Владимир Колганов

Лулу

На Руси читают много — от безделья, но не особенно умело и внимательно…

Максим Горький

Путь к наслажденьям ведет вниз.

Сенека

Глава 1

Незнакомка в лифте

Бывает так, что вроде бы приснился сон, но после пробуждения уже не помнишь ничего. И остается только ощущение, будто что-то неминуемо должно произойти, но что это такое — даже не догадываешься. Вы можете мне не верить, но предчувствие этой встречи тревожило меня с некоторых пор почти что постоянно. Словно бы некое видение возникало наяву, заслоняя собой все прочие события и предметы. Однако, если я скажу, что был в состоянии случившееся предвидеть, вот уж тут вы с полным основанием можете назвать меня пройдохой и лжецом. Нет, не было для этого никаких причин! И все же я не мог избавиться от некоего подобия страха — наверное, именно так дикий зверь предчувствует беду…

Лифт внезапно затормозил, хотя при движении вверх ему останавливаться вовсе не положено, само собой, пока не доползет до нужного мне этажа. Створки двери раздвинулись, и в кабину влетела растрепанная женщина с безумными глазами и разинутым в отчаянном крике ртом, из которого, впрочем, так и не донеслось ни звука. Одной рукой придерживая полы короткого халатика, надетого, как можно было видеть, на совершенно голое тело, другой она стала нажимать сразу на все кнопки лифта, видимо так и не решив, куда же ей следует отбыть. Надо сказать, что в нашем доме есть по меньшей мере две подозрительные квартиры, от обитателей которых можно ожидать чего угодно, начиная от забрасывания соседских иномарок пустыми пивными банками до хорового пения по ночам. Впрочем, все эти квартиры располагаются гораздо выше, примерно там же, где и моя скромная обитель. Вот потому-то я и предложил этой странной даме, отбросив прежние, весьма сумбурные намерения, нажать на кнопку семнадцатого этажа — в конце концов, рано или поздно мне предстояло попасть именно туда, так чего же канителиться? Только теперь крейзи вумен обратила внимание на то, что она здесь не одна, причем я бы не сказал, что мое присутствие ее очень испугало. И вот, по-прежнему тараща на меня свои огромные красивые глаза — а они и впрямь оказались приятного изумрудно-пепельного цвета, — дама осторожно скосила взгляд в сторону зеркала, висевшего на стене кабины лифта.

— My God! It’s impossible, — почти беззвучно прошептали алые, изящно выгнутые губы. И вслед за тем, видимо начисто забыв про обстоятельства своего появления здесь и уже нисколько не обращая внимания ни на кого, то есть в этой суматохе попросту отводя мне роль беспристрастного лифтера, незнакомка принялась приводить себя в порядок.

Представьте, что где-нибудь в фойе шикарного ресторана, в котором вы вознамерились в уютной обстановке отдохнуть, поужинать, перекинуться парой слов с коллегами или друзьями, к вам вдруг подскакивает этакая расфуфыренная стерва, впивается ногтями вам в ладонь и пронзительным, совсем каким-то нездешним голосом орет, чуть ли не присосавшись к уху: «Спасите! Помогите! Избавьте меня от…»

Нет уж, это вы бы меня избавили, мадам! В самом деле, я и так и сяк прикидывал, как бы сподручнее втолковать свалившейся на мою голову иностранке, что негоже ей шляться по этажам да по квартирам в неглиже, рискуя в некотором роде репутацией. Хотя, с другой стороны, мы же здесь люди современные, без излишних предрассудков, можем оказать посильное содействие в случае чего. Однако загвоздка состояла в том, что мой запас английских слов на поверку оказался жидковат, то есть ну просто крайне ограничен. Что я мог сказать? «Гуд найт», «бонжур», «направо туалет»… В конце концов, не приглашать же для объяснений переводчика.

И вдруг, не оборачиваясь ко мне и продолжая прихорашиваться, дама на хорошем русском языке с едва заметным малороссийским выговором произнесла:

— Можешь называть меня Лулу.

Я так и присел. Ну ё мое! Везет же мне — опять на одну из этих самых напоролся. И что они липнут на меня, как вша на мед? По улице ночью не пройдешь — «Ну что, мой миленький, может, развлечемся?». Мало им московских пляс-пигаль, теперь уже и в лифтах стали клеиться!

Но вот когда эта самая Лулу, наконец-то как бы закончив макияж, оборотилась лицом ко мне, от изумления и правда впору было лечь — то есть хоть не вставай, хоть падай. Теперь уже я глядел на нее полуосоловевшими-полувосторженными, какими-то боготворящими — словом, более чем идиотскими глазами, моля Всевышнего лишь о том, чтобы никогда не кончался этот сон. Ну можно ли себе представить, чтобы, не затратив фактически ни малейшего труда, я оказался в одной компании, чуть ли не в тесной близости со столь очаровательной, прелестной юной леди, да еще в положении, когда просто обязан ей чем-нибудь помочь? Вы не поверите, но подобное произошло со мной впервые. Стоит ли удивляться, что меня то ли отчасти развезло, то ли чем-то легонько оглушило. Так, в этом не совсем привычном состоянии я вывалился из остановившегося лифта, достал ключи, открыл дверь своей квартиры и пригласил незнакомку за собою в дом.

Увы, должен признаться, что неумеренная эйфория поначалу чередовалась у меня с мыслями вполне утилитарного предназначения, то есть куда бы мне это милое создание поскорее сбыть и как бы не пришлось заниматься выяснением причин ее появления здесь, вроде того — а кто ж ее до такого беспардонного состояния довел, пренебрегая общедоступными нормами приличий? Нет, правда, ну не совершать же поквартирный обход с целью опроса всех жильцов? Причем, и это очевидно, сама она мало расположена к интимным откровениям, даром что назвалась явно вымышленным именем. Во всяком случае, прежде мне не приходилось слышать что-нибудь подобное, ведь даже девки из нашего ночного клуба выбирали себе клички посолиднее — Алена, Ева, Ксюха, Агриппина… А тут — вульгарное Лулу! С другой стороны, само по себе выяснение сопутствующих этому событию обстоятельств не вызывало у меня особого восторга еще и потому, что было чревато, как принято у нас говорить, непредвиденными осложнениями. Надо же понимать — ведь я не на работе, где такое занятие мне, как-никак, по статусу положено. А что же делать здесь? База данных на эту публику у меня начисто отсутствует. Я было подумал, а не вызвать ли для полного удовольствия милицейский наряд. Однако как бы девчонке не досталось, поскольку, говорят, они на это мастера. И кто потом будет разбирать, что было сперва и чем, к примеру, кончилось? Да ладно, я же все это не со зла.

Нет, в самом деле, положение для меня складывалось совсем не шуточное. К примеру, ну во что же мне ее переодеть? Вряд ли кому-то в голову взбредет, будто я в платяном шкафу складирую про запас подборку женского белья самых разнообразных фасонов и размеров. Однако в одном халатике не выгонишь ее на улицу, даже если на такси денег наскребу. А тогда чем я оказываюсь лучше тех, от кого она только что сбежала? К тому же и перед консьержкой как бы не пришлось оправдываться уже в который раз. Скажет потом, мол, с девчонки все, что нужно, поимел, да и выставил бедняжку за порог в чем мама родила, а вещички продал на барахолке за «литру самогонки». Да, именно так и скажет, мне ли не знать, хотя самогона я сроду в рот не брал, разве что один-единственный раз — на комсомольской свадьбе. Было дело, помню, еле-еле пришел тогда в себя — даже не уверен, что перед вами сегодня именно я, а не тот, что только выпить собирался… В общем, похоже, влип я в скверную историю с этой незнакомкой.

Впрочем, называть незнакомым чем-то очень памятное мне лицо было бы явно неразумно, я бы даже сказал, крайне легкомысленно. И вот, надевая комнатные шлепанцы, я старательно, буквально изо всех сил пытался сообразить, а как же ее зовут на самом деле… Ну ладно, пусть будет эта самая Лулу. Мало того что в одном тоненьком халатике, Лулу к тому же оказалась босиком, но мне так и не пришло в голову предложить ей что-то на ноги, да и, судя по всему, ей было так привычнее. А вот почему?

И вдруг я понял, что могу с ней делать все, что мне захочется.

Знали бы вы, как это противно, когда все вокруг считают тебя добреньким и милым, словно бы ты пушистый, белоснежный, синеглазый кот. Ну такой… то есть попросту совершенно безобидный. В общем, тоже кот, но то ли кастрированный в ветлечебнице по наущению хозяев, вконец одуревших от бесконечных воплей похотливого самца, а может, и того проще — перед вами самое обыкновенное чучело, набитое опилками или поролоном, способное разве что промурлыкать популярную мелодию, когда его нежной рученькой погладят. Ах, как же мне все это надоело! И вот для того, чтобы доказать, что я вовсе не такой…

— Ты не возражаешь, если я приму ванну? — вдруг сказала Лулу.

А почему бы и нет? Да ради бога! Я даже спинку, если больше некому, потру. Так и подумал, распахивая перед Лулу дверь ванной и протягивая ей банное полотенце. Если уж совсем начистоту — я же всю жизнь о том только и мечтал, чтобы такая вот юная красавица, стоя передо мною на коленях, просила сделать ей ребеночка!

Итак, еще чуть-чуть — и может сбыться моя давняя мечта. Сегодня вечером мне выпадет желанный жребий! Я чувствую, как в груди рождаются звуки, подобные ударам парового молота, как по жилам разливается горячая, насыщенная гормонами кровь, как…

Ну вот только не надо это делать сгоряча. Давай-ка, дружище, не будем форсировать события. Потому что, если действовать нахрапом, напролом, все дальнейшее может пойти совсем не так, как я задумал. В конце концов, если захочет, может некоторое время пожить здесь, у меня. Ну хотя бы до тех пор, пока не подберем ей что-нибудь взамен этого халатика. Впрочем, меня бы вполне устроило, если бы она осталась голышом. Да и погода нынче для того, чтобы оставаться неглиже, более чем подходящая. Вы только представьте себе — нудистский пляж в отдельно взятой однокомнатной квартире! На этой многообещающей мысли я постепенно успокоился.

А между тем Лулу, стоя перед зеркалом, уже расчесывала волосы на косой пробор, смыла тени, стерла ярко-красную помаду с губ и вот предстала предо мной заметно посвежевшая, без следов недавнего отчаяния на лице, без страха и без слез. А вместо халатика ее чуть влажное после купания тело прикрывало розовое полотенце.

Вот она, долгожданная мечта! Вот оно, то счастье, которое само постучалось в мои двери. Неужели все это мне — и эти ласковые руки, и нежные плечи, и этот словно бы завораживающий, манящий взгляд?

И все же Лулу смотрела на меня как-то странно. Примерно так щурятся на яркий свет, выходя из темноты подъезда на улицу безумно ярким, летним солнечным днем. Нет, пожалуй, это было бы не совсем точное сравнение, потому что даже подобия улыбки на ее лице не обнаруживалось. Скорее были только недоумение и почему-то — стыд. И еще нечто не вполне конкретно выраженное — сказать или не сказать? И если да, то что, черт возьми, должно за всем этим последовать?

Лулу ходила по комнате, оглядываясь по сторонам — словно бы путница, заплутавшая в лесу, надеялась обнаружить знакомую тропинку, которая выведет непременно к дому. Казалось, что в ее голове вертится, не находя пристанища, одна лишь мысль: «А с какой стати я сюда явилась?» На самом же деле все было очень просто, и подобная нерешительность девочки по вызову даже вызывала у меня сочувствие. Я уже представлял себе, как стаскиваю с ее нежной попки трусики, как ласкаю ее грудь… Стоп! Можете мне не верить, но почему-то здесь одно с другим не связывалось.

И только тут я ее узнал!

Да, это была та самая девчонка, которую в прошедшую пятницу выставили на аукцион в нашем ночном клубе. Я видел ее лишь мельком и потому не смог сразу определить, что называется, кто есть кто! Как же она здесь оказалась? Признаться, я не в том возрасте, когда еще верят в такие совпадения. И потом — что она искала, обшаривая взглядом мой дом? Валюты я в своей квартире не держу, драгоценностей — кот наплакал, одни лишь серебряные карманные часы, доставшиеся мне от деда, волостного писаря во Владимирской губернии. Кто-то подослал? Кто и зачем? Да кому я нужен!

А Лулу тем временем просматривала наш семейный альбом. Уж и не знаю, что она там углядела, но вдруг я слышу:

— Папочка! Ну и как тебе жилось без меня все это время?

Ни фига себе!..

Прежде чем делать такие заявления, полагается человека подготовить, валокординчика накапать, что ли, а тут… Нет, ну надо же, родственница объявилась! Видимо, проездом из Нижнего Новгорода в Тверь с короткой остановкой у столичной родни.

Если честно сказать, то всю свою сознательную жизнь, исключая лучезарные детские годы и отрочество, я отбивался от провинциальных родственников чем только мог, то есть всеми доступными мне средствами. Эта орава, нагруженная баулами с вареной колбасой, сметенной с полок ближайшего продмага, вваливалась в наш дом обычно без предупреждений, привнося в обстановку неспешного, размеренного и сытого столичного бытия признаки отчаянной борьбы за свое существование. Слава богу, что борьба эта происходила в основном на уровне живота, поскольку выстоять километровые очереди за импортными сапогами, тюлем и прочими принадлежностями семейного уюта у них уже просто ни сил, ни времени не оставалось. И вот стоило им похлебать хозяйского борща, слопать только что купленные сардельки и выпить чаю, как с улицы доносился призывный вой автобусной сирены, и вся орава мгновенно исчезала, оставляя в квартире немытую посуду, пустую кастрюлю из-под борща и запах натруженных конечностей. До новых встреч, внучатые племянницы и троюродные тетки!

Итак, девочка по вызову считает себя моей дочкой. Несмотря на весь свой жизненный и профессиональный опыт, а может быть, благодаря ему я ну никак не мог поверить вот именно в этот неожиданный расклад. Вообще-то всякое бывает. Случается даже, что только на закате жизни узнаешь про себя такое, чего и врагу не пожелаешь. А впрочем, надо же и то понять, что на моих глазах все рушилось — я имею в виду нечто уже почти реально осязаемое, что уже в подробностях представлял в своих мечтах. Вот и не верь после этого в скверные предчувствия.

Знали бы вы, как я не люблю, когда мои поступки заранее планируют! Словно бы я робот или услужливый арапчонок какой, ну как еще сказать? Помнится, один приятель мой надумал вдруг жениться… Впрочем, все было несколько иначе. Ну вот, представьте себе, что в вашей квартире раздается телефонный звонок и ваш давнишний друг вполне деловым, если не сказать елейным голосом сообщает, что вы назначены шафером на свадьбе. Более того, что через четверть часа вам надлежит, напялив самый лучший камзол, явиться по известному адресу для личного знакомства с его обожаемой невестой. На смотрины, так сказать… И кто же на кого должен смотреть, прикидывая, подходит оно или не подходит? То есть я или она? А между тем из телефонной трубки явственно доносились звуки размеренных шагов. Если бы не догадался, что это женские каблуки, наверняка узнал бы походку своего начальника.

Вы уже поняли, наверное, что я таких сюрпризов просто-напросто не переношу. Вот и теперь — даже не посоветовавшись, меня назначили папашей!

Что ж, я налил две рюмки коньяку — свою я залпом выпил, а Лулу только пригубила — и приготовился выслушать историю о том, как, то есть каким неповторимым образом, сам ничего подобного не предполагая, я докатился вдруг до жизни такой. Новоявленная дщерь забралась с ногами на диван и, закурив предложенную мною сигарету, приготовилась к рассказу. Однако прежде, чем позволить ей начать, я должен пояснить кое-что из того, что предшествовало этому свиданию. Очень уж не хотелось бы прерывать исповедь Лулу или отвлекаться в область метафизических гипотез по поводу того, что было бы, если б мы не встретились или я выбрал себе другое место для работы. Опуская воспоминания о лучезарном детстве и не менее беззаботной юности, я возвращаюсь всего лишь на пару дней назад. Так ведь иной раз и одного дня вполне достаточно, чтобы радикально изменить чью-либо судьбу или же понять, что вся прошедшая жизнь была не более чем подготовкой к этому событию. Итак, начнем все по порядку.

Глава 2

Каждый вечер…

Каждый вечер, едва зажгутся уличные фонари, я собираюсь на работу. Летом темнеет поздно, а в тех столичных кварталах, где добропорядочные горожане уже готовятся отойти ко сну, к этому времени становится и вовсе жутковато. Однако, несмотря на окутавшую город духоту, на опасение быть ограбленным или избитым, я надеваю малиновый пиджак с потертыми розовыми отворотами, по своему покрою скорее напоминающий ливрею, видавшие виды парусиновые штаны, сандалии на босу ногу и, сунув в карман сверток с бутербродами, выхожу за порог своего дома.

Надо ли говорить, что обозначенные мной приметы были бы очевидной неправдой, случись описываемые события в иное, менее подходящее для прогулок время года. Но на дворе всего лишь середина августа, и потому не стоит напрягать свое воображение, пытаясь представить себе, как выглядело бы мое одеяние в осеннюю слякоть или же в лютый январский мороз.

Столь же бессмысленным было бы намерение поразмышлять о превратностях унылого ночного бдения безвестного портье в пятизвездочном отеле, поскольку признаюсь сразу, что не довелось мне обретаться в этой должности ни в «Ритце», ни в «Шератоне», а потому случайных и явно нежелательных встреч с призраками прошлого, способными потревожить не слишком отягощенную воспоминаниями мою совесть, вовсе не предвидится. Тем более, если даже покопаться в памяти еще раз, вряд ли в ней что-либо достойное сожаления найдется хотя бы потому, что ничего такого, похоже, у меня и не было. Ну разве что два-три романа с замужними дамами, да и то, пожалуй, их тогдашних супругов я бы не назвал в числе своих ближайших друзей.

Из всего сказанного существенно лишь то, что мое рабочее место располагается не в солидном отеле и даже не в меблированных комнатах, сдаваемых, как правило, всего-то на несколько часов либо на одну бессонную ночь бесприютным парочкам, которым не терпится дать друг другу немного душевной теплоты и ласки. А то ведь еще бывают и на редкость стеснительные клиенты, чем-то похожие на меня. Те самые, что не решаются привести девчонку в свою холостяцкую квартиру на виду у сидящих на скамейке близ дома пожилых матрон, да к тому же под пристальным взглядом бдительной консьержки. Она бы и сама не прочь приголубить старичка, сколько краски изводит, чтобы скрыть седину, а толку-то… Нет, правда, в последнее время и вовсе — как приговор! То и дело стали возникать прежние подруги, заботливо осведомляясь: мол, ты по-прежнему один или свято место пусто недолго оставалось? Ну и что им на это отвечать — что-то вроде «вам-то, милые дамы, какое дело?».

Впрочем, по поводу «старичка» я, видимо, загнул. Больше сорока, ну, скажем, сорока пяти, мне не дают — конечно, если не заглядывать в мой паспорт. Однако соседи все про всех знают. Можно подумать, будто вылеживались мы всем подъездом в одной палате для недоношенных детей в том самом роддоме имени Грауермана, что располагался когда-то на Арбате. И с той поры по должности либо по велению души надзирали они за мной с превеликим тщанием, а потому все сколько-нибудь существенные события моей личной жизни знают наперечет. Во всяком случае, такое иногда складывается впечатление, если судить по их вроде бы ни с того ни с сего приветливым, а иногда и просто до омерзения сочувственным взглядам, словно бы понимают они обо мне гораздо больше, чем в собственной биографии разбираются. Но это к слову, притом выражаясь их не слишком-то изысканным языком.

Обязанности мои с виду совсем не хлопотные. Сидя в полумраке своей каморки недалеко от парадной двери, тычу пальцем по клавиатуре компьютера. Никому и в голову не придет, что здесь закладываются основы финансового благополучия нашего заведения. А дело в том, что изображения всех входящих посетителей направляются в мой ноутбук, который, покопавшись в памяти, сам определяет, кто есть кто, а уж затем выкладывает на дисплей всю подноготную — где да как и в чем недостойном сей господин был уличен. Само собой, речь не идет о том, что некто привык сморкаться в занавеску, — в нашем деле обмен полезной информацией более чем основательно налажен, особенно в тех случаях, когда реальный владелец нескольких заведений оказывается один. Увы, но даже самая совершенная техника, тот знаменитый западный хай-тек, нередко дает сбой, молчаливо признаваясь в собственном бессилии. В том ли закавыка, что заглянул к нам новичок либо ранее проштрафившийся клиент явился тщательно загримированный, но, в чем бы ни заключалась на этот раз причина, крупье в игорных залах могут оказаться безоружными перед лицом завзятого шулера либо многоопытного профессионала, ну а податливые на ласку девчонки в шикарных номерах рискуют подцепить какую-нибудь хворь, чреватую длительным отлучением от любимого занятия.

Вот тут-то и наступает мой черед! И гаснет экран компьютера, и топтуны у входа по моему тайному сигналу вынуждают посетителя так или иначе проявить свой нрав либо похвастать содержимым кошелька. Моя же задача — зафиксировать его реакцию и на основе личных впечатлений нарисовать психологический портрет, максимально соответствующий неведомому покамест оригиналу, либо же выявить черты, однозначно указывающие на внесенного в черный список фигуранта. Ну а дальше…

Здесь следует пояснить, что мои скромные познания в практической психологии востребованы в основном лишь в период летних отпусков, когда обычная московская клиентура находит удовлетворение своим пагубным страстям вдали от мест привычного обитания. Ее же отсутствие восполняют заезжие гастролеры да охочие до российской экзотики туристы, для которых летняя Москва — это все равно что Лимасол или Монте-Карло для москвича, само собой в зависимости от уровня задекларированных доходов.

Что до меня, то я путешествовать не люблю, стремление к перемене места обитания мне не свойственно, даже если речь идет о настоятельных рекомендациях врачей. Ведь все равно же лучше гор, и моря, и первого свидания под покровом южной ночи уже не будет ничего. Не будет всего того, что… В общем, стоит только мне представить, будто нужно околачиваться в очереди на регистрацию в аэропорту, трястись часами, преодолевая тошноту, в автобусе или автомобиле, как внезапно, вопреки инстинкту самосохранения и житейской логике, само собой появляется желание выпрыгнуть прямо на ходу, лишь бы прекратить это хотя бы еще и не начавшееся, но уже заведомо бессмысленное движение к чему-то, кем-то обозначенному как счастие. Наверное, вы скажете, что я ленив, и будете в какой-то мере, однако же вполне определенно правы.

Коль скоро речь зашла об удовольствиях и поддержании более или менее сносного здоровья, должен заявить, что с бутербродами в кармане я слегка приврал. То есть не то чтобы приврал, но опасаюсь, как бы кое у кого не сложилось превратное представление о достоинствах нашей ресторанной кухни. Кормят меня здесь, как и положено, в полном соответствии с назначенной диетой и ничуть не хуже, чем в «Макдоналдсе» или же в самой изысканной харчевне где-нибудь на Елисейских Полях. Короче, не сомневайтесь — кормят словно на убой! Ну а бутерброды — это так, для поддержания бодрости духа и внутреннего равновесия, то есть на верх сытости или когда повара из-за обжорства клиентуры с моими морковными биточками изрядно запоздают. Признаться, чем себе там набивают утробу особо выдающиеся посетители, мне неведомо, да я и не сказал бы, что мне это очень интересно. Но только когда они покидают наше заведение, их прямо-таки распирает — пуговицы на рубашке не застегиваются, живот вываливается из штанов, еще чуть-чуть — и вся эта портняжная конструкция с протяжным скрипом разъедется по швам и… Эх, будь у меня такой всеядный и вместительный живот, я бы уж точно здесь не засиделся!

В этой ситуации вполне резонно возникает вот какой вопрос, который уже не раз мне задавали:

— Послушай, а зачем тебе все это надо? Что ты нашел в таком малопочтенном деле, которое подходит скорее уж тюремным цирикам или же опытным соглядатаям?

Что тут ответить? Вероятно, не будь я начисто лишен иных способностей, наверняка нашел бы себе занятие куда более достойное. Но так уж повернулась моя судьба, так уж сложились воедино прежде разрозненные, к тому же не вполне доходчиво выраженные обстоятельства, что здесь, в старинном особняке, принадлежавшем в самодержавные времена какой-то богатенькой купчихе, здесь, в крохотной каморке поблизости от входа, за огромным полупрозрачным стеклом в золоченой раме, замаскированным под зеркало, и находится место моего ночного заработка.

Не следует думать, что работы у меня каждой ночью невпроворот. Случается иногда и временное затишье, когда клиент по независящим от нас причинам куда-то пропадает, словно бы ни с того ни с сего возникли у него совсем иные, несвойственные свободному, я бы сказал, вполне самодостаточному индивиду обязательства, быть может связанные именно с лишением свободы. Вот стоило предположить такой исход, как словно бы слышу:

— Ох, не накликать бы тебе беды!..

А и черт с ними — без работы точно не останусь! Так вот, в такие-то для дела не слишком благоприятные, наполненные тоскливым ожиданием часы самое подходящее занятие — почитать какую-нибудь книжку. Не столько для души, а исключительно чтобы в уединении и с пользой скоротать освободившееся время — спать-то у нас на службе не положено. Конечно, имей я столь распространенную ныне склонность к пустопорожней болтовне, мог бы и с топтунами поговорить о том о сем. Топтуны ведь тоже люди, все-то они про нас с вами понимают, им ведь тоже хочется немного душу отвести. Вы спросите — с чего бы это? Так ведь наболело! Дай только ему волю, он такую прорву отборного компромата про любого из вас выложит, что мало не покажется… Увы, согласно с давних пор сложившемуся у меня проверенному опытом убеждению, разговоры по большей части сокращают нашу жизнь ровно на то самое время, в течение которого они продолжаются. А там кто знает — разговориться не успеешь, и вдруг оказывается, что жизнь-то прожита…

Можете мне не верить, но иногда я и сам кое-что пишу. Обычно это происходит сразу же после сна и, что особенно обидно, на пустой желудок, так что более двух-трех страниц не наработаешь. При этом в голове возникает некое шуршание, напоминающее шелест переворачиваемых страниц, и словно чей-то голос, спросонья кто именно и не разберешь, прокашлявшись для порядка, начинает зачитывать мне текст, только успевай записывать… Знаете, поначалу собирался сочинить нечто маловразумительное в стиле фэнтези — уж это нынче в моде! Но тут ведь вот какая происходит несуразица. Спрашивается, зачем писать и кому все это нужно, если более или менее здравомыслящему человеку с умеренным воображением достаточно просто-напросто прилечь на свой любимый, кое-где уже слегка продавленный диван в весьма уютном обрамлении — торшер, подушка, рюмка коньяка — и фантазируй себе сколько душеньке угодно! Кому что требуется и кому какой предпочтителен сюжет… Далее следовало бы привести полный перечень наиболее привлекательных видений, ну словно бы порекомендовать самый ходовой товар — да ладно, уж как-нибудь сами разберетесь. Словом, в итоге с фэнтези не задалось, да и с написанием очередной главы «Истории проституции в России» тоже не слишком удачно получается. И на то есть свои, не менее важные причины…

Должен признаться, что с недавних пор в минуты вынужденного простоя я предпочитаю наведываться в Интернет. Хоть и не в восторге я от всяких новомодных, стильных штучек в духе нашего продвинутого времени, однако согласитесь, что во Всемирной паутине есть чем позабавиться. Нет, вы только не подумайте, что я охоч до порнографии, — мне это непотребство совершенно ни к чему! Куда интереснее побродить по виртуальным форумам. Не знаю, как вам, но мне уж точно прежде в голову не приходило, будто кричать, гримасничать, закатывать глаза, сокрушаться, иронизировать, наглеть без всякой меры, нудить, увиливать от ответа, орать и лгать в лицо, восклицать и лицемерить, пытаться доказать недоказуемое и просто говорить — все это могут делать одновременно ВСЕ! Сдается мне, что это есть не что иное, как случай группового мазохизма, когда взаимное унижение выступает в качестве непременного условия присутствия:

— Ой, ущипните меня, если я не сплю!

С другой стороны, ежедневно предназначенная вам, в отличие от Сети более или менее осязаемая, вполне обыденная реальность, по существу, оказывается из разряда странных снов. Там череда явлений возникает вроде бы сама собой, то есть помимо вашей воли, а вы оказываетесь не в состоянии что-либо в происходящем изменить. Там, в этих полукошмарных видениях наяву, протянутая для рукопожатия рука нередко повисает в воздухе, а прежде знакомый человек вас попросту не замечает, проходя сквозь ваше тело, как будто вы мираж, бестелесный образ, порождение больного разума. И только там слова недоумения застревают в горле, а бесконечно надоевшие упреки самых близких и наставления тех, кому по должности положено заботиться о всеобщем процветании, уже изрядно соскоблили вам лицо. Но это все потом…

Ну а пока что я прохожу через парадную дверь, так мне гораздо ближе, чем если бы я шел путем более привычным для обслуги, и топтуны радостно приветствуют меня у входа.

— Здравия вам желаем, Вовчик! — хором шепчут топтуны.

Это у нас ритуал такой, своеобразная традиция, что ли.

— Здравствуйте и вам, товарищи! — отвечаю тоже тихо.

И правда, незачем солидную публику пугать, а то еще подумают чего… Вроде того, что власть переменилась.

Кстати, на Вовчика я не обижаюсь. Было бы даже странно — ведь такое обращение дает уверенность в том, что меня воспринимают не вполне всерьез. А это при моем теперешнем положении совсем не помешает, даже создает иллюзию, будто я один из них. Тут ведь требуется иметь в виду, что мне и за топтунами надобно приглядывать.

— Бутылочку небось припас?

Это спрашивает один из топтунов, незаметно ощупывая мои карманы. Их ведь тоже следует понять — что поделаешь, у каждого своя работа. Однако же и то знать полагается, что по пятницам я ничего подобного себе не позволяю, ни бутылочки, ни фляжки, ничего. Уж очень важный день! А то ведь в самый ответственный момент некстати развезет, ну а тогда…

Тут самое время признаться, что я себе малосимпатичен. Иногда ну просто отвратителен бываю. Особенно в тех случаях, когда приходится сообщать швейцару, что юная леди, не в пример прочим довольно привлекательная в свои семнадцать, ну, скажем, в восемнадцать лет, должна покинуть наше заведение. И дело даже не в возрасте, это мы бы ей как-нибудь простили, даже совсем наоборот. Но при всех достоинствах явный недостаток ее именно в том, что явилась она сюда с известным в «карточных» кругах профессионалом, а потому и уйти обязана вместе с ним, так и не составив ему компанию у игорного стола. Уж так и хочется сказать ей:

— Мадемуазель, мои самые искренние сожаления! Не будь при должности, пригласил бы вас отужинать в нашем ресторане. Надеюсь, что сандалии на босу ногу вас не очень-то смутят?..

Однако размечтался! По счастью, подобные обстоятельства возникают здесь довольно редко, даже и не припомню, когда в последний раз…

Вообще-то дамы у нас есть свои, и, кстати, не самого худшего свойства, уж вы поверьте моему слову. Те же, что приходят с кавалерами, как правило, ничего примечательного собой не представляют. Раздень их догола, и что останется? Востроносое личико, не вполне сформировавшаяся грудь да неуемное желание преподнести себя как нечто выдающееся. Будь у меня такая уникальная возможность, я бы и этим кое-что сказал:

— Поймите, леди, вы даже на гарнир к порционному омару не годитесь! Примерно так ощипывают курицу прежде, чем сварить из нее бульон. На скромную роль смазливой коротконожки, очередной девушки «Плейбоя» ни одна из вас не выдержит экзамен, скинь вы со своего возраста хоть десяток лет. И не мечтайте, разлюбезные владелицы «лексусов» и «мицубиси»!

Впрочем, во избежание неуместных кривотолков, чреватых отстранением от должности, спешу внести необходимую ясность и сразу же оговорюсь, что все выше сказанное не более чем неизбежные издержки моей нынешней профессии, особенно присущие людям пожилого возраста. Ну в самом деле, отчего не побрюзжать? Но и на то, как водится, есть достаточно веские причины. Вы не поверите — однажды в незапамятные времена такая вот жадная до плотских шалостей девица в порыве жуткой страсти едва не откусила мне нижнюю губу… Словом, и в мыслях не было над кем-то поглумиться. А причины… причины столь нелицеприятных откровений не очень старого брюзги по большей части вот из чего проистекают.

Есть такое понятие — леность ума. Откуда что взялось, то есть почему вам именно это предназначено, тут каждый должен разобраться сам. Скажу лишь, что меня способно довести до столь безрадостного состояния только равнодушие. Когда не нахожу ни смысла, ни понимания, когда я сам словно бы растение в глиняном горшке, часами прозябающее на подоконнике в ожидании поливки. Мне солнце полагается видеть только через мутное стекло окна, дышу я выдохами и испарениями хозяев, а уж на то, чтобы кто-нибудь спросил, что у меня творится на душе, рассчитывать и вовсе не приходится. Увы, привычное состояние засиженного мухами, полузасохшего цветка… Так вот, для того чтобы разбудить лениво дремлющий, но еще вполне дееспособный разум, нужна причина. Злость! В основе злости — инстинкт самосохранения, а уж угроза более или менее достойному существованию кого угодно выведет из умственной дремоты. Кто-то полезет в подпол доставать загодя припрятанный обрез, кто-то на митингах срывает голос до хрипоты, кто-то готов угомониться, с особым «пиететом» обругав власть на виртуальном форуме. Ну а я… я вот устроился на службу, безумно тягостной и бесконечно долгой ночью находя сомнительное удовольствие в том, чтобы одних с почтением пускать, других до времени придерживать у входа, а прочим и без того должно быть ясно: ВСЕ ЭТО НЕ ДЛЯ ВАС!

На самом деле я не такой уж злой. И напрасно обожатели взаимных комплиментов время от времени упрекают меня в излишней жесткости и чуть ли даже не в злорадстве. Скажу вам больше: некоторые дамы склонны признавать, возможно в оправдание собственных, не всегда достойных упоминания легкомысленных поступков, что иногда и я бываю на редкость обворожительным — да, именно так! — обворожительным и остроумным. И даже под настроение могу нечто задушевное изобразить, подпевая вполголоса тому, что тремя пальцами трендыкаю в меру своего скромного таланта на гитаре. Однако публика — в восторге! Во всяком случае, та единственная дама, для которой я пою…

Но гораздо чаще случается не так и будто что-то ломается во мне. Ни с того ни с сего внезапно ухожу в себя, глаза тускнеют, голос становится невыразительным, и все лицо словно бы вытягивается в гримасе уныния и вопиющей заурядности… Впрочем, и с этим признанием я поторопился. А между тем…

Глава 3

Когда наступает уик-энд

А между тем события, случившиеся с вами прежде, кажутся иногда кошмарным, кем-то выдуманным сном. В другие минуты вызванное из закоулков памяти воспоминание способно лишь рассмешить, как фраза из забавного анекдота, услышанного ненароком. А бывает так, что оказываешься в состоянии произнести одно лишь слово «Ах!»… и больше ничего. Потому что изменить свершившееся уже нельзя, а по поводу того, что было бы, поступи ты по-другому, остается лишь строить догадки и ругать, ругать себя за мнимую нерасторопность и не ко времени возникшее будто бы благонравие души. Вот и в этот вечер…

По пятницам у нас устраивают аукционы. Все начиналось когда-то с бутылки выдержанного виски на католическое Рождество и кресла-каталки, которое доставалось наиболее упившемуся посетителю, а уж таких было немало. Как правило, счастливцем оказывался тот, кто попросту лыка не вязал, а то и вовсе пребывал в продолжительной отключке. Надо полагать, в последнем случае интересы победителя представляла заботливая жена или же не в меру алчная подруга. Вот уж подфартило! Что ж, от халявы даже вполне успешная бизнес-леди не откажется. Тем более если речь идет всего лишь о частичной компенсации довольно внушительных затрат на возлияния, которые последовали сразу вслед за тем, как наш «герой» продулся в пух и прах в американскую рулетку!

Со временем хозяева переориентировались на живой товар. Нет, только не подумайте чего… Или вы уж совсем без чувства юмора? Так вот, кто больше всех заплатит, тому и достанется выставленная на продажу барышня, причем в полное рабовладение до самого утра. Распоряжайся, пользуйся — это, конечно, если сможешь! — но не позднее заранее оговоренного часа изволь вернуть прелестное создание на то самое место, откуда взял. Причем в более или менее приличном виде, иначе придется солидную неустойку заплатить. Короче, все по справедливости! Однако обычно проблема состояла в том, чтобы найти для аукциона подходящий «лакомый кусочек», способный не только возбудить уже слегка подвыпившую публику, но и заставить ее изрядно раскошелиться, иначе ставки составляли более чем скромную величину, грозя изрядно пошатнуть и без того не слишком привлекательный в последнее время имидж заведения. И в самом деле, чего ж тут может привлекать, если солидные клиенты обречены все время пялиться на своих подмазанных, подтянутых, подкрашенных подруг, которые и без того обрыдли до полной невозможности. Я словно бы слышу их настойчивые голоса:

— Нет уж, ты подавай нам свеженькое! А уж за ценой мы, как водится, не постоим.

Вошедшая пара сразу привлекла мое внимание, тем более что компьютер стыдливо промолчал, так и не выразив желания подсказать, с кем предстоит иметь дело на этот раз. Видимо, заграничная машина была не в состоянии вообразить, будто такое в принципе возможно, — ну что поделаешь, если не случалось в ее практике подобных обстоятельств. Пожалуй, и в этом случае придется рассчитывать только на себя.

Сразу скажу, что рассматривать входящего клиента — не самое приятное для меня занятие. И что за мужики теперь пошли — плечи узенькие, головки маленькие, бывает, что смотрю и чуть не плачу! Да, кепок моего размера с недавних пор уже не шьют, надо полагать, в связи с ненадобностью, то есть из-за отсутствия какого-либо спроса. Вот и этот гражданин — хоть и умеренно широк в плечах, но с удивительно маленькой головкой. Успокаивало лишь предположение, что она еще растет. Я отчетливо представил себе, как раздвигаются лобная и теменная кости, как набухает мыслями по-юношески девственный, не испорченный вульгарными знаниями мозг и его речевой отдел, уже вполне укомплектованный тем, что ненароком позаимствовано из бесед со сверстниками во время перекуров в туалете, начинает нескончаемый, никем не прерываемый, велеречивый и вместе с тем насквозь пронизанный практической направленностью разговор. Но это было, судя по всему, предметом отдаленного будущего. Сейчас же передо мной стоял довольно рослый юноша в защитного цвета куртке с надписью «Стройотряд» и даже его линялая футболка хранила на груди свидетельство небывалого энтузиазма, оформленное в виде емкой фразы. «Даешь!» — вот именно так и было там написано. При этом всякий малоподготовленный читатель оставался в крайнем недоумении по поводу скрытого смысла столь откровенного признания:

— А что же такое он намерен здесь забрать?

И в самом деле, вряд ли на трезвую голову кому-нибудь могла явиться мысль, будто надумал сей юноша экспроприировать все, что только под руку ему ни подвернется. А впрочем, черт с ним, куда больший интерес в тот момент вызывала у меня его подруга.

Бывает так, что, утомленный зрелищем безликой, бессмысленной толпы, ты ничего уже не ждешь, то есть, почти зажмурившись, смотришь на входящих посетителей, словно бы оцениваешь абсолютно не одушевленные предметы. То есть фиксируешь наличие ушей, цвет губ, покрой костюма, форму носа… Признаться, вся эта псевдоаналитическая дребедень уже изрядно мне поднадоела. Но вот посреди парада мужеподобных барышень и человекообразных мужичков, манишек, смокингов, штиблет и остроносых туфель на о-о-очень высоких каблуках, среди фальшивых драгоценностей и дорогих нарядов будто бы от самого Версаче вдруг возникает нечто…

Я вижу светлые, расчесанные на пробор волосы, закрывшие едва ли не половину ее лица. Слегка раскосые «татаро-монгольские» глаза с легкой поволокой. Фигура… фигура в общем-то не идеальная, немного худовата на мой вкус, однако вполне приемлема для топ-модели уездного масштаба. А между отворотами как бы случайно распахнувшейся блузки сияет белоснежно-розовая, неповторимая в своей изяществе, в своем всегдашнем совершенстве, ее нарочито полуобнаженная грудь и словно бы помимо воли своей владелицы хочет нам сказать:

— Мне все тут нипочем, мне на ваши ханжеские нравы и на завистливые взгляды наплевать. Смотрите, какая я красивая!

В ней было что-то от женщин, которых можно видеть на полотнах Дега, неуловимо легкое и почти воздушное. Казалось, что вот сейчас она взмахнет рукой и поплывет среди ошеломленной публики подобно божественному существу или хотя бы явится реальным воплощением неведомого, недоступного вам прежде, а может быть, за давностью лет забытого или утраченного чувства.

И еще мне показалось, что между нами что-то было, то есть, наверное, не было, но вполне могло бы быть… Возможно, в той, прошлой жизни мы встречались. И вот уже представляется мне старый сад, и дом на берегу окруженного плакучими ивами пруда, и темные занавеси на окнах, вспорхнувшие, как испуганные птицы, когда она вошла… Беззвучно шелестящий шепот губ, покорно замирающих и легкой дрожью вновь пускающихся в безумный разговор. В изысканности их изгибов — давно забытые слова, невысказанные ощущения и чувства, сомнения и стыд. Мольба и ненасытность, отзвуки и боль… Сонно цепенели губы… Порыв жаркого ветра растревожил сплетение ветвей в саду и пустил лунные тени в головокружительную пляску по стенам комнаты. Все исчезло, унесенное в душную ночь запоздалым пробуждением…

Вообще-то на блондинок мне везло. Правда, одна была почти шатенка, другая многократно перекрашена, причем, как ни старался, я так и не смог определить тот цвет, который был присущ ей изначально, надо полагать, еще в младенчестве. Впрочем, говорят, что от рождения до зрелости оттенки шевелюры нередко испытывают самые неожиданные, никем не предусмотренные превращения, то есть произведенный на свет отъявленным брюнетом к моменту своего совершеннолетия может стать несчастным обладателем блекло-пегих или же еще более «непрезентабельных» волос. А некий, вчера еще кудрявый гражданин однажды утром обнаружит, что теперь имеет полное право сэкономить деньги на импортном шампуне, да и расческа ему отныне не понадобится, поскольку указанные средства ухода за привычной внешностью оказываются вовсе ни при чем. Одна надежда, что к этому времени вновь возвратится мода на бритье голов и все как бы само собой устроится. По счастью, женщинам подобные метаморфозы пока не угрожают. И то ладно!

У нее было совершенно не подходящее ей имя, странное, так мне казалось тогда, но удивительно четко предопределившее все, что потом случилось. Звали ее… Впрочем, может, это и покажется не вполне учтивым, но имени я вам не назову. Скажу лишь, что это имя древнегреческого происхождения и означает то ли печальную песнь, то ли печальную судьбу. Во времена нашего знакомства я в мифологии разбирался еще хуже, чем сейчас, поэтому более разумным мне представлялось следующее толкование, которое основано было почти на буквальном понимании этого созвучия. Ну, в общем, словно бы кто-то с самого рождения разлиновал ей жизнь, как разлиновывают школьную тетрадку, и в каждую строку вписал по одному событию, быть может не из самых важных, но совершенно обязательных к своевременному исполнению. В четыре года у тебя выпадет молочный зуб, в шесть с половиной ты должна будешь отправиться впервые в школу, в двенадцать твой отец найдет себе более подходящую жену, правда, и мамаша тоже без партнера не останется. Ну а незадолго до того, как тебе исполнится шестнадцать лет, прыщавый одноклассник попытается лишить тебя невинности в полутемной раздевалке во время празднования наступления Нового года. Там было совсем не жестко, на сваленных в кучу зимних пальто, и, кажется, что-то у него даже получилось. А на одной из строчек этого будто бы заранее написанного кем-то дневника — и наша встреча. Знойным летом, на далеком южном берегу, в выгоревших под жарким августовским солнцем предгорьях Кара-Дага, где на каждом повороте узкого шоссе висело по огромному полотну Сера и музыка моря упорно вторила пению Синатры, а белое крымское вино с успехом заменяло столь желанную прохладу…

Было ли в дневнике написано о том, что молодость не вечна, а потому распорядиться ею нужно в полной мере уже сейчас? Я этого не знаю. Помню лишь ее рассказы о своих поклонниках, то ли правдивые, то ли выдуманные, наполненные непривычными для меня подробностями. Похоже, эти воспоминания возбуждали ее гораздо больше, чем робкие ласки малоопытного любовника, заменяя что-то крайне важное, чего я пока не в состоянии был дать. Нет, не думаю, что в постели я оказался так уж плох. И все же от меня требовалось совсем другое — персональная «Волга», диплом доктора каких-то там наук и еще целая куча почетных степеней и званий. Признаюсь, ее фантазии, наполненные ясным смыслом и заботой о совместном процветании, поначалу увлекали и меня.

— Ты будешь делать карьеру, а я тебе буду помогать! — нежно шепчет мне на ухо Полина, будем называть ее здесь так.

И я млею от восторга, прижимаясь к ее белой, такой желанной, такой восхитительной груди.

А вот интересно, как она себе эту помощь представляла? Возможно, и никак — просто, не особенно задумываясь, выполняла то, что было запланировано на страницах того самого дневника, используя его то ли как хрестоматию, то ли как наглядное пособие.

Когда мы возвратились в Москву и я названивал ей, стараясь ненароком не нарваться на мужа, все становилось еще непонятней и запутанней. А уже после того, как Полина сообщила, будто ждет ребенка, я и вовсе оказался в положении случайного попутчика, от которого ожидают признания в краже чемоданов, которых он не брал. Надо же понимать, Москва — это вам не крымская вольница, где хоть и не было в те времена домов свиданий, но подыскать подходящее пристанище не составляло особого труда.

Должен вам заметить, что каменистая причерноморская земля не очень приспособлена для того, чтобы на ней более или менее регулярно заниматься тем, что прежде принято было называть любовью — теперь все больше говорят про секс. Так вот, даже на диком пляже к ночи может сложиться столь неподходящая обстановка, когда без фонаря и шагу не пройдешь либо рискуешь нарваться на пограничный патруль, что тоже не особенно приятно. Словом, если вы ограничены в выборе доступных вариантов и вам не пришло в голову нечто экстраординарное вроде намерения расположиться на крыше старинного княжеского особняка, рискуя при этом провалиться сквозь обветшавшую кровлю прямо кому-нибудь в постель, в этом случае самое милое дело — это сговориться с какой-нибудь хозяйкой и арендовать на ночь комнатку. На крайний случай подойдет даже специально, к открытию курортного сезона слегка «облагороженный» сарай. Простыню можете захватить с собой, посудой запасаться совсем не обязательно — летней ночью шампанское куда приятнее пить прямо из горла. Ну а остальное зависит от вдохновения, состояния вашего здоровья и жизненного опыта… Да, не забудьте прихватить с собой томик Камасутры.

Случаются, впрочем, обстоятельства, которые словно нарочно подталкивают к тому, чтобы, забыв об осторожности и о советах бывалых донжуанов, испытать именно то, что предназначено, сполна, без каких-либо скидок на настроение и врожденную разборчивость при выборе любовных связей. Представьте себе — ночь, скалистый берег моря неподалеку от обширного вольера, надежно огражденного рыбацкими сетями, и удивительно большая, просто громадная луна. И вот в ярком свете этого небесного светила сразу несколько дельфинов выныривают вдруг из глубины, встают на хвост и с шумом, с грохотом, подобным океанскому прибою, падают, разбрызгивая вспыхивающую огненным фейерверком воду… Ночь, луна и мы в компании с бывалыми киношниками и начинающими кинодивами, которые снимались, помнится, в какой-то короткометражке о подводном мире. Мы учимся пить спирт — тот самый спирт, что выделен на промывку аппаратуры для подводных съемок, — и за неимением более приличествующей случаю еды закусываем его консервированными керченскими мидиями. Если кто сомневается в том, что произошло потом, пускай попробует все повторить, но только с самого начала…

Между тем факт остается фактом — в последние три месяца наши отношения с Полиной ограничивались едва ли не дружескими встречами, буквально накоротке, если не считать нечастых вояжей по московским ресторанам и поцелуев где-нибудь на скамейке в сквере, в подъезде или же в такси. Можете мне верить, все обходилось без «постельных сцен», что было прямым следствием нерешенного квартирного вопроса. И вот нежданно-негаданно случается столь огорчительный итог. Логика подсказывала, что простофиля муж оказался не таким уж простофилей, если очень вовремя сделал Полиночке ребенка, меня же оставив, по сути, не у дел.

Да, насчет плакучих ив у заросшего осокою пруда я, наверное, приврал. Похоже, это не могло быть с ней. Что поделаешь, надо же делать скидку на мою совсем не юношескую память. И все же остается не до конца осознанное подозрение. Все дело в том, что я так и не решился задать себе вот какой вопрос:

— Я или все же не я отец ребенка?

Вам никогда не доводилось искупаться ночью в море? Представьте, прямо в тельнике, в парусиновых штанах, в сандалиях на босу ногу, при этом строго выдерживая выбранное направление, вы ровным шагом идете через пляж и, вызывая изумление у влюбленных парочек на берегу, не останавливаясь, то есть буквально аки по суху, и словно бы абсолютно ни в одном глазу, неторопливо бредете себе в море. И продолжаете так двигаться, пока вода не окажется вам по грудь. И вот тогда бодрым, нельзя сказать, чтобы очень уж техничным кролем вы совершаете заплыв до темнеющего в отдалении буя и тут же, не тратя время попусту на досужие размышления о том о сем — в частности, а не стоит ли плыть дальше, скажем в Турцию, — лихо разворачиваетесь и тем же приблизительно манером возвращаетесь обратно. Затем, как небезызвестный дядька Черномор… нет, скорее уж как совершенно некстати воскресший из небытия утопленник, вы появляетесь из моря, небрежно отряхиваетесь примерно так, как это делает собака в жаркий полдень, после рекомендованного ей заезжим ветеринаром лечебного купания, и вновь все так же нарочито медленно, словно бы совершая привычный моцион, отправляетесь туда, откуда вы и пришли всего-то несколько минут назад… А вот теперь представьте себе, при столь своеобразно, столь прихотливо обустроенной вашей жизни, в состоянии ли окажетесь вы в этих обстоятельствах ответить на категорически поставленный вопрос? Да полноте, и не пытайтесь!

Вы, вероятно, догадались, что в молодости я изрядно покуролесил в компании не слишком обремененных запретами особ. Нет, только не подумайте, что я водился исключительно с пьяницами да нимфетками. Приходилось мне общаться и с весьма достойными, интересными людьми, уже тогда их известность была широка, разнообразна и неоспорима, как поясной портрет на обложке журнала «Огонек». Однако так уж случилось, что все они как бы промелькнули мимо, словно бы и не заметили меня, либо же по странности или по недоразумению оставили без должного внимания факт моего не вполне осмысленного существования. Не скрою, иногда возникает подозрение, будто в этом я сам куда больше виноват. Распорядись я как-нибудь иначе тем, что предоставила судьба, глядишь, и жизнь могла бы сложиться по-иному…

Возможно, такое отступление кому-то покажется совершенно неуместным, поскольку обстоятельства моей юности, так уж мне представляется теперь, были для своего времени вполне типичны, а потому вряд ли могут стать причиной всего того, что произошло со мною позже. Скажи на милость, ну кого волнует, что было бы, сохрани я добрые отношения с известным театральным режиссером или популярным комиком-конферансье из варьете? Не думаете же вы всерьез, что благодаря знакомству я бы нашел свое призвание где-нибудь на подмостках сцены? Да нет, мне думается, что ничего непоправимого в моем прошлом не было, да и случиться не могло. Похоже, и сейчас все идет в соответствии со своим, однажды то ли мной, то ли еще кем-то установленным порядком — и поиск информации в компьютере, и предварительный осмотр, и более кропотливое дознание, и соответствующие выводы, и приговор… Надеюсь, вы понимаете, что приговор — это всего лишь образно, проще говоря, условно. А вот что оказалось более реальным, так это странные особенности вошедшей пары, которые вынудили меня отвлечься от воспоминаний и приступить к выполнению своих прямых обязанностей, то есть заняться поиском выхода из неожиданно возникшей ситуации.

Так вот о странностях. Странно было прежде всего то, что милая барышня появилась в обществе этого разгильдяя и долдона. Нет, ну правда, до сих пор не могу никак понять — неужели трудно было подыскать себе кавалера поприличнее и стоило ли вообще тратить силы на поиски этого сокровища? Скорее уж он сам ее где-то отыскал. Да, похоже, эта девица не из тех, что рыщут в поисках завидного жениха, и строят планы, и безумно огорчаются, потому что не сбылось, и наконец-то успокаиваются — вот это именно то и есть, что я заказывала, заверните, плиз! Ведь надо же понимать, что самый главный критерий в этом деле — прочность, основательность, как за воротами особняка, обнесенного внушительным забором. И не забыть про разделение обязанностей:

— Ты, милый, будешь делать карьеру, а я тебе стану помогать!

Нет, в самом деле — каким образом?

Тем временем топтуны у входа засуетились, намереваясь подсказать с виду несостоятельному клиенту: мол, сударь, куда вы прете, вы ведь явно не наш! Возможно, к этому их подталкивал еще и не совсем обычный его вид в сочетании с патлатой шевелюрой. Такое сочетание явной бедности и вопиющего нахальства в обрамлении пучка диковинных волос, под цвет слегка подгнившего фрукта неустановленной природы — это у кого угодно способно вызвать раздражение. И если бы не мое вмешательство, в результате чего удивленные служаки расступились, все могло бы закончиться если не кровавым мордобоем, то уж, во всяком случае, длительной истерикой не в меру ретивого ухажера, по-видимому возмечтавшего о карьере игрока.

К слову сказать, его настойчивость уже тогда вызывала у меня немалые сомнения. С чего бы это он ломится напролом, словно смысл его, по сути, только-только начавшейся взрослой жизни в том и состоит, чтобы поставить на кон жалкие остатки стипендии или то немногое, что заработал в стройотряде. И для чего, подскажите, ну зачем? Чтобы перед девчонкой пофорсить или же банально испытать удачу? Однако для этого не обязательно лезть на рожон — возьми да прыгни с Крымского моста или же прокатись на крыше скоростного лифта в высотке на Котельнической. В наш ресторан с таким «богатством» в кармане не зайдешь, а в номера без баксов тем более соваться незачем… Ну разве что юноша на известных основаниях запишется к нам в штат — находятся любители и на такого рода особые интимные услуги. Ах да! Сегодня же аукцион — так ведь и там ему не светит! Чуть позже я топтунам об этом и сказал:

— Ладно, пусть пялится, лишь бы не буянил, а то в случае чего…

Нет, ну в самом деле, что мне оставалось делать? Не пускать? Однако это всего лишь означало бы, что я ее больше не увижу. Можно, конечно, попытаться придержать кавалера, скажем, для личного досмотра по подозрению в распространении наркоты, а барышню тем временем галантно пригласить в наш ресторан, мол, я вас развлеку, откушайте мороженого с лимонадом, пока там не уладится. Подобные сюжеты у нас прежде наблюдались, если подружка приглянулась кому-то из владельцев заведения, а личность ее спутника, судя по внешности, не представляла собой буквально ничего — не депутат, не сын министра, не вор в законе и даже не известный журналист, а так, перебивающийся с хлеба на воду кооператор, в недавнем прошлом кандидат наук или безвестный инженеришка. Но одно дело хозяева, которым любое нарушение наших местных, ими же установленных понятий с рук сойдет, и совсем с другого боку я. Тут ведь можно и доверия, и должности лишиться — это если совсем не повезет.

И было еще одно обстоятельство. Уводить очаровательную барышню у такого бедолаги, ну согласитесь — это уж ни в какие ворота не влезает! Все равно что оставить без куска мыла пришедшего помыться в бане или же вырвать из руки страждущего поднесенный ко рту бутерброд с паюсной икрой. Нет, решиться на такое надругательство я был положительно не в силах. Так что оставалось лишь единственное — дать топтунам отмашку, чтобы пропустили, и надеяться, что парень не поволочет девчонку в номера.

Прежде чем подняться по лестнице в наш игорный зал — именно там, как я уже сказал, по пятницам проводятся аукционы, — он благодарно, как домохозяйка, нежданно-негаданно выигравшая в лотерею миллион, посмотрел в мои глаза и тихо, почти беззвучно, произнес ту фразу, которую я буду помнить все оставшиеся мне годы:

— Это… верное решение!

И отчего-то подмигнул.

Глава 4

Исповедь Лулу

Так вот о чем мне поведала Лулу, если опустить слезы, всхлипывания и прочие малозначительные детали.

Отец, то есть тот, кого она считала отцом, умер через несколько лет после ее рождения. Как потом рассказывала мать, видимо, сердце не выдержало слишком уж активной, напряженной жизни — работа, женщины вперемежку с выпивкой и картами. Эта гремучая смесь не доводит до добра. Впрочем, кому как повезет, однако умный поостережется.

Вскоре мать нашла себе нового дружка. Был он, в отличие от прежнего, долговяз и тощ, но уж никак не меньше расположен к общению с женским полом, а всего более, как оказалось, с малолетками. Со слов Лулу, я представляю себе это примерно так.

Жил-был некий гражданин, звезд с неба не хватал, здоровье так себе, личиком тоже вроде бы не вышел, а потому, что называется, за бабами не особенно приударял, хотя бы потому, что ничего ему там не светило. Как так получилось, что обратила на него внимание мать Лулу, в свои тридцать с небольшим лет довольно привлекательная женщина, вряд ли кто-то сможет объяснить. Самое большее, что скажут — просто повезло бедняге. Если же мать спросят, та, скорее всего, промолчит, хотя вполне допустимо предположить, что не смогла бы она найти другого такого, негулящего, да еще имея на руках ребенка.

Итак, о нашем нынешнем «герое», отчиме Лулу. Нужно признать, что если с взрослыми женщинами он иногда робел, то вот с молоденькими девчонками держался значительно свободнее. И пошутить мог, и пикантный анекдотец рассказать, нередко вызывая у юных особ явные признаки смущения, а ведь сам между тем еле сдерживал желание кого-нибудь из них, как бы это сказать поделикатнее, немного «приласкать». Это желание словно бы въелось в его натуру навсегда, как энцефалитный клещ впивается в нежно-розовую девичью попку. Всякий раз, стоило ему припомнить обстоятельства своей женитьбы, сознание его обволакивало знакомое чувство и вновь тревожило дремавшую доселе плоть. Вспоминал, как стояли они перед алтарем — нет-нет, конечно же это было в загсе! — а чуть поодаль обреталась прелестная девчушка, подарок судьбы, плод несчастливого первого брака будущей супруги. Припомнил он и то, как украдкой заглядывался на тело юной падчерицы через приоткрытую дверь в детскую, как однажды, будто бы спросонья не разобравшись, что к чему, то есть не заметив присутствия Лулу, вломился в ванную комнату и начал раздеваться, готовясь принять душ. И как потом оправдывался перед женой: мол, ни сном ни духом… Ну что поделаешь, если накануне немного перебрал?

И вот однажды, когда жене полагалось быть на службе, он застал падчерицу дома одну — тогда-то все между ними и случилось. Она не сопротивлялась, словно бы только того и ждала, только и прикидывала, когда же это произойдет и наконец-то она станет женщиной. И приняла его удивительно легко, без криков и без стонов, только смотрела на отчима широко раскрытыми глазами, ожидая, а что еще будет и как он это сделает, как повернет ее гибкое тело, как облапит ее лоно, потом обхватит за тонкую талию, прижмет к себе больно-пребольно… и, удовлетворенный, откинется на подушку. А она продолжала смотреть на его лицо, фиксируя все разнообразные оттенки его вожделения. И зачем только ей это было нужно?

А потом все внезапно кончилось. Их застукали в самый неподходящий момент. Они уже закончили и почти оделись. Лулу убирала постель, он взглянул на ее едва прикрытый кружевными трусиками зад, на полуобнаженное девичье тело, склонившееся над тахтой, и желание пересилило осторожность… В этот момент раздался звук открываемой входной двери, и хотя любовники успели наспех привести себя в порядок, однако присутствие их обоих в спальне, подле неубранной постели не оставляло никаких сомнений в том, что здесь произошло.

От ногтей жены ему посчастливилось увернуться, но заявление в органы последовало вопреки готовности искупить вину, естественно, если компенсация будет в приемлемых размерах. И если бы не его мамаша, в то время заместитель районного прокурора, сидеть бы ему на нарах, и не один год. Да и то в лучшем случае, поскольку совратителей малолеток на зоне не особенно-то жалуют. Это мягко говоря.

А потом ее мать стала пить, причем все чаще и помногу. К тому времени, когда Лулу окончила школу, мать была совсем плоха. Вскоре ее не стало. Надо было на что-то жить…

— А ведь я уже видела тебя когда-то, очень давно, там, у нас дома, — еле слышно прошептала Лулу сквозь слезы.

Вот те на! Душещипательная история, которая вроде бы уже подошла к концу, снова затягивается в узелочек. Неужто и мне пора всплакнуть? В сущности, все, что она мне тут порассказала, могло не иметь ни малейшего отношения к реальности. Подобные сценарии, надо полагать, уже давно обкатаны, как те же скорбные просьбы бедолаг, с утра до вечера побирающихся по вагонам метро и электричек. Мне ли этого не знать! Не на того напала!

Так бы, наверное, я и сказал, если бы не эта неожиданная фраза. Самое неприятное заключалось в том, что это не был вопрос — тогда бы при желании не составляло особого труда так или иначе отвертеться. Каждый раз, когда нечто подобное случается, делаешь привычный финт ушами, и все как бы само собой постепенно успокаивается. Но когда тебя ставят перед фактом, да еще при столь печальных обстоятельствах… Надо же все-таки и меру знать! Ну и что мне теперь делать? Изобразить, будто не расслышал? Я стал прикидывать, где и когда все это могло произойти. Но отчего-то мои аналитические способности на сей раз не срабатывали. И то, что они мне изменили, — это было явно неспроста. Короче, ничего другого не оставалось, как самому задать Лулу вопрос и с замиранием сердца ожидать, что же она мне на это скажет.

— Ее звали Полина, — словно бы читая мои мысли, произнесла Лулу. Но лучше бы она этого не делала, лучше бы молчала.

Вот, значит, как…

А Лулу тем временем продолжала свой рассказ:

— Я помню, как ты довольно часто приходил в наш дом. Обычно вы с мамой уединялись где-нибудь вдвоем, как правило на кухне. Пили вино, смеялись, а мне в это время уже полагалось спать. Но я тихонько подкрадывалась к чуть приоткрытой двери и все видела. Видела, как ты тискал мою мать, как вы целовались, видела, как она садилась к тебе на колени и…

Мне уже тогда все это было интересно. Ну не знаю, почему интересно, — просто так… А потом ты перестал к нам приходить.

— Да, я как раз уехал в длительную загранкомандировку. — Эти слова сорвались у меня с языка как бы сами собой, помимо моего желания. Тем более что о причине долгого отсутствия я загнул. При тогдашней должности мои поездки ограничивались разве что одной-двумя неделями. Но, честно говоря, не было уже никакой возможности молчать, то есть не было сил противиться тому неизбежному, что уже готово было свалиться на меня. — И кто же тебе сообщил, что именно я твой отец?

— А разве не так?

Ну что ты на это скажешь? И вот снова появляется в глазах Лулу панический страх, словно бы и в самом деле она что-то сделала не так, словно бы по ошибке забежала совсем не в ту квартиру и даже не в тот дом и не на ту улицу… Ответ напрашивался сам собой. Мог ли я ответить ей иначе?

Прошло несколько минут, к счастью без взаимных упреков и радостных лобзаний. Лулу понемногу успокоилась, а я… Я в меру скромных сил пытался привести свои тягостные воспоминания в порядок. Припомнил наконец, когда я мог в последний раз видеть Лулу — как же ее тогда на самом деле звали? По-видимому, это было десять лет тому назад. Я тогда, как только увидел ее, взглянул в эти большущие печальные глаза, сразу подумал — как жаль, что это не моя дочь. Судя по всему, такие мысли изредка приходят в голову эгоистичным сластолюбцам, никчемным болтунам, проплутавшим большую часть жизни, следуя незатейливым изгибам подсознания. Тогда-то и появляется эта слегка припозднившаяся, эта запоздалая, эта поздняя грусть.

Вот ведь как оно бывает. Держишься все время молодцом, полагая, что так и будет всегда, то есть хотя бы очень долгое-предолгое время. А потом случится внезапно некое событие и сразу осознаешь, что — старый. Старый-престарый, совсем никчемный гражданин…

И все же так и остается невыясненным один вопрос — каким же образом Лулу оказалась здесь, то есть почему именно со мной она столкнулась в лифте? Не все же нужно объяснять волей неведомого Провидения. Должны же быть причины и более доступные для ума.

Так вот и появляется в ее рассказе некто Антон, с которым Лулу познакомилась вскоре после смерти матери. Судя по описанию, довольно привлекательный молодой человек, студент какого-то там то ли института, то ли колледжа. Именно он в самую трудную пору оказывал ей посильную поддержку, подыскивал работу с таким заработком, чтобы можно было кое-как сводить концы с концами, успокаивал, когда было совсем невмоготу. Да, ей было очень нелегко. После того, что случилось с отчимом, к своей ближайшей родне Лулу обратиться не могла. И стыдно было, да и, похоже, что на них с матерью давно рукой махнули. Никаких сбережений в семье не было. Обменять квартиру на меньшую жилплощадь Лулу не могла, поскольку необходимо было время на то, чтобы вступить в права наследства. Попробовала сдать комнату квартирантам, но это был сплошной кошмар — трудно предположить, чем могло бы кончиться, если бы не вмешательство Антона. Все чаще в голову приходили ужасные мысли, поскольку еще чуть-чуть, и останется одна-единственная перспектива — отправляться на панель. Ко всему прочему, недавно выяснилось, что на часть квартиры претендует отчим, с которым Полина не успела развестись, так что, похоже, не обойдется без суда, на который тоже требуются деньги. По счастью, на интимные услуги отчим уже не претендовал.

А где-то с месяц назад Лулу стала всерьез задумываться о профессии путаны. К этому ее подтолкнул один, пожалуй, очень странный разговор, в котором Антон описывал шикарную жизнь своей бывшей одноклассницы, ставшей элитной проституткой, иначе говоря, девочкой по вызову. По его словам, клиентами ее состояли весьма приятные и почтенные люди — банкиры, топ-менеджеры крупных компаний и прочие видные представители мира сего. Так что высказываемые Лулу опасения по поводу того, что придется отдаваться подонкам с толстым кошельком, здесь явно не катили. Вполне можно было рассчитывать на солидный доход и взаимовыгодное общение с интересными людьми.

— Речь ведь не идет о том, чтобы ты все время трахалась буквально с кем попало. Я думаю, что очень скоро ты получишь право выбора.

В общем, долго ему уговаривать Лулу не пришлось, и в итоге она наконец-то согласилась.

У кого возникла идея предложить ее для розыгрыша на пятничном аукционе в нашем клубе, мне выяснить так и не удалось. Сославшись на мнение сведущих людей, Антон ей объяснил, что лучшей возможности, чтобы заявить о себе в мире секс-бизнеса, не найти, а потому нечего раздумывать — надо соглашаться.

— Сразу получишь приличный куш, тридцать процентов от выручки аукциониста, это чего-нибудь да стоит. Плюс бонусы от владельцев клуба, если им понравишься. В общем, было бы из чего конкретно выбирать… На первое время можешь даже маску на лице носить. Я думаю, никто против этого возражать не станет. Напротив, будет некий элемент таинственности. Клиентов это еще больше возбуждает.

Так и случилось. И вот вчера Лулу взяли да и выставили на продажу. Если б только знать…

После аукциона Лулу стала нарасхват. Видимо, в нашем доме она и в самом деле оказалась случайно — надо признать, что даже здесь есть несколько элитных квартир с богатенькими обитателями. Но вот отчего остановился лифт? Неужто она вбежала в него на моем, семнадцатом этаже, а все остальное было просто следствием царившей в моей голове сумятицы после неожиданного появления полуобнаженной юной леди? Будто я голых девок не видал… Нет, ничего не понимаю!

Лулу я постелил на кухне — там у меня шикарнейший кожаный диван, пережиток прежней роскоши. Ну а сам расположился в комнате, на тахте, изрядно поизносившейся от длительного и интенсивного употребления. Уже засыпая, я подумал, что все не так уж плохо складывается — Лулу останется у меня, здесь ее почти наверняка искать не станут. От этой мысли мне немного полегчало.

Глава 5

Припоминая…

Иногда все складывается так, что хочется остаться одному. Нет, не в квартире, не в доме, а чтобы вообще на много-много верст вокруг не обнаруживалось ни единого живого человека. Чтобы ни голоса, ни шепота, ни стона, ни дыхания. И даже чтобы все тропинки травою заросли. Такое вот странное, неодолимое желание. Неодолимое до тех самых пор, пока…

Ах, как жаль, что это не моя дочь! Судя по тому, что написали по этой теме классики, схожие мысли приходят в голову самовлюбленным идиотам, проплутавшим всю сознательную жизнь где-то в отдалении от радостей и огорчений, которые способна дать семья. Уютный дом, хорошая работа, красавица жена и дети, дети… Ну, само собой, машина, дача… Тьфу, черт, чуть не сказал — любовница! Так уж бывает, что никем не контролируемое подсознание в самый неподходящий момент подкидывает именно то, что хотелось бы забыть.

Итак, о запоздалых сожалениях. Да, хорошо иметь семью, было бы кому позаботиться обо мне, если состарюсь, одряхлею — словом, окажусь совсем без сил. Признайтесь, что и вы подумали именно об этом. Да нет, на самом деле у меня даже и мысли такой не возникало, только горечь, что вот была бы у меня дочь… И что особенного мне от нее надо? Лишь бы смотреть да радоваться, и больше ничего.

Вообще-то лень — это у меня наследственное. Вместо того чтобы, как принято говорить, взять да засучить рукава и ковать, ковать свое семейное счастье, я оказываюсь способен лишь на то, чтобы вот так смотреть как бы совсем со стороны. Да, это занятие вряд ли вызовет ко мне уважение общественности. Скорее уж наоборот — мы вот тут корячимся, терпеливо переживаем семейные скандалы, стараемся пропустить мимо ушей занудливые причитания жены, каждый вечер ложимся с ней в постель и потом в кромешной темноте, да притом еще чуть ли не зажмурясь, работаем над продолжением рода человеческого. А этому все нипочем, ему, видите ли, все это лень! Да как так можно!

Ну что поделаешь, если на самом деле лень? Лень уходить из дома навсегда, лень видеть слезы, слышать крик и плач, лень убеждаться в том, что так жить дальше просто невозможно. Вот прожили вместе год, ну пару лет, и вдруг видишь перед собой совершенно чужого человека. В нем все чужое — мысли, чувства и слова. Даже то, как он, то есть она, называет своих сослуживцев по фамилиям. Как пересказывает, кто чего сказал. Как повторяет в разных вариантах одну и ту же много раз слышанную мною фразу, лишь бы не молчать. Потому что в тишине и ей тоже в голову может прийти такая же ужасная, такая же необходимая мысль, которая то и дело возникает у меня. А мысль как никогда проста — просто встать, уйти и больше никогда не возвращаться.

В тот год Полина предложила отдохнуть вдвоем в Мисхоре. Дочку можно оставить у свекрови, та вроде бы на все лето дачу в Кратове собралась снимать.

— Ах, как чудесно было бы! — воскликнула она, пытаясь при этом повиснуть у меня на шее. Видимо, запамятовала, что я этого не люблю и уж совсем не переносит таких нагрузок моя поясница.

Впрочем, против поездки я не возражал. Пришло то самое время, когда надо расставаться с прежними привычками, с раздольной жизнью где-нибудь на диких пляжах под Судаком или недалеко от Коктебеля. И шампанское впору уже научиться пить только из бокалов, а консервированным сосискам «мэйд ин Дания» следует предпочесть более солидное меню. Вот именно так мы тогда и порешили.

Надо сказать, что к тому времени малышка, дочь Полины, подросла и при встречах на квартире у Полины временами нам становилось как-то даже не по себе, словно бы мы занимались чем-то непристойным. И еще иной раз возникало ощущение, что там, за дверью притаился то ли человек, то ли угрюмый призрак, чем-то отдаленно напоминающий покойного мужа, и все подглядывал, подсматривал за нами, словно намереваясь накопить изрядно злобы и жестоко отомстить. Понятное дело, что встречаться у меня дома тоже было невозможно — совсем не интересно фантазировать на тему, как бы на это прореагировала моя тогдашняя жена. Да и очередным отпуском грешно было не воспользоваться. Так что поездка во всех смыслах оказывалась очень кстати. Правда, стоило немалых трудов представить ее как срочную командировку по неотложным делам.

После нескольких попыток нам удалось снять приличную квартирку — не очень близко к морю, но зато уж в относительной тишине. Помнится, как-то в Гагре мы с ребятами жили в доме, неподалеку от которого вниз по склону горы располагался ресторан, весьма популярная, особенно по вечерам, достопримечательность местного курорта. «…За жизнь нашу цыганскую, за жизнь нашу армянскую…» — вот эта знаменитая, бессчетное число раз, на самые разные лады повторяемая фраза из какого-то романса возникала в моих ушах каждый раз, стоило увидеть где-нибудь на черноморском берегу даже самое захудалое кафе или закусочную. Возможно, именно поэтому я с тех пор и предпочитаю отдыхать преимущественно дикарем, вдали от мест скопления курортников и кочующих по городам оркестров. Но это был особый случай.

Надеюсь, все согласятся с утверждением, что свобода лишней не бывает. Свободой надо пользоваться, пока она есть, пока дают. Поэтому стоит ли удивляться тому, что, наскоро подкрепившись после утомительной дороги, мы первым делом, не дожидаясь ночи, решили опробовать кровать. Двуспальная, деревянная, она на первый взгляд производила весьма благопристойное впечатление, обещая много приятных дней, часов, ну или хотя бы минут.

Скрип колес несмазанной телеги и даже скрежет рессор изрядно перегруженного тягача, слейся они в унисон и воедино, не смогли бы сравниться с тем, что огласило ближайшую округу и вершины окрестных гор. Стаи чаек поднялись над гаванью и скрылись в отдалении, ласточки и стрижи попрятались на чердаках. Местные жители и тихо-мирно отдыхающие квартиранты высыпали из домов и из курятников на улицы, ожидая катастрофы — что поделаешь, если у всех одновременно возникла мысль, будто эти звуки издавала нависшая над побережьем огромная гора, которая совсем некстати, то есть по какой-то кошмарной, никем не предусмотренной причине, вдруг пришла в движение.

На самом же деле это не земля разверзлась, и крымские горы тут были явно ни при чем, и незачем было возводить на них напраслину. Эти неприличные звуки издавала наша великая труженица, наша производительница, наша заботливая попечительница — деревянная кровать.

Самое время было это безобразие прекратить, но что-то не вполне понятное творилось в эти мгновения с Полиной, я даже подумал, уж не потеряла ли она на время слух. Трудно было поверить, чтобы в ее сознании, а может быть, где-то глубоко в подкорке именно эти звуки ассоциировались с таким понятием, как секс. О тонких и возвышенных чувствах я вообще не вспоминаю.

И тут Полина прокричала:

— Это же чудо какое-то!..

В этот момент словно бы что-то стукнуло меня, причем самым непозволительным образом — так, наверное, бьют исподтишка. Э нет! А вот об этом мы не договаривались. Так ведь, чего доброго, ляжешь в постель совсем свободным, а наутро проснешься закованным в стальные кандалы. Стоит мне только поддаться этим, столь настойчиво внушаемым мне Полиной настроениям, как все — пиши пропало!

Но видимо, оголтелый скрип кровати способен напрочь заглушить те робкие сомнения, которые время от времени рождаются в нашей голове. Тем более что голове при этом деле положено быть в довольно длительном невразумлении. А может, все гораздо проще, то есть я был пьян, вот только не вполне уверен — от любви или от чего-нибудь другого. Еще менее вероятно, чтобы в тот вечер стрелы Амура по нелепой или кем-то подстроенной случайности все до единой пронзили только Полину и меня.

А наутро она меня и спрашивает:

— Ты помнишь, что говорил вчера? — и делает такие проницательные, такие умные и такие наивные глаза.

И что я мог ответить? Если честно — я был просто ошарашен! Нет, ну в чем бы я ни признавался накануне, какие бы романтические предложения ни высказывал, нельзя же словно бы нож к горлу приставлять — скажи да скажи, ты правду говорил или же опять… Ну как так можно? То есть, может быть, я что-то и говорил еще вчера, но вот сейчас именно — ничего, ну просто абсолютно ничего не в состоянии припомнить. И вообще, в чем, собственно, дело и почему я обязан что-то вспоминать?

Ах эти нежные, милые создания! Уж так они любят красивые и ласковые слова. Их хлебом не корми, дай только послушать. Я еще могу понять, когда дело происходит в колумбийской мыльной опере. Но если мужчина изрядно подшофе да еще оба находятся в известных обстоятельствах, когда ни она, ни он не имеют возможности оценить реальность беспристрастно, можно ли доверять сгоряча высказанному мнению? Приятно слышать — тут я с вами соглашусь. И верить в искренность намерений тоже можно. Даже нужно! Но ведь и то необходимо понимать, что все, что при этом было сказано, — это ведь не для протокола!

С тех пор прошло, наверное, с десяток лет. Впрочем, осенью того же года мы в последний раз встретились с Полиной. Был сырой и слякотный октябрь. Выйдя из ресторана, не торопясь отправились в сторону метро. Однако честно вам скажу, что в этот раз провожать ее домой мне отчего-то не хотелось. Она словно бы сама это почувствовала и предложила зайти к своей подруге, обитавшей там же, недалеко от площади трех вокзалов, в районе Каланчевки. В сумерках мы проплутали с полчаса, пока нашли в глухом, еле освещенном фонарями переулке стоявший на отшибе дом с покосившейся входной дверью и кривыми деревянными ступенями, ведущими наверх. Там-то и жила ее подруга, коллега по работе, вроде бы недавно к ним на службу поступила. Звали ее Нина. Не знаю, зачем Полина привела меня туда, но мне отчего-то показалось, что это было сделано вовсе не случайно, словно бы об этом было написано в том самом дневнике, который назывался Полининой судьбою.

Так вот о ее подруге. У Нины была удивительно нежная, ласкающая одним лишь своим видом кожа, я даже не представляю, с чем бы ее можно было сравнить. Все известные мне на этот счет метафоры ничего не говорят, скорее просто вводят в заблуждение. Вот, кажется, что стоит вам закрыть глаза и провести ладонью по шелковистой ткани, и вы испытаете то самое чувство, которое я испытал, прикоснувшись к руке Ниночки. Да ничего подобного! Ну ни в какое сравнение не идет.

Нина приехала в Москву в надежде поступить в торговый институт. Родители последние несколько лет почти весь заработок откладывали на оплату обучения — сажали картошку на продажу, а когда наступал грибной сезон, отец брал отпуск и каждое утро на рассвете заводил свой мотоцикл и гнал куда-нибудь во Владимирскую глухомань, под Вязники или под Муром. В тех местах опытному грибнику не составляло особого труда за несколько часов набрать сотни три-четыре отборных боровиков, а больше и не помещалось в коляске мотоцикла. Я было подумал — вот мне бы туда как-нибудь попасть, но признаюсь, опять же лень-матушка не отпускает. Да и куда девать такую прорву? Ну разве что кому-то очень надо.

Однако в Москве у Нины что-то не заладилось — то ли денег не хватило, то ли экзамены не сдала. В отличие от известных мне, весьма и весьма разговорчивых провинциалов Нина была довольно скрытна, мало о чем мне рассказывала, словно боялась, будто стоит кому-то поведать о своих делах, так непременно сглазишь, и все потом пойдет наперекосяк. Но тут, по-видимому, у каждого свой опыт, и потому свой взгляд на жизнь срабатывает. Впрочем, у меня возникло подозрение, что приметы тут были ни при чем. Скорее всего, кто-то из экзаменаторов глаз на нашу Нину положил и даже не исключено, что предъявил ей нечто вроде ультиматума — либо вместе ляжем в койку, либо в другом месте придется тебе воплощать свою заветную мечту. В пользу этого предположения говорило намерение Нины поменять желаемую профессию и, соответственно, поступать в какой-нибудь другой вуз. Ну а внешние данные этой юной провинциалки говорили сами за себя и конечно же подтверждали высказанную мной версию. Жаль только, что росточком она явно недотягивала до стандартов топ-моделей, а то ведь не исключаю, что ее могла ждать совсем, совсем иная судьба. Что до меня, такое развитие событий вашего покорного слугу вполне устраивало.

Сам не знаю, и зачем я теперь про Нину вспоминаю? Видимо, потому, что просто время для этого пришло. Время вспомнить о том, как через год, тоже осенью, гостили мы с ней в выходные дни на даче у приятеля, даже успели рано поутру в лес сходить, а после теплых проливных дождей в том сентябре грибов в лесу было видимо-невидимо. Да, что-то я опять все про грибы — ну так ведь август, сезон только начинается. И вот, чтобы вернуться нам на дачу, нужно было перейти шоссе. Если бы знать заранее, что, пробежав несколько метров, она остановится на полпути, остановится только для того, чтобы потянуть меня обратно… А слева под горку катилась огромная махина тяжелого грузовика и за ним дальше нескончаемый поток машин — его-то я и хотел опередить, чтобы не торчать нам на обочине.

Удар грузовика пришелся Нине в грудь. Собственно, еще чуть-чуть — и грузовик задел бы ее лишь по касательной, потому что в последнее мгновение водитель все же попытался машину отвернуть. У меня до сих пор при воспоминании об этом возникает в ушах жуткий визг автомобильных тормозов, а перед глазами — мокрое от недавнего дождя шоссе, сплошь усыпанное нашими грибами. И лежащая среди них Нина…

На суде адвокат водителя, работавшего в какой-то крупной фирме, настаивал на том, будто Нину под колеса чуть ли не намеренно толкнул я. Да с какой стати? Чтобы я ни с того ни с сего кого-то под колеса бросил? Это каким же надо быть уродом, чтобы такое предположить! Ну да, еще бы рассказали, что была проведена операция спецслужб. И ведь никто не обратил внимания, что я и сам в этом деле пострадал — меня ведь тоже садануло по руке, той самой, в которой я удерживал руку Нины. Но вот случилось так, что не удержал.

В общем, вскоре после того случая у меня начались неприятности по службе — что поделаешь, если на моей прежней работе от персонала требовалась кристально чистая репутация, а тут… Да и то сказать, когда опытный сотрудник попадает в подобный оборот, это либо означает, что к работе он уже совершенно непригоден, либо позволяет предположить преступное намерение, в данном случае, как ни странно, именно с моей стороны. И конечно, сыграла свою роль наша с Ниной, правда, толком не доказанная связь и ее беременность, хоть я, как мог, пытался убедить судью, что мы с Ниной практически даже не были знакомы, так что и умысла с моей стороны, каких-то житейских разборок в принципе не могло быть. Ну в самом деле, не мог же я признаться в том, что между нами как раз накануне произошел крайне неприятный разговор, в котором я просил, даже умолял Нину избавиться… Нет, просто говорил, что вот сейчас нам это совершенно ни к чему. Видимо, там, на середине шоссе. Ниночка и приняла решение. Поэтому и попыталась словно бы все вернуть назад, возвратиться туда, где кругом были только лес, птицы, звери и не было ни меня, ни других охочих до женских прелестей лживых и лицемерных мужиков.

В общем, слава богу, для меня все более или менее удачно обошлось. Хотя при увольнении потерю бдительности все же приписали, причем с соответствующим понижением воинского звания. Я, правда, попытался оспорить это решение, однако все старания оказались ни к чему.

Увы, но чем больше я задумываюсь обо всех этих событиях сейчас, чем чаще перебираю в уме причины и последствия, тем все отчетливее в моем сознании возникает следующая мысль. По-видимому, вот именно такой я то ли уродился, то ли кем-то был «запрограммирован» именно вот так, и только поэтому помимо своей воли приношу несчастье всем, и прежде всего самому себе. Впрочем, последнее утверждение основано лишь на эмоциях, а посему его следует считать довольно спорным. Однако не потому ли Полина так и не призналась, что у меня есть дочь? С другой стороны, сказав об этом Лулу, могла ли она наверняка знать, что именно я отец ее ребенка?

Припоминая хитросплетения своей бурной жизни, я проворочался в постели довольно долго и наконец забылся тяжким, беспокойным сном.

Глава 6

Вопросы и ответы

Знали бы вы, как нелегко признаться в том, что когда-то совершил. Даже если это не преступление, не предательство, не подлая измена. Да просто так сложилась жизнь, просто так, а не иначе распорядилась мной судьба. Что тут поделаешь?

Вот и с Полиной, вроде бы убеждаешь себя, что иначе поступить не мог, а потом вдруг словно бы тяжкий груз навалится на тебя, так что дыхание перехватит и что-то неумолимо сдавит сердце. И вынужден выслушивать о себе такое, в чем даже при куда более грустных обстоятельствах не признается никто и никогда. А в результате происходит бог знает что, и даже выспаться как следует не успеваешь.

В последнее время, что в глубоком сне, что наяву, на меня накатывает что-то непонятное. Я даже слышу чьи-то голоса. А стоит мне закрыть глаза, как перед мысленным взором возникает совсем не то, что меня на самом деле окружает. И будто бы я это, и вроде бы уже совсем не я. Мысли и желания какие-то необычные, прежде ничего такого меня не посещало, ну разве что совсем чуть-чуть. А тут ведь целый ворох мыслей и проблем — ума не приложу, и откуда что берется?! В конце концов, должно же быть этому логическое объяснение, однако никто ничего не говорит, да и мне самому ничего путного в голову так и не приходит. Вот и остаюсь в полном на этот счет неведении, но ведь и то верно, что с таким тяжелым багажом проблем, с таким обилием мучительных вопросов спокойно жить нельзя. И вот уже открыл глаза, но по-прежнему ничего не понимаешь.

А между тем со стороны кухни потянуло запахом яичницы и ароматом свежемолотого кофе. Удивительное дело, не мог же я за ночь настолько раздвоиться, поделившись частицей своего «я» с неким воображаемым двойником, чтобы одновременно лежать в постели и готовить себе завтрак. Успокаивало отчасти то, что кофе я по утрам не пью, ну нет такой потребности. С другой стороны, это означало, что в моей квартире присутствует кто-то чужой либо, наоборот, я нахожусь в неизвестной мне квартире. Впрочем, так это или не так, проверить не составляло особого труда. Я мельком глянул на противоположную стену, затем боковым зрением налево — да, все на месте. И «Одинокий пианист» по-прежнему играет джаз, а странные, полуобнаженные фигуры все так же находятся в плену «Психоанализа». Для непосвященных — там висят мои картины, в некотором роде образы далеких, полузабытых лет.

Итак, судя по всему, у меня гостья. А поскольку не подает завтрак прямо мне в постель, мы с ней еще недостаточно близки, чтобы заниматься любовью, одновременно поглощая яичницу и бутерброды с кофе. Тут неизбежно возникает вопрос: а кто в таком случае это может быть? Впрочем, подобные задачки решаются элементарно просто. Я потянулся, помассировал себе немного руки, шею, грудь, после этого не торопясь откинул одеяло и стал выбираться из постели, одновременно засовывая ноги в шлепанцы. И лишь затем в чем был, то есть в голубых сатиновых трусах, отправился выяснять, что там и как, на кухню. Сразу скажу, что после недавно случившегося разочарования с некой Томочкой ничего хорошего от посещения даже своей собственной кухни я уже не ждал.

За сервированным к завтраку столом сидела юная леди в моей любимой динамовской футболке, которая, подчеркивая некоторые особо выдающиеся особенности девичьей фигуры, целомудренно прикрывала верхнюю часть ног. Надо признать, все, что я увидел, было сделано со вкусом, то есть именно так, как полагается, — и сервировка, и яичница-глазунья из четырех яиц на пышущей жаром сковородке. И даже светлая челка моей гостьи вполне гармонировала с интерьером кухни, в основном выдержанном в бежево-коричневых тонах с отдельными вкраплениями оранжевого и бледно-зеленого. Сама же гостья, изящно подперев рукою голову, выжидательно смотрела на меня.

— Доброе утро! Если не хочешь, чтобы кофе остыл, тогда поспеши, пожалуйста.

Какое отношение к приготовленному кофе имел предстоявший мне утренний туалет, я так и не осознал, видимо, спросонья это трудно сделать. Но было ясно, что чаю мне сегодня не видать и даже для бритья времени уже не оставалось. Что ж, тем хуже для нее, ну а я без утреннего поцелуя как-нибудь да обойдусь — по правде говоря, не одобряю я все эти телячьи нежности. Наскоро сполоснув лицо и надев рубашку, я присел за стол.

Интересно, надо ли мне первым представляться или же она сама свое имя назовет? С некоторых пор я стал замечать, что по утрам у меня случаются провалы в памяти. Можно предположить, это оттого, что плохо спал либо насыщенный событиями сон смешал все в кучу, так и не связав отдельные фрагменты впечатлений в некие безвредные для моего сознания сюжеты. Итак, а что же будет дальше, пытался я угадать, кусок за кусочком отправляя в рот горячую глазунью.

— Вкусно? — неторопливо прихлебывая кофе, поинтересовалась Лулу.

Ну да, конечно… То есть именно так я и ответил. Но если вы решите, что после того, как я все вспомнил, сразу расхотелось есть, тут-то вы уж точно ошибетесь, поскольку ничто так не возбуждает мой аппетит, как неразгаданная тайна или незавершенное расследование. К слову, именно на этот случай я и таскаю с собой на работу бутерброды. А вы что думали — неужели и впрямь поверили, будто меня там из рук вон плохо кормят?

Так вот, переходя от гастрономических изысков к проблемам личного характера, перво-наперво следовало определить — моя ли это дочь? И если так, то зачем она сюда явилась? Впрочем, ответ на четко сформулированный вопрос вполне мог повлиять на то, смогу ли я поверить в остальное, потому как самое надежное средство выяснения истины — это поймать подследственного на противоречиях, иными словами, вынудить к тому, чтобы он неопровержимо свидетельствовал против самого себя…

Ну что за дела! Нет, все-таки, не выпив с утра чаю, я способен исторгнуть из своей утробы лишь форменную чепуху. Надо же и то понимать, что кофе я пью по ночам, когда это требуется для работы. Отсюда и все эти экзерсисы насчет клиентов с их невыносимо надоевшими противоречиями — то есть просто-напросто срабатывает чисто профессиональный интерес. Здесь же ситуация в корне отличается от вполне привычной. Вот и думай теперь, что делать и что бы такое предпринять, — эти самые вопросы и вертелись в моей голове, пока я допивал понемногу остывавший кофе.

Собственно говоря, все, что требовалось сейчас, — это просто продолжить диалог, поскольку Лулу, похоже, исчерпала свой запас банальных фраз, необходимых для поддержания застольной, ничего не значащей беседы. Что же касается меня, то для того, чтобы я с утра связал хотя бы пару слов, требуются усилия неимоверные, и даже не столько от меня, сколько от предмета моего внимания. То есть я сам всего лишь готовился к тому, чтобы внимать. Внимать — это потому, что вроде бы с моей стороны все, что только можно, было еще накануне сказано.

И тут вдруг Лулу задала неожиданный вопрос:

— Я тебе нравлюсь? — и сделала грустное, слегка задумчивое лицо.

С чего бы это? Вот так вот я сижу, смотрю на нее и не могу понять, то ли я сплю и вижу сон, то ли наяву все происходит. И снова она повторяет эти дивные слова:

— Я тебе нравлюсь?

А я повторяю то же, но уже вслух:

— С чего это ты?

— Я же вижу, как ты мучаешься.

Господи! Ну и о чем еще тут нужно говорить? Взять бы ее под белы рученьки и в койку! А потом… И вот когда явь кончится, начнется снова сон. Или же нет, наоборот, прекрасный сон вдруг обернется мерзкой явью. И ощущаешь себя полным и окончательным подонком. К вашим услугам, господа!..

Однако какие только видения не возникают в этой бедной голове! Я даже иногда задумываюсь, а все ли у меня с головой в порядке? К несчастью, заболевший разум не может сам распознать свою болезнь. Впрочем, все эти то ли придуманные мной, то ли сами собой возникшие видения оказываются здесь совершенно ни при чем.

На самом же деле я был просто потрясен — оказывается, все-то девчонка понимает, и, возможно, даже гораздо лучше, чем могу понять я. Трудно было предположить такое в ее возрасте, но не в том ли дело, что Лулу пошла в отца? Речь, конечно, идет о психологии, о способности разобраться в характерах и желаниях людей. Но тогда почему она не раскусила этого Антона? Разве что жизнь заставила ему поверить. После таких догадок или, если хотите, довольно убедительных предположений мне стало грустно. Самое время было закурить.

— Видишь ли, в чем дело… — Эти очень умные, весьма значительные слова, затянувшись как следует «голуазкой», я с трудом выдавливал из себя, по ходу монолога прислушиваясь к произносимым звукам и пытаясь сообразить, что бы еще такого ей сказать. Но более всего я озаботился тем, как это вымученное мною красноречие отзовется, то есть как отреагирует на него Лулу. — Так вот, люди с такими взглядами, какие примерно у меня, очень ценят свою личную свободу. Точнее, то не вполне внятно выраженное ощущение, которое можно было бы этим словом обозначить. И вот приходишь ты, причем появляешься передо мной, надо сказать, очень, очень странным, если не сказать, экстравагантным образом, отчего даже возникают некоторые подозрения, а потом вдруг заявляешь: «Здравствуй, папа! Я твоя дочь!» Ну согласись хотя бы, что с таким резким изменением в привычной обстановке любому человеку нелегко бывает свыкнуться.

В общем, если по сути, то я так и не решился ответить на ее вопрос. Прежде всего потому, что сам в себе, в своих ощущениях еще разобрался недостаточно. Что делать, но иногда правда оказывается куда опаснее, чем самые лживые слова. Вполне возможно, что и Лулу примерно так же рассуждает. Ну говорю же, вся в отца! Однако ограничиваться одними недомолвками — так не полагается.

— Итак, каким образом ты попала именно на мой этаж? С какой стати сразу же заговорила по-английски? И наконец, откуда у тебя взялся этот малороссийский выговор, черт его возьми?

Произнося эти слова, я даже сам был себе не рад. И дело даже не в том, что с малороссийским выговором на английском языке говорить совершенно невозможно. Однако в какое же положение я поставил симпатичную девицу? Вот сейчас, поняв, что разоблачена, она уйдет, а я опять останусь при своих. И все, что предстоит мне в ближайшей перспективе, — это заглядываться на чужих подруг и подбирать на улице беспризорных шлюшек вроде Томочки. Не лучше ли было бы просто признать в Лулу свою дочь и на этом, хотя бы на сегодня, успокоиться?

Но, к моему удивлению, Лулу после моих слов ничуть не возмутилась, и не устроила скандал, и даже не заплакала. Только повела легонько головой в сторону окна и едва заметно улыбнулась.

— Какое утро замечательное! — Эти удивительно простые, добрые слова словно бы выпорхнули сквозь чуть приоткрытые губы из ее крохотного рта и тут же рассеялись в пространстве, предварительно вызвав многочисленные отражения от стен, от потолка. И продолжали звучать даже тогда, когда на самом деле слышалось лишь слабое ее дыхание да еще глухие звуки, издаваемые моим сердцем.

Впрочем, должен признаться, что этих своих вопросов я так и не задал, и потому реакция на них Лулу явилась всего лишь плодом моего воображения. Но я уже готов был поверить в то, что я спросил, а она ответила. Да, я был готов простить ей все! И ту, ничем не объяснимую встречу в лифте, и поначалу вульгарный макияж. И даже закрыть глаза на некоторую неряшливость в ее одежде я бы тоже согласился. Только бы продолжалось это наше свидание, только бы Лулу снова произносила эти свои волшебные слова, а я бы слушал ее, покуривая сигарету и мысленно воздавая хвалу необыкновенному, чудеснейшему утру. Правда, вот именно это оказывалось не совсем так. Во-первых, потому, что на смену утру давно уже пришел день, да и с чудесами в наше время все обстоит не так-то просто.

Не просто, потому что невозможно все отыграть назад. Время, как ни изощряйся в мысленных оправданиях или догадках, летит неотвратимо. Разве что где-нибудь в недрах подсознания оно несется вспять, пытаясь расчистить прежние завалы из наслоений подлости, лжи и самообмана или хотя бы частично восстановить то, что было окончательно разрушено здесь, рядом, наяву. А ведь другого нам и не дано — можно лишь чего-то ждать, можно лишь надеяться на что-то…

Вот и теперь предстояло ожидание. Только чего мне еще можно ждать?

Признаюсь, немногословие Лулу меня поначалу несколько смутило. Словно бы она плохо вызубрила кем-то написанную роль. Словно и взаправду ее наняли всего лишь для того, чтобы к чему-то вынудить меня или спровоцировать на опрометчивый шаг, а то и вовсе на уголовно наказуемое преступление. Вот ведь вполне может оказаться, что моей новой квартирантке и шестнадцати-то еще нет. Приехала на заработки то ли из Саратова, то ли из Таганрога, забросив школу и выучив на всякий случай несколько выражений по-английски. «My God!» — так впору выражаться какой-нибудь американской кинодиве, а не девчонке из глухого захолустья, еще недавно торговавшей семечками на базаре по червонцу за стакан. Впрочем, теперь вроде бы девчонки другие занятия для себя находят.

В конце концов, ей можно посочувствовать. Не исключено даже, что и в самом деле осталась без отца, без матери и вынуждена пуститься во все тяжкие в поисках средств к существованию. Поэтому так и хочется себе сказать: «Охолонись, родимый!» Так нет же, только гнусные намеки готовы сорваться с языка, а в голове сумбур из подозрений…

Однако все это произошло уже потом. А накануне, выключив компьютер и обсудив со словоохотливыми топтунами последние события в клубе, я самую малость подремал и несколько позже, находясь примерно на полпути от столика в кафе до стойки бара в ресторане, повстречал Клариссу с Томочкой. Как было таким подарком не воспользоваться!

Глава 7

В постели с Томочкой

Ну вот опять! Сколько уже раз давал себе слово не напиваться, и вот изволите ли видеть — снова… Чего я там вчера нагородил? Ах как стыдно! Помнится, писал когда-то — «Слабость останется, враг иль скиталица?». Ну ясное же дело — враг! К скитаниям это мероприятие совсем не приспособлено. Сидишь и наливаешь в себя, как в тот бездонный бурдюк… Впрочем, мысль, она и взаправду теперь незнамо где скитается, а на душе только глухая тоска и пакостное ощущение, будто в который уже раз вляпался в дерьмо. Фу, мерзость! Да чтобы еще хоть раз! По-видимому, правы мудрецы — смысл падения именно в том, чтобы подняться. Встать из небытия, проснуться утром после жестокого подпития и просто в меру сил постараться сохранить себя среди живых. Кстати, я сам это только что придумал. Ах, если бы не сон…

Томочка задумчиво посапывает. То ли придуривается, то ли и в самом деле спит. Я продолжаю настойчиво мусолить ее сосок, но ответной реакции по-прежнему не наблюдается. Видимо, потребность в здоровом, полноформатном сне пересиливает другой не менее значительный инстинкт — необходимость продолжения рода человеческого. В сущности, она права. Если бы люди могли раз за разом отдаваться друг другу исключительно во сне, точнее сказать, в кристально чистой, непорочной фазе сновидения, это занятие потеряло бы значительную долю того, чем оно до сих пор многих привлекает, доставляя ощущение душевного комфорта и приятности. Еще более огорчительным кажется мне то, что в состоянии сонной прострации можно непоправимо перепутать заранее выбранный объект с совершенно никчемным персонажем. А уж дамы, склонные к сомнамбулическим блужданиям по чужим постелям, рискуют вовсе неведомо от чего зачать.

Вот поэтому я настойчиво пытаюсь разбудить Тамару. Мешает только то, что по другую сторону от ее пышного, едва прикрытого простыней и такого соблазнительного тела располагается свояченица, по крайней мере так она представилась. Кстати, весьма и весьма неглупая баба, однако в личной жизни, как показывает опыт, совершенно бесполезная, если не сказать — вреднее не бывает! Нет, ну только представьте себе, что будет, если дипломированного филолога, редактора солидного журнала, а по совместительству лектора из общества по распространению гуманитарных знаний обрядить как на торжественный прием и заставить раздеваться при солидной публике. Кому смешно, а меня от этого юмора мутит, как с очередного перепоя…

На кухне тем временем все громче и громче грохочет табуретка, затем вдруг устанавливается непонятная, ничем вроде бы не объяснимая тишина и чье-то нежное сопрано, переходя в шипящий шепот, умоляет:

— Не надо! Он же все узнает… ах, не надо… я его люблю-у-у…

Но тут же следует сдавленный крик:

— О господи! Хорошо-то как! — и вновь начинают раскачиваться качели. Ну до чего же выносливый народ, оказывается, эти Тамарины сожители!..

Я снова просыпаюсь под грохот табуретки. Нет, должно быть, это мое сердце. Из последних сил грохочут клапаны, выполняет свою тяжкую работу миокард, блуждают в отравленном алкоголем организме потоки то ли алой, то ли бурой крови — да кто ее разберет? И самое главное, что непривычно тяжело, с натугой и абсолютно без всякого желания дышится. Если б можно было, так и вовсе б не дышал… Я вспоминаю то, что произошло вчера, и не могу решить, что лучше — снова заснуть или же совсем не просыпаться? И все-таки, скажет кто-нибудь, что это стучит — мое уставшее от бестолковой жизни сердце или деревянный молоток патлатого затейника, подрядившегося вести торги на пятничном аукционе?

Так уж случилось, что меня при этом не было — мне по службе не положено из своей каморки отлучаться, разве что по неотложным делам. Топтуны из тех, что обычно околачиваются в игорном зале, говорили потом, что подобной схватки за барышню, выставленную на аукцион, никто из них не видывал ни разу прежде. Соискатели «приза» едва не передрались между собой. Их нервных спутниц, оскорбленных в самых лучших чувствах, выносили из игорного зала и укладывали на диван в фойе, где они, ошалело поводя глазами по сторонам, по-видимому, пытались вернуть себе утраченное на время восторженное восприятие окружающей их жизни. Но, отлежавшись, снова возвращались туда, словно бы жаждали вновь и вновь пережить мучительное унижение при виде увлеченных роскошным зрелищем, чуть ли не рыдающих от вожделения мужиков. «Чудо как хороша!» — читалось на алчущих губах. При этом изо рта, заполненного до краев сладкой слюной, вместо предложения очередной ставки доносилось лишь бульканье, как в медном тазике, где варится фруктовое повидло. Надо полагать, именно по этим звукам и ориентировался аукционист.

По счастью, на этот раз дам к торгам не допускали. И тем не менее ставки на удивление резво, словно бы повинуясь кем-то установленному закону, продолжали расти. Хозяева, разумеется, уже довольно потирали руки — ну как же, наметился знатный куш, да при этом еще и бесплатная реклама заведению, так что в следующую пятницу народ, вне всякого сомнения, валом повалит!.. И вдруг все кончилось. Присутствующие, как утверждают, даже не заметили, как прозвучал гонг после удара деревянного молотка и аукционист прокричал свое последнее слово: «Продано!..»

Однажды в глухом замоскворецком переулке я чуть было нос к носу не столкнулся — вероятно, уж так было намечено неласковой судьбой — с некой небезызвестной мне служивой дамой, числившейся в штате расположенного неподалеку районного суда. Судя по всему, заканчивался обеденный перерыв, поэтому в руках она несла туго набитые кошелки с только что купленной про запас разнообразной снедью. Пока я размышлял, что лучше, то ли не заметить, то ли обойти крайне неприятное видение стороной — а переулок как назло был довольно узкий, — судья остановилась словно бы остолбенелая, в глазах у нее возник животный страх, одна кошелка со стеклянным звоном выпала из рук, в другой же, видимо, находилось что-то очень ценное, поскольку она прижала ее к груди. И вот, не отводя полубезумного взгляда от моего лица, хотя куда логичнее в этой ситуации было бы следить не за лицом, а за руками, она стала судорожно рыться среди бананов, огурцов и помидор, как я потом уж догадался, в поисках оказавшегося на самом дне кошелки служебного «макарова»… Ну что поделаешь? В сущности, все было предопределено — это я позже выяснил из разговоров с товарищами по несчастью, подобно мне наивно полагавшими, что можно добиться хоть какой-то справедливости в суде. Что тут поделаешь, если дочь воспитывала без мужа, ценного имущества — всего лишь крохотная квартирка где-то на окраине Москвы, так что подниматься приходилось утром спозаранку, чтобы успеть вовремя добраться до работы. Да, прямо скажем — незавидная судьба! И, что совсем немаловажно, святой обязанностью считалось накануне решающего заседания выслушивать авторитетное мнение председателя суда, нередко напрочь опровергавшее любые установления и законы, но зато уж обещавшее в ответ на послушание… А что, быть может, именно новехонького муженька он ей на этот раз и обещал. Ну а какие еще могут быть пожелания у одичавшей от невнимания самцов служительницы правосудия? И в результате — невнятной скороговоркой произнесенное судебное решение, где в каждой фразе угадывался один лишь смысл, одно лишь слово — «Продано!». А далее — быстрое завершение процесса, лишь бы не слышать запоздалых возражений, лишь бы не смотреть в глаза. И вот уже прыгающий в руке, ну совершенно непослушный пистолетик, словно бы не мне, а ей предназначены были те самые, пресловутые «девять грамм»… Славная была бы смерть — погибнуть от руки судьи и, по возможности, сразу после приговора. Все просто, все проплачено, все продано! И не было бы этого ужасного аукциона. Зачем, если аукционист подкуплен, крупье в игорном зале только и делает, что следит за тем, как бы кто не отхватил солидный куш, ну а судейские — все как один под хромовым генеральским сапогом, под чутким взором недреманного ока блюстителя понятий? Разжалован, уволен, жалоба отклонена… И победитель торжествует. Ох и скучно с вами!

Но тот патлатый хлюпик на деле-то оказался совсем не прост, ведь вокруг пальца всех обвел! Я даже представить себе не мог, что явился он именно для того, чтобы участвовать в проведении аукциона. Тогда зачем потребовался весь этот бездарный маскарад? Не для того же исключительно, чтобы посмеяться надо мной, да и признайтесь, господа хорошие, что не смешно вроде…

И только тут меня наконец-то осенило — все дело в барышне, той самой, которая с ним пришла! Той самой, которую — теперь-то уж я об этом знаю — которую чуть позже выставили на аукционные торги. А мне в этом паскудном деле была предназначена роль не ведающего ни о чем поклонника девичьей красоты и заурядного пособника пронырливого сутенера. Все же остальные оказывались как бы ни при чем, поскольку, не дай я отмашку топтунам, вообще ничего бы не случилось. Провели, как лоха! Ай да хлюпик! Видать, с хозяевами все обговорил: «Я вам преподношу желаемую наживку, а вы назначаете меня ведущим аукцион с выплатой доли от вырученной суммы». Ну правила-то он, должно быть, вызубрил заранее, а костюмчик подобрать — для наших это уж и вовсе плевое дело. Если пожадничают взять напрокат приличный фрак, так хоть малиновый пиджак снимут с кого-нибудь из обслуги… Эй, этого еще только не хватало!

Я встал и, спотыкаясь в темноте о расставленные тут и сям, судя по всему, ну абсолютно никому не нужные предметы, стал пробираться ощупью примерно туда, где рассчитывал найти свои штаны. И где-то поодаль от них, вы не поверите, ногами запутался в рукавах столь милого моему сердцу малинового пиджака, никем не превзойденного произведения столичного портняжного искусства…

Вообще-то совести у них нет — вот именно так я и считаю! Где ж это видано, чтобы свояченица была приставлена для надзора за соблюдением супружеской верности, то есть чтобы на стороне — ни-ни? Нет, ну словно бы вахтер… Знал бы заранее, так и лежал бы сейчас в своей постели трезвый, как мадагаскарский таракан, досматривая десятый сон, и ведать не ведал бы о существовании Тамары. А тут ведь сколько сил пришлось употребить, чтобы напоить бдительную ее тень, сам чуть раньше времени не слетел с катушек. Кто же мог предполагать, что все свояченицы злы как черти, а пьют, особенно на дармовщину, как потомственные алкаши либо и того хуже — как закоренелые извозчики? Или же наоборот?

По дороге домой Тома то и дело приговаривала:

— Да ты не беспокойся, зубы-то я вставлю. Я только боюсь к дохтуру идти. А так… отчего ж не вставить? — и всеми своими выщербинами широко улыбалась, а потом, спохватившись, стыдливо прикрывала ладошкой рот.

А я думал: «Вставит или не вставит?» Силком ведь не потащишь ее к протезисту. С другой стороны, куда потом с ней при такой-то личности? Как ее угораздило остаться без передних зубов, еще только предстояло выяснить. Впрочем, особого интереса это для меня не представляло, разве что снова объявится некто, скажем ее бывший ухажер, и придется защищать новоприобретенную подругу от ненужных посягательств… Но это вряд ли! То есть навряд ли мы еще будем знакомы уже к следующему утру.

Да, было как-то — ночку провели с одной начинающей, но уже довольно известной балериной. А наутро… наутро, нежась на песчаном пляже, вдруг встречаю ее вопрошающе-невинный, словно бы обязывающий меня к чему-то эдакому взгляд и оказываюсь не в состоянии понять, а что же это с нами было и, главное, зачем? Ах, сколько красивых юных леди прошмыгнуло мимо! Иногда, признаюсь, был не в себе, то есть не расположен к тесному общению, иногда — так просто жутко пьян. Но сожаление почти что напрочь по этому поводу отсутствует, потому как рано утром встретить этот самый взгляд и ни фига не знать, и даже на совершенно трезвую голову не имея возможности уразуметь, как этим взглядом по взаимному согласию распорядиться… Нет, уж это точно: все, что было, — все оказывается к лучшему. А почему? А потому что каждому уготована своя судьба, вот так, и только так, и не иначе!

Вообще-то я предпочитаю не случайные, а, наоборот, как бы запланированные и тщательно проверенные связи, и только потому, что уличных знакомств с давних пор в принципе не признаю. А то ведь так бывало, что сам заговоришь и не сообразишь потом, как отвязаться. Вот с этой подругой именно это и произошло.

Пока сидели и пили за столом, Тома поведала, что будущий муж, по странному прозванию Николаша, подцепил ее где-то на Кавказе, куда его занесло вскоре после окончания третьего курса физфака МГУ. Если верить взволнованному рассказу Томочки, к этому времени Николаше стало совсем невмоготу, от интегралов и конформных отображений ломило голову, как после тяжкого похмелья. Представить себе, что весь этот вполне метафизический ужас продолжится еще хотя бы год… Нет! Ему уже казалось, будто он лежит на дне собственными руками вырытой могилы и чувствует, как сыплется сверху мерзлая земля вперемешку с конспектами бесполезных лекций, как комья глины забивают нос и рот и глаза уже не видят ни голубого неба, ни набухающих почек на ветках, ничего! Ничего, кроме ползущего с шипением гадюки движка логарифмической линейки и зеленовато мерцающей пасти монстра-осциллографа.

В итоге тягостных раздумий, совершенно оборзев от навязанного ему квазимыслительного процесса, Николаша — надо полагать, что исключительно в знак протеста против тогдашних физфаковских порядков, — рванул через уссурийскую тайгу в направлении границы, откуда и был успешно препровожден в ближайшее СИЗО. Следующий период его замысловатой жизни до сих пор остается покрыт непроницаемым мраком неизвестности, хотя мало кто сомневается, что в тюряге его таки удалось сделать «петушком». И если бы не вмешательство влиятельных родителей, все могло бы закончиться еще более прискорбно.

Восстановление подорванного здоровья заняло на удивление мало времени — злые языки потом утверждали, что к случившемуся с ним на нарах Николаша был вполне морально подготовлен предшествующей практикой интимного общения. Ну так что же, каждому свое! Вот и Николаша наконец-то сделал окончательно свой выбор — возможно, это решение ему подсказали воспоминания о блуждании по тайге. Рюкзак, палатка, дым догорающего костра, семиструнная гитара и очаровательные смуглые «туземки» — что еще надо, чтобы стать счастливым? Летом того же года он был зачислен на третий курс другого института, без особой натуги переквалифицировавшись из недоучившегося физика в будущего специалиста по морской фауне, и тут же оказался в экспедиции на Черном море. Аромат вечнозеленой растительности и ощущение внезапно обретенной свободы так опьянили его, что первая же смазливая «туземка» прибрала его к рукам с легкостью необыкновенной. Была Тамара в полном согласии с юными летами — стройна, очаровательно наивна в том, что касалось квантовой механики и вообще сколько-нибудь сложных для девичьего понимания проблем. Однако ее скромных способностей и типично провинциального образования вполне хватило, чтобы уже осенью поселиться с новоиспеченным мужем в уютной однокомнатной квартирке на юго-западе Москвы.

В этой самой квартирке мы и сидели теперь, а накануне днем познакомились где-то между Манежем и Смоленской площадью. Я был тогда уже изрядно навеселе, то есть душа воспарила над землей, мозг все еще способен был просчитывать варианты, а тело приобрело ярко выраженное состояние вседозволенности, когда любая напасть оказывается нипочем и невозможно даже представить себе, что еще остались на свете непреодолимые для него преграды.

Николаша, как обычно, пропадал где-то в экспедиции на заморских островах, а потому свояченица с нерусским именем Кларисса опекала Тому, как могла, то есть в меру своих скромных сил и почти неограниченных физиологических возможностей. И хотя от слов давно пора было переходить к делу, я вынужден был ублажать Клариссу, поскольку только от нее теперь зависело, кому достанется разыгрываемый приз в лице желанной Томочки. И только когда под тяжестью выпитого голова свояченицы глухо стукнула по поверхности стола, едва разминувшись с остатками гусиного паштета на тарелке, мое сверх всякой меры сдерживаемое нетерпение получило необходимое развитие, то есть меня буквально прорвало и я, по пояс высунувшись из окна, что было мочи возопил на всю округу: «Продано!» И тут же немедля принялся раздевать Тамару, ну а Тамара, само собой, принялась раздевать меня.

— Ах, ну скорей же! — это не я, это она…

Известно, что люди, особенно те из нас, что склонны к угрызениям совести, нередко в попытках разобраться, что к чему, прибегают к самоанализу, иначе говоря, к занудному самокопанию, рассчитывая в результате долгих поисков и умозрительных попыток построения неких психологических конструкций прийти к успокоительному для себя итогу. Примерно так же делаю и я — стою обычно перед зеркалом и разглядываю свой… пупок, до рези в глазах напрягая зрение:

— Ну что, прелестный, несравненный, дорогой ты мой пупок, чем на этот раз ты не доволен и что такое я должен предпринять, чтобы поднять твое, увы, совсем не радостное настроение? Чем усладить твою когда-то нежно-розовую плоть, теперь уже еле просматриваемую сквозь многолетние мышечные наслоения?

— Да ладно тебе, — отвечает мне пупок, — все как-нибудь обойдется, все сладится, время залечивает любые раны, многое еще можно поправить, даже если иногда кажется, что потерянное вернуть уже нельзя. Было бы желание!

Ну что касается желания, то этого добра у меня невпроворот, мог бы и поделиться с кем-нибудь, если б только была для этого практическая возможность. Иногда вроде и не хочется ничего, но словно кто-то подсказывает — надо, надо, надо! И вот, отбросив сомнения, зажмурившись, чтоб ненароком не передумать, я снова ныряю в бездонный омут Тамариной постели…

Кстати, сдается мне, что сомнения есть не что иное, как результат чрезмерно развитого здравомыслия. А что такое здравый смысл? На мой взгляд, это что-то вроде облака у горизонта. Облака, которое меняет цвет в зависимости от погоды, особенностей местного климата и уж тем более от времени текущих суток. Более того, бывает так, что выглянешь в окно — улицы широки и не спешат, и необыкновенно четки мягкие, словно бы нарисованные кем-то тени, и путь твоих мыслей лежит туда, где рождаются, растут и лопаются ажурно-розовые пузыри заката… А назавтра вдруг налетит холодный ветер, пригонит облака, и что тогда останется от этих, вчера еще таких многозначительных, таких глубокомысленных раздумий? Капли росы на изумрудно-малахитовой траве и больше ничего. Впрочем, не исключено, что где-то мои мысли выпадут живительным дождем, ну, это кому как повезет или покажется… Нет, ну ей-богу, еще чуть-чуть — и я начну жалеть о том, что в юности так и не решился стать поэтом. Да ладно уж…

А утром я проснулся и первым делом, как обычно, направился на кухню с намерением заварить себе крепкого чайку — я пива в качестве опохмелки с некоторых пор не перевариваю. Спиной ко мне стояла женщина в трикотажных застиранных трусах, в линялой майке и неторопливо мыла грязную посуду, оставшуюся после вчерашнего застолья. Пахло недоеденным винегретом, смешанным с вонью прокисшего за ночь табака в тарелках, которые мы использовали как пепельницы. Совершенно невозможно было представить себе, что накануне я лежал с этой женщиной в одной постели, бухой и тепленький после изрядной доли выпитого коньяка… Она сопела и охала и время от времени спрашивала: «Ну как, тебе уже хорошо?» Нет, в самом деле, именно так и спрашивала! Только чем же я мог с ней этой ночью заниматься? Разве что кроссворды разгадывать или обсуждать виды на грядущий урожай. Я представил себе, как держу в ладонях ее неразделимо слившуюся с животом слегка припухлую грудь с двумя крохотными пупырышками-сосками, как поглаживаю ее набитую жировыми отложениями не первой свежести подушку-попу. Ну не было же этого! Просто потому, что не могло быть никогда! Вот с той девчонкой с фотографии на черноморском берегу двадцатилетней давности — могло, вполне могло быть, но не с этой!

Я уже готов был прилюдно расписаться в собственном половом бессилии, лишь бы не признавать столь очевидный факт грехопадения. Но только и смог невнятно вымолвить: «Я сейчас…» — будто только что вспомнил о каком-то крайне неотложном деле, и, прихватив по дороге малиновый пиджак, устремился прочь из дома, что называется — подальше от того самого греха…

Надо сказать, что поначалу я и впрямь перепугался не на шутку — ведь из-за этих затянувшихся изрядно за полночь блудливых шашней можно и работу потерять. Будет сидеть теперь в крохотной каморке у входа в ночной клуб какой-нибудь отставной служака и цепким, наметанным глазом цепного пса, заработавшего себе геморрой в должности начальника над лагерной зоной, оглядывать входящих посетителей, мысленно ощупывая самые интимные места у дам и шаря по карманам их вальяжных покровителей. Но нет, сегодня очень кстати выдался тот редкий случай, когда у вашего покорного слуги самый что ни на есть законный выходной, как накануне любезно сообщило мне начальство. А какие у него были на то соображения, нам знать, понятное дело, совершенно ни к чему. Не ясно только, они еще кому-нибудь такие каникулы устроили или только мне, родимому? От этого зависело, как мне их за это целовать — взазос или ограничиться воздушным поцелуем. Впрочем, это я опять шучу…

Когда-то слышал, что у физиков очень популярен метод последовательных приближений. В первом приближении вы видите некий заинтересовавший вас предмет или явление. Во втором — начинаете понемногу различать его детали. В третьем, при наличии подходящей методики и инструментов, проникаете в его внутреннюю суть. Ну а в четвертом приближении, разобравшись наконец-то, что к чему, убеждаетесь, что все не так, как вам казалось поначалу, — бездарно, не красиво и не обязательно… Вот и в обыденной жизни случается так, что, несмотря на то что оказываешься дважды разведен, даже такой бесценный опыт от повторения ошибок нисколько не спасает. И черт меня дернул связаться с этой дурой Томочкой!

Обычно женщины прощали мне ничем вроде бы не спровоцированное расставание. Ну что поделаешь? Бывает так, что не сложилось, не сбылось, заботливая ее подруга не сумела убедить, что вот оно, счастье, чуть ли не под ногами у тебя валяется, чего ж ты не берешь?.. Ха! Не мог же я ответить — извините, недосуг, мол, нагибаться. Просто уходил, не слушая упреков, не оглядываясь. И только затылком чувствовал на себе печальный взгляд недавно еще столь милого и желанного, волнующего воображение существа. И куда все подевалось? Если б только знать заранее, что Томочка не прощает никогда и ничего!

Да, все вроде бы терпимо, если бы не сон… Однако мучило сомнение — то ли это был ночной кошмар, вполне логичное последствие жуткого подпития, то ли меня взаправду решили выставить на торги, на аукционе, в пятницу, через неделю…

Глава 8

Alter ego

— Ладно, Вовчик! Кончай придуриваться. — Эти простые и задушевные слова прозвучали под сводами комнаты как голос свыше, которого я так долго ждал, хотя куда уместнее было бы пожелание приятного аппетита. И все же он прав. Пора! Пора положить конец пьянкам и обжорству, то есть заняться по-настоящему полезным делом. Не все же угождать собственной утробе? Впрочем, тут уж как получится…

Я поднял взгляд. Голый небритый мужичонка весьма непрезентабельного вида сидел на краю обеденного стола, болтая коротенькими ножками и покачивая непропорционально большой кудрявой головой. В черных волосах застряло несколько витков древесной стружки, которой обычно прокладывают легко бьющийся фарфор при транспортировке, а на бедре отпечатался знак опрокинутой рюмки и полустертая надпись «Не кантовать!».

— Не узнаешь? Странно, прежде ведь не раз ко мне за поддержкой обращался, неужто не припоминаешь? — гадливо ухмылялся коротышка, почесывая пухленький живот. — Я же твое второе «я»!

— Ты на меня совершенно не похож…

— А с какой такой стати ты нас сравниваешь? Будь мы единоутробными братьями-близнецами, еще куда ни шло. Вот ведь моду взяли! Что ни клиент, то сам себе второе «я» по собственному образу и подобию подбирает. И чтобы по росту подходил, и даже по образованию. А не проще ли попросту взять да и клонировать себя? Тогда ведь никаких тебе поводов для беспокойствия не будет: «сегодня ты, а завтра я». А в сущности, какая разница? — Мужичонка мечтательно закатил глаза. — Сегодня я второй, а завтра буду прямо-таки на твоем рабочем месте обретаться. Кто был ничем, тот… ну дальше ты и сам догадываешься.

— Не ты меня на эту должность назначал. Не тебе и… — Кусочек непрожеванного ростбифа ворочался во рту, мешая выразить мысль более внятно и доходчиво.

— Разве? Вот захочу, и завтра же тебя выгонят взашей!

— Ну, знаешь… Вообще-то приличные люди так не поступают.

— Да ладно, что ты понимаешь в приличиях? Вот я сижу ослепительно-голый пред тобой, совсем как девка на выданье, то есть на том самом приемном экзамене в привилегированный бордель. Кастинг — так, что ли, у вас это нынче называется? Ну так и что? Будь мы на партийном съезде или в обществе почтенных дам, я бы и сам неглиже объявиться постеснялся. Но тут ведь все свои. Послушай, а может, и тебе стоило бы того… для уравнения ситуации разоблачиться? Тогда и поглядим, кто из нас герой. — И мужичонка заразительно захохотал.

— Послушай, если будешь хамить, я тебя из дома выставлю!

— У нашего дитяти зубки режутся. — Мужичонка откинулся на спину и засучил ножками, изображая неописуемый восторг. Затем, перестав смеяться, снова сел и деловито произнес: — Ладно, так и быть, все материальные и плотские утехи забери себе, пользуйся на всю катушку, я на всю эту хренотень не претендую. Ну а мне оставь, к примеру, это… как его… скажем, психологию и прочие морально-нравственные аспекты…

— Да уж, при твоей-то роже только и заниматься психологией…

— Ты сам-то много ли в этом понимаешь? К примеру, знаешь, отчего распался «Битлз»?! — возопил обиженный прохвост, в азарте спора хлопая себя ладонями по волосатым ляжкам. — Да просто Пол с Джоном партнера не поделили, вот и все дела, а ты туда же, «психология»… А отчего думаешь, этот… ну, известный наш физик-теоретик… в науке оказался плодовит? Да потому, что бабник был отчаянный. Ну а таким, как ты, видать, слабо…

Нет, этого я вытерпеть уже не мог, что-то с ним надо было срочно делать. Наскоро проглотив непрожеванный кусок еды, я потянулся к прохиндею, норовя ухватить его рукой за голую лодыжку, но тот вопреки дебильной внешности оказался куда проворнее меня. В следующее мгновение, сделав головокружительный кульбит, мерзопакостник уже сидел верхом на бра, до той поры предназначенном всего лишь для освещения места моей трапезы, а вот теперь нежданно-негаданно превратившемся в насест для этого подонка. При этом стеклянный с золотистой окантовкой плафон вместе с горящей лампочкой уместился как раз между его ног, демонстрируя сияющее естество непропорционально увеличенных размеров. Однако стоваттный подогрев подействовал вполне понятным образом.

— Чтоб вам так было! — завопил негодник как ошпаренный, для убедительности прибавив кое-что совсем уж непристойное.

То-то, проняло! Как утверждают, при нежданных обстоятельствах некоторым представителям гомо сапиенс свойственно кричать на крайне редко употребляемом ими языке — вроде бы обычно такое приключается при родах. Вот и это чудо акушерского искусства, что удивительно, сподобилось. Впрочем, с чего это я решил, будто он и в самом деле мое второе «я», когда в ярком свете бра ясно наблюдается совсем другое.

— Эй, Веня! Ты, часом, не в церковном ли хоре по воскресным дням поешь? Голосистый больно.

— Будешь на моем месте, еще не так запоешь, — отвечал мне Веня, с высоты плафона плюхнувшись в салатницу. — Чтоб я так жил, но это же явное унижение моего достоинства.

Веня, знакомый мне еще по летнему отдыху на Кара-Даге во времена блаженной юности, тот самый Веня, теперь новоявленный миллионер, когда-то начинавший свою звездную карьеру с торговли резиновыми пупсиками на барахолке, сидел на краешке стола и, слизывая остатки майонеза, весьма кстати прикрывавшие его могучий «срам», рассуждал о недостатках моей личности.

— Я вот что тебе скажу. Беда твоя в том, что ты пытаешься мыслить головой, а вот того не понимаешь, что для этого занятия куда больше еще целая куча органов подходит. К примеру, особо нервные предпочитают мыслить сердцем, люди рационального склада мышления рассуждают животом. Начальство принимает эпохальные решения тем самым местом, что к руководящему креслу приспособлено…

— Ну и каким же местом ты сам думаешь? — оборвал я Веню, не желая дольше слушать его брехню про уважаемых людей.

— А я на вас на всех вот это самое и положил, — деловито ответствовал Веня, долизывая майонез.

В конце концов, и то верно, не пропадать же со усу…

Тем временем в компьютере что-то заухало и заверещало.

— Смотри-ка! Сообщение по Интернету пришло. Это мне! — оживился Веня и ринулся к компьютеру, на бегу заглатывая сорванные с задницы листья зеленого салата. — У аппарата! — прокричал он в микрофон, примостившись как раз в зоне обзора веб-камеры. — Хай, Леля, как видишь, с этим у меня все в порядке!

— Ты что, совсем сдурел? — Я попытался вырвать из его рук микрофон. Только этого не хватало, чтобы меня приняли за любителя развлечений в компании с лилипутами и педиками. Однако Веня приготовил кое-что похлеще.

— Караул! Леля, будь свидетелем! — заорал похабник. — Этот урод меня уже раздел и теперь пытается употребить самым недостойным образом!

В самом деле, капли майонеза, стекающие с его ног, производили впечатление последствий жуткой оргии, а отразившиеся на дисплее побагровевшее лицо и жутко выпученные глаза не оставляли никаких сомнений в моих педерастических намерениях. Каким-то непостижимым образом я изловчился и выключил компьютер, вырвав розетку вместе с проводами из гнезда в стене. Тут же во всей квартире разом погас свет, а я ощутил, как что-то навалилось на меня, лишив возможности не только видеть, но и двигаться, и дышать, и думать…

Уж и не знаю, сколько времени это продолжалось, то есть как долго длилась тьма. Во всяком случае, у меня сложилось впечатление, что некто всемогущий этого пожелал, произнеся почти сакраментальные слова: «Остановись, мгновение. Ты ужасно!» Недаром в памяти застряло смутное ощущение чего-то мерзкого, словно я наступил голой ступней на некое ползучее существо либо же эта гадина наткнулась на меня и, удостоверившись, что здесь ее ничто не привлекает, неспешно переползла через мой пуп и удалилась восвояси… И все же трудно отделаться от мысли, что Веня и на этот раз меня на чем-то подловил.

И вот когда все более или менее вернулось на круги своя, то есть на первый взгляд восстановилось в прежнем виде, и даже вроде бы само собой включилось электрическое освещение, перед случайным наблюдателем предстала бы следующая, почти идиллического содержания картина.

За бежевыми шторами сгустилась белесая питерская ночь с одиноко торчащим посреди нее адмиралтейским шпилем. Заметно постаревший Веня, недавняя жертва сексуального насилия, одетый, как и положено в столь поздний час, в черное, с огненно-рыжими дракончиками кимоно, развалился в кресле, а ваш покорный слуга, совсем без сил, распластался на ковре. При этом мысли в моей голове вертелись странные и глупые. К примеру, с какой такой стати, толком не завершив обед, я из своей московской квартиры вместе с Веней перебрался в Питер?

Раздался стук в дверь, и после короткого Вениного «Антре!» официант в белом кителе с фирменным вензелем на груди вкатил в комнату сервировочный столик с огромной фарфоровой супницей, в которой что-то подозрительно урчало и похрюкивало. Запах от блюда шел такой, что я с удивлением обнаружил в себе прилив подвижнических сил, что же до Вени, то он, похоже, только этого и ждал.

— Сюда их, — скомандовал Веня, устраиваясь за столом, затем нежно глянул на меня, облизнулся и промолвил: — Вовчик, умоляю тебя, оставь паюсную икру в покое. И если хочешь послушаться доброго совета, налей себе не паленой русской водки, а обыкновенного шотландского виски двенадцатилетней выдержки.

Лысоватый субъект в синем джинсовом жилете поверх волосатых мослов, он почему-то тоже оказался за столом, колыхнулся объемистым животом, вежливо ухмыльнулся в напомаженные черные усики стрелкой и налил себе виски в двухсотграммовый хрустальный фужер.

— Вовчик, а теперь попробуй вот эту штучку, и если ты скажешь, что я не прав, тебе не расплатиться со мной за всю оставшуюся жизнь. «От Москвы до Петербурга…»

С этими словами под музыку неизвестного мне автора Веня снял крышку с супницы и подцепил на вилку что-то похожее на маленький розовый гриб. Лысый последовал его примеру. Глаза Вени блаженно засветились.

— Ну как? — оглушительно чавкая, поинтересовался Веня. — По-твоему, это плохо? Ответь мне, Вов чик.

— Это бесподобно, — за меня ответил лысоватый субъект, залпом проглатывая виски.

— Еще бы… Заметь себе, Вовчик, испанскими анчоусами и браконьерской паюсной икрой закусывают только обнаглевшие от вседозволенности паханы да совковые псевдоинтеллигенты-государственники. Мало-мальски уважающий себя либерал оперирует закусками свиными. А из свиных питерских закусок самая первая — это отварное поросячье рыло. Когда-то его великолепно приготовляли в ресторане при гостинице «Англетер».

Странное дело, но у меня создавалось полнейшее впечатление дежавю, как будто я играю в плохо поставленной старинной пьеске для двух актеров, причем хоть я и выучил свою роль буквально назубок, но временами отчего-то несу типичную отсебятину, и что совершенно удивительно — буквально не раскрывая собственного рта. Еще более странным было то, что всех присутствующих, судя по всему, это вполне устраивало.

Меж тем из супницы поднимался ароматный пар, а увлеченный чревоугодием Веня, подцепив на вилку очередной розовый пятак, торопливо отправлял его в рот и, проглотив, изрекал новую порцию наставлений и советов:

— Правильное питание, Вовчик, штука очень хитрая. Есть нужно уметь, а, представь себе, большинство людей в нашей стране есть и вовсе не умеют. Нужно не только знать, что есть, но и когда, и с чем. К примеру, в каком сочетании лучше усваивается лососина и каким божоле следует запивать седло андалузского козла. — Веня многозначительно потряс трезубцем-вилкой с нанизанным на него поросячьим рылом, при этом забрызгав все вокруг. — Еще важнее, что ты при этом говоришь. То есть, если ты озаботился своим здоровьем, мой тебе совет, не говори за едой о России и о патриотах. И, боже тебя сохрани, не заходи до обеда в Интернет.

— Да ведь других занятий для досуга нету, — вновь встрял в наш разговор прожорливый субъект, выпивая очередной бокал выдержанного виски.

— Вот ничем и не занимайся натощак. Просто считай, что ты еще не человек до тех пор, пока в должной мере не насытился.

Закончив с поросятиной, Веня позвонил, и в бежевой портьере снова появился официант. Вене достался кусок осетрины с хреном, которая ему отчего-то не понравилась, а лысоватому обжоре — ломоть ростбифа. Слопав его, тот, видимо, почувствовал, что засыпает, и больше ничего уже не говорил.

Тем временем столовая наполнилась неприятным синим дымом с ароматом медленно тлеющей индийской конопли. Веня курил папироску, а лысый субъект дремал, уронив голову в полупустую тарелку с испанскими анчоусами.

— Шабли урожая девяносто третьего года тоже приличное вино, — продолжал разглагольствовать Веня, — но только ведь и для него требуется соответствующая закусь. Ну, скажем, что-нибудь вроде «рокфора», а еще лучше «бле де косс» или «дор-блю».

Глухой гул множества голосов донесся из отверстия вентиляционной трубы, оттуда же потянуло запахом прокисшего пива и фастфуда далеко не первой свежести.

Веня позвонил, и вошел все тот же официант. Интересно, у них что — другого нету?

— Э-э-э… Так что все это означает, приятель?

— Опять заезжий гроссмейстер митинг несогласных готовит, — ответствовал служивый, невозмутимо собирая грязные тарелки со стола.

— Опять! — горестно воскликнул Веня. — Ну, теперь, стало быть, пошло-поехало, пропал и этот город. Придется уезжать, но куда, спрашивается? Опять на опостылевшую Ривьеру? А здесь известно что, все будет так же, как и три четверти века тому назад. Вначале каждую субботу митинг или марш, затем в общественных сортирах на Невском станут замерзать трубы… ну и так далее. Крышка Петербургу!

— Ну, не все так страшно, — невозмутимо констатировал официант, унося с собой груду тарелок и пустую супницу из-под поросячьих пятаков.

— Да если бы не так! — возопил минутой ранее казавшийся вполне умиротворенным Веня. — Ведь это какой был город, вы поймите!

— Ты слишком мрачно смотришь на вещи, — возразил внезапно очнувшийся лысоватый субъект, из-под которого выдернули тарелку, — теперь совсем другие времена, да и сограждане наши, надо признать, очень сильно изменились.

— Вовчик, ведь ты же меня как облупленного знаешь, ну на хрена же врать? Я человек, которого очень трудно провести на мякине. И вот тебе, к примеру, факт: бельевая веревка во дворе нашего дома.

— Это интересно… — сказал еще не вполне оклемавшийся после выпитого виски лысый, а я подумал: «Ерунда веревка, не в веревке счастье, но Веня-то, Веня — личность ну просто выдающаяся!»

— Не угодно ли, бельевая веревка. С пятьдесят третьего года живу я в этом доме. И вот в течение этого времени до августа девяносто первого не было ни одного случая, подчеркиваю, ни одного, чтобы из нашего двора при незапертых воротах пропала хоть одна пара трикотажных кальсон. В августе девяносто первого в один прекрасный день пропали все кальсоны, в том числе две пары моих, три пары пожилого уролога из соседнего подъезда, не говоря уже о единственных хлопчатобумажных исподних нашего достославного дворника Димитрия. И с тех пор бельевая веревка прекратила свое существование. Голубчик! Я не говорю уже о победе демократии, о торжестве либерализма… Но надо же меру знать! Ну почему нельзя было оставить наше исподнее в покое?

— Веня, дались тебе эти кальсоны! Насколько я знаю, никто из либералов теперь кальсонами не пользуется. Даже твой друг Пархоменко круглый год носит семейные трусы, — заикнулся было я.

— Ничего подобного! — громоподобным голосом ответил Веня и налил себе стакан перцовой водки. — Ничего подобного! На ком-то непременно есть теперь кальсоны, и эти кальсоны мои! — Произнося эти слова, Веня с подозрением скосил глаза несколько ниже живота своего сотрапезника. — Это как раз те самые кальсоны, которые пропали в августе девяносто первого. Но хотя бы они их правильно носили, а то ведь все норовят задом наперед надеть! — Лицо Вени начало багроветь. — Какого черта подорожало французское вино? Почему бензин, которого у нас должно быть навалом, в теперешнее время аккуратно дорожает на рубль раз в месяц? Ну ответь мне, Вовчик.

— Что поделаешь, Веня, законы рынка…

— Нет, — совершенно уверенно возразил он, — нет! Ты первый обязан воздержаться от употребления этого понятия. Законы рынка, это мираж, дым, фикция. — Веня, видимо, для вдохновения принял еще сто граммов коньяка. — Ты когда-нибудь видел торговку на базаре, сверяющую показания весов со статьей 504 Гражданского кодекса РФ? Да их и вовсе не существует, этих твоих рыночных законов. Когда эти недоучившиеся тенора и баритоны кричат «Даешь цивилизованный рынок!», я смеюсь. — Лицо Вени перекосило так, что у лысого от удивления чуть не вывалилась челюсть. — Клянусь, Вовчик, мне смешно! Ведь это всего лишь означает, что каждый из них хочет безвозмездно получить под управление оптовый рынок или, на крайний случай, торговый павильон, причем желательно на Невском. А вот когда этот самый баритон, вместо того чтобы глупости орать, займется тем, за что я ему готов платить вполне приличные деньги, рост цен прекратится сам собой. Двум хозяевам служить нельзя! Невозможно в одно и то же время и сапоги тачать, и устраивать судьбы несостоявшихся вождей, по недоразумению записанных в либералы! Это никому не удается, Вовчик, и более всего тем самым… м-м-м… чудакам, которые до сих пор еще не совсем уверенно носят украденные у меня восемь лет назад кальсоны!

Похоже, Веня вошел в азарт. Только теперь я с опозданием уразумел, к чему была нужна вся эта подлая канитель с переброской в Питер и театрализованная клоунада по мотивам старой драмы. Веня, в очередной раз как бы стоя все на том же броневике в позе вершителя народных судеб, наставлял меня на путь истинный. Не ясно только было, какая конкретно роль в этом деле предназначалась лично мне. Ну в самом деле, не понадобилось же Вене городить весь этот огород ради того, чтобы с моей помощью получить компенсацию за утраченное в незапамятные времена исподнее…

— Антилиберальные вещи глаголешь, — шутливо заметил я, не подавая виду, что пытаюсь раскусить коварные замыслы своего давнего приятеля, — не дай бог, кто-нибудь тебя услышит…

— Ничего опасного, — с жаром, но понемногу остывая, возразил мне Веня. — Нет тут никакой крамолы. Кстати, вот еще слово, которое я совершенно не выношу, — антилиберал. Абсолютно неизвестно, кто за ним скрывается? Черт его знает! Так я и говорю: никакой этой самой крамолы в моих словах нет. В них только здоровая наследственность, элитарное образование и могучий интеллектуальный потенциал.

Тут Веня сдернул с шеи вконец замызганную за время трапезы салфетку и, скомкав, бросил ее рядом с опустевшим фужером из-под коньяка. Лысый кряхтя поднялся и поблагодарил:

— Мерси.

— Минуту, Вовчик! — промолвил Веня, засовывая руку в широченный рукав своего шелкового кимоно. Затем прищурился и протянул мне красочно оформленный лист мелованной бумаги с витиеватой надписью «Согласен выставить себя на торги в пятничном аукционе» : — Пора бы, Вовчик, тебе самому в нашем кастинге поучаствовать, так сказать, чтобы детальнее изучить дело изнутри. А то ты все будто бы ни при чем. Так что резину не тяни, давай подписывай.

— Помилуй, Веня… да за что же? Нет! Я там голый, на эстраде… и потом… нет, не смогу! — Панический ужас охватил меня, язык словно прилип к нёбу, и я внезапно ощутил, как слезы хлынули из глаз, норовя смыть текст с этой омерзительной бумаги.

Но Веня был неумолим, по обыкновению в подобных случаях он переходил на «вы»:

— Голубчик, а ведь это уже и вовсе демагогия. Давеча вы откушали прекрасный обед из пяти блюд и вот теперь отлыниваете от работы. Это же вопиющая невоспитанность с вашей стороны. Я начинаю думать, что за душой у вас, стало быть внутри, нет ничего, кроме поросячьих потрохов и ломтя ростбифа. Короче, нечего вы… — Дальше последовало нечто нецензурное.

Глава 9

Бритоголовая

В полном интеллектуальном изнеможении сижу на скамейке у пруда и покуриваю «голуазку» в надежде, что никакая мысль мне в голову не явится, ну хотя бы в ближайшие полчаса. Я в этакое пекло, то есть при такой погоде, гожусь разве что на то, чтобы меня намазали на бутерброд. Да и тот явно в глотку не полезет…

Признаться, все чаще подумываю о том, чтобы оставить нынешнее свое занятие и жить на скромный «пенсион». Хоть я и не из робкого десятка, но столь радикальное изменение привычных жизненных обстоятельств потребует не только смелости. Надо прежде всего свыкнуться мысленно с тем, что должно произойти, как это будет в материальной сфере обозначено, а вот уже потом… В конце концов, нельзя же, по сути дела, ни с того ни с сего принимать воистину судьбоносное решение. Тем более что я в своих пристрастиях, как вы могли бы прежде убедиться, весьма непостоянен, а потому любое новое занятие, которому я предпочту нынешний служебный пост, навряд ли сможет меня увлечь, как принято у нас говорить, на длительную перспективу. Так что, пожалуй, покручусь, помыкаюсь здесь еще чуток, а там и видно будет. Все бы ничего, да только не дает покоя странная, навязчивая мысль, возникающая в самый, казалось бы, неподходящий момент, когда требуется повышенная концентрация воли и внимания. Верно ли, что, выбрав себе однажды сферу деятельности, ты оказываешься к ней привязан, как мул к повозке, и везешь неведомую тебе поклажу вопреки всему? Каюсь, но я до сих пор так и не понял смысла этой фразы, словно бы не сам ее придумал, а кто-то неведомый, попросту насмешливый и даже очень злой нарочно мне ее подбросил. Знать бы — для чего? Сам черт не разберет, откуда возникают эти каверзные, на первый взгляд невинные вопросы.

Вот вы скажите мне, может ли посредственность создать шедевр? Хотя бы в виде исключения, ну, предположим, один-единственный раз в жизни? К примеру, некто, который и кисти-то прежде не держал в руках, изобразит маслом на холсте что-то, сравнимое с «Джокондой» Леонардо. Горлопан, которому к тому же слон на ухо наступил, соорудит симфонию си-бемоль мажор для голоса с оркестром. Зануда графоман получит литературную премию, описав унылые похождения интеллигентного бомжа, а потомственный урод, у которого давно уже, что называется, морда кирпича просит, произведет на свет красавицу, которую, как ни старайся, но ни пером описать, ни… Ну, словом, возможно ли, чтобы со мной случилась вдруг подобная невероятность? Эта самая мысль уже не первый день лишает меня послеобеденного сна, так что всего только и остается какая-то зыбкая, беспокойная дремота.

А вот допустимо ли представить себе, что у почтенных родителей дочь становится путаной? Нет, ну не то чтобы очень уж почтенных, но не полная же гнусь, в конце концов. И почему, и отчего такое? Признаться, пока проанализируешь все возможные причинно-следственные связи, все изначальные мотивы и обстоятельства, можно мозги себе набекрень свернуть. Когда же дело доходит до проверки рабочей гипотезы, тут вообще полный и окончательный облом, чреватый длительным проявлением половой дисфункции… Или я что-нибудь не так сказал? Тогда пусть доктора меня поправят.

Кстати, о докторах. Как я уже успел вам рассказать, нередко свой досуг, за вычетом приключений особо деликатного характера, я посвящаю работе над весьма занятной книгой. Впрочем, случается, даже интимные дела работают в том же направлении, а направление одно — как можно более толково описать ситуацию с правом граждан на так называемую «продажную любовь», ну и все, что полагается к этому в придачу. В конце концов, рынок — он и есть рынок. Общество должно знать, что ему положено, а чего нельзя, иначе какая же это свобода, если нет понимания, что почем и где все это можно раздобыть. В некотором роде получается у меня энциклопедия по всем таким делам, разве что иллюстраций не хватает. Ну, тут уж читателю собственное воображение обязано что-то подсказать. В общем, в книге это вполне доходчиво и даже образно изложено, а здесь приведу лишь кое-какие пояснения — так, для того только, чтобы не подумали, будто вам голову морочат.

А началось все с тоненькой брошюрки «О пользе воздержания», которую я прочитал еще в далекие студенческие времена. Речь шла о том, что способность к усвоению профессиональных знаний находится в прямой зависимости от длительности воздержания. Ну, вы понимаете, что имеется в виду. Позже, получив на практике резко отрицательный эффект, я неоднократно консультировался по этому поводу с врачами. И что бы вы думали? Ни один не удержался от того, чтобы порекомендовать мне адресок, где за умеренную плату оказывают необходимые услуги. Собственно, тогда и сформировался мой нынешний взгляд на указанный вопрос. А вы-то думали, что это у меня с пеленок…

Идея же написания книги возникла много позже, как говорится, уже на склоне бурно прожитых лет, когда накопленный опыт настойчиво требовал всеобщего признания. И было еще одно соображение, без которого я вряд ли бы решился взяться за перо. Но об этом позже.

Итак, после свидания с Томочкой я распечатал несколько глав, заложил в папку-скоросшиватель и понес для ознакомления Клариссе. Название, я его уже упоминал, получилось офигительно убойное, а посему я ничуть не сомневался, что ежели у них там, в журнале, сидят не полные «адьеты», так у меня рукопись с руками оторвут, выдадут аванс, да еще и продолжение попросят…

Тут я вам должен поподробнее описать эту Томочкину б…, в общем, ту, что в ближнем кругу ее вроде бы околобогемных и окололитературных обожателей называют строго и почтительно — свояченицей. То есть понимай так, что, мол, своих не выдаем!

Продолговатая головка обрита почти что наголо, одна лишь черная челка, напоминающая чуб запорожского казака, то и дело свешивается на лоб, создавая досадную помеху и без того плохому зрению. И тогда Кларисса отработанным движением откидывает голову назад, и непокорная прядь волос возвращается на свое привычное, одной лишь ей предназначенное место, демонстрируя непоколебимую уверенность своей хозяйки в собственной правоте, причем в любом, даже самом незначительном вопросе. К примеру, ни один тост в том нашем памятном застолье, ни один переходящий в бабью истерику спор не обходился без того, чтобы Кларисса не укоряла меня пренебрежением сугубо личным интересом, забвением того самого простого и свойственного любому человеку принципа, о котором она не уставала напоминать, — если есть возможность сделать деньги, глупо же этим не воспользоваться! Более всего ее возмущала моя врожденная брезгливость к вульгарным торгашам. «Ну и что тебя смущает? Вот ты и будешь первый не вульгарный, почти такой же гладенький и чистенький, как я». При этом Кларисса поглаживала свой породистый, хотя и несколько шокирующий поначалу чрезмерной открытостью чубатый череп и шаловливо ухмылялась, одновременно испытывая и досаду оттого, что я не поддаюсь на уговоры, и тайное удовлетворение тем, что уж ей-то есть что противопоставить моему тупому «бессребреничеству».

А собственно, что она пыталась мне внушить? Какой ей от меня толк? Можно подумать, что, откликнувшись на ее призывы, я брошу все, размалюю румянами лицо, надену до умопомрачения коротенькую юбку и выйду на панель. А там уж сами будете разбираться, что и по какой цене вам требуется. В конце концов, что в этом странного, если спрос повсеместно диктует предложение? Да уж, весьма заманчивая перспектива! Особенно если Кларисса выступает в роли бандерши.

Кларисса служила редактором в журнале. Через ее руки проходили сотни рукописей, из которых едва ли десятую часть она дочитывала до середины и еще гораздо меньше — до самого конца. Каждый раз после прочтения очередной страницы опуса какого-нибудь самодовольного графомана-просветителя у нее возникало неудержимое желание послать куда подальше и его самого, и эту мерзкую работу, да и весь журнал со всеми его бездарными писаками. Время от времени, чувствуя, как закрываются глаза, Кларисса остервенело дергала себя за волосы, закуривала сигарету и, мучительно преодолевая некстати накатившую дремоту, продолжала читать. В итоге рукопись оказывалась усеяна пеплом от сигарет и обрывками Клариссиных волос, я так полагаю, что не меньше дюжины на каждую страницу. Так вот и получилось, что со временем остатки ее кудрявой шевелюры расположились на полках редакционного архива, составляя, по мнению Клариссы, едва ли не самую ценную его часть. Впрочем, говорят, что теперь тексты хранят по большей части в памяти компьютера, однако я почти уверен, что и там без ее предметного участия тоже не обходится.

Но было у Клариссы еще и тайное увлечение, о котором ни среди подружек, ни в журнале не подозревал никто. Вечерами, раза два в неделю ее путь лежал в театр. Массивные колонны, чугунные жеребцы где-то там, над головой, весь облик храма Мельпомены внушал ей трепетное уважение, еще более крепнувшее при виде немалого числа желающих приобщиться к «таинству». По счастью, никакого билета ей не требовалось — сотрудничающим в «клаке», в зависимости от требуемой мощности бисирующих голосов, выдавались контрамарки. Кларисса, понятное дело, проходила за двоих. Апофеоз ее посильного участия в спектакле наступал, когда своим хриплым, словно бы изрядно пропитым, неженским баритоном она до полной одури орала «Браво!» и хлопала в ладоши, рискуя спровоцировать преждевременный обвал и без того уже изрядно обветшавшего строения.

Именно в цепкие мозолистые руки Клариссы и попала моя рукопись. Согласитесь, что такое близкое знакомство обидно было не использовать. Да кабы знать…

Вечером того же дня, по дороге на работу я, следуя приглашению Клариссы, отправился к ней домой в намерении услышать если не похвалу, то хотя бы парочку полезных для себя советов. Дверь открыла какая-то невзрачная на вид личность в кружевном переднике, то ли приживалка, то ли домработница. А кто ее разберет! Можно предположить, что сама Кларисса хозяйством не занималась, в ее ведении оставалась лишь сфера интеллектуальной деятельности, в частности общение с не вполне определившимися в возможностях своего мнимого таланта, наивными и не по возрасту озабоченными представителями не самой лучшей части человечества.

Кларисса приняла меня полулежа на тахте. Цветастый балахон свободного покроя прикрывал очевидные изъяны ее расплывшейся фигуры, а полумрак в комнате создавал иллюзию намечаемого волшебства, к которому всяк входящий был обязан приготовиться. Тому же способствовали и многочисленные фотографии великих, коими были увешаны все стены вперемежку с образами самой Клариссы в пору ее девичьей зрелости. Вот Станиславский, Чехов, Фрейд, а рядом симпатичная толстушка в купальнике на берегу моря. Далее кто-то, видимо, из особо почитаемых танцоров и певцов. И снова та же, только уже слегка подросшая девица — на этот раз она разверзла пасть в попытке надкусить очень большое, просто невиданное по своим размерам яблоко. И, глядя на нее, даже малейшего сомнения не возникало, что уж она-то с этим делом справится!

Кларисса листала мою рукопись. В изящно выгнутых пухлых пальчиках дымилась тонкая сигарета на очень длинном мундштуке, и все в этом храме интеллекта указывало на независимость и самодостаточность хозяйки. Типичная эмансипе! Подобным образом мог бы выразиться какой-нибудь насмешливый резонер в начале прошлого столетия. Ну а я от суждений воздержусь, по крайней мере до завершения нашей встречи…

— Так, Вовчик! Знавала я графоманов и лгунов, но таких, как ты, прежде не встречала. — Примерно в этом тоне развивалась наша приватная беседа, точнее, говорила-то в основном она. Причем полнейшее впечатление складывалось, что намереваются меня сию же минуту взгреть по партийной линии и за какие-то немыслимые прегрешения, невзирая на заслуги перед обществом, влепить очередного строгача. — Вам, мужикам, главное, чтоб перед дамами покрасоваться. Вот я какой талантливый, сладкоголосый, плодовитый! А на поверку грош вам всем цена. Плод своей похотливой страсти мне на шею кинешь, а сам и был таков. Сижу читаю — так одно расстройство, я тебе честно говорю.

— Что, будто вовсе некого и похвалить? — поинтересовался я, тем временем тщетно пытаясь уловить, о каком подкинутом плоде может идти речь и не было ли, в самом деле, чего такого между нами.

И впрямь, бывает, что стиснут могучими задами и чреслами в обезличенной толпе и даже определить не в состоянии, кого же ты только что по недоразумению облапил и кто милостиво позволил себя легонько приласкать… А после, когда выберешься из этого скопления потных тел, оказываешься в недоумении, с кем же ты минутой раньше чуть не переспал? И, холодея от нехорошего предчувствия, жадно осматриваешь разбегающуюся по сторонам толпу. И вдруг из хоровода симпатичных цыпочек, расталкивая их в нетерпении локтями, вываливается… Ну ладно, хорошо хоть, не мужик.

— Нет, отчего же. Я некоторых наших авторов очень уважаю, особенно из числа интеллектуальных дам, — милостиво пояснила мне Кларисса. При этом, глядя в зеркало, поправила прическу, как будто было там что-то такое, что еще стоило бы поправлять.

— Ну вот! Прикажешь мне плиссированную юбку нацепить и колготки фильдеперсовые с люрексом? — Даже косвенные намеки на мое не вполне подходящее для того или иного случая происхождение всегда вызывали у меня решительный протест. Ну не женщина, не рафинированный интеллигент, не бывший партработник в Вологодской волости, так что же из того? Нельзя же только по национальным, идеологическим или же половым признакам заносить человека в разряд совершенно безнадежных графоманов.

— Такое перевоплощение тебе уже нисколько не поможет, — ухмыльнулась редактриса. — Я, конечно, могла бы порассуждать с тобой о планете расширений. Однако Венера в Водолее сделала тебя совершенно безответственным, особенно в том, что касается склонности к внебрачным совокуплениям и запоям. — Видя, что я собираюсь возразить, Кларисса взмахнула ручкой, мол, так и быть, проехали, и продолжала: — Ладно уж, я понимаю, гороскопы не представляют интереса для большинства Весов, но посмотри, как интересно. Скажем, у одного известного поэта Меркурий был в обители, почувствуй разницу!

Блин, только этой долбаной астрологической обители мне не хватало! Кто же мог предполагать, что голосистая Кларисса увлекается еще и этим? Ну, допустим, Меркурий у меня в изгнании — и что с того?

— Я так понимаю, теперь стало модно восторгаться не вполне удобоваримым глубокомыслием признанного диссидента, к тому же где-то мученика. Но и что же получается — если был гоним, так однозначно считается великим?

— Плутон неторопливо переходит в Козерога… Так для тебя и нобелевский лауреат, оказывается, не вполне поэт? — Лицо Клариссы стало покрываться красными пятнами, демонстрируя клинические признаки нарастающего раздражения.

Ох уж эти мне снобливо-занудливые лицемеры, охочие до пляжных, вагонных и салонных споров и бесед. Ну никуда от них не деться! Полным-полно болтливых, наголо обритых дам. И хоть бы одна приятная мордашка… А если что-то симпатичное и углядишь, так на поверку дура дурой всякий раз оказывается! От нее же за версту непроходимой глупостью несет. Конечно, для этих дел мозги совсем не обязательны, но хоть какое-то их подобие должно же быть!

А тут ведь все наоборот — передо мной расположился словно бы опутанный проводами и мигающими лампочками электронный мозг, одной своей «извилиной» подключенный к фондам государственной библиотеки, другая же расположилась в ближайшей кондитерской, среди эклеров с заварным кремом, бокалов с сельтерской и мятных леденцов. И все это в густых клубах табачного дыма, вместе с которым улетает куда-то единственная, высказанная за несколько часов беспрерывных разговоров стоящая мысль — «Ах, мужика бы!». А вот, извольте, и еще одно откровение, видимо тоже почерпнутое из анналов:

— В отличие от тебя у настоящих писателей персонажи существуют сами по себе, живут своей, неподконтрольной автору полнокровной, интересной жизнью…

Это как же так? Скажем, пошлю я своего героя в магазин за коньяком, а он приволочет мне бесплатную брошюру о пользе воздержания. Витек, а деньги где?! Да что тут говорить, похоже, что она из тех, которые, даже увидев меня в гробу, начнут претензии предъявлять: не так лежит, не те тапочки надеты…

— Твоя бездарная концепция, будто алчные и циничные люди оказываются в состоянии заставить торговать собой целый народ, не выдерживает ни малейшей критики, — продолжала вещать Томочкина родственница.

Выдержала бы страна, а без сопливых рецензентов мы как-нибудь да обойдемся. Впрочем, такое ли это необычное дело — торговать людьми? Да и не было у меня написано ничего такого про народ, мне бы только кое с кем из власть имущих разобраться.

— Слушай, а может, тебе стоит про собачку написать? Ведь все великие с этого начинали. Вспомни хотя бы про Тургенева, про Чехова.

— Должен тебе признаться, что собак я не люблю. Предпочитаю кошечек.

— Да уж, не повезло, — огорчилась редактриса. — А вот, кстати, надо бы проверить, вроде бы я уже встречала твою фамилию в нашем черном списке. Жаль только, что нет его у меня сегодня под рукой.

— Разве такой есть? — Я был и в самом деле удивлен. Неужто и здесь собираются вводить некое подобие формы допуска?

— А что ты думаешь? В любом деле порядочные люди стараются оградить себя от нежелательных особ. Тех, что не из их круга, не тех убеждений и вообще не вполне симпатичные им люди. Ну ты и сам понимаешь, о чем я. — Тут Кларисса слегка смутилась и, поправив привычным движением прическу, изрекла: — Вот и лирическая линия у тебя прописана крайне слабо. Дамы вроде ничего, а мужики какие-то хилые, невзрачные…

Мосластых ей подавай! Уж она бы им прорычала свои бесценные «Брависсимо!» и «Браво!».

— Подруга, здесь ведь не «Бахчисарайский фонтан» и даже не ярмарка спортивных тренажеров, — отбивался я чем мог, выискивая повод, как бы мне эту сволочь напоследок побольней ужалить. Другой бы на моем месте пожалел ее, приласкал бритоголовенькую, а там, глядишь, и роман бы напечатали. Но, как известно, стоящие мысли приходят опосля, когда из разорванного в клочья моего творения и на рассказик два-три непуганых абзаца не останется. Ну и пусть!

Когда в посудную лавку вваливается слон, когда сотня разъяренных дикарей из племени оголодавших каннибалов высаживается десантом на Соборной площади, все это производит гораздо меньшие разрушения, чем вмешательство такого вот «редактора» в творческий процесс, притом что память у Клариссы была отменная, а мстительности — хоть отбавляй.

И только тут меня словно осенило. Вот ведь, прежде гонимых теперь с какой-то стати чтут. А сам-то я, почему меня к мученикам нельзя причислить? Господи! Да как же мне раньше такое в голову не приходило? Ведь я же и есть самый что ни на есть исконный мученик, к тому же пострадавший вовсе ни за что, то есть за совершенно чуждые мне идеалы.

Случилось это в незапамятные времена, когда в числе прочих симпатичных крох, усвоивших правила примерного поведения и послушания заветам старших, единственного не то что в классе, но из всей школы, выбрали меня для вручения цветов членам правительства, причем не где-нибудь, а на Мавзолее, во время первомайской демонстрации. По-взрослому гордый и упоительно счастливый сознанием близости к тем, к кому не каждому приблизиться дано, стоял я на трибуне, едва достигая подбородком до парапета, на котором покоилась приготовленная для меня огромная коробка шоколадных конфет. Каждая конфета была завернута в золотистую фольгу, притом, как выяснилось позже, содержала необыкновенно вкусную начинку — таких мы раньше и в глаза не видывали. Как дорогую реликвию показывал я потом соседям и одноклассникам ту коробку и сверху, и даже изнутри — с пустыми обертками из-под конфет. Можете сами догадаться, что мои родители не уставали докладывать всем знакомым и даже посторонним об очередных успехах своего чада, за которым «наверняка уже установлен особенный надзор, и куда уж денешься, если секретнейшим приказом предназначена чрезвычайная карьера».

Недолгое торжество сменилось отчаянием, и, что ни говорите, это было настоящее человеческое горе. Что тут поделаешь, если тот, вроде бы лысый и в пенсне, кавказского происхождения гражданин, рядом с которым я имел неосторожность обретаться на трибуне, — а уж все видели, должно быть, фотографию в журналах и газетах, — вскоре был судим и по приговору трибунала расстрелян, как злейший враг народа.

Вы и представить себе не можете, какое это было горе! Надо же такому случиться в самом начале столь много обещавшего жизненного пути. Как ни оправдывался я, что знать ничего не знал, как ни убеждали родители, что цветы я вручал вовсе не тому, что справа, а совсем наоборот, то есть тому, чья фамилия над входом в метро была в то время обозначена, однако сомнения оставались. И уже чудилось мне, что вот приходит за мной дядька в шароварах с генеральскими лампасами и, грозно щуря глаз, спрашивает: «Как же это ты, агенту империализма — и цветы?»

Но понемногу все утряслось, меня никто не вызывал, до меня никому не было никакого дела — даже после, когда того, второго, которому я тоже вроде бы вручал цветы, сместили со всех постов и обвинили в принадлежности к недопустимой антипартийной фракции. Само собой, ту злополучную коробку из-под конфет, дотоле бережно хранимую, поспешно отправили в мусоропровод.

Ну вам, быть может, это все смешно, а у меня во рту на всю последующую жизнь остался сладковато-приторный вкус тех самых шоколадных конфет, который усиливался иногда невесть от каких физиологических причин, но особенно донимал накануне событий, так или иначе имевших значение для моей карьеры.

Вот и судите теперь, кому из нас больше не повезло — тому антипартийному засранцу, который скоропостижно отправился в отставку, но дожил припеваючи до весьма почтенных лет, или же мне? Особенно если учесть, что с подачи не в меру болтливого кадровика, которому я по доверчивости при поступлении на службу рассказал про ту историю, — все как на духу! — начальство присвоило мне кодовый псевдоним Цветочница.

Но бритоголовой тетке все это было невдомек. Да, ей бы в органах служить — злости хоть отбавляй, голосок очень даже басовитый, да еще и тяжелая рука, судя по тому, как она Томочку отделала, уж в этом я теперь не сомневался. А в самом деле, может, и есть в нас что-то общее? Может, и вправду возможен некий взаимовыгодный альянс? Но только ведь недаром говорят, что в жизни сходятся противоположности, поскольку имеется вроде бы у них потребность одна другую дополнять. Однако чем же я мог пополнить коллекцию достоинств неподражаемой Клариссы? Разве что самому стать в этой коллекции одним из ценных экспонатов — скажем, изобразить некое подобие усатой бабы в питерской Кунсткамере.

Словом, про свой конфуз я так и не решился рассказать. И вовсе не потому, что в свое время дал расписку о неразглашении. Но одна только мысль, что придется поведать о несостоявшейся карьере, что надо будет оправдываться, объяснять ей, что, да как, да почему, — это способно было огорчить меня куда сильнее, чем незавидная судьба моей несчастной рукописи, которой, судя по реакции Клариссы, была уготована роль хранителя остатков ее волос на полках редакционного архива. Ну ладно, допустим, если бы я этой историей про майские цветы ее разжалобил — но что такое она могла бы мне сказать? Почаще перечитывай классику, поработай еще как следует над словом, глубже вскрывай пласты неведомых характеров — и тогда, родимый, все-то у тебя помаленьку сладится… Вот так породистая сука облизывает безобразное дитя.

И все же я оказался прав. Или не прав? Во всяком случае, вскоре выяснилось, что Кларисса разглядела во мне именно страдальца.

Глава 10

«Опасайся дев, измученных отсутствием ласки»

Сами понимаете, что после всего того, что я услышал от Клариссы, мне не терпелось поподробнее разузнать и про нее, да и про ее товарку Томочку. При этом обычная метода, ну там беседы с сослуживцами, опрос жильцов, для этого случая явно не годилась. Тут требовался иной подход.

Должен признаться, что, спаивая Клариссу, я по давнишней своей привычке все, что ею говорилось, наматывал на ус. К примеру, явки, адреса и прочее… Понятное дело, здесь совсем не то, но все же удалось услышать много, много любопытного. В частности, выяснилось, что и Томочка, и ее свояченица в минуты особо вдохновенной, я бы сказал, их возвышающей тоски имеют привычку таскаться по виртуальному пространству в поисках тех, кто может скрасить хотя бы на вечерок их одиночество. Да, скажу я вам, чего там только не бывает! Особенно если возникает ситуация, когда приходится сражаться за единственного на ограниченном форумном пространстве мужика либо же в профилактических целях избавляться от наглой интернет-соперницы.

Далее привожу протокол виртуального общения уже известных персонажей. Можете мне поверить — сам ни словечка не добавил! И вот уже словно бы слышу такие знакомые, почти родные голоса. Только прелюдию, что-то вроде «Здравствуй, Бим! Да ты ли это?», опускаю за ненадобностью.

«Томочка. Кларисса, милая! А отчего же ты не участвуешь в конкурсах красоты? Среди мастино неаполитано первое место заняла бы.

Кларисса. Назначай свидание, я подправлю и твою уродливую харю. Драться так драться. К чему этот словесный идиотизм?»

Должен сказать, что, когда я это прочитал, поначалу усомнился, а не спутал ли я их, часом, с кем-нибудь или же просто мне почудилось такое. Но вот же, текст в компьютере сохранил… Да нет, все правильно. И если по большому счету, то я Клариссу очень даже понимаю! За полный рабочий день так начитаешься всех этих убого-недоношенных писак, а тут еще и ночью на форуме предстоит корячиться. Давно уже пора переходить от слов к реальным действиям! Ту злость, что с таким усердием накапливала в себе, самое время выплеснуть на просторы Интернета. При этом не беда, если иной раз и промахнешься, вроде бы может так случиться, что не тому достанется. Ну так и что? Ведь говорят же, что темные пятна случаются даже на ликах некоторых редактрис.

Однако вот именно тут — исключительно принципиальный отрывок из беседы:

«Томочка. Ты не можешь ничего! Ты спившаяся, подлая, завистливая баба. И твои угрозы мне просто фиолетовы…

Кларисса. Завистливая? И кому же это я завидую? Старой, глупой, горбатой каракатице? Ты, наверно, шутишь? Я не завидую уродам!»

На мой почти профессиональный взгляд, это довольно спорное и даже опрометчивое утверждение. Напрасно она так! Мне думается, что в известных обстоятельствах вполне можно позавидовать даже самому уродливому из уродов — потому как на него все же какое-никакое внимание обращают, не то что на иных из нас, которые будто бы и есть, а вроде их и нет… В таких до слез обидных обстоятельствах можно посоветовать использовать уже опробованную методу — скажем, бритый череп, накладной парик, желательно голубого или рыжего окраса, двухдневная щетина на лице, вставная челюсть, на вечерок позаимствованная у беззубого соседа… Естественно, весь этот перечень может быть рекомендован лишь в тех редких случаях, когда отсутствуют изъяны внешности, так сказать, естественного свойства, присущие вам изначально, от рождения или, скажем, возникшие после экологической или, на худой конец, семейной катастрофы. То есть когда в ход идут хрустальные вазы, сковородки, наманикюренные когти и — не дай бог! — мужские кулаки. Но самое главное, что необходимо помнить, — всякого уродства должно быть ровно в меру, иначе, если перейти некий, не вполне конкретно выраженный Рубикон, это уже кое-что другое. Это модой называется.

Итак, продолжим.

«Томочка. Ох и жалко мне тебя. Вежливую, умную, красивую… богиню помойки. Давай заканчивай!

Кларисса. С какой стати мне заканчивать, мурло ты волосатое? Давай решим твои проблемы в реале, зачем же форум напрягать своим присутствием?»

Вот тут согласен — это было бы самое верное решение! Поскольку в виртуале друг до дружки, как ни крутись, как ни бесись, видимо, не удается дотянуться, пора бы уже, ох как пора устроить самое натуральное побоище. А какой-нибудь сверх меры накачанный мужик будет это соревнование судить. Двенадцать раундов, и ни минутой меньше! На усыпанном алыми гвоздиками ковре, под звон литавр и грохот барабанов, до самого-самого победного конца! Которая после драки способна будет свое личико наиболее благопристойно предъявить, той и достанется желанный приз — как вы догадываетесь, я имел в виду того самого арбитра. Однако до чего же богатая идея вырисовывается! Куда там до нее изрядно поднадоевшим уже пятничным аукционам. Надо непременно начальству доложить. Если поспешим, уже к концу недели можно подготовить презентацию, тогда и назначенные на пятницу аукционные торги будут ни к чему. А уж желающих выяснить отношения на ринге — навалом среди посещающих нас дам. Тоже ведь Мурлин Мурло не первой свежести!

«Томочка. Всем видно, что ты свинья, поэтому я и предлагаю тебе не показываться в приличном обществе.

Кларисса. Ты либо успокоишься, красавица, либо тебе в этом щас помогут.

Томочка. Меня стращать не надо, а обидевший обижен будет».

Ну, тут, разумеется, допущен явный перебор, потому что если и дальше так пойдет, то конца затянувшейся эпопеи взаимного отмщения нам не дождаться никогда. Разве что одна из воительниц, не рассчитав свои девические силы, безвременно выпадет в осадок. А то ведь слово за слово, обида за обиду… Может случиться, что этой надоест и в поисках спасения она переберется на другой форум. А та за ней — уж добивать так добивать! Чего же медлить? Нет, правда, я такое прежде неоднократно наблюдал, а вы небось подумали — ну вот, опять клевещет на достойных и порядочных.

Да, приходилось слышать, что женщины гораздо выносливее мужчин, однако им тоже время от времени требуется кое-какая передышка. И все же будем надеяться, что это ненадолго — отдышатся, накопят злобы и… вперед! В противном случае могут возникнуть сомнения в их бабской сущности — всегда и при любых свалившихся на голову обстоятельствах биться до последнего! Потому что отступать нельзя, за ними все виртуальное пространство. А уж битых там не жалуют.

«Кларисса. Спрячь свое нутро, нельзя же так явно демонстрировать недостаток мужской ласки.

Томочка. Вот-вот. Со мной, уродкой, Вовчик спит, а с тобой, богиней, брезгует…

Кларисса. При чем здесь Вовчик? Он таких дур, как ты, на дух не переносит.

Томочка. Это ты его спроси… Боюсь, ответ тебе ох как не понравится!

Кларисса. Понравится! Он всегда мне говорит правду про тебя… „Эту только мордой об капот!“ — единственное, чего ты и достойна.

Томочка. Все врешь. Вовчик хорошо воспитан, но это не значит, что он не видит твоей хамской сущности.

Кларисса. Короче, маманя, заткнись и не вылезай из-под коряги. Никогда больше Вовчик не обратит внимания на твое пыхтение.

Томочка. Ты смотри, какой он для тебя идеал! Все забыть не можешь? Милая, я тебе его дарю!

Кларисса. Вовчик очень приятный человек. Но ты мне его подарить не можешь, гидроцефалка! Он не твой!»

Так вот, оказывается, в чем дело — наши амазонки мужика не поделили! Пожалуй, я бы уточнил чуть ранее высказанный тезис — всегда и при любых свалившихся на голову обстоятельствах биться за каждого последнего мужика! За последнего, потому что прочие, надо полагать, давно уж разбежались. Да, этот последний — похоже, это я. И кто его знает, отчего все так случилось, то есть какого лешего или же с какого такого бодуна? Вроде бы я не давал повода, а предложений, от которых невозможно отказаться, уж это точно, явно никому не делал. Тогда чего же ссорятся? В обычных обстоятельствах ситуацию спас бы подписанный контракт о разделении кооперативной собственности. Да фиг им! Не дождетесь!

А вот что до моей правдивости и воспитания, тут не берусь судить — со стороны оно, наверное, виднее, то же и по поводу знания тонкостей форумного этикета. Однако чтоб мордой об капот — это Кларисса явно перебарщивает! Эй, свояченица, машину пожалей!..

«Кларисса. Все все видят! Только одни используют в своих целях, другие же, глядя на уродца, развлекаются.

Томочка. И замечательно! Людям хотя бы удовольствие! Кстати, ты так и не ответила на мой вопрос про конкурс красоты. А жаль…

Кларисса. Закрой рот, дура, я уже все сказала.

Томочка. То, что ты подлая тварь, уже всем ясно. Но ты еще и смешна!

Кларисса. Я же говорю — ты дура!

Томочка. Ослепительная идиотка!»

Совершенно невозможно себе представить, что еще несколько минут назад означенные особи вели неторопливый, задушевный разговор о таинствах Вселенной, о проблемах астрологии или, к примеру, о засилье в литературе бездарных графоманов, к тому же успевших так некстати обзавестись семьей. Видимо, теперь единственное, что осталось обсуждать, — это с кем, да когда, да почему имел неосторожность переспать Вовчик. Еще труднее вообразить, что бы я мог ответить на такой вот, молчаливо заданный одной из них или же обеими сразу каверзный вопрос, притом что от меня ждут непременного согласия:

— Ну неужели тебе, Вовчик, не хочется, чтобы кто-нибудь всегда был рядом, ухаживал за тобой, штопал носки, разогревал суп с клецками, ну и вообще?

По поводу «вообще» не знаю, что сказать. А вот относительно некоторых частностей… Это же сколько я обязан сносить пар этих самых носков, чтобы появилось у меня желание? И потом, с каких это пор партнера подыскивают в Интернете, а площадная брань заменяет объяснение в любви? Что-то я не припомню за собой такого…

Честно говоря, Клариссе с Томой можно было бы и посочувствовать, но отчего-то не сгибается спина, чтобы отвесить им поклон, и даже рука не поднимается, чтобы преподнести, к примеру, букетик одуванчиков или незабудок. Вы только не подумайте, что я хочу кому-то доказать, будто там, в Интернете, обитают исключительно хамоватые и невежественные люди. Вовсе нет! Бывает, кто-то упомянет Меркурия в изгнании, кто-то Караваджо, Бертолуччи, да мало ли кого! И тогда облегченно, как бы освободившись от некой тяжести, от навязчивых сомнений, они вздохнут, и улыбнутся, и закивают виртуально, и скажут — господа, так мы же с вами, оказывается, очень даже культурные, образованные люди!

Сказать по правде, когда видишь человека, что называется, насквозь или хотя бы представляется, что это так, очень трудно бывает сделать вид, будто принимаешь его именно таким, каким ему и хочется казаться, — умным, интересным, даже искренним. Проблема в том, что чаще всего людей гонит в Интернет душевное одиночество или же невозможность воплотить в реальном мире свои мечты — мечты об уютном доме, о муже, о карьере, славе и даже о деньгах. И вот бедный представляется богатым, несчастливый вроде бы доволен сам собой, чиновник почему-то называет себя успешным бизнесменом, а замарашка мнит себя красавицей. И ведь все понимают — чуть копни, и рано или поздно правда выяснится. Однако удобство виртуального общения еще и в том, что всегда есть возможность вовремя уйти, как говорится, по-английски, не прощаясь.

Скажу вам по секрету, в Интернет я захаживаю еще и для того, чтобы подыскать приемлемый сюжетец для романа. Ну в самом деле — нельзя же писать исключительно о бабах да о пьяных мужиках. Но что поделаешь, если кто-то словно бы нашептывает мне, как бы подсказывает — да, да, об этом ты способен с полным знанием дела написать, ну так и пиши, не сомневайся. Вот и пишу…

И только одно обстоятельство меня смущает. Судя по содержанию цитированного разговора, Кларисса разглядела во мне бедолагу, страдающего без истинной любви, такой, которую может дать лишь интеллектуалка с наголо обритой головой. «Он таких дур, как ты, на дух не переносит» — это же недвусмысленный намек на некое именно духовное сродство, на тяжкие муки, которые мы испытываем оба, причем каждый в своей профессиональной сфере, анализируя представленный материал. Она копается в сюжетах, грамматических ошибках и метафорах, а я в подтянутых подбородках, в наклеенных ресницах, а также в душах и мозгах — это уж по мере надобности. Каждому своя планида!

А кстати, пожалуй, именно Кларисса и могла бы мне подсказать приемлемый сюжет — у нее ведь немереное количество отвергнутых творений, что на полочках скопились. Разве так уж трудно поделиться? Эх, зря! Ясно ведь, не с той подругой переспал, а ведь можно было бы организовать некое сотрудничество к взаимной выгоде.

Увы, и это выяснилось чуть позже, но я со своей идеей изрядно опоздал — как водится, лучшие места в партере к тому времени были уже заняты.

Глава 11

Смерть на отмели

Иногда возникает ощущение, что либо заблудился в поисках неведомо чего, либо попросту куда-то не туда зашел. Не те друзья, не те приметы времени, то есть совсем другие улицы, дома, скамейки, фонари. И даже воздух совсем не тот, которым совсем недавно вроде бы еще дышал. Казалось бы, чего же проще — повернулся и пошел назад, туда, откуда только что пришел. Но нет, и там опять оказывается все незнакомое, другое. И вот ты бродишь, бродишь, как совсем чужой, как совершенно неприкаянный, и ищешь какой-нибудь привычный уголок своего города, за который можно было бы зацепиться взглядом, как за руку близкого тебе, родного человека. И наконец, устав от поисков, осознаешь, что все напрасно… Наверное, это и называется — судьба.

Дом был построен лет за пятнадцать до войны и предназначался для инспецов, тогда их в России немало обитало. Четыре этажа, стены чуть ли не метровой толщины, широкие лестничные пролеты с огромными окнами, выходящими в тихий дворик. Словом, некое подобие купеческих строений начала прошлого века, но с обязательной поправкой на конструктивизм. Митя жил на четвертом этаже в большой трехкомнатной квартире, а я на третьем — в коммуналке то ли на пять, то ли на семь семей, теперь ведь всех и не упомнишь. Дружбой наше знакомство никак не назовешь, просто выбора другого не было. В нашем доме всего-то и оказалось к тому времени сверстников — он да я. Ну и о чем еще тут можно рассказать? Обычные детские шалости, учились вместе в школе, одно время даже сидели за одной партой. Школа до сих пор находится неподалеку в том же переулке, где стоял когда-то и наш дом.

Уже в те далекие годы в Митьке обнаружилось то, что можно было бы назвать тягой к нестандартным, то есть не вполне привычным для окружающих людей поступкам. Даже каблуки у Митиных ботинок всегда были стоптаны как бы наоборот, то есть с внутренней стороны, а не сзади или же снаружи. Помню, однажды, ему не было тогда еще и пяти лет, он появился на детской площадке у Патриаршего пруда с автоматом ППШ наперевес — хорошо хоть, что в нем не было затвора. Дело давнее, и было это всего один-единственный раз, но впечатления остались незабываемые, причем не только у меня.

Надо сказать, что отец его привез с войны множество трофеев, помимо все того же автомата. Заводной танк размером с женскую ладонь, что-то из кухонной утвари, коллекцию старинных вин из подвалов какого-то немецкого барона и даже массивный уличный барометр, на нем еще была очень красивая реклама неизвестных мне сыров. Я представляю, как это сооружение висело на одной из улиц, примыкавших к Александерплац, и подсказывало достопочтенным горожанам, какая ожидается погода. Когда же барометр оказался в прихожей Митькиной квартиры, можно было только догадываться, о какой такой погоде он сообщал. Разве что приближение бури следовало квалифицировать как очередной скандал в семействе отставного интенданта.

Да, если так, то мне, как штатному психологу, такой аппаратик совсем не помешал бы. Ведь никаких тебе хлопот — глянул на стрелочку, и уже ясен результат, то есть, к примеру, что на сей раз ожидается вполне спокойное дежурство. Но вот предсказать, как сложится дальнейшая Митькина судьба, это чудо хваленой немецкой техники так и не сподобилось.

Кстати, уж не Митька ли укусил меня тогда в живот, чуть-чуть повыше самого пупка? Не так больно, как, знаете ли, обидно! Вроде бы я пригнул ему голову, обхватив руками так, чтобы он не очень рыпался, и вот… Да, а началось с того, что Митька любил похвастаться своей совсем не по возрасту солидной эрудицией — он и взаправду много разных книжек прочитал. У них в доме была огромная библиотека, книжными стеллажами были полностью закрыты две стены. Злые языки поговаривали, что это все из реквизированных, но я этому не верю. И Митя все читал — и то, что можно, и то, что в его возрасте читать не полагалось. Помнится, еще в пятом классе он мне рассказывал про золотого Апулеева осла… Так вот, сам-то он читал, а выпросить у него книгу стоило немалых унижений. Бывало, столько отговорок выслушаешь, мол, отец не разрешил, однако за всеми этими словесами чувствовалось совсем другое. В общем, вам это как бы ни к чему, то есть читайте только те книги, которые для всех, а есть еще такие избранные — этим читать все, что угодно, можно. Как-то я не выдержал и решил задать ему за это трепку… Впрочем, может, оно и к лучшему, что он мне эти книжки не давал. Ведь неспроста же говорят — каждому овощу свое время, а семя, брошенное на неподготовленную почву, даст совсем не то, что ожидал. Может, оно и так… А потом судьба нас развела — он, понятное дело, гуманитарий, я — технарь, что может быть между нами общего?

Но вот какая закавыка. С недавних пор не могу отделаться от мысли, что, если бы не Митя, я был бы уже мертв сегодня. Да, именно меня нашли бы на мелководье в Усть-Нарве или в Азери. Господи, какая разница, где это случилось, если все уже произошло!

В тот памятный ненастный вечер, когда за окном мела февральская пурга, а блеклый свет настольной лампы усиливал ощущение нереальности происходящего, Митя открыл первую страницу самиздатовского «В круге первом» да так и не заснул до самого утра. Описанные события так захватили его, что даже перед рассветом, когда книга была прочитана и от долгого напряжения побаливали глаза, сна не было и в помине. Не было и сомнения в том, будто немедленно нужно что-то делать, потому что держать прочитанное в себе он уже не мог. Ему, «номенклатурному мальчику», как его называли за высокий служебный пост отца, ему и в голову не приходило, что великие свершения прежних лет, заложившие основу его сытой и вполне благополучной жизни, ставшей уже такой привычной и родной, — все это могло быть сделано вовсе не трудом сознательных пролетариев и инженеров, но обозленными на нерадивую судьбу, голодными и забитыми зэками, обитателями ГУЛАГа, весь смысл существования которых сводился к одному-единственному — выжить! И по возможности, это если уж очень повезет, остаться человеком.

Да, если бы не тот когда-то ненадолго вошедший в мою семью недавний зэк, отмотавший свой восемнадцатилетний срок в лагерях и ссылке, если бы не он, оказавшийся в застенке только лишь за то, что случилось ему служить адъютантом у Якира, если бы не его рассказы о лагерном житье-бытье, которых я немало наслушался, будучи еще подростком, — все могло бы сложиться по-другому. И тогда бы, возможно, со мной случилось то, что однажды теплым августовским днем произошло на покрытой водорослями отмели, у побережья Финского залива.

Как это там Кларисса говорила? Да, именно так — если есть возможность сделать деньги, глупо же этим не воспользоваться!

И все же, почему это был не я? Почему не я решил помочь изгнаннику, вдали от родины в меру данных ему Богом сил пытавшемуся воздать дань памяти тем, не выжившим, с кем долгие годы спал бок о бок на нарах и хлебал тюремную баланду? Почему не я договаривался с издателями и всеми правдами и неправдами «продвигал к читателю» его книги, причем, надо полагать, не безвозмездно по нынешним очень нелегким временам, и в итоге оказался втянутым в скверную историю, из которой был один-единственный выход — там, на отмели, на берегу Финского залива?

Увы, наше сознание не является той идеальной, безоговорочно надежной, спасительной основой нашего «я», что в трудные моменты судьбы предохраняет от совершения необдуманных поступков и, словно сковавшие движения стальные кандалы или хотя бы предупредительная надпись «Высокое напряжение! Убьет!», удерживает нас на краю того обрыва, за которым — смерть или позор, и неизвестно, что оказывается лучше. Нет, многие решения мы принимаем, повинуясь указаниям, рожденным где-то в неизвестных нам, тайных закоулках души, в том, что психоаналитики некогда назвали странным, магическим словом «подсознание».

Это самое подсознание представляется мне как подземная тюрьма, функционирующая по своему жестокому, раз и навсегда заведенному и мало кому понятному распорядку. Время от времени весточка из уединенной камеры, где заточен неведомый узник, отправляется наверх, вызывая удивление в умах, поскольку и подумать-то никто не мог, что такое в принципе возможно. А уж если иному удачливому беглецу удастся выскользнуть за плотно затворенные ворота — вот уж это точно счастье! Потому как открывается нам сразу чудный и неповторимый, прежде никогда не виданный, воистину невообразимый мир. И мы, абсолютно неожиданно для самих себя, совершаем вдруг открытие, способное изменить буквально все вокруг… Да, очень хотелось бы поверить — способное изменить хотя бы что-то к лучшему.

Но совсем иное происходит, когда вас, образованного и умного, словно бы берут за руки и ведут туда, в кромешную тьму, где теряется сам смысл существования и где перед вами отныне и, по-видимому, навсегда стоит один лишь страшный, чудовищный в своей неразрешимости вопрос — где выход?

А выход — там, на мелководье, на берегу Финского залива.

Про то, что случилось с Митей, мне сообщили одноклассники, кое с кем я еще поддерживаю связи. Честно скажу, я поначалу не поверил — очень уж нелепой и бессмысленной показалась эта смерть, судя по услышанным подробностям. Первым желанием было принять сто грамм и забыть об этом печальном происшествии. И только потом, стоя у открытого гроба, я понял, как зла и несправедлива бывает к нам судьба.

И вот — ясное, солнечное утро и тело Мити в гробу. Смерть, та, которая пощадила узника лагеря НКВД, нашла себе другую жертву, менее стойкую и, наверное, менее талантливую. Наверное, в этом есть некое свидетельство постепенного упадка, даже деградации последующих поколений — тот выжил, а этот пережить не смог…

До изнеможения долгое, просто невыносимо затянувшееся отпевание, зажженные свечи, бесчисленные поклоны верующих и неверящих, унылое бормотание дьяка, вещающего неизвестно что и, главное, зачем? Возможно, простые, ясные слова о горечи утраты, о том, какая беда свалилась на детей, — это было бы слишком тяжело для близких. Честное слово, я бы наверняка расплакался. А так… И снова очередь — прощание с усопшим и погребение в семейном склепе там, на Ваганькове. И холод из открывшейся могилы, несмотря на летнюю жару. Нет, хоронить надо только в снег, в сырую непогоду, в дождь, когда и природа, и пробирающий до костей озноб гораздо более соответствуют скорби и печали. Сейчас же все оказывается непонятно и противоречиво. Хотя, пожалуй, самое жестокое противоречие в этих обстоятельствах — это то, что рядом жизнь и смерть…

К своему удивлению, среди толпы, собравшейся на похоронах, я повстречал Клариссу. Как же тесен мир! Признаться, я и мысли допустить не мог, будто между такими разными — а я ведь, как-никак, психолог! — между такими непохожими людьми могло быть что-то общее. Но оказалось, что все последние годы Кларисса была вхожа в Митин дом, более того, являлась хранительницей некоторых его секретов, как бы занимая должность первой статс-дамы в свите короля. Что ж, с ее способностями это было совсем не удивительно.

Ну а потом всех пригласили на поминки. Для этого был арендован зал в ресторане, там, поблизости от кладбища, где-то на соседней улице. Странное ощущение, когда чуть ли не рядом с тобой люди развлекаются, что-то празднуют, ну а ты обречен с грустным видом смотреть по сторонам и встречать на лицах такую же грусть, такую же печаль. Впрочем, если постараться, можно было прочитать и некоторую долю облегчения. Что ж, все мы люди, и потому даже отчаяние и скорбь имеют свой предел.

А вот жрачка в ресторане была так себе. Пожалуй, если честно вам сказать — так просто дрянь! Виданное ли дело, чтобы на столах ни одной бутылки коньяку, всего лишь опостылевшая «Гжелка» да в пару к ней красное вино якобы армянского разлива. Мне словно бы намекали — вот сделаешь «ерша» и будет тебе полный кайф, тогда даже и коньяка никакого не понадобится. А надо ли? Понятное дело, ведь не для веселья же мы тут собрались.

И вот когда сказаны были все добрые слова о Мите, более или менее съедобная часть закуски исчезла в животах, а «Гжелку» все подносили и подносили, наливая нам по полной, как будто бы мы уже не в состоянии были сами себя обслужить, тут-то я и подкатил к Клариссе. Она, как водится, сделала круглые глаза, узнав, что мы с Митей одноклассники, но это, наряду с печальными обстоятельствами и немалой дозой выпитого, только еще более расположило нас друг к другу.

— Он, конечно, добрейший малый был, но дура-а-ак, — произнесла она сквозь слезы, закусывая очередную рюмку водки кусочком огурца и отправляя ему вдогонку черную-пречерную маслину. — Ты только представь себе, если бы не я, вообще трудно вообразить, что бы с ним случилось. Ведь кто, как не я, снабжал его заказами на переводы, я, и только я пристраивала его статьи, а что было бы с изданием трудов того самого «изгнанника» без меня — это же вообще немыслимо себе представить. Найти издателя, оформить договор, бумага, расчеты с типографией — все это ложилось на мои и без того изрядно натруженные плечи.

Кларисса горестно вздохнула и продолжала всхлипывать, наливая себе очередную рюмку. А я так и не решился у нее спросить — как так получилось?.. Да, собственно, что я мог услышать в ответ на свой незаданный вопрос? Время у нас теперь такое, когда не пропадают только те, кто научился делать деньги, прочим же пристало держаться в стороне. Ну да бог с ним! Что теперь изменишь?

А вот подумайте — можно ли спокойно жить, предав. Я имею в виду тех, кто предал Митю. Конечно, если очень постараться, любому своему поступку можно подобрать приемлемое оправдание — даже измене, даже подлости. Все можно оправдать, не сомневайтесь! Вот то, что вас спасет, — самообман! Ценнейшая особенность любого организма — умение приспосабливаться к обстоятельствам. К примеру, согрешил, и в ужасе заламываешь руки: «Ах, что же я наделал?!» Но уже чуть позже, как говорится, разобравшись, что к чему, бормочешь о фатальном стечении обстоятельств, о превратностях судьбы и трудном детстве. И вообще, что было — не исправить, надо думать о грядущем. При этом, как ни странно, иногда даже недоумение возникает, а с какой стати мне оправдываться? Если что-то вдруг произошло «не так», так ведь всего не предусмотришь. И почему именно я обязан был все это предусмотреть, предвидеть? Неужели больше некому?

И с явным облегчением выпить рюмку водки и закусить ее кусочком огурца. Так я же и говорю — что теперь изменишь?

Однажды летом, было это очень давно, в милом, лучезарном детстве, я шел по берегу реки. Вот так вот шел себе, довольный всем и вся, надо полагать, о чем-то размечтался. Шел по песчаной, едва заметно уходящей под воду косе. Над головой кружили ласточки, а там, выше, было голубое небо и ослепительное солнце. Все было изумительно, все было непередаваемо чудесно!..

Внезапно мои ноги словно провалились в пропасть. Не веря в это, я попытался нащупать под собою дно, но только нахлебался воды. Еще немного, и сильное течение, обтекавшее косу, подхватило меня и вынесло прямо на стремнину. Где-то там, позади остались родные и друзья. Там осталась надежда на спасение. А тут, под ногами, лишь пустота, и, сколько ни барахтался я по-собачьи, лежать бы мне на самом дне, если бы не люди, оказавшиеся неподалеку. Помнится, я что-то крикнул. Или промолчал, потому что в спасение уже не верил?

А может быть, кричал не я, а Митя? Да, конечно же. Это был он!

Откуда возник этот странный, нереальный образ? Вот только сегодня, потому что раньше ни о чем таком я и подумать-то не мог. Ведь не было же Мити там, у реки, где я тонул. Но почему-то теперь мне кажется, что это правда. Будто бы он стоял на берегу и видел все. И сам бросился в ту реку, хотя еще не научился плавать. И вот меня чьи-то руки вытащили из воды, а он навсегда остался там — мертвый на песчаной отмели.

Но даже если в поисках причин обшарил эту отмель, если допросил всех, записал их показания, если разобрался вот уже почти во всем, даже и тогда остается один так и не решенный для меня вопрос — что привело его сюда, что его заставило? Как будто тот, «номенклатурный мальчик» пытался искупить грехи… Нет, не свои, а те, что ему достались по наследству. Увы! Вместо искупления была расплата. Тогда какая же власть вынесла этот суровый, безжалостный, не подлежащий пересмотру приговор?

Не знаю, так ли это, но иногда мне кажется, будто наше подсознание — это, в сущности, и есть та власть. Не та, за которую мы изредка вроде бы голосуем, но власть реальная, каждодневная, которая словно бы затаилась там, внутри и оттуда руководит нами, распоряжаясь нашими желаниями и судьбами.

И еще почему-то возникает ощущение, только ощущение, потому что лишено оно всяких доказательств — будто что-то здесь не так. То есть не те друзья, не те мысли и не те желания. И той песчаной отмели давно уж нет. А под ногами — только пропасть.

Впрочем, какие только странные мысли не приходят в голову после похорон…

И куда это меня понесло? То ли выпитая водка так подействовала, то ли некий образ в воображении возник, навеянный тем, что случилось с Митей. А может быть, это те самые отголоски подсознания? Неужели оно подсказывает мне, что вот и Митю так запросто, вульгарно запродали? Именно так — продали, предварительно выкопав могилу и даже надгробный камень рядом положив.

А кто-то там, прячась за чужой спиной, пересчитывает денежки…

Кстати, о деньгах. Пожалуй, именно теперь момент настал, пора было мне воспользоваться неожиданно случившимися обстоятельствами, в полном согласии с известным принципом — нет худа без добра. А вот не согласится ли Кларисса подкинуть мне на выбор кое-что из тех отвергнутых творений, что нескончаемым потоком поступают к ним в редакцию? Пишут люди, пишут!

— Ах, милый, милый Вовчик, ты немножко опоздал. — Кларисса шаловливо улыбнулась, словно намекая, мол, что сделано, того уж не воротишь. — У меня же все расписано на годы. Сам понимаешь, если что-то есть толковое, оно не должно лежать на полке просто так. Знакомых писак, вполне прилично владеющих литературным языком, да еще таких, у которых по этой части просто недержание, у меня хоть пруд пруди. Вот с мыслями да с чувствами у них беда — кто пропил, кому от рождения не дано, так что приходится заимствовать. Поэтому не обессудь — если и остается что, это и вовсе ерунда, даже тебе при твоей наивной вере в Венеру и Меркурия не пригодится.

Сказать по правде, с какого боку и в каком, к примеру, качестве тут снова незабвенный наш Меркурий возник, я так и не уразумел, видимо, изрядная доля выпитого сказалась. Ну да ладно. В остальном же… В остальном очень полезный получился разговор, хотя бы и без ожидаемого результата, что поделаешь. Так ведь кому везет в любви, тому, как говорят, в делах не стоит особенно рассчитывать на удачу.

Эта мысль не давала мне потом уснуть, несмотря на вполне привычное подпитие. Надо ли и что именно надо предпринять, чтобы в деле повезло? Полагаю, не один я маялся бессонницей от этого вопроса. Несомненно одно — требуется что-то в жизни изменить. Но что? Вот ведь и мучайся теперь до самого утра в ожидании ответа.

Глава 12

Аристократы духа

— Я, Вовчик, вам как Шаляпин Бунину скажу. — Эти вполне невинные слова заставили меня насторожиться, и даже недавний хмель из головы выветрился напрочь. Сравнение с Буниным любому начинающему литератору приятно, однако намек на длительную эмиграцию положительных эмоций у меня не вызывал. Мне, в сущности, и дома хорошо, да и не сделал я ничего такого, чтобы рассчитывать на тепленькое местечко где-нибудь в Париже или в Лондоне.

Надо сказать, что, если бы не Веня, трудно представить, какая могла бы меня в дальнейшем ожидать судьба. Однако вот теперь я сидел вымытый, напоенный, накормленный, одетый в свежую полосатую пижаму и, как всегда после сытного обеда, внимал Вениным речам. Очень хотелось верить, что все неприятности остались позади, хотя предложенное мне одеяние в полосочку все же оставляло место для сомнений. Тем более что по прежнему опыту общения я знал, что мне не светит ничего хорошего, если после радушной встречи и гостеприимного застолья Веня вдруг неожиданно обращается на «вы».

— Я не пожарный, чтобы вас спасать по первому же требованию, — продолжал тем временем Веня. — Бросьте вы, дорогой мой, со всякой московской шантрапой водиться вроде всей этой совковой знати и прочих чинодралов-прихвостней! От них у вас одни лишь неприятности, не считая мизерной зарплаты. Кто мы и кто они?! У них же за душой, кроме Васисуалия Блаженного и Кузьки Минина в холщовой рубахе, подпоясанной пеньковою веревкой, буквально ничего. Они же голь перекатная, босяки, холопы в двадцать пятом поколении, у них интеллекта ни на грош! — Веня перевел дух и продолжал уже более спокойным тоном: — И совсем другое дело мы. У нас своя элитарная среда, выращенная в согласии с новейшими методами передовой науки. Можно сказать, целая оранжерея властителей дум и аристократов духа. Кто, как не мы, такого признания достоин?

— Ну, Веня, ты на этот раз не прав. — Я хоть и испытывал к Вене благодарность за то, что он выручил меня из беды, но согласиться с ним означало бы подвергнуть унижению все то, что когда-то было для меня так дорого и неоспоримо. — Аристократию духа, по-моему, естественный отбор определяет. Многих уже забыли, а вот Карамзина мы помним. И Ключевского с Бердяевым, и Добролюбова. Тот же Сахаров упорно лез на трибуну съезда не только потому, что ему Боннэр на ушко нашептала. Просто со временем почувствовал свою ответственность перед людьми. Если тебе многое дано, надо и отдавать людям тоже много.

— То есть, по-твоему, аристократия определяется последействием, так сказать, по факту и делам, исключительно историческим путем? Я правильно, Вовчик, понимаю? Только по прошествии времени и в соответствии с тем, что подскажет память? — Веня никак не унимался, и непонятно было, зачем он вообще затеял этот разговор.

— Ну не присваивать же ему звание аристократа еще до того, как он успел что-то сотворить или вообще сподобился произнести хотя бы что-нибудь толковое. Естественно, для того, чтобы такое произошло, потребуется время. Кстати, Ван Гога, в моем понимании аристократа постимпрессионизма, оценили даже не сразу после похорон. То же произошло и с Модильяни. Видимо, для всеобщего признания желательно, чтобы человек умер. Иначе зависть, интриги, конкуренты, где уж тут его достоинства-то оценить?

— Так-так. Ну а как же неоцененные заслуги? Их-то куда денете, если, к примеру, из ныне здравствующих кто-то незаслуженно забыт? — В словах Вени вроде бы наметилась обида.

— Незаслуженно — это как? Не заслужил? Или заслуг навалом, а его забыли? Или нет заслуг, а его вдруг вспомнили? Да с какой стати? — Тут уже я начал заводиться, поскольку Венины вопросы стали меня доставать. — Может быть, все проще, то есть у людей нет потребности помнить об этом человеке, воспоминание о нем ничего не дает ни сердцу, ни уму.

— Вовчик! Ну что вы заладили про душу да про ум. — Веня скорчил омерзительную рожу и после короткой паузы продолжил: — Про горе от ума небось слыхали? А все потому, что ум — это штучный товар и в основном предназначен для элиты. То есть каждому при рождении достается малая толика этого ума, а все остальное не тронь, оставь достойным людям для употребления. И чем более достойные граждане распоряжаются всей этой уймой некоего, я бы сказал, мирового интеллекта, тем более выдающиеся результаты в итоге получаются. — Веня с явным удовлетворением огляделся по сторонам, словно бы предлагая мне оценить, как путем переработки того самого глобального ума появляется реально ощутимое богатство.

— Но, Веня, насколько я понимаю, главный вопрос состоит в том, кто будет решать, достоин ли, к примеру, я. Да и возможно ли в принципе такое?

— В этом-то и дело! — вдруг завопил обрадованный Веня, как будто именно этих слов с самого начала разговора он от меня и ожидал. — То есть тут проблема именно в том, кто ! Я ведь только об этом и толкую. Ну кто, как не я, поможет устранить все, что искажает требуемый умственный настрой. Вам, Вовчик, мои методы хорошо известны. За небрежность терминологии поднадзорных розгами порю, за нарушение логики сажаю в долговую яму. Ну а за более серьезные проступки… — Тут Веня проворно подскочил и, злобно похихикивая, хлопнул меня ладонью по спине. — Ну, ты, наверное, уже догадываешься, что тебя при этом ожидает? Так что будь добр, давай-ка не будем препираться, — подытожил он, снова переходя на «ты».

Странная, надо сказать, манера — то «ты», то «вы», что характерно всего более для провинциальных дам и недоучившихся столичных аспирантов.

— Да я вроде бы ничего такого не имел в виду… — осторожно возразил я, недоумевая, о каких таких поднадзорных и о какой яме он мне только что твердил. Впрочем, то, что я у Вени по уши в долгах, само собой разумеется, а потому неопровержимо.

— Вот это-то и скверно! — Веня продолжал настаивать на своем, и куда его на этот раз несло, мне понять по-прежнему не удавалось. — Скверно то, что у тебя черт-те что творится в голове, даже когда находишься при делах, я уж не говорю о том безобразном состоянии ума, когда ты не на работе. Я тебе больше скажу, сомнения вызывает не только голова, но и во всем твоем организме есть еще много неизученного. — Веня снова, в который уже раз уперся взглядом чуть пониже моего пупка, будто не было во мне ничего более заслуживающего его внимания. — Словом, Вовчик, прежде чем выставлять тебя на аукцион, надо бы посмотреть, что там у тебя внутри. Можно ведь и такое предположить, чем черт не шутит — а может, ты у нас заразный?

Аргумент, что ни говорите, был убийственный, особенно если учесть мою личную заинтересованность в сохранении здоровья. Что ж, в принципе я не возражал. Жаль только, что справку с собой не захватил о проведенной не далее как год назад полнейшей клинической диспансеризации. Впрочем, если надо, можно документик позже занести. Однако здесь, видимо, требовалось совсем другое.

— Нуте-с, вот! — Веня уже потирал руки в предвкушении чего-то такого, о чем мне пока не полагалось знать, я же с нетерпением и некоторой внутренней дрожью ожидал, какую же каверзу он мне на этот раз устроит. — Наше сознание, Вовчик, как тебе, наверное, уже известно, находится в мозгу, мозг в голове, а голова обретается на шее. — При этом Веня выразительно покрутил кудрявой головой. — Некоторые вульгарные марксисты-экспериментаторы предпочитают сначала вдребезги разбить пациенту голову, а уж потом начинают изучать, что у него там внутри, в мозговых извилинах. Это если что-то сохранилось. Я же намерен пойти по более либеральному пути, то есть запустить в твою кровеносную систему несколько миниатюрных зондов, совсем крохотных, этаких зондов-червячков, которые будут очищать организм от всякой ереси и скверны, а заодно должным образом направлять твою мысль, даже подсказывать нужные слова и вообще — осуществлять круглосуточный надзор на уровне головы, печенки и некоторых других интимных органов. — Веня снова захихикал. — Эй, Вовчик, ю андерстенд? Полагаю, что кое-какие элементы внутреннего контроля с моей квалифицированной помощью уже внедрились в твою кровь.

Я вздрогнул. Мне показалось, что толстый черный червь ползет вдоль по моей аорте, покусывая по пути следования все, что попадется на его пути. Хоть красное кровяное тельце, хоть белое — все сойдет, когда голодный. Вот червь обозрел систему сердечных клапанов, мельком глянул, что творится в прокопченных бронхах, и, убедившись, что там, к сожалению, поживиться нечем, стал понемногу подниматься выше, к тому загадочному, волнующему воображение веществу, что скрыто в черепной коробке. Однако вот ведь незадача! Оказалось, червь по дороге так нажрался, что дальше ему как ни крутись, как ни вертись, но точно не пролезть. Ну нет, так ведь нельзя. Надо что-то делать!

— Эй, доктор! — Это кричу я, сам вроде бы не желая того, внезапно превратившись в раздосадованного неудачей червяка. — Авария! Срочно принимайте меры!

И, как отдаленный звон колоколов к заутрене, насквозь пронизав нежные жировые и кожные покровы, до него, то есть теперь уже до меня, ползущего по венам и артериям, длиннющего и мерзкого червя, донесся голос Вени:

— А ну-ка, раздевайся и на стол!

— Веня, может быть, не надо? — взмолился я, уже снимая пижамные штаны и тем самым демонстрируя свою готовность положить последние остатки целомудрия на алтарь научного прогресса.

Но Веня был неумолим:

— Голубчик, что за мерзкая привычка то и дело манкировать служебными обязанностями. Откуда в вас столько тупого, я бы сказал, напыщенного эгоизма? Нельзя же так настойчиво скрывать то, что у вас внутри. Впрочем, сейчас мы и посмотрим, надо же определить, что там у нас произошло, и как следует усовершенствовать мою методу. — С этими словами Веня взял со стола огромный никелированный тесак и, напевая свою любимую арию из оперы «Псковитянка», стал примериваться, откуда ему удобнее было бы начать.

— Веник, дорогой, тебе помочь? — Писклявый голос незабвенной Лели раздался из звуковой колонки компьютера, а пышущее неженской ненавистью лицо внезапно возникло на дисплее. — Веник, у меня же есть богатый жизненный опыт. Я всегда прежде исполняла обязанности операционной сестры, когда ты бывал немного пьян и требовались услуги ассистента.

— Спасибо, голубушка! Помогать мне нет нужды, поскольку Вовчик по гроб жизни мне обязан, так что никуда не денется. А впрочем, подержи-ка его за ноги, чтобы не брыкался.

Из дисплея внезапно появились две огромные волосатые ручищи и, схватив меня за щиколотки, намертво прижали их к столу! И откуда только у виртуальных баб такая силища берется, когда требуется надругаться над мужским достоинством?

Веня тем временем все никак не мог выбрать место на моем животе, где следовало бы начать, и потому ходил вокруг стола кругами, напевая и бормоча себе под нос:

— От пупка иль от мошонки… от мошонки до пупка ль… — И наконец, отчаявшись найти точку приложения тесака, бросил его на пол: — Нет, ну вы только подумайте, до чего же довели страну!

Господи! Да от кого я это слышу!..

Только теперь я понял, для чего Веня отмазал меня от суда. Нет, с ними мне не по пути — уж это точно! Мало того что собираются принудительно прочищать мои мозги — а для чего еще нужны эти их черви-зонды? — так еще и разрежут, выпотрошат, а потом на меня же все свои неудачи спишут, как на какого-нибудь безмозглого холопа. Скажут, мол, народ до понимания того, в чем его безмерное счастье заключается, так и не дорос. Так и не оценил предложенную ему кучу всяческих свобод и клятвенное обещание повсеместного обжорства. Да лопайте вы сами, если уж на то пошло! Только желательно, чтобы где-нибудь подальше от меня. По крайней мере, тогда настал бы конец моим мытарствам и Вениным манипуляциям над моим несчастным пузом.

Был бы он и в самом деле лекарем, то есть было бы у него намерение и возможность вылечить меня, я б еще, наверное, подумал. Но в нынешних, весьма прискорбных обстоятельствах мне ничего другого не оставалось, как выбрать самый радикальный путь. И вот, пока Веня в поисках то ли подходящего инструмента, то ли источника для пополнения моральных сил бродил по комнате, задумчиво что-то теребя в затылке, я изловчился, пнул волосатую ассистентку ногами в грудь, которая потными сиськами маячила на дисплее, свалился со стола на пол и недолго думая встал на четвереньки и пустился наутек. А там уж, с ходу протаранив дверь, скатился вниз по лестнице до самого выхода из дома.

Глухая ночь раскрыла мне свои объятия. А кусты жасмина под окном позволили соорудить нечто вроде юбочки — ну не идти же до дома голышом!

Глава 13

Нежданные визитеры

А вот интересно, почему? Почему ее имя упорно вызывает у меня воспоминание о набоковской Лолите? И дело даже не в схожести имен, но просто-напросто не покидает ощущение, будто кто-то настойчиво, исподволь подталкивает меня к тому, от чего я даже мысленно теперь пытаюсь отстраниться. Однако же этот некто продолжает мне твердить, мол, почему бы не попробовать? Ну что особенного ты при этом потеряешь? Да, конечно, вроде бы и ничего. Разве что уважение к самому себе, если малая толика его еще где-нибудь осталась. С другой стороны явное несовпадение обстоятельств заключается в том, что Лулу уже вовсе не подросток, если верить хотя бы моим собственным глазам, которые то и дело упираются в довольно соблазнительные изгибы девичьей фигуры. Но вот опять же, если окажется, что я ее отец, то для меня она всего-навсего любимый, или позабытый, или отвергнутый, но все же обязательно — ребенок! И это при всем при том, что выпало на ее долю за последние дни.

Такие противоречивые мысли занимали меня утром, после завтрака, пока я смотрел, как проворно Лулу убирает со стола, как ловко, даже изящно моет грязную посуду… Впрочем, меня так и подмывало ее спросить: «А чем же за постой расплачиваться будешь, милая?» Ну, это скорее уж из области черного юмора, а если честно, я хотел бы ей задать другой вопрос:

— Послушай, а тебе не приходило в голову, что я никак не могу быть твоим отцом? Просто потому хотя бы, что ты на меня совершенно не похожа. Ну ни капельки!

Надо признать, что эта мысль пришла мне в голову с явным опозданием — еще чуть-чуть, и вообще нельзя было бы повернуть назад. А продолжать все так, как оно идет… это же просто невозможно! Ну потому хотя бы, что жить постоянно вместе с кем-то — нет, уж извините, такое совсем не для меня. С недавних пор я однозначно осознал — ни молодая, ни пожилая, ни даже юная мне в этом смысле совершенно ни к чему. Поверьте, я вовсе не кокетничаю. Видимо, так уж я устроен или, что более вероятно, такая у меня судьба.

В младенческие годы самым любимым для меня занятием было гонять на трехколесном драндулете по коридору коммуналки взад-вперед, покамест кто-то из соседей не донесет моим родителям. На некоторое время помогало, но через день-другой все продолжалось с новой силой, как будто бы за время вынужденного простоя у меня и в самом деле прибавлялось сил. Что, впрочем, и неудивительно — в столь юном возрасте организм растет, как ему и полагается. Но вот однажды незабвенная Маруся, низкорослая толстушка с добрым, вечно улыбающимся лицом, после очередного моего велопробега эдак вот поманила пальчиком и говорит:

— Вовчик! Тут для тебя кое-что есть.

Надо сказать, про Марусю поговаривали, что в спецстоловой, где-то близ Старой площади, там она служила поварихой, ей выделяют солидный дополнительный паек. Говорили даже, будто она сама насчет этого пайка подсуетилась. Однако же мало кому приходилось его видеть, а уж попробовать — кто только об этом не мечтал!

Когда я вошел, к угощению уже все было готово — колбасы твердые и вареные, разнообразные сыры, копченая рыба нескольких сортов, пирожные, конфеты, яблоки, бананы… Словом, глаза просто разбегались. И все это она предложила съесть. А если вам говорят «Угощайся!», кто ж откажется? Тем временем, пока я осторожно принимался за еду, Маруся вознамерилась кое-что поменять в своей одежде. И вот, помню, я таращу глаза на ее полуголую грудь циклопических размеров и, позабыв про все на свете, само собой, не задумываясь о последствиях, пихаю в себя эту самую еду…

Как и чем меня потом лечили, память отказывается подсказать. Помню только, что после выздоровления взамен трехколесного велосипеда мне купили двухколесный, подростковый, для которого наш коммунальный коридорчик однозначно не годился. Так что, если погода позволяла, я катался по двору, а при появлении Маруси старался улизнуть, что называется, с глаз долой, подальше от очередного промывания желудка. В общем, в памяти осталась лишь огромная белая грудь, почти такая же, как у той бабенки в «Амаркорде», какие-то смутные, весьма запутанные вкусовые ощущения и уже гораздо позже сформулированное убеждение по поводу того, что даже в удовольствиях надо знать тот самый свой предел, дойдя до которого непременно следует остановиться. И еще временами возникает некое сомнение — а тем ли увлекался я тогда и не стоило ли заняться мне с Марусей чем-то более приятным, нежели набивать колбасой свою утробу? Впрочем, я, кажется, уже упоминал, что прошлое частенько дает мне повод для подобных сожалений.

Так вот я вам и говорю, что удовольствия следует чередовать с недолгим ожиданием, когда всего лишь мысленно готов себе представить, как хорошо было бы вздремнуть, или пойти к кому-то в гости, или, наоборот, пригласить подружку повечерничать к себе домой. А ежедневная услада с утра до вечера либо же с вечера до самого утра — это, на мой взгляд, ну просто явное излишество, чреватое такими же малоприятными последствиями, как и то давнее обжорство.

И все же попробуйте представить себе на миг, что я признал в Лулу свое внебрачное дитя и, следуя неписаному закону, мы стали жить вместе. И тут вы спрашиваете меня — а что же дальше? Признаюсь, что не готов ответить на ваш вполне логично возникающий вопрос, потому как прежде, чем о будущем задумываться, требуется расчистить завалы настоящего. Нынешние же мои проблемы в том, чтобы доказать соседям, консьержке, милиции, начальству на работе, которому, кстати, на все на это наплевать, — доказать, что Лулу всего лишь моя дочь, а вовсе не молоденькая квартирантка, вынужденная время от времени исполнять обязанности наложницы или супруги. Нет, правда — ну кто же разрешит одинокому холостяку удочерить какую-то пришлую девчонку? Я бы ни в коем случае не позволил. Однако вслед за таким умозаключением неумолимо возникает другой, по сути риторический вопрос: а тогда зачем мне это нужно? Эх, если бы все дело было исключительно во мне!

Итак, в том, что касается будущего, моего с Лулу, — сплошной туман, а сквозь эту мутную пелену проглядывает дорожная развилка у булыжника, на котором нацарапано что-то непонятное, не исключаю даже, что слово из трех букв. Прошлое Лулу по-прежнему весьма расплывчато, но есть надежда на некоторое просветление. На мой взгляд, только это и стоит обсуждать, а все остальное — лишь суета сует и пошлые намеки, чреватые кровосмешением. И все же если озаботиться вопросом, откуда она все-таки взялась, тогда в результате вот какое у меня возникает подозрение. Лулу — это самый натуральнейший двойной агент! Вот именно так я рассудил, и, если верить этому всерьез, легко понять, в каком состоянии я сам в эти минуты находился. Кстати, почему именно двойной? Да потому, что разобраться с более тривиальным случаем особого труда мне не составит. Итак, агент, попавший в крайне непростую переделку, что уж тут таить — в беду! Более того, лишь благодаря случайной встрече в лифте агентесса избежала печальной участи быть замурованной в подвале или упокоиться на дне расположенного поблизости пруда. Ох! Жуть, какие мысли иногда приходят в голову! Однако же и то верно, что очень кстати у меня в квартире оказался Интернет — агенту было бы удобно поддерживать связь со своим непосредственным начальством. А согласитесь, звучит многообещающе, будто Лулу, только представьте, — Мата Хари двадцать первого века! Впрочем, не знаю, чей она там агент на самом деле, но своей дочери я бы такой судьбы не пожелал. Да и что особенного могла она узнать из общения с привычной клиентурой? Аморалку по партийной линии вряд ли им пришьешь — не те у нас нынче времена! И кто поверит, что, обнимая юную прелестницу, банкир способен выболтать самые сокровенные секреты? Подобные предположения — явно из области фантастики, а это, как я уже признался, не мой жанр.

Не знаю, кому такая мысль в голову взбредет, что будто бы носит при себе каждый олигарх зашитую в трусы флешку с компроматом на самого себя, любимого, — что-то на манер Кощеева яйца. Да и не могла Лулу ничего такого выкрасть — я тоже ведь не прост, халатик ее уже прошмонал, прощупал, все как полагается. Другое дело, если она вещицу эту у меня в квартире спрятала. Надеюсь, не пришло ей в голову заныкать перстень с бриллиантом вместо того пресловутого яйца? А ну как заявятся после этого ко мне с постановлением на обыск? Вдруг это заранее заготовленная кем-то из недоброжелателей подстава, чтобы меня как следует прижать? А и не важно, для чего. То есть, может статься, просто так, без никакого повода, для профилактики, поскольку у людей моей профессии всегда есть что-то, способное вызвать пристальный, прямо-таки жгучий интерес…

Словом, как ни гадай, как ни крути, однако единственным доступным источником некой деликатной информации оказываюсь для нее один лишь я, и это всего более смущает. Нет, правда, ну кому какая разница, знаю я чего-то или нет? Но в том-то и беда, что разницы буквально никакой, для них ведь главное в другом — в том, чтобы меня сцапать!..

В этот момент раздался знакомый улюлюкающий звонок — ну вот и делай после этого добро людям! На всякий случай, мысленно держась рукой за ножку табуретки, я осторожно отодвинул щеколду и приоткрыл дверь.

Честно скажу — чего угодно ожидал, но вот только этих мне и не хватало. Передо мной стояли уже знакомые вам персонажи, можно даже сказать, властители моих дум еще пару дней назад — те самые Кларисса и ненасытная ее подруга Томочка. Им-то что понадобилось? А в придачу оказался еще и некий субъект малопривлекательной наружности.

На голове — бейсболка, надо полагать, чтобы спрятать плешь. Загривок породистого пса… нет, скорее уж быка-производителя. Толстые, плотоядные губы обрамлены колечком из густой щетины, тщательно ухоженной, как и полагается столь важному предмету на лице. В этом средоточии банальностей явно не к месту были красивые и печальные глаза, видимо доставшиеся ему в наследство от мамаши. Что-то подсказывало мне, будто это и есть небезызвестный Тамарин муженек. Видимо, из дальних странствий возвратясь, обманутый супруг решил, само собой, по наущению Клариссы — кто бы сомневался! — поставить кои-какие точечки над i. Да мне-то что с того? Может, оно и так, да только я и говорю — мне-то к чему вся эта делегация?

Пускать или же не пускать? Вариантов наклевывалось всего-то ничего, то есть в общем-то совсем немного — либо же сразу их спровадить, избрав в качестве надежного аргумента табуретку, либо подождать, пока им самим это противостояние у чужих дверей не надоест. В сущности, сейчас только скандала мне и не хватало. А слышать наяву то самое, чем довелось давеча насладиться в Интернете, — это я про Томочкино-Клариссину перебранку на виртуальном форуме, — нет, опасаюсь, как бы вполне благопристойное общение не завершилось вульгарным мордобоем. Я ведь на то, что они в юбках, не посмотрю — приложу так, что мало не покажется! Короче, пришлось сделать вид, будто я ничуть не удивлен тем, что они меня наконец-то разыскали. Любовь, или как там это у Томы называется, сама укажет верный путь, ну а мне суждено, как водится, строить самооборону. Поставив на пол табуретку, я вышел из квартиры и предусмотрительно захлопнул за собою дверь. Чтоб заставлять гостей ждать — это уж точно не в моих правилах.

— Сударыня, вот вы и вы! — Я по очереди уперся взглядом то в одну, то в другую посетительницу. — Боюсь показаться неучтивым, но никак не смогу сегодня вас принять.

Признаться, я и сам удивился тому, что только что сказал, настолько произнесенные мной слова оказались очень кстати. Все выглядело так, будто я беседую со своими пациентками. Ну ясно же — кому, как не мне, полагалось знать, в чем обе подруги отчаянно нуждаются. Другое дело, что амбулаторно, без госпитализации такое вылечить нельзя, об этом даже я знаю.

— Это почему же? — Возмущение Томочки выражалось в том, что она упрямо демонстрировала мне свою ощерившуюся пасть, забывая, что кусать-то ей пока что по большому счету нечем.

— Как бы это вам подоходчивее объяснить? Вот он, наверное, поймет. — Я ткнул пальцем в Николашу. — В общем, я сегодня не один, и полагаю, что вмешательство в мою личную жизнь будет в данных обстоятельствах не вполне уместным.

Хорошо, что я догадался обозначить довольно приличную дистанцию между собой и незваными гостями, иначе наверняка не миновать Тамариных когтей. Николаша ощущал себя явно не в своей тарелке, в то время как Кларисса незаметно для Томы ухмылялась, делая вид, что поправляет свалившийся на лицо казацкий чуб.

По правде говоря, я готовился к тому, что вот ко мне приходит некто в штатском, вооруженный огромадным пистолетом, и под прикрытием накачанных бойцов в армейском камуфляже начинает мне давить на психику в намерении взять для чего-то на испуг. Ситуация, что называется, чревата, но все же нельзя сказать, что совершенно безнадежная — у нас, у мужиков, всегда есть возможность так или иначе столковаться. Ну а с бабами о чем мне говорить?

И тут неожиданно вперед выдвинулся Николаша:

— Мне очень неприятно. Но есть основания предполагать, что в вашей квартире скрывается некая особа. — Он замялся, покосившись на Клариссин чуб, и после паузы продолжил: — Второй день уже, как нет от нее никаких известий, а подозрения у нас на этот счет возникают очень нехорошие. Вот ведь и вы сами признаете, что у вас в квартире дама. А ну как найдут ее тут без документов, без одежды? Сами понимаете, какой может произойти конфуз.

Отдавая должное фундаментальному образованию Томочкиного мужа, хотя бы и прерванному на половине долгого пути по причине нездоровья, я вынужден был признать, что мало-мальски доступной логики в его словах даже теперь не ночевало. Видимо, на способе мышления сказалось длительное отлучение от интеллектуального сообщества в период отсидки в хабаровском СИЗО, а также в глубинах Мирового океана, если только припомнить нынешнюю Николашину профессию. Не исключаю также — пожалуй, так оно и есть, — что Николаша по рождению просто-напросто болван! Ну в самом деле, симпатичная леди, да еще и без одежды — это же самое оно! Нет уж, ему этого явно не понять, а потому и незачем тратить время на пустые объяснения.

Видимо, ответ, равно как и мое мнение о Николаше, однозначно читался на моем лице, поэтому пришла пора вмешаться тяжелой артиллерии.

— Слушай, Вовчик, давай сделаем это по-хорошему. Если ты выдашь нам девчонку, обещаю, что все обойдется без последствий, — молвила Кларисса.

— Радость моя, но ведь это произвол. Рабство у нас давно отменено. С какой стати я должен вообще все это от тебя выслушивать?

— Мое дело — предложить. Ну а ты как знаешь. Но уж если что случится… — Тут Кларисса многозначительно, как бы с налетом неизбывной грусти закатила глаза, сложила руки на груди и словно бы приготовилась произнести заупокойную молитву. — Если что случится, в этом ты уже сейчас можешь обвинить только самого себя.

Честно вам скажу, что вот именно ей мне почему-то захотелось верить. Да, уж если так, то, значит, и впрямь положение мое нешуточное. Ох, как бы тут не погореть! Потому что, хотя на мнение этой троицы мне глубоко начхать, однако яснее ясного, что кроме них есть в этом деле и куда более солидные персоны.

И вот когда я уже готов был согласиться на некоторые уступки, то есть прежде, чем поддаться наглому нажиму, приготовился выслушать условия, на которых мне надлежало их предложение принять, в этот самый момент за моей спиной послышался скрип открываемой двери. В образовавшуюся щель высунулась голова в косичках и произнесла удивительно емкие и понятные слова:

— Папа! Ты скоро? А то обед остынет.

Вслед за этим столь же неожиданно дверь захлопнулась. Должен признаться, что поначалу я озаботился лишь тем, откуда могли появиться у Лулу эти самые косички. И только потом подумалось, что, может, так оно и есть, то есть этот совершенно неожиданный для меня экспромт случился очень кстати. В самом деле, хотя смысл обращения Лулу не вполне соответствовал ранее произнесенным мной словам, предложенный ею вариант разрешения конфликта оказался гораздо эффективней, потому как сразу после слова «папа» в рядах атакующих наметилось обратное движение. И правда, если рассуждать по логике, ситуация кардинально поменялась — ну кто осудит несчастного родителя, пытающегося спасти от полного бесчестья свое дитя? К тому же дочь — она и есть дочь, чего же здесь противозаконного, если живет она со своим отцом в одной квартире? А есть ли на то надлежаще оформленные документы — да кто их сразу разберет?

Томочка наконец-то прикрыла ладошкой свою неотреставрированную пасть. Зато Николаша в явном изумлении раззявил рот, обнажив крепкие, натруженные, заждавшиеся сытного обеда зубы. И лишь одна Кларисса через амбразуры-прорези свалившегося на лицо чуба взирала на меня насмешливо и агрессивно. Но даже и она вынуждена была отступить.

Лиха беда начало! Ну что ж, по случаю маленькой виктории я выставил к обеду бутылочку красного вина. Что будет завтра, меня уже не очень волновало.

Глава 14

Рабочая гипотеза

«Было бы удивительно, если бы было не так!» Я эти слова частенько повторяю про себя во время полночных бдений, на дежурстве. И в самом деле, никогда не знаешь наперед, к чему может привести поначалу совершенно невинный разговор, на лету подхваченная мысль или наивное предположение о том, что все, что ни делается, — все в итоге оказывается так или иначе к лучшему.

В эту ночь, помимо обычных нехлопотных обязанностей, моя голова была занята куда более важным делом, а именно поиском решений, которые помогли бы отыграть назад все то, что произошло с Лулу. Имелись в виду всякие там взаимные обязательства, но уж конечно не контракт — насколько я понял, до этого дело не дошло, если вообще на это можно было бы рассчитывать в данной ситуации. Но кто-то же держит все в руках, к кому-то сходятся нити власти, кто-то дергает за них, сообразуясь с некими, одному ему ведомыми обстоятельствами. Увы, досужими размышлениями делу не поможешь — тут нужен факт, его величество факт, как самая надежная основа для того, чтобы сделать выводы.

Собственно, уже появление у порога моей квартиры столь представительной делегации должно было навести на некоторые подозрения. Нельзя же требование вернуть Лулу рассматривать всего лишь как проявление заботы о нравственности одинокого холостяка. Конечно, Томочка сама не отказалась бы сыграть роль соблазнительной дочурки, если бы возраст и прочие ее кондиции это позволяли. Представляю, какой в квартире воцарился бы бедлам — секс в ванной, секс на электрической плите, сидя верхом на сковородке… Ну с этой все понятно. Но кем является для них Лулу — знакомая, родственница, товарищ по работе? Понятно было лишь то, что для убедительных выводов информации явно недостаточно.

Как принято говорить в подобных случаях, на ловца и зверь… Было уже изрядно за полночь, когда через входные двери в фойе ввалилась шумная ватага, всего-то каких-нибудь шесть душ, типичные представители праздно шатающейся публики, и среди них — о господи, кто бы такое мог подумать! — среди них маячила знакомая мне бритая голова с казацким чубом. Я даже отпрянул от стекла, на мгновение забыв, что здесь меня разглядеть никто не сможет. Должен признаться, что причина такой реакции была проста — ни Клариссе, ни Томочке я о своем нынешнем занятии не сообщал, ограничившись неясными намеками на службу в интересах бизнеса. Однако не успел я сообразить, что пора бы приниматься за работу, то есть начать отсеивать из вновь прибывших чуждый нашему элитному заведению элемент, как на самом верху парадной лестницы появился управляющий, известный среди персонала как Гога-колобок, собственной персоной. И вот, радостно повизгивая, он скатывается вниз по лестнице навстречу дорогим гостям, по ходу своего перемещения давая отмашку топтунам у входа, мол, пропустите их немедленно. Взаимным комплиментам, прочим обязательным любезностям, включая лобзания взасос, не было числа, и, что характерно, даже Кларисса удостоилась отеческого поцелуя куда-то чуть повыше своего чуба.

Вот это номер! Оказывается, мир тесен гораздо более, чем я предполагал, исходя из тех отрывочных, а иногда, как выясняется, и вовсе недостоверных сведений, которые можно почерпнуть из разговора под рюмку коньяку. А коли так, то появление Клариссы здесь, да и у дверей моей квартиры теперь уже никак не назовешь случайным.

Надо сказать, что столь категоричный вывод, сделанный мной как бы ни с того и ни с сего, на самом деле основывался на целом комплексе длительных и скрупулезных наблюдений. В самом деле, мне ли было не знать, что представляют собой наши боссы, коль скоро я даже книгу об их проделках собирался написать. И если Гога к какой-то женщине проявляет интерес, а уж тем более когда доходит до поцелуев и объятий, к тому же в присутствии обслуги, тут вывод может быть один — эта дама имеет прямое отношение к его бизнесу.

И вот пока они неторопливо поднимались по парадной лестнице, направляясь прямиком в игорный зал, в моей голове выстраивалась цепочка из недавних происшествий и событий, на каждое из которых нанизывался, если хотите, соответствующий неопровержимый аргумент. И все это в совокупности должно было превратиться в нечто довольно убедительное.

Представьте себе некую страдающую из-за недостатка ласки телку, назовем ее, к примеру, Тома. В принципе ей можно посочувствовать, поскольку муж есть, а вроде бы и нет — по большей части болтается он где-то там, вдали, на просторах Мирового океана. А чем на самом деле занят — размышления об этом кого угодно могут гарантированно свести с ума. И вот наша Тамара в поисках компании, чтобы скоротать по мере надобности вечерок, наведывается в Интернет и своими когда скандальными, а когда и слезливыми текстами на виртуальных форумах пытается вызвать к себе если не сочувствие, то хоть какой-то интерес. Не обходится и без упоминания вечно странствующего мужа. Что там у нее на этой почве сладилось, что нет — то мне неведомо. Но вот однажды среди собеседников возникает некая Кларисса, причем именно ей удается найти те задушевные, те ласковые, те необходимые слова, без которых Томочке и жизнь давно уже не в радость. Короче, Кларисса предлагает подыскать приятного во всех отношениях мужика, мол, уж она-то к этому племени двуногих жеребчиков подход имеет. Не суть важно, как это поначалу было сделано, ну а потом… словом, может, кто и забыл про нашу встречу на Арбате, но мне-то она еще долго будет помниться.

Проходит время, и наконец после одного из этих легкомысленных свиданий Томе предъявляют реальные свидетельства ее интимной связи с неким известным уркаганом, к тому же находящимся в бегах. Поскольку Тома не желала зла ни мужу, ни его почтенному семейству, а еще более опасалась остаться в случае развода без квартиры — кому захочется возвращаться обратно в Геленджик? — ей и пришлось согласиться на вполне достойный выход из крайне неприятной ситуации. А что еще оставалось, в самом деле, не лезть же ей в петлю? Как раз на пути к пониманию важности поставленного перед ней вопроса Тома и потеряла часть своих зубов. Если кто-то посчитает, что их отсутствие есть не заслуживающий внимания, нет, даже не решающий факт для подтверждения моей гипотезы, ну тогда уж я не знаю…

Когда Николаша возвратился из не очень дальних странствий, а в последнее время они периодически где-то в Красном море дрейфовали, ему, естественно не без участия Тамары, был преподнесен некий соблазнительный сюжет. Нет-нет, не беспокойтесь, это не про Томочкины шалости. Итак, Николаша, используя авторитет своей фамилии и дополнительно выделяемые денежные средства, устраивает дело так, чтобы на их исследовательском судне переправлялся за границу, по преимуществу в арабские страны, очень ходовой, но нелегальный товар. Вы угадали, речь зашла о девочках, причем в основном о тех, кого иначе переправить не было возможности. Ну в самом деле, не отправлять же столь деликатный, нежный, скоропортящийся товар в грязном трюме какого-нибудь сухогруза — это ж вам не негры, не латиносы! А тут сложнейшее научное оборудование очень кстати — можно запихнуть дюжину девчонок в батискаф, на время досмотра опустив его на дно морское. Поскольку за юных белокурых россиянок или чернооких красавиц из Хохляндии арабские шейхи выкладывали любые баксы, буквально не считаясь ни с чем, на этом деле можно было многим прокормиться. Казалось бы, тут же возникал вопрос — а согласился ли на это Николаша? Ну уж если Томочка рука об руку с Клариссой по-прежнему ловит на Арбате мужиков, полагаю, нет ни малейших оснований усомниться в покладистой натуре ученого супруга. Что до привычек Томочки, включая не шибко богатое по сей день бытие, — это на ее совести оставим. К тому же им с Николашей предстоит еще поднакопить деньжат на более приличную квартиру, не вечно же ютиться в однокомнатной.

Что, сомнительно? Вы правы, издатели за последнее время воспитали публику, которая способна воспринять лишь незатейливый сюжетец, что-то вроде птичьего щебетания и непременно со счастливым, что называется, не утруждающим сознание концом, либо многостраничную пустышку с претензией на значимость. Здесь же накручивается нечто невообразимое — сам черт ногу сломит, однако все равно мало что поймет. Вот и я, поначалу нагородив в мыслях всю эту замысловатую конструкцию, засомневался. Все уж очень однозначно, без вариантов получается. И самое главное — это тут при чем? То есть какое мне дело до Клариссы с Николашей, если основная для меня задача — выручить Лулу?

А что? Может быть, и правда стоит вымарать из текста Клариссу, Николашу, Томочку? Вымарать раз и навсегда! Ну сделали черное дело, и с какой стати они и дальше здесь будут ошиваться? На фиг они нам теперь нужны! Останутся лишь два главных персонажа — я да прелестница Лулу. И будете взахлеб читать страницу за страницей про связь похотливого старика и легкомысленной девчонки, попеременно то вздыхая, то проглатывая слюни.

Стоило только мне представить себе такой вот вариант развития событий, как перед глазами моментально возникла отвергнутая мною Томочка. Виданное ли дело так со щербатой поступать! Чего доброго, напьется и будет каждый вечер под окнами распевать любовные романсы, это с ее-то шепелявым голоском. Эй, тетка! Ну ты-то с какой стати ко мне так привязалась?

Вот потому и возникает поначалу неясно выраженная догадка, что этот кадреж во время променада по Арбату был явно неспроста. Складывается впечатление, будто меня нарочно заманили, чтобы затем каким-то образом использовать. А что такого особенного во время памятной той пьянки мне рассказала малопочтенная Кларисса, чтобы я непременно должен был это самое узнать? Возможно, просто хотела отвести подозрения от себя, но тогда следует предположить, что и про Лулу, и про меня она знала все заранее. Ничего себе заявочки! Такому знанию деталей своего бизнеса могу позавидовать даже я. И что-то мне подсказывает — по мере распутывания этого клубочка будет еще очень много удивительного. Да, по всему видно, это так, с ними явно не соскучишься.

А теперь посмотрите, как выглядят в свете сказанного все эти Клариссины словеса по поводу ее помощи в публикации трудов того самого писателя-изгнанника. Выходит, что слезливые сожаления по поводу случившегося с Митей — это всего лишь примитивный обман, за которым скрывались исключительно шкурные, я бы при случае прямо ей сказал — омерзительные волчьи интересы!

Кстати, что меня особенно в Клариссе восхищает, так это умение обаятельно лгать в лицо и выражать сочувствие по каждому, даже незначительному поводу. Так и представляешь, что перед тобой второразрядная голливудская актриса, прошедшая курс ускоренного обучения в тамошней школе драматических искусств. При этом, чтобы достигнуть желаемых высот, ей достаточно всего лишь освоить или, точнее, вызубрить стандартный наборчик типовых приемов. Скажем, если требуется сыграть удивление, надо поднять брови и по возможности вытаращить глаза. Если это сильное удивление, то следует еще и приоткрыть рот. Чем больше удивление, тем шире следует раззявить пасть, как можно дольше сохраняя ее в этом положении. Впрочем, что да как, это уже решает режиссер. Но самое удивительное, что срабатывает! Это я о своих первых впечатлениях от уникальных способностей Клариссы.

Вот тут-то мы и подбираемся понемногу к самому интересному — а кто же в этом деле режиссер? Однако не все сразу…

Итак, именно об этом я и рассказывал Лулу, когда на следующее утро, придя домой с работы, собирался завтракать. Должен признаться, что, несмотря на понятную усталость, мне все никак не удавалось успокоиться. Возмущению не было предела, и я продолжал бичевать всю эту наглую свору, потворствующую порокам и низменным страстям людей и сделавшую источником своих доходов, по существу, работорговлю. А как иначе это безобразие следует назвать?

Пока я изрекал итоги своих полночных размышлений, попивая чай и пережевывая бутерброды, Лулу задумчиво смотрела на меня. И тут я снова почувствовал этот ее странный взгляд, которым она озадачила меня еще в тот раз, когда, впервые попав в мою квартиру, оглядывалась по сторонам, рассматривала фотографии, а затем вот точно так же на меня взглянула. Так смотрят на неразумное дитя — с любовью, но немного снисходительно, словно бы с готовностью простить все наперед только потому, что ничего другого и не остается. Поскольку изменить в принципе ничего уже нельзя, ну так и нужно постараться, чтобы обошлось без лишних сложностей, как-нибудь без обид, по-свойски, что ли, по-хорошему…

И вот, уткнувшись носом в чашку и ощущая на себе этот как бы насквозь пронизывающий меня взгляд, я вдруг похолодел от мысли, что Лулу знает гораздо больше, чем мне кажется. Меня буквально начал бить озноб, я даже попросил Лулу подлить горяченького…

Что, если это и в самом деле так? Тогда к чему весь маскарад? Ведь вы только представьте, что эта история со вновь обретенным после стольких лет отцом словно бы написана неким весьма осведомленным в моих проблемах сценаристом с единственной целью — завоевать доверие и, сделав Лулу незаменимой для меня, получить доступ к приватной информации. Ну это ведь как раз понятно, по принципу — введите имя и пароль. Однако тут есть одна особенность — чтобы получить пароль, требуется подобрать ключик к моему сердцу.

Тем временем вполне логично явилась в голову другая мысль — дальше это продолжаться не должно, слишком уж рискованно. И словно бы кто-то стал мне настойчиво твердить: «Ты что, совсем ослеп? Куда ты ввязываешься? Да оставь ты эту дурочку в покое! Ну просто выгони из своей квартиры, в чем она была, и закончи на том дешевую мелодраму с взаимными признаниями. Вспомни, как она к тебе попала, — ведь совершенно невероятный, надуманный сюжет. Такого в жизни просто не бывает! Очнись же, наконец!»

Все правда. То есть очень может быть. Но вот если девочка и впрямь оказалась в незавидном положении, если попала в компанию накачанных наркотиками извращенцев или, того хуже, пьяной шоблы залетных бандюков? Я только представил себе, чем все могло закончиться, если бы Лулу не удалось от них сбежать. Один держал, другой насиловал, а третий неторопливо, тупым ножиком пытался резать горло… Перед моими глазами все явственнее возникала эта сцена, будто бы и сам я в ней участвовал. Но нет, именно этого не могло быть никогда. Все, что угодно, господа, но только не это! Мерзость! Мерзость! Мерзость!

И вот из глубин моего растревоженного подсознания возникло, разрослось глухое, внешне никак не проявившееся раздражение. Оно нарастало и уже звучало во мне сотней кричащих голосов. Еще немного — и оно превратилось бы в звериный рык, и тогда кто знает, чем бы все это закончилось?

Глава 15

Три Лу

Ну отчего вдруг сердце разболелось? Никак все же не пойму, где это я слишком уж превозмог себя, немного силы не рассчитав. Однако странно — похмелья нет, а что-то мучает. Впрочем, можно подумать, что в первый раз со мной такое. Всякое бывало, особенно если случалось хотя бы на минуту забыть об осторожности. Но даже когда пырнут ножом, рану можно перевязать и обратиться к докторам. А вот если душа болит, что делать?

Вот уже второй день мы с Лулу живем как единая семья — папаша и любящая дочка. Это если не считать время от времени возникающих у меня гнусных подозрений на ее счет. Представьте, возвращаюсь я домой, а в моей квартире уже устроили притон. Положим, если бы она подругу себе в партнерши пригласила, я бы по большому счету не очень возражал. А так ведь даже и не знаешь, с кем ее найдешь в постели. Ну что поделаешь — издержки моей профессии сказываются даже здесь. Немудрено, что я Лулу на ночь запирал, а днем и сам не выходил из дома без особой надобности. Короче, все шло своим путем, если бы не поиски выхода из этой жуткой ситуации, отчего иногда буквально раскалывалась голова. Видимо, лишенный привычной дозы коньяка мой организм вопил буквально каждой своей клеточкой — дайте выпить! Но мог ли я позволить себе наплевать на нормы добропорядочного общежития, находясь в соседстве с юной родственницей? А что еще при этом оставалось делать? Ну в самом деле, не обращаться же в лабораторию, чтобы срочно сделали анализ ДНК? Да я всем этим экспертам-аналитикам ни на грош не верю! Вот ведь и мучайся теперь.

Утром, едва придя со службы, я тихо-тихо, на цыпочках подошел к ее постели — Лулу еще спала. Глядя на ее нежное, пожалуй, чем-то даже одухотворенное лицо, невозможно было представить себе, что оказалась она здесь не просто так, а по работе, выполняя чей-то заказ, смысл которого по-прежнему оставался непонятен. Столь же трудно было вообразить, что это и в самом деле моя дочь. Я осторожно присел на край ее постели в надежде выяснить хотя бы что-нибудь, основываясь на том, что мне подскажет, так сказать, мое внутреннее естество, те самые блуждающие в организме жизненные соки. Кажется, я правильно все понял, а потому еще сильнее захотелось выпить коньяка. Потому что в своем воображении я уже приник губами к ее обворожительной груди, уже ласкал руками эти удивительные бедра. Что тут поделаешь, если квартира располагалась на южной стороне и оттого в ней даже летним утром жара стояла нестерпимая? Понятное дело, что Лулу спала без ничего… Но тут она открыла глаза. Уже не глядя на нее, я поспешил в ванную, чтобы принять холодный душ после работы…

И все же с какой стати я поначалу принял Лулу именно за иностранку? Ах да, она что-то там такое произнесла на английском языке. Ведь даже имя себе выбрала очень подходящее. В прежние времена таких вот долларовых путан красиво и со вкусом называли за глаза «березками», подразумевая что-то вроде ходячего спецмагазина для счастливых обладателей валюты. «Вы, кажется, потом любили португальца…» Ах, бедная Лулу! Мне ли не знать, сколь незавидная судьба у тех, кто жаждет счастья за счет падких на женскую красоту богатых иностранцев. Богатыми и щедрыми они бывают только здесь, а там, на родине, сдадут тебя в бордель или назначат наложницей в гареме — и это в лучшем случае. Впрочем, возможны варианты.

Итак, для начала ты подыщешь себе симпатичного поляка. Поляки, они, как говорится, тоже люди, особенно если им с работой повезло — тот поляк и вовсе оказался гинекологом. Если не знаете, то я вам подскажу — в любые времена очень полезная и прибыльная специальность. Однако ревность гинеколога не самый лучший советчик в супружеских делах. Да разве это жизнь, когда он ходит за тобой, словно бы пришпиленный?

И тут на горизонте возникаю я, в отличие от прежнего совсем не злой, довольно симпатичный и даже чуточку наивный. Ну и, разумеется, по уши в нее влюбленный.

— Ты для начала повесь мне люстру, затем карниз для занавесей прибей над этим вот окном. Ну а потом… — так говорила она, играя глазками, а сама тем временем выпроваживала свою мамашу переночевать к подруге.

Мне поначалу даже в голову не пришло, что надо бы все это переиначить, как бы повернуть задом наперед — сначала в постель, а уж потом все эти карнизы, люстры и прочие принадлежности квартирного уюта. Сказывают, что век живи и век учись. А зачем, спрашивается, мне этому учиться? Для каждого дела есть свои замечательные мастера, а уж как вы собираетесь расплачиваться с ними — это уж решайте сами, в зависимости от содержимого кошелька, а также наличия стыдливости и признаков благоразумия. Словом, карниз я, кажется, успел повесить, но после этого мне уже больше не хотелось ничего.

Разочаровавшись в поляке и во мне, ты вскоре заарканишь итальянца. Неаполь, много солнца, моря… И прорва апельсинов. А в придачу свекор, патриарх семейства, который обеспечивал вставными челюстями всю округу. Но быть женой одного из пяти его взрослых сыновей, согласись, — это не совсем то, на что рассчитывала. Ну все равно что быть спицей в колесе, в одном из колес той доверху нагруженной заботами телеги, которая зовется «счастливая итальянская семья». Тем более что невозможно было шагу ступить из дома без того, чтобы кого-то из домочадцев не приставили в качестве соглядатая.

И вот за пару месяцев до родов ты ненадолго возвращаешься домой, чтобы увидеться с родными. И тут с какого-то боку рядом оказываюсь я. И как бы сам собой, вроде бы из ничего возникает один с виду очень простенький вопрос:

— А что будет, если я вернусь в Россию?

Впрочем, честнее было бы спросить иначе:

— Разве ты не знаешь, что бывший муж обязан будет выплачивать мне алименты, наверное, в лирах или в долларах? Ну так и что?

А мне-то почем знать, в какой валюте? Это как получится. Честно говоря, я и сам не помню, что сказал. И долгое время неопределенность принятого мной решения не давала мне покоя. Во-первых, я в этих делах не специалист, но мне казалось, что она может рассчитывать лишь на небольшие отступные. Мол, я тебе, наивный итальяшка, сына родила, ну так и ты, будь добр, оплати мои расходы. А во-вторых… А во-вторых, ну кто ее разберет, то есть смогу ли я жить счастливо с путаной? Тем более что никто еще не знает, когда ей эти скитания по мужикам наскучат и возможно ли такое вообще. И наконец, самое главное — как это на мою карьеру повлияет? Пожалуй, вы скажете, что именно с этого и надо было начинать, но кто тогда знал, где мне предстоит работать? Собственно, вот когда меня на службу пригласили, мы с ней и расстались окончательно.

Обо всем этом я и размышлял, стоя под холодным душем и потом растирая махровым полотенцем то, что осталось от моих бицепсов. Да нет, вроде бы еще ничего, при известных обстоятельствах вовсе не обязательно прятать свою «личность» под пижамой.

И все же, кто она такая, эта милая, эта загадочная, эта прелестная Лулу? Увы, ее подлинное имя остается неизвестным. И что же мне делать? В надежде хоть как-нибудь приблизиться если не к разгадке, то к более или менее приемлемой гипотезе я заставил себя покопаться в происхождении имен. Та, что утешит и успокоит, — такое толкование ее имени меня вполне устраивало. Огорчало же совсем другое — отдаленное, несколько даже надуманное, вполне возможно, что не имеющее никакого смысла, сходство с именем Лукреция. Та самая Борджиа, побочная дочь какого-то там римского понтифика, которая с малых лет видела такое, от чего, как утверждают, «покраснел бы Сатана», она уже в двенадцать лет становится любовницей своего папаши. Увы! То, что мне про свою жизнь поведала Лулу, уж очень напоминало события, известные из преданий о распутнице Лукреции. Еще более огорчало предположение о том, что общность судеб могла иметь весьма печальные, если не сказать, фатальные последствия прежде всего для меня — не следует забывать, что Лукреция имела славу отравительницы, которая получала особое удовольствие, отправляя очередного наскучившего ей любовника на тот свет. И хоть я проходил вовсе не по этой категории, но что могло однозначно иметь отношение ко мне — это весьма прискорбная особенность упомянутых репрессий, согласно которой имущество отравленного подлежало конфискации в доход казны.

Конечно, какая разница, кому при таком раскладе достанется мое движимое и недвижимое барахло, однако все это побуждало к осторожности. Тем более что квартирка по нынешним временам тянула на пару сотен штук — это если в долларах. Впрочем, что и как предпринять на всякий случай, если обедаем мы с ней за одним столом, я до сих пор так и не придумал. В самом деле, ну не просить же ее откусить кусочек антрекота прежде, чем мне его отправить в рот? Вот так напичкают тебя в Интернете информацией, а ты потом терзайся и мучайся в поисках конкретного решения — как бы все это к делу приспособить?

А вот и еще одно имя, очень близкое к Лулу. Даром, что ли, Лу фон Саломе была урожденная Луиза? Кстати сказать, очень, очень примечательная у нее судьба. Первая любовь семнадцатилетней девочки — голландский пастор, читавший лекции почему-то в Петербурге, он-то первый и стал ее так называть, Лу. Сам Ницше просил ее руки и получил отказ. Или вот такая странность — пообщавшись с Фрейдом, Лу на полном серьезе увлеклась психоанализом. Ну явно же родственная душа, чуть не сказал — коллега по работе. Особенно симпатично то, что любовники обычно жили в ее доме и ужинали вместе с мужем за одним столом. Все лучше, чем на ночь глядя разъезжать по городу в поисках партнера.

Однако ни жен, ни любовников здесь нет — пока что нет. Мы с обворожительной Лулу сидим за обеденным столом, и я размышляю о том, что ведь не обязательно жениться, чтобы мне стать ее любовником…

И вдруг замечаю, что мы тут не одни, что за столом вместе со мной три Лу — помимо Лулу еще Лукреция и та самая Луиза. Впрочем, поначалу я даже не понял, кто они такие, очень уж ситуация сложилась непривычная. Сидят себе и сидят. Я спрашиваю:

— Вы кто?

— Будто сам не видишь, — отвечают.

Видеть-то я вижу, только, как ни стараюсь, не пойму. Одна почему-то искоса взирает на меня. Другая смотрит если не с усмешкой, то наверняка с сомнением. А третья так и тянется, так и льнет ко мне, я даже от нее слегка отпрянул. И что за странная особенность — тянуться к мужику, ну ничегошеньки про него, просто ничего не зная! Кстати, эта последняя очень даже ничего. Да они все словно бы сошедшие со страниц гламурного журнала.

Признаться, я даже ошалел сперва. И что прикажете с ними делать? Сидят, нахально пялясь на меня. А я не то чтобы робею, но чувствую себя как-то неуютно, неустроенно. Другой на моем месте давно бы уже от радости рыдал — вот ведь, нежданно-негаданно такая удача подвалила! Три очаровательные леди здесь, со мной вместе, за одним столом… Ну а я, будто недоделанный какой, не знаю даже, с чего бы мне начать. Может быть, сперва представиться?

Я что-то промычал.

— Очень приятно, — отвечает та, что понахальнее. — А меня зовут Лукреция.

— Луиза, — сделав книксен, промолвила, глядя в сторону, другая.

Третья же молчит. И только смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Да понял я уже — это Лулу.

Самое обидное, что я тут вроде бы совершенно ни при чем. Сидят себе, что-то пьют, закусывают словно бы в шикарном ресторане. Такое ощущение, что я у них просто на десерт. Нет, не хочу сказать, что вот сейчас возьмут и намажут меня на бутерброд. Но что-то в этом роде явно намечается.

А правда, ну с какой стати они здесь расселись? Вроде бы я в гости никого не приглашал. Если бы позвал, так, наверное, знал бы, для чего, с какой целью это делаю. А так — сидят за моим столом три грации, а я по-прежнему только смотрю на них и недоумеваю.

Я так им и сказал:

— Вот вы пришли ко мне, хоть я вас и не звал. Ну и зачем? Что от меня вам нужно?

— Да ничего. А что, нельзя зайти к тебе так, запросто, без всякой цели?

Ладно, будем считать, что перешли на «ты». Хотя какой толк мне от такого панибратства? Делать им всем, что ли, нечего? Эй, барышни, ну при чем тут я? Будто ничего другого не придумали, только вот так дразнить неженатого мужчину.

Опять смотрю на них, и как-то мне не по себе. Что они могут выкинуть? Вроде бы я не робкого десятка, но на душе отчего-то муторно становится. Когда сидят такие вот перед тобой, даже и не знаешь, что можно предпринять. И какого лешего им надо?

И тут внезапно в голову явилась мысль. Тут я подумал: а что, если сидящие за столом милые создания — это мои дети? Все, не одна только Лулу. Вот так вот, долго искали своего папочку и, слава тебе господи, нашли…

И тут Луиза говорит:

— Мы тут между собой поспорили. Ты наш или не наш? — и смотрит так, будто если не скажу, то дело может дойти даже до допроса третьей степени. С них-то станется!

И правда, ощущение такое, будто «испанский сапог» на меня уже надели, что веревки затянули словно бы до невозможности, а я по-прежнему не представляю, какого ответа от меня ждут. И если все-таки дождутся, что за тем последует? И кажется мне, что у подъезда дежурит воронок и вот еще чуть-чуть, так и не дождавшись от меня признания, подхватят под руки, поволокут… А там уже и могилка приготовлена.

— Ты что молчишь? — Это Луиза снова спрашивает.

— Я? Даже и не знаю, что сказать.

Девицы переглянулись и опять нахально смотрят на меня.

— Мужики какие-то теперь хилые и нерешительные. Чуть что, в кусты или в рот воды набрал.

А что я могу им возразить, если возражать-то нечего? Чего доброго, и так все может обернуться, то есть еще самую малость посидим вот так, а потом они мне и заявят:

— Эй! А этому-то что здесь надо? Пускай проваливает, пока цел!

Я это к тому, что больше вроде бы и не на что надеяться.

— Ты извини, но я даже при всем желании помочь тебе в этом деле не смогу, — вдруг заявляет прежде молчавшая Лулу.

— Но почему?

— А потому, что мне так хочется.

Ну, женской логикой меня не удивить. Потому и предпочитаю жить один. Однако же и стерва эта, младшенькая!

Честно сказать, я себе это несколько иначе представлял. Ну вот придут, с каждой расцелуемся троекратно. Все как полагается! А потом они мне объяснят — что, зачем и почему и с какой стати я им вдруг понадобился. Так нет же, тут все совсем наоборот. И кому в голову пришла такая мысль — шляться по гостям без приглашения?

Задумался я. И вдруг слышу:

— Тридцать пять.

— Сойдемся на тридцати.

— Ну ты и жлобина!

— Ты разве не видишь, что он совсем больной?

— Больной не больной, а мы все же на его жилплощади.

— Нет, больше тридцати не дам.

— Смотри, как бы не пожалеть.

— Нам, Борджиа, неведома никакая жалость.

— Опять заладила про свое!

Тут я не выдержал:

— Дамы, вы о чем?

— Да не мешай!

— Но я хотел бы знать…

— Надо будет — все узнаешь.

— Странные у вас понятия…

Лукреция с явным презрением смотрит на меня.

— Ладно, пусть будет тридцать два. Уговорила!

— Тридцать три, родимая. И ни копейкой больше!

— Черт с тобой!

Луиза с Лукрецией целуются, а я по-прежнему не могу понять, по поводу чего такое торжество и в честь чего эти их страстные объятия.

— Что, чудик, ничего не понял? Это Лушка мою долю выкупила.

— Долю чего?

Лукреция снова смотрит на меня:

— Сдается мне, я все же прогадала. Совсем тупой! И что мне теперь с этим делать?

Так что же? Что?!

— Нет, правда! Ну сколько можно издеваться над своим отцом? — Это я решил так, для понта, немного возмутиться.

— Ты что же, в самом деле решил, будто мы твои родные дети? — усмехается Луиза.

— А разве нет?

— Ну ты и охламон!

— Да уж какой есть.

— Оно и видно. Надо же, чего придумал!

А если ничего другого в голову не приходит, тогда как? Повеситься на дверном крюке? Или сигануть с семнадцатого этажа прямо на клумбу у подъезда?

— Похоже, вы потихоньку прибираете меня к рукам.

— Да не боись. Ничего тебе не будет. Только веди себя по возможности прилично.

— Это как?

— А это значит — не хамить, не давать волю рукам, не выражаться матом. И вообще, не делать больше того, что тебе положено.

Вот оно что! Вот ведь что надумали! Нет, это точно — хуже, чем ночной кошмар! Так сон это или не сон? И если сон, то когда он кончится?

Все эти странные видения пронеслись перед моими глазами, как некий сериал — такие смотрят, по обыкновению, на кухне, хлебая суп и глядя в телевизор, так это у нас принято. Если и впрямь кино, тогда рано или поздно это издевательство просто обязано будет завершиться.

Ну а с другой стороны, представьте, что все трое здесь, рядом, в этом доме. Одна приготовит мне постель, другая вымоет посуду после ужина. Ну а третья ляжет рядом, само собой, в порядке очередности, чтобы прочим не обидно было. Если не сочтете это насмешкой или же кощунством, я бы даже так сказал — святая троица! Эх и славно мы бы зажили! А уж как выйдем в свет, это и впрямь будет самое жестокое потрясение для публики. Впереди в обнимку с первой леди выступаю я, ну а чуть поодаль еще две мои наложницы. Зависть, белая зависть читается в глазах, и волны восхищения, как аромат тропических цветов, плывут, плывут над головами. А что, разве не счастье, разве не праздник для души?

Впрочем, это как сказать, поскольку обслужить ненасытную ораву всех этих Лу — какое же здоровье от меня потребуется! Но в данном случае речь, конечно, не о том. Поскольку, когда возникает угроза своей жизни, тут уж не до удовольствий, не до плотских шалостей. Как мне забыть о коварстве распутницы Лукреции? И прежде всего следует определиться, кого бы из этой троицы я в первую очередь заподозрил. Кто из них возьмет на себя роль коварной отравительницы? Скорее всего, это будет так — одна зелье приготовит, другая поднесет бокал с отравой, ну а третья под это дело обоснование подведет.

Итак, мальчик рос очень сексуально озабоченным. Уже в юном возрасте подглядывал за соседями, даже попросил купить себе подзорную трубу для того, чтобы получше видеть то, чем занимаются молодожены за окном в доме напротив, — ах, до чего же ненасытная парочка была! Несколько позже мальчуган был совращен грудастой поварихой, каковая использовала в качестве приманки продуктовый дефицит. Как-то был застигнут учителем, когда занимался… кое-чем. Ну, словом, прожил человек трудную и насыщенную приятными событиями жизнь и вот теперь оказался в глупейшем положении. Перед ним очаровательная юная девица, а он не может с ней переспать всего лишь потому, что имеется ничтожнейшая вероятность родственной связи между ними. Ну что на это вам сказать? Налицо та самая ситуация, когда только и остается, что заломить в отчаянии руки и, проклиная нерадивую судьбу, покончить с этим раз и навсегда, то есть попросту свести те самые счеты с жизнью. А что, возможно, это было бы самым верным, самым обоснованным решением. Вот ведь Мольер — тот тоже огорчения не вынес, когда узнал, что взял в жены свою собственную дочь. Да, свести счеты — это самое простое. Но только не при этих обстоятельствах! Я в который уже раз смотрю на милое лицо Лулу и по-прежнему не нахожу ответа на самый важный для себя вопрос — кому и зачем все это нужно?

Возможно, разгадка таится в том, что Лу, то есть Луиза, всегда и везде достигает цели, хотя идет к ней более длинным и более извилистым путем, нежели обладатели других имен. По крайней мере, так считается. Ну что ж, Бог в помощь! Но при чем же здесь Лулу? И каковы ее намерения, если таковые существуют? В любом случае она явно не торопится, может, и вправду идет куда-то ей одной понятной, нетореной дорогой. Ну а я-то тут при чем? Почему именно мне выпало, не знаю, как сказать, такое наказание или же такое счастье, что ли? Вот ведь «подфартило»!

В конце концов, какое мне дело до этой Саломе, до россказней озабоченного Ведекинда, о которых и вовсе не хотелось бы упоминать. Да и где могла Лулу узнать о своей предшественнице-тезке? Разве что в театре — там это нынче самая изысканная, самая привлекательная тема, про жизнь и смерть очаровательной распутницы Лулу. Такое ощущение, будто каждая из сидящих в зале примеряет этот скандальный сюжетец на себя. То есть смогла бы она «поиметь» стольких мужиков и еще нескольких на тот свет отправить, а потом подставить свою нежную грудь под нож громилы и убийцы? Однако при чем же здесь моя Лулу? Вот ведь, я ее уже своей отчего-то называю. И все-таки надо бы иметь в виду, что в этом деле она от силы пару дней — явно ведь несоизмеримые масштабы. И между прочим, сам Ведекинд считал Лулу всего лишь хитроумной приманкой для мужчин, не более. Ну а я о чем вам говорил? Именно приманка, игрушка в чьих-то грязных руках, готовых при удобном случае сдавить мне горло. Да, именно так, все очень верно сказано!

Глава 16

Уже ничто не остановит

Есть люди, которым рано или поздно все приедается: работа, путешествия, общение с людьми… Зачем? Что сможешь ты изменить существенного в этом мире? Куда как проще тому, кто ни о чем подобном не задумывается и только выискивает себе все новые и новые поводы для удовольствия. И, как бездомный пес, который разжился где-то там, по случаю, бараньей костью, будет балдеть, балдеть…

Вот стоило только мне подумать об этих псах, как сразу же из памяти всплыло… Двое моих приятелей по училищу надумали сделать себе успешную карьеру, женившись на близняшках. Девицы были уже перезрелые слегка, с лица тоже так себе — встретишь ненароком в толпе и не узнаешь. А о фигурах и вовсе вспоминать не хочется. Однако все эти не слишком привлекательные обстоятельства с избытком компенсировались тем, что папашей при близняшках состоял — вы не поверите! — самый что ни на есть настоящий генерал. В сущности, оставалось только дождаться окончания учебы, а все дальнейшее представлялось совершенно в розово-пурпурном цвете, притом усыпанным блестками звезд на погонах и мозаичными узорами наград.

Беда, как всегда, подкралась незаметно. Близняшки еще только вскармливали новорожденных младенцев, а генерал взял да и вышел вдруг в тираж, то есть вроде бы ни с того ни с сего отправился в отставку. В общем, история достаточно банальная, и на этом она могла бы завершиться, если бы еще не предстояла выплата по совокупности немалых алиментов в течение последующих лет.

Однако с чего бы это я все о деньгах да о деньгах? Впрочем, ничего тут удивительного нет, коль скоро речь заходит о партнерстве. А от партнера, как известно, прежде всего следует требовать гарантий, поскольку если основываться лишь на доверии, то результат может ненароком огорчить. Вы представляете, в самый ответственный момент партнер вдруг охает и с воплем хватается за поясницу. А вслед за тем, превозмогая боль, выдавливает из себя: «Я больше не могу!» Увы, не оправдал доверия наш генерал.

Теперь представьте себе, что речь идет о сугубо практических вещах — товар, доставка, купля-продажа, договорные обязательства. Короче, та самая скучнейшая белиберда, которая лежит в основе любого сколько-нибудь прибыльного предприятия. В сущности, все сводится к тому, насколько наши желания соответствуют возможностям. Если исходим из того, что каждое желание достижимо, нужно всего лишь, отбросив соображения морали и прочие обременительные предрассудки, составить бизнес-план, поднакопить финансы и сделать соответствующие распоряжения. Так вот, девчонку при известных обстоятельствах тоже можно рассматривать как товар, который предназначен для продажи. А почему бы нет? В конце концов, что в этом странного, если спрос повсеместно диктует предложение? К тому же, как меня упорно заверяли, все происходит на взаимовыгодной основе, надо так понимать, что с добровольного согласия. Девчонкам нашим тоже сладкой жизни хочется! Ну если не сейчас, тогда чуть позже, когда придется выходить в тираж. Однако если же она попросит вас о помощи или, не дай бог, всплакнет, а то и вовсе возникнет пусть даже призрачный намек на некие родственные связи — тут требуется совсем иной подход, иначе вас, то есть меня, пожалуй, смогут обвинить во всех мыслимых грехах, а то и попросту обозвать подонком.

Однако до чего же скучная и бездарная эта штука — жизнь! Добывание денег абы как… лобзания со сволочами… пьянки до утра… слабая надежда, что детям больше повезет… и бабы, бабы, бабы… Да, надо работать! Надо работать, пока есть силы и не настал момент, когда не остается ничего — ни сил, ни здоровья, ни желаний…

Но что особенно повергает меня в уныние, так это вычитанная на днях во время блужданий по Сети фраза из письма Чехова: «Утром — чашка кофе, днем — бульон». Надо полагать, это для того, чтобы не тратить драгоценные силы на пищеварение. Согласен, что только натощак возможно творчество, а уж если повезет, и вдохновение вас чем-ни будь одарит. Увы, но мне это оказывается явно не под силу — видимо, инстинкт самосохранения срабатывает. И очень кушать хочется. Великие оттого и велики, что себя нисколько не щадят. Вот и Антон Павлович сгорел…

И все-таки усердия в этом деле мало. В свое творение художник должен вкладывать часть души — только тогда можно рассчитывать на удачу, на признание. К примеру, у кого-то искренняя исповедь потянет на несколько томов, кто-то сможет написать всего-то одну, но замечательную книжку, пусть так. А вот моей душе ну просто нечего сказать, молчала бы помногу дней подряд, если бы иной раз ситуация не требовала. Не спи, душа! Проснись, а то ведь жизнь пройдет, и все впустую, ну ни полстрочки обо мне в анналах не останется.

Проблема в том, чтобы найти подходящий для себя сюжет. Такой, чтобы некие аккомпанирующие вдохновению, как бы натянутые внутри струны отозвались, почувствовав в конкретных обстоятельствах что-то понятное, родное. И вот тогда, словно положенные на музыку слова, польются одна за другой наполненные смыслом строки, и не будет им числа. Только бы в самый ответственный момент в этом тщательно отлаженном оркестре что-то не сломалось, не сфальшивило. И опять все то же — где мне взять сюжет? Потому что описывать свою собственную, героически или не вполне достойно прожитую жизнь — я не сказал бы, что очень увлекательная перспектива. А все из-за того, что весьма болезненная это штука — выворачивать наизнанку самого себя. Ну так и тянет что-нибудь приукрасить, на худой конец, то есть если ничего иного не придумаешь — соврать. Притом, соврав хоть раз, следом начинаешь все остальное подчищать и подтасовывать. А тут уже возможны самые непредвиденные несуразицы и нестыковки. Так что куда надежнее где-то что-то позаимствовать, желательно позамысловатее, чтобы никого из пишущих не повторять.

Я вот подумал: а что, если перед сном нажраться до отвала? Вы представляете — целая ночь совершенно немыслимых кошмаров и отчаянных погонь. Да чтобы выдумать такую невероятную, никем не апробированную фабулу, иной раз требуется едва ни не полгода голову ломать! А тут, пожалуйста, нате вам готовенькое. Успеть бы только вовремя проснуться и все, что было, записать. Но вот проснулся, и жизнь тебе устраивает такое, что детскими забавами могут показаться и твои прежние заботы, и тот ночной кошмар…

Трудно поверить, но допускаю, что где-то я изрядно согрешил. Понятное дело, мы все не без греха, но почему-то кажется, будто бы в чем-то я превзошел тот уровень допустимого, за которым еще чуть-чуть — и начнется беспредел. Все чаще просыпаюсь я в холодном поту, а посреди трудов праведных или же застолья вдруг словно бы впадаю в забытье, в некую внезапную прострацию. И вот уже меня здесь нет, а я где-то там, в безбрежных далях прошлого, пытаюсь изменить то, что когда-то сотворил. Так в комнате своей начинаешь переставлять предметы, надеясь тем самым как-то изменить судьбу или хотя бы уверить себя в том, что такое в принципе возможно. Ну передвинешь шкаф — так все равно не сможешь к жизни возвратить то дерево, из которого он сделан.

Все больше склоняюсь к мнению, что для того, чтобы нечто достойное совершить, ну, скажем, написать давно задуманный роман, необходим тот же набор условий, который даст возможность удовлетворить женщину, — желание, умение и неутолимая страсть, к тому же помноженные на здоровье и усердие. По крайней мере, на каком-то ограниченном отрезке времени без этого не обойтись никак. И все же удивительное дело, иной раз все требуемые условия соблюдены, однако стоит появиться еще и стимулу к работе, как тут же пропадает желание писать. То есть желание-то есть, но вдохновение куда-то улетучивается. И совершенно напрасно старается очаровательная муза, нашептывая мне на ухо нежные слова. Видно, так уж я устроен — оказываюсь совершенно бесполезен, если от меня чего-то очень, очень ждут. Тут, видимо, дело в том — кто ждет. О господи! Да отставьте, наконец, меня в покое!

Опять мне вспоминается Крым, август, теплое ласковое море и… И снова возникает мысль, будто что-то мною сделано не так — не с тем дружил, не тех любил, а с теми, кого бы стоило любить, даже не успел, если уж по правде, познакомиться. С утра до поздней ночи суета, и даже ночью, когда совсем без сил, не спишь и думаешь о том, с кем и зачем на следующий день повстречаться стоит. Гирлянды лиц и хороводы тел, во фраках, в шортах, бегущие куда-то, просто лежащие в халате на диване или же загорающие на пляже голышом…

Вот странное дело, почему обилие раздетых тел совсем не возбуждает? Разве что самую малость, да и то всего лишь поначалу. А потом все это воспринимаешь как некую узаконенную, всеми принятую мораль — ну что же тут такого, если так договорились? Что особенного в том, если проституток развозят по домам, а сутенеры собирают дань с них, несущих миллионам мужиков и баб оплаченную страсть и удовольствие? Все просто, только заплати. И никаких проблем — получишь все, что только ни закажешь.

Недавно, пользуясь затишьем на дежурстве, имел неосторожность вычитать нечто про сотню способов, как кончиком языка развести огонь где-то пониже поджелудочной железы, видимо там, где он давно потушен. Ей-богу, тут же захотелось автору ответить — а стоило ли путем резекции брюшной полости перелицовывать «Любовь» Юрия Олеши? С другой стороны, что сам-то я могу про это написать? И что из моего знания при определенных обстоятельствах намерено на свет явиться? Букет сонетов про былую страсть? Романтическая исповедь состарившегося донжуана? Вот если бы предметом исповеди была не моя, так или иначе, но уже прожитая судьба…

Так, собственно, и возникла эта идея — написать историю проституции в России. В общем, так, да не совсем так. Вначале-то я ни о чем не помышлял — сидел себе на своем посту и в ус не дул. Потом только начал прислушиваться, присматриваться. Я уже говорил, что топтуны про нас с вами все-то знают, однако каждый «по чуть-чуть». Если же сложить все их рассказы вместе да еще добавить то, что сам по этому делу накопал, — тут-то и вырисовывается не просто мозаичная картина, но целая история. И в этой истории самое интересное не кто, кого, как, почему и в какой позиции «имел», но совсем вроде бы не связанный со всем этим вопрос — а не является ли такой способ существования универсальным средством для продления этой жизни? Речь о жизни тех, кто правит нами там, где-то наверху. Это и Гога-колобок, и еще более узнаваемые лица. А среди них начальники, депутаты, министры и вожди. У меня даже тезис такой возник — «Проституция как способ размножения элиты». Любопытная была бы тема для дискуссии. Только ведь сами-то они про себя — молчок! Так что приходится мне вместо них писать в некотором роде исповедь если не участника, то уж наверняка соглядатая, безмолвного до поры до времени свидетеля событий.

Вы спросите — зачем? Стоит ли горбиться над письменным столом, портить глаза, набирая тексты для компьютера, а потом с вымученной улыбкой на губах обходить одно за другим издательства, все еще сохраняя надежду опубликовать роман? Зачем напрасно расходовать и без того уже изрядно растраченные силы? В чем стимул, в чем причина? Так я уже писал об этом — злость! Нерастраченная злость, она сама, как бы без моего ведома водит авторучкой по бумаге, рождает образы, анализирует характеры, кому-то даже заглянет под подол, где-то угадывает то, о чем умалчивают, а иной раз обнаружит и такое, что скрыто глубоко в неведомых закоулках чужого подсознания.

И вот на свет явилось нечто. Нет, не ребенок. И даже дом я не построил и дерево не посадил, разве что лимон в горшке на подоконнике у себя дома. И, как цветочный горшок, хранит компьютер корни, листья, стебли странного создания, видимо по недоразумению названного мной романом. А может, лучше — рассказ от первого лица?

Давайте предположим — повезло! Нашелся некто, кого уже тошнит от всех этих убогих гаррипоттеров, бегбедеров и псевдодетективных сериалов. Кому изрядно обрыдли эпические сказания про варваров и про спецназ. Кто затыкает уши, лишь бы умолкли все ниспровергающие юные пророки-проповедники, а вместе с ними и прочие маловразумительные персонажи. В общем, повезло, и наконец-то роман опубликовали.

Проходит время. И вот представьте, сижу я на веранде в приморском кабаке, на берегу лазурного залива. С моря дует легкий бриз, а вокруг меня давние приятели и друзья и просто незнакомые, но симпатичные мне люди. И все с почтительным, почти восторженным вниманием взирают на меня и слушают главу из нового романа. Я переворачиваю страницу рукописи, стряхиваю пепел с «голуазки» и внятно, с выражением и расстановкой, почти с актерской дикцией — откуда что взялось? — вновь продолжаю чтение. Пожалуй, это момент той долгожданной истины, ради которой только и стоило работать. В сравнении с ней ничего не стоят никакие гонорары. И даже слезы умиления в глазах, в сущности, так ничего и не уразумевших милых дам куда приятнее огромных тиражей и предложения киноворотил по поводу экранизации романа. Ах эти чудные мгновения!

Впрочем, ничего этого не будет. Ничего! Не будет, потому что одни не желают прочитать в книге правду про себя, другие опасаются, как бы такие откровения не повредили их карьере. Ну а прочие, как им и положено, всегда стоят на страже — то можно, а это запретить. И дело даже не в какой-то там, прости господи, цензуре, но что поделаешь, если владельцу журнала или издательского дома что-то не понравилось? Если раздражают их даже не сюжетные ходы, не малоприятные физиономии чем-то очень знакомых персонажей, в которых кое-кто с изумлением узнает себя. Дело не в том. Просто такие откровения могут нарушить тщательно отлаженный процесс — процесс ежеминутного размножения правящей элиты. Вы только гляньте — там, за тем кустом, и там, в салоне «мерседеса», и в офисе, прямо на столе, на подготовленных к подписанию бумагах, и даже на пленарном заседании какой-то Думы двое народных избранников залезли под скамью и, невзирая на возмущенные окрики зрителей с галерки, почкуются, делятся… Чуть не сказал, высиживают яйца. Однако, если припомнить яйца Фаберже…

И все же, если есть желание, как можно не писать? В сущности, это предсказуемое отношение элиты возбуждает даже больше, чем приготовленное для интимной близости супружеское ложе. Подруга еще копошится где-то там, снимая дамское трико и надевая полупрозрачный, до умопомрачения короткий пеньюар, а ты уже садишься за компьютер и… Словом, если уж ввязался в это дело, меня уже ничто не остановит.

Глава 17

Предчувствие расплаты

Главное — успеть! Вскочить на подножку автобуса, дождаться, когда захлопнется за тобою дверь, и только тогда, с подозрением оглядев немногих пассажиров, успокоиться, присев на жесткую скамью. Только бы они от меня отстали, только бы автобус не замедлял свой ход и не зажегся кроваво-безнадежный свет светофора на ближайшем перекрестке. Так я же и говорю, главное — успеть!

Эта троица начала меня преследовать, стоило только выйти вечером из дома. Вначале они держались в отдалении, но затем, видимо осмелев либо заметив, что я прибавил шаг, стали понемногу приближаться. Кто знает, что было бы, не появись неожиданно этот заплутавший в московских переулках дребезжащий старенький автобус? Ну а тут я из последних сил рванул вперед, схватил руками поручни и прыгнул на подножку, и только тогда немного перевел дух — теперь-то уж им меня точно не догнать!

Кстати, а вот то, что было бы, если б не успел, — это я как раз очень хорошо могу себе представить. Ну что, по-вашему, самое ужасное для более или менее нормального мужика? Думаю, все догадались, а если нет, то есть еще время это испытать. Нет, принудительное совокупление со щербатой стервой Томочкой здесь совершенно ни при чем — это бы мы уж как-нибудь перетерпели. А вот более близкое, как бы это поточнее назвать, интимное знакомство с Николашей… Бр-р-р!!! И дело даже не в том, что сам по себе Николаша являет собой существо в достаточной мере отвратительное, хотя бы потому, что ничем иным и не может быть законный муж Тамары. Однако по странному стечению обстоятельств мы с ним располагаемся как бы по разные стороны некой заложенной в мозгу преграды, переступив которую осознаешь, что можно все, прежде казавшееся недопустимым. Нет, лучше уж под колеса, чем вот так…

Автобус несется по темному, словно бы вымершему переулку — нет ни прохожих, ни освещенных окон, ни зажженных фонарей. И я начинаю понимать — что-то здесь не так, что-то с этим автобусом вообще не сходится. Что уж тут говорить, если даже пассажиры куда-то подевались. Вот тебе и успел. Сглазил, черт меня дери! И я кричу водителю:

— Сворачивай! Здесь автобусы сроду не ходили!

Он оборачивается, и я вижу Николашу, хотя это розовое личико с ярко-красными губами и позолоченными клипсами в ушах очень нелегко узнать. И когда только успел он сделать себе шестимесячную?

А впереди тем временем возникла высоченная стена, загораживая путь. Представляете, оказывается, там тупик, а мне об этом почему-то не сказали. И на стене огромное полотно с изображением фасада нашего ночного клуба, и на нем надпись аршинными буквами — «АУКЦИОН». А рядом голые девки в карминовых чулках отплясывают канкан, и вместе с ними тот самый невзрачный мужичонка, один из тех, что преследовали меня в эту ночь… Да это же я сам! О господи! Не может этого быть, но ведь похож, ей-богу! Будь у меня возможность, я бы его получше рассмотрел, но сзади наступает на меня кондукторша и, угрожающе раззявя свой щербатый рот, требует за проезд немыслимые деньги.

— Сударыня! Да где же мне их взять?

— Ах, нет? Ну тогда выметайся на ходу!

Да я и рад бы, но, как назло, автобус несется все быстрее и быстрее. Им-то, проклятым, все равно, они же на работе, а каково мне наблюдать сцену своей гибели?

И только тут я понимаю, почему автобус движется не по маршруту. Вот в чем дело! Автобус-то прислали из похоронного бюро, и не за кем иным, а именно за мной! Еще чуть-чуть — и я увижу лежащее в оцинкованном гробу свое безжизненное тело. Накроют крышкой, запаяют, чтобы ненароком кто-то не узнал, и с самого высокого моста гроб сбросят в воду! Зря, что ли, к ногам привязан груз?

Я пробую пошевелиться, но что-то не пускает, пробую задать вопрос, но никто не хочет отвечать. И тогда, набрав в легкие воздуха, из последних сил, жутким, не своим каким-то голосом ору:

— Стойте! Пощадите! Я все отдам! Только остановитесь, ну пожалейте несчастного папашу!

Я слышу визг тормозов, потом дверь со скрипом открывается и кондукторша таким, знаете ли, ехидным голосочком объявляет:

— Которые еще денег не собрали — вылезайте!

Какая между всем этим связь, я, честно говоря, поначалу и не понял. Только потом, когда уже вывалился из автобуса и ощутил под собой твердь мостовой, до меня все-таки стало доходить. Мысленно пересчитывая то, что еще осталось у меня в карманах, я, спотыкаясь на ходу, заковылял прочь, проклиная и того зловредного водилу, и более всего кондукторшу. Да уж, все это было явно неспроста! Подвергать подобному испытанию невинных, в сущности, людей в расчете на вынужденное их согласие — это ли не издевательство над здравым смыслом? Притом заметьте, что выходило так, будто бы я сам преследовал себя. Словно бы именно я в компании этих двух уродцев пытался убедить себя в необходимости совершения некоего поступка, на который у меня просто не хватало сил. Ничего себе! Да с какой стати я сам буду заставлять себя расплачиваться?

Только бы мне повидаться с Веней, и больше не нужно ничего! Даже после той, несостоявшейся его попытки использования в наших общих интересах достижений современной хирургии с целью обозрения моих внутренностей. Эх, зря я тогда, пожалуй, отказался! Теперь бы не пришлось блуждать в потемках в поисках выхода из тупика. По счастью, Веня недавно прикупил себе квартирку совсем недалеко отсюда.

Я прохожу через отделанную каррарским мрамором то ли аркаду, то ли подворотню. Миную двор с крохотным бассейном, где тихо плещутся золотые и оранжевые рыбки, и чуть поодаль в зарешеченном вольере что-то бормочет в полусне павлин. А вот и дом — бронзовые львята у подъезда, колоннада, массивная, кованная медью дверь, и все это увенчано огромным куполом. Словом, все как и положено, не хватает только флага. Да, здешний хозяин от скромности не должен помереть…

И вот уже поздний ужин плавно перетекает в задушевную беседу.

— Ах, Веня! Если бы ты знал, как тяжко всякий раз переживаю я нашу с тобой долгую разлуку. Особенно вот сейчас, когда на меня свалилась вся эта канитель. — Я сидел в кресле, обхватив голову руками, и, как полагается в таких случаях, раскачивался из стороны в сторону.

— Да ладно тебе, Вовчик. Пройдет время, и все понемногу образуется. А я со своей стороны помогу тебе, чем можно, только ты не дрейфь. Останешься без работы, так я и тогда тебя где-нибудь пристрою. Хочешь, тенором возьму в театр? — Веня с таким искренним сочувствием смотрел на меня, что, если бы не врожденная моя неприязнь к вокалу, да и вообще ко всякой опере, я бы тут же выдал ему что-нибудь этакое, вроде арии Радомеса из «Аиды». Ну а так…

— Добрая душа ты, Веня! Удивляюсь я, глядя на тебя. Если бы не ты, даже и не знаю, где бы ночевал сегодня.

— Что уж тут удивляться? Привязанность к братьям нашим меньшим — это естественное свойство всех нормальных людей. — Сидя на диване, Веня поглаживал голову любимого пса и, глядя на меня, щурил правый глаз и снисходительно улыбался.

— Ах, если бы все так рассуждали! — по-прежнему не унимался я. — Однако то, что происходит сейчас, просто не укладывается ни в какие привычные для меня морально-этические рамки. Дошло до того, что я даже боюсь сегодня дома появляться. А вдруг они опять придут?

— Не надо было неразделенную любовь превращать в свое политическое кредо. Чувства, как тебе должно быть известно, в делах только вредят. — Веня повернулся лицом к компьютеру, где, как всегда, маячило озлобленное личико незабвенной Лели. — Ему, видишь ли, рыночные основы наших отношений сделались не по душе. — И обращаясь снова ко мне: — Тут ты, Вовчик, что неудивительно, явно перегнул, так сказать, подменил несоизмеримые масштабы. Действительно, бывают на свете и преданная дружба, и взаимная любовь, но это совершенно из другой оперы. Твоя же задача, как я ее понимаю, не любить, а следовать заданным путем, не отступая от ранее намеченной нами линии буквально ни на шаг и ни в какую сторону…

— Но Веня! Я, можно сказать, всей душой… — Я густо покраснел, словно бы меня поймали на какой-то непристойности.

— Вот ты опять перебиваешь! — Веня оттолкнул пса и указательный палец освободившейся руки направил прямо в центр моего лба, словно бы обнаружил там подлежащего уничтожению комара или какую-то другую мерзость. — В иных обстоятельствах я бы наказал тебя именно за постоянный переход на личности и назойливую демонстрацию неуважения к нашим идеалам. Однако в данном случае мной руководит не разум, но всего лишь чувство сострадания. И оно не находит возможным оставить тебя вот в этом состоянии просто так. — Тут Веня оглядел меня с головы до ног и, судя по всему, пришел к неутешительному итогу. — У тебя неважная динамика, Вовчик. По моим многолетним наблюдениям, ты склонен к сползанию в беспредел путем вхождения в раж, то есть в запой, с последующим длительным выползанием из оного. Вот и сегодня ты скулишь и жалуешься на неустроенную жизнь, а завтра напьешься и провалишь наше дело. Честное слово, Вовчик, так нельзя! Даже и не знаю, как нам быть и что мне с тобой делать.

— Веня! Ну поверь мне еще раз. — Я чувствовал, как у меня подгибаются колени, еще чуть-чуть, и оказался бы лежащим на ковре.

— Или возьмем тот эпизод, когда ты нанес неизлечимую душевную травму Лелечке и дал деру прямо с операционного стола, попутно обвинив меня в применении методов сигуранцы и гестапо. — Веня до предела поднял густые брови, выпучил глаза и как бы в полнейшем недоумении развел руками. — Ну скажи на милость, откуда что взялось? Разве не я поддерживал тебя, когда советами, а где-то и немалыми деньгами? А если к этому добавить то, что я спасал тебя от заслуженной порки, уже и не помню сколько раз, тогда ты должен признать, что у меня просто ангельское терпение. — При этом вопреки произносимым словам на лице Вени явственно обозначились признаки нарастающего раздражения.

— Я же и говорю, что ты мой Альхен… — Я все никак не мог сообразить, какими бы словами успокоить благодетеля.

— Вовчик! Ты мог бы быть интересным собеседником, но вот беда, срываешься на брань по самому пустячному поводу. Уровня дискуссии ну никак не держишь. — Веня вскочил с дивана и теперь быстрыми шагами расхаживал по комнате. — У тебя начисто отсутствует чувство меры. Это касается и твоих личных выпадов против меня. Пойми же, наконец, что есть вещи, которые просто нетерпимы в приличном обществе. Ты однозначно нуждаешься в одергивании, иначе тебя периодически заносит.

— Веня! — снова покраснев, взмолился я, — Веня, больше этого никогда не будет!

— Остается лишь опровергнуть твой идиотский постулат о том, что эта девчонка стала единственным и последним существом, которое удерживает тебя в этом мире. — Веня в изнеможении плюхнулся на диван и, уже не глядя на меня, замахал перед моим лицом руками. — И не перебивай! Так вот, ты мне уже неоднократно заявлял, что считаешь себя анфан террибль, которому дозволено все, даже переспать с женой подчиненного тебе сотрудника. В сущности, это твое личное дело — с кем спать, а с кем не спать. Однако даже ты обязан когда-нибудь решиться на признание в том, что тут есть явная несправедливость по отношению к близким тебе людям, к твоим преданным товарищам. — Веня снова смотрел на меня, и его вылезающие из орбит глаза выражали одновременно злость, нестерпимую муку и что-то очень похожее на робкую надежду. — Запомни, что первый признак разложения личности властью, будем здесь точны, — это не что иное, как злоупотребление этой самой властью. Я имею в виду использование своей власти во зло по причине искаженного восприятия окружающего мира и преувеличения собственной значимости. Ты упиваешься своей властью над девочкой, однако подумай при этом о других. Неужели до сих пор не понимаешь, что им предстоит теперь выплачивать солидную неустойку, а для этого надо же где-то брать кредит. Зачем ты явно не чужих тебе людей на это обрекаешь?

Ну вот! Стоит только завести с Веней о чем-то разговор, как непременно все сводится к деньгам, словно бы, кроме них, нет ничего более достойного нашего внимания в этом мире. А так хотелось поговорить о чем-нибудь прекрасном. И еще очень хочется, чтобы он защитил меня и приласкал — ну не так, как пса, но тоже было бы приятно.

Даже и не знаю. Наверное, я напрасно затеял этот разговор, однако куда же мне деваться? Ведь если он по собственной инициативе пожелал стать для меня вторым «я», тогда к кому же мне еще пристало обращаться за советом? Но согласиться на такую офигенную контрибуцию я никак не мог. А Веня тем временем уже подводил итоги нашей затянувшейся беседы:

— Так что, Вовчик, раскошеливайся давай. Нечего тянуть кота за хвост, тем более что предложение тебе сделано, на мой взгляд, более чем гуманное и вполне приемлемое.

— Ну скажешь тоже. Ведь буквально раздевают догола! И что теперь предпринять, даже и не знаю. Может быть, мне люстру продать? Богемский хрусталь нынче снова в моде. — В качестве наиболее убедительного аргумента я попытался выдавить из себя слезу: — Веня, а нельзя ли как-нибудь иначе?

— Вовчик, дорогой, что у тебя было по истории? Не сомневаюсь, что твердая арифметическая единица. Пора бы знать, что после идеологической победы захваченная территория всегда отдается на разграбление войскам. Так что у тебя весьма ограниченный выбор вариантов. — Видя мое отчаяние, Веня протянул мне носовой платок и уточнил задачу: — В общем, или закрывай свой банковский счет, или же возвращай назад девчонку.

Да, судя по всему, неважные у меня складываются перспективы. Либо отдай все то, что нажито с таким трудом, а то и вовсе — родную кровинушку кинь на растерзание подонкам. И главное, что, в сущности, не из чего выбирать, потому как ни то, ни другое совершенно неприемлемо.

Глава 18

Параллельные миры

С недавних пор предпочитаю ни о чем ни с кем заранее не договариваться. Спрашивается, почему? Да я и сам толком этого не знаю. Видимо, просто потому, что не хочется кого-то подводить, кому-то наобещав — не выполнить, кого-то обнадежить — не имея оснований. Ведь и так бывает.

Сегодня вообще себя в изрядной степени нетрудоспособным ощущаю. Что шулер, что блатной, что проститутка — мне сегодня все равно, все для меня на одно лицо. И дело даже не в том, что тяжко мне всего лишь с перепою — а ведь я накануне в рот ни капельки не брал! — но странные события последних дней во мне что-то будто бы перевернули. Я бы даже примерно так сказал: «Душа болит!» Это если кто-то мне поверит…

А ведь и вправду странно — словно бы на день рождения не пришел, а вот на похороны вдруг явился, хотя никто приглашения мне не присылал. Будто бы так и положено, чтобы праздники проходили без меня, ну а когда возникнет потребность поработать заступом или киркой, тут уж без моего посильного участия не обходится. Видимо, каждому предназначена своя судьба, свое персональное, кем-то забронированное место в мире. Это все я понимаю. Но почему такая ноша свалилась на меня?

Тут вкратце следует рассказать о том, что предшествовало описанным событиям. Собственно, и рассказывать-то нечего, если не считать того, каким образом я очутился на этой своей должности. Вы уже, наверное, поняли, что после увольнения с прежней службы я, кроме навыков аналитической разработки и дознания, ничего не сохранил. Даже кошелек после судебных разбирательств оказался пуст — все до копейки сожрали адвокаты! Ну оставались еще кое-какие, вроде бы дружеские связи, их-то я и постарался использовать, когда оказалось уж совсем невмоготу.

Именно так я и стал штатным психологом, а если по правде говорить — привратником, то есть стоящим при вратах, на страже неких, поначалу неведомых мне интересов. Мог ли я ограничиться тем, что полагалось видеть там, за стеклом, в сияющем роскошью фойе, не имея возможности проследовать наверх, вслед за гостями? Если кому-то придет в голову такая догадка на мой счет, это значит, что он меня не знает. Однако всякому любопытству есть предел, либо же надо умело обходить эти самые пределы и преграды. Впрочем, дело здесь даже не в любопытстве, а в тех перспективах, которые открывало участие в игре. Я имею в виду не только игру в блек-джек, баккара или американскую рулетку.

Представьте, что сели вы за руль новехонького «опеля», однако же дело в том, что машина оказалась без приборной доски, то есть доска-то есть, а вот приборов нету — когда покупал там, еще в Европе, на них денег не хватило. И вот, не ведая, по сути, ни о чем, к тому же вновь после приличного подпития, я жму на газ и отчаянно верчу баранкой, пытаясь удержаться на слякотной дороге и, не дай бог, кого-нибудь ненароком не задеть. Кто знает, какие важные персоны там, за тонированными стеклами в движущемся тем же курсом шикарном лимузине? Мне с ними соревноваться ни к чему — только бы самому как-то удержаться на дороге. И все же кто они и почему я оказался не достоин счастья, которое вдруг в один прекрасный миг на них свалилось? Как это там сказано — будто бы лишь тот достоин счастья, кто каждый день идет за ним? Можно подумать, я не иду, то есть не еду! Нет, видимо, дело в том, что мы с ними совершенно разные, ну совершенно не похожие друг на друга люди, но вот ведь как и почему — этого мне покамест не понять. Ну не явились же они сюда с Луны! Нет, скорее уж я здесь неизвестно с какой стати оказался.

Возможно, что жили мы с ними в параллельных мирах. И в том мире, где жил я, по-прежнему на Патриарших ходит трамвай, и первомайские колонны демонстрантов движутся по улице Горького, и на здании Центрального телеграфа висят портреты всеми обожаемых вождей. А на работе раз в месяц раздают продуктовые заказы, и, как обычно, на занятии кружка политучебы опять докладываю я — на этот раз о преимуществах системы распределения при развитом социализме.

И вот теперь меня закинули сюда, в их мир. Закинули и даже не спросили — а надо ли мне это? И что теперь делать? Что предпринять, если уже нет ни привычных, устоявшихся понятий, ни прежних жизненных ориентиров, а есть только одно — желание купить-продать, а на полученную прибыль нажраться до отвала? Так я же и говорю, отменная жрачка — основа всех основ, и никуда от этого не денешься. Словом, выход остается лишь один — приноровиться, приспособиться по мере сил, кому как повезет и кому достанет смелости отобрать кусок еды у своего ближайшего соседа. Ну и чего же вы от меня хотите — вот этим самым я и занимаюсь! То есть жму что есть силы на педаль, намереваясь обойти соперника на ближайшем повороте.

Мне скажут — не убий, не укради, уступи дорогу, если кто-нибудь тебя попросит! И кто мне это говорит? Те самые «праведники», что по коварному навету распяли невиновного, а затем соорудили из него символ негасимой веры. И ради этого символа сжигали тысячи жизней на кострах. А теперь несутся впереди меня по этой самой, столбовой дороге, разбрызгивая по сторонам грязь, так что только успевай увертываться. Но в результате все равно оказываешься с ног до головы в дерьме…

Вы снова скажете, мол, если ты такой чудной, остался бы при своем — портретик Сталина над кроватью, пикеты у посольства империалистической державы и ежедневные письма в Генпрокуратуру с требованием призвать к ответу криминальных олигархов. Конечно, не бог весть какая это развеселая жизнь, но зато полнейшее ощущение собственной кристальной чистоты, даже руки не надо мыть, потому что и вправду чище не бывают…

Эх, граждане! Ну что вы льете мне фимиам за шиворот, а сами осетриной объедаетесь в три горла? А может, и мне тоже хочется. Будто не знаете, что самая желанная мечта оголодавшего бродяги — забраться ночью в гастроном и…

В общем, вот такая психология. Ну а дивиденды, курсы акций и прочая мудреная терминология нужны лишь для того, чтобы навести тень на плетень. Главное — урвать! А какие для этого понадобятся законы, указы и прочие установления — есть кому об этом позаботиться. Был бы соответствующий навар, а заинтересованные граждане найдутся.

С другой стороны, готов с вами согласиться, что без положительных эмоций жить нельзя. Вот и придумывают сладкие слова про ожидаемое всеобщее процветание, когда — под красным флагом, когда — под звездно-полосатым. А в общем все равно! Потому что рано или поздно неизбежно возникает ощущение, что тебя дурят, водят за нос, как какую-нибудь замарашку, мечтающую стать известной топ-моделью. Это если повезет. А если и вправду хороша, так для такой наверняка приготовлена постель и дюжина мужиков в придачу… Господи! Да что же это я все про постель да про постель. И откуда только у меня такие мысли?

А все потому, что опять возникает ощущение, будто Лулу — это коварная подстава, цель которой — обобрать меня до нитки, то есть все, что мне дорого, прибрать к рукам. Если так, то она с подобными актерскими задатками ох как далеко пойдет! Жаль только, что я в этом деле всего лишь что-то вроде дойной коровы или беспородного козла. Ах эта хитрая Лулу…

А вот вчера она меня и спрашивает:

— Папуля, это правда, что ты пишешь роман?

Правда, неправда… Меня-то больше интересует, а вот откуда ты, милая, про мои намерения узнала? Впрочем, кое-какие отрывки, должно быть, сохранились в памяти компьютера. А в основном — та самая флешка на манер Кощеева яйца. Только ко мне это никакого отношения не имеет, да и нечего вроде бы утаивать от вас — вот ведь, все как на духу, страницу за страницей излагаю, пользуйтесь, пока я добрый. Однако перспектива перерождения психологического триллера в банальный детективный сериал с поиском пресловутой флешки меня, должен признаться, совершенно не устраивает.

— Господь с тобой, девочка! Ну какой еще роман? Так, просто от нечего делать записываю кое-что на будущее. На тот случай, если останусь без работы. Будет тогда чем заниматься. Вот сяду мемуары писать. Представляешь, воспоминания старого хрыча, всю жизнь проработавшего ночным сторожем у дровяного склада. — Про сторожа это я специально для нее сказал, чтобы с лишними вопросами не приставала.

— Напрасно ты на себя так наговариваешь. Ты совсем еще ничего. Наверное, девицы на тебя заглядываются?

Эх! Мне бы только дождаться, когда ты на меня так поглядишь. А то все — папа, папа…

Нет, надо раз и навсегда с этими настроениями заканчивать! По существу, происходит нечто вроде самопроизвольного раздвоения — одна половина моего «я» мечтает залезть девчонке под подол, ну а другая, само собой, стоит на страже нравственности. При этом ежу ясно, что не может так вечно продолжаться — либо одна другую обязана вызвать на дуэль, либо та, другая даст этой кулаком в лоб, и все так или иначе кончится. Если судить по моим ощущениям, именно к этому идет.

Впрочем, случилось как-то мне присутствовать при подобном «раздвоении», которое происходило буквально на моих глазах. Сидели мы с приятелем-актером в ресторане «Дом актера». Близилась полночь, публика постепенно расходилась, официанты убирали со столов, даже верхний свет в залах уже погасили, включенными оставались только несколько светильников на стенах. И вдруг, когда в ресторане оставалось всего-то с десяток человек, по ковровой дорожке, минуя ошеломленного швейцара, входит он. Весь такой холеный, замшевый, будто только что с витрины магазина, и словно бы идет… да нет, парит он над толпой, то есть над той самой ковровой дорожкой, по которой звезды поднимаются на подиум Каннского кинофестиваля. Тут же возникает суета, спешно сдвигаются столы, и вот, неспешно попивая кофеек, мэтр, окруженный затаившими дыхание почитателями своего таланта, начинает рассказ о новом фильме. Честно признаюсь, что после первых двух его творений я бы и сам мэтра на руках носил, если бы такая возможность у меня имелась. Но тут я оказался, прямо скажем, не у дел, поскольку рядом с ним расположилась некая популярная в то время эстрадная певица. Да что популярная — вылитая Софи Лорен, это если судить по уникальным формам! Впрочем, и личико было очень даже ничего. Сидим мы, слушаем про историю любви под музыку какого-то романса, и все не сводим с мэтра глаз. А та, что вылитая Софи, так просто обеими руками в него вцепилась, и впечатление такое, что вот еще немного — и… Тут наша Софи глянула в окно, разжала пальцы и, извинившись, устремилась к выходу. Должен признаться, что с этого момента я на рассказчика даже не глядел, не говоря уже о том, что ничегошеньки из того, что он наговорил, уже не помню — фильм-то потом получился так себе. А с улицы тем временем доносился визг тормозов, сигналили автомашины — это Софи перебегала улицу. Там, у тротуара на противоположной стороне стоял маленький, невзрачный такой автомобильчик, то ли «москвич» первого выпуска, то ли «запорожец». Как потом коротко объяснила нам Софи, муж звал ее домой. Так вот, тело и впрямь рвалось к нему, но сердце певицы в эту ночь должно было принадлежать другому. Где-то примерно через час мэтр закончил свой рассказ, при этом певице пришлось еще пару раз выбегать на улицу, ну и в итоге… в итоге одна половина ее «я» вместе с телом Софи Лорен все же отправилась туда, где ей и надлежало быть согласно желанию супруга. А вот душа… Да кто ее разберет, эту таинственную женскую душу?

— А вот что бы ты на ее месте сделала?

Лулу подпирает очаровательную головку кулачком и некоторое время раздумывает. А затем выдает мне вот такое:

— Не надо ей было шляться по кабакам. А уж бегать через дорогу туда-сюда — это и вовсе напрасное занятие.

И то верно. Я и не подозревал, что у Лулу такой рациональный склад ума — видимо, вся в мать, а не в меня. Но все же интересно, как бы она в подобном случае поступила?

— Ну, если бы в том «запорожце» сидел ты…

Лулу смотрит на меня и улыбается. А я, честно говоря, даже и не знаю, как мне это понимать и что она под этим «ты» подразумевает — то ли просто водителя, то ли любовника, то ли отца. Эх, почему я в свое время так и не решился стать художником? Может, и обо мне бы сейчас так говорили — «мэтр». Да и заехал бы я за Лулу уж точно если не на «кадиллаке», так на «опеле».

Знаю я, о чем вы сейчас думаете. Вот, мол, старый дурень чуть ли не грезит наяву и воображает себе невесть что — и про девчонку, и про свой якобы загубленный талант. Потом скажет, что вот власть перед ним оказывается виновата, мол, что-то там не позволила, где-то помешала, бульдозером прошлась по его картинам… Да нет, картины вон они, висят. Во всяком случае, те, что были написаны когда-то. Ну а уж ненаписанное — теперь это не вернешь. Я о том времени, что минуло безвозвратно. И если еще оправданий поискать, то несомненно вот что — врожденная осмотрительность сработала.

Должен признаться, что после того случая с цветами, которые мне пришлось вручать на Первомай, предпочитаю не лезть понапрасну на рожон и, если есть хоть какая-то возможность, заранее планирую, как избежать вероятных неприятностей. Помню, был у меня когда-то приятель, на югах встречались, сладким персиком закусывали молодое крымское вино, говорили про Пикассо, Сезанна и Ван Гога. Так вот он мне рассказал, что из всего их выпуска художественной школы только трое рискнули выбрать карьеру живописца. Самое любопытное, что остальные пошли не куда-нибудь там еще, а в физики. Ну уж удивили! Так ведь, между прочим, тоже творчество, причем не зависящее ни от идеологии, ни от указаний сверху и иных, куда более огорчительных причин. Да что тут говорить, могло ли быть в те времена что-нибудь другое, столь же далекое от углубленного изучения истории КПСС и ссылок на решения очередного съезда? Но вот если тебя на третьем курсе вызывают в деканат и предлагают в интересах государства перейти на учебу в другое заведение — или ты не комсомолец? — тут поневоле задумываешься, а не дал ли ты маху тогда, когда изменил своему настоящему призванию?

Ну что ж, стать живописцем не сбылось, да и с прежней службой в итоге не заладилось, и на то были свои причины. Теперь вот пробую кое-чего добиться в бизнесе.

Кстати, напрасно Лулу рассчитывала на то, что я расскажу ей про роман. А дело в том, что творение автора — оно в некотором смысле как ребенок. Нельзя показывать еще не родившееся дитя. Это все равно как муж потребовал бы сделать жене кесарево сечение, чтобы посмотреть, отвечает ли его представлениям плод, созревающий в материнском чреве.

Что уж тут говорить — форменное варварство и только! Так что и вам остается ждать, когда я допишу это свое «чудо» до конца. Может быть, тогда хоть что-нибудь поймете…

А что же Лулу? Я продолжаю размышлять о смысле бытия, а она уже спит. Видимо, за последние дни умаялась. Впрочем, сейчас ночь, Лулу и впрямь еще спит, а я что-то размечтался прямо на работе.

Глава 19

Ультиматум

Как-то раз, оказавшись в гостях в одном старинном доме на Тверской, я вышел из квартиры с намерением засмолить — там где-то был подходящий закуток, что-то вроде места для курения. Но так уж строили прежде дома гостиничного типа, что сам черт ногу сломит, пока там нужное место найдет, то есть коридор был длиннющий, ломаный, кривой, с многочисленными изгибами, разветвлениями и поворотами. Я повернул в очередной раз за угол и вдруг обнаружил под ногами некое подобие люка. Большой такой, кованого железа квадрат совершенно непонятного предназначения. А что, подумалось мне, может, это ход в таинственные подземелья и оттуда прямиком можно попасть в Кремль, и вылезти из-под земли где-то на Соборной площади, и пробраться в запретные хоромы, туда, где делается власть, где совершаются великие и, что поделаешь, не всегда добрые дела? Кабы попасть туда, вот был бы кайф! Впрочем, я тогда был уже слегка навеселе, а в этом состоянии подобные желания не в диковинку.

И вот я пробираюсь тайком по этому ходу, согнувшись в три погибели. Со стен на меня капает вода, у ног проносятся, повизгивая, какие-то омерзительные твари, и запах то ли привокзального туалета, то ли тления. Я поднимаюсь по скользким каменным ступеням, передо мной решетка с проржавевшим замком. Замок скрипит, упирается и наконец-то поддается — да, старинные замки очень внушительны на вид, но столь же ненадежны. Я иду наверх. И где же та таинственная дверь, за которой меня ожидает то, ради чего я сюда явился?

Представьте себе, я ее нашел. Прополз, пробрался, избегая неприятных встреч — как мне это удалось, сам удивляюсь. Передо мной то ли огромный кабинет, то ли зал для заседаний, то ли еще бог знает что — в общем, место, где готовятся те самые великие деяния. Попробовал было затаиться за портьерой, но в целях личной безопасности пришлось подыскать местечко под столом. Зал постепенно заполняется, я слышу неразборчивое бормотание, приглушенный смех. И вдруг наступает тишина. Чьи-то уверенные шаги, звук сдвигаемых стульев, все усаживаются. Ну а я скорчился, как и положено, стоя на коленях, и слушаю, слушаю, затаив дыхание и упираясь взглядом в ослепительно начищенные ботинки и лакированные туфли на среднем каблуке. Вот оно, долгожданное прикосновение к величию. Я восхищен! И даже буквально каждой частицей своего согбенного здесь, под столом, сознания ощущаю причастность к принятию основополагающих решений. Эх, дали бы мне слово, уж я бы выдал! Все бы про все им рассказал… Ну да! Будто они сами этого не знают…

И чего только в голову иной раз не взбредет, когда вдруг обнаруживаешь нечто напоминающее тайный ход. Жаль только, что без инструмента мне такую махину не поднять, так что понадобилось обратиться за помощью к хозяйке.

— Да что ты, Вовчик! Господь с тобой! — Милая дама совсем уж неприлично вытаращила глаза и замахала на меня руками. — Мы же с тобой сейчас стоим над самым центром Елисеевского гастронома, а под этим люком находится железный крюк, а на крюке висит огромная люстра, ну ты же видел ее, над самой серединой зала. Представляешь, что может произойти…

Намерения обрушить люстру у меня, конечно, не было, то есть, если честно, ничего подобного в голове даже отродясь не возникало. Однако признать, что таинственное нечто, замаскированный пролом — это всего лишь ход к гастрономическим изыскам, смириться с этим оказалось нелегко. Я потом еще долго прохаживался возле люка, пытаясь уловить хотя бы аромат голландского сыра или же любительской колбасы и по-прежнему отказываясь верить, что все так просто, что полет моей фантазии в который уже раз сводится куда-то на уровень среднестатистического живота, а может быть, и ниже. Словно бы искал смысл жизни, а нашел всего лишь использованный талон на получение продуктового дефицита, минуя очередь. Грустно, ничего не скажешь!

И вот теперь, сидя за стеклом в своей коморке и по служебной обязанности, а скорее по привычке, разглядывая тех, кто входит к нам через парадную дверь, я ощущал примерно ту же пустоту, то же безмерное разочарование, которое настигло меня там, у люка. Все эти люди, идущие по мраморной лестнице туда, где ресторан, игорные залы и девочки в шикарных номерах, все они изо дня в день карабкаются наверх лишь для того, чтобы удовлетворить свои потребности, то есть дать выход накопившимся страстям и поддержать в должном состоянии физиологию. И больше ничего! И никакая это не элита, а самое обыкновенное…

Но что же тогда я здесь делаю? Что же, моя мечта сделаться одним из них? Ох, вот опять назревает этот ненужный конфликт с моим alter ego. Получается так, что один из нас рвется к процветанию, готовый торговать буквально всем и вся. Другой же пишет сатирический опус обо всем этом бедламе… Или же написал? Во всяком случае, пора заканчивать, потому что уже не будет ничего такого, что в этой жизни могло бы удивить. Разве что явится некто мудрый, непогрешимый и великий, присядет рядом на скамью и неторопливо, доходчиво объяснит мне, что к чему, в чем я не прав и в чем конкретно заблуждался…

И вот неожиданно перед зеркалом возникает — кто бы вы думали? — да, да, Кларисса собственной персоной и, загадочно ухмыляясь, едва ли не строя мне глазки, осторожно так, костяшками пальцев стучит по хрупкому стеклу. И шепчет:

— Вовчик! Открывай! Есть тема для очень занимательного разговора. А если не откроешь, как бы тебе не пришлось об этом пожалеть.

Ну и что мне оставалось делать? Со скрипом сдвинулось с места массивное зеркало, и в образовавшуюся щель с трудом протиснулась Кларисса. Предвидя такие обстоятельства, право, ей стоило бы изрядно похудеть.

— Тесновато тут, — устраиваясь на откидном стульчике, разочарованно произнесла Кларисса. — Да уж, явно не хоромы! Я думала, у тебя здесь солидный кабинет со всяческими причиндалами. Ну там винный бар, холодильник с закуской и пивком. Да и кушеточка для встречи особенно почетных гостей совсем не помешает. — Тут Кларисса игриво посмотрела на меня. — Хочешь, с Гогой об этом поговорю? Если я попрошу, он мне не откажет.

— Говорил же, что пива давно уже не пью. А коньяк в холодильнике не держат, — с явным раздражением ответил я, намеренно не отреагировав на пошленький намек насчет кушетки.

— Ну-у-у, как знаешь. — Демонстрируя наигранное разочарование, Кларисса продолжала оглядываться по сторонам, словно бы здесь было еще что-то, на что можно смотреть, кроме меня и портативного компьютера. Похоже, многоопытная интриганка так и не решалась перейти от слов к тому делу, ради которого она сюда пришла, слишком уж многое зависело от исхода нашего с ней разговора.

— Неважно выглядишь.

— А потому, что плохо спал.

— С кем? — попыталась она сострить, но, не дождавшись моего ответа, спрятала насмешливую улыбку и спросила ласково, елейным голоском: — А как твоя протеже нынче поживает?

Так-так. Становится уже горячее. Само собой, вся эта пиво-алкогольная прелюдия была лишь для отвода глаз. Теперь же наступает момент то ли очередного вранья, то ли долгожданной истины. Только вот что я смогу ответить ей на прямой вопрос? Да ладно, там видно будет, ну а пока что так:

— Да не твое дело…

— Это как сказать. Кому, кроме меня, о тебе, пропащем, позаботиться? Подружки твои давно небось все вышли в тираж, и что же остается? Эта жалкая беззубая тварь Томочка либо и того хуже… Вот и Николаша уже с интересом на тебя поглядывает. — Кларисса ухмыльнулась одной стороной лица, на другой по-прежнему изображая безусловное сочувствие. — Не веришь? Ну вот ей-богу! Истинный крест! Век воли не видать! — Я так и не понял, то ли она перекрестилась, то ли еще что, а между тем Кларисса продолжала: — И вдруг среди этого унылого в общем-то небытия, вроде бы ни с того и ни с сего возникает эта девочка, словно бы фея, вышедшая на лужайку из глухого леса. А кстати, Вовчик, как все-таки она к тебе попала?

Ну вот опять! Опять возникает такое ощущение, будто лежу, болезненной немощью прикованный к кровати, и даже некому сбегать в магазин. А из репродуктора что-то пронзительно-визгливое наяривает неутомимый патлатенький скрипач, и мне опять до него никак не дотянуться.

— Ты меня не тронь, потому что я железная, — словно бы подслушав, о чем я сам с собою рассуждаю, вдруг заявляет мне Кларисса и, выпятив и без того внушительный живот, корчит совершенно отвратительную рожу.

И в самом деле, что ты с ней поделаешь? Остается лишь молча сжать кулаки и, немея от предчувствия трагической развязки, ждать, когда же объявят приговор.

— Ты подумай, ну какой из тебя получится отец? И куда теперь будешь приводить своих подружек с Ленинградки и с Арбата? Представляю, Лулу на кухне хлопочет по хозяйству, а ты с очередной шлюшкой тем временем в постели развлекаешься. Ну до чего прелестная картинка! — Кларисса перевела дух. Видимо, как человек совсем не чуждый психологии, это уж само собой, она пыталась убедить меня в том, что поздно изменять свои привычки в зрелом возрасте. И в чем-то она была права. — Ну ладно. Предположим, вы как-нибудь устроитесь, но вдруг в один злосчастный день Лулу узнает, что ты и есть тот сутенер, который…

— Но это же неправда! — попробовал закричать я, но неожиданно мне словно бы сдавили горло, и звук получился какой-то пустой и малоубедительный.

— Я тебя умоляю! Хочешь сказать, ты тут совсем не при делах?

— И все равно ты врешь… И она в это не поверит… — Я замолчал, пытаясь подобрать нужные слова. — Я же не думал… Откуда я мог знать, что Лулу — это моя дочь?

Видя мое замешательство, злодейка поняла, что уже почти добилась своего, и несколько изменила тактику:

— Послушай, Вовчик! Мы с тобой не первый год знакомы, можем обойтись и без брехни. В конце концов, мне откровенно наплевать, дочь она тебе или подружка. Хочешь, хоть из соски молочком ее корми. Хочешь, положи к себе в постель. Но вот что, милый мой, ты должен уяснить для себя в этом деле окончательно. Если не желаешь потерять Лулу, изволь компенсировать нам расходы. И недополученную прибыль не забудь приплюсовать! — Тут Кларисса назвала совершенно умопомрачительную сумму…

— Ты спятила? Откуда у меня такие деньги? Да я же в наше дело все до последней копеечки вложил. И потом… — тут я чуть запнулся, — потом, должны же быть хоть какие-то гарантии? Скажем, через год ты опять заявишься ко мне и…

— А вот это, потс, твои проблемы, — уже не скрывая презрения ко мне, сквозь зубы процедила, словно опытная бандерша, Кларисса. — Только ты учти, что здесь никакие уловки не проходят. Однако и то верно, что не в моих правилах доводить клиента до греха.

Почему-то мне вспомнилось побережье Финского залива, и тело Мити, запутавшееся в водорослях на отмели, и печальные сосны там, на далеком берегу.

Глава 20

Что делать?

Должен покаяться, что с недавних пор стараюсь без надобности особо не сближаться с людьми. Ну так — здрасте-здрасте, и не более. Признаться, боюсь увидеть на чужом лице печать неминуемой разлуки. А почему? Ну вот случилось, что называется, запал в сердце некий человек, общаешься с ним, разделяешь его радости или тревоги. И вдруг раз — и нет его! Что тут скажешь? Тяжко так, что не приведи господь! Самое страшное бывает, когда и сил уже нет, и передохнуть нет никакой возможности, и ничего не в состоянии изменить.

Вот и с Лулу — знать бы ее не знал, и все было бы просто и без нервов. И не пришлось бы длинными ночами мучить себя, выискивая оправдания, рассматривая обстоятельства так и сяк, прикидывать, что было бы, поступи я иначе. А толку что, если все уже случилось?

И кому могла прийти в голову такая дикая мысль, будто был я знаком с этим патлатым затейником, с уже упоминавшимся Антоном, еще задолго до последнего аукциона? Что из того, будто вопреки правилам я его с Лулу в наш клуб той ночью пропустил? По моему мнению, это ровным счетом ничего не значит, потому как с тем же успехом можно утверждать, будто я кум и брат большинству из нашей постоянной клиентуры, заядлых любителей «клубнички» или «остренького».

Да не был я с ними никогда и ни в каком родстве! А иначе разве сидел бы теперь тут, в этом занюханном гадючнике? То-то и оно, что мне самому, без чьей-то помощи пришлось по жизни пробираться. И если бы не досадный тот просчет, не я бы на них украдкой пялился, а совсем наоборот — вся эта шобла объевшихся котов передо мной расшаркивалась, можете мне поверить, знаю, потому и говорю!

В сущности, какая бы беда ни приключилась, всегда можно найти объяснение в том, что где-то ненароком согрешил. А иначе, с чего бы вот так не повезло? Вроде бы стараюсь делать добро людям, а на меня постоянно сыплются несчастья. Ну в самом деле, все как одно к одному — и роман никто не хочет напечатать, и совсем некстати навалились эти неприятности с Лулу, и денег вечно не хватает. Господи! Надоело-то все как! Как хочется покоя!

С другой стороны, а зачем вот именно это произошло и почему? С чего вдруг нам с Лулу выпала такая жалкая планида? Чем конкретно мы оба перед Всевышним провинились? Никакого особенного криминала я за собой не нахожу. Так, все по мелочи, не больше и не меньше, чем у других. И где же был тот Рубикон, перешагнув который мы вопреки ожиданиям оказались у разбитого корыта? Впрочем, что уж тут скрывать — я дважды разведен, Лулу тоже не святая. Ну и представьте, если уж по делу, что нам за это полагается? Да, в рай, уж это точно, путь закрыт.

В общем, ничего другого не остается, как исповедаться. Перед кем? Да перед кем угодно, хотя бы вот перед самим собой. Все просто и удобно. Пишешь как бы от имени некоего выдуманного подлеца, так что никому и в голову не придет, что под его личиной ты сам прячешься. Вся неприязнь, все возмущение читателей достанутся ему, а у тебя в итоге словно бы с сердца свалится тяжелый груз и даже сознание в некотором роде просветлеет. Так вот и в Интернете, на виртуальном форуме — стоит только сменить свой ник, и жизнь начинаешь заново. Главное — так все запутать, чтобы никто и ни о чем не догадался. И все твои прошлые прегрешения сразу с тебя спишут, потому что никому и в голову не придет, что ты и тот, кто будто бы ушел, — это же одно лицо.

Увы, в реальной жизни так не получается — за все приходится платить. Даже если подумаешь, что вот на сей раз пронесло вроде. Ну а когда все уже случилось, тут остается только мучительно припоминать, где и когда в метро старушке место не уступил, кого просто со злости обругал, а кому испортил жизнь, да так, что, как ни старайся, теперь ничего уже по большому счету не исправить.

А что, может, и правда — начать повествование нужно туманно, а уж затем постепенно освобождаться от этой самой изначальной неопределенности. Такую формулу будто бы вывел один ныне почитаемый писатель-эмигрант. Вот и я, следуя его совету, поначалу затемнился, намудрил так, чтобы никто ничего не заподозрил, а теперь приходится разгребать самим же собой навороченные завалы в попытке прояснить, зачем все это написал. Ну уж не для того, чтобы кому-то что-то разъяснить. Напротив, скорее уж самому мне кое в чем надо разобраться. Увы, очень непростое это дело — понять, где правда, а где ложь и где человек попросту придуривается, надеясь за скоморошеством скрыть то, о чем очень не хотел бы вспоминать. А то и намеренно вводит в заблуждение, рассчитывая, что удастся уйти от наказания. Да я и сам иной раз путаюсь — что, почему да как? И, главное, зачем все это со мной было?

Иной раз в голову такое оправдание приходит, будто порядочный, ну прямо-таки до одури идеальный человек никогда ничего стоящего написать не сможет. У этого бедняги даже сказка о рыбаке и золотой рыбке не получится, потому как образ злой, сварливой старухи ему не по зубам. Ну откуда ему знать, что чувствует подобная особа, если сам он в ее шкуре сроду не бывал, нет, не буквально, конечно, но в похожем состоянии. Вот и теперь вольно или невольно приходишь к выводу, что все, что со мной случилось, — все вроде как одно к одному. Словно бы всю прошлую жизнь я только и делал, что собирал в каком-то закоулке памяти, как в старом сундуке, такие разные, прежде скрытые для окружающих, такие малопривлекательные, иной раз просто омерзительные лики своего «я», которыми уж точно незачем гордиться. Но вот приходит время, и вылезают из этого самого сундука и Николаша, и Веня, и Гогочка, и даже парочка Кларисс — одна в обнимку с Томочкой, а другая вот уже примеривается, как бы сподручнее да поточнее по зубам ей врезать. И это при всем при том, что к голубым у меня ничего нет, кроме отвращения, бюстгальтеров и юбок я сроду не носил, да вот и зубы по-прежнему свои, а не вставные.

Наверное, кто-то меня захочет упрекнуть в том, что достойного во всех отношениях персонажа я так и не в состоянии оказался описать. Да где вы его видели? Дайте адресок, я съезжу посмотрю, а потом, если понравится, на себя примерю. Только боюсь, что такой образ будет явно не по мне. Выяснится, что где-то жмет, а где-то морщит. Ну а сделаешь резкое движение, так вся конструкция тут же разъедется по швам. И сколько потом ни оправдывайся, мол, что злого умысла нисколько не имел, вряд ли кто-нибудь поверит.

Все чаще думаю, не стоит ли мне свое творение сжечь? По правде говоря, оно практически готово, а я теперь так только, кое-что подчищаю и дописываю. Похоже, и Кларисса об этом догадалась, иначе не стала бы мешать его с дерьмом, прочитав всего-то несколько глав, из которых к тому же были полностью изъяты даже намеки на реальных фигурантов — то есть просто ни одной фамилии. И с чего это они так все перепугались? Наивно же верить, что две сотни страниц в общем-то не так уж плохо написанного текста смогут что-то изменить. Кажется, Лев Троцкий говорил: «Сатира еще никогда не разрушала социальных учреждений». Да уж что верно, то верно — вряд ли мое творение поможет излечить Россию. А вдруг поможет вылечить меня? Только вот никак не разберусь, в чем суть моей болезни.

И что теперь делать, если больше надеяться ни на кого нельзя? Тем более что даже давние друзья за что-то ополчились. И вот жуткие вещи приходится слушать про себя. Будто живу я на заработки проституток. Будто пишу книгу, посвященную их тайным связям с нынешней «элитой», и столь нелепым способом пытаюсь отомстить тем, кто когда-то мне дорогу перешел. Именно так! Так я же и говорю — чего только в голову им не приходит! И даже будто бы мечтаю о том — это уж совсем невообразимо! — мечтаю занять достойное место среди этой сволоты.

Сжечь можно бумагу. Можно кинуть на дно глубокого колодца флешку с записью текста моего романа. Можно компьютер вдребезги разбить, чтобы ни одного бита информации в нем не оставалось. А дальше что? От самого себя ведь все равно не убежишь. И будет эта неопубликованная исповедь терзать мой мозг, уничтожая меня изнутри, поскольку нет у нее выхода наружу. Так что же это такое? Исповедь-разрушитель? Роман-убийца? Ничего себе, терминатора придумал, нацеленного на одного меня! Сам себя приговорил, сам заказал и вот теперь спокойно наблюдаю, как приговор приводят в исполнение…

А что, может быть, взять да и рассказать обо всем Лулу? Бухнусь ей в ножки, покаюсь в своих многочисленных грехах, авось и вымолю прощение. И что потом? Фея не фея, но Лулу явно не из тех, что могут все вернуть назад. А тогда зачем? Сострадание мне ни к чему. Пусть каждый носится со своими переживаниями в одиночку. Нечего навешивать их на других! С другой стороны, не так уж это глупо. Сначала как положено — горькая исповедь, со слезами и прочими атрибутами чистосердечного раскаяния. Зато потом, когда удастся скинуть тяжесть с плеч, будете с облегчением взирать на то, как с этим продолжают мучиться другие.

Вот до чего дошло! Даже боюсь теперь идти домой. Ну в самом деле, что же мне сказать Лулу? Самое ужасное в том, что, по-видимому, она все понимает. Собственно говоря, если все задумано с ее участием, немудрено, что так. И даже более того — она знает наперед, чему еще предстоит произойти и о чем я вот именно теперь ну ни малейшего понятия не имею. Однако, глядя на ее удивительное нежное, почти родное личико, не могу в это поверить. Да никогда!

И все же, если бы это было так, мне стало бы гораздо легче. Не надо было бы изображать заботливого отца, не надо объяснять как, что и почему и в какое скверное мы попали положение.

— Послушай, ну зачем я тебе такой? Какой толк от меня как от отца, если у меня не будет ни гроша в кармане? — Я помешиваю ложечкой кофе, словно не догадываюсь, что он давно уже остыл. А Лулу молчит.

Видимо, обдумывает мои слова. А чего там думать, когда надо срочно принимать решение.

— Ты мне не веришь, — чуть слышно говорит она.

Ну что бы еще такое предпринять, чтобы она наконец-то разозлилась. Мне ли не знать, что, только потеряв самоконтроль, человек выбалтывает то, что в более спокойной обстановке удается скрыть.

— Хотелось бы верить, — отвечаю я и не могу удержаться от ухмылки, — отчего ж не верить, когда слышишь словно бы монолог из неизвестного творения Шекспира?

— Это ты о чем?

— Да вот о том, что ты мне тут наговорила за три дня. Целый ворох вранья, сомнительных признаний и еще бог знает что.

— Зачем ты так? Ну какая муха тебя сегодня укусила?

Странно, но мне кажется, что она начинает говорить со мной уже совсем не так, как разговаривают со своим отцом. Ни плача, ни обид. Может быть, просто в сценарии такое развитие событий не предусмотрели? Но, честно говоря, я даже не знаю, каким образом мне на это реагировать. Ну как? То ли радоваться тому, что уже есть, то ли надеяться, что и на этот раз пронесет, как-то обойдется? Вот если бы знать наверняка, а так ведь опять лишь смутные собственные ощущения и ее тихо, нежным голосом произносимые слова. Как шелестящий шепот губ, как шорох ветра в занавесях на темных окнах… Я закрываю глаза и вижу перед собой Полину, я снова теряю голову, глядя на нее, и готов поверить…

— И все же, ты веришь или нет?

Пожалуй, у Полины это лучше получалось.

— Я же сказал. Хотел бы верить.

— Ну и что нужно, чтобы ты поверил?

И в самом деле — что? Прислушаться к голосу крови? Так он такого мне наговорит — давеча еле пришел в себя под ледяным душем. Ну и чего мне не хватает? Особенно обидно будет сознавать, что вот сейчас, только что мимо промелькнула твоя счастливая судьба, а ты ее отчего-то не заметил.

— Может, тебе принести документ с печатями и подписями всех заинтересованных лиц, включая безвременно ушедших?

— Ну, ты уж скажешь…

— А почему бы нет? Ты только попроси, я сейчас пойду и сделаю.

— Как это так?

— Да с кем надо пересплю…

— Вот и верь тебе после такого! — Я чувствую, что упускаю нить беседы, и словно бы уже Лулу ведет допрос. А может, именно так это ими и задумано?

— Почему бы тебе сразу не признать, что ты с самого начала ни единому слову моему не верил?

— Ну сколько раз тебе повторять? Я очень хотел и даже теперь хочу…

— Чего?

Ну вот опять! А может, взять да и признаться? Ну и как я тогда буду выглядеть? Сексуально озабоченный папаша на коленях перед своей дочерью… Ужас, да и только!

И все же мне кажется, что еще чуть-чуть, и она должна сказать, мол, никакая я тебе не дочь, а так, заезжая шалава из Хохляндии, погнавшаяся за длинным рублем. Да мало ли их тут! Тогда все было бы просто и определенно. Прощальное свидание… Ну что тебе стоит, дорогая? Не в первый же раз… А после всего-то и потребуется — позвонить Клариссе, тут же явится. Наверняка кто-то из них до сих пор дежурит у подъезда. И тогда — прощай, прощай, Лулу!

А вот стоит вообразить, что она ушла, и до того мне гнусно и омерзительно становится, вы даже не в состоянии представить. Словно приговоренный к казни, медленно, шаг за шагом поднимаюсь я на эшафот и ничего не могу с собой поделать — лью слезы и рыдаю навзрыд! Жаль только, что этого никто не видит, потому что на голове у меня будто бы мешок. А может, красный колпак, та самая маска коварного и безжалостного палача? Такое предчувствие, что до самого момента казни я этого так и не узнаю.

И все из-за того, что не могу, просто нет сил… Нет сил взглянуть в эти родные, милые глаза и во всем признаться. Только представьте себе старого глупца, поверившего, будто бы явка с повинной освободит от неизбежной кары. Смех, да и только! Хотя какой уж теперь смех? Да и никак невозможно про это рассказать — про Антона-стукача, с юных лет работавшего на меня осведомителем, про то, что на аукцион в ту страшную ночь я его с Лулу пропустил по прямому указанию начальства. Пусть все мое участие в делах сводилось к использованию прежних связей по работе и разработке схем переправки нелегального товара за рубеж. Пусть я не был главным — надо же иметь в виду, что это Кларисса меня в свой мерзкий бизнес заманила. Но ведь и об этом тоже совершенно невозможно рассказать. Если бы в памяти все как-то само собой не перепуталось, собственно говоря, с Клариссы и надо было бы начать рассказ. И не могу отделаться от ощущения, что ею и закончится.

А в итоге напишут — помер от вялотекущего гастрита. Вот и все дела!

Глава 21

Последняя встреча

Нет, ну почему я не могу хотя бы изредка пообщаться с Веней, поговорить о том о сем, обменяться с ним жизненными впечатлениями. Ну что в этом зазорного, чем и кого тут можно обидеть или удивить? В конце концов, в каждом мало-мальски приличном человеке должно быть мощное второе «я», с которым он попросту обязан находиться в постоянном контакте, даже конфликтовать время от времени. Это ваш самый преданный советчик, который позволит избежать непростительных ошибок и на основе логических построений обрести душевную благодать, иначе говоря, столь необходимую устойчивость. Альтернативы этому не было и нет, потому как даже регулярные пробежки по утрам, теплые ножные ванны на ночь и советы бывалых докторов не помогут вам выпутаться из очередного кризиса. Ну станете терзать себя и домочадцев, будете искать виновных в собственной бездарности где-то там, за пределами измученного неудачами своего сознания. В итоге же все, что вам останется, — это, присвоив себе некий псевдоним, чтобы ненароком не узнали, отправиться туда, где уже полным-полно таких же недоумков и слепцов, что бродят в поисках утерянного смысла жизни или же хотя бы вдохновения. Что это будет — виртуальное пространство или просто сон — не так уж важно.

Но вот опять все та же знакомая картина — бежевые портьеры, белесая, словно бы выцветшая ночь. И снова продолжается наш с Веней разговор.

— Вовчик! Ну почему ты этого стыдишься? Ведь это же самое милое дело — взять да и предложить кому-нибудь себя. Спрос, как тебе известно, рождает предложение. — Веня сидел за массивным письменным столом и, напялив на нос очки, изучал биржевые сводки на экране своего компьютера.

— А вот если я тебя об этом попрошу…

— И не проси! — Последовал легкий взмах рукой, так примерно отгоняют назойливую муху. — Твои просьбы, кроме убытков, не приносят буквально ничего. А коли нет прибыли, так и не о чем тут говорить.

— Веня! Ты прямо-таки марксистом стал. Это же он утверждал, что ради прибыли капиталист готов пойти на любое преступление.

— Дурак он был, твой Маркс! — Веня оторвался от дисплея, сдвинул очки на лоб и устремил сердитый взгляд прямо на меня. — Преступление, Вовчик, оно от слова преступить. Переступи ту самую черту, и все окажется не так, как тебе отсюда видится. — И, словно бы не на шутку обозленный тем, что отвлекли от важных дел, вдруг прокричал: — Нет, ты точно не от мира сего, если говоришь такие вещи! — И затем, как бы спустив пар, уже более спокойно: — Да ладно, брось, Вовчик! Все это пустяки.

— То есть как это пустяки? — Теперь уже меня начинало раздражать это Венино всегдашнее и нескончаемое лицемерие. — Раздеться догола на публике — это, по-твоему, пустяк?

— Нет, это не пустяк, Вовчик. — Веня отложил очки и, продолжая внимательно рассматривать меня, закурил сигару. — Это, мой милый, высокое искусство! Подать себя в выгодном свете, вызвать интерес у публики — такая задачка потруднее даже, чем собственный портрет маслом написать. Да и кто его у тебя купит, между нами говоря? Кто ты такой? Я бы так сказал, прежде чем своими картинами торговать, научись сначала продавать себя.

— Веня! Ну о чем ты говоришь? Ты бы еще сравнил творения Рубенса с вращением задом вокруг никелированного столба в нашем ночном клубе. — Все эти дремучие суждения влиятельных господ, ничего не понимающих в искусстве, никогда не вызывали во мне ничего, кроме отвращения. Да в общем-то я этого и не скрывал.

— Что ж, пожалуй, тут ты прав. Рубенс и впрямь теперь котируется дороже. — Веня, попыхивая сигарой, вновь уткнулся в свой дисплей и вдруг, рассмеявшись, снова воззрился на меня: — Знаешь, как говаривал один мой деловой партнер, как раз специалист по торговле недвижимостью и произведениями искусства, есть, друг мой, живопись, есть «выжопись» и есть, к великому сожалению, «вжопись». — Тут Веня указал сигарой на меня и, откинувшись на спинку кресла, засучил в воздухе коротенькими ножками. — А ведь очень точно сказано, ты не находишь?

Веня все еще хохотал, а я так и не решил, как мне реагировать на его обидные слова, тем более что в чем-то он был прав. Ну хотя бы в том, что торговать я и в самом деле еще не научился.

— Тебе-то все смешно. С тебя-то станется! Уж если ты готов даже меня продать ради своей поганой прибыли… — Я закрыл руками лицо и сделал вид, будто вот-вот заплачу.

— Ну ладно. — Веня был явно раздосадован тем, что вроде бы не к месту сострил. — Вовчик, дорогой, нашел время обижаться. Если хочешь знать, я тогда целую ночь не спал, обдумывая, как бы тебе сказать об этом поделикатней, подоходчивей.

— Выходит, так и не придумал, как бы повежливее своего лучшего друга отправить на панель?

— Ты спятил, что ли? Не можешь отличить доходный бизнес от паскудства? Нет, ну ты просто полный охламон!

— Чего ты лаешься?

— Да потому, что неважный из тебя психолог. Не можешь понять, что тебе желают исключительно добра…

— Подумай, Веня! Ну что ты говоришь? Какое может быть добро в этом гадючнике, в этом дворце лицемерия и разврата?

— Но позвольте, Вовчик! — Веня привстал и, отложив сигару, выпятил свою тщедушную грудь и по-бычьи наклонил голову. Короче, принял стойку профессионального бойца, готового к тому, чтобы победить в очередном бою без правил. — В конце-то концов, кто здесь хозяин? Чей это дом? И я никому не позволю над всем этим издеваться.

— Прекрасно сказано! Мой, моя, мое… Ты даже Родину успел приватизировать. Вот в этом ты весь со своей дремучей философией. — После сказанных им слов я уже не в состоянии был сдерживаться.

— Вовчик! Ну что за шулерство? При чем тут философия? — Веня уже выбрался из-за стола и, заложив руки за спину, расхаживал передо мной туда-сюда, по всей видимости представляя себя в роли учителя начальных классов. Ну а мне, как обычно, была предназначена роль плохо успевающего школяра. — Итак, Вовчик, для меня мой дом — это и есть моя родина. Как это там… «превозмогая обожанье, я наблюдал, боготворя… здесь были бабы, горожане»… ну и далее по тексту. А вы мне все про итоги давно забытых залоговых аукционов. Это нехорошо! Это неуместно! Держу пари, у вас невроз навязчивости, поэтому вас из органов и поперли. — Не дав мне даже шанса оправдаться или возразить, Веня продолжал свои нравоучения: — Скажу вам больше. У людей, подобно вам пребывающих в плену навязчивых идей, до самого преклонного возраста сохраняется инфантилизм. Иными словами, имеет место упрощение проблем, переоценка своих сил, это уж как минимум. Вы часто наступаете на одни и те же грабли, как будто бы нет других возможностей. Ну вот скажите мне, зачем?

— Ты бы для начала со своими граблями разобрался, а то ведь, не ровен час… Или принял бы снотворное и не вешал свои сопли на чужой подол.

— Вовчик! Ваша наглость бесподобна. Однако не стоит острить на тему жизни, миновавшей вас. Чтобы иметь право называть Россию родиной, надо было жить в ней, голодать в ней, хлебнуть изуверства вместе с ее народом. А судить из тепленькой постели, да еще когда под боком девка, для этого не надо, как говорится, быть о семи пядей в своем лбу.

— Твой совет «хлебнуть зверства» просто умиляет!

— Вовчик! Подвижки у вас, несомненно, налицо. Я всегда считал, что вы не безнадежны и даже кое-какая логика в ваших словах изредка присутствует. Однако что в таком случае для вас родина? Для Гоголя — это птица-тройка. То есть для него родина — это и тройка лошадей, и даже это никому не известное погоняло. Для Блока — это летящая степная кобылица, которая между делом мнет ковыль. Но вот кто-то сажает верхом на кобылицу усатого грузина — и они неразделимы. И вот уже даже птицу-тройку оседлали — на каждом жеребчике сидит по седоку, холеные, мордастые представители партгосноменклатуры. Так что давайте договоримся не путать постоянную составляющую, то есть народ, и переменную, то есть сбрую, упряжь, кучера, режим, вождя, эпоху… Потому что я люблю Россию как тот же самый чугунок с перловой кашей в русской печи, а вы любите марксистско-советскую страну, разрушившую ту Русь. Вы исповедуете лишь ненависть к богатым и называете это социальной справедливостью. Это же просто позор! — Продолжая разглагольствовать, Веня уже успел напялить свой любимый халат с дракончиками, пригубил виски из хрустального фужера и потому чувствовал себя как милостию Божьей самодержец. — Ну вспомни, наконец, сколько уже раз та власть тебя насиловала, обманывала, унижала. Да ты же при сухом законе давно бы ноги протянул, если бы не я.

Тут уж я не вытерпел. Дай только ему волю, и он начнет упрекать меня черт-те в чем.

— Веня! Все не так! Да и не разрушал я этой печки… — Честно скажу, мне стоило немалых сил, чтобы не засмеяться.

— Вот вы опять скатываетесь прямо-таки к патологической лжи. Ну что вы пишете в своем романе? От корки и до корки лишь вранье! Все мои попытки что-то вам втолковать натыкаются на перевирание, скоморошество, уход от объективного анализа. Я думаю, не найдется на свете человек, который скажет, что я не объяснил ему свою позицию. Всем все ясно! С вами же ровно наоборот. Вы каждый раз нахально уходите от честного понимания моих взглядов. Будьте вы мужиком, а не злобной кобылицей. Хватит кусать в живот, лягаться и при этом ржать!

Ах, голова! Ну прямо-таки Макаренко и Жан Жак Руссо в одном флаконе. Только откуда он это взял? Это я по поводу кобылы, которая одновременно и кусается, и ржет. Видимо, это тот самый случай, когда валят с очумелой головы на вполне здоровую.

Иной раз Веня напоминает мне этакого мерзкого ворюгу повара — жаркое из кошатины уже превратилось в угольки, а он все пихает его тебе в рот, приговаривая про себя: «Чтоб ты подавился!»

Наверное, следующим аргументом в нашем споре должна была стать ссылка на Венины богоугодные свершения во славу чугунка с перловой кашей, но… Но в этот момент из компьютера вместе с невнятным шумом и топотом множества ног донеслись отчаянные вопли Лелечки. Ох, вот ведь опять все начинается! И эта рожа будет маячить на дисплее, и снова Веня, стоя на броневике, будет призывать меня к чему-то. Да хоть бы сгорел весь этот мерзкий ночной клуб со всеми его обожравшимися обитателями! Жаль, конечно, если останусь без работы, но уж для такого случая…

Сразу скажу, что всю эту канитель затеял уж конечно не я. А то как бы про меня чего плохого не подумали. То есть, если бы не беспримерная алчность Лели, все наверняка бы обошлось, по крайней мере, знающие люди утверждают это однозначно. А тут то ли проводка перегрелась, то ли оборудование не выдержало большой нагрузки. В общем, что-то там у них такое взяло да и ухнуло. И через некоторое время потянуло едким дымком.

Пока я размышлял по поводу того, что бы это могло быть, малоприятный запах трансформировался в удушающую вонь горелого пластика и прочей бутафории, которой в изобилии снабдили наш ночной клуб. Еще через мгновение передо мной явился Веня в противогазе и, размахивая огнетушителем, что-то мычал, рычал, пытаясь перекричать вой пожарной сирены и объявление по радиотрансляции — «Всем немедленно покинуть заведение!». Можно было предположить, что Веня интересовался местоположением запасного выхода. Однако проблема заключалась именно в том, что в клубе было вдоволь еды, выпивки и девок, при желании даже травку можно было раздобыть, но в целях безопасности был наглухо замурован тот самый, запасный черный ход. И это правильно! Сколько уже говорилось о том, что в прежние времена достойные люди вынуждены были отовариваться благами, избегая посторонних глаз и прочих завистливых соглядатаев. Теперь же им одна дорога — через парадный вход, по мраморным ступеням, под звуки марша, которым встречали космонавтов. И даже само существование иной возможности в нынешних обстоятельствах их унижало, как некий намек на то, что кто-то мало уважаемый или же вовсе не знакомый, пробравшись с черного хода, может иметь гораздо больше, чем они. Это же понимать надо! Но Веню, судя по всему, возможность скатиться кувырком с парадной лестницы в наступившей темноте явно не прельщала.

Честно говоря, была бы у меня привычка покуривать в постели, тогда еще можно было бы что-либо понять или хотя бы в чем-то усомниться. А после, сидя в инвалидном кресле для одноногого, полуслепого погорельца, мечтать о том, чтобы на том же этаже, то есть по соседству, расположился винный магазин. Однако вот сейчас, когда я натягивал облачение пожарного, мне в голову не приходило ничего глупее, чем мысль, будто кто-то совершил поджог.

Теперь уже непросто все это понять, но кто-то же надоумил меня заранее подготовиться к этому событию. И этот огнеупорный костюм, и баллон для автономного дыхания, и даже то, что из Вениного противогаза я кое-какую детальку ухитрился отвинтить. Это наводило на мысль, будто случившееся все же было неспроста. Но от размышлений отвлекала корчившаяся в судорогах фигура Вени, его вылезающие из орбит глаза, сорванная с головы, теперь уже совершенно бесполезная маска благодетеля. Нет! Должен вам признаться, что подобные сюжеты совсем не для меня. Я повернулся и не торопясь, на ощупь, а где и на карачках стал продвигаться к выходу.

В черных клубах дыма затерялся вопящий что-то непотребное Веня. Погасли экраны многочисленных компьютеров, а с ними провалилась в тартарары злая интриганка Лелечка. Рассыпалась в пыль накладная позолота на стенах, рухнули на пол массивные люстры с подвесками из поддельного хрусталя, в винных погребах от жары полопались бутылки.

И еще. По счастью, в эти часы клуб был почти что пуст, если не считать нас с Веней да немногочисленной охраны на первом этаже. Даже девочки и прочая обслуга еще нежились в постелях, отсыпаясь по своим домам. Так что при иных обстоятельствах мне бы ничего не оставалось, как просто перевернуться на другой бок, но вот в чем оказалась незадача — я так и не решил, можно ли существовать без своего второго «я».

— Эй, Веня! Поговорить со мной не хочешь?

Вот сволочи! Ой, я не могу уже так.

Глава 22

Письма другу

Снова усаживаюсь у компьютера и давлю на клавиатуру — в наше время эпистолярный жанр получил прописку в Интернете, предоставив новые возможности любителям письменного выражения пылких чувств, а также иных, менее значительных потребностей. Теперь не нужно изводить бумагу на черновики в поисках выражений, коими можно было бы адресата обработать поделикатнее, потоньше. Даже заказывать ничего не надо, сразу предложат все мыслимые варианты, а ты лишь выбирай то, что тебе милее, — от вежливых намеков на непредвиденные обстоятельства до безнадежного уныния пациента клиники для душевнобольных, попавшего туда вскоре после того, как у него украли кошелек с зарплатой. Так ведь, пожалуй, сам припрятал, чтобы оправдаться: потому, мол, и нет никакой возможности рассчитаться в срок!

Ну что ж, для начала перечитаем то, что уже ранее отправлено. Свои «выходные данные» для краткости я здесь опускаю.

«Многоуважаемый Вениамин Кондратьевич! Я не позволил бы себе побеспокоить Вас письмом, если бы меня не заставила сделать это крайняя нужда. Прошу Вас, если только сочтете для себя возможным, принять меня завтра в первой половине дня. Кроме Вас, других средств к спасению у меня нету. С надеждой и уважением…»

А вот это уже через полгода. И снова тот же адресат.

«Любезный сударь! Вчера я получил из Замоскворецкого суда бумагу, лаконично сообщающую, что на службе я не могу быть восстановлен. Скажу коротко: под несколькими строчками казенной бумаги погребены все мои надежды на блестящую карьеру и мечты о том времени, когда я смогу наконец-то выбраться из нищеты.

Погибли не только все мои мечты, но залито зловонными помоями славное прошлое. Так получается, словно бы лично я, своими руками, бросил на костер инквизиции, то есть под колеса грузовой автомашины, все самое дорогое для меня. Теперь даже и не знаю, что мне делать. Помогите!

В полном отчаянии…»

И еще через год.

«Любезный милостивый государь! Уж как я счастлив, не могу Вам передать. Мыслимое ли дело, за столь короткий срок кардинально преобразить свою безрадостную в недалеком прошлом жизнь? В этом исключительно Ваша, Вениамин Кондратьевич, неоценимая заслуга. Вот если бы вы еще нашли возможность профинансировать некий незатейливый проект, я бы навсегда остался вашим преданным слугой. Однако ожидаемый заем обязательно верну, наверняка с процентами. Низкий полон Елене Никаноровне. Жму руку с надеждой. Навечно Ваш…»

Еще через пару лет…

«Милостивый государь! Если позволите, немного о „делах наших скорбных“. Сейчас занялся вплотную строительством родового поместья, если так можно выразиться. Нашел небольшой участочек в предместье Москвы. Уже собрал все, что только смог, но, как всегда, не хватает самую малость. А продавец торопит. Бог, говорят, любит троицу. Так что позволю взять на себя в некотором роде смелость обратиться к вам с нижайшей просьбой. Помогите, если сможете, хорошему человеку в последний раз на прежних условиях, а то уйдет участочек. Извините, короче, за назойливость и наглость. Елене Никаноровне мой самый нежный привет. С уважением, Ваш…»

А вот это уже совсем недавно.

«Уважаемый Вениамин Кондратьевич! Видит Бог, я старался выполнить свои обязательства в срок, но сложилось так, что не успеваю. У нас две сделки по продаже слегка зависли. Срок выплат уже прошел, но заказчики отнекиваются, говорят, товара много, а его надо еще проверить, нет ли там бракованных. Будто бы мы им в первый раз это поставляем. Короче, все как всегда. Обещали в течение июня расплатиться. Конечно, я сам виноват, надо было вовремя переориентироваться на более надежный регион, но жизнь ничему не учит. Ко всему прочему, со здоровьем проблемы потихоньку нарастают, да еще и прав лишили на четыре месяца. Поймите правильно, я не стараюсь вас разжалобить, понимаю, что виноват. Очень прошу Вас о небольшой отсрочке, мне иначе ну никак не справиться. Нужно месяц, в крайнем случае полтора. Может быть, изыщете возможность? Сдаюсь, как говорится, на милость победителя. Со своей стороны приложу все мыслимые усилия, чтобы решить вопросы хотя бы за июль. Свои обязательства я исполню. Не сомневайтесь. С уважением, Ваш…»

Итак, собравшись с силами, пишу, поскольку ничего другого уже не остается:

«Дорогой Вениамин Кондратьевич! Я понимаю, что Вам глубоко наплевать на все мои прошлые и нынешние обстоятельства, и Вы, безусловно, в этом правы. Но ситуация такова, что я не могу прыгнуть выше головы. Я стараюсь, но наша деятельность предполагает расчеты после окончания работ. К тому же возникли непредвиденные расходы. Поверьте, я засыпаю и просыпаюсь с одной мыслью, как все сделать побыстрее. На днях удалось провернуть небольшую сделку, даже не вывозя товар из Москвы. Быстро, удобно, но и маржа совсем не та, что в обычном случае. Однако все полученное тут же перевел на Ваш счет. С уважением…»

Да, с «родовым поместьем» я попал как кур в ощип… Земля там и вправду оказалась золотая. Но самое скверное, что вместе с ней жутко поднимается в цене все то, что на ней задумал возвести. Это как тот самый гвоздь, который дорожает раз в пять, если сделан по заказу Пентагона. Ну а чем мы хуже?

Известно, что сводить концы с концами — это целая наука, даже не наука, по правде говоря, а целый ворох нерешенных проблем, которые еще предстоит преодолеть на очень скользком пути от идеи до прилавка. Это я к тому, что вовсе недостаточно разработать комбинацию — теоретиков в нашем деле хоть отбавляй. Надо еще наполнить ее конкретным содержанием, а это самое наполнение не из воздуха берется. Вот и приходится брать в долю или выпрашивать кредит на приемлемых условиях. А потом, когда сосчитаешь свой навар, рассуешь по карманом динары, тугрики и баксы, вдруг оказывается, что еще кому-то должен. Ну, казалось бы, не так уж много задолжал, но даже и с этим неохота расставаться.

Все это напоминает мне сюжет из старинного кино, ну, может, не кино… Нет, романы-то я в последнее время даже на службе не читаю, хотя бы потому, что просто некогда. Так вот, словно бы ты бредешь по ночной, заполненной туманом улице с карманами, набитыми тем, что всего только час назад взял, выиграв в рулетку. И вдруг видишь перед собой ярко-красную, ухмыляющуюся рожу бубнового валета на стене. И понимаешь — вот она, удача! Сегодня твоя ночь, заранее предопределенная судьбой. И надо брать ее за горло, пока не набежала вся эта сволота и не отобрала то, что только тебе и было предназначено.

Но вот когда тебя на мизере без прикупа раздевают буквально догола, тут уж ничего другого не остается, как сесть и обо всем об этом написать то ли рассказик, то ли исповедь, а может быть, даже и на что другое злости наберется. Но то-то и оно, что вариантов больше нет, поскольку ведь невозможно же доносить на самого себя. Ай, Кларисса! Не удивлюсь, если ко всему прочему она была владелицей тайного игорного притона еще в далекие, доперестроечные времена. Положим, блефовать и я умею. Но вот когда в колоде не оказывается ни одного туза, а тебя всем скопом уверяют, что так тому положено быть и это все будто бы в порядке вещей, тут либо я сошел с ума, либо и того хуже — оказался наивным лохом, простаком, которого, несмотря на солидный стаж и неплохую подготовку, сделали, как самого натурального вонючего козла!

Увы, расчет не оправдался. И ожидаемая публикация моего романа не испугает никого и уж тем более не заставит изрядно раскошелиться. Меня переиграли вчистую, и вот теперь я раб! Раб! А вы все вещаете о чем-то непонятном, как будто, накинув на сутану инквизитора одеяние заботливого опекуна или всезнающего лекаря, можно обмануть меня. Я раб! Что еще вам надо? Сколько можно слышать про равные возможности и прочие бредни, рассчитанные на доверчивых ягнят? Я раб! Разве это не понятно? Я раб своей судьбы, раб ваших козней, потребитель раздаваемых подачек. Я самое настоящее чумазое отродье — вот кто я!

Ладно, надо успокоиться. Только о каком покое можно говорить, когда буквально прахом пошли все мои труды? Ну в самом деле, компромата у меня накопилось выше крыши, хоть отбавляй, мог бы и поделиться с кем-нибудь. Однако кого теперь удивишь этими взятками, откатами, криминальными связями, «минимизацией» налогов? Что особенно ценного в тех фактиках и фактах, что я за последнее время накопал? Могут ли они стать хотя бы гарантией того, что меня самого не тронут? Положим, им ведь эту самую информацию сначала надо у меня изъять. Ну а припрятать я сумею, можете не сомневаться. Где там теперь ее хранят — на диске, флешке? Нет уж, это устарело — вопрос времени, и все равно будет обнаружено. Совсем иное дело, если информация хранится, что называется, на виду. Попробуйте взглянуть на то, что у вас перед глазами, на то, что вроде бы всем теперь доступно, — Интернет. Только ведь поди отыщи в этом необъятном стоге информации малюсенькую иглу, притом что нет никаких оснований предполагать, что именно у той иглы как бы отравленное жало. И вот когда настанет подходящий момент, я достаю иголочку и…

— Ну и что это тебе даст? — спрашивает у меня Лулу. — Не лучше ли им все отдать, тогда уж точно от тебя отстанут.

Так я и знал! Так я и думал, что к этому все придет, этим и закончится. Ах эта лицемерная Лулу!

— И с чем же я тогда останусь?

— Со мной. — Лулу снова делает такое милое, такое наивное лицо. — Или тебе этого мало?

И я опять не знаю, радоваться мне или стенать. Потому что сначала как липку обдерут, потом еще и сверх того отнимут, а после — все, говорят, живи и наслаждайся. А как это — «жить»? На зарплату сторожа? Ну что мне ей сказать — много это или мало?

А все-таки хорошо тем, у кого есть любовница, жена, ну или хотя бы верная подруга. Если нет возможности получить вспомоществование — к примеру, что-то вроде алиментов с бывшего мужа своей нынешней прожорливой жены — или же нечем будет рассчитаться по долгам, тогда, но только в самом крайнем случае, если уж совсем прижмет… Так вот, для этого случая есть самое эффективное решение — послать на панель свою подругу! Я не шучу, потому что какие уж тут шутки, если жизнь подходит к той критической черте, когда если не заплатишь — до утра не доживешь. Или самому жить не захочется. Страшно даже представить себе — без денег, без работы, без друзей… И вот я буду жалеть тебя, ты будешь жалеть меня. А на кой черт нам сдалась такая жалость?! Понятное дело, я тут слегка утрирую, не без того, но положение и впрямь обязывает к поиску совершенно нестандартных, неожиданных решений. Вот-вот, именно безумная идея здесь и требуется!

Тем временем в дальнем уголке сознания шевельнулась мысль. Допустим, что Лулу вовсе не моя дочь. Что такого особенно ужасного произойдет, если она продолжит уже ставшее привычным для нее занятие, только на сей раз уже под моим бдительным присмотром? Так или иначе, но, в сущности, какая для нее разница? Главное — не доводить ситуацию до беспредела, то есть всего-навсего клиентов с толком подбирать. Ну а дальше все пойдет само собой… В конце концов, должна же быть у нее естественная потребность поработать на семью. С другой стороны, ну а что еще она умеет? Словом, это было бы вполне логически оправданным решением, если бы не одно но. Понятно, что она так и останется — путаной. Но как в этих обстоятельствах следует назвать меня?

Глава 23

«Прости!»

Да, видимо, прогулки по Новодевичьему кладбищу в далеком детстве не проходят без следа. Ну вот представьте, вы входите в свою квартиру. Вроде бы предметы все на месте — мебель, картины, компьютер, даже любимый ваш диван. И все же определенно чего-то не хватает. Это примерно так же, как если бы вы вскоре после своей смерти каким-то непостижимым образом пробрались на кладбище и… не увидели бы собственной могилы. Как это так? Ведь яма была выкопана, припоминаю гроб с кисейной бахромой, даже венки от бывших сослуживцев — все как положено! Было, а теперь вот нет. Словно бы жизнь прожил, но после себя не оставил ничего, даже клочка земли с надгробным камнем за низенькой оградой.

Кстати, хорошо, что вспомнил, — надо бы мне там заранее местечко прикупить. Это на тот случай, если не доживу до издания своего романа. А если и доживу, так все равно найдется тот, кто непременно скажет, что вот, мол, написал, прости господи, форменную чепуху, а туда же — на место рядышком с великими претендует. И невдомек резонеру, что и сам он, и многие его собратья по ремеслу буквально зеленеют от зависти к тем, кто удостоился прижизненной славы, почестей и материального достатка. Отсюда иной раз возникает неутолимая злоба, которую невозможно скрыть ни за строчками критических статей, ни в образах героев их творений. Ну что поделаешь, слаб человек. А кушать-то всем хочется. Вот и я, только со службы возвращусь, такой у меня появляется зверский аппетит, готов был бы съесть… Впрочем, сейчас именно у меня нет никакого аппетита.

А все потому, что время уже вышло, потуги на самостоятельность превратились в пыль, расставленные мною сети хитроумного ловца — вот они, обрывки паутины в темном углу комнаты. Единственное, что еще остается, — продать самого себя в расчете на доброго хозяина. А уж тот, как и обещано, превратит меня в особо приближенного вассала, в этакого аристократа высшего ума, интеллигента-аналитика во фраке и тщательно отглаженных штанах. Представляете, полные штаны аристократизма! А в дополнение к этому — приличный счет в банке, дети в привилегированной школе где-то в Англии и ослепительно-глупая жена с дворянской родословной. Вот было бы счастье!.. То-то и оно, что впору удавиться.

И еще эта странная, вроде бы совсем некстати навязываемая мысль, о которой уже несколько дней не могу забыть, даже когда ложусь в постель и вроде бы должен видеть сладкие сны, а на самом деле голова буквально разрывается. Мысль, будто меня собираются в ближайшую пятницу выставить на аукционные торги. Не помню уже, откуда что взялось — то ли намекнул кто, то ли сам себе некстати напророчил. И вот гляжу я сквозь стекло на входящих в клуб через парадную дверь посетителей, а перед глазами возникает совсем другая, призрачная, абсолютно нереальная картина, будто я — это вроде бы уже не я, а некий догола раздетый гражданин, там, на импровизированной эстраде…

Итак, они стояли ровно в ряд, голые и непричесанные, стыдливо прикрывая руками то место, где, как можно предположить, еще сохранялось некое подобие достоинства. Впрочем, упоминание половых признаков, как и перечисление прошлых общественных заслуг здесь было бы явно негуманно и необязательно. Однако и утверждать, что кое-кто из них помимо одежды лишился каких-то иных, весьма значительных примет, отличающих солидного человека, скажем, от заурядного жулика или проходимца, — нет, на такое утверждение вряд ли кто-нибудь осмелится. Все вроде бы оставалось при них — и гордо поднятая как бы наперекор судьбе головка известного проповедника и распорядителя, и бледное лицо эксперта по всем и всяческим вопросам, и даже по обыкновению нахальная, ныне же, ввиду чудовищно нелепой ситуации, распухшая от обиды рожа местного блюстителя понятий. Признаюсь, некоторых из них довольно трудно было бы узнать, да и вы тоже не пытайтесь. Вот разве что их приодели бы немножко…

Пожалуй, наибольшую симпатию, если о симпатиях в этой обстановке вообще допустимо говорить, вызывала внешность бледнолицего эксперта. И дело даже не в том, что при взгляде на него складывалось впечатление ухоженности, лишь несколько подпорченное теми обстоятельствами, что непосредственно предшествовали его появлению на помосте. Надо признать, что сытые, довольные собою люди поначалу всегда вызывают живейший интерес — и где же вы, родимые, успели подкормиться? Сделайте милость, может быть, и с нами своим волшебным секретом процветания поделитесь? Ну поделились. И вот вам, пожалуйте, итог… Однако стройная фигура еще не успевшего как следует располнеть молодого человека смотрелась куда более привлекательно на фоне располагавшихся рядом с ним особ.

В самом деле, перспектива взирать на личность одного из предводителей местной знати, полагаю, вряд ли кого-нибудь устроит, даже если он вновь одарит вас щедрым разворотом рта, этой привычной принадлежностью изысканного ужина, которую принято почему-то называть улыбкой. Увы, но тщательно прожеванные кусочки индейки с трюфелями еще неспешно продолжают свой путь по пищеводу и занимают где-то там, чуть ниже, заранее предназначенные им места, однако уже появились и во взгляде, и в трясущихся руках клинические признаки несварения желудка. Смущало еще и то, что эта гримаса, смесь сладострастия, тщеславия и обиды, покоилась на искривленных подагрой коротеньких ногах. Ну словно бы не нашлось более приличествующего случаю, желательно гранитного или, на худой конец, мраморного постамента.

А вот еще одному фигуранту, судя по его невозмутимому лицу, любые неприятности оказываются нипочем. Маленькая головка, увенчанная белобрысым чубом, как царскою короной, строго соответствует изначально заданному, явно скульптурного происхождения образу незабвенной «Девушки с веслом». Ноги широко расставлены, как у борца сумо перед последней схваткой, а в глазах ни на минуту не угасает вера в собственную непогрешимость. При этом, несмотря на плотно сжатые губы, однозначно складывается впечатление, что он, не останавливаясь ни на мгновение, продолжает очень серьезный, вдумчивый, как бы предполагающий солидную аудиторию разговор и все кого-то непрерывно убеждает и переубеждает, опровергает, упрекает, уговаривает… И нет ни малейшего сомнения, что рано или поздно добьется своего. Уж вы поверьте!

Итак, они стояли ровно в ряд. И, глядя на них, как бы внимательно изучая их со стороны, я испытал совершенно новое, ничем не обоснованное, словно бы исподволь возникшее во мне ощущение, будто все эти стоящие рядом голые мужики — это не что иное, как мои alter ego…

Тьфу, чертовщина! Вот и верь после такого, будто у каждого человека всего лишь по два «я», причем оба они находятся внутри, а вовсе не шляются где-то там, снаружи. Ведь вроде бы с одним покончил, а тут, откуда ни возьмись, выползли еще несколько ранее неизвестных мне созданий и теперь пытаются вступить в свои права. Да что уж говорить, они давно тут — рулят и правят, делают со мной все то, что захотят. И сколько еще этих проклятых обретается там, в моем размазанном по пространству подсознании? Тьма-тьмущая! Боюсь, что вряд ли их кому-нибудь под силу сосчитать. Да уж, по всему видно, неразрешимая задачка! А может быть, ответ кто-то все же знает? Так кто они, кто создал их, откуда они к нам пришли? Умоляю, подскажите — с меня пол-литра шустовского коньяка! Кстати, я и сам не прочь чуток добавить. Ваше здоровье, господа!

Ну вот, теперь-то я и сам все вижу. Вон тот всезнающий эксперт — не что иное, как моя неподражаемая интуиция. Кто, как не он, подскажет мне нужное решение в самый ответственный момент? Кому еще я смогу довериться в критическую минуту? А больше некому, и о чем еще тут нужно говорить?

Рядом с ним прожорливый блюститель — мне-то он к чему? Но даже с ним невозможно было бы расстаться. Потому что кто, кроме него, способен быть моим воображением, являя мне образы один приятнее другого, ну словно бы зашел на порносайт… Нет, только не подумайте чего. Это к тому, что будто бы я — постоянно озабоченный своими правами гражданин, который на самом деле ждет, чем и когда на этот раз намерен его подкупить щедрый на подаяния хозяин. А в самом деле, чем же? И когда? Эй, сударь, не томите!

Да, о миссионере-проповеднике чуть не забыл! Вот уж с кем подружиться бы хотелось, скрепить навеки узы платонической любви! Потому как он способен вдохновить на что угодно — и прыгнуть в омут головой, и пролететь на крыльях радужной мечты от шпиля того самого Адмиралтейства до кремлевских башен. Так я же и не сомневаюсь — все можно, если есть желание, здоровье и надежная страховка. А это последнее — уж само собой.

И вот стоим мы на помосте. Да, да! Это я и мои неподражаемые alter ego. Все вместе. И каждому из нас своя цена. К примеру, интуицию предлагают просто задарма, воображение — по гривеннику за образ, ну а вдохновение — у этого особенная, договорная ценность. И где еще такое сокровище можно раздобыть? А без него и жизнь не в радость. Так что спешите, покупайте, господа!

К слову сказать, последний персонаж удивительным образом кого-то мне напоминал. Это мое — какое уж там по счету? — «я» уж очень смахивало на повзрослевшего Антона, того самого патлатенького аукциониста, а по совместительству сладкоголосого наставника Лулу. Я даже не исключаю, что вполне уместно было бы представить его и в роли скрипача в обнимку с воющей, визжащей скрипкой, от которой невозможно, да просто некуда бежать. Вот только этого мне не хватало! А все потому, что приметы были как одна к одной — и рост, и посадка головы, и эта уверенность в себе, переполнявшая его буквально до краев, так что казалось, будто еще чуть-чуть — и она брызнет изо рта и потечет могучим, все сокрушающим на своем пути потоком. Однако шевелюры прежней уже нет, волосы заметно поредели, да и цвет их, как водится, заметно со временем поблек. Ну так ведь время и не такое с нами делает.

Однако более всего поражало в этом моем «я» — или все же не в моем? — совсем другое. Оно, точнее, он… Он явно получал удовольствие оттого, что его выставили голым напоказ. Даже подумалось, уж не второе ли это «я» Томочкиного Николаши, неведомо каким путем затесавшееся в компанию моих alter ego. Но нет, такого и в кошмарном сне случиться не должно, и уж никак нельзя было это предположить в происходящем наяву передо мной. Наверняка причина тут иная. Пожалуй, дело в том, что вдохновение ни в каких покровах не нуждается. Да, именно так! Потому что иначе и вправду не разберешь ни где у него что, ни зачем, к примеру, та деталь или чем этот орган занимается. В нем все должно быть ясно и определенно, как при анализе достоинств любого полезного для вас явления, когда весь смысл происходящего только в том и состоит, чтобы снизошла на вас та самая благодать. И чтобы никаких сомнений не возникало — вот именно этого вам и было надо.

О господи! Да куда это меня совсем некстати понесло? Я ведь, как-никак, не вещь, я — это я, со всеми моими недостатками, достоинствами, болячками и с неизбежным завтрашним похмельем. Не агрегат и не муляж, даже не манекен, которых можно наплодить с три короба и выставить для показа на витрине. Я нечто куда более по своей сути привлекательное. И, с удовольствием оглядев свои покрытые загаром кожные покровы, я с невозмутимым… нет, даже с гордым видом воззрился на толпу.

И вдруг среди множества глазеющих на меня зевак я узнаю… Лулу. Как это можно?! Я перед ней со всеми своими «я» и абсолютно голый! Я… то есть мы… Нет, вроде бы не мы, а я. Зачем она здесь? Кто ей сообщил об этом? Как выбралась из квартиры? И как ей объяснить потом? Все эти мысли разом ослепили меня, как огненный шар возникшего перед глазами сгустка молний. Я весь как бы сжался, ожидая, когда это сияющее нечто приблизится, коснется моего лица и я, недвижный образ всех этих обугленных alter ego, буду смиренно ждать, когда поволокут меня, погрузят в катафалк и повезут, чтобы наконец-то сбросить в заранее выкопанную мною же самим могилу. Все точно, лучше и не сделаешь, только бы не забыли туда же поместить и то, что осталось от тех, теперь уж никому не нужных моих «я». Без них, знаете ли, было бы совсем грустно и уныло.

Ну вот, вроде и сбылось. Оркестр наяривает похоронный марш, а рядышком накрыт богатый стол — начинаются поминки. Уже присутствует закуска в оголодавших животах, по рюмкам вновь разливают разбавленную чьими-то слезами водку, и почему-то бледною луной отсвечивает некий волосатый зад… Эй! А эти-то откуда набежали? Неужто и они — тоже из моих ранее не известных никому, законспирированных «я»? Сколько же их успело расплодиться? И вот у кого на ляжках, у кого на заднице читаю: «злость», «лицемерие», «предательство», «коварство»… Нет, ну не может же такого быть! Ишь, выползли наружу. Ребята, мы с вами так не договаривались. Лулу! Но я же тут совершенно ни при чем!

И вот, собрав остаток сил, проламываю крышку гроба и, разгребая комья грязи и цветов, вытягиваю, выпихиваю на поверхность свое тело. Все в ужасе разбегаются. Закуска, рюмки, водка, напутственные тосты за упокой души — все недопито, не съедено, все брошено на полуслове. И остается одна Лулу. А мне только этого и надо.

— Прости! Прости!! Прости!!!.. — Я повторяю это слово несчетное число раз, как будто обилие моих маленьких «прости» со временем может стать огромной, ни с чем не сравнимой просьбой о помиловании. Может, может, даже должно! Но никогда не станет…

Так я же вам и говорю о том, что в квартире словно бы чего-то не хватает. А все потому, что нет Лулу.

Глава 24 …

В принципе никто не может запретить вам создать в своем воображении такие обстоятельства, при которых вы, уважаемый читатель, окажетесь в одной постели, скажем, с енотом или же с ужом. Точно так же поодаль, то есть на другой половине обширнейшей, покрытой шелковой простыней кровати, может посапывать пластмассовый скелет — наглядное пособие, на одну ночь позаимствованное из анатомического кабинета. Наконец, вполне допустимо представить себя, любимого, лежащим рядом с рессорой от проржавевшего тягача времен освоения целинных и залежных земель. Что в этом особенного? Такое вполне в порядке признанных вещей, тем более что привязанности к неодушевленным предметам время от времени куда более необычные случаются. Но оказаться в полном неглиже, более того, под одним двуспальным одеялом с этой!..

Я спал. Впервые крепко спал после утомительного дежурства и нервотрепки нескольких последних дней. Я спал. Спал после изрядной дозы коньяка. Даже, наверное, слегка похрапывал. И сквозь сон радовался, что наконец-то удалось избавиться от этого своего второго «я», от его занудной трескотни, сопровождавшей всякий раз любые возникавшие у меня сомнения, и вот теперь смогу, не отвлекаясь на пустяки, посвятить себя чему-то более или менее достойному. А там, глядишь, и Лулу объявится. Ах, как же славно могла бы сложиться наша жизнь, если бы не…

Тут вдруг послышался то ли короткий крик, то ли чье-то болезненное всхлипывание, и вслед за тем пронзительно и протяжно заскрипело. Для тех, кто снова ничего не понял, поясню — это раздался скрип медленно отворяемой входной двери. Тем, кто и на этот раз ничего не уразумел, возможно, следует сказать, что дверь запела безвестную арию из оперы «Аида». Там тоже вроде бы присутствовал такой же грустный, совсем безрадостный мотив. Ладно, с дверью вроде бы разобрались. Ну так и что все это означает? Вы скажете, пришла Лулу? Да нет, едва ли, на нее как-то уж очень не похоже. В общем, нечто малопонятное происходило там, какой-то шорох, шепот, натужное сопение. Будто незваный гость, вломившись в дом, раздумывал, не зная, что же ему дальше предпринять.

И вот теперь только наконец решился.

Я открываю глаза и вижу, как огромная гусеница с желтоватым, слегка отвисшим, вероятно, после длительного разговения брюшком медленно вползает в комнату, оставляя единственного свидетеля этой сцены едва ли не в паническом недоумении — так сколько же ее там, за дверью, обретается? И пока часть этого существа в некотором смущении топталась у порога, одна маленькая головка будто с выточенными из черного дерева рожками уже оглядывалась по сторонам, другая же в это самое время придирчиво осматривала себя в висящем на стене огромном зеркале на предмет выявления каких-либо дефектов на крохотном подобии физиономии. Прочие, тоже не менее отвратительные головки, расталкивая друг друга, спешили протиснуться к зеркалу поближе, дабы в самых мельчайших деталях разглядеть, что там у них и как. Видимо, вполне удовлетворившись внешним видом, гусеница неспешно развернулась и засеменила всеми своими бесчисленными ножками прямо по направлению ко мне, по пути следования о чем-то возбужденно беседуя сама с собой и в такт движению покачивая рогатыми головами.

Чем ближе эти головы оказывались ко мне, тем все явственнее проглядывали в них до боли знакомые, более того, вопиюще узнаваемые черты. Вот в этой — рожа брехуна и горлопана, а рядом с ней — нечто обладающее портретным сходством со столичным паханом, далее — Гога-колобок, беззубая Тамара, радостно возбужденный Николаша, Веня, Лелечка… И все они хором требуют вернуть долги. И заявляют на меня свои права. И даже настаивают на немедленном приведении приговора в исполнение. Господи! Какие еще права? Какие долги? Здесь вам не трибунал! Я же со всеми рассчитался! Я отдал все! Пропало даже то, что я пытался спрятать в глубинах Интернета. Вот потому и лежу в одних трусах на своем продавленном диване. Потрескавшееся зеркало и диван — вот все, что у меня осталось. Да что это такое — банальное недоразумение, чья-то злобная мистификация или заранее спланированный налет? Кому, скажите, это нужно? В конце концов, если у кого-то есть претензии, обращайтесь в суд, в прокуратуру. Пусть там и выносят приговор, пусть выставляют на торги, пусть снова приватизируют и делят. Чтобы все было по понятиям…

И только тут я с опозданием начал понимать, что должники тут ни при чем — это они, это те мои оставшиеся «я», о которых я чуть не забыл, явились. Все правильно! И все не так! Не так, как я предполагал. Потому что, как ни крути, никто не может избавиться от самого себя, вы сами в этом способны убедиться. Прямо сейчас. Взгляните, вот они тянутся ко мне, пытаясь восстановить ненароком оборванную пуповину, намереваясь возродить такую нерушимую когда-то, такую необходимую им родственную связь.

А что, если все гораздо проще, если все дело в том, что вконец оборзевшее многоголовое alter ego банально хочет меня слопать? Вот оно, уже вобравшее в себя все эти прежде разрозненные осколки моей личности, оно все ближе, все неотвратимее приближается ко мне, уже облизываются все эти маленькие, омерзительные ротики, а в чреве гусеницы уже разверзлась огромная, зияющая пасть. Не надо, нет, я этого не перенесу! Если не уйдете, не знаю, что с собою сделаю! Брысь, проклятые! Чур меня, чур!

Тут словно бы что-то подбросило меня, оцепенение прошло. Остатками еще не вполне пробудившегося сознания отчаянно пытаюсь сообразить, что можно предпринять. Но что поделаешь, когда до этой пасти всего-то два шага, а за спиной — бетонная стена да еще и в голове полнейшая сумятица?

Словом, так и не разобравшись, что к чему, то есть где явь, а где и наваждение — ведь не было уже никакой возможности детально анализировать то, что происходило на моих глазах, — я ринулся к окну, спросонья оказавшись не в силах ничего более подходящего придумать. И вот, уже распахнув окно, всем телом переваливаясь через подоконник, пытаюсь сообразить, что лучше — быть просто съеденным или же долго-долго падать вниз с этой верхотуры…

По счастью, судьба психолога хранила. Уже неотвратимо падая в кричащую, бессмысленную пустоту, я несколькими этажами ниже зацепился одной ногой за бельевую веревку, в то время как другая запуталась в развешанном на балконе заботливой соседкой недавно выстиранном белье. И вот что-то мокрым, тугим узлом обхватило мою щиколотку, и вслед за тем по ноге тончайшей струйкой заскользила холодная вода. Даже показалось, будто я со страху обмочился. Но, если честно, мне в это время было не до того — попробуйте повисеть хотя бы с минуту вниз головой и тогда поймете. Так бы и болтался я туда-сюда, покачиваясь на чьем-то стираном исподнем — уж не украденные ли это в девяносто первом Венины кальсоны? — попутно вознося покаянные молитвы и призывая страшные кары на головы своих врагов, как вдруг какая-то могучая сила подхватила меня за полуобнаженные, холодеющие чресла и, вознеся выше балконных перил, бросила на что-то мягкое, упругое и даже почти пуховое, если верить первым, не вполне осознанным мною ощущениям.

Потребовалось немного времени, чтобы перевести дух и развязать узел из этой, словно бы прилипшей к ноге трикотажной ткани. И только тогда я поднял глаза и огляделся.

Рядом со мной, облокотившись на подушки и подпирая голову пухлою рукой, располагалась не первой свежести девица. Рыжая, стриженная под горшок, с пунцовым от перепоя лицом. В огненно-рыжем сиянии ее волос все блекло, предметы обретали свойство унылых отпечатков чего-то невообразимо тусклого, ненужного, а время почему-то упорно демонстрировало намерение бежать, то есть бежать сломя голову и непременно только вспять, видимо тщетно пытаясь увернуться от того, что становилось неизбежным. И только золоченые набалдашники в углах обширнейшей кровати да развешанные по стенам громадные изображения мосластых мужиков в тяжеловесных рамах, тоже с изрядной долей позолоты, поддерживали ощущение привычного уюта и надежности.

Видя мое замешательство и полагая нужным его незамедлительно прервать, девица резким движением стащила с головы парик. Под ним обнаружилась знакомая мне бритая голова с неповторимой и, главное, крайне выразительной прической. Вслед за тем, по-прежнему ни говоря ни слова, девица приподняла полу своего черного, расшитого огненными драконами халата и… Но тут ее внимание привлекли мои намокшие трусы и нога, с которой на простыню стекали капли влаги.

И вот тогда Кларисса прокуренным баском сильно пьющего мужчины произнесла:

— Я думала, ты мужик. А ты против меня — НИЧТО!

Глава 25

Эпилог

Однажды ближе к вечеру, блуждая по закоулкам Всемирной паутины в намерении скоротать остаток и без того по пустякам растраченного дня, я неожиданно попал на приглянувшийся своим изящным оформлением виртуальный сайт. Адреса его теперь уже не вспомню. Из черной глубины усеянного мерцающими звездами пространства, как сказочная фея, нет, скорее как фантом, возникло стройное юное создание. Прядь белокурых волос, закрывшая высокий лоб, зеленоватые раскосые глаза с поволокой и странное, словно бы обещающее что-то выражение лица. И губы — чувственные губы, чуть вздрагивающие то ли от едва сдерживаемого желания посмеяться надо мной, то ли просто в попытке не слишком опытной соблазнительницы игриво улыбнуться. Давно известно, что таких прелестниц модельные агентства поставляют по мере надобности на презентации или же просто выполняя пожелания клиента и следуя его намерению украсить званый вечер присутствием привлекательных особ. Девица протягивала мне листок бумаги, на котором витиеватым почерком было написано название некоего интернет-форума и содержалось приглашение стать его участником.

От сделанного в столь необычной форме предложения невозможно было отказаться, тем более что при виде этих, словно бы манящих куда-то глаз из памяти всплывали образы прошлого — Крым, море, август, сияние созвездий над головой. Чем черт не шутит! В общем, похоже было, что на глазах вырисовывается перспектива интересного знакомства.

Увы! Стоило мне подтвердить свое согласие зайти на форум, как стройная фигурка, словно бы следуя некоему непреложному закону или же повинуясь приказу неведомых властей, стала быстро уменьшаться. И вот она уже буквально растворилась в скоплении звезд, там, откуда минутой раньше и пришла. Мне ничего другого не оставалось, кроме того, как окунуться в этот мир в надежде отыскать ту, которую я потерял, даже не успев с ней познакомиться. Я назвал ее Лулу.

Прошло довольно много времени. Как вы, наверно, догадались, все оказалось тщетно, поиски напрасны, единственный результат — больные, уставшие от напряжения глаза да еще желание забыть все поскорее. Легко сказать! Но как забыть, если это невозможно? В итоге я так и не решился покинуть этот мир, бродил по нему, задавая надоевшие вопросы и всякий раз пытаясь угадать, кто прячется за виртуальным персонажем, снова и снова перечитывал сообщения на форуме, надеясь обнаружить хоть какую-то подсказку, хоть что-то, наводящее на мысль о том, где же скрывается Лулу. Так я бродил без сна, уже без какой-либо надежды, до изнеможения, до той поры, пока хватало сил…

И вот теперь, стоит только мне хотя бы на мгновение закрыть глаза, оказываюсь совершенно не в состоянии понять — так где же я на самом деле обретаюсь? Все еще в том выдуманном, виртуальном мире, заполненном натужным, звонким многоголосием и невнятным бормотанием? В больничной палате, окруженный толпой медсестер и докторов? Или же здесь, в пустой, холодной комнате, наедине с экраном монитора?

Как мне понять — кто утром умывается, завтракает под унылое пустословие телевизионных новостей, кто моет посуду, а затем идет к компьютеру и берется за работу? Кто курит сигарету, пьет кофе, с привычным раздражением ругает власть? Кого тошнит от либеральной демагогии и уморительно-пошлых деклараций о независимости судопроизводства? Кто это — я? Или же он? И кто из нас двоих я и кто он? И почему один из нас смиренно принимает то, что есть, ну а другой все бродит, бродит где-то там, в поисках той судьбы, которую все почему-то считают нереальной, невозможной? Что происходит? И чем это закончится? Банальными разборками вышедшего из повиновения собственного «я» с неподконтрольным виртуальным ego? Или же необратимым раздвоением моей личности? Вот только диагноза мне опять и не хватало!

И наконец, кто мне ответит, откуда же она взялась, эта неуловимая Лулу? Кто ее придумал? Я сам? Но тогда зачем же мне искать ту, которой, как выясняется, никогда и не было? Что это, наивное намерение обмануть себя или реальный, когда-то встретившийся мне в жизни и потом забытый образ? Образ чего или кого? Кто сможет ответить, кто захочет подсказать?

И вдруг я понял.

Лулу — это всего лишь неудавшаяся попытка произнести одно хорошо известное всем слово. Лю… лю… Лю… лю… Невнятные обрывки, лишенные смысла звуки, междометия и более ничего, когда через силу, пересохшим от чрезмерного напряжения ртом стараешься выдавить из себя «люблю», однако ничего не получается, словно бы косноязычие на тебя нашло. Словно бы тебе с рождения не дано то, что для других просто и вполне естественно. И вот лепечешь что-то непотребное на потеху всем: «Лю… лю…» И снова: «Лю… лю…» И так до тех пор, когда деревенеющие губы оказываются уже в состоянии произнести всего лишь малопонятное: «Лу… лу». И наконец-то успокаиваешься на этом…

А между тем в сознании постепенно укоренилась мысль, что все, что со мною происходит, — это сон! Да, именно так! И дело совсем не в том, что будто бы кто-то начитался Фрейда. Старик наверняка свихнулся бы, пытаясь истолковать, да просто воспринять всю эту бездну человеческих страстей, неудержимой радости и горестных признаний, глупости и подлого злорадства, насмешек, хамства, пустословия… всего того, что словно бы некой неведомой человеку силой исторгнуто из самых заповедных закоулков подсознания. Отзвуки пережитого и несбывшегося, вечная тоска по времени, которое уходит безвозвратно, наивные мечты о том, чего не будет никогда… Тщетная надежда прожить жизнь, отличную от прожитой, исполнить роль, которая вовсе не для него написана… А вдруг повезет? Ну, скажем, повезло… Дальше-то что?.. Здесь главное высказаться! Здесь я — герой! Сегодня или никогда…

И вот уже время далеко за полночь, и пальцы еле чувствуют клавиатуру, и веки опускаются, как бархатный занавес перед единственным актером. В зале гаснет свет…

Content

Владимир Колганов
Лулу

Глава 1 Незнакомка в лифте

Глава 2 Каждый вечер…

Глава 3 Когда наступает уик-энд

Глава 4 Исповедь Лулу

Глава 5 Припоминая…

Глава 6 Вопросы и ответы

Глава 7 В постели с Томочкой

Глава 8 Alter ego

Глава 9 Бритоголовая

Глава 10 «Опасайся дев, измученных отсутствием ласки»

Глава 11 Смерть на отмели

Глава 12 Аристократы духа

Глава 13 Нежданные визитеры

Глава 14 Рабочая гипотеза

Глава 15 Три Лу

Глава 16 Уже ничто не остановит

Глава 17 Предчувствие расплаты

Глава 18 Параллельные миры

Глава 19 Ультиматум

Глава 20 Что делать?

Глава 21 Последняя встреча

Глава 22 Письма другу

Глава 23 «Прости!»

Глава 24 …

Глава 25 Эпилог