да, — сказала я. — Спасибо за то, что пришли. Очень приятно вас видеть.

— Да, да! Конечно. Конечно, приятно. Давайте поговорим о приятном. У вас прекрасный офис — комнатные растения, палас, практически бесшумный кондиционер. Современный офис, оформленный в классическом стиле, или, наоборот, классический в современном стиле. Ну-с, теперь мы уже можем приступить к работе? Или еще полагается поговорить о том, сколько вы платите за его аренду?

— Разумеется, можем приступить, — сказала я. — Мне нравится ваш юмор. Пока что я удовлетворена нашей работой, я вижу… э… так сказать, некоторый прогресс в наших отношениях. Но позвольте мне сначала кое о чем спросить вас. Вы сказали, что вам нравятся белые предметы. Это интересно.

— Ничего интересного.

— Ну а если я нахожу это интересным?

— А если я не считаю это интересным? Послушайте, Вики, это не имеет никакого значения. Мое пристрастие к белому цвету ничего обо мне не говорит. Простите, но ничем подобным мы заниматься не будем, и вам нужно с этим смириться. Я, как и вы, понимаю суть занятий с психоаналитиком. Мне не нужно постепенно осознавать свои странные причуды, а вам незачем понимать, почему мне нравится именно белый цвет. Давайте рассмотрим ваше обвинение и начнем с главного. Вы думаете, что все, что я вам рассказываю, — это вымысел, мои фантазии. Ваш внутренний голос подсказывает, что я говорю правду, но разум уверяет, что внутренний голос сошел с ума. Я размышлял над этим всю неделю и понял, что во время нашего последнего разговора я оговорился. Помните, я сказал, что мне все равно, верите ли вы мне. Это не так, я неправильно выразился. Я хотел сказать, что мне все равно, считаете вы меня порядочным или недостойным человеком. Но мне важно, чтобы вы верили тому, что я вам рассказываю. Если вы не верите, что я действительно совершал эти поступки, то наш разговор ничего не даст. Все мои истории вы будете воспринимать как плод моей фантазии и не поймете самую суть. Например, я скажу: «Однажды я наблюдал историю с субъектом Икс», а вы подумаете: «Что заставляет его рассказывать мне эту полностью вымышленную историю? Какой в ней смысл?» Нет, все будет по-другому. Я рассказывал и буду рассказывать только о том, что действительно имело место. И вы должны верить мне, понимаете?

Медленно, рывками, опираясь на подлокотники и отталкиваясь от них, Игрек поднялся на ноги — будто жираф приходил в себя после инъекции снотворного.

— Можно я похожу? — спросил он и начал, покачиваясь, расхаживать по кабинету, глядя в пол и жестикулируя длинными руками. Впоследствии я определила это как «Игрек в образе актера». Стоило ему войти в этот образ, как его речи производили впечатление заученной роли. Это был театр одного актера. До сих пор я слушала его по телефону, теперь впервые видела этот спектакль воочию. Со временем я пришла к выводу, что «Игрек в образе», возможно, и был настоящим Игреком. И его поведение вовсе не было игрой. — Итак, как же нам этого добиться? — продолжал Игрек, словно обращаясь к внимающей ему аудитории. — Как мне заставить вас поверить мне? Что я могу сделать, стоя здесь, перед вами, без моего костюма, чтобы вы приняли мои слова на веру?

— Вопрос, конечно, интересный, — сказала я. — А может, меня вообще невозможно заставить в это поверить. И что вы тогда будете чувствовать?

— Это не дело, Вики! — строго сказал он. — Не воображайте, что я буду участвовать в этих нелепых диалогах, когда я о чем-то говорю вам, а вы спрашиваете, что я при этом испытываю. Нет! Мы не будем обсуждать мое воспитание или самые ранние воспоминания. Может быть, когда-нибудь мы придем и к этому, но не сейчас. А сейчас, сегодня мне нужно, чтобы вы подсказали мне, как мне заставить вас поверить, что я не такой, как все. Что мне доступно то, о чем другие понятия не имеют.

Он остановился и пристально уставился на меня, но как только я заговорила, его нескладная фигура снова начала маячить у меня перед глазами.

— Ну если бы нашлись свидетели этой вашей… — опасаясь нового взрыва возмущения Игрека, я осторожно подбирала слова, — вашей, так сказать, обманчивой невидимости, и эти честные и беспристрастные свидетели подтвердили бы все, что вы говорили мне о костюме, тогда я бы вам поверила.

— Но у меня нет и не может быть свидетелей! — воскликнул Игрек. — Ведь если меня кто-то видел, значит, с костюмом ничего не получилось. Что еще? — Он остановился в ожидании.

— В таком случае — видеозапись, — не сдавалась я. — Видеоролик, где вы делаете то, что может сделать только невидимый человек.

— Это тоже не может служить доказательством, — возразил Игрек, явно забавляясь придуманной им игрой. — Запись можно подделать с помощью компьютера. И даже если бы к моему ролику невозможно было бы придраться, вы все равно решили бы, что это подделка, только очень искусная. Скорее вы сочли бы меня Дэвидом Финчером,[27] чем приняли таким, какой я есть. Еще какие-то идеи?

— Ну, любой газетный отчет. Статья о ваших исследованиях в «Уолл-стрит джорнал» или учебник, описывающий технологию создания костюма.

— Ни такой статьи, ни учебника нет, — сказал Игрек. — Я единственный, кто мог бы их написать.

— Может, вам так и сделать?

— Это не по мне. Я говорил вам, что терпеть не могу писанины.

Игрек снова уселся в черное кресло. Я спросила, не хочет ли он кофе. Он отказался, торжествующе улыбаясь, как школьник, успешно сдавший выпускные экзамены.

— Ну а что, если так, — наконец произнес он. — Что, если вам рассмотреть все, что я вам говорил, и определить, чему из этой информации можно верить?

— Именно это я и делаю, — сказала я. — С первого же вашего звонка я решаю эту головоломку. Я внимательно выслушивала все ваши откровения и пыталась понять, что за ними стоит. Я старалась рассуждать как можно более беспристрастно и профессионально и в итоге пришла к выводу. Вы хотите знать, к какому именно?

— Да.

— Вы уверены? Обещаете тоже выслушать меня спокойно и беспристрастно? Потому что это очень важно.

— Да-да. Конечно, обещаю.

— Тогда мой диагноз таков, — как можно спокойнее начала я. — Вы — обеспеченный, образованный и талантливый человек, переживший какое-то сильное потрясение. Вы стали жить в воображаемом мире, а ваши природные способности помогают вам осознавать этот вымышленный мир как реальный, действительный. Это позволяет вам забывать о боли, которая не оставляет вас с того рокового дня.

Я ожидала его реакции, но он молчал с самым невозмутимым выражением лица.

— Слышать это вам, наверное, неприятно и даже оскорбительно, — продолжала я. — Не знаю, может, вы уже понимаете, что я права… А может, вы сейчас уйдете и больше никогда сюда не вернетесь. Разумеется, я не могу диктовать вам, что вам делать и как реагировать на мои слова. Но вашу проблему действительно можно понять. Да сам ваш приход ко мне доказывает, что вы это понимаете. Вы жаждете снять это бремя со своей души, сознаете, что можно начать жизнь заново. И вот что я предлагаю: давайте-ка съездим вместе в медицинский центр Сетон. Вам не нужно будет оставаться там на ночь. С вами проведут короткое интервью и сделают несколько тестов, чтобы решить, что предпринять дальше. А там уж вам решать. Там работают специалисты, которые помогут вам лучше, чем я. Если вы захотите и дальше консультироваться у меня, я буду только рада. Мне нравится с вами работать, и я беспокоюсь за вас. Но вам необходимо поговорить с профессиональным врачом, а я, к сожалению, не врач.

Игрек терпеливо ждал, когда я закончу свою тираду. Он молча и, казалось, серьезно обдумывал мои слова. А потом вдруг встал и снова принялся расхаживать по кабинету, мгновенно перевоплотившись в «Игрека в образе актера». Будто я ничего и не говорила.

— А что, если… — начал он. — Что, если бы я сказал вам то, что никак не мог знать? Что, если я скажу что-то такое, что может быть известно только человеку, который умеет быть невидимым?

— Не знаю, что это может быть и что это может доказать.

— Скажите, вы в прошлом году читали Малькольма Гладуэлла?[28] — неожиданно спросил Игрек.

— Что?

— Вы читали книгу Малкольма Гладуэлла? Прошлой зимой. Попробуйте только сказать, что не читали.

— А какое это имеет значение?

— Значит, читали, верно? Читали. Так откуда мне это знать?

— И какую же его книгу я читала?

— Не помню. Первую, вторую или, может, третью. Я не различаю их по переплетам.

— Значит, то, что я читала одного из самых популярных писателей Америки, чьи книги продаются каждый год миллионами экземпляров, доказывает, что вы можете становиться невидимым?

— Ну, я бы мог привести и более подходящий пример. Но вы не так много читаете.

— То есть… вы хотите сказать, что следили за мной? Вы на это намекаете? Но ведь это преступление. Думайте, что говорите, Игрек! Смотрите не придумайте историю, которая создаст для нас новую проблему.

— Я потому и сказал только о книге Гладуэлла, — заметил Игрек. — Не хочу вас пугать. Если бы я сказал вам нечто более определенное — например, назвал бы вам цвет ковра в вашей гостиной, вы бы с ума сошли. А мне это не нужно.

— И какого же цвета ковер у меня в гостиной, Игрек?

Он молчал и даже, кажется, улыбнулся.

— Вы не говорите, какого цвета мой ковер, — сказала я, — вовсе не потому, что не хотите меня пугать. А потому, что вы этого не знаете. Либо вам кажется, что вы это знаете, либо вы знаете, что вам это неизвестно. Вот в чем ваша проблема — в неспособности отделить воображаемое от действительного. Именно в этом, а вовсе не в сознании своей вины в слежке за людьми и не в огромном нервном напряжении, которое вы испытываете, становясь невидимым. Ваша проблема в пропасти, разделяющей вас настоящего от вас, каким вы хотите быть. Но поймите, Игрек, все сталкиваются с этой проблемой, вы не единственный. Половина моих пациентов страдают от этого мучительного раздвоения личности. Ваш случай лишь немного серьезнее тех, с какими мне приходилось иметь дело. Вот почему нам нужно поехать в Сетон. Я хочу вам помочь, я ваш союзник, вы это понимаете?

Мне показалось, что я убедила Игрека. Он остановился посреди кабинета и выглядел расстроенным и подавленным. Я даже подумала, что он вот-вот заплачет. А потом он вдруг резко изменился. На печальном бледном лице промелькнуло упрямство, сменившееся затаенной радостью. Он улыбнулся и погладил себя по голому черепу — казалось, это абсолютно другой человек.

— О'кей, Вики-Вик. Вы победили, — весело сказал он.

Я обрадовалась: значит, он согласен поехать в Сетон! Но радость моя была преждевременна.

— На следующей неделе! Я приду к вам на следующей неделе. И через неделю все будет по-другому. Только не забудьте, о чем мы с вами говорили, обещаете? Хорошенько подумайте обо всем, что я вам сегодня говорил. Позднее вы все поймете. Предлагаю следующее: если через семь дней ваше мнение обо мне не изменится, я поеду с вами в медицинский центр. Даю слово. Но только если вы серьезно обдумаете наш сегодняшний разговор. Договорились?

Я ему не верила, но кивнула. А что еще мне оставалось делать?

— До свидания, Вики. Я восхищен вашим скептицизмом. Что бы ни случилось, не теряйте его.

С этими словами Игрек ушел. Весь день я злилась на себя за то, что позволила ему обращаться со мной как с девчонкой. Я чувствовала себя с ним тревожно и неуверенно. Мне следовало бы догадаться, что произойдет, но я, конечно, не сообразила.

9 мая (посвящение в тайну)

Что я могу вам сказать?

Ничего такого, чему вы поверите.

Да я и сама бы не поверила. Но это было. И в этот день все изменилось — окончательно и бесповоротно, раз и навсегда.

В дверь моего кабинета постучали. Я знала, что это Игрек. Всю неделю я с нетерпением ждала встречи с ним, собиралась с духом и готовилась устроить ему настоящий разнос, откровенно высказать все, что думаю о его поведении. Но все это мгновенно вылетело у меня из головы, когда дверь распахнулась, но Игрека там не оказалось.

— Кто там? — сказала я, глядя на пустой дверной проем. — Здравствуйте, — сказала я и еще раз поздоровалась. Мне никто не ответил, и я встала из-за стола, собираясь подойти к двери, решив, что какой-то ребенок случайно открыл ее и, поняв свою ошибку, убежал. Я хотела ее закрыть. Но дверь закрылась сама, а потом заговорила:

— Подойдите сюда, Вики.

В жизни не забуду этой минуты!

Я судорожно рванулась вперед и назад, споткнулась, схватилась за стол, чтобы удержать равновесие, но ноги мои подогнулись, и я сползла на пол, увлекая за собой бумаги. Однако тут же вскочила и хотела закричать, но горло словно тисками сдавило, и я издала лишь глухой стон. Меня охватил непередаваемый ужас — однако я почему-то сразу поняла, что все это происходит на самом деле, что это не бред и не мистификация.

— Пожалуйста, не бейте меня, — взмолилась я. Понятия не имею, с чего я так решила.

— Не бойтесь, Вики, — сказал голос. — Успокойтесь и лучше сядьте. Я и не думаю причинить вам боль. — И повторил раздельно, как это делают гипнотизеры: — Я… и не думаю… причинить вам вред или боль. Не надо волноваться, успокойтесь.

Я продолжала стоять, обеими руками держась за стол, чтобы не упасть, пытаясь унять сотрясавшую меня дрожь и чувствуя подкатывающую к горлу тошноту. Вдруг Игрек снова заговорил, и по звучанию его голоса я поняла, что он подошел ближе. Он был совсем рядом, нас разделял только мой стол.

— Поэтому я и не хотел являться к вам… вот так, — объяснил он. — Я знал, что вы испугаетесь.

Я начала нести всякую чушь, просила прощения, что не верила ему, просила не пугать меня, спрашивала, зачем он пугает меня, — словом, сейчас уже не помню, что я там лепетала.

— Вспомните все, что я вам рассказал, — произнес Игрек, — и признайте, что я говорил правду. Это все, что мне нужно.

Не знаю, сколько времени я не могла вымолвить ни слова и только изо всех сил всматривалась в место, откуда шел его голос, который был слегка приглушенным и лишенным интонаций.

— Я дам вам время привыкнуть, — сказал Игрек. — Протяните руку. Ну же, не бойтесь, дайте мне руку.

Я подняла правую руку и протянула ее вперед вверх ладонью таким жестом, будто хотела снять яблоко с нижней ветки. Я чувствовала, как она дрожит, но была не в силах преодолеть эту дрожь. Вдруг я ощутила кончики пальцев чужой руки и рефлекторно отдернула руку, но затем снова протянула ее. Я начала успокаиваться, коснулась пальцев Игрека, затем его ладони в перчатках, но из такой тонкой ткани, что я чувствовала под ней текстуру кожи. Когда я отняла руку, на моих пальцах осталась серебристая пленка с зеленоватым оттенком, похожая на блестки, которыми дети украшают открытки на Валентинов день. Я потерла пальцы, и пленка вроде исчезла, оставив на коже какую-то шероховатость. Я рухнула на стул и машинально поднесла пальцы к лицу. От пальцев пахло каким-то лекарством, и я потерла их о брючину. Слова не шли у меня с языка, в голове царил полный сумбур.

— Вы этого хотели, и вот я пришел, — сказал Игрек. — Запомните этот момент. Вам нужно было, чтобы я предстал перед вами в таком виде. И я это сделал. Я, так сказать, уважил вашу просьбу. Вам необходимо было преодолеть свое личное недоверие и профессиональное. Сказано — благословенны не видевшие и уверовавшие, да только с ними обычно трудно разговаривать.

— Боже… Но почему вы просто не показали мне костюм? — спросила я. — Вы могли бы принести его сюда. Зачем вы явились ко мне в таком… если можно так выразиться, в таком виде? Вы же знали, как это на меня подействует!

— Если бы я принес сюда костюм на плечиках или в свертке, — сказал он, — разве этого было бы достаточно? Боюсь, мы до сих пор продолжали бы тот спор.

После долгого молчания я виновато произнесла:

— Простите за то, что я вам не верила.

Я ожидала чего-то вроде: «Я вас прощаю», но вместо этого услышала:

— А теперь я сижу.

Я посмотрела на черный стул. Затем — на белый. Казалось, голос Игрека доносится с белого стула, поэтому я подошла к черному стулу, ощупала его и только потом села. Я сидела и смотрела на пустой белый стул, стараясь удержаться в границах моих представлений о действительности.

— Не может быть! — сказала я. — Это невероятно! Невероятно.

— Вы меня видите? — спросил он.

— Нет! Не вижу! Не вижу!

— Пусть ваши глаза привыкнут, — сказал он. — Постарайтесь увидеть то, что есть, а не то, что вы ожидаете увидеть. Вы уверены, что не видите меня? Ну хотя бы немного?

Я не сразу поняла, чего он от меня ждет. Мне пришлось несколько минут пристально всматриваться в эту кажущуюся пустоту. Все было в точности так, как он описывал. Я различила смутный силуэт его фигуры (хотя сама никогда бы не догадалась, что я вижу). Она казалась древней фреской, едва угадывающейся под более поздними слоями краски — с размытыми и смещенными очертаниями. Как будто я смотрела на картину, изображающую мой кабинет, а сквозь нее слабо проступал его облик.

Это было восхитительно, потрясающе!

Но как бы я ни пыталась передать вам мои ощущения, все бесполезно. Я же ничего не могу доказать! Вы либо верите мне, либо нет. Язык мой не в силах описать, что значит видеть то, чего нет. Если только вам не поможет воображение. Посмотрите на пустой стул и вообразите, что вы видите на нем нечто практически невидимое. Вот так приблизительно это и было.

Я не записывала на магнитофон эту встречу. Конечно, нужно было. Но, во-первых, падая, я увлекла магнитофон за собой на пол, а во-вторых, я пребывала в таком смятении, что голова у меня шла кругом. Справедливости ради должна сказать, что Игрек проявил большое терпение. Он отвечал на все мои вопросы, в основном технического рода (как только мне казалось, что я схожу с ума, переходила к технической стороне дела). Вот основные моменты нашего разговора, которые я записала по памяти сразу после его ухода.

1. Маскировочный костюм был тесным и неудобным, но со временем Игрек привык к нему.

2. Он не знал, токсичен ли маскировочный крем, но его это не волновало. «Это часть риска, — сказал он. — Причем малая. Если я заболею раком, то так тому и быть. Все равно все мы в конце концов умираем от рака».

3. Перед тем как проникнуть к кому-то в дом, он помещал в кармашки, специально пришитые для этого к изнанке костюма, четыре баллончика с кремом в виде аэрозоля. Нанося свежий слой крема через каждые 36 или 48 часов (в отсутствие объекта), он мог безвылазно находиться в его жилище почти целую неделю. Если объект представлял особый интерес, Игрек возвращался к себе домой за новой партией крема.

4. Для того чтобы подолгу не спать во время наблюдения, Игреку приходится употреблять большое количество возбуждающих средств, в основном небольшие дозы кокаина фирмы «Мерк» и таблетки метамфетамина (это от них, смущенно пояснил он, у меня такая изъеденная эмаль на зубах). Поскольку возбуждающие средства стимулируют усиленное выделение урины (а бывали ситуации, когда он подолгу не мог пробраться в туалет), он воздерживается от употребления любых жидкостей, в результате чего его организм обезвоживается. «Мне случалось слышать, как, глядя на меня, кто-то говорил, что я могу служить верстовым столбом, — грустно усмехнулся он. — Когда моча у меня приобретала коричневый цвет, я понимал, что пора выпить воды». Ел он, когда объект уходил из дома, правда, постоянное употребление амфетаминов лишило его аппетита. «Мне достаточно получать пятьсот калорий в день, — сказал он. — И даже меньше. Пожалуй, на таком пайке я смогу прожить до двухсот лет. Ведь для человека нет ничего вреднее пищи, верно? Она нас убивает».

5. Когда он маскировался, он надевал маленькие, слегка затененные очки вроде очков для плавания под водой. Эти очки оставались единственным, что не было покрыто кремом. Игрек утверждал, что самый легкий способ увидеть его — это определить местонахождение глаз, но я не смогла этого сделать, как ни старалась.

6. Благодаря йоге он научился владеть мышцами и регулировать дыхание. В его ситуации это очень важно. «Я мог бы стать всемирно известным инструктором по йоге, — заявил он. — Я способен сохранять любое положение тела в течение пяти-восьми часов. Я проделывал это множество раз. Я добился невероятной гибкости скелета».

7. Игрек сказал, что, когда он стоит, сидит или лежит, то есть не двигается, его можно, хотя и очень трудно увидеть. Но когда он находится в движении, то он просто неуловим для человеческого глаза. «На улице, особенно в толпе, мои движения пропадают в хаотическом мельтешении всех и вся вокруг меня. Мой расплывчатый силуэт теряется в смешении движущихся фигур людей, которые для человеческого глаза тоже слегка не в фокусе — он просто не успевает фиксировать их точные очертания. Мне ничего не стоит пройти в самолет или в офис любой компании. Чем быстрее я иду, тем меньше заметен».

8. Когда я спросила, на что он живет, Игрек сказал: «Я нахожусь в исключительном положении. Практически деньги мне не нужны. Мне приходится платить только за жилье и за телефон, остальное достается бесплатно». Он сказал, что изредка крадет дорогие вещи, чаще всего ювелирные украшения, в крупных магазинах, а на следующий день продает их за наличные. Иногда крадет что-то в ломбарде и тут же закладывает в другой ломбард в этом же квартале. Или просто берет пару сотен долларов у зазевавшегося кассира. Порой берет деньги в чужих домах, но только в случае самой острой необходимости, или когда жертва сама на это напрашивается. «Я могу обокрасть богатого, состоятельного и скромно живущего человека. Но никогда у чистых душой, страдающих депрессией и бедняков».

9. Он терпит большие неудобства от дождя (вода смывает крем), а также собак и птиц. «Собаки меня ненавидят, — сказал он. — Кошкам я совершенно безразличен, а собаки чуют мой запах и рвутся с поводка. Еще хуже птицы. Вам приходилось оказаться в ситуации, когда голубь с лету врезается вам прямо в лицо? Для этих проклятых созданий я будто зеркальное стекло!»

К концу сеанса настроение у нас полностью изменилось. Последние десять минут мы то и дело смеялись и даже слегка флиртовали. У меня было такое состояние, будто я в первый раз напилась допьяна. Игреку очень льстили мое внимание и интерес. Я не переставала перед ним извиняться. Наконец он сказал:

— Я прощаю вас, Вики. Правда прощаю. Но вы должны дать мне обещание. Отныне я, и только я буду решать, о чем мы будем говорить. И без этих дурацких вопросов вроде «Что вы почувствовали, когда вам было одиннадцать лет и отец презрительно отозвался о вашей стрижке?». И больше не спрашивайте, как работает этот костюм и как я изобрел крем. Хорошо? Больше никаких научных лекций. Мне скучно говорить о вещах, которые я уже познал. Я хочу говорить о том, чему я был тайным свидетелем, и делать это так, как я считаю целесообразным. Ну что, договорились?

— Да! — сказала я. — Да. Все, что пожелаете. Я больше не буду вас расспрашивать. Я сделаю все, что вы скажете.

В какой-то момент у меня мелькнуло желание сфотографировать человека, которого не было. Я спросила разрешения. Игрек засмеялся и сказал: «Почему бы и нет?» Он был в прекрасном настроении. Я воспользовалась камерой своего сотового телефона. Изображение искаженное, крупнозернистое и, собственно, бесполезное. Кажется, снят только пустой стул. Но когда я смотрю на этот снимок, я вижу Игрека. Я знаю, что должна видеть.

Вдруг я взглянула на стенные часы. Было уже 11:45. Мы и не заметили, как быстро пролетело время. Мы попрощались, и Игрек ушел. Его не было, а потом он ушел. На двенадцать у меня была назначена пациентка, но, когда она пришла, я сказалась больной, аннулировала остальные сеансы и уехала домой. Остаток дня я провела в постели с бутылкой водки и всю ночь не спала. На протяжении нескольких недель я ни словом не обмолвилась об этой истории ни мужу и никому другому. Я просто не знала, как можно о таком рассказать.

Часть третья

Игрек берет на себя руководство

С этого дня все изменилось. Я потеряла интерес к остальным пациентам, хотя мне было очень важно сохранить их, ведь от количества пациентов зависел мой заработок. И вот я машинально кивала, выслушивая рассказы об их проблемах, а на деле думала, как бы эти проблемы выглядели в интерпретации Игрека. Он один полностью занимал мои мысли, вытесняя все, что не было с ним связано. Мне стало скучно смотреть телевизор, ходить в кино на новые фильмы. Правда, я и раньше не находила в этом особого интереса, но теперь мне было трудно заставить себя следить за сюжетом, запоминать имена героев. По электронной почте пришло письмо от Черила, моего старого друга по колледжу, которого беспокоило, что мы давно не общались и отдаляемся друг от друга. Я не ответила ему и даже слегка встревожилась, когда с трудом вспомнила наш последний разговор. В свободное от работы время я предпочитала заниматься какой-нибудь работой, не требующей умственного напряжения (уборкой дома, стрижкой живой изгороди), а сама погружалась в размышления о состоянии Игрека. Ничто иное не казалось мне таким важным и интересным. До сих пор, как только на меня нападает скука, я начинаю снова представлять себе истории, которые он мне рассказывал. С профессиональной точки зрения ситуация сложилась нездоровая, не стану этого отрицать. Но в свое оправдание осмелюсь напомнить, что события развивались слишком стремительно, непредвиденно и необычно (и не только потому, что речь шла о невидимости). Ни в одном учебнике по психологии не найдешь подсказки, как решать проблемы такого рода.

Вот что я имею в виду. За несколько лет до встречи с Игреком у меня была уже взрослая пациентка, которая никак не могла освободиться от тяжелых воспоминаний детства, о непристойных отношениях со своим отцом. Когда она была подростком, отец насиловал ее, и ее психику продолжали сильно травмировать одни и те же сны об этих сценах. В ее снах отец принимал образ вампира. Он представал перед ней мрачным обольстителем, который ночью превращается в вампира и высасывает из нее кровь. Против своей воли она и любила, и ненавидела его. Не раз и не два она называла отца «этот проклятый вампир». Мы несколько месяцев обсуждали с ней ее сны во всех возможных контекстах. Но мне и в голову не приходило, что ее отец действительно был маньяком-вампиром. Да и кто бы мог это заподозрить? Для лечения душевнобольных очень важно понять, почему его бред приобрел данный, конкретный характер. Вы даже не рассматриваете вероятность того, что этот бред является отражением чего-то действительного, а не порожден болезненными фантазиями пациента. Поэтому, когда мне пришлось признать, что невероятная ситуация Игрека не выдумана им, а существовала в действительности, я позволила нашим отношениям измениться. С этого момента я редко задавала ему какие-либо вопросы, предоставляя возможность говорить обо всем, что ему вздумается. Одним словом, я перестала быть его психоаналитиком, а превратилась в сосуд для его мыслей, высказанных вслух. Коллеги вправе упрекать меня за нарушение профессиональной этики. Но одна я способна была понять его состояние и всеми силами стремилась ему помочь.

Встречи наши продолжались и проходили практически одинаково. Он появлялся в моем офисе в обычном виде, без маскировочного костюма, усаживался в белое кресло и сообщал, о чем мы будем говорить. Обычно он так и начинал: «Сегодня мы будем обсуждать время, проведенное мною с таким-то», после чего начинал рассказ. Время от времени он вставал и расхаживал по кабинету, оживленно жестикулируя. Я слушала его, делала заметки в своем блокноте и изредка задавала вопросы (иногда он на них отвечал, но чаще игнорировал). Порой мы обсуждали одного субъекта на протяжении нескольких недель, в другой раз он долго анализировал поведение какого-то конкретного человека, внезапно переходил к другой теме, а потом так же неожиданно возвращался к нему (не объясняя причину своего отступления).

Я назвала рассказы о самых интересных объектах наблюдения Игрека их именами. Предположительно, мы беседовали об этих разных людях, чтобы Игрек мог лучше осознать свою вину в нарушении их приватности — и иногда мы действительно касались этого момента. Но сегодня, перечитывая записи, я начинаю думать, что его главные мотивы были невероятно эгоистичными. Игрек испытывал вину, но… как бы это сказать, весьма своеобразно.

Как и раньше, я сократила монологи Игрека и передаю их обыкновенной прозой (в квадратных скобках приведены мои высказывания). Записки скомпонованы в хронологическом порядке, а там, где он нарушен, имеются примечания.

Я не могу поручиться за достоверность содержания рассказов, поскольку не была свидетельницей описываемых событий.

Беседы о Валери

Беседы о Валери заняли несколько сеансов, начиная с недели, следующей за 9 мая. Хотя Игрек никогда не уточнял, где происходили эти события, у меня создалось впечатление, что Валери жила в Северной Калифорнии. Продолжительность каждой встречи указана в конце каждой беседы.

1. Проникнуть в дом Валери оказалось проще простого. Она не запирала квартиру. Конечно, не на весь день, а на время своей пробежки. Наверное, не хотела возиться с ключами. Для бегунов это вообще типично. Кроме того, это было абсолютно безопасно — у них в городе практически не было преступности. Так что она могла, ничем не рискуя, оставлять дом незапертым на круглые сутки. Прекрасный был город. Я бродил по жилому кварталу, когда увидел выходящую из дома женщину лет тридцати. На ней были велосипедные шорты и спортивная майка, а волосы стягивала ленточка. Это была Валери. В такой одежде не могло быть карманов, поэтому я решил выбрать ее своим объектом. Я просто вошел в подъезд и начал звонить подряд во все квартиры. Если никто не отвечал, я пробовал открыть дверь. Довольно быстро я наткнулся на незапертую квартиру — ее жилище. Это была недорогая квартира на втором этаже, представляющая собой студию с маленькой кухонькой. Мебели мало, только кровать, диванчик на два сиденья и тренажер «беговая дорожка». Повсюду разбросанная одежда, стопки книг на подоконнике и на полу, застеленном паласом. Много всякой обуви. В квартире пахло человеком, землей, мускусом. Я просмотрел ее почту, порылся в аптечке в поисках антидепрессантов, а потом уселся в углу и стал ее ждать.

Валери вернулась примерно через час, вся взмокшая от пота. Одним движением она закрыла дверь и стянула с себя майку. Вам — как женщине и просто как человеку — покажется подлым и возмутительным, что я сидел в комнате незнакомой женщины и видел, как она раздевается. Но такого рода сцены не вызывали во мне чувственного отклика. Никогда. Я смотрел на Валери, как на нее мог бы смотреть гинеколог. Была ли она красивой? Может быть. Определенно сказать не могу. По роду моих занятий мне часто приходится видеть обнаженных людей. Я не испытываю при этом наслаждения.

Итак, как я говорил… Валери стягивает с себя одежду и принимает душ. Я жду в ее гостиной. Уже темнеет — почти восемь вечера. Валери выходит из ванной в халате, набросив его поверх нижнего белья. Волосы мокрые и торчат по все стороны — такое впечатление, что у нее на голове уселся коала. Она проверяет автоответчик телефона. Просматривает пришедшие письма и откладывает в сторону счета. Проверяет сообщения с работы на мобильном телефоне. А затем — к моему огромному удивлению — достает из стенного шкафа большой кальян, просто огромный, фута три высотой, поджигает уголь, сильно затягивается и выдыхает целое облако дыма. Всю квартиру заволакивает густым сизым дымом, и она идет на кухню сквозь этот дым.

Не жилище, а поле боя!

И что же вы думаете?

Мне предстояло узнать, что Валери действительно вела с собой настоящую войну. Это была война не на жизнь, а на смерть, жестокая и изнурительная. Она боролась со своим весом, с пристрастием к курению наркотиков и с неутолимым аппетитом. Эти три страсти одолевали ее, не давая передышки. Через тридцать секунд после курения она уже ложками ела арахисовое масло, прямо из банки. Глаза у нее стали безумными, выражающими экстаз и вместе с тем ужас. Никогда не видел человека, который до такой степени любил бы арахисовое масло. Через десять минут после еды она снова курила кальян. Затем заказала себе пиццу «Домино». Следующие полчаса она сидела в ожидании на диванчике и, прикрыв глаза, слушала записи «Битлз». Затем привезли пиццу — она набросилась на нее, как голодная волчица, и вмиг умяла пять кусков из восьми. Последние три куска она выкинула в мусорное ведро. Уже одно это казалось настоящим ночным обжорством. Но она опять вернулась к кальяну. И снова всю комнату затянул густой дым. Она послушала еще немного альбом Abbey Road, покачиваясь под Sun King. Это было замечательно. Но потом она снова поразила меня, заказав пиццу. На этот раз из другого ресторана. Когда ее привезли, она расправилась с ней так же, как с предыдущей: больше половины съела, остальное выбросила.

Скоро полночь. Валери опять курит кальян, ставит другой альбом — A Hard Day's Night — и тихо вторит песне You Can't Do That. Затем снова принимается за арахисовое масло, на этот раз намазывая его на крекеры. И снова мне кажется, что вечер окончен. Но она вдруг ложится на пол в одних трусиках. Теперь она качает пресс! Она делает сто упражнений, отдыхает пять минут, и делает еще сотню! Четвертый раз она прибегает к кальяну, пуская дым как паровоз. Наконец забирается на двуспальную кровать и засыпает, забыв выключить настольную лампу. Я следил за ней всю ночь. В течение шести часов мы оба не двигались, но в отличие от нее мне было томительно скучно.

Утром Валери просыпается без будильника. Если она не успела отдохнуть, то по ней это незаметно. Она тотчас приступает к зарядке. Качает пресс, отжимается от пола, но это ей не очень удается — мышцы рук слабоваты. Она растягивает задние мышцы бедра и четырехглавые мышцы. Затем надевает велосипедные туфли, натягивает повязку на голову и опять выбегает из дома. Я немного удивлен, потому что вчера она бегала вечером. После той пробежки прошло всего двенадцать часов. Утренняя пробежка занимает у нее сорок пять минут. Вернувшись, она принимает душ и собирается на работу. Обходится без завтрака. Она убирает кальян в шкаф, десять минут ищет ключи от машины и наконец отправляется туда, где ей нужно быть.

Большую часть дня я сплю у нее на полу. Проснувшись, я ищу на кухне что-нибудь поесть. Обычно я так и питаюсь, когда нахожусь у кого-то в доме: ем то, что вряд ли заметят. Я не привередлив. Ем все, что подвернется, и много мне не нужно. Я могу продержаться целый день на сухих макаронах и сахаре. Но у Валери ничего подобного нет. У нее в прямом смысле нет ничего, кроме банки арахисового масла, бутылки оливкового масла, кетчупа и пустой коробки из-под крекеров.

Догадываюсь, что Валери избегает держать дома запас продуктов.

Валери возвращается рано — что-то между 17:20 и 17:30. Я не могу догадаться, чем она зарабатывает, знаю только, что она должна приходить на работу в узких юбках. В 17:45 у нее на голове снова повязка, и она уходит на пробежку. Сегодня она бегает полтора часа. Когда она возвращается, меня охватывает ужас — кажется, она без сил рухнет на пол. Она буквально вползает в дом и дышит как загнанная дворняга. Ей необходимо хоть немного перевести дух. Но вот Валери оживает. Она снимает одежду и встает боком перед зеркалом в ванной, придирчиво изучая свой живот. Выйдя из душа, она снова его рассматривает. На мой взгляд, у нее абсолютно нормальная фигура, не толстая и не худая. Но я не знаю, какой она себя воображает. Судя по выражению ее лица, она недовольна своим видом.

Валери одевается и начинает прибираться, точнее, просто собирает разбросанные повсюду вещи в четыре кучки. Около восьми ей звонят в дверь. Появляется еще одна женщина, примерно ее возраста, но намного полнее. Ее зовут Джейн. У нее копна вьющихся волос, полный рот зубов и постоянная, словно приклеенная улыбка, которая делает ее похожей на младшую Маппет.[29] Невероятно веселая и энергичная. Она несет две миски с жареной курицей. Женщины обнимаются, но сразу понятно, что они виделись совсем недавно: объятие короткое, разговор небрежный, беглый. Валери спрашивает: «А что делает Джим?» — и Джейн отвечает: «Ну ты же знаешь Джима». Они быстро обсуждают, когда покурить марихуану, и решают заняться этим прямо сейчас. Им уютно друг с другом, между ними царит полное согласие и гармония. Они садятся на пол и зажигают смесь. Речь их замедляется, но никаких признаков изменения личности незаметно. Затем они приступают к курице. Должно быть, это их обычное времяпрепровождение.

В 21:20 они включают телевизор, ставят запись популярного фильма о пассажирах самолета, которые неожиданно для себя становятся путешественниками во времени. Они часто ставят фильм на паузу и обсуждают последний эпизод: Валери сердится, потому что не понимает, что происходит. Джейн, наоборот, нравится, что она ничего не понимает.

— Почему они это делают? — говорит Валери. — И почему никто не спрашивает, зачем им это делать?

— Они делают это потому, что один парень сказал им, что это единственный способ.

— А разве это не тот парень, что хотел их убить?

— Нет, то был первый парень, который не может умереть.

— Зачем же они идут за другим парнем, за этим чернокожим?

— По-моему, они вовсе за ним не идут.

— В этом времени или во всех временах?

— Да.

И так очень долго. Фильм заканчивается, а они продолжают спорить о его содержании.

— Думаю, это уже произошло.

— Мы этого еще не знаем.

— Но она действительно его сводная сестра, верно?

— Нет, это была женщина из бара в аэропорту.

— Да его уже давно убили.

— Его нельзя убить.

Никогда не слышал, чтобы два человека настолько серьезно обсуждали какую-то фантастическую бредятину. Они приканчивают первую курицу и на десерт решают закусить ножками и крылышками второй курицы. Валери нажимает кнопку Play на плеере — звучит вчерашний альбом A Hard Day's Night. Джейн говорит:

— Ты когда-нибудь слышала песню про «Битлз»? Ее исполняют не «Битлз».

Валери пораженно смотрит на нее:

— Что?

— Подожди, я сейчас, — говорит Джейн и выбегает к своей машине. Вскоре возвращается с кассетой.

— Мне не на чем проигрывать кассеты, — говорит Валери. — У меня нет магнитофона. Я не ставлю кассеты.

— Значит, надо купить магнитофон, — говорит Джейн.

— Да у меня нет кассет, — говорит Валери.

— Но теперь у тебя есть эта кассета.

Их разговор представляет собой чередующиеся утверждения и отрицания, совершенно лишенные смысла.

Джейн собирается домой. Спрашивает, оставить ли Валери то, что осталось от курицы.

— Конечно, оставь, я съем остатки на завтрак, — лжет Валери.

Джейн уходит. Валери снова курит кальян и переходит на «беговую дорожку». Она пробегает три мили по счетчику, выпивает высокий стакан воды и принимается за курицу. Больше всего ей нравится кожица — она отрывает ее и макает в подливку. Каждый кусочек истекает жиром, и она с наслаждением его слизывает. Уничтожив курицу, она снова набрасывается на арахисовое масло, которого осталось совсем немного. Она засовывает руку в банку и дочиста облизывает каждый палец. Больше в доме никакой еды. Вся она исчезла в ее утробе. Убедившись в этом, она еще раз курит травку, делает сорок упражнений на скручивание торса, снова принимает душ и засыпает под Plastic Ono Band Джона Леннона.

Валери была самой спортивной, прожорливой и чистоплотной женщиной, какую я когда-либо встречал. (16.05.2008, 10:08–10:33)

2. А теперь, Вик-Вик, позвольте спросить, что самое интересное в личности Валери? На мой взгляд, это то, что она лгунья. Даже своим близким друзьям Валери не говорит о себе всю правду. Она скрывает от Джейн, что не в состоянии сохранить часть курицы до завтрашнего дня, что она съест ее тотчас после ухода подруги, что просто не сможет удержаться. Она боится располнеть, но вместо того чтобы меньше есть, изнуряет себя упражнениями, какие под силу, пожалуй, только тяжелоатлету. Это замкнутый круг. Стресс, вызванный собственной ложью, вызывает у нее желание уйти от реальности, что заставляет ее курить марихуану, что, в свою очередь, заставляет ее набрасываться на еду, что заставляет ее делать физические упражнения до изнеможения, не получая от этого удовольствия, отчего она еще больше сознает постыдность своей лжи. Но я — единственный, кому это известно. Одному мне открыты все ее тайны. И вот я думаю: неужели эта лживость — самая главная ее черта? Неужели в ней нет ничего, что существует вне этого порочного круга? Неужели только эти тайные страсти и определяют ее натуру?

Я размышлял об этом все время, пока она была на работе. (16.05.2008, 10:47–10:48)

3. На третий день моего наблюдения Валери вернулась с двумя пакетами булочек, двумя банками равиоли Chef Bouardee и связкой бананов. Я знал, что к полуночи все это будет уничтожено. Она вышла на вечернюю пробежку и потом десять раз проделала гимнастику «бурпи», не знаю, как она сейчас называется. Эта система упражнений разработана для заключенных, которые сидят в тесной камере. Затем она второй раз за день приняла душ и снова приступила к своему вечерне-ночному ритуалу: курение, обжорство и бесконечное слушание умерших уже хиппи, которые поют о Махариши… Боже, одно и то же каждый день, изо дня в день, никаких перемен, ни тени других интересов! Это сводит меня с ума. Неужели она не понимает, насколько ужасна ее жизнь. И, однако, она кажется довольной. Я не вижу никаких признаков депрессии. Как она не понимает, что так жить нельзя? Я хочу, чтобы у нее возникло какое-то недовольство своей жизнью, чтобы ей захотелось жить более интересно и содержательно. Но ей это и в голову не приходит.

Я прервала Игрека и спросила, не замечает ли он, что сам себе противоречит. Ведь он говорил, что его целью было «объективное наблюдение» за людьми, но это оказывается вовсе не так, он проявляет к Валери неподдельный интерес, он переживает за нее, а не просто пытается понять, какова она на самом деле, наедине с собой.

Нет-нет, Вики, это не так. То, что я к ней небезразличен, вовсе не значит, что я не могу быть объективным. Люди забывают, Вики, что мы в силах отбросить свою предвзятость и взглянуть на вещи как бы со стороны. Нравилась ли мне Валери? Да, конечно, нравилась. Но я оставался бесстрастным наблюдателем, вот чего вы не можете понять.

Проникая в чужие дома, я понимал, что наблюдение за частной жизнью людей будет не всегда приятным. Так, например, я много раз видел Валери в ванной комнате. Когда она была одна, то не закрывала дверь. Я видел, как она тужится, сидя на унитазе, а это не тот случай, когда человек испытывает чувство собственного достоинства, скорее наоборот, он ощущает себя униженным, даже если этого никто не видит. А если ты видел человека в этом состоянии, то больше его понимаешь и сочувствуешь ему. Если писателю нужно вызвать сочувствие к своему вымышленному герою, то нет ничего проще, чем поместить его в унизительную ситуацию. Унижение обнажает самые потаенные страхи живого существа. Поэтому, разумеется, Валери должна была мне понравиться. Мне нравились все, за кем я наблюдал, и потому я должен был осознанно преодолевать свою симпатию. Газетным репортерам тоже постоянно приходится абстрагироваться от сочувствия к героям своих криминальных репортажей. И не так уж трудно заставить себя отстраниться, забыть о своем сочувствии и симпатии. Что лично мне действительно трудно было преодолеть — это изначально присущее этим отношениям неравенство. Ведь Валери была уверена, что находится в одиночестве, поэтому время, которое мы проводили вместе, для нее ничего не значило. Она не испытывала эмоционального напряжения. Она ничего ко мне не чувствовала — так как у нее не было объекта для каких-либо чувств. Тогда как я постоянно пребывал в обществе разных людей, не подозревавших о присутствии постороннего и поэтому державших себя абсолютно естественно и открыто. Для меня эти эпизоды стали в высшей степени интимными. Но это односторонняя интимность, к такому ты просто не готов.

Объясню на простом примере. В тот день дождь лил с самого утра и до поздней ночи. Валери не могла выйти на пробежку, поэтому встала на «беговую дорожку». Мне было очень тяжело видеть, с каким упорством она занималась — ведь она никуда не направлялась, но мчалась в это никуда на полной скорости. Она бежала и бежала, и этот бег сопровождался громким топотом ее обутых в велосипедные туфли ног — топот был подобен стрельбе из автомата, у которого зажало спусковой крючок, и он продолжался около двух часов. На тренажере Валери охватывала какая-то одержимость. У него имелось три жидкокристаллических индикатора, и она бежала и бежала, стремясь достигнуть того момента, когда на всех трех появятся целые цифры. Так, она ставила индикатор дистанции на четыре мили, но на этом не останавливалась, потому что индикатор времени в минутах показывал 36:33. Она продолжала бежать, пока на циферблате не появлялась цифра 40:00. Но к этому моменту индикатор сжигания калорий показывал 678, поэтому ей нужно было нагнать его до 700. Однако к этому моменту индикатор дистанции показывал уже 5,58 мили, а ей хотелось добиться показания 6 миль. Разумеется, одновременно достигнуть целых показателей на всех трех индикаторах невозможно. Это было безнадежно, и наблюдать за этой бессмысленной гонкой было невыносимо тяжело. После того как она наконец сдалась и освежилась под душем, она покурила марихуану и сварила себе огромную порцию спагетти с маслом, перцем и тертым сыром. Следом за спагетти она умяла целую упаковку батончиков «Твикс». Но в ту ночь произошло еще кое-что. И это заставило меня плохо думать о себе. А поскольку я до сих пор не понимаю, почему именно, то и рассказываю вам об этом.

Приблизительно в десять вечера Валери, накачавшись наркотиком, стала вдруг рыться в своем шкафу. Сначала я не понимал, чем вызван этот странный и, по всей видимости, внезапный порыв. Но она встала на четвереньки и целиком залезла в шкаф. Она что-то искала там упорно и настойчиво, как можно искать только в очень встревоженном или одурманенном состоянии. Минут через двадцать она извлекла радиочасы. «Ага!» — удовлетворенно произнесла она. Я не понимал, зачем Валери эти часы, ведь у нее был будильник. К тому же у них был громоздкий и тяжелый корпус, примерно как у портативной магнитолы. Скорее всего, производства восьмидесятых годов, когда использовался толстый пластик. Сейчас вряд ли кто согласился бы держать у себя такой уродливый и допотопный аппарат. Но она включила его в сеть, и на индикаторе замигали цифры 12:00. Она не стала устанавливать правильное время. И вдруг я понял, зачем ей понадобился этот агрегат. В него был встроен кассетник. Она собиралась послушать ту кассету, что два дня назад ей дала Джейн.

Ну что сказать о песне, которую Джейн предлагала ей послушать? Даже не знаю, как ее описать. У песни должна быть какая-то мелодия — здесь ее не было. Певец просто произносил какой-то текст под аккомпанемент ударных инструментов и вроде как аккордеона. Причем выговаривал слова отрывисто и невнятно, буквально как умственно отсталый ребенок. Певец в примитивных выражениях снисходительно объяснял, кто такие были битлы и в чем их заслуга. Вот одна из строчек: «Они действительно были хорошими. Они заслужили свой успех». Слово «Битлз» певец произносил с сильным акцентом кокни. Никакой рифмы, будто песня сочинена в процессе исполнения. У нормального человека она могла вызвать только неприятие или насмешку. Но Валери прослушала ее раз двадцать подряд и все время радостно улыбалась. Я никогда не видел ее в таком экстазе — даже во время еды. Видно, песня задевала в ней что-то глубоко личное. Словно этот прикидывающийся хиппи парень нашел самое примитивное объяснение любви к «Битлз», которую питает к ним Валери и все их фанаты. Там говорилось о том, что все, связанное с «Битлз», похоже на сказку — их жизнь, невероятная популярность и воздействие на весь мир. Заметно было, что это место нравится Валери больше всего — будто этот куплет имел второй, более глубокий подтекст — что «Битлз» вовсе не были идеальными. Но этот подтекст мог уловить только человек с больной психикой.

Итак, для Валери в этот вечер были только эта песня и она сама. Она вела себя самым естественным образом, не пытаясь притворяться какой-то другой. Одурманенная наркотиком, она просто сидела на своем уютном маленьком диванчике и слушала на старомодном кассетнике запись низкого качества. Песня вызывала у нее какие-то мысли и чувства, которые принадлежали ей одной, — думаю, она нарочно поставила эту кассету в отсутствие Джейн, чтобы прочувствовать песню в одиночестве. Но для меня все было по-другому. Хотя Валери не подозревала о моем присутствии, в тот вечер я почувствовал себя самым близким ей человеком. Я слышал шум дождя, переплетающийся со звуками музыки. Я видел, как в этой дикой и несуразной песне ее неосознанная любовь к «Битлз» находит обоснование и подтверждение, видел, как она этому радуется. А когда ты понимаешь, почему человек любит что-то одно, то способен понять и его любовь ко всему остальному. Она пребывала наедине с собой, а на самом деле мы были вместе. От ощущения близости у меня дух захватывало. И каждый раз, как она снова запускала эту песню, я чувствовал, как нас все глубже и глубже затягивает куда-то вниз, в какую-то бездну. Был ли этот вечер самым романтичным в моей жизни? Нет, это было бы слишком сильно сказано. Но для меня он был полон значения. А Валери до этого и дела не было. Как она могла что-то чувствовать? Бывает любовь безответная, можно любить человека, который даже не подозревает о твоем существовании. Но мою ситуацию нельзя было сравнить ни с первым, ни со вторым случаем. Скорее это было похоже на то, как если бы ты любил человека, страдающего амнезией. Как будто она забыла, кто я такой, хотя я был рядом. Я пребывал в полном восторге. Понимаете, вот ее я действительно видел, видел настоящей, такой, какая она есть. Когда-нибудь Валери полюбит и выйдет замуж. Но ее муж никогда не будет ей ближе, чем был я в тот вечер, потому что он никогда не сможет увидеть ее такой, какой она бывает одна, без него. Это доступно только мне.

Так о чем вы хотите меня спросить, Виктория? Нравилась ли мне Валери? Я уже сказал, что да, нравилась. Но только тогда, потому что с тех пор, как я видел ее в последний раз, я практически ее не вспоминал. И если бы не вы, вряд ли я когда-нибудь заговорил бы о ней. Может, я себя обманываю, но не думаю. Потом я все-таки нашел ту песню, которую она слушала, ее исполнял местный житель по имени Деннис Джонсон. Так, ерунда, ничего хорошего. Никогда больше я не стану ее слушать. Но сейчас я ухожу с воспоминанием о том, как слушал ее в тот вечер. Казалось, будто нас с Валери объединяло какое-то общее чувство. Но этого не было. И я это прекрасно понимаю. Нас ничто не объединяло. Валери была в одной комнате со мной, но то, что происходило со мной, ее не коснулось. И мне необходимо это осознать. (23.05.2008, 10:32–10:42)

4. Вы смотрите на меня так, будто я вас обманываю, что я говорю совсем не то, что думаю на самом деле. Или думаете, что я какой-то злобный тролль.

Я говорю Игреку, что ничего такого про него не думаю.

Что ж, рад за вас. Впрочем, может, вы действительно ничего такого не думаете. Я-то вижу, как вы на меня смотрите, в таких вещах я никогда не ошибаюсь. Но, знаете, я понимаю вашу реакцию. Вы поражаетесь, как я мог быть так безразличен к Валери, почему я даже горжусь своим равнодушием. Я кажусь вам бессердечным, жестоким. Это видно по вашим глазам, они выдают ваши мысли как информационно-поисковая система.

У меня создается впечатление, что рассказ о Валери заставил вас еще больше задуматься над тем, чем я занимаюсь и по каким причинам. Возможно, вы думаете, что я просто психически больной человек, которому нравится подглядывать за людьми, и что я выдумал эту идею об изучении человеческой натуры исключительно ради того, чтобы оправдать свое занятие. Можете мне сказать, если вы действительно так думаете.

Я говорю Игреку, что сама не знаю, что думаю.

Да, сейчас вы говорите правду. Вы даже не пытаетесь разобраться в своих мыслях. Но я скажу вам, о чем вам следует думать: «Что нам дало это наблюдение? Что такого узнали мы о людях, чего не знали прежде?» Вот какие вопросы должны вас интересовать.

Я говорю: «Очень хотелось бы это узнать».

Не давите на меня. Я отвечу вам, но только когда буду к этому готов. Только вы все равно ничего не поймете.

Я говорю: «У меня создается впечатление, что вы ждете от меня вопросов только для того, чтобы уклониться от ответа».

Неправда. Вам недостает уверенности в себе. Но у нас почти вышло время. Сеанс практически окончен. Дождитесь следующей недели. Мы поговорим об этом на следующей неделе. И знаете, Виктория, мне не нравится ваш тон. Он заставляет меня думать, что вы настроены против меня. (23.05.2008, 10:44–10:46).

5. Я стал чувствовать себя ответственным за Валери. По всей видимости, она была довольна своей жизнью, но мне ее жизнь решительно не нравилась. Она не осознавала, что стала безвольной рабой своих страстей. У нее не было семьи, она была одинока и независима, но вела жизнь, полностью лишенную свободы. Она даже не понимала, что такое свобода. Порой у приговоренного к заключению убийцы больше свободы, чем у Валери. Я действительно так думаю.

Нравилось ли ей заниматься физкультурой? Нет. Она занималась только для того, чтобы курить марихуану и объедаться пиццей. Нравилось ли ей наркотическое опьянение? Возможно, только в самом начале, а потом, безусловно, нет. Скорее это был ритуал, который пробуждал в ней аппетит. Получала ли она удовольствие от еды? Нет. Иначе она не запихивала бы ее в себя насильно. Может, ей нравился сам процесс еды — жевание, глотание и набивание желудка? Ни в коем случае. Ведь это только напоминало ей, что придется снова заниматься бегом и упражнениями. Я даже не уверен, что она действительно любила «Битлз». Ей казалось, что она их любит, но как она могла знать это наверняка? Она совершенно себя не знала и не понимала. Скорее всего, она считала, что такие люди, как она, должны слушать «Битлз». У Валери не было воли. И мне не важно было, что она этого не понимала. За нее это понимал я.

А понять это, дорогая Вики-Вик, можно только путем скрытного наблюдения за человеком — если бы в комнате был посторонний, Валери «стала» бы счастливой. То есть вела бы себя как всем довольный и беззаботный человек и думала бы, что ее поведение каким-то образом соответствует ее чувствам. В очередной вторник к ней снова пришла Джейн. Как и в прошлый раз, они смотрели этот дурацкий, совершенно бестолковый фильм, горячо обсуждали события, происходящие в нем, смеялись, курили марихуану и ели курочку с поджаристой кожицей. Они наверняка воображали себя веселыми и счастливыми, но ошибались. Все это не приносило им радости, а просто помогало не осознавать свою несвободу. Это было ясно по их пустым, абсолютно бессодержательным разговорам. Они подпитывали друг друга своей вымученной, притворной веселостью. Но когда Валери была одна, я видел ее отчаяние, причину которого она не понимала. Она изнуряла себя физкультурой лишь для того, чтобы можно было курить марихуану, обжираться как свинья и не задумываться о смысле жизни. И это было ужасно. Она заслуживала лучшего. Я видел, что Валери способна жить более интересной и полной жизнью, чего она не понимала, так как уже не могла вырваться из порочного круга своих страстей.

Итак, мне предстояло определиться. Мне нужно было решить, что важнее — продолжать наблюдение или помочь ей измениться? Был ли я ответствен за этого человека? Господь сказал бы — да. Ницше сказал бы: «Не задавайте вопрос, ответ на который вам известен». Но не станем углубляться в эти тонкости. Я должен был сам это решить. И то, что я решил сделать, было бы, как я рассчитывал, выгодно обеим сторонам. Я решил помочь Валери для того, чтобы наблюдать за ней. Я думал, что, изменив ее жизнь в лучшую сторону, я смогу более ясно понять ее истинную сущность, потому что она единственная остается неизменной. Я до сих пор вижу здесь оправданную логику.

Казалось, для того, чтобы помочь Валери, достаточно было вырвать хотя бы одно звено из ее порочного круга: заставить ее прекратить либо упражнения, либо курение марихуаны, либо чревоугодничество. Если исключить что-то одно, остальные две страсти постепенно ослабнут. Для того чтобы она перестала заниматься, нужно было нанести ей какую-то травму. Я решил этого не делать, хотя намерения у меня были самые благие. А если в результате она станет инвалидом? Что, если ее страховки не хватит на лечение? Нет, это было слишком рискованно. Заставить ее отказаться от марихуаны? Нет, безнадежно — она слишком пристрастилась к наркотику. Если я его выброшу, она возьмет у Джейн или снова купит у дилера. Оставался один вариант — вызвать у нее отвращение к еде, и этот вариант показался мне наиболее перспективным и удачным.

Я уже говорил, что всегда носил с собой возбуждающие средства. Я был вынужден употреблять их — мне приходилось подолгу не спать и все время быть начеку. Я не мог спать когда мне вздумается. И вследствие приема этих средств я практически никогда не хотел есть. Я даже не представлял себе, что такое голод. Нужно было сделать так, чтобы и Валери не хотелось есть. И вот когда Валери отправилась на работу, я подмешал в ее травку состав, подавляющий аппетит.

Мне казалось это наилучшим решением.

Валери хранила марихуану в музыкальной шкатулке, которую убирала в холодильник. У нее было много травки — она явно была из тех наркоманов, которые при встрече с дилером приобретают запас на несколько месяцев. Травка была спрессована в мягкий зеленый брикет небольшого размера. А я уже говорил, что у меня был целый арсенал возбуждающих средств: аддерал, метамфетамин, метилфенидат, декседрин, медицинский кокаин и модафинил. Я же сам себе фармацевт. У меня всегда имеется при себе всего понемногу, так как во избежание зависимости я старался не употреблять одно и то же средство на протяжении нескольких дней. Когда Валери ушла на работу, я принялся составлять возбуждающий коктейль. Все, что у меня было, я сложил в пластиковый пакет, нашел под ванной скалку — понятия не имею, зачем скалка человеку, который не готовит дома, но у Валери оказалась очень хорошая скалка. Я растер все эти таблетки в порошок. Вышел полный пакет для сэндвичей. Получилось намного больше, чем я ожидал, — этих возбудителей было достаточно, чтобы лошадь, как кошка, влезла на дерево. Я пересыпал порошок в миску, куда положил ее брикетик, хорошенько размял его и перемешал с порошком. Но тут я сообразил, что она сразу заметит, что брикет перестал быть брикетом, потому что наркоманы обычно очень внимательны к виду своего зелья. Практически только на это они и обращают внимание. Но тут меня осенило: я вспомнил, что единственное, что было у нее в доме из продуктов, — это оливковое масло! Он оказался идеальным натуральным клеем — одной столовой ложки оказалось достаточно, чтобы слепить из полученной смеси брикет. Я и до сих пор поражаюсь, до чего мне везло с Валери. Понадобилась скалка — пожалуйста, нужен клей — вот вам оливковое масло. Такое впечатление, будто она, сама того не зная, хотела, чтобы я помог ей.

Я кладу брикетик в музыкальную шкатулку, а ее — в холодильник. Валери приходит домой в обычное время, раздевается, встает в профиль перед зеркалом в ванной и натягивает спортивную форму для второго за день упражнения на «беговой дорожке». Она превращается в робота. Она бежит, и я слышу слабое потрескивание ее суставов, но ее лицо абсолютно ничего не выражает. Куда до нее Мэри Деккер![30] Она бежит как олень. Она возвращается как почтовый голубь. Она принимает душ как порнозвезда, а потом дымит как паровоз. Но дым от новой порции пахнет иначе — мы оба это замечаем. Запах не марихуаны, а будто от поролонового мячика, нагретого в микроволновой печи. Но Валери думает, что это пахнет осадок воды в кальяне. Она принюхивается и морщит нос. Я не могу проникнуть в ее мысли, но, видимо, она думает: «Ну и накурилась же я сегодня!» Это единственно разумное заключение, к которому она может прийти. «Я так надышалась, что эта порция уже пахнет какой-то дрянью».

Вывод неверный, но более ожидаемый, чем верный.

Не знаю, известно вам или нет, но, когда человек курит марихуану, смешанную с кокаином, у него наступает стремительное и сильное опьянение. Состояние ужасное. Движения делаются резкими, порывистыми и нескоординированными, перед глазами все кружится — как во время землетрясения. Валери сразу замечает, что сегодня все иначе. Зрачки у нее сужены и стекленеют, пульс скачет. К тому же она знает, что сейчас на нее должен напасть адский голод. Но его нет! Она смотрит на продукты, купленные по дороге, — фрикадельки из индейки, хлеб, сыр, мороженое, — но ничто не пробуждает в ней аппетита, и она не понимает почему. Она засовывает все в холодильник и начинает приводить квартиру в порядок. Снова курит и принимается чистить ванну. Еще раз курит и раскладывает диски в алфавитном порядке. Собирает грязную одежду, включает стиральную машину и загружает вещи партиями, сортируя их по цвету и роду ткани. Уже скоро десять часов, а она ничего не ела. Узы голода порваны. Она свободна. Она может делать все, что пожелает. Она вскрывает накопившуюся почту и выписывает чеки по каждому счету. Снова курит и возвращается в ванную — ванну она уже вымыла и теперь тщательно убирает все помещение. Она чистит унитаз. Натирает пол мастикой. Отмывает стены ванны специальной пастой. Смотрит на себя в зеркало и позирует как модель, меняя выражение лица. Затем усаживается перед компьютером и рассматривает в Интернете щенков и котят. В нее будто вселились сразу три человека. «Здорово получилось!» — думаю я.

Наконец в 4:30 утра Валери укладывается спать. Она просыпается в девять — вид у нее ужасный — и сразу бежит на работу. Когда в тот вечер она возвращается домой, все вроде по-прежнему: она занимается бегом — правда, пробегает меньше, чем обычно, но не намного, потом моется под душем и снова принимается курить. На этот раз дым действительно пахнет ужасно, но эта странность уже меньше ее заботит. У нее заметно поднимается настроение. Она принесла еще один пакет с продуктами, несомненно решив, что вчерашний день был исключением и что сегодня она будет страшно голодна. Но нет. Она смотрит на бекон и багет и думает: «Ничего не хочется». Моя помощь действует, видно, что действует!

И все-таки в одном я ошибся.

Пожалуй, я подмешал слишком много своих таблеток в ее наркотик.

Мне казалось, именно столько и нужно, но я мерил по себе, а может, надо было положить все, кроме метамфетамина. Или у нее просто слабая нервная система. Не знаю, что произошло. Для непрофессионала это была типичная ошибка, ведь я делал это впервые. Лекарства — вещь сложная. Доктора и те часто ошибаются. Вот почему нам и нужны все эти страховки. К тому же отчасти она сама была виновата. В тот вечер она курила как одержимая. Намного больше, чем в другие вечера. Может, раньше возникающее чувство голода было для нее сигналом прекратить курение? Но сейчас оно не возникало, и она курила каждые десять-пятнадцать минут. И вдруг она начинает вести себя буквально как ненормальная: расхаживает по гостиной и вслух разговаривает сама с собой, набирает какие-то телефонные номера, но как только ей отвечают, сразу кладет трубку и каждые полчаса бегает в туалет — ее одолевают приступы поноса. Она слушает «Революцию 9» «Битлз», которую просто невозможно слушать. Запирает входную дверь и опускает жалюзи на окнах — характерный стереотип поведения помешанных. Я встревожился, но не слишком — я знаю, что многие ведут себя ненормально, находясь под действием стимулянтов. Известно, что возбуждающие средства действуют на организм сильнее успокоительных. Но Валери словно с цепи сорвалась. Не знаю, нравились ли ей новые ощущения, или эта комбинация наркотиков помрачила ее сознание, или она до сих пор не сознавала, как сильно пристрастилась к наркотикам, но она почти непрерывно курила, и я никак не мог ей помешать. В этот момент я мог только наблюдать. Я просто сидел в углу, невидимый и неслышимый, и ждал, когда она устанет и уснет. Ждал, когда она поймет, что теперь у нее другая, более счастливая жизнь… не такая удушающая. Но, похоже, она этого не понимала. Просто все больше пьянела от наркотиков.

Около половины десятого она снова выкуривает громадную дозу и надевает свою обычную спортивную форму, потом меняет ее на другую, после чего натягивает прежнюю майку, но остается в последних кроссовках. И вспрыгивает на «беговую дорожку». Это первый опасный признак. Я начинаю тревожиться. Она бежит, пыхтит и потеет. И сегодня она буквально одержима показаниями монитора, гораздо больше, чем прежде. Ей мало того, чтобы все индикаторы показывали целые числа, ей необходимо, чтобы они показывали одинаковые цифры, и для этого она все время меняет темп и наклон дорожки. Ничего не получается. Это все равно что смотреть на человека, который случайно прикрепил себя к электрическому стулу. Я смотрю как загипнотизированный. Это настоящий научный эксперимент. Наконец-то я вижу естественное поведение конкретного человека в чрезвычайных обстоятельствах. Вскоре я замечаю, что она бежит уже больше двух часов. Она соскакивает с тренажера, глубоко затягиваясь, выкуривает огромную дозу адской смеси, выпивает четыре таблетки аспирина, очевидно от сильной головной боли, и возвращается на тренажер. Вам, вероятно, известно, что возбудительные средства сильно разжижают кровь. Нет сочетания хуже, чем аспирин с кокаином. Но Валери и не подозревает, что у нее в крови кокаин. У нее начинает идти кровь из носа и, кажется, из ушей. Но она не сразу это замечает. Она спускается с тренажера, пытается вытереть нос о плечо и вдруг падает на пол. Я вижу, как она прижимает к шее, сразу под челюстью, два пальца — проверяет свой пульс, видно, что она испугана. Последние полтора часа она уже выглядела плохо, но сейчас похожа на загнанную лошадь. У нее начинает дергаться левая нога, и она обеими руками хватается за щиколотку. Нога продолжает дергаться. Она плачет, но без слез — организм слишком обезвожен. Она начинает задыхаться и, кажется, шепчет: «Помогите». Я не уверен, но, думаю, она произнесла именно это слово, оно начиналось на «п».

Итак, мне пришлось принять решение.

Я не какой-то негодяй и подлец. Я не собираюсь позволить человеку — тем более Валери, которой я искренне симпатизирую, — умереть у меня на глазах. Никоим образом. Это было бы подло. И я соглашусь, что — во многих отношениях — я нес ответственность за такой поворот событий. Если бы Валери умерла и кто-то сказал бы, что в этом виноват я… мне было бы очень трудно это опровергнуть. Но я не думал, что Валери умирает. Серьезно, я так не думал. Я думал, что у нее тяжелая реакция на смесь наркотиков, с которой ее организм не может справиться, но почти на сто процентов был уверен, что она выживет. Да, я знаю, что случилось с Джоном Белуши,[31] Леном Байасом[32] и Айком Тёрнером.[33] Я знаю, знаю. Я читаю те же книги, что и все. Такое случается. Но люди не умирают сразу после того, как попробуют кокаин. Внутренний голос советовал мне оставаться спокойным и ждать, когда ситуация разрешится. Но это было бы ужасной ошибкой. И я это понимал. Моя уверенность в себе рухнула. Я никогда бы не простил себе, если бы Валери умерла. Это противоречило бы целям моих исследований. И я принял решение вмешаться.

Разумеется, это было отдельной проблемой: как человек может вмешаться в опасную ситуацию, если на самом деле его там нет? Я хочу сказать, что я был в комнате, но меня же там не было. Вы понимаете? Так что я сознавал, что мое вмешательство напугает Валери, а ее психическое состояние и без того было слабым, ненадежным. Больше всего я боялся, что из-за меня у нее случится сердечный приступ. Но жизнь — сплошной риск. Наконец я встал, подошел к ее сотовому телефону и набрал 911. Я назвал диспетчеру ее адрес, примерно обрисовал, что с ней происходит и покинул дом. Мне неизвестно, как все потом происходило, но я точно знаю, что сейчас Валери чувствует себя хорошо. Она выжила. Так что я поступил правильно.

Тут Игрек замолчал, как будто рассказ был закончен. Я ждала, что он продолжит, но он перестал расхаживать по комнате и уселся на стул. Просто сидел и молчал. Наконец я задала ему очевидный вопрос: «И как же Валери отреагировала на то, что вы сделали?»

Ну, не очень хорошо. Наверняка подумала, что у нее галлюцинации, что она умирает. Когда я начал набирать номер, она сначала спросила: «Кто там?» Я сказал: «Не волнуйтесь». Она несколько раз вскрикнула и сказала что-то вроде: «Черт, кто там? В чем дело? О боже, боже мой!» И я повторил: «Успокойтесь. Все будет хорошо». Она задрожала и впала примерно в такое же состояние, как вы, когда увидели меня в костюме, только хуже. Она совсем потеряла голову. Но это неудивительно, любой бы сошел с ума, а тем более человек, находящийся в наркотическом опьянении, да еще после такой изнуряющей тренировки, практически умирающий.

Пока я разговаривал с оператором, Валери дергалась, лежа на ковре, постоянно повторяя: «В чем дело? Что происходит?» Окончив разговор, я подошел к ней и сказал ей как можно спокойнее:

— Все будет хорошо, скорая уже едет. Вы получили большую дозу возбуждающих средств. Когда они приедут, дайте им остатки своей марихуаны и скажите, что к ней были добавлены другие наркотики.

— Что вы говорите? — сказала она. — Кто вы? Что со мной происходит? Не надо, пусть это прекратится. Довольно! Довольно! Мне плохо, мне так плохо! Пусть это пройдет!

— Не волнуйтесь, — сказал я. — Сейчас вы не можете понять, что происходит, так что и не пытайтесь. Успокойтесь. Дышите глубже. Оставайтесь лежать на полу и ждите скорую помощь.

— Я умираю! — сказала она.

— Нет, не умираете, — сказал я. — Вы достойный человек. Я пытался вам помочь, но допустил ошибку.

— Кто вы? Где вы? Кто со мной говорит? Кто со мной говорит? Кто со мной говорит?

— Никто с вами не говорит, — сказал я. — Этого нет. Только обязательно дайте медикам наркотики, которые у вас в холодильнике. Я понимаю, что вам не хочется это делать, но это нужно, необходимо. Они должны знать, чем вы отравились. Это не то, что вы думаете.

С этими словами я вышел. И, как я уже сказал, я так и не узнал, грозила ли Валери реальная опасность умереть. Она выжила, это я знаю. Через несколько недель после того вечера я вернулся и убедился, что она выздоровела. Я не вошел в ее дом, потому что боялся. Я счел это лишним. Но я видел, как она бегает. Выглядела она уже совершенно здоровой. Наверняка ее продержали минимум одни сутки в палате для психически больных и, думаю, прописали реабилитационную программу для употребляющих амфетамины, хотя на самом деле она их не употребляла. Я сожалею об этом. Это один из случаев, вызывающих у меня сожаление. Она не заслужила такого потрясения. В целом мой план провалился. Даже сейчас я рассматриваю историю с Валери как радость с примесью горечи. Если бы мое занятие было простым и легким, я никогда бы не обратился к вам. Я старался сделать все, что было в моих силах. (30.05.2008, 10:11–10:50)

Моя попытка получить объяснение

В конце мая Игрек наконец закончил свой рассказ о Валери, и я испытала огромное облегчение. Не потому, что считала его истории неинтересными, — как раз наоборот. Я с прежним благоговением воспринимала все, что говорил Игрек, все еще смотрела на него как на сверхчеловека. Признав его способность становиться невидимым, я перестала критически оценивать его и его речи. Он приходил в мой офис и читал мне лекцию, а я, как малый ребенок, принимала эти рассказы на веру. Но он уходил, и я начинала обдумывать его истории — по нескольку раз слушала магнитофонную запись и заставляла себя серьезно анализировать его информацию, — вот тогда меня начинала одолевать тревога.

— Я не осуждаю вас с нравственной точки зрения, — сказала я ему в начале сеанса 6 июня. — И не собираюсь диктовать вам, о чем мы будем говорить. У меня, конечно, есть вопросы относительно вашего обращения с Валери. Но это может подождать. Однако я хотела бы, чтобы вы подробно объяснили, что вы надеялись узнать путем этих наблюдений. Потому что, скажу откровенно, то, что вы описывали, не очень похоже на научные исследования.

Я очень нервничала и робела. Мое восхищение Игреком мешало мне объективно судить о нем, я чувствовала себя посвященной во внутренний мир настоящего гения и боялась испортить наши отношения. Уверена, что Игрек это почувствовал и реагировал на мой вопрос очень живо.

— Что вас интересует? — спросил он. — Как я могу помочь вам понять это?

Я сказала то, что на моем месте сказал бы любой другой человек. Что я не вижу, чтобы он узнал что-то важное о людях, за которыми наблюдал. Что все это больше смахивает на подглядывание, на то, как это делают подростки и на злоупотребление своей властью над людьми. Что тайное накачивание человека наркотиками, по меньшей мере, аморально, если не преступно. Но чем бы эта история ни закончилась, я просила его объяснить, почему он решил, что лучший способ воспользоваться своей способностью делаться невидимым — это наблюдать за случайно выбранной женщиной, которая курит марихуану у себя в квартире. Меня не столько интересовало вмешательство Игрека в жизнь Валери, сколько его истинные намерения. Я даже подозревала, что у него вообще не было никаких «намерений». Так я ему и заявила.

Он долго смотрел на меня. Потом снисходительно улыбнулся, будто хотел спросить: «Значит, вы все-таки не понимаете, да?» Но я поверила тому, что он затем сказал, во всяком случае, тогда.

— А для чего, собственно, существует наука? — начал Игрек. (И как я могла поверить в эту помпезную риторику? Этого я себе никогда не прощу!) — Зачем люди создают телескопы, отправляются на Луну, изобретают лазерный луч, способный резать бриллианты, как масло? Чтобы сделать нашу жизнь лучше? Отчасти. Это бросающееся в глаза, поверхностное и второстепенное оправдание всех технических наук. Мы изучаем диэлектрический нагрев и неионизированную радиацию для того, чтобы создать печи, которые за две минуты готовят… попкорн! Мы постигаем принцип внутреннего сгорания, чтобы за шестьдесят минут покрывать расстояние в шестьдесят миль. Мы исследуем Т-клетки, чтобы наркоманы и гомосексуалисты не умирали в двадцать — тридцать лет. В целом получается, что гении исследуют сложные проблемы, чтобы облегчить жизнь людям среднего интеллекта, ниже среднего и даже умственно отсталым. Поговорите со школьным учителем физики, и, скорее всего, он так и скажет. Большинство людей считают, что наука дает нам то, чем мы пользуемся. Но это ошибочное мнение. Если следовать этой логике, то наука должна улучшать мир, а ведь он вовсе не становится лучше. Когда игроки заключают пари и никто не выигрывает, это называется «ничья». Так вот, спор науки с жизнью всегда заканчивается ничьей.

Все, что наука дает нам, быстро становится привычным, обиходным. Для восьмидесятилетнего старика компьютер — это потрясающее устройство, обеспечивающее мгновенный доступ к неограниченному количеству информации. Он не в состоянии это осознать. Однако для парня двадцати лет компьютер — это аппарат с ограниченными возможностями, который довольно дорого стоит и не удовлетворяет его по скорости предоставления услуг. Поколение людей, получившее в наследство от предыдущего технические изобретения и новинки, воспринимает их как нечто естественное и привычное. То есть любое научное открытие может быть оценено по достоинству лишь горсткой людей, которым довелось жить в то время, когда это конкретное новшество было изобретено и начинало практически использоваться. Вы улавливаете, к чему я веду? Только они замечают разницу между прежним уровнем развития техники и настоящим. Семилетний мальчишка даже не считает компьютер техникой. Для него он просто инструмент. Все преходяще, неудержимо преходяще. Так что мысль, что наука «улучшает» нашу жизнь, — это иллюзия. Возьмите, например, процесс вулканизации. Это научно-техническое открытие позволило облегчить современную жизнь. Правильно? Конечно, правильно. Без этого процесса мы не могли бы ездить на автомобилях, во всяком случае так, как сейчас. Но если бы эту вулканизацию не изобрели, почувствовали бы мы ее отсутствие? Нет, конечно! Ни в коем случае! Мы нашли бы какой-то другой способ делать из резины упругие и эластичные шины или спокойно обошлись бы и без них. Ведь обходимся же мы без коров, у мяса которых вкус лобстеров, или без обуви, сделанной из стекла, без машины времени и прочих вещей, которые не изобретены. Со временем чистая выгода новых технологий всегда обесценивается. Дети, родившиеся в общине амишей,[34] не скучают без телевизора, пока не узнают о существовании такой штуки, верно? У нас нет неоспоримых доказательств, что в пятнадцатом веке люди были менее счастливыми, чем в наше время, точно так же, как мы не можем утверждать, что в двадцать пятом веке люди будут жить лучше, чем мы сейчас. Может, с этим и трудно согласиться, но это так. Осмысление этой правды заставило меня переоценить все, что я делал как ученый.

Чем больше я размышлял — а я потратил на осмысление этой проблемы много лет, — тем больше приходил к выводу, что главная цель, которую должна поставить перед собой наука, — это определить, что такое сознание, что такое реальность. Я знаю, что злоупотребляю этим словом, но единственное, что меня по-настоящему интересует, — это реальность. Со временем я понял, что потому и изучал в свое время социологию, журналистику, математику, музыку и другие дисциплины, что надеялся внести порядок в хаос. Эта идея целиком меня поглотила. Задача казалась мне неразрешимой. Ибо в процессе опытов, исследований и бесед неизбежно создавалась новая, фальшивая реальность. То есть сам процесс двустороннего общения препятствовал достижению моей цели. Понятно, я не первый, кто это понял, мы с вами говорили об этом раньше, задолго до того, как вы лучше узнали меня. Сейчас это уже понятно всем и каждому. Но только когда я начал работать в Чеминейде и осознал, что мы делаем и каким может быть конечный результат, я впервые узрел новую возможность. Я увидел способ изменить назначение науки. Благодаря этому изобретению у меня появилась возможность приблизиться к пониманию реальности. Так, чтобы она стала и моей отправной точкой, и конечным пунктом.

Помните, я рассказывал вам о Свенсоне? О парнишке из моей школы? Который любил слушать Rush? Когда я следил за ним через окно, я впервые увидел человека реальным, настоящим. Единственный способ увидеть истинную сущность человека — это наблюдать за ним, когда он находится один и так, чтобы он не подозревал о присутствии постороннего. Лишь тогда обеспечивается полная чистота опыта, лишь тогда в него не вмешивается никакой процесс. Вот это я и сделал свой жизненной задачей: я создал костюм, который позволял мне видеть невидимую посторонним жизнь человека, ибо только она и является настоящей, подлинной. Очевидно, вы хотите спросить, что я надеялся увидеть. Мой ответ — я ничего не ожидал. Да и не мог ничего ожидать, потому что формирование ожиданий — это сам по себе отдельный процесс. Повторю для полной ясности: само по себе формирование каких-то ожиданий является процессом. Если я ожидаю чего-то конкретного, мое восприятие людей во время наблюдения утрачивает бесстрастность, становится предвзятым. Так что если вы считаете, что, находясь у Валери и наблюдая за ней, я не обнаружил ничего «важного»… Что ж, на это мне нечего возразить. Просто вы не созданы для того, чем я занимаюсь. Из вас вышел бы плохой ученый. Вы не смогли бы увидеть реальность. Вам это не дано.

Сейчас, когда я набираю в компьютере этот текст, доводы Игрека кажутся мне сомнительными. Но тогда все было иначе. Как ни странно, но каждый раз, когда Игрек пренебрежительно отзывался о моих умственных способностях, я верила ему еще больше. Вместо того чтобы спорить с ним, возражать, я соглашалась с его аргументами. Вместо того чтобы потребовать более подробного объяснения, я говорила, что мне все понятно, и меняла тему разговора. Так, например, я спросила, как он может объяснить свое решение напичкать Валери возбуждающими средствами, а по сути, наркотиками, если он в принципе против того, чтобы какой-либо «процесс» влиял на его восприятие реальности. Разве насильственное введение наркотиков не является процессом? И вот что он мне ответил.

— Послушайте, — сказал он. — Вот я нахожусь у вас в кабинете. Правильно? И рассказываю вам о том, что я делал. Неужели вы думаете, что я не считаю ошибкой введение в курительную смесь Валери кокаина и других стимулянтов? Разумеется, я это понимаю. Мне не нужно было это делать, во всяком случае, не в таком количестве, не за один раз. Валери не готова была изменить свою жизнь. Она хотела быть несчастной, но как можно помочь женщине, которая отказывается помочь себе?! Я не говорю, что она сама виновата в том, что с ней случилось, но отчасти в этом была и ее вина. Все мы отчасти несем за нее ответственность. Так чего вы допытываетесь? Надеетесь понять, что я пытался узнать? В таком случае у нас ничего не получится. Это вам не социальная служба. Мой случай очень сложный, как я говорил, исключительный. Я — первый и последний человек, который когда-либо пытался вот так, скрытно, изучать людей. Вы не способны понять меня. Не берите на себя то, что вам не под силу. Вы осуждаете мои поступки? Если да, то забудьте об этом. Не для того я здесь нахожусь. Я пришел к вам затем, чтобы вы помогли мне справиться с чувством вины, которого я не заслуживаю. Я пытаюсь понять, почему мои поступки заставляют меня страдать, хотя умом-то я понимаю, что не совершил ничего дурного, предосудительного. Почему каждый наш разговор вы превращаете в научный диспут о том, чего вы не понимаете? Когда мы поговорим о том, чего не понимаю я? Слышите, я!

И опять я просила у него прощения.

Это глупо, но я извинилась. Я не хотела его терять. Я сказала Игреку, что он прав. Призналась, что и психотерапевт может ошибаться и что, разумеется, он вправе определять, что мы будем обсуждать во время наших встреч. Сказала, что моя неспособность понять его научный метод не дает мне права интересоваться его намерениями. Высоко отозвалась о его уме и способностях и призналась, что он настолько отличается от всех моих пациентов, что я все еще не знаю, как ему помочь. Мне хотелось, чтобы он считал меня интересной и как человека и как специалиста. И теперь мне ужасно стыдно и за это желание, и за все мое поведение. Так что я полностью заслужила то, что произошло позднее.

Из офиса Виктории Вик

1711 Лаваца-стрит

Офис № 2 Остин, Техас 78701

wick@vick.com

5 июля 2012

Записки о феномене невидимости

(письмо Кросби Бампусу)

Здравствуйте, Кросби, это опять я. Сначала я хотела передать вам эти записи как приложение к сопроводительному письму, потом подумывала добавить в виде приложения к книге. Однако Джон советует включить их в текст книги как отдельную главу. Но, может, это будет ошибкой? Боюсь, это повредит «ткани повествования» (как сказали бы вы). Однако Джон уверяет, что эти записи как раз очень важны для повествования, потому что многое объясняют. Что вы об этом думаете? Мы коротко обсудили это по телефону, но мне хотелось бы конкретного совета. Интуиция подсказывает мне, что в таких вещах Джон обычно оказывается прав.

Понятно, что самое интересное об Игреке — независимо от того, что он видел, делал (или говорил, что делал), — это его способность становиться невидимым. Если изучением этого случая займутся серьезные специалисты, самое большое внимание они уделят именно этому моменту. Лично мне так и не удалось полностью понять этот феномен, поскольку Игрек практически ничего не объяснял.

Напомню, что он настоял на своем праве определять правила игры и всего три раза соизволил объяснить, как ему удается становиться невидимым для окружающих, но, к сожалению, два из них не были записаны на магнитофон. После третьего разговора на эту тему он решительно заявил: «Больше никаких объяснений!» — и твердо выдержал свою линию, полностью игнорируя мой интерес к этому феномену, который казался мне ключом к его личности и занятиям.

Почему Игрек так упорно избегал разговоров на эту тему? Тысячу раз я задавала себе этот вопрос. Если верить его же объяснениям, то, главным образом, потому, что он платил мне за консультации (и, следовательно, был вправе сам определять темы наших разговоров). Еще он постоянно внушал мне, что я не обладаю необходимыми научными знаниями, чтобы понять суть его изобретения, а он не намерен тратить время на мое «просвещение». Сыграл свою роль и тот факт, что 9 мая он убедил меня в своей способности становиться невидимым — он считал, что больше я не должна ни о чем спрашивать, а просто признать существование этого феномена и двигаться дальше. Что я и сделала. Как часто бывает в отношениях между психотерапевтом и пациентом (и, пользуясь любимым словом Игрека), наше общение стало «самостоятельной реальностью» — что бы Игрек ни говорил, это считалось неоспоримой истиной. В какой-то момент я перестала замечать странность наших с ним разговоров.

Но продолжала записывать любое упоминание Игрека о его ощущениях, когда он становился человеком-невидимкой. Он говорил об этом мельком, обычно когда хотел сменить тему или объяснить, как он оказался в том или ином месте. Полностью его высказывания можно найти в отделе рукописей психологической библиотеки Техасского университета. Прошу иметь в виду, что нижеприводимые отрывки не имеют тематической связи и хронологической последовательности, так как записывались на протяжении всего нашего общения. Если у вас будут какие-то соображения относительно введения их в книгу, пожалуйста, пришлите их мне по электронной почте или позвоните. Благодарю вас, В. В.

Относительно того, каково это — не видеть своего собственного тела. «Я довольно долго не мог к этому привыкнуть. Попробую объяснить. Представьте, что вы пытаетесь включить настольную лампу в совершенно темной спальне. Это трудно, и, естественно, вы думаете, что это из-за того, что вы не видите лампу. Но это трудно еще и потому, что вы не видите свою руку — вы не можете определить свое местоположение относительно объекта, то есть лампы. Вы чувствуете свою руку и имеете представление о том, где стоит лампа. Но протягиваете руку к выключателю и… промахиваетесь. Когда я только начал осваивать костюм, я постоянно попадал в такие ситуации. Мне приходилось представлять в воображении свои руки и ноги, которых я не видел. Подниматься или спускаться по лестнице стало настоящим мучением. Даже теперь я не решаюсь взбежать хотя бы на один пролет. Это слишком опасно».

О самом костюме. «Через какое-то время костюм начинает доставлять мне ужасные неприятности, поскольку я не люблю смывать крем. Чем больше слоев аэрозоля, тем сильнее и надежнее эффект невидимости — слои застывают и превращаются в некое подобие лака, который отлично отражает свет. Каждый раз, когда я стираю костюм, мне приходится практически заново покрывать его слоями аэрозоля. Но, естественно, в нем я отчаянно потею. Чтобы скрыть запах пота, я сбрызгиваю костюм изнутри специальным средством, которое разъедает мне кожу».

Об использовании его способности становиться невидимым на благо людей наподобие супергероя. «Это просто смешно. Мне это и в голову не приходило».

О неприятностях. Изредка случались мелкие неприятности. Человек же непредсказуем. Однажды недалеко от Хьюстона я попал в смешную и вместе с тем опасную ситуацию. Я наблюдал за весьма нервным пожилым человеком — он ни минуты не мог просидеть спокойно, постоянно ерзал и дергался, будто его донимали муравьи. Я сидел в уголке его гостиной, как вдруг он направился прямо в мой угол, чтобы поправить провод своей стереоустановки, которая все время то включалась, то отключалась. Во всяком случае, так я подумал. Когда он двинулся в мою сторону, я встал, шагнул вправо, чтобы освободить ему место, и замер в полусогнутом положении. Но в последний момент он вдруг круто сворачивает влево, и в следующую секунду врезается своей тупой башкой прямо мне в голову, да с такой силой, что мы оба падаем на пол. Он тотчас вскочил на ноги, замахал руками, заколотил кулаками по воздуху, что-то возмущенно вопя в адрес невидимого препятствия. Я почел за лучшее остаться на полу, казалось, это безопаснее. Но вдруг этот тип идет в спальню и выходит оттуда с оружием! Это была большая винтовка «магнум» калибра 357 или 44. Настоящая винтовка Грязного Гарри! И вот этот старина Муравьи-в-штанах останавливается в середине гостиной и заряжает винтовку патронами. Он весь подбирается, пыхтит и буквально обливается потом. Ничто не сравнится с этим зрелищем — когда человек заряжает оружие. Понятно, он ничего не видит, а тем временем я потихоньку пробираюсь на кухню. И теперь наблюдаю за стариной Муравьи-в-штанах, высунув голову в дверной проем. Он водит дулом по сторонам, пытаясь сообразить, что, черт возьми, случилось. Он точно знает, что в комнате кто-то есть. Знает, что ударился головой о чью-то голову. В этом он не сомневается. Но ему не хочется палить по всему дому. Он обшаривает взглядом всю комнату. Тут ему приходит в голову, что вторгшийся в его дом чужак прячется в подвале. Понятия не имею, почему он так решил, думаю, просто ничего другого не мог придумать. Он открывает дверь в подвал и медленно крадется вниз по лестнице с винтовкой в руке. Я слышал, как под ним скрипят ступеньки. Когда он спустился вниз, я просто выбежал через входную дверь. Я не стал играть с этим психом в прятки. Наличие оружия не способно защитить человека от опасности, разве только от меня.

О страхе. «Единственное, что меня постоянно пугает, — это переход через улицу. Потому что, если меня собьют, мне останется только лечь на асфальт и умереть. Каждая вторая машина проедет прямо по мне. Можно надеяться только на то, что одна из них размозжит мне голову и избавит от мучений. Хуже всего было в Западной Флориде — там просто невозможно перейти улицу. Нет пешеходных переходов, старики за рулем ни черта не видят, да и вообще нет пешеходов. Насколько лучше было в Детройте!»

О преодолении технических ошибок. «Весь коллектив лаборатории, включая меня, допустил грубую ошибку в рассуждении о тени, которую будет отбрасывать человек в маскировочном костюме. Мы исходили из того, что здесь не возникнет проблем, поскольку — теоретически — свет, перемещенный кремом, нейтрализует отсутствие света, который, собственно, и есть тень. Но не тут-то было. Костюм поглощает немного света, поэтому отражает не все сто процентов остатка. Я это понял только тогда, когда стал постоянно ходить в этом костюме. Люди не могут меня видеть, но меня видит солнце! Я по-прежнему отбрасываю тень в виде смутного размытого силуэта, которую можно сравнить с тенью, отраженной кривым зеркалом в комнате смеха. Но я нашел выход — стараюсь выходить ночью или в полдень либо в пасмурную, облачную погоду. Находясь в помещении, я всегда отмечаю для себя те окна, которые выходят прямо на восток или на запад, а днем стараюсь не проходить мимо окон, смотрящих на юг. Это нетрудно, просто приходится об этом помнить. И я уже говорил — просто поразительно, сколько людей смотрят, но не замечают. Я частенько об этом думаю. Вы слышали о мексиканском племени гуичоли?[35] Их еще называют племенем бегунов. Об этих чудаках написана целая книга. Это таинственное племя известно двумя особенностями. Во-первых, как вы наверняка догадались, это бег — они самые быстроногие спортсмены во всей Северной Америке. Эти ребята регулярно пробегают по сорок, пятьдесят и даже сто миль, босиком, по всяким там колючкам и острым камням, подкрепляя силы только кукурузным пивом и мясом мышей, и, главное, — исключительно для собственного удовольствия. Никто не знает, как им это удается. Во-вторых — и это главное — они способны становиться невидимыми. Они живут в пещерах вокруг Сьерра-Мадре и буквально на глазах исчезают в скалах. Когда один исследователь в девятнадцатом веке наткнулся на это племя, он прошел прямо через их деревню и никто не увидел. Они были там, прямо перед ним, а он не увидел ни одного человека. Так что, если исследователь может не заметить целое племя, которое он, собственно, и искал, представьте себе, насколько труднее нетренированному человеку увидеть одного незнакомца, которого он не ожидает застать в каком-то конкретном месте».

О том, кто может носить костюм. «Вас интересует, можете ли вы носить костюм? Нет, не можете. Кроме меня, никто не может его носить. Простите, что разочаровал вас, но с этим ничего не поделаешь. Вы не можете носить мой костюм. Не можете». (Примечание для Кросби. Я никогда не выражала желания носить этот костюм. До сих пор не понимаю, почему вдруг Игрек решил, что меня это интересует.)

О побочных эффектах и привыкании. «Поскольку у меня не было возможности провести медицинский тест крема, я не могу сказать, заболею ли я из-за того, что буду постоянно наносить на себя этот аэрозоль. Конечно, это вредно, но я не знаю насколько. Сначала я ощущал жжение в носоглотке, потом это прошло. Кроме того, я часто и помногу принимал возбуждающие средства. Правда, приобрести зависимость я не опасался, так как знаю свой организм. Постепенно я и к ним привык и теперь пользуюсь ими совершенно уверенно. Наркотики представляют опасность только для тех, кто не умеет с ними обращаться. Как там говорил старина Ричард Прайор?[36]„Я знаю людей, которые на протяжении десяти лет ежедневно употребляли кокаин, но наркоманами не стали“».

О природе этой способности. «Эффект моей невидимости не имеет ничего общего ни с метафизикой, ни с оккультизмом. Он только производит впечатление чего-то потустороннего, так как кроме меня этого никто не может воспроизвести. Не сомневаюсь, что человек, который первым добыл огонь с помощью кремния, тоже казался окружающим чародеем. Мой же феномен ближе к иллюзии. Я подобен Дэвиду Блейну.[37] Мы оба делаем то, что сбивает людей с толку и требует от нас огромной физической выносливости. Разница лишь в том, что мои цели исследовательские, а иллюзионисты проделывают свои трюки и фокусы для того, чтобы произвести впечатление на зрителя».

О его желаниях. «Вы называете меня невидимкой, потому что иначе не в состоянии этого постигнуть. Ну да бог с вами. Вы неверно это определяете, но я понимаю, почему вы снова и снова прибегаете к этому слову. Для вас любой человек, которого нельзя увидеть, будет невидимкой. Но, Виктория, вот мы смотрим на людей, но не видим, не понимаем и не знаем их, так что они-то и есть для нас невидимки. И большая часть окружающего нас мира невидима, недоступна нашему пониманию. А я хотел Человека Видимого — естественного, настоящего, реального. Вот о чем я говорю. Только это меня и интересовало».

Непонятная история метиса

Эту историю Игрек рассказал мне 13 июня, когда наш сеанс вместо сорока пяти минут растянулся на целый час. Я поместила отрывки из нее не потому, что она кажется мне разоблачительной, а потому, что, похоже, была очень важна для Игрека. В его тоне проскальзывали нотки тоски по прошлому безумию. Я решила не указывать точное время каждого параграфа, только расположила их в хронологическом порядке. Внимательный читатель уже наверняка заметил, что в своих рассказах Игрек попеременно употребляет то настоящее, то прошедшее время — возможно, это получается у него непроизвольно, но, на мой взгляд, вряд ли. Во всяком случае, я излагаю все в полном соответствии с магнитофонной записью. У меня создалось впечатление, что описываемая встреча произошла у Игрека совсем недавно, может, на прошлой неделе. Но когда я спросила его, он ничего не ответил и даже не объяснил почему.

1. С пожилыми людьми свои проблемы. В их дома труднее проникнуть, так как они очень осторожны, всегда запирают окна и двери. Они не доверяют людям, им повсюду мерещится опасность. Зато, если вы уже пробрались внутрь, наблюдать за стариками не представляет никакого труда. Они не слышат ваших шагов, не замечают изменений в обстановке. Беда в том, что они никуда не ходят, разве только в магазин или в клинику, а так сидят себе дома чуть не целую неделю. Для меня это было все равно что работать в две смены без оплаты сверхурочных.

2. Однажды я наблюдал за старой женщиной, которая уже не вставала и, можно сказать, умирала у меня на глазах. Она так и скончалась однажды утром, как раз в День благодарения. Я решил задержаться в ее доме, пока кто-нибудь не обнаружит труп, чтобы видеть реакцию этого человека. Мне было интересно, почувствует ли сразу пришедший, что находится в квартире, где лежит покойница. Проверит ли он пульс у старушки? Заплачет ли? Особенно меня занимало, будет ли этот человек разговаривать с умершей, как нам показывают по телевизору. По телевизору люди всегда разговаривают с покойником: «Не умирай, черт возьми! Подожди, не умирай!» или «Нет, бабушка, не оставляй нас!». Но через два дня я стал подозревать, что никто и не думает ее проведывать, а находиться в спальне стало очень тяжело. Смерть утрачивает свою поэтичность, если долго ощущать ее запах. Я понял, что оставаться там бессмысленно. В субботу я ушел из дома и оставил входную дверь открытой настежь. Думаю, я поступил правильно.

3. А вот один старик-метис, один из родителей которого был мексиканец, мне очень понравился. Я искренне полюбил его. Он жил недалеко отсюда, прямо за кладбищем Маунт-Калвари. Такой коренастый метис плотного сложения, с седыми усами. Я пробрался к нему в дом утром, когда он вышел полить лужайку. Помню, он пил воду прямо из шланга. На вид ему было лет восемьдесят, хотя у метисов трудно определить возраст. Он был в шлепанцах и в подтяжках и ходил, сильно сутулясь. Эти подробности не так уж важны, но я их помню. Несмотря на солидный возраст, он был в отличной физической форме.

4. И дом у него был очень уютным и красивым. На стенах висело много фотографий. Должно быть, у него была не одна жена, потому что там были фото трех разных женщин и, по-видимому, его детей, и во многих проглядывало что-то свое, не похожее на других его потомков. Один или двое выглядели почти альбиносами! У него было и несколько своих фотографий в рамках, но их он держал в ванной. Уж не знаю, о чем это говорило — об ироничном к себе отношении или о тщеславии. Прямо над унитазом висел его портрет, где ему лет девятнадцать-двадцать. В юности он был очень красивым. Помню, я еще подумал: «Да, этот парень наверняка был нарасхват!» Он стоял перед «шевроле» с зажженной сигаретой, зажатой в уголке рта, и с бутылкой пива «Лоун стар» в той позе, в которой снимались люди в то время: лицо серьезное, одна рука на бедре, бровь слегка приподнята. Все старики кажутся нам бравыми молодцами, когда мы рассматриваем их черно-белые фотографии, где они сняты в юности. Человеку свойственно смотреть на старые фото с неким восхищением. Это происходит помимо нашей воли. Мы тоже хотим запечатлеть себя красивыми и сильными в надежде, что наши потомки будут с таким же восторгом рассматривать наши фотографии, случайно найденные на чердаке в старом потертом чемодане. Но этот старикан в молодости действительно был чертовски обаятельным, даже его сигарета казалась какой-то особенной.

5. Я нарочно не стал выяснять, как его зовут. Какая разница? Вернувшись в дом, он снял с себя намокшую фланелевую рубашку и, оставшись в майке без рукавов, развернул газету. Он читал все подряд, с первой до последней страницы. И я понял, что обычно одиноко живущие люди уделяют больше внимания прессе. У них нет других интересов.

6. Вот вы слушаете меня, и я вижу, что вы ожидаете каких-то событий и гадаете, зачем я рассказываю вам эту историю. Не стоит ломать голову, успокойтесь. Вы же не гадалка.

7. Я смотрю, как он готовит себе ланч. Он надевает передник и уверенно орудует на кухне. Он обжаривает в сковороде кусочки курицы с апельсинами и желтым перцем. Аромат просто сказочный! Я думал, он завернет все это в тортилью, а он съел все прямо из сковороды, стоя над раковиной. Будет он еще возиться с лепешками! «Этот парень соображает, что к чему!» — подумал я.

8. Погода такая же жаркая, как сегодня, настоящее пекло. Но он не включает кондиционер и не открывает окна, хотя пот буквально струится у него по лицу. Сильно сутулясь, он подходит к телевизору и вручную включает его. Идет бейсбольный матч, но звук слабый, и он практически не следит за игрой. Этот чудной старик в одиночку играет в игру, которую я видел только в плохих ковбойских фильмах: он ставит свою шляпу с широкими полями на пол в гостиной и, как в корзину, бросает в нее одну за другой карты. Такое впечатление, что он совершает какой-то священный ритуал, не вызывающий у него вдохновения. Я сижу в другом конце комнаты и смотрю, как он все бросает и бросает карты. Около трех часов он вдруг поднимает взгляд, но не на меня, а на потолок. «Я знаю, ты там», — говорит он. Это было как удар по почкам. Я ошеломлен. Такого никогда не случалось. «Я знаю, что ты там, — снова говорит он, на этот раз уже не глядя вверх. — Ты не можешь ставить себе в заслугу то, что произошло со мной».

Это становилось интересно.

9. В течение следующего часа я стараюсь сидеть еще тише, едва дышу. Я пытаюсь понять, как этот метис угадал мое присутствие — я ведь был очень осторожен. Конечно, и я могу в чем-то ошибиться, но не по беспечности. Я всегда соблюдаю осторожность. Я жду, что он снова обратится ко мне или вызовет полицию. Если придется, я, конечно, сбегу, но лучше бы обошлось без полиции. Мне хочется понять, что с ним происходит. Примерно в шесть часов он начинает готовить ужин. Продукты те же, что и в ланч — курица и перец, обжаренные в той же сковороде. Тарелками он не пользуется. Только теперь у него на десерт банан. Очищая его, он снова заговорил: «Это было не смешно. Все это сплошное вранье. На самом деле все не так. У нас нет диктаторов в этой стране». Вот уж этого я никак не ожидал услышать. «Нечего врать», — говорит полумексиканец, ни к кому не обращаясь.

Раздается телефонный звонок. Невероятно пронзительный — сигнал поставлен на самую большую мощность, а аппарат находится прямо у меня над головой. Он медленно подходит к телефону и снимает трубку. Я окаменеваю. Он стоит в трех шагах от того места, где я скрючился на полу. Если сегодня днем он знал, что я у него в доме, как он мог не знать, что сейчас я прямо рядом с ним? Это не укладывается у меня в голове.

— Перестань мне надоедать! — говорит он в трубку и кладет ее.

Через десять секунд телефон снова издает оглушительный трезвон. Он снимает трубку, не дожидаясь, когда звонок умолкнет.

— Послушай, — спокойно говорит он, — если ты не перестанешь меня преследовать, я перебью всю твою семью. Я сожгу твой дом и порублю всю мебель. Я не стану молиться ни за тебя, ни за твоих детей, ни за твоих внуков. Я стану тебе сниться. Я свяжусь с Роберто Дюраном.[38] Мы с ним были близкими друзьями. Ты это знаешь? Ты меня понимаешь? Хорошо.

Он снова кладет трубку без каких-либо признаков волнения или раздражения. У него на лице одно и то же выражение, для которого в английском языке нет названия. Что-то вроде застывшего сочетания скуки, сожаления и чувства собственного достоинства. Может, в немецком языке есть подходящее определение.

Старик медленно поднимается на второй этаж. Я крадусь следом и уже ничего не боюсь.

10. Я иду за ним в спальню, которая выходит на открытую веранду. И снова его дом поражает меня своим великолепием — дорогая мебель, шторы, обои и покрывала выдержаны в синих и золотистых тонах. И все это старинное и слегка запущенное, но роскошное. Не знаю, кто декорировал дом, но уверен, что не сам старик. Здесь наверняка обитала женщина, может, не так давно. Повсюду вышитые подушки.

Полумексиканец сидит на балконе. Тут два пластиковых кресла, и я осторожно занимаю свободное кресло. Мы сидим и смотрим вокруг. Невыносимая жара к вечеру сменяется приятной прохладой. Его дом выходит на запущенный парк. В центре парка видна старая баскетбольная площадка — кольца без сеток, потемневшие деревянные щиты, покрытие площадки все в трещинах. На площадке играют два человека, больше в парке никого нет. Они играют один на один и носятся по всей площадке. Они играют увлеченно, хотя не соблюдают правила и редко попадают в кольцо. Один из них черный, другой — белый. Оба будто поменялись местами: белый парень худой и спортивный, но часто промахивается и слишком нервничает. Черный ловко забрасывает мяч прямо в кольцо и знаком с правилами, но слишком медленно и предсказуемо перемещается по площадке, почти не отрывая ног от земли. Ни одного, ни другого не назовешь способным игроком. Оба уже в том возрасте, когда трудно играть в команде, поэтому они играют друг с другом. Они промахиваются по пять раз подряд. Задыхаются от напряжения, поэтому не разговаривают.

Мы со стариком наблюдаем за игрой. Точнее, он следит за игрой, а я — за ним. Глаза его бегают из стороны в сторону, становятся живыми и острыми. Понятия не имею, почему ему так интересно. Хотелось бы мне влезть к нему в голову и посмотреть на игру его глазами. Что он видит? До меня вдруг доходит, что я никогда этого не узнаю, сколько бы за ним ни наблюдал. Я начинаю серьезно сомневаться в своем проекте. Вот я сижу рядом с человеком, который находится в одиночестве, сижу совсем рядом, вижу, что в голове у него роятся какие-то мысли… и, однако, я ничего, ровным счетом ничего не узнаю о нем.

— Напрасно ты это делаешь, — вдруг говорит он.

«Он обращается к игрокам», — думаю я. Как будто он ответил на мои вопросы.

— Не стоит этого делать, — продолжает он. — Однажды это уже пробовали провернуть, еще в семидесятых, с Картером[39] и Эчеверриа.[40] Только всем на это наплевать.

«Нет, это он не им говорит».

Может, он вообще ни к кому не обращается.

— Согласен, — говорит он. — Я согласен, кретин. Эх ты, лицемер треклятый!

Я прихожу в замешательство. Если старик безумен — а похоже на то, — я не узнаю ничего ценного, слушая его бессвязный бред. Наше общество всеми силами старается постичь образ мыслей сумасшедших. Мы анализируем причины, подтолкнувшие человека к самоубийству, разговариваем с серийными убийцами. Безнадежное дело. Речи сумасшедших лишены здравого смысла, потому их и называют безумными. Так что такого важного дадут нам попытки извлечь смысл из бессвязного бреда? Это все равно что использовать математические методы для изучения истории или анализировать сны. Я не собирался еще целые сутки наблюдать за безумцем, который несет какую-то чушь. Но тут мне пришла в голову одна интересная мысль, которую стоило проверить. Этот старик слышит голоса людей, которых нет. Он не видит этих людей, потому что в действительности их нет. А что, если он услышит голос человека, которого он тоже не видит, но который существует, находится здесь, рядом с ним? Осознает ли он разницу? То есть этот человек живет в воображаемом мире, верно? И общается с выдуманными им людьми. Но было ли для него важным то, что он говорил именно с воображаемыми людьми? Потому что, если да, это означало бы, что — до какой-то степени — он сумеет уловить разницу между голосом, который звучит у него в голове, и голосом человека, чье присутствие абсолютно непонятно, необъяснимо.

Мне было очень интересно это узнать.

Я встал и тихонько занял место за креслом старика. Я не хотел, чтобы звук моего голоса исходил со стороны моего кресла… Не знаю почему, но мне показалось, что лучше встать у него за спиной.

Я ужасно волновался. А вдруг он от испуга выбросится с балкона? Помню, я об этом подумал. Но, похоже, он был не робкого десятка. Несмотря на возраст, он сохранил ту твердость и силу духа, что придавала его облику на снимке в ванной такую притягательность. Я был уверен, что он выдержит.

Я глубоко вздохнул и сказал:

— Интересно, кто выиграет этот матч?

Он молчал.

Я снова сказал:

— Интересно, кто выиграет этот матч?

— У черного ни малейшего шанса, — констатировал старик.

И больше ничего, никакой реакции. Я вдруг сообразил, что слишком долго раздумывал, стоит ли с ним заговорить, но не подумал, о чем именно.

— Как вас зовут? — спросил я.

— А что вы делаете в моем доме? — вместо ответа поинтересовался он.

— Я не причиню вам зла, — произнес я как можно спокойнее. Понятия не имею, почему вдруг я заговорил как какой-то библейский персонаж.

Секунд двадцать он молчал.

— У черного нет ни шанса, — повторил он. — Слишком толстый. Сразу видно, сладко живет. Небось жена хорошо готовит. А гуэро (белый парень) неуклюжий как корова, зато бегает резво.

— Гуэро, — сказал я. — Вы говорите — гуэро. Вы из Мехико?

— Нет, — ответил он. — Я не мексиканец. Только наполовину. Моя мать была мексиканкой. А отец — тот был ирландцем. Не каким-нибудь пьяницей, а боксером.

— У вас очень красивый дом, — заметил я. — Откуда у вас такой красивый дом?

— Я занимался нефтью, — ответил он. — Давно уже.

— Вы занимались нефтью? Вы ее добывали?

Ответа нет.

Я понял, что он хотел сказать. Глупо было уточнять.

Мы еще около пяти минут следили за игрой и молчали. Просто вслушивались в отдаленные звуки — дробный стук мяча по площадке, отскок мяча после промашки. Тук-тук… тук… тук-тук… Стало темнеть. Взмокшие от пота приятели наконец прекратили игру. Согнувшись, они тяжело дышали как загнанные лошади и улыбались друг другу. Было непонятно, кто из них выиграл. Вряд ли они вообще вели счет очкам.

— Нечего вам тут оставаться, — сказал полумексиканец. — Я не хочу, чтобы вы здесь ночевали. Только не в моем доме. У меня и без вас достаточно проблем.

— Не волнуйтесь. Я уйду. Я хочу уйти, — заверил его я.

На самом деле мне не хотелось покидать его.

— Уходите через заднюю дверь, — сказал он. — И больше не звоните.

— Я вам не звонил, — возразил я. — Это был не я.

— Нет, вы, — заявил он. — Вы звонили мне и смотрели, как я ем. Два раза. Вы два раза смотрели, как я ем. Вы извращенец.

— Можно мне перед уходом воспользоваться туалетом?

— Нет, нельзя, — сказал он. — Вот еще! С какой стати я позволю какому-то извращенцу заходить в мою ванную? Вы что думаете, можете делать здесь все, что захотите?

Он был прав, и я ушел. И больше туда не приходил, хотя мне этого хотелось. Впрочем, кто знает? Может, завтра я снова к нему приду. В этом парне было что-то такое… Он, конечно, ненормальный, но в Америке полно людей куда ненормальнее его. Просто они больше социализированы. В Северной Америке больше сумасшедших, чем на всех остальных развитых континентах, вместе взятых, кроме разве что Австралии. Я бы сказал, что у двадцати пяти процентов нашего населения безумие в крови. Это генетика. Так сложилось исторически. Ведь какого типа люди эмигрировали в Новый Свет? Не считая рабов, было всего четыре типа эмигрантов. Во-первых, те, кто не нашел в Европе истинной веры и надеялся обрести ее за океаном. Во-вторых, люди, которые рассчитывали сколотить здесь состояние. В-третьих, всякого рода бездельники и неудачники, отвергнутые обществом, которым ничего не оставалось, как покинуть родину. И, в-четвертых, авантюристы, искатели приключений на неведомых берегах. Вот вам четыре составляющие генетического фонда американцев, и вот вам четыре объяснения всего хорошего и всего плохого, что здесь происходит. Абсолютно всего. Не могу назвать ни единого исключения. Так что этот парень, потомок ирландца и мексиканки, вполне укладывается в общий ряд. И если подумать, не такой уж он ненормальный. Пожалуй, у него больше сходства со мной, чем с вами.

Еще одно ошибочное заключение

Игрек закончил рассказ о старике. И я, как обычно, спросила, в чем, по его мнению, смысл этой истории и почему он придает ей такое значение.

— Это и так понятно, — вот все, что он сказал мне в ответ.

Он ушел около одиннадцати, и я сразу принялась изучать свои записи и увязывать факты. К этому моменту я следовала за Игреком до самого дна кроличьей норы. Я все еще исходила из уверенности, что каждое его слово и каждая мысль очень важны. В 11:20 я вышла на улицу и направилась в расположенный рядом кофе-хаус «Карибу» (теперь уже закрытый), чтобы выпить своего любимого кофе карамель маккиато и вернуться к работе. Следующий пациент должен был прийти только в час дня. Выйдя на улицу, я с удивлением увидела Игрека, который сидел на скамейке и пил из бутылки кока-колу. Мы кивнули друг другу, и я направилась домой. Как это принято у психотерапевтов, я не общаюсь со своими пациентами вне офиса. Но поскольку мои отношения с Игреком были далеки от обычных, я вернулась к нему, и мы обменялись несколькими банальными замечаниями о погоде. Я не видела в этом отступлении от правила ничего страшного, так как думала задержаться около него не более пары минут.

Стыдно признаться, но мы проговорили с ним часа полтора.

Ощущение времени исчезло. Я могла бы просидеть на этой скамейке весь день.

Понятно, я не записала эту встречу, поскольку она была совершенно неожиданной. Большая часть разговора выветрилась у меня из памяти — он был оживленным, но больше касался бытовых тем, в частности, мы обсудили стоимость жилья, какие районы в Остине успешно развивается, а какие приходят в упадок, поговорили о строительстве городских дорог. Обсудили мы и этот кофе-хаус, и вообще о кофе, и Игрек объяснил, почему он не пьет кофе, хотя обожает его аромат.

Однако три момента из нашей беседы живо запечатлелись в моей памяти.

Первый начался с моего вопроса, действительно ли он нуждается в помощи психотерапевта.

— Вот вы целый час практически говорили сами с собой, не обращая особого внимания на мою реакцию, — заметила я.

Я сказала, что, собственно, смысл психотерапии в том и состоит, чтобы в непринужденных разговорах на наших сеансах выявить в его подсознании причины психического конфликта и помочь ему ослабить связанные с ним переживания, чего у нас практически не происходит. Я признала, что моей квалификации недостаточно для успешной работы с человеком, который ведет такую необычную жизнь, хотя вряд ли кто-то из психотерапевтов учился помогать ученому и преступнику, умеющему делаться невидимым. Сказала, что мне интересно с ним работать, но, может быть, его душевное состояние улучшится, если он напишет книгу о своем опыте хотя бы ради того, чтобы ознакомить общество с теми знаниями, которые он получил благодаря своим наблюдениям.

— Сомневаюсь, чтобы эта книга кому-либо понравилась, — ответил он. Я пересказываю его ответ по памяти. — У меня явные нелады с… э-э… с такого рода творчеством — почему-то оно вызывает неприязнь ко мне со стороны читателей. Но, знаете, в конце концов об этом будет написано. Только это еще не скоро произойдет, может, через десятки лет. Я ведь лишен возможности делать записи во время наблюдений, так что все подробности моих опытов содержатся только в моей голове. Представьте, если бы у Джейн Гудолл,[41] когда она работала в Танзании, не было ни пера, ни бумаги, ни фотоаппарата, ни коллег. А у меня как раз нет. Я могу только запоминать все, что я вижу, мысленно увязывать эти картины с обстановкой, а потом, когда через несколько дней возвращусь домой, восстановить мои истории. Но большая часть записей в моем дневнике не содержит конкретики. Вообще конкретным деталям придается излишнее значение. На деле они только уводят в сторону от главного. Я стараюсь более подробно записывать те ситуации, в которых мне приоткрывается нечто более серьезное и значительное, чем казалось на первый взгляд. Кроме того, я не хочу приступать к книге раньше, чем полностью закончу весь проект, а на это могут уйти годы и годы, и, возможно, это произойдет, когда мне уже нечего будет видеть. Поэтому в настоящий момент мне нужен человек, который будет напоминать мне, что я делаю нечто важное. Вот за это я и плачу вам.

Он сам рассмеялся над своей шуткой.

Я заметила, что это не является моей работой. Он сказал:

— Ну разумеется, это понятно. Но ведь каждый из нас может взглянуть на это по-своему, не так ли? И это уже хорошо.

Затем я спросила о том, что не переставало меня интересовать с 9 мая. Мне хотелось понять, каково это — быть невидимым (или, во всяком случае, что я считала «невидимым» — наверняка в разговоре я сказала «замаскированным», чтобы не вызвать у него нового взрыва возмущения). Помню, я испытывала странное чувство от того, что мы говорили с ним на улице, где мимо нас постоянно проходили люди, которым и в голову не приходило, насколько дикие вещи мы с ним обсуждаем. Будто мы с ним оба были уже невидимыми.

— Ну, это невозможно объяснить, — ответил он. — Я хочу сказать, что люди меня не видят, но сам я вижу себя, даже если мои глаза говорят мне обратное. Я знаю, где моя рука. В костюме я вижу свою руку. Это смутные, едва уловимые очертания — можно сравнить с фотографией кисти руки, прикрепленной к стене, а затем заодно с обоями покрытой несколькими слоями белой латексной краски. Гость ничего не заметит, но хозяйка дома всегда различает ее без труда. Вот только очень странно смотреть на себя в зеркало. Я вижу в нем что-то непонятное, сводящее с ума, потому что мое лицо и фигура дробятся и колеблются в бесчисленном количестве отражений, так что невозможно увидеть что-либо конкретное и знакомое. Я вижу светлое пятно, имеющее смутные очертания человеческой фигуры, и мне остается только признать, что это светлое пятно и есть я. Но я стараюсь не смотреться в зеркало и даже мимо не проходить.

Это, конечно, странно, сказала я, но меня интересовало другое. Я спрашивала о его ощущениях, нравится ли ему быть невидимым, или он воспринимает это просто как свою работу.

— Вы просто помешаны на чувствах, ощущениях, — с усмешкой сказал он. — Впрочем, это естественно, принимая во внимание вашу профессию. Вы имеете дело с чувствами, состоянием, настроением людей. И я не из тех бездушных роботов, которые уверяют, что не подвластны каким-либо чувствам — пока их не хватит удар от какого-то потрясения. Нет, у меня нет презрения к эмоциям. Но вы кое-что не понимаете. Люди постоянно думают о себе, но не так, как вам кажется. Они отдают отчет в своих ощущениях, только когда испытывают боль. Все остальное время мы не обращаем внимания на свои чувства, мы словно забываем о них. Лично я абсолютно уверен, что невозможно добиться серьезного успеха в чем-либо, если постоянно прислушиваться к себе и позволить диктовать чувствам, как вам жить. Вы знаете, мне все кажется, будто вы стараетесь подвести меня к осознанию себя как необыкновенной личности, что вы ждете от меня какого-то признания. Что-то вроде: «Это дает мне ощущение своего всемогущества» или «Благодаря этому я чувствую себя исключительным, особенным»… И иногда у меня возникает какое-то из этих представлений о себе. Но постоянного ощущения моей исключительности и всемогущества у меня нет. Ведь со временем ко всему привыкаешь. Когда я впервые незаметно проник в чужой дом, у меня возникло это чувство своего всемогущества и даже вседозволенности. Я могу убить человека и остаться безнаказанным. Могу изнасиловать женщину, а она решит, что ей это только приснилось. Если вы отличаетесь от всех других людей, эти мысли против вашей воли приходят вам в голову. Вы не можете об этом не думать. Но здесь важно то, что в душе-то я не насильник, и этого не может изменить тот факт, что у меня в руках средство, благодаря которому я мог бы стать насильником, о преступлениях которого заговорил бы весь мир. Как говорится, свою натуру не изменишь. Ведь я с самого раннего детства — помните, я говорил вам — чувствовал себя особенным, и потому возможность становиться невидимым, то есть отличным от всех других, воспринял довольно естественно. Здесь главное не это, а то, что мне всегда было свойственно неуклонное стремление осуществить невозможное. Мои способности позволяют мне жить так, как я хочу, как мне нравится. Даже если бы я последние двадцать лет только и знал, что напиваться до бесчувствия, я все равно чувствовал бы себя всемогущим, исключительным и особенным. Все это присущие мне от роду качества, но в разное время какое-то из них становилось главным, выдвигалось, так сказать, на первый план.

Этот заученный панегирик Игрека самому себе привел меня в такой же восторг и волнение, как первая доверительная беседа одного из профессоров колледжа, которой он однажды удостоил меня после занятий. Я готова была слушать его часами, хотя он говорил только о себе и слишком педантично и нравоучительно. Понимаю, это может показаться мазохизмом, но таково влияние сильной личности. Она полностью тебя захватывает, заставляя забыть о здравом смысле. Игрек умел найти неожиданное объяснение сложным личностным проблемам. Он с таким искусством отражал едва ли не все мои попытки опровергнуть его доводы, что, если он вдруг со мной соглашался, я испытывала прилив гордости. Его редкие похвалы я оценивала выше, чем они того заслуживали. Это неравенство сил придавало напряженность каждому нашему разговору, что может объяснить случившееся в дальнейшем. Эта, третья часть нашего разговора на улице запомнилась мне больше всего.

— Мне хотелось бы обсудить с вами один предмет, — сказал Игрек. — Может, говорить об этом и некорректно, но для меня это очень важно.

— Говорите, — сказала я. — Между нами не может быть ничего некорректного.

— Это вы сейчас так говорите, — сказал Игрек. — Но дело вот в чем. Я знаю, что для пациентов вроде меня типичен перенос своих эмоций на своего психотерапевта, у них даже появляется к ним сексуальный интерес. Происходит это оттого, что, как правило, они очень стеснительные и робкие люди, не имеющие опыта близкого общения с другими. Это так?

— Да, практически это неизбежно, — сказала я. — А иной раз сексуальные либо романтические чувства переносятся на отца или мать.

— Да, да! — сказал он. — Так вот, то, что я заговорил об этой проблеме, вероятно, делает совершенно понятным то, что я хочу сказать.

— Да, — сказала я. — Думаю, я знаю, к чему вы клоните.

— К чему же?

— Думаю, вы пытаетесь сказать, что испытываете ко мне неподходящие романтические чувства.

— Да, — сказал он. — Безусловно. Это всем известная типичная реакция переноса. Но меня больше интересует, не отразятся ли мои неподходящие эмоции на нашей работе? Сумеете ли вы справиться с моим влечением? Я ведь отлично понимаю, что это именно неподходящий перенос эмоций.

Это меня смутило в двух отношениях, но я сказала только об одном.

— Ну влечение-то испытываете именно вы, — сказала я, — и, похоже, понимаете его смысл. Мне не кажется, что оно вызывает у вас растерянность, а у меня не в первый раз случается такое с пациентами мужского пола. Так что лично я не вижу здесь проблемы. Я уже сталкивалась с подобной ситуацией. Сложность может возникнуть, если вы будете чувствовать себя из-за этого неловко.

— Нет, вы не понимаете, — возразил Игрек. — Для меня это никогда не будет проблемой, потому что, в отличие от других, я не подчиняюсь своим чувствам. Меня беспокоит, что перенос моих эмоций может вызвать неловкость у вас и затруднит наши беседы. И мне будет нелегко сказать вам то, о чем я думаю.

— Что вы имеете в виду? Я не понимаю. — На самом деле я его прекрасно поняла, но хотела услышать то, что он хотел сказать. Признаться, иногда я нарочно притворяюсь непонимающей, чтобы вынудить человека прямо высказать что-то приятное обо мне.

— Хорошо. Допустим, что я начал о вас думать. Допустим, мне стали сниться о вас сны, причем эротические. Следует ли мне рассказывать вам об этом? При этом имейте в виду, что я не отношусь к сексуально озабоченным типам.

— Конечно, — сказала я.

— Вы говорите так, потому что не знаете, о чем пойдет речь. Но что, если я скажу вам, что мне нравится думать о вас, когда я мастурбирую? Что, если я скажу, что фантазирую о вас и могу испытывать оргазм при одной мысли о вас?

— Мы с вами никогда не говорили о ваших фантазиях, — сказала я, несколько смущенная неожиданным признанием Игрека. — Ваша готовность говорить о таких интимных вещах тем более интересна, что раньше об этом нельзя было и подумать.

Я предпочла бы вести этот разговор у меня в офисе. Странно, но я вдруг заподозрила, что Игрек нарочно подстроил эту встречу на улице, и мне стало страшно.

— Значит, разговор на эту тему не вызовет проблем, так как в этом нет ничего необычного, да? — сказал Игрек.

— Да, — сказала я. — Пожалуйста, спокойно говорите обо всем, что вас волнует.

— Даже если я думаю о чем-то непристойном? Даже если я скажу что-то вроде: «Ну, Виктория, увидимся на следующей неделе. А сейчас я иду домой и сразу начну мастурбировать, представляя, как моя рука пробирается к вам под юбку и обнаруживает, что на вас нет трусиков, поэтому касается вашей нежной и теплой плоти». Вы говорите, что хотите слышать от меня подобные откровения?

— Не совсем так, — постаралась я сказать как можно равнодушнее. — У меня нет желания выслушивать подобные откровения. Если только вы не считаете их важными или не чувствуете потребность высказать их вслух, чтобы осознать. Если эти мысли волнуют вас, то мне это тоже важно. А мои желания не имеют значения. Не они определяют наши отношения.

У меня загорелись щеки. Неужели я покраснела? Я молилась, чтобы он этого не заметил. Наш разговор зашел слишком далеко.

— Рад это слышать, Вики, — сказал Игрек. — Это успокаивает, очень успокаивает. Вы — настоящий профессионал. Еще раз прошу прощения, если разговор об этом задел ваше самолюбие. Повторяю, я не из тех сексуально озабоченных людей, о которых пишут в журналах. Просто мне было интересно узнать ваше мнение, оно представляется мне очень важным.

Минут через пять после этого я извинилась и вернулась в офис ждать следующего пациента. Игрек поставил пустую бутылку на тротуар и направился в другую сторону, помахав мне на прощание. Несмотря на возбуждение, на душе у меня кошки скребли. Я понимала, что снова допустила ошибку.

20 июня. Воспоминание или ключ к разгадке?

Ниже привожу без поправок часть беседы во время сеанса 20 июня. Я ожидала, что Игрек как-то объяснит странность нашего разговора возле кофе-хауса, но он этого не сделал. Во всяком случае, впрямую.

Иногда я наблюдаю за людьми в отелях. В отели гораздо легче проникнуть, чем в жилые дома или квартиры. Ты просто входишь днем в вестибюль, как один из постояльцев, ищешь номер, который горничная убирает после выехавшего гостя, и, пока она возится в ванной, спокойно проходишь внутрь. Они всегда убирают ванную в последнюю очередь. Легко и просто. Еще здесь легче найти еду — люди выставляют в коридор поднос с остатками принесенных в номер закусок. Иногда я беру что-нибудь в баре на этаже. Живя в отеле, делаешься ленивым.

Но беда в том, что живущие в отеле люди, оставаясь одни, ведут себя не так, как дома. Возможность бросить полотенце на пол, зная, что горничная заберет его в стирку, а взамен принесет свежее, меняет людей. Здесь они чувствуют себя богачами. Кроме того, они выходят в город только по делам, а остальное время сидят в номере и всю ночь роются в Интернете. Или лежат на кровати, прямо в одежде, поверх покрывала и часами смотрят кабельные каналы. Обычно достаточно увидеть, сколько времени постоялец проводит в душе или как дотошно проверяет упругость матраса, чтобы понять, к какому социальному слою он относится. Оставаясь одни, все мужчины без исключения мастурбируют,[42] а женщины — через одну. Вы можете подумать, что я склонен всех подвести под одну гребенку или преувеличиваю, но таковы данные моих наблюдений.

Еще один неприятный момент работы в отелях — это риск оказаться в номере с двумя жильцами вместо одного. Вот когда ты действительно видишь людей с неестественным поведением. Если это супруги, приехавшие в отпуск, то уже через десять минут тебе становятся понятными их отношения. Если они занимаются сексом, едва успев войти в номер, можно почти с полной уверенностью сказать, что вечером они тоже займутся этим делом. Если они разобрали багаж и сразу отправились куда-нибудь пообедать, скорее всего, у них не будет секса весь уик-энд. Честно говоря, не так уж много я узнал, наблюдая за постояльцами отелей. Это все равно что изучать естественное поведение африканских слонов в зоопарке Портленда.

Однако помню одну историю, произошедшую в отеле «Рэдиссон» прямо здесь, в этом городе. В том случае мне пришлось наблюдать не за одним человеком, а за целой группой, но в общем день выдался очень удачный. Не знаю, Вики, бывали ли вы в «Рэдиссоне» на улице Цезаря, так как… Впрочем, зачем вам отель в своем городе? Но дело в том, что на первом этаже отеля находится ресторан TGI Friday's. Вот там как-то в пятницу днем я и заметил женщину лет сорока с небольшим, которая сидела одна за столиком. По ней никак нельзя было сказать, что она хоть за что-то благодарна Богу. Естественно, я решил, что она остановилась в «Рэдиссоне». Она была одета в темно-серый брючный костюм и не отрывала хмурого сосредоточенного взгляда от газеты, даже намазывая горчицей куриные палочки, так что я сразу понял: ей не хочется, чтобы к ней за столик сел еще кто-нибудь, поэтому она специально делает вид, что целиком поглощена чтением газеты. Я выбрал ее своим объектом на вечер, меня привлекла ее суровая обособленность. Мне подумалось, что даже вне дома она остается самой собой — просто потому, что ей лень притворяться другой. Я дождался, когда ей принесут счет, заметил, что она не попросила внести стоимость в счет на оплату номера, а заплатила наличными. Значит, у нее не было здесь счета. Это был первый намек на то, что меня ждет что-то необычное.

Выйдя из ресторана, она поднимается на следующий этаж, в бельэтаж. Кажется, это так называется. Там она входит в конференц-холл. Дверь стоит распахнутой, и я иду следом за ней. В помещении уже человек десять. Сначала я подумал: «Черт! Я попал на какое-то деловое совещание!» Но люди совершенно разные по внешнему виду и возрасту, среди них есть даже одна девочка лет тринадцати. Они приветствуют друг друга кивками, но не называют имен и не здороваются за руку. Минут пять шестого они закрывают дверь и приступают к разговору. Я начинаю думать, что это встреча членов общества анонимных алкоголиков, что не лучше делового совещания, но никто не рассказывает, как он напивается, как ему хочется выпить или как много он потерял из-за пьянства. Пока что я в полном недоумении.

— Как вам известно, последние три лета я работал тренером в Малой лиге,[43] — начал один мужчина.

Он выглядел как актер из рекламного ролика «Набиско»:[44] симпатичный и приличный парень — тщательно выбрит, дорогая рубашка, без галстука, говорит спокойно и ровно. Не хочу прибегать к стереотипам, но помню, я подумал, что он из тех, кто в колледже бегал на концерты Джимми Баффета,[45] кто поменял свой внедорожник на «сааб» сразу, как только цены на бензин стали выше двух долларов за галлон, кто ненавидит Обаму, но не по расистским мотивам.

— Моим игрокам по пять-шесть лет, — продолжал он. — Эта лига называется коач-питч, потому что я, тренер, кидаю мяч моим игрокам. А тренер команды противника кидает его своим игрокам, когда приходит их очередь отбивать. Раньше мы заставляли ребят отбивать мяч, стоя на площадке, но руководство лиги решило, что, если мяч им будут бросать тренеры, они скорее приобретут нужные навыки. Главный принцип здесь в том, что я, их тренер, знаю, кто из мальчишек сильный, а кто послабее, и, соответственно, первых заставляю выполнять более трудные задачи, а вторым помогаю. Мы должны научить каждого ребенка держать удар и понимать, что такое конкуренция. По-моему, принцип правильный.

И вот в прошлую среду у нас идет игра. Ситуация очень сложная. Мы всегда играем по пять иннингов, и в конце пятого мы проигрываем семь-девять. Два аута, просто кошмар! Первый бьющий — Томми, замечательный паренек, спокойный, воспитанный. Играет на второй базе. Похож на Джастина Бибера,[46] так что старшие ребята его уважают. Я кидаю ему сильный мяч, и он отбивает сингл. Прекрасно! Великолепно! Я рад за Томми. Следующий бьющий — его дружок Мэтт. Мэтт хотя и очень самоуверенный, но веселый и забавный малыш. На уроках читает про Бэтмена или какого-то их современного героя. Ужасно болтливый, вечно трещит не умолкая. Рассказывает обо всем подряд, хотя его никто не слушает. Например, о книжке про Вьетнам, которую дал ему дедушка. Я люблю Мэтти. Мэтт уже считается перспективным игроком. В общем, я даю ему такой же мяч — и бац! Снова сингл.

Так что теперь Томми на второй базе, а Мэтти на первой. Здорово, да? Для ребятишек детсадовского возраста игра получается очень напряженной. Третий бьющий — Кори. Единственное, что я знаю о Кори, — это что его мать выглядит слишком красивой, чтобы ей было уже сорок лет. А сам Кори отличный игрок, во всяком случае, для своего возраста, поэтому я немножко подзадориваю его. Я кидаю ему мяч посильнее, потому что знаю, он может его отбить. Он отбивает его прямо вверх, так что, похоже, игра окончена. Но третий бейсмен — не забывайте, этим ребятишкам по шесть лет — совершенно не видит, куда летит мяч, и тот попадает прямо ему по макушке. И вот Томми уже на третьей базе, Мэтт на второй, а Кори на первой. Все базы заняты. Шансы на победу сразу подскакивают. Вот это настоящая игра. У родителей сразу пробудился интерес — это видно по тому, что они перестали проверять свои мобильники.

Теперь очередь нашего последнего бьющего, Тоби. Ему скоро семь лет, но выглядит он на все десять. Он, бесспорно, лучший игрок в нашей команде. Возможно, мы переведем его в высшую группу. Не сомневаюсь, что к шестнадцати годам он будет звездой. Даже по его походке видно, что он спортсмен. Но вы помните, что пока ему шесть лет с хвостиком. Он и ведет себя как шестилетний ребенок, хотя высокий, крупный и хорошо двигается. И вот он стоит и имеет шанс стать героем. У него великолепный шанс блестяще закончить игру и, когда мы пойдем праздновать победу в Макдоналдс, быть там главным героем. И я этого ужасно хочу. Я всей душой желаю Тоби блестящего удара, потому что он запомнит его на всю жизнь или, во всяком случае, пока не окажется в юниорской лиге. Я его тренер. Я отвечаю за его рост. Но почему-то в некоторых ситуациях я забываю о том, что я именно тренер. Я вспомнил, как во время учебы в старших классах я был питчером в играх плей-офф. Все ожидали от меня, что я закончу игру, потому что я был последним бьющим. Я был Мариано Риверой[47] лиги класса В католического университета в Сан-Антонио. Вот кем я был и кем до сих пор себя ощущаю. Я понимаю, что я уже давно не старшеклассник, но все равно это чувство во мне живет. И в этот момент — как и всегда — я забываю о своем заработке страхового агента, о своей замечательной жене и проклятых детях. Я против воли становлюсь самим собой. И когда я увидел, как Тоби нерешительно ковыряет землю своей маленькой ногой, обутой в бутсу, я прямо взбесился. Чтоб он провалился, проклятый мальчишка! Видно было, что он нипочем не сделает хорошего удара.

Первую подачу я послал на внутренний угол «пластины». Хорошо! Значит, еще не разучился. Первый страйк. Наш кэтчер весом шестьдесят фунтов едва удержался на ногах, когда мяч изо всей силы влетел в его ловушку. Наверное, Тоби немного испугался, ведь он думал, что я мечу прямо в него. Затем я подаю крученый мяч, и он вылетает за пределы поля, но парень бежит за ним — и получает второй страйк. Ну вот скажите, что знает Тоби о крученой подаче? Он даже не знает, как это пишется. Третий мяч улетел от меня далеко за пределы поля, но затем я отправляю в него фастбол, прямо в живот. Он даже не успел поднять биту выше плеча. Третий страйк. Игра окончена. Я выиграл у ребенка из своей же команды. Я — чудовище!

Потом я объяснил Тоби, что ему не стоило нарываться на второй страйк, что на домашней базе нужно быть максимально внимательным, и сказал, что я уверен — в следующий раз у него все получится, и он станет героем. Я позволил ему взять больше макнаггетсов — остальные получили по шесть, а Тоби досталось десять штук. Честно говоря, по нему не видно было, что он очень огорчен случившимся. Но я чувствовал себя ужасно. И так бывает всякий раз, когда со мной такое случается.

«Набиско» заканчивает свой рассказ, а остальные кивают. Все они каким-то образом связаны. Начинает бубнить мужчина с длинными волосами: рассказывает, что его жена недавно сочинила фортепианную пьесу, и долго рассыпается в похвалах этой пьесе. Уверяет, что ее пьеса гораздо лучше всего, что сочинил он для своего оркестра, намного сложнее и выразительнее. Он ужасно гордится своей женой. Но она, бедняжка, этого не знает, потому что вместо похвал он сказал жене, что пьеса вполне приличная, правда, немного похожа на поздний альбом Wings, в котором участвовала Линда Маккартни. И снова все сидящие за столом закивали. Третьей заговорила девочка-подросток. Она рассказала, что недавно получила за тест по тригонометрии 97 баллов, а две другие девочки из ее класса получили по 100, потому что они показали свои черновики, а у нее черновика не было. Ее возмутило то, что они получили высший балл за вычисления на бумаге, которые она произвела в уме. Она возненавидела своих одноклассниц и решила им отомстить. И вот она зарегистрировалась в Фейсбуке под вымышленным именем и заявила, что эти девочки лесбиянки, что она сама видела, как они целовались после конференции Национального общества почета.[48] Она хотела помешать им пройти в Райс.[49] Девочка призналась, что чувствует себя виноватой, но, с другой стороны, считает свою месть оправданной.

Оказывается, я попал на собрание группы поддержки людей, страдающих расстройством психики на почве «жажды лидерства», чего я никогда не рассматривал. История каждого участника говорила о его ощущении загнанности в угол — всех волновал вопрос, как стать нормальным человеком, у которого нет этого болезненного, навязчивого стремления обязательно быть лучше всех. Они рассказывали, что без устали поливают и стригут свои газоны, доводя их до идеального состояния, чтобы их участок был признан лучшим в районе; что во время езды на автомобиле они стремятся обогнать всех других участников движения; что они портят каждое Рождество из-за малейших нарушений правил игры Apples to Apples. Последней говорила женщина, которую я заметил в ресторане. Она работала у брокера сырьевых товаров и получала 400 тысяч долларов в год. Но ей было все равно, сколько она получает. «Я не люблю тратить деньги, — сказала она. — Мне нравится только следить за тем, как растет мой счет». У нее нет ни мужа, ни детей. Общается она только со своими коллегами, которых глубоко презирает.

— У них совершенно нет честолюбия, — сказала она. — Они улыбаются мне, поэтому я улыбаюсь им. Они приглашают меня на ланч, и иногда я к ним присоединяюсь. Мне же тоже нужно есть. И вот я слушаю их скучную болтовню о ценах на продукты и одежду, об их собаках и кошках, слушаю, как они судачат о наших коллегах, кого-то уличают в женоненавистничестве, кого-то в расизме, кого-то в симпатиях к Элизабет Хасселбек.[50] И каждая старается убедить меня посещать свою особую церковь. Даже странно, что кто-то из них заговорил о Фейсбуке… Два года назад все стали уговаривать меня присоединиться к сообществу в Фейсбуке. Говорили, что просто смешно, что я еще не в Фейсбуке, особенно после развода. «Сейчас все там знакомятся», — уверяли они. Я возражала, что слишком стара для знакомств. Но они все приставали ко мне, объясняли, как это здорово, что теперь Интернет не только для школьников, что это недооцененный ресурс краудсорсинга, что это вовсе не то, что я подумала, что это потрясающее развлечение и очень важный деловой инструмент. Наконец я сдалась и вступила в это сообщество. И что же? Оказалось, что они добивались этого только для того, чтобы присылать мне фотографии своих детей, даже не спрашивая, хочу ли я их видеть. Вот почему Фейсбук так захватывает взрослых: он создан для людей, которые жаждут публиковать фото своих детей без нашего согласия.

Я вовсе не прочь поболтать на работе. Мне это нетрудно. Достаточно только повторять то, что говорят они, только в других выражениях, и их любопытство удовлетворено! Они называют это «поговорить по душам». Я выслушиваю все эти истории и сплетни и выискиваю их слабости. Я интригую против них. Возможно, они об этом догадываются, но ровным счетом ничего не предпринимают, а ведь могли бы ополчиться против меня. Куда там! Они безразличны к своим неудачам. Честное слово! Если их что-то расстроило на работе, они просто идут домой и выкладывают в Фейсбук новые фото своих детей. Это же безумие, настоящее безумие. И этой жизни я должна завидовать? Никогда. Ни за что. Я хотела бы заявить им это в лицо, но что толку? Они же не виноваты, что такими родились, что всегда довольны собой и своей жизнью. И я презираю их не потому, что могу похвастаться какими-то особенными достижениями. Знаете, чем я чаще всего занимаюсь по вечерам? Я сажусь на диван и смотрю фильм «Нефть».[51] И не весь фильм, а только середину. Ту часть, где нефтяник разговаривает у костра со своим братом мошенником и говорит ему: «У меня соперничество в крови. Я никому не дам себя обскакать». Я сотню раз готова смотреть этот эпизод. На видеодиске это пятый трек. Мне очень нравится смотреть этот эпизод — настолько, что я даже пугаюсь. Я понимаю, это смешно, но я хотела бы, чтобы этот нефтяник был моим коллегой. Чтобы он был в моей жизни. Мне хотелось бы жить в обществе, где этот парень считался бы нормальным. Я хочу спать с этим парнем. Вот кому я завидую. И вот почему мне так тяжело. Вот почему я прихожу сюда. Я понимаю, что чрезмерное честолюбие — это недостаток, но мне нравится, что у меня оно есть.

Через час собрание закончилось, и все ушли. А я остался, незамеченный ими и ошеломленный тем, что услышал. Наш мир становится все хуже и хуже, Виктория, и с этим не поспоришь. Вы посмотрите, как ведет себя общество. Сколько в нем людей, которые знают, как добиться успеха? Жалкая горстка! Но окружающие заставляют их страдать из-за того, что они отличаются от них. Людям не нужны яркие, талантливые личности, они вызывают у них раздражение и даже ненависть. Они чувствуют себя комфортно только в окружении таких же жалких бездарей, как они сами. А потому каждого нужно затащить в серую середину — преуспевающим дать по носу, чтобы не высовывались, равнодушных к собственному успеху слегка подтолкнуть наверх. Эти несчастные пришли сюда не для того, чтобы излечиться от врожденного стремления к успеху. Им нужно было, чтобы кто-то одобрил, похвалил их. Им хотелось услышать, что навязываемая им мораль нашего общества насквозь лжива и высосана из пальца, что чувство вины, которое они постоянно испытывают, — это просто плата за то, что они не желают быть неудачниками. Знаете, Виктория, кто был самым умным президентом в двадцатом веке? Никсон. Историки и демократического, и республиканского толка все единодушно признают, что это был Ричард Никсон. А вторым, наверное, был Билл Клинтон. В Оксфорде он получал стипендию Родса![52] Так вот, из двух умнейших президентов двадцатого века одного мы вынудили подать в отставку, а второму объявили импичмент. Вот что происходит. А что сказать о девочке-подростке? О той, что подшутила в Интернете над своими одноклассницами? О, эта девочка вполне могла бы стать президентом — у нее есть ум и есть характер. Но она никогда не станет президентом. Жизнь научит ее, что лучше быть неудачником, потому что неудачников любят. Хорошо сказано, правда? Неудачников любят.

Вот что я вам скажу, Вики. Порой мне так страшно видеть, что творится на белом свете, что хочется убежать. Я понимаю, что люди не поблагодарят меня за ту правду, которую я о них узнал. Вы тоже это понимаете. Людям нужен Санта-Клаус, но я не Санта-Клаус. Скорее я человек, который изобрел свои собственные волшебные сани. Я человек, который невероятным образом совершает необходимое — показывает людей в их истинном свете, чтобы все нормальные люди могли спокойно продолжать спать.

Немного о себе

Хотя я не люблю говорить о себе, считаю нужным рассказать о самых важных событиях моей жизни во время общения с Игреком, исключительно во избежание недоразумений.

Буду краткой.

Как я уже говорила, я никому, в том числе и мужу, не говорила о том, что у меня происходило с Игреком. Я даже солгала своему давнему психотерапевту, уже упоминавшейся Джейн Долэнэгре, сказав, что в мае Игрек без всяких объяснений прекратил лечение. Это повлекло за собой новую ложь: в результате мне пришлось еженедельно являться на сеансы к доктору Долэнэгре и обсуждать с ней проблемы, которые якобы меня тревожили. Сначала я пыталась отделываться стандартными жалобами на свой брак, но это только усилило мою депрессию. Я пробовала говорить о своем детстве, но сколько ни рылась в памяти, не нашла ни одной конфликтной ситуации (в отличие от большинства детей я росла в благополучной обстановке). В конце концов я сочинила историю о девочке-старшекласснице, которая собиралась сделать аборт и якобы посещала мои сеансы. (Я создала образ трудного подростка по рассказам моих бывших пациентов и вплела в этот вымысел несколько эпизодов из фильма «Если бы стены могли говорить» — я назвала девочку Джоан и подчеркивала политическую подоплеку ее истории.) К моему изумлению, Долэнэгре попалась на удочку — она до сих пор спрашивает у меня, как дела у Джоан. Пожалуй, я могла бы преподавать на курсах совершенствования.

Однако мужа было труднее провести. Он чувствовал, что со мной происходит нечто странное и непонятное. Я практически перестала рассказывать ему о том, как провела день, с какими проблемами сталкиваюсь на работе. Я изменилась сразу после 9 мая — предпочитала больше времени быть одна и ложилась спать гораздо позже Джона. Я вышла из состава членов книжного клуба, перестала следить за новостями и избегала разговаривать по телефону с друзьями и знакомыми. Реальная жизнь перестала меня привлекать, воображаемый мир был более ярким и волнующим, чем тот мир, в котором мне приходилось жить. Я стала проводить дни в одиночестве, ходила пешком по берегу озера до моста Конгресс-авеню, чтобы посмотреть на летучих мышей. Каждый вечер из-под моста вылетали тысячи летучих мышей, затмевая небо трепещущим пологом. Эти полчища летучих мышей сливались в одно чудовищное существо, пожирающее москитов. Я ходила туда вечер за вечером. Это был предлог побыть одной и подумать об Игреке. Мысли о нем занимали меня и на работе, и дома.

В течение недели после нашей встречи у кофе-хауса «Карибу» я не раз спрашивала себя о своем отношении к Игреку: не слишком ли я увлекаюсь его рассказами, и не вредит ли это увлечение моей работе с другими пациентами и общению с другими людьми. Когда 20 июня он пришел ко мне в офис, я рассчитывала, что он даст иное толкование затронутой им проблеме «неподходящего» переноса. Я предоставила Игреку право и возможность заговорить на эту тему. Но когда он полностью ее проигнорировал, я решила, что пора обо всем рассказать Джону. Как бы неблагоразумно я ни вела себя, лучше ничего от него не скрывать, размышляла я. К тому же мне нужно было понять, что со мной происходит. Не схожу ли я с ума? Я знала, что Джон честно и откровенно скажет мне, если это так. Он не стеснялся называть меня ненормальной.

Когда я сказала Джону, что мне нужно с ним поговорить, и попросила его сесть, его первоначальная реакция была предсказуемо холодной.

— У тебя появился любовник? — бесстрастно спросил он.

Я сказала, что нет.

— Ты больна? — спросил он. — Чем-то серьезным?

Я снова сказала, что нет.

— Даже не пытайся угадать, о чем я собираюсь тебе рассказать, — спокойно заявила я. — И какую бы реакцию ни вызвал у тебя мой рассказ, все должно остаться между нами.

Я рассказала ему почти все.

Рассказала о том, как Игрек обратился ко мне, какие предположения о его проблемах я делала после первых сеансов по телефону, о его приходе в мой офис. Понятно, что в основном я рассказывала ему о необычайной встрече 9 мая, где мне нечего было скрывать. У меня буквально камень свалился с души. Я описала ему самым подробным образом события того утра. Когда я замолчала, меня буквально трясло.

Я ожидала, что Джон не поверит мне, как я не поверила Игреку, пока он не доказал мне, что говорит правду. К моему удивлению, Джон не выразил недоверия, во всяком случае, он его не проявил. Еще я думала, что он засыплет меня вопросами, но он задал всего несколько:

— Значит, он не прозрачный. Я правильно понял? Он может стать невидимым или почти невидимым. Но он не прозрачный. Так? Когда он ест, ты не можешь видеть, как пища поступает в его невидимый пищевод и проходит в его невидимый желудок. Ты не можешь видеть что-либо сквозь его невидимую оболочку. Правильно?

Да, сказала я. Я напомнила, как возмущался Игрек каждый раз, когда я называла его человеком-невидимкой. Странно (а может, предсказуемо), но Джон проявил сочувствие его раздражению.

— А ты не предполагаешь, что это может быть мистификацией? — был его следующий вопрос.

Я сказала, что ничем не могу доказать, что это не было мистификацией, но почти на сто процентов уверена, что Игрек был именно невидимым, как он и говорил.

— Понимаешь, я не видела его собственными глазами.

Третий вопрос Джона выбил меня из равновесия:

— Так кто этот тип?

Я сказала, что не понимаю его вопроса.

— В наше время просто невозможно стать человеком-невидимкой, — сказал он. — Не знаю, можно ли было раньше, но сейчас точно нельзя. Мы живем в мире бюрократии, и люди не могут жить, не оставляя следов своей жизни. Ну скажи, у него есть постоянное место жительства? У него есть карточка социального страхования? Как он платит налоги? Он что, подделал свидетельство о своей смерти? Что ты получишь, если наберешь его имя в Гугле? Ведь можно хотя бы проверить записи о его образовании или его работе на Гавайях? Эти сведения должны быть доступны. Я прав? Безусловно. Кто этот человек? Кто он на самом деле?

Я сказала Джону, что не могу ответить ни на один его вопрос. Что мы с Игреком о таких вещах не говорили, что он не оформлял медицинскую страховку. Я же не полицейский, и Игрек приходил ко мне не на допросы, а за помощью. Я сказала, что все эти прозаические моменты не важны, особенно когда имеешь дело с человеком, который явился к тебе на прием, а ты его не видишь! Больше всего меня расстроило отсутствие сочувствия со стороны Джона. Почему мои опасения не встревожили его? Я никогда не пойму, почему он сразу начал задавать мне все эти вопросы. Будто только так он и может решать проблемы.

— Тебе нужно как следует во всем разобраться, — сказал Джон. — Если все, что ты говоришь, правда — а у меня нет оснований не верить тебе, потому что ты не из тех, кто сочиняет небылицы, — тогда ты должна понять, что столкнулась с исключительным, невероятным случаем. Правильно? И это очень важно. Тебе, психоаналитику и психотерапевту, доверяет свои эмоции человек, обладающий феноменальным умением. Этот случай нельзя упустить. На тебе лежит гражданский долг исследовать этот феномен. Правильно я говорю? Конечно правильно.

Я не согласилась с Джоном, во всяком случае, на первых порах. Я возразила, что прежде всего я несу ответственность за пациента. И что для меня все пациенты равны (здесь я покривила душой). Казалось, Джон совсем не понял, почему я рассказала ему об Игреке. Он никогда не пытается понять меня, просто не способен на это.

— И ты не права, — сказал он. — Ты умница, а сейчас говоришь глупости. Не обижайся, но ведь это действительно так. Ты не замечаешь самого главного — что этот случай уникален. Обычный подход здесь не срабатывает. Я бы посоветовал тебе непременно выяснить, кто этот человек и чем он на самом деле занимается. Ну ты сама подумай. Он обратился к тебе не с обычными жалобами, верно? И мне даже кажется, что не по тем причинам, какие он сам озвучил. Ведь так? Ну вот. А ты неправильно ведешь себя с этим пациентом.

Меня поразило это обвинение. Вообще для Джона характерно рубить сплеча, но впервые он так открыто подверг сомнению мой профессионализм. В результате наш разговор перерос в ссору с взаимными обвинениями, не имеющими отношения к Игреку. Чего только я не наговорила ему! Что он не воспринимает меня всерьез как специалиста, что мы до сих пор не определились, заводить ли нам детей, что разница в возрасте и расовой принадлежности создает дисбаланс в наших отношениях (Джон афроамериканец и на 13 лет старше меня). Что меня оскорбляют пренебрежительные высказывания Джона о моих друзьях и знакомых и что… Словом, сейчас уже и не помню. Ссора продолжалась весь вечер, и хотя утром мы попросили друг у друга прощения, прежняя непринужденность общения сменилась какой-то скованностью, напряжением. Это был самый сложный период нашей и без того нелегкой семейной жизни.

Выходя замуж за Джона, я отдавала себе отчет в том, что мы с ним очень разные. Я говорила это всем присутствующим на свадьбе, а они успокаивали меня банальной фразой о том, что противоположности притягиваются, и пили за наше семейное счастье. Но оказалось, что у нас много общего. Я ошибалась, когда думала, что между нами будут постоянные трения по самым разным вопросам. Так, мы придерживались разных политических взглядов, зато одинаково высоко ставили вопросы нравственности. Нам нравились разные книги и фильмы, но критерии их оценок у нас были схожими. Мы росли в разных штатах, но оба придавали одинаковое значение полученному воспитанию. Короче, наша семейная жизнь оказалась более благополучной, чем я ожидала. Но чего я не понимала в день свадьбы — и что Джон продолжает отрицать даже сейчас, несмотря на все происшедшее, — это что мы с ним абсолютно разные в одном отношении: для меня всегда имеет большое значение настроение и состояние окружающих, тогда как Джона это совершенно не интересует. Точнее, меня всегда очень волнует, как живется другим (и особенно Джону), а Джона как раз меньше всего интересуют проблемы других (включая и мои), если только они не затрагивают его самого. Это вовсе не значит, что мы не любим друг друга. Просто у меня такая натура, а у него другая. Все мои друзья видели это, одна я этого не понимала, а они ничего мне не сказали.

Я долго привыкала к различию в наших характерах, можно сказать, до сих пор стараюсь привыкнуть.

Я прямо говорю обо всем этом не для того, чтобы представить Джона или себя в невыгодном свете, и не потому, что чувствую потребность в публичном откровении. Я говорю об этом потому, что это повлияло на то, что произошло позднее.

Псевдоисториография

Эта глава содержит выдержки из нашего разговора от 27 июня. Сначала Игрек говорил меньше, чем обычно, надолго замолкал, о чем-то размышляя. Я воспользовалась одной такой паузой и спросила, что именно удалось ему узнать путем наблюдений. Что нового узнал он, в частности, о самом себе. Меня очень интересовала эта проблема, тем более что он упорно уклонялся от конкретного ответа. И тут он сразу оживился, перевоплотился в театрального героя и разразился высокопарным и хвастливым монологом. Перечитывая эти записи теперь, я понимаю, что это звучало как вытверженная назубок роль. Хотя он по-прежнему оставил мой вопрос без ответа. Но если он заранее написал этот монолог, то почему он произнес его только сейчас, когда я попросила объяснений?

Было очень сложно наблюдать за ребятами в колледже. Практически каждый раз, когда я выбирал себе какой-то объект и следовал за ним в его комнату, выяснялось, что он живет там не один, а с соседями. И в результате я оказывался в маленьком замкнутом пространстве, где одновременно находятся от двух до четырех человек. Пребывание в такой тесноте тяжело само по себе, да и наблюдать за ними было абсолютно неинтересно, так как их поведение не было естественным. Я уж не говорю об опасности моего обнаружения. Когда человек один в комнате, я спокойно могу позволить себе что угодно, например чихнуть. Ты чихнул, и человек слышит твой чих, а ты видишь, что он его услышал. Вот он слышит неизвестно откуда раздавшийся чих. Он вскакивает и внимательно осматривает комнату. Не обнаружив источника подозрительного звука, он недоуменно пожимает плечами и возвращается к прерванному занятию. Этим обычно и заканчивается, так что в этом случае нет никакого риска. Но когда в комнате два человека, приходится подолгу сидеть тихо как мышка. Если ты не удержался и чихнул, они смотрят друг на друга, как бы спрашивая: «Это ты чихнул?» А потом начинают размышлять, что это было. Интересно, что обычно люди больше полагаются на ощущения своих друзей, чем на свои, — это открылось мне в самом начале наблюдений. И речь не только об ощущениях, между ними устанавливаются полностью доверительные отношения. Казалось бы, такая вера друг в друга дает им ощущение большей безопасности, но на самом деле как раз наоборот. Безграничное доверие со временем приводит к разрыву отношений. Ведь как это бывает? Вот встречаются два человека, которые ничего не знают друг о друге. После кратковременного общения между ними возникает взаимная симпатия, поэтому они сходятся ближе. Кажется, вместе им интересно и комфортно. Инстинктивная настороженность по отношению друг к другу исчезает, и два незнакомых человека становятся друзьями. Но именно тогда, когда в их отношениях не остается и тени недоверия, когда они поверяют друг другу свои самые сокровенные мечты и помыслы — только тогда каждый начинает понимать, каков на самом деле его друг, и вскоре между ними возникают разногласия и недовольство друг другом. А еще через некоторое время отношения между друзьями становятся более холодными и сдержанными, чем когда они были едва знакомы друг с другом.

Однако не стану скрывать, порой мне даже нравилось вести наблюдение за несколькими жильцами одной комнаты. Я столько времени потратил на одиночек, которые ровным счетом ничего не делали, что для разнообразия мне захотелось понаблюдать за двумя-тремя соседями по комнате в надежде, что они дадут мне больше материала для анализа. И как же я был поражен, узнав, что они практически почти не разговаривают друг с другом. Особенно парни — они могут провести с товарищем пять часов и не промолвить ни слова! Как правило, мужчины абсолютно безразличны к своим друзьям и знакомым, их не интересует, чем они живут, что их волнует. Другое дело женщины — они обсуждают телешоу, фильмы, рассказывают о своих бойфрендах, советуются, стоит ли сходиться с новым знакомым, делятся секретами красоты, кулинарными рецептами, ну и всякое такое. Просто удивительно, насколько четко прослеживаются эти гендерные поведенческие штампы. Они заложены у нас от природы. Мы затрачиваем столько усилий, пытаясь нарушить, разбить эти стереотипы полового поведения, — и все лишь для того, чтобы лишний раз убедиться в их устойчивости. И когда кто-то пытается доказать, что этого разделения по гендерному признаку нет и быть не может, люди только еще больше убеждаются в его естественной предопределенности. Посмотрите на любого мужа, который ссорится со своей женой из-за каких-то пустяков, послушайте, что они говорят друг другу, и проследите, какие эмоции они проявляют после окончания ссоры. Все это настолько типично, настолько лишено своеобразия, что вам и в голову не придет, например, включать эту сцену в фильм. Все критики дружно раскритикуют такой фильм, скажут, что сценарист даже и не пытался написать о чем-то серьезном и представляющем интерес. Вот почему кино оказывает далеко не столь сильное воздействие на зрителя, как нам нравится думать, — в кино нельзя показать реальную жизнь, потому что честное изображение реальной жизни оскорбительно для образованного человека.

И, скажу вам, реальная жизнь, которую мне довелось наблюдать, не имеет ничего общего с той, что изображается в кино. Вы спрашиваете, что мне удалось узнать? Ну, например, я узнал, что люди совершенно не ценят время, проведенное в одиночестве, они считают его вырванным из жизни. Для них пребывание в одиночестве — это как заключение в тюрьме, откуда им хочется поскорее сбежать. Я видел много одиноких людей, убивающих вечер за бутылкой вина, одурманивающих себя наркотиками или бессмысленно таращившихся в телевизор, пока их не сразит сон. Они нисколько не радовались возможности побыть наедине с собой. Сам я всегда считал, что был более естественным, более настоящим только в одиночестве, потому что лишь тогда я не боялся, что за мной кто-то наблюдает и критикует все мои действия. Но мне пришлось понять, что людям как раз необходимо, чтобы на них кто-то смотрел и оценивал — это давало им ощущение, что они занимаются чем-то важным. Для них моменты одиночества подобны телевизионным пробам, которые никогда не выйдут в эфир. Они проходят впустую, не засчитываются. Думаю, это объясняет врожденную потребность человека жениться и иметь детей или просто стать известным и авторитетным. Нам свойственна потребность в зрителях, даже если мы не делаем ничего важного или интересного. Я точно знаю, когда это началось — в 1970-х годах. Американцам внушили, что, воспитывая ребенка, они обязаны говорить ему: «Ты замечательный, ты способен достигнуть всего, чего захочешь, ты особенный». Иначе они плохие родители. Они считали своим долгом оказывать детям постоянную психологическую поддержку. Но — если серьезно подумать — эта психологическая поддержка приобретает значение только в тех случаях, когда человек находится в обществе. Ведь без обратной реакции аудитории невозможно определить, действительно ли ты замечательный, успешный или любимый. Никто же не сидит в пустой комнате и не думает о себе: «Я замечательный». Просто невозможно представить, что из этого выйдет. А быть действительно «замечательным» можно лишь по мнению людей, публики, аудитории. Вот и выходит, что эти краткие периоды одиночества человек воспринимает как вынужденные, ничем существенным не заполненные паузы в своей жизни. Они становятся своего рода вставными сценками, которые легко стираются, изглаживаются из памяти.

Время от времени мне попадались люди, которые, оставшись одни, по-настоящему этому радовались. Это всегда было и интересно, и немного тревожно. Сказать вам, кто это был? Потребители, покупатели! Не люди, читающие безумно интересную книгу или занимающиеся своим излюбленным занятием. Нет, это были люди, заказывающие через Интернет очень дорогие и абсолютно бесполезные вещи. В нашем коллективном подсознании запечатлен образ одинокого миллионера, живущего в слоновой башне, который страдает от глубокой депрессии, из-за чего напивается допьяна вином по четыре тысячи долларов за бутылку и разыскивает в продаже санки, которые походили бы на его детские, чтобы вернуть себе былое ощущение настоящего счастья. Но это ложный, обманчивый образ. На деле одинокий миллионер счастливее, чем одинокий нищий. В их одиночестве нет ничего общего, и это легко объяснить. Богатый может покупать вещи, которые помогут ему забыть о своем грустном одиночестве. Богатый может уйти в отпуск и наслаждается не столько самим отдыхом в роскошных условиях, сколько сознанием, что и в будущем может себе позволить множество таких восхитительных поездок. У богатых более удобная мебель и более современный телевизор, а для одинокого человека это очень важно. Они могут не готовить себе еду, поэтому возня на кухне становится для них добровольным и экзотическим развлечением. Бедняки терпеть не могут готовить. Для них это просто еще одно нудное дело, которым они вынуждены заниматься, когда возвращаются домой с работы, которую ненавидят. А вот богачи любят готовить. Это повышает их в собственном мнении, приобщает к чему-то земному, настоящему. Правда, они не любят убирать и для этого нанимают уборщиц. Это еще один момент, по которому можно отличить человека счастливого от несчастливого: чисто ли в его доме и сколько труда он прикладывает, чтобы содержать дом в чистоте. Я видел множество богатых людей, которые возвращаются в дом, сияющий чистотой, для чего они и пальцем о палец не ударили — уборщицы полностью привели его в порядок за время его отсутствия. Когда они открывают дверь и чувствуют приятный лимонный запах моющих средств, их лица невольно расплываются в довольной улыбке. Этот тонкий аромат напоминает им о собственном достатке. И снова мы возвращаемся к проблеме воспитания. Сейчас я излагаю вам свою собственную теорию. Я абсолютно уверен, что родители глубоко ошибаются, внушая детям, что не так важно делать деньги, как быть счастливыми, как будто эти две вещи взаимоисключающие и никак не связаны друг с другом. Кино и телевидение закрепляют это ложное представление, потому что эксплуатируют противоречащие здравому смыслу сюжеты с непременной счастливой развязкой. А нужно, чтобы родители объясняли детям, что между богатством и личным счастьем существует тесная связь. Они должны внушать детям, что для того чтобы стать счастливым, нужно уметь сколотить состояние. Да, наличие денег не гарантирует счастья, но бедность — и того меньше. То есть, разумеется, среди богатых много несчастных, но порой они даже не сознают этого. Они настолько увлечены приобретением разных товаров через Интернет, что просто не замечают своего несчастья. Они целиком уходят в размышления, по какому рецепту лучше приготовить, например, джамбалайю. За деньги можно даже купить любовь — пусть не идеальную, но вполне надежную. Можно — и не верьте тем, кто говорит, что это не так.

Крутые парни — 1

Встреча 11 июля стала переломным моментом в истории наших отношений с Игреком. Как только он вошел, я сразу заметила, что он очень взволнован. (4 июля мы не встречались из-за праздника.)[53] Игрек то садился, то вскакивал, принимаясь метаться по кабинету и вспоминать разные случаи, никак не связанные друг с другом и с ним лично. Начинал говорить, тотчас прерывался и корил себя за то, что только попусту отнимает у меня время. Я еще больше насторожилась — обычно Игрек со мной не очень церемонился. Не принял ли он какой-нибудь стимулянт? Минут через десять-пятнадцать он снова уселся, тяжело вздохнул, сосредоточенно нахмурил брови и начал рассказывать уже совершенно иную историю. Даже голос у него изменился — стал глухим, а временами совсем прерывался. Рассказ занял у него два часа, но я не стала его ограничивать, благо что следующий мой пациент в этот день отменил свой визит.

Рассказывал он беспорядочно, почему-то начал с середины истории, затем перескочил к более поздним событиям, вдруг вернулся к началу и по много раз повторял некоторые эпизоды и связанные с ними свои размышления и выводы. Словом, для удобоваримости я изложила всю историю в хронологическом порядке, убрала паузы и повторы. В скобках после каждого заявления указано время по часам и обозначен его порядковый номер в той последовательности, какой он придерживался.

1. Я давно уже собирался поговорить с вами об одной истории. Она волнует меня больше всего остального. Я знаю, что не виноват в том, что случилось, что моей вины здесь даже меньше, чем в случае с Валери, но все равно эта история не дает мне покоя. В отличие от ситуации с Валери, этот опыт не дал абсолютно ничего положительного. Если б только я мог что-то изменить! (12:40, № 29)

2. От полетов на самолете мне пришлось отказаться — вот где я узнал, что значит оказаться на грани провала. Два раза я незаметно проникал на рейсы «Американ Эйрлайнс» в Бостон, и оба раза едва ноги унес. Был даже момент, когда я всерьез испугался, что стюардесса меня обнаружит, потому что она явно заподозрила что-то странное. Наверняка она подумала, что на борту прячется террорист. Их же готовят к этой опасности. Мне пришлось скрючиться в три погибели под сиденьем в последнем ряду и, обливаясь потом, провести в этом положении целых два часа! Не знаю, как я это вынес. После этого случая я начал повсюду разъезжать на машине, но это стало сказываться на процессе. Теперь автомобиль определял, за кем мне наблюдать, и если я приезжал в места, где уже бывал, то этим самым срывал себе эксперимент. Я пришел к выводу, что лучше проникать в машины наугад выбранных людей, когда они на время приезжают в Остин. Тогда мне казалось, что это даст более объективные результаты. (11:14, № 1)

3. Вы интересуетесь музыкой? Хотя бы немного? Читаете в газетах раздел развлечений? Читаете «Кроникл»? Но даже если и не читаете, то наверняка знаете о музыкальном фестивале, который проводится здесь, в Остине, в марте каждого года. Невозможно жить здесь и не знать этого, так что я буду исходить из того, что вы знаете, о чем я говорю. Как местного жителя он должен вас раздражать. Меня он очень раздражал. Но для моих наблюдений это было очень удобно, потому что мне ничего не стоило забраться в чужую машину. В эти дни каждый год в центре города паркуется огромное количество фургонов, набитых всякой всячиной: гитарами, барабанами, динамиками и прочей музыкальной техникой. И поскольку все эти группы дают за выходные по три-четыре концерта в разных местах, им приходится по несколько раз разгружать и снова загружать свои фургоны. Мне остается только в воскресенье вечером подойти со стороны Шестой улицы и забраться в глубь какого-нибудь грязного фургона. Если машина оказывалась дряхлой, значит, на ней ездит группа, у которой нет лишних денег, и она выедет назад в тот же вечер, потому что на время фестиваля все до одного отели в Остине безумно задирают цены. В понедельник я уже всегда был в каком-то новом месте. (11:23, № 4)

4. На Ред-ривер-стрит есть клуб, который называется «Ред айд флай». В том месте, где она пересекается с Восьмой улицей, знаете? Дикое название для бара, я не нашел ему объяснения, но не важно. В воскресенье там играли четыре группы. Одна называлась «Суицид антилопы», другая что-то вроде там «Блюз-бэнд». Не помню, как называлась третья группа — понятно, я никогда не смотрел их выступления. Просто пытаюсь вспомнить, что было написано на афише над входом. Вообще-то мне нужна была четвертая группа, так как она последней выгружала из фургона свое оборудование. Она называлась «Джуки МаГу». Наверное, потому, что у них все гитары были залеплены красно-белыми наклейками Джуки. (11:30, № 3)

5. Но сами музыканты этой «Джуки МаГу» — три тощих парня и пухленькая девчонка — почему-то ездили отдельно, в седане «аква». А фургон водили два помощника, одному было лет двадцать, а другому около сорока. Вот к ним-то я и забрался. Мы ехали без остановок по трассе I-35 примерно девятнадцать часов. Это была ужасно тоскливая поездка, парни за всю поездку едва обменялись десятком слов, а радио в фургоне не было. Может, потому группа и ездила в другой машине. Несколько раз, когда они заправлялись, я готов был сбежать, но все-таки решил остаться. Уж больно удачным казался мне этот случай. В понедельник поздно вечером мы остановились в пригороде Миннеаполиса. Целых девятнадцать часов я трясся на их проклятой акустической системе, так что был рад приехать куда угодно. Вот только такого холода я не ожидал. Кто бы мог подумать, что в марте я увижу, как у меня изо рта вырывается облачко пара, да и одет я был не очень-то. Мне страшно было вылезти — костюм не защищал от ветра. Я решил остаться в фургоне. Молодой парень высадил старшего у какого-то дома и сказал: «Спасибо за помощь, приятель». Это была самая длинная фраза, какую я услышал за все время поездки, — понятия не имею, как они вместе работали. Казалось, они едва знакомы. Старший парень вошел в свой дом, а юнец повез все барахло — а заодно и меня — к своему жилищу на другой окраине города. Было уже около полуночи. Помню, мы ехали по дороге, которая называется Хеннепин, и, кажется, проезжали какое-то небольшое озеро. Но было слишком темно, чтобы сказать наверняка. Мы остановились на Плезант-авеню, такое название легко запомнить. Парню пришлось все оборудование тащить на себе на второй этаж. А я просто вошел следом за ним в квартиру — и порядок. Он складывал все это имущество прямо посреди гостиной, но оно не мешало, потому что в квартире не было почти никакой мебели. Он жил в одной из этих дешевых и просторных студий, которые можно найти только в современных кварталах. На полу валялся матрас, в углу стереосистема, повсюду стояли вертикальные звуковые колонки Bose. Голые некрашеные стены. Куча виниловых грампластинок в коробке, на полу тоже груды винила. Чайный столик со столешницей из толстого стекла, но при этом ни стульев, ни дивана. Зато куча дешевых клюшек для гольфа. Пахло там пылью, как на чердаке, и сыростью, как в подвале. Закончив таскать оборудование, он снял очки и футболку и рухнул на матрас. И проспал до трех дня. А я так волновался, что проснулся уже через пару часов. (11:33, № 7)

6. Да, так вот об этом парне. Его звали Дэйв. Он улыбался во сне. Мне это больше всего запомнилось. (11:18,№ 2)

7. Я был почти уверен, что этот парень мне не понравится. Такое он производил впечатление. Казалось, он готов был делать что угодно, лишь бы ничего не делать. То, что за всю поездку он практически и слова не проронил, заставляло меня думать, что он либо мрачный тип, либо наркоман, а может, и то и другое. Но когда он наконец проснулся, это оказался абсолютно другой человек. Аккуратно сложив грязную футболку, он убрал ее в картонную коробку, которая служила ему бельевым шкафом. Надел другую майку и стал похож на ковбоя. Затем выбежал из студии и постучал в дверь напротив. Открыла молодая женщина и тотчас вручила ему жирного рыжего кота. Видимо, она согласилась позаботиться о нем на время его отлучки. Он вернулся с котом к себе и стал ласково ворковать с ним, едва не касаясь его пушистой мордочки. Минут двадцать он гладил его по головке, почесывал за ушками, спрашивал, не скучал ли он, сбегал на кухню и принес мисочку со свежей водой. Потом поднес кота к окну, чтобы тот посмотрел на улицу. Их связывали настоящая дружба и любовь. (11:32, № 6)

8. Примерно в половине шестого Дэйв звонит по мобильному своей девушке. Ясно, что это его девушка, потому что он называет ее беби или Джулией. Он сразу признается, что ужасно по ней скучал, и повторяет это каждый раз, как в разговоре возникает пауза. Понятно, что я слышу только то, что говорит он, но почти весь разговор состоит из повторяющихся фраз, которые легко дополнить. (Игрек подносит руку к уху, растопырив пальцы, словно держит трубку, и изображает их разговор.) «А ты не верь злым языкам. Фестиваль в Остине и не думали закрывать». «Было одно хорошее выступление и три так себе». «Погода была хорошей. Многие ходили в шортах». «Лучше всех группа Iron Works». «Он хотел встретиться с нами на шоу Сворд, но здорово накачался». «За Мурреем присматривала Тина. Ну Тина, из квартиры напротив, рыженькая». Обычные вещи, какие парень может говорить девушке, которая живет в другом городе. Их разговор длился около часа, в основном говорила она. Но в конце разговора Дэйв сказал несколько фраз, которые я не понял. (Игрек снова подносит к уху воображаемую трубку.) «Они настоящие крутые парни. Самые крутые, каких только я знаю». Он слегка подчеркивает эти слова. Говорит с неподдельным восторгом. «Вообще-то они сегодня вечером будут у меня… Да… Джулия, да я знаю! Но… но… Да, вот именно. Понимаешь, они такие крутые. Я никогда не общался с такими парнями. Они круче всех, кого я знаю». Он все повторял эти слова «крутые парни». Не означало ли это, что в его скромную квартиру приедет играть какая-то крутая группа? Меня это заинтересовало с психологической точки зрения. (11:35, № 8)

9. Я вижу, Вики, о чем вы думаете. Да, единственная причина для наблюдения за людьми — это видеть их, когда они одни. Я не устаю повторять это. Но не забывайте, это мои правила, я их придумал для собственных целей. И в любой момент вправе их нарушить. Любые свои правила можно нарушать без объяснений. Люди забывают об этом, как и вы, Виктория. (11:27, № 5)

10. Дэйв приводит квартиру в порядок, по меньшей мере насколько это возможно. Ванная слишком запущена, на нее уйдет много времени. Зато он тщательно прибирает кухоньку и собирает в стопку половину разбросанных пластинок. Во время уборки он слушает джаз, песни Чарли Брауна, от которых у любого поднимается настроение. Потом выбегает на двадцать минут и приносит по ящику пива Guinness и Bass. Он моет высокие модные бокалы для пива и тщательно протирает их полотенцем. Потом говорит коту: «Муррей, ты не бойся этих крутых парней. Они совсем не страшные». Кот внимательно слушает его. Этот кот похож на кота из рекламы кошачьего корма. Настоящий актер. Я думаю: «Этого кота вполне можно показывать по телевизору». (11:37, № 10)

11. Примерно в девять вечера начинают прибывать гости, кто поодиночке, кто парами. Вот это парни! Все как на подбор — ростом шесть футов и выше и весом под триста фунтов. Все бородатые, у нескольких длинные волосы стянуты в хвост на затылке. Трое в комбинезонах с нагрудниками и в рабочих башмаках. В просторной квартире Дэйва уже не повернуться. Десять здоровенных мужиков удобно сидят на отключенных от сети стереоусилителях «Маршалл» и тянут из высоких бокалов смешанное Дэйвом пиво. Зрелище было внушительное. «Так вот что имел в виду Дэйв, — подумал я. — Таких здоровяков поискать!» Но затем они включают стереосистему, и я обращаю внимание, что всем нравится музыка только одного типа. Только одного. Они слушают Master of Reality «Блэк Саббат», Live Rust Нила Янга. Они слушают множество групп, которые просто не могут нравиться ни одному нормальному человеку, — все эти группы с короткими названиями «Слип», «Тул» и «Карп». Два раза подряд ставят «Битлз»: I Want You (She's So Heavy). Слушают «Электрик Визард» и выбирают другие группы, скомпрометировавшие себя подражанием «Блю Чир». И я подумал: «Вот что он имел в виду. Вот почему они крутые». Но и это еще не все. Примерно в 9:45 эти гориллы, фанаты бешеного рока, принимаются есть галлюциногенные грибы. Засовывают в рот целые горсти этих сушеных грибов какого-то мерзкого цвета. Они предлагают грибы Дэйву, но он отказывается: «Меня уже и так тошнит от пива». Жутко было смотреть! Но, как ни странно, казалось, грибы на них не действуют. Они не вызывали у них наркотического опьянения, во всяком случае, парни вели себя абсолютно нормально. Может, им попались не те грибы… Во всяком случае, они ничуть не изменились — если бы я не видел, что они едят эти грибы, я никогда бы этого не подумал. Правда, между ними наконец-то завязался разговор. И вот только тогда я понял, что имел в виду Дэйв. (11:42, № 11)

12. Не знаю, была ли это какая-то организация или клуб. Я не понял, а они об этом ничего не говорили. Несомненно, они встречались уже не в первый раз, потому что обменялись рукопожатиями, а не представлялись друг другу. Но видно было, что они собрались здесь для одной-единственной цели — этим крутым парням просто хотелось посидеть в своем кругу и хорошенько надраться. Потому они и пили смешанное пиво и ели эти поганые грибы. Трудно себе представить более удручающий разговор, чем тот, что вели эти нагрузившиеся пивом парни. Они затрагивали только самые дикие и бесчеловечные проблемы: общество, отвергающее нравственность; этическое оправдание мести; геноцид как логически вытекающая из теории дарвинизма политика. Диспут велся, так сказать, по всем правилам: один задавал какой-то вопрос, другой отвечал на него своим вопросом, и в результате рождался третий вопрос, каждому давали право высказаться, редко перебивали друг друга и уступали в мелочах. Но могли и бесцеремонно заметить: «Это просто наивно!» или «Мысль, конечно, интересная, но рассуждаешь ты все-таки по-детски». (11:40, № 9)

13. Я мог бы назвать этих парней очень умными, только не совсем в этом уверен. Видно было, что они много читали и обо всем имели собственное мнение. Но это еще не означает, что они очень умные, не так ли? Между чтением и высокоразвитым интеллектом, разумеется, есть связь, но не прямая. Представьте, все до одного были приверженцами теории заговора. И потом, стоило мне кем-то заинтересоваться по-настоящему, как разговор переходил на какие-то глупые предметы. К примеру, в комнате зазвучала какая-то песня, и вдруг все принялись обсуждать, как записывалась музыка в 50-е годы. Один из этих чокнутых заговорил о Pro Tools[54] и разных студийных технологиях и начал долго и нудно объяснять, что сейчас музыкальные режиссеры имеют возможность редактировать тембр, отслеживая изображения звуковых волн на мониторе компьютера. Он не одобрял и не порицал этот метод — просто его использование представлялось ему необыкновенно важным. «Теперь мы определяем качество звука визуально, — сказал он. — То есть можно сказать, кто-то своим зрением создает музыку для нашего слуха. Это громадный скачок. Это можно сравнить с тем, как если бы вдруг оказалось, что самый надежный способ определить качество вина — это пощупать его пальцами, и все сомелье стали бы пользоваться пальцами, а не ртом и носом. И вот вино станут оценивать на ощупь, а музыку — на глаз». Мне это показалось совершенно новым и интересным подходом к звуку. Я ожидал более углубленного анализа, но он так увлекся, что даже не заметил, как заговорил уже о каком-то подземелье в окрестностях Нью-Мехико, принадлежащем церкви сайентологов. В этом подземном убежище находится вращающаяся платформа, которая приводится в движение солнечной энергией. На платформе имеются пиктограммы, объясняющие, как ее использовать. Видимо, сайентологи придумали эти пиктограммы на тот случай, если когда-нибудь на земле исчезнет письменность. Этот идиот уверяет, что подземелье сооружено на случай ядерной катастрофы, ведь никто не знает, что случится с энергетической системой США, если где-то в море взорвется атомная бомба. В лучшем случае, как он считает, все наши жесткие диски будут сожжены, Интернет рухнет, и все цифровые файлы будут либо стерты, либо внезапно испорчены. И когда в далеком будущем человеческое общество все-таки начнет возрождаться, записывать звук можно будет только в этом убежище — на всей земле одни сайентологи будут располагать работающим плеером. И понятно, что именно они будут контролировать всю музыку во всем мире. Его это ужасно беспокоило. (11:48, № 12)

14. В процессе наблюдения за этой вакханалией меня занимал один вопрос — наверняка это и вам хотелось бы знать, — почему эти парни пришли именно к Дэйву. В отличие от них, он был обычного, если не худощавого телосложения, казался не склонным к философии, практически не участвовал в разговоре, держался в тени, не был наркоманом и, казалось, больше симпатизировал Винсу Гуаралди.[55] Но он так тщательно готовился к их приходу и теперь с подлинным интересом слушал их глубокомысленную трепологию. Он был просто слушателем, часто одобрительно кивал. И определенно раньше был знаком с Загом. Это было видно с самого начала. Заг был у них главным. (12:44, № 30)

15. Заг у них был кем-то вроде лидера. Я говорю «вроде», потому что вряд ли кто-то из этих парней считал его таковым, да и сам он себя так не назвал бы. Но вел он себя определенно как настоящий вожак. Он говорил больше всех и чаще других круто менял тему разговора. Он был более начитанным, во всяком случае, постоянно цитировал известных писателей. И внешне был крупнее и мощнее всех, к тому же вся его туша была покрыта не просто волосами, а какой-то шерстью, даже загривок и грудь, которая виднелась из-под майки, я не говорю уже о руках. Большую часть грибов сожрал именно он. Но смеялся он реже всех и был самым ярым нигилистом. Среди этих крутых парней Заг был самым крутым. (11:50, № 14)

16. Мне не нравилось отношение Зага к Дэйву. Каждый раз, когда Дэйв пытался вставить слово, он закидывал голову назад и разражался презрительным смехом. Иногда в его взгляде даже читалась угроза. До какой-то степени, должно быть, они нравились друг другу, но Заг вел себя высокомерно и неоправданно жестоко. Вы видели фильм «Славные парни»?[56] Помните сцену, где Джо Пески стреляет подростку в ногу? Вот это было очень похоже. (12:46, № 31)

17. Между ними произошел конфликт. Вроде бы ничего особенного, но тогда он воспринимался как настоящая ссора. Сейчас в свете случившегося он определенно кажется просто ерундой. (12:20, № 22)

18. Было уже поздно, около двух ночи. Они заговорили о так называемых достойных обществах, в которых все члены обладают равными правами и все общество в целом знает, что любая угроза или негативные действия будут пресечены мгновенно и беспощадно. Это как сейчас в тюрьмах и, по-видимому, было в Исландии в десятом веке. Понятия не имею, почему эти парни были так осведомлены об этом периоде истории Исландии. Заг утверждал, что по сравнению с иным устройством общественной жизни достойные общества отличаются большим благородством и терпимостью, так как в них господствует равноправие и они более эффективны. Если каждый может защищать свои права, все становятся равными. Я видел, что Дэйву все это не нравится — он морщил нос и покачивал головой. Через несколько минут он прервал выступление Зага, сказав, что идея такого общественного строя ему кажется наивной, отрицающей значение разума, что Заг идеализирует примитивный мир, в котором, если признаться честно, он и сам не захотел бы жить, и что все его теоретические обоснования принципов достойного общества можно выразить афоризмом «Око за око и зуб за зуб». Думаю, если бы это сказал кто-то другой, Заг отреагировал бы более сдержанно. Но поскольку возражение исходило от Дэйва, Заг раздраженно закричал: «Как ты не понимаешь, что этот афоризм призывает к терпимости, необходимости сдерживать себя?!» Дэйв сказал, что не желает углубляться в поиски истинного значения этой фразы. Он нервничал и, кажется, даже испугался. И тогда Заг говорит: «Ну ты же наверняка знаком с книгами Уильяма Генри Миллера (sic)[57] по этому вопросу, верно?» Он прекрасно понимал, что Дэйв не читал труды какого-то неизвестного ученого. И когда он сказал, что не знает его, Заг изумленно выкатил глаза. На что Дейв тихо сказал: «Ты просто рисуешься». И тут Заг взорвался и заорал: «Заткнись, идиот! Молчи, когда говорят взрослые!» Ну и дальше в том же духе. Он орал изо всех сил, не считая нужным сдерживаться. Короче, это было ужас что такое. (12:23, № 24)

19. Дэйв просто слушал эти потоки брани и молчал. Это продолжалось довольно долго. (12:24, № 25)

20. Вскоре после того, как Заг начал орать, в дверь постучали. Это была рыжая женщина, что жила напротив. Дэйв открыл дверь. В комнате мгновенно наступила полная тишина — такая неестественная тишина, какая воцаряется, когда на вечеринку врываются копы. Очевидно, она спрашивала, что за шум, хотя мне не было слышно ее слов. Наконец Дэйв вернулся и сказал: «Ребята, вам лучше уйти. Сейчас гораздо позднее, чем я думал». Никто не стал возражать. Крутые парни встали и начали выходить, прощаясь с Дэйвом за руку и благодаря его за отличный вечер. Все ушли одновременно, кроме Зага. Заг остался. Он подошел к холодильнику, достал по бутылке Guinness и Bass и смешал себе новый коктейль. Пожалуй, Дэйва и его приятелей это не удивило. (12:27, № 23)

21. Дэйв начинает убирать квартиру, относит бокалы в мойку. Заг стоит, прислонившись к кухонной стойке, с пивной пеной на усах, и говорит: «Извини, что наорал на тебя, Дэйв». Дэйв отвечает что-то вроде: «Я вообще не понимаю, с чего ты вдруг взорвался». Заг снова извинился. А потом опять начал поучать Дэйва: «Пора тебе уже разбираться в сложных вещах». Он говорил, что Дэйв мало читает, а те книги, которые он читал, поверхностные, и что порой его озадачивает то, что произносит Дэйв. Он уже не кричал, но читал ему нотацию, как занудный отец. Он говорил: «Все твои мысли — заимствованная мудрость», «Если ты не умеешь мыслить самостоятельно, то хотя бы послушай тех, кто на это способен». И все это противным, высокомерным тоном. Это было отвратительно. А Дэйв только пожимал плечами и молчал, делая вид, что полностью занят приведением квартиры в порядок. Наконец Заг замолчал и одним глотком осушил пол стакана пива. И тут произошло нечто неожиданное и странное. Дэйв обернулся к нему и спросил: «Останешься на ночь?» Заг снова глотнул пива и сказал: «Там будет видно». (12:31, № 26)

22. Что же между ними происходило? Не знаю. У меня, конечно, была мысль, но это уже не важно. (12:30, № 27)

23. Я огорчился и, если честно, даже возмутился. Заг вел себя отвратительно, подло. Я сожалею о том, чем все это кончилось, но не о своем поступке. Здесь мне не о чем сожалеть, разве только чуть-чуть. В том, что случилось, я вижу нелепость и жестокую иронию, поскольку, хотя я и нарушил свои правила, я не замышлял ничего дурного. (11:53, № 13)

24. Заг расхаживал по квартире, рассматривал гитары и потягивал свое пиво. А я смотрел на эту громадную волосатую гориллу, и меня переполняла ненависть к нему. Я довольно хорошо разбираюсь в людях. Каждый считает себя знатоком, но я действительно отлично в них разбираюсь. Я особенный, не такой, как другие. Заг был настоящим бандитом, головорезом. Вряд ли он занимался каким-то полезным для общества делом. Он был из тех самоуверенных «начитанных» дураков, которые нахватались разных «умных» слов и изощренно измываются над простодушными ребятами вроде Дэйва. Я думал о той бессмысленной ерунде, что Заг нес о благородстве достойного общества, и прекрасно все понимал. Такое наглое издевательство не стоит спускать с рук. (11:56, № 16)

25. И вот я надумал проучить его, но как? Да просто как следует напугать, чтобы все его высокомерие и самоуверенность как ветром сдуло и он понял бы, какое он ничтожество. Это было не в моих правилах? Да. Но я решился на это ради Дэйва. Дэйв стоил того, чтобы ему помочь. (11:55, № 15)

26. Решение родилось у меня спонтанно, как естественная реакция на то, что там происходило. Тут как раз Дэйв закрывается в ванной. Я вижу пробивающийся из-под двери свет и шум воды. К этому моменту у меня уже готов план действий. Я просто подойду к Загу, ткну пальцем в его здоровенный живот и скажу, что он из тех задир, которые на поверку оказываются трусами, что он просто дутый пузырь, что на самом деле он ни в чем не разбирается, а все его якобы философские рассуждения о жизни — полная чушь. Пусть этот бугай хотя бы поймет, что напрасно рассчитывал здесь развлечься. Пусть он получит щелчок по своему самолюбию. Это его встряхнет. А потом я просто выбегу из квартиры и проведу ночь в коридоре. Вот о чем я думал. (12:50, № 32)

27. Ладно, я понимаю вас, понимаю. Это вы никак не поймете. Давайте я объясню ситуацию. Дэйв все еще в ванной. Я слышу, как он там кряхтит и тужится. Заг стоит посредине гостиной, ко мне спиной, лицом к кухне. Отлично! Я неслышно подхожу к Загу спереди. Ясно, что он меня не видит, но даже если и видит, так он выпил с дюжину бокалов пива да еще нажрался этих грибов. Я помню все, что хотел ему высказать, но от волнения и ненависти у меня горло перехватывает, и я судорожно выдавливаю всего несколько слов: «Ах ты, сволочь!» И тыкаю ему в грудь пальцем. Сильно. Да, я резко толкаю его пальцем в грудь. Но поймите, это был всего тычок, а он — эдакая громадная туша. Даже если бы я врезал ему по физиономии, не думаю, что сбил бы его с ног. А тут этот тычок просто потряс, ошеломил его. Лицо его нелепо исказилось, будто он вспомнил что-то жуткое, он вытаращил глаза, взмахнул руками, отпрянул назад и рухнул, прямо навзничь, на этот проклятый чайный столик. И его проклятая голова разбила эту проклятую стеклянную столешницу. Его череп врезался в нее, как пушечное ядро. И стекло разлетелось вдребезги. Первая моя мысль была: «Плохо». А потом я увидел кровь. Она била из-под его затылка струей, будто под напором, собиралась в лужу под шеей, лилась на пол и растекалась во все стороны, волосы его превратились в мокрую красную губку, борода тоже намокла. И вторая моя мысль была: «Так плохо, что хуже некуда». (12:39, № 28)

28. Оказывается, он угодил головой на одну из металлических ножек, и та пробила ему в черепе отверстие с мяч для гольфа. Так было написано в Pieneer Press — репортер очень подробно описал травму, будто получал от этого неописуемое наслаждение. Можете сами почитать этот номер. Если вам интересно, описание этого случая можно найти в Интернете. Они выкладывают свои архивы. Оказалось, настоящее имя Зага было Мэрион. Как у Джона Уэйна![58] (11:59, № 17)

29. Я до сих пор помню все живо и отчетливо, очень живо. Господи, стоит мне закрыть глаза, и все повторяется заново! В унитазе спускается вода, дверь ванной распахивается, оттуда вылетает Дэйв, на бегу застегивая штаны. Он не кричит, а только охает: «Господи». Он пытается помочь Загу, но что он может сделать? Его руки, рубашка, штаны — все испачкано кровью. Вся комната залита кровью, и в ней островками высятся звуковые колонки. Это похоже на снимок для журнала Vice. Дэйв поспешно отыскивает свой сотовый, набирает 911 и старается как можно яснее описать ситуацию. Как ни странно, он говорит совершенно спокойно, полностью владеет собой. Это временное отупение сыграет против него. Я знаю, запись его звонка в службу спасения проигрывали перед Большим жюри, чтобы доказать его равнодушие и черствость. (12:10, № 19)

30. Все пятнадцать долгих минут до приезда копов Дэйв провел, застыв над распростертым на столике телом Зага и обхватив себя руками. Тот уже скончался. Он истек кровью, и его лицо приобрело восковую бледность. Подошел кот и стал лакать кровь, но Дэйв взял его на руки и ласково погладил по пушистой рыжей головке. Кот не проявил к Загу ни малейшего интереса. Он все понял. Все животные инстинктивно понимают, кто есть кто. (12:12, № 20)

31. Как только приехала полиция, я ушел. Комната, полная полицейских, не самое подходящее место для того, чтобы прятаться, даже если вы мастер играть в прятки. Люди то входили, то выходили, так что мне ничего не стоило покинуть эту несчастную квартиру. Я читал, что уже утром полиция допросила рыжую Тину, и она рассказала о крупной ссоре. Остальные крутые парни тоже дали показания. В газетах прямо не говорилось, какие отношения были между Загом и Дэйвом, но несколько парней назвали их сложными. Они использовали именно это слово — «сложные». На улице было очень холодно, так что остаток ночи я провел на площадке второго этажа. Дэйва забрали в участок примерно в 3:30 ночи. Ему не надели наручников, но сразу по приезде в участок предъявили обвинение в убийстве. Я видел, как он выходил с двумя копами. У него был подавленный вид виновного человека. Перед тем как спуститься, он попросил у одного из копов разрешения сбегать назад и отдать кота женщине в квартире напротив, но ему сказали, что они позаботятся о коте. Он сказал: «Спасибо. Я буду вам очень благодарен». (12:15, № 21)

32. Я вижу, Виктория, у вас есть вопросы. Это видно по вашему лицу. Но дайте мне закончить. Если наша встреча затянулась, можете выставить мне дополнительный счет. Вашими вопросами мы займемся на следующей неделе. Вы сможете спрашивать меня о чем угодно. А сейчас мне нужны силы, чтобы закончить. (12:04, № 18)

33. Как вы могли догадаться, я внимательно следил за этим процессом по Интернету. В ежедневных газетах по этому делу писали не очень много, а вот в некоторых еженедельных помещались подробные отчеты. Лично я не думаю, что его отправят в тюрьму. Может, его и осудят за убийство, но наверняка не за убийство второй степени. Этого требует прокурор, но я вижу в их расследовании много неувязок. Зачем убивать человека, толкнув его на чайный столик? Разве такое убийство можно совершить преднамеренно? Кроме того, в крови у Зага было громадное количество алкоголя, а в желудке — еще не переварившиеся грибы. Конечно, очень плохо, что между ними произошло ссора, как показала Тина. И, конечно, адвокат Дэйва не допустит, чтобы он свидетельствовал против себя, поэтому речь скорее будет идти об инциденте, а не о несчастном случае, особенно принимая во внимание эти «сложные» отношения, о чем говорили все эти крутые парни. Видите ли, если бы я не знал, как все произошло, я бы тоже начал подозревать Дэйва. Я видел фотографию Дэйва в зале суда, он был в каком-то дешевом костюме, похоже, давно уже не спал и все прикрывал рот рукой. Выглядел он хуже, чем мертвый Заг. Надеюсь, этот случай не погубит его. Конечно, его жизнь лучше не станет, но мне хочется думать, что он станет тверже. (12:58, № 34)

34. В глубине души мне хотелось зайти к Тине проведать кота, мне казалось, что я должен сделать это ради Дэйва, хотя бы только это. Но сейчас это слишком рискованно, и я больше никогда не поеду в Миннеаполис. В этом городе слишком много ненормальных. Я останусь здесь. (12:51, № 33)

Крутые парни — 2. Расспросы

В рукописи я намеренно в основном излагаю только речи Игрека, поскольку они крайне важны для характеристики его личности, приводить же собственные высказывания мне кажется не очень скромным и приличным. Однако в данном случае я нарушаю это правило, чтобы показать, почему во время нашей встречи 18 июля мы касались определенных предметов. Мои вопросы были направлены на выяснение полной картины произошедшего. Это не весь разговор, а только его первые тринадцать минут. Признаюсь, мне немного неловко за некоторые мои слова, но я находилась в полном смятении.

В. В. На прошлой неделе вы сказали, что готовы ответить на все вопросы, касающиеся истории в Миннеаполисе. Вы не переменили свое решение?

Игрек. Нет. Вы читали про эти события в Интернете? Мне любопытно, заинтересовали ли они вас.

В. В. Нет, не читала. А это для вас важно? Вам нужно, чтобы они меня заинтересовали? Вам нужно, чтобы я знала обо всем этом?

Игрек. Ничего мне не нужно. Мне просто хочется знать, что представляет для вас интерес.

В. В. В том, что вы рассказали, много интересного и…

Игрек. И что?

В. В. И тревожного.

Игрек. Понимаю. Что именно вас тревожит? Я готов все объяснить. Я хочу, чтобы вы это понимали, Виктория. Это не обязательно, но желательно. И я должен признаться — меня немного удивляет, что вы не заглянули в Интернет. Скажите, почему? Мне просто интересно. На вашем месте я бы сразу же полез в Интернет.

В. В. Я хотела сначала поговорить с вами. Хотела выяснить, действительно ли все происходило так, как вы описали.

Долгая пауза.

Игрек. Я вас не понимаю.

В. В. Все так и было?

Игрек. Что вы имеете в виду? Вы правильно сформулировали вопрос? Или это чушь в духе Рене Декарта?[59]

В. В. По-моему, вопрос абсолютно ясен.

Игрек. Я посоветовал вам заглянуть в Интернет и прочитать об этой истории. Не настолько же я глуп, чтобы говорить о том, что сам придумал? Я не понимаю, куда вы клоните.

В. В. О, я не сомневаюсь, что описанное вами происшествие действительно имело место. Не сомневаюсь, что если бы я порылась в Интернете, то нашла бы историю, очень похожую на ту, что вы описали. Но я хочу знать, действительно ли вы там были. Действительно ли вы принимали участие в случившемся. Может, вы просто были свидетелем или узнали об этом из газет либо из Интернета и решили, что из этого выйдет неплохая история. Я не пытаюсь поймать вас на обмане. Я только хочу узнать истинную причину, по которой вы рассказали мне об этом случае.

Игрек. Следовательно… Хотя вы и видели меня в костюме, хотя вы верите, что я могу становиться, как вы это называете, человеком-невидимкой, хотя я стоял перед вами, а вы меня не видели — вы по-прежнему мне не верите.

В. В. Не надо извращать мои слова. Я не выдвигаю никаких обвинений. Да, я видела вас, когда вас нельзя было увидеть. Я знаю, что это правда. Я знаю, что вы умеете становиться невидимым. Но это вовсе не значит, что все, о чем вы мне рассказываете, тоже правда. Порой люди рассказывают о себе вполне правдоподобные истории, которые на деле оказываются плодом их фантазии. Вы понимаете, что я хочу сказать? Я не считаю вас обманщиком, не говорю, что тех событий в Миннеаполисе не было. Я только хочу знать, происходило ли все именно так, как вы мне писали? Вам достаточно подтвердить это, чтобы я продолжила свои расспросы.

Пауза.

Игрек. Что ж, Виктория, я понимаю, что вы делаете. (Снова пауза.) В самом деле не так все просто. Сразу видно, что вы тщательно все обдумали. И я благодарен вам, потому что все понимаю. С вашей точки зрения, мои истории подобны реалити-шоу, не так ли? Автор снимает его, так как уверен в реальности каких-то событий или ситуаций, которые он видит в жизни, хотя телезрители, которые смотрят эту программу, понимают, что это постановочное шоу. Но постепенно из-под этой постановочной реальности проглядывает истинная, жизненная правда, и в ее свете проясняется настоящий смысл представленных в шоу отношений. А если копнуть еще глубже, рассмотреть эту проступившую жизненную правду, то окажется, что вся эта вымышленная вами ситуация гораздо ближе к настоящей реальности, чем казалось автору шоу. Замечательно, Виктория! Вам следовало бы работать на MTV.

В. В. Значит, вы не хотите ответить на мой вопрос?

Игрек. Вы сами знаете ответ. Вы ведь записываете наши разговоры, не так ли? Так прослушайте эти записи и скажите, что в моем рассказе кажется вам выдумкой. Мне будет очень интересно это узнать, очень интересно!

В. В. Прошу вас, не обижайтесь. Я не хотела обидеть вас своими вопросами. Вы сами объявили о своей готовности объяснить мне все, что я хочу знать… Скажите, вы что-нибудь слышали о теории разума?

Игрек. Разумеется, слышал.

В. В. Понятно.

Игрек. И что?

В. В. Объясните мне, что это такое.

Игрек. Вы это серьезно? А вы сами не знаете? Ерунда какая-то.

В. В. Ну, пожалуйста.

Игрек. Что ж, хорошо… (Глубоко вздыхает.) Значит, теория разума. Теория разума в основном описывает способность человека понимать, что на самом деле думают люди. Чтобы было понятнее, скажу, что аутисты лишены этой способности.

В. В. Продолжайте.

Игрек. Гм… Боже, я вовсе не готовился сегодня к докладу… Один способ смотреть на это… Позвольте мне начать иначе. Это способность понимать, что имеют в виду другие люди, когда они говорят то или другое. Способность понимать, как другие воспринимают ваши слова. Способность понимать, что разные люди по-разному воспринимают речь и поступки других. Вы это хотели услышать? Я не знаю — то есть я знаю, что такое теория разума, но затрудняюсь как следует объяснить ее вам. Я вам не автор Википедии.

В. В. О, вы ее прекрасно знаете и понимаете, и вы правильно все объяснили. Но иногда мне кажется, вы настолько глубоко овладели этой теорией, что с ее помощью манипулируете людьми. В частности, мною.

Игрек. В самом деле?

В. В. В ваших историях много общего. Фактически они настолько однотипны, что я начинаю подозревать следующее. Вы специально строите их таким образом, с целью вызвать у меня определенную реакцию и, соответственно, подвести к определенному выводу относительно вас и смысла этих историй. Возьмем, например, группу «Битлз». В каждом из ваших рассказов о наблюдении за тем или иным человеком обязательно возникает тема музыки, и речь идет именно о «Битлз». Это никак не может быть случайным совпадением. Это заставляет меня думать следующее: что, по вашему мнению, «Битлз» настолько известны, что каждый — включая и меня — безусловно, увидит в этом повторении какой-то скрытый смысл. И наводит меня на мысль, что вы стараетесь привести меня к какому-то выводу, хотя я не знаю, к какому именно.

Игрек. «Битлз» очень популярны.

В. В. Простите?

Игрек. «Битлз» действительно чертовски популярны. Люди все время слушают их мелодии, причем совершенно разные люди, принадлежащие ко всем поколениям и субкультурам. Почему вас это удивляет? Я очень люблю музыку. Десять лет я учился игре на фортепиано и четыре года — на классической гитаре. Все математики любят музыку. Для меня не существует людей, которые не любят и не понимают музыку. И потом, не хочу придираться, но вы помните историю про мальчика, за которым я наблюдал в окно его спальни? Кого он слушал? Группу Rush. Он слушал Rush. Так почему я сказал вам правду, а не придумал, что он слушал Strawberry Fields?

В. В. Но об этом я и говорю! Я уверена, что история об этом мальчике правдива с начала и до конца. Такую историю просто невозможно выдумать. Но она кардинально отличается от остальных ваших историй, вы вспоминали о ней как о том, что действительно имело место в вашем детстве, она лишена какого-либо подтекста, не придумана с определенным намерением.

Игрек. Должен признаться, Виктория, когда сегодня я шел сюда, то никак не думал, что вы будете расспрашивать меня о таких вещах. Я случайно убил человека, а вы вздумали рассуждать о «Битлз».

В. В. Но вы действительно его убили? Это же очень важно. Вот что мы должны с вами выяснить. Вы на самом деле убили его?

Игрек. Ну… я не убивал его, если вы это имеете в виду. Я не хотел его убивать. Я не замышлял убийство. Просто так получилось.

В. В. Игрек, а я просто не могу поверить, что вы кого-то убили. Точнее, я не могу поверить, что вы убили человека и спокойно ушли. Не думаю, что вы могли убить человека и абсолютно ничего не почувствовать, и не думаю, что вы способны представить в смешном виде человека, которого случайно убили. Я не считаю вас таким.

Игрек. Что значит — таким? Я же сказал, я его не убивал. Я не убийца. Я вовсе не такой. Гораздо хуже желать кого-то убить, но не сделать это, чем действительно случайно убить человека. И на самом деле я чувствую себя виновным в его смерти. Я не говорил, что не чувствую себя виновным. Я сказал, что… Просто я не думаю, что должен чувствовать себя виновным, поэтому и решил к вам обратиться. Потому что я не замышлял и не сделал ничего дурного.

В. В. Я тоже не думаю, что вы совершили что-то дурное. Я не думаю, что вы действительно совершили все эти ужасные поступки. У вас, конечно, есть возможность безнаказанно нарушать важные общественные законы, и вы их нарушали, незаконно проникая в чужие дома. Но эти ужасные преступления, о которых вы говорите, — вы их придумываете. Все мы что-то о себе фантазируем. И все-таки я не верю, что вы способны лишить жизни одного незнакомого вам человека и испортить жизнь другому, не испытывая глубокой вины. Вам кажется, что я вас совсем не знаю, но это не совсем так. Во всяком случае, я уверена, что вы совсем не такой, каким хотите казаться.

Игрек. Мне хотелось бы нравиться вам, Виктория.

В. В. Я знаю.

Игрек. Но не настолько, чтобы я стал вас обманывать.

В. В. Попытайтесь взглянуть на это с моей точки зрения. Вы оказались в помещении, где собрались несколько здоровяков, заросших волосами, которых вы сравнивали с гориллами, причем их практически невозможно отличить друг от друга. Но вы не можете сказать, кто эти люди, что это за встреча и почему она проходит именно в этой квартире. Неужели вы сами не видите, насколько все это неправдоподобно? Ваша история кажется скорее символической, чем реальной.

Игрек. Да, кажется. Но я ничего не придумал. Как вы не понимаете? Если бы я сам придумал всю эту историю, то уж, наверное, объяснил бы, как эти парни оказались в одной квартире. Я мог бы сказать, что это был чей-то день рождения, встреча анархистов или членов организации «Один процент»[60] либо какая-то оргия. Да сотню разных причин! Если бы я лгал, у меня нашлись бы ответы на все ваши вопросы. Но, Виктория, я не могу отвечать за то, чего я не знаю! Иной раз что-то происходит, и мы не можем понять или не знаем, почему это происходит. В этом и состоит отличие правды от вымысла. В вымышленных историях обязательно все объясняется, в них ничего не происходит случайно, все обоснованно.

В. В. Вы поразительный рассказчик. Честное слово. И будем исходить из этого.

Игрек. Я не нуждаюсь в комплиментах, Виктория.

В. В. Позвольте с вами не согласиться. Думаю, вы нуждаетесь в комплиментах, как любой другой человек, а может даже больше.

Игрек. Это просто смешно. Ну перестаньте, будем же говорить серьезно. Нельзя же каждую мою фразу выворачивать наизнанку, будто я хотел сказать прямо обратное моему утверждению. Это не имеет ничего общего с психоанализом. Вы опять уподобляетесь психиатру из телешоу.

В. В. Нет, Игрек, вы не правы. Вы любите, когда вас высоко оценивают, расточают вам похвалы, говорят приятные вещи. Но не принимаете мои комплименты из опасения, что тогда я прекращу вас нахваливать. И, возможно, ваше опасение оправданно.

Игрек. Но мы уклонились от темы, Виктория. Я не для этого сюда пришел. Мне неинтересно дискутировать о том, что было на самом деле, а чего не было и как все понятное превращается в необъяснимое и непонятное.

В. В. А мы ни о чем не дискутируем. Я только сказала, что вы замечательный рассказчик и что я оцениваю это качество по достоинству. Это неотъемлемое свойство вашей личности.

Игрек. Что ж, прекрасно. А у меня волдыри на пальцах.

В. В. Что?

Игрек. Вот именно.

Инцидент

В воскресенье 18 июля после нашего сеанса я поехала в Миссури навестить мать, которая заболела, у нее опоясывающий лишай. Примерно в семь вечера мне позвонил по сотовому муж, чему я ужасно удивилась — дело в том, что Джон редко звонит по телефону, даже если я отсутствую целую неделю. У нас не принято часто созваниваться. А тут он позвонил и был очень взволнован.

— У нас в доме кто-то был, — сказал он. — Это твой пациент, я знаю. — Джон далеко не трус, но я уловила в его голосе тревожные нотки.

Я спросила, почему он так думает.

— Потому что в нашем доме побывал человек-невидимка, а ты работаешь с человеком-невидимкой. Не нужно быть Бэзилом Рэтбоуном,[61] чтобы понять, что произошло.

И Джон рассказывает: он работал в нашем кабинете на втором этаже, когда «почувствовал» (он так и сказал), что в комнате кто-то есть. Он утверждает, что «чувствовал» (его слово) чье-то «присутствие» (его слово). Слышать эти слова из уст Джона было очень странно — он постоянно критикует использование подобных слов в аргументах других людей, особенно в произведениях на историческую тему и в публичных выступлениях. Он включил свет во всех помещениях второго этажа и громко спросил: «Кто здесь?» Он говорит, что повторил этот вопрос несколько раз. Так и не получив ответа, он подумал, что стоит вызвать полицию. «Я вызову полицию», — громко сказал он, хотя я сомневаюсь, что он действительно это сделал бы. Потом он вернулся к прерванной работе. И в этот момент услышал, как кто-то (или что-то) скатывается по лестнице. Он бросился к площадке второго этажа и посмотрел вниз (наша лестница состоит из двадцати ступенек, застеленных ковром, и ведет в гостиную). Но ничего там не увидел. Он спустился, взял у камина кочергу и стал шарить ею по полу в гостиной. Он говорит, что не пропустил ни одного квадратного метра. И тут он услышал (или считает, что услышал), как кто-то вышел из дома через дверь на кухне, которая ведет на задний двор. Но когда он подошел проверить ее, она была заперта изнутри.

Джон был взбешен тем, что, как ему казалось, произошло. Он разговаривал со мной требовательно, в повелительном тоне. Помню, в тот момент меня даже рассмешила его злость.

— Ты немедленно прекратишь работать с этим человеком, — заявил он. — Прямо на этой неделе.

Я сказала, что не могу и не стану этого делать. Что я не верю в то, что Игрек проник в наш дом.

— Тогда объясни мне, что сегодня произошло, — сказал он.

— А ничего и не произошло, — ответила я. — Если бы я не рассказала тебе об Игреке, тебе ничего бы и не показалось.

— Ты не замечаешь очевидного, — возмутился Джон. — Ты отказываешься понимать, что здесь произошло. В нашем доме побывал человек с расстроенным рассудком, и произошло это из-за тебя. Если что-нибудь случится, то виновата будешь ты. — И он отключил телефон.

Я сразу перезвонила ему, но он не ответил.

В ту ночь я почти не спала. Я сердилась на Джона, сомневалась в его мотивах. (И меня изматывало это постоянное раздражение на Джона.) Я не допускала мысли, что Игрек проник в наш дом, хотя полностью этого не исключала. Все же я не могла поверить в то, что Игрек позволил себе это.

Сейчас я со стыдом понимаю, насколько странной была моя реакция. Я не могу объяснить, почему с такой уверенностью отвергала вероятность подобной выходки Игрека, в то время как от него самого знала, какими делами он занимается. Он рассказывал мне десятки историй, которые были плодом его фантазий либо ужасной правдой, — и все-таки я больше верила ему, чем своему мужу. Возможно, причина была в том, что мы (наконец-то) достигли прогресса в лечении и мой пациент (наконец-то) начал видеть во мне почти равного ему человека, или мне просто хочется так думать. Но, размышляя об этом теперь, я понимаю, что эти аргументы никак не могут оправдать мое недоверие Джону. Сам факт улучшения наших отношений с Игреком как раз и повышал вероятность того, что Игрек решил проникнуть в наш дом. Как ни прискорбно, я подумала, Игрек здесь ни при чем, потому что Джон, напротив, был в этом уверен. Джон из тех людей, кто никогда в себе не сомневается. Стоило ему заподозрить, что в доме был Игрек, как он решил — так оно и было. Правда, он имеет право на подобную самоуверенность — как человек редкого ума, он никого не станет обвинять без достаточных к тому оснований. Но блестящий ум способен найти объяснения самым невероятным вещам. И я подумала, что Джон вполне мог ошибаться.

Я вернулась из Миссури во вторник днем. Джон извинился за тон, каким говорил со мной по телефону, но снова потребовал, чтобы я прекратила работу с Игреком. Я сказала, что подумаю, но только после того, как расспрошу Игрека о его предполагаемом вторжении в наш дом. Именно это я и намеревалась сделать, когда мы встретились в пятницу 25 июля. Однако стоило мне его увидеть, как я поняла, что он не делал ничего дурного. Если бы он побывал у нас в доме, то я догадалась бы об этом по его поведению. Он сразу признался бы мне в этом, либо стал нервничать, избегать моего взгляда, либо, напротив, вел бы себя небрежно и беззаботно. Мог даже, не дожидаясь моих вопросов, придумать себе какое-то алиби. Но он был таким же, как всегда, разве только более многословным и вежливым. И я не стала затрагивать этот вопрос.

Вечером я вернулась с работы, и Джон спросил, что мне ответил Игрек. Я сказала, что в выходные Игрек ездил в Корпус-Кристи,[62] посмотреть на собрание вновь обретших веру нефтяников, о котором прочел в газетах. Вернулся он с сильными солнечными ожогами, уверяла я, и на протяжении всего сеанса сдирал облезающую кожу с рук и с плеч. «Это было очень неприятно, — заметила я. — И просто неприлично. Весь ковер в моем кабинете оказался засыпанным ошметками сухой кожи. После его ухода мне пришлось поработать пылесосом».

Джон мне поверил, во всяком случае, так он сказал.

Август

В августе я допустила чудовищную ошибку, нарушив профессиональную этику и создав недопустимую ситуацию между психотерапевтом и пациентом. Мы оба потеряли над собой контроль — не понимали, что делаем. Не люблю об этом вспоминать, но приходится — как говорится, взялся за гуж…

— Телевидение не предусматривает диалога со зрителем, — сказал Игрек на сеансе 15 августа.

В августе отношения между нами еще больше осложнились и запутались, так как мы перестали обсуждать его проблемы и все чаще просто говорили о том о сем, точно так же, как беседовали однажды около кофе-хауса. Наши беседы не имели ничего общего с терапией. Я даже не заметила, насколько все изменилось, пока не прослушала пленки с прежними записями.

— Телевидение — развлечение одностороннее, но зрителям хочется думать, что они тоже принимают участие в происходящем на экране. Именно поэтому они так бурно реагируют на ход матчей по бейсболу и на репортажи с места драматических событий — они словно разговаривают с экраном. Они осуждают неблаговидные поступки героев фильмов, публикуют в Интернете критические отзывы на сюжеты в расчете на то, что авторы фильмов и вообще работники телевидения изучают их оценки, интересуются их мнением. Вот почему им так нравятся шоу с онлайн-голосованием — они верят, что своим личным участием влияют на качество программ, фильмов или на решение каких-то проблем, обсуждаемых в ток-шоу. Но эта вера в ценность своего голоса существует только по отношению к телевидению. Что же касается реальной жизни, то здесь эта вера уступает место убеждению, что их мнение ровным счетом ничего не значит, что голосование устраивается только для проформы, что отстаивать свою точку зрения попросту опасно. Они считают, что от них ничего не зависит, поэтому даже не пытаются на что-то повлиять. В реальной жизни они ощущают себя беспомощными детьми.

Я редко смотрю телевизор, но понимала, что Игрек имел в виду. Он говорил о моем отношении к нему и, думаю, потому и завел речь о воздействии на человека телевидения. Для меня Игрек был своего рода телешоу. Он являлся ко мне каждую неделю, рассказывал о себе и обращался со мной как ему вздумается, совершенно не обращая внимания на мою реакцию. Я не возражала против этого, отчего-то уверенная, что со временем моя реакция заставит его измениться. Постепенно я стала относиться ко всему, что он говорил, как к дешевому шоу, по какой-то причине вызывающему у меня глубокий интерес — по-своему переосмысливала то, на что никак не могла повлиять, и пренебрегала возможностью высказаться там, где это могло бы иметь значение.

На протяжении пяти августовских сеансов Игрек продолжал рассказывать истории о наблюдении за людьми и о полученных им знаниях. Но теперь это были уже не пространные сообщения, а небрежные вставки в разговор на самые разные темы, и я, как глупый щенок, удостоенный лакомства, жадно ловила их и заглатывала. Была история о некоем человеке со звучным именем Байрон, который не мог избавиться от привычки поиздеваться над сослуживцами. В конце концов его выгнали с работы после того, как поймали его в момент, когда он засунул в стол одному коллеге пачку тампонов (тот находился в больнице, где ему хирургическим путем изменяли пол). Была еще одна история о женщине, которая каждый вечер выбрасывала кошку из своего окна на третьем этаже, потому что кошка предпочитала проводить ночь на улице. Игрек связывал эту странную привычку с нежеланием женщины спускаться вниз и выпускать кошку из парадного. Он подробно описывал манеру людей спать, показывал, как они скрипят зубами во сне. Он рассказал о том, как действует на людей музыка эмбиент,[63] особенно про одну женщину, которая наливала себе полный стакан водки и говорила своему любовнику, что это напиток для грез. Он безжалостно насмехался над теми, кто при обстановке своего дома руководствуется принципами фэн-шуй. Однажды он целых двадцать минут толковал о достоинствах и недостатках разных американских аэропортов (выше всех он оценивал аэропорты в Питсбурге и Портленде). Мне очень понравилась история о тучной женщине, которая мысленно мастурбировала, наблюдая за лошадиными бегами по телевизору. «Она даже не касалась себя, — сказал Игрек. — Я так и не понял, что приводило ее в экстаз. Лошади? Жокеи? Должно быть, сами бега, потому что она испытывала оргазм в ту самую секунду, когда ведущая лошадь приближалась к финишу. Помните, как комментаторы в полном восторге орут: „Они приближаются к финишу!“ или что-то в этом роде. Думаю, она была из Саратоги и в детстве перенесла какую-то психическую травму».

Полностью все эти истории доступны в архивах Техасского университета, среди них есть и очень забавные. Мне очень хотелось рассказать здесь о самых интересных эпизодах. Но, как говорится, сколько веревочке ни виться, а конец будет. И я должна рассказать о том, что на самом деле происходило между мной и Игреком, чего я подсознательно избегаю с самого начала.

Между нами не было романтических отношений.

Я вовсе не влюбилась в Игрека. Люди непременно скажут, что влюбилась, — думает и Джон, и иногда я думаю, не слишком ли горячо это отрицаю. Но то, что было между нами, определенно не было любовью. Это были иные отношения, и им сопутствовали иные проблемы. Постарайтесь меня понять — я не хочу, чтобы думали, будто я влюбилась в своего пациента, потому что этого не было. Почему-то мне очень важно, чтобы мне верили. Мой новый психоаналитик задавала мне примерно такие вопросы: «Чем вас так привлек этот порочный человек? Не было ли это типичным случаем апофении?»[64] Но эти вопросы были бессмысленными и несправедливыми. Скажите честно, разве мало вокруг вполне здравомыслящих, трезвых людей, полюбивших кого-то вопреки разуму? И часто ли люди вступают в брак, предварительно тщательно взвесив все за и против? Посмотрите на своих знакомых — не слишком ли многих связывают нежные отношения, которые со стороны кажутся необъяснимыми? Моя ошибка не в том, что я видела хорошее там, где его нет, — ведь именно это и видят все влюбленные. Моя ошибка в том, что я позволила профессиональным отношениям стать личными — и только потому, что мой клиент отказывался их разграничивать.

Он разговаривал со мной не так, как другие. Вот тот «крючок», на который он меня, так сказать, подцепил. Игрек общался со мной так же высокомерно и властно, как Джон, только проявлял больше гибкости, больше отзывчивости. Джон способен вспомнить и процитировать любой отрывок из когда-либо прочитанной книги, эта способность определяет его личность — он автомат, устройство, запоминающее все и вся. В отличие от него, Игрек мог сказать: «Да, я знаком с этой книгой, она интересная, если хотите, почитайте ее, но послушайте меня!» Ему не обязательно запасаться фактами, чтобы быть уверенным в своем мнении. Конечно, такая упорная вера в себя может завести куда угодно. Именно безоглядно уверенные в себе люди начинали мировые войны. Но с ним было невероятно интересно общаться именно из-за этой убежденности в своей правоте. Если Джон одобряет какое-то мое высказывание, это звучит так снисходительно, как если бы он сказал: «Я и сам так думал». А Игрек относился серьезно к предложенной мною мысли, задумывался, размышлял над ней, а уж потом соглашался с ней или возражал. Иной раз он говорил слишком жестко, но потому, что уважал во мне человека. Я понимаю, мое восприятие Игрека имело много общего с синдромом избиваемой женщины, но это не так. Игрек не был типичным высокомерным интеллектуалом, хотя был и высокомерным, и интеллектуалом. Я солгала бы, если бы сказала, что из-за этого получала меньше удовольствия от общения с ним.

Он оказывал мне своеобразное внимание, делал комплименты, причем непременно пояснял их.

— Мне нравится, когда вы в туфлях на широких каблуках, — однажды сказал он. — В них вы выглядите более раскованной и уверенной, чем в лодочках. Когда вы надеваете лодочки на высоких каблуках, мне всегда кажется, что вы помните о том, как ваши ноги смотрятся в них. Вы даже нервничаете, когда встаете пожать мне руку.

Вообще-то я не уверена, так ли это было на самом деле. Но какая разница? Главное, это было приятно. Если вы зададите Джону хоть сотню вопросов о моей обуви, он ни на один не сможет ответить. Может, он и знает, когда в Америке стали носить башмаки на деревянной подошве, но если бы их надела я, он этого просто не заметил бы.

Но не будем делать вид, что это объективная версия того, что происходило. Я заслуживаю осуждения, так как принимала на веру рассказы Игрека только в тех случаях, когда он представал в них порядочным человеком или когда я сама могла отыскать в них признаки приличия и человечности. Больше всего этот мой подход проявился во время рассказа о «крутых парнях», но вообще это происходило постоянно. После 9 мая, когда он продемонстрировал мне свою способность делаться невидимым, поначалу я не знала, что и думать. Невозможно было понять, что еще он может выкинуть и на что вообще способен. Я была просто ошеломлена. Но по мере того, как в процессе бесед мы становились более откровенными, что-то изменилось, как бывает всегда, когда люди знают друг друга только по разговорам, а не по поступкам. В его социопатических[65] притчах появилась нотка беспристрастности. Будто ему хотелось произвести на меня впечатление опасной личности — потому, что на деле он таковым не был. Именно так я его и воспринимала. В каждой его истории мне виделось своеобразное преломление тех или иных фактов его биографии. Он принадлежал к людям, которые из-за чрезмерно развитого самолюбия никогда не признают себя неправыми. Он просто не мог честно и прямо сказать: да, я оправдывал свою страсть подглядывать за людьми надуманным стремлением познать их истинную сущность, скрытые от постороннего взгляда людские пороки и достоинства; да, я только делал вид, что занимаюсь этим исключительно в научных целях. Его «проект» полностью провалился. Ни одно из его так называемых открытий не приблизило меня к более глубокому пониманию человеческой натуры. Он рассказывал мне истории о других с единственной целью — чтобы я поняла его проблемы. Я предпочитала не верить тому дурному и тревожному, что он говорил о себе, считала это его болезненными фантазиями и, увы, жалкими попытками произвести на меня впечатление. Какое-то время я даже тешила себя надеждой, что Игрек никогда и не был во всех этих домах, а лишь проигрывал в воображении происшествия, свидетелем которых он мог бы быть благодаря способности становиться невидимым. Почему я так думала? Не знаю! А почему люди так живо воспринимают то, что показывается по телевизору?

Когда я перечитываю разговоры, включенные в эту рукопись, я вижу Игрека таким, каким его увидят другие. Могу даже предположить, что каждый третий читатель поймет его лучше, чем я. Но он не был примитивным злодеем. Нет, не был. Порой в нем проявлялась очень ранимая натура, и это заставляло меня пересматривать предыдущие представления о нем. Помню, однажды, перед тем как уйти, он сказал как бы шутя: «А знаете, я ведь путешествовал по всему миру. Я объездил всю Америку и Европу. Несколько недель провел в Австралии. В старших классах я путешествовал по Азии, а когда учился в колледже, побывал в Африке. Я посмотрел все самые интересные места. И знаете что? Я ни разу не встретил человека, с которым хотел бы увидеться еще раз».

Даже становясь невидимым, человек не ощущает себя неуязвимым. Это самая серьезная проблема, с какой мы имеем дело. Она настолько распространена, что даже проблемой не считается.

Во время нашей последней августовской встречи я спросила Игрека о том, что меня интересовало еще с весны: почему он обратился именно ко мне?

— Вы были не первой, кому я звонил, — сказал он. — Вы были пятой. Но первые четыре психоаналитика меня не устроили. Мало того, они никуда не годились. Мы ни о чем не могли договориться, мне приходилось просто бросать трубку. В них не было гибкости, умения спокойно выслушать человека, пойти ему навстречу. Нет, все должно быть только так, как они считают нужным, и никаких возражений. Типичные диктаторы. Психотерапевты забывают, что у них тоже бывают проблемы с психикой.

А чем я отличалась от них, спросила я. Ведь у меня не меньше проблем, чем у других, а может, и больше.

— Тем, что не сделали вид, что сразу поняли мои проблемы. Вы расспрашивали меня, но не притворялись, будто заранее знаете, что я отвечу, — сказал он. — Всем остальным не нравилось, что я отказывался давать сведения о себе. Они считали, что мой отказ объясняется моей бессознательной попыткой создать о себе более внушительное представление.

— Приведите пример, — попросила я.

— О, вы знаете, что я имею в виду, — ответил Игрек. — Ну, например. Ваш муж — черный. Правильно? И я уверен, что решение выйти замуж за чернокожего заставляет некоторых ваших знакомых сомневаться в ваших мотивах. Люди закоснелые наверняка думают, что вас привлек именно цвет его кожи. Или что ваш выбор как-то связан с вашим отцом, воспитанием, образованием, сознанием вины перед чернокожими американцами, или что вы сошлись по политическим соображениям. Но разве в этих предположениях есть хотя бы доля правды? Нужно ли требовать от вас опровержения всех этих предположений, чтобы они не стали устоявшимися стереотипами? Я не приемлю человека, который заставляет меня объяснять, что я чувствую, только для того, чтобы опровергнуть уже составленное им мнение, к тому же неверное.

— Это я понимаю, — сказала я. — Мне знакомо это ощущение. Но скажите, когда мы говорили с вами о моем муже?

— Когда мы сидели на скамейке, — ответил Игрек. — У кофе-хауса. Вы говорили о своем муже. Он ведь у вас ученый, да? Историк? Крупный специалист по истории девятнадцатого века, правильно?

Я совершенно этого не помнила. Но, вероятно, так оно и было. У меня память неплохая, но у Игрека лучше. Наверное, мы об этом говорили. Начинаю верить, что такой разговор был.

Порой он выражался слишком экстравагантно.

— Вы никогда не говорите о своих романтических отношениях, — как-то заметила я. — Большинство моих пациентов постоянно говорят о таких вещах. А вы никогда. У вас были когда-нибудь серьезные отношения?

— Ну, не совсем серьезные, — сказал он. — Была одна женщина, с которой я встречался в колледже, Алехандра Левеллин, наполовину португалка, наполовину англичанка. У нее были очень красивые глаза и такой надменный взгляд. Она слушала музыку техно и обожала жарить отбивные. Мы прожили вместе всего семьдесят четыре дня. Это было все равно что иметь секс с войной за Фолклендские острова.

— Продолжайте, — подбодрила я его. — Будьте со мной естественным.

— Если мужчина рассказывает кому-то о своей интимной жизни, он уже неестественен, — возразил он. — Я вам не насильник и не автор еврейских рассказов.

Теперь я понимаю — а на самом деле уже тогда догадывалась, — что у Игрека никогда не было девушки, что он до сих пор остается девственником. Сыграло свою роль и то, что в подростковом возрасте он перескакивал сразу через два класса; для слишком развитых в умственном отношении молодых людей довольно типично поступить в колледж, не имея сексуального опыта. По большей части они смиряются с этим как с предначертанием судьбы. Из-за необычной внешности Игрека и его неспособности понимать поведение людей (тем более потребности противоположного пола) эта проблема становилась непреодолимой. Я глубоко ему сочувствовала. И вот что странно: неуверенные в себе пациенты из сеанса в сеанс рассказывали мне сказки о своих невероятных любовных похождениях и, однако, без труда находили партнеров для легкомысленных отношений. Постепенно эти пациенты с сексуальными проблемами осознавали, что связь без взаимных чувств и без секса опустошает душу и разрушает их самооценку. И понимали необходимость преодолеть врожденный страх перед сближением с представительницей противоположного пола. Но вот передо мной сидит крайне самоуверенный пациент с множеством проблем, в чьем воображении акт физической близости с женщиной настолько ужасен, что он полностью исключает его для себя. Он никогда не говорил о сексе, притворялся, что совершенно к нему равнодушен, даже шутил на эту тему и пытался убедить себя, что это я сексуально озабочена. Мне тяжело было видеть все это и очень хотелось ему помочь. Я считала, что при всей серьезности его проблем они поддаются решению. Возможно, ему недоставало именно интимной близости с женщиной.

В конце нашей последней августовской встречи Игрек начал собирать свои вещи, готовясь уйти. Он часто приходил с сумкой, набитой блокнотами и наполовину пустыми бутылками с водой. Настроение у нас было хорошее, беседа прошла приятно и живо. Наши сеансы уже утратили терапевтическую направленность, и мне было стыдно брать с него плату. Больше я не считала себя его психоаналитиком. Мне хотелось, чтобы Игрек считал меня беззаботной и непринужденной, чтобы ему легко и приятно было со мной общаться. И я в шутку спросила его:

— Когда я снова вас не увижу?

— Что?

— Когда я снова вас не увижу? — повторила я вопрос, который казался мне очень остроумным и забавным.

— Вы увидите меня на следующей неделе, — сказал Игрек. — С нетерпением буду ждать этой встречи.

— Да, конечно, — сказала я. — Но я хотела знать, когда я снова вас не увижу? То есть когда снова увижу вас в костюме? В первый раз, когда я вас видела, на меня это произвело сильное впечатление. Я слишком разволновалась и не смогла по достоинству оценить ваш костюм. Но теперь, думаю, справлюсь. Я бы с удовольствием еще раз вас не увидела. Хотя, наверное, это слишком хлопотно? И поэтому вы не хотите приходить сюда в костюме. Извините, я спросила просто так, из любопытства.

Понятия не имею, о чем я только думала! Принимаю любые упреки за свое поведение. Я словно голову потеряла.

Игрек долго и пристально смотрел на меня. Улыбка на его губах исчезла, но глаза по-прежнему улыбались. Выглядел он потрясающе.

— Что вы делаете завтра днем? — наконец спросил он.

— Завтра? Что я делаю завтра? Да ничего, я свободна.

— Ждите меня в полдень, — сказал он.

— Где? Здесь?

— Нет, не здесь, где-нибудь в другом месте.

— Например?

— Не знаю. Может, у Капитолия?[66] Встречайте меня снаружи, где фотографируются туристы, — уточнил Игрек.

— Почему именно у Капитолия?

— А что, подходящее для встречи место, — ответил он. — Ждите меня там, если вы не шутите. Я вас найду. Постарайтесь стоять в стороне от толпы. И, разумеется, приходите одна.

— Разумеется, — согласилась я.

— Вы уверены, что хотите этого? — Игрек опять улыбнулся. — Если я приду и не застану вас, я очень огорчусь. Вы испорите мне весь уик-энд.

— Не волнуйтесь, — заверила я его. — Я не из тех, кто обещает и не приходит.

Я печатаю сейчас эту часть нашего тогдашнего разговора и с ужасом думаю, как я могла решиться на эту встречу? Но в ту пятницу я испытывала только невероятное волнение и интерес. Следующие двадцать четыре часа я только и думала, что об этом свидании. Я с нетерпением ждала его и почти догадывалась почему.

13 августа

Без двадцати двенадцать я была на площади перед Капитолием. Джон даже не спросил меня, куда это я собралась. Он считает, что у меня всегда найдется какое-нибудь дельное объяснение. Игрек просил меня держаться в стороне от людей. Это оказалось легко, на площади было мало народу. Я присела на металлическую скамью и рассматривала издали здание Капитолия. Помню, я думала: «Почему все Капитолии так похожи? Кто решил, что они должны быть такими помпезными? А здесь очень красиво! И почему я раньше сюда не приходила? Какое серое небо… Наверное, будет дождь. Придет ли он, если пойдет дождь?» А потом я вдруг почувствовала, что уже не одна.

Рядом со мной сидел Игрек.

— Добрый день, — поздоровался он. Голос его звучал глухо из-за нанесенного на лицо аэрозоля.

Я повернула голову и посмотрела прямо на то место, откуда исходил его голос. Я не увидела никого, но что-то все же видела. Представьте, что вы смотрите широкоэкранный фильм, где изображение смещено, не в фокусе — вот на что это было похоже. Я попыталась определить, где его глаза, но не смогла, тогда попробовала определить его местонахождение, коснувшись его ноги. Он сидел именно там, где я и думала, в нескольких дюймах от меня. Я посмотрела на место, где должны были быть его колени, но ничего не увидела, кроме изогнутого сиденья скамейки и травы под нею (яркий зеленый цвет травы был в этом месте более темным, но это было заметно, если только приглядеться). Мне стало не по себе, но не до такой степени, как в тот, первый раз.

— Здравствуйте, — наконец ответила я, повернувшись к человеку, которого не видела. — Мы оба пришли раньше назначенного часа. — Тут я сообразила, что со стороны могло показаться, что я разговариваю сама с собой, как ненормальная. Я достала сотовый телефон и, улыбнувшись, прижала его к уху. Кажется, Игрек тоже улыбнулся. — Это невероятно, — сказала я в телефон, как какой-то тайный агент. — Сколько бы я ни напоминала себе, что вы можете сделаться невидимым, никак не могу в это поверить.

— Уж поверьте, — сказал он. — Поверьте. — Его тихий голос слышался как радио за стенкой в соседней комнате.

Если прохожие, поглощенные своими будничными заботами, и видели меня, то, конечно, думали, что я просто говорю по телефону. А я воображала, что вижу Игрека, представляла себе выражение его лица и пристальный взгляд. Почему-то в воображении он казался мне более симпатичным, чем он был в действительности. Я представляла его себе уже не Икабодом Крейном, а похожим на Конана О'Брайена[67] или Эдриена Броуди.[68]

С четверть часа мы говорили о том о сем — больше вспоминали наши разговоры за последние четыре месяца. Мне хотелось быть веселой и остроумной, но в голову ничего не приходило, да и вообще я чувствовала себя какой-то скованной. Он сделал мне шутливый комплимент по поводу моего возраста, что должно было меня насторожить. Поскольку он говорил очень тихо и я не видела его лица, то и не знала, нервничает он или нет. Но мое собственное ощущение неуверенности и неловкости заставило меня сделать вывод, что он чувствует себя вполне спокойно и непринужденно. Он сказал, что мне очень идут солнечные очки с диоптриями, и я тотчас сняла их — прямо как смущенная школьница.

— Что мы будем делать? — спросил он. — Чем займемся?

Я понятия не имела и спросила, не хочет ли он за кем-нибудь понаблюдать.

— Нет, сегодня у меня выходной, — сказал он. — Я в вашем распоряжении.

Мы обсудили несколько вариантов. Он предложил заглянуть в магазины «Бук пипл» и «Ватерлоо рекорде», расположенные на бульваре Норт-Ламар в пятнадцати минутах ходьбы. Я согласилась. Мы направились в ту сторону. Я отключила звонок, но продолжала держать телефон около уха. Игрек полностью растворился в воздухе — как я ни щурилась, движение в сочетании с рефракцией превратили его в абсолютно бесплотное существо. Мимо нас шли прохожие, но никто ничего не замечал. Встретившийся нам бульдог настороженно уставился на него, но не залаял. У меня голова шла кругом от невероятного возбуждения, будто моим спутником был какой-то проказливый сатир, вздумавший стать невидимкой.

Мы обменивались отрывистыми фразами. Смешно и глупо, но он явно остерегался меня как человека, знающего его тайну. Оказалось, разговаривать с человеком, которого не видишь, очень неудобно — непонятно, как он воспринимает твои слова. Это было даже труднее, чем общаться с кем-то по телефону.

— Ничего удивительного, через какие-нибудь двадцать-тридцать лет всем будет тяжело общаться, — сказал он. — Дети уже сейчас полностью живут в виртуальном мире Интернета. Там они нашли всех своих друзей и даже не представляют, что значит словесное общение. Они не понимают язык жестов, тела, не способны уловить в голосе нотки сарказма, вообще не понимают скрытого подтекста, выражаемого интонацией и мимикой. Шутить они еще могут, но смеются только собственным шуткам. А еще через сотню лет люди вообще разучатся разговаривать.

Говорил в основном он, я только поддакивала.

Мы подошли к магазину грампластинок и вошли внутрь (я чувствовала, что Игрек идет следом за мной, хотя мы не соприкасались). Я уже тысячу лет не была в магазине грампластинок, но свойственный ему запах сразу напомнил мне мою юность. Народу было много, не протолкнуться, но вроде никто ничего не покупал. От музыкальной какофонии закладывало уши, услышать друг друга было невозможно. Я с небрежным видом листала проспект, рекламирующий разные марки пива, и исподтишка пыталась определить, где находится Игрек. Каждый раз мне казалось, что я вижу его, но, скорее всего, ошибалась. Минут через пять я почувствовала, как он тянет меня за рукав. «Выйдем», — шепнул он.

Когда мы перешли на другую сторону к магазину «Бук пипл», Игрек приблизил губы к моему уху и спросил: «Вы не скучаете? Вам весело?» Я сказала, что мне не просто весело, а замечательно. Мы вошли в книжный и стали бродить по отделам, избегая скопления людей и узких проходов, делали вид, что интересуемся книгами по философии, сексу и рекламе. Время от времени Игрек сталкивал книги с полки, чтобы увидеть, как я вздрагиваю от неожиданности. Это нас забавляло.

Мы спустились в нижний этаж, где кроме нас была только кассирша за стойкой. Вдруг Игрек дважды похлопал меня по плечу. «Послушайте», — сказал он. Я прислушалась. Из стереосистемы доносилась музыка. Сначала мне показалось, что это обычная тихая обволакивающая музыка, какая обычно звучит в торговых центрах, аэропортах и всяких публичных местах. Но затем я различила два очень приятных голоса, мужской и женский, правда, узнала только женский, но не могла вспомнить имени певицы и откуда это песня.

— Кто это поет? — прошептала я.

— А вы спросите у кассира, — ответил Игрек.

У тоненькой девушки за стойкой было колечко в носу, соединенное с мочкой уха свисающей цепочкой, челка спереди была выкрашена в ярко-рыжий цвет. Она читала журнал «Децибел».

— Кто это поет? — спросила я. — Эта песня — кто ее исполняет?

— Это такая музыкальная служба, — ответила девица. — Не знаю, что-то вроде спутникового радио. Кажется, называется «Пандора», точно не скажу… — Мы вместе с ней послушали еще пару секунд, и вдруг лицо ее просветлело. — Эту песню редко ставят, но у меня, кажется, был этот диск. Точно, это саундтрек из фильма «Я — Сэм». — Она снова вслушалась, подняв глаза к потолку. — Да, помню, что покупала его. Я от него просто балдела.

— А что это за песня? — спросила я. — Вы помните?

— Это Эйми Манн с мужем или с бывшим мужем, а может, с любовником, — сказала она. — Она называется… О боже… Да! «Мы вдвоем»! Весь саундтрек был плохим подражанием музыке «Битлз». Хотя это неправда. Ближе к концу была клевая песня деда. Прямо потрясная. Вам наверняка понравится. — И она снова уткнулась в свой журнал, забыв обо мне.

— Спасибо, — сказала я и вернулась к тому месту, где должен был стоять Игрек. Я угадала — он стоял там и ждал меня.

— Вот видите, — сказал он так тихо, что девушка не подняла головы. — Видите, что я вам говорил? «Битлз» невероятно популярны. Их мелодии пронизывают все вокруг, они стали своего рода символом, образом. Не всем это удается. Иногда музыка просто музыка, только и всего.

— Вы уверены? — спросила я. Девушка вскинула голову — я сказала это слишком громко. Она возмущенно посмотрела на меня, будто я посмела войти в это святилище в голом виде.

Мы вышли на улицу. Было начало второго. Я спросила, что дальше. Игрек предложил поискать какой-нибудь бар. Я удивилась его предложению. «Зайдем на десять минут, — сказал он. — Узнаем, как сыграла „Лонгхорнс“. Просто мне интересно, кто выиграл».

Никогда бы не подумала, что Игрек болеет за местную футбольную команду, но, в конце концов, он же техасец.

Мы заглянули в бар, где на десяти экранах показывали этот матч. Там негде было приткнуться. Чуть дальше оказался еще один бар всего с одним телевизором, зато почти пустой. То, что нам было нужно.

— Идите за мной, — сказал Игрек.

— Но как?!

Он схватил меня за левую руку. Я ощутила шершавый слой крема на его перчатке. Это напомнило мне о нашем рискованном положении.

Игрек подвел меня к столику и занял место лицом к телевизору, который висел над стойкой бара. Я села напротив него.

— Не туда! — прошипел он. — Садитесь здесь, рядом со мной. — Я тотчас повиновалась. — А если в бар зайдет кто-нибудь из ваших знакомых? Или какой-нибудь холостяк захочет поболтать с одинокой болельщицей «Хорнс»? Он усядется прямо на меня. Чем вы ближе ко мне, тем спокойнее.

Мы сидели рядом в этом отсеке бара. Техас играл с командой университета Райс из Хьюстона. Это была первая игра в сезоне, и до конца первого тайма оставалось две минуты. «Лонгхорнс» опережала соперника на тридцать очков.

— Давайте досмотрим до конца первого тайма, — сказал Игрек. — Интересно, забьет ли «Оуэлс» хоть один гол?

Я подумала, смотрит ли сейчас игру Джон, который сидит дома. Вряд ли, наверное, даже не знает, что она идет. А если бы знал, то сейчас сходил бы с ума.

К нашему столику подошла официантка. Заметила ли она что-нибудь? Почувствовала ли, что здесь сидят два человека? Поняла ли она, что неспроста рядом с моей четко обрисованной тенью на стене смутно маячит еще какое-то непонятное пятно, что больше никогда в жизни ей не придется испытать ничего подобного, что я сижу здесь рядом с невидимым человеком, который не является моим мужем?

Но, конечно, девушка абсолютно ничего не заметила и не почувствовала.

— Что вам принести? — деловито спросила она. Я заказала диетическую колу. — Вам нужно меню? — Я отказалась, и она ушла. Естественно, говорила только я.

Я почувствовала, что краснею. Со мной творилось что-то необъяснимое. Восхищение смешивалось с ощущением какой-то униженности. Принесли мой напиток. Он оказался ужасным: безвкусным, теплым и без газа. То ли чего-то не хватало, то ли в нем было что-то лишнее.

И я опять поднесла к уху телефон.

— Значит, вы любите футбол? — спросила я. — Вот уж не думала.

— Не то чтобы люблю, но за играми слежу, — сказал Игрек. — Я смотрю, как играют «Лонгхорнс», «Эджис», слежу за командой Техасского технологического университета. По воскресеньям смотрю «Ковбоев» и для разнообразия по пятницам стараюсь попасть на Лейк-Трэвис, когда юношеские команды играют в гольф. Читаю газеты, там печатают подробные репортажи о футболе. А вы?

— Я никогда не смотрю футбол по телевизору, — сказала я. — Но не потому, что он мне не нравится, просто мне никогда не удается посмотреть весь матч с начала до конца. Вот мой папа очень любил футбол, а я даже в правилах не разбираюсь, уж очень они сложные.

— А ваш муж? — спросил Игрек. — Он любит смотреть футбол?

— Нет. По-моему, он к нему равнодушен. А может, наоборот. — Я вдруг поняла, что не знаю ответа на этот вопрос.

— А что он любит? — не отставал Игрек. — Чем интересуется?

— Исключительно своей работой, — ответила я. — Он безумно увлечен изучением истории, просто жизни себе другой не представляет. Он готов сутки напролет читать разные исторические материалы. Больше всего он любит читать, а потом писать статьи о прочитанном. Очень любит документальные фильмы о Реконструкции.[69] Изучает в Интернете карты, которые показывают, как разные штаты будут голосовать за коллегию выборщиков. Проверяет факты, указанные в статьях Википедии. Любит послушать джаз, но только самые первые записи. Вообще, если он чем-то увлекается, то это всерьез и надолго.

— Интересно, должно быть, жить с таким умником, — заметил Игрек.

— Не очень, — возразила я. — Не знаю, с иронией ли вы называете его умником, но в любом случае его ум не делает его прекрасным мужем. Когда мы познакомились, он был другим, то есть я хочу сказать, что с тех пор он как-то изменился. Это трудно объяснить. Раньше с ним было проще общаться.

Первый тайм закончился, Райс так и не забил ни одного гола.

Я посмотрела на Игрека. Его по-прежнему не было видно. Я опустила взгляд на свою правую руку, которая лежала на столе. Я видела ее, но смутно. Она была в ловушке, прикрыта его рукой.

— Не думаю, что ваш муж хороший человек, — едва слышно произнес Игрек. Мне даже пришлось нагнуться к нему. — И не думаю, что он такой умный, как вам кажется.

— Нет, вы не правы. Вы не знаете, о чем говорите, — возразила я в телефон, продолжая глядеть на экран, где показывали рекламу собачьего корма. — Если бы вы читали его книги, вы бы так не сказали. Он по-новому пишет о Гражданской войне. Он сам открыл этот новый взгляд. А знаете, какая это редкость — новый взгляд на историю?

— Я имел в виду не это, — сказал Игрек.

Я знала, что он имел в виду.

Я сняла руку со стола, на тыльной стороне ладони остались блестки от аэрозольного крема. Я вытерла ее о штаны.

— Мне пора домой, — спохватилась я. — Пора возвращаться домой.

— Зачем? — спросил Игрек. — Что вы еще собирались сегодня делать? Почему бы вам не зайти ко мне в гости? Это недалеко, всего несколько минут пешком. Имейте в виду, я ничего такого не замышляю. Я не сексуален.

— Нет, мне пора возвращаться. Может, как-нибудь в другой раз.

— Почему?

— Просто мне нужно домой, — ответила я.

— Но зачем? Дайте мне настоящий ответ.

— Уж какой есть.

— Это не ответ. Перестаньте, вы же не ребенок.

— Вот именно. А вы ведете себя просто неприлично, — возмутилась я. — Я не обязана перед вами отчитываться. Не понимаю, с чего вы вдруг изменились. До сих пор все шло так хорошо.

— Я вовсе не изменился, — возразил он. — Просто хочу понять, почему вы уходите. Зачем вам возвращаться домой? Чтобы муж объяснил вам, почему вы всегда и во всем не правы? Чтобы вы продолжали вести жизнь, которая вас не удовлетворяет?

— Вы ничего не знаете о моей жизни, — сказала я.

— Ошибаетесь, Виктория, о вашей жизни я знаю все.

Тут только я вспомнила, что этот человек страдает тяжелым психическим заболеванием, и поняла, как опрометчиво я поступила, встретившись с ним вне офиса.

Я оставила на столе три доллара и вышла на улицу. До моей машины было десять минут ходьбы, но я почти бежала. Преследовал ли меня Игрек? Мне казалось, что он позади, всего в десяти шагах от меня. Но откуда мне было знать наверняка? Усевшись в машину и заперев дверцу, я пошарила рукой по заднему сиденью и рядом с собой, чтобы убедиться, что я одна. Когда я вцепилась в руль, руки у меня так дрожали, что содрогалась вся колонка рулевого управления.

Когда я добралась до дома, Джон сидел в кабинете и работал над статьей о Джефферсоне Дэвисе.[70] Только за обедом он спросил, где я была, но даже не слышал, что я солгала в ответ, целиком уйдя в свои мысли. Я поинтересовалась, смотрел ли он футбол. «А что, сегодня был матч?», — рассеянно спросил он.

Перерыв в сеансах

Лежа без сна в ту субботнюю ночь, я размышляла, как мне быть.

Если я не чувствую себя с Игреком спокойно и уверенно, то не могу его лечить. В этом я не сомневалась. Но действительно ли я боюсь его? Не напрасно ли я встревожилась сегодня днем? Игрека никак нельзя было назвать физически развитым, и, как он сам подчеркнул, он вел себя совершенно обычно — не более самоуверенно, чем в первый день нашего личного знакомства.

Виновата ли я в том, что произошло? Безусловно. Пациенты нередко испытывают глубокую симпатию к своему психоаналитику, но я сама пошла на риск, согласившись на встречу вне стен моего кабинета. Я позволила себе обсуждать с ним свою семейную жизнь, позволила себе относиться к Игреку иначе, чем к другим своим пациентам. Ответственность за случившееся полностью лежала на мне одной.

Но сегодня ситуация была другой, совершенно другой.

У Игрека были глубокие проблемы с психикой, что отодвигало его сложное поведение на второй план. Я разговаривала с ним уже на протяжении шести месяцев, а мы даже не рассматривали главную его проблему, то, что он — закоренелый наркоман. На фоне тяжелых нарушений психики его отказ признать свою зависимость от стимулянтов казался не имеющим большого значения. Это еще больше доказывало, что я совершенно не помогала Игреку облегчить его состояние. Он пришел ко мне якобы разобраться со своим чувством вины, а я исполняю лишь роль слушателя. Я бездумно поощряла его солипсизм.[71] Его притворная одержимость социальными проблемами ничто по сравнению с главной его навязчивой идеей — стремлением выглядеть в глазах других человеком исключительного ума и образованности, почти гением. И он вовсе не хочет меняться, разве только еще больше быть самим собой.

Но я не могла не думать и о своем честолюбии практикующего психоаналитика. Появится ли у меня еще когда-нибудь такой интересный пациент? Никогда. Это было все равно что заниматься психоанализом с Гитлером или Брюсом Спрингстином.[72] У меня появилась возможность поработать с редким человеком, который живет мечтами и фантазиями других. Более того, общение с Игреком заставило меня по-иному взглянуть на свою работу. Я по-прежнему считала необходимым помогать девушкам, страдающим булимией, или неудовлетворенным своей работой брокерам, но теперь это было уже не так интересно. В их проблемах не было ничего сложного и таинственного, все они были следствием слабоволия и сравнительно легко поддавались лечению… В то время как занятия с Игреком были настоящей интересной работой. А вдруг я сумею разгадать эту головоломку? Что, если я помогу этой крайне эгоцентричной личности превратиться в настоящего благодетеля рода человеческого? Может ли быть что-то важнее этой благородной цели?

Нужно было либо расстаться с Игреком, либо использовать его ценные недостатки. Я должна была выбрать что-то одно.

Но, конечно, я попыталась совместить оба варианта.

И разработала следующий план. Позвоню Игреку и отменю наш следующий сеанс. Даже не пойду в этот день в офис на случай, если он будет настаивать на встрече. Скажу ему, что в настоящее время наши занятия продолжаться не могут. Если он питал ко мне романтические чувства, а это уже казалось несомненным, нам необходимо было ненадолго расстаться, чтобы восстановить утраченные границы в общении. Я была уверена — его неуместное влечение пройдет, если мы прекратим интенсивное эмоциональное общение. И через шесть недель — если мы оба осознаем наши прошлые отношения, и Игрек согласится на принятые в практике беседы с психоаналитиком и традиционные психотерапевтические методы — занятия можно будет возобновить. Срок казался мне достаточно большим, чтобы достигнуть желаемых изменений, но и не слишком большим, чтобы мы утратили мало-мальски достигнутые успехи. В воскресенье утром за завтраком я как можно более спокойно изложила свой план Джону. Он одобрил мою мысль.

— Что ж, решение дельное, — сказал он, подняв глаза от газеты. — Ничего не скажешь, вполне разумно.

В понедельник утром я позвонила Игреку. Он не ответил. Я позвонила вечером, опять не получила ответа и оставила ему эсэмэску с просьбой перезвонить. Во вторник я снова позвонила ему, и опять он не ответил. Поскольку в среду он не ответил уже на четвертый звонок, я оставила голосовое сообщение, в котором рассказала о своем плане. В нем не было ничего, о чем я не могла бы прямо и открыто сказать Игреку. Я сказала, что он может позвонить мне, если хочет обсудить мое предложение, пообещала связаться с ним через пять недель, чтобы узнать, заинтересован ли он в возобновлении наших встреч. В пятницу утром я позвонила еще раз, убедиться, что он получил мое сообщение, но его номер был заблокирован.

В пятницу днем, в 4:04, я получила с заблокированного номера следующее голосовое сообщение.

«Виктория, это говорит Игрек. Я получил ваш звонок и сообщение… Я разочарован. Очень разочарован… Если бы я знал, что наша встреча и время, проведенное с вами, приведет к такому неприятному результату, я никогда бы не согласился на нее. Очень сожалею о том, что, по вашему мнению, произошло… Я по-прежнему не знаю, как вы расцениваете сложившуюся ситуацию. У меня создалось впечатление, что вы затрудняетесь провести грань между нашими личными и профессиональными отношениями… Хочу сказать, что испытываю к вам очень серьезные и сильные чувства, что они оправданы с идеологической точки зрения. Думаю, это для вас имеет значение. У нас одинаковая идеология и (неразборчиво), и это очень важно. Как я уже сказал, я не сексуально озабоченный тип. Простите, что я наговорил вам всякого про вашего мужа, хотя это правда, и вы это знаете… Может, мы возобновим мое лечение через две-три недели, в зависимости от нашего состояния. Но следующий сеанс я буду рад пропустить. Нам обоим нужно собраться с мыслями и решить, чего мы хотим, к тому же сейчас я очень занят. Но я приду к вам снова. Вы снова меня увидите. Спасибо за то, что посмотрели со мной футбол. Я прекрасно провел время. Не потеряйте свои очки от солнца. Это был Игрек».

По опыту я знала, что пациент, временно прерывающий лечение, очень редко возвращается к тому же психоаналитику, а зачастую и полностью отказывается от лечения. Не в последний ли раз я слышу голос Игрека, думала я. Прослушав запись еще раз, я решила, что это действительно конец нашему общению. Он говорил как человек, который точно знает, что опоздает на обед, но не решается сказать об этом прямо. Я испытала облегчение, но вместе с тем и грусть. Мне было стыдно признаться, что Игрек был прав хотя бы в одном: как только он исчез из моей жизни, я стала обычным человеком.

Нечто, что могло иметь место 11 сентября

Было десять вечера. Я сидела в халате на диване и смотрела телевизор. Канал Е! Network транслировал выступление политологов, считающих, что теракты 11 сентября были спланированы правительством США. Джон у себя в кабинете разговаривал по скайпу с каким-то австралийским писателем, который интересовался его мнением о долговременных последствиях доктрины Монро. Через закрытую дверь слышался низкий баритон Джона и слегка искаженный голос австралийца. Передача была скучной, и я задремала. Все было как обычно… до тех пор, пока подо мной не шевельнулось сиденье дивана.

Я сидела в одном его конце, опираясь на мягкий подлокотник. Этот диван из очень дорогих — не раскладной, с бархатистой обивкой из микрофибры и сиденьем из трех широких и мягких подушек, идеальное место для отдыха. Как и говорилось в рекламе, вас буквально обволакивают его уютные объятия. Но внезапно и почти неощутимо центр тяжести дивана переместился. Будто место, где я сидела, слегка приподнялось, как бывает, когда что-то тяжелое опускается на другой край дивана. Я посмотрела на дальнюю подушку, пытаясь определить, не прогнулась ли она под тяжестью невидимого человека? Я не могла сказать наверняка, но такой была моя первая мысль. Мне не приходилось сидеть на одном диване с невидимым человеком, так что я не знала, как это выглядит. Я попыталась вспомнить свои ощущения, когда сидела с Игреком в баре на виниловом диванчике, но это не помогло. Тогда я схватила маленькую подушку и швырнула ее в дальний конец дивана. Она мягко упала на подлокотник, будто ей ничто не помешало.

Так вот как начинается сумасшествие?!

Я никак не могла воссоздать свое чувственное восприятие одиночества, мне и в голову не приходило как-то осознавать его — до этого момента.

Я испугалась и хотела позвать Джона, но через дверь все еще слышался его голос («Политика невмешательства, проводимая Западом, сегодня представляется реакционной…»). Он разозлится, если я прерву его интервью, тем более что все это могло мне просто показаться. Поэтому я встала и начала расхаживать по гостиной, стараясь вспомнить ощущение атмосферы одиночества. Я проверила двери и окна, даже вслух окликнула возможного посетителя, но так, чтобы не услышал Джон. Около одиннадцати я сварила себе кофе и посмотрела два эпизода телешоу «Проект подиум», за которыми прошли две серии черно-белого фильма «Сумеречная зона». Больше ничего странного не было. У меня так и не появилось доказательств, что в комнате побывал кто-то чужой.

Это просто нервы, сказала бы я кому-то другому. Но если последние полгода вы провели в общении с весьма необычным человеком, легко поверить, что он прячется у вас под кроватью. Возможно, мой страх был смешным и неоправданным, но не настолько, как мне хотелось бы думать. А скорее всего, для него были причины.

То, что, наверное, случилось 15 сентября

— Он опять был здесь, — сказал Джон, когда я вернулась с работы. Я едва не спросила кто, но тотчас поняла, о ком он говорит.

— Этот человек-невидимка, — пояснил Джон. — Твой невидимый приятель.

— Никакой он не невидимка, — возразила я. — Человек не может стать невидимым.

— Нечего морочить мне голову научными объяснениями! — возмутился он. — Я могу его увидеть или нет? Вот именно, не могу. И ты тоже. Правильно? Значит, он невидимка и продолжает незаметно проникать к нам домой. С этим нужно что-то делать. Это же преступление, он обыкновенный преступник.

Я не рассказывала Джону о том, что, как мне казалось, произошло на днях, а теперь и вовсе был явно неподходящий момент. Но я тоже встревожилась. Кто его знает, действительно ли он побывал у нас, но я не хотела, чтобы это продолжалось. Я решила рассуждать как жертва преступления и попросила Джона объяснить, что случилось.

— Да я наткнулся на него! — сказал он. — В самом буквальном смысле. Я был в гостиной, направился к лестнице и вдруг вспомнил, что забыл очки на чайном столике, поэтому резко повернулся и двинулся назад. Видимо, слишком неожиданно. Я налетел прямо на него. Я абсолютно в этом уверен. Что я, не знаю, каково это — столкнуться с другим человеком? Это же не стул и не стол! Видимо, он был прямо у меня за спиной, шел следом. Это может быть единственным объяснением.

— А что потом?

— Я с ним поговорил.

— Как это?!

— Я прямо заявил ему, что знаю, кто он такой, что все про него знаю и что он занимается противозаконными делами. Сказал, что по конституции незаконное проникновение в чужое жилище считается преступлением. И дал ему понять, что меня это ни в коей мере не устраивает!

Ну и наговорил же он ему! Я спросила Джона, в каких выражениях он все это высказал.

— Какая разница? — сказал он. — Не сомневайся, твой приятель прекрасно все понял. — Отвечал ли ему Игрек? — Нет, ничего не ответил. Я даже двинул кулаком в то место, где он должен был находиться. Но, видно, промахнулся. Но он был в гостиной, я это знаю. Он был здесь, представляешь?! А может, до сих пор еще где-то прячется. В этом-то и проблема. Теперь-то ты понимаешь, что это действительно проблема?

Мы с Джоном обсудили, как быть. Вроде бы стоило обратиться в полицию, но это казалось бессмысленным и смехотворным. Как мы объясним нашу ситуацию офицеру полиции? Я не знала бы, с чего начать, и нас вполне могли принять за ненормальных. Кого бы я обвинила в проникновении в наш дом? Я ведь даже не знала настоящее имя Игрека. Не знала, где он живет, как его найти. Его сотовый телефон был отключен. С наших слов полиция написала бы в протоколе примерно следующее: «Человек, которого мы не можем видеть и которого вы не сможете найти, проник (а может, и нет) в наш дом, где ничего не украл и никому не причинил зла». Вряд ли можно выдать ордер на арест человека, которого не существует.

Мы договорились тщательно запирать окна и двери, но что толку. Если практически невидимый человек захочет пробраться в дом, ему невозможно помешать. Хотели установить охранную сигнализацию с детектором движущихся объектов, но понятия не имели, сможет ли детектор зарегистрировать передвижения Игрека. Прикинули, представляет ли Игрек серьезную опасность, и пришли к выводу, что его непрошеные визиты просто раздражают. Я выдвинула предположение, что причиной непонятного инцидента могла быть наша подозрительность — недаром говорят, у страха глаза велики. Теперь он будет нам мерещиться везде и всюду. Но Джон потерял терпение.

— Извини, но я сам с этим разберусь, — заявил он. — Я не позволю этому типу бесцеремонно лезть в нашу жизнь. Не позволю! Ты утверждаешь, что он не опасен, ну а я так не считаю. Если он еще хоть раз к нам сунется, то сильно пожалеет. Я с ним расправлюсь.

— Как это? — спросила я.

— А вот этим! — И Джон показал мне молоток.

Я даже не знала, что у нас есть молоток. У нас на стенах картины, но я не знала, кто и когда их вешал.

— Ты шутишь, — сказала я.

— И не думаю, — сказал Джон. — С меня хватит! Я даже хотел бы, чтобы вечером он снова пришел. Насилие меня не пугает, я его навидался. И я знаю свои права. — Он сунул молоток рукояткой в петлю на ремне и с вызовом посмотрел на меня. — Я вдребезги разнесу его проклятую башку!

Вот до чего дошло — мой муж, пожилой и уважаемый историк, вооружился молотком, чтобы избить невидимого человека за то, что он полюбил меня.

Это было настолько дико и невероятно, что я не находила слов.

Точка невозврата. Решительный разрыв

Следующие два дня прошли без эксцессов. На душе у меня кошки скребли, но постепенно я стала успокаиваться и даже подумала, не слишком ли мы все преувеличили. Джон прямо на другой день после предполагаемого проникновения Игрека позвонил проконсультироваться в охранную фирму, но теперь мы уже сомневались, стоит ли приглашать ее работников. Я обдумывала сложившуюся ситуацию так и сяк и все больше приходила к выводу, что вряд ли Игрек может представлять для нас серьезную опасность. Может, он был слишком одиноким и нашел во мне своего единственного друга. Или я сама ввела его в заблуждение, создала у него неверное представление о своем отношении к нему. Может, я боялась его только потому, что он способен делать то, что считалось невозможным, или своим недоверием наказывала его за то, что он отличается от других.

Вот так я рассуждала, с головой уйдя в поиски истинной причины наших недоразумений, вместо того чтобы посмотреть в глаза правде. Вот уж действительно, слона-то я и не приметила!

Наступил четверг. Я работала с одной из своих пациенток. Не могу назвать ее имя, у нее есть право на личную тайну, а я обязана защищать ее права. Достаточно сказать, что она страдала расстройством психики, весьма распространенным в наше время. В тот период у меня было еще пять пациенток с такими же жалобами. Это была красивая молодая женщина с иррациональными сексуальными потребностями, которая никак не могла определиться с профессией и впадала в депрессию от анонимных комментариев, поступающих на ее блог. Итак, она долго говорила о себе и своих проблемах, затем мы вместе постарались обсудить их с точки зрения здравого смысла, и она отправилась домой, закрыв за собой дверь. Я села к компьютеру и стала, как у меня заведено, составлять электронное письмо самой себе с описанием нашего разговора. И вдруг с другой стороны комнаты раздался голос Игрека:

— Отвратительная особа!

Я вздрогнула, но скорее разозлилась, чем испугалась. Честно говоря, мне надоело бояться. Я постаралась взять себя в руки и говорить спокойно, но жестко.

— Поверить не могу, — медленно произнесла я. — Просто не могу поверить, что вы без спроса явились ко мне в кабинет и позволяете себе вмешиваться в мою работу. Как вы смеете с таким пренебрежением относиться к моему делу? Кто вам дал право так неуважительно отзываться о несчастной женщине с серьезными проблемами? Немедленно покиньте мой кабинет и больше не смейте сюда приходить! Убирайтесь вон, или я вызову полицию.

— Только не делайте вид, что вас действительно волнуют ее проблемы, — сказал Игрек. — Меня не обманешь. Уж я-то вас знаю. Вы беспокоитесь за эту женщину? Вот за эту?! Неужели вы серьезно думаете, что вы или я узнали что-то важное о ее воображаемой жизни? Вам хотя бы платят за сеансы. Я объяснил бы все ее проблемы за пару минут. У нее проблемы с телом, потому что у нее есть тело. Скажите ей, чтобы она аннулировала свою подписку на иллюстрированные журналы. У нее нет никакой профессии, потому что она не желает работать. Ей пишут грубости потому, что видят в ней человека неумного и праздного, а такие всегда привлекают людей, недовольных собой. В глубине души она сама это понимает. Вы заметили, она всегда сама отвечает на свои вопросы? Все, что ей нужно, — это подруга, которая будет убеждать ее, что она такая же, как все. И она знает, что вы будете ей этой подругой до тех пор, пока ее отец выписывает чеки на ваше имя.

— Довольно, я вызываю полицию, — сказала я и взяла сотовый телефон.

— Включите магнитофон, — сказал Игрек.

— Что?

— Включите магнитофон. Запишите наш разговор.

Он говорил в характерном для него повелительном тоне. Мой кассетный магнитофон стоял на столе. Я подняла его, навела на Игрека на манер пистолета и нажала кнопку записи. Сама не знаю, почему я проделала все так драматично. Наверное, это выглядело нелепо, но я ничего не могла с собой поделать. Мне хотелось застрелить его.

Я записала только следующую минуту и четырнадцать секунд нашего разговора. Это единственное, что мне не пришлось восстанавливать по памяти.

Игрек. Красный огонек горит? Ага. Отлично. Это, конечно, не мое дело, Виктория, но вам стоит купить цифровой магнитофон. Через несколько лет вы не найдете в продаже кассет. Но я отвлекся. Пожалуйста, объясните присяжным, зачем вы встречались со мной в субботу днем, в свой нерабочий день, не поставив вашего мужа в известность, с кем вы виделись. Точнее, с кем вы не виделись, так как вам непременно захочется сказать именно так, чтобы показаться умной.

В. В. Оставьте. Вы что, серьезно хотите это сделать?

Игрек. Вы отрицаете, что мы провели день вместе?

В. В. А какое это имеет значение?

Игрек. Просто хочу знать, считаете ли вы время, которое мы провели вместе, дружеским общением со мной или своей работой? Ведь вы не предъявили мне счет за эту встречу. Мы не говорили обо мне, о моих проблемах. Мы посетили книжный магазин, магазин грампластинок и бар. Мы с вами сидели в баре. Это не противоречит этическим принципам профессионального кодекса психоаналитика, имеющего лицензию на частную практику в штате Техас?

В. В. А вы, оказывается, ничтожество! Печально.

Игрек. Нет-нет! Не печально, а интересно. Мне интересно понять вашу роль в этой истории. Наши отношения порваны, это понятно. Я только пытаюсь понять, по чьей вине. Я, как эти парни из жюри присяжных, хочу выслушать обе стороны. Вы ведете себя так, будто эта ситуация была целиком предсказуема. Меня поражает, что…

Я выключила магнитофон. Достаточно было ему потакать.

— Держитесь подальше от нашего дома, — сказала я как можно более внушительно. — Не смейте больше являться к нам! Я не шучу. Держитесь от нас подальше.

— Я никогда и не был в вашем доме, — возразил Игрек. — С чего вы это взяли? Я даже не знаю, где вы живете. Какой у вас адрес?

— Не приближайтесь к нашему дому! Боже ты мой! Вы что, глухой? Не приходите в мой офис и не приближайтесь ко мне. — Я чувствовала, что теряю самообладание, передохнула и постаралась говорить более спокойно и убедительно: — Больше вам нельзя появляться в нашем доме. Нельзя, понимаете? Мой муж намерен с вами расправиться. Вы даже не представляете, в каком он состоянии. Ситуация вовсе не забавная, а очень серьезная и опасная.

— Ваш муж хочет со мной расправиться? Ваш муж? — сказал Игрек. — Он что, застрелит меня?

— Не приходите к нам! Я прошу вас. Как мне убедить вас, чтобы вы этого не делали? Хотите, чтобы я снова стала с вами работать? Я готова встречаться с вами здесь, в офисе. Только ни в коем случае не приходите ко мне домой!

— Значит, все-таки вы хотите проводить со мной время. Это противоречит тому, что вы только что сказали, Виктория. Вы уверены, что ваши мысли находятся в полном согласии с чувствами? Ведь про меня вы так не думаете.

Все было бесполезно. Мне никак не удавалось убедить Игрека, он только и знал, что выворачивал наизнанку все, что я говорила, отчаянно пытаясь заставить его услышать меня. Он воображал, что это единственный способ не дать прерваться нашим отношениям. Выслушивая его возражения, я вдруг живо вспомнила ситуацию, в которой оказалась на первом курсе колледжа. Мне было ужасно трудно расстаться с моим бойфрендом из школы, который считал себя вправе звонить по ночам и затевать бесконечные ссоры. И только когда он превратил мою жизнь в сплошной кошмар, я резко и решительно порвала с ним…

Сейчас я оказалась в аналогичной ситуации — оставалось только пойти на крайние меры и одним ударом разрубить этот гордиев узел наших отношений. И я набралась храбрости и заявила Игреку, что, может, мой брак и не самый благополучный, но я люблю и уважаю своего мужа. Что я проявляла к нему интерес исключительно из-за его научных занятий, а вовсе не из-за его личных достоинств. Я откровенно заявила, что не считаю его порядочным человеком. Объяснила, что не находила его сколько-нибудь привлекательным и согласилась встретиться с ним на людях только потому, что его не могли видеть рядом со мной. Я признала, что иногда мне действительно нравилось разговаривать с ним, но это вовсе не значит, что я одобряю все его взгляды и поступки. Сказала, что не желаю знать, каков он на самом деле, потому что его истинная сущность может оказаться еще хуже той личины, которой он сейчас прикрывается.

Даже не видя его лица, я отлично представляла себе, как моя отповедь подействовала на него.

Наконец я выговорилась, и воцарилась тишина, казавшаяся оглушительной. Затем у дальней стены кабинета скрипнул паркет — видимо, он сидел на полу, прислонившись к стене, и теперь встал. Я подумала, что он уйдет, в знак презрения не удостоив меня ответа. Но как бы не так — последнее слово должно было остаться за ним.

— Я слишком хорошо к вам относился, — сказал он. — Вам нравилось, когда я оскорблял вас, потому что вам нравятся мужчины, которые относятся к вам с презрением. Вот в чем ваша проблема. Как только я начал выказывать вам уважение, вы сразу потеряли ко мне интерес. У меня, конечно, есть свои проблемы, но ваши проблемы куда серьезнее.

После этих слов раздался скрип открываемой двери, и она со стуком захлопнулась.

— Вы еще здесь? — немного выждав, громко спросила я.

Но ответа не получила и решила, что он уже ушел. Как ни тяжело было у меня на душе, все же я с облегчением подумала, что моим мучениям пришел конец. Я действительно считала, что на этом история с Игреком закончена. Сама не знаю почему. Наверное, потому, что я всегда была оптимисткой, хотя это дорого мне стоило.

Наихудший поворот событий

Тяжело писать о случившемся 18 сентября. Хотя все произошло за считанные минуты, этот вечер стал для меня переломным моментом — с тех пор я воспринимаю свою жизнь расколовшейся на две части, до 18 сентября и после. И, наверное, это уже навсегда.

Каждый раз, когда мне приходится рассказывать о том вечере, мне задают один и тот же вопрос: «Это было прямо как в кино?» И я понимаю, что они имеют в виду. Под влиянием средств массовой информации мы думаем, что можем представить себе любые невероятные вещи. Мы видели уже столько фильмов о человеке-невидимке, что нам кажется, мы в состоянии вообразить невообразимое. В действительности же никакого сходства с кино не было, разве что в самом конце. Поэтому обычно я отвечаю: «Вовсе не как в кино, если не считать, когда это было». И люди смеются над тем, что совсем не смешно.

После тягостного разговора с Игреком я приняла еще двух пациентов и вернулась домой. Там я немедленно рассказала обо всем Джону. Он воспринял мое сообщение без малейшего удивления. Когда я сказала, что мне наконец-то удалось поставить Игрека на место и что все кончено, он лишь усмехнулся.

— Все равно на следующей неделе мы установим детектор обнаружения движения, — сказал он. — В понедельник утром приедут специалисты из охранной фирмы. Я уже назначил им время.

Джон не общался с Игреком, но, в отличие от меня, сумел его раскусить.

Начало вечера было на редкость идиллическим и прекрасным. Я приготовила жареного цыпленка, мы вместе накрыли стол. Я спросила, есть ли у него работа, и Джон сказал, что сегодня вечером может позволить себе отдохнуть. Мы немного прошлись, полюбовались закатом солнца и вернулись домой. Потом посмотрели документальный фильм «В луче света»[73] и около одиннадцати поднялись в спальню. Примерно с час мы читали, после чего выключили свет. Засыпая, я с приятным удивлением подумала, что за весь вечер едва вспомнила об Игреке. Казалось, все действительно закончилось. На душе было легко и спокойно, и я быстро уснула.

И вдруг меня что-то разбудило.

Не знаю, что именно — какой-то шум или ощущение, что на тебя смотрят, а может, и то и другое. Я проснулась, и мне сразу стало не по себе. У меня было тяжелое предчувствие, как перед автокатастрофой. Я села. Посмотрела в сторону открытой двери спальни. Дверной проем был пустым, но несколько необычным: в абсолютно темной комнате он казался совсем черным. И эта чернота испускала какое-то мерцание. Я потянулась за очками и надела их. Мерцание исчезло, но чернота оставалась. Озноб пробежал у меня по спине, ладони взмокли от пота.

— Джон, — тихонько позвала я. — Джон!

Джон с трудом очнулся от сна.

— Джон, здесь кто-то есть.

Джон мгновенно пришел в себя и прислушался. Затем быстро надел очки, выхватил из-под кровати молоток и спрыгнул на пол:

— Где? Где?

Мне неловко говорить о таких интимных вещах, но для ясности нужно сказать, что Джон привык спать голым. Я же сплю без лифчика, только в просторных пижамных штанах. Джон представлял собою трагикомическую фигуру — абсолютно голый пожилой мужчина с молотком в руках, пригнувшийся как бегун на старте. «Плохо наше дело, — подумала я. — Он застал нас врасплох». Но не дрожать же от страха под одеялом! Я вылезла из кровати и показала на дверной проем.

— Вон там, — сказала я. — Он там. Или где-то еще.

Джон подскочил к двери и двинул молотком в проем. Столкновения не последовало. Он размахнулся и нанес еще один удар. И опять ничего. Он выбежал на площадку и стал наугад колотить вокруг молотком. Безрезультатно. Я включила бра у кровати и следом за мужем выскочила из спальни.

Понятия не имею, почему я включила бра. Скорее всего, машинально. Но это сыграло огромное значение. Из-за проникающего из спальни слабого света по всему дому метались наши тени — моя и более длинная Джона. И вдруг я увидела еще одну, третью тень, которая была длиннее тени Джона. Я схватила Джона за руку: «Смотри! Вон там, на стене!» Я испытала момент торжества, но тут Игрек спокойно произнес:

— Я здесь, перед вами.

Его голос прозвучал совсем близко — он стоял недалеко от нас на лестничной площадке и видел перед собой двух обнаженных и сбитых с толку людей.

— Звони в полицию, — сказал Джон.

Я оставила сотовый телефон на кухне, поэтому побежала вниз. Несмотря на весь ужас, помню, мне было неловко, что Игрек видит меня в неглиже. Сверху доносился голос мужа, который осыпал Игрека бранью, какой я в жизни не слышала из его уст. Тот в ответ смеялся и что-то язвительно спрашивал насчет молотка. Я набрала 911 и умоляла о помощи. На вопрос оператора, что случилось, я сказала: «В наш дом забрался какой-то человек. Приезжайте скорее, пожалуйста». А что еще я могла сказать?

Нужно было захватить из кухни нож или скалку, но мне это даже в голову не пришло. Я бросилась в гостиную и посмотрела наверх, на площадку второго этажа. Джона легко можно было принять за взбесившегося наркомана: голый человек с молотком в руке в ярости орал, обращаясь к пустому месту:

— Сволочь, я убью тебя, гадина! Снесу твою поганую башку и засуну ее тебе в глотку!

Но Игрек не злился, не угрожал, а только нагло издевался над нами.

— Я полюбил твою жену, и она меня любит, — хладнокровно заявил он. — Так что положи молоток и накинь на себя что-нибудь. Поговорим как мужчина с мужчиной.

— Я не собираюсь с тобой говорить, скотина! — взревел Джон. — Вон из моего дома!

— Не-а, — каким-то скучающим тоном произнес Игрек.

— Я убью тебя! — выкрикнул Джон.

— Не убьешь, — сказал Игрек. — Даже не пытайся.

И тогда Джон бросился прямо на его голос, и его рука с молотком с силой обрушилась сверху вниз по диагонали, отчего Игрек должен был рухнуть — если бы удар не пришелся по воздуху. Джон потерял равновесие, и я, окаменев, словно в замедленной съемке, видела, как его мощное тело отделилось от площадки, взмыло в воздух и, вращаясь вокруг своей оси, спланировало на пол в гостиной. Он падал долго, казалось, дольше, чем длилась наша с ним жизнь. У меня будто сердце оторвалось.

Мне показалось, что он врежется головой прямо в пол, а это мгновенная смерть. Ведь он падал с высоты в двадцать пять футов! Но он упал на копчик и закричал от страшной боли. Я с криком кинулась к нему. «Не подходи!» — крикнул он. Я растерялась и машинально взглянула наверх. И, конечно, никого не увидела.

Я услышала, как под Игреком поскрипывают ступени — он неторопливо спускался вниз. Я поискала глазами молоток, выпавший из руки Джона во время падения, твердо решив убить Игрека, хотя бы попытаться. Внезапно все стало просто и ясно.

— Теперь мы можем идти, — сказал Игрек.

— Да вы с ума сошли! — закричала я. — Вы же убили моего мужа!

Несчастный Джон, который громко стонал у самых моих ног, мог подумать, что ему осталось жить считанные секунды, но я не соображала, что говорю.

— Идемте со мной, — с поразительным хладнокровием сказал Игрек. — Нас не найдут, даю слово. Нас никто никогда не найдет.

— Вы действительно ненормальный, — заключила я.

— Мы теряем время, — возразил Игрек. — Не станем же мы сейчас спорить, почему я прав и почему вы нервничаете. Нужно немедленно уходить. Все будет хорошо.

Будто он и не слышал стонов Джона. Для Игрека он был уже трупом.

— Псих проклятый! — воскликнула я.

— Не отказывайтесь, Виктория, — настаивал Игрек. — Мы нужны друг другу. Вы знаете, что это так.

— Что б ты провалился! — сказала я. — Жалкий врунишка.

Я опустилась на колени около Джона и подняла глаза на Игрека. Его там не было, но я видела его так же ясно, как моего разбившегося мужа. Я никогда не видела его так ясно. И Игрек знал, что теперь я могу его видеть. Вот почему он пришел к нам в дом.

В течение нескольких мгновений я словно смотрела на себя со стороны, как в каком-то фильме. Это ощущение длилось считанные секунды, но запомнилось на всю жизнь. Молоток Джона, который валялся на ковре, внезапно взмыл и повис в воздухе, то наклоняясь, то описывая зигзаги, то подпрыгивая — прямо как в сказочном детском фильме восьмидесятых годов. Я не в силах была отвести от него взгляда — такой меня охватил ужас. «Все, — сверкнуло в сознании. — Это конец». Я замерла, а мозг продолжал лихорадочно работать. «Он будет меня истязать… Нет, сперва изнасилует… Нет-нет, сначала убьет, а потом уже надругается…» Я столько раз ошибалась в Игреке, что все казалось возможным. Я напряженно ждала его удара, гадая, сумею ли продержаться до приезда полиции, что они подумают, увидев на полу почти голую женщину, которая борется сама с собой…

Но удара не последовало.

Он не напал на меня и больше не произнес ни единого слова.

Он выпустил молоток, и тот с глухим стуком упал на пол. Я слышала его неторопливые шаги по направлению к двери, видела, как задвижка сдвинулась в сторону. Дверь распахнулась и захлопнулась. У меня началась истерика. Я попыталась поднять Джона, но он не мог сдвинуться с места. Рыдая в голос, я кинулась на кухню принести ему воды. Когда я вернулась в гостиную, по ее окнам уже метались синие и красные огни полицейской машины. Я бросилась к дверям, распахнула их и первому же копу крикнула, захлебываясь слезами: «Быстрее… скорую!»

Потом вернулась в гостиную, прикрыла Джону живот полотенцем и опять опустилась на пол рядом, пытаясь сообразить, что я расскажу людям о своей жизни.

Эпилог

Было бы неверно назвать Джона парализованным. У него сохранилась чувствительность в ногах, а правая лодыжка даже может сгибаться. Если бы его парализовало, он не ощущал бы этой дикой боли в копчике, которая терзает его днем и ночью. Но он не может ни стоять, ни ходить, так что всю оставшуюся жизнь ему предстоит провести в инвалидном кресле. Это стало ясно вскоре после операции. К счастью, он может читать и писать и, если к следующей осени боли прекратятся, сможет возобновить преподавание. Он ждет этого с надеждой и радостью. Вообще Джон очень изменился, можно сказать, стал абсолютно другим человеком. Как ни странно, но у этой страшной истории оказалась и положительная сторона. Но сначала я расскажу, что было после столь эффектного финального выхода Игрека на сцену.

Попытайтесь представить себя в образе полицейского, который первым оказался на месте происшествия. Вас вызвали для расследования случая незаконного проникновения в дом, но вы застаете в доме только двух его законных хозяев. Один из них имеет серьезные повреждения в результате падения с высоты и ничего не может объяснить. Вторая встречает полицию топлес и находится в истерическом состоянии. Она заявляет вам, что в дом проник некий мужчина, что хозяева дома его знают и что всего несколько минут назад он ушел — пешком, не на машине. И тотчас добавляет, что искать этого человека в прилегающем к дому районе совершенно бесполезно. Вы спрашиваете: «В какую сторону он побежал?» Вам говорят: «Это не имеет значения». Вы начинаете размышлять, что же здесь происходит на самом деле: не является ли это обычной семейной ссорой? Не замешаны ли здесь наркотики? И приходите к мысли, что рыдающую женщину необходимо доставить в участок.

Итак, Джона срочно отвезли в больницу, а я провела шесть часов в городской тюрьме. Мне так и не предъявили никакого обвинения, скорее всего, просто не знали, в чем меня обвинить. По-моему, они не считали меня преступницей, но явно не знали, что делать. На следующее утро меня начал допрашивать детектив Пол Лабор. К чести Пола, он ни разу не усомнился в рассказанной мною истории (хотя и признался, что мало чем может помочь).

Понимая, что стоит на кону, я объяснила ситуацию следующим образом. Я сказала детективу Лабору, что вторгшийся в наш дом человек был моим пациентом. Это сразу устраняло все подозрения относительно моих мотивов. Я догадалась не использовать слово «невидимый» — до меня вдруг дошло, почему Игрек так настойчиво возражал против легкомысленного употребления этого слова. Стоило мне его произнести, как он отказывался продолжать разговор. Вместо этого я сказала, что этот пациент рассказывал мне о том, как он проникал в чужие жилища, и что он поразительно искусно маскируется, что позволяет ему быть незаметным в городской обстановке. Я упомянула об истории с «крутыми парнями» в Миннеаполисе, и власти сразу подтвердили, что этот случай действительно имел место.[74] Я описала события предыдущего вечера как можно более точно, опять же избегая слова «невидимый» (я говорила что-то вроде: «Мы не могли как следует его разглядеть»). Еще я предложила Полу расспросить Джона, как только тот придет в себя после срочной операции на позвоночнике, еще до того, как мы с ним увидимся. Мне было трудно на это решиться, поскольку Джон отчаянно нуждался в моей поддержке. Но моя мысль оказалась очень правильной — Полу понадобилось провести с Джоном всего пять минут, чтобы убедиться в совпадении наших показаний.[75] Думаю, иначе они никогда бы нам не поверили. Полиция не обнаружила никаких улик, кроме сломанной щеколды на задней двери нашего дома. Снятые с молотка отпечатки пальцев тоже ничего не дали — в базе данных ФБР таких не значилось.

Охота за Игреком продолжается и по сей день, но ведется ни шатко ни валко. Видимо, власти потеряли интерес к этому делу.

И вот что интересно. Если сложить время всех моих сеансов с Игреком, получится больше четырех суток. И, несмотря на это, я не узнала о нем ничего существенного. Я знала его имя, но оно очень распространенное и, скорее всего, вымышленное. У меня имелся номер его сотового телефона, но он был зарегистрирован на давно умершего человека. Я не знала ни точного адреса Игрека, ни места его рождения. Он платил за все наличными. Я передала полиции все кассеты с нашими разговорами и электронные письма с моими записями, и следователи тщательно изучили их в поисках малейшего намека на личность этого человека. Но каждый раз, когда они натыкались на какой-то полезный факт, ему неизменно противоречило то, что Игрек говорил позднее. Похоже, он сознательно вводил нас в заблуждение.

Наибольшее значение следователи придавали изучению рассказов о работе Игрека в Чеминейде. Ведь после этого периода и началась его преступная деятельность. Но и здесь оказался тупик — все материалы об исследованиях на Гавайях оказались под строжайшим запретом. Университет не располагал сведениями о проекте, о котором говорил Игрек, а здание, где производились эти исследования, перестроили под общежитие женатых студентов. Опираясь на Закон о свободе информации, Джон попытался уточнить сущность научной работы, проводимой на средства из военного фонда, но полученные документы ясности не внесли. Все имена исследователей были вымараны, а тема исследований изложена настолько туманно и технически сложно, что оказалась практически недоступна пониманию. Мы не узнали ничего существенного, кроме того, что на Гавайях действительно работали над каким-то военным проектом.

Столкнемся ли мы когда-нибудь снова с Игреком? Первое время я очень боялась, что он проберется в больницу, поэтому почти все ночи проводила в палате у Джона. Но он так и не появился. А если и приходил, то мне об этом неизвестно. Понятно, что я настороженно воспринимала каждый подозрительный звук и движения, которые указывали бы на присутствие невидимого человека. Хуже всего было ночью. Я просыпаюсь по пять раз за ночь. Но раньше это случалось не меньше десяти раз, так что налицо некоторый прогресс.

Игрек по-прежнему не выходит у меня из головы. Я должна бы его ненавидеть, но мне это не удается. Я видела все его дурные качества, но наряду с ними и то, что отличало его от других. Не стану отрицать, что он был мне интересен, пусть даже как отрицательный персонаж.

Примерно через полгода после падения Джона Игрек связался со мной в последний раз. Он прислал мне в офис почтовую открытку. На почтовом штемпеле был указан Голден, штат Колорадо, но он уверял, что пишет из Канады. Неужели он думал, что я не замечу этого расхождения? Мне надоело распутывать его ложь. На открытке были изображены все четверо членов «Битлз» в белых медицинских халатах, в окружении обезглавленных пупсов и оковалков сырого мяса. Не знаю, подтверждает ли это его расстроенную психику, или это просто извращенная шутка. Текст был написан синими чернилами мелким, очень четким почерком. Привожу этот текст.

«Виктория,

я очень сожалею о произошедшем. Я проник в ваш дом не для того, чтобы причинить какой-то вред вашему мужу. Ему не следовало нападать на меня с молотком, но я прощаю его. Он и так пострадал. Тяжело вспоминать о том, как мы расстались. Вам, наверное, трудно без работы. Мне вас недостает, и надеюсь, что вы тоже скучаете обо мне. Во всем, что было, я виноват не меньше вашего, так что не терзайте себя упреками. Хотелось бы думать, что мы снова с вами увидимся, но я знаю, что этого не будет. Не все было хорошо между нами, но постарайтесь вспоминать меня без злости и обиды. Дела у меня здесь, в Монреале, идут хорошо. Очень помогает разветвленная схема линий метрополитена.

Vôtre ami,

Игрек».

Он до конца остался верен себе.

Джон, конечно, разозлился, когда я показала ему открытку от Игрека. «Он что, возомнил себя Ганнибалом Лектером?»[76] — сказал он. Но — к чести Джона — затем он согласился, что это писал больной человек, так что нечего над ним насмехаться, тем более что теперь он далеко. Думаю, Джон тоже простил его. После этой трагедии Джон очень изменился. Прежнее высокомерие и равнодушие к моим чувствам уступили место сознанию своей беспомощности и благодарности за то, что я всегда рядом и в любую минуту приду к нему на помощь — надену ему брюки, достану с антресолей нужную книгу, отвезу в туалет в ресторане. Он стал больше интересоваться моим настроением, прислушиваться к моему мнению. Мы на равных обсуждаем всякие житейские проблемы, но окончательное решение остается за мной. Он по-прежнему тонко разбирается в людях, однако теперь охотнее мирится с их слабостями и недостатками, потому что стал более критично относиться к самому себе. И хотя его беспомощность крайне осложняет нашу жизнь, оказывается, порой и в трагической ситуации можно найти светлые стороны. Во всяком случае, наши отношения значительно изменились к лучшему.

Скажу откровенно, у меня было много причин для того, чтобы написать эту книгу, но главное — это необходимость заработать деньги. Мы с Джоном застраховали свою жизнь на крупные суммы, но нам и в голову не приходило застраховаться на случай инвалидности — при нашей умственной работе это казалось лишним. После его падения нам пришлось переоборудовать большую часть дома (включая обе ванные комнаты), устроить пандусы и подъемники для кресла. Джону необходимо лечение физиотерапевтическими процедурами, но многие из них недоступно дороги. У меня был единственный выход — опубликовать эту историю. Большую часть полученного аванса мы уже истратили, зато теперь Джон может передвигаться по дому и понемногу выздоравливает. Но мы оказались в крайне стесненных обстоятельствах. Выходит, Игрек не во всем ошибался.

Ну раз уж я решила быть откровенной, то пойду до конца. Я очень довольна этой работой не только из-за денег. Я испытываю огромное удовлетворение от сознания, что мне все-таки удалось написать историю Игрека, которую мне довелось услышать из его уст.

Хотел ли Игрек, чтобы эта книга появилась на свет? Вполне это допускаю. Я представляю себе, как он внимательно читает ее в каком-то своем убежище и делает пометки на полях, скрупулезно отмечая малейшую неточность. Может быть, он еще пришлет мне письмо с просьбой повторно издать ее с его исправлениями. Да, Игрек не замечал в себе то, что другим бросалось в глаза, но ведь это свойственно почти всем нам. Пожалуй, только это и было в нем нормальным. Но я очень надеюсь, что — где бы он ни был — он читает эту книгу в одиночестве. У него врожденная потребность в одиночестве, и пусть он остается наедине с самим собой. Он еще не готов стать самим собой.

Примечания

1

Лонг Хьюи Пирс (1893–1935) — американский политический деятель, радикальный демократ. Намеревался участвовать в президентских выборах 1936 года, но был застрелен. Его биография стала основой для романа американского писателя Роберта Пена Уоррена «Вся королевская рать», а сам он стал прототипом героя романа Синклера Льюиса «У нас это невозможно» (вышел в свет в 1935 году). (Примеч. пер.)

2

Звонки поступили в субботу в 2:55 и 3:03. Оба разговора записаны в субботу, 22 марта, в 8:55.

3

Ежедневная газета города Остин. (Примеч. пер.)

4

В квантовой механике принцип определенности предполагает, что акт измерения одной величины частицы — будь то ее масса, скорость или пространственное положение — мешает измерить остальные величины. Другими словами, сам процесс изучения объекта изменяет этот объект.

5

Речь шла о двух прежних пациентках. В обоих случаях я приняла слишком большое участие в их проблемах (у одной они были связаны со смертью ребенка, а у другой — с изнасилованием, имевшим место во время пребывания в тюрьме). И в обоих случаях мне пришлось просить досрочно прервать лечение.

6

Сообщения были получены в субботу в 3:00 и в 3:03 часа ночи. Оба сообщения записала в субботу, 5 апреля, в 9:58 утра.

7

Нора Эфрон (1941–2012) — американский режиссер, продюсер, сценарист, новеллист, журналист, писатель и блогер. (Примеч. пер.)

8

Примерно 1,83 м. (Примеч. пер.)

9

Уилт Чемберлен (1936–1999) — американский баскетболист. (Примеч. пер.)

10

Бюндхен Жизель (р. 1980) — бразильская супермодель, одна из самых известных в мире. (Примеч. пер.)

11

Закхей (Ев. от Луки, XIX, 5–8: 11) — богатый иудей, начальник сборщиков податей, живший в Иерихоне. Его любопытство и желание видеть Христа были так сильны, что ради этого, будучи малого роста, он влез на смоковницу. (Примеч. пер.)

12

Канадская хард-рок-группа. (Примеч. пер.)

13

АНБ — Управление национальной безопасности. (Примеч. пер.)

14

Метаматериал — композиционный материал. (Примеч. пер.)

15

Когнитивный диссонанс — состояние психического дискомфорта индивида, вызванное столкновением в его сознании конфликтующих представлений: идей, верований. (Примеч. пер.)

16

Филип Киндред Дик (1928–1982) — американский писатель-фантаст. (Примеч. пер.)

17

Чеви Чейз (р. 1943) — американский актер, снимающийся преимущественно в эксцентрических кинокомедиях. (Примеч. пер.)

18

Кевин Бэкон (р. 1958) — знаменитый американский актер. (Примеч. пер.)

19

Английская поп-рок-группа, образованная в Бирмингеме в 1978 году. (Примеч. пер.)

20

Меган Дениз Фокс (р. 1986) — американская актриса и фотомодель. Наиболее известна ролью Микаэлы в фильме «Трансформеры» и «Трансформеры: Месть падших». (Примеч. пер.)

21

Дирк Вернер Новицки (р. 1978) — немецкий баскетболист, выступающий за команду Национальной баскетбольной ассоциации «Даллас Маверикс». (Примеч. пер.)

22

Англ. Netflix Prize — открытое соревнование на лучший алгоритм предсказания оценки, которую зритель поставит фильму, на основе предыдущих оценок этого и других зрителей. (Примеч. пер.)

23

Сокр. от англ. Lots of Laughs — «надорвешься от смеха». (Примеч. пер.)

24

Когда я писала это замечание, у меня были некоторые домашние неприятности, и я проектировала свое раздражение на другие аспекты своей жизни. Это не слишком верное отражение моей профессиональной самооценки, поэтому не должно приниматься всерьез. Не думаю, что когда-либо будет прочитано другими людьми.

25

То есть при росте под два метра он весил не больше 80 килограммов. (Примеч. пер.)

26

Икабад Крейн — герой фильма «Сонная Лощина» — готический фильм ужасов 1999 года режиссера Тима Бертона, (Примеч. пер.)

27

Дэвид Финчер (р. 1962) — американский режиссер и клипмейкер. (Примеч. пер.)

28

Малкольм Гладуэлл (р. 1963) — канадский журналист, поп-социолог. (Примеч. пер.)

29

Маппет — одна из кукол «Маппет-шоу», англо-американской телевизионной юмористической программы, созданной Джимом Хенсоном. Выходила в 1976–1981 годах. (Примеч. пер.)

30

Мэри Деккер (р. 1958) — американская бегунья на средние дистанции, установила несколько мировых рекордов, окончила спортивную карьеру в 1999 году. (Примеч. пер.)

31

Джон Белуши (1949–1982) — американский комедийный актер, сценарист. Скончался от передозировки наркотиков. (Примеч. пер.)

32

Лен Байас (1963–1986) — американский баскетболист, выбранный под общим 2-м номером на драфте НБА 1986 года клубом «Бостон Селтикс», скончался через два дня после драфта от передозировки наркотиков. (Примеч. пер.)

33

Айк Тёрнер (1931–2007) — американский ритм-н-блюзовый музыкант и продюсер, один из основателей рок-н-ролла. Официальной причиной его смерти была объявлена передозировка наркотиков. (Примеч. пер.)

34

Амиши, они же аманиты или амманиты — протестантская религиозная деноминация. Амиши отличаются простотой жизни и одежды, нежеланием принимать некоторые современные технологии и удобства. (Примеч. пер.)

35

Один мой коллега объяснил мне, что Игрек ошибается. На самом деле это племя называется тараумара.

36

Ричард Прайор (1940–2005) — американский комедийный актер, писатель, социальный критик. (Примеч. пер.)

37

Дэвид Блейн Уайт (р. 1973) — американский иллюзионист. (Примеч. пер.)

38

Роберто Дюран (р. 1951) — канадский боксер, признанный лучшим легковесом XX века, начал выступать в 1968 году, закончил карьеру в 2001 году. (Примеч. пер.)

39

Карте р-младший Джеймс Эрл «Джимми» (р. 1924) — 39-й президент США (1977–1981) от Демократической партии. (Примеч. пер.)

40

Эчеверриа Альварес Луис (1922–1976) — мексиканский государственный и политический деятель, президент Мексики с 1 декабря 1970 по 30 ноября 1976 года. (Примеч. пер.)

41

Джейн Гудолл (р. 1934) — посол мира ООН, приматолог, этолог и антрополог из Великобритании. Более 45 лет посвятила изучению социального поведения шимпанзе в Национальном парке Гомбе-Стрим в Танзании. (Примеч. пер.)

42

Я подумала, что этой фразой он хотел вернуться к нашему предыдущему разговору, но он даже не взглянул на меня.

43

Малая лига — бейсбольная лига для мальчиков и девочек 8–12 лет. (Примеч. пер.)

44

«Набиско» — пищевая компания в США. (Примеч. пер.)

45

Джимми Баффет (полное имя Уильям Джеймс «Джимми» Баффет, р. 1946) — талантливый американский певец, автор песен, кинопродюсер, предприниматель. Джимми очень популярен, как, впрочем, и его музыкальный коллектив Coral Reefer Band. (Примеч. пер.)

46

Джастин Дрю Бибер (р. 1994) — канадский поп-R&B-певец, автор песен, музыкант, актер. (Примеч. пер.)

47

Мариано Ривера (р. 1969) — американский бейсболист панамского происхождения. (Примеч. пер.)

48

Национальное общество почета — школьная организация США, созданная для объединения хорошо успевающих учеников. (Примеч. пер.)

49

Райс (Университет Уильяма Марша Райса) — частный исследовательский университет США, расположенный в Хьюстоне, штат Техас. (Примеч. пер.)

50

Элизабет Хасселбек (р. 1977) — американская журналистка, телеведущая, актриса и софтболистка. (Примеч. пер.)

51

«Нефть» — фильм, снятый в 2007 году по мотивам романа Эптона Синклера Oil, написанного в 1927 году. (Примеч. пер.)

52

Стипендия Родса — международная стипендия для обучения в Оксфордском университете. Учреждена в 1902 году Сесилем Родсом для студентов из Британской империи, США и Германии. (Примеч. пер.)

53

День независимости США — день подписания Декларации независимости США в 1776 году, которая провозглашает независимость США от Королевства Великобритания. Празднуется в Соединенных Штатах Америки 4 июля. (Примеч. пер.)

54

Семейство программно-аппаратных комплексов студий звукозаписи для Mac и Windows, производства компании Digidesign. (Примеч. пер.)

55

Винс Гуаралди (1928–1976) — американский джазовый пианист итальянского происхождения. (Примеч. пер.)

56

«Славные парни» — американский художественный фильм, криминальный байопик режиссера Мартина Скорсезе, премьера которого состоялась в 1990 году. (Примеч. пер.)

57

Думаю, Заг ссылался на Уильяма Яна Миллера из Мичиганского университета. Это заставляет полагать, что Игрек говорил правду о том, что помнил.

58

Джон Уэйн (урожденный Мэрион Роберт Моррисон, 1907–1979) — американский актер, которого называли королем вестерна. (Примеч. пер.)

59

Рене Декарт (1596–1650) — французский философ, математик, механик, физик и физиолог. (Примеч. пер.)

60

«Один процент» — это преступная банда мотоциклистов, которые постоянно участвуют в преступной деятельности. (Примеч. пер.)

61

Бэзил Рэтбоун (1892–1967) — английский актер, в период с 1939 по 1946 год сыгравший Шерлока Холмса в многосерийном фильме по рассказам Конан Дойла. Его имя стало прочно ассоциироваться с этим популярным героем. (Примеч. пер.)

62

Корпус-Кристи — город в США, в южной части штата Техас, на побережье Мексиканского залива. (Примеч. пер.)

63

Эмбиент — стиль электронной музыки, основанный на звуковых модуляциях. (Примеч. пер.)

64

Апофения — переживание, заключающееся в способности видеть структуру или взаимосвязи в случайных или бессмысленных данных. (Примеч. пер.)

65

Социопат — термин, который используется для обозначения лиц, страдающих диссоциальным расстройством личности. (Примеч. пер.)

66

В США термин «Капитолий» употребляется для здания, где проводят свои заседания законодательные органы государства, штата или территории. (Примеч. пер.)

67

Конан Кристофер О'Брайен (р. 1963) — американский комик, телеведущий, сценарист. (Примеч. пер.)

68

Эдриен Броуди (р. 1973) — американский актер и продюсер. (Примеч. пер.)

69

Реконструкция — период в истории США после окончания Гражданской войны, с 1865 по 1877 год, в который происходила реинтеграция проигравших в войне южных штатов Конфедерации в состав США и отмена рабовладельческой системы на всей территории. (Примеч. пер.)

70

Джефферсон Финнс Дэвис (1808–1889) — американский военный и политический деятель, первый и единственный президент Конфедеративных Штатов Америки. (Примеч. пер.).

71

Солипсизм (от лат. solus — «единственный» и ipse — «сам») — радикальная философская позиция, характеризующаяся признанием собственного индивидуального сознания в качестве единственно несомненной реальности и отрицанием объективной реальности. (Примеч. пер.)

72

Брюс Спрингстин Фредерик (р. 1949) — американский рок- и фолк-музыкант и автор песен. (Примеч. пер.)

73

«В луче света» — документальный фильм 1992 года о величайших и классических примерах работы кинооператоров с 1895 по 1990 год. (Примеч. пер.)

74

К сожалению, суд Миннесоты не принял к сведению мои последующие показания об этом случае. Как следует из рукописи, обвиняемый все еще находится в тюрьме и ожидает срока подачи апелляции.

75

Интересно, что Джон уверяет, будто он называл Игрека невидимым на первой же встрече с полицией. К счастью, они никогда не задавали ему об этом вопросов — но во время разговора Джон находился под воздействием довольно сильных седативных средств. Возможно, они приняли его за накачавшегося наркотиками паникера. Но, скорее всего, они приняли его рассказ за правду, так как у него не было причин лгать им.

76

Ганнибал Лектер — вымышленный персонаж, фигурировавший в четырех романах Томаса Харриса и их экранизациях. (Примеч. пер.)

Content

Чак Клостерман
ЧЕЛОВЕК ВИДИМЫЙ

Из офиса Виктории Вик

Часть первая Беседы по телефону

Часть вторая Вторичное знакомство

Часть третья Игрек берет на себя руководство

Эпилог

Примечания