Дэйв Эггерс

Голограмма для короля

Дэниэлу Максуини, Рону Хэдли и Полу Вайде,

величайшим

Не каждый день мы бываем нужны.[1]

Сэмюэл Беккет

I

Алан Клей проснулся в Джидде. 30 мая 2010 года. Летел в Саудовскую Аравию двое суток.

В Найроби познакомился с одной женщиной. Сидели рядом, ждали посадки. Высокая, пышнотелая, в ушах капельки золота. Румяная, мелодичный голос. Понравилась Алану — обычно люди, каждодневные его знакомые, ему нравились меньше. Сказала, что живет на севере штата Нью-Йорк. А он под Бостоном — практически рукой подать.

Хватило бы храбрости, он бы придумал, как продолжить знакомство. Но нет, он сел в самолет, полетел в Эр-Рияд, оттуда в Джидду. В аэропорту его встретили и отвезли в «Хилтон».

Щелчок замка — и в 1.12 Алан вошел в номер. Быстренько подготовился ко сну. Поспать не помешало бы. В семь отправляться, ехать час, к восьми — в Экономический город короля Абдаллы. Там с командой установить систему голографических телеконференций и ждать презентации перед королем. Абдалла, если ему понравится, все ИТ города отдаст на откуп «Надежне», а комиссия, обещанная Алану, — крупное шестизначное число — исправит все, что его терзает.

В общем, к утру надо отдохнуть. Быть готовым. А он четыре часа уснуть не мог.

Думал о дочери Кит — в колледже учится, в прекрасном колледже, и притом дорогом. Алану нечем оплатить осенний семестр. А оплатить он не может, потому что в жизни своей принимал неверные решения. Неудачно планировал. Недоставало храбрости, а без храбрости было никуда.

Его решения были недальновидны.

И чужие решения были недальновидны.

Безрассудные были решения, хитроумные.

Но он тогда не знал, что его решения недальновидны, безрассудны и хитроумны. Он сотоварищи не подозревали, до чего в итоге докатятся все они, — до чего докатится Алан: почти банкрот, почти безработный, владелец, он же единственный сотрудник консалтинговой фирмы с домашним офисом.

С матерью Кит он развелся. Дольше живут по отдельности, чем были вместе. Руби — смертоносный геморрой, жила теперь в Калифорнии, деньгами Кит не помогала. Колледж — твоя забота, сказала она Алану. Уж будь мужчиной, прибавила она.

А осенью Кит в колледж не пойдет. Алан выставил дом на продажу, но дом пока не ушел. Других вариантов нет. Алан многим задолжал — в том числе $ 18 тысяч двум велоконструкторам за прототип нового велосипеда, который Алан думал выпускать в Бостоне. За что был обозван идиотом. Он должен Джиму Вону, который ссудил ему $ 45 тысяч — на сырье, на первый и последний месяц аренды склада. Еще штук 65 он должен полудюжине друзей и несостоявшихся партнеров.

В общем, он банкрот. А когда сообразил, что не сможет оплатить колледж, поздно было искать другие источники. И переводиться поздно.

Здоровая девица пропускает семестр в колледже — это трагедия? Нет, не трагедия. Долгая и мучительная мировая история даже не заметит, что умная и способная девица пропустила семестр. Кит переживет. Не трагедия. Отнюдь не трагедия.

С Чарли Фэллоном, говорили, случилась трагедия. Чарли Фэллон до смерти замерз в озере неподалеку от Аланова дома. В озере у Алана за забором.

Не в силах уснуть в номере «Джидды-Хилтона», Алан думал о Чарли Фэллоне. Алан видел, как Чарли вошел в озеро. Алан как раз уезжал в карьер. Непонятно, зачем Чарли Фэллону в сентябре лезть в мерцающую озерную черноту, но, в общем, ничего тут такого нет.

Чарли Фэллон слал Алану книжные страницы. Это длилось два года. Чарли довольно поздно открыл для себя трансценденталистов — словно давно потерянных братьев отыскал. Брукфарм[2] неподалеку — Чарли считал, это что-то значит. Изучал своих бостонских предков, надеялся на родство — ничего не нашел. Но все равно слал Алану страницы — отдельные фрагменты выделял маркером.

Машинерия незаурядного ума, считал Алан. Кончай слать мне эту макулатуру, говорил он Чарли. Тот ухмылялся и продолжал.

Увидев, как Чарли в субботний полдень заходит в озеро, Алан решил, что перед ним логическое развитие новообретенной любви к природе. Когда Алан проезжал, Чарли стоял в воде по щиколотку.

II

Когда проснулся в «Джидде-Хилтоне», уже опоздал. На часах 8.15. Уснул только в начале шестого.

В Экономическом городе короля Абдаллы его ждали к восьми. Дорога — минимум час. Пока душ, пока одеться, пока доехать — десять утра. В первый же день командировки он на два часа опоздает. Вот дурак. И дуреет с каждым годом.

Звякнул Кейли на мобильный. Она ответила — голос сиплый. В иной жизни, на другом повороте колеса, где он моложе, она старше и обоим достало бы глупости, они бы с Кейли отжигали.

— Алан! Привет. Тут красота. Ну или не красота. А вас нету.

Он объяснил. Врать не стал. Уже не хватало сил, не хватало выдумки на вранье.

— Ну, не переживайте, — сказала она и хихикнула — этот голос намекал на возможность, славил существование фантастической жизни, полной неустанной чувственности, — мы только начали. Но вы уж добирайтесь сами. Кто-нибудь знает, как тут машину найти?

Это она, похоже, заорала коллегам. Судя по звуку, там какая-то пещера. Алан вообразил темную пустую нору — три молодых человека со свечами ждут, когда Алан принесет фонарь.

— Он не может взять в прокате, — сказала она им. Потом ему: — Взять в прокате можете?

— Разберусь, — сказал он.

Позвонил вниз:

— Здравствуйте. Это Алан Клей. А вас как зовут?

Он всегда спрашивал. Еще Джо Триволи в «Фуллер Браш»[3] приучил. Спрашивай имена, повторяй имена. Ты запоминаешь людей, они запоминают тебя.

Администратор сказал, что зовут его Эдвард.

— Эдвард?

— Да, сэр. Эдвард меня зовут. Чем могу быть полезен?

— Вы откуда, Эдвард?

— Из Джакарты, сэр.

— А, Джакарта, — сказал Алан. И сообразил, что ему нечего сказать о Джакарте. Он ничего о Джакарте не знает. — Как вы думаете, Эдвард, можно мне через отель взять машину напрокат?

— А международные права у вас есть?

— Нет.

— Тогда, наверное, не стоит.

Алан позвонил портье. Сказал, что ему нужен водитель с машиной — доехать до Экономического города короля Абдаллы.

— Придется немножко подождать, — сказал портье. Акцент не саудовский. Видимо, саудовцы в этом саудовском отеле не работают. Это-то Алан понял. Говорят, саудовцы почти нигде не работают. Всю рабсилу импортируют. — Нам нужно найти подходящего водителя, — сказал портье.

— А такси вызвать нельзя?

— Да не очень, сэр.

Алан вскипел, но он ведь сам виноват. Сказал портье спасибо, повесил трубку. Он знал, что в Джидде и Эр-Рияде так запросто такси не вызвать — об этом предупреждали путеводители, очень красноречиво живописали, сколь опасно для иностранцев Королевство Саудовская Аравия. В Госдепартаменте оно чуть ли не первым номером в списке. Не исключены похищения. Алана могут продать «Аль-Каиде», потребовать выкуп, через границу перебросить. Но Алану никогда ничего не угрожало, а он по работе ездил в Хуарес в девяностых и в Гватемалу в восьмидесятых.

Телефон.

— Нашли водителя. Когда он вам понадобится?

— Как можно скорее.

— Через двенадцать минут будет здесь.

Алан принял душ и побрил крапчатую шею. Надел майку, белую рубашку, хаки, мокасины, бежевые носки. Ты американский бизнесмен? Вот и одевайся соответственно, сказали ему. Предостерегали: бывали случаи, когда чрезмерно рьяные западные туристы обряжались в дишдашу и куфию. Из кожи вон лезли, чтобы слиться с обстановкой. Никто им за это спасибо не говорил.

Поправляя воротник, Алан нащупал шишку на шее — обнаружил месяц назад. С мячик для гольфа, торчит из позвоночника, на ощупь как хрящ. Временами казалось, что это лишний позвонок, — ну а что еще это может быть?

Может быть опухоль.

Такая шишка прямо на позвоночнике наверняка инвазивна и смертельна. В последнее время в голове мутится, походка неловка — ужасно, но логично, если на шее что-то растет, пожирает его, высасывает жизненные соки, притупляет остроту ума и выхолащивает целеустремленность.

Хотел к врачу сходить, но так и не сходил. Врач не станет это оперировать. Алан не хотел облучаться, не хотел лысеть. Нет, надо не так; надо иногда ее щупать, отмечать сопутствующие симптомы, снова щупать и больше ничего не делать.

Через двенадцать минут Алан был готов.

Позвонил Кейли:

— Выезжаю.

— Вот и славно. Когда приедете, мы тут уже все поставим.

Команда может добраться без него, все поставить без него. Он-то здесь зачем? Под благовидным предлогом разве что, но предлог сработал. Во-первых, Алан старше всех в команде — они прямо дети, тридцать и моложе. Во-вторых, Алан когда-то водил знакомство с племянником короля Абдаллы — в середине девяностых вместе занимались пластмассой, и Эрик Ингвалл, вице-президент нью-йоркской «Надежны», счел, что этого хватит привлечь внимание короля. Может, и не хватит, но Алан не спорил.

Хорошо, что есть работа. Работа ему нужна. Последние года полтора, до звонка Ингвалла, пообломали Алану крылья. Он не ожидал, что в таком возрасте придется заполнять налоговую декларацию на $ 22 350. Семь лет консультировал из дома, с каждым годом доходы таяли. Никто ничего не тратил. Еще пять лет назад дела шли хорошо, старые друзья подбрасывали заказы, он был полезен. Знакомил с поставщиками, пользовался уважением, пользовался связями, как-то выкручивался. Думал, чего-то стоит.

А теперь ему пятьдесят четыре, и корпоративной Америке он интересен не больше, чем глиняный самолет. Работы не найти, клиенты не идут.

Сначала «Швинн», потом «Хаффи»,[4]«Производственное объединение „Фронтир“», «Консалтинг Алана Клея», а теперь он сидит дома и смотрит на ди-ви-ди, как «Ред Сокс» выигрывают чемпионат в 2004-м и 2007-м. Ту игру, когда у них было четыре хоумрана подряд против «Янки». 22 апреля 2007 года. Сто раз посмотрел эти четыре с половиной минуты и неизменно переживал что-то похожее на радость. Как будто все правильно, во всем порядок. Победа, которой не отнять.

Алан позвонил портье:

— Машина приехала?

— Простите, опоздает.

— Это вы из Джакарты?

— Это я.

— Эдвард?

— Эдвард.

— И снова здравствуйте, Эдвард. На сколько она опоздает?

— Еще двадцать минут. Прислать вам завтрак?

Подошел к окну, выглянул. Красное море спокойно, с такой высоты — море как море. Прямо по берегу — шестиполосное шоссе. На пирсе рыбачит троица в белом.

Глянул на соседний балкон. Увидел свое отражение в стекле. Человек как человек. Когда побрит и одет, сойдет за настоящего. Но взгляд потемнел, запали глаза — люди замечали. На последней встрече школьных выпускников один дядька, бывший футболист, которого Алан презирал, спросил: «Алан Клей, тебя что, контузило? Что с тобой такое?»

С моря дохнуло ветром. Вдали по воде тащился контейнеровоз. Тут и там редкие суда, крохотные, будто игрушечные.

В самолете из Бостона в Лондон рядом с Аланом сидел мужик. Пил джин с тоником и разглагольствовал.

Сначала-то было ничего, да? — говорил он. Это сколько ж лет назад? Тридцать вроде? Двадцать, двадцать два? Но все закончилось, я вам говорю, будем теперь турагентами да лавочниками, как вся Западная Европа. Как-то в этом духе рассуждал человек в самолете, да? Как-то так.

И не умолкал, и ему таскали бокал за бокалом.

Мы теперь страна домашних кошек, говорил он. Всё сомневаемся, беспокоимся, накручиваем себя. Слава богу, эти края осваивали другие американцы. Это вам не нынешнее племя! Через весь континент на телеге, колеса деревянные! Человек копыта отбросит по пути, а остальные едва притормозят. В те времена хоронили мертвецов и ехали дальше.

Мужик был пьяный и слегка, пожалуй, псих; как и Алан, из семьи промышленников, со временем затерялся в мирах, промышленность затрагивающих косвенно. Наливался джином с тоником и на всем поставил жирный крест. Летел во Францию, доживать под Ниццей в домике, который его отец построил после Второй мировой. Хватит с него.

Алан поддакивал, и они поболтали про Китай, Корею, производство одежды во Вьетнаме, взлет и падение текстильной отрасли Гаити, стоимость приличного жилья в Хайдарабаде. Алан не одно десятилетие занимался велосипедами, потом перебрал дюжину других занятий, консультировал, помогал компаниям эффективно и безжалостно конкурировать с соперниками — роботы, экономичное производство, такого рода. И все же год от года работы ему перепадало все меньше. В Америке больше ничего не производили. Как ему или хоть кому поддерживать производство в пять-десять раз дороже азиатского? А когда азиатские зарплаты неприлично выросли — например, до $ 5 в час, — нарисовалась Африка. Китайцы уже выпускают кроссовки в Нигерии. Джек Уэлч[5] говорил, производство надо погрузить на баржу, отправить в вечное плавание, искать, где подешевле, и мир, видимо, поймал его на слове. Мужик в самолете возмущенно взвыл: должно же быть важно, где сделана вещь!

Но Алан не хотел отчаиваться, не хотел поддаться недугу соседа. Алан же у нас оптимист? Он сам так говорил. Недуг. Недуг, твердил мужик. Черный юмор — в нем все дело. Анекдоты! — стенал он. Я слыхал анекдоты во Франции, в Англии, в Испании. И в России! Люди бурчат — мол, власти безнадежны, страна в основе своей необратимо загублена. И в Италии! Эта горечь, это упадочное самодовольство. Так было повсюду, а теперь и у нас. Мрачный этот сарказм. Убивает на корню, вот правда. Означает, что ты упал и встать не можешь!

Все это Алан уже слышал и больше слушать не хотел. Надел наушники и до самой посадки смотрел кино.

Алан ушел с балкона в сумрачную прохладу номера.

Вспомнил дом. Интересно, кто там сейчас? Кто забежал, пощупал вещи, убежал?

Дом продается — уже четыре месяца. Это что, из-за озера, где человек замерз до смерти?

Только из-за дома Руби и позвонила. Ну что, продал? Хотела денег, боялась, что Алан продаст дом и как-нибудь это от нее скроет. Когда продам, узнаешь, сказал ей Алан. И интернет никто не отменял. Едва она заорала, он повесил трубку.

Прихорашивать дом пришла женщина. Есть такие специальные люди. Приходят и делают из твоего дома конфетку — ты бы так не смог. Разгоняют мрак, который ты нагнал человечьей своей сумятицей.

Пока дом не купят, живешь в копии своего дома, и она лучше оригинала. Больше желтых пятен. Цветы, столики из переработанной древесины. А твой скарб сдан на хранение.

Звали ее Рене — пушистые волосы зачесаны на макушку, похоже на сахарную вату. Для начала уберите мусор, велела она. Тут девяносто процентов всего надо упаковать и вывезти, сказала она, рукой обведя все, что он накопил за двадцать лет.

Он упаковал. Вывез, вывез. Мебель оставил, но Рене приехала снова и сказала: теперь поменяем мебель. Купите или возьмете напрокат?

Он вывез мебель. В гостиной стояли два дивана — оба отдал. Один — подруге Кит. Другой — Чуй, который стриг газон. Рене взяла в прокате картины. Неопределенные абстракции, как она выражалась. Висели по комнатам — холсты приятных оттенков, неясные силуэты неизвестно чего.

Прошло четыре месяца. Алан жил в доме, а на время просмотров эвакуировался. Иногда оставался. Иногда запирался в кабинете, а покупатели бродили по дому и критиковали. Потолки низковаты, говорили они. Спальни тесные. А это оригинальные полы? Что-то плесенью попахивает. Тут старики живут?

Иногда наблюдал, как покупатели заходят, уходят. Подглядывал из окна кабинета, точно имбецил какой. Одна пара так задержалась, что Алану пришлось отливать в кофейную чашку. Одна женщина, в длинном кожаном плаще, менеджер, что ли, шагая по дорожке, заметила Алана в окне. Повернулась к агенту и сказала: по-моему, я только что видела призрак.

Алан глядел, как волны легонько пинают берег. Надо же, какое в Саудовской Аравии огромное и нетронутое побережье. Он и не догадывался. Посмотрел на пальмы внизу, во дворе его отеля и соседнего; посмотрел на Красное море. Может, тут и остаться? Взять новое имя. Сбежать от долгов. Как-нибудь посылать Кит денег, вывернуться из нестерпимых тисков американской жизни. Он уже пятьдесят четыре года оттрубил. Может, хватит?

Но нет. Он выше этого. Временами он выше. Временами он способен объять весь мир. Временами он видит вдаль на многие мили. Временами он переваливает через предгорья безразличия и прозревает пейзаж своей жизни, своего будущего: картографируемо, преодолимо, досягаемо. Все, чего он добивается, свершалось и прежде, так отчего он не способен повторить? Он способен. Надо только взяться и не отступать. Составить план — и выполнить. Он способен! Надо в это верить. Конечно, способен.

Сделка с Абдаллой уже у него в кармане. Масштабами с «Надежной» никому не тягаться, а теперь у них еще и эта голограмма. Алан закроет сделку, получит комиссионные, раздаст долги в Бостоне и поднимется. Откроет небольшую фабрику, сначала на тысячу великов в год, потом раскрутится. Мелочью по карманам расплатится за колледж. Отошлет прочь агентов, выплатит остаток за дом, колоссом зашагает по миру — денег хватит, чтоб говорить: а ты — на хуй пошел, и ты, и вот ты.

Стук в дверь. Принесли завтрак. Картофельные оладьи в номер за пять минут. Так не бывает — или он ест то, что готовили кому-то другому. Точно. Ну и ладно. Он подождал, пока официант расставит тарелки на балконном столе, размашисто подписал счет — сидя на десятом этаже, щурясь от ветра. На миг почудилось, что это и есть его жизнь. Что он ее достоин. Хозяин положения, человек на своем месте — пора соответствовать. Может, если он из тех, кому достаются чужие оладьи, кого отель так хочет умаслить, что присылает чужой завтрак, тогда ему и аудиенцию у короля назначат.

III

Телефон.

— У нас неувязка с первым водителем. Мы вызвали другого. Он в пути. Через двадцать минут будет.

— Спасибо, — сказал Алан и повесил трубку.

Посидел, осторожно подышал, успокоился. Он американский бизнесмен. Ему не стыдно. Он сегодня что-нибудь замутит. Он не просто дурак какой.

Алану ничего не обещали. Король очень занят, твердили ему в письмах и по телефону. Ну еще бы не занят, отвечал Алан, снова и снова повторял, что готов встретиться где и когда его величеству угодно. Но все не так просто: король занят, а график его меняется часто и непредсказуемо. Приходится часто и непредсказуемо менять график, поскольку многие желают королю зла. График меняется часто не только по государственным нуждам, но и ради короля и королевства. Пусть, сказали Алану, «Надежна» и другие компании, желающие поставлять услуги Экономическому городу короля Абдаллы, подготовят свои презентации и покажут там, где им назначат, на побережье где-нибудь, в сердце зарождающегося города, а незадолго до прибытия короля им сообщат. Это может случиться в любой день, сказали Алану, в любой час.

— И сколько ждать? — спросил он. — Несколько дней? Недель?

— Да, — сказали ему.

И Алан устроил эту командировку. Он такое уже проделывал — поцеловать кольцо, показать товар, договориться. Обычно выполнимо, если посредники хороши, а сам ты головы не поднимаешь. На «Надежну», крупнейшего мирового ИТ-поставщика, работать несложно. Надо думать, Абдалла хочет лучшего, а «Надежна» считала себя лучшей — уж точно крупнейшей, вдвое крупнее ближайшего американского конкурента.

Мы знакомы с вашим племянником Джалави, скажет Алан.

Или, может, мы близкие друзья с вашим племянником Джалави.

Джалави, ваш племянник, — мой старый друг.

Во всем остальном мире отношения уже не играют роли, и Алан это понимал. Они не играют роли в Америке, почти нигде не играют роли, но здесь, надеялся он, среди королевских особ, дружба пока имеет значение.

Вместе с ним поехали еще трое из «Надежны», два инженера и директор по маркетингу, Брэд, Кейли и Рейчел. Они покажут, на что способна «Надежна», Алан прикинет цифры. Контракт на ИТ с ЭГКА, сразу минимум несколько сотен миллионов «Надежне» — и это только начало, — плюс, что важнее, комфортная жизнь Алану. Ладно, не комфортная. Но он отвертится от банкротства, кое-что наберет про запас на пенсию, а Кит останется в своем колледже и хоть чуточку меньше разочаруется в жизни и в отце.

Вышел из номера. Дверь хлопнула — будто грохнула пушка. Прошел оранжевым коридором.

И не догадаешься, что вокруг отеля — Королевство Саудовская Аравия. Здание, крепостной стеной отгороженное от шоссе и моря, лишено и контактов, и контекстов — ни единого арабского узорчика. Одни пальмы да саманы — может, отель этот в Аризоне, или в Орландо, да где угодно.

Алан выглянул в атриум десятью этажами ниже — там сновали десятки людей в традиционном саудовском платье. Пришлось учить термины. Длинная белая роба называется дишдаша. Платок, покрывающий голову и шею, — куфия, крепится черным круглым шнурком — икалем. Алан смотрел, как снуют люди, в дишдашах как будто невесомые. Симпозиум духов.

В конце коридора закрывались двери лифта. Алан подбежал, сунул руку в щель. Двери испуганно, виновато отпрыгнули. В стеклянном лифте четверо, все в дишдашах и куфиях. Один или двое глянули на Алана и снова перевели взгляд на новый планшет. Владелец показывал, как работает клавиатура, крутил этот планшет, кнопки на экране перерисовывались, и друзья владельца были страшно довольны.

Стеклянный ящик, куда они все забрались, слетел через атриум в вестибюль бесшумно, точно снег, двери разъехались и явили взорам псевдокаменную стенку. Пахнуло хлоркой.

Придержал саудовцам дверь — ни один не поблагодарил. Пошел за ними. Фонтан необъяснимо и аритмично плевался водою в воздух.

Алан сел за кованый столик в вестибюле. Появился официант. Алан заказал кофе.

Поблизости сидели двое, черный и белый, в одинаковых белых дишдантах. Путеводитель сообщал, что в Саудовской Аравии цветет явный, даже откровенный расизм, — и однако же. Пусть не доказательство гармонии общества, но все-таки. Алан не припоминал случая, когда обычай или максима из путеводителя подтверждались бы на практике. Описывать культурные нормы — все равно что о дорожных пробках докладывать. Не успел обнародовать, они уже устарели.

А теперь рядом кто-то возник. Алан поднял голову и узрел щекастого человека с очень тонкой белой сигаретой. Человек поднял ладонь, будто помахать хотел. Алан в замешательстве помахал.

— Алан? Вы Алан Клей?

— Ну да.

Человек потушил сигарету в стеклянной пепельнице и протянул Алану руку. Пальцы длинные и тонкие, мягкие, как будто замшевые.

— Вы шофер? — спросил Алан.

— Шофер, гид, герой. Юзеф, — ответил человек.

Алан поднялся. Юзеф был коренаст, в кремовой дишдаше смахивал на пингвина. Молодой, немногим старше Кит. Лицо круглое, гладкое, с подростковой тенью усов.

— Кофе пьете?

— Да.

— Хотите допить?

— Нет, нормально.

— Хорошо. Тогда пошли.

Они вышли из отеля. Жара набросилась хищно, как живая.

— Сюда, — сказал Юзеф, и они заспешили по тесной стоянке к древнему грязно-бурому «шеви-каприс». — Вот она, любовь моя, — сказал Юзеф, предъявляя «шеви» Алану, точно фокусник — букет пластмассовых цветов.

Ну и рыдван.

— Готовы? Багажа нет?

У Алана не было. Раньше таскал портфель, блокноты, но в заметки с совещаний ни разу не заглянул. Теперь ничего не записывал и в этом черпал силу. Человека, который не записывает, люди подозревают в великой остроте ума.

Алан открыл заднюю дверь.

— Да нет, — сказал Юзеф, — я же на вас не работаю. Садитесь вперед.

Алан послушался. Сиденье дохнуло облачком пыли.

— Вы уверены, что мы на ней доедем? — спросил Алан.

— Я постоянно мотаюсь в Эр-Рияд, — ответил Юзеф. — Ни разу не сломалась.

Юзеф сел и повернул зажигание. Мотор помалкивал.

— Ой, погодите, — сказал Юзеф, вылез, открыл капот и за ним пропал. Потом закрыл капот, снова сел и завел машину. Та очнулась, расчихалась — словно прошлое заговорило.

— Мотор барахлит? — спросил Алан.

— Да нет. Я его отрубил, когда в отель пошел. Чтоб не подложили чего.

— В смысле бомбу? — спросил Алан.

— Не террористы, — сказал Юзеф. — Тут просто один мужик считает, что я сплю с его женой.

Юзеф включил заднюю передачу, и машина попятилась.

— Кажется, хочет меня убить, — прибавил он. — Ну, поехали.

Они удалялись от стоянки. На выезде миновали «хаммер» пустынного окраса — на крыше торчал пулемет. Рядом в шезлонге сидел солдат-саудовец — мочил ноги в надувной ванне.

— То есть эта машина может взорваться?

— Да нет, сейчас не взорвется. Я проверил. Вы же видели.

— Вы серьезно? Вас хотят убить?

— Не исключено, — сказал Юзеф и свернул на центральное шоссе вдоль Красного моря. — Но пока не убьют, наверняка не скажешь, верно?

— Я час прождал водителя, у которого могут взорвать машину.

— Да нет, — сказал Юзеф, уже отвлекшись. Пытался включить айпод — старой модели, — торчавший в подстаканнике между сиденьями. У айпода не заладились шуры-муры с автомагнитолой. — Вы не волнуйтесь. Вряд ли он умеет бомбы закладывать. Он не крутой. Богатый просто. Ему пришлось бы нанимать кого-нибудь.

Алан глядел на юнца, пока до того не дошло: богатый человек вполне способен кого-нибудь нанять, чтоб заложили бомбу в машину тому, кто спит с его женой.

— Ё-о-опть. — Юзеф развернулся к Алану: — Теперь вы меня напугали.

Может, открыть дверь и выпасть? Все разумнее, чем ехать дальше в таком обществе.

Юзеф между тем из белой пачки вынул тонкую сигарету и закурил, щурясь на дорогу. Они проезжали шеренгу громадных скульптур леденцовых расцветок.

— Кошмар, да? — сказал Юзеф. Глубоко затянулся, и страх перед наймитами его, очевидно, отпустил. — Итак, Алан. Откуда вы?

Эта искушенность оказалась заразительна, и Алан тоже перестал нервничать. Пингвинья фигура, тонкие сигареты, «шеви-каприс» — зачем такие люди наемному убийце?

— Из Бостона, — сказал Алан.

— Бостон. Бостон. — Юзеф побарабанил по рулю. — Я был в Алабаме. Год в колледже.

Вопреки голосу рассудка, Алан продолжал беседу с этим психом:

— Вы учились в Алабаме? Почему в Алабаме?

— В смысле, я там единственный араб на несколько тысяч миль? Получил годичную стипендию. В Бирмингеме. На Бостон совсем не похоже, наверно?

Алан любил Бирмингем, о чем и сообщил. У него друзья в Бирмингеме.

Юзеф улыбнулся:

— Эта статуя большая, Вулкан,[6] а? Ужас.

— Не то слово. Очень ее люблю, — сказал Алан.

Алабама объясняла, откуда у Юзефа этот американский английский. Говорил почти без саудовского акцента. Сандалии ручного плетения, солнечные очки «оукли».

Они мчались по Джидде, и все вокруг было как новенькое — похоже на Лос-Анджелес. Лос-Анджелес в парандже, как-то сказала Энджи Хили. Когда-то вместе работали в «Треке».[7] Алан по ней скучал. Еще одна его мертвая женщина. Очень их много — подруг, обернувшихся старыми друзьями, затем старыми друзьями, подруг, которые вышли замуж, чуток постарели, вырастили детей. Плюс мертвые подруги. Умерли от аневризмы, рака груди, лимфомы. Бред какой-то. Его дочери двадцать, еще немного — и будет тридцать, и вскоре дождем польются болезни.

— Так вы спите с его женой? — спросил Алан.

— Да нет. Это моя бывшая, мы раньше были женаты, давно…

Покосился на Алана — как там слушатель, увлечен?

— Но у нас не сложилось. Она вышла за другого. Теперь ей скучно, целыми днями шлет мне СМС. В «Фейсбуке» пишет, везде. Муж в курсе и думает, что у нас роман. Есть хотите?

— В смысле, остановиться и поесть?

— Есть одно место в Старом городе.

— Нет, я только что поел. Мы вообще-то опаздываем.

— Ой. Мы торопимся? Мне не сказали. Тогда нам не сюда.

Юзеф развернулся и поддал газу.

IV

Может, и к лучшему, если Кит годик посидит дома. Соседка по комнате у нее странная, худая как швабра, с Манхэттена, приметливая. Примечает, когда Кит ворочается во сне, и желает сообщить, что это означает, как лечить и каковы глубинные причины подобного поведения. Сначала примечает, затем допытывается, подозревает всевозможные трагедии. Приметила у Кит на руках крошечные синяки и давай допрашивать, что за мужик это сделал. Приметила, что у Кит высокий голос, тихонький, почти детский, и объяснила, что нередко это признак сексуального насилия в детстве — голос жертвы застывает в травматическом возрасте. Ты замечала, что у тебя детский голос? — спросила соседка.

— Часто этим занимаетесь? — спросил Алан.

— Людей вожу? Ну так, в свободное время. Я учусь.

— Чему?

— Жизни! — сказал Юзеф и рассмеялся. — Да нет, шучу. Бизнес, маркетинг. В таком духе. Зачем — сам не знаю.

Проезжали огромную детскую площадку и Алан впервые увидел саудовских детей. Семь или восемь, виснут на лазалках, забираются на горки. А с ними три женщины в угольно-черных паранджах. С паранджами он уже сталкивался, но здесь эти тени скользили по площадке за детьми — Алана мороз по коже подрал. Картинка из ночного кошмара: черная текучая тень гонится за тобой, тянет руки. Но Алан ничего не понимал и не сказал ни слова.

— Долго ехать? — спросил Алан.

— В Экономический город короля Абдаллы? Мы же туда?

Алан не ответил. Юзеф улыбнулся. На сей раз пошутил.

— Где-то час. Может, чуть больше. Вам туда к которому часу?

— К восьми. К восьми тридцати.

— Ну, к полудню будете.

— Вам «Флитвуд Мэк»[8] как? — спросил Юзеф. Он уломал айпод — на вид такой, будто веками был зарыт в песок, а недавно откопан, — и теперь листал список песен.

Они выехали из города и вскоре очутились на шоссе, рассекавшем полнейшую пустыню. Пустыня не из красавиц. Никаких дюн. Неумолимая плоскость. Разрезанная уродливым шоссе. Юзеф обгонял цистерны, фуры. Иногда вдали мелькала серая деревенька — лабиринт бетона и электрических проводов.

Алан и Руби как-то раз ехали через Соединенные Штаты, из Бостона в Орегон, на свадьбу друга. Таковы смехотворные возможности бездетных. То и дело ссорились до крика, в основном из-за бывших. Руби желала обсудить своих, очень подробно. Хотела, чтоб Алан понял, отчего она бросила их ради него, а Алан ничего такого знать не желал. Чистый лист — неужели так сложно? Пожалуйста, хватит, умолял он. Она продолжала, нежилась в своей биографии. Хватит, хватит, хватит, взревел он в конце концов, и от Солт-Лейк-Сити до Орегона не прозвучало ни слова. С каждой безмолвной милей у него прибавлялось сил, а у нее, считал он, — уважения к нему. У него не было иного оружия против нее — только молчание, беспощадность; иногда он оттачивал напористую отрешенность. Ни с кем так не упрямился. Таким вот прожил с ней шесть лет. Был гневлив, ревнив, всегда начеку. Ни с кем в нем не бывало столько жизни.

Юзеф снова закурил.

— Не очень-то мужское курево, — заметил Алан.

Юзеф засмеялся:

— Пытаюсь бросить, перешел с нормальных на эти. Они вдвое тоньше. Меньше никотина.

— Но утонченнее.

— Утонченнее. Утонченнее. Мне нравится. Они утонченные, да.

Один резец у Юзефа рос вбок, ложился на другой. Отчего в улыбке проглядывало безумие особого рода.

— Даже пачка, — сказал Алан. — Вы на нее посмотрите.

Серебристо-белая, крошечная, как миниатюрный «кадиллак» насекомого сутенера.

Юзеф открыл бардачок, кинул пачку туда:

— Так лучше?

Алан рассмеялся:

— Спасибо.

Десять минут ни слова.

Он меня вообще куда везет? — размышлял Алан. Может, этот парняга — похититель, просто обаятельный.

— Анекдоты любите? — спросил Алан.

— Анекдоты? Которые запоминаешь и рассказываешь?

— Ну да, — сказал Алан. — Запоминаешь и рассказываешь.

— В Саудии их нет, анекдотов таких, — сказал Юзеф. — Но я слыхал. Мне один англичанин рассказывал про королеву и большой член.

Руби анекдоты ненавидела.

— Неловко за тебя, — говорила она после каждого выхода в свет, когда Алан рассказывал то один, а то и десять. Алан знал тысячу, и все, кто знал Алана, знали, что он знает тысячу.

Его даже проверяли — несколько друзей пару лет назад заставили травить анекдоты два часа кряду. Думали, он все запасы истощит, а он только-только разошелся. Сам не знал, почему столько помнит. Но едва закруглялся один, за ним тут же возникал другой. Работало безотказно. Каждый анекдот тянет за собой следующий — как платки у фокусника.

— Кончай эту пошлятину, — говорила Руби. — Ты прямо как на эстраде. Теперь так анекдоты не рассказывают.

— Я рассказываю.

— Анекдоты рассказывают, когда нечего сказать, — говорила она.

— Анекдоты рассказывают, когда больше нечего сказать, — отвечал он.

Он такого не произносил. Додумался много лет спустя, но они с Руби тогда уже не разговаривали.

Юзеф побарабанил по рулю.

— Короче, — сказал Алан. — Заболел муж. Валяется несколько месяцев, иногда впадает в кому, жена изо дня в день сидит у его постели. Он просыпается, подзывает ее. Она подходит, садится. Он еле ворочает языком. Берет ее за руку. «Знаешь что? — говорит. — Когда со мной случались беды, ты была рядом. Когда меня уволили, ты меня утешала. Когда мой бизнес прогорел, ты меня подбадривала. Когда мы потеряли дом, ты меня поддерживала. Здоровье у меня уже не то, но ты по-прежнему со мной… Знаешь что?» «Что, милый?» — нежно спрашивает она. «По-моему, ты мне приносишь несчастье!»

Юзеф фыркнул, закашлялся. Пришлось затушить сигарету.

— Отлично. Неожиданно. Еще знаете?

Алан был так благодарен. Много лет уже не рассказывал анекдоты молодым ценителям.

— Знаю, — сказал он. — Ну, скажем… А, вот хороший. Короче, одного человека звали Так. Джон Так. И свою фамилию он ненавидел. Люди смеялись, его семейство называли Все-Таки, его дразнили Так Тебя Растак — ну, понятно. Он состарился и написал завещание — мол, когда умрет, чтоб никаких надписей на памятнике. Безымянная могила, простой камень, без имени, без ничего. Ну, он умер, жена все сделала, как он просил. И теперь он лежит в безымянной могиле, но все, кто идет по кладбищу и эту безымянную могилу видит, говорят: «Вот так Так».

Юзеф захохотал, аж слезы пришлось утирать.

Алану этот парень нравился. Даже дочь Кит трясла головой — «Нет-нет, только не это», — когда он приступал к анекдоту.

Алан продолжал:

— Короче. Вопрос. Знает сорок восемь способов заниматься любовью, но не знаком ни с одной девушкой — кто такой?

Юзеф пожал плечами.

— Консультант.

Юзеф улыбнулся.

— Неплохо, — сказал он. — Консультант. Это вы.

— Это я, — сказал Алан. — Пока, во всяком случае.

Мимо пролетел небольшой луна-парк, разноцветный, но, кажется, заброшенный. Желто-розовое колесо обозрения стояло в одиночестве и скучало по детям.

Алан вспомнил еще анекдот.

— Вот, этот получше. Короче, полицейский приезжает на место ужасной автокатастрофы. Повсюду валяются ошметки тел, руки, ноги. Он все записывает, потом находит голову. Пишет в блокноте: «Голова на торотуаре», но сам понимает, что ошибся. Вычеркивает, и снова: «Голова на тратуаре». Опять ошибся, буква не та. Опять зачеркивает. И снова: «Голова на тарату…» «Вот блин!» Озирается — вроде никто не смотрит. Пинает голову, вынимает карандаш. «Голова на проезжей части».

— Отлично, — сказал Юзеф, но не засмеялся.

Милю-другую проехали молча. Пейзаж плоский, пустой. Что ни построй здесь, в этой безжалостной пустыне, — все будет актом чистой воли, навязанной не пригодному для жизни краю.

Когда Чарли выволокли из озера, он смахивал на груду мусора. Он был в ветровке, Алан сначала подумал — кучу листвы завернули в брезент. Только руки остались человечьими.

— Вам от меня что-нибудь требуется? — спросил Алан полицейских.

Им ничего не требовалось. Они всё видели. Четырнадцать полицейских и пожарных пять часов наблюдали, как Чарли Фэллон умирает в озере.

V

— А вам зачем туда?

— Куда?

— В ЭГКА. — Юзеф произнес «Эгока». Надо запомнить.

— По работе, — сказал Алан.

— Строитель?

— Нет. А что?

— Подумал, может, теперь начнется. А то там тишина. Не строят ничего.

— Вы там бывали?

Алан ждал, что Юзеф скажет «да». Это же крупнейший город в окрестностях Джидды. Наверняка Юзеф его видел.

— Нет, — сказал тот.

— Почему?

— Там ничего нету.

— Но будет, — возразил Алан.

— Не будет.

— Не будет?

— Никогда, — сказал Юзеф. — Все уже сдохло.

— Да ну? Ничего не сдохло. Я месяцами про него читал. У меня там презентация. Они строятся — полный вперед.

Юзеф повернулся к нему и улыбнулся — широченная улыбка неимоверного веселья.

— Погодите, скоро доберемся, — сказал он. Снова закурил. — Полный вперед? — сказал он. — Господи боже.

Как по заказу появился щит с рекламой строительства. Семейство на веранде, фоном — неубедительный закат. Мужчина — саудовец, бизнесмен, в одной руке мобильный, в другой газета. Завтрак мужу и двум оживленным детям подает женщина в хиджабе, скромной блузке и шароварах. Под фотографией лозунг: «Экономический город короля Абдаллы: мечта одного человека, надежда всей страны».

Алан ткнул пальцем:

— Думаете, никогда не будет?

— Да я-то что? Я только знаю, что пока ничего не построили.

— А Дубай? В Дубае построили.

— Здесь не Дубай.

— И не может быть Дубай?

— И не будет Дубай. Какая женщина сюда поедет? Никто не едет в Саудию, если выбор есть, никакими розовенькими домиками у моря не заманишь.

— А реклама? Эта женщина — вроде шаг вперед, — сказал Алан.

Юзеф вздохнул:

— В том и замысел — ну, они так говорят. Даже не говорят, а намекают. Мол, в ЭГКА женщинам станет посвободнее. С мужчинами больше общаться, машину водить. В таком духе.

— Это ведь хорошо?

— Если так будет — пожалуй. Но так не будет. Раньше был шанс, а теперь деньги кончились. «Эмар» лопнул. Разоряется в своем Дубае. Всё переоценили, теперь прогорают. Понаделали долгов по всей планете, ЭГКА сдох. Все сдохло. Сами увидите. Знаете еще анекдоты?

Алан встревожился, но решил это выступление близко к сердцу не принимать. Очернители водятся повсюду, в Саудовской Аравии в том числе. «Эмар», глобальный застройщик, который возвел чуть ли не весь Дубай, сейчас в беде, пал жертвой экономического пузыря, и все понимали, что без личного участия и личных средств короля Абдаллы ЭГКА тоже беды не миновать. Но ведь король вложится. Уж он-то позаботится о том, чтобы проект развивался. Этот город назван его именем. Этот город — его наследие. Абдалле гордость не позволит бросить дело на полпути. Все эти тезисы Алан изложил Юзефу, постаравшись заодно убедить и себя.

— А если помрет? — спросил Юзеф. — Восемьдесят пять все-таки. Тогда что?

Ответа у Алана не нашлось. Хотелось верить, что такое возможно — что города восстают из праха. Он видел архитектурный проект. Величественно. Мерцающие башни, деревья в скверах и на набережных, каналы — почти куда угодно можно добраться на лодке. Футуристический город, романтический, однако реалистичный. Осуществимый — при нынешних-то технологиях, если деньги есть, но уж чего-чего, а денег у Абдаллы навалом. Почему он не вложился сам, без «Эмара», — загадка. У короля хватит бабла выстроить город за ночь — ну и чего он? Порой король должен быть королем.

Впереди на повороте указатель: «Экономический город короля Абдаллы». Юзеф повернулся и пародийно, драматически воздел брови:

— Ну вот и прибыли. Полный вперед!

Они съехали с шоссе и направились к морю.

— Вы уверены, что нам туда? — спросил Алан.

— Куда заказывали, — ответил Юзеф.

Ни следа будущего города.

— Вон там все, что есть, — и Юзеф ткнул пальцем вперед. Дорога была новая, но разрезала пустоту. Проехав с милю, добрались до скромных ворот: пара каменных арок над дорогой, сверху большой купол. Словно по прожженной пустыне проложили шоссе, а где-то посередине возвели ворота — мол, здесь заканчивается одно и начинается другое. Обнадеживает, но не убеждает.

Юзеф остановился и опустил стекло. Двое охранников в синих комбинезонах — на плечах небрежно болтаются винтовки — опасливо приблизились и обошли машину. Похоже, они никого не ждали, уж точно не рассчитывали увидеть двоих в тридцатилетием «шеви».

Юзеф с ними поговорил, подбородком указал на пассажира. Охранники наклонились, рядом с водителем увидели американца. Алан мастерски улыбнулся. Один охранник что-то сказал Юзефу, тот повернулся к Алану:

— Ваш паспорт.

Алан отдал ему паспорт. Охранник скрылся в будке. Вернулся, отдал паспорт Юзефу и махнул — проезжайте, мол.

За блокпостом дорога стала двухполосной. На разделительной росла трава, выгоревшая и упорная, еще живая благодаря двум людям в красных комбинезонах, поливавшим ее из шланга.

— Вряд ли профсоюзные, — сказал Алан.

Юзеф мрачно улыбнулся:

— У моего отца в лавке один мужик сказал тут на днях. Дескать, у нас профсоюзов нету, у нас филиппинцы.

Они ехали дальше. На разделительной возникла вереница пальм — недавние посадки, кое-где еще не сняли джут. Через каждые десять пальм — растяжки между фонарными столбами, картины будущего города. На одной человек в дишдаше и с портфелем сходил с яхты, а его встречали двое в черных костюмах и солнечных очках. На другой человек на рассвете замахивался клюшкой для гольфа, а рядом стоял кэдди — тоже, очевидно, уроженец Южной Азии. Аэрография великолепного нового стадиона. Проект набережной с высоты птичьего полета — курорт за курортом. Женщина учит сына пользоваться ноутбуком. На женщине хиджаб, но в остальном одежда западная, сплошь сиреневая.

— Что толку рекламировать свободы, если их не планируешь? — спросил Алан. — Это же риск, консерваторы могут озлиться.

Юзеф пожал плечами:

— Да кто его знает? Вот вы же восторгаетесь. Может, и есть толк.

Дорога распрямилась и снова рассекла пустыню, лишенную черт и форм. Через каждые футов двадцать уличный фонарь, но в остальном пусто — будто недавно заброшенная стройка на Луне.

Еще миля к морю, и снова появились деревья. Под пальмами кучковались рабочие, одни в касках, у других шарфы на головах. Вдали, в нескольких сотнях ярдов от воды, дорога упиралась в дома, похожие на старые надгробия.

— Вот, собственно, и все, — сказал Юзеф.

Из пустыни задувало, пыль туманом заволакивала улицу. Что не мешало двум рабочим подметать.

Юзеф ткнул пальцем, засмеялся:

— Вон куда утекают денежки. Тут песок в пустыне подметают.

VI

Весь город состоял пока из трех зданий. Пастельно-розовый жилой дом, в целом достроенный, но, кажется, необитаемый. Двухэтажный центр приема гостей, приблизительно в средиземноморском стиле, вокруг фонтаны — в основном пересохшие. И стеклянное офисное строение этажей в десять, приземистое, приплюснутое и черное. На фасаде вывеска: «7/24/60».

Юзеф только отмахнулся:

— То есть открыты семь дней в неделю, круглосуточно и ежеминутно. Что-то я сомневаюсь.

Припарковались у низкого гостевого центра, неподалеку от пляжа. На крыше торчат всякие минаретики и куполки. Вышли из машины — жара нещадная. 110 градусов.[9]

— Хотите зайти? — спросил Алан.

Юзеф стоял у входа — как будто решал, имеет ли смысл тратить время на то, что внутри.

— Впишете в мой счет, — прибавил Алан.

Юзеф пожал плечами:

— Ну что, позабавимся.

Автоматические двери распахнулись наружу, и появился некто в ослепительно-белой дишдаше.

— Мистер Клей! Мы вас заждались. Я Сайед.

Щеки впалые, усы раскидистые. Глазки смеются.

— Жалко, что вы пропустили автобус, — сказал он. — Я так понял, портье вас не добудился.

— Простите, что опоздал, — сказал Алан, остекленев глазами.

Сайед радушно улыбнулся:

— Сегодня король не прибудет, посему ваше опоздание несущественно. Пойдемте?

Они вошли в темную прохладу.

Алан огляделся:

— А «Надежна» уже здесь?

— Они в зоне презентаций, — ответил Сайед, махнув рукой куда-то в сторону пляжа. Акцент британский. Алану говорили, что высокопоставленные саудовские чиновники — все как один выпускники Лиги Плюща и британских вузов. Этот, судя по говору, из Сент-Эндрюса.[10] — Но я предполагал устроить вам экскурсию, — сказал Сайед. — Вам это по душе?

Алан предпочел бы хоть показаться на глаза команде, однако промолчал. Экскурсия — это нестрашно и к тому же наверняка быстро.

— Конечно. Давайте.

— Замечательно. Соку?

Алан кивнул. Сайед повернулся к помощнику взял бокал апельсинового сока, протянул Алану. Бокал хрустальный, похож на потир. С бокалом в руках Алан пошел за Сайедом по вестибюлю — повсюду своды и картины будущего города — в большой зал, весь занятый громадным архитектурным макетом высотой по пояс.

— Это мой помощник Муджаддид. — Сайед указал на человека в черном костюме, подпиравшего стену. Лет сорока, кряжистый, чисто выбритый. Муджаддид кивнул. — Перед вами город по завершении строительства.

Вступил Муджаддид:

— Представляю вам, мистер Клей, мечту короля Абдаллы.

Кремовые зданьица на макете — не больше пальца, меж ними плавно вьются белые дорожки. Небоскребы, заводы и деревья, мосты и каналы, тысячи жилых домов.

Алан терял волю перед макетами — тридцатилетний план развития, нечто из ничего, — хотя его опыт воплощения грез в реальность особым успехом не увенчался.

Однажды он тоже заказал макет. Когда вспоминал, внутри вздрагивало сожаление. Будапештский завод — не его замысел, но Алан в него вцепился, думал, это шаг к великому будущему. Однако перепрофилировать завод советской постройки под «Швинн», превратить в образчик капиталистической эффективности — нет, это безумие. Алана отправили в Венгрию поднять завод, вывести производство американских велосипедов на восточноевропейский рынок, раздобыть «Швинну» целый континент.

Алан заказал масштабную модель, провел грандиозное открытие, всех пьянили надежды. Может, будем торговать венгерскими великами и вне Европы. Может, начнем импортировать их обратно в США. Затраты ничтожны, мастерство велико. Таковы были посылки.

Но все рухнуло. Завод так и не достиг полной мощности, рабочие трудились кое-как и не поддавались обучению, а у «Швинна» не нашлось средств на модернизацию оборудования. Колоссальный провал, и дни Алана, продуктивного сотрудника «Швинна», были сочтены.

Однако сейчас, перед макетом, у Алана возникло впечатление, что ЭГКА осуществим, — что с деньгами Абдаллы он осуществится. Сайед и Муджаддид смотрели на макет вместе с ним, тоже, видимо, завороженные, и описывали этапы строительства. Город, сказали они, будет закончен к 2025 году; население составит полтора миллиона.

— Поразительно, — сказал Алан. Оглянулся на Юзефа — тот бродил по вестибюлю. Алан поймал его взгляд, кивком поманил, но Юзеф тряхнул головой — мол, еще не хватало.

— Мы сейчас вот здесь, — сказал Муджаддид.

И указал на здание прямо у него под носом — один в один гостевой центр, только размером с виноградину. На макете гостевой центр стоял на длинной набережной. На стене второго этажа вспыхнула красная точка, будто здание примеривался уничтожить космический корабль.

Алан допил сок, а бокал девать некуда. Стола поблизости нет, человек с подносом исчез. Алан рукавом протер донышко и пристроил бокал на Красное море, в полумиле от берега. Сайед любезно осклабился, забрал бокал с макета и вышел.

Муджаддид сумрачно улыбнулся:

— Хотите посмотреть кино?

Алана и Юзефа препроводили в высоченную залу, сверкающую зеркалами и сусалью — перед огромным экраном, закрывшим целую стену, рядами выстроились желтые кушетки. Сели, в зале стемнело.

Женский голос с резким британским акцентом возвестил:

— Вдохновляясь уникальным водительством и великой дальновидностью короля Абдаллы… — Компьютерная модель городского макета ожила и заблистала в ночи. Камера нырнула ниже, пролетела над роскошным хребтом огней и черного стекла. — Мы представляем рождение нового центра мировой экономики…

Алан покосился на Юзефа. Хотелось, чтобы Юзеф восхитился. На этот фильм наверняка потрачены миллионы. Юзеф листал сообщения в телефоне.

— …С целью диверсифицировать крупнейшую экономику Ближнего Востока…

На улицах ЭГКА настало утро: моторки мчались по каналам, на берегу бизнесмены пожимали друг другу руки, контейнерные суда прибывали в порты и, видимо, развозили по миру всевозможную продукцию, произведенную в ЭГКА.

— Межарабское финансовое сотрудничество…

Появились флаги — Иордания, Сирия, Ливан, ОАЭ. Затем эпизод о строительстве мечети на двести тысяч верующих. Мелькнула лекция в колледже — по одну сторону аудитории женщины, по другую мужчины.

— Город, который никогда не спит…

Порт на десять миллионов контейнеров в год. Отдельный терминал для паломников — на триста тысяч человек в сезон. Гигантский спортивный комплекс, распахнувшийся раковиной.

Тут Юзеф заинтересовался. Склонился к Алану:

— Стадион похож на вагину. Неплохо.

Алан не засмеялся. Его купили с потрохами. От фильма захватывало дух. Великолепный город, ничем не хуже Парижа. И здесь есть место «Надежне»: передача данных, видео, телефоны, сети, радиочастотная идентификация контейнеров, техническое обеспечение больниц, школ, зданий суда. Возможности безграничны — Алану с Ингваллом и не снилось. Фильм достиг крещендо: камера взлетела в небеса, показала мерцающую ночную панораму Экономического города короля Абдаллы, расцветшую фейерверками.

Зажегся свет.

Они по-прежнему сидели в зале с зеркалами и желтыми кушетками.

— Неплохо, а? — сказал Муджаддид.

— Весьма, — ответил Алан.

Глянул на Юзефа — у того морда кирпичом. Если Юзефа и подмывало схохмить, усомниться, — а его явно подмывало, — в этом зале, при свете, он придержал язык.

— А теперь посмотрим план промышленного района, — сказал Сайед.

И они перешли в зал, сплошь увешанный изображениями заводов, складов, грузовиков на рампах. По плану, объяснил Сайед, в городе будут выпускать то, для чего используется саудовская нефть, — пластмассу, игрушки, даже подгузники — и экспортировать по всему Ближнему Востоку. Может, еще в Европу и Штаты.

— Насколько я понимаю, вы раньше и сами занимались производством? — спросил Сайед.

Алан опешил.

— Мы тщательно готовимся, мистер Клей. И я катался на «швинне» в детстве. Лет пять жил в Нью-Джерси. А на факультете бизнеса мы разбирали «Швинн».

Ну как же — разборы полетов. Алан их тоже не избежал, но со временем они стали нагонять тоску. Молодые умники прикидываются записными дельцами, сыплют вопросами. Как же вы не предвидели популярности ВМХ? А горные велосипеды? Вас же в порошок стерли в этом сегменте. Вы закупали рабсилу в Китае — как думаете, зря? И это спрашивают детки, чей опыт бизнеса ограничивается летней стрижкой газонов. Как ваши поставщики превратились в конкурентов? Риторический вопрос. Хочешь снизить себестоимость, открываешь производство в Азии, раз-два — и поставщикам ты больше не нужен. Научи человека ловить рыбу. Теперь китайцы обучены рыболовству и выпускают девяносто девять процентов всех велосипедов, в одной провинции.

— Но поначалу было интересно, — сказал Сайед. — Когда в Чикаго выпускали «швинны», в Англии «роли», итальянские велосипеды, французские… Международная конкуренция, было из чего выбирать — разная продукция, с разным наследием, чувствительностью, технологиями производства…

Это Алан помнил. Славные были времена. По утрам смотрел, как велосипеды — сотни велосипедов, разноцветных, как мороженое, — грузят в кузова на вестсайдском заводе. Садился в машину, ехал на юг, за полдень прибывал в Мэттоун, или Рэнтоул, или Олтон, проверял, как идет торговля у дилеров. Наблюдал, как заходит семья, мама с папой выбирают «уорлд спорт» десятилетней дочке, и девчонка гладит велик, точно священную реликвию. Алан знал, и продавец знал, и семья знала, что этот велик сделан вручную в нескольких сотнях миль к северу головокружительной толпой рабочих, в основном иммигрантов — немцев, итальянцев, шведов, ирландцев, полно японцев и, само собой, куча поляков, — и что велик этот проживет плюс-минус вечность. Почему это было важно? Почему важно, что их выпускали дальше по 57-му шоссе? Да кто его знает. Но Алан работал хорошо. Это ведь несложно — продавать такой товар, весомую, неотъемлемую деталь тысяч детских воспоминаний.

— Ну, это все закончилось, — сказал он, надеясь свернуть тему.

Сайед тему не свернул.

— А теперь на одинаковые велосипеды лепят разные стикеры. Все собраны на нескольких фабриках — все бренды, какие только есть.

Ну что тут ответишь? Возразить нечего. Лучше бы продолжить экскурсию, но в Сайеде проснулся студент бизнес-факультета — разбор полетов его увлек.

— А вы могли бы поступить иначе?

— Я? Лично я?

— Ну да, лично вы на своем месте. Могло бы все сложиться по-другому? Мог бы «Швинн» выжить?

Мог бы. Мог бы. Алан взвесил эти слова. Еще раз их услышит — и заедет Сайеду в табло.

Тот ждал ответа.

— Все было непросто, — пробубнил Алан.

Это тоже не впервые. Люди оплакивали «Швинн».

Считали, что все разбазарили менеджеры — болваны, вот вроде Алана. «Швинн» восемьдесят лет держал львиную долю американского рынка — как он мог обанкротиться и уйти с молотка за бесценок? Как это так? А как еще? Руководство «Швинна» не сдавалось, продолжало выпускать велосипеды в США. Есть мнение, что это была ошибка номер раз. До 1983 года «Швинн» цеплялся за Чикаго. Хотелось схватить этого делового индюка за грудки и хорошенько встряхнуть. Ты вообще представляешь, как это было трудно — держаться аж до 1983-го? Собирать велосипеды — очень сложные, очень трудоемкие машины — на столетнем заводе в чикагском Вест-Сайде?

— Алан?

Алан поднял голову Юзеф.

— Экскурсия. Вы идете? Не могли бы пойти?

Сайед ждал у дальней стены.

— Пойдемте наверх, — сказал он.

Два пролета — и они над зарождающимся городом. Из смотровой комнаты открывался круговой обзор; Алан переходил от окна к окну. Черновой набросок, это правда, но отсюда смотрелось прекрасно. Проступал смысл. Красное море бирюзово, чуть рябит, ветерок подгоняет волны. Песок почти белый, очень мелкий. Крытая плиткой набережная, извиваясь, уходит вдаль, отделяет пляж от розового жилого дома и — теперь Алан разглядел — еще нескольких фундаментов. Пальмы торчат по всей стройке и вдоль ближайшего канала, небесно-голубого и чистого — питается морем, рассекает город, уходит на восток. То, что с шоссе на подъезде к городу казалось неразберихой, теперь сложилось в четкий план. Кипела жизнь, повсюду строители в ярких комбинезонах, работа движется. Увидев проект с такого ракурса, любой инвестор уверится, что стройка завершается с немалым вкусом и — во всяком случае, так решил Алан — достойной восхищения скоростью.

— Нравится? — спросил Муджаддид.

— Нравится, — ответил Алан. — Вы только посмотрите. Всем городам нужны реки.

— Это точно, — сказал Муджаддид.

Юзеф, стерев с физиономии цинизм, тоже глядел через стекло. Он откровенно наслаждался видом.

Сайед и Муджаддид отвели Алана и Юзефа к лифту. Спустились на два этажа, двери открылись в подземном гараже.

— Сюда.

Сайед подошел к внедорожнику. Все расселись. Внедорожник пах как новый. Выехал на рампу, затем снова на свет. Резко свернул влево — и они у воды; еще пара секунд — и машина остановилась.

— Приехали, — сказал Муджаддид.

Одолели они двести ярдов. Перед ними возвышался гигантский шатер, тугой и белый, — на свадьбах и народных гуляниях такие ставят.

— Спасибо, — сказал Алан, снова выходя на жару.

— Ну что, в три часа? — сказал Сайед.

Видимо, в какой-то момент заходила речь о совещании.

— Да, — сказал Алан. — В центральном корпусе или в гостевом центре?

— В корпусе, — сказал Сайед. — Встречаетесь с Каримом аль-Ахмадом. Он ваше основное контактное лицо.

Алан озадаченно разглядывал шатер. В шатре виниловая дверь.

— Мои сотрудники там? — спросил он.

— Да, — сказал Муджаддид. Ни сомнений, ни смущения.

— В шатре, — сказал Алан.

Невероятно же. Наверняка ошибка.

— Да, — сказал Муджаддид. — Ваша презентация пройдет в презентационном шатре. Все, что вам понадобится, там есть.

Он захлопнул дверцу, и машина уехала.

Алан повернулся к Юзефу:

— Вас, наверное, пора отпустить.

— Вы сами обратно доберетесь?

— Да, у нас автобус какой-то.

Они уговорились о цене, и Алан уплатил. Юзеф написал на визитке много цифр.

— Вдруг опять автобус пропустите, — пояснил он.

Они пожали друг другу руки.

Воздев брови, Юзеф обозрел шатер.

— Полный вперед, — сказал он и ушел.

VII

В шатре никого. Огромная пустота, воняющая потом и пластиком. Пол застелен персидскими коврами — десятками ковров, внахлест. Штук тридцать складных стульев — как будто здесь была свадьба и гости только что разошлись. В углу сцена — там будут стоять колонки и проекторы.

В дальнем углу три фигуры — темные, ссутуленные, уставились в серые экраны ноутбуков. Алан направился туда.

— А вот и он! — грохнул голос.

Брэд. В хаки и свежайшей белой рубашке, рукава закатаны. Встал обменяться рукопожатием, от души покорежил Алану кисть. Коренастый, плотный, ноги колесом — похож на борцовского тренера.

— Привет, Брэд. Рад тебя видеть.

Рейчел и Кейли тоже поднялись. Абайи они скинули, остались босиком, в шортах и маечках. Кондиционер в шатре работал, но до комфортной температуры недотягивал. Молодежь потно блестела.

Они ждали, что скажет Алан. Он не знал, что сказать. С этими троими он был знаком шапочно. Встретились мельком три месяца назад в Бостоне по настоянию Эрика Ингвалла. Составили план, прикинули обязанности, графики и цели. Получили и подписали бумаги — отказы от претензий: обещают соблюдать законодательство КСА, а если нарушат закон и будут признаны виновными, подлежат наказанию, как и все прочие. В списке возможных последствий определенных преступлений, включая адюльтер, подчеркнуто упоминалась казнь, и все они подписались, несколько ослабев коленками.

— Как тут у вас, ребят? Нормально? — спросил Алан.

Ничего лучше ему в голову не пришло. Он еще не переварил тот факт, что все они сидят в шатре.

— Ничего, только вай-фай не ловится, — ответила Кейли.

— Из Черного Ящика слабенько добивает, — прибавил Брэд, кивнув на офисное здание «7/24/60» — оно стояло повыше. Уже и прозвище сочинили.

— Кто вас разместил в шатре?

Ответила Кейли:

— Мы приехали, и нам сказали, что презентации будут здесь.

— В шатре.

— Ну, как бы да.

— А вам сказали, — вмешалась Рейчел, — почему мы — ну, здесь? А не наоборот в центральном корпусе?

— Мне не сказали ничего, — ответил Алан. — Может, все поставщики тут будут.

Он думал, здесь десяток других компаний, все суетятся, готовятся, все бурлит в предвкушении королевского визита. Но они черт знает где, одни, в темном шатре — это как?

— Ну, может быть, — сказала Рейчел и прикусила щеку изнутри. — Но тут больше никого нет.

— Значит, мы первые, — сказал Алан, симулируя беспечность.

— Странно просто — мы же «Надежна», а сидим тут, — вслух удивился Брэд. Верный корпоративщик, весьма компетентный молодой человек, которому, вероятно, до сего дня не приходилось отклоняться от внушенных и наизусть заученных сценариев.

— Новый же город. Неизведанная территория, — сказал Алан. — Вы узнавали про вай-фай?

— Пока нет, — сказала Кейли. — Вас ждали.

— И сигнал сначала был приличный, — прибавила Рейчел. С этими словами она отбыла в глубины шатра, будто надеялась, что сигнал вернется, услышав, что о нем заговорили.

Алан глянул в экран Кейли, увидел концентрические круги сигнала — в основном серые, не черные. Для голографической презентации нужен проводной канал или хотя бы мощный сигнал — слабого и тормознутого не хватит.

— Ну, я спрошу. Остальное-то уже ставите?

— Пока нет, — поморщился Брэд. — Мы типа надеялись, что это временно. Здесь презентацию проводить не очень.

— Вы тут сидели и ловили сигнал?

— Пока да, — сказала Кейли, только сейчас, видимо, сообразив, что можно было и поработать.

Из темноты в углу вмешалась Рейчел:

— И сигнал сначала был приличный.

— Ага. С час назад, — согласилась Кейли.

VIII

Алан здесь не просто так, верно? В шатре, в сотне миль от Джидды, но и вообще — на Земле, в мире живых? Смысл так часто ускользал. Так часто требовал археологических раскопок. Смысл его жизни — юркие грунтовые воды в сотнях футов под землей, и порой он забрасывал ведро в колодец, наполнял, вытаскивал и пил. Но хватало ненадолго.

О смерти Чарли Фэллона говорили в новостях по всей стране. С утра одетым вошел в озеро. Алан видел его в воде по щиколотку и ничего такого не подумал. Трансценденталист лезет в грязь.

Алан уехал.

Но Чарли заходил глубже. Постепенно. Другие соседи видели его в воде по колено, по пояс. Никто ни слова не сказал.

Наконец он зашел в воду по грудь, и Линн Мальяно вызвала полицию. Полиция приехала, приехали пожарные. Стояли на берегу и орали на Чарли. Велели выходить. Но за ним никто не полез.

Потом полицейские и пожарные говорили, что из-за сокращения бюджета их не обучали проведению таких спасательных операций. Лезть в воду за Чарли — это большая ответственность. И кроме того, говорили они, он же стоял. Вроде все с ним нормально было.

Наконец какая-то старшеклассница подплыла к нему на покрышке. Чарли Фэллон уже посинел и не откликался.

Старшеклассница завизжала. Тут полицейские с пожарными достали инвентарь и вытащили Чарли на берег. Давили ему на грудь, но он уже умер.

— Алан?

Брэд смотрел на него в тревоге.

— Ага, — сказал Алан. — Давай снаружи глянем.

И пошел к выходу. Рейчел и Кейли двинулись было за ним, но Брэд их не пустил.

— Вам, — сказал он, — нельзя выходить в таком виде.

А они ответили, что им и внутри хорошо — хотя бы прохладно.

Алан и Брэд вышли из шатра. Сощурились под жарким солнцем, поискали что-нибудь похожее на вышку или провода.

— Вон там, — сказал Брэд и показал на розовый дом со спутниковой тарелочкой на боку.

Зашагали к дому.

— Нам что нужно-то? — спросил Алан.

Брэд — инженер, и технические вопросы Алан рассчитывал делегировать ему.

— Глянуть, подключена ли она? — отвечал Брэд.

Алан покосился на Брэда — он серьезно? Брэд серьезно.

Вроде подключена. Но от тарелки до шатра ярдов тридцать, — скорее всего, пользы не будет. Они еще постояли, щурясь и озираясь. Стайки рабочих в красно-фиолетовых комбинезонах укладывали кирпич на набережной, сметали песок.

— Это вон башня? — спросил Алан. На набережной высилась двухэтажная металлическая конструкция, помесь флюгера с нефтяной вышкой. Они подошли ближе и не увидели никаких проводов. Непонятно, будет ли толк. Они вернулись в шатер, так и не разобравшись.

Рейчел и Кейли сидели в темноте по разным углам, скрючившись над ноутбуками, точно мамаши над младенцами.

— Ну как? — спросил Брэд.

— Да так, — сказала Кейли. — То есть, то нет.

— Почту удалось отправить? — спросил Брэд.

— Пока нет, — сказала Рейчел.

После жары требовалось передохнуть; Алан взял складной стул, сел. Брэд сел рядом.

— Мы пытаемся Кариму написать — это наше контактное лицо, — сказал Брэд.

— А где он?

— Вроде бы где-то здесь.

— В корпусе? В Черном Ящике?

— По-моему, да.

— А сходить туда не пробовали?

— Пока нет. Я в эту жару не полезу, если не припрет.

И они остались сидеть в шатре.

IX

Эрик Ингвалл — дурацкая эта рожа. Сидит за длинным гранитным столом, читает отчет Алана, поджав уродские губки. Хотелось засандалить ему по морде. Лупить по этой приторной физии, пока уважать не научится.

— Ты уж в этот раз, пожалуйста, соберись, — сказал Ингвалл.

Ингвалл — чемпион среди дотошных. Если что ему не нравилось, лицо его тужилось мучительной гримасой. Отчет Алана по ЭГКА его не устраивал. Алану поручили что-нибудь подготовить перед командировкой — общий обзор ЭГКА, каковы перспективы «Надежны», — и Алан подготовил. Сдал отчет раньше срока, написал гораздо больше и подробнее, чем Ингвалл просил.

— Но у тебя столько вопросов осталось без ответа, — сказал Ингвалл, болезненно кривясь. — Это меня смущает.

Алан усмехнулся и объяснил, что в отчете нет ответов, потому что он еще не съездил в Саудовскую Аравию и не может гадать о реальном положении дел, не говоря уж о намерениях Абдаллы.

— Это продажи, — с улыбкой сказал Алан. — Прикидываешь, планируешь, потом едешь на место, все меняется, но ты продаешь.

Ингвалл не улыбнулся и не согласился.

— Докажи мне, что посылать надо тебя, — сказал он. — Ты уже давненько на скамье запасных, я хочу быть уверен, что ты в форме. Что ты игрок.

Алан глянул в окно на гавань.

Предки Алана приехали в Америку из Ирландии во время голода. Три брата отплыли из графства Корк и в 1850 году высадились в Бостоне. Сначала выпускали латунные пуговицы, пуговицы превратились в целую литейную в Южном Бостоне, где чего только не производили — трубы, клапаны, бойлеры, радиаторы. Нанимали других ирландцев, потом немцев, поляков и итальянцев. Бизнес процветал. Братья понастроили себе летних резиденций на побережье. Нанимали детям учителей, дети учили латынь и древнегреческий. Весь Бостон увешан табличками с их именами. Церкви, больничные корпуса. Потом Депрессия, все начали заново. У отца Алана не было дачи в Чэтеме. Он бригадирствовал на фабрике «Страйд Райт» в Роксбери. Неплохо поднялся, сбережений хватило на колледж для Алана. Но Алан бросил колледж, пошел торговать в «Фуллер Браш», потом велосипедами, и неплохо поднялся, все было прямо замечательно, пока он сотоварищи не решили нанять людей на другом краю земли — создавать то, что они тут продавали, и вскоре Алан остался без товара, а теперь вот сидит в конференц-зале над гаванью, смотрит, как морщится Эрик Ингвалл, который ему задолжал и сам это понимает.

— Я считаю, это верняк, — сказал Алан.

— Вот я о том и говорю, — ответил Ингвалл. — Твоя самоуверенность не внушает уверенности мне.

X

Кейли подтащила стул:

— Ну. Как думаете, он много народу с собой привезет?

— Кто? — спросил Алан.

— Король.

— Не знаю. Человек десять. Или больше.

— Думаете, он сам все решает по ИТ?

— Я почти уверен. Его именем весь город назван.

Подтянулась Рейчел.

— А вы с ним знакомы? — спросила она.

— Я? Нет. Я лет двадцать назад был знаком с его племянником.

— Он был принц?

— Ну да. И остается.

— А он сюда приедет?

— Он — нет. Он в Монако. Бизнес почти забросил. Летает по миру, деньги раздает на всякие полезные дела.

Алан вспомнил Джалави. Своеобразное лицо. Рот перекошен, будто нарисован дрожащей рукой, и от этого лицо насмешливо кривилось. Но он был очень искренний, очень любознательный и в любую минуту готов разрыдаться. Вечно плакал. Вдовы, сироты — от любой истории глаза на мокром месте, а бумажник нараспашку. Джалави рекомендовали ограничить общение с людьми. С кем ни столкнется, к любому привяжется, любого попытается преобразить. Говорят, умирает от рака кости.

— Но все равно, — сказал Алан. — Король Абдалла сегодня не приедет. Можете выдохнуть.

Они посидели молча. Рейчел и Кейли явно не терпелось вернуться к ноутбукам, но воспитание требовало побеседовать с Аланом, старшим членом команды, человеком таинственного происхождения, предположительно важной птицей.

— Джидду уже видели? — спросила Рейчел.

— Нет, пока не успел.

— Поспать удалось? — спросила Кейли.

Алан сказал правду: не спал почти шестьдесят часов, уснул около шести утра. Все трио посоветовало ему вернуться в отель и отдохнуть. Они тут сами сегодня управятся.

— Что-нибудь снотворное у вас есть? — спросила Кейли.

— Ничего. Побоялся, что меня на таможне расстреляют. А у вас?

У них тоже не было.

— Я тут подумал, — сказал Брэд. И глянул на Алана, словно сама эта концепция — думать — требовала полевых испытаний. Алан постарался изобразить ободрение. — Ну, я хотел сначала спросить вас, — пояснил Брэд, — но я подумал: может, звякнуть в центральный офис, сказать, что условия здесь так себе?

Алан посмотрел на Брэда — долго, молча. Как ему внушить, что это отвратительная идея? Надо как-то внушить.

— Отличная мысль, — сказал Алан. — Но давай пока отложим.

— Ладненько, — сказал Брэд.

— У меня в три встреча с Каримом аль-Ахмадом, — сказал Алан. — Наверняка там все и разъяснится.

Молодежь закивала, потом все посидели, ничего не говоря. Начало первого. А впечатление такое, будто они уже которые сутки торчат в этом шатре.

— А мы знаем, где тут едят? — спросила Кейли.

— Я не знаю, — ответил Алан. — Но я выясню.

Пытаясь, видимо, спасти настроение, Рейчел склонилась ближе:

— Но должна сказать, тут просто изумительно. Видели тренажерный зал в отеле?

Брэд видел, Кейли не видела.

— Там бедренный тренажер есть, — сказала Рейчел. — «Наутилус».

И так миновали еще двадцать минут — за разговором о том, почему их положение ново, странно, идеально, хотя, может, и не вполне. Они раздумывали, принесут ли им поесть. Не надо ли сходить за едой в Черный Ящик. Или стоило захватить еду с собой.

Кейли похвасталась, что у нее новый телефон, и всем его показала. Поведала, как искала, куда бы выбросить старый, и в конце концов просто кинула в мусорную кучу.

Алан вскоре потерял нить. Стал задремывать, загляделся в полиэтиленовое окошко. За окошком проступали бледные картинки — песок, море. Хотелось уйти туда, на свет, в жару.

Он поднялся.

— Пойду разберусь, что творится, — сказал он, одергивая рубашку. Пообещал, что решит проблему питания, вай-фая, их пребывания в виниловом шатре на морском берегу.

XI

Вышел — шандарахнула жара — и зашагал к Черному Ящику. По набережной, к стеклянному зданию, огибая недостроенные участки, кучи грунта, штабеля кирпича, груды инструментов. Перепрыгнул пальму, ожидающую посадки, пересек дорогу, остановился перед офисным корпусом. До двери — ступеней сорок, и когда Алан их одолел, впору было выжимать рубашку.

Вестибюль ярко освещенный, блестящий, кондиционированный, полы светлого дерева. Похоже на скандинавский аэропорт.

— Я могу быть вам полезна?

Справа за полукруглым столом черного мрамора сидела девушка в небрежно повязанном шарфе.

— Здравствуйте, — сказал Алан. — Как вас зовут?

— Меня зовут Маха, — сказала она. Черные глаза, орлиный нос.

— Здравствуйте, Маха. Меня зовут Алан Клей, я из «Надежна Системз». У меня в три часа встреча с Каримом аль-Ахмадом, и…

— Ой, вы слишком рано. Сейчас начало третьего.

— Да, я знаю. Но я из «Надежны», и мы сидим в шатре на берегу, и у нас нет вай-фая, а без него мы не можем провести презентацию.

— Ой, про вай-фай я ничего не знаю. Вряд ли в шатре будет вай-фай.

— В том-то и беда. Можно мне с кем-то это обсудить?

Маха энергично закивала:

— Да, это надо с господином аль-Ахмадом. Он отвечает за презентации в шатре.

— Замечательно. Он на месте?

— Боюсь, что нет. Он, наверное, прибудет к вашей встрече. Он почти весь день в Джидде.

Дискутировать бесполезно. До встречи с аль-Ахмадом всего час.

— Спасибо, Маха, — сказал Алан и ушел.

В шатер не вернешься. Новостей нет, но если не показываться молодежи на глаза до самой встречи, они подумают, что все это время Алан сидел и беседовал с аль-Ахмадом и проблемы были решены.

Вновь ступив под жаркий свет, он вспомнил про еду. Он не спросил про еду. Но теперь и в Черный Ящик не вернешься. Жалкое зрелище — настырный потный человек с кучей вопросов, к тому же забыл ключевую проблему питания. Нет, он обо всем спросит в три часа. А до тех пор молодежь пускай потерпит.

Он зашагал по набережной, по извилистой кирпичной инкрустации, размышляя. Ему пятьдесят четыре. Он в белой рубашке и хаки, идет по дороге — вероятно, будущему приморскому бульвару. Он бросил свою команду, трех молодых людей, которым поручено установить и показать королю голографические коммуникации. Но короля нет, а они одни сидят в шатре, и неизвестно, когда же положение наладится.

Чуть не грохнулся. Наступил в дыру, куда еще не лег кирпич. Не упал, но вывихнул лодыжку — очень больно. Постоял, попытался стряхнуть боль.

Все тело в шрамах от аварий последних пяти лет. Алан стал неуклюж. Бился головой о шкафы. Прищемлял руки автомобильными дверцами. Поскользнулся на обледенелой стоянке и потом месяцами ходил как деревянный. А когда-то был элегантен. Ему однажды сказали, что он элегантен, — много десятилетий прошло. Стояло лето, теплый ветер, Алан танцевал. Пожилая женщина, незнакомая, но слово застряло в голове, дарило утешение. Если некогда пожилая женщина сочла его элегантным — это что-то значит?

Он вспомнил Джо Триволи. В первый день, у первой двери тот велел сообщить жилице, что к ней пришли с визитом. Алан инстинктивно потянулся к звонку.

— Нет-нет, — сказал Триволи и постучал — поспешный и жизнерадостный музыкальный рифф. Обернулся к Алану. — Чужак звонит, друг стучит, — пояснил он. Дверь отворилась.

За сеткой стояла растерянная женщина. Лет пятидесяти, седая и всклокоченная, очки на медной цепочке. Алан глянул на Триволи — тот улыбался, будто столкнулся с любимой училкой из первого класса.

— Здравствуйте! Как ваши дела?

— Нормально. Вы кто? — сказала она.

— Мы представляем компанию «Фуллер Браш» из Ист-Хартфорда, штат Коннектикут. Вы слышали о «Фуллер Браш»?

Женщина развеселилась:

— Ну естественно. Но вас, ребята, я уже много лет не встречала. Всё бродите, а?

— Всё бродим, мэм. И я буду вам премного благодарен, если вы уделите нам буквально несколько секунд в такой прекрасный денек.

Триволи оглядел двор, деревья, голубое небо. Затем снова повернулся к двери и зашаркал ногами по коврику. Женщина машинально попятилась и шире открыла дверь. Она не приглашала Триволи и Алана в дом, но теперь пропускала — лишь потому, что Триволи вытер ноги. Будто на гипнотизера смотришь, на фокусника: Алан вдруг увидел, что в мире водятся люди, для которых прочие люди и вообще мир — всего-навсего объекты заклинаний.

Алан шел дальше по недоделанной дорожке. Приблизился к розовому дому, рассмотрел. Сотни раз видел такие на флоридских побережьях. Безликий, огромный; широкое плоское лицо уныло и упрямо взирало на море. Наверняка сотни три квартир.

Заглянул в окна — зрелище обнадеживало. Первый этаж нежилой, и будущие съемщики кое-где уже пометили территорию. Пиццерия «Уно», «Вольфганг Пак». Быть может, однажды здесь появятся люди — станут жевать, смеяться, изображать жизнь.

У него все получится. Он вспомнил свой серебристый велик — свой прототип. Красавец. Все серебристое и хромовое, даже трансмиссия, даже сиденье. Покажите мне творение прекраснее. Прототип так блестел, сверкал с таким вызовом — из космоса видно.

Алан привел Кит посмотреть на прототип.

— Это ты его собрал? — спросила она.

— Ну, его собрали для меня. Я помогал его сконструировать.

— Потрясающе, — сказала она. — И ты на нем можешь ездить?

— И не только я.

Она погладила прототип, попятилась, оглядела его целиком, оценила.

— Очень хорошо, пап.

Вернется в отель и напишет Кит письмо. Несколько дней назад она прислала великолепный трактат — шесть страниц аккуратным почерком, в основном проклинала мать, больше не желала с ней знаться. Теперь Алан в странном положении — вынужден защищать женщину, которая так часто и так бездумно пробивала в нем дыры, что ему еще повезло, если он хотя бы издали кажется целым. Кит обличала, выносила окончательный приговор — ее письмо документировало, оправдывало, прославляло финал ее отношений с матерью.

Так дело не пойдет. Нужно залатать дыру. Алан не желал быть отцом-одиночкой. И опасался — точнее, знал, — что, признав недостойной мать, Кит, используя те же инструменты оценки, сочтет непригодным и Алана. Всему есть предел. Надо поддержать Руби.

Алан и Кит переписывались годами. Первое письмо — когда Руби задержали за нетрезвое вождение. Алан хотел обрисовать дочери контекст. Хорошее письмо, пап, сказала она тогда. И с тех пор Алан записывал для нее свои мысли, по три-четыре страницы, и, как выясняется, не напрасно. Кит говорила, что во дни сомнений перечитывает эти письма. Они остужали ее злость, не раз уводили от края. Обычно она хотела расстаться с матерью, разорвать отношения. Они с Руби по-разному устроены, теперь это очевидно. Кит пошла в Алана флегматичностью — Руби назвала бы это буржуазностью, — но, так или иначе, дочь вымотали эти штопоры, она уставала от глубинной чистки, в которую Руби превращала каждый их разговор.

Но для начала Кит нужны стратегии защиты от хаоса. Ограничение контакта. Алан и сам лишь недавно научился. Спасение — в электронной почте. Они с Руби договорились свести общение к переписке, только о Кит, и не более трех строк. Помогло. Алан два года не беседовал с Руби по телефону, и после прекращения огня его нервы успели окрепнуть, а рассудок — слегка передохнуть. От громких голосов Алан больше не подскакивал.

— Алан!

Он обернулся. Брэд. Алан вздрогнул, но прикинулся невозмутимым.

— Как там у вас продвигается? — спросил он.

— Нормально, — сказал Брэд. — Но уже почти три. Вы в офис? — Брэд, не оборачиваясь, указал подбородком на Черный Ящик.

Алан глянул на часы. 14.52.

— Ага, — сказал он. — Речь репетирую.

Вслед за Брэдом он пошел по набережной.

— Насчет еды не переживайте, — сказал Брэд. — У Рейчел в сумке нашлись крекеры. Так что мы в шоколаде.

Вялый сарказм. Алану не нравился Брэд.

У шатра Брэд остановился.

— Удачи, — сказал он. В лице его читались испуг и изумление. И в эту минуту Алан понял, каково оно будет, когда много лет спустя он станет слаб, не в состоянии о себе позаботиться, а Кит впервые заметит, что он гадит в штаны и пускает слюни. Она посмотрит на него, как сейчас смотрит Брэд, — воззрится на человека, от которого больше бремени, чем блага, больше вреда, чем пользы, зряшного, не нужного мировому прогрессу.

XII

Маха попивала чай со льдом.

— Ой, здравствуйте, мистер Клей.

— Здравствуйте, Маха. Карим аль-Ахмад появился?

— Боюсь, что нет.

— Мне подождать? У нас встреча в три.

— Да, я знаю. Но он сегодня сюда не выберется. Он, к сожалению, застрял в Джидде.

— На весь день застрял?

— Да, сэр. Но он говорит, что будет завтра. С утра до вечера, так что назначьте время сами.

— Вы уверены, что мне больше не с кем поговорить? Только про вай-фай, еду, такие вещи?

— Мне кажется, вам лучше с мистером аль-Ахмадом. Завтра в любое время. Наверняка все разъяснится.

Алан вернулся в шатер, где команда со своими ноутбуками сидела по углам. Рейчел смотрела ди-ви-ди — какая-то стряпня и бородатый шеф-повар. Алан объявил, что сегодня мистера аль-Ахмада не будет.

В Джидду доехали быстро — молодежь щебетала, точно походники. Алан в полусне глядел на дорогу; лодыжка ныла. Зайдя в номер, не смог вспомнить, попрощался ли с остальными. Правда, помнил, как вошел в темный вестибюль, пахнущий хлоркой.

Слишком долго пробыл на солнце и сейчас возрадовался тьме, прохладе, рукотворному уродству. Но тяжелые двери номера отбили конец дня, и капкан захлопнулся, накатило одиночество. В отеле нет бара, нечем отвлечься, нечем утолить нужду, какова ни есть нужда. Всего-то начало седьмого, а заняться нечем.

Думал было звякнуть кому-нибудь из юной троицы, но звать их ужинать не дело. Не положено. Женщинам не позвонишь. Разврат. Можно Брэду, но Алану не нравился Брэд. Если б они все ужинали и позвали его, он бы поел. Если б позвали, он бы пошел. Но к семи вечера никто не позвонил. Он заказал ужин в номер, съел куриную грудку и салат.

Принял душ. Потер шишку на шее.

Залез в постель и понадеялся уснуть.

Уснуть не смог. Открыл глаза, включил телевизор. Репортаж про утечку у «Бритиш Петролеум». Заметного прогресса не наблюдается. Пытались остановить — закачивали в скважину цемент. Смотреть невыносимо. Утечка убивала Алана. Ее которую неделю не могли прекратить, а ему и всем прочим оставалось лишь глазеть на фонтан нефти над океаном. Алана устроили бы самые экстремальные методы. Когда услышал, что один моряк предложил вдарить туда ядерной ракетой, подумал: точно, вот именно, вдарьте, уроды. Только хватит уже. Люди ведь смотрят.

Выключил телевизор.

Поглядел в потолок. Поглядел в стену.

Вспомнил Триволи.

— Есть всего четыре подхода, — говорил тот. — С ними продашь что угодно.

Девять утра, они стояли перед обшарпанным домишкой. Алан вырос в нескольких кварталах отсюда, но этот покосившийся вправо дом ни разу не тронул ни ума его, ни взгляда.

— Первым делом анализируем клиента, ага?

Триволи в двубортном твидовом костюме. Начало сентября, в твиде жарко, но Триволи не потел. Алан ни разу не замечал, чтоб Триволи потел.

— Каждый клиент требует своего подхода, своего обращения, — сказал Триволи. — Всего их четыре. Первый — Деньги. Это просто. Апеллируй к бережливости. Продукция «Фуллер» сэкономит им деньги, сохранив вложения, — деревянную мебель, тонкий фарфор, линолеум. Практичного человека сразу видно. Простой ухоженный дом, удобное платье, фартук, сама стряпает, сама прибирается — тут нужна стратегия номер один. Второй — Романтика. Тогда продаешь мечту. Продукцию «Фуллер» превращаешь в грезу. Вместе с отпусками и яхтами. Я обычно говорю: «Шампанское!» Когда продаю спрей для ног, они снимают туфлю, и я говорю: «Шампанское!»

Алан не понял.

— Просто «Шампанское!»? С бухты-барахты?

— Ну да, и когда я это говорю, они себя чувствуют Золушками.

Триволи обтер сухой лоб шелковым платком.

— Третий подход — Самосохранение. Если у них страх в глазах, продаешь им Самосохранение. Тут все очевидно. Если она боится тебя впускать, говорит с тобой через окно, — тогда выбираешь этот подход. Говоришь ей, что эти продукты сохранят здоровье, спасут от микробов и болезней. Понимаешь?

— Да.

— Хорошо. Последний — Признание. Она хочет купить то, что покупают все остальные. Выбираешь четыре-пять имен самых уважаемых соседей, говоришь, что они у тебя уже купили. «Я только что от миссис Глэдстон, она очень просила зайти к вам».

— И все?

— И все.

Алан научился торговать хорошо — и научился быстро. Нужны были деньги, хотел съехать от родителей, что и проделал месяц спустя. Еще через полгода купил новую машину, а налички стало столько, что неясно, куда девать. Деньги, Романтика, Самосохранение, Признание: применял их ко всему подряд. Уйдя из «Фуллера» в «Швинн», те же уроки приспособил к торговле велосипедами. Принципы работали по-прежнему: велосипеды практичны (Деньги); велосипеды — красивые, блестящие вещи (Романтика); велосипеды безопасны и прочны (Самосохранение); велосипеды — знак семейного статуса (Признание). И в «Швинне» он тоже быстро шел в гору — от розницы на юге Иллинойса до регионального центра продаж, затем очутился за одним столом с чикагским руководством, сочинял стратегии, планировал расширение. Потом задавили профсоюз. Потом Венгрия, Тайвань, Китай, развод и всё вот это.

Снова включил телевизор. Репортаж про космический корабль многоразового использования. Один из последних запусков. Алан выключил телевизор. Этого он тоже видеть не хотел.

Надо же — набирает отцовский номер. На международном звонке разориться можно. Но из-за космического корабля он вспомнил Рона и решил ему позвонить.

Это была ошибка. Он понял, что это ошибка, на первом же гудке.

Вообразил отца на ферме в Нью-Хэмпшире. Последний раз виделись с год назад — отец поднабрался сил. Щеки румяные, глаза аж сверкают.

— Ты глянь на эту шавку, — сказал в тот день Рон.

Они, значит, сидели на веранде, пили скотч, глядели на трех собак Рона, склочных и грязных. Его любимицей была австралийская пастушья псина, ни минуты не сидевшая на месте.

— Вот это я понимаю — шавка на все времена, — сказал Рон.

Он жил на ферме под Уайт-Ривер-Джанкшн. Держал свиней, коз, кур и двух лошадей — на одной ездил, другую ему сбагрил приятель. О фермерстве Рон не имел ни малейшего представления, но, когда вышел на пенсию, а мать Алана умерла, купил 120 акров слякотной долины неподалеку от городка. Вечно жаловался — мол, эта дыра его убивает, — но эта дыра продлевала ему жизнь.

Алан с годами стал медлительнее, латаный-перелатаный и весь в шрамах, а вот отец умудрился поздороветь. Алан предпочел бы поменьше пикироваться — это что, трудно? И насмешки тоже лишние. Алан, ты будда пеший! Рон вечно подкалывал его венгерским фиаско. Рон из профсоюзных. Да они, дескать, на «Страйд Райт» пятьдесят тысяч пар обуви в день выпускали! В Роксбери! Как заведет песню про фабрику да модернизацию — не остановишь. Первая компания, открывшая своим сотрудникам детский садик. А потом и дом престарелых! У Рона была полная пенсия. Правда, он ушел на покой еще до того, как компания разругалась с профсоюзами и перевела производство в Кентукки. В 1992-м это было. А спустя пять лет — в Таиланд и Китай. И потому Аланова работа в «Швинне» Рону как кость в горле. Потому что Алан — менеджер, подыскивал «Швинну» регионы, где нет профсоюзов, вел переговоры с китайскими и тайскими поставщиками, в немалой степени (это Рон так говорил) приложил руку к падению «Швинна» и 1200 его рабочих, — короче, это усложняло беседу. О чем ни заговори, все сводится к спорам о том, от чего недужит государство, и потому едва ли не любая тема под запретом. В общем, болтали о собаках и плавании.

Рон выкопал себе прудик и плавал там каждый день с апреля по октябрь. Холодрыга, полно тины, и Рон вечно ею вонял. Чума болотная, звал его Алан, но Рон не улыбался.

— Поможешь свинью зарезать? — спрашивал он.

Алан отказывался.

— Свежий бекон, малец, — говорил Рон.

Алан хотел в город, поесть по-настоящему. «Фермер Рон» — это отчасти спектакль. Рон неплохо разбирался во французской кухне, в вине, а теперь толкал телеги про мясо с картошкой. В городе Рон пялился на женщин:

— Ты вон на ту глянь! Небось муфточка хоть куда.

Пещерный житель — это что-то новенькое. Мать Алана не потерпела бы такого варварства. Но кто тут настоящий Рон? Может, таков он и есть — тот, кем был, пока жена, мать Алана, не перевоспитала его, не усовершенствовала? Может, теперь он вернулся в естественное свое состояние?

Гудки прекратились.

— Алло?

— Привет, пап.

— Алло?

— Пап. Это Алан.

— Алан? Ты что, с Луны звонишь?

— Из Саудовской Аравии.

А чего Алан ждал? Изумления? Похвалы?

Ни звука.

— Я думал про космический корабль, — сказал Алан. — Помнишь, мы на запуск ходили.

— Что ты забыл в Саудовской Аравии?

Похоже на провокацию, на приглашение похвастаться, и Алан рискнул:

— Да тут любопытная история. Работаю на «Надежну», продаем королю Абдалле информационную систему. Прекрасное железо для телеконференций, покажем королю презентацию, трехмерное голографическое совещание. Один наш будет в Лондоне, а как будто с нами в комнате, с Абдаллой…

Ни звука.

И затем:

— Знаешь, чего я по телику смотрю?

— Не знаю. Что ты смотришь?

— В новостях передавали, что огромный новый мост в Окленде, в Калифорнии, делают китайцы. Представляешь? Алан, они теперь и мосты нам строят. Вот чего-чего, а такого я не ждал. Закрытие «Страйд Райта» предвидел. Что ты велики будешь на Тайване закупать, предвидел. И остальное предвидел — игрушки, электронику, мебель. Как иначе-то, если ты кровожадный говнюк у руля и тебе только бы насосаться и отпасть. Это все понятно. Против природы не попрешь. Но вот мосты — такого я не ждал. Чужие люди мосты нам строят, ты подумай. А ты втюхиваешь голограмму саудовским фараонам. Полный фурор!

Может, бросить трубку? Чего б не бросить?

Алан вышел на балкон, поглядел на море, на редкие далекие огоньки. Воздух такой теплый.

Рон все вещал:

— Алан, каждый день по всей Азии из портов выходят сотни контейнеровозов, под завязку набитых товарами. Вот тебе и трехмерность. Настоящие вещи, Алан. Там выпускают настоящие вещи, а мы — только веб-сайты да голограммы. Наш народ каждый день ваяет им веб-сайты и голограммы, а между тем сидит в креслах, сделанных в Китае, за компьютерами, сделанными в Китае, и ездит по мостам, сделанным в Китае. Это, по-твоему, устойчивое развитие?

Алан потер шишку на загривке.

— Ты там что, конспектируешь?

Можно же сделать вид, что он это по ошибке. Алан нажал кнопку, дал отбой.

XIII

В восемь утра в том же автобусе, с той же молодежью. Они щебетали про отель и кто чем занимался накануне.

— Я в бассейне поплавала, — сказала Кейли.

— А я съела целый пирог, — сказала Рейчел.

Алан не спал. Мозг всю ночь метался в тревожной цирковой круговерти, не сдавался. Под конец самому стало смешно. Когда из моря вырвалось солнце, Алан, давя лицом подушку, усмехнулся. Черт, черт, черт.

В новом городе на двери шатра висела записка: «„Надежна“, и снова добро пожаловать в Экономический город короля Абдаллы. Король Абдалла приветствует вас. Пожалуйста, чувствуйте себя как дома. Мы свяжемся с вами после обеда».

В шатре ничего не изменилось. Сумрак и много белых стульев. Ничего не тронуто.

— Нам воды принесли, — сказала Рейчел и показала на полдюжины пластиковых бутылок, артиллерийскими снарядами выстроившихся на ковре.

Алан с командой сидели в прохладной темноте шатра. Молодежь захватила из отеля припасы. Почти все утро просидели вокруг ноутбука — смотрели кино.

После обеда из Черного Ящика никто не пришел.

— Может, сходить к ним? — спросила Кейли.

— Ну я не знаю, — сказал Брэд. — Так принято?

— Что принято? — спросил Алан.

— Заявляться без приглашения? Может, нам лучше здесь подождать?

Алан вышел из шатра и направился к Черному Ящику. Добрался мокрым насквозь и снова узрел Маху.

— Здравствуйте, мистер Клей.

— Добрый день, Маха. Мы сегодня увидимся с господином аль-Ахмадом?

— Я бы рада сказать «да». Но он в Эр-Рияде.

— Вы же вчера сказали, что он будет здесь.

— Я понимаю. Но вечером его планы изменились. Мне ужасно жаль.

— Скажите мне, Маха. Вы совершенно уверены, что нам не нужно встретиться с кем-нибудь другим?

— С кем другим?

— С тем, кто поможет нам с вай-фаем и даст какой-то прогноз касательно короля и нашей презентации?

— Боюсь, что нет, мистер Клей. Ваше контактное лицо — господин аль-Ахмад. Ему наверняка не терпится с вами встретиться, но, к сожалению, дела не позволяют. Он приедет завтра. Он ручался.

Алан направился в шатер. Лодыжка ныла.

Посидел в темноте на белом стуле.

Молодежь смотрела другое кино.

— Может, нам чем-то другим надо заняться? — спросила Кейли.

Ничего полезного Алан не придумал.

— Нет, — сказал он. — Занимайтесь дальше.

Спустя час Алан встал и выглянул в полиэтиленовое окошко.

— Да ну их всех, — сказал он.

Вышел из шатра, пережил жаркий шандарах, оправился и, обливаясь потом, зашагал к Черному Ятцику.

Махи в вестибюле не увидел. За столом вообще никого не было. Вот и славно, подумал Алан и поспешил через огромный вестибюль.

Поднялся на лифте, двери раскрылись — а за ними бурлила жизнь. Шастали мужчины в костюмах и с бумагами. Бегали женщины в абайях и с непокрытыми головами.

В коридоре — ни номеров, ни табличек на дверях.

Что сказать, если столкнется с кем-нибудь из руководства, Алан не придумал. Племянник. Упомянуть племянника. И, само собой, «Надежна» — крупнейшая в мире, создана для такого заказа. Деньги. Романтика. Самосохранение. Признание.

— Вы новенький.

Женский голос, низкий и звучный. Алан обернулся. Европейка, блондинка, лет сорока пяти. Голова непокрыта. Черное платье спадает до пола занавесом — она походила на судью.

— У меня назначена встреча, — сказал он.

— Вы Алан Клей?

Какой голос. Вибрирует, будто кто-то коснулся басов на арфе. Североевропейский акцент.

— Да.

— У вас встреча с Каримом аль-Ахмадом?

— Да.

— Его сегодня не будет. Я в соседнем кабинете работаю. Он просил за вами приглядеть.

Алан взял себя в руки и натянул на лицо широченную улыбку.

— Да нет. Я просто удивился. Я все понимаю. Естественно, у вас тут много дел.

Сказала, что ее зовут Ханна. Акцент голландский, что ли. Глаза — голубые льдинки, волосы сурово обрублены.

— Я на перекур. Пойдемте?

Алан пошел за ней через стеклянную дверь, на большой балкон, где курили, болтали, пили чай и кофе прочие сотрудники ЭГКА.

— Под ноги смотрите, — предупредила она, но было поздно. Он споткнулся о порожек, взмахнул руками, точно взлететь захотел. Десять пар глаз заметили, десять ртов растянулись в улыбке. Не просто запинка. Вышло комически, дико, театрально. Входит потеющий человек, машет руками — марионетка на нитках кукловода.

Ханна сочувственно улыбнулась и указала ему на низкий диван черной кожи. В глазах почти читается флирт, но это же неслыханно. Алан только что оплошал — какой флирт? Да и вообще, пожалуй, никакого.

— Вы из «Надежны»? — спросила она.

— Нынче да.

Алан потер лодыжку. Еще больше вывихнул.

— С презентацией?

— Ну да. Хотим поставлять сюда ИТ.

Так оно и шло, а он тем временем поглядывал по сторонам. Ни одна женщина, включая местных, головы не покрывала. В торцах балкона — черные ограждения, сверху ничего не видать, только море. А тем, кто внизу, надо думать, не видно мира Черного Ящика, эгалитарного и нестесненного. По всему Королевству играли в эти кошки-мышки. Всему народу навязана роль подростка, что прячет свои пороки и склонности от теневой армии родителей.

— И как дела в «Надежне»? — спросила она.

Он рассказал, что знал, хотя знал немного. Помянул пару проектов, пару инноваций, но она все это знала и без него. Знала все то же, что и он, как выяснилось, о его бизнесе и о смежных. В первые же минуты знакомства, пока прикидывали, где могли пересекаться, успели перечислить горстку консалтинговых фирм, пластмассы на Тайване, падение «Андерсен Консалтинг», взлет «Аксенчур».[11]

— И вы, значит, приехали осмотреться, — сказала она, гася одну сигарету и закуривая другую.

— Да я пока пытаюсь хотя бы график прикинуть. Когда скажут про короля, в таком духе.

— А что вам говорили? Надеюсь, ничего не обещали.

— Нет-нет, — сказал он. — Объяснили вполне доходчиво. Но я рассчитываю, что все случится поскорее. Мне дали понять, что наш председатель знаком с королем, что это как бы между ними и все получится — ну, оперативно.

Ее глаза сверкнули — поглотили новую информацию.

— Это бы не помешало нам всем. Король давно сюда не заглядывал.

— Давно — это сколько?

— Ну, я здесь полтора года, и он пока не приезжал.

XIV

Видимо, лицо у Алана помрачнело и вытянулось. Ханна заметила.

— Слушайте, — сказала она, — вы же из «Надежны». Ваши наверняка знают больше меня. Я просто консультант. По зарплатам. У вас презентация — уж ради нее-то он приедет. Но если б даже король приехал завтра, мне бы вряд ли сообщили первой. — Она затушила вторую сигарету и встала: — Пойдемте?

Ханна провела его внутрь. Через вестибюль в коридор — по бокам застекленные кабинеты и конференц-залы. Туда-сюда носились десятки мужчин и женщин, западные костюмы пополам с саудовскими. Кабинеты и отсеки — почти безликие, ни малейшего признака того, что люди пускают здесь корни или планируют задержаться. Кое-где на столах только мониторы, системные блоки отключены и вынесены. Телефоны без абонентов, проекторы уставились в окна. Все смахивает на стартап, — может, он и есть.

Кабинет Ханны — стеклянный куб десять на двенадцать и выглядел так, будто она въехала минут пять назад. Дешевый стол — ДСП и ореховый шпон; два серебристых картотечных шкафа. Стены голые, только над столом скотчем приклеена бумажка: «СТЕ Консалтинг». Ханна, видимо, прочла мысли Алана:

— У меня договоры найма и выплаты подрядчикам. Нельзя бумаги разбрасывать.

Никаких семейных фотографий, никаких человеческих привязанностей. Ханна села, сплела пальцы — вот теперь вылитая судья.

— У вас там все нормально? — Она кивнула на окно, и вдалеке Алан разглядел шатер.

— Я, кстати, хотел спросить. Почему король проводит презентации в шатре? Здесь разве не…

— Ну, здесь не все отремонтировано, и мы не можем вас разместить — а вдруг это затянется? Если вы займете конференц-зал, мы его не сможем использовать неделями, а то и месяцами.

— А вай-фай? У нас сигнал то слабый, то вообще никакого.

— Вот об этом я поспрашиваю.

— У нас иначе не выйдет презентации.

— Я понимаю. Все образуется. Первый день здесь?

— Второй.

— Раньше в стране бывали?

— Нет.

— Здесь свой темпоритм. И к тому же вы в глуши. Огляделись уже?

— Огляделся.

— Ну вот. А вы говорите — вай-фай.

Алан выдавил улыбку. Может, их всех очень изобретательно разыгрывают?

— Мне зайти попозже?

— Это еще зачем?

— Вы сказали, Карим аль-Ахмад приедет позже.

— Может быть. Может, и не приедет. Лучше завтра загляните.

Бесит, но и соблазнительно — знать, что до конца дня заняться нечем.

Она улыбнулась:

— Вы с Восточного побережья?

Он кивнул. Все пытался понять, что у нее за лицо, что за акцент, — кажется, наконец понял.

— А вы из Дании.

Она сощурилась, склонила голову набок. Переоценка.

— Неплохо, — сказала она. — Приспособились уже? К часовому поясу?

— Шестьдесят два часа не спал.

— Ужасно.

— Я как стекло, которое пора разбить.

— Таблетки есть?

— Нету. Все спрашивают. Не помешали бы.

Она со значением подмигнула:

— У меня есть кое-что.

Вытащила ключ, открыла ящик стола, повозилась на полу. Что-то подтолкнула к Алану ногой — оно уперлось ему в щиколотку.

— Не смотрите.

Но он уже глянул. Рюкзак, а в нем узкая зеленая бутыль, высокая и плоскобокая.

— Оливковое масло?

— Ну да. Если спросят, так и скажете. Хлебните, когда до отеля доберетесь. Разобьет вам стекло будь здоров.

— Спасибо.

Она поднялась. Встреча окончена.

— Это мой телефон, — сказала она. — Если что понадобится, звоните.

Он вернулся в шатер — молодежь сидела по углам. Все по-турецки, все с ноутбуками, проверяют сигнал.

— Есть новости? — спросил Брэд.

Алан спрятал бутыль в складчатую стенку.

— По делу ничего, — сказал он.

Объяснил, что их контактное лицо аль-Ахмад сегодня не появится, но приедет завтра.

— Завтра все выяснится, — сказал он.

— Вы ели? — спросила Кейли. Таким тоном, будто Алан сытно отобедал в Черном Ящике, а страдальцам в шатре ничегошеньки не принес.

Он с самого завтрака не ел. Молодежь утешилась: как они и подозревали, Алан совершенно беспомощен.

— Так нам сегодня устанавливать? — спросила Рейчел.

Алан не знал.

— Погодим до завтра, — сказал он.

Это их, видимо, устроило, и они снова разбрелись по углам к своим ноутбукам. Алан стоял посреди шатра, не понимая, куда себя деть. Работы особо никакой, звонить никому не надо. Он ушел в свободный угол, сел и стал ничего не делать.

XV

В половине восьмого Алан решил, что пора себя валить. В «Хилтон» вернулся в шесть, уже поел и теперь готов был проспать полдня. Открыл бутылку оливкового масла. Запах медицинский — наверняка отрава. Глотнул. Кислота обожгла рот, опалила десны, горло. Ханна его подставила. Прикончить его задумала?

Позвонил ей:

— Вы что со мной сделали?

— Это кто?

— Алан. Которого вы хотите убить.

— Алан! Вы о чем?

— Это что, бензин?

— Вы с гостиничного телефона звоните?

— Ну да. А что?

— Связь неважная. Перезвоните, пожалуйста, с мобильного.

Перезвонил.

Говорила она раздраженно:

— Алан, здесь эта штука вне закона. Не надо о ней разговаривать по гостиничному телефону.

— Думаете, правда кто-то слушает?

— Нет, не думаю. Но в Саудовской Аравии привыкаешь осторожничать, если не хочешь пойти на дно. Лишний раз не рискуешь, понимаете?

— Так это не бензин? И не яд?

— Нет. Но у него много общего с хлебным спиртом.

Алан понюхал горлышко.

— Простите, что вам не поверил.

— Ничего. Рада, что позвонили.

— Мне, наверное, просто надо выспаться.

— Глотните пару раз — и заснете.

Он дал отбой и глотнул еще. Содрогнулся всем телом. Каждая капля драла глотку, но в желудке превращалась в тепло, и оно искупало боль.

С бутылкой вышел на балкон. С берега — ни ветерка. С тех пор как вернулся в отель, стало только жарче. Алан сел, закинул ноги на перила. Еще глотнул из бутылки. Подумал про Кит. Сходил в номер, отыскал почтовую бумагу, три листа забрал с собой на балкон.

Писал на колене, задрав на перила ноги.

«Милая Кит, ты утверждаешь, что твоя мать всегда была и остается „эмоционально неустойчивой“. До некоторой степени это правда, но кто из нас зимой и летом одним цветом? Я и сам был подвижной мишенью много лет, не находишь?»

Нет, надо конструктивнее.

«Кит, твоя мать — не из того теста, что мы с тобой. Она из летучего и пожароопасного теста».

Это он вычеркнул. Величайшая трагедия в том, что как ни заговори о Руби, выставишься подонком. Руби убивала его, и не раз, — рвала на куски, запихивала внутрь ужасную, смертоносную начинку, потом сшивала заново, — но Кит не в курсе. Он глотнул еще. Лицо онемело. И еще. Господи. Всего каких-то два глотка, а он уже в невесомости.

Зашел в номер, открыл ноутбук. Хотелось посмотреть на дочь. Недавно прислала ему фотографию — она и две подруги, все в деловых костюмах, на какой-то летней ярмарке вакансий в Бостоне. До сих пор совершеннейший ребенок, херувимское личико. Надолго сохранит молодость — не положено так долго оставаться молодым. Он открыл папку с фотографиями, отыскал снимок. Лицо у Кит розовое, круглое, веснушчатое и сияет. С подругами — он наверняка знает, как их зовут, но что-то подзабыл — в обнимку, голова к голове, пирамидкой юношеских надежд и наивности.

Раз уж открыл фотогалерею — здоровенную сетку своей жизни в пиктограммах, — отмотал назад. Вся его жизнь здесь — и это кошмар. На последний его день рождения Кит откопала в гараже несколько десятков фотоальбомов и послала в сервис, где их отсканировали и записали на диск. Алан свалил весь архив в ноутбук, и теперь всё перед ним — его детские снимки, жизнь с Руби, рождение и взросление Кит. То ли Кит, то ли оцифровщики расположили фотографии в хронологическом порядке, и теперь эти тысячи картинок, всю свою летопись Алан мог пролистать за считанные минуты — и нередко пользовался этой возможностью. Жми на стрелку «влево» — и вся недолга. Слишком просто. Это нехорошо. От ностальгии, сожалений и ужаса он устрашающе каменел.

Глотнул еще. Закрыл ноутбук, пошел в ванную — может, побриться? Может, принять душ? Может, принять ванну? Вместо этого ощупал загривок. Половинчатая сфера нароста, твердая и округлая, кулачком вылезала из хребта.

Алан надавил — не больно. Это что-то чужеродное. Там нет нервных окончаний. Вряд ли дело серьезно. Ладно, тогда что это? Нажал сильнее — хребет прострелила боль. Пустило корни, значит. На позвоночник наросла опухоль, скоро она разошлет рак по сплетениям нервных коридоров, в мозг, в ступни, по телу.

Вот все и сложилось. Когда-то живой человек покалечен этой неторопливой опухолью, она его ополовинила. Надо к врачу.

Включил телевизор. В новостях какая-то флотилия вышла из Турции в Газу. Гуманитарная, говорят, помощь. Катастрофа, подумал он. Снова приложился к стакану. Только сейчас заметил, что на последних глотках легкость превратилась в головокружение. Вокруг носа все онемело. Взял стакан, поболтал оставшейся каплей, залил в горло.

Руби громко смеялась, громко ругалась. Бесстрашнее всего выступала на улицах. «Только посмей ребенка ударить», — сказала она незнакомой тетке на выходе из «Тойз-ар-ас». Кит пять лет. У Руби не бывало акцента, но эти слова она прогнусавила — наверное, предположил Алан, решила, что якобы деревенская кровь даст ей право вмешаться, обрушит классовые барьеры.

Алан как услышал — ушел мигом и Кит увел: знал, что беды не миновать. Сел в машину, Кит пристегнулась — сидели, ждали на стоянке. Проходя мимо тетки, которая шлепала своего ребенка, Алан сразу понял, что Руби не промолчит, а тетка в долгу не останется, и слушать все это не захотел. Не предполагал, что дело зайдет далеко, но Руби вернулась к машине вся красная и в слезах. Получила пощечину. «Представляешь? Эта сука меня ударила!»

Он представлял. У тетки такое было лицо — могла и врезать. Она же своего ребенка шлепала — нетрудно предположить, что и чужой женщине, сделавшей замечание, тоже достанется. И таких историй вагон. Спор в гастрономе из-за вялой морковки, затем вопли, оскорбления, эту сцену жители их городка до смерти своей не забудут. Пришлось потом ездить за две мили в другой супермаркет. От простого обсуждения конкретной проблемы Руби переходила к обобщенным заявлениям о жизни и устремлениях собеседника. «Соплежуи треклятые! Лицемеры! Зомби гастрономные!»

Его снова поманил нарост на шее. Если это не опухоль, можно ткнуть — ничего не будет. Нет другого способа проверить. Убедиться. Если опухоль, изуродованный кусок спинного мозга, — рубани чем-нибудь острым, и будет больно.

От души глотнул из бутыли — и вот уже стоит перед зеркалом, а в руке зазубренный ножик, оставшийся после ужина. Мелькнуло и пропало смутное подозрение, что придется об этом пожалеть. Чиркнул спичкой, прокалил лезвие, как мог. Потом медленно ввернул ножик в шишку. Больно, но если проткнуть кожу, всегда так. Когда добрался до шишки — а он вскоре почувствовал, что добрался, — ничего особенного. Просто боль. Нормальная, пленительная боль. Крови минимум. Промокнул ее полотенцем.

И что выяснилось? Это какая-то киста, в ней нет нервов. Она его не убьет. И он плохо простерилизовал ножик.

Это, пожалуй, проблема. Радуясь тем не менее своим хирургическим талантам, он вышел на балкон и глянул на шоссе, на крохотных туристов. За шоссе раскинулось Красное море — недвижное, обреченное. Саудовцы выпьют его до дна. В семидесятых выкачали несколько миллиардов галлонов — хотели опреснять и поливать свою капризную пшеницу; проект теперь заброшен. Теперь они это море пьют. Господи, что тут людям делать? Земля — как зверюга, стряхивает блох, если зарываются слишком глубоко, слишком больно кусают. Она вздрогнула — обрушились города; вздохнула — затоплены побережья. Нам здесь вообще не место.

«Милая Кит, главное — грамотное осознание своей роли в мире и истории. Если глубоко задуматься, поймешь, что ты ничто. Если задуматься как надо — поймешь, что ты мала, но для кого-то значима. На большее и надеяться нечего».

Ой-ёй. Вряд ли это ее вдохновит. Не надо бы такое записывать.

«Кит, ты упомянула, как мы забирали твою мать из тюрьмы. Я и не догадывался, что ты знаешь».

Она рассказала Кит про нетрезвое вождение.

«Тебе было всего шесть. Мы потом об этом не говорили. Да, ее задержали за вождение в нетрезвом виде. Ее нашли в машине — она врезалась в витрину и заснула. Не понимаю, откуда ты узнала. Это она тебе сказала?»

Вот от чего убегает Кит. От перегрузки. Мать облегчается на нее душой — постоянно и не фильтруя.

«Если да, то это она зря».

Когда позвонили, Алан спал. «Вы Алан Клей? Муж Руби?» Ее увезли в ньютонскую тюрьму. Что было делать? Посадил Кит в машину, поехал, забрал Руби, еще обдолбанную. Ну конечно, явился, сказала она ему. Будто упрекнуть хотела, унизить. «Привет, малышонок», — сказала она Кит и уснула по дороге домой.

«Милая Кит, разве плохо, что твоя мать — яркая женщина, а не предсказуемая…

Твоя мать — редкой породы. Яркая, стремительная…»

Можно подумать, спортивный автомобиль живописует. Хотят ли дети спортивный автомобиль вместо родителей? Нет. Дети хотят «хонду». Чтобы в любую погоду завелась.

«Кит, знаешь, в чем секрет отношений с родителями? Милосердие. Дети, становясь подростками, а потом взрослыми, разучиваются прощать. Недотягиваешь до идеала — значит, жалок. Дети — судьи ветхозаветного масштаба. Не прощают ошибок, словно каждая ошибка — нарушение договора о совершенстве. Но если дарить родителям такое же милосердие, такое же сочувствие, как прочим людям? Детям очень не хватает Иисуса».

Спина мокрая, на поясницу стекает ручеек. Глянул вверх, подумал о дожде. Потом сообразил. Кровь. Он забыл промыть и забинтовать разрез. Снова в номер, снял рубашку, покрутился перед зеркалом. Думал, будет хуже, однако всего-то три алые лозы проросли от загривка до поясницы. Вытер их другим полотенцем. Представил, как работники химчистки станут удалять пятна крови с белой рубашки. Не задавая вопросов.

У нас профсоюзов нету. У нас филиппинцы.

Пора освежить стакан. Никто Алана тут не увидит. Какое счастье, когда тебя не видят. Весь день среди молодежи, то и дело на виду, должен подавать пример — он же старше. Даже в ухе поковырять — задача, требующая немалой скорости и изящества. А сейчас он в номере. Никто не увидит, как он стирает кровь со спины. Никто не знает о его тайной хирургии, о многообразных его открытиях. Он обожает этот номер. Что, правда? Но ему и впрямь нравился номер — в доказательство он погладил стену.

Плеснул себе еще прозрачной жидкости в стакан. Не так уж много. Немного. Еще полбутылки осталось. Глотнул, решил, что это чудесно. Даже еще чудеснее. Какое блаженство — напиться. Ясно, в чем прелесть. Он подлил еще. Стекло суетливо тенькнуло по стеклу. Чашу оросила влага вседозволенности.

Встал. Номер зашатался. Тело онемело. Пол — как подвесной мост, изодранный и вертлявый. Сейчас стошнит? Нет-нет. Что саудовцы подумают, если сблевать в таком номере? Доковылял до постели, выпрямился, глянул в зеркало. Он улыбался. Чудесно. Как проснуться утром после ярких сновидений: весь день ощущение, будто совершил подвиг, весь день — заслуженный, необходимый отдых после приключения. Обогащение, удвоение жизни. Сейчас впечатление такое же. Словно он — уже не просто он. Словно он совершает подвиг. Чудесное продление дня, честное слово, улица пульсирует разноцветьем, пол качается в такт.

Стены — друзья. Что-то в этом есть — сидишь взаперти, пьешь в одиночестве. Что ж он раньше так не делал? А мог бы, никто бы и слова не сказал. Все это принадлежит ему. Эти кровати — его. И стол, и стены, и большая ванная с телефоном и биде. Он добрел до второй своей постели, оглядел пожитки: электробритва, путеводитель, скоросшиватели и папки, все разложено, все наготове.

Поглядел на подушки в изголовье. Вы, подумал, такие белые. Понравилось, захотелось, чтобы подушки тоже услышали.

— Вы такие белые, — сказал он. — И нечего на меня пялиться.

Осушил стакан, налил еще. Это приключение, подумал он. Самогон превратил меня в искателя приключений. Он наконец сообразил, отчего люди пьют в одиночестве, пьют больше, чем стоило бы в одиночестве пить. Еженощное приключение же! Вот теперь все понятно.

Надо позвонить Кит. Нет, не Кит. Но кому-нибудь надо. Взял телефон. Одно сообщение. Пришло за последний час. В Бостоне утро. Послушал голосовую почту. Сообщение от Эрика Ингвалла: «Привет, друг. На связь не выходишь — я так понимаю, все хорошо. Звякни завтра, если выпадет минутка. Отчитайся о прогрессе».

И от Кит: «Позвони мне. Ничего ужасного».

От этого еще острее захотелось ей позвонить, но, слушая ее голос, такой трезвый и тихий — она миниатюрная, а голос высокий, хотя всегда твердый, всегда ясный, — он сообразил, что хорошо поговорить не выйдет. Он устал, напился, он уже отчетливо понимал, что напился, нечего звонить дочери в таком состоянии, особенно если пытаешься ей внушить, что прекрасно способен ее обеспечить.

Он сел за стол и написал:

«Милая Кит, родительство — проверка на прочность. Нужна стойкость троеборца. Обычно говорят: время летит так быстро, они так быстро вырастают. Но я не помню, чтобы время летело быстро. Десять тысяч дней, Кит, и каждый день — казарменный порядок и артиллерийская точность. Ты никогда никуда не опаздывала — ни в школу, ни на занятия. Ты вдумайся! Изощреннейшая архитектура — каждый день завтраки-ужины, поездки, проверки, надуманные и навязанные правила, выпрошенное и дарованное сочувствие, накатившее и задавленное губительное раздражение. Я не говорю, что время шло медленно или затянулось. Я говорю, что оно не летело».

Придется, наверное, вычеркнуть. Как ни выражайся, складывается плохо. Но это правда. Воспитывать ребенка — как строить собор. Углов не срежешь.

«Я по-простому, ладно? Чтоб нам обоим было полегче. Я вот помню, как осознал, что мои родители — лицемеры, ничем не лучше прочих. Было мне восемнадцать. И потом меня от этой мысли перло. Но если вдуматься — что я узнал? Ну, понял, что иногда они врали. Что мама пила таблетки, а одно время, когда я был маленький, сидела на морфине. И я торжествовал. Думал, я — это они в идеале. Какой-то гитлерюгенд, да? Или красные кхмеры. Дети, гордясь собой и своей чистотой, расстреливают взрослых на рисовых полях».

Отложил ручку. Страницу толком не разглядеть.

Встал — и над головой закружился потолок. Упал на постель, посмотрел в стену. Недооценил самогон. Постиг его мощь — и все равно недооценил. Ханна, подумал, ах ты чертовка! Обожаю этот мир. И как сложили эту стену. Обожаю людей, которые ее сложили. Хорошие вещи они тут делают.

XVI

Алан открыл глаза. 10.08. Опять опоздал на автобус. Позвонит Юзефу.

Скинул ноги с постели, встал в темноте. За плотными шторами яркий день, это понятно, — слишком яркий, Алану там делать нечего. Ужасно болел загривок. Не забыть глянуть, когда пойдет в душ.

Постоял, отыскал зеркало над столом, посмотрел на себя. Не лицо, а катастрофа: щеки утопают в лишних подбородках, те не без шика утопают в рубашке.

Помыл голову, принял душ, размышляя: что это за человек, который пропускает автобус, и не единожды, а дважды за три дня? Что это за человек, который опять просыпается в десять, наверняка пропустив звонки на мобильный и стук в дверь.

И тут отчетливо вспомнил, как стучится женщина, зовет: «Алан? Алан?» Он рявкнул, отослал ее прочь — думал, горничная. А теперь сообразил: горничная вряд ли звала бы его по имени. Рейчел или Кейли, наверное. Точно, Рейчел. Вспомнил.

Вытерся, взял телефонную трубку. Гостиничный аппарат отключен. Это он когда успел? Прошедшую ночь помнил довольно отчетливо, но под конец рухнул с обрыва. Нашел выщербину на двери ванной, чуть выше пола. Ноутбук под кроватью. Вспышка ясности: может, номер обыскивали? Может, Ханна не зря беспокоится из-за тайной полиции? Здесь побывала шариатская гвардия. Подслушали их разговор и пришли на обыск, пока Алан спал. Нет. Начать с того, что самогон никуда не делся — полбутылки на месте.

Позвонил Юзефу:

— Вы свободны?

— Алан? Ну у вас и голосок. Вас что, побили?

— Отвезете меня в ЭГКА?

— Разумеется. Но не могу не спросить: вы нарочно пропускаете автобус, дабы пообщаться с Юзефом, вашим гидом и героем?

— Вы произносите очень много слов, — сказал Алан.

— Через двадцать минут подъеду.

Продел отяжелевшие руки в чистую рубашку — как будто замарал безупречно чистый хлопок. Когда застегивался, воротник поскреб по загривку — боль адская. Пошел в ванную, развернулся перед зеркалом, ничего не разглядел. Пришлось взять два зеркала, расположить стратегически — увидел какое-то огнестрельное ранение. Хотя нет, больше похоже, что его поела крыса, — крыса прогрызала нору в спине. В поле зрения вплыло туманное воспоминание: он что, правда ткнул ножом в шишку на шее? Это вообще возможно? И снова разразилась битва между ответственным «я», представшим ему с утра, тем «я», которое за огромные деньги вызывает водителя, чтобы прибыть к месту исполнения служебных обязанностей в будущем приморском городе, и «я», которое пьянствовало в гостиничном номере, пыряло ножиками фантомные опухоли, пинало двери и сочиняло письма, не пригодные к отправке. Которого из двух можно пустить в расход? Вопрос, как обычно, сводится к этому.

Поискал в ванной пластырь или антисептик. Ничего не нашел. Застегнул рубашку, понадеялся, что никто не заметит.

Сошел вниз. Сел в атриуме, заказал кофе. У стойки портье — электронное табло со списком гостиничных мероприятий текущего дня.

НОВЫЕ ЗАВТРА: Зал Медины

АРАБСКИЕ ТОРГОВЫЕ РЕСУРСЫ: Бельэтаж

ПРИНЦИПЫ БАНКОВСКОГО ДЕЛА: Зал «Хилтон»

УСПЕХ ШАГ ЗА ШАГОМ, ЧАСТЬ I: 10.00

УСПЕХ ШАГ ЗА ШАГОМ: ЧАСТЬ II: 11.00

Прямо здесь, в «Хилтоне», можно добиться успеха к полудню. И зачем тогда он тащится в шатер к морю?

Алан едва успел глотнуть кофе, и тут появился Юзеф:

— Алан.

Алан выдавил улыбку:

— Привет.

— На вид все еще хуже. Что с вами такое?

— Да всю ночь… — Алан осекся. Приятель приятелем, но неизвестно, что Юзеф думает про алкоголь. — Джетлаг просто. В жизни такого не бывало.

Юзеф ухмыльнулся:

— Я учился в Алабаме. Уж похмелье-то я способен узнать. Где бухло взяли?

— Я бы лучше не говорил.

Юзеф расхохотался:

— Лучше б не говорили? Думаете, это редкое сокровище? Нагадите поставщику?

— Смешно вам?

— Смешно.

— Я обещал.

— Не говорить?

— Я свое слово держу.

— О господи. Ладно. Но послушайте, вам необязательно тащиться в ЭГКА. Король сегодня не доедет. Он в Йемене. Сами гляньте.

Юзеф забрал у Алана газету и показал третью полосу: Абдалла на гудроне в йеменском аэропорту. Алану про это никто не обмолвился.

— Все равно надо ехать. Для порядка.

— А перекусить не хотите? Все равно опоздали.

Вышли из отеля. Алан страшился дневного света, но тот оказался рассеян, великодушен. Словно об Алане позаботились — словно небо и солнце готовы очистить его, смыть ночной кутеж.

Коридорный, великан с моржовыми усами, улыбался Юзефу.

— Салам, — сказал тот и пожал коридорному руку. Затем пояснил: — К отцу в лавку ходит. Покупает кучу сандалий.

Алан сел в машину, Юзеф принялся рыться под капотом. Алан вылез и пошел помочь.

— Вы чего ищете? Динамитную шашку?

— Даже не знаю, — сказал Юзеф. — Странные провода какие-нибудь?

Вообще-то Алан пошутил.

— Вы правда не знаете? — спросил он.

— Откуда мне знать? Мы с вами одни телесериалы смотрим.

Двое мужчин, в жизни не видавших бомбу, вместе уставились на двигатель, пытаясь ее отыскать.

— Я ничего не вижу, — сказал Алан.

— Я тоже.

Сели в машину. Юзеф сунул ключ в зажигание.

— Готовы?

— Не надо драм. Без вас хватает.

Юзеф повернул ключ. Мотор взревел. Сердце у Алана чуть не лопнуло.

Они отъехали, снова миновали саудовского солдата на «хаммере»: лицо в тени пляжного зонтика, ноги отмокают в детской ванночке.

— Так у вашего отца лавка?

— В старом городе. Сандалиями торгует.

— Погодите. Ваш отец продает обувь?

— Ага.

— Мой тоже. Ну надо же.

Алан глянул на Юзефа — ждал, пожалуй, что это розыгрыш. Слишком серьезное совпадение.

— Не верите? — спросил тот. — Я вас в лавку свожу. Я там все детство отпахал. Все пахали, никуда не денешься, — и братья мои, и я. Но у меня отец — тиран. Никого не слушает. Особенно меня. Я бы пользу мог принести, модернизировал бы лавку. А отец старый совсем. Ни о чем новом и слышать не хочет.

Все братья Юзефа нашли себе другие занятия. Один — врач в Иордании. Другой — имам в Эр-Рияде. Последний — в бахрейнском колледже.

Выехали на шоссе.

— А теперь анекдот, — сказал Юзеф. — На счастье.

— Это такой саудовский обычай?

— Не знаю. Я не в курсе наших обычаев. Наших якобы обычаев. Я даже не уверен, есть ли у нас обычаи.

— У меня сегодня туго с анекдотами, — сказал Алан.

Но потом вспомнил.

— Короче. Муж и жена готовятся ко сну. Жена стоит перед большим зеркалом, разглядывает себя. «Знаешь, — говорит, — милый, я смотрю в зеркало и вижу старуху. Лицо в морщинах, голова седая, плечи ссутулились. Ноги жирные, руки дряблые. — Поворачивается к мужу: — Утешь меня чем-нибудь, чтоб я себе хоть чуть-чуть нравилась». Он смотрит на нее внимательно, размышляет и тихо, задумчиво говорит: «Ну, со зрением у тебя все в порядке».

Юзеф громко расхохотался. Слишком громко.

— Пожалуйста, тише.

— Голова болит? Крутой у вас был сиддики.

— Что такое сиддики?

— Это значит «мой друг». То, что вы пили.

— Я все отрицаю.

— Алан, я же не гвардеец. И вы не первый бизнесмен, которого я вожу. Погодите-ка.

Впереди блокпост. Пара солдатиков на разделительной, тормозят проезжающих. На обочине патрульная машина, внутри еще трое в форме. Юзеф опустил стекло. Солдат пробубнил вопрос, Юзеф ответил, солдат махнул рукой. И все дела. Юзеф покатил дальше.

— И все? Проверить не хотел?

— Иногда хотят.

— Кого-то ищут?

— Наверное. Это все для галочки. Тут никто в армии служить не хочет. Если б можно было, нанимали бы филиппинцев каких-нибудь.

Выехали из города, очутились на пустынном шоссе. Мимо, расплескивая пыль, проехал грузовик с пальмами.

— Так вы хотите есть или не хотите? — спросил Юзеф.

— Я даже не знаю.

— Лучше сильно опоздать, чем немножко. Я в том году несколько недель возил одного техасца. Это он мне сказал. Если опоздаешь на полчаса, кажется, что нечаянно. А если на два — кажется, что так и надо.

Чуть дальше по шоссе Юзеф отыскал придорожный ресторан. Свернули. Ресторан на открытом воздухе — кабинки с низкими перегородками. Зашли — накатил запах рыбы. Воображая первую трапезу после попойки, Алан предвидел отнюдь не морских гадов. Скорее хлеб и бекон.

Юзеф подвел его к большой витрине — сотни рыб на льду.

Алана чуть не вырвало.

— Пожелания есть? — спросил Юзеф.

Что угодно, только не это. Уйти отсюда, съесть что-нибудь сухое. Крекеры, чипсы. Но воспитание обязывало есть, что дают.

— Что выберете, — сказал он.

— Две вот этих, — Юзеф кивнул на двух серебристо-розовых рыбин с фут длиной: — Называются наджель. Не знаю, как по-английски. — И сделал заказ.

Они сели снаружи — впрочем, там полагалось не сидеть. По обычаю полагалось прилечь на пол, опираясь на жесткую подушку.

На плечи и колени садились мухи. Алан отмахивался, но их упорство не ослабевало. Одна мысль о рыбной трапезе на улице в такую жару отбивала аппетит. Завопило животное — Алан обернулся. На перегородке обосновался кот — судя по морде, у него надвигался тысячелетний юбилей. На левом глазу бельмо, нижний зуб торчит перевернутым клыком. Непонятно, как это существо способно протянуть еще хотя бы день. Юзеф рявкнул на метрдотеля, тот явился с метелкой, шуганул кота через соседнюю перегородку и в переулок.

У Юзефа затрясся телефон. Заработали большие пальцы.

— Подруга моя, — пояснил он.

Алан запутался в его женщинах, о чем и сообщил.

— Сейчас объясню, — сказал Юзеф.

Он был помолвлен с Аминой — знал ее еще девочкой. Когда они объявили о намерениях ее родителям, ее отец отказал. К Юзефу были серьезные претензии: семья у него бедуинская, а для некоторых саудовских аристократов это за гранью дозволенного. Думают, мы дикари, пояснил Юзеф. Его отец — лавочник, из деревни, образования никакого. И неважно, что он преуспел, заработал миллионы динаров, отметил Юзеф, в родной деревне выстроил большую резиденцию, целую гору для этого срыл.

— И что — конец?

В голове у Алана заклубились возможности: а нельзя было эмигрировать? Сбежать и пожениться тайно?

— А что тут сделаешь? Но это не страшно. Я теперь о ней не так часто вспоминаю. А родители мне другую нашли.

Эта другая, Джамиля, была шикарна, сказал Юзеф, он в жизни таких красавиц не встречал, а тут вдруг ему ее подарили. Поженились несколько месяцев спустя, но хотя он любил смотреть на нее, глядеть, как она двигается, они совершенно друг другу не подходили.

— Тупая коза.

Спустя год развелись, и он опять стал холостяком.

— У меня с женщинами сплошные драмы. Но с Нур все иначе.

Нур — это его подруга; ну, насколько такие вещи дозволительны. Немного моложе — двадцать три; аспирантка. Познакомились онлайн.

— Такая умница, — сказал он. — Каждый день меня на лопатки кладет. И из рода пророка Мухаммеда. Честное слово, чем хотите поклянусь.

Дела продвигались, и они с Нур уже обсуждали, как сказать родителям, и тут Юзефу начала писать бывшая жена Джамиля. Она вышла за богача сорока с гаком — международного мошенника худшего пошиба, подозревал Юзеф.

— Ездит в Европу и занимается сексом с мальчиками.

— Он гей? — спросил Алан.

— Гей? Да нет. Думаете, раз так, значит, он гей?

Алан еще не проснулся, не вписался в этот поворот и цепляться к словам не стал.

Принесли еду. Тарелки с резаным латуком, с огурцами и помидорами, бурым рисом, хобезом — это лепешка вроде наана, — а затем и рыбу. Юзеф подсек кусок пальцем.

— Аль-сйадйа, — пояснил он.

Рыбу обжарили во фритюре, но в остальном она осталась той же рыбой, что лежала под стеклом, — глаза, кости, все на месте. Алан отодрал кусок лепешки, цапнул рыбу за бок. Откусил.

— Вкусно? — спросил Юзеф.

— Отлично. Спасибо.

— Все вкусно, если жареное.

Вернулся престарелый кот. Юзеф брыкнул в слепую тварь ногой — кот в ярости мявкнул. И кинулся бежать.

— А она тем временем шлет мне по десять СМС в день. Иногда видно, что ей просто скучно. «Чем занимаешься?», трали-вали. А иногда, типа, сексом прям истекает. Жалко, что показать не могу.

Юзеф полистал сообщения в телефоне, и Алану захотелось почитать истекающие сексом СМС скучающей саудовской домохозяйки.

— Как приходят, сразу стираю.

Джамиля могла отчитаться о своем местонахождении почти за любую минуту замужества, супруг эти СМС не читал, но подозрения его цвели пышным цветом.

— Если бы прочел, — сказал Юзеф, — прикончил бы меня, как пить дать. Ее уж точно. Она вовремя всё стерла. А он оператору звонил, распечатки требовал. Детский лепет.

Алан оторопел. Он, конечно, не очень разбирается в саудовской системе правосудия, но все равно: риск огромен, а выгод почти никаких.

— Она же из-за этих СМС рискует жизнью? Ее камнями не побьют?

Юзеф смерил его взглядом:

— Алан, мы не побиваем людей камнями.

— Извините, — сказал Алан.

— Мы им головы рубим, — сказал Юзеф и расхохотался с полным ртом риса. — Но такое редко бывает. Короче. У нее теперь второй телефон. Два телефона — один для обычных звонков, за ним муж следит, а другой для меня.

— У всех замужних, — объяснил Юзеф, — есть второй телефон. Это у нас тут крупный бизнес.

Страна живет на двух уровнях — здесь показуха, там реальность.

— Свободного времени хоть отбавляй. Индонезийцы по дому шуршат, а ей только по магазинам ходить да телик смотреть. Она там загибается. На той неделе написала: «Ты любовь всей моей жизни». Не знаю, откуда уж этот оборот взяла. В общем, муж хочет меня убить — так и живу. Серьезно это, несерьезно — не разберешь. Иногда просыпаюсь среди ночи и думаю: ведь правда убьет, в любую минуту. А иногда самому смешно. Так себе расклад.

И на Алана внезапно накатило отцовское сочувствие. Как-то само получилось. Эта история с мужем не стоит выеденного яйца. Простая задача, простое решение.

— Вам с ним надо поговорить.

— Чего? Ну уж нет. — Юзеф потряс головой и запихал в рот кусок рыбы.

— Поговорите с ним, — продолжал Алан, — посмотрите ему в глаза и скажите, что с его женой у вас ничего не было. Ничего же не было?

— He-а. Ничего. Даже когда еще были женаты.

— Вот так и скажите, и он поймет, что вы говорите правду. Потому что вы посмотрите ему в глаза. Иначе вы ведь не захотели бы с ним встречаться, правда? Вы бы ему в лицо не взглянули, если б и впрямь трахали его жену.

Юзеф закивал:

— Неплохо. Это… это идея. Мне нравится. Но я не знаю, здраво ли он мыслит. Может, уже крышей поехал. Он такие сообщения мне на телефоне оставляет — здравые люди такого не говорят.

— Это поможет, — сказал Алан. — Я не первый год на свете живу, кое-какой опыт есть. И на этом все кончится.

Юзеф взглянул на него так, будто Алан изрек чистую истину. Будто Алан и впрямь за многие годы обзавелся мудростью. Алан сомневался, что знание его — мудрость. Он понимал, что на свете мало важного. Что мало кого надо бояться. В подобные истории ввязывался с утомленной решимостью и, что бы ни случилось, шел в лобовую. Кроме Руби — от Руби он более или менее всегда увиливал. Он не сказал Юзефу, что в вопросах любви несилен, а сейчас живет в одиночестве и безбрачии. Что который год — многие годы — не прикасался к женщине осмысленно. Пусть Юзеф считает, будто Алан был и остается счастливцем, купается в сексе больших американских городов. Победитель, жадный и всемогущий.

XVII

На место добрались к полудню. Юзеф высадил Алана в тупике у шатра.

— Подозреваю, что мы еще увидимся, — сказал Юзеф.

— Весьма вероятно.

Алан повернулся, и Юзеф ахнул:

— Алан. У вас что-то на шее.

Алан пощупал, на миг забыв о своей хирургической импровизации. Ткнул пальцем в кровавую влагу.

Юзеф подошел ближе:

— Это что?

Алан не придумал, как объяснить.

— Болячку содрал. Много крови?

— По спине течет. И вчера так было?

— Ну как бы. Вчера не так.

— Надо к врачу.

Как устроено саудовское медобслуживание, Алан не знал, но решил, что да, надо бы показаться. И они с Юзефом уговорились съездить к врачу наутро. Юзеф его запишет.

— Вы всё сочиняете предлоги со мной встретиться, — сказал Юзеф. — Это так трогательно.

И уехал.

Молодежь в шатре сидела теперь у дальней стены, подальше от воды, в темноте, и глядела в экраны.

— Приветствую! — вскричал Алан. На него накатил необъяснимый оптимизм.

Подошел, сел на ковер. Огляделся — со вчерашнего дня ничего не изменилось.

— Опять припозднились? — сказал Брэд.

Оправдаться не выйдет. Алан и пытаться не стал.

— Вай-фая так и ждем, — сказала Рейчел.

— Я спрошу, — сказал Алан. — У меня встреча без двадцати три.

Ничего подобного. Вот пожалуйста — сочиняет фантомные встречи. Зато будет предлог вскоре смыться из шатра.

— Но есть и хорошие новости, — сказал он. — Король в Йемене. Так что сегодня не нагрянет, можно расслабиться.

Молодежь воспрянула, потом скуксилась. Раз король за границей, нет причин шевелиться, — впрочем, без вай-фая голограмму все равно не протестировать.

— Может, в карты? — спросила Рейчел.

Алану хотелось на пляж, сунуть ноги в воду.

— Можно, — сказал он.

Сыграли в покер. Отец обучил Алана десятку вариантов, Алан неплохо играл. Но не хотелось играть с этим молодняком. Однако сыграл, послушал разговоры, узнал, что накануне Кейли и Рейчел допоздна болтали у Рейчел в номере. Брэд никак не мог дозвониться до жены, а дозвонившись, узнал, что у племянницы коклюш, — какой еще коклюш в наше время? Поговорили об этом, потом о возвращении других болезней прошлого. Вернулись рахит, опоясывающий лишай, полиомиелит, наверное, тоже вернется. Тут Рейчел подбросила новую тему, и выяснилось, что ее друзья пережили тяжелый родовой опыт — травмы из-за того, что нетерпеливые врачи слишком быстро выдернули ребенка, мертворожденный, применение вакуум-экстрактора. Приветы из другого столетия.

Посидели в тишине. Ветер колыхнул стенку шатра, и все четверо оглянулись, будто понадеялись, что ветер окрепнет и шатер обрушится. Тогда будет чем заняться. Или можно будет поехать домой.

В «Швинне», в гостинице где-нибудь в Канзас-Сити, с полудюжиной молодых продавцов, Алан видел: перед ним аудитория, которой интересно, что разлеталось в период рождественских продаж, а что нет, почему «стинг-рэй» выстрелил, а «тайфун» не выстрелил, как дела на заводе, что у конструкторов в разработке. Они смеялись над его анекдотами, ловили каждое слово. Уважали его, нуждались в нем.

А этих людей ему нечему научить. Они умеют развернуть голограмму в шатре посреди пустыни, а он приезжает спустя три часа и не знает, как воткнуть штепсель в розетку. Им неинтересно производство, они равнодушны к личным продажам, которые он всю жизнь оттачивал. Все это их никаким боком не коснулось. Они не начинали с продажи реальных предметов реальным людям. Алан оглядел их лица. Кейли со вздернутым носом. Брэд с неандертальскими бровями. Рейчел с безгубым ротиком.

Впрочем, в какие такие времена молодые американцы желали учиться у старшего поколения или хоть у кого-нибудь? Пожалуй, ни в какие. Американцы появляются на свет, зная все и не зная ничего. Рождаются в движении, очень быстром, — ну, или им так кажется.

— Статуя Свободы идет, слышь!

Так говорил мужик в самолете — только это, пожалуй, Алану показалось открытием, откровением. Мужик только что побывал в Нью-Йорке, съездил на остров Эллис.

— Все думают, она стоит, а она шагает!

Мужик брызгал слюной. Не замечал или плевать хотел.

— Я ее как увидел вживую, у меня башню снесло. Сам глянь при случае. Я те не вру, шагает, платье шелестит, сандалии гнутся, все дела, как будто сейчас войдет в океан и вернется во Францию. Башню сносит.

После нескольких партий в покер Алану отчаянно захотелось уйти. Сидит в шатре, в темноте, вонь от людей и их шмоток все острее, а снаружи, в каких-то пятидесяти ярдах, — Красное море.

— Ну, мне, наверное, пора, — сказал он.

Они не возразили. Он встал, подошел к двери.

— Я иду туда, — сказал он, махнув рукой на север, — так что если узрите короля, ищите меня там. — Он улыбнулся, молодежь улыбнулась, он понял, что его считают бесполезным, и ушел.

Выйдя из шатра, глянул на розовый дом и увидел силуэт в окне. Сначала глазам не поверил. Однако силуэт человеческий — бродит в окне четвертого этажа. Потом еще один. Потом исчезли.

Решил сходить, отыскать дверь, пойти на голоса. Дальше не продумал. Обогнул дом и чуть не грохнулся в котлован. Огромный, прямо целый карьер — с акр, не меньше. Очевидно, выкопали под фундамент, рядом с флоридским построят другой дом. Глубиной футов пятьдесят — чуть не похоронил Алана.

Прутья арматуры для будущих колонн, гигантские коробы и трубы, по которым однажды потекут вода и тепло. Условные ступени из дерева и глины. Решил спуститься — сам не понял зачем. Начал спускаться — воздух стал попрохладнее. Замечательно. Каждые десять футов — с каждым будущим этажом — температура падала на десять градусов. Он долез до самого дна — воздух там был натурально пристойным. Пол цементный, хотя кое-где песчаные кляксы и горы глины. В углу нашел обычный пластмассовый стул. Будто для него и сделан — для Алана, для этой минуты, — и он сел. Сидел на пластмассовом стуле, на дне котлована в городе у Красного моря, и воздух был прохладен, и все вокруг серо, и он был всем доволен.

Сидел и смотрел в бетонную стену.

Слушал свое дыхание.

Старался ни о чем не думать.

— Я тебя прощаю, — сказал Чарли Фэллон.

Он частенько так говорил. Простил за то, что Алан помог Аннетт переехать. Они только и делали, что ссорились, и Аннетт говорила, что Чарли ей угрожал. Алан выслушивал их целыми днями — то его, то ее. Так и не разобрался. Но когда Аннетт решила уехать — как-то раз в воскресенье, когда Чарли не было в городе, — и попросила Алана помочь, Алан помог. Помог ей вывезти из дома почти все.

Назавтра позвонил Чарли:

— Эта психованная все забрала.

Алан приехал, побродил по дому. Будто ураган налетал — остались только бумаги, катушки клейкой ленты, какие-то подушки.

— Надо отдать ей должное, — сказал Чарли. — Я был не готов. Вот трудяга, а? Уезжаю на один день, возвращаюсь — и дом пустой. Чего-чего, а мозгов у нее до черта.

Чарли не знал, что Алан ей помог, а Алан не придумал, как бы поделикатнее сообщить. И некоторое время не сообщал. Ну а зачем?

В конце концов Чарли узнал. Наверное, Аннетт рассказала. Поначалу злился. Но потом сказал, что понимает и прощает Алана.

— Мы с тобой слабаки, она умеет над нами властвовать, — сказал Чарли.

Алан встал со стула. Прошагал по периметру, посчитал шаги. Громадный построят дом. Двести футов по одной стороне, сто двадцать по другой. Приятно здесь. Приятно быть причастным. Увидеть рождение — что может быть лучше? Если город — новый Дубай, новый Абу-Даби или Найроби, Алан скажет потом, что мерил шагами фундаменты, закладывал в этом клятом городе основу всех ИТ. Но не будем забегать вперед.

Алан снова сел на белый пластмассовый стул.

Терри Рен забегал вперед.

— Господи, Ал, какой кайф.

Виделись несколько лет назад — Алан ехал через Питтсбург. Знакомы двадцать лет, еще с Олни, с Иллинойса. Терри бросил велосипеды, занялся сталью, потом стеклом, работал в «ППГ Индастриз», это крупный производитель стекла под Питтсбургом. Блестящий, казалось бы, ход. Уж стекло-то наверняка неподвластно кризисам? Строительство то растет, то падает, но окна бьются всегда.

Поужинали у стадиона «Хайнц-филд», Терри хвастался. «ППГ» подписала контракт на стекло для нижних двадцати этажей нового Всемирного торгового центра. Двадцать этажей взрывоустойчивого стекла, технологию мучительно разрабатывали прямо тут, в Пенсильвании.

— Мы как будто созданы только для этой работы, — сказал Терри, сунув в рот кусок рибая и воздев вилку триумфально, точно меч.

Терри наизнанку вывернулся, чтоб заполучить этот контракт, и ему не терпелось приступить. Народу в цехах не терпелось приступить. Строить башню Свободы! Вот зачем по утрам приходишь на работу.

— Крупнейший наш заказ, — сказал Терри. Работа нужна тщательная, срочная. Терри носил на лацкане значок с американским флагом. Работа что-то значила. А потом перестала.

Снова увиделись, когда все уже рухнуло. Оба в Нью-Йорке, «ППГ» только что спихнули. Терри распадался на куски. Встретились, выпили. Алан думал, Терри вот-вот расплачется.

Что случилось, поди разберись. Выяснилось, что Управление Нью-Йоркского порта одобрило проект другой компании, «Солера Констракшн». Вроде все честь по чести. Стоимость ниже, фирма нью-йоркская. Вопросов нет — пока Терри не копнул глубже.

— Господи боже, Алан, это же кошмар. — Терри стиснул ему локоть.

Оказывается, «Солера» заказывала стекло у другой компании из Лас-Вегаса. Терри злился, но все равно думал, что их обыграли справедливо. В Лас-Вегасе он никого не знал — может, они там за бесценок арендуют землю где-нибудь в пустыне Невады, нанимают нелегалов, чтоб дешевле выходило.

— Вроде все по-честному, да? — сказал Терри, плеснув из стакана себе на рубашку.

Но выяснилось, что в Вегасе стекла не делали. В Вегасе только представительство. А стекло делали в Китае. Китайцы выпускали шестьдесят листов взрывоустойчивого стекла для нового Всемирного торгового центра.

«Мы одобрили самый дешевый проект ответственного заявителя». Так гласило публичное заявление представителя Управления Нью-Йоркского порта.

— Ч-черт, — сказал Алан.

— Твою мать, ты представляешь? — сказал Терри.

Но тут случилась осечка, и немаленькая: китайский производитель использовал патент «ППГ». «ППГ» разработала стекло, подала запрос, получила патент, незадолго до тендера лицензировала технологию компаниям по всему миру. И одной из этих компаний была «Саньсинь Фасад», расположенная на побережье Южно-Китайского моря. Эта «Саньсинь Фасад» и собиралась поставлять стекло для башни Свободы. То есть «ППГ» изобретает новое взрывоустойчивое стекло, а китайцы используют эту технологию, производят стекло дешевле и продают его обратно Управлению Нью-Йоркского порта, которое хотя бы пытается вернуть некое подобие гордости и равновесия в центр раскаленного добела центра всего американского, что только есть на свете.

Алан уже бегал туда-сюда. Расхаживал по полу нового дома и потел; хотелось двинуть кулаком в стену.

Может, Терри по-любому вышел бы на пенсию. Ему было шестьдесят два. Но эта сделка его доконала. Не осталось больше радости.

— Пускай я дурак, — сказал Терри, — но мне это стекло для Свободы было важно. Твою мать, мне важно было, что мы работаем над этим проектом.

Когда Терри ушел, терпение у Алана лопнуло. Это позорно. И не только деловая сторона, не только то, что Управление Нью-Йоркского порта морочило «ППГ» голову, десять раз успело намекнуть, что, мол, естественно, «ППГ», создатель технологии, и будет поставщиком. Но к тому же стекло заказали за границей, и голову морочили сознательно — в предвкушении заказа «ППГ» миллионы спустила на модернизацию оборудования, — господи боже, везде вранье, и какая трусость, какая беспринципность. Стыд и срам. И прямо в эпицентре. Алан вышагивал туда-сюда, сжимая кулаки. Позор! В эпицентре! Среди праха! Позор! Среди праха! Позор! Позор! Позор!

— Челаек!

Алан огляделся. Остановился. Кто это с ним разговаривает?

— Челаек! Ты!

Он поднял голову. Сверху глядели двое рабочих в синих комбинезонах.

— Мистер Челаек! Не-не, — неодобрительно сказали они. Замахали руками, будто зачерпывали, вызывали его из подземного мира, выше, выше, выше. Тебе, говорили их лица, не положено быть там, в пятидесяти футах под землей, гулять там, бегать, злиться, вспоминать необратимые события не только своего прошлого, но прошлого всей своей страны.

Алан и сам понимал. Полез наверх по ступеням. Он прекрасно знал все, чего ему не положено.

XVIII

День подошел к концу, и Алан отправился в Джидду в автобусе вместе с молодежью, в дороге все спали или прикидывались. Тихая вышла поездка. Выгрузились у отеля почти безмолвно; семь вечера — и Алан снова один в номере. Заказал стейк, поел, вышел на балкон. В сотнях футов внизу разглядел фигурки, что пытались перейти шоссе и попасть на берег. То дернутся вперед, то попятятся. Слишком быстро неслись машины. Наконец фигурки преуспели — торопливым зигзагом пересекли дорогу, и ничего нового Алан не узнал.

Полистал отельный буклет, посмотрел фотографии фитнес-центра — Рейчел про него говорила. Не интересуясь зарядкой, спустился на лифте в подвал, где за столом-полумесяцем узрел фитнес-представителя с пушистым белым полотенцем на шее. Сказал представителю, что хочет поглядеть, спланировать режим, прибавил важно, и его пустили в зал без тренировочного костюма.

Пять человек, одни мужчины, трусили на беговых дорожках и сражались с тренажерами «Наутилус». Пахло дезинфекцией, из телевизора кричала Си-эн-эн. Фитнес-представитель глянул на Алана, и тот серьезно кивнул: мол, да, завтра оденусь как подобает и займусь.

Потом ушел. Погулял по вестибюлю, решил посидеть и понаблюдать. Заказал чай со льдом, поглядел, как саудовцы и представители западной цивилизации скользят по зеркальным полам. Послушал фонтаны, редкие всплески голосов, эхом взлетавшие до самого атриума. Отель был начисто лишен индивидуальности. Алану это нравилось. Но бара нет, так что заняться внизу почти нечем. Наверху ждала бутылка. Алан вошел в стеклянный лифт и поплыл на свой этаж.

В номере налил в стакан на два-три пальца и приступил.

«Милая Кит, что-то во мне переменилось. То ли я теряю рассудок из-за этой фиговины на шее, то ли уже потерял».

Нет уж, сказал он себе. Хватит канючить. Займись делом. Глотнул. Язык обожгло, свело десны. Прослезился. Глотнул снова, от души.

«Милая Кит, я просчитался. И осенью ты не пойдешь учиться. Вот так, и против правды не попрешь. Я налажал. Но таким, как я, в этом мире нелегко».

Начал заново.

«Во-первых, хорошие новости. Похоже, саудовская сделка состоится. Можешь записываться на осенний семестр. Денег хватит. Хватит расплатиться вообще без дотаций. На год вперед, если этим гадам приспичит».

Так, теперь он врет. Она этого не заслужила. Она не сделала ничего дурного. Ну да, экономика то, мир се, учеба стоит заоблачных денег, ни в какие ворота, — я не понимаю, эту цифру что, из воздуха выхватили и дописали десять процентов? — и тем не менее. Если б лучше планировал, если б планировал с толком, все бы для Кит скопил. Уж за двадцать-то лет мог скопить 200 штук? Неужели трудно? Десять тысяч в год. Гораздо меньше, если учесть процентный доход. Всего-то и надо было подсобрать 60 тысяч и оставить в покое. Но он их в покое не оставил. Игрался с ними, вкладывал в себя, вкладывал в других. Думал, в любой момент запросто раздобудет 200 штук. Не предугадал, что мир потеряет интерес к нему и таким, как он.

Год назад придумал, что выведет на рынок новую линейку велосипедов — классику, прочную, для коллекционеров и механиков-любителей, для семей, которым нужна неубиваемая железяка. Ну, пошел искать ссуду. Подсчитал, что полумиллиона хватит арендовать небольшой склад, станки, нанять инженеров и конструкторов, выпустить несколько прототипов, купить пару-тройку грузовиков. Ясно понимал, чего хочет: мощный простой велик, четкие линии, сплошной хром, чтобы протянул тысячу лет и не пообтерся.

Составил вразумительный бизнес-план, но банки с хохотом гнали его за порог. Что-что вы хотите выпускать? Где-где? Я хочу выпускать велосипеды, отвечал он. В Массачусетсе. Все ужасно веселились. Сплошное веселье царило среди людей, распоряжавшихся деньгами. Один инвестор рассмеялся в голос — громко, искренне хохотал в телефонную трубку, очень долго и со вкусом. Алан, если я дам вам хоть пять штук, не говоря о пяти сотнях штук, нам обоим кранты! Нас с вами в дурку упекут!

Неудачный был момент просить у банков деньги на проект, с их точки зрения, откровенно донкихотский. Самые любезные менеджеры по ссудам советовали обратиться к властям. Про Администрацию малого бизнеса слышали? Посмотрите их веб-сайт. Весьма информативный, очень доступный.

И Алан шел в банк поменьше, а потом еще поменьше, и менеджеры все больше недоумевали, что за чертовщину Алан им предлагает. Ни о чем подобном слыхом не слыхивали. Встречались менеджеры до того молодые, что в жизни не видали бизнес-планов производства чего бы то ни было в штате Массачусетс. Им казалось, они откопали какого-то древнего шамана, хранителя забытых древних тайн.

Теперь ему занадобились профсоюзы! — усмехался Рон. Алан оплошал — рассказал о своих планах отцу. Думал, тому понравится. Может, это шанс все искупить? Рон его не поддержал:

— Поздно спохватился, сынок.

Говоря «сынок», он подразумевал «ссыкун».

— Не согласен.

— Ты сам все перевез в Китай. Этого джинна в бутылку не загонишь. Ну конечно, зачем меня слушать? Найми себе консультантов — они скажут, что делать.

Консультантов Рон презирал: «Что они мне расскажут про мой бизнес? Им платят златые горы, чтоб они с ошибками читали таблицы».

Больше Алан у отца совета не просил.

Изредка, если ему все же предлагали подать документы, надежда с пугающей скоростью оборачивалась трагедией. И проект его из рискованного превращался в смертоносный не из-за американской инфраструктуры, не из-за рынка американских товаров, не из-за китайской конкуренции. Из-за «Банановой республики». «Банановая республика» не давала предпринимателю двигать страну вперед. «Банановая республика» подорвала Алану кредит, что и подрывало Америку.

Алан никогда не проверял и не знал свой кредитный балл, но в каждом банке и даже в нескольких венчурных компаниях ему сообщили, что с таким баллом он неприкасаемый. 698, пунктов на 50 ниже того, что выдает в нем человека, достойного доверия, или хотя бы просто человека.

Много дней потратив на расследование, он понял, что переломный момент его финансовой жизни, а также преграда, не позволяющая банкам и думать о том, чтоб одолжить Алану денег, — некая шестилетней давности покупка в «Банановой республике».

Ему нужен был новый пиджак; оформив карту «Банановой республики», сказал продавец, Алан получит скидку пятнадцать процентов, а карту потом можно закрыть. Алан закрыл карту, но она отчего-то не закрылась, ему продолжали слать счета, но он даже не вскрывал конвертов. Карта была закрыта, и он считал, что в конвертах реклама.

Ну, просрочил на месяц, потом на три месяца, а потом и на четыре, призвали агентство по сбору долгов, и тогда Алан уплатил свои 32 доллара плюс какой-то штраф и снова закрыл карту, на сей раз намертво.

Но в результате его кредитный балл упал ниже 700, и любая ссуда, не говоря уж о третьей закладной, — вторая была еще до неприятностей с «Банановой республикой» — стала недостижима.

Сотрудники банков тыкали пальцем в кредитный балл и умывали руки. Когда Алан объяснял, что тридцать лет исполнительно платил по закладным, по своим настоящим кредитным картам, к нему вроде прислушивались, раздумывали, но особо не вдумывались. Есть же кредитный балл.

Алан пытался их урезонивать.

— Перед вами моя справка о кредитоспособности.

— Да, сэр.

— И единственное пятно на ней — эта карта «Банановой республики».

— Ну да. Я уверен, что других проблем нет.

— И вы понимаете, что 72 доллара задолженности по карте «Банановой республики» шесть лет назад — не очень значительный показатель в сравнении с тридцатью годами беспорочных счетов и выплат?

— Согласен.

Алану почудилось, что победа близка.

— Так мы можем как-нибудь обойти эту загвоздку?

Менеджер рассмеялся:

— Ой, нет. Мне очень жаль, сэр. Ваш балл ниже нашего порога. Мы не даем ссуды, если кредитный балл заявителя ниже 700.

— У меня 698.

— Ну да. Но даже если балл ниже 740, заявка рассматривается на высшем уровне.

— Но вы ведь не сами эти баллы подсчитываете.

— Ну да.

— Их подсчитывает внешняя организация. «Экспериан».

— Ну да.

— Вы знаете, как они оценивают, какие карты и платежи приводят к каким вычетам из балла?

— Ну откуда? Это закрытая информация. — Менеджер хмыкнул, будто они обсуждали мотивации Господа Бога лично. — Они защищают алгоритм очень тщательно, — прибавил он.

Алан позвонил в «Банановую республику». Там ничего не знали.

— Мы не занимаемся кредитными картами на таком уровне, — сказала девушка. Посоветовала обратиться в аризонский офис. Телефон в Аризоне раз за разом сбрасывал звонок, словно для того и стоял.

Настала эра властвования машин над человеками. Вот оно, падение государства, триумф систем, созданных для подрыва человеческих связей, человеческого разума, личного выбора, личных решений. Большинство людей ничего решать не хотят. А многие и многие, кто способен принимать решения, уступили эту привилегию машинам.

Алан встал. Углы номера торчали во все стороны, как бирюльки. Отыскал постель, и она его поглотила. Завертелась каруселью.

— Пожалуй, я перепил, — сказал он и захихикал. Прижал ладонь к стене — кружение замедлилось, прекратилось. — Неплохо. — Он такой смешной и ловкий. Захотел остановить карусель — и остановил. — Поздравляю вас, молодой человек! — молвил он в потолок.

Шум какой-то — вроде телефон. Даже не верится, что этот вот гостиничный телефон умеет звонить. Алан глядел, как телефон звонит — дважды, трижды. Глядел, как на зверя в зоопарке, который учудил что-то поразительное и, может, повторит.

Телефон снова зазвонил. Алан взял трубку:

— Алло?

— Это Ханна.

— Прекрасно. Это невероятно. А у вас?

Она засмеялась:

— Я не спрашивала, как у вас дела.

— Ну, я подумал, лучше вам узнать.

Она снова засмеялась — смех низко завибрировал.

Вы уже легли?

Нет, — соврал он. — А что?

Сегодня прием в посольстве.

В датском посольстве?

Да, и намечается вакханалия.

Я напился. Этим вашим зельем.

Ну и хорошо. Будете как дома. Приедете?

XIX

До посольства добрался на такси и уже через двадцать минут узрел, как две женщины, оседлав мужчину, точно дикарские самки, вылизывают ему проколотые соски. Люди в одном белье, колеса горстями. Спиртное ведрами. Отчаянно, отвязно, временами даже мило.

У бассейна плясал толстяк — и хорошо плясал. Такие обтягивающие штанцы на такой громадине. Ханна отбыла к бару.

Алан бродил в одиночестве. Пить ему не хотелось.

Штанцы у толстяка блестели, точно рыбья чешуя. Поначалу Алан недоумевал, не понимал, почему вокруг толстяка роятся женщины, удивлялся, но затем толстяк пустился в пляс, и все прояснилось. Фантастический танцор. Да еще канадец. Толстый феномен канадского танцпола.

У бассейна шла игра. Люди ныряли за таблетками. Травы на приеме не было — соседи учуяли бы запах на ветру, — и ее заменили колесами. Горы колес, и вино, и что покрепче в бутылках без этикеток. Бутлегерский рай.

Один дылда, телом как викинг, соломенные патлы собраны в хвост, сотнями сыпал колеса в бассейн, где глубже всего. Он сыпал, люди ныряли. Глотайте так, чтоб я видел, велел он ныряльщикам. Если вынырнул и проглотил колесо у викинга на глазах, можешь играть дальше. Ну, люди в одном белье прыгали в бассейн, ныряли за наркотой — за белыми и голубыми колесами, которые среди ночи на дне бассейна и не разглядишь. Что за колеса-то?

Одни говорили — виагра, другие — золпидем, но это вряд ли. Вскоре кто-то вынырнул в чем мать родила и вызвал фурор. В бассейне мужские тела сплетались с женскими, плоть блестела, ритмично двигалась, да еще колеса и бухло, но человек, выплывший нагишом, очевидно, нарушил некий запрет. Его поспешно завернули в полотенце и впихнули в дом.

А Ханна где?

Алан раньше не видал, чтоб старики так себя вели. Старичье, его сверстники, в одних трусах. Старичье горстями глотает колеса, запивает самогоном из огромных бутылей. Как с цепи сорвались. А эта женщина с декольте? Ходит ложбинкой вперед, как на подносе ее таскает. Ходит и ходит, кругами, бесцельно и бессмысленно. Ни с кем слова не сказала. Будто ее для того и наняли — ходить и восхищать. В Нью-Йорке и Вегасе бывает — но здесь-то?

Алан отпил из десятка бутылок — всякий раз жидкость была прозрачна, как вода, а на вкус как заглохший мотор.

Столкнулся с американским архитектором. Тот рассказал, что проектировал финансовый центр ЭГКА. И сколько-то самых высоких зданий мира. Сам из какого-то неожиданного штата, очень плоского. Из Айовы, что ли? Добродушный, скромный, слегка потасканный. Поделились друг с другом опытом недосыпа. Архитектор только что приехал из Шанхая, возводил там новый небоскреб, выше еще ничего не строил. Десять лет в Дубае, Сингапуре, Абу-Даби, по всему Китаю.

— В Штатах не работал — блин, я даже и не помню, когда в последний раз, — сказал он.

Алан спросил, отчего так, хотя и сам понимал. Деньги, само собой, но еще предвидение, смелость, даже некая состязательность.

— Не в том дело, что больше или выше, но, понимаете, в Штатах теперь так не мечтают. Всё поставили на паузу. Теперь мечтают не там, — сказал архитектор. И ушел из посольства.

— Пошли поболтаем.

Ханна.

— Ты где был? — спросила она.

Алан не знал.

Потянула его за руку. Он пошел.

— Давай совершим ошибку, — сказала она.

Отправились в гараж. Там три холодильника в коробках.

И ее лицо уткнулось ему в грудь, глазки уставились снизу вверх — думала, страстно, вышло искательно. Ему показалось, она его разгадала, — и он отвел взгляд.

Впрочем, они чуть-чуть поцеловались, а потом он перестал. Притворился галантным. Сослался на самоуважение.

— Глупо же вот так, очертя голову, — сказал он.

Она попятилась, взгляд такой, будто Алан поведал ужасную тайну — мол, в юности служил в СС. Потом она рассмеялась:

— Замечательная осмотрительность, Алан, в твои-то годы!

Он притянул ее ближе, долго-долго обнимал. Поцеловал в макушку. Перебор, он и сам почувствовал. Как будто он ей отец. Или духовник? Идиот.

Она вырвалась:

— Ты меня еще погладь по головке.

Он извинился, сказал, как она ему нравится, и не соврал.

— Мне больно не будет, — сообщила она. — Меня хрен уничтожишь.

Это приглашение: женщина говорит тебе, что не обманывается, не переживай, она в тебя не влюбится, она тебя даже не запомнит.

Это что — жестокость? Люди не любят, когда им не дают, чего хочется. Особенно если оно рядом — только руку протяни. Ужас как злятся. Ханна явно считала, будто сделала Алану одолжение. А он попробовал ее и отверг. Весь остаток вечера она с ним не разговаривала.

Но прием и так почти закончился. А это случилось в конце, под конец, — ну, под конец Аланова визита. Космонавт! Человек в космическом скафандре. Маскарадный костюм, но чудесный, очень реалистичный. Гибрид астронавта с «Аполлона» и Кубриковой «2001», такой же угловатый, руки-ноги ребристые. Космонавт побродил в этом скафандре, изображая невесомость, потом ушел внутрь. Вышел без шлема — оказалось, ему сильно за шестьдесят. Что он пил, чем нажрался? Человеку сильно за шестьдесят, а он замедленно плывет по залу, объясняется жестами, делает вид, будто лапает за сиськи женщину с декольте.

В подвале играла музыка — танцпол, дискотечный шар, оклеенный фольгой. Сплошной «Мотаун»: Дайана Росс, «Ширеллз». И «Джексон 5».[12] Мужчины и женщины за сорок, жопы трутся о лобки. Да так, что мурашки по коже. Пришлось уйти из подвала.

И талантливая молодежь. У бассейна.

В красных стаканах бухло, сходили потанцевать на пару песен, потом Алан оказался рядом, в шезлонге, вместе наблюдали подводную добычу колес. Трое. Одна эфиопка, но акцент американский. Родилась в Майами, теперь работает в эфиопском посольстве. Волосы дыбом, тонкий прямой носик, огромные глазищи, веки будто синим пламенем накрашены. С ней двое ретивых юношей. Лет по шестнадцать, лица — как спелые фрукты, глазенки горят. Один голландец, другой мексиканец. Им было интересно про Алана, и про ЭГКА, и вообще.

— Тут скоро всему капец, — сказала эфиопка.

— Тут скоро всему капец? — Алан решил, что она про войну. Про ужасы какие-нибудь. Резня в Мекке в 1979-м, куча паломников убиты, в таком духе.

— Да нет, — сказала она. — Женщины. Саудовки сыты по горло. Наелись уже этой бодяги. Абдалла хочет распахнуть двери, надеется, что женщины ринутся свиньей и дальше все сделают сами. Горбачевым себя воображает. Расставляет домино. Сначала совместное обучение в колледжах. Теперь ЭГКА.

Алан повернулся к юношам:

— Вы тоже так думаете?

Те кивнули. Видимо, осведомлены лучше, чем он.

Настольный футбол. Турнир какой-то, жуть как серьезно, имена на доске, проигравший выбывает. На огромном плоском телеэкране фильмы Расса Майера.[13] Их смотрел космонавт — подался вперед, шлем на коленях.

XX

Все утро, пока Алан принимал душ, одевался и читал «Арабские новости», его осаждали путаные воспоминания и откровения. Это что такое возле раковины? Еще бутылка самогона. Ханна вручила на прощанье. Позаботилась о нем, дураке этаком. Он припомнил поцелуй в макушку. Отвратительно поступил. Не выспался, после ночной гулянки у датчан еще не оклемался, теперь весь день будет дергаться. Выпил кофе, полистал газету, увидел маленькую фотографию короля Абдаллы. Судя по заголовку, король вернулся в Саудовскую Аравию.

Сегодня, значит, первый день, когда Абдалла и впрямь может приехать в ЭГКА. Королевский визит маловероятен, Алан как будто всю ночь проспал в багажнике, но ему и команде из «Надежны» надо быть на месте, в приличном виде и боевой готовности.

— Юзеф?

— Ушам не верю. Вы проснулись? Еще десяти нет. Стоп. Семь утра только!

— Хотите прокатиться в ЭГКА?

— Когда? Сейчас?

— Мне бы туда к восьми тридцати.

— Лучше к девяти тридцати. До девяти все равно никто не появится. А так успеем к врачу покажете ему эту штуку на шее.

Юзеф подобрал его на развязке у отеля.

— Меня беспокоит ваш режим дня.

— Странная выдалась ночка.

Алан понимал, что о посольском кутеже лучше помалкивать, но его так и подмывало рассказать Юзефу. Юзеф посмеется — либо удивится, что это вообще возможно, либо скажет: «Ой, да тут такое все время». И то и другое будет приятно. Но Алан дал слово этим людям, в том числе человеку в скафандре; он за всю жизнь не нарушил ни одного обещания, даже крохотного.

Они миновали человека на «хаммере» под пляжным зонтиком, но на сей раз Юзеф свернул не влево, а вправо.

— Далеко ехать?

— Пару миль. Нур знает женщину из регистратуры.

— Спасибо вам, — сказал Алан.

— Да легко, — сказал Юзеф и закурил.

— Вчера хороший анекдот услышал.

— Рад за вас.

— Иностранный легион знаете?

— Конечно. Типа, Французский Иностранный легион?

— Ага. Короче, капитана иностранного легиона переводят на заставу в пустыню. Водят по заставе, и он видит, что на задах солдатской казармы привязан очень изнуренный грязный верблюд. Капитан спрашивает сержанта: «А верблюд зачем?» Сержант говорит: «Понимаете, сэр, мы в глухомани, а у мужчин естественные сексуальные позывы, и на случай, когда им приспичит, у нас имеется верблюд». Капитан в замешательстве, но он тут новенький, лодку раскачивать неохота. «Ладно, — говорит, — раз это укрепляет боевой дух, я не против». Ну, приступает к исполнению обязанностей, полгода торчит на заставе, больше не может, зовет сержанта и говорит: «Веди верблюда!» Сержант пожимает плечами, приводит верблюда к капитану на квартиру. Капитан подставляет табурет, забирается, скидает штаны и впендюривает верблюду. Кончает, слезает с табурета. Застегивается, спрашивает сержанта: «Солдаты тоже так делают?» Сержант смотрит в пол. Не знает, что сказать. Потом отвечает: «Вообще-то, сэр, они обычно ездят на верблюде в город, женщин снимать».

— Ух ты ж блин! — Юзеф хохотал, колотя по рулю. — Я сначала боялся… ну, думал, против арабов чего. Трахаются с верблюдами, в таком духе. Отличный анекдот — просто отличный. Пока любимый из всех. Надо будет Нур рассказать.

Юзеф подъехал к большой больнице за высокой оградой. Затормозил у ворот.

— Ворота — моя проблема, не ваша.

Поздоровался с охранником, покивал, как обычно, на Алана, несколько раз произнес «Амрика», и в конце концов охранник махнул рукой.

Припарковались, зашли в корпус, и вскоре Алан уже сидел в приемной цвета авокадо. Журналы — американские пополам с саудовскими. Вошла медсестра — одна; померила ему пульс и все остальное. Ушла, пообещала, что скоро придет врач.

Алан смотрел в пол, раздумывая, как объяснить свое решение прооперировать шишку ножом для стейка. Ну а зачем врать? Ее как будто дикий зверь погрыз.

На полу сгустилась тень; Алан поднял голову и увидел невысокую женщину в белом халате.

— Мистер Клей?

— Да.

— Доктор Хакем.

Она протянула руку. Он пожал.

В докторе Хакем от силы футов пять росту. Хиджаб тугой, волосы спрятаны, лишь одна прядка беспечно струится по щеке. Глазищи — почти на все лицо, в приемной от них тесно. Путеводитель опять обманул. Недвусмысленно утверждал, что, хотя в Королевстве среди врачей много женщин, они носят абайи и редко, а то и никогда не лечат мужчин. Только в крайних случаях, если под угрозой жизнь пациента, а мужчин-врачей поблизости нет. Возможно, это означает, что Алан при смерти.

— У вас какая-то шишка на спине?

— Вообще-то на шее. Я не знаю, может…

Не успел он договорить, она уже придвинулась, зашла сзади, пощупала рану. Самообладание Алана кинулось с обрыва.

— Ой-ёй, — сказала она. — Вы что-то с ней делали?

Акцент не совсем саудовский. Еще полдюжины других, от французского до русского.

Алан решил не врать:

— Слегка обследовал.

— Чем?

— Ножом.

— Хотели покончить с собой?

Алан рассмеялся. Не исключено, что она издевается.

— Нет, — сказал он.

— Принимаете какие-нибудь лекарства? Прозак или…

— У меня нет депрессии. Мне просто было любопытно. Хотел проверить…

— Зазубренный нож?

— Ну да.

— Вы его стерилизовали?

— Пытался.

— Хм. У вас небольшое воспаление.

Отошла, заглянула ему в глаза. Лицо как сердечко, маленький подбородок, губы крупные, розовые. Алану неловко было смотреть. Он слишком многого от нее хотел.

— Скорее всего, просто липома.

— И это не ужас-ужас?

Он глянул на именную бирку. Д-р Захра Хакем.

— Нет, просто нарост. Как киста.

— И она…

— Доброкачественная.

— Вы уверены?

Глядя на ее руки, маленькие, с короткими обкусанными ногтями, он спросил, близко ли к спинному мозгу расположена эта липома, не в ней ли причина его неуклюжести, медлительности, упадка сил, всех прочих его недугов и слабостей.

— Нет. Не вижу никакой связи.

— Я просто хочу знать точно. Это бы кое-что объяснило.

Он перечислил свои недомогания, россыпью вывалил свои тревоги.

— И вы считаете, что во всем виновата шишка на шее?

Она глядела на него пристально, участливо улыбалась.

— Такого не может быть?

— Очень вряд ли.

— Пусть бы мне кто-нибудь сказал, что со мной все в порядке.

— С вами все в порядке.

— Но вы же ее не резали.

— Не резала, но я и так знаю, что это.

Потакая его страхам, она снова осмотрела шишку — потыкала, ощупала, прикинула размер.

— Липома, вариантов нет.

— Ну ладно, — сказал он.

Она обошла его снова, села. Взглянула в упор — глаза распахнуты, внимательны.

— Сильно беспокоились, да?

Он откашлялся. Что-то вдруг застряло в горле.

— Я вообще много беспокоюсь, — сказал он.

Она встала, сделала пометки в карте.

Алана внезапно осенило — мысль прежде не всплывала, но давно шныряла в глубинах. Если эта шишка — рак, можно больше ни о чем не беспокоиться. Банкротство — не беда. Учеба Кит — не беда. Наверняка по смерти отца ей скостят плату за обучение.

Д-р Хакем что-то вынула из ящика, опять встала у Алана за спиной. Он глубоко вдохнул. Рассчитывал на воздушный, солнечный аромат, но нет — она пахла иначе. Непонятно чем. На ум пришли деревья, земля. Густой мускус. Леса после дождя, вздох диких цветов.

— Несколько лет назад у меня было то же самое, — сказала она. — В груди все сжималось. Паника, похоже на сердечный приступ. Сделала ЭКГ, думала, что найдут шумы, аритмию, причины переутомления.

Она капнула на пластырь мазью, заклеила Алану шею, снова села на табурет.

— И что? — спросил Алан.

— И ничего.

— Какой ужас, — сказал Алан, и они рассмеялись дуэтом.

— Так и будем жить здоровыми, как дураки, — сказала она, и он засмеялся громче. — Но я понимаю, почему вы нервничали. Шишка в таком месте — поневоле забеспокоишься. Давайте мы ее вырежем, тогда узнаем точно. Как вам?

Он смотрел в стену. Сомневался, стоит ли смотреть доктору Хакем в лицо. Покосился на нее — а она глядела в упор, не мигая. Карие глазищи, с проблесками зелени, и золота, и серого. Непонятно, сколько ей лет. Между сорока и пятьюдесятью, может, чуть старше. Не выдержав ее взгляда, он уставился в пол. Туфли у нее модные, на ремешках, низкий каблук. Он снова отвернулся, уставился в стену, на моток проводов, перевитых, как артерии, уползавших из комнаты в коридор.

— Я могу вас прооперировать где-то через неделю. Пойдет?

Алан всей душой надеялся через неделю уже уехать из страны, однако согласился — сам не понял как. Назначили время, и доктор Хакем встала:

— Еще увидимся, Алан.

— Спасибо вам.

— Не переживайте.

— Не буду.

— Приятно было познакомиться.

— Мне тоже.

Юзеф расхаживал по вестибюлю, словно первенца ожидал. Расширил глаза, увидев Алана:

— Ну и что это?

— Доброкачественная. Ерунда. Липома.

— Не рак.

— Она считает, что нет.

Юзеф потряс Алану руку:

— Я ужасно рад.

— А я-то как.

— Абдалла в Эр-Рияде. По радио слышал.

Алан даже не знал, хорошо ли это.

Вышли из больницы.

— И врач была женщина? Откуда она?

— Не знаю.

— Саудовка?

— Я не спрашивал.

— Арабка?

— По-моему да. Я не уверен.

— Но скорее арабка?

— По-моему да.

Поразительно, сказал Юзеф. Женщин-врачей полно, объяснил он, но шансы, что Алану на первом же приеме попадется женщина, были очень малы.

— В парандже?

— Только в хиджабе.

— И принимала вас одна?

— Одна.

Они добрались до машины, Юзеф повертел ключами. Довольный как слон.

— Любопытно. Любопытно.

XXI

Молодежь словно потравили газом. Валялись посреди шатра, сплетясь ногами, раскинув руки. Джоунстаун[14] какой-то.

Алан кинулся к ним:

— Кейли? Рейчел? Брэд?

Они медленно разлепили глаза. Живы.

— Кондиционер вырубился, — выдавила Рейчел.

Они восстали, стеная.

Брэд глянул на часы:

— С час проспали. Извините.

Кейли подняла голову — глаза остекленелые.

— Погодите. Что у вас на шее?

Алан рассказал про больницу. Предъявил пластырь, обсудил прогноз, и молодежь тоже понадеялась, что всем его неприятностям найдется медицинское объяснение.

— А когда ее удалят, вам станет лучше? — спросила Кейли.

Повисла неловкая пауза.

— Сегодня был хороший сигнал, — пришла на выручку Рейчел. Открыла ноутбук, но в отвращении фыркнула: — Опять нет сигнала.

— Король-то сегодня появится? — спросил Брэд.

— Увы. Он в Эр-Рияде, — ответил Алан.

Брэд снова рухнул на ковры. Рейчел и Кейли последовали его примеру. Алан постоял над ними. Все поразмыслили, что бы такого друг другу сказать, ничего не придумали, промолчали.

Пускай сегодня поспят, решил Алан. Вышел из шатра, огляделся, толком не понимая, что делать.

Он шагал по набережной, пока набережная не закончилась и не уперлась в дюну. Ужасно хотелось шагнуть на песок, но Алан боялся, что увидят коллеги. В шатре прозрачные такие окошки.

Вдалеке на пляже увидел гору песка, а рядом брошенный трактор, погрузчик с ковшом. Если обогнуть гору и за ней спрятаться, можно потрогать воду и никто не увидит.

Он шмыгнул по берегу за песчаную гору, сел в тени. Выглянул, убедился, что его не видно из белого шатра, из Черного Ящика, из розового жилого дома. Для всех незрим, кроме рыбы морской.

Собственное поведение то и дело ставило его в тупик. Сделает что-нибудь — допустим, спрячется за кучей грязи на берегу Красного моря — и тотчас подумает: «Что это за человек, который сбегает из шатра для презентаций и скрывается за кучей грязи?»

Он снял туфли и перебежал ближе к морю. Ветерок легонечко морщил воду. Почти белый песок усеян осколками раковин, будто здесь столетиями били посуду.

Пляж узкий, вскоре крошечные волночки забрызгали Алану ступни. Закатал штанины, сунул ноги в воду. Теплая, как воздух, но чем глубже, тем прохладнее. Встал, стараясь особо не высовываться. Опять вынырнул из себя, усомнился в здравости своего рассудка. Одно дело — бродить по стройке. Другое — выйти на пляж. Но сбрасывать туфли, закатывать штаны и лезть в воду?

Море не вспарывала ни единая яхтенная мачта — вообще никаких судов. По наблюдениям Алана, водоем на редкость недогруженный. От Джидды — миль восемьдесят дороги, и бурного строительства Алан не замечал. Как можно пренебречь этим огромным побережьем? Может, купить здесь участок? Один или даже два, сдавать на полгода и все равно выходить в плюс. Уже углубившись в расчеты, Алан сообразил, что не ему покупать здесь участки. Ему нечего тратить.

Сунулся в воду за раковиной, вроде не битой. Целая раковина, чистая, гребешок, что ли. Положил в карман. Нашел другую — каури, глянцевая, бежевая, пятнистая, как леопард, усеяна белыми точками. Каури у него и прежде были — наверное, до сих пор валяются где-нибудь в коробке. Но никогда не находил их прямо в воде. Тоже само совершенство, а не раковина, — повертел ее, а она целая, ни царапинки. Зубы гладкие, пестрые. Незачем ей быть такой красавицей.

Собирал раковины в детстве. Не всерьез, но названия основных разновидностей знал. Была книга — до сих пор помнил обложку ее и тяжесть — про самые ценные и желанные раковины мира. Одна, Conus gloriamaris, Слава Морей, стоит, говорят, тысячи. По сей день перед глазами: длинный конус, множество полукружий, прорисованных тщательно, будто вручную. Невероятно редкая. По легенде, один коллекционер, обладатель вот такого уникального экземпляра, в 1792 году купил другой на аукционе и разбил, чтобы первый стал драгоценнее. Алан часами сидел над этой книжкой, и мать, решив, что коллекционирование, заучивание цифр, одержимость взлетами и падениями рынка воспитывают в нем остроту делового ума, покупала ему другие книжки, другие раковины, и он заучивал виды, названия морей.

Закатал штанины до колен, наклонился, плеснул воды в лицо. Облизал губы — на языке соль.

Когда Кит была совсем маленькая, они сидели на пляжах — на Кейп-Коде, на побережье Мэна, иногда в Ньюпорте. Кит у него на коленях, они вместе пальцами боронили камешки и песок, искали обкатанные стеклышки, интересные раковины, морских ежей. Вместе разглядывали находки, лучшие складывали в банку из-под мелочи. Алан скучал по маленькой Кит. Ее рост, ее вес у него на коленях. Ей тогда было три, четыре года — он мог ее поднять, обнять всю целиком. Прижать к себе, закрыть телом, когда она плакала, понюхать спутанные волосы, потереться носом у нее за ухом. Слишком много ластился, он и сам понимал. Не перестал, когда ей было семь, десять. Руби косилась неодобрительно, а он не мог сдержаться. И когда Кит было четырнадцать, ему хотелось ткнуться носом ей в шею, понюхать кожу.

О чем ей написать? Сказать, что ее претензии к матери несправедливы. Интересно, знает ли Кит, что Руби рожала естественно — без обезболивания, без эпидуральной анестезии. Удивится ли Кит? Пожалуй, нет, пока сама не попробует.

«Кит, ты пишешь, что твоя мать не меняется, но это не так. Она сто раз успела измениться. Важно понимать, что взрослые, несмотря на постоянное развитие, не всегда меняются к лучшему. Перемены есть, рост — необязательно».

Вряд ли это поможет. Или он ошибается. Руби не сильно изменилась. Всегда была невыносима. Слишком сильная, слишком умная, слишком жестокая и при этом слишком неугомонная — торговца велосипедами ей было мало. После знакомства — одни разочарования.

Он по делам поехал в Сан-Пауло. В «Швинне» тогда работал. Думали открывать завод, выкатить полдесятка моделей, продавать в Южной Америке, обойти пошлины. Зряшная вышла командировка. Местный контрагент — псих и вор. Ждал, что ему авансом выплатят астрономическую сумму, и явно планировал скрыться, обналичив чек. Ну, Алан позвонил в Чикаго, сказал, что тут придется начинать с нуля. Там пожали плечами и поставили крест на проекте. А у Алана обратный рейс только через восемь дней.

Можно было взять и улететь. Но у Алана два года не было отпуска, «Швинн» предполагал, что Алан уехал на неделю, а то и больше, и он вернулся в гостиницу, увидел в вестибюле объявление о пароходной экскурсии по Рио-Негро и записался. Поднялся в номер, до утра просидел на балконе, глядя, как по мостовой шмыгают машины, а по тротуарам люди, как по улицам до одиннадцати мотаются дети в школьной форме. Целый час наблюдал за девчушкой лет восьми, худой, как деревенская кошка, — одиноко и бесстрашно ходила туда-сюда с детской коляской, полной белых роз. Ни одной не продала.

Утром сел в самолет, перелетел в Манаус, в устье, которое на первый взгляд ничем не отличалось от нижнего течения Миссисипи и вообще любой реки. Широкое, бурое. Алан записался на экскурсию, предвкушая густой полог джунглей, вертлявую узкую речку, мартышек над водой, клацанье крокодильих и пираньих челюстей, прыжки белых речных дельфинов. А вместо этого прибыл на берег, по длиннющим кустарным мосткам из ящиков одолел тину и очутился на деревянном колесном пароходе — три палубы и шансов поплыть не больше, чем у старой клепаной церкви.

Дни были просты и в простоте своей великолепны. Пассажиры просыпались с рассветом, еще часик дремали, потом часик лодырничали как хотели, слонялись по палубам, тупо созерцали проплывающий пейзаж, лениво болтали, играли в карты, вели дневники, читали про топиар. Около восьми подавали завтрак, всегда свежий, — яйца, бананы, дыня, лепешки, апельсиновый и манговый сок. После завтрака опять безделье, а к десяти-одиннадцати пароход прибывал к очередной достопримечательности. То древняя свайная деревня с тростниковыми хижинами над поймой, то лесной поход в поисках змей, ящериц и пауков.

Алан только на пароходе узнал, сколько способен проспать. Воздух богаче кислородом, объясняли матросы, первые дни северяне всегда много дрыхнут. Алан засыпал повсюду: в каюте, на второй палубе, в шезлонге — везде. И спать было страсть как приятно.

На пароходе плыли двенадцать герпетологов, в основном за шестьдесят, Алан и женщина, его сверстница. То есть Руби. Высокая, худая, напружиненная, темноволосая и стриженая. Вся команда влюбилась по уши, все, хоть и были женаты, к ней подкатывали, всех она обламывала.

— Бедная твоя жена, — сказала она женатому перуанцу, когда тот за ужином взял ее за руку. — Ты ее не заслуживаешь, — продолжала она, — кто бы и где бы она ни была.

С тех пор Алан держался к ней поближе — слушал, как она разговаривает.

После экскурсии пароход отчаливал и снова медленно полз по реке, и тянулся день — без планов, без обязательств. Неизменно великолепный ужин запивали пивом. Вечерами сидели на палубе, играли в карты или домино, слушали байки Рэнди, капитана-двоеженца, и Рикардо, старпома, у которого жен было еще больше. Затем все разбредались по каютам, а Алан сидел на верхней палубе, почти всегда один. Глядел на невообразимый небесный купол, на верхушки деревьев, проплывавшие справа и слева, слушал щебет и стрекот птиц и незримых обезьян.

Романов от этой поездки Алан не ждал, но так складывалось, что снова и снова он садился с Руби за стол, шел с ней на экскурсии, и вскоре они подружились, стали как бы парочкой. Вполне возможно, все дело в том, что они были сверстники, а на пароходе одно старичье. И вроде бы только Алан готов был часами ее выслушивать. Она сама смеялась: вещает, дескать, без умолку, то ли воздух речной виноват, то ли бескрайнее небо.

— Тебе ничего, что я все время болбочу? — спрашивала она; ничего, ничего, отвечал он.

Они гуляли по джунглям, и она строила планы — выходило, что она хочет спасать мир.

— Нет-нет-нет! — сказала она. — Наоборот. Это пускай головотяпы развлекаются. У меня все гораздо серьезнее.

Ее бесило, что талантливые неравнодушные люди тратят время на ерунду, на мелочи, на банальности. Ее клинило на правах животных. Беспокоили ее не столько панды и киты, сколько люди, стерилизующие кошек и спасающие хомячков.

— Ладно, пожалуйста, относитесь к ним хорошо, — ярилась она, имея в виду животных. — Но столько тратится денег, адвокаты, реклама, протесты — и все из-за лабораторных кроликов и крыс! Эту бы энергию да на спасение голодных!

Алан кивал. Он не подозревал, что тут либо то, либо другое. Так она об этом и говорит! Расходуешь энергию на ерунду — тормозишь прогресс в важных вопросах. Ее ум, ее энергичность восхищали Алана, — правда, не восхищала злость. Руби раздражало постоянство глобальных кризисов; она считала, их разрешение всегда не за горами. Она писала письма сенаторам, губернаторам, крупным чиновникам МВФ. Требовала, чтоб Алан все это читал, а сама сидела напротив с улыбкой откровенно посткоитальной. Всякий раз полагала, что сочинила Великую хартию вольностей. По сценарию, Алан объявлял, что сенатор Икс или Игрек, если не псих, непременно проникнется ее логикой, а между тем пытался как-нибудь умерить ее ожидания.

Но шансов не было. В своих стремлениях — ради мира, ради себя, ради мужа — она половинчатых мер не признавала.

Взревел мотор. Алан обернулся и увидел человека в бульдозере. Рядом еще двое. Приступали к очередному участку набережной.

Быть может, когда-нибудь рабочие ЭГКА станут рассказывать об Алане легенды, занимательные истории о чудном американце, который одет по-деловому, но бесцельно шатается по берегу, прячется за земляными кучами и в пустых котлованах. С ним это не впервые — пытаясь исчезнуть, только навязчивее лезет на глаза.

Вернулся в шатер — молодежь спала в виниловой темноте. Скатал ковер, положил под голову.

Он сидел один на верхней палубе. Дело к полуночи, за звездами неба не видать, пароход тихонько плюхает по узкому протоку, жаркий ветер, костры вдалеке. Руби в поношенной желтой рубашке стояла у перил, Алан подошел сзади. Не успел к ней потянуться, она сама прислонилась к нему. Он обнял ее, она развернулась, и он утонул в ней, и губы ее отдавали пивом. Они добрались до ее каюты и остаток поездки в основном проводили там.

Поженились с головокружительной скоростью, но Алан вскоре заметил, что она смотрит сквозь него. Кто он такой? Велосипедами торгует. Это мезальянс. Алан ограниченный. Он пытался дорасти до нее, расширить горизонты, смотреть ее глазами, но лопатой часы не починишь. Спасительны оказались командировки — всевозможные поездки, новые рынки для «Швинна», и Руби это очень ценила. Поначалу, на Тайвань, в Японию, в Китай и Венгрию, она ездила с ним — и блистала. Она была дьявольски обаятельна, она искрилась. Все успевала посмотреть, со всеми познакомиться. Ослепительная гостья — они там в жизни не встречали таких капризных, любознательных и жизнерадостных американок.

Но Алана она стеснялась. Он не знал и половины тех, кого она поминала, — диссидентов, философов, вождей в изгнании. За столом он искал какого-нибудь промышленника, кого-нибудь из мужей, чтоб имел некое представление о профсоюзных ставках и сроках поставок и никакого — о потенциале гражданского общества в Шри-Ланке. Иногда ему везло, и они с промышленником вместе прятались от блеска идеалистов, споривших о частностях не пригодных к осуществлению планов и не подлежащих финансированию мандатов.

Тогда-то Алан и понял, что идеальный муж для Руби — какой-нибудь Кеннеди или Рокфеллер. Аристотель Онассис, Джордж Сорос. Богатый, влиятельный покровитель, чтоб отдернул занавес, явил ей власть, показал рычаги и кнопки. Дал денег на ее замыслы. Когда Руби злилась, когда Алан виделся ей палкой в колесах, она била под дых.

— Не бывает никаких «единственных», — как-то раз объявила она. Они ужинали в Тайбэе с поставщиком и его супругой. Женатыми сорок лет. — Это нелогично, что только единственный человек в мире тебе подходит, — сказала она. Выпила не один бокал и теперь с удовольствием рассуждала вслух. — Математика против! С кем оказался ненароком, с тем и будешь.

Открыл глаза в шатре у моря. Молодежь спала. Они думают, он ничто, ноль без палочки. А они в курсе, что он плавал в Рио-Негро с крокодилами? Что однажды утром его чуть на куски не разорвали, и в тот день — единожды за всю жизнь — за него билась только его неизменно жестокая бывшая жена?

Алан порой видел, как матросы скакали за борт, зашел разговор о крокодилах, прочли лекцию, затем повторили: нападения крайне редки, крокодилов человечье мясо не интересует, разве что река сильно обмелеет, случится нечто из ряда вон, оскудеют или исчезнут их обычные источники пропитания.

И пока пароход стоял у причала в городе, стайка пассажиров поддалась соблазну и беспечально поплавала. Нормально, говорили они. Стояли на отмели, поблизости плескались деревенские дети, все в реке, и гигантские рептилии никого не жрут. Решили, что здесь и крокодилов-то не водится, но через несколько минут на другом борту загомонили. Матрос ловил рыбу и поймал крокодиленка не крупнее ботинка. Алан и Руби кинулись поглядеть — ну да, вылитый крокодил из книжки. Прикус невероятный, а морда такая, будто его сейчас хватит удар.

Алан купаться не собирался. Но, увидев, как крокодилье дитя бьется на палубе, сообразив, что от этой твари до пассажиров и детей на отмели рукой было подать, Руби решила, что угрозы нет, прыгнула в воду, поплескалась, хотела и Алана заманить. Он отнекивался, а потом она стояла, прижавшись к нему и обернув плечи полотенцем.

— Зря ты не искупался, — сказала она.

И все — этого ему хватило. Однако он надумал пойти дальше — отыскал на пароходе лодку, спустил на воду, спустился сам. Решил, что отгребет на середину реки и прыгнет в воду.

Лодчонка крохотная, скорее каяк, в воде сидела низко. Алан погреб, вытянув ноги, — вроде все нормально. Вскоре, однако, собралась толпа, вся команда сгрудилась палубой ниже Руби и смотрела на Алана, ужасно веселясь. Руби стало интересно, и вскоре она поняла, что́ их так развлекает. Лодка была не на плаву, дырявая и уже погружалась в реку. Наблюдая, как Алан постепенно утопает, матросы захохотали громче, а когда он заметил и сам, они аж за бока схватились, глядя, как торопливо он разворачивается, надеясь успеть назад, прежде чем утонет совсем.

Алану внушали, что крокодилы не опасны, что они нападают на людей, только если оголодали, а река обмелела, но в любом зверо-человечьем перемирии случаются аномалии — помощникам служителей в зоопарках тигры еженедельно откусывают руки, дрессировщиков затаптывают слоны, — а тут Алан тонет в Рио-Негро, в тридцати ярдах от парохода, если что не заладится, если крокодилы сочтут его питательным, матросы приплыть на помощь не успеют.

Алан старался не выдать паники, напоминал себе, сколь маловероятно, да вообще невозможно нападение крокодила, но, с другой стороны, а вдруг? В двадцати ярдах от парохода вода захлестнула борта, и лодку с устрашающей скоростью затопило. Движение прекратилось, лодка почти исчезла в ржавой воде, и вскоре Алан тонул в реке, где кишат крокодилы и бог знает что еще.

Он отчаянно хотел поплыть к пароходу, и побыстрее, но боялся, что плеск и брыкание привлечет зубастые пасти. К тому же он хотел вернуть лодку на борт, это же он придумал заняться греблей — на редкость, как выясняется, идиотская идея. Он не желал отпускать лодку на дно и сжимал ее ногами. Понимая, что речные хищники, вероятно, увлеченно наблюдают, как он болтает конечностями. А лица на пароходе хохотали. Некоторым даже прискучило. Они отвернулись.

В какой-то миг Алан поглядел на пароход и подумал: ну вот, пожалуй, и все. Видимо, это последнее, что я увижу. Красивый пароход, а наверху очаровательная Руби — которая склонилась через перила и вдруг заорала:

— СПАСИТЕ ЕГО!

Чуть за борт не свалилась. Перегнулась через перила, замахала руками команде, собравшейся внизу.

— БЛЯХА-МУХА, ДА СПАСИТЕ ЖЕ ЕГО, УРОДЫ!

И повторяла эту и другие вариации своей директивы еще с минуту, пока трое матросов не спустились на воду и не приволокли Алана назад.

XXII

Когда Алан вошел в номер, на телефоне мигал красный огонек. Сообщение от Ханны.

«Позвони мне», — сказала она.

Он так и сделал, и она взяла трубку после первого же гудка.

— Чем занимаешься? — спросила она.

Гостиничный номер, подумал Алан, отчаянные приключения взаперти. Постель, зеркало, самогон.

— Ничем, — сказал он.

— Приезжай ко мне. Приготовлю что-нибудь.

— А это разрешают?

— Там, где я живу, все плевать хотели.

— Необязательно готовить. Можем сходить поужинать.

— Не-не. Дома веселее. И проще.

Позвонил Юзефу. Включилась голосовая почта.

«Перезвоните. Я еду в гости к подруге, мне нужна машина».

Юзефу понравится. Алан ждал звонка с минуты на минуту, но прошло полчаса, и Юзеф не перезвонил. Раньше он всегда бывал доступен. Шевельнулась тревога. Алан отправил СМС, но ответа не получил.

Попросил портье пригнать другого шофера, купил в вестибюле цветов и через час стоял у Ханны под дверью.

Позвонил. Увидел, как по верхнему этажу проплыла тень.

Дверь открылась — за дверью она. Шелковая блузка без рукавов, черные брюки. Холеная, собранная, лицо светится.

— Вот. Цветы, — сказал он.

— Понятно, — сказала она.

Дом смахивал на ее кабинет — как будто она въехала пару часов назад. Из мебели предметов пять. Диван, стол, несколько деревянных стульев. Прошли мимо кухни, где что-то томилось в кастрюле.

— Я потушила мясо, — сказала Ханна.

Алан сказал, что пахнет вкусно, хотя толком не учуял — все перебивал запах свежей краски.

— Есть вино. Будешь?

Ханна держала термос и детский стаканчик с двумя мультяшными рыбками. Алан улыбнулся, и она налила полстакана розоватой жидкости.

— Один приятель в резиденции теперь делает. Южноафриканец. Большие спецы по вину.

Алан отпил и поморщился. Слабое и горькое, притом одновременно.

— Что, так вкусно?

— Да нет, вполне. Спасибо, — сказал он и одним махом проглотил треть.

— Я тебе припасла еще сиддики, — сказала она и толкнула по столу новую бутылку оливкового масла.

— Слов нет, как я тебе благодарен.

Она засмеялась:

— Даже в Финляндии столько не пьют, как здесь.

Прошла в гостиную:

— Заходи, садись. У меня давно гостей не бывало.

Они сели на диван, по углам.

— Странно тут, наверное? — спросил он.

— Очень. Но тихо — обычно мне нравится. Никакой социальной ответственности. Ни семейных связей, ни дружеских. Повезет, если забредает один гость в месяц. Монастырь какой-то, и слава богу.

Алан кивнул. Он понимал.

— Плюс посольские приемы, — прибавил он.

Она закурила.

— Да уж. Я плохо себя вела?

— Вовсе нет, — сказал он. — Все с ума сходили.

Вдруг поможет? Пусть ее авансы обитают в царстве чокнутых — тогда в них не поверит ни один нормальный человек.

Глаза у нее как будто погасли.

Но она тут же взяла себя в руки, выдавила улыбку.

— У меня новости про короля. Всю следующую неделю он в Бахрейне. Ты свободен.

— Ой, — сказал Алан, не сумев скрыть огорчения. Не такой свободы он жаждал. Он хотел свободно провести презентацию, подтвердить сделку, собрать вещички и двинуться домой. Уехать на свободу из Королевства Саудовская Аравия.

Ханна выставила тарелки на пластиковые подстилки и вскоре вызнала все ключевые факты Алановой биографии, а Алан — ее. Он угадал, что она в разводе, но не угадал про детей. Детей у нее не было, так она уговорилась с бывшим мужем, когда за него выходила. Ханна не хотела детей, он тоже не хотел. А спустя пять лет захотел. Они ссорились, друг от друга отдалились, вскоре он заделал ребенка кому-то другому. Они с Ханной тогда еще были женаты.

И с того дня все стало просто. Она сообщила «Маккинси», что готова к дальним командировкам, и спустя несколько месяцев оказалась в Сеуле. Потом в Аруше. Потом в Джидде и ЭГКА.

Ужин вскоре был съеден, тарелки убраны, и когда Алан уже решил, что сейчас Ханна вновь позовет его на диван или зевнет и проводит до двери, она сказала:

— Хочешь ванну принять?

— Чего?

— Ванну. Я просто подумала.

— Вдвоем же, да?

Она рассмеялась, отмахнулась:

— Просто в голову взбрело.

Но потом не смогла отказаться от этой идеи.

— Можно притвориться, будто у нас джакузи.

Алан поразмыслил, но не всерьез. Подумал только: чем остаться одному, лучше еще побудет с ней, хоть нелепица и зашкаливает.

— Ну можно, — сказал он.

— Прекрасно! — бодро сказала она и умчалась.

В ванной загрохотала вода. Пока ванна наполнялась, Ханна вернулась на диван, допила остатки из стакана.

— Не собираешься с маской поплавать, что-нибудь такое?

Алан сказал, что как-то не задумывался.

— Тут с этим хорошо. Любителей мало, так что все девственно. Я с месяц назад плавала, где пляж ЭГКА. Надела бикини, хотя, конечно, зря. Через час явилась береговая охрана. Сказали, шастать неодетой — это харам.

— Арестовали?

— Нет, велели в следующий раз предупреждать. В Джидде и вокруг все очень терпимые — ну, к европейцам. Обычно смотрят сквозь пальцы, но хотят знать, где ты занимаешься тем, чем ты там занимаешься. В основном чтобы остальные не увидели, чем ты там занимаешься. Еще будешь?

Подлила ему вина и сходила проверить ванну.

— Вроде готово.

И они оказались голые, лицом к лицу, вовсе не понимая, что делать дальше. Она разделась первая, опасливо ступила в ванну, будто впервые ее видела. Он смотрел — Ханна была обворожительна, богатое тело, бледная кожа, веснушки, обгоревшая спина. Подождал, пока она отвернется и займется какими-то свечами, и поспешно нырнул, чтоб она не успела разглядеть его целиком.

Они сидели, поджав коленки и держа стаканы. Теперь ему хотелось гораздо больше, чем было в стакане.

— Часто ванну принимаешь? — удалось выдавить ему.

— Да не очень, — сказала она.

Ханна попыталась добыть пену из мыла для посуды, но пузыри получились вялые и вскоре растворились.

— Слишком горячо? — спросила она.

— Хорошо, — сказал он и не соврал. Он был благодарен, восхищался ее смелостью, ему было приятно в удобной ванне с новой подругой. Но между тем он думал: «Какого рожна я делаю у этой женщины в ванне?»

Главное — никого не обидеть. Он никого не хотел обижать и потому нередко соглашался на такие вот предложения. Шел на свадьбы и крестины с женщинами, которые считали, что он им не просто друг, хотя утверждали обратное. Идиот.

Видимо, все-таки шишка на шее виновата. Слишком близко к спинному мозгу, мешает сигналам от мозга к организму. Тогда понятно, отчего он не способен понимать любые человеческие сигналы.

Ханна намыливала коленку — легонько, будто перила полировала. Алан ей улыбнулся. Она нахмурилась.

— Сильно я тебя возбуждаю, — сказала она.

У Алана не стоял — ясно, что рано или поздно она оскорбится. Зря он полез в ванну. Если б не полез, не возникло бы вопросов об эрекциях и что о них думает эта голая приветливая датчанка.

— Нет-нет, — сказал он. — Ты красавица.

— Рассердишься, если я попробую?

Она потянулась к его пенису.

— Не рассержусь, но лучше не пробуй.

Она уронила руки и осела в своем углу.

Он попытался объяснить — как ему без этого легко, какая простая чистота, насколько стройнее теперь жизнь. Лицо у Ханны перекосило ужасом.

— Зачем тебе такая простота?

— Спрашивает женщина, которая вообще сбежала из Европы.

— Я ж не от всего человечества сбежала.

— И я тоже. Я вот с тобой в ванне сижу.

— Но ты живешь за заборами. Куча правил.

— Всего одно.

Они посидели в застывшей воде.

— Я ужасно расстроена, — сказала она. — Не понимаю, отчего так.

Алан понимал. Она думала, что делает ему одолжение. И накануне тоже. Он не писаный красавец, она думала, снять его — проще простого. А теперь он недоступен, и она злится. Вслух он ничего такого не сказал.

Сказал только:

— Это со мной не впервые.

Она посидела молча, потом взвизгнула. Комичный визг, а не утробный вопль, — похоже, он ее взбодрил.

— А зачем тогда на ужин приехал? — спросила она.

— Потому что ты мне нравишься. Потому что мы в глуши.

— Потому что тебе одиноко.

— И это тоже.

— По-моему, ты совсем пустой.

— Я тебе о том и говорю.

— Или не пустой. Скорее разгромленный.

Алан пожал плечами.

— Ты почему такой? Там же не светится ничего. — Она наклонилась, пальцем постучала ему по виску. Ее груди на миг легли ему на колено, и внутри у него что-то шевельнулось.

Алан и сам уже лет десять об этом размышлял. После развода годами злился, но был живой. Смеялся, ходил на свидания, радовался тому, от чего и ожидал радости. А теперь все иначе. Там, где прежде была радость, — кузина распевает ирландскую песню в баре, юная дочь приятеля исполняет трюк на скутере — он теперь улыбался и надеялся, что выходит сердечно. Но не было никакой сердечности. Хотелось только вернуться домой. Остаться одному. Посмотреть «Ред Сокс» на ди-ви-ди и глотнуть Ханниного самогона.

— Некоторые предположили бы, что ты так и не пережил свою бывшую. Окаменел.

Предположения Алана не интересовали, о чем он и сообщил.

— Ты меня хотя бы потрогаешь? — спросила она.

Алан посмотрел на нее — она не отвела взгляда.

— Конечно, — сказал он.

Она встала, повернулась, снова села, привалилась к нему спиной. Прижалась — тяжелая, как свинцовый нагрудник у стоматолога. Его рука легла меж ее мокрых ног, ее пальцы его направляли.

— Достаешь? — спросила она.

— Не совсем.

Она села повыше.

— Лучше?

— Ага.

Она снова к нему привалилась.

Он ущипнул ее за клитор. Она глотнула воздуха. Застонала. Он только начал, а она уже расшумелась. Стонет — прекрасно, утробно, странно, и в нем опять что-то шевельнулось. Может, на сей раз он возбудится? Внутри что-то вздрогнуло, но миг прошел.

Она двигала его пальцы по кругу. Потом восьмеркой. Зажмурилась, и он понимал, что она сейчас в далекой дали, в подростковой спальне или на пляже, и в воображении ее не он, а другой, моложе, сильнее. Живой человек, доступный. Его пальцы рисовали круги, щипались, вибрировали. Она задышала сбивчиво и громко, тело ее отяжелело.

Читал недавно журнал — всякие футуристические прогнозы; обещали в том числе, что вскоре у нас будут компьютеры в контактных линзах, мы прямо через глаза будем получать доступ ко всей информации на свете. Сконструируем органы получше, с помощью нанотехнологий научимся создавать противораковые агенты прямо в теле, будем жить двести лет. Люди огорчаются, что мы становимся как роботы, но ведь в немалой степени мы уже роботы, мы запрограммированы и поддаемся манипуляциям. У нас есть кнопки, электрические цепи, все можно начертить и объяснить, перепрограммировать, откалибровать. Это же смехотворно простая механика: двигаешь эту аномалию, клитор этот, вверх-вниз, туда-сюда и тем вызываешь величайшее наслаждение. Мы поступаем так — и приходит некое счастье. Нажимаем кнопки, получаем награду. И опять величайшая польза человека — приносить пользу. Не потреблять, не наблюдать, а сделать чью-нибудь жизнь лучше хоть на пару минут.

— Быстрее, — прошипела она — внезапно резче проступил акцент.

Он задвигал пальцами быстрее. Дергал, рисовал круги, она уже еле дышала. Стиснула ему руку, ущипнула ему сосок, потом другой. Он погладил нежнее, и она чуть не закричала. Много лет назад он это неплохо умел. Дикие оргазмы Руби, и как она трясла головой, извергая негодующие «нет-нет-нет», и вертелась, лупила его волосами.

Вскоре Ханна уже взбрыкивала — «да» и «быстрее» сплошным потоком. Из ванны плескала вода. Ханна выгнула спину и кончила, и все закончилось.

Обернулась, погладила его по щеке, по губам. Лихорадочно заглянула в глаза — надеялась, что прорыв свершился, что она изменила Алана. Ни малейших признаков не нашла, снова отвернулась, поглядела на кафельную плитку Прижалась к нему спиной, рассмеялась. Однажды наступят времена, когда мир сотворит иных людей, сильнее, чем они. Времена, когда все сложится. Но до тех пор будут мужчины и женщины, как Ханна и Алан, несовершенные люди, которым заказан путь к совершенству.

XXIII

В Королевстве были выходные, а такое аморфное болото для Алана пагубно. Слишком много времени, а заняться нечем. Почти все утро он смотрел телевизор, затем пошел в спортзал. Посидел на трех тренажерах, онемело что-то попинал, что-то потягал, через полчаса вернулся в номер. Не успел поесть, а обед уже прошел, так что он заказал омлет и грейпфрут. Пожевал на солнечном балконе, глядя, как на пирсе рыбачат человечки.

В номере проверил голосовую почту и, спустив еще сотню долларов, узнал, что Джим Вон, которому он должен $ 45 тысяч, советуется с юристом.

— На всякий пожарный, — сказал Джим. — Я знаю, что ты отдашь, но хочу выяснить, каковы мои варианты.

Это первое сообщение. Второе хуже.

Кит решила осенью поработать в продуктовой кооперативной лавке в Джамайка-Плейн. Она теперь и не хочет возвращаться в колледж, сказала Кит.

Черта с два, подумал Алан.

Аннетт, вдова Чарли Фэллона, тоже оставила сообщение — просила копии писем Чарли Алану. Как ей сказать, что Алан все выбросил? Можно сказать: я думал, у Чарли едет крыша. Нет, так сказать нельзя.

Проверил почту, узнал, что молодежь отправилась в Эр-Рияд. «Надеюсь, вы не против!!!» — написала ему Рейчел. «Хотим посмотреть эту ненормальную страну!!!» — написал Брэд.

Вскоре Алан глянул на часы и получил добрую весть: шесть вечера, можно открывать сиддики. Ханна пополнила запасы, и, принеся из ванной стакан и налив первый дюйм, Алан вспомнил о Ханне с нежностью.

Глотнул — и зелье провалилось в нутро. Несколько дней назад казалось едким, омерзительным, а теперь почти мягкое, и, пока он допивал, оно ласково шептало: мой друг, мой друг.

Встал — в голове уже легкость, руки-ноги отяжелели. Посильнее пойло, чем в прошлый раз. Ханна — волосы еще мокрые — предупредила его, прощаясь на крыльце.

— В школе увидимся, — сказала она.

Плеснул себе еще, унес стакан в ванную. Ополовинил, содрал пластырь доктора Хакем. Рана красная, воспаленная — до Алана внезапно дошло, что доктор, скорее всего, ошиблась. Они ведь часто в таких делах ошибаются? Поглядят на веснушку, на шишку, скажут, что это ерунда, а потом оно загноится, разрастется, потемнеет, что приведет к смерти и судебным искам.

Допил сиддики, налил еще. Второй стакан — всякий раз лучший. Начало полета. Невесомость. Дела зашевелились. Начались события. Алан вернулся на балкон — он пьян, жизнь прекрасна.

Чарли Фэллон съезжал с катушек, тут нет сомнений. Совать Алану в почтовый ящик трансценденталистов страницами? Псих, одно слово. И везде — в письмах, в вырезках, в копиях — сплошь про Бога, про единство с природой. Вот что трогало Чарли. Величие, величие — обожал это слово. Величие, и трепет, и святость, общность — общность с внешним миром. «Алан, все ответы — в воздухе, в деревьях, в воде!» — писал он на полях того или сего манифеста Брукфарма. А потом вошел в ледяное озеро и дождался, пока оно его убьет. Считал, что это и есть общность, вот таким видел единство?

У Чарли было две дочери, Фиона и еще одна; имя не вспомнилось. Обе старше Кит, слишком взрослые, вместе не играли. Волосы прямые, глаза широко расставлены, обе ходили, повесив голову, точно шляпу на крючок.

С Фионой была история — странный пожар на дереве. Ближе к вечеру стемнело, морось, ветер слаб, но припадочен. Алан рано возвращался домой и увидел Фиону — стояла на улице, задрав голову. Лет шестнадцать ей было. Затормозил, опустил окно.

— Ты какая храбрая, что сюда вышла, — сказал он. Она уставила мобильник в небеса. — У тебя что, научный эксперимент?

Она улыбнулась:

— Привет, мистер Клей. Дерево горит. — И показала на высокий дуб через дорогу.

Алан вылез из машины и увидел, что в развилке, футах в двадцати над землей, мигает крошечный огонек. Пожар размером с белку, и сидит как белка.

— Столб упал, — сказала Фиона.

Столб по соседству треснул пополам. Кабель порвался, оголился, от искры вспыхнула кучка палых листьев.

Пожарные уже выехали; Фиона с Аланом постояли и посмотрели, как огонек вспыхивает белым на ветру.

Далекая сирена. Помощь на подходе.

— Ну и все, — сказала Фиона. — Пока, мистер Клей.

Они обе уже взрослые, Фиона и другая. Где они теперь? Видел их на похоронах — почти не изменились, почти слишком юные. Однако взрослые. У них был отец, он долго продержался. Отцовство убивает отцов. Кто-то сострил за гольфом. Но Чарли — он старался. Только это и важно. У них был отец, они выросли сильными, а потом он умер. Пожалуй, справедливо. Или нет.

Хороший человек, милый человек, замерзший человек на илистом озерном берегу, а вокруг люди в мундирах, пытаются его оживить.

Алан вошел в номер и взял бумагу.

«Кит, если жить долго, неизбежно всех разочаруешь. Люди думают, ты в силах им помочь, а ты, как правило, не в силах. И в итоге выбираешь одного-двух, кого стараешься ни в коем случае не разочаровать. Я выбрал не разочаровывать тебя».

Нет, так нельзя. Глупо. Ч-черт. Он глотнул самогона еще на дюйм и начал заново.

«Кит. Во времена моих разъездов я порой возвращался, когда ты уже спала, и знал, что уеду до того, как ты проснешься. Тебе было года три. Мы жили в Гринвилле, в Миссисипи. Тебе там нравилось. У нас был огромный участок. Десять акров. Твоя мать его ненавидела. Как же она ненавидела Миссисипи. Но я возвращался домой поздно. На заводе бардак. Рабочие — ни уха ни рыла. Мы перевезли туда весь „Швинн“ — получился кошмар. Ты еще была в подгузниках, хотя, может, из них выросла. Но иногда ты просыпалась мокрая, а я вставал и тебя переодевал. Спрашивал разрешения у твоей матери, переодевал тебя и не хотел будить, пугать, но надеялся, что ты откроешь глаза и поймешь, что это я. Я тогда мало бывал рядом и хотел, чтобы ты меня увидела. „Открой глазки, — думал я. — Узнай меня, вот и все“. Вот так я думал. „Открой глазки и узнай меня“».

Ну нет. Вряд ли это ей пригодится. Хоть чуть-чуть. Ладно, на сегодня хватит, решил Алан и вознаградил себя долгим глотком.

Вскоре его охватило довольство — в нем довольно сиял сиддики. Величие, подумал Алан. Это и есть величие. Разместился на постели, нашел давний матч «Ред Сокс» по кабельному и к девяти отрубился.

С утра наконец дозвонился до Юзефа, спросил, не хочет ли тот приехать и перекусить. Не могу, сказал Юзеф. Еще некоторое время не смогу. Он прятался у родственника, боялся выходить. В СМС от мужа и его прихвостней сильно повысился градус угроз.

Алан пообедал в отельном ресторане — читал «Арабские новости», наблюдал европейских и саудовских бизнесменов за столиком через проход. Услышал смешливую трель и оглянулся. С портье беседовали две женщины, европейки. Замотали головы шарфами, но больше никаких уступок обычаям: брюки в обтяжку, шпильки. Голоса нарочито громкие, взрывы гогота. Спрашивали, где тут пляжи.

После обеда сходил в спортзал, целый час принимал разные позы на тренажерах, утешился говяжьей вырезкой и остатками самогона.

Когда жизнь наладилась, а внутренний цензор отступил, Алан попытался внятно объясниться с Кит. Поговорить о ее бедах, ее жалобах, по порядку. Колотил по клавишам как ненормальный.

«Кит, ты писала про историю с собакой».

Кит было шесть. Они втроем вышли из церкви, а мимо проходила женщина с биглем. Руби спросила, кусается ли псина, женщина сказала, что не кусается, и тут псина кинулась на Кит и укусила ее в подбородок. Черт бы вас взял! — заорал Алан — услышали священник и вся конгрегация. Отогнал собаку, та съежилась, заскулила, будто и сама понимала, в чем ее преступление и какова ее судьба.

«У тебя все губы в крови, голубое платьице в крови, ты кричала, вокруг толпа. Да, твоя мать сказала: „К среде эта псина подохнет“. Я стоял рядом. Я тоже слышал. И через несколько дней собаку усыпили. Я понимаю, ты думаешь, это потому, что твоя мать холодна и жестока, но…»

Бросил печатать. Присосался к стакану.

Как она это сказала — с какой страшной, клинической уверенностью. Но если собака кидается на ребенка, кусает — ее усыпляют, так? В чем преступление Руби? В том, что угадала?

Он помнил, каким ядом истекали ее слова. К среде эта псина подохнет. Какое самообладание! В первые секунды Алан паниковал, суетился, не понимал, бежать с Кит бегом двенадцать кварталов до больницы, или позвонить 911, или посадить Кит в машину и отвезти. А Руби уже приговаривала собаку к казни. Какая расчетливость!

Когда бигля усыпили, хозяева прислали фотографию. Или в ящик подбросили. В почтовом ящике Алана и Руби конверт, а внутри собачий портрет — счастливые времена, у собаки на шее платочек.

Ладно, хватит про собаку. С собакой разобрались. Он подлил еще, отпил еще. Остались вождение в нетрезвом виде, все вещи Кит, выброшенные, пока та в школе, странное присутствие любовников Руби на самых деликатных ритуалах в жизни Кит, в том числе на конфирмации и выпускном…

Несмотря на письма, ему было хорошо. Жизнерадостный, гибкий. Захотелось на пробежку. Он встал. На пробежку нельзя. Позвонил, заказал в номер корзину лепешек и пирожных. Желая показаться официанту презентабельным, почистил зубы и причесался; перед зеркалом в голову пришла мысль. Нужна английская булавка.

Обыскал ящики в номере, ничего не нашел. Заглянул в шкаф — а там набор для шитья. Еще лучше.

Лепешки прибыли, он расписался на чеке, не дыша. Ему тут шариатской гвардии не надо. Зубы-то почистил, но вдруг официант догадается? Алан глянул, как тот ставит поднос на постель, — глаза у официанта были добродушные. Интереса не проявил, ушел, и Алан закрыл за ним дверь, и стало ему замечательно. Лег на постель, съел пирожные, проглядел, что успел написать Кит. Смысла не обнаружил ни грана.

«Я не поступлю, как Чарли Фэллон, если это тебя тревожит», — написал он и вычеркнул. Кит такое и в голову не придет. Сосредоточься, велел он себе.

«Боже мой, Кит, мне так стыдно за Гринвилл. Как все по-дурацки, и я тоже приложил руку. В Чикаго давили профсоюзы, мы решили переехать в Миссисипи, где профсоюзы нас не тронут. Блин, какой бардак. Велосипеды такие, что лучше сразу на мусорку. Сто лет опыта коту под хвост. Думали, выйдет эффективнее, а вышло наоборот. И меня вечно не было рядом. Уже мотался на Тайвань и в Китай. Несколько лет пропустил. Я ведь даже не хотел на этот Тайвань. Но все уже были там. Я пропустил несколько важных лет твоей жизни, и мне так жаль. Черт бы его побрал. Эффективнее без профсоюзов — вычеркнем профсоюзы. Эффективнее без американских рабочих, точка, — вычеркнем американских рабочих. Как же я не сообразил, к чему все идет? Без меня тоже эффективнее. Черт возьми, Кит, мы теперь такие эффективные, что я не нужен. Я сам себя вычеркнул.

Но твоя мать была рядом. Как бы она ни поступала, как бы ты ни обижалась, я хочу, чтобы ты знала: ты такая, какая есть, благодаря твоей матери, благодаря ее силе. Она умела брать на буксир. Это она слово придумала, Кит. Буксир. Она была опорой, она лавировала меж опасностей, что таились в глубинах. Сейчас ты считаешь опорой меня, но понимаешь ли ты, что все это время опорой была твоя мать?»

Едва дописав, он понял, что ничего этого не отправит. В голове неразбериха. Отчего тогда чудится, что он силен?

Подошел к зеркалу, отыскал иголку. Вспомнил пекарский трюк: сунь в пирог зубочистку, посмотри, что налипнет. Ничего не налипло — значит, испеклось.

Поискал спички. Нету спичек. Он напился, замаялся искать то одно, то другое. Вроде иголка и так стерильная. Встал спиной к зеркалу, левой рукой сжал шишку, правой нацелил иголку. Знал, что почувствует, — не первый раз кожу протыкает. Но сейчас надо поглубже, как можно глубже, чтоб к иголке прилип рак. Прилипнет, никуда не денется. Инородное тянется к инородному.

Надо резко, подумал он и ткнул иголкой. Боль острая, раскаленная добела. Думал, потеряет сознание. Но не упал, втолкнул иголку глубже. Надо минимум на дюйм. Он толкал, ерзал иголкой, и боль чудесным образом отступила. Притупилась, запульсировала повсюду, запульсировала в сердце, в кончиках пальцев, и это было очень приятно.

Вынул иголку, поглядел — думал, увидит серое или зеленое, унизительный какой-нибудь цвет. Но увидел только красное — тягучую красноту, и по спине снова пустила побеги кровь.

Ему легче, ему спокойнее; он стер кровь со спины и сполоснул иголку. Прогресс, решил он.

Завтра в Королевстве начнется рабочая неделя. Он еще отчасти во хмелю, но готов собраться. Звякнул Джиму Вону, велел заткнуть пасть, деньги никуда не денутся, и если Джим хочет их получить, пускай отрастит себе яйца и вспомнит, что он Алану как бы друг. Десять раз подпрыгнул, помахал руками, звякнул Эрику Ингваллу, сказал, что король приедет на неделе и все будет зашибись. Ингваллу возразить нечего, а Алан, если что, от своих слов откажется. И вообще, ебись этот Ингвалл с сифилитичным столбом телефонным, вот что. Алан был полон сил. Дважды отжался, и сил прибавилось.

Снова приклеил пластырь, прикончил бухло и завалился в постель. Величие, подумал он и засмеялся. Оглядел номер, посмотрел на телефон, на подносы, на зеркала, на окровавленные полотенца. Вот оно, величие, вслух сказал он, и стало ему очень хорошо.

XXIV

С утра пораньше бодрый Алан сел в автобус с молодежью. Солнце, вскипяченное до рекордных пока температур, орало ему непристойности с небес, но Алан не слушал. Громко болтал с молодежью, строил планы. Сегодня, сказал Алан, он добьется хоть какого-то подобия графика. Каких-то обещаний, какого-то уважения. Узнает про вай-фай и про кондиционер. Сегодня, чувствовал он, у него все получится, и поскольку он давно уже никого в Черном Ящике не беспокоил, можно запросто войти, изложить требования, задать сколько угодно вопросов.

— Ух ты, откуда столько огня? — спросила Рейчел.

Алан сам не знал.

Оставил молодежь в шатре и зашагал в Черный Ящик.

— Добрый день, — сказала Маха.

— Здравствуйте, Маха. Как ваши дела? Карим аль-Ахмад на месте?

Алан слышал свой голос — коммивояжер из иной эпохи. Громкий голос, уверенный, почти властный.

Деньги! Романтика! Самосохранение! Признание!

— Боюсь, что нет.

— А он сегодня будет?

И Маха взирала на него иначе. Он теперь громогласен, оживлен, полон надежд. Она перед ним как будто скукожилась.

— Вряд ли, — промямлила она. — Он в Нью-Йорке.

— В Нью-Йорке? — чуть не заорал Алан. — А Ханна здесь?

— Ханна?

Тут Алан сообразил, что не знает ее фамилии.

— Датчанка? Блондинка?

Хотел просто спросить, но получился приказ: «Блондинка!»

Маха растерялась и ничего не ответила.

Этот шанс Алан не упустил.

— Я к ней зайду.

Что это было? Прием у д-ра Хакем наделил его непонятным могуществом. Он здоров! Он силен! Скоро ему сделают простую операцию, он станет еще сильнее и будет побеждать, побеждать! Блондинка!

И он устремился к лифту. Маха даже не попыталась его остановить. Мог бы, пожалуй, распахнуть крылья и взлететь на третий этаж, но все-таки вызвал лифт. Шагнул — и словно в криптонитовой камере очутился, стал прежним, силы оставили его.

На третьем этаже отыскал кабинет Ханны — там пусто. Судя по всему, она сегодня и не появлялась.

— Вам помочь?

Алан развернулся к молодому человеку — не старше тридцати, в черном костюме с фиолетовым галстуком.

— Я ищу Ханну. — Постарался сыграть ту же роль, что в вестибюле, но не попал в регистр. — Консультанта из Дании!

Вот, точно. Может, все дело в громкости? На одну отметку выше цивилизованной беседы — и уже смахиваешь на президента. Молодой человек мигом переменился. Подтянулся, сложил лицо в официальную гримасу. Тебя считают нулем без палочки или фигурой, возможно, весомой — и все зависит от громкости.

— К сожалению, она сегодня в Эр-Рияде. Я могу быть вам полезен?

Алан выставил ладонь:

— Алан Клей. «Надежна».

Молодой человек пожал ему руку:

— Карим аль-Ахмад.

За которым Алан гонялся.

— Так вы не в Нью-Йорке, — сказал Алан.

— Я не в Нью-Йорке, — ответил аль-Ахмад.

Они постояли молча. Аль-Ахмад его разглядывал. Алан не мигал. Наконец белозубая улыбка смягчила лицо аль-Ахмада.

— Давайте поболтаем, мистер Клей?

Из конференц-зала открывался вид на всю стройку. Алан разглядел канал, гостевой центр, за ним море. Аль-Ахмад извинился за то, что их встреча так долго откладывалась, и пригласил Алана в конференц-зал.

— Минералки? Соку?

Алан взял стакан воды, все еще недоумевая, отчего этот неприступный человек сидит в Черном Ящике, если секретарша сказала, что в Черном Ящике его нет.

— Ваша секретарша сказала, что вас сегодня не будет.

— Она ошиблась, простите. Новенькая.

— А последние два дня вы были?

— Нет.

Алан к нему пригляделся. Молодой, красивый, весьма лощеный, будто сконструирован из хрома и стекла. Зубы ослепительные, кожа вообще без пор. Так свеж и ухожен, говорит с таким аристократическим британским акцентом — очень трудно его оправдывать. С таких людей лепят киношных злодеев. Словно услышав, аль-Ахмад дернул лицом, нарисовал на нем улыбку раскаяния и слегка потерял в красоте.

— То, как с вами до сих пор обходились, решительно неприемлемо.

Алану это понравилось. Неприемлемо.

— Уверяю вас, для нас нет важнее поставщика, чем «Надежна».

Ладно, поверим на слово, подумал Алан.

— Рад слышать. Но у нас есть проблемы.

— Я готов их решить.

Аль-Ахмад вынул блокнот в кожаном переплете и перьевую ручку, снял колпачок, приготовился. Театрально до нелепости, но Алан продолжал ковать железо.

— Мы не можем проводить презентацию здесь.

— Почему?

— Нам нужен проводной доступ.

— Этого я обеспечить не могу.

— Хотя бы вай-фай.

— Его починят. Что еще?

— Не работает кондиционер. Моим сотрудникам плохо.

— Этим немедленно займутся. Что еще?

— Как нам питаться? Мы привозим еду из отеля.

— С завтрашнего дня вам каждый день будут доставлять питание.

Кажется, Алан всемогущ. Бабушка надвое сказала, случится ли все это взаправду, но сделать вид прикольно. Наконец, самый важный вопрос.

— Сколько нам ждать короля?

— Этого я не знаю.

— А по прикидкам?

— По чему?

— У вас есть приблизительный график?

— Нет, графика нет.

Аль-Ахмад уже убирал блокнот в карман.

— Несколько дней?

— Я не знаю.

— Недель?

— Я не знаю.

— Месяцев?

— Надеюсь, нет.

Больше Алану некуда было податься. Аль-Ахмад дал все, о чем Алан просил, а что не знает про короля — ну, Алан и не рассчитывал. Смирился с тем, что здесь никто не знает, куда и когда ездит король. Алан был доволен, ему не терпелось поделиться новостями с коллегами; он встал и протянул аль-Ахмаду руку. Пока прощались, вдалеке на канале узрел странное виденье.

— Это что, яхта?

— Именно. Вчера прибыла. Под парусом ходите?

Спустя несколько минут Алана и Карима аль-Ахмада уже отвезли к каналу, показали судно — тридцатифутовую спортивно-рыболовную яхту, девственно-белую. Три мили прошла. Новехонькая.

— Ходили на такой когда-нибудь? — спросил аль-Ахмад.

Та, на которой ходил Алан, отмотала тридцать лет и стоила на несколько лимонов меньше, но ему хотелось попробовать.

— Ну, примерно, — ответил он.

— Вот и прекрасно, — сказал аль-Ахмад.

Смотритель яхты, хрупкое создание по имени Махмуд, кратко побеседовал с аль-Ахмадом по-арабски — видимо, заключил Алан, аль-Ахмад уговаривал Махмуда разрешить гостю провести яхту по каналу. На руководящих должностях Алан привык к таким привилегиям — его приучили. Испытания «астон-мартинов», эпизодическое пилотирование турбовинтовых самолетов. Но в основном рыбалка. В «Швинне» культивировали рыбалку — на озере Мичиган и где попало. Случалось, летал в выходные на Женевское озеро с вице-президентами, с тщательно отобранными лучшими продавцами. Алан по таким вещам скучал.

Аль-Ахмад вручил ему ключи:

— Передаю командование вам.

Алан сунул ключи в зажигание, повернул. Мотор очнулся и заурчал. Непонятно, какие полагаются скорость и курс в канале неизвестной длины. У него до самого устья такая глубина? Можно выйти из города в открытое море?

— Пока нет банок, мы в шоколаде, — сказал Алан, и оба рассмеялись: какие банки? Канал плоский и чистый, как бассейн.

Алан поддал газу. Яхта отчалила и пошла по бирюзовым водам. Ни единого пятнышка на них — ни кусочка мусора в воде, на дне ни царапинки.

Минуту назад стояла духота, но чудесный ветер разгонял ее, трепал им волосы. Алан обернулся к аль-Ахмаду — тот широко улыбался, задирал брови: мол, хорошо я подстроил? Алану нравился этот человек, нравилась яхта, и канал, и зачаточный этот город.

Справа проплыли фундаменты будущих домов, впереди над каналом возник пешеходный переход. Аль-Ахмад описывал планы строительства в этом районе.

— Вы ведь жили в Чикаго? — спросил он.

Будет немножко похоже на Чикаго, поведал он, немножко на Венецию. Набережные, много причалов, рестораны у воды, водные такси. Эстетично, к тому же экологично. Вокруг Джидды обычно сгущается смог, плюс заводы пластмасс, так что выбросы надо сократить до минимума. Пускай люди ездят на работу на каяках.

— Водные велосипеды, гондольеры, что угодно, — сказал аль-Ахмад. — Здесь сворачиваем.

От канала отпочковался приток, Алан свернул и вскоре увидел строительство финансового центра, про который американский архитектор рассказывал в посольстве. Здесь было пустовато — огромный земляной диск посреди воды, — но все равно захватывало дух. Эти стеклянные башни, что вздымались из ясных вод и отражались в них.

Хотелось остаться здесь. Посмотреть, как растет этот город, яхту зафрахтовать. Скажем, на Солнечной пристани. Сколько здесь хотят за квартиры? Заключив сделку, Алан сможет себе это позволить. А сделка, похоже, у него в кармане. Надо только подождать. Аль-Ахмаду он понравился, аль-Ахмад ему доверяет, иначе не пустил бы вести блестящую белую яхту по девственным городским каналам. Алан уже вписан в истоки этого города. Он дважды, трижды обогнул финансовый остров.

Оба они — счастливые люди, провидцы. Впервые с приезда Алан почувствовал, что он на своем месте.

Когда Алан ворвался в шатер, двое из троих бодрствовали за ноутбуками. Кейли спала в углу. Алан разбудил ее, всех собрал, поделился новостями, и молодежь почти мигом превратилась в мотивированных и умелых сотрудников, которых и нанимала «Надежна».

Через час ожил вай-фай — стало возможно работать. Аль-Ахмад сдержал слово — он, к облегчению Алана, умел добиваться результатов. Вскоре явились электрики, починили кондиционер. После обеда в шатре похолодало до шестидесяти восьми градусов, и молодежь установила оборудование — экраны, проекторы, колонки. Обклеили сцену разметкой, коротко отрепетировали.

К четырем готовы были тестировать голограмму. Связались с Лондоном — ближайшим офисом «Надежны», который соответствующим образом оборудован, и к пяти, как раз к прибытию автобуса, дважды прогнали двадцатиминутную голографическую презентацию. Все работало как часы. Потрясающе. По сцене в шатре у Красного моря разгуливал их лондонский коллега — в реальном времени отвечал на вопросы, общался с Рейчел и Кейли. Только «Надежна» создавала такие технологии, только «Надежна» оправдывала затраты. Выпуск прототипа в США обошелся катастрофически дорого, но нашли поставщика в Корее, он делает линзы по спецификациям в пять раз дешевле, чем в Америке, и еще дешевле, если выпускать их на китайском заводе. «Надежна» получит огромную прибыль с каждой единицы, но мало того, технология телеприсутствия — неотъемлемый элемент многогранных телекоммуникационных амбиций «Надежны», ее таланта подключать целые города, а главное — вот так восхищать. Алан ни на миг не усомнился, что по прибытии короля презентация мгновенно обеспечит им контракт.

После второго прогона Алан поздравил каждого, и молодежь хохотала над его воодушевлением. Но хохотали они, вновь его зауважав. Он теперь обновленный человек, оживленный. Он сделал дело, и они это понимали. Он наладил то, что следовало наладить, замостил им дорогу к успеху, снова встал у руля.

XXV

Несколько дней проплыли облачками. Однако в среду на повороте к ЭГКА царил бедлам. Впервые с приезда Алана в воротах пробудилось движение. Перед автобусом еще десять машин: внедорожники и грузовики с пальмами, бетономешалка, череда такси и фургонов. И все гудят.

Молодежь металась по шатру, расставляла стулья, клеила разметку на сцене, проверяла микрофоны.

Первой его заметила Рейчел:

— Что, правда сегодня?

Алан не знал.

— Похоже на то, — сказал он.

Брэд оторвался от проектора:

— Мы будем готовы.

Вдоль стенки поставили огромный стол, футов сорок, крытый белой скатертью и заставленный серебристыми мармитами. Уже принесли еду — горячие блюда и закуски, саудовские и западные, от конских бобов до ризотто и шаурмы. Пакистанцы расставляли белые диванчики рядами перед сценой.

Алан выбежал из шатра, помчался в Черный Ящик — может, прояснят, когда ожидается визит. Услышал вертолет, поднял голову и увидел два; пролетели низко, приземлились где-то у гостевого центра. Алан дотрусил до двери.

Маха за секретарским столом, прежде такая бесполезная, сегодня рада была поболтать. «Блондинка!» Сказала Алану, что если король прибудет, свита предупредит за двадцать минут. А так «Надежне» лучше подготовиться и ждать весь день.

Алан вернулся в шатер. Брэд сидел на сцене по-турецки, яростно стуча по клавишам ноутбука. Рейчел и Кейли стояли внизу, говорили по мобильным. Алан приблизился к Брэду:

— Мы готовы?

— Две минуты.

Через две минуты, едва Брэд объявил, что они с лондонцами готовы протестировать голографическую презентацию, в шатер вошел человек, которого они прежде не встречали. Высокий саудовец в белой дишдаше и с кожаным «дипломатом». Остановился на пороге, будто не желал нарушать их личное пространство, и поднял руки, чтобы привлечь внимание тех, кто носился по шатру.

— Дамы и господа, с прискорбием сообщаю, что король сегодня не прибудет. Вас дезинформировали.

И поведал им, что кто-то где-то что-то неверно понял. Кто-то в королевском отделе по связям дал кому-то в «Эмаре» неточную и неподтвержденную информацию, и недостоверная новость, увы, широко разошлась. График прибытия короля в ЭГКА еще предстоит уточнить, пока же король находится в Иордании, где и пробудет ближайшие три дня.

В первые минуты настроение у молодежи упало до отчаяния. Алан глянул на Брэда: похоже, у того случилось одно из крупнейших в жизни разочарований. После краткого траура Кейли и Рейчел вернулись к своим ноутбукам — обеих, видимо, вполне устраивало, что в шатре есть диваны, пища и стабильный вай-фай, и они удовлетворенно жевали; Брэд лежал на сцене меж проекторов, раскидав ноги, точно плюшевый медвежонок.

Алан вышел и узрел ту же суету, только в обратной последовательности. Грузовики уезжали, такси и фургоны исчезли, город захлопывался.

Он побродил по стройке, отметил, где что отлакировали с утра. Вокруг Черного Ящика возник широкий цветочный ров. На набережной столпились пальмы — с утра посадили еще сотню. Вдалеке фонтаны вокруг гостевого центра стреляли в воздух блистающими струями.

Пока стоял у подножия лестницы к Черному Ящику, из подземного гаража выехал черный внедорожник. Затормозил рядом, опустилось стекло, появилась светловолосая голова, улыбчивое лицо. Ханна.

— Восторг через край, — сказала она.

— Да уж.

— Ложная тревога, извини.

— Не извиняйся. Боевые учения тоже полезны.

— Я в Джидду. Подвезти?

Алан задумался. Оставаться в городе незачем. Но оставаться наедине с Ханной неохота.

— Надо к коллегам вернуться, — сказал он.

— Ты нормально?

— Нормально, — сказал он.

Она вздернула брови — дескать, может и расспросить, если он даст повод заподозрить, что расспросы не помешают. Он смолчал, она помахала и уехала.

Не успел он с места сойти, его окликнули:

— Алан!

Поднял голову, глянул на Черный Ящик. По ступенькам сбегал человек — явно знакомый. Алан не сразу распознал. В последний момент лицо сфокусировалось. Человек уже подбежал, протянул руку:

— Муджаддид. Экскурсия. Помните?

— Разумеется. Очень рад, Муджаддид.

— Как все поволновались-то сегодня, а?

Да, согласился Алан, поволновались знатно.

— А я вас искал, — сказал Муджаддид. — Я тут поговорил с Каримом аль-Ахмадом, он рассказал, что вы катались по каналам и вам понравилось строительство.

— Я был в восторге. Я по-прежнему в восторге.

— Вот и прекрасно. Короче, как вы знаете, я тут отвечаю за продажу недвижимости частным лицам и, надеюсь, вы не сочтете меня навязчивым, если я предположу, что вас может заинтересовать покупка жилья в Экономическом городе короля Абдаллы.

Возразить Алан не успел — Муджаддид уже принялся живописать многочисленные прелести второго дома (он использовал выражение pied-à-terre[15]) — в ЭГКА, тем более для человека, который, вероятно, много времени будет работать здесь над ИТ. Расслышав в этой тираде почти обещание, прозрачный намек на то, что «Надежне» нерушимо гарантирован контракт, Алан пережил приступ оптимизма. И согласился осмотреть дом.

— А вы знали, что кое-кто из наших уже здесь живет? — поинтересовался Муджаддид.

Алан не знал, однако это объясняло, что за лица иногда мелькали в верхних этажах.

Они вошли в здание; Муджаддид задержался в огромном вестибюле. Потолки тридцать футов, стеклянная ротонда.

— Величественно и уютно, правда? — Скорее крикливо и зловеще, но Алан весело кивнул.

— Как вы, вероятно, знаете, один этаж достроен, и сейчас в квартирах живут сотрудники. Я хочу вам показать — вы увидите, какая роскошь и какой комфорт обеспечены здесь даже на ранних этапах стро…

Муджаддид осекся, извлек из кармана телефон и уставился в экран. Что-то его встревожило, и он ответил на звонок. Последовала краткая беседа на арабском; договорив, он жалобно улыбнулся:

— Не отпустите меня на минутку? Важные новости из офиса, надо бежать на совещание. Это, к сожалению, неизбежно.

— Без проблем.

— Я скоро вернусь.

Видимо, лицо у Алана было расстроенное — он, пожалуй, и впрямь расстроился, не хотел остаться один. Муджаддид сочинил новый план:

— А давайте вы сами подниметесь на пятый этаж? Позвоните в квартиру 501. Я предупрежу владельца, он вам все покажет. Так даже лучше. Он тут с первого дня, его рекомендации ценнее моих. Зовут Хасан.

Муджаддид снова извинился и убежал.

Алан побродил по первому этажу, по будущему «Вольфгангу Паку», будущей пиццерии «Уно». На полу пыль и песок. На всем этаже из мебели — только огромная стальная решетка, торчавшая в центре, точно каркас одинокого передвижного небоскреба. Бродит по пустому дому как дурак, право слово, — но ведь нельзя грубить. Надо сходить на экскурсию. Может, услуга за услугу? Он купит квартиру — с ним подпишут контракт? Хочешь дружить — изволь хотя бы глянуть.

Он дошел до конца и отыскал еще одну лестницу, темную и бетонную. На третьем этаже услышал голоса — близко, прямо за пожарной дверью. Муджаддид сказал, пятый этаж, — может, имел в виду третий?

Алан распахнул дверь, и оттуда вырвался гулкий рев. Громадный неотделанный зал, толпа народу, одни в белье, другие в красных комбинезонах, все орут. Он видел на картинках тюремные спортзалы, переоборудованные в общажные спальни, — один в один. Полсотни коек, между ними на веревках висит одежда. Койки, впрочем, пустые: люди толпились посреди комнаты, облаивали друг друга и пихались. Алан вошел посреди какой-то ссоры. Этих рабочих он видел на стройке; Юзеф говорил, они малайцы, пакистанцы, филиппинцы.

Хотелось уйти, и поскорее, но невозможно оторваться. Что происходит? Надо хоть понять, из-за чего сыр-бор. Двое сцепились в центре. У одного что-то в руке. Алан не разглядел — в ладони умещается. Деньги? Маленький какой-то предмет. Ключи?

Один человек на краю толпы заметил Алана и подтолкнул соседа. Оба уставились огорошенно. Один поманил — видимо, разнять драчунов, которых не удавалось разнять им. Алан шагнул ближе, но второй махнул рукой, отогнал. Алан остановился.

Тут его заметили еще несколько человек и сообщили о нем на весь зал. Все стихло, драка прекратилась. Все — человек двадцать пять — застыли, будто Алан явился проводить инспекцию. Первый человек поманил его снова. Алан шагнул, но не заметил глубокой борозды в полу. Туфля застряла, он замахал руками, падая навзничь. На миг восстановил равновесие, но поскользнулся на песчаном полу и резко качнулся влево. Чуть не рухнул, но вовремя нащупал стену и выпрямился. Двадцать пять человек все это наблюдали.

Вариантов два. Можно, выставившись полным ослом, ретироваться, не раскрыв рта, а можно не отступать: они же не засмеялись и, видимо, по-прежнему видели вокруг него какую-то ауру Он странный, да еще эта его одежда, как будто Алану, в отличие от них, здесь самое место.

Алан помахал:

— Добрый день.

Несколько человек кивнули.

Шагнув ближе, он почуял рабочий запах — пот, сигареты, нестираное белье.

— Ну-с, и что тут у вас происходит? — спросил Алан. — В чем дело? — В собственном голосе различил намек на британский акцент. Это еще откуда? Ему не ответили, но не сводили с него глаз.

Приободрившись — они, видимо, верят в его посреднические таланты, — Алан пробрался между ними и велел драчунам показать руки. У одного ладони были пусты. У другого в правой руке мобильный. Старая модель, раскладушка с треснувшим экраном. Похоже, кто-то выкинул. Ну точно — Алан вспомнил и вздрогнул. Кейли, наверное. Телефон, который она выбросила в первый день.

— Где вы это нашли? — спросил он человека с телефоном.

Тот не ответил. Даже не понял.

— Кто-нибудь говорит по-английски? — спросил Алан.

Кое-кто понял вопрос, но затряс головой. На языке Алана ни один не говорил. М-да, закавыка. Не выяснишь, как к ним попал телефон и чей он по праву. Не разберешься, по какой такой причине они дрались, кто прав, что между этими двумя произошло, что произошло между теми, кто стоит за этими двумя. Может, это давнее соперничество — междоусобица, длится многие месяцы, а то и века? Не поймешь.

Вдруг в кармане найдется четвертак? Сунул руку — четвертак нашелся. Бросить монетку — тоже способ уладить дело, ничем не хуже прочих.

— Так, — сказал он. — Кто угадает, орел или решка, тот получит телефон. Договорились?

Показал драчунам монетку — орла, решку. Те вроде поняли. Подбросил в воздух, поймал, прихлопнул ладонью, указал на того, у которого телефон:

— Угадывай.

Тот ничего не сказал. У них такой игры не было. Пока Алан раздумывал, как объяснить, что такое орел и решка, второй драчун схватил телефон, выскочил за дверь и побежал вниз по лестнице. На несколько долгих секунд первый растерялся. Кажется, рассчитывал, что Алан знает, как поступить. Но Алан не знал, и едва это выяснилось, первый помчался за вторым — за дверь и по лестнице.

Рабочие тотчас помрачнели. Обступили Алана, заорали. Тянули его за рукава. Пихали в спину. Гнали прочь. Он попятился, извиняясь, не решаясь повернуться к ним спиной и удрать. Наконец повернулся, удрал вслед за теми двумя, но сообразил, что спускаться на первый этаж не стоит: а вдруг вернется первый, проигравший? Алан ринулся наверх — в лестничном колодце загрохотали шаги. Несколько человек побежали за Аланом.

Он свернул на четвертый этаж. Распахнул дверь, побежал по этажу. Вокруг пустота, одни столбы — ни стен, ни балок, ничего. Дверь за ним не захлопнулась. Он услышал грохот — рабочие вбежали за ним. Все равно преследуют. Побьют, убьют? Он же в белой рубашке и хаки! Он не оглядывался. Пробежал этаж насквозь, до лестницы. Пихнул дверь и ринулся наверх.

Надо найти 501-ю квартиру. Внизу шаги — бегут наверх. Он дышал с трудом, задыхался. На пятом этаже толкнул пожарную дверь, привалился к ней — передохнуть и задержать преследователей. Огляделся — кажется, он перенесся в будущее. Как будто совсем другой дом. Пятый этаж доделали — современная обстановка, ни одной детали не упущено.

Он ждал, что рабочие ломанутся за ним, но на лестнице стояла тишина. Они что, боятся достроенного этажа? Их власть сюда не распространяется? В этом брезжил некий смысл.

Алан потрусил по длинному коридору, освещенному чередой люстр. Потолок густо-синий, как летняя гроза, обои — полосатая кукурузно-охряная симфония. Мягчайший ковер — кремовый, рябящий, точно под вздохами ветерка. Дверные ручки, электрические розетки, полированные тиковые столики, огнетушители — все до одного признаки цивилизованного бытия.

Не веря глазам и себя не помня, Алан отыскал квартиру 501 и постучал. Открыли сразу, будто человек в костюме и, кажется, эскотском галстуке весь день простоял, держась за дверную ручку.

— Мистер Клей, я полагаю. — Ровесник Алана, чисто выбрит, в очках, лукаво улыбается.

— Хасан?

— Очень приятно.

Они пожали друг другу руки.

— Я боялся, вы потерялись.

— Я, по-моему, и потерялся.

— Заходите.

Квартира была огромна, просторна, омыта янтарным светом. Занимала всю стену дома, панорамное окно за панорамным окном. Декор изыскан: блестящие полы твердой древесины, вручную сотканные ковры, низкие диваны и столики середины столетия, редкие мазки антиквариата — огромное зеркало с сусальной рамой, по центру трещина, точно молния. Над камином четыре рисунка — то ли Дега, то ли его копиист, такой же любитель танцовщиц. Из всех углов источается классическая музыка.

— Вы себя хорошо чувствуете? — спросил Хасан. — Вы что, марафон бежали?

Алан не улавливал из коридора ни звука — преследователи ни за что сюда не сунутся. Он сбежал, он спасся. Здесь совсем другой мир.

— Нормально, — сказал он. — По лестнице поднимался. Я не в форме.

Придвинулся ближе к окну — и застыл, глядя на море. Внизу увидел шатер, совсем маленький, — как так, это же всего пятый этаж? За шатром берег — Алан отыскал то место, где сидел у воды.

— Чаю?

Алан обернулся, открыл было рот.

— Или чего поинтереснее?

Алан улыбнулся, решил, что это шутка, но Хасан стоял перед барной тележкой, сплошь стекло и золото, и рука его лежала на хрустальном графине.

— Да, если можно.

Алан ничего не понимал про эту страну. Ни одно правило здесь не соблюдали последовательно. Только что он столкнулся с армией нищих малайских работяг, заселившихся в недостроенный дом; поднялся на два этажа — и очутился в жилище неописуемой изысканности. Где пьет с человеком, который, надо полагать, мусульманин, и к тому же влиятельный.

Хасан вручил ему что-то похожее на скотч и указал на кожаный диван. Они устроились друг против друга на белоснежном сиденье буквой П.

— Ита-а-ак, — сказал Хасан, растягивая слово, пока оно не вместило много разного, исключительно неприглядного. Закинул левую ногу на правую — еще чуть-чуть, и вышло бы элегантно. Хасан слегка настораживал, и Алан разглядел почему: лицевой тик, точнее, два, парные. Левый глаз прижмуривался, затем кривился рот, словно раздражался, что его отвлекает глазной тик. И опять: моргнул, скривился.

— Успели дом посмотреть?

Алан рассказал, как наткнулся на рабочих на третьем этаже. О драке не обмолвился — мало ли, вдруг этих людей, которые тут все равно что одноразовая посуда, массово уволят и быстренько заменят новыми.

— Я очень сожалею. Как вы оказались в том крыле?

— Да вот забрел.

— И что рабочие?

— Рабочие как рабочие. Слоняются там.

— Вас это потрясло? Что вы их там увидели?

— Не очень. Меня тут ничего не удивляет.

Хасан усмехнулся:

— Хорошо. Это прекрасно. Остальные не живут на стройке. Может, вы замечали трейлеры. Еще?

И подлил Алану скотча. Первая доза исчезла быстрее, чем полагалось.

— Как продвигаются дела? — спросил Алан. Думал, что вопрос риторический. Этот человек втюхивает здесь квартиры. Ответ ожидался краснобайский.

— Честно? Тяжко.

Никто, объяснил Хасан, ничего не обещает твердо, а те немногие франшизы, что купили недвижимость первыми, когда только объявили о строительстве и началось освоение территории, за прошедшие годы передумали. Сомневаются в жизнеспособности застройщика «Эмара». Беспокоятся, что к делу причастна компания, принадлежащая семье бен Ладена. А главное, тревожатся, что город умрет вместе с королем Абдаллой. Что без его реформаторства, без его терпимости к прогрессу по мелочи все откатится назад, а все свободы, обещанные в ЭГКА, будут втоптаны в песок.

— Но у вас на первом этаже вот-вот ресторан откроется, — заметил Алан.

— Блеф, как ни прискорбно. Мы эти помещения пока не продали. Еще выпьете?

Алан уже прикончил второй стакан.

Хасан отошел к бару, позвякал бутылками.

— Алан, это серьезный бизнес. Если купите квартиру сейчас, заплатите крохи ее стоимости через год-два. Продадите — получите вдесятеро больше.

Юзефовы прогнозы вернулись рикошетом. Город разоряется, «Эмар» разоряется, никакого города не будет. Замысел скончается вместе с Абдаллой.

Хасан принес Алану стакан.

— Спасибо, мой друг, — сказал Алан.

Хасан улыбнулся:

— Приятно с кем-то выпить.

Алан спросил про короля — почему тот не тратит денег на город, не доведет строительство до конца или хотя бы до функционального состояния, пока жив?

— Есть такая арабская пословица: одной рукой в ладоши не хлопнешь. Мы не можем построить город одни. Нам нужны партнеры.

— Да ладно, — сказал Алан. — Абдалла выстроил бы его лет за пять, если б захотел. Зачем двадцать лет тянуть?

Хасан продолжительно поразмыслил.

— Я понятия не имею, — сказал он.

И вместе они посетовали на факторы без счета, которые имеют над ними власть, но им неподвластны. Хасан прожил в ЭГКА год, задумал стать городским пионером, принимал десятки таких, как Алан, вместе с ними пытался провидеть их роли в этом городе.

— Может, когда-нибудь здесь будет славная жизнь, — сказал Хасан. — Но боюсь, нам недостает сил закончить.

И, не находя в себе сил уйти или сделать хоть что-нибудь, Алан остался у Хасана — еще много часов они играли в шахматы и пили скотч. Уходя, Алан был близок к опьянению и чувствовал себя превосходно. Шагнул на лестницу, хотел спуститься, но пошел наверх. Миновал закрытую дверь, но лестница вела выше, и в конце концов он распахнул дверь на крышу. Открылся такой вид, что сердце зашлось, — пляж, дома, каналы, пустыня, и все окутано шепотом золотого сияния. Пора уходить, но никак не шевельнешься.

XXVI

Спал хорошо, сам не понял, отчего так, а когда проснулся, телефон опять красно мигал. Алан послушал сообщение от Юзефа. Тот уезжал и хотел заехать попрощаться. С утра приедет, если Алан не позвонит. Алан вздохнул — какое облегчение. К утру в нем поселилась тревога: вдруг с его другом что-то случилось? Характерная проблема стабильной всемирной связности: пауза дольше двух-трех часов провоцирует апокалиптические прогнозы.

Алан оделся и на лифте слетел через атриум в вестибюль.

— Вы приехали.

— Приехал. — Выглядел Юзеф неважно.

— Вы как?

— Да не знаю. Психанул слегка.

— Муж?

— И его прихлебалы, ага. Домой ко мне заявились.

— Вы же вроде у родственника жили.

— Жил, но он дергался. Он с бабушкой живет, не хотел ее беспокоить. Ну я и поехал домой. Приехал, а через час эти.

— И что они?

— Давайте присядем на минутку?

Подошел официант, Юзеф заказал эспрессо.

— Вчера сижу, смотрю Барселону против Мадрида — видели этот матч?

— Юзеф!

— А, ну да. Слышу, снаружи кто-то скребется. Глянул — под окном трое. Чуть не обосрался.

— И что они?

— Постояли под окном, и все. Мне хватило. То есть они знают, где я живу, не боятся явиться, встать за окном и поглазеть на меня. Надо уезжать.

— Господи, какой ужас.

— Да, есть немного.

— Куда поедете?

— К отцу в горы. Они туда не потащатся. И деревенские меня постерегут. У них есть ружья, вся фигня.

Алан как-то сразу представил ковбойскую перестрелку. Заманчиво — неизвестно почему.

— Так не пойдет, — сказал он. — Оставайтесь здесь. Я договорюсь, вам дадут номер. Тут охрана. Безопасно. Будете невидимкой.

Пока Алан говорил, его план даже стал походить на правду. Юзеф отмахнулся:

— Нет уж. Хочу домой. Выходные. Самое время уехать.

— Надолго?

Алан вдруг испугался, что больше Юзефа не увидит.

— Не знаю. Несколько дней — дух перевести. Посижу на горе, оттуда все вокруг видать. И прикину, что дальше. Я затем и приехал. Я, может, задержусь, вот и хотел попрощаться, если больше не увидимся.

Лицо у Юзефа было довольно бесстрастное. Такой уж он человек. Но Алан понимал, что должен быть рядом с Юзефом, что на тысячу миль окрест не встретишь других здравомыслящих людей.

Спустя десять минут Алан сидел в машине, его рюкзак валялся в багажнике, машина направлялась в горы, и Алана захлестывала эйфория. Проехали несколько миль по шоссе, затем Юзеф свернул:

— Надо к отцу в лавку заглянуть. Взять ключи, спросить разрешения пожить, все такое.

— У вас нет своих ключей? — спросил Алан.

— Я о том и толкую. Он меня за мальчика держит.

В центре города они штопором поднялись в шестиэтажный гараж.

— Это Старый город?

На вид совсем новый.

— Старый город сейчас — это квартала три, — сказал Юзеф. — Остальное снесли в семидесятых.

Гараж притулился возле торгового центра. Эскалатор за эскалатором Алан и Юзеф спускались ниже, мимо ювелирных и сумочных магазинов, мимо стаек девушек в абайях и с блестящими ридикюлями на локтях, мимо ватаг молодых людей, которые жадно этих девушек разглядывали.

Юзеф вывел Алана с первого этажа в проулок — по дороге потерялась пара столетий. Этот район Старого города — паутина переулков, где обосновались лавочники. Торговали орехами, конфетами, электроникой, футболками, но популярнее всего женское белье, обильно выставленное в витринах. Алан вопросительно покосился на Юзефа, а тот пожал плечами: мол, вы только сейчас поняли, что Королевство — противоречивая страна?

— Сюда, — сказал Юзеф и остановился футах в двадцати от углового магазина — сплошь стекло, внутри тысячи сандалий. За прилавком стояли двое. Один сверстник Алана — видимо, отец. Был и другой, гораздо старше, согбенный; тяжко опирался на прилавок, словно только прилавок его и держал. Лет восьмидесяти, не меньше.

— Который из них?.. — начал Алан.

— Сюрприз: старший, — угрюмо ответствовал Юзеф. — Я вас познакомлю.

Они приблизились, и старик смерил Юзефа взглядом. Сощурил глаза, надул губы. Юзеф кашлянул в плечо, замаскировав тем самым слово «козел». Они вошли.

— Салам, — бодро сказал Юзеф.

Отец, сын и продавец обменялись рукопожатиями и парой слов на арабском, затем Алана, похоже, представили, и Юзефов отец на него глянул. Алан протянул руку и тот потрогал ее, точно собаку-попрошайку за лапу. Юзеф с отцом не проговорили и минуты, затем отец повернулся и скрылся в глубине лавки. Следом ушел продавец.

— Ну вот вы и познакомились, — сказал Юзеф. — Великий человек.

Алан не нашелся с ответом.

— Я сказал, что еду в горы. Он обещал предупредить смотрителя. Я так понимаю, ключ не понадобится. Можем ехать.

Они направились к дверям. На пороге Юзеф остановился:

— Погодите, хотите сандалии? Вам понадобятся.

— Нет уж.

— Да-да-да. У вас какой размер?

Одни сандалии, от пола до потолка. Все кожаные, разукрашенные и простроченные. Сделаны вручную, сработаны грубо. Ну, выбрали. Юзеф оставил деньги на прилавке, и они с Аланом снова вышли в переулок.

— Вот такой он, мой дражайший папаша, — сказал Юзеф, закуривая. — Он и в целом-то не очень дружелюбный. И работа моя ему не нравится. А уж когда я вожу американцев, он совсем не в восторге.

Они возвращались к гаражу.

— Но вы же учитесь. Чем вам полагается заниматься?

— Он, не поверите, хочет, чтобы я вкалывал на него. Я пытался, но это был кошмар. Вообще друг друга уважать перестали. На него работать — хуже не придумаешь. Шпынял меня целыми днями. И считал, что я ленюсь. Ну, я уволился. Надо бы приучиться не таскать к нему гостей.

— Должен сказать, — начал Алан и осекся. Хотел было поддержать Юзефову антиотцовскую диатрибу, но понял, что не может. Он теперь защитник Руби — значит, посредничает между всеми детьми и их загадочными родителями; так, что ли?

Алан боялся за Юзефа. Боялся за его жизнь, боялся за его отца. Юзеф считал, то и другое банально, — в таком возрасте всегда кажется, что все проблемы решаемы или не стоят решения.

— Должен сказать, — снова начал Алан, — я уважаю то, что он делает. Ваш отец шьет и продает обувь. Чистое, честное занятие.

Юзеф фыркнул.

— Ничего он не шьет. Он ее закупает. Шьют совсем другие люди. А он прикарманивает наценку.

— И все равно. Это искусство.

Помнится, Джо Триволи называл это танцем.

— Наверняка мог бы и сам шить, если б захотел.

— Да нет, — сказал Юзеф. — Он их просто закупает оптом. Шьют в Йемене. Он в жизни ни одной сандалии не сшил.

Несколько минут на шоссе — и Юзеф взбодрился. Ему не терпелось показать Алану свою крепость — огромный дом, который построил отец. Верхушку горы сровнял, говорил Юзеф. Он столько раз это говорил, что Алан сбился со счета. Здесь пустила корни гордость Юзефа — его отцу, пускай и недругу, достало силы, или власти, или богатства, или дальновидности, чтобы сровнять гору.

Они ехали на юг, перед ними разворачивался город — современный центр, потом теснота желтоватых многоэтажек, сомалийских и нигерийских автосервисов, — и тут Юзефу позвонили. Он засмеялся, поговорил по-арабски и внезапно развернул машину.

— Салем тоже едет, — сказал он, играя бровями.

Салем, объяснил Юзеф, — один из старейших его друзей, маркетолог, работает на американскую компанию, которая выпускает подгузники.

— Но сам он хиппи, не торговец заскорузлый, — прибавил Юзеф и тотчас испугался, что обидел Алана. — Простите, — сказал он, однако Алан нисколько не обиделся. Нет такого контекста, в котором слово «торговец» способно его обидеть.

Они припарковались в проезде между небольшими жилыми домами. Юзеф погудел, и по ступенькам сошел юноша лет двадцати пяти, с акустической гитарой в чехле. Забрался на заднее сиденье, пожал Алану руку, и они тронулись.

Салем пришелся бы весьма ко двору где-нибудь в Венис-Бич или Амстердаме. Длинные волосы, исполосованные сединой, седеющая эспаньолка, модные очки, большие глаза. В пейслийской рубашке и джинсах. Английский еще американистее, чем у Юзефа, хотя Алан думал, что здесь такого быть не может.

Первые десять минут Салем, опираясь на спинки передних сидений и сунувшись лицом между Аланом и Юзефом, описывал наичуднейшее свое недавнее переживание: в собственном доме он встретил раба.

— Расскажи, как он там сидел и плакал, — сказал Юзеф.

Салем поведал, что несколько дней назад на лестнице у него в подъезде сидел немолодой человек. Салем его обошел, а потом заметил, что человек в смятении и безутешно рыдает.

— Я спросил, в чем дело. Он сказал, что он раб и хозяева его освободили. А он не знает, куда податься. Эти люди — его семья.

— Ваши соседи?

— Этажом ниже.

Салем жил в доме год, иногда видел этих соседей — пять человек, входят-выходят — и немолодого мужчину тоже встречал. Но только сейчас узнал, что мужчина — не друг семьи и не дядюшка, а раб, которого привезли из Малави.

— Пора жилье менять, — сказал Салем.

— Мне тоже, — ответил Юзеф. Поговорили, не снять ли квартиру вместе, в другом районе, в другой стране. Салем Королевством уже наелся. Здесь ему ловить нечего.

— Запредельная тоска, — пояснил он.

Алан еще переваривал историю про раба, и тут Юзеф с Салемом заговорили о депрессиях и суициде.

— Тут, наверное, не так плохо, как у вас, — сказал Салем Алану. — Но вы удивитесь. Половина женщин на прозаке. А у мужчин утечка энергии, и это опасно.

Он говорил о безрассудстве пред лицом отчаянной нехватки возможностей, о том, что люди не так уж боятся смерти. О нелегальных автогонках в далекой пустыне — богатый молодняк носится на «БМВ» и «феррари», часто калечатся или погибают, и все об этом помалкивают, никто ничего не знает. Юзеф и Салем затараторили по-арабски — обсуждали, как вскоре выяснил Алан, не свозить ли его посмотреть гонку.

— Может, на обратном пути смотаемся, — сказал Салем. — И может, на концерт, — прибавил он.

Концерты тоже проводились в пустыне. Салем — музыкант, киношник, поэт, но в основном автор-исполнитель, хотя открыто репетировать ему нельзя и выступать тоже, разве что на подпольных концертах или в пустыне. В Эр-Рияде хуже, но и в Джидде жизнь музыканта — сплошная борьба. Некогда казалась романтической, ныне подрастеряла блеск. Салем подумывал переехать куда-нибудь на Карибы и играть по барам.

Город закончился, и вскоре дорога рассекла пустыню, плоскую и красную, только изредка стоянки да выходы пород. Широкое скоростное шоссе, над ним безжизненно повисло солнце. Алан устал. Задремал, умостив голову на ремне безопасности, убаюканный, усыпленный пылкой арабской болтовней.

Проснулся оттого, что хлопнула дверь. Машина не двигалась. Огромная стоянка, вокруг магазины и рестораны. Юзефа нет, Салем тыкал пальцами в телефон. Алан прищурился, увидел, как Юзеф трусит к гастроному.

Сел, вытер слюни со щеки.

— Надолго я отрубился? — спросил он.

Салем не поднял головы.

— Где-то с час. Вы храпели. Очень симпатично.

К его окну подошла девочка лет семи. Салем поспешно нажал кнопку, заблокировал дверь. Девочка не ушла — стояла под окном, стучала, потирала пальцами.

Тут Алан заметил, что вокруг десятки женщин и детей, в основном девочки, все в черных паранджах, бродят между машинами, подходят к окнам, отходят.

Алан опустил было окно. Увидев сочувственное лицо, девочка кинулась к нему, вытянув руки.

— Не надо, не надо! — сказал Салем. — Закройте.

Алан послушался и чуть не прищемил девочке пальцы. Она все настойчивее стучала в стекло — голова просительно склонена, губы лихорадочно движутся. Алан улыбнулся, показал ей пустые ладони. Она не поняла или не захотела понять. Продолжала стучаться.

Салем ей помахал, пальцем ткнул вверх. И все — девочка повернулась и отошла. Фокус.

— Что это значит? — спросил Алан. — Когда вверх показываешь? — И повторил жест.

Салем опять глядел в телефон.

— Это значит «Бог подаст».

— И помогает?

— Вполне. Прекращает дискуссию.

Когда к окну приблизилась другая девочка, с пожелтелыми и остекленевшими глазами, Алан показал вверх. Девочка испарилась.

— Не расстраивайтесь, — сказал Салем. — Они пристойно живут.

Алан оглядел стоянку и наконец разглядел очевидное: огромные толпы народу одновременно ехали в одну сторону. Теперь он заметил. Впереди мужчина в «мерседесе» — из одежды только белые тряпки да сандалии. Целые семьи затариваются на долгую поездку.

— Паломничество? — спросил Алан.

Салем что-то листал в телефоне — щелкало, как счетчик Гейгера.

— Еще не официальный хадж. Хадж в ноябре. А это умра — малое паломничество, для тех, кто на большое не попадает.

Из гастронома вышел Юзеф с тележкой продуктов. Салем отпер двери, Юзеф загрузил багажник. Несколько секунд — и они снова в пути, Алан снова задремывает. Черное шоссе такое гладкое, солнце такое крошечное, все это нагоняло сон. Проснулся от жаркого спора попутчиков.

— Что такое? — спросил Алан.

Юзеф ткнул пальцем в знак над дорогой. Впереди шоссе раздваивалось — три главные полосы открыты только для мусульман. Красный знак указывал на объезд вокруг Мекки для транзитных неверных. Юзеф подумывал провезти Алана центральной дорогой.

— Напялим на вас дишдашу. Сойдете за своего.

— Оно того не стоит, — сказал Салем. Он сердился. — Каких-то лишних двадцать минут. Прошу тебя.

Юзеф глянул на Алана:

— Хотите контрабандой?

Алан контрабандой не хотел. Не хотел нарушать никаких таких правил. Но они мчались по левой полосе, и съезд для неверных, до которого еще три полосы вправо, стремительно приближался.

Салем изверг поток арабских слов. Юзеф не ответил. Разразился хаос. Салем нырнул через спинки сидений к рулю. Алана отнесло к двери. Юзеф треснул Салема по рукам и хлопнул по лицу. От звонкого шлепка весело расхохотался. Салем ретировался на заднее сиденье переживать разгром.

Затем Юзеф плавно съехал вбок через все шоссе и вскоре оказался на дороге для неверных. В зеркальце заднего вида разочарованно уставился на Салема:

— Отец. Я ж пошутил. Пошутил. Выдохни.

Салем кипел:

— Сам выдохни.

Юзеф ухмыльнулся:

— Нет уж, ты выдохни.

Они поднимались в горы, обрушилась ночь.

— Хребет Сарават, — пояснил Салем. — Это мы еще до вершины не добрались. Там гамадрилы. Любите гамадрилов?

И в самом деле. На вершине Юзеф остановился на смотровой площадке, в пяти тысячах футов над пустыней, которую видно на сотню миль. И повсюду на стоянке гамадрилы — сидят, жуют, бродят, ручные, как домашние кошки.

Промчались по Таифу, высокогорному городу, полному разноцветья и холодных ветров, а потом нырнули в предгорья. Чем ближе к родной деревне Юзефа, тем дороги безлюднее, и к прибытию Салем крепко спал, а Алан клевал носом.

Юзеф внезапно дал по тормозам.

— Проснитесь, никчемные людишки!

Салем застонал и врезал кулаком в спинку водительского сиденья.

Впереди саблезубый горный хребет опоясывал горсть огней в долинке. Все поселение — каких-то несколько десятков домов, несколько сотен человек.

— Вот и весь городишко, — сказал Юзеф. — Завтра прокатимся.

Они свернули на подъездную дорогу, вскарабкались на гору, дважды ее обогнув, и наконец прибыли к громадному строению. Оно совсем не походило на дом.

— Сюда? — спросил Алан.

— Ага, — сказал Юзеф. — Дом, который засандалили сандалии.

Он больше напоминал гостиницу или муниципальное здание. Три этажа самана и стекла. Машина встала на просторной стоянке, двадцать автомобилей влезет. На участке, чуть дальше по склону, была даже небольшая мечеть.

— Надо же, я и не думал… — сказал Салем. Он здесь тоже не бывал.

Пока они с Аланом любовались, из дверей к ним кинулся человечек. Невысокий, ниже Юзефа и тучнее. Круглое лицо, беззубая улыбка до ушей. Схватил Юзефа за руку, потряс. Его представили Салему — снова последовало рукопожатие. Но когда руку протянул Алан, человечку как будто пришлось заново учиться этому жесту. Он сжал ладонь Алана, покачал и медленно убрал руку, точно из пасти зверя, которого не хотелось бы дразнить.

— Это Хамза. Смотритель, — пояснил Юзеф. — Двадцать лет на отца работает. Но я не сказал отцу, что вы тоже поедете.

— Почему? — спросил Алан.

— Без обид, но этот дом — отцовская гордость. Он бы не захотел, чтоб его оскверняли, — ну, вы. Шучу, шучу.

Но не шутил.

Хамза подвел их к двери, открыл.

Юзеф шагнул первым и развернулся на пороге:

— Готовы? Прошу. — Переменился мигом — презрительный подросток обернулся гордым сыном.

Внутри как будто анфилада пустых и застеленных коврами бальных зал, каждая человек на сто. По нескольку гигантских люстр освещали огромные пустоты, лишенные мебели, если не считать скамей вдоль стен. Словно дом строили только для увеселений.

— Сюда вся деревня войдет. Отец так и рассчитывал. Все деревенские свадьбы проводят здесь. Надо бы вас на свадьбу свозить, — сказал Юзеф Алану. — Вам понравится. Костюм специальный наденете, с кинжалом, все как положено.

Алан пытался примирить в уме строителя этого дома с грубым, озлобленным человеком из обувной лавки. В голове не укладывалось, что этот человек построил такое. Дом — само воплощение дальновидности и щедрости, а отец Юзефа, кажется, лишен и того и другого. Они поднялись на третий этаж. Залитые бетоном ступени неровны, будто каменщик на такой высоте уже не очень старался.

— Тут с ремонтом чуточку поспешили, — улыбнулся Юзеф. — Но вид того стоит.

Вышли на широкий балкон. Воздух чист и прохладен, вид изумителен. Алан, Юзеф, Салем и Хамза стояли и взирали на долину.

— Ой, хотел вам показать, — сказал Юзеф и зашагал вниз по лестнице.

В почти пустой комнатушке был только гигантский сейф у стены, а напротив груда тонких матрасов.

— Где-то здесь. — Юзеф хватал матрасы и один за другим ронял на пол. Как будто сын друга привел Алана в гости похвастаться всеми своими игрушками и с каждым возгласом одобрения все больше входил в раж.

Перевернув семь или восемь матрасов, Юзеф наконец нашел — арсенал. С десяток винтовок, новые, старые и самодельные, с деревянными прикладами, с мастерски вырезанными узорами.

— Дедулино, — сказал он, двумя руками подхватив древнее ружье. Вручил Алану, точно новорожденного. Тяжелое, из твердой древесины. — Это поновее. — Юзеф забрал первое, отдал Салему, сунул Алану новую модель — похожа на 44-й «винчестер». Алан проверил — «винчестер» и есть. Салем вежливо хвалил, но не мог скрыть равнодушия. Алана винтовки заворожили. В юности он пристойно стрелял и по сей день питал нежность к старому оружию. Ужасно хотелось прицелиться, выстрелить, но кто его знает, как тут принято. Он ограничился похвалами, и, когда Юзеф снова спрятал винтовки в матрасы, Алан решил, что больше их не увидит.

Он отчасти надеялся, что Юзеф опасался всерьез и придется отбиваться от подручных мужа его бывшей жены. Только представить, что они заявятся и пойдут на штурм, — нелепица, но в Алане зашевелилась надежда: он почуял шанс. Так и видел, как стоит на балконе, берет захватчиков на мушку. Защищая друга, он хотел совершить драматический поступок.

— Так эти люди могут приехать? — спросил Алан.

— Какие люди?

— Муж, его помощники?

— Да вы что? Они про этот дом и не знают. Оно им надо — четыре часа переться за мной по пустыне?

Алан покачал головой, отмахнулся от этой мысли, но между ним и Юзефом что-то проскочило. Юзеф понял: Алан вовсе не боится, Алан готов к нападению, Алан только рад будет. Юзеф положил руку ему на плечо, развернул, легонько вытолкнул в коридор и выключил свет.

Они устроились на веранде второго этажа. Хамза вынес ковры и подушки, разложил как по линеечке. Сбегал в дом, вернулся с сервизом и церемонно подал чай.

Алан пил этот чай, сладкий и мятный, Салем небрежно настраивал гитару. Алан не знал, чего ждать, но когда Салем прошелся по струнам и застучал по деке, получилась какая-то западная попса — в супермаркетах такое играет.

Ночь посвежела, нежный ветерок прилетел из долины и продул крепость. Внизу вспыхнул огонек, будто его ветром принесло. Потом еще два. По дороге к дому карабкались мотоцикл, за ним грузовичок.

Юзеф кивнул на гитару, Салем понял. Упаковал ее в чехол, убежал в дом, вернулся без гитары.

Вскоре на веранде появились трое. От тринадцати до шестнадцати, сложены как Юзеф, коренастые и пузатые. Все в белых дишдашах, в красных куфиях — бизнесмены в миниатюре, сияют широченными улыбками. Кинулись к Юзефу и давай с ним обниматься.

— Двоюродные мои, — сказал тот Алану. — Ну, двое. Третий их друг.

Алан пожал им руки, Юзеф с родичами заговорили по-арабски. Салем сидел на балконе, видимо понимая, что деревенские — иной биологический вид. Юзеф — мостик между ними и горожанами, Салемом, Аланом; деревенских, надо думать, воспитывали консервативнее, никакой поп-музыки, никаких американских гостей. Ночь длилась, принесли еще чаю, было о чем поговорить, накопились истории, и Алан чувствовал себя лишним. Когда Салем, сославшись на усталость, ушел в дом, Алан последовал его примеру. Юзеф пожелал им доброй ночи и велел Хамзе проводить гостей по комнатам.

В комнате Алана, громадной, как парадная столовая, на полу лежал тонкий мягкий матрас, под которым раньше прятались винтовки, — его аккуратно застелили простыней и шерстяным одеялом. Из машины принесли рюкзак, поставили на стул у постели. Хамза показал Алану ванную, дал полотенца, мочалку, даже мягкие кожаные сандалии.

Алан улегся на матрас и накрылся шерстяным одеялом. В доме стремительно холодало.

В двери мелькнул Салем.

— Спокойной ночи, — сказал он.

— Спокойной ночи, — ответил Алан.

Должно быть, время к полуночи. В окно смотрела гора — совсем близко, ярдов десять, — а над ней небо цвета ружейного ствола и булавочные уколы звезд. Теперь, улегшись и согревшись, он хотел бродить по горам в ночи, с Юзефом и Салемом или в одиночестве. Он не устал. Глядел вверх, в окно, — под ясной луною гора такая синяя. Сон с каждой минутой отступал.

Может, письмо написать? Правда, нет бумаги. Нашел у двери большой конверт и начал: «Милая Кит, пишу тебе из замка. Без шуток. Я в какой-то современной крепости, на холме, в горах Саудовской Аравии. Человек, который выстроил этот замок, торгует обувью. И не то чтобы крупный производитель. У него в Джидде лавка на 400 квадратных футах, и продает он простую обувь, в основном сандалии, обычным людям. А на заработок и накопления он в родной деревне сровнял гору и построил крепость».

Отложил ручку. Подкрался к двери: как бы Салема не разбудить. Дом затих, но почти везде горели лампы. Он тихонько ступил на лестницу, по неровным ступеням поднялся на крышу. Побродил там из угла в угол, любуясь видом со всех сторон. Решил, что мог бы здесь поселиться. Что был бы доволен жизнью, если б выстроил такой дом. Нужно только место — где-нибудь отовсюду подальше, где земля дешевая, а строить легко. Как и отец Юзефа, он мечтал, жаждал вернуться к корням, построить что-то долговечное, что-то открытое и странное, как эта крепость, приютить родных и друзей, всех, кто его растил. Но где у Алана корни? У него нет родового селения. У него Дэдем. Дэдем сойдет за родовое селение? Там ни одна душа не знает, кто таков Алан. Или он из Даксбери? Привязан ли он к Даксбери, привязаны ли в Даксбери к нему?

В Даксбери Алан даже стену возвести не смог.

Неохота вспоминать парнягу из комитета планирования, но поздно — вот он, парняга, льстивая рожа. Алан всего-то хотел разбить садик и огородить его низкой каменной стеной. Почва в том углу заднего двора была каменистая, и он решил разбить садик повыше, поднять на фут. Видел такое в книжке — вроде разумно, к тому же красиво. В книжке садик был огорожен деревянным забором и смахивал на песочницу, но Алан хотел стену, под стать каменным стенам по всему городу, — некоторые, если не все, построены сотни лет назад. Были такие, где ни капли раствора, просто аккуратно сложенные камни, но Алан решил, что цемент пригодится — выйдет прочнее. Полистав в библиотеке книжку про каменную кладку, он пошел в хозяйственный магазин и купил два мешка сухой цементной смеси.

Затем поехал в магазин неподалеку от шоссе, там продавали камни. Это было счастье — он и не знал, что такое существует. Бродил по участку, где в загончиках лежали горы камней, целый каменный зоопарк. Наконец отыскал серо-розовый, такой скорее округлый, похожий на каменную стену перед домом.

— И что мне с ними делать? — спросил он продавца. Продавец был высок, худ, слишком хрупок — таким не место среди камней. Он, похоже, еле-еле натягивал штаны, куда уж ему камни тягать.

— Сами их повезете?

Алан не знал.

— Надо самому?

— Ну а что? — сказал продавец. — Если, конечно, вы не замок строите.

Алан фыркнул. Шутка тогда показалась ему очень удачной.

— Не, просто стену.

— Ваша машина? — Продавец кивнул на «универсал».

— Моя. Подойдет?

— Вполне, только сначала ее надо взвесить, — сказал тот. — Весы у нас тут.

Алан уселся за руль и загнал машину на эстакаду. Весы стояли возле офиса, и Алан заглянул в окно, откуда другой человек большими пальцами показал ему «во!».

Алан съехал с весов, вернулся к камням и взялся за погрузку. Не знал, сколько покупать, и не нашел ценников. Но его так это развлекало — весы, заброс камней в машину, с каждым броском амортизаторы подпрыгивали, машина слегка проседала. Решил грузить, пока задний бампер не опустится, — тогда станет ясно, что больше не стоит. Погрузил, захлопнул кузов, опять заехал на весы.

Человек в окне снова показал «во!», Алан съехал, оставил машину возле офиса. Вошел, и человек за прилавком дружелюбно ему подмигнул.

— Четыреста шестнадцать фунтов.

Если фунт дороже доллара, у Алана проблемы. На весь садовый проект он выделил несколько сотен.

Человек потыкал в калькулятор, поднял голову:

— Цемент надо?

Алан покачал головой.

— Хорошо. С вас сто семьдесят долларов шестьдесят восемь центов.

Алан чуть не расхохотался и улыбался всю дорогу до дома. Так просто — элементарный обмен. Просто и приятно. Поглядел на камни. Покидал их в багажник, взвесил машину, продавец посчитал разницу, вычислил вес камней, взял где-то сорок центов за фунт. Красота.

Возводя стену, Алан наслаждался, как ему давненько не доводилось, хотя представления не имел, что делать и как. Инструменты купить забыл, поэтому цемент разводил в тачке и клал лопатой. Камни располагал логично, мазал цементом сверху и в щелях. Не имел понятия, долго ли будет сохнуть и прочно ли выйдет, когда высохнет. Надо было ждать, сначала выложить один ряд, потом следующий, но он так кайфовал, что не желал останавливаться. У него часто так бывало с задумками по дому и двору — хотелось закончить в один присест, и через четыре часа он закончил.

Отступил, увидел, что получился более-менее квадрат. Стена фута три высотой, в своей обыденности решительно средневековая. Но когда он поставил ногу на первые камни, оказалось, что цемент уже застыл. Алан пнул — стена не шелохнулась. Алан встал на нее — крепка, точно полы в доме. Это тронуло его до слез. Цемент! Неудивительно, что архитекторы его обожают. За несколько часов он выстроил стену, которую теперь разве что отбойным молотком расколошматить. Пожалуй, решил он, через несколько дней построим домик. Он мог построить что угодно. Еле сдерживал восторг.

Но потом нагрянули из отдела районирования. Проснулся наутро — а на двери красная бумажка. Велели прийти в мэрию, представить планы, получить разрешение. На трехфутовую стенку. Затем дебаты с этой сволочью из комитета по планированию, и толку от тех дебатов чуть. Алан строил стену, не соблюдая городских спецификаций, не нанимал лицензированного подрядчика, и поэтому стену придется снести. Заставили его заплатить двоим, которые отбойным молотком расколошматили его стену и садик в пыль. Раздавили овощи, все втоптали в землю. Растения умерли. Больно смотреть. И пришлось платить еще двоим, чтобы все это увезли.

XXVII

Проснулся — небо тошнотно-серое. Спустился. Ни голосов, ни шевелений, никаких намеков на рассвет. В залах ни души, кухня пуста. Кто-то наконец повыключал лампы. Думал было залечь обратно, но понял, что не уснет.

Открыл парадную дверь, увидел внизу долину, в полумраке синюю и бурую. Сел на перила, пятьюдесятью футами ниже заметил овечье стадо. Овцы топтались в загоне, земля под ними — пыльные камни да редкие хохолки зелени. Столб дыма за горами расстегнул голубое небо, точно «молния» на штанах. Алан сходил в дом за фотоаппаратом.

Поснимал с дороги — съезд с горы, холмы, подпирающие землю за домом. Прошел дальше, свернул на центральную дорогу и направился в селение.

Долина безмолвствовала. Он остановился щелкнуть шипастое дерево, кустик белых цветов, старый пакистанский автобус — разноцветный, давно списанный и притулившийся на обочине. Сфотографировал бродячую козу.

Над ближайшим холмом всплеснуло пылью. Грузовичок — маленький белый пикап. Направился к Алану, остановился. Опустилось окно. За рулем человек лет сорока в чистой серой дишдаше. Похож на Юзефа, только выше и худее.

— Салам, — сказал он.

— Салам, — ответил Алан.

— Подвезти?

— Нет, спасибо. Вышел прогуляться.

— Фотографируете?

— Ну да. Чудесное утро.

— Я вас сверху увидел, — сказал человек.

Алан заозирался — на каком же это карнизе человек сидел? Тот мрачно улыбнулся:

— Много вы фотографируете.

— Пожалуй, — сказал Алан.

Что-то не так, но просачивается сквозь пальцы. Потом Алан понял.

— Из Америки? — спросил человек.

Вот оно что. Как всегда, на миг захотелось соврать.

— Да, — сказал Алан.

— Сколько фотографий-то. На ЦРХ что ли, работаете?

Теперь человек улыбался открытее, и Алана слегка отпустило.

— В свободное от основной работы время, — пошутил он. — Не всерьез.

Человек дернул головой, будто унюхал что-то неприятное, ненатуральное. Завел мотор и уехал.

Юзеф и Салем уже проснулись и оделись, Хамза расставлял чайные чашки. Салем сидел на веранде, как и накануне, играл на гитаре. Юзеф заметил Алана издалека.

— Алан! А мы уж думали, вас похитили.

Юзеф и Салем ухмылялись.

— Гулять ходил. Рано встал. Красиво тут на рассвете.

— Да уж. Мы завтракаем на воздухе. Вы за?

Хамза расстелил на веранде широкую белую скатерть, и все расселись. Хамза принес еще чаю, лепешек, фиников. Воздух прохладен, но вставало солнце, и Алан чуял жару на подступах, тепло камней. Сидели в тени. Алан хотел рассказать про человека в пикапе — сам понимал, что облажался, что будут проблемы, как минимум не обойдется без телефонного звонка. И однако понадеялся, что человек забудет, спишет Аланову шутку на дурное чувство юмора.

После завтрака окрыленный Юзеф помчался в дом. Вернулся с парой давешних винтовок. Алан решил, что последует очередная демонстрация, но Юзеф выложил на скатерть коробку патронов, 22-й калибр, и зарядил винтовку.

Меж чужаками и недавними друзьями в такую минуту неизбежна оценка ситуации. Алан много лет имел дело с оружием, оно его не напрягало, его не напрягал Юзеф, но сейчас он на миг замер, подумал о друге, о винтовке, об их позициях, о всевозможных мотивах и результатах. Все, кому небезразлична жизнь Алана, сейчас далеко. Алан доверял Юзефу, считал его другом, отчасти даже сыном, и все равно голосок в голове прошептал: «Ты не очень-то хорошо знаешь этих людей».

Юзеф оставил винтовку на скатерти и пошел в дальний угол балкона, где дом подпирала гора. Достал из кустов жестяную банку, поставил на низкий парапет. Прибежал назад.

— Ну-с, посмотрим, чего я еще стою, — сказал он.

Алан думал, Юзеф ляжет на живот или встанет, но тот сел, согнув ноги. Облокотился на колени, приклад на плече. Алан прежде не видал, чтоб так стреляли, но поза, в общем, резонная.

Юзеф прицелился в банку — ярдов двадцать — и выстрелил. Получилось негромко, все-таки не 45-й. 22-й калибр тихий, элегантный, щелкал вежливо, заявлял претензии учтиво.

Пуля исчезла в кустах. Юзеф промахнулся. Пробормотал что-то по-арабски, опустошил патронник, зарядил заново. Прицелился, выстрелил, и на сей раз банка, секунду поколебавшись, упала с парапета на дорогу, точно киношный ковбой с крыши.

— Очень хорошо, — сказал Алан.

Хамза побежал снова ставить банку.

— Теперь вы? — И Юзеф протянул Алану винтовку.

Алан взял винтовку, зарядил маленькую пулю с золотой гильзой. Винтовка совсем легкая. Хотелось встать или лечь на живот, но, видимо, обычай требовал стрелять как Юзеф.

Довольно удобно — превращаешься в треногу. Алан навел прицел, выдохнул и нажал на спуск. Слева от банки всполохнула пыль. Юзеф и Хамза оценили, но явно порадовались, что Алан стреляет хуже. Куда это годится, если Алан, немолодой, обрюзгший и в штанах хаки, сядет, возьмет винтовку и выстрелит точнее, чем они?

Что Алан и собирался сделать.

— Можно мне еще раз? — спросил он.

Юзеф пожал плечами и кивнул на коробку с патронами. Алан зарядил снова, приложил винтовку к плечу. Прицелился, выдохнул, нажал. Пуля вошла банке в брюхо, и та упала с парапета.

Все, даже Салем, одобрительно забормотали. Алан отдал винтовку Юзефу — тот широко улыбался.

Так оно и продолжалось минут двадцать — стреляли по очереди, ставили и решетили банку, — пока на дорогу не вылетела машина. Утренний белый пикап. Едва из кабины вылез взбудораженный шофер, Алан понял, что предстоит объясняться. Положение усугублялось тем, что, когда пикап подъехал, Алан как раз держал винтовку. Шофер направился к ним, и Алан отложил винтовку на скатерть — поближе к Юзефу, но так, чтоб и самому дотянуться. А то неизвестно, что сейчас будет. Лучше подготовиться ко всему.

Сначала шофер, тыча пальцем в Алана, обрушил на Юзефа поток арабского. Затем Юзеф вскочил, и Салем вскочил, и все трое заорали, а Хамза смешался. Он наверняка виделся с шофером каждый день — тот ведь жил в селении, — и нельзя было заспорить с ним в открытую, и нельзя было вслепую принять сторону Юзефа. Алан сел, изо всех сил излучая безвредность.

Наконец подошел Юзеф:

— Вы сказали этому человеку, что работаете на ЦРУ?

Алан закатил глаза:

— Он спросил, работаю ли я на ЦРХ и я пошутил, что сотрудничаю в свободное от основной работы время.

Юзеф сощурился:

— Это вы зачем так сказали?

— Пошутил. Шутка такая. Он сам спросил. Это идиотский вопрос.

— Для него — не идиотский. Теперь мне надо ему внушить, что вы не из ЦРУ Вот что мне сказать?

Алану захотелось исчезнуть — на крышу сбежать, хоть куда-нибудь. Но тут его осенило:

— Скажите, что будь я из ЦРХ я б не трезвонил об этом первому же, кто спросит.

И Юзеф рассмеялся. Слава богу, подумал Алан. На миг все едва не ускользнуло — от него, от них, — и Юзефу, и Юзефову отцу, и Алану грозили всевозможнейшие неприятности. К обеду Алан уже сидел бы в такси на пути в Джидду. Но ему удалось растопить лед, напомнить Юзефу, кто таков Алан, кто они оба такие. Они друзья, между ними доверие.

Юзеф повернулся к шоферу, обхватил за плечи, повел к пикапу. Шофер забрался в кабину и еще пять минут сидел за рулем, а Юзеф невозмутимо разговаривал с ним через окно, иногда выразительно указывая на Алана. Затоптал еще теплившиеся угли гнева, и вскоре беседа завершилась.

Когда пикап уехал, Юзеф вернулся, сел и нарочито выдохнул.

— Зря вы это сказали.

— Я знаю.

— Люди таких шуток не понимают.

— Я так и подумал, едва рот закрыл.

— Это как в аэропорту при досмотре пошутить, что у вас бомба.

— Мне тоже это в голову пришло.

— То есть мы друг друга поняли.

— Мы всегда друг друга понимаем.

— Почти всегда.

— Простите.

— Нормально. Давайте еще постреляем.

И они стреляли, пока Салем не объявил, что предпочел бы хоть глянуть на окрестности. Сели в грузовик Юзефова отца, и Хамза повез их вниз, в плоскую долину и по деревне. Грузовик медленно полз по ухабам — неясно, зачем вообще в нем ехать. Пешком быстрее и не так нелепо. В деревне — немудреные хижины, крепкие частные саманные дома, жилье на несколько квартир. От силы сотни две народу, однако есть крошечная школа, поликлиника, мечеть и даже какая-то, похоже, гостиница.

Миновав горстку центральных зданий, они пропылили по дороге через долину и, проскочив узкий проезд меж двух огромных камней, очутились в долинке поменьше. Краткий спуск, взору открылась следующая деревня, и Хамзе было велено остановиться.

— Тут жили мои дед с бабкой, — сказал Юзеф, кивнув на обшарпанную лачужку. Несколько тысяч плоских камней, без раствора. Сложена каких-то лет восемьдесят назад, но и в иную эпоху смотрелась бы вполне уместно.

Они вышли из грузовика, и Алан вслед за Юзефом через окно залез в дом. Одна-единственная комнатушка. Крыши нет, но остались округлые балки. Юзеф снял солнечные очки, нацепил на дишдашу. Глотнул воды из пластиковой бутылки.

— Я бы даже не знал, как тут жить, — сказал он. — Вот вы представляете?

Они вернулись в грузовик.

Еще несколько часов лениво катались по долинам, вверх-вниз по разбитым дорогам. Видели невероятные каменные формации. Камни с двухэтажный дом, наполовину выдолбленные, точно пустые шлемы. Съездили на хребет над долиной Юзефова отца, поглядели вниз на деревню. Отсюда она казалась невозможно крошечной, хрупкой, из тех селений, что в считанные мгновения бывают сметены внезапным цунами, целиком похоронены под мелкой лавиной. Немыслимо поселиться здесь даже на день-два, не говоря уж о столетиях. Судьба местных во власти любой засухи, любого затора на единственной дороге — мало ли, сель, упавшая скала. Глядя на долину, на труд человеческий, столь незначительный подле труда ветров и воды, Алан в который уж раз подумал: «Людям не надо здесь жить». Людям не надо селиться среди камней, где нет воды и дождя. Ну и где им селиться? Природа внушает человеку, что намерена убивать его повсюду. На равнинах насылает торнадо. У побережья цунами стирает столетия труда. Землетрясения глумятся над любым строительством, над любой надеждой на постоянство. Природа хочет убивать, убивать, убивать, насмехается над нашим трудом, отмывается дочиста. Однако люди живут где в голову взбредет, живут здесь и процветают. Процветают? Живут. Выживают, размножаются, отсылают детей в города на заработки. Дети зарабатывают деньги, возвращаются, ровняют горы с землей, в этой же самой невозможной долине строят замки. Человечество трудится у природы за спиной. Заметив и собравшись с силами, природа вновь стирает все с листа.

По пути в крепость миновали двоих — они строили каменную стену. Обстановка замечательно походила на ту, в которой работал Алан, — груда камней, полная тачка раствора.

— Можно мы остановимся? — спросил Алан, еще сам не сообразив зачем.

Хамза затормозил. Двое оторвались от своего занятия и помахали. Юзеф поздоровался через окно, пошутил по-арабски. Те засмеялись и подошли.

— Спросите их, не надо ли им помочь, — сказал Алан.

— Я им помогать не буду, — растерялся Юзеф. — В смысле — вы? Хотите помочь?

— Хочу. Очень хочу.

Несколько минут Юзеф и Салем пытались его урезонить, затем Юзеф поговорил с рабочими и те согласились. Приставили Алана к работе, а Хамза, Юзеф и Салем уехали.

Алану поручили мешать раствор, чтоб не застыл, порой добавлять воды, а когда с раствором все нормально, отбирать подходящие камни. Работа продвигалась медленно, языковой барьер всех бесил, но Алан радовался: он на воздухе, работает руками и ногами, потеет в рубашке и хаки, и к вечеру они построили футов восемнадцать. Три фута в высоту, прочная стена, гораздо лучше, чем у него на дворе. Ему кивнули, пожали руку, и тем все закончилось.

В замок возвращался уже на закате. Не заблудишься: откуда ни взгляни, над долиной маячит крепость. Алан добрался через двадцать минут — Юзеф и Салем все сидели на парапете, и Салем бренчал на гитаре.

— Развлеклись? — спросил Юзеф.

— Поначалу да. Под конец геморройно, — ответил Алан.

Юзеф и Салем расхохотались. Мол, вот дурак-то, а?

У Юзефа горели глаза.

— После ужина у меня для вас сюрприз. Вам понравится.

Салем, уже в курсе, подтвердил, что Алан будет в восторге.

— Какой сюрприз?

— Хотите на волков поохотиться?

— Зачем? Где?

— Тут, оказывается, в последнее время волки задирают овец. Будет охота. Нужны все, кто умеет стрелять.

Алан уж сколько лет не получал предложений заманчивее.

— Еще как хочу, — сказал он.

— Я ж говорил, — сказал Юзеф Салему.

— Я и не спорил, — ответил тот. Взял гитару и тут же сочинил песню про Алана и охоту.

Неплохая вышла песня, надо сказать.

XXVIII

После ужина к дому подкатили два пикапа. Салем снова побежал прятать гитару. Пикапы белые, но за рулем не было человека, который заподозрил в Алане цэрэушника. По четыре человека в пикапе, сверстники Алана и старше, да еще пара-тройка подростков.

Алана позвали в кабину первого пикапа, но он предпочитал остаться на воздухе. Свежая, ясная ночь — не хотелось ничего пропустить. Мужчины загалдели, но вмешался Юзеф — заверил их, что именно этого Алан хочет и лучшее гостеприимство — исполнение желания. Обычно Алан не упрямился, но заупрямился теперь — после долгих недель в стерильном отеле он жаждал ночного воздуха, звезд, болтанки в кузове.

Забрался в кузов с двумя младшими двоюродными и пожилым мужчиной. У всех винтовки. Юзеф ехал пассажиром в кабине.

— Вы едете? — спросил Алан Салема.

— Вы издеваетесь? — сказал Салем. — Пока-пока.

Пикап заурчал, проснулся и потащился вниз по дороге. Человек напротив Алана, примерно его лет и сложения, улыбнулся. Алан протянул ладонь:

— Алан.

Тот пожал ему руку:

— Атиф.

Все подпрыгнули на рытвине. Приземлились, хохоча. Атифа, надеялся Алан, не известили о том, что Алан может оказаться агентом ЦРУ. Алану хотелось простоты бытия собою — то есть никем.

Атиф задрал на него подбородок:

— На волка раньше охотиться, мистер Алан?

Алан покачал головой.

— Но раньше… — Атиф не вспомнил слово «стрелять» и изобразил, как стреляет из своей винтовки. — Это делать?

— Да, много раз, — сказал Алан.

Атиф склонил голову, несколько озадачившись.

— Но не убивать зверь?

— Нет, — сказал Алан.

Атиф улыбнулся. У него наблюдалась острая нехватка зубов.

— Убивать человек?

Алан засмеялся:

— Нет.

— Едать зверь? — спросил тот.

— Да, — ответил Алан.

На некоторое время это Атифа успокоило, но затем в глазах его блеснул осколок озорства.

— Едать человек?

Алан решил, что можно рассмеяться.

— Нет.

Атиф улыбнулся:

— Ни раз не едать человек?

Алан снова решил рассмеяться.

Атиф взял Алана за руку, снова пожал.

— Хорошо, — сказал он.

Дороги были плохие, и чем выше в горы, тем хуже. Пикап ржал и хрюкал, и Алан вслух недоумевал, какие волки задержатся вблизи их оглушительного конвоя.

Наконец остановились на вершине хребта, двоюродные вылезли, помогли Алану спуститься. Из другого пикапа вышел Юзеф. Он заряжал винтовку.

— Внизу двор — оттуда в последний раз овец таскали.

Ярдах в семидесяти Алан разглядел загон.

— И что делаем?

— Ну, наверное, ждем здесь.

— А они нас не учуют? — спросил Алан. Никто не ответил, — видимо, вопрос не по делу.

— Мы с вами туда, — сказал Юзеф.

Прошли сотню ярдов до груды валунов, плоских и гладких; Юзеф обернулся вокруг одного валуна. Алан последовал его примеру, и оба наставили стволы на загон. Прямо по курсу. Хозяин включил прожектор — прежде, сказали охотники, волков это не обескураживало, ветра почти нет, и, если волк будет двигаться медленно и предсказуемо, у Алана есть шанс. Вести цель ему доводилось редко, но без преград, в освещенном открытом загоне он хотя бы ранит зверя.

Он глядел, как остальные расходятся по периметру загона. Насчитал девять стрелков, включая молодых двоюродных. Если волк прорвет периметр, его встретит лес ружей.

Никаких зверей Алан убивать не хотел. Содрогался, воображая, как подбитый волк дернется, качнется, застынет и будет начинен свинцом. Содрогался, слыша хрип, а они стоят вокруг, ждут, когда волк подохнет. Маловероятно, впрочем, что даже совсем безмозглая и отчаянная зверюга полезет в загон при таких обстоятельствах: толпа народу, светло как днем. Правда, Алан ничего не понимал про охоту, про охоту на волков, про охоту на волков в горах Центральной Саудовской Аравии.

Стрелять его учил отец — во всяком случае, не раз брал с собой на охоту. Толком ничему не научил. Когда Алану было десять, отец дал ему древний «винчестер» 22-го калибра и сказал: «Делай как я». У Рона был 45-й, полуавтоматическая винтовка; Алан за ним повторял. Рон поднимал винтовку — Алан тоже поднимал. Потом Рон научил его выдыхать при выстреле, как можно теснее прижимать винтовку к телу, к щеке. Но Алан, вопреки отцовским надеждам, стрельбой не увлекся, несколько походов — тем дело и кончилось.

За долиной появилась пара фар — голубым рассветом за иззубренным абрисом хребта. Алан глянул на Юзефа. Тот пожал плечами:

— Большое дело. Все хотят поучаствовать. Как Рождество. — Поразмыслил. — Пожалуй, не как Рождество.

Алан поглядел в загон и ничего не увидел. Овцы схоронились под рифленой крышей, волк пока не смел выйти на сцену. Юзеф опустил винтовку потер плечи и шею.

Глянул на Алана:

— Эй, а у вас шея как?

— Нормально. Затекла.

Алан понаблюдал, как Юзеф с улыбкой его разглядывает, — Алан лежал на валуне, целился.

— В армии были? — спросил Юзеф.

— Нет, я же сказал.

— Вы говорили, что не работаете на ЦРУ.

— В армии тоже не был. Отец был.

— Воевал?

— Ага. Во Вторую мировую.

Юзеф уважительно присвистнул.

— Где?

Легенды и мифы ветеранов Второй мировой гласят, что они терпеть не могут вспоминать о войне, но Рон не смущался. Только повод дай. В сериале заговорят с итальянским акцентом — Рон запевает про двух солдат Муссолини, которых он убил или помог убить. Он не называл их итальянцами, говорил, настоящие итальянцы за этим маньяком не пошли и за него не воевали. Появится медсестра — рекой льются байки о знакомых немецких медсестрах, о британских на борту корабля по пути домой, о польских, с которыми он был знаком очень близко. Эту историю он стал рассказывать, когда мать Алана умерла. Да уж, Рон в старости — что-то с чем-то. Но ведь были эти истории — у Алана таких не было и никогда не будет, и начинались они с любой травмы, просыпались под Шуберта, Вагнера, под документалки по историческому каналу.

Алан выдал Юзефу самый сок: про то, как нацисты взяли отца в плен, посадили в Мюльберге, а когда пришли русские, все ждали, что их освободят, но их не освободили. Впечатление было такое, будто Сталин торгуется за арестантов, держит их, а сам взвешивает варианты. Рон и его сокамерник понимали, что дело нечисто, и хотя им велели не рыпаться, потерпеть и уважить процедуру, оба хотели соскочить. Хотели домой. В общем, как-то ночью сперли два советских велосипеда, домчались до забора, отыскали дыру, вылезли и покатили по немецким грунтовкам.

Юзеф наслаждался.

— Так вы поэтому велосипедами занялись? — спросил он.

— В каком смысле?

— Потому что ваш отец сбежал на велике?

Алан на некоторое время примолк.

— Э, — наконец сказал он. — Я раньше как-то об этом не думал.

Юзеф не поверил. Не проследить связь до заморского побега отца на велосипеде, единственном транспорте, который тих и притом быстр? Есть ли связь? Алан и не пытался вникать.

— Но вы сами в армию не захотели?

— Нет.

— Почему? Войны не задались?

— Именно.

— А во Вторую мировую пошли бы?

— Выбора бы не было.

— А если б был?

— Выбор?

— Ну да.

— Пошел бы. Постарался бы не попасть на Тихий океан.

— А если б вы сейчас были молоды?

— Пошел бы я в армию? Нет.

— Почему? Опять войны не задались?

— Это вы к чему Юзеф? Думаете в армию пойти?

— Может быть. Хочу стать пилотом.

— Это вы зря.

— Почему?

— Потому что вам надо вернуться в колледж и доучиться. У вас прекрасные мозги. Не лезьте на рожон, доучитесь, дайте себе шанс.

— Тут нет шансов. Говорю же.

— Ну так уезжайте.

— Я бы мог.

— Вот и уезжайте.

— Но лучше бы остаться здесь, только чтоб тут все поменялось.

Полежали молча. Юзеф повернулся к Алану:

— А вы бы за нас воевали?

— За кого?

— Вот за таких, как я, за саудовцев.

— В смысле — воевали?

— Как за иракцев. Американцы так говорили. Чтобы у иракцев появились шансы.

— В смысле — пошел бы воевать лично я?

— Да.

— Может быть. В молодости пошел бы.

— А еще кто-нибудь?

— Юзеф, это какой-то бред. Никто не вторгается в Саудовскую Аравию.

— Я знаю. Мне интересно. Про людей.

— Вы спрашиваете, придут ли американские люди сражаться вместе с вами?

— Именно.

— Я не знаю. Может быть. У нас полно народу готово воевать за тех, кто добивается свободы. Американцы любят высокие цели. И особо не задумываются.

Алан рассмеялся над своей шуткой. Юзеф не рассмеялся.

— И если я устрою тут демократическую революцию, вы меня поддержите?

— Вы уже планируете?

— Нет. Просто спрашиваю. Поддержите?

— Конечно.

— Как?

— Не знаю.

— Пришлете войска?

— Лично я?

— Вы же меня поняли. Соединенные Штаты.

— Войска? Без шансов.

— Поддержку с воздуха?

— Нет.

— «Шок и трепет»?[16]

— Здесь? Да вы что?

— Советников каких-нибудь? Шпионов?

— В Саудовской Аравии? Их и так полно.

— А лично вы? Лично вы приедете меня поддержать?

— Да, — сказал Алан.

— Быстро вы решили.

— Потому что я уверен.

— С винтовкой двадцать второго калибра.

— Само собой.

Юзеф улыбнулся:

— Очень хорошо. Когда устрою революцию, хоть вы будете за меня.

— Я буду за вас.

— Да вы псих. — Юзеф, ухмыляясь, потряс головой, обнялся с винтовкой, лег, прицелился. Потом опять повернулся к Алану: — Вы же понимаете, что я пошутил, правда?

— Про что?

— Про то, чтоб к нам пришли США.

Алан не знал, что ответить. Юзеф все ухмылялся.

— И вы так сразу были готовы поверить! Смешно, нет?

— Не понимаю, что смешного, — сказал Алан. — Простите. Я не понял, что вы пошутили.

— Ничего. Я все равно рад, что вы приедете с винтовкой за меня сражаться. Хоть я и не устраиваю революцию.

Они снова уставились в долину; Алан, однако, был потрясен. Юзеф допрашивал его легкомысленно, и все же улыбка его скрывала нечто серьезное, очень грустное, — и Алан понимал. Юзеф знал, что войны не будет, не будет борьбы, никто ни за что не выступит, и они оба неплохо обеспечены, получают несообразные барыши, невзирая на несправедливость, царящую у них на родинах, а потому, скорее всего, пальцем не шевельнут. Они довольны, они победили. Воевать станут другие и не здесь.

Внизу что-то шевельнулось. Алан поднял винтовку, щекой прижался к гладкому дереву. Нет — просто овца. Сорвалась с привязи и теперь желает вернуться к товаркам под навес. Алан увидел овцу в прицел — остро захотелось ее подстрелить. Он ничего не имел против этой твари, если б выстрелил, вышло бы нехорошо, но ведь у него ружье и он торчит здесь уже сорок минут. Ожидает, наблюдает. А если подстрелить овцу, получится событие. Винтовка хочет выстрелить. Ожидание должно завершиться.

По долине, вверх по хребту, где все они собрались, пронесся ветер. Закружилась мельчайшая пыль, видимость упала, однако ветер принес Алану странную, но неколебимую уверенность в том, что он убьет волка.

Предчувствия — не его жанр, никогда не провидел судьбу, но сейчас, щекой прильнув к холодному прикладу, он был уверен, что, нажав на спуск, пошлет пулю прямиком в волчье сердце. От уверенности этой его осенил замечательный покой, — покой, от которого лицо расплылось в улыбке.

Славно, подумал он. Это будет славно, если он увидит и подстрелит волка. Подстрелить волка в горах Саудовской Аравии — это ничего себе. Человек, пославший пулю, что-то совершит.

И так он ждал, довольный и уверенный, а сзади послышались голоса. Похоже, другие охотники оставили свои позиции и то ли перебираются сюда, то ли пришли за Юзефом и Аланом. Словно уловив, что Алан нашел цель и знает то, чего не знают они, охотники не приближались. На неотступном ветру голоса их были далеки и ничего не значили для Алана.

Как они поступят, когда он убьет зверя? Пожмут ему руку, ладонями пихнут в грудь? Так и знали, скажут они, что это он подстрелит волка. Едва увидели Алана, сразу поняли, что уж он-то дело сделает.

И вдруг — шевеление внизу. В прицеле мелькнула фигура. Крупная, темная, быстрая. Палец коснулся спуска. Ствол не дрогнул. Фигура появилась целиком, и Алан увидел волчью голову.

Пора.

Выдохнул, нажал. Винтовка тихо щелкнула, запустила пулю в ночь, и Алан понял, что стрелком здесь будет он. Он здесь будет убийцей.

Потом увидел голову. Копну черных волос. Не волк. Мальчик. Пастух. Вышел из овчарни за беглой овцой. Долю секунды Алан знал, что пуля может попасть в мальчика, может его убить.

Подождал. Мальчик глянул вверх, туда, где выстрелила винтовка; Алан ждал, что мальчик дернется и упадет.

Но тот не упал. В него не попало. Он помахал.

Сердце колотилось; Алан отнял винтовку от щеки и прислонил к валуну. Не хотел больше видеть мальчика, не хотел, чтобы мальчик увидел его, отвернулся от долины. И увидел охотников.

Перед ним стоял Юзеф, и молодые двоюродные, и тот, который спрашивал, едал ли Алан зверя или человека, и тот, которому Алан сказал, что он из ЦРУ. Все стояли, в руках винтовки. Все видели, как Алан выстрелил в пастушонка, и, похоже, никто не удивился.

На обратном пути Юзеф сидел с Аланом в кабине пикапа. Не произнесли ни слова, пока не вошли в крепость.

— Вам нужно поспать, — сказал Юзеф.

И отвел Алана в комнату.

— Простите меня, — сказал Алан.

— Утром вас отвезут обратно.

— Ладно.

— Спокойной ночи, — сказал Юзеф и закрыл дверь.

Алан не спал. Пытался угомонить мысли, но раз за разом возвращался к тому, чего едва не совершил. За многие годы, а может, за всю жизнь не совершил ничего — и потому едва не совершил это. У него не водилось историй о доблести — и потому он едва не совершил это. Все попытки оставить хоть какое подобие наследия потерпели крах — и потому он едва не совершил это.

Где-то перед рассветом приехала машина.

Алан вышел на дорогу, где его ждал Юзеф.

— Это Аднан. Он отвезет вас в Джидду.

Усталый и недовольный Аднан из машины не вышел. Юзеф открыл заднюю дверь, Алан сел.

— Мне так ужасно жаль, — сказал он.

— Я знаю, — сказал Юзеф.

— Я очень дорожу вашей дружбой.

— Дайте мне время. Надо припомнить, почему вы мне нравитесь.

В дороге Алан пытался заснуть, но не мог. Закрывал глаза под белым солнцем и видел только лицо мальчика; снова оборачивался и видел лица охотников, безмятежность Юзефа. Безмятежность, говорившую: я так и думал.

Но в Джидде Алан пойдет к д-ру Хакем, а та его разрежет. Он узнает, что за дрянь с ним происходит, и д-р Хакем вырвет эту дрянь.

XXIX

Голый, в одной тонюсенькой голубой рубашке, Алан сидел в приемной саудовской больницы, о которой ничего не знал. Ему вот-вот вырежут шишку на шее — он до сих пор подозревал, что шишка эта проросла в спинной мозг, высасывает душу, волю, разум.

Сидя на механической койке в белой палате, Алан радовался, что уехал из горной крепости. После отъезда он день и ночь спрашивал себя: что я натворил?

Ответ гласил: ничего. Он не натворил ничего. Это почти не приносило облегчения. Облегчение — забота д-ра Хакем.

Он приехал в Исследовательский медицинский центр короля Фейсала — его приняли, велели раздеться и уложить вещи в полиэтиленовый мешок. Теперь он сидел на койке, мерз в тоненькой рубашке, глядел на свои пожитки, читал, что написано на пластмассовом больничном браслете, глядел в окно, спрашивал себя, это ли поворот, за которым он станет больным, умирающим.

Он прождал в пустой палате двадцать минут. Затем сорок.

— Здрасть!

Алан поднял голову. Вошел человек, втолкнул каталку. Поставил у койки.

— Да, теперь, — сказал человек и жестом велел Алану перелечь на каталку.

Алан послушался, и санитар — филиппинец, наверное, — аккуратно покрыл его одеялом.

— Готов, — сказал он, и они выехали из палаты. Миновали десяток серых коридоров, добрались до незатейливой комнатушки — софиты, стены из шлакоблоков выкрашены в кобальтовый. Алан не ожидал увидеть операционный стол, однако вот он, и Алану велели перебраться туда. Он воображал эдакий стоматологический кабинет — небольшой, интимный, почти как кабинет д-ра Хакем. Алан забеспокоился: может, это означает, что дела плохи? Подозрения вновь показались небеспочвенными: обстановка доказывала, что шишка на загривке — очень серьезная проблема, а результаты операции жизненно важны.

Но где же доктор? В операционной был только один человек — видимо, саудовец, в хирургической форме, стоял в углу. На Алана глянул с надеждой, словно думал, что на каталке привезли его дорогого друга. Когда увидел, что привезли всего лишь Алана, лицо его вытянулось и сложилось в усмешку. Он снял перчатки, кинул в корзину и вышел. Алан остался один.

Вскоре дверь распахнулась и появился молодой азиат с какой-то машиной на колесиках. Кивнул, улыбнулся Алану.

— Здравствуй, сэр, — сказал он.

Алан улыбнулся в ответ, и азиат углубился в сложную подготовку машины к работе.

— Вы анестезиолог? — спросил Алан.

Азиат улыбнулся — глаза счастливо засияли. Но не ответил — замурлыкал, громко, почти экстатически.

Алан вытянулся на столе, поглядел в потолок, но потолок ничего не прояснил. Алан закрыл глаза, несколько секунд — и готов уснуть. Отрубился бы, если б не безумное мурлыканье азиатского газовщика. Люди, подумал он, на операционных столах умирают. Пятьдесят четыре — если умрет, никто особо не ужаснется. Мать умерла от инсульта в шестьдесят. Ехала через Эктон к родственнице — и на тебе. Слетела с дороги, врезалась в телеграфный столб, машина не пострадала, мать не покалечило — почти промахнулась мимо столба. Но нашли ее только под утро, и уже было поздно. Умереть в одиночестве, среди ночи, на обочине. Алан прочел в этом послание: надейся умереть с достоинством, но будь готов к бардаку.

— Здравствуйте, Алан. Как вы себя чувствуете?

Он узнал голос. Открыл глаза. Голова д-ра Хакем заслоняла свет. Вместо лица — пятно.

— Хорошо, — сказал он, озираясь. В комнату откуда-то понабежали люди. Насчитал человек шесть-семь, все в масках.

— Рада вас видеть, — сказала она, и голос ее струился прохладной водою. — У нас тут на процедуру собралась международная команда. Это доктор Вэй из Китая, — сказала она, кивнув на газовщика. — Он наш анестезиолог. Это доктор Фентон, он из Англии. Будет наблюдателем.

Представила остальных — из Германии, Италии, России. Все кивали — видны одни глаза; слишком быстро, Алан не успевал запоминать, кто есть кто. Лежа на спине, в одной ночнушке задом наперед, он изо всех сил улыбался и кивал в ответ.

— Когда будете готовы, перевернитесь на живот, — сказала д-р Хакем.

Алан перевернулся, уткнулся лицом в накрахмаленную подушку, пахнувшую отбеливателем. Сообразил, что голый, но медсестра тотчас накрыла его по пояс простыней, затем одеялом.

— Не холодно? — спросила д-р Хакем.

— Нет. Спасибо, — сказал Алан.

— Хорошо. Вам удобно повернуть голову набок?

Он повернул влево и распластал руки по столу.

— Я подготовлю операционное поле, — сказала она.

Он почувствовал, как она развязывает его ночную рубашку. Потом влажность на коже. Губка — промокает. По ключице сбежал ручеек.

— Хорошо. Доктор Вэй сейчас введет вам местную анестезию. Вы почувствуете пару уколов.

Острая игла вошла в кожу прямо под кистой. Потом другая — слева. Потом еще и еще. Д-р Хакем обещала пару уколов, а д-р Вэй уколол четыре, пять, наконец, шесть раз. Алан, конечно, все понимает, но напрашивается предположение, что мужик любит свою работу.

— Чувствуете? — спросила она. — Я нажимаю на кисту.

Что-то почувствовал, но сказал «нет». Не хотел, чтобы чересчур обезболивали. Хотел некой боли, пусть и приглушенной.

— Хорошо. Готовы? — спросила она.

Сказал, что готов.

— Я начинаю, — сказала она.

В уме он рисовал картинки, которые объясняли бы нажимы, звуки, движение теней над головой. Видимо, сначала сделали несколько маленьких надрезов. Во всяком случае, так двигались руки у д-ра Хакем. Сделав надрез, она промокала какой-то губкой. Алан чувствовал губочные толчки. Надрезать — промокнуть, надрезать — промокнуть. Слышалось мурлыканье газовщика, с потолка лилась музыка — похоже на Эдит Пиаф.

— Так, я сделала надрезы, — сказала д-р Хакем. — Теперь у вас может появиться тянущее ощущение — я буду вынимать кисту. Они, бывает, прилипчивые.

И каким-то инструментом запросто вцепилась в его нутро и дернула. В груди все сжалось. Давило ужасно. Алан вообразил крюк — вонзился в спину как будто в ириску впился, дергает, ждет щелчка. Сообразил, что прежде ему ничего не удаляли. Это ново, это противоестественно. Господи, подумал он. Как это странно — у меня внутри чужие руки. Инструменты — хватаются, скоблят. Господи. Алан пуст, тело его — дупло, а в нем полно влажных штук, перепутанные мешки и трубки, и всё в крови. Господи. Господи. Скобление не прекращалось. И тянуло по-прежнему. Он почувствовал, как тряпица придержала ручьи, стекавшие по шее на стол.

Если выберусь цел и невредим, стану лучше, поклялся себе Алан. Стану сильнее. Мать пыталась поддерживать в нем силы, вдохновлять его. Читала ему отрывки из дневника дальней родственницы, которая жила в лесах нынешнего Западного Массачусетса. На глазах у родственницы ее мужа и двоих детей убили индейцы, ее саму похитили. Почти год она прожила среди поимщиков, затем ее вернули к своим. Она снова встретилась с дочерью, единственной, кто уцелел, и на шести сотнях акров в Вермонте они взялись строить цветущую молочную ферму. Родственница пережила страшную зиму: под снегом обрушилась крыша, упавшая балка перебила ногу, вскоре ампутировали. Пережила эпидемию оспы, которая убила ее дочь, едва помолвленную. Жених переехал на молочную ферму управляющим; хозяйка умерла в девяносто один год. «Ты что предпочтешь, — обыкновенно спрашивала Алана мать, — жить здесь и сейчас или чтобы тебя похитили и ты жил в лесу с одной ногой?» Не терпела нытья, в изобилии городской жизни не выносила никакой хворобы. «Сорок миллионов погибли во Вторую мировую, — говорила она. — Пятнадцать миллионов — в Первую. На что ты тут жалуешься?»

Алан слышал разноязыкую речь. Справа бормочут по-итальянски. В ногах болтают по-арабски. И бодро мурлычет китайский анестезиолог. Странно, что остальные терпят это полоумное маниакальное пение, но никто ему и слова не говорил. Довольный собой анестезиолог витал в своих эмпиреях и на текущую операцию взирал оттуда разве что мельком.

— Я иду глубже, Алан, — сказала д-р Хакем.

И давай черпать, как мороженщица, — вонзает ложку, поворачивает, вытягивает. Опять промокнула, вытерла. Алан вообразил, как кровь его выходит из берегов и, наконец обретя свободу, растекается по спине.

Он слышал дыхание д-ра Хакем — та трудилась, тянула, промокала. Потом что-то зачпокало, словно вязкая субстанция внутри Алана сопротивлялась и поддавалась только силе. Возможно, д-р Хакем молчит, поскольку что-то обнаружила. Под доброкачественной липомой — что-то другое. Черное, роковое.

Алан постарался отвлечься. Подумал про море, шатер, чем занята молодежь. Представил, как им сообщают, что он тут помер, вот прямо на этом столе, в операционной из синих шлакоблоков. Что они скажут? Что он любил подолгу гулять по пляжу И поздно вставать.

Подумал о Кит. Как она там одна, без него. Да уж, беда. Руби нужен противовес. Год назад Алан забрал Кит, когда та поссорилась с матерью. Увез с занятий на мыс Канаверал, смотреть на космический корабль. Запусков оставалось всего ничего.

Накануне запуска сходили на экскурсию по территории. Сотрудники НАСА — угрюмые, желчные, потерянные, озлобленные — своим настроением пропитали все вокруг. В рекламном ролике твердили, что НАСА «не просто вбухивает миллиарды долларов в ракеты и стреляет ими в космос».

Их основного гида звали Норм, ему стукнуло восемьдесят. В НАСА с 1956-го. Залез в автобус, опираясь на трость, сел впереди, взял микрофон, и голос его, потрескивая, с вязким техасским акцентом произнес:

— Эт мья пследня кскурсья, и й’рад вас видьть.

Кит болтала без умолку — с Аланом она всегда так. Часами в автобусах, в космопорт, из космопорта, на обзорную площадку, с обзорной площадки, часов десять просидели в этом автобусе и успели поговорить обо всем. Рассказала про ненормальную соседку, про красивый, но скучный кампус, про то, что надо ей побыстрее завести друзей, а то она как шарик воздушный, без корней, без ничего. Алан пытался ее ободрить, как ободрял всю жизнь.

— Я — око в небесах, — сказал он. — Я вижу, с чего ты начинала и куда идешь, и отсюда смотрится прекрасно. — Он со средней школы прибегал к этой метафоре. Ты почти у цели. Почти у цели.

Норм привел их в ангар, где механики чинили и налаживали корабли до и после полетов. Там стоял «Атлантис» — готовился к своему последнему запуску, последнему из всех запусков. Вокруг кипела туристическая жизнь, однако Норм был мрачен.

— Я-т ндолг не здьржусь, — сказал он. — Неохот оклачьваться тут и бубнить: «Раньш мы то, раньш мы се».

Почти всем сотрудникам НАСА, с которыми они повстречались в те выходные, предстояло потерять работу. Не занудные технократы, как думал Алан, нет, простые ребята — увлекались, задумывались, вспоминая какой-нибудь запуск, погоду в тот день, когда космический корабль прострелил дыру в облаках.

Что-то пронзило грудь. Словно шпалу вогнали, толстую и тупую. Все тело напряглось.

— Простите, Алан, — сказала д-р Хакем.

Боль поутихла. Движения снова стали ритмичны, упорядочены, это вселяет уверенность. Зачерпнули, поскребли, дернули, затем миг облегчения — видимо, что-то добыли. Тычок губкой, пауза, продолжение раскопок.

Как интересно быть трупом, объектом эксперимента. Кто сказал, что человек — материя? Алан даже материей себя не ощущал.

Ночью в гостинице в Орландо они с Кит перекусили из автоматов, посмотрели кино, стараясь не говорить о Руби, о будущем с Руби, о прошлом с Руби, о ранах Руби.

Утром на автобусе поехали на Банана-Бич — ближайшую точку откуда виден запуск. Всё — всё, что связано с НАСА, — там было ободрано подчистую, попрано. Ограды проржавели. Тротуары потрескались. Но за водою космический корабль с рукотворным громом покинет Землю.

Пока ждали запуска, познакомились с настоящим астронавтом, Майком Массимино — пришел с дочерью. Забавный, искренний скромняга. Летал на двух кораблях, включая тот, что стартовал после «Колумбии», которая распалась на куски, вернувшись в атмосферу. Он и походил на астронавта: опрятно стриженный, седовласый, крепкий, в нежно-голубом комбинезоне, но ростом выше среднего — пожалуй, шесть футов и два, римский нос, сильный лонг-айлендский акцент. Рассказывал о том, как выходил в открытый космос чинить телескоп «Хаббл», о восемнадцати закатах и рассветах за каждые сутки, и как это трудно для некоторых верующих — утренние молитвы, дневные, вечерние, очень запутанно. А для католиков, сказал, самое оно. Католикам положено докладываться всего раз в неделю.

Кит засмеялась. Он сказал, что звезды, если глядеть из космоса, не мигают, что без атмосферы они — просто ровные точки света. И в редкий досужий час его команда выключала на корабле все огни, чтоб лучше видеть звезды. В НАСА романтиков пруд пруди.

Д-р Хакем полезла глубже. Алан поморщился, тело дернулось.

— Алан? — Встревожена, удивлена.

— Нормально, — сказал он.

— Я попрошу доктора Порицкова вас подержать.

Алан заворчал, имея в виду «хорошо», и на голову ему легло целое мужское предплечье. Тяжело вдавило — задача не требовала таких усилий. Надеясь облегчить давление, Алан поерзал под этой рукой — не помогло.

Д-р Хакем скоблила и тянула, боль обострилась. Какой идиот хочет уменьшить обезболивание? Поздно, уже не исправишь. Он потерпит. Прорвется, ничего. Отец над его невзгодами посмеялся бы, пожелал бы показать шрапнель в пояснице — шестьдесят лет с войны, а все сидит. Никуда не деться от этой разницы — между тем, что увидит и переживет Алан, и тем, что досталось отцу. Этот счет никогда не сровнять.

— Алан? С вами все хорошо?

Он проворчал, что все нормально.

Тут он узрел ночное небо. Может, он умирает. Умирает под мурлыканье рехнувшегося азиата. Что за песня-то?

Голову придавили сильнее. Русский, видимо, хотел, чтоб дошло. Ладно, пусть. Алан переживет. Он заставил себя отстраниться, оставить атакованное тело.

Его никогда не пыряли, не ранили, не протыкали, не ломали. Вправду ли шрамы — лучшее доказательство жизни? Если мы не выживали и оттого не уверены, что жили, можно ведь самим себя поранить? Может, это и есть ответ на вопрос о Руби?

— Вы еще с нами, Алан?

— Да, — ответил он в пол.

Голову придавило сильнее. Уже чересчур.

— Скажите этому, который меня держит, чтоб полегче? — попросил Алан.

И давление исчезло, а мужик удивленно вякнул. Как будто сам не понимал, что делает.

Какое облегчение.

Прошлые запуски задерживались. Люди съезжались со всего света, а запуск откладывали на дни, а то и недели. В тот раз Алан и Кит стояли на алюминиевых трибунах с тысячами других зрителей, следили за обратным отсчетом и ждали паузы. Ждали, что все отложится. Мы столько раз ошибались, мы не можем ошибиться снова, как будто говорил этот отсчет. Но он продолжался. Алан взял Кит за руку. Если случится, подумал он, я хороший отец. Если я покажу ей это — я что-то совершу.

Отсчет продолжался. Когда перевалил за 10, а потом 9, Алан уже знал, что все случится, но не мог поверить. Потом 1, потом 0. Потом космический корабль — далеко, за водой — беззвучно взмыл. Ни звука. Только желтый свет толкал его ввысь, и корабль уже был на полпути к облакам, когда раскололся воздух.

— Пап.

— Звуковой удар.

Когда корабль исчез за белым облачным пологом, Алан заплакал, а Кит улыбнулась, увидев, как он плачет, и потом он все вертел головой — искал Массимино, хотел подарить ему себя с потрохами. Я торговал велосипедами, сказал бы ему Алан. Я продавал капитализм коммунистам. Позвольте мне продать космический полет. Я помогу вам попасть на Марс. Дайте мне дело.

Но Массимино он не нашел. На парковке столпотворение, все такие счастливые, такие гордые, многие плакали, знали, что все закончилось, что шоссе забиты, теперь им целый день добираться в гостиницу.

— Алан?

Он попробовал выдавить «да», но вышел хрип.

— Мы вас зашиваем. Все прошло хорошо. Мы все вычистили.

XXX

Спустя час в той же палате, где раздевался, он вынимал свою одежду из полиэтиленового пакета. Когда завязывал шнурки, вошла д-р Хакем.

— Ну, оказалось посложнее, чем я думала. — Она села напротив на табурет. — Живучая штука. Вам полегче?

— В каком смысле?

— Теперь вы знаете, что это просто липома.

— Наверное. Вы уверены, что она не приклеилась к спинному мозгу, например?

— Уверена. Вообще нервов не коснулась.

Облегчение, затем растерянность. Если на хребте не было опухоли, если не опухоль последние годы тянула его в бездну, тогда что с ним такое?

— Вы как? Болит что-нибудь?

Немощь, головокружение, оторопь. Острая боль.

— Я хорошо, — сказал он. — А как вы?

Она рассмеялась.

— Нормально, — сказала она и встала.

Но Алан не хотел, чтоб она уходила. Важно, чтоб она побыла с ним еще.

— Другие врачи вас уважают.

— У нас хорошая команда. Ну, по большей части.

— У вас сейчас другие операции?

— Что?

— Сегодня. У вас еще такие же операции?..

— У вас много вопросов, Алан.

Ему нравилось, как она произносит его имя.

— Только пара консультаций, — сказала она. — Операций больше не будет.

Он поглядел на ее обкорнанные ногти.

— Тяжелая у вас работа? — нескладно спросил он.

Думал, она уйдет, прекратит пустую болтовню, но она смягчилась, снова села на табурет. Может, таковы обязательства врача перед пациентом, — может, она поняла, что это неизбежно.

— Ой, раньше было тяжело. На «скорой». Теперь только изредка.

— Когда?

На ее лице снова мимолетно нарисовался вопрос: «Мы что, все еще беседуем?»

— Когда? Ну, пожалуй, когда мне кажется, что я на пределе своих способностей.

— Но с липомой было не так.

Она улыбнулась:

— Совсем нет. Скорее трахеотомия. Трахеотомию не могу. В ординатуре один раз наделала ошибок. И вообще нервничаю. Когда совсем плохо, ухожу по спирали.

— По спирали.

— Знаете, спирали сомнений. Бывает с вами такое?

Далеко ли зайти? Он способен говорить сутками.

— Бывает, — сказал он, восторгаясь собственной сдержанностью.

— Вам, кстати, нужно что-нибудь? От боли?

— Нет, все нормально.

— Аспирин есть? Тайленол?

— Есть.

— Попейте, чтоб не опухало.

Она поднялась. Он соскочил с койки.

— Я вам так благодарен, — сказал он, протягивая руку.

Она ее пожала:

— Вот и на здоровье.

Он поглядел ей в глаза, подарил себе это мгновение. Нежные уголки глаз, морщинка, указующая вниз, говорящая, что д-р Хакем видела много страшного и готова увидеть еще многое.

— Я хотел сказать: мне кажется, вы очень сильная, — произнес он. — Я понимаю, что здесь, в Королевстве, вам нелегко делать то, что вы делаете.

Тело ее слегка расслабилось.

— Спасибо, Алан. Мне это очень важно.

— Так мы еще увидимся? — спросил он.

— Что?

— Послеоперационное наблюдение?

— А. Конечно, — сказала она. Словно отмахнулась от мысли совсем о другом. — Дней через десять можем глянуть. Как заживают швы, и вообще. Если до того вас что-нибудь обеспокоит, позвоните.

Она протянула ему визитку. На визитке ее рукой — номер телефона. Вышла из палаты на цыпочках, будто Алан спал и она боялась его разбудить.

XXXI

Три дня после операции Алан просыпался в положенный час, завтракал, одевался, успевал на автобус и ехал на место с Брэдом, Кейли и Рейчел. Каждый день ждали с презентацией наготове; молодежь проводила время за ноутбуками, играла в карты или спала. Несколько раз звонил Юзеф. Он отсиживался в горах, придя к выводу, что его отсутствие в Джидде приносит плоды. Угрозы поступали реже. Алан советовал ему не высовываться, пока прихвостни мужа не решат, что он умер или уехал из страны. Ежедневно в пять Алан и молодежь загружались в автобус и возвращались в отель, где Алан ел и засыпал без мучений. Однако в эти дни случились и новые события.

Как-то раз, полдня проведя на берегу, Алан под вечер вернулся в шатер и увидел, что молодежь спит на длинном белом диване, однако в новой конфигурации. Брэд и Рейчел в одном углу — она свернулась на нем, точно сброшенное пальто. Кейли — головой на другом подлокотнике, ладони по-детски сложены под щекой, ногами переплелась с Брэдом. Алан не захотел думать, что тут произошло или могло произойти, и решил их не будить.

Как-то ночью, понимая, что идея дурная, но терять нечего, Алан написал электронное письмо д-ру Хакем — поблагодарил. И она ему ответила, хотя он считал, что такой поворот невозможен.

Дорогой Алан.

Я не меньше Вашего рада, что липома оказалась всего-навсего липомой. Я была уверена, но некоторые вопросы меня беспокоили. Раз Вы здоровы и неминуемая смерть отступила, я надеюсь как-нибудь повидаться с Вами в Джидде. Надеюсь, теперь, поскольку Вы не умираете от злокачественной опухоли, Ваша душа воспарит!

Ха ха.

Д-р Захра Хакем.

Почти весь следующий день Алан торчал у моря и сочинял ответ — толковый, остроумный, чтоб подтолкнул ситуацию к развитию. Хотя это, полагал Алан, тоже невозможно.

Дорогая д-р Хакем,

Душа моя и в самом деле парит — быть может, слишком высоко? Немного кружится голова. Причина загадочна, но я чувствую странную новую шишку на спине. Я, конечно, не врач, но по ощущениям — резиновая перчатка. Вы у меня внутри ничего не забыли? Иногда разные люди оставляют всякие вещи — к примеру, перчатки — тем, кто им нравится, чтобы возвращение их владельцу дало повод увидеться снова.

Ваш

Алан.

Очень смело, он это понимал, но, написав, сам, как ни странно, поверил, что она хочет вновь его увидеть, — и не ошибся.

Дорогой Алан,

Я и впрямь могла что-то забыть. Может, губку? Или полбутерброда? Я как раз ела бутерброд. Мы все перекусывали во время операции, так что я не уверена. Пожалуй, мне нужно снова на Вас глянуть. Может, не в больнице? Мы же не хотим пугать ваших страховщиков.

Д-р Захра.

Письмо пришло ночью, когда не ходят письма профессионального свойства, и переписка длилась еще несколько часов, пока не назначили встречу. Алан понятия не имел, как это устроить в КСА, и планировать предоставил ей.

Заберу вас в среду, написала она. Приеду в полдень. Увидите внедорожник. Напишу ваши инициалы на карточке и выставлю на ветровом стекле.

Назавтра Алану не сиделось в шатре, а прогулок по пляжу не хватало. И он направился в город, миновал людей в комбинезонах, кивнул им, прикинувшись бригадиром. Часами бродил по пустым дорогам, и с каждой милей сил прибавлялось. Наконец вернулся, отыскал канал, по которому ходил на яхте. Побрел по берегу, потрясенный: как возможны здесь такая чистота, такой оттенок? В пыли, среди зданий, которым, быть может, не суждено родиться, под упорным натиском песка — безупречная полоса бирюзы, абсурдного, необязательного цвета. Люди не создавали этот цвет, но без них его бы здесь не было. Люди что-то построили, и потекла вода, и вот так ошеломительную красоту принесли туда, где ей не место.

Алан задержался у чересчур голубого канала, а вернувшись в шатер, удивился, хотя и не слишком, узрев Рейчел у Брэда на коленях — лицом к лицу, истекают потом, рты пожирают друг друга, а в двадцати футах от них Кейли стучит по клавиатуре.

Кейли заметила Алана в дверях и помахала. Однако Брэд и Рейчел не собирались останавливаться. Взглянули на него — уйдет, останется? Его не интересовало, чем они заняты, а завтра выходной, Захра отвезет его обедать к морю, в дом брата. В общем, Алан не нашел причин вмешиваться. Ушел из шатра и гулял, пока не кончился день.

XXXII

К «Хилтону» подкатил громадный внедорожник. Он блестел, и все окна, все огни отеля отражались в его обсидиановых боках. Под ветровым стеклом Алан прочел свои инициалы, АК, словно машина хвасталась автокондиционером. Алан улыбнулся, и задняя дверь отворилась.

Первым делом он увидел ноги. Захра надела абайю, но щиколотки и ступни, босоножки на каблуках были на виду. Он поднял голову — она улыбалась, и лицо ее сияло весельем.

Он сел во внедорожник на глазах у десятка коридорных и прочей обслуги, как ни посмотри — западного мужчину пригласили в машину к саудовской женщине. Как это вообще устроено?

Сел, закрыл за собой дверь, и внутри воцарилась тьма. Улыбнулся, кивнул шоферу, и машина развернулась, миновала солдата на «хаммере» и выехала на шоссе.

Захра небрежно обмотала шарфом голову, но лица не закрыла. В золотистом свете ее карие глаза казались ярче и больше, чем в больнице, аккуратно очерчены голубыми тенями. Волосы — она сказала, с ними пришлось повоевать, — были так густы, что прическа будто не уложена, а высечена. Однако надо лбом занавесь челки, которую нужно раздвигать. И она раздвинула челку двумя пальцами, заново явив лицо.

Хотелось сказать что-то веское. Много чего хотелось сказать, но все требовало проверки на благопристойность. Что тут скажешь, перед шофером-то?

— Как дела в ЭГКА? — спросила она.

Как и Юзефа, ее забавляло, что он так надеялся на будущий город, столько о нем размышлял. «ЭГКА» она произнесла так, словно весь проект — нескладная глупость, только отвлекает от серьезных дел.

— Да вроде нормально. Строятся.

Она не поверила.

— Правда строятся, — сказал он. — Нужно время.

— Куча времени, — сказала она.

Они мчались по городу, меж сверкающих торговых центров и резиденций за высокими оградами. Шофер ткнул пальцем в окно и через плечо бросил пару слов.

— Он говорит, тут живет саудовский Марадона. Думает, нам интересно. Вам интересно? — спросила она.

Алан не понял, про какой дом говорит шофер, но они ехали по странному району, в Джидде таких полно, — богатые дома за оградами, выкрашены пастелью, стоят миллионы, а через дорогу громадный пустырь, где сотни мусоровозов сбрасывают строительные отходы. Повсюду аккуратные кучки мусора. Думал спросить у Захры, отчего так, но решил, что та может и обидеться. Неясно, гордится ли она своей страной, если это, конечно, ее страна. Он пока не понял.

— Воды?

На подставках аккуратно стояли два стакана.

Алан глотнул.

— Лучше? — спросила она.

— Спасибо.

Она поднесла стакан к губам — Алан посмотрел, как она пьет, прикрыв глаза, и в голове у него забушевали дикие мысли. Она отставила стакан, поспешно слизнула беглую капельку.

— Ехать больше часа, — сказала она. — Когда доберемся, все важное друг о друге уже узнаем.

Что оказалось более-менее правдой. Захра рассказала о средней школе в Женеве. О бывшем любовнике, который ныне свергает тунисское правительство. И как она пробовала ЛСД. И работала на «Исламскую помощь»[17] в лагерях беженцев в Курдистане. Год в кабульской больнице. Алан слушал и понимал, что биологический вид, который представляет он сам, на земле не так уж и необходим.

— Значит, будете встречаться с королем, — сказала она.

Хотелось бы верить, что это производит на нее впечатление.

— Ну, так задумано.

— Сами представите Абдалле проект?

Хорошо бы сказать «да». Но огромный опыт самоуничижения понудил ответить:

— У нас команда. Я не очень разбираюсь в технике. Меня взяли, потому что я знаком с его племянником, — раньше был знаком.

— А конкуренты кто? — спросила она.

— Не знаю. Пока мы в шатре одни.

— В каком шатре?

— Не спрашивайте.

— Не буду.

Она отвернулась к окну, будто искала там вдохновения.

— Дальше будет интересно. Китайцы же покупают у короля нефть.

Алан этого не знал.

— Любопытно, — продолжала она. — Вдруг его туда и потянет? Может, Абдалла со свитой поменяют пристрастия. Может, вы уже не любимчики.

Алана внезапно перенесло прочь из машины, прочь от Захры. Он очутился в Бостоне, на совещании, и Эрик Ингвалл спрашивал, что пошло не так, отчего Алан не предвидел того, не учел этого. А потом Кит и колледж. А потом долги всем знакомым поголовно.

— Простите, — сказала Захра. — Не волнуйтесь. Вам не о чем волноваться. Уж на несколько лет у вас сохранится приоритет.

Она лукаво улыбалась, пальцем постукивала по кромке стакана. Может, и вправду? Кто переиграет «Надежну» по части стоимости, по части технологий? У кого еще есть голограммы? Вообще-то Алан не знал.

— Простите, Алан. Я вас взбаламутила.

— Да нет. Вовсе нет.

— Вы расстроились.

— Да нет. Извините.

— У вас ходы через племянника. Это полезно. Абдалла, насколько я понимаю, очень верный. И если работаешь здесь, знакомства в королевской семье не помешают.

Поговорили про Абдаллу. Захре он нравился гораздо больше, чем все его предшественники. Алан высказался в том смысле, что реформатор на троне — это хорошо, и принялся сравнивать Абдаллу с Горбачевым и де Клерком.[18] Договорив, понял, что переборщил. Но Захра перескочила через эту путаницу неверных интерпретаций и круто сменила тему:

— У меня есть дети.

— Я так и понял, — сказал он.

— Так и поняли?

— Ну, не понял. Понял, что это не исключено.

— А я думала, по бедрам догадались. Иногда, знаете, распознают по походке.

— Мне мозгов не хватит.

— Они уже подростки. Живут со мной.

— Как зовут?

— Райна, Мустафа. Ей шестнадцать, ему четырнадцать. Стараюсь воспитать сына, чтоб из него не получился такой же мудак, как его отец. Может, совет дадите?

— Он вам что-нибудь рассказывает? — спросил Алан.

— А вы матери что-нибудь рассказывали?

Алан не рассказывал. С кем говорят юнцы?

Юнцам не с кем поговорить, а когда находится собеседник, они не знают, что и как сказать. Отчего и совершают большинство преступлений в этом мире.

— Съездите с ним куда-нибудь вдвоем. В поход, например.

От ее хохота раскололся воздух.

— Алан, я не могу взять сына в поход. Здесь не ходят в походы. Здесь вам не Мэн.

— И в пустыню не ездите?

Она вздохнула:

— Кое-кто ездит. Мальчишки — на машинах гоняют. Разбиваются, их привозят в «скорую». Я так двоих спасла. Но обычно они погибают.

Алан сказал, что слыхал о таком.

— Гид рассказывал?

— Юзеф. Отличный парень.

— И здесь ему делать нечего.

— Он тоже так говорил.

Захра снова раздвинула челку, и на сей раз, поскольку они сидели в ее машине, и ехали по берегу, и снаружи сияло солнце, и оно исполосовало салон, у Алана захватило дух.

— Что такое? — спросила она.

Он про себя улыбнулся.

— Вы смеетесь над тем, что я делаю с волосами. Муж все время издевался.

— Вовсе нет. Мне нравится.

— Перестаньте.

— Правда. Я описать не могу, как мне нравится.

Она сложила лицо в гримасу опасливого доверия.

Дорога вдыхала и выдыхала, обнимая побережье. Солнечный свет ощущался на вкус, на ощупь. Алану все нравилось. Пустыри, заваленные мусором. Медицинский факультет с женским и мужским колледжем — в разных концах одного здания, которое отчасти смахивает на Монтичелло.[19]

— Почти комично, да? — сказала она.

— Есть в этом некая ясность.

Она засмеялась, заново вгляделась в него:

— Зря нервничаете.

— Я разве нервничаю? — Его захлестывал экстаз.

— Вы не смотрите на меня.

— Любуюсь пейзажем. Похоже на другие побережья. Розовые саманные домики у воды. Белые яхты.

Он устроился поудобнее, глядя на проплывающее море, на ожерелье беленых домов вдоль берега.

— Откуда вы? — спросил он.

— Откуда мои родители? Или их родители?

Он предвкушал беспрецедентную мешанину народов.

— Ну, наверное, — сказал он. — Это странный вопрос?

— Да нет. Отовсюду. Местные, из Ливана. Какая-то арабская кровь, но бабушка швейцарка. Один прадед был грек. Голландцы были и, само собой, толпа родни в Великобритании. Во мне есть всё.

— Я тоже так хочу.

— Может, так и есть.

— Я мало об этом знаю.

— Можно же выяснить, Алан.

— Я понимаю. Хочу узнать, откуда кто взялся. По всем линиям. Поспрашиваю.

Она улыбнулась:

— Самое время. — И затем, сообразив, что нечего брюзжать: — У вас же полно времени.

Алан ни капельки не обиделся. Согласился с нею всей душой.

— Как по-вашему, что наши дети скажут? — спросил он.

— Про что? Про нас с вами? Потому что мы — великое столкновение культур?

— Ну, примерно.

— Да ладно вам. Что нас разделяет? Трещинка на волосок.

— Вот и мне так кажется.

— Так и есть. — Она воззрилась на него сурово: — Мы в эти игры не играем. Это утомительно. Пускай студентики развлекаются.

Дорогу перегородили стальные ворота, которые шофер устранил, нажав кнопку на солнцезащитном щитке. Ворота уползли, открыв скромный одноэтажный дом — бело-кремовый, полукруглые окна, розовые двери, розовые шторы.

Когда вошли, шофер остался в гостиной, а Захра отвела Алана вглубь, в комнату окном на воду. Разлила сок по стаканам, села рядом на диван. Море за окном — оголтело-синее, спрыснутое крошечными барашками. На стене против дивана картина — вроде бы Швейцарские Альпы.

— В двух шагах от пляжа смотрится странно, — заметил Алан.

— Все хотят оказаться где-нибудь не здесь, — ответила она.

Поглядели на картину.

— Ужас, да? Брат везде их скупает. На каждом курорте. Вкус у него жутчайший.

— А вы видели снег?

Захра запрокинула лицо к потолку и расхохоталась — точно гром прогремел.

— Что? Алан, вы какая-то головоломка. То умный-умный, а то раз — и совсем бестолковый.

— Откуда мне знать, видели ли вы снег?

— Вы знаете, что я училась в Швейцарии. Там снег бывает.

— Не везде.

— Я на лыжах сто раз каталась.

Ну и что тут скажешь?

— Ой, Алан.

— Ладно, ладно, снег вы видели. Извините.

Она поглядела ему в лицо, прикрыла глаза и простила его.

Допила сок, смеясь в стакан.

— Пора поплавать.

— В каком смысле — поплавать?

— Идем купаться. Возьмете братнины плавки.

В ванной он переоделся в синие шорты, подошел к стеклянной двери — за ней песчаный пляжик, к воде ведет какой-то, что ли, пандус. Подводный бетонный трамплин от задней веранды до моря. Геометрически четкий, как пирс.

Его спины коснулась рука:

— Готовы?

Только пальцы, а самообладание уже его оставило.

— Конечно. Пошли, — сказал он, презирая себя.

Не посмел обернуться. Ему скоро предстоит увидеть ее в купальнике. Она стояла у него за спиной, не отнимала пальцев, и он предпочел не шевелиться. Она увидела, что он смотрит на странный пандус.

— Дядя ныряльщик, построил вот. Жестокий каприз, но ничего. Рыба никуда не делась.

Дядя даже дно углубил, чтобы входить в воду, не наступая на кораллы.

— Вперед, — сказала она, вручив ему трубку и маску. — Я потом. У меня еще поручение для шофера.

Он открыл дверь, вышел и приблизился к воде. Здесь она прохладнее, чем в строящемся городе короля Абдаллы. За пандусом дно оказалось каменистое и стремительно уходило вниз.

Бредя по воде, Алан приладил маску. Сунулся лицом в воду и тут же увидел, что море чистое и кораллов уйма. В поле зрения затрепетали ярко-оранжевые рыбки. Алан поплыл глубже, над кораллами. Роскошно живые, цветущие, хоть и не сказать, что нетронутые. За несколько минут встретил громадную рыбу-клоуна, что плавала кругами, рыбу-собаку, со своими недорослыми плавниками бултыхавшуюся почти по-собачьи. Косяк хирургов, ржавую рыбу-попугая. Кочевого кораллового групера с вечно недовольной физиономией.

Вынырнул продышаться. Слишком богатое зрелище, слишком разноцветное, формы абсурдны. Глянул на дом, поискал Захру — не увидел. Не желая выдать тревогу, отвернулся, поплыл вдоль донных кораллов, глубже, увидел крупных рыбин, что плавают себе и на отмелях, и на глубине. Впереди внезапный провал. Вода внизу чернильна, дно незримо. Перед маской проплыл силуэт. Яркий, ослепительный, огромный. Алан замолотил ногами, выпрыгнул из воды, поглядел на силуэт сверху.

Силуэт тоже поднялся. Оказалось, Захра.

— Алан!

Сердце у него колотилось.

— Я, конечно, хотела вас напугать, но не настолько же.

Он закашлялся.

— Пожалуйста, простите.

Наконец он снова обрел дар речи:

— Все нормально. Нечего было пугаться.

Поглядел на нее. Увидел ее голову, волосы узлом, оголен подбородок; овал лица нежнее, чем Алан воображал. Мокрая, прекрасная — черные волосы блестят, горят глаза.

Но все остальное скрывала вода.

— Мне надо опять нырять, — сказала она. — Соседи. — Кивнула на дома по берегу. — Но должна предупредить. Я одета как вы. Если кто увидит, решат, что тут два мужика. Две голые спины, мужские плавки. Вы понимаете?

Он решил, что понимает, но не понял. Пока не сунулся маской в воду. Тогда увидел. Захра не надела бюстгальтер. Шорты полосатые, голубые — мужские. Алан чуть не захлебнулся. Господи. Поплыл следом, глядя на ее сильные ноги, на шевеление длинных пальцев, и солнце трогало ее повсюду, и щелкала вспышка.

Она обернулась, широко улыбнулась под маской — мол, что, удивились? Отчасти понимала, как хороша, как он восхищается. И снова отвернулась деловито, указала вниз, на тысячи рыбок и анемонов всевозможных невероятных цветов, и все живое, все рвется вверх.

До смерти хотелось подплыть ближе, взять все. Случайно о нее потереться, покувыркаться в воде, закричать ей прямо в рот. Но он поплыл следом, глядя не на рыб с кораллами, а на ее груди, что прорастали вниз, светились, раскачивались.

Она звала плыть рядом, но он держался позади: так она его не разглядит. Они плыли вдоль берега, и он рискнул — цапнул ее за щиколотку, будто хотел ей что-то показать, одутловатую рыбу-клоуна в глубине. Захра подплыла, обхватила его за локоть, сжала. Вот он, ответ. Он больше не сомневался. Но что теперь делать-то? В этой воде, под этими небесами — слишком много раздражителей, по ее ослепительному телу кружевами струится свет. Он в жизни не встречал ничего прекраснее колыхания ее бедер, ее брыкливых ног, ее колеблющегося нагого торса. Она отплыла и остановилась там, где дно отвесно уходило в темнейшую синеву.

Всплыла, он за ней.

Сняла маску.

— Вдохните, — сказала она.

Он вдохнул. И она нырнула, задрав руки.

Он нырнул следом. Она расталкивала воду, все ниже, ниже — десять, двадцать футов. Он догнал, и она вцепилась в него, и он почувствовал ее всю. Поцеловала его, не раскрывая рта, потом в грудь, в соски. Он нырнул к ее животу, поцеловал туда, поднялся, губами обхватил сосок, потом другой, ее пальцы ворошили ему волосы. А потом она исчезла. Вылетела на поверхность, и он за ней.

Когда вдохнул воздуха, вернулся к солнцу, она уже уплывала, спиной к небесам, поправляя маску. Он за ней. Они медленно приблизились к дому, снова притворяясь мужчинами, друзьями. У пандуса она обернулась, жестом велела Алану остаться. Он глядел на нее из воды. Она вышла, накинула на себя полотенце и убежала за дверь.

Он поплавал туда-сюда, делая вид, что ныряет, но посматривая на дом. Наконец из окна показалась рука, поманила. Он ринулся по пандусу, открыл дверь.

— Сюда, — сказала Захра.

Он пошел на голос в другую комнату. Она уже оделась и сидела по-турецки на полу, вокруг валялись подушки. Шорты и майка свободные, белые. Порыв угас — во всяком случае, его порыв, — и он сел напротив, глупо улыбаясь.

— Итак, — сказала она.

Взяла его за руку, сплелась с ним пальцами. Оба поглядели на сцепленные руки. Этого мало — Алан не понимал, что делать дальше. Уставился на вазу с финиками.

— Хотите? — спросила она шутливо, раздраженно.

— Хочу, — сказал он, сам не зная почему. Взял финик, пожевал мякоть, снова убитый своей неспособностью сделать то, что надо, когда надо.

Дожевал, аккуратно положил косточку на тарелку, и Захра придвинулась ближе, легла на бок. Он тоже — ее зеркальным отражением. Так близко, что она дышала ему в лицо, он смутно чуял соль у нее на языке.

Улыбнулся ей. Понимал, что эта ее поза — приглашение, но не отозвался.

— Прекрасно, — сказал он, больше ничего не придумав.

Она терпеливо улыбнулась. Он взял себя в руки. Надо ее поцеловать. Потом лечь на нее. Просчитал дальнейшие шаги — куда ее плечо, куда свои ладони. Когда же это было в последний раз? Уже восемь лет он не принимал таких решений.

Он глянул за окно, на солнцем пропитанное небо, на непостижимое море, и в их просторах обрел силу. В этой воде миллионы мертвых, под этим солнцем миллиарды живых, солнце — жестокий белый свет средь миллиардов ему подобных, и посему все это не так уж важно, а значит, не так уж трудно. Никто не смотрит, и никого, кроме него и Захры, не волнует, что случится в этой комнате, — какая сила рождается из ничтожности! — и можно сделать, что хочешь, а именно ее поцеловать.

Он лицом придвинулся к ней, к роскошным ее губам. Закрыл глаза, рискуя промахнуться. Она выдохнула носом, его рот обдало жаром. Он губами коснулся ее губ. Они такие мягкие — слишком мягкие. Внутри никакого балласта — как подушки пуховые. Пришлось надавить сильнее, чтоб найти точку опоры, чтоб их раздвинуть. Она разжала губы, открылась ему, и на вкус была как море, глубокое и прохладное.

Он положил ладонь ей на затылок — волосы ломкие, он не ожидал. Не мягкие, нет. Пробороздив их пальцами, отыскал ее шею, обнял голову, придвинул ближе. Захра вздохнула. Ее ладонь легла ему на пояс. Длинные эти пальцы, эти ногти. Он хотел, чтоб она хватала, и тянулась, и тянула.

Он губами скользнул к ее шее, языком провел от плеча до челюсти, затем лег сверху. Запах горячей плоти — уже награда. Захра одобрительно забормотала ему в ухо — ее дыхание. Либо она умеет бесконечно прощать, либо милосердно нетребовательна. Тревоги его испарились.

Она задрала руку, ища подушку. Он нашел думку, сунул ей под голову. На миг глаза их снова встретились — улыбчивые, застенчивые, потрясенные. Эти глаза, громадные, как планеты, — пусть они закроются, пусть она не смотрит на него, пусть не передумает. Она увидит его желтеющие зубы, его пломбы, многочисленные шрамы, дряблую плоть, заплатки беспорядочной, беспечной жизни. Но быть может, он не просто сумма поломанных деталей. Она ведь уже заглядывала ему в нутро? Она вырвала из него мертвую материю, она резала, дергала и промокала и все равно хочет быть здесь.

Она обняла его крепче, его рот столкнулся с ее открытым ртом, она извивалась настойчивее. Ее ногти расчесывали волосы у него на затылке. Другая рука цеплялась за его спину.

На стене он увидел зеркало. Увидел их обоих, увидел, как его руки обнимают ее. В зеркале он был силен — загорелые руки, тугие жилы. Вовсе не отвратителен. Мне не надо секса, на который никто не захочет смотреть, говорила Руби. Считала, что к тридцати пяти все закончится. Внезапная боль пронзила его, холодная молния сожаления, — все, что они творили друг с другом, его крупнейшая ошибка, столько времени потратил, делая больно ей и терпя боль от нее, весь этот ужас, что убил крохи нашей жизни. Он взглянул на Захру, в ее темные глаза, что прощали его и просветлели, увидев, что он улыбается.

Он прижался к ней и услышал собственный стон.

— Вот спасибо, — сказала она.

Он рассмеялся ей в ухо, процеловал дорожку к ключице.

— Ты тянешь время? — спросила она.

— Вовсе нет. Я тяну время?

— Заходи внутрь, — шепнула она.

И он попытался, но выяснилось, что он не готов.

— Я так этого хочу, — сказал он.

— Вот и славно, — ответила она.

Но они уже извинялись за всевозможные свои неудачи, за свои органы, которые не желали слушаться или слушались не всегда. Когда он был готов, не готова была она, и от этого он съежился. И все равно они ласкали друг друга — отчаянно, неловко, откликаясь все реже. Он попытался перебраться ей за спину и локтем заехал ей в лоб.

— Уй-й.

Он рухнул на пол и уставился в потолок.

— Захра, пожалуйста, прости меня.

Она села, сложила руки на коленях.

— Отвлекся?

Он совсем не отвлекался. Вообще-то его пожирало желание — насладиться ее телом, и ртом, и дыханием, и голосом, и больше ни единая мысль не посещала его.

— Может быть, — ответил он.

Выбора не было — пришлось врать. Рассказал ей обо всем, что давило на него, — о доме, который не продавался, о запахе гниения в этом доме, о человеке, который утопился в озере, о долгах куче людей, о деньгах, которые нужны, чтобы все было хорошо у дочери, у его замечательной дочери, и она не получит того, чего заслуживает, если здесь, в пустыне, не случится чуда.

— Это необязательно сегодня, — сказала она, но ему показалось, что она говорит: это необязательно.

— Блядь, — сказал он. — Блядь блядь блядь блядь блядь блядь.

— Не переживай, — сказала она.

— Блядь блядь блядь.

— Тш-ш, — сказала она, и они прижались друг к другу, усталые, как боксеры, и стали смотреть, как солнце льется в море.

XXXIII

Закат окрасил белые стены дома голубым, розовые шторы — фиолетовым. Море снаружи беспокойно потемнело.

Алан и Захра сидели за кухонным столом и пили белое вино. Финики он доел.

— Я на несколько недель уезжаю в Париж, — сказала она.

Алан не удивился.

— Ты надолго в Саудовской Аравии? — спросила она.

Он не знал.

Они допили бутылку, открыли другую. Они были влюблены в этот мир, тотально в нем разочарованы — как еще воздать ему должное, если не выпить вторую бутылку за кухонным столом?

Захра налила ему еще бокал.

Алану казалось, она ждет, когда он уедет. Но его привез ее шофер — не уедешь, пока она не отошлет.

— Можно я тебе историю расскажу? — спросил он.

— Конечно, — сказала она.

— Это история для твоего сына. Как, ты сказала, его зовут?

— Мустафа.

— Мустафа. Хорошо. Отличное имя.

Алан напился и хотел, чтоб Захра это понимала.

— Это будет история для Мустафы.

— Мило. Мне записывать?

— Не понадобится. Запомнишь суть.

— Постараюсь.

— Короче. Мы с отцом несколько раз ходили в походы.

— Ага. Опять походы.

— Это не про походы. Слушай, пожалуйста.

— Я слушаю, слушаю.

Он подлил им обоим вина. Темно хоть глаз выколи, но его переполняли силы.

— Мне было лет десять или двенадцать. Как-то раз он повез меня в Нью-Хэмпшир. Приехали в какой-то национальный парк. Сплошной лес, без конца и края. Припарковались, вылезли, пошли. Часа четыре шли. За последние три часа ни души не встретили. От карты никакого проку. Раннее утро. Вышли на рассвете. Взяли снегоступы, надевали, если сугробы глубокие. Вымотались ужасно. Иногда останавливались — воды глотнуть, перекусить. Ели вяленую говядину какую-то, орехи. Потом опять вверх по склону. Около трех солнце стало садиться, мы остановились. Куда ни глянь — ни следа цивилизации. Я думал, мы будем спускаться обратно. Холодало, к ночи будет градусов десять-двадцать. А мы так оделись, что не согреешься.

— О чем он думал? Вы хоть палатки взяли? — ошеломленно спросила Захра.

— Я спросил. «Мы взяли палатку?» Думал, у него есть план. А он так себя повел, словно только сейчас сообразил, что вообще творится. Что мы не успеем вернуться дотемна, а ночью превратимся в ледышки. Не говоря уж о волках с медведями.

— Волки и медведи? — переспросила она. Явно не поверила.

— Ты уж мне поверь.

— Да у меня выбора нет.

— Ну и он говорит: «Что делать будем?» И тут я понимаю, что это экзамен. Глаза у него были такие — проверяли меня. Я вспомнил, чему учат бойскаутов, говорю: «Построим укрытие». А ему того и надо. Открывает рюкзак, достает топор и веревки. Хочет строить укрытие из бревен — обвязать их, как плоты обвязывают.

— Слов нет.

— Как думаешь, говорит, сколько у нас времени? В смысле, пока солнце не сядет и не похолодает. Часа два, говорю. Да, говорит, пожалуй. Тогда пора приступать.

— Сильный мужик, — сказала Захра.

— Любит изображать сильного. Ну, мы приступили. Рубили и вязали по очереди. Связали две стенки из двадцати, что ли, тонких березовых бревен. Потом расчистили в снегу квадрат двадцать на двадцать, собрали это все, довольно пристойный получился шалаш. Пол устелили сосновыми ветками.

— Уютненько.

— На удивление. Построили стену вокруг. Три фута, квадратом. Чтоб не задувало. И крышу снегом завалили, где-то на фут, чтоб теплее было.

— И не протекало?

— При десяти градусах не течет. И больше утепляться нечем.

— А спальники?

— Не было спальников.

— Да он рехнулся.

— Вполне вероятно. А потом спрашивает: «Что нам теперь нужно, сынок?» А я знал. Нам нужна была иголка с ниткой или клейкая лента, что-нибудь такое. Сказал ему, и он моток клейкой ленты достает.

— Зачем?

— Чтоб из одежды сделать спальник.

— Издеваешься?

— Вовсе нет. Разрезали куртки, склеили, получился большой широкий спальник. Спали в теплом белье.

— В одном спальнике.

— В одном спальнике. И должен сказать, когда легли, было очень тепло.

— А костра не было.

— Никакого костра. Только мы двое.

— А утром?

— Склеили обратно куртки, пошли домой.

— То есть вы что-то построили и спаслись. Ладно, я поняла. Но он же в процессе чуть вас обоих не угробил.

— Ну да, пожалуй, — сказал Алан и засмеялся.

— Смеяться-то можно? — спросила Захра.

— Можно.

— Хорошо. А то, по-моему, почти все это, — сказала она и рукой обмахнула кухню, и дом, и море за окном, и все Королевство, и весь мир, и небеса, — очень, очень грустно.

XXXIV

Король все-таки приехал в Экономический город короля Абдаллы, одиннадцать дней спустя. Предупредили в девять утра, кортеж прибыл в начале первого. Король двадцать минут погулял по пустым городским дорогам, пятнадцать провел в гостевом центре, затем вместе со свитой пришел в презентационный шатер.

Алан и молодежь хорошо подготовились. Король воссел на троноподобное кресло, доставленное с утра, свита устроилась на белых диванах. Брэд, Рейчел и Кейли провели презентацию — все прошло без сучка без задоринки. Брэд в блестящем деловом костюме поприветствовал зрителей, объяснил, как работает голограмма, затем представил своего коллегу, который находился в Лондоне, и тот — ага! — вышел из-за кулис в дишдаше и куфие. Явился в шатер, расхаживал по сцене, говорил по-английски и по-арабски. Они с Брэдом побеседовали, подчеркнули, что данное техническое решение — лишь одно из обширного списка «Надежны», что они предвкушают большие успехи совместной работы в ЭГКА. Затем лондонский сотрудник поблагодарил всех и откланялся, а Брэд поблагодарил всех, шагнул со сцены и одними губами сложил свою оценку для Алана и прочей молодежи: «Блеск!»

Когда все закончилось, король Абдалла тихонько поаплодировал, но ничего не сказал. Вопросов не последовало. Ни король, ни его свита не поговорили с сотрудниками «Надежны», хотя Алан нарочно встал у двери на случай, если кто захочет побеседовать. Побеседовать никто не захотел. Алану не выпало шанса помянуть королевского племянника; их с королем разделяли четыре живых кордона, и спустя считанные минуты король и свита отбыли.

Алан смотрел, как они едут по дороге, — уехали, однако, недалеко. Исчезли в гараже под Черным Ящиком. У входа три белых фургона аккуратным рядком. За все время, что Алан торчал в ЭГКА, никакие машины перед Черным Ящиком не парковались, и он пошел глянуть. По бокам у фургонов две строки — на арабском и на китайском. Ни того ни другого Алан прочесть не умел.

Стараясь не мозолить глаза, он почти два часа простоял у входа, пока не вышел король в сопровождении свиты и группы китайских бизнесменов в костюмах. Все пожали друг другу руки, любезно поулыбались. Король вернулся в Черный Ящик, и вскоре его кортеж вынырнул из гаража и уехал из города. Китайские бизнесмены расселись по фургонам и тоже отбыли, стеной подняв пыль, которая не оседала еще много часов.

Когда они уехали, Алан кинулся в Черный Ящик, где за секретарским столом обнаружил Маху.

— Здравствуйте, Алан, — сказала она.

— Зачем эти люди приезжали? — спросил он.

Деньги. Романтика. Самосохранение. Признание.

— На презентацию для короля, — сказала она. — Как и вы.

— Информационные технологии?

— По-моему, да.

— И они были здесь? В здании?

Маха улыбнулась:

— Где ж еще им быть?

— А откуда они знали, что король прибудет сегодня? — спросил он.

Маха смерила его долгим взглядом и после паузы ответила:

— Наверное, им просто повезло.

После обеда молодежь разобрала и упаковала оборудование. Погрузили все в автобус, погрузились сами. Решили, что оставаться им незачем, и назавтра улетели из Саудовской Аравии.

Алан остался. Еще три дня приезжал в шатер, надеясь добиться встречи с Каримом аль-Ахмадом. После презентации на мистера аль-Ахмада навалилось много дел, говорила Алану Маха.

Наконец как-то раз, когда Алан в одиночестве сидел в шатре на белом пластмассовом стуле, в дверь постучали. Алан открыл. Пришел Карим аль-Ахмад и сокрушенно поведал, что городской контракт на ИТ подписан с другой компанией: она обеспечит поставки гораздо быстрее и более чем вполовину дешевле.

— С китайской компанией? — спросил Алан.

— Китайской? Я точно не знаю, — сказал аль-Ахмад.

— Вы точно не знаете?

Аль-Ахмад сделал вид, будто припоминает.

— Кажется, они и в самом деле китайцы. Да, я почти уверен. Это имеет значение?

— Нет, — сказал Алан.

Это, в общем, никакого значения не имело.

— Ему хоть понравилась голограмма? — спросил Алан.

— Кому?

— Королю.

— О, конечно, конечно понравилась, — сказал аль-Ахмад с чувством, с неким даже сочувствием. — Он сказал, что она очень, очень хороша.

Алан глянул в полиэтиленовое окошко на синюю воду, на закатное солнце.

— Как думаете, мне стоит остаться? — спросил он.

— В ЭГКА?

— Ну да. «Надежна» может вам помочь и в других областях. А если нет, я работаю с другими компаниями, они могут быть полезны для запуска проекта.

Аль-Ахмад постоял, пальцем потрогал губу.

— Дайте мне пару-тройку дней подумать, Алан. Я был бы рад вам помочь.

— Правда?

— Конечно. Почему нет?

Алан мог бы назвать немало причин. Но приходилось верить в добрую волю. Надеяться на амнезию.

— Тогда я, пожалуй, останусь, — сказал он.

Его ведь не отсылают прочь, а возвращаться домой пока нельзя — не с пустыми же руками. Он лучше останется. Деваться некуда. Иначе кто будет здесь, когда снова приедет король?

Благодарности

Всегда и превыше всего — ВВ.

Огромнейшее спасибо сотрудникам «Максуини» за все аспекты работы над этой книгой. Спасибо, Адам Крефман, Лора Хауард, Крис Ин, Брайан Макмаллен, Сунра Томпсон, Челси Хоуг, Энди Мадд, Джульет Литман, Сэм Райли, Мейган Дэй, Расселл Куинн, Рейчел Хонг, Малколм Пуллинджер, Брент Хофф, Шила Хейти, Росс Симонини, Хайди Джулавиц, Элисон Синклер, Скотт Коэн, Илай Хоровиц, Уолтер Грин и Крис Монке. Эм-Джей Стейплз и Дэниэл Гамбайнер оказывали неоценимую помощь в обширных исследованиях, на трудной финишной прямой, и не только. Их энтузиазм придавал мне сил. Отдельное спасибо редакторам «Максуини» Итану Носовски, Джордану Бассу, Эндрю Лиленду и Мишель Куинт — они не раз прочли эту книгу, и их редактура была хирургически точна и блистательна.

Эта книга родилась из разговора с моим свояком Скоттом Нойманном в 2008 году — он тогда с делегацией одной глобальной корпорации ездил в Экономический город короля Абдаллы. Хотя события в моем романе мало похожи на его жизнь в ЭГКА, Скотт очень мне помогал, щедро делясь наблюдениями. Ванесса и Ингер, спасибо и вам за дружбу и семью.

Я бы хотел поблагодарить многочисленных друзей в Саудовской Аравии, и первым делом — Мамдуха аль-Хартхи, гида и друга, короля экспертов и философов. Мне никогда не воздать ему за гостеприимство как подобает. Спасибо также Хасану Хатрашу, поэту, баламуту и другу, и Файзе Амбах, отважной журналистке и сценаристке. Она прочла первую и последнюю версию этой книги, и я высоко ценю ее комментарии и поддержку.

За чтение этой книги на разных стадиях огромная благодарность причитается Нур Элаши, Ваджахату Али, Лоренсу Уэшлеру, Нику Хорнби, Тиш Скола, Алие Малек, Родди Дойлу, Бретту О’Хара, Стивену Эллиотту, Брайану Грею и моим братьям Биллу и Тофу. Роман неоднократно и героически читали необыкновенные писатели и редакторы Питер Ферри, Том Барбаш и Питер Орнер. За дружбу и опыт в вопросах продаж, производства и консалтинга огромное спасибо Полу Вайде, Томасу О’Мара, Эрику Вратимосу, Гранту Хайленду, Скотту Нойманну, Полу Сколе и Питеру Уизнеру.

За многолетнее наставничество и союзничество я бесконечно признателен Эндрю Уайли, Сэлли Уиллкокс, Дебби Клайн, Линдзи Уильямс, Дженни Джексон, Кимберли Джейми, Люку Ингрэму, Саре Чэлфент, Оскару ван Гельдерену, Саймону Проссеру, Хельге Мачоу, Кёрстин Глиба, Кристин Джордис, Орельяну Массону всей команде PGW и многим другим редакторам, издателям и переводчикам, благодаря которым такие книги находят новых читателей.

Спасибо всем сотрудникам типографии «Томсон-Шор» в Декстере, штат Мичиган: Кевину Споллу, Энджи Фьюгит, Джошу Мошеру, Хезер Шултес, Кенди Тобайас, Сью Льюб, Дженни Тейлор, Майку Шубелу, Ричу Макдоналду, Андреа Курте, Рику Ioccy, Кристине Баллард, Фрэнки Холлу, Биллу Стиффлеру, Майку Уоррену, Энтони Робертсу, Тиму Кингу, Тоне Холлистер, Деб Роули, Джону Беннетту, Полу Уэрстайну, Дженнифер Лав, Алонде Янг, Сэнди Дин, Мэтту Маршу, Рене Грей, Аднану Абул-Худа, Сью Шрей, Дженни Блэк, Дебби Дьюибл, Стиву Лэндерсу, Конни Эдеме, Пэт Мёрфи, Робу Майерсу, Элу Филлипсу, Джону Харреллу, Джону Кеплеру, Дарлин Ван Лун, Шэннон Оливер, Дайан Терриэн, Мэри Маккормик, Дейву Мингусу, Сэнди Касл, Шерри Джоунз, Стиву Маллинзу, Биллу Дью лишу, Райану Йокему, Дорис Зинк, Эду Стюарту, Роберту Паркеру, Терри Барлоу, Той Тэнтипитем, Коуди Дьюлишу, Дейву Мичему и Ванессе Ван Де Кар.

Примечание: в этой книге фигурируют некоторые эпизоды из истории «Швинна», реально существующего производителя велосипедов, который десятилетиями располагался в Чикаго. Ключевые даты и история компании подлинны, однако я писал роман, и человека по имени Алан Клей в «Швинне» вообще-то не было — вся его работа в компании выдумана. Если вам интересно, поищите блистательную документальную книгу «Без рук: взлет и падение велозаводов „Швинна“ американской компании» Джудит Краун и Гленна Коулмена, выпущенную в 1996 году издательством «Генри Холт». Из этой великолепной работы я многое почерпнул.

Примечания

1

Цитата из пьесы ирландского писателя и драматурга Сэмюэла Беккета (1906–1989) «В ожидании Годо» (1948–1949), пер. А. Михаиляна. — Здесь и далее примеч. перев.

2

Брукфарм, или Институт сельского хозяйства и просвещения Брукфарм (Brookfarm, 1841–1846) — колония социалистов-утопистов, основанная в 1841 г. под Бостоном, в Вест-Роксбери, американским философом-трансценденталистом Джорджем Рипли и его женой Софией; одним из сооснователей выступил американский писатель Натаниэль Готорн (1804–1864), с Брукфарм были так или иначе связаны многие члены литературно-философского движения трансценденталистов — Ралф Уолдо Эмерсон, Генри Дэвид Торо и т. д.

3

«Фуллер Браш» (The Fuller Brush Company) — компания, торгующая парфюмерией, галантереей и бытовой химией по каталогам и посредством личных продаж; основана в 1906 г. Алфредом Карлом Фуллером.

4

«Швинн» (Schwinn Bicycle Company) — крупнейший американский производитель велосипедов; компания была основана в 1895 г. инженером Игнацем Швинном в Чикаго, обанкротилась в 2001 г., была продана с аукциона компании Pacific Cycle, та в 2010-м была куплена Dorel Industries, которая теперь работает над возрождением бренда «Швинн». «Хаффи» (Huffy Corporation) — американский производитель и импортер недорогих велосипедов; компания была основана в 1887 г. Джорджем П. Хаффманом в Дейтоне, штат Огайо, и начала выпускать велосипеды в 1892-м; в 2004 г. стало известно о несообразностях в ее финансовой отчетности, и с тех пор положение компании весьма неустойчиво, хотя велосипеды она выпускает и продает по-прежнему.

5

Джон Фрэнсис (Джек) Уэлч-мл. (р. 1935) — американский инженер-химик и предприниматель; в 1981–2001 гг. был председателем Совета директоров и исполнительным директором «Дженерал Электрик».

6

Статуя древнеримского бога огня и кузнечного дела Вулкана, символ города Бирмингема, штат Алабама, — крупнейшая чугунная статуя в мире (17 м); была отлита для Сент-Луисской всемирной ярмарки 1904 г. по проекту Джузеппе Моретти.

7

«Трек» (The Trek Bicycle Corporation) — американская компания, крупнейший производитель велосипедов и велооборудования, основана в 1975 г. Ричардом Бёрком и Бевил Хогг, начала производство в 1976 г. в Ватерлоо, штат Висконсин.

8

«Флитвуд Мэк» (Fleetwood Mac, с 1967 г.) — британская блюз— и поп-рок-группа.

9

Около 43 °C.

10

Университет Сент-Эндрюса — шотландский университет, расположенный в Сент-Эндрюсе, Файф, один из старейших англоязычных университетов мира (осн. ок. 1410), считается одним из самых престижных университетов Великобритании.

11

В 1953–1989 гг. «Андерсен Консалтинг» (Andersen Consulting) была консалтинговым отделом в составе одной из крупнейших в мире аудиторских компаний «Артур Андерсен» (Arthur Andersen). В 1989 г. компании разделились, но по условиям соглашения более прибыльная из них должна была впредь выплачивать менее прибыльной часть дохода. В 1998 г. «Андерсен Консалтинг» потребовала прекращения контрактных отношений, каковые и были прекращены в 2000 г. По арбитражному решению в 2001 г. «Андерсен Консалтинг» сменила имя и стала называться «Аксенчур» (Accenture), а «Артур Андерсен» спустя год распалась в результате скандала вокруг компании «Энрон», для которой «Артур Андерсен» выступала аудитором.

12

«Мотаун» — детройтская звукозаписывающая студия, основанная в 1959 г. Берри Горди-мл. и известная, в частности, тем, что представляла широкой аудитории творчество афроамериканских поп-музыкантов. Дайана Росс (р. 1944) — американская соул-певица; «Ширеллз» (The Shirelles, 1957–1982) — афроамериканский девичий поп-квартет; «Джексон 5» (The Jackson 5, 1964–1990) — афроамериканский мальчиковый поп-квинтет; все перечисленные записывались на «Мотауне».

13

Рассел Албион (Расс) Майер (1922–2004) — американский кинорежиссер, сценарист, продюсер, оператор и монтажер, главным образом известный своими низкобюджетными сексплуатационными фильмами-сатирами 1960-х с неизменно грудастыми актрисами.

14

В Джоунстауне, Республика Гайана, в 1977–1978 гг. располагалась сельскохозяйственная община «Храм народов» — секта, основанная американским проповедником Джеймсом Уорреном Джоунсом (1931–1978). В 1978 г. члены общины совершили массовое самоубийство.

15

Временное жилье (фр.).

16

«Шок и трепет» — американская военная доктрина, разработанная в 1996 г. Харланом К. Уллменом и Джеймсом П. Уэйдом; предполагает демонстрацию силы, которая должна сломить волю противника к сопротивлению.

17

«Исламская помощь» (Islamic Relief Worldwide) — международная благотворительная организация, основанная в 1984 г. в Великобритании Хани Эль-Банной и осуществляющая помощь бедным по всему миру

18

Фредерик Уиллем де Клерк (р. 1936) — седьмой и последний президент Южной Африки (1989–1994) эпохи апартеида.

19

Монтичелло — плантация 3-го президента (1801–1809) и отца-основателя Соединенных Штатов Томаса Джефферсона (1743–1826) вблизи Шарлоттсвилля, штат Вирджиния; дом в стиле неоклассицизма был построен по проекту самого Джефферсона в 1772 г.

Content

Дэйв Эггерс
Голограмма для короля

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

Благодарности

Примечания