Виктория Лебедева

Хозяин

С Марьей Марковной их познакомила теща. У них была теща – одна на двоих. Это случается – и, увы, чаще, чем хотелось бы. Если бы Катю спросили, когда ее мама превратилась в тещу, она бы не ответила. И никто бы не ответил на ее месте. Это начинается как хроническая болезнь – с едва заметных тревожных симптомов. Может быть, когда дочь-старшеклассница впервые приглашает в дом мальчика, лопоухого и нескладного, и, о чудо, вызывается сама испечь печенье, а мама чувствует укол ревности: потому что вот для этого, лопоухого, – печенья, а для нее – ну хоть бы макарон когда отварила. А может быть, еще в начальной школе, когда мама, придирчиво осмотрев гостей, пришедших на день рождения, отзывает на кухню и шепчет недовольно: «Не дружи с Ивановой, она из плохой семьи, и с Петровой не дружи, Петрова двоечница, а Сидоров – Сидоров вообще…» Или это случается еще раньше, когда она учит дочку, увлеченно перекапывающую песочек на детской площадке, что своими формочками делиться необязательно, – кто знает? Не на свадьбе же это превращение происходит? Нет, не на свадьбе.

У них была теща, и первые семь лет совместной жизни Катя и Сергей вежливо притворялись друг перед другом, что это не теща, а мама, – в тщетной надежде, что болезнь когда-нибудь волшебным образом излечится; только не лечится эта болезнь, а, напротив, прогрессирует с годами, и, как ни притворялись, в ответ выходило все одно и то же – презрительно и тонко сжатые губы, как бы припосаженные на резиночку, вопросительно изогнутая правая бровь, колюще-режущий взгляд, пробирающий до самого нутра, и горькая обида в каждом напряженном вопросе. А вопросы теща задавать умела как никто другой. Она могла придать вопросительную интонацию любому словосочетанию, и от этого вместо повелительного «вынеси мусор» выходило скептическое «Ты мусор вынесешь, да?», подозрительное «Куда собрались?» вместо «До свидания» и безрадостное «Уже вернулись?» вместо приветствия.

Когда теща была еще мамой, а Катя – двадцатипятилетней незамужней женщиной, первая часто говорила второй с мягким упреком: внуков не родишь, не осветишь грядущую одинокую старость, которая не за горами и не за долами, а всего-то за двумя месяцами до официальной пенсии, и кому нужны тогда наши трехкомнатные панельные хоромы окнами почти на Садовое кольцо, оставшиеся от покойного мужа и от американской его сестры, которая удачно вышла замуж за иностранца и служила теперь в больнице города Бостона, а на родину двадцать лет не показывалась. А Катя печально опускала глаза, потому что где они, мужики-то, – либо криминал какой, либо маменькин сынок! Не в школе же искать их, в самом-то деле…

Но прошло совсем немного времени, и у Кати неожиданно появился Сергей – именно в школе. Потеряв свой небольшой бизнес во время дефолта, Сергей сначала помыкался туда-сюда, но оправиться так и не смог, вот и решил идти работать по специальности. Хороший оказался учитель, дети его любили. Сергею, после института ни одного года по профессии не работавшему, в школе неожиданно понравилось. Он тоже любил детей. И историю свою любил. И Катю – к неудовольствию прочих молодых незамужних коллег, начиная от субтильной вечно юной географички и заканчивая пышногрудой «немкой» бальзаковского возраста. Через несколько месяцев благопристойных ухаживаний, романтичных ровно настолько, насколько позволял преподавательский бюджет, Катя и Сергей расписались, а еще через полтора года маме предъявлена была внучка Даша, Дарька, крепенькая и здоровая, с бабушкиным волевым подбородком. Но, видно, опоздали Катя и Сергей – болезнь уже победила, окончательное преображение мамы в тещу совершилось, и никакие волевые подбородки не могли ее расколдовать. Разговоры об одинокой старости как-то очень быстро забылись, а взамен теща научилась нарочно неприятным, тягучим голосом произносить: «Ну а я-то здесь при чем, сами разбирайтесь», и еще «понаехал» – это уже шепотом, Сергею в спину, хоть «понаехал» он из первой зоны северо-восточного Подмосковья, откуда до центра было значительно ближе, чем, к примеру, из Бирюлево. То есть она, теща, ничего такого не говорила из ряда вон выходящего, но это было как пазлы на три тысячи деталей, из которых медленно, с большими перерывами и без всякого энтузиазма собирается потихонечку невнятный безрадостный пейзаж.

В тот день теща тоже ничего такого не сказала, просто вошла. Вошла в кухню, где сидели за завтраком Катя, Сергей и Дарька – уже большая, шестилетняя, почти школьница – сидела, болтая ногами и с мученическим видом размазывая по тарелке утреннюю овсянку; теща вошла и как-то так посмотрела… И стала раздраженно греметь крышками у плиты. Катя, хоть не видела лица, физически почувствовала, как тещины губы собираются в складочки, точно их наскоро наметали и потянули за уголок. И тогда Сергей, окаменев лицом, отложил ложку в сторону и тихо, напряженно, как будто пытался сыграть на одной перетянутой струне, сказал Кате: «Всё. Хватит». Катя тоже отложила ложку и посмотрела в широкую спину теще, которая нарочно гремела крышками у плиты. Она была совершенно согласна с мужем. Действительно хватит. Всё. Они уже долго терпели, шесть Дарькиных лет и еще девять месяцев Катиной беременности, а до этого еще несколько месяцев сразу после свадьбы, – так что накопилось с верхом. Они терпели и помалкивали, молчали и терпели – так, как умеют терпеть только совсем молодые педагоги, которые ощущают себя больше детьми, чем взрослыми, а терпение истончалось, истончалось, пока не стало перетянутой струной и не лопнуло сегодня за завтраком. А Дарька ничего не понимала, она только переводила взгляд с папы на маму, пытаясь решить, что такое происходит, и не значит ли это, что овсянку можно не доедать, а переходить сразу к какао и рогаликам.

На разъезд теща согласилась неожиданно быстро. Иначе как бы она доказала Кате, Сергею и Дарьке их полную несамостоятельность в вопросах быта и жизни в целом? Она, конечно, сперва поджимала губы и даже всплакнула немного, прощально оглядывая гостиную, куда ее вызвали для серьезного разговора, – но это было больше для порядка, теща была согласна на разъезд, и тогда они узнают, они еще пожалеют, да поздно будет! Меняться решились без риелтора, так дешевле, а пока нужно было освободить помещение, уехать хотя бы молодым, ведь кто же по нашим временам согласится покупать квартиру с ребенком? Кто, будучи в здравом уме, захочет связываться с опекой и попечительством? Даже смотреть не станут. Пусть лучше сначала увидят, пусть успеют полюбить этот дом, и уж тогда…

В общем, нужно было искать временное пристанище. Что-нибудь попроще и подешевле, соразмерное невеликим преподавательским доходам.

После коротких переговоров и подсчетов, по которым одна зарплата должна была полностью уйти на съём, а на вторую, поджавшись, можно было бы кое-как перетерпеть до грядущего расселения, Катя и Сергей распечатали на принтере объявление: «Молодая интеллигентная семья москвичей снимет, на время разъезда, в вашем районе, чистоту и порядок гарантируем», – и отправились, взявшись за руки, со стопкой этих самых объявлений и тюбиком клея обходить окрестные подъезды. Те, что сидели у подъездов, пересчитывая входящих и выходящих и наблюдая за общественным порядком, провожали парочку недобрыми взглядами, немножечко судачили и объявления, конечно, срывали, отпустив соискателей на приличное расстояние. Потому что все они пишут «интеллигентная» и «москвичей», а потом заселяется дружная таджикская семья из пятнадцати человек, разводит костер на паркете, рисует в подъезде член и свастику, сажает на ступеньки между вторым и третьим этажами компанию тинейджеров с пивом и нерегулируемой громкостью, заливает соседей снизу, с мясом выламывает домофон, разводит племенных питбулей в общем коридоре, не метет на лестничной клетке, засоряет мусоропровод, выкручивает лампочки, не здоровается со старожилами, и вообще, откуда у интеллигентной семьи такие деньги, чтобы нынче снимать, наверняка бандиты какие-нибудь, не надо нам этого. Так что напрасно Катя и Сергей ждали скорого переезда и паковали книги по картонным коробкам, собранным на задворках ближайшего супермаркета эконом-класса, – никто им не звонил, никто не хотел пустить на время и за умеренную плату «интеллигентную семью москвичей». Катя и Сергей ждали неделю, месяц, два месяца, четыре – пока совсем не отчаялись. Тогда-то и появилась на горизонте Марья Марковна – старинная приятельница тещи, еще по первой работе.

У Марьи Марковны была лишняя квартира. Это случается, когда долго живешь на одном месте, окруженный многочисленными родственниками: кто-то умирает, кто-то эмигрирует в Израиль, кто-то находит жену с квартирой – и хлоп, лишняя свободная жилплощадь отходит к кому-нибудь из…, к той же Марье Марковне; Катя давно переживала, отчего лишние городские метры всегда достаются тем, у кого и так всё есть, и сама стыдилась своей зависти, даже Сергею о ней помалкивала. У Марьи Марковны недавно образовалась лишняя трешка на правом берегу МКАД, на самой кромке, и ее придерживали для подрастающего внука, а сдавать, даже за хорошие деньги, опасались – мало ли какие люди попадутся, останешься в итоге вовсе без квартиры; какая бы лишняя ни была, все равно страшно. Но платить за нее, лишнюю и пустую, было Марье Марковне тоже накладно. Вот и выходило, что Катя с Сергеем ей даже выгодны. После коротких переговоров с тещей Марья Марковна согласилась пустить «интеллигентную семью москвичей» на время разъезда – за квартплату и небольшой косметический ремонт, поскольку престарелая родственница Марьи Марковны, которая раньше обитала в этой лишней квартире, запустила помещение до состояния полураспада.

Марья Марковна была славная женщина, но какая-то слишком подвижная, торопливая на Катин вкус. Будь ее голос октавой пониже, речь Марьи Марковны напоминала бы пулеметную очередь, но голос был высок, звонок – всего лишь стрекот зингеровской швейной машины. Марья Марковна, сидя на кухне в обществе тещи, Кати и Сергея, строчила и строчила, так что некуда было словечко вставить; иногда ко взрослым забегала Дарька, чтобы стащить с общей тарелки печенье или пряник, пищала пупсом, зажатым в руке, или танцевала по столу блондинкой Барби – и тогда Марья Марковна, не прерываясь ни на секунду, машинально вскидывала пухлую руку в перстнях и трепала Дарьку по волосам, а Дарька непроизвольно приседала – пупс неожиданно терял голос, Барби переставала танцевать. Лицо у Марьи Марковны было круглое, точно вычерченное циркулем, обрамленное мелкими химическими завитушками советского образца, и Сергей потихоньку улыбался в кулак – уж больно похожа она была на персонажей мультфильма «Южный парк», который самым непедагогичным образом он смотрел по вечерам. Из бойкого стрекота вырисовывалась постепенно самая радужная картина. Все решалось, все складывалось к общему удовольствию, сияющая теща подливала Марье Марковне чаю с мятой и умиленно всплескивала руками, от имени Кати и Сергея предлагая в довесок к ремонту и квартплате дополнительные деньги, чтобы всё по справедливости, Катя с Сергеем напряженно переглядывались, а Марья Марковна беспечно отвечала, что деньги ее не интересуют, во всяком случае, пока, – был бы только догляд за помещением.

Когда Марья Марковна уехала, теща посуровела лицом и, обращаясь вроде бы к Кате, стала пространно рассказывать Сергею о том, что нужно ценить и уважать старшее поколение, и вот она, настоящая дружба, старая закалка, не то что нынче, и вам таких вот бескорыстных друзей жить не нажить. А Сергей, обращаясь вроде бы к Кате, отвечал теще, что, раз такое сказочное везенье, совершенно не московское, то нужно брать быка за рога и скорее давать в газету «Из рук в руки» объявление о разъезде. Хоть и панельные у них хоромы, а окнами почти на Садовое кольцо. Вполне можно рассчитывать на две и одну, если к центру не жаться и особенно не привередничать. А Катя готовила ужин вполоборота, чтобы показать мужу и теще – она здесь, она вся внимание, и да, они разговаривают с ней, с Катей, а вовсе не друг с другом. Дарька, совершенно перебившая аппетит, вертелась у Кати за спиной и канючила, чтобы разрешили уже мультики по DVD или пустили за компьютер, но Катя ее не слышала.
Смотреть квартиру сговорились в ближайшие выходные.
В подъезде густо пахло котами.

Марья Марковна карабкалась на пятый, последний этаж, одной пухлой рукой крепко держась за перила, вторую прикладывая к сердцу, останавливалась в каждом пролете, шумно дышала, а все-таки не умолкала ни на минуту, так что Кате и Сергею не пришлось задавать вопросы или подбирать слова, заполняя неловкие паузы, – только плестись следом, соразмеряя молодую свою энергию с семенящими шажочками благодетельницы; Катя потихонечку вынула крахмальный платочек и зажала нос, а Сергей закурил прямо на лестнице, чтобы хоть как-то перебить могучий дух подъезда.

– А мусоропровода нет, – объявила Марья Марковна, с трудом взбираясь на последнюю площадку. – Но это не беда. Контейнеры за углом. Как к автобусной остановке пойдете, сразу налево. Зелененькие такие, под навесом… Вы только, когда ремонтировать станете, туда не носите, под навес. Носите на контейнер через два дома. А то у нас дворник – прямо зверь в этом отношении. Уф… Ну, вот. Пришли. Нам сюда.

Марья Марковна указала на подранную дерматиновую дверь без номера и завозилась в необъятной болоньевой сумке, пробирая ее до самого дна в поисках ключей. Катя и Сергей терпеливо замерли. Катя разглядывала черную дверь, не внушающую, между нами говоря, ни малейшего доверия, а Сергей потихонечку затушил бычок о стену и, завернув в какой-то старый чек, спрятал в карман куртки. Окурков по лестнице валялось видимо-невидимо, но добавлять к ним еще один на глазах у Марьи Марковны было ему отчего-то неловко.

Чертыхаясь и отдуваясь, переложив с места на место все кульки и сверточки, которые наполняли хозяйственную сумку, Марья Марковна наконец-то откопала ключи и открыла.

– Входите! Не стесняйтесь, – широко пригласила она, пропуская Катю и Сергея вперед. – Ни-ни-ни! Разуваться не надо!

Коридор был длинный, узкий и тусклый, под потолком болталась пыльная рыжая лампочка в остове абажура, от нее к потолку тянулась густая паутина; сразу за дверью помещалась массивная самодельная вешалка с серыми силуминовыми крючками, на которой болталась какая-то ветошь, под ногами хлюпал вспучившийся линолеум, прожженный в нескольких местах. Обои, давно потерявшие цвет и фактуру, но когда-то, всего вероятнее, бывшие зелеными в меленький цветочек, понизу висели лохмотьями; встроенный шкаф стоял, призывно распахнув дверцу.

– Не закрывается! – пожаловалась Марья Марковна и громко хлопнула дверцей в доказательство.

Не удержавшись и полусекунды, дверца с заунывным скрипом поползла назад и заняла прежнее положение.

Катя и Сергей жались на пороге и оглядывались по сторонам. Кажется, запах тут был еще сильнее, чем в подъезде. Катя отвернулась и потихонечку сглотнула, стараясь побороть приступ тошноты, но Марья Марковна все равно заметила.

– А ты, милочка, не беременная у нас? – спросила она игриво.

Катя отрицательно помотала головой и прижала платочек к губам, а Сергей, пока жена не видит, тихонько сплюнул через левое плечо: «Тьфу-тьфу-тьфу!»
– Да вы проходите, проходите! Что в дверях топчетесь? Вот тут у нас гостиная! – Марья Марковна бодро зашагала вглубь коридора. Сергей и Катя двинулись следом.
Он сидел в кресле, спиной к окну. Окинул пришельцев коротким равнодушным взглядом и отвернулся, точно их здесь не было. Потом прикрыл глаза – сделал вид, что дремлет.

– Знакомьтесь, Тимофей! – представила Марья Марковна. – Ваш, можно сказать, хозяин.

Тимофей не реагировал. Катя с Сергеем переглянулись – ни о каких Тимофеях речи вроде бы не шло.

– Квартира большая, вам всем места хватит! – заверила Марья Марковна, отследив встревоженный перегляд будущих съемщиков. – Он, конечно, бывает капризен. Но не так чтобы очень. Даже не волнуйтесь! Тимофей! Слышишь? Это вот Катя, а это Сережа, муж ее!

Тимофей при этих словах широко зевнул, покинул кресло и медленно скрылся в коридоре, точно не к нему обращались.

– Не обижайтесь! – заворковала Марья Марковна. – Старенький он. А со старичками – сами знаете. Но вообще-то тихий. Ему много не надо, вы не думайте. Ест как птичка. Немножечко утром, немножечко вечером. Аппетит уж не тот, что в молодые годы. Спать любит в дальней комнате. Иной раз, конечно, случается – всю ночь пробродит. Но он это тихонечко, так что не обеспокоит лишний раз. Вы, главное, молочного ему не покупайте – нельзя ему. Может, поджелудочная, может, еще чего. Как бабка померла, совсем сдал. Уж как она его любила! Ах, как любила! Он ее разбудит в пять утра, а она и бровью не ведет – поднимается, кормит. И тут вдруг совсем один… Раз в два дня к нему езжу, тяжело мне. Тоже ведь не молоденькая. С людьми-то всё веселее, правда?

Катя и Сергей рассеянно покивали, но не нашлись что ответить.

– Вы уж его не обижайте! – резюмировала Марья Марковна. – А я навещать буду. И позванивайте, если вдруг чего. Ну пойдем, Катенька, я тебе кухоньку покажу!

И Марья Марковна увлекла растерянную Катю прочь из комнаты, а Сергей, оставшись где стоял, начал прикидывать масштабы предстоящего ремонта. Результаты подсчетов его явно не утешали, а из кухни слышалось громкое стрекотание домовладелицы, из которого выстрачивались текущие краны, неисправная плита, треснутая форточка, искрящие розетки, и прочая, и прочая – но это все равно было лучше, чем с тещей, определенно лучше, так что Сергей старался не расстраиваться, а только высчитывал, на чем можно будет сэкономить, они ведь сюда ненадолго. Катя робко трогала одним пальцем проржавевшую кухонную «елочку», не решаясь включить воду, косилась с ужасом на древнюю четырехконфорочную плиту, от застарелого жира тоже казавшуюся ржавой, – а Сергей уже вышел на балкон и ботинком по-хозяйски подпинывал какие-то обрезки и доски в угол, чтобы не мешались на проходе, и бормотал себе под нос: «Это всё мы, конечно, выкинем…»
Попинав, прикрыл куском пленки, которая раньше, судя по всему, была занавеской для ванны, развернулся и едва не подпрыгнул от неожиданности – в проеме балконной двери стоял Тимофей и рассматривал Сергея в упор. Нехорошо рассматривал, с угрозой. Как он подошел, когда? Сергей не слышал. Было ему от этого изучающего взгляда сильно не по себе. Сергей бочком обошел Тимофея, молча стоящего на пороге, и поспешил в кухню, на голоса. И вовремя – злополучная «елочка» все-таки отвалилась при первом же прикосновении, из места перелома фонтанчиком била горячая вода, так что Сергею пришлось быстро бежать в туалет и искать вентиль, чтобы ее перекрыть. По счастью, вентиль оказался исправный.
Посадили Марью Марковну на автобус и, взявшись за руки, молча пошли к метро. Вроде и надо было обсудить предстоящий переезд, да никак не могли подобрать подходящих слов. Ясно было одно – что он, переезд, откладывается на неопределенный срок. Жить в этой квартире было нельзя, они же все-таки не Тимофей – им хочется чистую ванну, плиту с автоподжигом и чтобы краны не протекали. Когда подошли к своим дверям, Катя, робко придержав мужа за рукав, сказала почти шепотом:

– Сереж… Может, ну его, переезд?.. Столько лет терпели – еще потерпим…

Сергей в ответ неопределенно пожал плечами и, значит, был с женой почти согласен.

А по ту сторону двери их встретила теща. Она проследовала в кухню, обдав молодых холодом почти физическим, и уже оттуда сварливо поинтересовалась:

– Ну как? Хоромы-то небось царские? Да, Катенька?

– Царские не царские, – в тон ей отозвался Сергей, развязывая шнурок, – а дышится там определенно легче! – Сунул ноги в тапочки и ушел от греха подальше.

Катя вспомнила запах, царивший в квартире, и опять непроизвольно сглотнула, подавляя позыв тошноты.

– Мама, мама, смотри! – Дарька выскочила из детской и повисла на поясе у Кати, сминая белый альбомный лист. – Я домик нарисовала!

Катя чмокнула дочку в шелковую щеку, присела на корточки, расправила рисунок на коленях. Домик об одном окошке стоял на высоком пригорке – белый-белый, с красной крышей, с трубой, из которой до самого солнца вилась серая спиралька дыма, с цветами у крыльца, такими огромными, что они были выше дверного проема, с синими занавесками и желтой песочной дорожкой, убегающей вниз, за край бумаги.

– Спасибо, золотко! – сказала Катя и чмокнула дочку еще раз. – Беги, папе покажи. Ему понравится.
Дарька, громко топая, унеслась по коридору, а теща в кухне зло уронила крышку на сковороду и включила вытяжку на полную громкость. Именно в тот момент Катя окончательно поняла, что нет, не получится потерпеть еще – хоть ты обтерпись, а надо браться за работу, делать как можно быстрее этот необъятный ремонт и бежать, бежать отсюда, пока ее семья не развалилась под натиском вечных ехидных замечаний, пустых обид, злого звона кухонной посуды и бесконечных саркастических вопросов; этот Тимофей, конечно, неприятный тип, но он, по крайней мере, будет помалкивать. И Катя, переобувшись в домашние шлепки, ушла вслед за дочкой, а маме так ничего и не ответила, хоть и знала, что за свое молчание потом еще получит – тут и к гадалке не ходи.
– Ах, Ниночка Михална, – хвалила Марья Марковна в телефонную трубку, – какие ребята у вас приятные! Повезло вам с зятем – симпатичный, вежливый. И Катеньку, кажется, любит!

А теща по ту сторону провода возражала со вздохом:

– Ох, Машенька Марковна, не всё таково, как кажется, ох, не все… Катенька у меня, сами понимаете, не красавица. Думала, и вовсе замуж не возьмут. Но вот, нашла себе… Уж не знаю, радоваться за нее или огорчаться. Вы не смотрите, что Сергей с виду такой презентабельный, он не прост, ой как не прост! И не Катеньку он любит, поверьте на слово, а мою московскую жилплощадь.

– Ну надо же, какие люди… Никогда бы не подумала! – в ответ пугалась Марья Марковна.

– Видите – разъезжаться задумали, – вздыхала теща. – Это все он, Сергей. Тесно им со мной! Разве ж я когда думала, что доживу до такого?! Иной раз лягу, поплачу, да и подумаю грешным делом – хорошо бы им разойтись. Столько лет прожила я без мужика – и ничего, справилась, Катеньку подняла… Катенька до свадьбы такая добрая девочка была, вежливая. А сейчас? Иной раз и огрызнется, и голос повысит. Сергей этот ее прямо загипнотизировал. И чем взял, непонятно. Деньги-то у него, сами понимаете, учительские. А туда же – главный в доме. Генерал! Не хочу вас пугать, Машенька Марковна, но вы там за ними посматривайте, заезжайте почаще, а то мало ли что. Нет, он вообще-то хороший, непьющий, да уж больно ушлый. Вы, Машенька Марковна, слишком добрая, все-то люди вам – как чистое золото, да не всё то золото…

И Марья Марковна поддакивала сокрушенно:

– Да уж… Молодежь нынче – это вы мне не рассказывайте даже, своих двое, и всё не как у добрых людей. Машина им не машина, телевизор не телевизор. Не по-нашему молодые жить стали.

– Не по-нашему. Всё бы им на широкую ногу… Ну, побегу. А вы бы приглядели за ними, пока ремонтируются. Как бы не выбросили чего лишнего. У них это просто сейчас. Попользовались вещью месяц, и в помойку. Не они ведь наживали…

– Да пусть хоть всё выкинут, – отвечала Марья Марковна беспечно. – После бабки хлам один. Для кого хранить? Для внуков? Внукам-то сейчас не это нужно. Им компьютеры да интернеты подавай, прости Господи… Ну, побегу…

А Катя и Сергей тем временем, в краске по локоть, приводили временное жилье в порядок. Учебный год закончился, классные журналы оформлены были и сданы, дети выпущены на каникулы; Дарьку очень удачно удалось пристроить на лето к свекру со свекровью – Подмосковье хоть и ближнее, а какой-никакой воздух, и речка, и клубника своя, с огорода. Марья Марковна, когда дело дошло до расчистки помещения, всего больше напоминала смерч-торнадо. Она металась по квартире и, к явному неудовольствию Тимофея, вываливала из шкафов, с антресолей старое ненужное барахло – прямо на пол, паковала в черный полиэтилен, не разбирая, что нужно, что не нужно. Обнаружился в дальней комнате покосившийся книжный шкаф, забитый собраниями сочинений Первой образцовой типографии – так ведь едва отбили! Гоголя восьмитомник, да Чехова еще, да Гюго, да Толстого Алексея, – их тоже сгоряча собиралась в помойку, молодежь-то нынче не читает, не надо оно им, не по-нашему жить стали. А книжки эти бабка, царство ей небесное, из типографии таскала, когда помоложе была, она там на станке работала, сорок лет стажа, ей выдавали, так что у всех родственников Марьи Марковны были эти восьми– и двенадцатитомники, и даже не в единственном экземпляре, – она ими с администрацией расплачивалась, когда в дефиците были, и в больнице врачам давала вместо коньяка и шоколада, если кого-то из близких на операцию клали, а сейчас книги из моды вышли, чего уж тут… В общем, отдала Кате и Сергею все содержимое книжного шкафа в вечное пользование, только Ленина третье издание на помойку вынесли, в тридцати томах, новехонькое, кое-где и страницы не разрезаны. Потом, конечно, жалели – могли бы продать.

Наезжала пару раз теща с инспекцией. Всё, что Марья Марковна смести и вытрясти из квартиры не успела, аккуратно укладывала в фирменные пакеты из супермаркета и, ворча и охая, везла домой – пригодится. Катя, конечно, пыталась ее отговорить, но Сергей останавливал: не надо, пусть делает что хочет, это теперь не наша забота; а Катя все равно переживала – завалит же квартиру под самый потолок, только волю дай, и кто такую купит тогда, заваленную? Это ведь полгода потом не разъехаться! «Ничего, потерпим», – успокаивал Сергей и шел красить окно или мыть потолок: уж очень ему не терпелось перебраться подальше от тещи.

В итоге осталось от прошлой обстановки только старое любимое кресло хозяина, с разодранными подлокотниками и проваленное чуть не до пола, довольно крепкая полутораспальная кушетка в дальней комнате, полка для обуви, встроенный коридорный шкаф, чью вечно открывающуюся дверцу Сергей снабдил новеньким блестящим шпингалетом, мутное зеркало в ванной, сама ванна и унитаз, которые Катя едва отдраила термоядерной какой-то химией с высоким содержанием хлора. Плиту, конечно, выкинули от греха – там одна конфорка едва теплилась, да и от нее тревожно попахивало газом.

Все окрестные контейнеры забили Сергей и Катя рухлядью, вынесенной из квартиры, – даже ближние, зелененькие, под навесом, наплевав на бурчание местного дворника. Старшее поколение бдительно наблюдало за новыми жильцами. Под окнами курсировали, выстроившись в рядок, три сухонькие старушки – дневной дозор. Главная, в любую погоду в белом вязаном берете, всегда идущая чуть впереди, недобро косилась на окна пятого этажа и нашептывала что-то своим товаркам, истово жестикулируя, а две сопровождающие согласно кивали. Было не очень-то приятно, но Сергей и Катя старались не обращать внимания: детей с ними не крестить, а язык-то без костей, давно известно – пусть ведет дотошных старушек хоть до стольного града Киева.

По мелочи по мелочи, а «косметический» ремонт в итоге вышел в копеечку, съев без остатка две суммы учительских отпускных – пришлось еще у друзей занять. Но, раз начав дело, Катя и Сергей уже не останавливались и не жалели – не было у них такой привычки.

Катя с детства любила ремонт. Ей это казалось весело – когда вся мебель сбивается в кучу в одном углу, прячется под старыми газетами и покрывалами, когда приходится спать на раскладушке, зажатой с двух сторон шкафом и буфетом, среди серых стен, покрытых кое-где неотмокшими обойными струпьями; когда одинокая лампочка под потолком вся в побелке и по стеклам стекают меловые дорожки, сквозь которые едва видно улицу, но зато как здорово рисовать по ним пальцем всякие смешные рожицы; любила сладковатый запах обойного клея, напоминающего детсадовский кисель; квартира тогда становилась похожей не на квартиру, а на тайный шпионский схрон, и маленькая Катя играла в радистку Кэт из фильма про Штирлица или в «детей подземелья», а будущая теща ворчала, что никакой от нее помощи никогда, а только один сплошной беспорядок.

Вот и сейчас Катя, напевая под нос нелепую песенку, прилипшую с самого утра, бодро отмывала с потолка гостиной пожелтевшую побелку – и была в этой побелке с ног до головы, мокрая, но довольная. Старая стремянка, обнаруженная на балконе, нехорошо ходила под ногами, но Катю это даже веселило. И Сергей в другом углу мыл потолок, взобравшись на бывший кухонный стол, который после ремонта тоже прочили на выброс. У Сергея, как обычно, выходило быстрее, зато у Кати тщательнее. Сергей спрыгнул со стола, обхлопал себя по карманам, выудил из помятой пачки сигарету и затянулся.

– Слезай, солнышко. Давай, отдохни!

– Раньше сядешь – раньше выйдешь! – парировала Катя и брызнула на Сергея мутной водой с неотжатой тряпки.

– Ах ты так?! – Сергей щелчком отправил сигарету в ведро, подхватил Катю со стремянки и закружил по гулкой комнате, а она смеялась, и вскрикивала от ужаса, и просила:

– Ну Сережа, ну пусти! Поставь меня немедленно на пол!

А он кружил все быстрее, пока не оступился и едва не завалился вместе с Катей. Только тогда осторожно отпустил, поцеловал в перемазанную побелкой щеку.

– Видели бы нас ученики сейчас. Они бы поседели.

– Точно, особенно Шелехов из шестого «Б».

Катя покрепче прижалась к мужу и потянулась поцеловать, но вдруг замерла и отстранилась, напряженно глядя Сергею поверх плеча.

– Что, солнышко?

– Сам посмотри, – прошептала Катя беззвучно, одними губами.

Сергей обернулся. В дверях неподвижно стоял хозяин и со вниманием рассматривал их, обнявшихся посреди комнаты. Посмотрел, равнодушно отвернулся и ушел.

– Сереж, я его боюсь, – шепнула Катя.

– Брось. Ничего он тебе не сделает.

– А чего он так смотрит?

– Сама посуди, жил себе и жил, а теперь вдруг чужие люди в доме, все другое… Ну, солнышко… Ну чего ты?

– Да, всё другое, – эхом отвечала Катя.
А хозяин целыми днями бродил по квартире, озирая стены, очищенные до бетона, смотрел, задрав голову, на свежевыкрашенные дверные косяки и временами громко чихал. Запахи свежей краски и клея были ему явно не по душе. Он появлялся бесшумно и всегда неожиданно, так что Катя непременно вздрагивала, случайно поймав его изучающий, холодный, немного растерянный взгляд. Иногда он надолго придремывал в любимом кресле, которое так и болталось все время посреди гостиной и по мере надобности кочевало из угла в угол, и тогда Сергей шептал в утешение жене:
– Ну посмотри, какой он потерянный! Разве тебе не жаль старика?

– Жаль, – тихо отвечала Катя.

Но жаль ей не было. Совсем. И собственная черствость ее удивляла. Она боялась хозяина все больше, сама не знала почему. С виду он был вовсе не страшный, а даже симпатичный. Вот только бы не этот свинцовый взгляд…

Долго ли, коротко, ремонт потихоньку продвигался. Потолки были побелены (кроме кухонного, который Катя смеху ради выкрасила масляной краской в оранжевый цвет, в тон новой плитке над раковиной), выправлены и выкрашены рассохшиеся рамы, разобран весь хлам на балконе.

Они расстелили обои вдоль коридора и густо мазали клеем, двигаясь с двух сторон навстречу друг другу. Из дальней комнаты неслышно вышел хозяин. Катя замерла. Хозяин шел прямо на них, вроде как не видел. У самого края расстеленного рулона он остановился, замер брезгливо на несколько мгновений и медленно, с достоинством пошел по стеночке, где, казалось, мышь не проскочит. Прошествовал и тихо свернул в кухню. Сергей и Катя еще долго смотрели ему вслед, а клей впитывался и подсыхал, так что, когда они отмерли, пришлось мазать заново.

– Знаешь, – тихо сказала Катя, не поднимая головы, – может, мы зря все это затеяли?

– Не выдумывай, солнышко, копейки остались! – ответил Сергей бодро. – Еще пара недель, и будем перебираться! Не знаешь, по размену уже звонил кто? Теща тебе не говорила?

– Вроде нет. – Катя пожала плечами. – Разве она скажет? А вообще странно. Мы вроде цену не задирали, ничего такого.

– Это покупатели ждут, пока мы тут закончим, – рассмеялся Сергей. – А Новый год будем уже в своем собственном доме справлять, вот увидишь.

– Твои бы слова да Богу в уши, – улыбнулась Катя. – Значит, через две недели?

– Через две и ни минутой позже!
Но так уж вышло, что ждать две недели им не пришлось, а всего лишь два дня. Потому что теща, теща…
А теща опять ничего не сказала, точнее – им не сказала, Кате и Сергею, но, когда они вечером вернулись пораньше, настелив в коридоре новый кусок линолеума, который должен был еще прижиться, присохнуть к полу, отчего в съемной квартире им целые сутки нечего было делать, – когда пришли и тихо, чтобы не шуметь, открыли входную дверь и оказались в коридоре, услышали, как из комнаты тещи раздается надрывная истерическая скороговорка, местами переходящая в шипение: мы ничего не продаем, нет, это неправильный телефон, что вы себе позволяете, нет, номер наш, но все равно нет, не давали мы никакого объявления, разбирайтесь как хотите и с кем хотите, нет и отродясь не было тут никакого Сергея, никакой Катерины!

Сергей сжал кулаки и стиснул зубы, и желваки заходили, а взгляд стал такой, какого Катя никогда еще у него не видела, потому на всякий случай схватила мужа за локоть и повисла на нем, чувствуя, что мышцы под пальцами сделались каменными, зашептала: «Только не трогай ее, ради бога, только не трогай!» А он и не собирался трогать, точнее – не собирался бить или учинять еще какое рукоприкладство, ему лишь хотелось всей пятерней взять тещину головенку с тощим пучком волос, подкрашенных хной, и сжимать, сжимать, сжимать – до тех пор, пока весь этот яд, всё это змеиное шипение из нее не выйдет и не останется нормальный человек, который сам пожил и должен дать жить другим. Но Катя висела на локте и не пускала в комнату тещи.

А потом теща с победным видом вышла в коридор, где застала зятя с дочерью – застывшую скульптурную группу, молча смотрящую прямо на нее – невинную и ничего такого не сказавшую, – и, растянув улыбку во всё крошечное лицо, еще почти не тронутое морщинами, елейно проворковала:

– Уже вернулись? Какие молодцы! Кушать будете? Я вам блинчиков…

Сергей со всей силы пнул обувную тумбочку, пробив в ее боку неровную дыру, легко освободил локоть, хоть Катя держалась за него как могла сильно, обеими руками, и не разуваясь ушел к себе, где с грохотом вывалил все из шкафа на пол и стал торопливо запихивать в чемодан, который был куплен в прошлом году для поездки на юг, куда так в итоге и не собрались по нехватке средств. А Катя стояла на прежнем месте, и со слезами смотрела на мать, и все шептала:

– Мама, зачем ты это делаешь? Зачем делаешь?!

Теща сначала напряженно молчала, но быстро пришла в себя и разразилась гневной тирадой, и опять Катя оказалась виновата – в том, что вышла замуж не за того человека, а за голь бесквартирную. А ей, теще, теперь что, в подворотню идти бомжевать? Не дождетесь! У нее здесь всё, всё: и соседи приличные, и магазины, и поликлиника; и молода еще – матери указывать, она, теща, пока еще тут хозяйка – не захочет разъезда, так его и не будет, пусть зарубит себе на носу! Ишь какая умная выискалась!!!

Никогда не понимала Катя, почему мама и ее многочисленные подруги послевоенного поколения употребляют слово «умный» в качестве ругательства, а когда хотят действительно похвалить человека, лепят уменьшительное «умненький». Она смотрела на кричащую тещу, долго смотрела. И оттого, быть может, что не моргала, слезы быстро высохли. Она улучила момент, когда теща возьмет небольшую дыхательную паузу между криком и криком, и очень спокойно сказала, что разъезд состоится в самые кратчайшие сроки, вне зависимости от желания или нежелания тещи, поскольку квартира приватизирована в трех равных долях – на тещу, на Катю и на Дарьку, а Дарькин официальный опекун, естественно, Катя, и если по закону ей, Кате, захочется выставить на продажу две доли из трех (а ей хочется, никогда так не хотелось, как сегодня!), то она это сделает; а коль скоро теща вздумает сопротивляться, то Катя подаст в суд на разделение коммунальных платежей и потом продаст две комнаты из трех первым встречным гастарбайтерам; и нет, дорогая мама, это не пустая угроза, комнаты ведь изолированные; а тогда, раз по-человечески вести себя не желаешь, добро пожаловать в коммуналку! Сказала и ушла вслед за мужем, дверь комнаты за собою прикрыв тихо-тихо, так что слышно было, как идут коридорные часы с кукушкой, доставшиеся от бабушки, и стала помогать складывать вывернутые из шкафа вещи покомпактнее, чтобы побольше влезло в отпускной чемодан. Катя и Сергей не смотрели друг на друга и ничего не говорили – а что тут скажешь?

Теща тоже примолкла в коридоре. Повлажнела глазами, присела на краешек галошницы, по-бабьи сложила руки на животе, как это делали солдатские матери в старых советских фильмах про ВОВ, когда им приходила похоронка, и стала тяжеленько вздыхать в сторону Катиной комнаты, но Катя к ней, конечно, не вышла.
Сергей занял у бывшего однокурсника надувной двуспальный матрас, и через тридцать шесть часов, когда линолеум подсох, супруги окончательно перебрались на новое место. Из мебели ничего брать принципиально не стали, пусть теще остается. Взяли только кое-что Дарькино, да свой компьютер, да музыку, да DV D – проигрыватель, который не к чему было подключить, потому что телевизор тоже был тещин. Спасибо, друзья на машине приехали, помогли за одну поездку все забрать. Почти сразу наняли, во избежание вышеописанных ситуаций, профессионального риелтора из солидной фирмы (накладно, конечно, зато спокойнее). И стали жить дальше.
Теща не понимала, в чем провинилась перед детьми. Да разве много она просила? Только уважения, отношения человеческого! Неужели трудно с пожилым опытным человеком поговорить лишний раз и спасибо сказать – что вырастила-вынянчила, воспитала и образование дала? А то все одна да одна, в собственном доме – точно гостья незваная; ни про давление не спросят, ни сериал любимый не обсудят, вообще ничего. Только сидят обнявшись, как попугаи-неразлучники, и всех вокруг ненавидят. Нелюди! На риелтора, впрочем, согласилась. Теща так была воспитана, что привыкла жертвовать собою ради дочери, и коль скоро в этот раз нужно было пожертвовать собственным домом, она была готова: она всегда знала, что придет время и Катя ее оберет как липку, – все они нынче такие. Вот и двоюродную сестру дети из дому на улицу выставили, скитается теперь по чужим людям. Ох-ох-ох… Плакала, конечно, и подругам жаловалась, но терпела. Теща так была воспитана, что считала – страдание человека возвышает.

И Катя плакала – когда пришлось оформить в дополнение ко всем текущим долгам два кредита с нулевым первым взносом: на новую плиту под свою зарплату и на холодильник – под мужнюю. Но ей было гораздо проще, чем теще, – Сергей был рядом, он смешил, и утешал, и говорил: «Потерпи, солнышко, всё образуется, трех месяцев не пройдет!». Это ужасно важно, когда кто-то смешит и утешает.

Поначалу Катя чувствовала себя странно. Все тридцать с хвостиком лет прожила она на одном месте, в одной квартире, в одном районе – и еще никогда не переезжала. Почти физическое ощущение, что все вокруг чужое, не отпускало ее ни на минуту, хотя, казалось бы, и обои сами выбирали, и потолки красили. В пустой гулкой квартире, где из семейной мебели оказался у них только надувной матрас, да и тот взятый на время, ей было поначалу как-то не по себе. Прежний запах затхлости ушел – теперь здесь пахло свежей краской и сладковатым клеем, весело и ново, но даже этого было ей мало. Впрочем, она была легкий человек и скоро нашла множество положительных моментов в нынешней ситуации. Здесь, на восточном побережье МКАД, все было дешевле, даже хлеб и зубная паста, и Катя мысленно ставила плюс – сейчас, как никогда раньше, приходилось экономить. В пустой квартире пыль не скапливалась по углам – не было того дивана или тумбочки, под которые она могла бы забиться серыми хлопьями, – и Катя снова ставила плюс, ведь пылесосом тоже пока не обзавелись. Так что к приезду Дарьки вполне притерлась. Сергей по числу переездов обогнал Катю всего на один пункт: до женитьбы он жил с родителями, после – с тещей и теперь был абсолютно счастлив. Впервые он чувствовал себя мужчиной, а не провинившимся подростком, которого, того гляди, заругают взрослые. Конечно, на работу им с Катей теперь было полтора часа с тремя пересадками, но это мелочи. Сергей уже намечтал и тот дом, и ту квартиру, куда они в ближайшее время переберутся насовсем и уж никому ничего не будут больше должны (кроме, конечно, Дарьки).

Хуже всего приходилось теще. С утра до вечера бедная женщина, брошенная и преданная собственной дочерью, обзванивала родственников и знакомых, ибо невыносимо было держать в себе накопившуюся обиду. Она рассказывала все как на духу, обстоятельно и долго, по временам немного всхлипывая и промакивая глаза уголком домашнего халата; каждый день вспоминались все новые подробности Катиного Ужасного Поступка, и кто-то из родственников и знакомых согласно гудел в трубку, что да, молодежь нынче пошла – не приведи господи – сколько ни дай, все им мало, дармоедам, а кто-то ужасался: Катя?! Да неужели? Такая была девочка славная, когда маленькая, – и послушная, и училась на пятерки, и как же она могла, Катя? Звучали временами робкие голоса в защиту молодых, но такие разговоры теща сразу пресекала, раздраженно плюхая трубку на рычаг, и этим уж больше никогда не звонила, а про себя отмечала – вот ведь люди, насколько могут оказаться глухи до чужого горя! Столько лет знакомы, кто бы мог подумать?! Но прошла неделя-другая, и теща все реже стала заставать родственников и друзей дома и все чаще нарывалась на длинные гудки или казенные механические приветствия автоответчиков.
Когда риелтор привел первых покупателей, теще стало плохо с сердцем. Пожилая хамоватая парочка, поперек себя шире, нагло ходила по дому (ее дому!), всюду совала нос, деловито щупала двери и рамы, крутила краны и морщилась на пожелтевший кухонный потолок. И у нее были на раздувшихся пальцах золотые перстни с каменьями, а он на ходу бесконечно говорил по мобильному строгим начальственным голосом, а с тещей, между прочим, даже не поздоровался. Это было ужасно, ужасно! На следующий день теща отправилась в церковь и поставила свечку, чтобы разъезд не состоялся, и на ночь теперь всегда читала «Отче наш» и просила у Бога справедливости. Не то чтобы она, теща, была сильно верующая, но крайние ситуации требовали крайних мер. После молитвы ей становилось капельку спокойнее. Она открывала семейный альбом и с нежностью смотрела на фотографии маленькой Кати, когда та была еще в детском саду – с бантиками, с рюшами, в нарядных лакированных башмачках – и не помышляла ни о каком замужестве, а любила ее одну, тещу.
В первую ночь на новом месте Кате и Сергею не спалось. Они качались на надувном матрасе в двадцати сантиметрах от пола, цепляясь друг за друга, чтобы не скатиться, и это их ужасно смешило. Это было так странно, что за гулкой панельной стеной не ворочается и не вздыхает теща… Не нужно было замирать и таиться, боясь выдохнуть или, не дай бог, скрипнуть кроватью, а просто быть вместе и ощущать только друг друга – среди голых стен, обклеенных зайцами на облаках, ведь в эту комнату со дня на день въедет Дарька.

– Считай, что это и была первая настоящая брачная ночь, – шепнул Сергей и притянул Катю к себе.

А Катя, прижавшись, чмокнув мужа в плечо, тихо ответила, что на мебельном лотке с фотографиями, у метро, видела вчера изумительную детскую, совсем дешевенькую, за четыреста долларов, голубенькую такую, буквально созданную для того, чтобы встать среди зайцев на облаках, вот бы ее Дарьке; но это, конечно, позже, к зиме, потому что купилка сломалась.

– Купим, солнышко. Будет Дарьке детская. И шкаф, и кровать, и стол письменный, и все что нужно, – Сергей поцеловал жену в ухо, и она непроизвольно вздрогнула – вышло слишком громко. – Только не сейчас.

– Да я и не говорю про сейчас, а так… Выкрутимся. В крайнем случае раскладушку займем, – Катя нежно погладила мужа по груди и опять чмокнула в плечо.

– Пока можно из соседней комнаты кушетку забрать, зачем раскладушка? – Сергей повернулся и стал целовать уже всерьез, так что тему детской мебели можно было считать исчерпанной.

За окном светало. Из ночной темноты потихоньку проступала комната, и, если приглядеться, на стенах можно было уже рассмотреть очертания растопыренных заячьих ушей.

Катя и Сергей, тяжело дыша, замерли на матрасе, стараясь не шевелиться, чтобы не слишком качало, и некоторое время молчали – хорошо молчали, без напряжения, как умеют молчать вместе только очень близкие люди. Катя чувствовала, что вот-вот провалится в сон.

– Пойду покурю, а ты спи, – сказал Сергей и приподнялся на локте. И замер.

– Ты чего? – Катя открыла глаза и тоже приподнялась. Матрас угрожающе заходил под ними.

– Смотри! – Сергей показал на дверь.

Дверь была приоткрыта, и в образовавшуюся щель их внимательно разглядывал Тимофей. Постоял, посмотрел не мигая и так же неслышно, как появился, исчез.

– О господи! – Катя натянула одеяло до самого носа и там, под одеялом, нервно захихикала.

– Старый маньяк! – Сергей тоже смеялся.

– Наверное, мы слишком громко, – шепнула Катя сквозь смех. Сон как рукой сняло.

– А пусть завидует! – Сергей обнял жену.

– Это он что же, всегда так будет ходить?

– Нет, только в первую ночь, любопытства ради. Ему же интересно, кого в дом пустил! Он же тут ответственный квартиросъемщик!

– Надеюсь, мы его не слишком шокировали?

– Вот еще! Он небось по молодости тот еще был котяра!

– Как же мы дверь-то не закрыли?!

– А мы закрыли. Это я петли так хорошо смазал, тихие-тихие теперь…

– То есть это он нарочно? – Кате стало немного не по себе.

– Конечно, нарочно. А ты думала? Вуайерист чертов! Не переживай, солнышко. Знаешь, как люди говорят – любопытство сгубило кошку. Иди сюда.

Сергей снова попытался обнять Катю, но она отстранилась. Все это, конечно, получилось забавно и немного по-дурацки, но ей теперь казалось, что хозяин притаился где-то в коридоре и опять подглядывает. Она закуталась в одеяло, словно в кокон, и тихо, серьезно попросила:

– Дверь закрой!

Сергей осторожно, чтобы Катя не скатилась на пол, поднялся и в чем был пошел из комнаты.

– Ты куда?!

– Так покурить же. Я же говорил.

– Хоть бы оделся!

– Вот еще. Мы с Тимофеем мужики, чего стесняться?
Сергей скрылся за дверью, тщательно прикрыв ее за собой, а Катя тут же соскочила с матраса и, путаясь в сползающем одеяле, кое-как наброшенном на плечи, стала торопливо копаться в чемодане, стоящем тут же, руку только протяни, в поисках домашнего халата или хоть ночнушки. Ей было ужасно, ужасно неловко.
Дарьку удалось удачно пристроить в английскую спецшколу, которая располагалась через два двора. Это был самый жирный плюс из всех, которые мысленно поставила Катя новому дому и району. Сначала, конечно, сопротивлялись брать не по прописке, но Сергей включил обаяние, очень напирал на то, что Дарька не просто так, а дочь двух практикующих преподавателей, потому с директором и завучем расстались друзьями. Никаких взяток, замаскированных под «нужды школы», с них не потребовали – очень кстати, иначе пришлось бы отложить обучение еще на год, благо возраст позволял.

В Дарькину комнату перетащили хозяйскую кушетку; кухонный стол, который прочили на выброс и вовсю использовали во время ремонтных работ, накрыли яркой голубой клеенкой и приспособили под письменный. Из досок, найденных на балконе, Сергей смастерил небольшой стеллажик, чтобы можно было хранить игрушки, учебники и прочие школьные принадлежности.

– Голо как-то, – сказала Катя с сомнением.

– Зато воздуху много! – улыбнулся Сергей.

А Тимофей, по обыкновению, не сказал ничего.

Саму Дарьку свекор со свекровью доставили в конце августа.

– Господи, – едва слышно прошептала Катя, увидев дочь. – Как поросенок…

Но тут же надела самую радушную свою улыбку и со свекровью троекратно расцеловалась. Дарька стала после лета вся лоснящаяся, неповоротливая, на лице играл диатезный румянец во всю щеку.

– Мама, папа! – крикнула Дарька с порога. – Смотрите, что мне дедушка подарил!

И повернулась спиной. За плечами висел красный многоярусный ранец с Микки-Маусом на кармашке.

– Катенька, тут всё-всё-всё! – рапортовала свекровь, помогая запыхавшейся Дарьке избавиться от этой фундаментальной конструкции. – И карандаши, и ручки, и обложки, и тетрадки, и линейки, и пенал! Говорила: дай понесу. Так ведь нет! Всё сама, сама! Ты ж моя девочка!

Свекровь затормошила освобожденную Дарьку и влажно поцеловала в красную щеку.

– Ба, чешется! – пожаловалась Дарька, утираясь тыльной стороной ладони.

– Я вам тут мазь от диатеза. Хорошая, немецкая! – свекровь закопошилась в бездонной дамской сумочке, больше похожей на хозяйственную, и вынула оттуда несколько одинаковых прямоугольных коробочек, стянутых канцелярской резинкой. – В запас. Ее достать трудно.

– Спасибо, – сдержанно поблагодарила Катя и коробочки приняла.

А свекор уже был в ванной, где инспектировал сантехнику и громко рассказывал в сторону коридора, недовольно вертя краны отечественного смесителя:

– А Валентин-то, знаете, джакузи поставил! Мы к нему мыться ездили. Вещь!

Валентин, успешный брат Сергея, старше на десять лет, краса и гордость свекра со свекровью, не то что Сергей, получил правильное образование и теперь работал отнюдь не в школе, а ведущим экономистом в одном из подразделений международной торговой компании. О каждой экономической победе Валентина, будь то новая иномарка, гараж, отдых в Малайзии или евроремонт, немедленно и очень обстоятельно рассказывалось Сергею – в назидание. Наверное, поэтому он всегда предупреждал Катю, что если свекор со свекровью позвонят, то его дома нет. Ну мало ли, за сигаретами вышел или за хлебом.

Свекор вышел из ванной и проследовал в кухню, где стал, приподняв очки на лоб, близоруко рассматривать недорогие моющиеся обои и даже поколупал немного ногтем на стыках.

– Кривовато поклеили, но жить можно, – резюмировал свекор. – А Валентин в прошлом году в кухне мокрую штукатурку сделал. Вещь! И цвет, конечно, не такой маркий. Кстати, вы вытяжку покупать собираетесь? Без вытяжки в такой тесноте через три месяца всю эту красоту закоптите.

– Да ладно, пап. Мы тут дольше и не задержимся, – примирительно сказал Сергей.

В кухню, на ходу вытаскивая из сумки какие-то кульки и свертки с едой, прибыла свекровь и немедленно забаррикадировала этими гостинцами весь неширокий подоконник.

– А Валентин нам сенсорную плиту поставил, представляешь, Катенька, – говорила она спиной к Кате, лицом к окну, продолжая что-то выкладывать. – Удобная – не то слово! И духовка… Ах, какая же духовка!

– Да, вещь! – подтвердил свекор, залезая под раковину и исследуя трубы. – Металлокерамика? Сами ставили или вызывали?

– Сами, – ответил Сергей не без гордости.

– Оно и видно, – ухмыльнулся свекор. – Вот тут, смотри, рванет в первую очередь. Закрепить надо. Инструмент-то есть?

– С грилем, с автоочищением! – продолжала свекровь. – Вот, плюшечек вам. Попробуете. – И с самого дна сумки явился полиэтиленовый пакет с помятыми домашними плюшками.

Свекровь наконец-то опустошила свою бездонную сумку и обернулась, окинула кухню придирчивым взглядом. Потом подняла глаза на оранжевый потолок:

– О господи! Что это?!

– Так… Вытяжки нет, меньше пачкаться будет, – пожала плечами Катя. Ей было немного обидно, что оригинального цветового решения свекровь не оценила. А еще она думала, что свекровь со свекром ничуть не лучше тещи, даже хуже, пожалуй, – потому что их двое.

Меж взрослыми протиснулась Дарька, держа за ухо нового плюшевого медведя, по виду – явного иностранца, посмотрела на потолок и выдохнула восторженно:

– Ух ты, здоровско!

– Что за слово такое, «здоровско»? – строго спросила свекровь.

– Видите, Дарьке нравится, – мстительно ответила Катя.

А Дарька вытянула из пакета примятую плюшку и откусила изрядный кусок.

– Вот черт! – свекор, который теперь обследовал дверные косяки и петли, едва не подпрыгнул. – Это кто еще здесь?

На пороге стоял, задрав голову вверх, хозяин и таращился на свекра.

– Киса, киса! – восторженно закричала Дарька и, бросив плюшку и медведя, рванула к хозяину. Радостно сгребла в охапку, с трудом подняла на руки.

– Осторожно, оцарапает! – испугалась Катя.
Но нет, не оцарапал. Видно было, что крайне недоволен панибратским к себе отношением, а все-таки не оцарапал. Замер, слегка придерживаясь когтями за Дарькину футболку, и оскорбленно стал смотреть мимо всех, куда-то за оконное стекло, где по подоконнику разгуливал раскормленный московский голубь, постукивая лапками по серой жести, – и только кончик хвоста равномерно ходил из стороны в сторону, как маятник в часах.
Сколько хозяину было лет? Марья Марковна и сама не помнила. Может, шестнадцать, а может, все восемнадцать. Во всяком случае, Юрка, для которого придерживали эту квартиру, еще в проекте не было, когда хозяин был уже взрослым котом, а Юрок-то теперь совсем большой, девятый класс окончил этим летом и паспорт в прошлом году получил, такие дела… Вроде бы хозяина купили на «Птичке» в те времена, когда она еще не переехала со старого места, и не просто так, а как «русскую голубую», приличные деньги отдали. Русская голубая, точно, присутствовала, но дай бог чтоб на пятьдесят процентов. И глаза были не зеленые вовсе, а ореховые, и шерсть не такая короткая, как положено по породе; возможно, там примешался еще какой-нибудь перс, да и без дворового барсика едва ли обошлось. Шерсть едва уловимо отливала коричневым, что придавало колеру сходство со школьной половой тряпкой, какие уборщица сушила на трубе в учительском туалете, а метелка хвоста была точно молью побита – хотя, наверное, это всё от возраста.

– Тот еще боец был по молодости лет! – хвастала Марья Марковна. – Всех кошек в округе обрюхатил. Не кот, а кобель! Говорила бабке – кастрируй. Так ведь нет! Что ж, – отвечает, – мужика-то унижать? Бабка теперь померла, а людям нюхать. Ей-то, бабке, все равно было, царствие ей небесное, она привыкла, а до ремонта в квартиру нельзя было войти, не поверите. Хоть топор вешай! Бабка как перестала его на улицу пускать, так он ей все углы пометил – в отместку.

– Русского голубого – и на улицу? – вежливо удивилась Катя.

– Что никакой он не русский и не голубой, это через два месяца ясно стало. Но не выкидывать же, – рассмеялась Марья Марковна. – Так что жить наш Тимофей привык вольно. С характером кот. Имейте это в виду.

Характер, точно, был у хозяина на морде написан. Слезящийся прищуренный взгляд ореховых глаз содержал постоянно какую-то внутреннюю ухмылку – не злую, скорее высокомерную. И ходил он медленно, с достоинством. Правда, к старости круп провис, и хозяин стал приволакивать задние лапы; вид у него от этого был такой, точно он вот-вот прыгнет. Одно ухо было чуть надорвано, на носу шрам – следы прошлых подвигов.

Поначалу Катя с Сергеем решили, что хозяин глухонемой. За все время ремонта не услышали они от него ни единого звука – даже хрипа или урчания. И на имя не отзывался, точно это не к нему. Целыми днями он бродил по квартире, неожиданно появляясь за спиной, под ногами, под ванной, недоуменно наблюдая, как меняется все вокруг, и понятно было – не узнает. Осталась от прежних времен только когтедралка, прибитая к косяку входной двери, и когда хозяин совсем уж терял ориентиры, он садился напротив нее и подолгу сидел неподвижно, а потом осторожно обнюхивал и начинал лениво точить то, что у него там от когтей осталось. Сергей говорил, что это его, наверное, успокаивает. А Катя возражала: куда спокойнее? Хозяин всегда спокоен – иной раз так спокоен, что даже страшно. Поначалу она до него дотронуться боялась, хотя против кошек вроде бы ничего не имела. Да он и не провоцировал – не терся об ноги, не запрыгивал на колени – ничего такого, что обычно делают домашние коты. Даже когда хотел есть, просто подходил и очень долго, очень выразительно смотрел снизу вверх, а потом разворачивался и вел к холодильнику.

С приездом Дарьки многое изменилось.

Дарька всегда хотела «кису». Они были в принципе не против, но теща – теща не разрешала. Шерсть, вонь, мебель дерут… И вдруг – такое счастье! Три дня она не спускала хозяина с рук, носила по квартире, точно большую плюшевую игрушку, а он снисходительно терпел и был точно игрушка неподвижен. А на четвертый Катю и Сергея разбудил душераздирающий вопль под дверью. Хозяин кричал так громко и страшно, что Катя перепугалась: решила, будто он умирает. Она выскочила в коридор, едва накинув халат, и бросилась к нему, стала осматривать со всех сторон, ощупывать, пришептывая: «Тимоша, что с тобой, где болит?», – точно малому ребенку, а он крутился под ногами, не умолкая ни на секунду. Вышел следом заспанный Сергей, спросил встревоженно, что тут у них. Хозяин внезапно затих. Посмотрел на Сергея, потом на Катю, потом опять на Сергея и опять на Катю и, гордо задрав молью траченный свой хвост, пошел в кухню. Катя и Сергей как завороженные отправились следом. Там, на кухне, хозяин уселся напротив холодильника и задрал морду вверх. Даже дверцу лапой потрогал для убедительности.

– Сволочь! – сказал Сергей. – Сволочь!!! Пять утра!

И ушел досыпать.

А Катя, делать нечего, открыла холодильник и достала из дверцы пакетик кошачьего корма, надрезала, высыпала в мисочку. Хозяин поводил носом и стал медленно, с достоинством есть, ехидно посматривая на Катю.

– Эх ты! – вздохнула Катя.

– Мя! – сказал хозяин.

Она присела на корточки и почесала хозяина между ушами. Он дернул рваным ухом, сбрасывая ее руку.

– Вредитель, – сказала Катя.

Поднялась и пошла прочь из кухни.

– Мя! – отрываясь от еды, сказал хозяин погромче, с какой-то даже угрозой в голосе, и выразительно посмотрел на Катю.

– Что, не уходить? – спросила Катя, ежась.

– Мя, – удовлетворенно ответил хозяин и продолжил трапезу.

– Вредитель, – вздохнула Катя. – Такой был тихий, интеллигентный кот… А сейчас?!

Она не выспалась и теперь зябко куталась в халатик, терла плечи, сгоняя утренние мурашки, зевала в кулак. Хозяин ел, следя, чтобы Катя не ушла. Медленно и с достоинством, как нарочно. И отпустил ее только тогда, когда съел все до крошки. Продефилировал в гостиную, расположился в своем любимом кресле. Вид имел самодовольный.

– Вредитель, – опять сказала Катя и пошла досыпать, но, едва донесла голову до подушки, поняла, что сна ни в одном глазу.
Потихонечку ворочалась, боясь потревожить мужа, думала о странной выходке хозяина. Она надеялась, что это больше не повторится. Напрасные надежды!
До начала учебного года это было еще терпимо. На громкое, надрывное «Ва-а-ау!» из-под двери они уговорились выходить по очереди. Но началась работа, и терпение было на исходе. Катя толкала мужа:

– Вставай, твоя очередь!

А он натягивал одеяло на голову и ворчал. И не вставал.

– Ну Сереж!

– Я убью этого кота! Придушу! Голыми руками! – Сергей накрыл голову подушкой и отвернулся.

– Тогда нас отсюда выгонят.

– Пусть!

– Ну Сереж! Я тоже спать хочу.

– Дарья его избаловала, вот пусть сама и встает! И кормит пусть сама. А я пас. Нечего было тискать, кто ее просил?! – пробурчал из-под подушки Сергей.

Катя обреченно поднялась, накинула халат, сунула ноги в тапочки. Ах, как она завидовала Дарькиному богатырскому сну! Его не могли нарушить ни случайные гулянки под окнами, ни сирены, ни трубы, ни барабаны, ни пулеметы, ни это ужасное «Ва-а-ау!» под дверью, ни самый громкий в мире будильник – а только ласковое материнское слово, сказанное на ушко. Хозяин, увидев сонную Катю, выходящую из комнаты, заткнулся, радостно поднял хвост и отправился в кухню. Даже не обернулся ни разу – знал, что никуда она не денется. И у Кати возникло сильнейшее искушение дать ему под зад хорошенького пинка. Такого, чтобы летел отсюда и до входной двери. Но она, конечно, сдержалась.

Потом Катя по телефону осторожно выспрашивала у Марьи Марковны, что это случилось с котом, что он наладился орать дурниной в такую рань, и не нужно ли его на всякий случай отвезти к ветеринару, а Марья Марковна в ответ только смеялась. Сказала: терпите; орет – стало быть, за своих признал, всё теперь будет как при бабке; бабка ему, паразиту, под хвост дула всю жизнь, что ей было еще делать-то, на пенсии, когда все дети и внуки по другим квартирам разъехались; с характером кот, я вас предупреждала. Это была плохая новость. Одно утешало – что они здесь ненадолго и уж когда разъедутся, когда станут жить своим домом, тогда выспятся как следует.
Риелтор им попался деятельный. Даже немножечко слишком. Трудно в это поверить, но он говорил быстрее и больше самой Марьи Марковны. И, конечно, значительно громче. Значительно. Катя не понимала ни слова. Сергей серьезно сдвигал брови, солидно кивал головой, когда случались в речи риелтора краткие, едва уловимые паузы, и Катя по взгляду, по наклону головы догадалась, что он тоже ничего не понимает, просто виду старается не подавать.
Довольно быстро найдены были покупатели на квартиру и взят аванс. Катя и Сергей очень торопились, поэтому не стали привередничать и согласились на первую двушку, которую им показали, – на первом этаже, но большую и довольно светлую, с крошечной кухней, зато с изолированными комнатами и совершенно стерильными документами. К тому же совсем недалеко от Дарькиной школы. С тещей было сложнее. Она посмотрела добрый десяток помещений, и везде ей виделись какие-то изъяны, несовместимые с потенциальным проживанием. Но в конце концов выбрала и она. И, конечно, такую, которую надо было еще приватизировать и ждать, пока все выпишутся и бумажки по-человечески оформят. Месяца три-четыре ждать, если не дольше.

– Это она нарочно! – возмущался Сергей.

– Ну что ты, зачем ей? – робко возражала Катя. Очень робко, потому что знала – он прав.

А шустрый риелтор как-то там сверху донизу договорился и уладил дело, так что вся цепочка под его бешеным натиском покорно согласилась ждать до конца января. За это теща кормила риелтора домашним борщом и ласково звала вместо Володи Вовой – обращение, которого он с детства терпеть не мог, но клиентам об этом не говорил, ведь клиент всегда прав.

Катя осторожно попыталась поинтересоваться у тещи, чего такого нашла она в проблемной квартире, которую неизвестно еще, можно ли будет вообще купить. Теща подробно рассказала про высокий этаж и красивый вид из окна. А на щекотливый вопрос, нельзя ли было выбрать жилье попроще, стала кричать и плакать, что ее выживают на старости лет из собственного дома, что ни сердца у них нет, ни совести, и Катя сдалась – от греха, и счет пока был 1:0 в пользу тещи.

Они смирились и стали ждать.

Ждать Катя не умела. То есть ей приходилось, конечно – куда по нашей жизни денешься от ожидания, – но каждый новый день точно жилы из нее вытягивал. Утром она вставала чуть раздражительнее, чем ложилась, стала по пустякам срываться на учеников, чего за ней не водилось раньше, и даже Дарьке теперь влетало с незавидной регулярностью. Сергей пытался как-то успокоить жену, но и ему ведь приходилось несладко, так что в итоге не он ее успокаивал, а она его заводила.

Поздними осенними вечерами, которые постепенно сделались так длинны, что начинались чуть не с обеда, они лежали, обнявшись, на матрасе и молча злились на тещу. Даже не целовались. За окном лился унылый осенний дождичек, облетали макушки старых кленов под окнами, и один раз пошел было снег, а все никак не топили. Сергею что, он был теплокровный, закаленный, а Катя перед сном надевала теперь футболку, водолазку и спортивный костюм. И теплые шерстяные носки – но все равно под утро замерзала чуть не до судорог. От холода ей снились дурные сны. Летом на матрасе было хорошо – прохладно и не душно, теперь же, как ни заклеивай окна, в пустой квартире гуляли сквозняки, перебирая Катину русую челку; спать почти на полу стало мучительно. Катя постоянно чувствовала себя простуженной.

– Сереж, может, заберем у мамы диван? – осторожно спросила она и громко чихнула. – Вот, правду говорю.

– Нет!

Катя почувствовала, как плечо Сергея, к которому она прильнула, каменеет.

– Сереж, ты только не сердись. Мне холодно. Все время.

– Нет.

Он лежал и смотрел в потолок, по центру которого висела на гнутом проводке едва различимая в темноте голая лампочка. Застыл, не шевелился. Катя поняла – нет. Не заберем. И ей сделалось еще капельку холоднее. Некоторое время лежали молча, слушали стук дождя о подоконник.

– Тогда, может быть, займем денег у кого-нибудь и новый купим? Я подумала – все равно ведь потом пригодится… – спросила Катя шепотом.

– Куда еще занимать-то, солнышко? Сама посуди. Да и у кого?

– Ну… Хотя бы у твоего Валентина. Он же богатый, ему это…

– Нет! – и опять Сергей сделался каменный, напряженный.

– Но почему?! – Катя отстранилась, по-турецки села на матрасе, укутавшись в одеяло.

– Я. Никогда. Не занимаю. У Валентина! – отчеканил Сергей. И перевернулся на живот. – Всё, Кать. Я сплю.

И сделал вид, что действительно спит. Даже всхрапнул для убедительности.

Катя молчала. Она не знала, что ответить. И чем дольше молчала, тем сильнее становился холод – он, кажется, шел уже откуда-то изнутри, от груди к плечам, к горлу, к кончикам пальцев. И, как всегда на холоде, глаза у нее стали слезиться. Катя распутала одеяло, осторожно встала и вышла из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. И едва не наступила на хозяина.

– Мя! – сказал хозяин, вопросительно задрав морду.

– Вредитель, – сказала Катя и почесала хозяина за ухом.

Утром встали разбитые и немножечко чужие друг другу, оттого нарочито вежливые. Завтракали, точно на светском приеме. Дарька, по счастью, увлечена была игрой и ничего такого между родителями не заметила. Она привязала на ниточку конфетный фантик и теперь, свесившись куда-то под клеенку, безуспешно пыталась заставить хозяина его ловить. Как бы не так! Хозяин сидел под столом, в ногах у Дарьки, и равнодушно вылизывался, игнорируя шуршащую бумажку, танцующую перед самым носом.

– Мам, чего он не играет? – капризно спросила Дарька.

– Дашенька, он же старенький! Ему не до игры. Ты ешь давай, а то в школу опоздаем.

Дарька вздохнула и лениво принялась за яичницу. Она была ужасно, ужасно обижена. Сергей хмыкнул. Катя поднялась, торопливо стала мыть посуду. Сегодня ей было проще стоять к мужу спиной.

А уже через два дня – о чудо! – теща сама звонила и умоляла забрать из квартиры диван, два шкафа, раскладное кресло, тумбочку для белья, Катин письменный стол и все книжные полки вместе с содержимым. Катя удивилась: зачем вдруг? Им ничего не нужно. Ни-че-го! Теща подробно и путано стала объяснять что-то про верхних покупателей, которым квартира стала казаться слишком маленькой, и поэтому надо ее немедленно освободить, все что можно вывезти, а то они передумают, и придется тогда возвращать аванс. В двойном размере!

Про двойной размер суммы было сказано с особо горестной интонацией. Катя выразительно посмотрела на мужа, который пил чай как ни в чем не бывало, полистывал Кафку и, кажется, разговора не слушал, а был погружен в чтение. Катя попрощалась, положила трубку.

– Сереж?

– А? Что? – Сергей перевернул страницу, не поднимая головы.

– Сереж! Что это было? Вот сейчас?

– А… Ты про мебель?

Катя присела напротив мужа и приготовилась слушать. Сложила руки на коленях.

– Ну?

– Ты понимаешь, я Володьке позвонил, риелтору. Объяснил ситуацию.

– Ну?

– А что? Он же не бесплатно. Пусть отрабатывает. Вот он тещу и пуганул. И нам с тобой хорошо, и она теперь думать будет, что ей хорошо. И занимать ни у кого не придется.

– Один-один, – усмехнулась Катя.

– В смысле? – не понял Сергей.

– Да так, – Катя весело смотрела на мужа. – Ты самый лучший муж на Земле. Знаешь?

– Бери выше. Во Вселенной! Что, Кать, мир?

– Мир.

Сергей поднялся, подошел к жене, склонился поцеловать. Из-под стола неожиданно вышел хозяин, вальяжно прошел между ними, прямо Сергею по ногам, и, задрав хвост, скрылся в коридоре.
– Я убью этого кота, – сказал Сергей беззлобно и наконец-то поцеловал Катю. В первый раз за несколько дней.
Мебель перевезли, и квартира стала выглядеть не такой голой. То есть гостиная так и осталась пустой, с единственным креслом, куда не садился никто, кроме хозяина, зато у Дарьки теперь был и шкаф для одежды, и настоящий письменный стол – большой, добротный, еще советской сборки, а ту рухлядь, которая заменяла его последние два месяца, торжественно вынесли на помойку.

Катя заглянула в детскую. За столом Дарька, высунув язык, вписывала в прописи аккуратные палочки и крючки, а по левую руку, загораживая свет, лежал хозяин. Он спал.

– А ну пошел! – шикнула Катя и двинулась в комнату.

– Ну мамочка, ну пожалуйста! – Дарька обняла хозяина обеими руками и зарылась носом в его пыльную шерсть. Хозяин приоткрыл глаза и поверх Дарькиной головы победно взглянул на Катю.

– Тебе же темно!

– Ну ма-амочка!

Катя, делать нечего, ушла. А хозяин остался. Она не понимала, за что так любит Дарька эту ленивую вальяжную щетку для пыли. С ним ведь даже не поиграешь…

Пыль оседала на хозяина в невообразимых каких-то количествах. Вот уж правда – песок с него сыпался. Однажды Катя решилась помыть кота. Поставила его в ванну и стала поливать теплым душем, стараясь не попасть в уши. Намылила специальным кошачьим шампунем, который на разок попросила у подружки «просто попробовать». Хозяин ничего – стоял, терпел. Молчал. Только мокрый крысиный хвостик дрожал нервно и ходил из стороны в сторону. «Удивительно! – думала Катя. – Какой замечательный кот, воды совершенно не боится! Надо будет мыть его почаще». А на следующее утро каждый угол в квартире оказался помечен – и там, где лужа попала на линолеум, все более-менее отмылось, а там, где на обои… Так что в квартире очень скоро перестало пахнуть свежим ремонтом и с новой силой запахло хозяином. Они, конечно, принюхались. Но когда, возвращаясь с работы, Катя входила с улицы и отпирала квартиру, этот запах был точно удар в лицо.

Вообще-то хозяин был довольно аккуратный кот и исправно ходил в лоток. Вернее, по малой нужде ходил в лоток, а большую справлял обычно в туалете под сливной трубой. Утром Катя вставала, давала хозяину поесть и ложилась снова, а когда поднималась во второй раз, по будильнику, вялая и разбитая, то находила под трубой очередную кучу, и больше всего удивляло Катю, как это хозяин умудряется пристроить на таком скудном пространстве свой зад, каким бы ни был этот зад тощим. Катя пожаловалась Марье Марковне. А Марья Марковна снова только рассмеялась в ответ:

– Бабка-то ему два лоточка ставила, царствие небесное. Он свои малые дела сделает и в грязный потом гадить ни за что не станет – аристократ!

Хозяину купили второй лоток, и действительно, хождение «под трубу» прекратилось. Только одного Катя не понимала – отчего бы Марье Марковне не предупредить об этом сразу? Но она, конечно, ничего ей не сказала – сделка затягивалась, и еще неизвестно, сколько им здесь предстояло жить, – зачем упрекать пожилого человека? Не плюй в колодец.

На диван хозяина не пускали. Старались не пускать. Он, конечно, все равно лез, но Сергей бесцеремонно стряхивал его на пол и выставлял за дверь.

– Да ладно тебе! – говорила Катя.

– Этому коту пальца в рот не клади, а то ему так есть хочется, что даже переночевать негде, – цитировал Сергей из анекдота. – И вообще, это наш диван!

Это был их диван, с самой свадьбы. Первая самостоятельная покупка. Здесь, на «нашем диване», приходили им в голову только светлые мысли. И однажды Сергей сказал:

– А давай больше не будем вставать!

– В смысле? – не поняла Катя.

– По утрам не будем вставать хозяина кормить. Перетопчется. Много ему чести.

– Так он ведь орать будет, Сереж…

– Поорет – перестанет. Потерпит лишних полтора часа, ничего с ним не сделается. Со всеми вместе позавтракает, как человек.

И они стали «не обращать внимания».

Лежали, сна ни в одном глазу, натягивали на головы подушки и одеяла, зажимали уши, беруши купили, – но, как ни затыкай, сквозь пальцы, сквозь беруши просачивался из коридора надсадный вопль хозяина.

– Я убью этого кота, – бормотал Сергей.

И Катя чувствовала – еще немного, и он правда убьет. И шептала ласково:

– Не надо, мы ведь у него живем…

А потом хозяин стал открывать дверь. Он низко опускал голову, решительно выставлял вперед лапу и входил в комнату. Запрыгивал на постель, топтался по кругу и орал прямо над головами. Сергей рычал, стряхивал хозяина на пол, хватал за шкирку, нес к двери и выкидывал в конец коридора. Хозяин летел, растопырив лапы, шлепался на коврик у входной двери и упрямо бежал обратно. Низко опускал голову, решительно выставлял лапу вперед…

– Нацист! – говорил Сергей.

И верно – эта его лапа, выставленная вперед, сильно напоминала нацистское приветствие.

Крючок догадались поставить только через две недели. К тому времени заработали мигрень и круги под глазами. Катя стала придремывать на уроках – к вящей потехе вверенных ей оболтусов. Сергей стоя уснул в метро, повиснув на поручне, и у него из портфеля вытянули мобильник. Старый был мобильник, доброго слова не стоил. И не то чтобы жалко, просто очень не вовремя. После выплаты двух кредитов только на продукты оставалось, а тут лишние траты. Почему это светлые мысли всегда приходят с опозданием? Загадка природы…

Поставив крючок, Сергей и Катя почувствовали себя победителями. Но ненадолго. Хозяин был не из тех, кто сдается. Теперь он не только кричал под дверью, но истово драл ее с наружной стороны, так что на свежей белой краске проступали долгие полосы. Дверь была дешевенькая, пустая внутри. Звук от этого выходил громкий, убедительный. Сергей садился в постели, поднимал с пола свой увесистый тапок и метал в дверь. На некоторое время вой и скрежет прекращались. Но стоило, что называется, завести глаза – и вот уже слышался за дверью осторожный первый царап, потом сильнее, старательнее, а следом вступало истерическое голодное «Ва-ау!».

Сергей брал второй тапок.

Потом Катин.

И еще Катин.

А еще потом, в ночь с субботы на воскресенье, запер хозяина в туалете, привалив дверь стулом – первая ночь, когда Катя и Сергей смогли выспаться по-человечески, наслаждаясь абсолютной, неправдоподобно прекрасной тишиной.

Когда они проснулись, стул оказался отодвинут, туалет загажен полностью (кроме разве лотков), имелась также почти впитавшаяся лужа на сиденье стула и серьезно пострадали Катины любимые осенние сапоги, выставленные в коридоре на коврике. Сам хозяин предусмотрительно где-то прятался.

– Он хочет войны – он получит войну! – объявил Сергей с пафосом.

А Катя, брезгливо обнюхивая теперь уже бывшую обувь, перед тем как отправить ее в помойку, спрашивала обреченно, обращаясь не то к мужу, не то к самому мирозданию:

– Ну почему мои ?! Не я же придумала его запереть!

Муж и мироздание, конечно, промолчали.
Раньше Кате казалось, что она любит животных. Как все на свете девочки, она просила у мамы «взять котеночка» и каждый месяц притаскивала на выбор какую-нибудь новую дрожащую тварь, но мама была непреклонна. Теперь, безуспешно пытаясь отмыть крепким раствором марганцовки бывшие сапоги, ибо надежда умирает последней, она начала понимать маму. И про животных понимать, что нет, не любит. Даже скорее наоборот. Хозяин… Он был как теща. Такой же упрямый, непримиримый и обидчивый. Единственный способ жить с ним в мире (если такой вообще существовал) заключался бы в полном ему, хозяину, подчинении. Катя была к этому не готова. Глупо, наверное, было относиться к нему как к человеку, любая книжка по биологии сказала бы, что кот – лишь набор инстинктов, как и все млекопитающие. Но Катя бы такой книжке не поверила. По-настоящему изощренно мстить умели только люди. Хозяин умел изощренно мстить. Круг замкнулся.
Это была война и, как любая война, была она бессмысленной и беспощадной. Линия фронта начиналась от входной двери и тянулась по периметру квартиры, так что не осталось в доме ни одного уголка, который не пострадал бы в ходе долгих продолжительных сражений. Основные боевые действия разворачивались на пороге дальней комнаты после полуночи, и бог весть как хозяин отслеживал момент, когда Сергей только что уснул, но в ту же секунду начиналась под дверью психологическая атака, которая прерывалась только тогда, когда представитель оккупационных войск, озлобленный и сонный, поднимался, выходил из комнаты и начинал ковровую бомбардировку коридора снарядами сорок пятого и тридцать седьмого калибра. Аборигены предусмотрительно отступали в район санузла и там таились до тех пор, пока у оккупантов не кончатся боеприпасы. Оккупанты некоторое время еще держали снаряды наготове, но потом сдавались во власть усталости, засыпали, и психологическая атака повторялась снова – и так всю ночь, с небольшими перерывами.

И та, и другая сторона несли тяжелые потери. В результате военных действий Сергей потерял две пары ботинок и рабочий кожаный портфель, подаренный Катей на позапрошлый Новый год; хозяин в ответ лишился любимого кресла. Сергей обещал Марье Марковне кресла этого не выбрасывать и формально обещание, конечно, сдержал. Кресло теперь мерзло на балконе, укутанное старой занавеской из ванной, и хозяину оставалось только с тоской смотреть на него через стекло, взобравшись на подоконник. В ответ хозяин насмерть подкопал фиалки, оставшиеся в квартире еще от бабки, и с особой жестокостью обгадил половик у входной двери. Фиалки выбросили, половик сменили, предварительно потыкав в него хозяина носом, чтобы понял. Хозяин понял. Но, очевидно, вовсе не так, как хотелось бы Сергею, – наутро в туалете ждали оккупантов четыре одинаковые кучки, аккуратно разложенные по четырем сторонам пустого лотка. Вонючая желтая лужица обнаружилась на плите, растекшаяся между конфорками. Плиту долго терли бытовой химией и стали закрывать на ночь. Хозяина прилюдно отшлепали по ушам. Дарька ревела и умоляла: «Папочка, не надо!», Сергей невозмутимо продолжал экзекуцию, приговаривая: «Не гадить! Не орать! Не гадить! Не орать!», Катя пыталась убедить плачущего ребенка, что это не больно, а скорее унизительно. Точного значения слова «унизительно» Дарька еще не знала и только сильнее испугалась.

Это была война, и на войне все средства были хороши. Хозяин притих на некоторое время, но, оказалось, это затишье перед бурей: он решил оставить армию противника без провианта. Он навострился сбрасывать с плиты кастрюльки и сковородки, он влезал под крышки и надгрызал все, что под ними обнаруживалось, даже если коты такое в принципе не едят, он воровал из раковины мясо, лежащее на разморозке, и долго, с особым цинизмом валял его по полу. Приходилось теперь выставлять на кухне часового, ждать, пока мясо оттает, а еда остынет и ее можно будет припрятать в холодильник.

– Ах так?! – сказал Сергей и запретил кормить хозяина в течение суток. – Воды – так уж и быть, но чтобы ни крошки этому паразиту!

Но Дарька, понятное дело, не выдержала и накормила – объедками жареной куриной ножки, оставшимися от собственного ужина, – костями и шкуркой. Хозяина долго, мучительно и, похоже, совершенно не нарочно тошнило в коридоре. Сергей ликовал, Дарька опять ревела. Кате пришлось все убирать.

Это была война, и мирное население, как всегда, всего сильнее пострадало в ходе боев. Катя постоянно хотела спать. Она начала путаться на уроках и пропускать глупейшие ошибки – к удовольствию двоечников. Ей казалось, что от нее все время пахнет котом и, шагая школьным коридором от класса в учительскую и обратно, она осторожно принюхивалась, пытаясь понять, насколько выносим этот запах может быть для окружающих. Запаха школьники никакого не чувствовали, однако странное поведение русички не ускользнуло от их наблюдательных глаз, и к Кате надолго прилепилось обидное прозвище «Нос». Хозяин нагадил в Катину единственную сумку, беспечно оставленную в коридоре на галошнице, – прямо на тетради с четвертным диктантом пятого класса «А», – и пришлось потом долго выслушивать от директрисы разные нелицеприятные вещи. Каждый божий день заканчивался большой стиркой, и Кате казалось, что руки у нее стерлись до самых локтей. Она малодушно вспоминала автоматическую стиральную машинку на пять килограммов, оставленную у тещи, и начинала понемногу жалеть, что пришлось уехать со старого места. Даже Дарьке, и той досталось от хозяина, хотя она всегда была на его стороне. Пока она ходила умываться перед сном, хозяин подложил ей теплую кучку прямо на подушку. В тот раз Дарька плакала горше всего. От обиды. Это было несправедливо, несправедливо!

Хозяин, надо отдать ему должное, хоть и оказался в меньшинстве, но держался молодцом. Когда Сергей на вытянутой руке брезгливо нес его за шкирку к месту преступления, имея целью макнуть носом в очередную лужу или кучу, кот не издавал ни единого звука, а только извивался всем телом и выпускал когти, норовя впиться побольнее куда придется и наказать своего мучителя, а после унизительной процедуры уходил под ванну и там долго, тщательно умывался, никак не показывая Сергею своей обиды. Но и Сергей был не лыком шит – он прекратил запирать дверь на ночь и устраивал подлые засады. Он долго лежал, затаившись, в боевой готовности номер один, наведя прицел, и как только дверь тихонько приоткрывалась и высовывалась из-за нее ехидная хозяйская морда, как мимо этой морды, в считаных миллиметрах, проносился тяжелый резиновый шлепанец, пущенный верной рукой. Сергей не целился в хозяина, нет. Он хотел запугать, а не покалечить. Но он все чаще говорил Кате, лежа без сна, усталый и озлобленный:

– Я убью этого кота!

Так часто, что Катя начала ему верить.

Это была война, и, как в любой войне, здесь не было ни победителей, ни побежденных.

Катя во время боевых действий старалась придерживаться политики вежливого нейтралитета, как в школе на педсоветах. На педсоветах это ей помогало – она единственная ни разу не разругалась с директрисой, хотя характер у директрисы был взрывной.

В этом году у Кати было совсем мало учебных часов: первоклассницу Дарьку нужно было отвести в школу и забрать, помочь с уроками, пока не привыкнет – вот и выходило, что к часу дня Катя уже возвращалась. Войдя в квартиру, едва сняв с Дарьки громоздкий школьный рюкзак и скинув обувь, она не раздеваясь шла по квартире, выискивая, что такого успел натворить хозяин за время их отсутствия, чего Сергею видеть не стоит. Находила по запаху лужи и кучки – под кроватью, под ванной, под трубой в туалете, за книжным шкафом, за дверью, даже на подоконнике. Бралась за тряпку, за щетку, за хлорку. Велела Дарьке сидеть в куртке и шапке и открывала настежь все окна, чтобы вытянуло на улицу тяжелый дух войны. Сергей, несколькими часами позже возвращаясь с работы в более-менее чистую квартиру, начинал думать, что воспитательные санкции, предпринятые против хозяина, не проходят даром. Катя не жаловалась мужу. Но и сама хозяина не ругала. Даже наоборот – подкладывала ему лишний кусок и чесала за ухом, приговаривая с грустью: «Тимофей-Тимофей, ну что ж ты, а?»

Можно было подумать, что таким образом Катя защищает маленького слабого кота от большого сильного мужчины, пребывающего в ярости. Но если бы спросили Катю, она бы ответила, что дело вовсе не в этом. Хозяин никогда не казался ей ни слабым, ни беззащитным. Наоборот. Он был для нее что-то вроде капризного античного бога, своенравного и опасного. Античные боги не замечали людей – люди были не в счет, они существовали в природе для того лишь, чтобы их при случае покарать, выпустить пар, сбросить божественное свое раздражение. Кате казалось, что если с хозяином случится по их вине что-нибудь дурное, тут и сказочке конец. Они обязательно будут наказаны страшной античной карой, сметающей правого и виноватого, способной даже убить. Она боялась хозяина. Очень. Это была не глупая вера в приметы и не комплекс вины, но твердое знание – стоит Тимофею махнуть хвостом, и мир рухнет. Во всяком случае, счастливый мир отдельно взятой семьи. Античные боги требовали постоянных жертв. И Катя безропотно их приносила. Она старалась не думать, что случится, если Сергей узнает. Если бы он узнал, что она… Если бы только узнал…

Говорят, что для взрослых время летит стремительно, почти неуловимо, и только для детей один день равен порой целой жизни, но Катя в это не верила. Время, может быть, летит – когда ничего не ждешь, а просто живешь себе, и всё. Но Катя ждала сделки, своего уголка, и время для нее тянулось медленно и трудно, как тугая резина, и напряженно, как тетива. Катя завела потихоньку от мужа маленький календарик и считала дни до Нового года, каждый прожитый помечая крестом, словно ей хотелось вычеркнуть эти дни из своей жизни.

Оставалось всего ничего, жалких две недели, и, кажется, время еще больше замедлилось и растянулось. Катя устала от войны.

– Я от вас с ума сойду! – с улыбкой говорила она Сергею, когда тот, с тапком в руках, охотился по квартире на хозяина, который опять что-то такое напартизанил.

Улыбалась, а сама чувствовала – сходит. И если так будет продолжаться, действительно сойдет. Странные мысли приходили в голову. Особенно к ночи.

Прижавшись к мужу, уже почти засыпая, Катя шепнула:

– Сереж… Может, в большую комнату переберемся?

– Зачем это? – не понял Сергей.

– Ну, я тут подумала… Может, он… ну, Тимофей… так… плохо себя ведет, потому что мы его комнату заняли? Она же у него любимая была – помнишь, Марья Марковна говорила?

Сергей приподнялся на локте и внимательно рассматривал жену, но в темноте было, разумеется, незаметно, что она покраснела и прячет глаза. Сергей долго молчал.

– Ну? – осторожно шепнула Катя. – Что ты думаешь?

– Какая же ты у меня все-таки глупая бываешь, – улыбнулся Сергей и чмокнул Катю в макушку.

– Сереж, я же серьезно с тобой разговариваю, а ты?!

– Это меня и пугает. Что ты сейчас серьезно, – вздохнул Сергей.

– Нам-то какая разница? В большой, в маленькой… Мы же взрослые люди. Потерпим. Чуть-чуть осталось же…

– Вот именно, – ответил Сергей уже без улыбки. – Мы – люди. А он кот. Кот , понимаешь?! Всё, Кать, спи. Не хочу больше этих глупостей слышать. Я тебя люблю.

– И я тебя люблю, – едва слышно прошептала Катя.

Ей ужасно хотелось плакать, но было нельзя. Сергей бы этого точно не оценил. Она перевернулась на спину, натянула одеяло до самого носа и стала смотреть в потолок. А Сергей почти мгновенно заснул – война его тоже вымотала, хоть он и не признавался. Он теперь засыпал в любом месте, где ему случалось на минуточку хотя бы сесть удобно. В коридоре заскреблись. В щель осторожно просунулась кошачья лапа, в темноте кажущаяся черной и страшной, пошарила под дверью и убралась. И почти сразу раздалось по ту сторону двери утробное «Ва-а-а-а-о-о-о-у-ууу-ааа!» – сперва тихо, потом все громче и жалобней. Сергей спал так крепко, что ничего не слышал. Катя осторожно, чтобы его не потревожить, встала, накинула халат и вышла в коридор. Хозяин немедленно прекратил плач и стоял теперь, задрав ехидную морду вверх, с любопытством рассматривая Катю.

– Пошли, вредитель, – скомандовала Катя и отправилась в кухню.

Хозяин, подняв хвост, засеменил следом.

– На, жри! – Катя вытащила из дверцы и по очереди с остервенением надорвала сразу три пакетика кошачьего корма с курицей, зло вытряхнула все это в миску, так что корм полез через край и стал вываливаться на пол.

Хозяин смотрел на Катю вроде как удивленно и к миске не подходил, а смиренно замер в дверях.

– Ну, что стоишь?! Жри, говорю! – Катя шагнула к двери и босой ногой подтолкнула хозяина к миске. Без всяких церемоний, прямо под хвост.

Хозяин недоверчиво обернулся на Катю, с сомнением понюхал воздух вокруг миски, а потом склонился и начал жадно есть.
Вообще-то он был не очень прожорливым, хозяин. И не очень в еде привередливым. Просто он мог есть только этот вот корм с курицей, из розовых пакетиков, потому что от зеленых и желтых пакетиков с курицей его тошнило, а от розовых пакетиков с рыбой у него случался понос. Хозяин ел – долго и жадно. Катя стояла в дверях, кутаясь в халатик, поджимая озябшие пальцы ног, – и смотрела. И такая у нее была ненависть во взгляде – просто удивительно, как это еда не пошла коту не в то горло. Когда хозяин насытился и, тяжело вспрыгнув на батарею, угнездился там, довольно прикрыв глаза, Катя заперлась в ванной, села на самый краешек и заплакала – горько и обильно; и пустила на всякий случай воду, чтобы муж не услышал.
Утром Катя проснулась с хорошим чувством и сама себе удивилась – откуда бы ему взяться? И, только глянув на будильник, поняла – выспалась, просто выспалась! Будильник показывал начало одиннадцатого. В комнате было непривычно светло, между шторами пробивался веселый солнечный луч, яркая полоса его тянулась поперек дивана и упиралась в книжный шкаф, высвечивая три первых тома Гоголя. «Проспала!» – испугалась Катя, а потом вспомнила – воскресенье, никуда бежать не нужно, – и улеглась поудобнее, пристроив под щеку угол мягкого ватного одеяла. Сергей тоже приоткрыл глаза, проследил за лучом, и закрыл снова, и повернулся к жене, и прижался покрепче, и поцеловал. И она повернулась, и тоже поцеловала, и погладила по груди, по шее, и поцеловала снова, мелкими легкими поцелуями, и он ответил; под одеялом сделалось жарко, они его отбросили куда-то в ноги, одеяло, перевесившись через подлокотник, с тихим шорохом утекло на пол, и Катя, зажмурившись, улыбалась, а Сергей, тоже не открывая глаз, целовал ее в улыбку…

Из коридора неожиданно донесся странный звук – шаги, и шорох, и стук падающих предметов, а следом – тихое, жалобное мяуканье, вовсе не похожее на привычное хозяйское «Ва-а-ау», а какое-то придушенное. Как по команде Катя и Сергей соскочили с дивана и выбежали в коридор, да так и застыли в дверях.

По коридору в сторону входной двери на четырех конечностях шествовала Дарька. Ее откляченная попа торчала выше головы, растрепанная светлая косичка мела по полу, а в пижамные штаны заправлен был пояс от Катиного махрового халата. Видимо, он должен был изображать хвост.

– Даша! – только и сказала Катя.

– Миу, – ответила Дарька жалобно и продолжила путь.

– Дарья Сергеевна, что здесь происходит? – спросил Сергей строго. Он всегда делался строг, когда его внезапно отвлекали от каких-нибудь важных вещей.

– Миу, – ответила Дарька.

– Грязно же! – сказала Катя.

– Миу, миу!

– Дарья Сергеевна!

– Ну, папа, ну я же кошечка, разве ты не видишь? – обиженно пропыхтела Дарька, повернув к родителям красное от натуги лицо, и плюхнулась на колени. – Миу!

За Дарькой, в конце коридора у входной двери, они увидели хозяина. Он невозмутимо сидел напротив когтедралки и осторожно трогал ее лапой. Даже головы не повернул – происходящее в коридоре его вроде как не касалось.

– Я тебе покажу кошечку! – возмущенный Сергей шагнул к дочери. Но Катя придержала его за локоть.

Она со смехом смотрела на мужа.

– Ты понял? Она у нас не просто так ребенок. Она – ко-ошечка! Теперь их двое…

И он тоже рассмеялся. И подхватил Дарьку с пола, и закружил, едва не сбив коридорную лампочку.

– Эх ты, чучело-мяучило!

– Миу! А можно я буду на завтрак молоко из блюдечка?
– Нельзя! – хором ответили Катя и Сергей.
Сергей воспринимал хозяина как врага, которого следует победить во что бы то ни стало, Катя – как зловредного неприятного человека, потом как капризное и мстительное божество, наделенное неограниченной властью, и только мудрая маленькая Дарька относилась к хозяину как к коту. Конечно, он был уже старенький и не хотел играть с бумажкой, а все больше дремал где лежал, но она его все равно любила. Просто так. За то, что он кот. За то, что он живой.

Она носила его по квартире, неловко ухватив поперек живота, укладывала к себе на колени и чесала под шейкой, а хозяин тянул голову и издавал хриплый клекот, отдаленно напоминающий мурлыканье. Он не выпускал когтей даже тогда, когда она повязывала ему бантик на шею или пыталась запихнуть в игрушечную коляску, чтобы поиграть в дочки-матери. Терпел. Был снисходителен. Один раз только сорвался, оставил кучу на подушке. И всё.

Всякий вечер Дарька пыталась утащить хозяина к себе и устроить спать в ногах, но Катя эти попытки пресекала и гнала кота в коридор. Он без возражений уходил, Дарька дулась, начинала:

– Ну ма-а-амочка, ну пожа-а-алуйста!

– Даша, это негигиенично!

– Гигиенично, гигиенично! Ты же спишь с папой, и тебе ночью не страшно! А мне стра-ашно!

– И смех и грех, – с улыбкой пересказывала Катя мужу. – Может, пусть у нее спит? Хоть орать перестанет.

– Нет! – отвечал Сергей холодно.

Это было настоящее «нет». Мужское. Железобетонное.

Сергей, хоть виду не подавал, был немного обижен на дочку, что она, выбирая между папой и котом, приняла сторону кота. Дарька про папино «нет» все прекрасно знала, но каждый вечер все равно канючила. Ерунда, будто надежда умирает последней. Надежда вообще не умирает.

К Новому году сделали друг другу королевский подарок – раздали все долги. Кроме, конечно, кредитных. Но и под елочку нужно было что-нибудь положить. Катя купила Сергею новую рубашку, а Сергей Кате – пену и лак для волос, и оба злились на себя, потому что это были не настоящие подарки, а расходный материал; но вернуть долги перед Новым годом – дело святое, ведь как встретишь, так и проведешь, а еще одного такого же, когда всякая копеечка на счету, не хотели ни он, ни она. Дарьке, посовещавшись, купили портативную электронную игру – в надежде, что это как-то отвлечет ее от Тимофея. Марье Марковне выделили из алкогольно-шоколадной коллекции, которая всякий праздник неизбежно образовывалась в каждой педагогической семье, самую красивую и дорогую бутылку сливочного ликера и самую большую коробку шоколада. Марья Марковна отдарилась корзинкой крупной золотой антоновки из собственных дачных угодий. Подарочный многозвездный коньяк в золотой коробке пошел риелтору, виски и белые кокосовые конфеты – свекру со свекровью, а полусладкое новосветское шампанское и коробку шоколада поскромнее Катя отвезла и торжественно вручила теще. Теща взамен сунула Кате кухонный набор – прихватку и варежку.

Слазили на антресоль и поделили поровну старые елочные игрушки, оставшиеся еще от бабушки.

– Не побей! – сурово сказала теща. – А то знаю я тебя!

– Не побью, – пообещала Катя, аккуратно укладывая стеклянные шары и колокольца в обувную коробку, обволакивая стерильной ватой.

Разговор не клеился, так что Катя быстро откланялась, даже чаю не попила.

Она не хотела дарить маме конфеты и шампанское, было в этих подношениях что-то нестерпимо казенное и чужое, но пришлось смириться – годы практики показали, что с тех пор как мама превратилась в тещу, угодить ей стало невозможно. Она с равным презрением встречала и миксер, и помаду, и новую кофточку, и шарфик, и часы, и фотоальбом, и сумку, и букет цветов – принимала с видимым раздражением, недовольно бормоча сквозь сомкнутые губы, мол, не надо мне этого, обойдусь как-нибудь… неблагодарные, неблагодарные! В любом случае денег на очередную попытку угодить у Кати с Сергеем все равно не было. Да и какая разница, за что схлопотать «неблагодарную» – за шампанское или за какой-нибудь постельный комплект?

Как встретишь Новый год, так его и проведешь – Катя с детства верила этой примете (хоть она нечасто подтверждалась) и потому старалась, чтобы в этот день все было по-хорошему.

Сергей отправился к метро за елкой – высчитав, что тридцать первого декабря они почти наверняка немного подешевеют; Дарька, слегка простуженная, что-то увлеченно рисовала в своей комнате, хозяин, вытянув лапы, нагло дрых на ее кровати, а Катя, напевая, пекла шарлотку из антоновки и варила овощи для салата. Календарик, где отмечала она дни до окончания года, был украшен последним крестиком. Потерпеть до сделки осталось совсем чуть-чуть, вот только рождественские каникулы закончатся, и останется всего девятнадцать дней, а уж там заживут по-настоящему. Кате очень хотелось, чтобы сегодня все было тихо-мирно, без сучка без задоринки. Она загадала – если в течение этих суток Сергей с хозяином не поссорятся, сделка пройдет удачно.

Катя вытащила из духовки румяную шарлотку, разрезала на кусочки, припорошила сахарной пудрой через сито и поставила на кухонный стол остывать, а сама на минуточку выбежала на балкон, где ожидала праздника банка маринованных огурцов. Когда вернулась, горячий пирог был разметан по кухне, а под столом лежало вверх дном треснутое блюдо. Хозяин сидел около миски с водой, нагло поглядывал на Катю и тщательно вылизывался.

– Сволочь! – сказала Катя. – Ты же не ешь пирогов!

– Мя, – ответил хозяин и запустил шершавый язык меж коготками.

Катя, делать нечего, взяла веник и совок и стала торопливо собирать по полу разлетевшиеся куски. За веником тянулась масляная дорожка, а сахарная пудра только размазывалась, оставляя на линолеуме белесые разводы.

– Сволочь! – еще раз сказала Катя, но хозяин промолчал, будто она обращалась не к нему.

Она старалась не злиться на него, очень старалась. И Сергею решила не жаловаться, а соврать, будто шарлотка случайно сгорела – ну вот совсем, до черной корки, и жалко, конечно, но она, Катя, сама виновата. Она собрала все и вымыла пол в двух водах – с порошком и просто так, а потом, поставив Дарьку охранять салат, сбегала до мусорных контейнеров и вынесла ведро, уничтожая улики. И еще раз вымыла пол – ей все казалось, что он как-то лоснится. Стоило убрать швабру на место и опять взяться за кухонный нож, как вернулся с елкой Сергей. Он был доволен: сэкономили почти вдвое. Дарька вылетела из комнаты и заскакала вокруг, хлопая в ладоши, – это была ее первая в жизни живая елка; у тещи ставили искусственную, цвета густой зеленки, пахнущую пластиком. Катя вышла, вытирая руки о передник, и тут же, не давая мужу опомниться, стала торопливо врать про пирог. Сергей обнял и начал успокаивать, – мол, пустяки, дело-то житейское, как говорил великий Карлсон; Дарька допрыгалась до того, что едва не выколола себе глаз, так что папа с мамой быстренько от пирога отвлеклись и засуетились вокруг ревущей дочери; и Катя, успокаивая ее, плачущую, прижимая светлую голову к груди и ласково гладя по волосам, думала с облегчением: счастье, что все обошлось. Ведь если бы Сергей узнал, если бы только узнал…

Елку установили в большой комнате, и Дарька с Сергеем теперь увлеченно ее наряжали. По случаю праздника вытащили с балкона и утвердили на прежнем месте арестованное хозяйское кресло. Пропылесосили хорошенько, накрыли старым Дарькиным байковым одеяльцем – хозяин на нем немедленно разлегся с довольной мордой. Перенесли из кухни стол и накрыли новой скатертью, которая два года провалялась нераспакованная и вот пригодилась. До вечера Катя попрятала в холодильник все что можно и что нельзя – повторения истории с пирогом не хотелось.

Всё складывалось удачно – стоило Сергею выйти покурить, как позвонил Валентин, откуда-то из Индии, не то из Китая, где проводил рождественскую неделю. Пьяным голосом клялся Кате, что она его любимая золовка (Катя поправляла – не золовка, невестка); сулил по приезде новую стиральную машину с отжимом на тысячу оборотов, хвастал пятизвездным проживанием, олл-инклюзивом и бассейном на крыше отеля, а Катя механически кивала и повторяла поочередно: «Да, Валя. Спасибо, Валя. Хорошо, Валя». Она прекрасно знала цену его хвастовства и особенно его обещаний. Вот и на свадьбу – клялся про два белых лимузина, а не только лимузинов не увидели, но и самого Валентина, который потом врал про командировку, хотя на самом деле сорвался с коллегами в Египет, на дайвинг. По счастью, Сергей на брата не рассчитывал и машины сам через фирму заказал – не лимузины, обычные «Волги», зато уж с гарантией. Катя, впрочем, на Валентина не обижалась. Дело прошлое. Что поделать, такой у человека характер… Но Сергею, когда покурил и вернулся, про звонок на всякий случай рассказывать не стала. Мало ли? Расстроится, станет опять злиться… А Кате сегодня всего важнее был мир в доме.

До наступления Нового года оставалось меньше часа. Уже были выставлены на стол нехитрые закуски и перенесены из кухни табуретки, а подарки горкой сложены под елочкой. Нарядная Дарька в белом платье, с белыми бантами в тощих косичках нетерпеливо ходила вокруг, хлюпая носом, а хозяин ходил за ней, поводя хвостом из стороны в сторону, и Сергей пытался стянуть со стола что-нибудь вкусненькое. Катя расставляла тарелки и считала время до полуночи. Минута, другая, и они вступят в новую, счастливую жизнь, где ничего не будет плохого, а только одна сплошная радость – когда переждут рождественские каникулы и потом еще три недели. Часы шли медленно-медленно, будто нарочно ее дразнили, и одна минута вмещала в себя тысячу мелких суетливых жестов – протереть полотенцем шампанский хрусталь, положить нож справа, а вилку слева, расправить уголок скатерти, поменять местами селедку под шубой и оливье – для красоты, шлепнуть мужа по руке, чтобы не нарушал выверенную композицию колбасы и сыра на тарелке.

Наконец-то сели за стол и замерли, включив радио, – ждали курантов. С первым ударом Сергей хлопнул пробкой, и в бокалы полилось, шипя пеной, перехлестывая через край. Дарька зажгла бенгальский огонь и держала его на отлете одеревеневшей от страха и восторга рукой. Плеснули шампанского и Дарьке на донышко. Катя загадала желание – про новую квартиру, про что же еще. И Сергей загадал. Они не сказали вслух, только переглянулись. И потянулись друг к другу через стол, чтобы поцеловаться. Бенгальский огонь с треском догорел, Дарька ойкнула и испуганно отбросила его прямо в селедку. Подняла бокал, как большая; оттопырив мизинец, солидно чокнулась с мамой и папой. Сергей и Катя опять переглянулись и рассмеялись. Дарька глотнула и второй раз ойкнула. Опрокинутый бокал упал на скатерть, оставив лужицу шампанского. Дарька, зажав нос обеими руками, виновато посмотрела на родителей:

– Оно в нос стреляется!

И они рассмеялись снова. Катя протянула Дарьке большой желтый мандарин:

– На, съешь!

Хозяин, который, кажется, минуту назад спал в своем кресле, уже терся вокруг елки, обнюхивал подарки. Сергей с Катей тоже принюхались – что-то им такое нехорошее почудилось в воздухе.

– Подарки, подарки! – спохватилась Дарька и полезла под елочку, откуда безошибочно извлекла самую яркую коробку. Дернула за бантик, в третий раз ойкнула и стала обнюхивать руки. Лицо ее скривилось:

– Ма-ам!

– Сережа, только не бей его! – тут же поняла Катя и хотела поймать мужа за руку, да поздно.

Он уже снял с ноги и прицельно метнул тапок в спину хозяину, который тоже все понял и почти успел скрыться в дверях. Катя наблюдала, словно в замедленной съемке, как тапок медленно переворачивается в воздухе, неизбежно настигает хозяина и бьет точно в затылок, как хозяин припадает на передние лапы и они разъезжаются в стороны, а он тукается носом в пол и так замирает, поверженный.

– Сережа! – выдохнула Катя и рванулась к коту.

– Я убью этого кота! – Сергей рванулся следом.

– Папочка! Не надо! – взвизгнула Дарька, повисла у Сергея на локте, но в порыве гнева он и ее отшвырнул. Она пребольно шлепнулась на пятую точку и заревела.

Остервеневший Сергей уже нависал над хозяином.

– Не дам! – прошептала, почти прошипела Катя, закрывая собой тельце, распластанное на полу.

– Дура! – крикнул Сергей и, шарахнув дверью, ушел на лестницу курить.

Катя присела на корточки, склонилась над хозяином. Тот осторожно приподнял голову, открыл один глаз, осмотрелся, как бы выискивая Сергея, потом открыл второй. Встал на все четыре лапы и, словно ничего не случилось, отправился прятаться под ванну. Даже не хромал. Но кончик хвоста зло ходил из стороны в сторону, и взгляд у хозяина был нехороший. Внутри у Кати что-то оборвалось.

– Вредитель! – выдохнула она неуверенно и поднялась.

– Мама, больно! – рыдала Дарька.

– Вставай! – Катя протянула руку, подняла дочку с пола, расправила на ней платьице. – Где болит?

Дарька, ничего не отвечая, крепко обняла Катю обеими руками и вытерла о ее парадную блузку заплаканное лицо.

– Папа злой! Ненавижу его!

– Дашенька, что ты такое говоришь?!

– А то!

Но подарок все-таки распотрошила, стараясь не касаться бумаги, мокрой с одного угла. И, увидев новую игрушку, плакать тут же забыла. Ускакала в свою комнату и теперь рассказывала куклам, как этой штукой правильно управлять.

А Катя, делать нечего, отправилась за тряпкой и порошком. На душе было скверно. Разве многого просила она – всего-то мира в доме, даже не навсегда, на двадцать четыре праздничных часа, – и вот что вышло! Катя чувствовала себя виноватой. Перед хозяином: действительно, что еще мог положить им кот под елочку? Они ведь его не любили, и он это чувствовал. Перед Сергеем: она защищала хозяина, и это было как предательство. К тому же Дарьке на уголок пришлось, а сверток, назначенный Сергею, был пропитан насквозь; и как только этот паразит вычислил, и откуда он выискался такой умный на их бедные головы?

Сергей отсутствовал довольно долго. Катя успела все подтереть и переложить рубашку в свежий пакет – благо она была запакована и не пострадала. Распахнула балконную дверь, впустила в комнату новогодний морозный воздух. За окнами радостно хлопали петарды и взлетали со свистом разноцветные китайские ракеты, кто-то на улице кричал «Ур-ра-а!!!» – большая, судя по всему, была компания. Кате казалось – тем, кто на улице, сейчас всем весело, и только ей одной не весело, а, наоборот, страшно. Хотя, казалось бы, – мелочь, ерунда на постном масле.

Сергей вернулся, молча покидал в тарелку того и сего и стал напряженно есть, не глядя на Катю.

– Сереж… с Новым годом… – Катя протянула мужу подарок. – Ты прости, что так скромно, я…

– Спасибо! – буркнул Сергей.

Он забрал протянутую рубашку, не разворачивая кинул под стол и продолжил трапезу.

– Сереж… – шепнула Катя.

– Всё, Кать. Всё!

– Как? Совсем? – она готова была заплакать. – Сережа, я боюсь. Ну зачем ты его, зачем? Оставалось потерпеть совсем немножечко… А теперь? Теперь все сорвется, вот увидишь. Ничего у нас не получится. Я чувствую… Зачем ты?!.

Все напряжение этой ночи прорвалось и полилось, покатилось по щекам, по подбородку; Катя присела к столу, уронила голову на руки и так сидела, вздрагивая плечами, шепча свое «Зачем?», а Сергей, отложив вилку, смотрел на рыдающую жену и не знал, что ему сделать, чтобы она успокоилась. Так они и сидели по разные стороны стола. Может, десять минут, может, полчаса.

– Я убью этого кота! – наконец сказал Сергей примирительно. – Ну, не плачь. Иди ко мне.

Он поднялся, обнял Катю за плечи и стал утешать, целовать в шею, в волосы, зашептал на ухо всякую смешную незначительную ерунду, но Катя так разогналась плакать, что успокоиться не могла.

В комнату влетела сияющая Дарька, уже забывшая обиду. Она торжественно несла в обеих руках альбомный лист.

– Мама, папа! Подарок!

Сергей обернулся. Катя, наоборот, спряталась ему за спину, наскоро вытерла заплаканные глаза салфеткой и замахала, замахала на лицо, чтобы слезы скорее высыхали, пока Дарька не видит. И только потом выглянула из-за плеча, спросила нарочито бодро:

– Что у тебя, золотко?

– Вот! С Новым годом! – торжественно объявила Дарька.
На листе нарисованы были три тщедушных человечка; у них над головами для верности было подписано крупно, по-печатному: «МАМА, ПАПА, ДАША». А в правом нижнем углу, нарушая все законы перспективы, стоял, подняв хвост, огромный желтоглазый серый кот, держась за воздух внушительными изогнутыми когтями, и бравые усы его выглядели как добротный противотанковый еж, а пасть открыта была столь широко, что легко вместила бы всех троих, боязливо схватившихся за руки за неимением другой какой-нибудь опоры. Над котом тоже было написано: «ТИМАФЕЙ»…
Теща встречала Новый год в одиночестве. Но не потому, что ей было некуда пойти или некого позвать. Звали и родственники, и бывшие сослуживицы, и старая приятельница из Санкт-Петербурга намекала непрозрачно, что хорошо бы с тридцать первого по третье где-нибудь им с мужем остановиться, чтобы не платить втридорога за праздничную московскую гостиницу, но теща отказала всем, ссылаясь на «свои планы». Планов никаких не было, но все эти хождения по гостям, шумные торжества, новогодние ужины с десятью сортами салатов и обязательной курицей, запеченной в духовке, звонкие шампанские пробки, чужие внуки, свертки в яркой бумаге осквернили бы светлый образ страдания, который она для себя выбрала в эту ночь.

Она сидела одна перед скудно накрытым столом, сооруженным из шаткого кухонного табурета и разделочной доски, на которой в лучшие времена катала тесто для пирожков, слушала новогоднюю речь президента, а перед нею стыли два крошечных, сморщенных кусочка постной свинины, наскоро поджаренные на сковородке. Из салатов сделала себе теща только винегрет – самое непраздничное блюдо, которое знала; на блюдце выложила черного хлеба три кусочка. Шампанское было, но, под президентскую речь повертев бутылку так и эдак, теща ее со вздохом отставила и прошептала, обращаясь к пустой комнате:

– Вот, Катенька, дожила я… Даже открыть некому.

И прослезилась.

За окном загремело и закричало, замигало сквозь задернутые шторы зеленым и красным, нестройным хором запели машины под окнами, а теща сидела, скрестив руки на животе, и смотрела мимо телевизора. Есть не хотелось.

– С Новым годом, Нина Михална! Поздравляю! – зло сказала она сама себе и поднялась из-за стола, в раздражении едва не своротив на пол сиротское свое угощение; ткнула в пульт, и телевизор на полуслове погас.

Теще в жизни не везло. Детство у нее было нищее, послевоенное. Покосившийся домишко на окраине Сарапула, чужие платья и ботинки, очень и очень средняя школа. Теща училась истово, лишь бы выбраться из этой дыры, зубрила английский и читала русскую классику, но институт в Москве выбрала не какой хотела, а в какой конкурс поменьше, геодезию и картографию, да и туда попала лишь с третьего раза. Дали общежитие: в одной комнате четыре человека. Потом, отработав по распределению положенный срок в южной республике, сидела в московском НИИ, от которого выделили ей крошечную клетушку в коммуналке, и, за неимением других профессиональных занятий, вязала на продажу бесчисленные пуловеры и ангорские кофты. Было скучно и жаль бесцельно проходящей жизни. Коллектив был женский, так что на личном фронте тоже не складывалось. Вышла, что называется, за первого встречного. Дело шло к тридцати годам; избранник, десятью годами старше, был плешив, невысок и ни разу еще не женат (теща так никогда и не решила, в плюс ему это записать или в минус). Зато у него была эта самая трешка окнами почти на Садовое кольцо, в совместном пользовании с младшей сестрой и матерью, – за прописку, собственно, и вышла: очередь на свое жилье когда еще подойдет, а молодость не вечна.

Мужа она никогда не любила. Но, расписавшись и приняв свой крест, исправно выполняла все женские обязанности, включая супружескую, на сторону не глядела, к свекрови выказывала уважение, местами переходящее в подобострастие, с золовкой близко не сошлась ввиду разницы интересов, однако отношения поддерживала ровные и ни разу не поссорилась, а все больше уступала – терпела и уступала, уступала и терпела, аж челюсти сводило от показного довольства. Свекровь ее в целом одобрила – работящая, не капризная; золовка относилась вроде неплохо, но видно было – в душе презирает и про «первого встречного» догадывается. Впрочем, эта и брата презирала – такой характер.

Господи, как же она их всех ненавидела! Особенно в первые три года, пока наконец-то не родила.

Теща по молодости была довольно хорошенькой, фигуристой, а вот Катя целиком пошла «в ту родню» – невысокая, курносая, бесцветно-русая. Очень это было теще обидно, хотелось ей для дочери в будущем приличной партии, но с такими внешними данными рассчитывать на это, разумеется, не приходилось.

После шести трудных лет замужества жизнь наладилась – нелюбимый муж скоропостижно скончался от инфаркта, младшая сестрица отправилась в Бостон на ПМЖ, отхватив по пути через Израиль многообещающего коллегу-хирурга, а когда Кате едва исполнилось десять, то и свекровь отошла в мир иной, царствие ей небесное; жилплощадь досталась теще и Кате.

Катя ни отца, ни тетки не помнила, и другая на месте тещи напридумывала бы про них каких хочешь героических небылиц в воспитательных целях. Но теща была честная женщина. Поэтому Катя с малых лет знала с тещиных слов, что никакой любви в природе не существует, а один лишь долг и разные сопутствующие неприятности. И действительно, со всеми, кто был до Сергея, Катя отчетливо ощущала материнскую правоту, а потом появился он, точно всегда был около, и после первого же свидания Катя почувствовала себя так, словно ее помыли с мылом. И засомневалась. И не уследила, как мама превратилась в тещу. Как карета в тыкву в одной сказке – двенадцать пробило, и хлоп!..

Жила вдовая теща благопристойно. Ухажеров в дом не водила, замуж в другой раз не пошла, а всю свою сознательную жизнь положила на то, чтобы «поднять Катю». Как, зачем, за что мог появиться среди налаженной жизни, словно гром среди ясного неба, этот самый Сергей?!
За окнами бабахало, а теща шла по темной осиротелой квартире, с тоской трогала стены, где от старых семейных фотографий, упакованных теперь по коробкам, остались светлые прямоугольники, гладила холодными пальцами дверные ручки, тумбочку, стул, стол, хрустальную вазочку, еловую гирьку-шишку под свекровиными часами, пальто на вешалке – все, что попадалось на пути, утирала рукавом горькую слезу и молилась: «Отче наш, иже еси на небеси, да святится имя Твое, да приидет царствие Твое, хлеб наш насущный даждь нам днесь… и избави нас от разъезда ныне, присно и во веки веков, аминь». От Бога все чего-то хотят. Даже те, кто в него не очень верит.
Тещиными ли молитвами, или виною был все-таки меткий снаряд, пришедшийся хозяину по голове, но накануне подписания договора московская недвижимость, что называется, «поскакала». Верхние покупатели, пожертвовав внесенным авансом, сорвались срочно покупать хоть что-нибудь, пока деньги их окончательно не обесценились, нижние продавцы, напротив, решили попридержаться, чтобы поиметь за свою жилплощадь как можно большие суммы. Сделка развалилась. Бойкий риелтор Володя накануне предполагаемого расчета и подписания всех бумажек пропал – не отвечал ни по мобильному, ни по домашнему и в офисе агентства тоже не появлялся, так что начальство его едва ли не хоронило. Катя и Сергей не знали, как себя вести. Вечером перед сделкой, вернее, уже ночью, он неожиданно позвонил сам и хриплым, несколько нетрезвым голосом скомандовал: мы едем, подписываем акт неявки, чтобы никаких штрафов, а потом, делать нечего, начинаем все с нуля, и не расстраивайтесь, не такое видели. И Катя с Сергеем поехали, оставив Дарьку на попечение свекра со свекровью.

В белой-белой переговорной, на синем-синем кожаном диване, громко скрипящем при малейшем движении, сидели они, тесно прижавшись друг к другу, и молчали; может быть, час сидели, а может, два, пока не убедились, что, кроме них, на сделку никто не приедет, и растрепанный, помятый какой-то Володя маячил перед ними, шагая из угла в угол, – он, конечно, умолчал, что благодаря этой самой неявке аванс, который в двойном размере обязаны будут вернуть нижние и которого лишатся верхние, останется у него в кармане, хотя должен бы достаться им, Кате и Сергею. Он не сказал, а они и не спросили – до того ли? Время тянулось медленно, точно в его шестеренки попал посторонний предмет, не пускающий стрелки часов сделать полноценный круг, в жарко натопленной переговорной стало душно, одежда липла к кожаной обивке дивана, дорожки холодного пота струились у Сергея по спине, по вискам, и он каждые десять минут вставал покурить, а диван отпускал его с липким чпоком, как будто придерживал. Катя, казалось, духоты не ощущала – она так и просидела все время на одном месте, скрестив руки на животе, разглядывая абстрактную репродукцию на противоположной стене. На репродукции царил хаос, в Катиной жизни царил хаос, и Катя держалась взглядом за эту маленькую пеструю картинку, только чтобы не смотреть в глаза мужу.
Она отнеслась к происходящему со странным спокойствием. Случилось то, чего больше всего боялась – несколько месяцев боялась, до боли в мышцах, до дрожи в руках, и теперь, когда страх сделался явью, по крайней мере, бояться было больше нечего. Кате стало даже немного легче. Совсем не то Сергей – он с самого первого дня был уверен, что все у них получится, и теперь ходил как в воду опущенный. А Дарька, которую в подробности взрослых дел не посвящали, смотрела на папу с мамой и не могла понять, что с ними произошло? Они сделались какие-то… Неродные, что ли…
Сергей часто говорил: «Мое слово тверже гороха», – и вроде бы шутил, но нет, для него это было не шуткой, а самым серьезным жизненным постулатом после «Не убий» и «Не укради». Он обещал Кате, что все будет хорошо, и впервые обещание осталось невыполненным, хуже того – ровным счетом ничего от Сергея не зависело, и ощущение бессилия было таким мощным, словно на плечи положили бетонную плиту – вроде бы пытаешься разогнуться и шагать вперед с этой плитой, лежащей на плечах, а колени подламываются, ноги не идут, и гнется, гнется к самой земле спина, и дышать нечем. Впрочем, он быстро взял себя в руки и сделался спокоен хотя бы внешне.

Катю, конечно, было не обмануть – про себя она называла такое спокойствие «адским». Она и сама была внешне спокойна таким же точно адским спокойствием, внутри которого зреет взрыв.

Едва вернувшись с работы и скинув верхнюю одежду, Сергей садился теперь за компьютер и играл: отстреливал вражеские орды, искал тайники, проходил мудреные квесты – лишь бы не думать о сорвавшейся сделке. Катя носила ему ужин прямо за компьютер, подставляла тарелку под самую клавиатуру и мягко меняла мышь на вилку: ешь! Он торопливо заглатывал, не жуя, что ему принесли, утирал губы рукавом и бежал обратно в виртуальную реальность, которой было так заманчиво легко управлять. А Катя, протянув руку поверх его плеча, забирала пустую посуду и уходила на кухню. Она тоже играла в свою игру, ведь домашнее хозяйство – самый бесконечный квест, какой можно представить: подействуй губкой на тарелки и получи засор в трубе. Соедини нож с картошкой, мясо с разделочной доской, масло с казанком, казанок с плитой и получи ужин на семью из трех человек; кликни шваброй под диван и достань ручку, монетку и два фантика, разбери папку с документами и выброси просроченные выписки из технических паспортов и копии поэтажных планов, приложи утюг к рубашкам и собери мужа на работу, разложи по парам пятнадцать одинаковых черных носков с учетом износа мыска и пятки, найди затерявшийся под ванной шестнадцатый носок и совмести его с хозяйственным мылом, повесь на батарею в детской, чтобы муж не надел его раньше времени, отыщи по квартире десять пустых чайных чашек (красная всегда стоит в тайном месте под диваном, у левой ножки, а вот Дарькина, с медвежонком, может оказаться где угодно), установи ведро в раковину и крути краны по часовой стрелке, совмести тряпку и ведро, потом тряпку и швабру (не перепутай! порядок действий исключительно важен), смой с линолеума в коридоре плоды жизнедеятельности хозяина, пока запах не дошел до компьютера, где идет другая игра, сложнее и кровавее твоей… Твоя игра тоже на скорость, не останавливайся, если все задания на сегодня выполнены, сними и замочи в эмалированном тазу шторы, не останавливайся, примени к ним стиральный порошок, потом отбеливатель, потом примени всю силу и старание, какие у тебя еще остались, не останавливайся, не останавливайся, не останавливайся, – лишь бы не думать о сорвавшейся сделке.

Если бы Сергей был ребенком, он, наверное, представлял бы на месте компьютерных монстров своих врагов: хозяина, верхних покупателей, власти города Москвы и финансово-экономическую систему государства в целом, бизнесменов-спекулянтов, черных риелторов, тещу и всех-всех-всех, кто сейчас мешал им с Катей начать настоящую самостоятельную жизнь, и ему стало бы немного легче; но увы, он давно вырос из этого возраста, и агрессия оказалась безадресной, отчего избавиться от нее почти не получалось, хоть он и просиживал за компьютером до ночи, так что начинали слезиться глаза. Стараниями Кати, отдававшей домашнему хозяйству последние силы до копеечки, все вокруг блестело, так что даже хозяину не удавалось нарушить ощущение общей стерильности, но Сергей не замечал этого, он вообще ничего вокруг не замечал. А Катя, чем больше намывала и чистила, тем более чужой казалась ей эта временная квартира: это было как ночевать в зале музея, среди экспонатов позапрошлого века – вроде и бесполезные они, и потертые, но дотронуться страшно, уважение к чужому и давно ушедшему не позволяет. Она попробовала было поиграть во что-нибудь простое, компьютерное, как Сергей, но толку из этого не вышло. Наткнувшись среди бесплатных онлайновых флешек на популярную серию «выйти из комнаты» и с самого обеда до прихода мужа проплутав в голубом офисе в тщетных попытках разгадать секретные коды и обшарив по десять раз все углы, она в конце концов ощутила такую безысходность, что едва не расплакалась. Сергей вернулся, кликнул туда и сюда, подглядел в чат и, о чудо, в потолке обнаружился люк и лестница, уводящая в синее небо, но это ее не обрадовало. Она ушла в кухню, чтобы «быстренько сообразить что-нибудь на ужин, извини, заигралась, – ничего, солнышко, ерунда, я понимаю», и там, на кухне, опрокидывая в кипящую воду пачку пельменей, подумала, что они сейчас на самом деле находятся в такой комнате, вернее в трех, из которых выхода нет (посмотреть в потолке?), и что они эту игру не пройдут, пока хозяин их сам не отпустит, не простит или… или не умрет, – а хозяин сидел тут же, у ног, и безразлично вылизывался, не глядя на Катю. Умирать он определенно не собирался.
Зазвонил телефон. Катя торопливо сыпанула в пельмени пол чайной ложки соли и стала наспех размешивать, но уже на третьем звонке, когда накрыла кастрюлю крышкой и сделала шаг в сторону телефона, услышала голос Сергея.
– Вас слушают, – сказал Сергей. Потом нехотя: – А… привет.

И на некоторое время замолчал. Катя остановилась в дверях кухни и насторожилась.

– Нет, – сказал Сергей. И еще несколько раз повторил: – Нет. Нет! Нет, спасибо. Я же сказал – не нужно! – и потом, опять после паузы: – Риелторы, они, знаешь ли, как кони. В том смысле, что их на переправе не меняют. Ладно, извини. Я занят…

Катя услышала, как трубка со стуком легла на рычаг. Сергей вышел навстречу и на вопросительный взгляд Кати ответил:

– Солнышко, давай купим телефон с определителем. Вертушка – это атавизм. Прошлый век.

И Катя догадалась, что опять звонил Валентин – помочь добрым советом.

– Не учите меня жить, лучше дайте де-е-нег! – пропел Сергей на мотив песенки вагантов, подтверждая ее догадку. – А ужин скоро?

– Ой, – сказала Катя и бросилась к кастрюле. Навстречу ей из-под крышки пошла белая пена, с шипением заливая конфорку. – Кажется, готово…

Сергею было чуть легче, чем Кате. Катя что? Катя, встретив Дарьку после четвертого урока, сидела в чужих стенах, а Сергей еще в начале года, предвидя материальные катаклизмы, связанные с разъездом, набрал себе столько учебных часов, сколько в двух руках смог унести. Он взял бы еще, но на это директриса справедливо заметила, что дальше – только бесплатно, есть же, в конце концов, нормы загрузки, очерченные действующим законодательством. Впрочем, историков в школе было раз-два и обчелся, не самое популярное направление: у кого педстаж был тридцать-сорок лет, тому слишком много приходилось переучивать согласно новым тенденциям, а кто сразу после института приходил, того старшие классы всякими щекотливыми вопросами изводили, лишь бы контрольную сорвать и одноклассников от выхода к доске отмазать. Сергей и сам такой был, пока учился. За две столовские булочки по 12 копеек втягивал в бурную дискуссию пожилую учительницу, которая всю жизнь преподавала согласно политике коммунистической партии и ее же идеям и все никак не желала перестраиваться на новую волну. Учительница злилась, трясла массивными янтарными серьгами и хваталась было за ручку, чтобы вывести в журнале жирную «пару», но нет, все-таки не ставила – не те времена. А тут и урок заканчивался, Сергей получал заслуженное вознаграждение.

В общем, все эти штучки с ним не проходили. Вел он и у младших, и у старших, и успеваемость там и там держал на хорошем уровне. Хотя, конечно, с седьмого по одиннадцатый старались, кто во что горазд, особенно мальчики, – лишь бы ничего не делать. Работы, скачанные из интернета, он отслеживал безошибочно – достаточно было набрать в поисковике любую фразу из первого абзаца, болтологию на галерке слышал прекрасно и комментировал столь неприятным для нарушителей тишины образом, что с ним старались не связываться, а в исторических дискуссиях обычно противника побивал. Ему было немного жаль современных школьников, чьи представления о древней истории почерпнуты были из голливудских блокбастеров, а об отечественной – из неряшливых современных сериалов, которые снимались сплошь с модным эффектом сепии, однако на профессиональных консультантах там явно экономили. Вбить хоть немного адекватной информации в эти замусоренные, как дачный чердак, головы было непросто.

Но сделка сорвалась, и Сергей стал рассеян. Этим пытались воспользоваться: ученикам только палец покажи, отхватят руку даже не по локоть – по плечо.

С девятыми начали с опережением графика тему «Международные отношения после Второй мировой войны». Сергей пытался объяснить своим оболтусам из «В» класса расстановку политических сил. Он рассказывал и краем глаза наблюдал за Сибгатулиным, который, опустив руки под парту, чатился по аське через мобильник. Аська тихонько куковала, но ее владелец наивно полагал, что Сергей этого не слышит. Вид у Сибгатулина был удивительно сосредоточенный. «Вот бы его рвение, да на годовую контрольную», – отметил Сергей про себя и стал рисовать на доске схему «Значение Потсдамской конференции», пустив от заголовка вниз четыре стрелки: в США, в СССР, в Германию и в Европу. Аська прокуковала снова. Сибгатулин всегда садился за последнюю парту в среднем ряду – ему почему-то казалось, что на этом месте его будет не видно и не слышно.

– Сибгатулин, вам не интересно? – холодно поинтересовался Сергей, поворачиваясь к классу.

Сибгатулин встрепенулся и стал торопливо пихать мобильник в карман джинсов. Джинсы были узкие, мобильник не лез.

– Так вы же, Сергей Владимирович, все о прошлом да о прошлом. Тоска. Лучше бы о будущем подумали! – отозвался со второй парты Плахов. Плахов учился на отлично и с учителями старался держаться на короткой ноге, Сергея это всегда немного смешило.

«Молоток, – подумал Сергей. – Провоцирует. Друга спасает». А вслух ответил в тон Плахову:

– Будущего, Плахов, не существует вовсе.

– Как это? – растерялся Плахов.

– А очень просто. Человек, Плахов, живет здесь и сейчас. И даже не сегодняшним днем, а каждым отдельным моментом. Он по-настоящему знает только прошлое – в вашем случае – самое ближайшее, ведь история, как я понимаю, вас не интересует – и то единственное мгновение, в котором находится здесь и сейчас. И через десять… – Сергей посмотрел на часы, – вернее, через двенадцать минут, когда прозвенит звонок и вы почувствуете себя счастливыми, что выбрались отсюда без двоек, вы окажетесь вовсе не в будущем, а опять в настоящем.

– А через двадцать минут в настоящем начнется физкультура. Какая жесть! – мрачно отметил кто-то из девочек, Сергей не уследил, кто именно.

– Точно! Так оно и есть, милая барышня, пожелавшая остаться неизвестной! Вы меня правильно поняли. Физкультура тоже будет в настоящем, а вовсе не в будущем. И сейчас, за двадцать минут до ее наступления, вы можете представлять что угодно, но так и не угадаете, какую страшную кару готовит вам сегодня Андрей Юрьевич.

– А чего ж тут неизвестного? – усмехнулся Плахов. – Будем с девчонками в баскетбол играть, команда на команду. Мы выиграем.

– Уверены? А если я вам скажу, что Андрей Юрьевич позавчера получил в свое распоряжение новый инвентарь?

– Какой? – испугались девочки хором.

– «Козла» спортивного обыкновенного, к примеру.

Девочки тревожно зашептались.

– За козла ответишь! – негромко пошутил с задней парты Сибгатулин, галерка грохнула, но быстро стушевалась под насмешливым преподавательским взглядом.

– Ладно, хорошенького понемножку, – резюмировал Сергей. – У нас не так много времени, чтобы его терять. Вернемся к Потсдамской конференции. Тем более что она смогла обеспечить мир и относительную стабильность, которых в тот период людям, мягко выражаясь, не хватало…
Уж и урок закончился, и вместо девятого «В» в классе сидел седьмой «А», а Сергей все не мог отделаться от мысли, что зря он это сказал, про будущее. Это была выстраданная мысль, она не шла из головы все последние недели, ощущение беспросветного «здесь и сейчас» не отпускало, но детей-то зачем было впутывать? Плахова этого? Еще доживут. Всё узнают в свое время.
Катя, в отличие от Сергея, твердо знала, что будущее существует, и даже в двух вариантах: будущее сложное и будущее простое. И с грустью отмечала – по современным книгам и даже по школьным сочинениям, – что форма будущего простого используется все реже, зато будущее сложное… Слишком сложным казалось ей собственное будущее, к каждому отдельному «будет» норовила прицепиться частица «ли». Пока Сергей переживал, что ляпнул лишнего, Катя поила чаем Марью Марковну, приехавшую, как всегда в начале месяца, забирать квитанции за оплату квартиры и телефона. Марья Марковна шумно втягивала чай губами, словно пила не из чашки, а из блюдца, черпала из креманки свекровино малиновое варенье и говорила, говорила, и отдувалась, потому что чай был горячий. Говорила, что Юрок совсем стал взрослый, «и вы представляете, Катенька, девушка у него, не обженился бы, паразит», и еще говорила – балкончик бы не худо застеклить, раз уж вы тут надолго обосновались, а Катя только голову в плечи вжимала да оправдывалась робко: мы ведь не виноваты, кто же знал, что цены так взлетят, и предлагала деньги за квартиру, помесячно, раз такая накладка, но от денег Марья Марковна отказалась наотрез (что о ней теща подумает, старая подруга?), а вот про балкончик повторила, и даже три раза. В общем, Катя ее поняла.

Посреди кухни, как всегда неожиданно, возник хозяин. Только что не было – и вот он стоит, хвостом из стороны в сторону поводит. Морду к холодильнику задрал и смотрит. И молчит.

– Что ж ты такой худенький стал, Тимоша? – запричитала Марья Марковна. – Или не кормят тут тебя?

– Мя, – сказал хозяин.

– Вон и мисочка у тебя пустая! Катенька, что же это вы? Чегой-то он так отощал на ваших харчах?

Катя растерялась.

– Вы ему, может, корм не такой даете? Чем кормите хоть?

– Да вот, – Катя распахнула холодильник и предъявила пакетики с кормом, рядком стоящие в дверце. – Всё как вы сказали.

– Стало быть, не хватает ему, раз дохлый такой! – строго сказала Марья Марковна. – Дайте-ка сюда. Я ему сейчас двойную порцию!

Катя подала два пакетика. Марья Марковна вскрыла их с каким-то даже остервенением, кряхтя поднялась и вывалила в миску. Взяла вторую, что с водой, принюхалась: «Тухлая какая-то. Не меняете, что ли?» – и пошла к раковине наливать заново, причитая: «Бедненькие же мы, старички. Никому-то мы, Тимофей, не нужны!»

Хозяин жадно ел, а Катя едва сдерживалась, чтобы не расплакаться, – кормила как велели, и воду эту утром только налила; понятно, надо быстрее отсюда съезжать, да некуда. Марья Марковна водрузила на место плошку с водой, обгладила и обласкала хозяина (тот только спину прогибал, чтобы есть не мешали).

– Мы уедем. Как только сможем, – прошептала Катя.

Тут Марья Марковна спохватилась, что наговорила лишнего, и затараторила:

– Да я что? Да я же вас не гоню! Что же вы, молодые, все ранимые такие?! Живите на здоровье! Кота только жалко, старенький он. Не много и прошу – лишь бы уход хороший!

И тут же засобиралась домой, заторопилась, засуетилась, зашуршала полиэтиленом, в котором хранила все платежки. Выбралась в коридор, расхвалила попавшуюся на пути Дарьку, спросила, как уроки, потрепала по волосам – и уехала. Дарька прошмыгнула на кухню и тут же потащила хозяина на руки.

– Не трожь его! – крикнула Катя.

Дарька даже вздрогнула. Отпустила кота. Вопросительно посмотрела на мать.

– Не мешай ему есть, – сказала Катя мягче. – Я же тебя не тискаю, когда ты обедаешь.

– Ма, он уже доел! – заверила Дарька.

Она снова схватила хозяина и потащила в свою комнату. Катя проводила их взглядом, вздохнула и стала собирать со стола грязные чайные чашки.

В это время на другом конце города, в отмоленной квартире, теща тоже мыла посуду. Посуды было много – хватило бы устроить банкет на полсотни посадочных мест. На столах, на подоконнике и даже на плите громоздились тарелки, ложки, вилки, чашки, блюдца, селедочницы и салатницы, креманки и розетки для варенья, фарфор и хрусталь, сталь и мельхиор – теща собирала все это богатство с момента замужества и практически не использовала по прямому назначению, разве по большим праздникам, и торжественные столовые наборы на шесть и двенадцать персон, с цветами, как положено, и золотым ободком по борту, обычно жили в серванте, в гостиной, расставленные за стеклом в раз и навсегда определенном художественном порядке. Теперь теща принесла все это в кухню и принялась отмывать; она крупно вздрагивала плечами, по одутловатому лицу катились обильные прозрачные слезы. Стала ли она счастливее от того, что сделка сорвалась? Нет! Катя домой не вернулась, Сергей никуда не исчез, а все только сложнее запуталось и повисло в полной неопределенности. Теща по-прежнему оставалась в разоренном гнезде, одна-одинешенька. «Господи, за что ты так наказываешь меня, грешную? – шептала теща открытому крану, фукала на очередную тарелку жидкостью для мытья посуды и тщательно мылила губкой. – Чем я тебя прогневила?» Потом ополаскивала, вытирала насухо белым вафельным полотенцем, заворачивала в несколько слоев газеты, каждый предмет отдельно, и раскладывала по картонным коробкам. Когда еще только внесли по первому кругу авансы и готовились к разъезду, она уже это прошла – так же мыла, вытирала, паковала, – но потом сделка сорвалась, и на радостях парк посуды снова отправился в сервант. Но, получается, зря.

И двух месяцев не прошло, а тещины молитвы изменились. Теперь она просила у Бога разъезда как особой милости и обещала со своей стороны кое-какие жертвы в пользу Катеньки и Дашеньки. Она снова сошлась с теми знакомыми, которые в начале процесса пытались подавать голос в защиту молодых, и теперь подолгу рассказывала им по телефону, как все тяжело и затянуто, и уж скорее бы, моим девочкам в чужом доме не сахар. Она делала это совершенно искренне, с присущим ей напором, так что очень скоро снова перестала заставать людей дома, а в трубках нудели длинные гудки и включались навстречу тещиному «Алло!» равнодушные автоматические приветствия.

– Во-от… дожила-а… – всхлипнула теща, заворачивая краны. – Даже поговори-ить на старости ле-ет не-е с кем…

В комнате зазвонил телефон. Теща наспех стряхнула мокрые руки и, рукавом халата вытирая слезы на ходу, побежала на звонок. Звонила Марья Марковна.

– Да я же их не гоню, Ниночка Михална, – горячо говорила Марья Марковна час спустя, когда выслушала тещины жалобы на Господню немилость. – Ну что вы, право… Прямо даже обидно! Была у них сегодня, да. Чистенько у Катюши – ничего тут плохого не могу сказать. При бабке, царствие ей небесное, никогда такой чистоты не было. Тимофея вот только жалко. Скелет скелетом стал. Прямо до слез! Я уж Катюше говорю – пожалей старика, лишний кусок положи. Разве это трудно? А она так сразу в обиду…

– Это я с ней побеседую, Машенька Марковна! Объясню! – заверила теща. – Молодые еще, глупые. Думают, взрослые они. А какие они взрослые?!

– И не говорите! Они, нынешние, инфантильные все какие-то. Без матери шагу ступить не могут, а всё туда же, самостоятельность им подавай, – поддакивала Марья Марковна. – Мы-то в ихние годы, помните?

– Как не помнить! Я в Катины годы овдовела уже, а она все в девочку играется, жить ей, вишь, отдельно захотелось! Такая обида – вы себе не представляете, какая обида!

– Да мои-то разве лучше? – вздыхала Марья Марковна. – Юрок-то мой, представляете, пацан сопливый, девицу нашел да по подъездам обжимается, сколько раз уже ловила! Школу еще не кончил, а туда же!

– Это все наш, Сергей! Барин выискался! Это он Катьку с панталыку сбивает, точно вам говорю!

– А девица-то эта – размалеванная вся, как папуас. Полголовы выбрито, в ухе серег – как колец на шторе… Тьфу!

– И ведь подумаю грешным делом – уж хоть бы он ее бросил… Нашел бы себе другую дуру, с квартирой, да и бросил бы! Уж она бы узнала тогда, с кем дело имеет…

– Так мало что кольца! Ведь курит! Своими собственными глазами видела!

– А потом сяду, поплачу да и подумаю: чего же это я родной дочери желаю? Доконал! Все жилы из меня этот Сергей вытянул, верите? Все жилы!
Так они проговорили еще часа полтора и распрощались. Тема балкончика тоже не осталась без внимания.
Балкончик… Балкончик что? Марья Марковна забыла о балкончике на следующий день за более насущными проблемами. Он и всплыл-то случайно, балкончик этот – Марья Марковна, прихлебывая чай с малиной, сидела к окну лицом, а в доме напротив, на четвертом этаже, двое гастарбайтеров как раз монтировали новые рамы, вот и сказала – машинально. Красиво – белый пластик, зелененькая евровагонка… Да и про кота она тоже не со зла… Давление что-то подскочило, суставы ныли, сердце опять же… И не то чтобы Тимофей показался ей особенно худым, но так вдруг жалко стало – его, себя, молодости ушедшей и прошлого непоколебимого здоровья. А Катя уж сразу обижаться… Эх, молодежь! Утро следующего дня было чудесным – солнечным и по-весеннему теплым, улеглась магнитная буря, отпустила мигрень, и деятельная Марья Марковна взялась пылесосить ковры и драить плиту. Она даже напевала себе под нос – что-то такое бодрое, из середины шестидесятых.

Марья Марковна пела, а Кате было не до веселья. Долгих две недели она прикидывала, как сказать про балкончик мужу, чтобы не слишком его расстроить. Высчитывала, у кого бы перехватить денег, ходила потихонечку в интернет изучать кредитные проценты, звонила по рекламным бумажкам из почтового ящика, где предлагали остекление из серии «только у нас, дешевле некуда». По самым скромным подсчетам, балкончик обходился в две полные зарплаты. И ведь как назло – последний этаж хрущевки. Если бы какой другой балкончик, – а этому конкретному нужна была кроме стекол еще крыша…

Вид у Кати в конце концов стал такой напряженный, что Сергей тоже начал беспокоиться и сам спросил, какие, собственно, проблемы.

– Балкон… Марья Марковна просила застеклить балкон… Раз мы тут… Раз мы тут так задержались… – нехотя призналась Катя. И заплакала.

Сергей смотрел на жену. Долго смотрел. Потом притянул к себе, обнял.

– Ну ты даешь…

– А чего? – виновато спросила Катя. Она говорила, уткнувшись мужу в плечо, не поднимая головы, и голос от этого был особенно глухой и жалостный. – Денег-то нету. И взять негде…

– Ну, Кать… Не ожидал от тебя… – Сергей взял жену за подбородок, посмотрел в глаза. – Вот, опять ты плачешь!

Он вытащил из кармана чистый носовой платок и стал вытирать Кате глаза.

– Что я, безрукий какой? – вытирал и отчитывал. – Коробки дверные поменял? Поменял! Трубы в кухне, в ванной развел? Развел! Линолеум постелил, плитку положил. Что я, какой-то паршивый балкон не застеклю? Прямо даже обидно, Кать! Ну, не реви у меня! Хватит сырость разводить!

Кате было стыдно. От этого она совсем уж расплакалась и еще долго стояла, уткнувшись мужу в плечо, силясь объяснить, но не находя нужных слов.
Ей нужно было просто выговориться, но она не смогла. Даже Сергею не смогла сказать, что думает. Просто язык не повернулся. Она все время, каждую секунду чувствовала себя виноватой. Перед Марьей Марковной, которая пустила в дом на полгода максимум, почти даром, а они тут зависли; перед мамой – ей ведь было уже за шестьдесят и оставлять ее одну было страшно, а не оставить – невозможно; перед мужем – ведь есть на свете матери как матери, которые не пилят и не давят, а, наоборот, жалеют и помогают, но только не теща, теща это не умела, и надо же было, чтобы такая не умеющая уступать досталась именно Кате; перед Тимофеем – за то, что его все время хотелось пнуть под хвост, и не было тут ничего личного, лишь непроизвольная физиологическая реакция; а больше всех перед Дарькой, которая по вине взрослых вынуждена была обитать в спартанских условиях, и даже лишнюю конфету ей купить не всегда получалось – всего лишь конфету! Как хотелось Кате почувствовать себя по-настоящему взрослой, быть хозяйкой собственной жизни! Да только никак не получалось – она оказалась всем должна, и от нее ничего не зависело. Это в тридцать с копейками! Что же дальше-то? Все это она молча выплакала мужу в плечо и пошла играть в свой бесконечный квест – убирать и готовить. Сергей, вооружившись строительной рулеткой, блокнотом и карандашом, отправился мерить балкон. И только хозяин невозмутимо лежал в своем любимом кресле. Он был кот и ни за что в этой жизни не отвечал. Живут же коты!
Скоро тема балкончика отошла на второй план – активный человек Владимир, риелтор, каким-то чудом выстроил новую цепочку. «Верхние» были крутые, со свободными деньгами – купить квартиру они хотели вроде бы сыну к свадьбе, такую вот простенькую непритязательную трешечку в центре, чтобы не сильно ребенка баловать. Поэтому действовать приходилось быстро. И опять Катя с Сергеем пошли по району смотреть подходящие квартиры. Сергея это занятие увлекало, а Катя, наоборот, ощущала странное равнодушие. Если мужу нравилась каждая просмотренная квартира и он с порога уже прикидывал, как мебель расставит, то она смотрела вполглаза и едва замечала, что находится вокруг. Она словно боялась полюбить эти чужие помещения, где встречали ее разные люди и разные обстоятельства.

Первая квартира оказалась по метражу большая, а на поверку темная и заставленная. В большой комнате, в коридоре громоздилась мебель всех времен и расцветок. Здесь был старинный комод без одного стекла, по виду, кажется, дубовый. Резьба, пущенная по дверцам, в одном месте была сколота, боковина исцарапана, точно ее нарочно резали ножом. Рядом, на полосатом деревенском половике, какие двадцать-тридцать лет назад модно было вязать из разноцветных тряпочек, стояла тумба для постельного белья – лакированная, светлая, явно из шестидесятых. Дверца ее поминутно открывалась, и хозяйка, пока беседовали, придерживала ее рукой и извинялась за беспокойство. Над тумбочкой висели часы с кукушкой – сломанные, без одной гири, вокруг часов – пара разномастных книжных полок, на которых вместо книг понаставлены были какие-то баночки, коробочки и ларчики. В маленькую комнату войти не удалось вовсе – только дверь открыли и заглянули. Здесь до самого потолка кучей были навалены вещи, в основном мужская одежда и обувь, давно вышедшая из моды. Поверх кучи лежала гитара с треснутой в двух местах декой. Струн на гитаре не хватало.

– С братом вот… делимся… С младшим, – сказала женщина так, будто это что-то объясняет.

– Прекрасненько! – подбодрил Володя. – Кухоньку бы еще посмотреть.

Все отправились в кухню, собирая углы.

На вид женщина была еще молодая, лет, может быть, тридцати пяти, только растерянная какая-то. Ее ухоженный вид, стильное трикотажное платье в пол, аккуратная стрижка совершенно не вязались с этой старой свалкой. Она куталась в рыжую яркую шаль крупной вязки, хотя в квартире было душно.

Кухня оказалась неожиданно чистенькой, но явно требующей ремонта. Плитка кое-где обвалилась, по оконному стеклу тянулась трещина, заклеенная скотчем.

– Отлично, отлично! – опять подбодрил риелтор, заглядывая под раковину. – Трубы давно меняли?

– Я даже и не знаю… – пожала плечами хозяйка. – Папа знает, наверное…

– Позвонить можно ему?

Женщина замялась. Потом ответила, как бы извиняясь:

– Он, к сожалению, умер. Онкология.

– Простите, я не знал, – в свою очередь извинился Володя. – Примите мои искренние соболезнования.

– Спасибо, – на лице хозяйки забрезжило некое подобие улыбки. – Это все – наследство наше. С братом. – И пожаловалась доверительно: – Ничего не могу найти. Кухню одну две недели разбираю… А выбросить… выбросить рука не поднимается.

Из подъезда вышли молча. Отправились к остановке: ехать на другую улицу, в другую квартиру. «Ну как?» – одними глазами спросил Сергей. Катя повела плечом, покачала головой: «Нет».

Следующая квартира, в типовой двенадцатиэтажной панельке, выходила на солнечную сторону. Окна, еще немытые с зимы, рассеянно светились. Навстречу вперед владельца вышел дородный ньюфаундленд и строго сказал «Гав!» три раза.

– Лорд, заткнись! – одернул владелец. Но тут же наклонился, с любовью потрепал по загривку. Улыбнулся гостям: – Охранник! С ним не пропадешь! – и добавил, проследив за испуганным взглядом Кати: – Не бойтесь, он не кусается! Да вы проходите, проходите, – и потянулся к мужчинам с рукопожатием: – Антон. Очень приятно. Антон.

Лорд зарычал и сделал шаг в сторону пришельцев.

– Лорд! Я кому сказал?! – рявкнул Антон, а перед гостями извинился.

Пожалуй, и тридцати еще не было Антону. Накачанные плечи едва вмещались в дверной проем, затылок касался притолоки. Лорд рядом с ним выглядел сущей болонкой.

Здесь почти не было мебели, зато обнаружилось много разного спортивного и туристического инвентаря. В углу за шкафом стояли лыжи и удочки, на балконе торчал велосипедный руль. Перед широкоэкранным плоским телевизором помещался тренажер. Светлый оказался дом и на удивление позитивный, хоть Катя слова этого не любила.

– Расширяться думаю! – Антон явно хотел похвастаться. – Подзаработал малька. В новостройку поеду. С моим барахлом тут хрен развернешься. В спальню кровать нормальную взял – а она в шкаф, падла, упирается. Сдавал потом обратно, геморроился как лох последний. Лодку перед сезоном проверить хотел, стал тут вон качать, а она не лезет, представляете?

– Это сколько же в ней метров? – вежливо удивился Сергей.

– Так я, дурак, ее поперек положил! – рассмеялся Антон. – Но все равно, тесновато мне тут. Женишься, так жену будет негде хранить.

Катя с Сергеем переглянулись. Им было смешно.

В третьей квартире покупателей встретила сухонькая суетливая бабушка вида самого благообразного. Она только причитала и руками всплескивала; единственное, что Катя и Сергей смогли понять, – за все отвечает дочка, но она еще на работе и неизвестно когда вернется. Бабушка охала и пыталась своей впалой провисшей грудью загородить проход в комнаты. В результате глянули краем глаза, поверх головы, и распрощались.

– Этих точно вычеркиваем, – сообщил Володя, выходя на крыльцо. – На лбу написано, что они с дочерью никогда не договорятся. Бабуся вроде мамы вашей. А то и похуже. Сильно себе на уме.

Аванс внесли спортсмену. У него по деньгам выходило на пару тысяч дороже, зато этаж не первый и не последний и на жилплощади миллион народу не прописано. Теща на этот раз тоже не капризничала и быстро выбрала себе однушку. Новую сделку назначили на начало июня. Катя и Сергей снова стали ждать.

– Знаешь, Кать, это даже лучше, что не зимой! – говорил Сергей убежденно. С момента назначения новой даты он заметно повеселел и даже забросил компьютер. – Зимой холод, грязь. Ремонтироваться – сквозняки сплошные. Дарька и так в соплях все время. А зато летом – посуху, по солнышку…

– Да, конечно, – отзывалась Катя без особого энтузиазма.

– Как переберемся, сразу вас на море повезу. Папа Плахов вариант один подсказал. Под Сочами. Маленький поселочек, тихий. Сто рублей с носа в сутки. Сущий коммунизм! Если экономно и ехать плацкартом, нам почти на три недели хватит. Я подсчитал.

– Сто? – сомневалась Катя.

– Так у него знакомый там какой-то, то ли родственник. Для своих – сто. Это мы после родительского собрания разговорились. Папа Плахов обещал позвонить туда, предупредить. Хороший мужик этот Плахов, без «пальцев».

– Было бы здорово, – пожала плечами Катя.

Энтузиазма мужа она не разделяла. И не то чтобы у нее было плохое предчувствие по поводу предстоящей сделки, нет. Ее в последнее время очень беспокоила Дарька. Уж и снег сошел, и весь мусор, скопившийся за зиму, теперь лежал на виду, точно накипь, отброшенная на шумовку, и солнышко припекало совершенно по-летнему – а Дарька не вылезала из простуды. Каждые две-три недели имели стандартный набор: небольшая температура, кашель, насморк. Зимой и осенью Кате это казалось вроде как нормально: первый класс, акклиматизация, смена обстановки… Дарька и в саду первую зиму так же болела, а потом прошло. Но тогда ей было три, а теперь семь. Должна была уже перерасти. Вроде простужаться-то негде: и одета тепло, и по лужам не шастает, да и вообще для простуды не сезон, а все болеет и болеет. Чем только не капали, чем не полоскали – проходило совсем немного времени, и «острое респираторное» шло на новый виток. Районная педиатрша ничего определенного не говорила. Только витамины рекламные продать пыталась, по девятьсот рублей упаковка.

Подозрения у Кати на Дарькин счет были нехорошие. И она, договорившись через школьную подругу-врача, потихоньку от Сергея отвела дочку на консультацию в модную детскую клинику «для богатых». Скидку сделали половинную, но все равно встало в копеечку.

У Дарьки брали кровь из пальца и из вены, мазок из зева, делали снимок носовой перегородки, – но ничего не нашли. Старенький профессор, посмотрев все результаты, только головой покачал.

– Скажите, мамочка, животные в доме есть?

– Да. Кот, – ответила Катя.

– Его Тимоша зовут! Он такой, он такой! – затараторила Дарька вперед матери, помогая себе жестами. – Я его даже лапу подавать научила!

Катя непроизвольно скривилась. Помнила она эту «лапу». Дарьку, полулежащую на полу, и хозяина напротив. Как он сидел, брезгливо отвернув морду и глядя в сторону, с униженным видом, пока Дарька тормошила его: «Тима, дай лапку!» – и подсекала ее ладонью, а потом хватала под мышкой и трясла: «Мама! Смотри! Получилось!»

– Дашенька, помолчи немножко, – строго сказала Катя. – Не перебивай доктора!

Профессор улыбнулся.

– И сколько же лет вашему коту?

Катя пожала плечами:

– Точно не знаю. Наверное, лет пятнадцать-шестнадцать. А может, больше… Понимаете, этот кот… Он не совсем наш. Он нам достался… в наследство.

– Понятно, – сказал профессор и улыбнулся Дарьке. – Ты, Дашенька, выйди ненадолго в коридор, на диванчике подожди. Там журналы разные, раскраски. Поиграй. А мне с мамой посекретничать нужно.

Дарька ретировалась за дверь. Катя напряглась.

– Прежде всего, мамочка, я хочу вас успокоить: никакого криминала в состоянии ребенка я не наблюдаю. Это – самое главное, что вы должны знать.

Катя выдохнула облегченно.

– Но! – продолжал профессор. – Если не принять мер, уже через год-полтора картина, всего вероятнее, будет не такая радужная.

Катя опять напряглась.

– От кота, мамочка, придется избавиться, – строго сказал профессор. И, проследив, как Катя меняется в лице, добавил: – Что бы вы там себе ни думали, ребенок вам дороже. Во всяком случае, я на это очень надеюсь. Посудите сами – старое животное. Собирает пыль. Обмен веществ нарушен – не может быть не нарушен, если вашему коту столько лет, сколько вы говорите. Шерсть лезет. Ведь лезет?

Катя потерянно кивнула.

– А на этой шерсти, и даже на коже – вот! – профессор залез в ящик стола и вынул оттуда красочную картонку. То, что было на ней изображено, больше всего напоминало постер к мультфильму про роботов-убийц. – Вы меня понимаете?

– Да. Конечно.

– Да вы не переживайте. Если усыплять жалко, отдайте вашего кота кому-нибудь: родственникам, знакомым… Если не возьмут, повесьте объявление в Интернете…

– Да. В Интернете, – машинально повторила Катя.

– А пока – на руки не брать, ни в коем случае на кровать не пускать. Влажная уборка каждые два-три часа. Подчеркиваю – каждые! И проветривайте почаще, погода позволяет. Я вам сейчас тест назначу, чтобы наверняка. На аллергию. – Профессор подслеповато потыкал в кнопки телефона, стоящего на углу стола, бросил в трубку несколько названий по-латыни, добавил имя, фамилию и возраст ребенка. – Пойдете сейчас на первый этаж, в восьмой кабинет. Там знают. И вот это еще пропейте, – он подал Кате глянцевую памятку с описанием лекарства.
– Спасибо, – сказала Катя и поднялась уходить. Она была растеряна. Это было хорошо заметно по мелким суетным движениям, по рассредоточенному взгляду, который, казалось, никак не может нащупать дверь кабинета.
– И не переживайте вы так. Всё образуется! – благодушно заверил профессор и нажал кнопку под столешницей.

Со стороны коридора послышался негромкий гудок. Дверь распахнулась, и навстречу Кате двинулась бюстом вперед женщина в жемчугах, таща за руку упирающегося, красного от крика и диатеза малыша, совершенно зареванного.

Результат получили сразу. Тест на аллергию был положительный.

Шли до метро. Задумчивая Катя за руку вела Дарьку, а та подпрыгивала и вертелась, точно она не Дарька, а игрушка «йо-йо» на резиночке – она была счастлива, что все тесты и анализы позади. Больше не будут колоть иголкой пальцы, по капельке выдаивая кровь, распяливать ноздри холодной железякой и разглядывать горло, больно прищемив язык у самого основания, – отмучилась.

Катя считала. Если все сложится хорошо, до разъезда остается чуть больше месяца. Максимум полтора. Доктор сказал – год-полтора. Полтора месяца – не полтора года, вполне можно как-то пережить. Влажная уборка, в конце концов, не такая уж трудоемкая процедура. Сергею она ничего не скажет. А вот Дарьке… С Дарькой придется серьезно поговорить. Должна же она понять. Большая девочка.

Дарька запрыгала с новой силой:

– Мама, мама, клубничка!

На раскладном столике у входа в метро громоздились пластиковые коробочки с клубникой. Ягоды были огромные, яркие, – так и просились в рот.

– Мама! Ну мама же! – канючила Дарька.

Катя молча полезла в кошелек и отсчитала восемьдесят рублей. Вздохнула. Даже не полкило, граммов триста от силы. Дарька вцепилась в коробку и до самого дома держала обеими руками, точно драгоценность, не выпускала ни на секунду, так что через дорогу пришлось переводить ее, придерживая за капюшон.

Дома Катя посадила Дарьку за стол, тщательно вымыла клубнику водой из фильтра, переложила в блюдце:

– На вот, ешь… Дашенька, послушай…

Дарька сунула самую большую ягоду в рот и раскусила – и тут же сморщилась как от зубной боли, выплюнула все на клеенку:

– Мама, кисло!

Вид у нее стал несчастный.

Катя молча вытерла со стола, а клубнику щедро посыпала сахарным песком:

– Вот. Теперь будет сладко.

Дарька принялась есть. Она откусывала клубнику крошечными кусочками и макала в сахар. По подбородку тек красный сок.

– Опять вся обсвинячилась! – усмехнулась Катя. – Даша! Я должна с тобой серьезно поговорить.

– Угу, – промычала Дарька, не поднимая глаз, и ткнула ягодку в сахарную горку.

– Доктор… Ты когда вышла, мне доктор вот что сказал… Да не торопись же ты так, подавишься! Так вот… Доктор мне сказал вот что… Мне сказал, что… – слова подбирались с трудом. И зачем только он велел Дарьке выйти, а? Не пришлось бы теперь мучиться! – Доктор сказал, что ты болеешь из-за того, что… В общем, ты болеешь из-за Тимофея…

Дарька застыла с клубничиной во рту.

– Понимаешь, – продолжала Катя как можно более мягко, – Тимофей уже старенький, и у него на шерсти… Его шерсть… Знаешь, бывает кошачья перхоть… У котов тоже перхоть, как у людей, только она такая… ядовитая, что ли… Особенно если котик старый. Особенно тогда… И поэтому у тебя насморк все время. И горло тоже… – Катя совсем запуталась.

– Ты всё врешь! – сказала Дарька серьезно.

– Зачем мне врать, сама подумай? Мне доктор сказал, что Тимофея придется…

– Ненавижу тебя! Тебя и папу! Я всё про вас знаю! Вы его на улицу выгоните, чтобы он там умер!

– Но, Дашенька, я же…

– И не нужно мне твоей клубники! – Дарька оттолкнула блюдце, и по нему покатилась одна самая маленькая ягодка – последняя. На глазах у Дарьки уже закипали крупные слезы.

– Но, Дашенька, я же совсем не это собиралась сказать! – попыталась возразить Катя и сделала шаг к дочке – хотела прижать к себе, погладить по голове. Только Дарька ее руку оттолкнула.

– Уходи! Ты плохая! Ты злая! – крикнула Дарька. Вскочила и бросилась в свою комнату.

Катя поймала ее уже в коридоре, больно ухватив за предплечье.

– Да подожди ты! – крикнула она. – Стой, тебе сказано!

Что-то сорвалось внутри, и она тоже теперь кричала, а Дарька вся сжалась в комочек и стала приседать на пол, чтобы укрыться от Катиной ярости, но Катя не дала, рывком поставила обратно на ноги.

– Чтобы ты его больше не трогала! Чтобы я этого больше не видела! – кричала Катя в бешенстве. – Надоели твои бесконечные сопли! Я каждую неделю на больничном из-за тебя! Кота тебе жалко? А мать с отцом не жалко?!

Дарька ревела и вырывалась. И кричала:

– А я буду, буду его трогать! Он мой!!!

И Катя в сердцах хлестала ее пониже спины – сначала рукой, а потом подвернувшимся под руку зонтом:

– Не будешь трогать! Только попробуй! Я тебе такого кота покажу!

И тут Дарька внезапно вывернулась. Катя не смогла ее удержать. Дарька уже летела, падала навзничь и грохнулась посреди коридора, больно ударившись локтем. Тут же села, схватившись за ушибленное место, – и разревелась с новой силой.

– Дашенька, солнышко, ушиблась?! – Катя бросилась было поднимать дочку, но та, помогая себе здоровой рукой, испуганно отползала в конец коридора, пока не уперлась спиной в стенку и не забилась в угол.

– Господи, что я делаю… – пробормотала Катя, потирая висок, опустилась перед Дарькой на корточки. – Дашенька, родненькая, ну прости меня! Ну не плачь! Где больно?

Дарька жалась в углу, глядя на Катю с ненавистью.

– Уходи! Мне больно! Уходи!
Катя с трудом подняла дочку на руки и стала укачивать как младенца; Дарька, обхватив ее за шею, сладко плакала и бормотала: «Не люблю тебя! Не люблю», – а из кухонного прохода эту мизансцену без любопытства наблюдал хозяин.
Потом они вместе поплакали и договорились. От папы решено было держать аллергию в секрете, а Дарька поклялась, что больше не станет целыми днями таскать хозяина на руках. Конечно, Кате приходилось за ней бдительно следить. Застукав дочку на месте преступления, она строго качала головой и делала суровое лицо, а Дарька, стушевавшись, осторожно опускала Тимофея на пол. Катя мыла и мыла, так что даже Сергей был удивлен – уж на что он любил чистоту в доме, но и у чистоты должны быть разумные пределы.

Считали дни. Володя был бодр и весел, много шутил. Летом он задумал с друзьями путешествовать по Италии, и сложный разъезд как раз должен был принести ему необходимую сумму. Потихонечку собирались на юг и Катя с Сергеем. Уже были куплены плацкартные билеты до станции Лоо, очень удачные, два нижних и одно верхнее, Дарька в детском мире сама выбрала себе круг и зелененький купальник с юбочкой. Она еще ни разу не была на море, и предвкушение поездки немного отвлекло ее от кота – к большой радости Кати. Марья Марковна тоже поуспокоилась. Весеннее обострение улеглось, Юрок рассорился с наглой девицей, – и теперь она была медовая, Марья Марковна. Даже теща – и та, кажется, смирилась со своей участью.

Так прошел месяц. Оставались считаные дни. Сергей немного потеплел к хозяину. Он больше не метал в него тапки, если хозяину случалось проколоться и под утро громко и голодно заорать по старой памяти. Да и сам хозяин немного притих, как только его оставили в покое. Погода тоже была прекрасная. Под окнами клубилась ароматная белая сирень, вдоль подъездов курсировал пободревший по теплой погоде дневной дозор, перемывая косточки знакомым и незнакомым, юркие восточные дворники красили в яркое оградки и скамейки, а оболтусы из девятого «В» готовились к годовому экзамену: к удовольствию Сергея, историю по выбору вызвались сдавать двенадцать человек. Не зря, стало быть, он с ними возился весь год. Почти никто не собирался уходить из школы, вот разве Сибгатулин, остальные планировали учиться дальше – и в этом Сергей тоже чувствовал свою немалую заслугу.

Хорошее было время, спокойное.

Сергей всегда знал – и это пройдет. Все когда-нибудь проходит: плохое ли, хорошее. Пусть банальная, но все же истина, и третьего мнения тут быть не может. Он так и говорил Кате:

– Видишь, всё кончается.
А Катя согласно кивала и потерянно улыбалась в ответ. Она боялась спугнуть покой, давшийся с таким трудом.
За два дня до сделки Катя разбирала летнее и паковала чемодан. Наконец-то он дождался своего часа. Два года ждал. Катю это немного забавляло. Казалось бы – обычный чемодан, ящик на колесах. Бери да пользуйся. Но и ему, чемодану, оказывается, не так-то просто выполнить свое прямое предназначение. Попал в плохие руки – и стой себе в углу до скончания времен, храни в животе ненужные тряпки, траченные молью, или инструмент какой, или ботинки, или книги, или что там еще хранят в чемоданах? А так чтобы в поезд и поехали – нет, не судьба…

Вещей выходило не слишком много. Всё больше Дарькины – у Кати с Сергеем гардероб был минимальный, только самое-самое необходимое. «Ничего, – подумала Катя. – Вот переедем, обустроимся немного, и уж тогда…». А то совсем обносились.

В коридоре зазвонил телефон. Катя слышала шаги Сергея и как потом он весело сказал: «Алло! Вас слушают!» – но еще какое-то время машинально перекладывала вещи, пока спиной не почувствовала, как в воздухе разрастается напряженная тишина, исходящая оттуда, из коридора, от телефона. Под руку подлез хозяин и вспрыгнул на стопку Дарькиных футболок.

– Мя! – сказал хозяин, задрав морду, и без выражения посмотрел Кате в глаза.

– Да пошел ты! – ни с того ни с сего разозлилась Катя и грубо стряхнула его обратно на пол. Захлопнула крышку чемодана, вышла в коридор. Спросила встревоженно:

– Сережа, что?

Сергей молча стоял у телефона, похлопывая трубкой о ладонь, а из трубки вырывались короткие гудки:

– Ту, ту, ту, ту, ту…

А потом сказал:

– Ничего страшного…

Потому что действительно ничего страшного не произошло. Утром Володе позвонил Антон и попросил встретиться. Володя ждал его в офисе, глядя в сверкающее вымытое окно, за которым жарило нещадно июньское солнце, и наблюдал лично, как к главному входу подкатил глянцевый черный «хаммер» класса «катафалк» и покорно уткнулся тупым оскаленным рылом в бордюр, а из «хаммера» выпрыгнул довольный Антон и бодро взбежал по ступенькам.

– Машина – зверь, – вежливо похвалил Володя.

Сам он по городу на машине никогда не ездил – это значило бы везде опоздать, только иногда по выходным полз по пробкам на дачу, недобрым словом поминая дедово начальство, которое полвека назад выделило сотрудникам участки так далеко от железной дороги.

– Ну! – подтвердил Антон. – Теперь хоть на охоту, хоть на рыбалку! Танк, а не машина. Где хочешь пролезет!

– «Хаммер» – на рыбалку? – искренне удивился Володя.

– Ну, девчонок еще катать, – усмехнулся Антон и полез в нагрудный карман. – Я тут вот, привез…

Володя принял узкий белый конверт, вопросительно поднял брови.

– Ты извини, братан! – стал объяснять Антон. – Как увидел ее, думаю: сейчас или никогда. У нее пробег – год всего. Еще с гарантии не сняли. И просили дешево… Там, в конверте, аванс и штраф. Все пучком, все по договору, как положено. Я, знаешь, подумал – один раз живем. Я неженатый, на черта мне эти переезды? А тут – вещь! Ну, ты понимаешь…

Вот и вся история.
Пересказывая ее Сергею по телефону, Володя по обыкновению умолчал про штраф при возврате аванса – клиенты попались явно лопоухие, а деньги и самому были нужны до зарезу, рынок-то стоял до сих пор, новых договоров – днем с огнем. Но зато велел не расстраиваться, потому что он уже созвонился «с этими, которые наследство делили, помните?» и деньги им перекинул. Так что сделка будет, сто процентов. Только другая. И – «вы же месяцок еще подождете, раз такая ерунда». Как будто у них был выбор.
– Это я виновата… – прошептала Катя. – Не надо было чемодан так рано собирать… Сглазила…

– Ты уже совсем! – Сергей выразительно покрутил пальцем у виска. – Никто здесь не виноват! У одних щи пустые, у других жемчуг мелкий – это, Кать, старая история, не мне тебе объяснять. Ну и подождем. Подумаешь! Поменяем билеты…

– Да черт с ними, с билетами! – крикнула Катя. – Ты не понимаешь!

И он действительно не понимал, потому что Катя не рассказала ему про Дарькину аллергию, а сейчас было уже поздно (во всяком случае, ей так казалось), и теперь ребенку сидеть в городе еще месяц, гробиться, дышать шерстью и выхлопами. А если астма?!

Словно услышав ее мысли, Сергей сказал:

– Дарьку маме с папой отправим пока. Нечего ей в городе делать. Опять вон сопли по колено! А мы уж как-нибудь потерпим, не маленькие.

– И что ты намерен делать? – спросила Катя. Она вообще-то собиралась спросить, что Сергей собирается делать, если опять все сорвется, но не успела.
– Как что? Балкончик! – усмехнулся Сергей. – В пятницу мои оболтусы экзамен досдадут, и вперед! Сделаем домовладелице приятное. Хороший человек, дай ей Бог здоровья, очень она нас выручила все-таки, несмотря на паразита этого, – и он кивнул на хозяина, который лениво точил остатки когтей у когтедралки.
Ночью лежали спиной друг к другу и боялись пошевелиться – делали вид, что спят. Это было проявление не холодности, но заботы – ни та, ни другой не хотели лишний раз обеспокоить близкого человека и очередную заминку переживали молча. Днем Сергей хорохорился перед женой и старался выглядеть бодрым, на самом же деле его это доканывало, изводила такая зависимость от посторонних людей. Ничего не случилось страшного – мальчик, который мог себе это позволить, повелся на большую красивую игрушку. Будь он, Сергей, на его месте, он, возможно, поступил бы точно так же – не по черствости душевной, не по гадству характера, а потому, что чужая жизнь его не волновала. Это было не хорошо и не плохо, это было всего лишь нормально. Он, Сергей, хотел быть свободным, только и всего. Но понимал – свободы не существует. Что такое вообще свобода? Чтобы быть свободным, надо было быть одному. Совсем. Да и тогда свобода представлялась условной. Можно избавиться от любых родственных связей и вообще от людей – хотя бы теоретически, – но физиологических потребностей никто не отменял. О какой свободе тогда может идти речь? Взять хотя бы Валентина. Вот, казалось бы, образцово свободный человек. Ни семьи, ни детей. Что хочет, то и делает. По мере потребности купил себе пятизвездочный дом, пятизвездочную машину, пятизвездочную женщину на ночь, «Ролекс», «Паркер», путевку на Сейшелы, что там далее по списку? Счастливчик. Любимчик. Образец для подражания. Но и его независимость представлялась сомнительной. Он всегда старался быть на уровне, Валентин, в первых рядах, – и это его стремление давило посильнее любых обстоятельств… Катя сегодня почти собралась плакать, Сергей это видел. Но сдержалась – молодец. Только и это было от несвободы. Просто ее свобода плакать уступила его свободе не видеть ее слез, вот и все. Она понимала, что слезы его расстроят, сделала над собой усилие и не заплакала.

По всему выходило, что настоящая свобода – это непонимание. Только тот, кто не отдавал себе отчета в собственных действиях, автоматически освобождался от любой ответственности за них и мог спокойно жить дальше. Как Антон. Ну действительно, кто они были Антону? С какой радости он должен был о них думать?!

«Какой бред! – мысленно резюмировал Сергей и зевнул. – Бывает хуже. Гора-а-аздо хуже…» Эта нехитрая мысль его немного успокоила, и он начал наконец засыпать.

Катю мысль о том, что кому-то хуже, чем ей, не успокаивала никогда. Ей просто становилось больно за людей, которым хуже. Но и своя беда, какой бы ни казалась мизерной на фоне локальных человеческих катастроф, не отпускала. Постоянное чувство вины постепенно уступало место страху. Катя чувствовала, что начинает бояться вообще всего: переходить дорогу, спускаться по эскалатору, потратить лишнее, заболеть, потерять, заранее обрадоваться, не успеть, не сделать, не учесть, не угодить, пообещать, выбрать, подумать, ошибиться – то был страх слабости и неуверенности в себе, закономерная плата за слабость и неуверенность.
Вот и проворочалась до самого утра, пока не пришло время вставать и ехать на вокзал сдавать билеты. Но и утром страх не отпустил – она постоянно ощущала его внутри как некий холодный шершавый предмет, подвешенный где-то между горлом и солнечным сплетением.
Балкончик вышел на славу. Катю всегда удивляла способность мужа варить кашу из топора. Из бросовых, казалось бы, обрезков, из дешевеньких сосновых рам, купленных в строительном гипермаркете на распродаже, благодаря одной лишь ловкости рук и природному упрямству за три недели выросла светлая солнечная верандочка, от которой, кажется, даже в дождливую погоду исходил дачный зной, звон птиц и пчелиное жужжание. Катя полюбила сидеть на балкончике с книгой; желтое дерево переливалось и текло на страницу, от легкого запаха свежего лака чуть кружилась голова, оранжевые солнечные пятна ходили по полу, по рукам, по лицу, перемещаясь вместе с ветром, который укачивал клен и каштан, нависшие над подъездом. Снаружи была теперь новая гофра, выкрашенная тоже в теплый оранжевый, а внутри все оказалось обшито тонкими деревянными рейками – и не беда, что были рейки разной толщины, даже разницу в размерах Сергей умудрился обыграть, извлечь из нее симметрию и узор. Сделали и крышу, и звукоизоляцию под крышей, чтобы полноводные кратковременные ливни, на которые не скупилось это лето, не слишком гремели, и даже проводок кинули, чтобы в темное время можно было свет включать. Картинка, а не балкончик!

Катя предвкушала заслуженную похвалу от Марьи Марковны – но нет, не получили. Оттого ли, что сделка снова сорвалась, в третий раз, или потому, что Марья Марковна уже вообразила себе белый пластик? Кто тут разберет… Марья Марковна, переваливаясь, вышла на балкончик, покрутила головой, принюхалась, поколупала между рейками и ничего не сказала, но выражение брезгливости удалось ей вполне. Сергей не видел, его счастье. А Кате этот презрительно-оскорбленный взгляд причинил боль почти физическую. И опять накатило чувство вины.

Да разве была она виновата? Или Сергей? Никто не был виноват. У самых «верхних» счет внезапно оказался под арестом, вот и вся история. «Большие деньги честными не бывают», – невесело усмехнулся Сергей, услышав эту неприятную новость, а Кате по обыкновению стало «верхних» жалко.

Как бы там ни было, они опять зависли на неопределенный срок. К теще возвращаться Сергей отказался, и пришлось Кате идти на поклон к Марье Марковне, просить о новой отсрочке. Марье Марковне «лишняя» квартира была пока не нужна и старый кот в квартире тем более, но она все равно четко показала Кате, кто здесь главный – не со зла, это вышло как-то само собой. Катя в очередной раз предложила помесячную оплату, но Марья Марковна в очередной раз отказалась. Она была не торгашка какая-нибудь, обирать семью бедных преподавателей вовсе не хотела, но за это свое нехотение ждала уважения и благодарности – ее право. «Совсем как мама моя», – отметила про себя Катя. Сергей, будь он рядом, наверняка сказал бы, что это у них «поколенческое».

Третий срыв сделки доконал, кажется, даже неунывающего Володю. Решено было до осени ничего не предпринимать, а только ждать – и обязательно людей со свободной наличностью, готовых покупать сразу. Он был прав, Володя. За полгода беготни не заработал он почти ничего, и ни одна цепочка более чем из трех покупателей не выдержала натяжения столичного рынка недвижимости. Все распались.

Сергей занял денег и повез семью на море. Катя готова была сидеть дома и рефлексировать, выращивая и оберегая чувство вины перед Дарькой, перед мамой, перед мужем, но он поставил ее перед фактом, так что осталось сорок восемь часов на сборы и ни минутки на досужие рассуждения. Она пыталась возражать, рвалась остаться в городе, потому что за хозяином некому ухаживать, но Сергей молча погрузил его в переноску, одолженную у приятеля, и привез теще. А Кате сказал, что обещал ребенку море в этом году и ребенок получит море.

Это было уже в августе, за «сезон» пришлось переплатить вдвое, но Сергей справедливо рассудил, что, во-первых, ребенку не жалко, а во-вторых, Катины настроения ему сильно не нравились – она стала нервная, резкая, и глаза вечно на мокром месте – вылитая теща, – а на это он уж точно не подписывался!

Дарька пришла от моря в восторг. Выманить ее из воды была та еще задачка. Она стала черная от солнца, вытянулась и разом выросла из всех туфель и сандалий. Белая выгоревшая косичка стала казаться ей не по возрасту. Дарька больше не чихала и не температурила, но от этого Катя только сильнее чувствовала вину – вот они вернутся, и что будет? Все болячки начнутся заново, вот что будет.

Катя все не могла решить, как ей поступить. Рассказать маме? Мама переполошится и кинется спасать Дарьку. И это даст ей такой большой запас внутренней правоты, что под ним будет в считаные месяцы, а может, даже недели, похоронена Катина личная жизнь. Катя представляла, как они живут втроем – теща, Катя и Дарька, и чувствовала легкое удушье, как будто уже лишилась голоса, права на собственное мнение и возможности решать за себя. Она, теща, припомнит Кате этот одинокий год под угрозой разъезда, да что там припомнит – будет поминать до тех пор, пока не выжмет Катю всю до капельки и не останется одна пустая кожура… Сказать Сергею? Он убьет этого кота. То есть буквально. Физически убьет. Марья Марковна за это немедленно выставит их на улицу, и в итоге они все равно окажутся у тещи… На колу мочало, начинай сначала.

Проходили дни, все меньше оставалось времени до возвращения. Это, в сущности, так мало – три недели! Дарька и Сергей искренне радовались лету и отдыху, а Катя не находила в себе сил поддержать их веселье. Чем ближе к отъезду, тем вернее она утверждалась в мысли, что браком придется пожертвовать. Если только не чудо… И она мечтала о чуде.

Вот было бы здорово, чтобы хозяин как-нибудь сам собой исчез… Сбежал бы от тещи, что ли, и не нашелся, или как-нибудь потихонечку умер, пока они ездят, – он же старенький, хозяин, не вечно ему жить… От этих мыслей она была сама себе противна, но ничего не могла с собой поделать. Она стала всерьез верить, что ничего не получится, пока хозяин рядом, и, складывая просоленные, еще немного влажные после купания полотенца в чемодан, который этим летом все-таки дождался своего часа, все просила мысленно: «Отпусти нас! Пожалуйста, отпусти!».

Должно быть, задумавшись, она произнесла это вслух, а может, Сергей каким-то другим способом услышал ее мысли, потому что спросил встревоженно, оторвавшись от билетов и документов:

– Кать, ты чего?
– Так… Считаю, всё ли взяли, – отмахнулась Катя и покраснела.
В поезде стояла невыносимая духота. Пассажиры обмахивались кроссвордами, припасенными в дорогу, и пили минералку. Струйки пота стекали по вискам, по шее, струились между лопаток. Густой запах повис в вагоне и не выветрился даже к ночи, хоть все окна были открыты. Поезд полз вдоль берега на малом ходу по единственной колее, и лишь когда свернул в горы, дышать стало немножечко легче. Катю укачало. Ей снился странный, неприятный сон. Хозяин лежал на полу, а она со всей силы давила на него ногой – и чувствовала не мягкое податливое тело, но твердость металла. Под давлением хозяин раздувался, рос, точно его накачивали автомобильным насосом, и вот уже надменная равнодушная морда застила дверной проем, не помещаясь, и вот уже туловище занимало весь коридор, притиснув Катю к стенке под вешалкой…

Катя заворочалась и проснулась. Стояли на какой-то маленькой станции. За окном разгорался алый рассвет, полыхал между ангарами и сараями, поверх груженного углем товарняка на дальних путях. Под окнами сновали бойкие бабушки с фруктами и пирожками, цыганки волокли клетчатые сумки, курили сонные проводницы, кутаясь в тужурки. Разметавшись на нижней полке, спала Дарька. Матрас из-под нее уехал и углом свисал до пола. Сергея на месте не было. Катя спрыгнула вниз и поправила дочке постель. Дарька заворочалась, забормотала что-то, но не проснулась. Смешная… На фоне сероватых вагонных простынок она казалась почти черной. Поезд тронулся. Привокзальные постройки медленно отъехали назад, и за окном потянулась воспаленная линия горизонта. Это было красиво, но немного зловеще. Катя отвернулась. Вернулся Сергей, принеся с собой удушливый запах табака. На боковушках напротив синхронно проснулись и защебетали две молоденькие девушки, которые ехали от самого Адлера, дама с нижней полки перевернулась на спину и ответила им громоподобным всхрапом. Дурной сон потихонечку отпускал, остался лишь легкий холодок по плечам. Катя тихонько зашуршала пакетиками и пошла разводить кофе себе и мужу.

– Сон дурацкий видел, – пожаловался Сергей, когда она вернулась. – Будто бы я раздавил хозяина, представляешь?

– Как это – раздавил? – насторожилась Катя.

– Да обыкновенно. Ногой.

Ей сделалось не по себе. Она не стала говорить, что во сне сама безуспешно давила хозяина. Но что-нибудь эти сны, такие одинаковые, должны были значить? «Может быть, с хозяином случилось что-нибудь… плохое?» – мелькнула робкая надежда. И Катя потихонечку сплюнула через левое плечо.

А вечером, почти ночью, когда они вошли в квартиру, усталые с дороги, их встретили на пороге теща и хозяин.

– Тимоше у меня плохо было, и мы решили здесь пожить, – сообщила теща вместо приветствия. И продолжила с укоризной: – Правду Машенька Марковна говорила, совсем вы его не кормите! Зато сейчас вон какой стал красавец!

У ног тещи терся довольный хозяин. Он стал огромный, вальяжный и, казалось, помолодел на несколько лет. Шерсть его лоснилась и блестела в свете коридорной лампы.
Хозяин сыто зевнул и в упор посмотрел на пришельцев.
Три недели теща и хозяин прожили душа в душу. Первые дни притирались, конечно. Тещу, хоть мысленно она уже распрощалась со своей квартирой, старый вонючий кот в доме раздражал. Так сильно, что, с трудом заманив его обратно в переноску, она повезла его обратно в твердом намерении там бросить – и будь что будет. Это была Катина забота, не ее – вот пусть и отвечает потом. Но, приехав, решила задержаться – все в этом доме было нелепо и не так, никакого порядка! Не по росту стояли тарелки в сушилке, в шкафу белое белье лежало вперемешку с черным, топорщился плед на Дарькиной кушетке, а что за плитой делалось, если отодвинуть?! А под ванной?! Уму непостижимо! Вот и осталась наводить чистоту, пусть ИМ стыдно будет!

Первым делом теща вывернула все из шкафов, разложила в гостиной гладильную доску и стала все заново переглаживать. Хозяин устроился в любимом кресле у нее за спиной и исподтишка наблюдал.

– Тридцать три года человеку, – говорила теща, – а рубашки гладить так и не научилась. Вот, посмотри, – она развернулась к хозяину и продемонстрировала воротничок мужской полосатой рубахи. – Разве так гладят? И в кого она у меня такая криворукая? Известно в кого – в папочку своего, чтоб его черти драли, царство ему небесное! А юбки?! И ведь наденет жеваное и так к детям пойдет! Тоже учителя!

– Мя, – сказал хозяин, приподнявшись, и стал перебирать лапами по изодранной обивке – теще показалось, что в знак согласия.

– Даже кот – и тот понимает! – вздохнула теща и раздраженно провела утюгом по воротничку, разгоняя единственную складочку с изнанки.

Хозяин спрыгнул с кресла, подошел к теще и потерся об ноги.

– Ты ж мой хороший! – теща нагнулась и потрепала хозяина за ухом.

И хозяин повторил:

– Мя! Мя!

С тех пор зажили. Теща съездила за халатом и зубной щеткой, и зажили.

Давно уже не встречала она такого внимательного и согласного слушателя, как Тимофей. Он ходил за ней хвостиком и внимал, никогда не перебивая. А она все говорила и говорила – выговаривала горькую обиду на дочь и зятя, но обида, будучи озвученной, почему-то не отпускала, а росла, и уже заполнила собою всю квартиру, вместе даже с застекленным балкончиком. Подсознательно теща приписывала хозяину собственные чувства – подмена вполне объяснимая с точки зрения психологии – и уж как его жалела, как жалела!

Теща любила поесть, и хозяин вместе с нею стал трапезничать по десяти раз на дню. Была тут и вареная рыбка, и паровые котлетки, и постная куриная грудка, запеченная в сухарях, и полупроцентное подогретое молочко. Теща потчевала кота и приговаривала: «Ты ж мой бедный!», или «Несчастные мы с тобою старики!», или еще что-нибудь столь же ласковое и жалкое; она покорно вставала в пять утра по первому звуку, сама мучаясь возрастной бессонницей, – вот и нагулял хозяин жиру, так что в кресло его к концу совместного проживания приходилось подсаживать. Днем они обязательно ложились подремать. Теща обычно укладывалась на Дарькиной кушетке, прикрывшись коротеньким байковым одеяльцем, из которого внучка давно выросла. Его малые размеры заставляли ютиться и поджимать ноги, отчего чувство сиротства и заброшенности делалось особенно сладким, а хозяин устраивался тут же под боком и сыто тарахтел, когда она нежно почесывала его под шейкой.

– Что за люди? Телевизора – и то у них нет! – жаловалась теща.

– Мр-р-р, – соглашался хозяин.

С тем и засыпали до ужина, вполне довольные друг другом.
И вот хозяин стоял в коридоре, холеный и вальяжный, и нагло зевал Кате и Сергею в лицо. Даже Дарька не кинулась брать его на руки и уважительно стояла в сторонке, не смея беспокоить столь респектабельного господина.
Сергей говорил, что на тещиных харчах хозяин «нюх потерял». Всего три недели – и он уже не помнил, как это неприятно, когда мимо морды проносится тапок сорок пятого размера. «Русская голубая» теперь отчетливо ощущалась в ленивой пластике, в гладкой серой шерсти с искрой, отодвинув на задний план безвестного барсика, который к ней примешался. Хозяин даже ходил по-другому – не пробирался вдоль плинтуса, прижав уши и осматриваясь, а царственно шествовал посреди, и те, кто попадались на пути его следования, невольно уступали дорогу. Зад его еще сильнее провис, но теперь это выглядело скорее следствием сытости и лени, нежели старости и болезни. Он больше не боролся – он требовал то, что причиталось ему по праву владения, – и Сергей приходил в бешенство, а Катя сразу сдалась и уступила. У нее уже не было сил воевать. За считаные дни от заряда бодрости, привезенного с юга, не осталось ничего. Жизнь сделала полный оборот и пошла по второму кругу. Они оказались в той же точке, с которой начали год назад. Даже не так – потому что оба ощущали, что находятся от цели дальше, чем когда бы то ни было. Не осталось ни энтузиазма, ни веры в счастливый случай, а только усталость и апатия. Они больше не строили планов. Они вообще старались не упоминать о разъезде. И атмосфера в семье стала такой, точно кого-то похоронили. Сергея это приводило в бессильную ярость – он не понимал и не принимал похоронных настроений и был готов делать все, что в его силах. Только вот незадача: ничего здесь не было в его силах. У Кати все было проще. И намного грустнее, ведь она знала, что хоронит – семью. Она просыпалась каждое утро с твердым намерением рассказать мужу все: и про Дарькину аллергию, которая грозила со временем перейти в астму, и про намерение вернуться к теще ради ребенка, и про развод – потому что не видела другого выхода. Хотела сказать и не решалась. И, смалодушничав, опять откладывала разговор «на завтра». Она почти физически ощущала, как часовая стрелка идет по циферблату – усилие и шажок, усилие и шажок, усилие и шажок.

После тещиных тотальных уборок в квартире ничего невозможно было найти. Катя машинально перекладывала вещи с места на место, забывая, зачем она за это взялась и что конкретно искала. Тут ей и попалась совершенно незнакомая детская пижама. Она неожиданно обнаружилась в стопке Дарькиного белья. Катя приподняла сложенные аккуратной стопочкой майки и трусики, заинтересовавшись, что это за уголок, инородно-розовый, из-под них выглядывает. Приподняла и застыла – с кислотного яркого фона ей плотоядно улыбалась кокетливая мультипликационная кошечка, нахальная и волоокая. Катя почувствовала укол страха. Глупость – она понимала, глупость! Но этот страх – он был помимо воли. Резкая, холодная волна прошла по плечам, кольнуло сердце. Она вспомнила, буквально через минуту, откуда эта пижама – ее привезли свекор со свекровью, когда прошлым летом сдавали Дарьку с рук на руки. Дорогая импортная пижама – это свекровь проинтонировала особо. Она полагалась Дарьке на вырост; Катя тогда бездумно сунула ее куда-то, чтобы не потерять, – то ли в чемодан, то ли в шкаф, и, как водится, немедленно потеряла. А теща, стало быть, нашла. Катя рассмеялась нервно и развернула в руках розовую кофточку – оценить, доросла ли до нее Дарька, – но руки почему-то все еще дрожали.

– Ух ты! – обрадовалась Дарька и выхватила кофточку из Катиных рук. – Это же Мину!

– Какая еще Мину? – растерялась Катя.

– Ну из «Котов-аристократов» же! Ты, что ли, не помнишь? Ну Мину же! Из мультика! Там, где котяток украли! – затараторила Дарька, для пущей убедительности по обыкновению помогая себе жестами. И тут же натянула кофточку прямо поверх водолазки. – Класс, правда?

Рукава были еще чуть-чуть длинноваты, но носить можно. Дарька выпятила пузо и оттянула кофту за края, чтобы мама получше рассмотрела кошечку.

– Да, класс, – согласилась Катя без энтузиазма. – Штаны тоже примерь.

Она вытащила из шкафа и развернула пижамные брючки. Они были все в таких же точно белых кошечках, сверху донизу.

– Ух ты! – Дарька была в восторге и немедленно полезла ногой в штанину, даже не снимая шлепок.

– Куда?! – поймала ее за руку Катя. – А тапки снять? А джинсы?

Дарька закряхтела и нехотя высвободила ногу. Впрочем, и на глазок было видно, что пижамные брюки вполне подходят.

– Ладно, меряй тут. А я там… – неопределенно сказала Катя и вышла из комнаты.

Она зашла в ванную и умыла лицо ледяной водой. Посмотрела на себя в зеркало.

– Да…

Из зеркала смотрела уставшая и растерянная женщина явно старше Кати.

С тех пор коты стали ее преследовать.

Она выходила из подъезда, и под ноги неизменно кидалась белая облезлая кошка с первого этажа, принадлежащая главе «дневного дозора». Кошка ныряла в подвал, где кто-то истошно и тонко пищал на разные голоса – не иначе нагуляла за лето, а бабке не сказалась и теперь забегала домой только перекусить. Она боялась Кати и устрашающе шипела из подвального окошка, защищая малышей, точно чувствовала, что у Кати с котами свои счеты. Катя отворачивалась и шла дальше. Она старалась не оглядываться, потому что, стоило ей оглянуться, из окна второго этажа таращились через мутное стекло три сытые рыжие морды – их не выпускали, и они коротали дни на подоконнике, объедая тощую красную герань, вылизываясь и лениво обдирая тюлевую занавеску.

Раньше Катя не замечала, сколько в этом городе котов. Теперь же, пока шла до метро, они попадались буквально на каждом шагу: серые, пятнистые, полосатые, белые, черные, рыжие, пестрые – сигали через дорогу, не обращая внимания на машины, шуршали в кустах, обследовали мусорные контейнеры, лакали из луж, клянчили еду на задах круглосуточного продуктового магазинчика «Лолита», дрались, без успеха охотились на воробьев и голубей, а однажды Катя увидела страшное – три крупные серые вороны деловито расклевывали на обочине у пешеходного перехода раздавленный колесами труп котенка, и она потом не могла заставить себя есть, просто кусок в горло не шел. Домашние Мурзики и Барсики сновали по страницам школьных сочинений на тему «Как я провел лето», которое Катя традиционно задала четвертым и пятым классам в начале учебного года. Они тоже ели, пили и размножались в свое удовольствие, и все как один окружены были нежной детской любовью. Коты были везде: они проникли в мир вещей и оккупировали его, осев рисунками на футболках, свитерах, портфелях, пеналах, обложках, линейках, тетрадках, карандашах и ластиках; они свешивались кулонами с тонких девичьих шеек, висели брелоками и значками на рюкзаках и школьных сумках, смотрели с чайных чашек, которые хранились на подносе в учительской, – раньше Катя не обращала внимания, сколько их, а на поверку выходило, что имя им легион и буквально шагу нельзя ступить, чтобы хоть одна кошачья морда, живая ли, нарисованная или вышитая по канве, не посмотрела бы на тебя с насмешкой…

Коты стали ей сниться. Чаще всего возвращался неприятный сон, который она видела в поезде. В такие ночи Катя все давила хозяина и все не могла раздавить. Но снились и другие коты, совершенно незнакомые, словно и ночью сговорились не давать ей покоя. Она чувствовала, что сходит с ума, но Сергею ничего не говорила. Она вообще перестала с ним разговаривать, ограничиваясь в день несколькими необязательными бытовыми репликами. Надо сначала было решиться и сообщить о разводе; она каждый день собиралась и не могла подобрать нужных слов – ведь она его действительно любила и не хотела обидеть, она старалась, чтобы расставание прошло как можно мягче, а тут еще коты эти. Чертовы коты!

Невозможно было держать это в себе, хотелось поделиться хоть с кем-нибудь, но неожиданно оказалось – не с кем. С тех пор как Катя и Сергей поженились, прошло чуть больше восьми лет, и за это время немногочисленные Катины подружки, школьные и институтские, с которыми раньше она иногда ходила в кафе и болтала по телефону «о женском», куда-то испарились. Наверное, потому, что Катя никогда не имела привычки жаловаться на жизнь. Женская дружба – она держалась на этих жалобах, на нехитром утверждении, что все мужики козлы (сволочи, самодовольные идиоты, маньяки, пьяницы, безрукие, жмоты – нужное подчеркнуть). А Сергей… на Сергея было невозможно пожаловаться. Ничто в нем не раздражало Катю, а то, что казалось непонятным или странным, наоборот, вызывало нежность. Вот и выходило, что подруги возмущаются и ворчат, а Катя хвалит. Ей стало странно идти или ехать куда-то без мужа, и она тянула его с собой в любую женскую компанию, отчего всем становилось неловко: Сергей терпеть не мог, когда его разглядывают, а «девочки» в его присутствии лишены были возможности перемыть косточки своим менее презентабельным партнерам. Хвалится – казалось подругам. Они промеж собой насмешливо говорили: «Катьке что? Катька счастливая!» – и переставали звонить, приглашать. Катя не замечала, как они постепенно исчезают из ее жизни, для общения ей вполне хватало мужа. Потом родилась Дарька, и Катя сделалась совсем уж невыездной. А теперь, когда стало тяжело и захотелось участия и совета, обнаружила, что вокруг никого нет.

Осталась только географичка, с которой когда-то поступили на один курс и, учась на разных факультетах, были знакомы мельком, через четвертые руки, а по окончании случайно оказались в одной школе. Они тут были самыми младшими, и это их объединило до состояния ненавязчивого приятельства. За время совместной работы географичка успела выскочить замуж и стремительно развестись, не ужившись со свекровью. Детей у нее не было. Теперь она встречалась с женатым человеком намного старше себя и материально не бедствовала. Он снимал ей квартиру в новостройке и на прошлый день рождения подарил маленький серебристый «Хюндай Гетс», одета она была дорого и со вкусом, не то что в институтские времена, и многие в школе завидовали такому изобилию; да только не было у нее ни малейшего шанса оформить и укрепить отношения, из семьи уходить любовник не собирался и самым тщательным образом следил за тем, чтобы не сделать наследников на стороне. Катя искренне сочувствовала географичке – кажется, единственная из всего коллектива. К ней-то и пошла она за советом, как лучше поступить.

У обеих вторым уроком вышло «окно», и они остались одни в пустой и гулкой учительской, где с высокого потолка свисали пыльные лампы шестидесятых годов, последний раз мытые еще до развала Советского Союза. Тусклый оранжевый свет едва теплился в них, и было видно, что по загнутым ободкам скопились мушиные трупики. Рассказывая, Катя смотрела на эти старые лампы – на одну, на другую, – пока глазам не сделалось больно; потом опустила глаза в пол и стала водить взглядом по растрескавшимся серым паркетинам, между которыми забилась и сцементировалась черная грязь. На улице было серо, сеялся меленький осенний дождичек, и тучи висели на уровне третьего этажа, заглядывая в окна. Географичка молча курила в форточку – тоненькая, безгрудая, стриженная как мальчишка. Ее силуэт на фоне высоких оконных проемов казался кукольным. Но Катя не смотрела в ее сторону и не видела этого – она рассказывала. Не могла она видеть и лица географички, на котором по мере повествования все отчетливее читалась брезгливость и даже какая-то злость. Прозвенел звонок. В коридоре закричало, затопало и захлопало. Катя подняла голову и вопросительно глянула в спину географичке. Спросила робко:

– Ну, Юль, что думаешь?

Географичка раздраженно воткнула бычок в пепельницу, уже третий за эти сорок пять минут, зло обернулась.

– А ты, Кать, зажралась. Знаешь?

Катя опешила.

– Ты посмотри на себя! На вас! У вас у одних все нормально! Понимаешь, нормально ! И все эти разъезды ваши – блажь. Уж прости за откровенность. Муж любит. Не пьет, не гуляет. Ребенок. От него, заметь, ребенок, а не от первого брака, как у половины школы. Что тебе еще нужно-то? Тесно вам с матерью? Подумаешь, проблема! Жилье есть. Сняли отдельное – так ведь и то на халяву! Три комнаты, Кать. Три! А кота усыпить можно. Кто вас за руку поймает?

– Как усыпить?..

– А очень просто. Уколом в ветеринарке! Но, конечно, это способ не для тебя. Ты же у нас чистенькой хочешь остаться, а как же. Что, Кать, пострадать захотелось? Жизнь слишком спокойная? Валяй, всё порушь!
Географичка раздраженно вытянула со стеллажа классный журнал, попутно уронив два соседних. Нагнулась подбирать. С цыплячьей шейки ее свесились две тонкие нитки черного жемчуга. Катя смотрела на этот жемчуг как загипнотизированная – взгляда оторвать не могла. В комнату потянулись учителя, сразу сделалось шумно и суетно. Географичка пробралась к двери и вышла, даже не оглянувшись на Катю. А Катя так и сидела на диванчике в углу, до следующего звонка. И только со звонком спохватилась.
Как ни странно, но после отповеди, которую получила от единственной приятельницы, Катя не одумалась, а только укрепилась в мысли, что должна принести эту жертву – расстаться с мужем. Почти девять лет счастья – это ли мало? У других и дня не наберется. Ей казалось… нет, не казалось, она была уверена, что другого выхода не существует, иначе Дарька начнет болеть всерьез. И нельзя трогать хозяина, нельзя усыплять – иначе кара, иначе болезнь будет страшной, может быть, даже смертельной. Наверное, случись около Кати психолог или еще какой профессионал в смежной области, он бы выписал антидепрессанты, и вопрос был бы закрыт, ведь ничего трагического действительно не происходило. Но специалиста рядом не было, антидепрессантов не было, а были только страх, и боль, и чувство вины за почти девять лет счастья, и желание расплатиться по всем счетам – лишь бы ничего не бояться и не ждать, когда придут и насильно всё отнимут. Кто придет? Кто-нибудь. Что-нибудь. Не важно. Уж лучше самой, разом.

По пути домой Катя заехала в ближайший ЗАГС и списала образец заявления на развод, а потом зашла в самый дорогой супермаркет района и, в кои-то веки не экономя, купила почти на весь аванс аргентинского красного вина, ветчины, которую Сергей обожал и в шутку называл «мужским печеньем», дыню-«торпеду», красные горьковатые яблоки с глянцевыми боками, шоколадный торт, ананасовый сок в двухлитровом пакете и баснословно дорогую утку, хотя никогда раньше ее не готовила и даже не представляла, как это делается. Она забрала Дарьку около школы, где та вертелась одна-одинешенька, потому что остальных давно встретили и разобрали по домам, и всю дорогу молчала, а Дарька прыгала вокруг, мешая идти, поминутно заглядывала в фирменные пакеты, оттягивая их за края, и просилась понести торт.

Дома Катя выложила утку в раковину и пустила горячую воду. Хозяин пришел на кухню и стал сосредоточенно нюхать воздух.

– Чтоб ты подавился! – в отчаянье крикнула Катя и начала остервенело выкручивать утиное крыло руками, а оно скользило и не отрывалось, пока не спохватилась и не взяла нож. – На, жри!

Крыло полетело мимо миски и уехало под батарею. Хозяин бодро засеменил за полученной подачкой и стал выуживать ее лапой. Вошедшая в кухню Дарька засмеялась. Она полезла было под батарею, чтобы помочь, но Катя рявкнула на нее так, что дочка метнулась в свою комнату и теперь сидела там в слезах, не понимая, почему в сумках по дороге домой по всем приметам казался праздник, а потом сделалось так, будто мама с бабушкой поругалась или Тимофей папе в тапочки нагадил.

Катя натерла оттаявшую утку крупной солью и плюхнула на противень, точно это была самая обыкновенная курица. Потом два раза вымыла руки с мылом, достала листок белой бумаги, ручку и аккуратным учительским почерком стала писать заявление. С первого раза не вышло: задумавшись, она назвалась Иваном Ивановичем Ивановым, как в образце, и пришлось взять другой листок. Причину сформулировать она так и не смогла, поэтому списала стандартное: «Не сошлись характерами». Поставила дату, подпись и стала ждать мужа. Утка в духовке краснела и покрывалась тугой коркой, но внутри не жарилась, и у нее из-под брюха, стоило ткнуть лезвием, текла масляная кровяная жижа. Катя вымыла яблоки, вычистила и аккуратными дольками нарезала «торпеду», вытерла полотенцем бутылку с вином, немного подумала и пошла искать штопор. Нашла. Открыла. С трудом запихнула пробку обратно, чтобы не выдохлось. Достала и нарезала торт. Спрятала обратно в холодильник, чтобы не таял. Разложила на парадной фарфоровой тарелке прозрачные розовые ломтики «мужского печенья». Достала два винных бокала и стаканчик с наклейкой – Дарьке под сок. И до прихода Сергея сидела, уронив руки на колени, забыв про чертову утку, так что она закаменела до состояния папье-маше.

Семь уроков, факультатив для одиннадцатых классов… Он пришел домой голоднющий и усталый и еще в коридоре почувствовал запах утки. Утки, не хозяина – и это было странно. Катя вышла встречать и, крепко обняв, не дав еще расстегнуть пальто, стала целовать в глаза. Он поверх ее головы заглянул в открытую кухонную дверь и увидел тарелку с ветчиной.

– Ух ты! Что за праздник у нас? – спросил Сергей весело.

Он торопливо расстегнулся и первым делом стянул через голову галстук. Никогда не любил галстуки, костюмы и прочий официоз, но, ничего не поделаешь, профессия обязывала.

– Так, – ответила Катя уклончиво. – Да ты раздевайся, раздевайся. И… руки мой.

Они зашли в кухню, и Сергей уселся на свое место. Катя тут же подала ему тарелку, вилку и нож. Открыла духовку. В кухне повисло густое, вкусное облако пара.

– Ой… Кажется, сожгла, – Катя вытянула противень на свет божий. Утка ужарилась и стала игрушечной.

– Ва-а-а! – восторженно сказал хозяин из-под стола.

– Заткнись, скотина! – возразил Сергей. – Кать, а что это было-то?

– Утка.

– Ого! Ладно, так съедим. Третий сорт не брак, а первый блин комом. Не расстраивайся. Так по какому поводу?

– Потом, потом, – пробормотала Катя, с трудом отпиливая и выкладывая мужу на тарелку половину усохшей птицы. И крикнула в коридор: – Дарька!! Дашуля! Папа пришел, иди ужинать!

Дарька нехотя явилась и хмурая уселась напротив отца.

– Дарья Сергеевна, ты чего это губы надула? – поинтересовался он.

– А чего мама ругается?!

– Мама небось готовила, а ты под ногами крутилась. И под руками тоже. Так?

– А вот и нет! Вот и нет!

– Отставить пререкания! Смотри, какая красота у нас!

– Это не красота, а горелая курица! – Дарька все еще дулась.

– Сама ты курица! Это же утка. Деликатес.

Катя подала Дарьке утиную ножку, и Дарька, взяв ее в обе руки, недоверчиво лизнула и тут же отложила.

– Фу! Гадость!

– Ну и сиди голодная. Нам с мамой больше достанется. – Сергей попытался откусить от утки и прожевать, но, признаться, слегка на этом действии забуксовал. – Вещь, Кать! Это не мясо, это тренажер для укрепления зубных мышц.

Но Катя не засмеялась. Катя не поднимала на мужа глаз и суетливо совала Дарьке сразу дыню, ветчину, яблоко и кусок торта с розочкой. Сергей боролся с уткой как мог, но удалось только слегка обгрызть ее по краям. Потом он сдался и принялся за дыню и ветчину. Катя разлила по бокалам вино, а Дарьке ананасовый сок.

– За мир во всем мире и в нашей отдельно взятой семье! – объявил Сергей. – И за мамочку – лучшего повара в столице и окрестностях!

– Не смешно, – тихо сказала Катя, отпивая глоток вина. Вино было терпкое, насыщенное и совершенно несладкое, она давно не пила такого.

– Да брось! Подумаешь, утка. Зато какой ты варишь гороховый суп! Правда, Дарь?

– Угу. – Дарька вгрызлась в кусок дыни, что называется, по самые уши, и ей было не до того.

Ужин тянулся, кажется, целую вечность. Катя едва прикоснулась к еде, аппетита никакого не было. Ждала, когда наестся и уйдет Дарька, немного отдохнет и отогреется Сергей. Потом помыла посуду, сварила кофе в турке. Сергей переоделся и на кофе пришел в спортивных штанах с вытянутыми коленками, в заляпанной краской футболке.

– Так что за повод, Кать? – снова спросил он.

Катя протянула руку на холодильник, куда положила аккуратно переписанное заявление на развод, и подала листок Сергею.

– Вот, Сереж. Читай. Прости меня.

Сергей стал читать. Потом замолчал надолго.

– Это шутка, Кать? Неудачная. Знаешь?

– Это не шутка, – сказала Катя неожиданно спокойно. И опять прибавила: – Прости меня.

– Тогда объяснись, – Сергей тоже говорил спокойно.

И Катя очень подробно и обстоятельно объяснила: про Дарьку и аллергию, про тещу и Сергея, про кота и Марью Марковну, про жертву, которую она, Катя, должна всем принести, потому что она, Катя, эгоистка, а так нельзя. Быть эгоисткой – это не по-человечески. Рассказ вышел на удивление логичный. Катя и Дарька должны вернуться к теще. Разъезда не будет. А Сергею с тещей все равно не жизнь.

– Ты, Кать, никакая не эгоистка. Ты дура, – резюмировал Сергей. – А тебе не приходило в голову что-нибудь попроще? К примеру, снять другую квартиру? Просто другую , Кать! За деньги? Без котов?

Он отодвинул нетронутый кофе и встал из-за стола, а растерянная Катя стояла у окна и смотрела, как он неторопливо идет прочь и скрывается в коридоре.

Сергей вышел на балкон, покурил. Отыскал в углу старую спортивную сумку и покурил опять. Подхватил ее, пошел в комнату, стал аккуратно складывать вещи. С усмешкой отметил про себя, как немного нажил за время семейной жизни. Уложил два рабочих костюма, купленных в разные годы по распродажам, четыре рубашки – парадную белую, будничную черную и две в полоску, шерстяную жилетку, свитер, несколько футболок. В боковой карман засунул, обернув в пакетик, туфли и кроссовки. До дефолта у него был тряпок полный шкаф, да. И денег особенно не считал. И за границу отдыхать ездил. И по клубам сидел. Все было. Но он бы не хотел вернуть то время. С Катей ему было спокойно . И еще Дарька… Он застегнул на обе молнии сумку, вещей в которой так и не набралось доверху, вынес в коридор и, шуганув хозяина, поставил ее около когтедралки. Вернулся в комнату, переоделся в джинсы и водолазку. В ванной собрал зубную щетку, бритву, пену в целлофан и сунул в другой боковой карман. Вроде всё. Хотя стоп. Зарядник от телефона… Сходил за зарядником. Аккуратно смотал провод. Тоже в сумку. Надел пальто, обхлопал себя по карманам, проверяя деньги и документы. В коридор выскочила Дарька.

– Пап, ты куда?

– На кудыкину гору воровать помидоры, куда же еще? – через силу улыбнулся Сергей.

– Мам, а можно еще тортик? – Дарька прошмыгнула мимо и теперь подпрыгивала вокруг Кати. – А дыню?

– Да, бери. – Катя отодвинула Дарьку и вышла в коридор.

– Сереж, ты куда?

– Твое решение, Кать. Пусть все будет, как ты хочешь. А заявление… Я всё подпишу, ты не волнуйся.

Он вышел и аккуратно запер за собой оба замка. Даже не хлопнул.
Катя сползла по косяку и сидела на корточках в коридоре, разглядывая запертую входную дверь. Из кухни послышались надсадные булькающие звуки – хозяина тошнило под столом. Он перхал и задыхался, выталкивая обратно сырое утиное крыло.
Сергей вышел из подъезда и понял, что забыл зонт. «Возвращаться – плохая примета», – усмехнулся он мысленно, поднял воротник пальто, поудобнее пристроил сумку и шагнул под дождь. Березы, клены, сирень, тополя – все вокруг облетало, замирало до следующего года, листья, подгнившие и раскисшие, лежали под ногами. Сергей не любил осень. Унылое, темное время. Катю он не винил. Она всегда была слабая, хоть и старалась не подавать вида. За эту, может быть, слабость, внутреннюю беспомощность и неумение сопротивляться обстоятельствам он так привязался к ней. В конце концов, он тоже был виноват. Самым глупым человеческим изобретением Сергей считал экономическую теорию. Всё и всегда упиралось в деньги, как историк он мог утверждать это с полной ответственностью. Все войны, все революции и прочие неприятности, по мелочи, шли от товарно-денежных отношений. Это потом поэты и фанатики придумывали красивые объяснения, вроде как с Троянской войной, якобы произошедшей из-за Елены. Как же, держите карман. Нарядные торговые кораблики застревали у берегов Трои и ждали у моря погоды, а погода чаще всего была скверная, не баловала. Беда с этими подводными течениями, с розой ветров и широтой места, от которой зависит климат. Так стояли они день, другой, неделю, месяц, троянцы аккуратно получали за постой и в конце концов так зарвались, что… Но столь грубые материи для поэзии не годились, конечно. Появись, прекрасная Елена!.. Вот и у них с Катей всё упиралось в экономику. Ничего личного. Профессия не предполагала денег. Никогда. И не то что больших, а даже элементарно достаточных. Он отдавал себе отчет, когда шел работать в школу. Он мог бы уйти, когда появилась семья. Заняться опять бизнесом или переучиться на какого-нибудь банковского клерка в крахмальной рубашке. Мог? Мог! Но не сделал этого. И это был его выбор. Что же было жаловаться теперь? Тут уж либо работа любимая, либо заработок приличный. Торговля, бухгалтерия… На производство пошел бы, будь дело лет двадцать назад, да только где оно теперь, производство? И как историка, и как обывателя Сергея пугало, что вокруг продают и перепродают, но никто ничего не производит. Это был тупиковый вариант, ему ли не знать… И кое-кого кризис производства привел, между прочим, прямиком в Третий рейх. Только кто у нас на чужих ошибках учиться станет? Менталитет не тот… В сущности, и нынешняя его работа была таким же бесполезным делом, как купля-продажа. История ничему никого не учила. А ведь могла! А, к черту… Сергей дошел до ближайшего ларька и купил пару банок темного пива. Зашел под крышу на ближайшей автобусной остановке, открыл банку и стал пить большими глотками. Две бабульки, сидевшие в уголке на скамейке, тревожно перешептывались, разглядывали подозрительную спортивную сумку и вынесли в итоге нехитрый вердикт:

– Из приезжих.

Сергей усмехнулся. Не то чтобы он был приезжий, а даже, получается, наоборот. Он подумал: «Хорошо, что завтра суббота. На работу не надо», – и опять усмехнулся. На этот раз – собственной практичности, несообразной текущим обстоятельствам.

Надо было решать, куда отправиться. Он стал перебирать в уме родственников и знакомых, у которых можно было бы перекантоваться ночь-другую. За этими мыслями выпил обе банки и купил еще пару. Выходило, что некуда. Разве только к родителям. А к родителям ему не хотелось. Пиво пролетало, не расслабляя и не отвлекая, один мочевой пузырь реагировал. Нужно было что-нибудь посущественнее. Чтобы наверняка. На улице давно стемнело, горели тусклые желтые фонари. Дождь затих, но заметно похолодало и поднялся ветер. «И отвлекусь, и согреюсь», – решил Сергей и отправился в ближайший магазин за чекушкой.

Пока Катя убирала за хозяином, Сергей успел уже уйти от подъезда, и, когда она спохватилась, выглянула в окно, улица была пуста, только мокрые машины жались вдоль тротуара. Она написала эсэмэску: «Сережа, прости меня. Я тебя люблю», – но ответа не получила. Позвонила – трубку никто не взял. Через пять минут позвонила снова, с тем же результатом. И еще раз, и еще. Взяла мобильник у Дарьки – уж дочери он должен был ответить! – но в трубке слышались только длинные гудки, а потом механическая женщина произносила холодно: «Абонент не отвечает», и Катя давала отбой. Будущее, которого она так боялась, наступило.

И где его теперь искать?! Она наскоро оделась, велела Дарьке никому не открывать и побежала искать мужа. Наверное, он пошел к метро. Она проскочила мимо него, пьющего пиво на остановке, буквально в двух шагах – и не заметила. Это была остановка, с которой они никогда никуда не ездили ни на одном автобусе; маршруты отсюда уходили прямиком на МКАД и разъезжались по соседним районам, где не было ни друзей, ни знакомых – никого. Сергей тоже не заметил Катю. А звонок на телефоне он выключил еще в школе, чтобы на уроках никто не отвлекал, потом закрутился и забыл включить.

Обежав три квартала и сделав круг, чтобы проверить обе дороги до метро, Катя вернулась. Она надеялась, что муж уже дома – но нет, дома его не было. Хозяин подошел, потерся об ноги.

– Да пошел ты! – Катя грубо отпихнула его и опять стала звонить. И опять без толку.

– Мам, а папа скоро придет? – канючила Дарька. – У меня задачка не сходится.

– Не знаю. Отстань! – отмахивалась Катя. – Завтра выходной, потом решишь.

Так прошел час, другой, третий, четвертый, пятый. Телефон молчал, Сергей не возвращался. Давно наступила ночь. Катя уложила Дарьку и дежурила у окна, готовая в каждом случайном прохожем узнать мужа – и не узнавала. Все пробегали мимо, все торопились домой. Только к ней, к Кате, больше никто не шел.

Она потихоньку допила вино, оставшееся с обеда, но осталась абсолютно, кристально трезвой. Хозяин дважды просился у холодильника, и она наспех опрокидывала в мисочку кошачьи консервы, лишь бы только не орал и не путался под ногами: вдруг Сергей вернется, а она пропустит.

Так она застыла, глядя на улицу, и, кажется, на несколько мгновений заснула стоя, потому что очнулась от слабого, неуверенного скрежета в замочной скважине. Она бросилась к двери, посмотрела в глазок, но увидела лишь черную согнутую спину, которую мотало от стены к стене. Катя открыла оба замка, распахнула дверь, и Сергей рухнул ей под ноги. Пальто его было распахнуто, изваляно в грязи, брюки заляпаны до колен. Он с трудом поднялся на четвереньки, ухватил Катю за руку в тщетной попытке встать и произнес непонятное какое-то «ая-поома-мо». Таким она никогда его не видела.

– Что? – растерянно переспросила Катя, пытаясь закрыть входную дверь, но ей мешали Сергеевы ноги, которые так и не переступили порога.

– Кая! Пайом! Омой! – проревел Сергей и ткнулся лбом Кате в колени. – Пайом омой!

Она взяла его под мышки и с огромным трудом втянула в квартиру. Наконец-то заперла дверь. Из гостиной выглянул хозяин.

– Ки-иса! – пьяно умилился Сергей и протянул к хозяину обе руки, отчего снова устрашающе закачался и рухнул на бок, сметая обувь с галошницы.

– Сережа, что с тобой?! Тебе больно? На тебя напали? – спрашивала Катя, – просто так, чтобы не молчать.

– Пайом омой! Пайом омой! – твердил Сергей, барахтаясь на полу.

– Где твоя сумка? Документы?

– Умка? – Сергей развел руками и опять завалился. – Ненаю. – Он стал неловко обхлопывать себя по карманам, привалившись плечом к галошнице, и из нагрудного выудил паспорт. Повертел перед глазами, не понимая, что это такое, безуспешно попытался убрать обратно в карман. И опять затянул просительно: – Пайом омой! Кая, пайом!
Катя опустилась с ним рядом на колени, обняла за голову и заплакала. Она поняла, она все-таки поняла! Он пытался сказать ей: «Катя, пойдем домой!». Домой…
Сергей проснулся под утро в своей постели, в которую не помнил как попал. Было еще темно, у стеночки калачиком свернулась Катя, натянув на нос одеяло. Сергей дыхнул в ладонь, понюхал и поморщился. Стал осторожно выбираться из-под одеяла, стараясь не разбудить жену. Вчерашний вечер он запомнил только до того момента, когда брал в магазине вторую бутылку водки. Или третью? Были, кажется, какие-то мужики. Кажется, старше Сергея. А может быть, преждевременно износившиеся от ежедневного бытового пьянства. Ужасно скучные, недовольные всем на свете, начиная от правительства и заканчивая собственными детьми. Они топтались у входа в магазин, ежась от пронизывающего ветра, и пьяно ругали свою никчемную жизнь, и ничего другого Сергею не оставалось, как только пить да пить – стаканчики были пластиковые, сам купил, за три рубля, по рублю за штуку, – пока новые знакомцы продолжали свой бесконечный, не вчера и не сегодня начатый спор, выясняя, кому из них хуже. Сергею было смешно слушать. Он проиграл. Только что проиграл свою семью обыкновенному коту . Даже не породистому, между прочим. Хозяин оказался во всем главнее Сергея, да. И поделом. Хозяин – он владел недвижимостью. А Сергей ничем не владел, даже в родительском загородном доме в свое время от доли отказался, чтобы им удобнее было приватизировать… В смутные времена недвижимость – главная ценность. Это Сергей хорошо из истории усвоил. Кто успевал прибрать ее к рукам, тот и выходил в итоге кум королю. А кто не успевал – извините… «У нас в стране всегда смутные времена», – вставил Сергей между двумя какими-то репликами незнакомых собутыльников – совершенно случайно, следуя собственному внутреннему монологу, но, видимо, к месту, потому что собутыльники оживились и за это немедленно выпили. Потом, кажется, появилась какая-то пацанва. Человек шесть или, может быть, десять. Они стреляли на пиво… Или они угощали пивом? Или их угощали водкой? Нет, не помнил – в голове с этого примерно времени был туман, из которого выплывали, чтобы немедленно исчезнуть, какие-то лица, ноги, куртки, дерево с влажным стволом, которое Сергей крепко держал в объятиях, оградка газона в чужом дворе, неожиданное ощущение мокрого крупитчатого асфальта под ладонями, фонари и фары, бьющие в глаза белым неживым светом, деревянная скамейка без спинки и разверстая урна около скамейки…

Голова до сих пор сильно кружилась и была тяжелой. Во рту стоял кислый привкус. Сергей почувствовал рвотный позыв и резко встал с дивана. Под ступней оказалось что-то мягкое, щекотное, как тополиный пух, и тут же откуда-то из-под ног раздался придушенный хрип. Сергей оступился и рухнул ничком, увлекая за собой одеяло, подминая хозяина, который пытался выбраться – такой же ошалевший, как Сергей, потому что он мирно спал на Катиных тапочках, дверь была приоткрыта, он прокрался в комнату и лег, и спал, и не кричал, и не клянчил еду – и не понимал, за что обрушилась среди сна эта страшная кара. Катя резко проснулась и села в постели. На полу барахталась какая-то невразумительная куча, основу которой составляли матерные слова и придушенные хрипы, непонятно кому принадлежащие.

Катя протянула руку и включила ночник. Щурясь на свет и угрожающе шатаясь, стал выпутываться из одеяла Сергей. Хозяин лежал на боку и хрипло дышал, ребра ходили вверх-вниз, раздуваясь и опадая. Морда была запрокинута, и в уголке рта накипала пена. Он с видимым трудом приоткрыл глаза и посмотрел прямо на Катю. И в этом мученическом взгляде читалось: за что, за что?!

– О господи… – Катя зажала рот обеими ладонями.

Сергей встал и, похмельно пошатываясь, возвышался над хозяином. Падая, он здорово расшиб локоть и подвернул щиколотку, но боли почти не чувствовал. Он смотрел под ноги и не знал, что сказать. Ему было жаль. Честное слово, жаль. Он не хотел.

Хозяин прожил еще три дня. Вызвали, конечно, ветеринарку. Только никто не брался лечить кота, который и так по кошачьим меркам зажился. Посочувствовали, что-то вкололи обезболивающее. Предложили усыпить, чтобы не мучить, но Катя струсила и отказалась.

Дарька рыдала и боялась подойти к креслу, где умирал хозяин. Приехала прощаться Марья Марковна. О ночном происшествии ей не сказали. Она повздыхала, стоя над котом, высказалась довольно пространно и не без пафоса, что он славно пожил и был всем котам кот – но дотронуться не дотронулась, побрезговала. Хоронить велела в парке. А то некоторые повадились – завернут в пакет да вынесут на помойку, точно нелюди. С тем и уехала. За все время болезни хозяин ни разу не повысил голоса. Он даже ни разу не нагадил под себя. Поднимал голову, начинал ворочаться суетливо и делал движение в сторону выхода. Катя на руках осторожно несла его в туалет и сажала в лоток. Хозяин смотрел благодарно, скреб вокруг себя лапой, не в состоянии выбраться из лотка, и, обессиленный, заваливался набок. Она взяла на работе отгулы, чтобы ухаживать. Она тоже плакала. Она уже не понимала, что не поделили они с этим несчастным животным, которое так трудно и так достойно умирало у нее на руках.
А потом он умер. Ночью, точно боялся лишний раз обеспокоить. И тут же, ночью, Сергей и Катя похоронили его в сквере через дорогу, в большой глянцевой коробке от зимних сапог, – чтобы Дарька не увидела его мертвым.
Позже они никогда не обсуждали это, но, как только хозяин умер, словно разжался невидимый кулак, в котором все они были стистнуты последние полтора года. Как если бы хозяин действительно удерживал их, а потом отпустил. Не прошло и недели – и Володя собрал новую цепочку, которая не разорвалась. Разъезд прошел успешно. Более чем успешно, потому что Кате и Сергею неожиданно досталась квартира, превосходившая все их самые смелые ожидания: просторная, светлая, с изолированными комнатами и полутораметровой кладовкой, на хорошем шестом этаже, в доме напротив Дарькиной школы. А что стены были ободраны до бетона, перебита проводка и полы вскрыты – так это даже хорошо, все равно ведь менять. Довольна была и теща – ей нашлось жилье по соседству, буквально через две улицы, и она предвкушала, что пробьет преграду, которую зять выстроил между ней и родной дочерью. Пробьет, дайте только срок! Свекор со свекровью по случаю успешной сделки преподнесли Сергею навороченную дрель и ящик с инструментом – для ремонта. Понятно было, кто спонсор. Но свекор со свекровью клялись, что накопили на подарок с пенсии, и Сергей в конце концов сделал вид, будто им верит. Валентин, подарком через родителей не ограничившись, пытался навязать дешевую (по собственным меркам) бригаду строителей из Беларуси, которая «за два месяца каждый уголок вылижет». Сергей отказался. А самое главное – Дарька перестала болеть. Как рукой сняло.

«Мистика какая-то», – думала Катя про себя, но мужу сказать стеснялась.

С ремонтом справились быстро – дело привычное. Так что к Новому году готовы были въезжать. Домой. В свою собственную квартиру! Катя говорила шепотом «своя, собственная», – и не верила.

Тридцатого декабря они стояли на лестничной площадке. Втроем. С чемоданом и коробками. С живой полутораметровой елкой, аккуратно завязанной шпагатом. Елку привалили в угол, и она оглушительно пахла свежей хвоей. Оставалось только открыть дверь, перешагнуть через порог, войти и жить.

– Ну, вперед! – скомандовал Сергей и достал из кармана связку ключей.

– Ура! – вполголоса сказала Катя.

И Дарька подхватила радостно:

– Ура!

За спиной разъехались, громыхая, створки лифта, и на лестничную площадку выпорхнула сияющая теща с небольшой хозяйственной сумкой в руках.

– Я не опоздала? – спросила она елейно.

Сергей и Катя переглянулись. Катя пробормотала смущенно: «Здравствуй, мам», – а Сергей начал, почему-то промахиваясь ключом, молча отпирать дверь.

– Подожди, не входи! – остановила теща.

– Почему? – растерялся Сергей.

– Дорогие дети! – начала теща торжественно. – Между нами много было недоразумений, которые, я надеюсь, все останутся в прошлом! Вы взрослые люди, и я понимаю ваше желание жить отдельно, хотя и не вполне разделяю его. Но это уже не важно. Что сделано, то сделано. Я хочу, чтобы в новом доме все у вас было хорошо. А для этого… – теща сделала долгую паузу, заставившую Катю внутренне съежиться от нехорошего предчувствия, – а для того чтобы жизнь в вашем доме была счастливой и богатой, первой порог квартиры должна… переступить кошка!

Катя побледнела как полотно, Сергей замер с ключом в руке.

Теща сияла. Она открыла сумку и вытащила, держа под пузико, очаровательного котенка. Он цеплялся лапками за подкладку и жалобно, протяжно голосил, перепуганный. Это была русская голубая. Настоящая.

– Киса? – не веря своему счастью, шепотом спросила Дарька и сделала робкий шажок в сторону бабушки.

– Не-ет!!! Аллергия!!! – крикнули Катя и Сергей хором и схватили Дарьку за рукава, не давая сделать второй.

– Мя-я-я-я, – жалобно сказал котенок, пытаясь вывернуться из тещиной руки. – Мя-я-я-я!!!
Губы тещи по обыкновению обиженно поджались, точно их посадили на суровую нитку.

Content

Виктория Лебедева
Хозяин