Леонид Млечин

Осажденная крепость. Нерассказанная история первой холодной войны

От автора

Противостояние России и Запада превратилось в столь важный фактор не только внешней политики и дипломатии, но и нашей внутренней, даже духовной жизни, что возникает вопрос: с чего все это началось? Когда же зародилась вражда, которая не исчезла и по сей день, не отпускает нас, а вновь и вновь зажигает сердца? Когда Россия ощутила себя осажденной крепостью, одиноким воином в кольце врагов?

Принято считать, что холодная война между Советской Россией и Западом, прежде всего Соединенными Штатами, разгорелась после Второй мировой войны. В 2009 году издательство «Центрполиграф» выпустило мою книгу «Холодная война. Политики, полководцы, разведчики», подробно описывающую драматическую историю балансирования на грани настоящей войны.

Но очевидно, что в реальности этот открытый и прямой конфликт зародился раньше. Ныне в нашей стране многие уверились в том, что Соединенные Штаты и Запад в целом — вековечный ненавистник России. Взаимная ненависть предопределена извечным геополитическим противостоянием двух миров…

Но можно ли говорить о генетически предопределенном отторжении Запада?

История этого не подтверждает. Налицо трагедия убийства прекрасной теории бандой жестоких фактов.

Да, некая взаимная недоброжелательность разделяла Восток и Запад, особенно после раскола христианской церкви. Конечно, существовала и стародавняя традиция презрения к иностранцам. Отметим и роль тех князей, которые согласились принять на себя роль вассалов перед монгольскими ханами, — это они отделили Восток, то есть Русь, от Запада. И пошло-поехало: на Востоке видели, что на Западе живут лучше и комфортнее, и технические новинки для собственной модернизации там приходится закупать, что рождало зависть и обиду. Но в те века все европейцы враждовали между собой!

До 1917 года русское общество не отделяло себя от соседей на Западе. Императорский дом был тесно, кровно связан с царствующими династиями других стран. Не существовал железный занавес, который рассек Европу на два противостоявших друг другу мира. Отчего же это случилось в семнадцатом?

Сегодня в глазах многих Владимир Ильич Ленин — жалкая фигура: злобный фанатик с примесью еврейской крови, ненавистник России, совершивший Октябрьскую революцию на немецкие деньги и победивший в Гражданской войне невероятной жестокостью ЧК.

Правда, возникает вопрос: что же это за народ, который так дешево продается? Ну, сколько там в семнадцатом году мог выделить, уже проигрывая войну, Генштаб разоренной Германии? И вообще: ни англичане, ни французы на немецкие денежки не польстились, а русские — пожалуйста?.. Что касается жестокости, то в Гражданской по этой части отличились решительно все. «В хате за руки подвесили «комиссара», — вспоминал видный деятель Белого движения Василий Шульгин. — Под ним разложили костер. И медленно жарили человека… А пьяная банда «монархистов» выла «боже, царя храни».

Тем, кто пережил перестройку и распад Советского Союза, события 1917 года стали понятнее. Наивно утверждать, что Февральская революция была случайной, что умелые действия императора Николая II ее бы предотвратили. Революционный взрыв можно сдерживать силой — был бы Сталин бессмертен, и сейчас бы жили при диктатуре. Но недовольство копится и достигает опасной концентрации. Попытка смягчить режим, ослабить обручи приводит к тому, что заряженная порохом бочка взрывается и всю систему разносит вдребезги. Революции можно было избежать, если бы власть проявила мудрость и позволила обществу развиваться.

Февраль был праздником избавления от власти, которая надоела и опротивела всем. А дальше предстояло устраивать жизнь по-новому. А как? Полная свобода, отмечали современники, «свалилась как снег на голову народа и совершенно засыпала его ясное сознание»! Люди, не имевшие опыта участия в управлении государством, привычно ожидали, что «дело наладит кто-то другой». Выяснилось, что нет привычки к самоорганизации и сотрудничеству. В стране существовала лишь вертикаль власти, но не было горизонтальных связей. Люди не привыкли договариваться между собой — ведь все за них решало начальство. Не выработалось привычки принимать во внимание интересы других. Господствовала нетерпимость к иному мнению. Компромисс — презираемое слово.

Общество так быстро устало от раздоров и уличных демонстраций, дискуссий и митингов, нищеты и нехватки продовольствия, что жаждало передать власть тем, кто вернет стране порядок и благополучие. В житейских и бытовых неурядицах винили демократию. Забыли, что экономические трудности унаследованы Россией от царского режима. А молодая республика не могла так быстро решить все проблемы.

Не справедливо ли признать, что в семнадцатом году в России был только один прирожденный политик, способный вести за собой страну? Десятилетиями вожди белой эмиграции пытались объяснить, отчего они проиграли большевикам. Лишь одну причину старательно обходят стороной: слабость лидеров антибольшевистского движения. Историки справедливо замечают: представим себе, что Ленин и создатель Красной армии Троцкий воевали бы на другой стороне? Кто бы одержал победу?

Один Ленин обладал безукоризненным политическим инстинктом и точно понимал, что желает большинство. Кто еще, помимо Ленина, думал о власти все двадцать четыре часа в сутки? У него были поклонники, боготворившие его и все ему прощавшие. Но близких, закадычных, интимных друзей не было. Жаль тратить на них время!

Сила Ленина состояла в том, что он дал людям то, что они хотели. Его обещание закончить войну, демобилизовать армию и отпустить одетых в серые шинели крестьян домой — к семьям и к земле — позволило большевикам взять власть. Ленин оседлал идею строительства коммунизма, справедливого общества. Хотите быть счастливыми? Надо идти на жертвы. Вот миллионы в Гражданскую войну и погибли. Ради власти он был готов на все.

«Ленин был единственным человеком, не боявшимся никаких последствий революции, — писал философ Федор Степун. — Открытостью души навстречу всем вихрям революции Ленин до конца сливался с самыми темными, разрушительными инстинктами народных масс. Не буди Ленин самой ухваткой своих выступлений того разбойничьего присвиста, которым часто обрывается скорбная народная песнь, его марксистская идеология никогда не полонила бы русской души с такою силою, как оно случилось…»

Только кажется, что за Лениным пошли лишь те, кто мечтал продолжить революционный разгул. Люди привыкли полагаться на начальство — и не выдержали его отсутствия после революции. Исчезновение государственного аппарата, который ведал жизнью каждого человека, оказалось трагедией. Большевиков поддержали те, кто жаждал хоть какого-нибудь порядка, кто повторял: лучше ужасный конец, чем ужас без конца. Люди верно угадали, что большевики установят твердую власть. Значительная часть общества им не симпатизировала, но еще больше успели возненавидеть свободу и демократию, которые восприняли как анархию и вседозволенность.

А приход большевиков к власти сам по себе закономерно означал начало холодной войны с остальным миром. Вот когда все это началось!

Непосредственной причиной противостояния стал отказ внешнего мира признать правительство большевиков и вооруженное вмешательство европейских держав, Соединенных Штатов и Японии в российские дела.

Страны Антанты прислали свои воинские контингенты, дабы противостоять немцам и австрийцам, с которыми большевики заключили сепаратный мир. А уже потом стали поддерживать Белое движение, поскольку его руководители выражали готовность исполнять свой союзнический долг и продолжать сражаться против кайзеровской Германии и Австро-Венгрии. Правительства генерала Деникина на Юге России или адмирала Колчака в Сибири представлялись более законными выразителями воли российского народа, чем большевики, захватившие власть в Петрограде в результате военного переворота.

Писательница Зинаида Гиппиус, ненавидевшая революцию, откровенно радовалась приходу иностранных войск, как и немалая часть российской публики. 7 февраля 1918 года записывала в дневнике: «Сейчас мы опаснее, чем когда-либо, опасны для всего тела Европы. Мы — чумная язва. Изолировать нас нельзя, надо уничтожать гнездо бацилл, выжечь, если надо, — и притом торопиться, в своих же, в своих собственных интересах!»

Самой масштабной была попытка подкрепить военной силой небольшевистские правительства в Сибири и на Дальнем Востоке. По этой причине советская власть окончательно установилась там лишь в 1922 году. В книге, которую вы держите в руках, этой главе истории, имевшей далеко идущие последствия, уделено особое внимание.

Исследования последних лет показывают: военная помощь Антанты не сыграла такой значительной роли в Гражданской войне, как было принято считать в советские годы. Едва закончилась Первая мировая, как европейские державы практически утратили интерес к России, вывели свои воинские контингенты и прекратили помогать белым. Но Ленин и большевики — в пропагандистских целях — преувеличивали роль и значение интервенции, формируя представление о западных странах как о злейших врагах советской власти. Это придавало масштабность победе большевиков: одно дело разгромить белые армии, другое — одолеть четырнадцать держав Антанты.

После Гражданской войны противостояние продолжилось. Большевики считали своим первейшим долгом сокрушить правящие режимы в соседних и несоседних странах и совершить мировую революцию. Поддерживали радикальных социалистов деньгами и оружием. Возможно, говорили на эту тему больше, чем делали, но им верили.

Русские блюда, язвительно писал один из руководителей Коминтерна Карл Радек, подаются в европейских ресторанах без острого соуса настоящей московской кухни. Конечно, этот соус слишком остер для буржуазного желудка, поскольку состоит из трех компонентов, без которых не может быть настоящего русского блюда, — революции, диктатуры пролетариата и правящей компартии…

Европа побаивалась такого соседа, держалась настороженно, пыталась окружить «санитарным кордоном». А в нашей стране ненависть к Западу, Америке, вообще внешнему миру намеренно культивировалась властью. Все десятилетия советской власти государство тщательно изолировалось от внешнего мира. Никого не впускать и никого не выпускать… Старые мифы не умирали, потому что подкреплялись новыми. Запас злобы и вражды стратегического значения переходил от одного поколения к другому. Штампы советской пропаганды укоренились в сердцах и умах, хотя, если вдуматься, — эти страны нисколько не виноваты в несчастьях, постигших Россию в ХХ столетии.

Я знал одну женщину невероятно тяжелой судьбы; казалось, на нее обрушивались все несчастья, которые только могут случиться с человеком. И всякий раз она утешала себя одним. Тяжело вздохнув, говорила:

— Слава богу, хоть не в Америке живем.

Можно представить себе, каким адом на земле рисовались ей Соединенные Штаты. Она всю жизнь прожила при советской власти, нигде не была. Свято верила тому, что писали газеты, рассказывало радио и показывало телевидение.

Хорошо помню, как сам получил первый урок мировой политики. Мне было лет пять. В нашем доме что-то случилось с водопроводом. Весь подъезд тщетно пытался справиться с потопом. Взрослые бегали с тазиками. Ждали слесаря из домоуправления. Я побежал на улицу к приятелям. И увидел на дальней скамеечке нашего слесаря в приятном обществе коллег — судя по их одинаковым чемоданчикам с инструментами.

— Значит, кто наши враги? — Слесарь загибал пальцы. — Во-первых, Америка…

Джентльмены с чемоданчиками конечно же знали, что пострадавший от потопа подъезд ждет, когда они займутся делом. Но мыслимо ли прерывать дискуссию такого высокого уровня ради столь ничтожного дела, как починка водопровода? Да и стоит ли размениваться на мелочи, когда вокруг одни враги…

Впрочем, была еще одна причина ненавидеть Запад. Православный философ Георгий Петрович Федотов описывал настроения в России после Первой мировой, революции и Гражданской войны: «Русское национальное чувство было уязвлено глубоким поражением, разделом, падением России и, не желая взять на себя ответственность, не имея мужества покаяния, стало искать виновника вне себя — на Западе».

В результате Россия противостояла тогда всему миру. Ненависть к Западу была и важнейшим мобилизующим лозунгом, и элементом самозащиты — чтобы туда не ездили и не сравнивали уровень жизни.

— Вот, товарищи, зарубите себе на носу, что пролетарии Советского Союза находятся в осажденной крепости, — говорил в ноябре 1934 года член политбюро и формальный глава государства Михаил Иванович Калинин, — а в соответствии с этим и режим Советского Союза должен соответствовать крепостному режиму.

Но дело не только в пропаганде. Какой виделась картина мира руководителям нашего государства? Они-то все знали и понимали или тоже находились во власти собственной пропаганды? И как подобные представления о мире отражались на внешней политике страны в двадцатых и тридцатых годах? Об этом тоже пойдет речь в этой книге.

Итак, как все это происходило?

Часть первая. Интервенция и мировая революция

Граница на замке

3 ноября 1917 года Петроградский военно-революционный комитет отправил комиссару станции Торнео на финляндско-шведской границе — в условиях войны это был единственный безопасный путь из России в Европу — короткую телеграмму: «Граница временно закрыта. Без особого распоряжения Военно-революционного комитета никто пропущен быть не может».

Позже последовало разъяснение. Иностранным дипломатам дозволялся проезд в обе стороны. Уезжать из России имели право только обладатели специальных разрешений Военно-революционного комитета. А беспрепятственно возвращаться в Россию могли политэмигранты. Всем остальным после Октябрьской революции въезд и выезд из страны был закрыт. Вот когда впервые опустился железный занавес и Советская Россия отгородилась от всего мира.

Мир не признавал власть большевиков — Совет народных комиссаров. Но в Смольном не собирались раньше времени ссориться с мировыми державами. Первый контакт иностранных дипломатов с советской властью состоялся 8 ноября 1917 года. Военный атташе Великобритании в России и одновременно начальник британской военной миссии бригадный генерал сэр Алфред Нокс прибыл в Смольный, где расположился Совет народных комиссаров, и попросил освободить взятый в плен при захвате большевиками Зимнего дворца остававшийся верным Временному правительству женский батальон (см. «Российская история», № 5/2012). Ему охотно пошли навстречу.

Первым министром иностранных дел Советской России стал Троцкий. Это была идея секретаря ЦК партии большевиков Якова Михайловича Свердлова.

— Льва Давидовича нужно противопоставить Европе, — сказал Свердлов. — Пусть берет иностранные дела.

Владимир Ильич Ленин, как и все большевики, ожидавший в самое ближайшее время мировой революции, недоуменно пожал плечами:

— Какие у нас теперь будут иностранные дела?

Но с предложением Свердлова согласился.

Главным внешнеполитическим вопросом для большевиков был выход из Первой мировой войны, в которой с лета 1914 года государствам Четверного союза (Германия, Австро-Венгрия, Болгария и Оттоманская империя) противостояли страны Антанты (Россия, Англия, Франция и многие другие).

Entente cordiale — «Сердечное согласие», так называлось заключенное в 1904 году соглашение между Францией и Англией. Через три года к ним присоединилась Россия.

21 ноября 1917 года нарком Троцкий разослал послам принятый съездом Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов декрет о мире и предложил немедленно объявить перемирие и начать переговоры об окончании войны с немцами, которая шла уже три года.

Для стран Антанты, воевавших вместе с Россией, предложение было неприемлемо. Они намеревались добить Германскую империю и ее союзников. Поэтому главы союзных миссий в Петрограде договорились не принимать предложение советской власти.

А 25 ноября в британском парламенте министр иностранных дел лорд Артур Бальфур от имени правительства его величества сделал официальное заявление: после падения Временного правительства в России нет власти, с которой можно иметь дело.

Тем не менее, пока в Брест-Литовске в марте 1918 года делегация Совнаркома не заключила сепаратный мир с немцами, иностранные миссии в Петрограде поддерживали видимость отношений с советской властью. Дипломаты приходили в наркомат Троцкого, надеясь убедить новую власть не мириться с кайзеровской Германией, а также не проводить национализацию иностранной собственности и не отказываться от своих обязательств по сделанным в Европе займам.

Но безуспешно. Выход России из войны был тяжким ударом для союзников. Считалось, что это продлит кровопролитные военные действия еще на два-три года…

«Вскоре после того, как разразилась революция, — вспоминал премьер-министр Великобритании Дэвид Ллойд Джордж, — тень огромной фигуры Ленина начала подниматься над горизонтом. Впервые она упала на покрытый зеленым сукном стол на Даунинг-стрит в виде донесения нашего посла Джорджа Бьюкенена».

В Лондоне отвергли рекомендации посла Бьюкенена о сближении с большевиками. Посол был информирован: «Правительство готово поддерживать любой ответственный орган власти в России, который активно выступит против большевиков, и будет финансировать в разумных пределах готовность таких органов помочь делу союзных держав».

Джорджу Бьюкенену приказали вернуться на родину. 7 января 1918 года британский посол покинул Россию.

16 января лорд Бальфур в Лондоне уточнил позицию правительства его величества:

— Мы не признали петроградские власти как правительство России де-юре и де-факто. Но мы ведем дела неофициально с помощью агента, действующего по инструкциям нашего посольства в Петрограде.

Из всех западных руководителей более других симпатизировал русской революции президент Соединенных Штатов Вудро Вильсон, решительно поддержавший свержение монархии. Ректор Принстонского университета, он оставил научное поприще ради политики. Его избрали губернатором штата Нью-Джерси, затем он нацелился на Белый дом. Идеалист по взглядам, 4 июля 1911 года Вудро Вильсон сказал:

— Патриотически настроенный американец только тогда воистину гордится своим флагом, под сенью которого он живет, когда этот флаг становится не только для него, но и для других символом надежды и свободы.

И для него эти слова не были красивой фразой, которые политики произносят на митингах. Он так думал.

Последний посол Российской империи в США Георгий Петрович Бахметев информировал свое министерство в Петрограде: «Г-н Вильсон в своем роде совершенно новый тип политического деятеля в Америке. Профессор, известный историк, бывший ректор университета, следовательно, человек вполне культурно образованный. Он проповедует крайне либеральные теории, они построены более на идеалах, нежели на практических основах, и пользуется славой честного и порядочного человека, еще не запятнанного грязью политических интриг».

Кстати, российского посла Бахметева не любили в Вашингтоне (см. «Новая и новейшая история», № 1/2000). Государственный секретарь США Роберт Лансинг, отвечавший за внешнюю политику страны, вспоминал: «В нем было что-то варварское. Его хладнокровный цинизм и равнодушие к ужасающему кровопролитию среди его соотечественников на полях сражений и к лишениям простых людей империи поражали своим бессердечием и жестокостью. Его преданность царю и особам императорской крови была средневековой. Для него царь был Россией».

Еще будучи ученым, Вудро Вильсон называл царский режим в России «противоестественным». Его, в частности, поражало, что российские власти дискриминировали американских евреев — старались не выдавать им въездных виз. Российские консулы в США выясняли, не иудей ли проситель визы. 13 декабря 1911 года в знак протеста конгресс практически единогласно проголосовал за разрыв торгового договора с Россией, которая экспортировала тогда в Америку шкуры, кожу, шерсть, лен, пеньку, меха.

4 марта 1913 года Вудро Вильсон вступил в должность и стал двадцать восьмым президентом США. В 1916 году он добился переизбрания, причем исход голосования не был ясен до конца подсчета голосов. Его соперник Чарлз Эванс Юз лег спать, будучи уверен, что он избран президентом. Однако Калифорния удивила всех и отдала предпочтение Вильсону. Утром один корреспондент позвонил Чарлзу Юзу, чтобы взять интервью. Секретарь Юза высокомерно ответил:

— Президент почивает и не может соединиться с вами, пока не встанет с постели.

На это журналист резонно заметил:

— Ну, хорошо, когда он проснется, передайте ему, что он больше не президент.

Вудро Вильсон вел предвыборную кампанию, обещая нейтралитет в Первой мировой войне. В роли президента долго пытался помирить Антанту и страны Четверного союза. Даже когда воюющие державы отказались от его посредничества, когда немецкие лодки топили американские суда, когда его собственные министры были за войну, он выжидал.

Президент говорил конгрессу:

— Страшное дело отправить наш великий миролюбивый народ на войну, на самую страшную и разрушительную войну, когда под вопросом само существование цивилизации.

Но Вильсон все-таки решился вступить в войну, потому что немцы не оставили ему выбора. Он был уверен, что поступает правильно. Для сына пресвитерианского священника, который разделял глубокие религиозные убеждения отца, это было важно. В его представлении немцы были не просто не правы. Они были нечестивы. Вступление в Первую мировую он считал крестовым походом против преступной кайзеровской Германии — за справедливость, мир и цивилизованность. Он пришел к выводу, что на Германии лежит тяжкое бремя вины. Немцам придется ее искупить, но прежде они должны быть наказаны.

В отличие от глав Франции и Англии американский президент вполне доброжелательно наблюдал за революционными переменами в России. У Вильсона не было предубеждений против русской революции, потому что Соединенные Штаты тоже были созданы в результате своего рода революции.

Более того, свержение царизма в феврале 1917 года имело немалое значение для вступления США в Первую мировую. Теперь Вильсон мог уверенно говорить, что война стран Антанты против Германской империи и ее союзников на самом деле есть всемирное противостояние демократии деспотизму.

Англия и Франция медлили, пытаясь чего-то выторговать в отношениях с Петроградом, поэтому американское правительство первым признало Временное правительство. Государственный секретарь США Роберт Лансинг заявил:

— Надо поддерживать новое демократическое правительство России, которому мы должны сочувствовать. Если мы промедлим, ситуация может измениться, и можно упустить удачный момент, когда наша дружба послужит общей пользе.

Послом в Россию президент Вильсон отправил Дэвида Роланда Фрэнсиса, видного деятеля Демократической партии с большим послужным списком: мэр Сент-Луиса, губернатор штата Миссури, министр внутренних дел.

22 марта 1917 года посол Фрэнсис вручил первому главе Временного правительства князю Георгию Евгеньевичу Львову ноту: «В качестве аккредитованного в России американского посла и представителя властей Соединенных Штатов имею честь сим объявить об официальном признании Временного правительства всей России и заявить, что мне доставляет официальное и личное удовольствие дальнейшее общение с Россией в лице нового правительства. Пусть сохраняются существующие между нашими странами сердечные отношения».

Но Фрэнсису не удалось полностью сконцентрироваться на российских делах. В Петрограде у него затеялась увлекательная интрижка с Матильдой де Крам, учившей его французскому языку. Недоброжелатели уверяли, что Матильда одновременно столь же близка с одним немецким шпионом, а ведь американский посол обсуждает с ней секретные телеграммы из Вашингтона. Государственный секретарь Лансинг потребовал от посла прервать отношения с учительницей французского. Обиженный и оскорбленный посол поклялся выяснить, кто на него нажаловался, и разобраться с обидчиками…

Историки задаются вопросом: а что бы произошло, если бы американский президент решительно поддержал Временное правительство материально и финансово, если бы отправил на помощь России свои вооруженные силы? Не позволило бы это предотвратить развал страны и вооруженных сил летом семнадцатого и октябрьский большевистский переворот?

К этому Вильсона призывал главный советник президента по международным делам полковник Эдвард Мэнделл Хауз: «Вы не думали об идее переброски части наших войск в Россию через Тихий океан? Они бы подкрепили силы русских. Не думаю, что мы уделяем достаточно внимания ситуации в России».

2 апреля 1917 года, выступая в конгрессе, президент Вильсон говорил:

— Разве не чувствует каждый американец, что чудесные и радующие сердце события, происходящие в последние несколько недель в России, прибавили оснований нашим надеждам на будущий мир во всем мире? Самодержавие свергнуто, и русский народ во всем своем величии и мощи стал частью семьи народов, которые сражаются за свободу, за справедливость и мир.

Многие ожидали тогда, что Вильсон предпримет активные действия для укрепления новой российской власти. Президент же удовлетворился тем, что послал в Петроград осведомительную миссию для прояснения того, что же происходит в стране. Ее возглавил Илайя Рут, который в свое время был военным министром, Государственным секретарем и сенатором и даже удостоился в 1912 году Нобелевской премии мира. «Вильсон, — вспоминал Илайя Рут, — демонстрировал свои искренние симпатии российской революции». С ним поехали Джон Мотт из Международного комитета Ассоциации молодых христиан, помогавшей военнопленным в России, предприниматель Сайрус Маккормик, которому в России принадлежал завод, социалист Чарлз Рассел и один из лидеров Американской федерации труда Джеймс Дункан.

14 июля 1917 года делегация прибыла из Владивостока в Петроград, раздираемый ожесточенной политической борьбой. «Мы опоздали, — констатировал Илайя Рут. — Колоссальный для американского народа шанс ускользнул, прежде чем мы успели за него ухватиться».

Член правительственной миссии генерал-майор Хью Л. Скотт докладывал своему начальнику — военному министру США: «Мы нашли дела в весьма дурном состоянии; солдаты бегут с фронта, среди оставшихся на фронте нет никакой дисциплины, армию захватили митинговые страсти, на офицеров не обращают почти никакого внимания».

Когда вспыхнула мировая война, еще в сентябре 1914 года, страны Антанты, включая Россию, подписали Лондонский договор, обязавшись не заключать сепаратного договора с общим врагом. Теперь, приехав в Петроград, американский посланник тоже отговаривал русских политиков от сепаратного мира с Германией. Он формулировал свою мысль очень просто:

— Не будете воевать, не будет займов.

Президент Вильсон был готов помогать России лишь в том случае, если она продолжит войну. До ноября 1917 года Временному правительству выделили кредитов на триста двадцать пять миллионов долларов, но в Петрограде успели израсходовать только сто восемьдесят семь миллионов.

Поездка разочаровала Илайю Рута. Он телеграфировал из Петрограда госсекретарю Лансингу: «Передайте, пожалуйста, президенту, что мы столкнулись здесь с классом, насчитывающим сто семьдесят миллионов приготовишек, еще только учащихся быть свободными и нуждающихся в учебных пособиях детсадовского уровня. Они искренни, добры и порядочны, но охвачены смятением и ослеплены».

Не все были так пессимистичны.

Глава американской военной миссии и военный атташе посольства бригадный генерал Уильям В. Джадсон обращал внимание на то, что даже сейчас, после революции и фактического развала армии, Россия все еще сдерживает 126 немецких дивизий. Поэтому ей необходимо помогать.

Представители союзников опасались, что немецкие подводные лодки будут хозяйничать в Балтике, а сухопутные войска кайзера с помощью финнов перережут дорогу на юг из Архангельска. Тогда Россия в любом случае лишится помощи со стороны союзников. Оставался единственный надежный маршрут доставки всего необходимого для российской армии — великая Транссибирская железная дорога. Вот почему во Владивостоке сосредоточили большие запасы оружия, боеприпасов и снаряжения. Но все это нужно было еще доставить с востока страны на запад, в распоряжение действующей армии.

Американцы убедились, что Россия остро нуждается в локомотивах и подвижном составе, а также аэропланах. Не хватало и железнодорожников. Джон Ф. Стивенс, бывший главный инженер проекта Панамского канала, отправился в Россию, чтобы помочь модернизировать Транссибирскую железную дорогу.

Инженер Стивенс потребовал срочно поставить России две с половиной тысячи локомотивов, сорок тысяч грузовых вагонов, переслать из Панамы оборудование, в том числе подъемные краны, а также сотни железнодорожников. Первая группа — триста пятьдесят железнодорожников — двинулась во Владивосток из Сан-Франциско 18 ноября 1917 года, через десять дней после большевистской революции. Во Владивосток они попали 14 декабря. Но было слишком поздно — Временное правительство, которому собирались помогать, исчезло. Через три дня американских железнодорожников эвакуировали в Японию… Но в реальности ни военный заем, ни новые локомотивы, ни американский экспедиционный корпус в ту пору уже не заставили бы российскую армию сражаться с немцами. Большевики взяли власть и получили поддержку солдатских масс, обещав немедленный мир.

8 ноября 1917 года Государственный секретарь Лансинг записал в дневнике: «В телеграмме Ассошиэйтед Пресс из Петрограда сообщается, что большевики свергли правительство».

Вудро Вильсон собрал в Белом доме кабинет, сообщив министрам:

— Пока преждевременно говорить о крахе России. Надо ждать.

Президент отправился играть в гольф. На следующий день посетил церковь. Он не знал, как оценить драматические события в России.

«Россия, подобно Франции в прошлом столетии, — писал он 13 ноября 1917 года, — вне всякого сомнения перейдет глубокие воды и выберется на твердую землю на другом берегу, и ее великий народ займет достойное место в мире».

Но на съезде Американской федерации труда президент Соединенных Штатов назвал руководителей большевистского переворота «пустыми фантазерами», если они думают, что смогут спокойно жить рядом с могущественной Германией, способной «в любой момент интригами или силой их скинуть».

Конгрессмену Фрэнку Кларку президент заметил:

— России суждено пройти через суровые испытания, но она выстоит.

Посол Дэвид Фрэнсис 17 декабря 1917 года сообщал из Петрограда Государственному секретарю Роберту Лансингу: «Вчера не телеграфировал, потому что впервые стал чувствовать отчаяние и негодование по поводу того, что Россия позволила большевикам оставаться у власти в течение шести недель».

Фрэнсис дал Вашингтону неожиданный совет — признать все правительства, образовавшие на территории России: Совет народных комиссаров (Петроград и Москва), правительство Финляндии, Центральную раду (Украина); правительство области войска Донского, Северное правительство в Архангельске… Иначе говоря, смириться с тем, что единой России больше нет, и иметь дело с теми, у кого руках реальная власть. Экстравагантное предложение посла в Вашингтоне не приняли.

Ключевую роль в отношениях с большевиками сыграл руководитель представительства Американского Красного Креста Рэймонд Робинс. Приехав в Россию, он нанял переводчиком Александра Семеновича Гумберга, российского подданного, который в 1903 году эмигрировал в США и стал американским гражданином, а в 1917-м вернулся в Россию. Гумберг был знаком с Троцким, и 10 ноября нарком по иностранным делам принял Робинса.

Разговор произвел впечатление на американца. Представитель Красного Креста восхищался советским наркомом на свой лад: «Величайший еврей после Иисуса Христа. Если германский Генеральный штаб купил Троцкого, то им достался фрукт, от которого сводит скулы». Так Робинс пытался объяснить чиновникам в Вашингтоне: большевики — вовсе не германские агенты; если немцы и полагали, что купили большевиков, то их здорово надули.

Рэймонд Робинс и военный атташе генерал Джадсон первыми осознали, что большевики — серьезная сила и с ними надо ладить. Предлагали если и не признавать формально Совет народных комиссаров, то в любом случае налаживать практические отношения с большевиками. Помешать сепаратному миру с немцами едва ли удастся. Но следует проводить тонкую политику, а не толкать Россию в объятия Берлина, иначе кайзер Вильгельм еще и получит доступ к российским ресурсам и сырью.

Генерал Джадсон уговаривал наркома Троцкого добиться от немцев обещания не перебрасывать немецкие войска с Восточного фронта на Западный. 1 декабря — накануне переговоров в Брест-Литовске — генерал Джадсон сорок минут беседовал с Троцким. Лев Давидович вел себя вполне доброжелательно и не отвергал слова американца с порога. Троцкий подробно рассказал о планах советского правительства и согласился, что долг России — не позволить Германии, воспользовавшись перемирием на Восточном фронте, перебросить войска на Запад и не спешить с обменом пленными.

«Определенный макиавеллизм был присущ Ленину, как всякому политику, — отмечал профессор Виталий Иванович Старцев. — В первые месяцы Советской власти, ставя себе главной целью достижение мира с Германией, Ленин в то же время не порывал сразу же и с союзными представителями, затрудняя им выработку ясной политики и необходимость разрыва с Советской Россией… В брестских переговорах непременным условием с советской стороны было обещание немцев не перебрасывать войска на Западный фронт».

Несанкционированный Вашингтоном визит к Троцкому дорого обошелся американскому генералу. 1 января 1918 года Уильям Джадсон был отозван из России. Но Соединенные Штаты еще не решили, как относиться к большевикам.

Вудро Вильсон не желал способствовать распаду России. Только полагал, что населенные поляками территории должны отойти к Польше. Но возражал против независимости Украины, не хотел признавать самостоятельность Прибалтийских государств. Повторял:

— Пусть русский народ выберет такое правительство, которое ему нравится. Это правительство Соединенные Штаты и признают.

Президент, правда, добавлял, что хотел бы, чтобы это не были большевики.

Внешнеполитическая программа большевиков соответствовала его идеям: мир без аннексий и контрибуций, равноправие всех стран и самоопределение всех народов. Но сначала надо разгромить Германию!

— Мое сердце с ними, но мой ум — против них, — говорил Вильсон. — Я хочу мира, и я знаю, как его достичь, а они — нет.

8 января 1918 года на объединенной сессии палат конгресса США президент Вудро Вильсон огласил свои знаменитые «Четырнадцать пунктов» — программу мирного урегулирования. Он неожиданно поддержал мирные переговоры в Брест-Литовске и вообще дипломатию большевиков (см. «Новая и новейшая история», № 1/2000). Вильсон говорил, что Россия вправе «принять независимое решение относительно ее собственного политического развития и ее национальной политики».

А на переговорах в Брест-Литовске нарком Троцкий отверг грабительские условия мирного соглашения, выдвинутые немцами:

— Мы не можем поставить подписи русской революции под условиями, которые несут с собой гнет, горе и несчастье миллионам человеческих существ.

Вильсон выразил понимание мотивов российской делегации, прервавшей в Брест-Литовске переговоры в знак протеста против территориальных требований Германии:

— Это голос русского народа. Он повержен и почти беспомощен, как может показаться, перед лицом беспощадной мощи Германии, не знавшей доселе ни снисхождения, ни жалости. По всей видимости, сила русского народа сломлена. Однако его душа протестует против рабства. Он не уступит ни в принципах, ни в поступках. О том, что он вкладывает в понятия справедливости, гуманности и чести, заявлено откровенно, с широким взглядом на вещи, с душевной щедростью и всеобщим человеческим состраданием, заслуживающими восхищения всех друзей человечества. И он отказался принести в жертву свои идеалы и покинуть других, чтобы обеспечить свою безопасность. Поверят в это или нет нынешние российские лидеры, но мы от души стремимся и надеемся найти тот путь, с помощью которого нам будет оказана честь помочь России добиться сокровенной надежды на свободу и справедливый мир.

Государственный секретарь США отправил по телеграфу полный текст президентской речи в Петроград послу Фрэнсису. На следующий день Рэймонд Робинс и Эдгар Сиссон, представитель американского Комитета общественной информации (он должен был пропагандировать политику президента), вручили его Ленину.

Владимир Ильич высоко оценил речь президента:

— Это огромный шаг к миру во всем мире!

«Ничто в моем недоверии к Ленину не уменьшилось, хотя мое уважение к его способностям возросло, — вспоминал этот разговор Эдгар Сиссон. — Эффект, произведенный им на Робинса, был совершенно другим. В нем был зажжен некий огонь. Робинс мог обсудить с Лениным свои планы распределения продовольствия. Ленин был внимательным и охотно соглашался. Я запомнил ленинскую фразу: «И тем не менее меня называют германским шпионом!» Я могу представить себе то горькое чувство, которое владело сердцем такого человека, как Ленин…»

Большевикам речь американского президента очень понравилась. Она была опубликована в газете «Известия», официальном органе советской власти. Сиссон получил разрешение напечатать листовки с текстом выступления Вильсона большим тиражом и распространить по стране. Порадовал Вашингтон: «Утром речь президента расклеена на стенах Петрограда».

Редакция «Известий» отмечала: «Условия, выдвинутые президентом Вильсоном, представляют собой огромную победу в великой борьбе за демократический мир, и мы можем надеяться на то, что найдем в американском народе верного союзника в этой борьбе».

Президент Вильсон обратился с приветствием к IV чрезвычайному Всероссийскому съезду Советов:

— Народ Соединенных Штатов всем сердцем с народом России, стремящимся навсегда освободиться от власти самодержавия и стать хозяином собственной жизни.

Американский президент поддержал русский народ, который пытается «навсегда освободиться от власти авторитарного правительства и стать хозяином собственной жизни». Вильсон обещал, что правительство США «использует все возможности, чтобы гарантировать России восстановление полного суверенитета и независимости во внутренних делах, а также полное восстановление ее огромной роли в жизни Европы и современного мира».

Северный десант

Когда после провала мирных переговоров в Брест-Литовске немецкие части начали наступление, западные державы опасались, что кайзеровская армия, которая двинулась в глубь России, захватит ее сырьевые запасы и стратегически важные порты (Архангельск, Мурманск, Севастополь, Одессу, Баку, Владивосток).

Французы и англичане предложили Советской России военную помощь. Часть советских наркомов возражала против любых соглашений с империалистами. Троцкий считал, что, если предлагают помощь, надо этим воспользоваться. Ленин с присущим ему предельным цинизмом сформулировал решение: уполномочить тов. Троцкого принять помощь разбойников французского империализма против немецких разбойников.

3 марта 1918 года советская делегация все-таки подписала договор с Четверным союзом. Но удастся ли его ратифицировать? Все висело на волоске. Многие большевики не принимали «похабного мира» с немцами. Левые эсеры, партнеры большевиков по правительственной коалиции, были категорически против.

5 марта нарком Троцкий поинтересовался у Рэймонда Робинса: если договор не будет ратифицирован и не вступит в силу и придется продолжать войну, можно ли рассчитывать на помощь союзников?

Союзники особенно боялись за запасы своего имущества в Мурманске и Архангельске. Там находились боеприпасы, артиллерийские снаряды, автомобили, обмундирование. Все это могло попасть в руки немцев. Решили отправить войска в Мурманск, чтобы охранять находящееся там военное имущество и заодно граждан стран Антанты.

Мурманский совет рабочих и солдатских депутатов, среди депутатов которого было много эсеров и меньшевиков, 1 марта запросил Совнарком, как обороняться от наступающих немцев и белофиннов: «в каких формах может быть приемлема помощь живой и материальной силой» от союзных держав?

Троцкий ответил: «Вы обязаны принять всякое содействие союзных миссий. Ваш долг сделать все для охраны Мурманского пути».

2 марта 1918 года председатель Мурманского совета Алексей Михайлович Юрьев, бывший кочегар парохода «Вологда», договорился с англичанами и французами о совместной обороне края. Специально оговаривалось: «Англичане и французы не вмешиваются во внутреннее управление… Союзники принимают на себя заботу о снабжении края необходимыми запасами».

6 марта в Мурманский порт вошел британский крейсер «Глори» и высадил десант.

10 апреля Юрьев по прямому проводу обратился к Ленину: «Ваши слова: «советуем принять помощь англичан» — значит ли принять военную помощь англичан и французов? Мы понимаем, что, быть может, этого вы официально сказать не можете. Тогда возьмем на себя и сделаем сами. Но необходимо нам здесь быть уверенными, что наши действия не идут вразрез с вашими планами. Точное выражение вашего одобрения будет держаться в секрете».

Ответ гласил: «Помощь принять. Комбинация должна носить абсолютно неофициальный характер. Дело относим как бы к разряду военных тайн».

Сталин еще от себя передал Юрьеву:

— Действуйте абсолютно секретно и более или менее автономно.

2 мая Ленин в своей манере распорядился: «Официально протестуйте против их нахождения на советской территории, неофициально — получайте от них продукты и военную помощь против финно-германцев».

3 июня 1918 года Высший военный совет Антанты принял декларацию № 31 «Интервенция союзников в российских портах» — о высадке в Мурманске и Архангельске. Представители Антанты подписали 6 июля с Мурманским краевым советом «Временное по особым обстоятельством соглашение»: вся власть в крае передавалась союзникам, которые брали на себя среди прочего оказание продовольственной помощи населению.

Но Брест-Литовский договор — после долгих политических баталий — все-таки был ратифицирован 15 марта в Москве и 26 марта в Берлине. Первая мировая война для России закончилась. Но германские войска оставались на Украине и Кавказе (в надежде добраться до бакинских вышек), в Прибалтике и Белоруссии в качестве оккупационной армии.

А через неделю началось немецкое наступление на Западе. Страны Антанты считали, что их солдаты умирают по вине большевиков, предавших товарищей по оружию. В Лондоне собрались главы правительств и министры иностранных дел Великобритании, Франции и Италии. Договорились не признавать Брестский мир. Считать врагом всю Россию, недавнего союзника, вместе с которым столько лет воевали против общего противника, — не могли. Но большевики воспринимались как подручные германцев.

И в Москве настроения решительно переменились. Сов нарком требовал заставить союзников уйти.

Но Юрьев 14 июня телеграфировал: «Противосоюзническая политика краесовета невозможна. Заставить союзников уйти невозможно. Военная сила неоспоримо на их стороне».

26 июня, разговаривая с председателем Мурманского краевого совета, Ленин зло его отчитал:

— Если вам до сих пор неугодно понять советской политики, равно враждебной и англичанам, и немцам, то пеняйте на себя. С англичанами мы будем воевать, если они будут продолжать свою политику грабежа.

Но Мурманский совет 30 июня принял решение «действовать в дружеском контакте с союзниками». 2 июля «Известия ВЦИК» оповестили, что председатель совета Юрьев «объявляется врагом народа и становится вне закона».

Это был поворотный момент в истории.

Именно тогда возникло противостояние западного мира и Советской России по принципиальным морально-политическим вопросам. Представители нейтральных государств вручили сменившему Троцкого на посту наркома по иностранным делам Георгию Васильевичу Чичерину ноту с протестом против «красного террора». Это была лишь первая ласточка.

Ответная нота наркома появилась в «Известиях». В ней говорилось, что «во всем капиталистическом мире господствует режим «белого террора» против рабочего класса», поэтому «никакие лицемерные протесты и просьбы не удержат руку, которая будет карать тех, кто поднимает оружие против рабочих и беднейших крестьян России».

Еще 26 февраля 1918 года дипломатический корпус из Петрограда перебрался в более безопасную и менее голодную Вологду. По существу это был окончательный разрыв с советской властью. Большевики пытались убедить послов вернуться в столицу. Чичерин отправил в Вологду приглашающую телеграмму, гарантируя иностранцам в Москве полную безопасность.

Дуайен дипломатического корпуса американский посол Дэвид Фрэнсис ответил наркому: «Спасибо за Вашу телеграмму. Мы признательны за Ваш неизменный интерес к нашей личной безопасности и решили последовать Вашему совету и покинуть Вологду».

Но дипломаты поехали не в Москву, а в Архангельск — под охрану высадившихся там частей Антанты. Нарком Чичерин в свою очередь заявил, что по условиям военного времени пребывание иностранных дипломатов на севере невозможно, поэтому «Архангельск может быть рассматриваем только как этап для отъезда из России».

Так и произошло. Страны Антанты прервали торговлю с Россией и к лету 1918 года отозвали свои миссии. 23 октября 1918 года уехал американский посол Фрэнсис — его ждали врачи, чтобы сделать операцию. На территории Советской России оставались только британская и французская миссии. Да и они в сентябре следующего года покинули Архангельск вместе с уходящими войсками союзников.

Дипломатической работы у большевиков в Москве тогда было не много. Признали Советскую Россию только страны Четверного союза — Германия, Австро-Венгрия, Турция и Болгария, которым позарез был нужен мир. Но полноценное посольство в Москве имелось только одно — немецкое. Соответственно советское полпредство открылось в Берлине, полуофициальные представительства существовали в Лондоне, Стокгольме и Берне.

Кайзеровское правительство — единственное в мире — признало советскую власть и, более того, предлагало военное сотрудничество — против белой армии и войск Антанты, высадившихся на территории России.

Ненависти к Германии советское руководство не питало. Напротив, искало тесного союза. 2 августа 1918 года немецкого представителя в Москве Гельфериха принял нарком Чичерин (см. «Российская история», № 5/2012).

Карл Гельферих был директором Немецкого банка, с февраля 1915 года служил статс-секретарем в министерстве финансов, затем в министерстве внутренних дел — до ноября 1917 года. Он приехал в Москву, чтобы сменить убитого левыми эсерами посла графа Вильгельма Мирбаха.

Георгий Васильевич Чичерин официально попросил правительство Германии выступить против англичан в Мурманске, не помогать казачьему генералу Краснову на Дону и, напротив, нанести удар по белой армии генерала Алексеева на Юге России.

Гельферих сообщил в Берлин: «Это заявление означало, что Советское правительство, чтобы защитить Москву, вынуждено просить нас о прикрытии Петербурга». Немецкий посланник не считал нужным оказывать военную помощь большевикам, полагал, что они обречены.

19 августа 1918 года Гельферих писал канцлеру Германии Гертлингу:

«Власть большевиков с самого начала была властью меньшинства. Ни в старой Думе, ни в новом Учредительном собрании, которое они позволили избрать, но которому не дали возможности работать, большевики не располагали большинством… Большевистское господство стало возможным из-за инертности и раздробленности небольшевистской России. Оно держится только благодаря беспощадному террору… Все более невыносимое господство страха всколыхнет даже самых равнодушных и робких…

Признаков того, что власть большевиков на грани падения, в последнее время стало все больше. Военные, которые необходимы большевикам для сохранения власти, начинают колебаться. Красная гвардия сильно деморализована. Ее части воюют плохо, переходят на сторону противника, дезертируют. Против казаков (Краснова, Алексеева, Дутова) большевики бессильны… Россия сегодня полностью отрезана от зерна Сибири и Кубани, от донбасского угля и бакинской нефти.

О безнадежности военного положения большевиков свидетельствует предложение, которое от имени своего правительства сделал Чичерин. Он предложил Германии сотрудничать не только в борьбе против общего врага — англичан на севере, но и против Алексеева на юго-востоке, то есть выступить на стороне большевиков в гражданской войне в России…»

Кое-кого из принципиальных большевиков откровенное сближение с Германией смутило, например Вацлава Воровского, который состоял советским представителем в Швеции. Ленин успокоил его короткой запиской: «Помощи» никто не просил у немцев, а договорились о том, когда и как они, немцы, осуществят их план похода на Мурманск и Алексеева. Это совпадение интересов. Не используя этого, мы были бы идиотами».

Самого Воровского вскоре выслали из Стокгольма. Такая же участь постигла и остальных немногих представителей советской власти за границей. Яна Антоновича Берзина (будущего полпреда в Финляндии и Австрии) выставили из Швейцарии, Якова Захаровича Сурица (будущего полпреда во Франции) — из Копенгагена. Это означало полную дипломатическую изоляцию Советской России, констатирует доктор исторических наук Нина Евгеньевна Быстрова.

Но Германия не выдержала четырехлетней войны. Как в России, абсолютистский режим рухнул. Движущей силой были разочарованные люди в военной форме. Первыми восстали моряки на базе в Киле.

В Москве ожидали революционных перемен в Германии. Правда, советский представитель в Берлине Адольф Абрамович Иоффе не верил в скорую революцию. 5 сентября 1918 года писал Ленину о левых немецких социалистах: «Вы напрасно думаете, что я жалею денег. Я даю им сколько нужно и постоянно настаиваю, чтобы брали больше. Но ничего не поделаешь, если все немцы так безнадежны: к нелегальной работе и в нашем смысле революционной они просто неспособны, ибо большей частью они политические обыватели, которые пристраиваются так, чтобы избавиться от военной службы, цепко держатся за это, а революцию делают только языком за кружкой пива».

18 октября Ленин писал полпреду в Берлин: «Значит, выбора нет. Давайте всеми силами ускорять революцию в Германии». Эти слова в советское время никогда не публиковали. Советские руководители были охвачены идеей экспорта революции. Только что созданную Красную армию собирались развернуть на Запад.

«Не минует и полгода, как наши люди будут во главе движения во всех столицах Европы, — доказывал товарищам член ЦК партии Карл Радек. — Пока европейское движение не будет иметь собственного опыта, мы ему дадим офицеров. Вы не имеете понятия, какое настроение здесь в народных массах. Масса чувствует своим инстинктом революцию, как коршун падаль».

1 октября 1918 года Ленин писал Свердлову и Троцкому: «Все умрем за то, чтобы помочь немецким рабочим в деле движения вперед начавшейся в Германии революции».

3 октября в Берлине сформировали новое правительство из социал-демократов и либералов. Канцлером стал принц Макс Баденский, либерально настроенный аристократ.

В тот же день состоялось совместное заседание ВЦИК и Моссовета. Главный орган партии большевиков газета «Правда» сообщала: «Как некогда в Смольном заседал штаб революции, так ныне в Большом театре заседал штаб авангарда европейской революции, готовый на бой с вооруженным до зубов мировым империализмом во имя осуществления тех же октябрьских идеалов, но уже в мировом масштабе. Т. Ленин предлагает на всяком большом элеваторе (зернохранилище) создать особый фонд, запас, предназначенный для питания германских рабочих. Мы двинем его в Германию на другой день после революции».

9 ноября 1918 года страну охватила всеобщая забастовка, в Берлине начались массовые демонстрации.

«Наступил день, которого Маркс и его друг Энгельс страстно ждали всю свою жизнь, — писал современник. — В столицу империи боевым строем вступает революция. Твердой, ритмической поступью рабочие батальоны из Шпандау и пролетарских окраин на севере и востоке Берлина движутся к центру города, твердыне императорской власти. За ними десятки тысяч. Они идут и идут».

Кайзер Вильгельм II ночью тайно бежал в Голландию. Берлинский совет рабочих и крестьянских депутатов передал власть временному правительству, главой которого стал лидер социал-демократов Фридрих Эберт.

Перед Берлинским дворцом выступил лидер левых социал-демократов Карл Либкнехт:

— День революции наступил! Мы добились мира. Мы должны напрячь все силы, чтобы образовать правительство рабочих и солдат и создать новый государственный строй пролетариата, строй мира, счастья и свободы.

Но ноябрьская революция в Германии не была социалистической, это была буржуазная революция, и радикализм Карла Либкнехта, возглавившего компартию, не соответствовал представлениям и желаниям большинства немцев.

По призыву коммунистической партии, образованной из «Союза Спартака», сотни тысяч берлинских рабочих 5 января 1919 года вышли на улицы. Вечером они объявили социал-демократическое правительство низложенным. Красную армию должен был возглавить Карл Либкнехт. Но войска пустили в ход артиллерию и овладели Берлином. Вождей революции Розу Люксембург и Карла Либкнехта убили. Смерть двух пламенных политиков была тяжелым ударом для только что созданной компартии Германии и ознаменовала конец восстания.

В столице Баварии власть перешла к Совету рабочих и солдатских депутатов. Главой Баварии стал Курт Эйснер, лидер независимых социал-демократов, бескорыстный и честный человек. Это был интеллигент маленького роста, в очках в металлической оправе и с бородой, по профессии музыкальный критик.

Но партия Эйснера 12 января 1919 года проиграла выборы в Национальное собрание Баварии. Эйснер вовсе не был большевиком, каким его изображали. Потерпев поражение на выборах, он решил подать в отставку с поста главы земельного правительства. 21 февраля, когда он направлялся в ландтаг, чтобы объявить об этом, его прямо на улице выстрелом в голову убил молодой офицер рейхсвера граф Арко цу Валлей.

Ответом на убийство Курта Эйснера стал приход к власти в Мюнхене крайне левых, коммунистов и анархистов. Совет рабочих и солдатских депутатов 7 апреля провозгласил Баварию советской республикой. Под председательством бывшего эсера Евгения Левинэ, родившегося в России (он перебрался в Германию в 1908 году), коммунисты образовали Комитет действия из пятнадцати человек. Вот комитет Левинэ действовал по-большевистски, расстреливал «врагов революции» и сильно напугал баварцев.

В апреле 1919 года двадцать тысяч человек — федеральные силы, войска из Вюртемберга, баварский добровольческий корпус полковника Франца Риттера фон Эппа и добровольческий корпус «Оберланд» — начали наступление и 1 мая взяли Мюнхен. Они буквально раздавили баварских революционеров.

Евгения Левинэ «добровольцы» расстреляли без суда. Он умер со словами:

— Да здравствует мировая революция! Мы, коммунисты, сильнее смерти!

Красные флаги исчезли. Бавария вошла в состав республики, образованной Национальным собранием в Веймаре в феврале 1919 года.

Немецкая революция была довольно легко подавлена. Она началась спонтанно, как и в нашей стране, но в Германии не нашлось хорошо организованной и популярной партии, способной ее возглавить.

Российские историки отмечают, что в Германии многое было достигнуто и до революции. Это в России не было ни средневековых цехов, ни свободных городов, ни сильных традиций писаного права, ни парламентаризма. И массовое сознание не было готово к более или менее органическому восприятию капиталистических ценностей. Поэтому болезненный процесс модернизации протекал в России особенно сложно и вылился в тоталитарный режим…

Профессор Московского университета видный историк Юрий Владимирович Готье записывал тогда в дневнике:

«Все то же напряженное ожидание чего-то, и все тот же мрак, нас окружающий. Сопоставляя все военные известия, я теперь убедился, что большевики врут жестоко. Они врут, скрывают и извращают, как никогда этого не делало ни одно правительство; точно так же они врут и в своих сообщениях из-за границы. Ни в Германии, ни в остальной Европе дела вовсе не идут так, как бы им хотелось…

Узнал, что иностранцы продолжают уезжать; теперь черед за бельгийцами. Процесс превращения Совдепии в страну, лишенную всякого общения с цивилизованным миром, идет неуклонно: страна вне закона — вот во что превращается Россия…»

Зачем Антанта вмешалась?

«Союзники считали, что без поддержки Германии правление большевиков в России окажется недолговечным, — пишет профессор Гарвардского университета Ричард Пайпс («Вопросы истории», № 2/2009). — Так что большевики волновали их меньше, чем подготовка немцев к весеннему наступлению во Франции. Союзники отчаянно хотели заставить своего врага перебросить силы с Западного фронта на Восточный».

2 марта 1918 года с согласия председателя Мурманского совета Алексея Юрьева в городе появились войска союзников. В июле они высадились в Кеми, на Соловках и в Онеге. В Архангельской губернии тоже желали высадки союзников, потому что быстро разочаровались в большевиках. Нехватка хлеба и мобилизация в Красную армию в июле 1918 года не радовали. Крестьяне бунтовали против мобилизации, наотрез отказывались идти в Красную армию. Говорили большевикам: вы обещали хлеба и мира, и где они?

Союзники обосновали свою высадку так: они хотят помешать немцам устроить свои базы на севере России, взять под охрану поставленное ими военное имущество и помочь русским людям восстановить порядок. Инициаторами высадки были англичане и французы.

Высадились первоначально всего полторы тысячи солдат из числа союзных войск. К ним присоединились офицерские отряды — несколько сот добровольцев. Хватило и этих сравнительно небольших сил. Архангельские большевики объявили город на военном положении. Но 1 августа союзники взяли укрепления на острове Мудьюг в Двинской губе Белого моря. Вечером советские чиновники стали покидать Архангельск.

2 августа 1918 года противники большевиков создали свое правительство — Верховное управление Северной области. Его возглавил известный в стране общественный деятель Николай Васильевич Чайковский. Ему было шестьдесят семь лет.

Дворянин, выпускник физико-математического факультета Петербургского университета, он был по своим взглядам народником. Осенью 1874 года эмигрировал в Америку, работал на судоверфи и на сахарном заводе. В штате Канзас организовал колонию, участники которой исповедовали религиозно-коммунистическое учение. Через несколько лет перебрался в Лондон, вступил в партию эсеров и вернулся в Россию. И утратил интерес к политике. Но после Февральской революции вошел в ЦК Трудовой народно-социалистической партии. В Вятской губернии его избрали депутатом Учредительного собрания.

4 сентября 1918 года на Русский Север прибыли и американские войска. Чайковский обратился к президенту Вильсону с просьбой прислать дополнительные части, чтобы поддержать борьбу против большевиков. Общая численность американцев на Русском Севере составила пять тысяч семьсот солдат и офицеров.

Командующим войсками союзников назначили генерал-майора Фредерика К. Пула, британского военного представителя в России. Он ввел в Архангельске комендантский час, запретил митинги и собрания без его санкции. Белое правительство протестовало. Чайковский пригрозил:

— Если союзники будут и впредь игнорировать наши полномочия, есть один выход — оставить Архангельск и сделать попытку опереться на население в другом месте, на Урале, в Сибири и там попытаться создать общегосударственную власть.

Социалистическое правительство Чайковского обещало политику «средней линии», «третьего пути»: без крайностей большевизма, но и без военной диктатуры. Эсеры и интеллигенция его поддержали. Правые партии, офицерство, церковь были против. Военные организовали переворот, и министры Чайковского оказались на Соловецких островах. 9 октября появилось Временное правительство Северной области — в него вошли кадеты и правые.

А в январе 1919 года адмирал Александр Васильевич Колчак на правах верховного правителя России и формального главы всего Белого движения в стране упразднил местное правительство и назначил губернатором Северной области и командующим Северной добровольческой армией генерал-лейтенанта Миллера.

Евгений Карлович Миллер, выпускник Николаевской академии Генерального штаба, накануне Первой мировой был начальником штаба Московского военного округа. В войну начальником штаба 12-й армии, 5-й армии, командовал 26-м армейским корпусом. Он управлял краем твердой рукой.

На Севере России противники советской власти совершили те же ошибки, что и Белое движение в целом. Они пытались противопоставить диктатуре большевиков свою диктатуру и переусердствовали по части жестокости, оттолкнув от себя население.

Офицеры контрразведки арестовывали крестьян, избивали, издевались над арестованными. Возмущенный происходящим председатель Архангельской губернской земской управы описывал генералу Миллеру, как действуют его подчиненные: «Помещение военного контроля. Допрос нескольких солдат, допрашивают офицеры военно-регистрационной службы. Требуют назвать определенные фамилии. Солдаты не знают. Ругань. Беспощадное битье… Окровавленных и истерзанных, одних выводят, других вытаскивают».

Уже после окончания Гражданской войны, в Париже, Владимир Иванович Игнатьев, тоже народный социалист и управлявший отделом внутренних дел в правительстве Чайковского, писал бывшему премьеру:

«Вспомните, Николай Васильевич, хотя бы наш север, Архангельск, где мы строили власть, где мы правили! И вы, и я были противниками казней, жестокостей, но разве их не было? Разве без нашего ведома на фронтах (например, на Пинежском и Печоре) не творились военщиной ужасы, не заполнялись проруби живыми людьми? Да, мы этого, к сожалению, в свое время не знали, но это было, и не падает ли на нас, как на членов правительства, тень за эти злодеяния?

Вспомните тюрьму на острове Мудьюг, в Белом море, основанную союзниками, где содержались «военнопленные», то есть все, кто подозревался союзной военной властью в сочувствии большевикам. В этой тюрьме начальство — комендант и его помощник — были офицеры французского командования, и что там, оказывается, творилось? Тридцать процентов смертей арестованных за пять месяцев от цинги и тифа. Держали арестованных впроголодь, избиения, холодный карцер в погребе и мерзлой земле…»

Такая власть не могла пользоваться народной поддержкой. 20 июля 1919 года взбунтовался 5-й пехотный полк белой армии в Чекуеве. Это помогло красным взять город Онега. Архангельск оказался под угрозой. Начали бунтовать 6-й и 7-й пехотные полки. Осенью 1919 года союзники приступили к эвакуации. Первыми уехали французы, итальянцы, сербы и американцы (их потери на Севере России составили пятьсот человек). В октябре 1919 года ушли англичане — последними.

Капитан Х. С. Мартин писал главе военной миссии США полковнику Дж. Раглсу: «Я верил тогда и верю сейчас, что мощное содействие союзников Северной России могло спасти ситуацию. Люди на Русском Севере ожидали от союзников спасения и в то же время ждали помощи в создании ядра боеспособной армии для борьбы с большевизмом».

Почему же не получилось? Экспедиционный корпус был слишком маленьким. Союзники плохо сотрудничали между собой и с Белым движением: «Правда состояла в том, что мы вели войну с большевизмом. Все это знали. Тем не менее ни одно правительство союзной страны не обозначило такой цели интервенции».

Офицеры Антанты рассматривали высадку как операцию против главного врага — Германии, поэтому и руководили военными операциями. Но белые офицеры обижались, не желали подчиняться иностранцам. Еще больше они боялись предстать перед местным населением в роли марионеток. Поговаривали, что англичане намерены превратить Русский Север в колонию.

Участники и историки войны на Севере сильно преувеличивали роль интервенции, считает Людмила Геннадьевна Новикова (см. «Отечественная история», № 4/2007):

«Идеология Белого движения, консолидировавшегося на основе патриотических лозунгов освобождения страны от «позорного Брестского мира и предателей Родины — большевиков», включала в себя значительную дозу российского имперского национализма. Белые испытывали панический страх перед перспективой оказаться такими марионетками. Они пытались всемерно ограничить союзное вмешательство во внутрироссийский конфликт и противопоставить себя интервентам. Это внутреннее противодействие интервенции со стороны белой политической и военной элиты отчасти способствовало прекращению союзной помощи Белому движению…

Союзная военная помощь и материальные поставки были существенны, но они оказались недостаточны, чтобы решающим образом изменить положение на фронте. В то же время интервенция внесла смятение в ряды белого руководства и породила многие внутренние конфликты, которые способствовали ослаблению белых сил».

Примерно те же самые настроения подметил писатель Всеволод Николаевич Иванов, служивший в Омске в пресс-службе адмирала Колчака: «Все чаще и чаще стали подходить эшелоны с английским типичным серо-зеленым обмундированием с широкими фуражками штатского образца, с лямками через плечо, поддерживавшими подсумки с патронами, с короткими шинелями, с ботинками либо с гетрами, либо с обмотками… И эти с чужого плеча обноски так намозолили глаза, что сибиряки стали колчаковцев принимать за иностранцев. И какая агитация могла бы заставить замолчать Москву, что Англия посылает в Сибирь свои войска, пытаясь захватить «богатства Сибири и Урала»?»

Осенью 1918 года во Владивостоке разместилось одиннадцать генеральных консульств и семь иностранных военных представительств. Иностранные офицеры находились при штабе адмирала Колчака. Многим сибирякам и дальневосточникам не нравилось тесное сотрудничество белых с иностранцами.

На Севере после отъезда англичан белые офицеры, которым надоело подчиненное положение при союзниках, поздравляли друг друга. Но уход иностранных войск стал губительным для Белого движения. Северный фронт белой армии продержался всего пять месяцев. Белые пытались мобилизовать крестьян для борьбы с красными. Крестьяне готовы были защищать свои деревни, но не желали воевать далеко от родных мест. 19 февраля 1920 года Красная армия взяла Архангельск. Генерал Миллер эмигрировал в Норвегию, потом перебрался во Францию. Его имя еще возникнет на страницах этой книги…

4 декабря 1918 года «Джордж Вашингтон» (бывший немецкий пассажирский лайнер) вышел из нью-йоркской гавани. На борту находилась американская делегация во главе с президентом Соединенных Штатов Вудро Вильсоном, отправлявшаяся на Парижскую мирную конференцию. Первая мировая война завершилась, и державы-победительницы решали судьбу проигравших. Из обломков Германской, Австро-Венгерской, Оттоманской империй рождались новые государства.

Президента Вильсона сопровождали лучшие эксперты страны, а также французский и итальянский послы в США. Вильсон был первым американским президентом, который поехал в Европу. Противники упрекали его в том, что он нарушает конституцию. Даже его сторонники полагали, что он поступает неразумно: президент не должен сам заниматься текущими переговорами.

Один британский дипломат ехидно заметил: Вильсона влекло в Париж, как дебютантку на первый бал. На мирной конференции американский президент предстал перед человечеством в роли главного миротворца, к которому все прислушиваются.

Его друг и советник по внешнеполитическим делам Эдвард Мэнделл Хауз уже находился в Европе. Звание полковника полиции он получил от губернатора штата Техас, где владел хлопковой плантацией и банком и занимался политикой. Помог избранию Вильсона на президентских выборах 1912 года и стал его ближайшим помощником по международным делам. Эдвард Хауз не получил никаких должностей в администрации, но в Белом доме в его распоряжение выделили две комнаты (см. «Вопросы истории», № 7/2005).

Президент ему очень доверял:

— Нет никого кроме вас, кто так хорошо знаком с моей точкой зрения, и я не желаю, чтобы кто-нибудь другой пытался ее интерпретировать.

Полковник Хауз исходил из того, что Соединенным Штатам необходимо участвовать в решении болезненных европейских проблем, иначе опять возникнет всеобщая война, которая ударит по американским интересам.

У Вильсона был свой круг советчиков. В группу входили больше сотни ученых, преподавателей, литераторов, включая известного историка Элиота Морисона и знаменитого журналиста Уолтера Липмана. Они готовили для президента предложения относительно условий заключения мира и рисовали карты будущей Европы.

«Во время Первой мировой войны, — писал профессор Сэмюэль Харпер, американский русист, — многие американцы начали понимать, что события, происходящие в далекой России, касаются их и даже оказывают влияние на их жизнь. Интерес общественности к этой неизвестной стране то усиливался, то падал в годы войны, но мне кажется, что среди вдумчивых людей подлинный интерес к России возрастал все время».

Но ни Америка, ни другие страны не знали, как относиться к правительству большевиков.

В 1918 году глава крупнейшей в Европе Могилевской епархии католической церкви архиепископ Эдвард фон Ропп писал в Ватикан: «Власть Ленина и большевиков носит временный, переходный характер; она не в состоянии восстановить экономику и сельское хозяйство, а также законность и авторитет государства… Россию постигло Божье наказание, исчезли все моральные ограничения».

Премьер-министр Великобритании Дэвид Ллойд Джордж хотел, чтобы Россия участвовала в конференции в Париже, где обсуждались условия мира с Германией и ее союзниками и определялись принципы послевоенного переустройства Европы. Нельзя же делать вид, словно России не существует.

Он не любит большевиков, признавался Ллойд Джордж, но можно ли их не признавать? Когда-то после Французской революции Англия уже совершила ошибку, не признав революционную власть и поддержав свергнутых аристократов:

— Это привело страну к войне, которая продолжалась двадцать пять лет.

Ллойд Джордж, решительный человек с репутацией борца за справедливость, пережил страшную трагедию — погибла его любимая дочь. Это настроило Ллойд Джорджа на религиозный лад. Премьер-министр испытывал симпатию к русскому народу:

— В мировую войну русские войска сражались без оружия и боеприпасов, их предало их собственное правительство. Что же удивляться, что отчаявшиеся русские восстали?

А вот тогдашний премьер-министр Франции Жорж Клемансо считал большевиков агентами немцев и осуждал их методы. В юности он видел жестокость толпы и потопленную в крови Парижскую коммуну. Он опасался, что одно только появление делегации большевиков воодушевит опасных французских радикалов, возникнут паника и уличные мятежи, правительству придется пустить в ход силу. Клемансо сказал, что уйдет в отставку, если большевиков пригласят на мирную конференцию в Париже.

Западные либералы не спешили строго судить большевиков, считая, что им нужно дать шанс. Но разгон всенародно избранного Учредительного собрания в январе 1918 года, расстрел царской семьи и отказ платить долги шокировали общество. Очень многие французы купили российские облигации и в результате потеряли свои деньги.

Тем не менее президент Вудро Вильсон считал, что большевики сделали неплохое дело — отняли власть у правительства и большого бизнеса, чтобы дать больше свободы отдельной личности. Вильсон и Ллойд Джордж исходили из того, что прежний режим противоречил интересам человека и логично, что его свергли.

— Проблема с нашим премьер-министром, — жаловались британские политики, — состоит в том, что Ллойд Джордж сам в какой-то степени большевик. Из всех фигур на мировой арене он предпочитает Троцкого.

Но большинство западных политиков большевикам не симпатизировали. Распространение радикальных коммунистических идей их пугало.

Государственный секретарь США Роберт Лансинг писал: «Большевизм обращается к неразумной и грубой части человечества с призывом отобрать у мыслящих и добившихся успеха в жизни людей их права и собственность и ввергнуть их в состояние рабства… Большевизм наиболее отвратителен и уродлив из всего того, что было когда-либо создано человеческим разумом. Он апеллирует к низменным страстям и находит своих поклонников среди преступных, развращенных и умственно отсталых людей…»

Лансинг сформулировал свое понимание большевизма:

— Если желудки пусты — будут большевики, если желудки полны — не будет большевиков.

Многие считали, что большевистские идеи проникают на Запад, потому что люди в тоске — крестьяне остались без земли, рабочие без работы, женщины без надежды. Надо позаботиться о том, чтобы исчезли причины, порождающие большевизм. Ллойд Джордж заметил одному британскому журналисту:

— А вы не думаете, что большевизм умрет сам по себе? Европа очень сильна.

Тем временем противники ленинского правительства призывали Антанту вмешаться и остановить большевиков. Об этом просили русские генералы и дипломаты, давние партнеры европейцев. А к кому же им еще обратиться за помощью против немцев и большевиков, как не к союзникам по Великой войне? Организовать мощную антибольшевистскую армию собственными силами не получалось, а союзники могли стать надежной опорой в борьбе против коммунистов.

Российские эмигранты, собравшись в Лондоне, в июне 1918 года обратились к американскому президенту: «Как русские люди, разделяющие демократические цели войны, не раз указанные Вами в Ваших речах и нотах, мы говорим: идите в Россию, пока не поздно. Это необходимо для нашей Родины, это необходимо для самих союзников, это необходимо для будущих поколений, так как без возрождения России никакой мир не будет прочен».

Обращения вызывали сочувствие и понимание. Да разве большевики представляют всю Россию, соглашались западные политики. Существуют ведь еще и белые правительства. Разве не они наши настоящие союзники и партнеры?

Но кого все-таки поддержать? Вот вопрос, который волновал европейцев и американцев.

Американский дипломат Девитт Клинтон Пул отправился в Ростов-на-Дону под предлогом открытия консульства, оттуда перебрался в Новочеркасск. Ему было велено разобраться, что там происходит. Именно в казачьей столице родилась белая армия, поскольку на просьбу «дать приют русскому офицерству» откликнулся атаман войска Донского Каледин.

Алексей Максимович Каледин с юности избрал военную стезю, окончил Николаевскую академию Генерального штаба. Сослуживцы считали его честным, смелым, упрямым и, может быть, несколько угрюмым. Насколько он был счастлив в военной карьере, настолько несчастлив в личной жизни. Его единственный сын в двенадцать лет утонул, купаясь в реке.

Первую мировую войну будущий атаман Каледин начал в роли командующего 12-й кавалерийской дивизией. Он был ранен, награжден. Генерал Алексей Алексеевич Брусилов поставил его сначала во главе корпуса, а весной 1916 года, возглавив Юго-Западный фронт, передал Каледину свою 8-ю армию.

Каледин участвовал в знаменитом Луцком прорыве, который при советской власти стал именоваться Брусиловским (поскольку Брусилов перешел на сторону советской власти). В мае 1916 года Каледин участвовал в наступлении Юго-Западного фронта и добился большого успеха. Получил погоны генерала от кавалерии.

Командующий фронтом Брусилов телеграфировал Каледину: «Слава и честь 8-й армии с Вами во главе. Не нахожу слов благодарности за беспримерную быструю решительную боевую работу… Низко кланяюсь славным частям 8-й армии».

Каледин писал жене: «Ты знаешь, как я всегда сердился, когда ты (еще до войны) начинала мечтать о моей карьере, повышении и т. д. Разве, милая, недостаточно того, что судьба нам послала? Не следует ее искушать и говорить еще о чем-нибудь… Мое имя, сделавшее всероссийский шум, скоро совершенно забудется. Я не буду в претензии, лишь бы Бог дал мне успешно выполнить мою задачу (даже маленькую) до конца и лишь был бы общий успех наших армий. Поэтому, дорогая, мечтай только об этом и, пожалуйста, не возмечтай, что твой муж какая-то особая птица, а ты, его жена, важная дама…»

Каледин спокойно перенес отречение императора и Февральскую революцию, но он тяжело переживал распад вооруженных сил. Сдал свою армию генералу Лавру Георгиевичу Корнилову и вернулся на Дон.

События на Дону развивались не в пользу советской власти. В 1917 году донское казачество пыталось отгородиться от остальной России. После почти двухсотлетнего перерыва 26 мая 1917 года в Новочеркасске собрался Большой войсковой круг — один делегат избирался от пяти тысяч населения или от пятисот казаков-фронтовиков.

В области войска Донского жило полтора миллиона казаков — это половина сельского населения, но им принадлежало три четверти всей земли. При царях воинская повинность казачества компенсировалась определенными привилегиями, в первую очередь казаков щедро наделяли плодородной землей, что вызывало зависть соседей-крестьян и переселенцев. Из-за земли здесь и воевали, поскольку на нее претендовало и местное малоземельное крестьянство, почти миллион человек, а главное — крестьяне — переселенцы с севера и перенаселенного центра страны. Таких крестьян казаки называли иногородними и отказывали им в праве на постоянное жительство и на землю, они могли быть либо арендаторами, либо батраками.

Большой войсковой круг отверг претензии соседей-крестьян на передел угодий: «Земля принадлежит казакам!» Иногородних насчитывалось от восьмисот тысяч до миллиона. Они ненавидели казаков и приняли самое деятельное участие в кампании расказачивания.

Генерал Каледин выставил свою кандидатуру в войсковые атаманы. Казаки встретили прославленного генерала аплодисментами и охотно за него проголосовали.

27 декабря 1917 года в Смольном нарком по делам национальностей Иосиф Виссарионович Сталин первым декларировал политическое недоверие к казакам. Ему поручили принять делегацию донцов, которые не желали конфликтовать с Москвой и прямо спросили, что именно советская власть ставит в вину атаману Каледину?

— Каледин организует контрреволюционные силы, — объяснил Сталин, — не пропускает грузов хлеба и угля, вносит расстройство в хозяйственную жизнь страны, то есть наносит революции самый чувствительный удар.

Казаки обращали внимание советского наркома на то, что Каледин избран «не буржуями и мироедами, а трудовым казачеством», которому, выходит, советская власть объявляет войну.

— Мы стараемся объяснить трудовому казачеству, куда ведет его Каледин, — хладнокровно отвечал Сталин. — Но история знает, что иногда убеждаешь-убеждаешь друзей, а они не понимают. Нам приходится бить Каледина, а рикошетом и трудовое казачество.

Казаки обещали, что они сами наведут порядок на Дону, и просили не присылать из Москвы карательные отряды.

— Вы, господа, не представляете никакой силы, — отверг это предложение Сталин, — следовательно, нет никаких гарантий, что ваше обещание устранить контрреволюционное гнездо на Дону будет исполнено. А потому отозвать посланные против Дона войска и прекратить начатую борьбу мы не можем. Единственно, что я могу обещать, — так это то, что мы примем все меры к тому, чтобы не пролить ни одной лишней капли крови народной. А войска как посылались, так и впредь будут посылаться на Дон для угрозы и для пропаганды наших идей.

Беседа в Смольном окончательно поссорила казаков с большевиками.

Атаман Каледин согласился принять русское офицерство, и на Дон со всей страны устремились офицеры, кадеты, юнкера. Недавний Верховный главнокомандующий российской армией генерал от инфантерии Михаил Васильевич Алексеев первым приехал в Новочеркасск. Он обещал сформировать Добровольческую армию, которая восстановит в России законную власть.

В ноябре 1917 года, почти сразу после того, как власть в центре России перешла к большевикам, в Новочеркасске была сформирована первая часть Добровольческой армии — сводная офицерская рота. В декабре образовали еще несколько офицерских рот, которые впоследствии развернули в батальоны.

Восхищавшаяся белой армией Марина Цветаева писала:

Не лебедей это в небе стая:

Белогвардейская рать святая…

Старого мира — последний сон:

Молодость — Доблесть —

Вандея — Дон…

И в словаре задумчивые внуки

За словом «долг» напишут слово «Дон».

27 декабря 1917 года первые офицерские формирования стали называться Добровольческой армией. Хотя какая это была армия — всего несколько тысяч человек! Без денег, оружия и амуниции.

В распоряжении генерала Алексеева — создателя Добровольческой армии — не было никаких средств. Человек, который еще недавно распоряжался миллиардным военным бюджетом великой державы, теперь вынужден был в хлопотах бегать по всему городу, чтобы найти десяток кроватей, несколько пудов сахара, обогреть, накормить и приютить бездомных офицеров.

«Я застал генерала Алексеева в вагоне, где он жил, — вспоминал бывший депутат Думы Василий Витальевич Шульгин. — Он говорил о том, что армии прежде всего нужна база, где она могла бы собраться. Что этой базой он избрал Дон, который хотя шатается, но все-таки еще держится. Что не может быть другого принципа, как добровольное вступление в армию. Что он убежден: дисциплинированный отряд, имеющий военные знания и опыт, возьмет в конце концов верх над всеми «революционными армиями» с их комиссарами. И что он, Алексеев, исполняет свой долг, а там — что Бог даст».

Алексеева спрашивали:

— Откуда вы получаете средства для существования?

— Средства главным образом добываются путем добровольного пожертвования от частных лиц, — ответил Алексеев. — Кроме того, не скрою от вас, что некоторую поддержку мы имеем от союзников, ибо, оставаясь верными до сих пор союзным обязательствам, мы тем самым приобрели право на эту с их стороны поддержку…

Донское правительство ассигновало ему четырнадцать миллионов рублей. Французская военная миссия обещала генералу сто миллионов рублей, если он восстановит армию, которая продолжит войну с Германией, но выделила всего триста тысяч. Англичане не дали ничего.

Атаман Каледин отправил казачьи части в Ростов, чтобы навести в городе порядок. Ростовчане восторженно встречали атамана. Его автомобиль проехал по Большой Садовой улице через ликующую толпу. Каледин сидел молча, погруженный в свои мысли. Автомобиль остановился, и атаману устроили овацию — цветы, крики.

Каледин сделал властный жест, и толпа затихла.

— Не надо устраивать мне оваций, — сказал он. — Я не герой, и мой приезд не праздник. Не счастливым победителем въезжаю я в ваш город. Пролилась кровь — и это не повод для радости. Мне тяжело. Я всего лишь исполняю свой гражданский долг.

Американский дипломат рекомендовал поддержать генералов Каледина и Алексеева и их «Союз защиты Родины и Свободы». Обоих генералов хорошо знали в странах Антанты как соратников по совместной войне против Германии. Американец сообщил в Вашингтон, что формирующейся белой армии нужны деньги, оружие и боеприпасы.

Государственный секретарь США Роберт Лансинг пришел к выводу, что русское кадровое офицерство — единственное реальное ядро организованного сопротивления большевикам, предателям общего дела. Но законы запрещали американскому правительству финансировать атамана Каледина, потому что его власть не была признана Соединенными Штатами. Поэтому доллары предстояло передать англичанам и французам, чтобы они вручили их Каледину. Британское правительство тоже выделило деньги для Каледина — через посольство в Тегеране, оттуда через Тифлис их предстояло доставить в Новочеркасск. Но события в России развивались так стремительно, что все планы иностранных дипломатов рушились.

Казаки считались оплотом царского трона, но оказались настроены очень революционно. Казачество вовсе не было единым, напротив, раздираемо противоречиями между казачьей массой и казачьей аристократией, между радикально настроенными жителями Верхнего Дона и более умеренными жителями Нижнего Дона.

Атаман Каледин поддержал создание Добровольческой армии, но его собственные позиции оказались слабыми — с фронта вернулись казачьи полки, благодарные Ленину и Троцкому, покончившими с Первой мировой войной.

Фронтовики были недовольны Калединым за то, что он пустил на Дон белых генералов, втягивающих их в гражданскую войну. Генералы действительно надеялись превратить Юг России в антибольшевистский оплот. Верили в монархизм казаков, готовились к походу на Москву.

Но казаки не собирались втягиваться в большую политику, в дела, далекие от их нужд. Фронтовики восстали против атамана и его политики. Когда донцы не поддержали атамана, Каледин взял свои слова назад. Попросил белых офицеров покинуть Новочеркасск. А казакам предложил действовать по своему усмотрению: присоединиться к Добровольческой армии или просто бежать от советских войск.

29 января 1918 года в своем кабинете в атаманском дворце Каледин сказал членам правительства:

— Наше положение безнадежно. Население не только не поддерживает нас, оно враждебно к нам. У нас нет сил и нет возможности сопротивляться. Я не хочу лишних жертв и кровопролития, поэтому слагаю с себя полномочия атамана.

«Боевой генерал, который, не колеблясь, посылал десятки тысяч людей на верную смерть, сам оказался душевно неспособен к самой жестокой войне, войне гражданской, — писал известный публицист Петр Бернгардович Струве. — Я эту неспособность к гражданской войне прочел на лице Каледина с потрясающей ясностью в том незабываемом для меня последнем заседании Донского правительства…»

Алексей Максимович Каледин покончил с собой 29 января 1918 года в 14 часов 32 минуты. В маленькой комнате своего брата Василия на железной койке. В этот день в атаманском дворце все готовились к бегству. Переодевались в штатское…

Атаман оставил генералу Алексееву, одному из создателей Добровольческой армии, горькое предсмертное письмо:

«Вы отчаянно и мужественно сражались, но не учли того обстоятельства, что казачество идет за своими вождями до тех пор, пока вожди приносят ему лавры победы, а когда дело осложняется, то они видят в своем вожде не казака по духу и происхождению, а слабого предводителя своих интересов и отходят от него.

Так случилось со мной и случится с Вами, если Вы не сумеете одолеть врага; но мне дороги интересы казачества, и я Вас прошу щадить их и отказаться от мысли разбить большевиков по всей России. Казачеству необходимы вольность и спокойствие; избавьте Тихий Дон от змей, но дальше не ведите на бойню моих милых казаков…»

Трагедия Каледина состояла в том, что Дон за ним не пошел. Но надо отдать ему должное — он предпочел умереть сам, нежели отдавать приказы убивать других, чем с таким удовольствием занимались многие вожди Гражданской войны.

Еще один очевидный лидер антибольшевистского движения генерал Лавр Георгиевич Корнилов вскоре был убит при штурме Екатеринодара. Белую армию на Юге России возглавил генерал Антон Иванович Деникин, вовсе не готовивший себя к политической деятельности.

«Среднего роста, плотный, несколько расположенный к полноте, с небольшой бородкой и длинными черными со значительной проседью усами, грубоватым низким голосом генерал Деникин имел репутацию честного солдата, храброго, способного и обладавшего большой военной эрудицией начальника», — таким запомнил своего командующего генерал Петр Николаевич Врангель.

Если большинство вождей революции происходили из дворянских или, как минимум, из хорошо обеспеченных семей, то отец Деникина, Иван Ефимович, был крепостным крестьянином в Саратовской губернии. Антон Иванович поступил в Киевское юнкерское училище — военную карьеру выбрал под влиянием отца, рано ушедшего из жизни. Распорядок жизни в училище был суровым — юнкеров кормили и одевали как солдат, платили им солдатское жалованье — двадцать две с половиной копейки в месяц.

Во время Русско-японской войны Антон Иванович написал рапорт с просьбой отправить его на передовую. Его назначили начальником штаба дивизии, но он рвался в бой. Несколько раз сам поднимал солдат в атаку. В Первую мировую получил под командование 4-ю бригаду, которую в 1915 году развернули в дивизию. Деникин удостоился Георгиевских крестов III и IV степени, георгиевского оружия с бриллиантами — редкая награда за личный подвиг.

Приняв на себя командование добровольческой армией, генерал Деникин устроил офицерское собрание и сказал:

— Наша единственная задача — борьба с большевиками и освобождение от них России. Я сражаюсь только за Россию, и будьте покойны, в тот день, когда я почувствую, что биение пульса армии расходится с моим, я немедля оставлю свой пост.

Он так и поступит, когда почувствует, что армия винит его в неудачах. Надо отдать должное Антону Ивановичу. Он не был ни диктатором, ни властолюбцем.

7 января 1918 года в Новочеркасске Антон Иванович женился. В городе было неспокойно, на улицах стреляли. Дабы не привлекать нежелательного внимания, на свадебную церемонию пригласили только четырех свидетелей-офицеров. Каледин предложил отметить приятное событие маленьким приемом. Антон Иванович с благодарностью отклонил приглашение ввиду более чем тревожного положения в городе. С этой скромной свадьбы началась семейная жизнь Деникина.

Военная и политическая карьера генерала в конечном итоге сложилась неудачно. Но в семейной жизни он был счастлив. Он заслужил это счастье не тем, что бросал к ногам любимой женщины драгоценности пригоршнями или море цветов… Биографы Деникина отмечают, что Антон Иванович был лишен практической жилки. Вел аскетический образ жизни. Жена главнокомандующего сама готовила, он ходил в дырявых сапогах. Больше всего генерал боялся обвинений в расточительности. Он смог одеться, когда англичане прислали для Добровольческой армии обмундирование.

Деникин был уверен, что родится мальчик, говорил, что назовет его Иваном. Антону Ивановичу к тому времени уже исполнилось сорок шесть лет. Он очень рассчитывал на наследника. Роды оказались тяжелые, врачи совещались с Деникиным — а он в это время находился на фронте: что им делать, если придется выбирать, кому сохранить жизнь: матери или ребенку? Антон Иванович телеграфировал, что просит спасти жену. Но, к счастью, делать этот страшный выбор не пришлось. Родилась девочка, которую счастливый отец назвал Мариной.

Генерал Деникин обратился за помощью к странам Антанты как очевидным союзникам в войне против большевиков.

Англия, Франция и Америка все еще сражались с Германией. Когда большевики сговорились с Берлином и подписали сепаратный мир, они стали врагами Антанты. Тем временем революционная смута началась в самой Германии. В Баварии и Венгрии образовались коммунистические правительства. Попытку взять власть коммунисты предприняли в Берлине и Вене. Русской революции боялись как пугающего хаоса, который втягивает в себя всю Европу.

Пока союзники определялись, помогать Белому движению или нет, противники большевиков убежденно говорили, что Европа выступила им на помощь. Сами верили в собственные слова. И большевики им верили.

Ярославское восстание, или Глоток свободы в сгоревшем городе

«В Петербурге сидеть и бездействовать было и противно и голодно. И кроме того, хотелось почувствовать себя опять человеком сцены, артистом. Я задумал дать ряд концертов в провинции, в приволжских городах, куда большевизм еще не успел докатиться во всей своей столичной мерзостности…»

Так летом 1918 года знаменитый в ту пору исполнитель цыганских романсов Юрий Морфесси оказался в городе Ярославле.

«Не могу не вспомнить моих частых обедов на пристани, — вспоминал Ярославль философ Федор Степун, — белые пароходы, белые чайки, перламутровые стерляди с зеленой петрушкой во рту, желтые ломтики лимона, золотистый «Haut-Sauternes» в стакане, солнечные полуденные блики по всей шири реки — ах, как хорошо было! И не потому только, что у меня вся жизнь была впереди, а потому, что в жизни было меньше зла и безумия, чем теперь».

В Ярославле Юрий Морфесси вместе с танцовщицей и пианистом-аккомпаниатором разместились в отеле «Бристоль». Черноволосый и темноглазый красавец, грек по происхождению, Морфесси начинал в опере, но быстро перешел в оперетту. Пел в варьете, в концертных залах. А потом и вовсе ушел на эстраду.

Певец ехал на гастроли, а попал на войну. Но кто мог предвидеть, что кровавая трагедия разыграется в этом дивном волжском городе? При незримом участии союзнических войск. Роль Антанты в этой истории очень символична…

На Леонтьевском кладбище, неподалеку от железнодорожной станции Всполье, в ночь с 5 на 6 июля 1918 года собралось около ста бывших офицеров царской армии. Это были участники заговора. Рядом с кладбищем находились артиллерийские склады. Помощник начальника складов тоже входил в подпольную организацию, поэтому караул не сопротивлялся. Офицеры забрали пулеметы, винтовки, патроны. Нашли даже несколько орудий.

Заговорщики заняли город без боя. Утром 6 июля 1918 года горожане приветствовали офицеров криками «ура» и бросанием вверх шапок. Никто не встал на защиту большевиков. Это была Гражданская война. В стране — хаос. Люди пребывали в растерянности. Не знали, на кого надеяться и кого поддерживать. Власть валялась под ногами. Надо было только нагнуться, чтобы ее подобрать. Или, точнее, взять винтовку, чтобы захватить власть и заставить людей подчиниться.

Всех поразила легкость, с которой большевики утратили власть над крупным городом, находящимся всего в нескольких часах от Москвы. Ярославль стоит на Волге, через него проходит важная железная дорога. Поэтому город называют северными ключами к Москве. Если сравнительно небольшая группа офицеров под аплодисменты народа берет власть в крупном губернском городе, то, может быть, дни большевиков в России сочтены?

Руководил заговорщиками бывший полковник царской армии Александр Петрович Перхуров. Он объявил себя командующим вооруженными силами Ярославского района Северной добровольческой армии. В городе расклеивали подписанную им листовку: «Граждане! Власть большевиков свергнута. Те, кто несколько месяцев назад обманом захватил власть и затем путем неслыханных насилий и издевательства над здоровой волей народа держал ее в своих руках, те, кто привел народ к голоду и безработице, восстановил брата на брата, разделил по карманам народную казну, — теперь сидят в тюрьме и ждут возмездия».

Арестованных большевиков держали в плавучей тюрьме — на барже с дровами, которая стояла на Волге. Сразу убили двоих: председателя исполкома Ярославского совета Давида Закгейма и комиссара Ярославского военного округа Семена Нахимсона — как большевиков и как евреев. Нахимсона арестовали и посадили в каземат, а потом вывели во двор и расстреляли. Труп Закгейма выволокли на Духовскую улицу, где, как вспоминали ярославцы, «он в течение нескольких дней валялся и служил предметом издевательства проходивших мимо хулиганов и черносотенцев. Когда труп окончательно разложился, его сбросили в канаву».

Смена власти приободрила всех, кто уже пострадал от революции, в первую очередь профессиональных военных.

«Я тотчас отправился в штаб Добровольческой армии, — вспоминал бывший полковник Петр Фомич Злуницын. — По дороге встретил знакомую певицу — артистку Барковскую. Она очень обрадовалась мне:

— Вы какими судьбами, Петр Фомич? Вот и отлично! Поможете нам большевиков бить. Мы так много слышали о храбрости вашего полка. Пойдемте в штаб.

По дороге Барковская рассказала, как город оказался во власти восставших. Она была в близких отношениях со всеми политкомиссарами и красными командирами. По ее предложению в день восстания был устроен ужин, на котором присутствовало много женщин и коммунистического начальства. К ночи все перепились, и переловить их не представляло затруднения…»

Эпизод с вечеринкой — байка. Но молодая, красивая женщина в кожаной куртке, с револьвером у пояса запомнилась многим ярославцам, пережившим восстание! Это была Валентина Николаевна Барковская, артистка Интимного театра, а точнее — камерного театра, театра миниатюр для своих, появившегося в городе как раз летом 1918 года. Это не кабаре со стриптизом, ничего эротического. А еще Барковская открыла при театре свой салон. Это была решительная женщина с авантюрной жилкой, что так привлекает мужчин.

«В Севастополе я познакомилась с Дмитрием Васильевичем Ботельманом, — рассказывала Валентина Николаевна. — Он был молодой поручик, только что вернувшийся с японской войны. Мы полюбили друг друга. Муж по моему настоянию освободился от военной службы и тоже пошел на сцену. До начала мировой войны мы играли в разных городах в России… После объявления войны мой муж был призван на военную службу. Но он был тяжело ранен и освобожден от воинской повинности. После полного выздоровления опять поступил на сцену… Мы подписали контракт в Ярославле в Интимный театр на три месяца, считая со второго дня Пасхи…»

Вот уж ей ярославское восстание показалось увлекательным приключением. Валентина Барковская ощущала себя в восставшем городе, как на огромной сцене.

«В коридоре штаба меня представили полковнику Перхурову, — вспоминала Барковская. — Он просил поскорее распорядиться чаем и куда-нибудь, до прибытия сестер, поместить раненых. Раненых мы поместили в одну из комнат на столах, потом появились сестры и доктор, которые ими занялись, а ко мне подбежал офицер, что полковник приказывает отправиться в хлебную лавку и немедленно привезти хлеба. Вслед за хлебом меня послали на двор гимназии, где находился вещевой склад, присмотреть, как отбирают для солдат шинели, чтобы не раскрали. Так совершенно незаметно для меня самой навалилась на меня и эта работа…»

Она всегда мечтала о главной роли. И она ее получила — в драме, которую придумал знаменитый революционер Борис Викторович Савинков. Вождь Боевой организации партии эсеров и фактический руководитель Военного министерства во Временном правительстве, Савинков вел с большевиками свою личную войну.

«Я буду бороться, пока стою на ногах, — писал Савинков за полгода до восстания в Ярославле. — Бороться за Россию. Пусть «товарищи» называют меня «изменником» и «продавшимся буржуазии». Я верю, что единственная надежда — вооруженная борьба. И надежды этой я не оставлю».

Борис Савинков с его бешеной энергией, с его даром убеждать, с его почти дьявольским обаянием взялся организовать антибольшевистское восстание.

«В начале марта 1918 года, — вспоминал Савинков, — кроме небольшой Добровольческой армии, в России не было никакой организованной силы, способной бороться против большевиков. В Петрограде и Москве царили уныние и голод. Казалось, страна подчинилась большевикам».

В Москве, под боком у ВЧК, Савинков создал тайную организацию «Союз защиты Родины и Свободы». Завербовал в нее две тысячи человек и намеревался поднять восстание сразу в нескольких городах. «В июне 1918 года, — вспоминал Савинков, — был выработан окончательный план вооруженного выступления. Предполагалось: в Москве убить Ленина и Троцкого и одновременно выступить в Рыбинске и Ярославле, чтобы отрезать столицу от Архангельска, где должен был высадиться десант союзников…»

Савинков взял себе в помощники полковника Перхурова. Тот окончил Академию Генерального штаба, прошел Первую мировую, командовал артиллерийским дивизионом на Северном фронте. В декабре 1917 года офицерские звания отменили. Солдат Перхуров по возрасту подлежал демобилизации.

«Семью я застал в плохом положении, — рассказывал Перхуров, — жена потеряла зрение, сын маленький. Была надежда на дочь, которая служила на Содовом заводе, но ее уволили как дочь офицера. Самому найти работу — бывшему полковнику — было невозможно. Поехал в Москву. Полковники Троицкий и Григорьев поступили в артель по разгрузке шпал. Хотел туда пристроиться…

Когда в конце семнадцатого я был выброшен за борт, я столкнулся с действительной жизнью людей: сплошные жалобы, плач, когда отбирают последнее. На станциях видел сценки, когда забирали последние два-три пуда. Видел женщину, которая сошла под поезд с криком: «Если отобрали хлеб, кормите моих детей». Я решил встать на сторону недовольных. Люди, у которых отбирают хлеб, имеют право протестовать…»

Полковника Перхурова Савинков отправил в Ярославль. «Мы получили сведения, — вспоминал Перхуров, — что в Верхнем Поволжье население изнывает под бременем реквизиций, разверсток, голодает — купить хлеба нельзя, словом, готово выступить против Советской власти с кольями и дрекольями».

Савинков напутствовал полковника: продержитесь всего четыре дня. Скоро подоспеют союзники — солдаты стран Антанты. Так рождался миф о союзных армиях, спешащих на помощь белым. В это хотелось верить, и верили.

«Французы, — рассказывал Перхуров, — обещали высадить десант, который поможет и в борьбе против Германии, и в устройстве нашей внутренней жизни… Они назначили срок высадки между 4 и 8 июля…»

Савинков легко давал обещания и не считал грехом ложь во спасение.

«Я не надеялся на удачу в Ярославле, — признавался Савинков. — Зато был уверен, что мы без особого труда овладеем Рыбинском. В Рыбинске наше тайное общество насчитывало до четырехсот отборных офицеров, большевистский же гарнизон был немногочислен. В Ярославле соотношение сил было гораздо хуже… Как это часто бывает, произошло обратное тому, чего мы ждали. В Рыбинске восстание было раздавлено. Я послал офицера предупредить Перхурова, что в этих условиях бессмысленно выступать в Ярославле. Офицер не успел. Перхуров уже поднял восстание…»

Иначе говоря, восстание было обречено с первого дня. Никто не мог прийти на помощь мятежному городу. Тем более французская армия. Но ни полковник Перхуров, ни его офицеры об этом не подозревали, пребывали в эйфории, поскольку еще и пришла весть о восстании левых эсеров в самой Москве.

Штаб Перхурова информировал население Ярославля: «Радиотелеграфом получено сообщение, что Московский Кремль, в котором засели большевики, окружен восставшими. Вокзалы находятся в руках восставших против советской власти. Германский посол Мирбах убит разорвавшейся бомбой. Получены сведения, что все Поволжье восстало против советской власти…»

Но все это были слухи. Неумелое восстание левых эсеров в Москве быстро подавили.

9 июля полковник Перхуров объявил мобилизацию в свою армию мужчин в возрасте от восемнадцати до тридцати девяти лет. Положил оклады: командиру полка — шестьсот рублей, обученному бойцу — триста рублей, необученному — двести семьдесят пять. Семейным добавил еще по сто рублей.

Несколько дней казалось, что все удалось, верили, что придут союзники, что восстанут соседи и большевистская власть падет. На самом деле все только начиналось. В Москве долго не могли поверить, что в Ярославле восстание. Потом пытались подавить мятеж местными силами.

«Первые дни, — вспоминал председатель Военно-революционного комитета Северных железных дорог Миронов, — мы пытались взять город ружейной атакой, но у белых было слишком много пулеметов, мы потерпели поражение. Поэтому мы перешли вскоре главным образом к артиллерийскому обстрелу города, и обстрел был беспрерывный, круглые сутки, за исключением глубокой ночи…»

Большевик Александр Громов в первый день восстания принял на себя обязанности коменданта станции Всполье: «Пошли в наступление. Цепи засыпаны были пулеметным огнем поставленных на чердаках пулеметов. Потери большие. Рядом с моим домом, где была квартира, в трактире, угол Сенной площади и Пошехонской улицы, был поставлен пулемет. Приказал сбить этот пулемет. Исполнили… Дом загорелся, загорелся и мой, то есть где была первая моя квартира. После выяснилось: жену перенесли в другой дом через дорогу… Родился сын… Горит и этот дом… Потолок валится… Акушерка бежит, оставляя жену и ребенка. Жена без памяти выползает. Сын, лежа на столе, горит…»

Александр Поляков командовал сводным батальоном, сформированным в Новгороде. Батальон в момент начала мятежа находился на станции Всполье: «На платформах стояли двенадцать новеньких трехдюймовых орудий, было несколько вагонов снарядов. Орудия навели на центр города, где по указанию моей разведки находился штаб белых. Я приказал открыть огонь. Красноармейцы стрелять отказались, говоря, что там есть мирные граждане. Проверив наводку орудия, я сам выпустил четыре снаряда, после чего начали и красноармейцы обстреливать город».

«Канонаду, которая была в Ярославле, не всегда можно было услышать и на фронте в германскую войну, — вспоминал Перхуров. — Я сам артиллерист и знаю, что полевым снарядом нельзя зажечь здание без соломенной крыши. Здесь же горели здания каменные с железными крышами. Потом я узнал, что стреляли зажигательными снарядами…»

«Церкви, самые высокие точки, выгодные для прицела, пострадали прежде всего, — вспоминал Юрий Морфесси. — Они были разнесены так, что не осталось камня на камне. Горели дома, хозяйственные постройки. Весь Ярославль был в огне…»

По своей жестокости артиллерийский обстрел города не знал себе равных. Красных командиров нисколько не останавливало то, что снаряды убивают мирных жителей. Перхуровский штаб обратился за помощью к горожанам: «Заведующий санитарной частью Штаба Северной Добровольческой Армии призывает всех жителей оказывать помощь по уборке трупов, не допускать их до разложения и закапывать в ближайших церковных оградах; фамилии и адреса похороненных следует сообщать в санитарную часть Штаба».

Стояла невыносимая жара. Водокачка была разбита, и в городе ощущался недостаток воды, запретили стирать белье и вообще использовать воду в иных целях, кроме как для питья. Жители набережных рисковали бегать за водой под обстрелом. Некоторые из них не возвращались. На Семеновском спуске к Волге под аркой лежало несколько человек офицеров в полной форме с Георгиевскими крестами, рядом валялись пустые ведра. На другое утро офицеры были раздеты мародерами…

Командование Красной армии широко использовало авиацию. 19 июля чрезвычайный штаб Ярославского фронта докладывал: «Летчиками, прилетевшими из Москвы, совершено два полета над городом для подготовки наступления наших войск. За два полета было сброшено более двенадцати пудов динамитных бомб, большая часть которых, по полученным сведениям, попала в район расположения штаба противника».

От Вологды вдоль железнодорожной линии против восставших действовали войска Северного Ярославского фронта под командованием бывшего офицера царской армии Анатолия Ильича Геккера. А с юга, от Рыбинска, наступали войска Южного Ярославского фронта под командованием Юрия Станиславовича Гузарского, тоже недавнего офицера.

14 июля со станции Всполье Гузарский связался с Москвой: «Если не удастся ликвидировать дело иначе, придется срыть город до основания. Нужно десять вагонов снарядов, среди них химические и зажигательные. Одна тяжелая батарея и особенно артиллеристы, так как здесь нет прислуги даже для половины орудий».

17-го числа его штаб телеграфировал в Москву: город выжжен, весь. Еще через два дня новое донесение: противник сжат в кольцо, можем ликвидировать его за несколько часов химическими средствами. Но поскольку в городе остается мирное население, то для ликвидации противника нам потребуются еще сутки.

Когда с севера к городу приблизились войска Геккера, то оказались под обстрелом артиллерии Гузарского, а связаться с его штабом, чтобы не били по своим, не могли: «Связи никакой не было, и вследствие плохой квалификации наших артиллеристов мы сильно друг другу вредили — ввиду перестрелки через город с обеих сторон…»

Через Москву Гузарскому передали телеграмму: «Немедленно прекратите огонь по северному берегу Волги, наши несут потери…»

Военный комиссар Ярославского округа Василий Платонович Аркадьев телеграфировал в Москву, в оперативный отдел Наркомата по военным делам: «Предприняли наступление. Сначала имели успех, затем ввиду утомления и упадка духа сила удара стала ослабевать, местами ото шли на прежние позиции. Бои идут семь дней. Шлите отряд в тысячу штыков, желательно латышей, для штурма…»

Из Всполья тоже телеграфировали в Москву: «Положение ухудшается тем, что наши красноармейцы страшно и доблестно грабят город, не удерживаемые своими начальниками… Для ликвидации белых потребуется еще пятьсот человек латышских стрелков или интернациональных отрядов».

Все требовали присылки латышей, потому что дисциплинированные и надежные латышские части стали своего рода гвардией большевиков.

Еще в 1915 году в составе русской армии сформировали восемь полков латышских стрелков. В декабре шестнадцатого полки свели в Латышскую дивизию. Они воевали с немцами на Северном фронте. Среди солдат-латышей было немало социал-демократов. Они поддержали Октябрьскую революцию. В отличие от русских или украинских крестьян отрезанным от родных мест латышам некуда было деваться. Они не могли разбежаться по родным селам. Им оставалось только одно — воевать. В апреле 1918 года большевики сформировали Латышскую стрелковую дивизию, которую бросили на подавление мятежа эсеров в Москве и в Ярославле.

В окруженном и горящем городе надеялись только на чудо. Слухи ходили один фантастичнее другого. Рассказывали, что к городу уже подходит пехота союзников (уже не французов, а англичан — и называлась грандиозная цифра: десять тысяч солдат и офицеров) и здесь, в штабе, на эти десять тысяч человек уже готовят обед.

«По словам Перхурова, — рассказывала Валентина Барковская, — появившиеся в городе французские летчики обещали приход французского войска и распорядились приготовить для них довольствие. Мое личное впечатление, что Перхуров не верил в возможность прихода французских войск, но делал вид, что верит, — для поднятия настроения. Перхуров отдал распоряжение приготовить провиант на пять дней по расчету на две тысячи человек и держать наготове…»

Так и было. Союзники и не подозревали о происходившем в Ярославле.

«Перхуров — человек храбрый и беззаветно преданный делу, — считали кадровые военные, участвовавшие в восстании. — Но стратег и тактик он был скверный, не способный организовывать и распоряжаться. Им было сделано очень много крупных ошибок, благодаря чему восстание и кончилось так печально. Кто знает — что было бы, если бы во главе восстания стоял кто-либо другой…»

Впрочем, стратегические и тактические неудачи Перхурова — не главная причина поражения Ярославского восстания.

«Восстания на окраинах никогда не дадут положительных результатов, — доказывал сражавшийся в Ярославле полковник Петр Злуницын. — Неорганизованные повстанческие отряды не состоянии вести борьбу с регулярной армией. Если бы подобное восстание было не в Ярославле, а в Москве и все советские верхи были переловлены, то, возможно, сейчас в России о большевиках вспоминали бы как о далеком прошлом».

«Никем не поддержанный, — считал Борис Савинков, — Ярославль пал жертвой оказавшегося несостоятельным расчета на помощь союзников по Первой мировой и на широкое, повсеместное объединение разных политических сил — либералов, монархистов, социалистов — для борьбы с узурпаторами».

«Когда в селах узнали, что в Ярославле восстание, — рассказывал полковник Петр Злуницын, — крестьяне явились и предложили свои услуги. Им были выданы винтовки и обмундирование. Крестьяне под шумок разграбили город и уехали в свои деревни, заявив, что если большевики только вздумают показаться в селах, то они их мигом выгонят; защищать же город им вовсе нежелательно…»

В этом и состояла разница между большевиками и их противниками, которые раскололись на множество различных лагерей с разными идеями и лозунгами. Одни считали необходимым сражаться за свои идеалы, другие надеялись как-то договориться, третьи полагали, что минует их чаша сия. Верили, что сумеют отсидеться. Поэтому и проиграли.

Восставшие ярославцы конечно же не подозревали, какой кровавый конец их ожидает. Они вообще плохо понимали, с кем имеют дело. А большевики сразу поделили мир на своих и чужих. Чужие — враги, с ними война не на жизнь, а на смерть. Красные войска получили приказ не только подавить восстание в Ярославле, но и уничтожить непокорных. Война шла на уничтожение.

Константин Юренев, который возглавлял Всероссийское бюро военных комиссаров, то есть руководил всей политической работой Красной армии, распорядился: «Белогвардейское восстание в Ярославле должно быть подавлено беспощадными мерами. Пленных расстреливать;

ничто не должно останавливать или замедлять суровой кары народной. Террор применительно к местной буржуазии и ее прихвостням, поднимающим головы перед лицом надвигающихся французских империалистов, должен быть железным и не знать пощады».

20 июля 1918 года штаб Ярославского фронта обратился к горожанам. Всем, кто желает остаться живым, предлагается в течение двадцати четырех часов покинуть город и выйти к мосту. Оставшиеся в городе будут приравнены к мятежникам. Пощады никому не будет, потому что по городу откроют ураганный артиллерийский огонь, в том числе химическими снарядами. Все оставшиеся погибнут вместе с мятежниками, предателями и врагами революции.

«После открытия огня появилось очень много беженцев из города, — докладывал один из красных командиров. — У меня был организован концлагерь для ненадежных. Но по дороге красноармейцы по рукам судили того или иного беженца. Если руки похожие на рабочие, то вели в концлагерь, а если непохожие на рабочие, то расстреливали».

21 июля всех мужчин вывели и привели на Всполье. Здесь выясняли, кто что делал во время восстания. Вызвавших сомнение расстреливали прямо на насыпи. Один из тех, кто выжил, говорил потом, что этой картины не забудет до самой смерти.

21 июля командующий Южным Ярославским фронтом Гузарский получил приказ: «Не присылайте пленных в Москву, так как это загромождает путь, расстреливайте всех на месте, не разбирая, кто он. В плен берите только для того, чтобы узнать об их силах и организациях».

Гузарский успокоил наркомат: «Захваченных с оружием расстреливаем на месте, а остальных забирает ЧК».

Расстреляли и мужа актрисы Барковской бывшего поручика Дмитрия Васильевича Ботельмана, коменданта штаба восставших. Валентину Барковскую спас сам Юрий Гузарский. Эффектная женщина в кожанке досталась командующему фронтом по праву победителя. Актриса все еще рассчитывала на первые роли.

«Первый раз заговорила с Гузарским на платформе, — рассказывала потом Барковская, — прося разрешения напиться, так как целый день нам не давали воды. На допросе все ему рассказала. За два с половиной часа допросили 73 человека, из которых осталось 18 человек, из которых было три женщины. Остальные тут же у вагона были расстреляны.

Через некоторое время в вагон пришел военный с завязанной головой и сказал, что я свободна. Я упросила караульного доложить начальнику, чтобы он меня принял, и, когда меня к нему пустили, я на коленях его умоляла довезти меня до Москвы…»

Командующий фронтом Юрий Гузарский чувствовал себя на коне. Он завоевал и мятежный город, и красивую женщину. 21 июля в половине двенадцатого вечера высокомерно телеграфировал в Москву: «Передайте Троцкому, что вся канитель ликвидирована. Белогвардейский штаб арестован. Я удивлен телеграммами от имени Троцкого, которые приписываю интригам всех приезжих гастролеров, которые ни в чем не помогают, но зато подкапываются под меня. Ныне, считая возложенную на меня задачу выполненной, передаю военную власть Окружному Комиссару, гражданскую — Исполнительному Комитету и возвращаюсь в Москву для доклада и разъяснения кому следует, что я отлично знаю свои обязанности».

«Гузарский с Барковской удрали, — вспоминал Громов. — Все из штаба уехали в город. Я один остался. Много пришлось терпеть от солдат, которые после награбления разных вещей рвались домой».

О судьбе бывшего командующего фронтом Юрия Станиславовича Гузарского ходили разные слухи. Говорили, что «он связался с крупной контрреволюционеркой — артисткой Барковской, находившейся в штабе белых, скрыл эту контрреволюционерку, за что был привлечен к ответственности и приговорен к высшей мере наказания».

Валентина Барковская действительно оказалась на Лубянке. Чекисты лишили Юрия Гузарского его трофея. Но в порядке компенсации он получил новое назначение. В ноябре 1918 года Гузарский принял под командование 15-ю стрелковую дивизию, воевавшую в составе 9-й армии. Но в январе 1919 года его дивизия фактически вышла из подчинения. Жестокое наказание не заставило себя ждать. С победителем Ярославля поступили так же, как он недавно обошелся с мятежниками.

«Революционный начдив Гузарский самовольно нарушил приказ и дезорганизовал хорошо налаженную операцию, — сообщил председатель Реввоенсовета Республики Троцкий в ЦК партии. — Гузарский был расстрелян по постановлению трибунала, которому он был предан мною. После этого митингование начдивов и комиссаров прекратилось. 9-я армия сразу перешла в наступление».

Из активных участников Ярославского восстания выжили немногие. Убежать удалось чуть ли не одному только полковнику Перхурову. Александр Петрович добрался до Сибири, служил у адмирала Колчака, который произвел его в генералы. После разгрома колчаковской армии попал в плен к красным.

Прошел фильтрацию — сибирские чекисты имя Перхурова не знали. В феврале 1921 года его освободили и как опытного военспеца даже взяли в штаб Приуральского военного округа. Он составлял инструкции по ведению войсковой разведки и контрразведки. Но в мае двадцать первого добрались и до него. Перхурова арестовали.

«Мне говорили, что, если не будешь сознаваться, мы сдерем шкуру, — рассказал на суде Перхуров. — Меня повалили на пол и начали избиение шомполами. Эта история продолжалась до рассвета… На следующий день у меня было все окровавлено. Ничего есть мне не дали. Потом при каждом допросе опять повторялось избиение шомполами и жгутами с проволокой. Я провел там шестнадцать дней. За это время было восемь допросов и из них шесть с избиениями, причем каждое в два-три приема…»

Судили бывшего полковника Перхурова в Ярославле летом 1922 года. Верховный трибунал при ВЦИК заседал в здании старейшего русского театра имени Федора Волкова. Председательствовал печально знаменитый Ва силий Васильевич Ульрих, который многие годы будет председателем Военной коллегии Верховного суда и подпишет смертные приговоры многим полководцам Красной армии.

В последнем слове Перхуров сказал:

— Я с самого начала своей службы глубоко был убежден, что исполняю маленькую роль в очень большом деле. Служба эта была для России. Я отдавал этой службе все, что только мог. Во время Февральской революции я оставался на фронте. Наступила Октябрьская революция — я там же остался. Я считал, что воюю ради России, независимо от того, какое правительство сидит. Но когда мне сказали в семнадцатом году, что мы не нужны, — я не мог этого понять. И вот, оставив фронт, я задал себе вопрос, нужен я России или составляю ненужный элемент. Ответ на это я буду искать в приговоре.

Вождя Ярославского восстания Александра Петровича Перхурова приговорили к высшей мере наказания. Расстреляли бывшего полковника во дворе дома, где тогда находилась ярославская ЧК. Антанта не имела к этой трагической истории никакого отношения, но пролитую в Ярославле кровь тоже поставили в вину западным державам.

«Музыканты» и «проститутки»

С антибольшевистскими силами в России, раздробленными и не способными найти согласия между собой, все было не просто. И союзники не понимали, на кого опираться и кому помогать.

Переход казаков то на одну, то на другую сторону в годы Гражданской войны отражал реальные настроения людей, которым не нравилась ни та, ни эта власть. В Новочеркасске собрался Круг спасения Дона, в котором участвовали восставшие против советской власти станицы.

Круг спасения Дона постановил «твердо отстаивать существующие ныне границы области, ее независимость и самобытность казачества». Провозгласил создание Всевеликого войска Донского, а войсковым атаманом избрал офицера, который ничем не походил на покончившего с собой Каледина и даже презирал его за политическую нерешительность и любовь к России. Новый атаман генерал-майор Петр Николаевич Краснов считал, что казакам нужно свое государство, отдельное от России.

«России — нет, — писал Краснов, — Дон совершенно одинок, и ему нужно — до восстановления России — стать самостоятельным государством». Атаман советовал казакам не вмешиваться в дела Русского государства и предоставить ему самому устроить свой образ правления, как ему будет угодно: «Казаки должны отстаивать свои казачьи права от русских… Пусть свободно и вольно живут на Дону гостями, но хозяева только мы, только мы одни… Казаки! Руки прочь от нашего казачьего дела. Дон для донцов…»

Круг спасения Дона передал войсковому атаману «всю полноту власти по управлению области и ведению борьбы с большевизмом». Народным гимном Всевеликого войска Донского объявили написанную в 1855 году песню «Всколыхнулся, взволновался православный Тихий Дон и послушно отозвался на призыв монарха он».

Атаман Краснов обратился вовсе не к союзникам, а к германскому кайзеру Вильгельму II. Просил признать Дон самостоятельной республикой и помочь оружием. Краснов писал в Берлин, что «тесный договор сулит взаимные выгоды, и дружба, спаянная кровью, пролитой на общих полях сражений воинственными народами германцев и казаков, станет могучей силой для борьбы со всеми нашими врагами».

8 мая 1918 года немцы вступили в Таганрог и Ростов-на-Дону. Обрадованный Краснов издал приказ, в котором говорилось: «Вчерашние внешние враги, австро-германцы, ныне союзники с нами против Красной гвардии и за восстановление на Дону полного порядка».

Краснов получал от немцев оружие, боеприпасы и снаряжение из русских же военных складов на Украине, захваченных германской армией, а в обмен снабжал оккупационные войска зерном и мясом.

«Жители довольно радушно относились к немцам, — вспоминали современники. — До сих пор невозможно понять, каким образом люди, которые еще недавно были нашими врагами, причинившие столько несчастья нам, русским, стали вдруг нашими друзьями?»

Краснов в июле 1918 года отправил своего представителя герцога Георгия Лейхтенбергского в Берлин. Он привез кайзеру обращение с просьбой заключить союз Германии и донских казаков:

«Податель сего письма, атаман Зимовой станицы (посланник) Всевеликого войска Донского уполномочен мною приветствовать Ваше Императорское величество, могущественного монарха великой Германии, и просить Ваше Величество оказать давление на советские власти Москвы и заставить их своим приказом очистить пределы Всевеликого войска Донского и других держав, имеющих войти в Доно-Кавказский союз, от разбойничьих отрядов красной гвардии…

Всевеликое войско Донское и прочие государства Доно-Кавказского союза не забудут дружеской услуги германского народа. Казаки и германцы взаимно научились уважать храбрость и стойкость своих войск и ныне, протянув друг другу руки, как два благородных бойца, борются вместе за свободу родного Дона…

Всевеликое войско Донское предоставляет Германской империи права преимущественного вывоза хлеба — зерном и мукой, кожевенных товаров и сырья, шерсти, рыбных товаров, растительных и животных жиров и масла и изделий из них, табачных товаров и изделий, скота и лошадей, вина виноградного и других продуктов садоводства и земледелия…»

Но когда вспыхнула революция в Германии, немцам уже было не до Краснова. Когда немецкие войска ушли, атаман обратился за помощью к генералу Деникину и признал его главнокомандующим Вооруженными силами Юга России, хотя на каждом шагу давал понять, что он не подчиненный, а представитель «пятимиллионного свободного народа».

У Антона Ивановича было сложное отношение к казачеству. Конечно, донцы и кубанцы — опора белых. Однако же казаки желали полной самостоятельности, а Деникин считал возможным говорить только об автономии.

Русские офицеры-добровольцы презирали атамана Краснова за союз с кайзером. Презрительно именовали войско Донское — «всевеселое войско Донское».

В ответ командующий Донской армией генерал-майор Святослав Варламович Денисов сказал добровольцам:

— Войско Донское не может, имея территорию и народ, ее населяющий, уходить от них, как то делает Добровольческая армия. Войско Донское — не странствующие музыканты, как Добровольческая армия.

Оскорбительное выражение — «странствующие музыканты» — было передано генералу Деникину, и он в свое время припомнил это донцам. Когда войско Донское, брошенное немцами, переориентировалось на союзников, в штабе Деникина презрительно сказали:

— Войско Донское — это проститутка, продающая себя тому, кто ей заплатит.

Генерал Денисов не остался в долгу:

— Скажите Добровольческой армии, что если войско Донское — проститутка, то Добровольческая армия есть сутенер, пользующийся ее заработком и живущий у нее на содержании.

Атаман Краснов обвинял главнокомандующего белой армией Деникина в том, что он «изменил казакам, оскорбил жестоко их молодое национальное чувство».

2 февраля 1919 года атаману Краснову пришлось уйти в отставку.

«Уезжал поздно вечером, — вспоминал он. — Погода была отвратительная. Лил проливной дождь, мокрый снег смешался с грязью. Извозчики отсутствовали…»

Бывший атаман Краснов нашел убежище в Германии, где двадцать лет спустя предложил свои услуги Адольфу Гитлеру и возглавил Главное управление казачьих войск при имперском министерстве по делам оккупированных восточных территорий.

«В Новой Европе, Европе национал-социалистической, — мечтал атаман Краснов, — казаки займут почетное место, как наиболее культурная и способная часть народа Русского». В сорок пятом британские власти передали взятого в плен бывшего генерала Краснова советским войскам. В сорок седьмом году его как предателя казнили в Москве…

Белые воспользовались предложением Краснова пустить в ход денежные знаки, которые печатались правительством области войска Донского. «Донские деньги» ходили по всему Югу России, хотя декининская администрация печатала и собственные — так называемые «колокольчики» (на купюрах был изображен Царь-колокол).

Но сколько-нибудь сбалансировать бюджет белым не удавалось в принципе еще и по той причине, что на их территории имели хождение и советские деньги, и старые царские, и керенки, выпускавшиеся Временным правительством. Ничем не обеспеченные купюры советское правительство печатало в неограниченном количестве — это была своего рода денежная война…

Гражданская война была войной всех против всех. Не только белые и красные сражались между собой. Обе силы воевали против «зеленых», то есть крестьянской вольницы. Весной 1918 года государство распалось на отдельные республики с собственными правительствами. Да и некоторые губернии почувствовали себя более чем самостоятельно. Вспыхнули национальные и региональные войны. Отдельные части империи пытались отделиться от России. Ощущение единого государства исчезло. В провинции люди защищали только местные, региональные интересы, но не хотели и не могли объединиться, чтобы отстоять идеи в общероссийских масштабах. Свое имело куда большее значение, чем интересы всей страны.

Союзники окончательно потерялись, получая сообщения о появлении все новых правительств на огромной территории России.

8 января 1918 года Кубань провозгласила себя самостоятельной республикой и объявила, что входит в состав России на федеративных началах. Кубанское правительство заявило, что будет противостоять диктатуре и слева, и справа, иначе говоря, не принимает ни большевиков, ни монархистов. Кубанцы не хотели переходить под командование белых.

Главнокомандующий белыми войсками на Юге России генерал Деникин не принял не только попытку донцов отделиться от России, но и более скромное стремление кубанцев к самостоятельности. В результате белые создали себе слишком много врагов. Они воевали не только с большевиками, но и с национальными окраинами, прежде всего с украинцами. Офицерский корпус белой армии был высокомерен и упрям. Идея единой и неделимой России, желание сохранить унитарную державу, заведомый отказ от идеи федерации, от предоставления окраинам минимальной автономии лишали их потенциальных союзников.

На Кубани — в отличие от основной части страны — существовала парламентская форма правления. Краевая Рада собиралась раз в год. Между ее сессиями решения принимала постоянно действующая Законодательная рада. Председателем Рады избрали Николая Степановича Рябовола, главой правительства Луку Лаврентьевича Быча.

Среди кубанских политиков был раскол. Одни хотели автономии внутри России, другие, особенно председатель Рады Рябовол и глава местного правительства Быч, добивались независимости Кубани. На этой почве у них произошел конфликт с командованием Добровольческой армии, потому что для Деникина и его соратников сепаратисты были просто предателями. Лука Быч предложил создать Южно-Русский союз из казачьих областей. Офицеры белой армии возмутились, считая это сепаратизмом. Они требовали просто разогнать краевую Раду. В Екатеринодаре деникинским офицерам стало тесновато вместе с кубанцами.

Но кубанцев поддержали донцы. Большой войсковой круг в Новочеркасске обратился к другим казачьим областям с предложением провести переговоры о создании Юго-восточного союза.

В июне 1919 года в Ростове-на-Дону открылась южнорусская конференция, вопрос стоял об объединении казачества — донского, кубанского и терского. Разногласия возникли сразу — донцы хотели, чтобы в переговорах участвовали представители белой армии, кубанцы высказались против.

Переговоры оказались недолгими. На третий день конференции председатель Законодательной рады Кубани Николай Рябовол, сторонник независимости края, был убит. Рябоволу было тридцать с небольшим. Он состоял в совете директоров Кубано-Черноморской железной дороги.

Рябовол обедал с друзьями в гостиничном ресторане. Как потом выяснилось, швейцар обратил внимание на троих офицеров, которые бесцельно шатались по гостинице. В половине третьего ночи Рябовол проводил друзей, вышел на улицу, а когда вернулся, дверь уже была закрыта. Пока швейцар подоспел, один из офицеров открыл дверь — Рябовол вошел, офицер выстрелил ему в затылок. Убийцы уехали на машине.

На Кубани объявили траур. Расследование ничего не дало.

Сменявшие друг друга кубанские правительства ориентировались на созыв Учредительного собрания и создание республики, что не нравилось офицерам-монархистам. Историки полагают, что один из убийц был подчиненным белого генерала Михаила Гордеевича Дроздовского — из команды разведчиков специального назначения. Только в Ростове они убили несколько сот «неблагонадежных».

Командующий Кавказской армией генерал Врангель пожаловался Деникину, что кубанские казаки не хотят воевать, дезертируют. На сессии краевой Рады выступил Деникин. Он говорил очень жестко, имея в виду местных политиков:

— Борьба с большевизмом далеко не окончена. Идет самый сильный, самый страшный девятый вал. И потому не трогайте армию. Не играйте с огнем. Пока огонь в железных стенах, он греет. Но когда вырвется наружу, произойдет пожар. И кто знает, не на ваши ли головы обрушатся расшатанные вами подгоревшие балки?

На Парижскую мирную конференцию поехала и делегация кубанцев под руководством Луки Быча. Делегация просила страны Антанты признать Кубань независимым государством. Просьба была отвергнута.

Зато кубанская делегация подписала договор о взаимном признании Кубани и Республики горцев Северного Кавказа. Командование белой армии восприняло это как вызов, потому что не признавало горскую республику и фактически с ней воевало. Деникин назвал этот договор изменой и 25 октября 1919 года приказал членов делегации «предать военно-полевому суду за измену».

Его приказ исполнил командир 1-го конного корпуса Кавказской армии генерал-лейтенант Виктор Леонидович Покровский, известный своей жестокостью. Даже казачий генерал Андрей Григорьевич Шкуро, не замеченный в либерализме, поражался тому, что творил Покровский:

«Однажды, когда мы с ним завтракали, он внезапно открыл дверь во двор, где болтались на веревках несколько повешенных.

— Это для улучшения аппетита, — сказал он».

Генерал Покровский приказал разоружить дивизион, верный Кубанской раде, арестовал сторонников самостоятельности и устроил военно-политический суд.

Депутата и полкового священника А. И. Калабухова, который вернулся, чтобы доложить Законодательной раде об итогах работы в Париже, приговорили к смертной казни, и на следующий день, в семь часов утра, его повесили на Крепостной площади, причем военные запретили снимать его труп. Это вызвало возмущение в городе, женщины здесь собирались, плакали, причитали:

— Батюшка, батюшка…

Деникин приказал Петру Николаевичу Врангелю «принять все меры для предотвращения преступной агитации в Екатеринодаре». Врангель, желая покончить со свойственным казакам стремлением обособиться, велел своим подчиненным арестовать всех, кого они считают нужным посадить.

То, что совершил Врангель в Екатеринодаре, называется военным переворотом, на улицах появились патрули, развернулись войска, они окружили Законодательную раду, и под винтовочными дулами депутаты приняли конституцию кубанской республики и самораспустились. Вся власть перешла воинскому атаману.

Генерал Врангель подписал приказ по Кавказской армии: «Прикрываясь именем кубанцев, горсть предателей, засев в тылу, отреклась от Матери-России. Некоторые из них дошли до того, что заключили преступный договор с враждебными нам горскими народами. Преступники оказывали содействие врагам России, красной нечести. Я обязан спасти армию и не допустить смуты в ее тылу».

Врангель распорядился арестовать всех, кого разведка считала агентами большевиков. В ту же ночь взяли семьдесят человек. Шестерых Врангель приказал предать военно-полевому суду. Всех приговорили к смертной казни. Кубанская общественность обратилась к генералу с просьбой о помиловании. Последовал отказ. Через день приговор привели в исполнение.

Кубанцы ничего не забыли и не простили. Кубанские казаки стали в массовом порядке дезертировать из армии Деникина. Военный историк, служивший в белой армии, подвел итог: «Кубанцы и донцы были наиболее сильными и значительными мускулами в теле Добровольческой армии, но обладали удивительной особенностью не подчиняться центрально-мозговой системе, а потому почти всегда действовали вразброд. В результате Добровольческая армия, родившись на Дону, умерла на Кубани».

«Я не думал, что они такие идиоты»

К началу 1919 года в стране практически не осталось иностранных журналистов. Телеграммы из России шли неделями. Поступала отрывочная информация о перипетиях Гражданской войны. Газеты писали о том, что большевики национализировали женщин, церкви превращены в бордели, а отряды китайцев вызваны в Россию для расправы над врагами большевиков.

«Нью-Йорк таймс», газета с таким высоким реноме, и та с ноября 1917 по ноябрь 1919 года девяносто один раз сообщала, что правительство большевиков пало, четыре раза — что Ленин и Троцкий готовятся бежать из России и один раз, что Ленин убит (см. «Новая и новейшая история», № 5/2008).

В Париже знали о ситуации в России так же мало, как об обратной стороне Луны. Британский премьер-министр Ллойд Джордж, пожалуй, знал меньше других. Он считал, что Харьков — это фамилия русского генерала.

К концу 1918 года в России находилось сто восемьдесят тысяч иностранных солдат. Но, вообще говоря, когда осенью восемнадцатого Германия капитулировала и закончилась Первая мировая, исчезли основания для пребывания союзнических войск на российской территории.

Интервенция, предпринятая против немцев, приняла совершенно иной характер. Страны Антанты не собирались участвовать в Гражданской войне. Но начали поставлять белым оружие, обмундирование, боеприпасы и постепенно втянулись. Поговаривали даже о крестовом походе против безбожных большевиков. Но нашлось и множество противников военного вмешательства. Скажем, канадцы, которые, подчиняясь общему решению, отправили своих солдат в Сибирь и на Север, не скрывали своего желания вернуть их на родину.

Англию, пожалуй, устраивала слабая Россия во главе с большевиками, если они не станут покушаться на Индию и Средний Восток. Франция, напротив, не возражала бы против сильной России с белым правительством — как будущий противовес Германии, которая когда-нибудь оправится от поражения в Первой мировой. К тому же французские вкладчики хотели бы получить свои деньги, вложенные в Россию.

Англичане заключили с французами «Соглашение по вопросу о деятельности в Южной России». Речь шла об объединении сил и расходов на поддержание антибольшевистских сил. Договорились: французская зона — Южная Украина и Крым, британская — Кавказ и Центральная Азия.

Французы обещали выделить двенадцать дивизий для высадки на Юге России. Через Одессу намечалось снабжать армию генерала Деникина всем необходимым. Но из этого мало что получилось. Французам не хватало ни средств, ни сил, ни желания, чтобы активно участвовать в российских делах.

Правительство отправило смешанный корпус из французских, греческих и польских солдат в Одессу. Там они столкнулись с множеством врагов — от большевиков до украинских националистов и анархистов. Корпус разлагали большевистские агитаторы, говорившие по-французски. Солдатам, пережившим битву с немцами под Верденом, не улыбалась перспектива сложить голову в России. Вспыхнули волнения на французских кораблях в Черном море, и в апреле 1919 года французские войска поспешно покинули Одессу. Затем ушли из Севастополя.

Больше французы в интервенции фактически не участвовали, хотя Верховный главнокомандующий союзными войсками маршал Фердинанд Фош носился с планом формирования объединенной армии из поляков, финнов, чехов, румын, греков и русских военнопленных из немецких лагерей.

Накануне Рождества, в декабре 1918 года, один из первых советских дипломатов и будущий нарком Максим Максимович Литвинов отправил из Стокгольма телеграмму Вудро Вильсону.

Народ России, писал Литвинов от имени Совета народных комиссаров, разделяет стремление американского президента к миру, справедливости и гуманизму. Советское правительство стремится к самоопределению и открытой дипломатии. Желает мира, чтобы построить лучшее общество. Блокада и вмешательство Антанты только ухудшают ситуацию в стране. Что может Вильсон предпринять, чтобы помочь России?

Литвинов предлагал встретиться.

Впечатлительного американского президента, который не хотел посылать войска в Россию, телеграмма поразила. Ее прочитал и премьер-министр Ллойд Джордж. Поговорить с Литвиновым в Стокгольм отправили американского дипломата Уильяма Баклера. Вернувшись, 21 января 1919 года Баклер представил обнадеживающий доклад: советское правительство готово к переговорам. Можно обсуждать вопрос о выплате долга и предоставлении концессий иностранным компаниям. И в Москве согласны перестать призывать к мировой революции.

В тот же день, 21 января, президент Вильсон и премьер-министр Ллойд Джордж предложили: пусть русские противоборствующие стороны пришлют свои делегации, чтобы они выработали общую позицию и при посредничестве великих держав сформировали общую делегацию на мирных переговорах. А на время переговоров прекратят между собой боевые действия.

Предложение Вильсона было отправлено представителям «всех политических группировок в России». Переговоры предлагалось провести на Принцевых островах в Мраморном море. Это было излюбленное место для пикников жителей Константинополя. Острова, принадлежавшие Турции, находились под военным контролем стран Антанты. Выбрали Принцевы острова, потому что туда большевики могли попасть напрямую — не через другие страны, где большевиков не признавали.

24 января 1919 года главы делегаций союзников на Парижской мирной конференции по радио обратились к представителям воюющих сторон. В тот же день Ленин отправил шифротелеграмму Троцкому, находившемуся на Южном фронте: «Вильсон предлагает перемирие и вызывает на совещание все правительства России. К Вильсону, пожалуй, придется поехать вам».

4 февраля из Москвы поступил официальный ответ: «Русское советское правительство считает настолько желательным заключение соглашения, которое положило бы конец военным действиям, что оно готово немедленно начать с этой целью переговоры и, как оно неоднократно заявляло, добиться такого соглашения даже ценою серьезных уступок, поскольку они не будут угрожать дальнейшему развитию Советской республики».

Москва согласилась на переговоры. Но отказалась от главного, что считала важным Антанта: соглашения о перемирии. Большевики мыслили примитивно, полагали, что капиталистов интересует только прибыль, поэтому предлагали исключительно материальные вещи — поставки сырья и территориальные уступки. Это сработало на переговорах с немцами в Брест-Литовске.

Но большевики вовсе не понимали Запада! Ллойд Джордж невероятно обиделся:

— Этот ответ — оскорбление. Нам не нужны ни их деньги, ни их концессии.

Возмутились и белые: они-то не хотели договариваться с большевиками. Бывший царский министр иностранных дел Сергей Дмитриевич Сазонов возмущенно спросил британского дипломата: неужели Антанта желает, чтобы он сел за стол переговоров с людьми, которые убили его семью?

«Прислали решение премьеров заставить русских, белых и красных, собраться на Принкипо, — вспоминала Ариадна Владимировна Тыркова, член ЦК партии кадетов. — Был сэр Сэмюэль Хор с женой, смотрели на нас с недоумением. Милюков молчал при них. Когда они ушли, он сказал:

— Я все-таки не думал, что они такие идиоты.

То же самое говорят чиновники британского министерства иностранных дел. Они понимают, что это оскорбительно для России и не поможет союзникам. Тут есть несомненное желание отделаться от этой скучной, всем опостылевшей России, но отделаться прилично, прикрывшись лицемерной маской дружбы».

В памятной записке антибольшевистских сил, адресованной странам Антанты, говорилось: «Советское правительство не только не имеет права представлять Россию, но само существование этой банды убийц и разбойников не должно быть терпимо».

Если бы Антанта надавила, белые, возможно бы, и согласились. Но Вильсон и Ллойд Джордж не стали этого делать. 16 февраля 1919 года, когда белые прислали официальный отказ от переговоров, президент Вильсон уже сел на корабль, чтобы вернуться на родину. И премьер-министр Ллойд Джордж отправился в Лондон, потому что британскому правительству грозила всеобщая забастовка. Идея переговоров между большевиками и их противниками умерла. А можно было спасти немало жизней и, возможно, о чем-то договориться…

По настоянию полковника Эдварда Хауза 17 февраля 1919 года двадцативосьмилетнему Уильяму Буллиту, эксперту американской делегации, предложили возглавить секретную миссию в Москву. Ему поручили поговорить с лидерами большевиков и понять, на каких условиях они готовы участвовать в мирном урегулировании. Объяснили, что его задача ограничивается сбором информации. Но Буллит полагал, что получил мандат на переговоры о заключении мира с большевиками.

Выходец из высшего общества, он был человеком ярким и самоуверенным. Пожалуй, отпугивали его холодность и расчетливость. В годы Первой мировой он был журналистом и сблизился с советником президента Эдвардом Хаузом. В декабре 1917 года Буллита взяли в Государственный департамент и включили в состав американской делегации на мирной конференции в Париже.

Уильям Буллит добрался до России через Стокгольм. Компанию ему составил радикально настроенный журналист Линкольн Стеффенс, симпатизировавший большевикам. Он прославился своими разоблачениями коррупции, писал о революции в Мексике, брал интервью у вождя итальянских фашистов Бенито Муссолини, который произвел на него сильное впечатление. В июне 1917 года именно Линкольн Стеффенс привез президенту Вильсону письмо от главы Временного правительства Александра Федоровича Керенского.

В марте 1919 года молодые американцы провели в Москве чудесную неделю. Разместили их с комфортом, потчевали черной икрой. Вечером водили в оперу. 9 марта американцев приняли нарком по иностранным делам Чичерин и его заместитель Литвинов, через пять дней их привели к Ленину.

Надо полагать, вождь революции счел двух американцев «полезными идиотами», услугами которых грех не воспользоваться. Линкольну Стеффенсу Владимир Ильич сказал, что сожалеет относительно проводимого большевиками террора. Стеффенс принял его слова всерьез и заключил, что Ленин — по натуре либерал. Вернувшись из России, журналист произнес слова, ставшие знаменитыми:

— Я видел будущее, и оно работает.

Уильям Буллит тоже полагал, что в России затеяны грандиозные преобразования. И он восторгался вождем большевиков:

— Ленин поразительный человек, откровенный, прямой, с большим юмором и ясно мыслящий.

Буллит писал в Вашингтон гневные письма: «В Москве и Петрограде умирают от голода из-за блокады, введенной США и союзниками». Он стал первым американцем, на которых советские лидеры производили завораживающее впечатление, — феномен, которому не просто найти объяснение. Буллит считал, что с Лениным надо заключить мир. Он нащупал основу для соглашения. Оно включало прекращение огня и уступки с обеих сторон. Антанта выводит войска. Большевики не требуют изгнания белых. Существующие на территории России де-факто правительства сохраняются.

Был ли Ленин искренен в разговорах с Буллитом? Вполне возможно. Годом ранее Владимир Ильич согласился в Брест-Литовске отдать немцам все, что они требовали, лишь бы сохранить власть. Предложение американцев предусматривало прекращение помощи белым армиям со стороны Антанты, это было выгодно большевикам.

«Буллит привез советские предложения, — вспоминал крупный американский дипломат Джордж Кеннан, — не идеальные, но приемлемые для западных держав. Можно было прекратить военную интервенцию в России и установить более или менее нормальные отношения с советским режимом».

Полковник Хауз — единственный, кто поддержал Буллита, вернувшегося из России с планом признания большевиков. Президент Вильсон не верил, что большевики сохранят власть. Буллит просил для разговора пятнадцать минут. Вильсон демонстративно не нашел времени встретиться со своим посланцем, сославшись на то, что полностью занят условиями мирного соглашения с Германией.

Ллойд Джордж принял Буллита за завтраком, но выслушал холодно. В Венгрии власть захватили коммунисты под руководством Бела Куна, и эта весть не улучшила настроение британского премьер-министра.

Между тем о секретной миссии Буллита в красную Москву стало известно широкой публике. Реакция европейского общества была негативной. Заговорили, что Англия и Соединенные Штаты готовы признать правительство большевиков. Противники Ллойд Джорджа были в шоке. В британских газетах появились статьи о том, что за большевиками стоит Германия. В апреле две сотни депутатов парламента подписали телеграмму Ллойд Джорджу с требованием не признавать правительство большевиков.

Британский премьер дал задний ход. Они с Вильсоном открестились от Буллита.

Молодой дипломат пребывал в смятении. Никто не желал слышать, что он привез из Москвы. Даже президент, которым он так восхищался. 17 мая 1919 года Буллит, человек амбициозный и честолюбивый, подал в отставку. Сказал журналистам, что едет на Ривьеру: будет валяться на песке и наблюдать за тем, как мир катится ко всем чертям.

При этом Вильсон и Ллойд Джордж верили в мирную трансформацию большевиков. Им понравилась идея отправить суда с продовольствием в Россию, если правительство большевиков договорится со своими врагами о прекращении огня. Пусть Совнарком увидит, что отказ от экстремизма приносит зримую пользу.

Подыскали с безупречной репутацией человека для руководства гуманитарной операцией — Фритьофа Нансена, знаменитого норвежского полярника. Группа нейтральных стран, начиная с Норвегии, взялась собрать продовольствие и лекарства для России. Фритьоф Нансен спешил порадовать Ленина телеграммой с доброй вестью. Французы не желали ее отправлять, считая все это опасными американскими интригами. Англичане опасались, что посылка телеграммы от их имени будет воспринята как признание большевиков. Телеграмму удалось отправить из Берлина.

Ответ Москвы прозвучал по радио. Его по указанию политбюро сочинили руководители Наркомата по иностранным делам Георгий Васильевич Чичерин и Максим Максимович Литвинов. Ленин велел быть вежливыми с Нансеном и резкими с руководителями Антанты. Москва категорически отказалась от прекращения огня. Разговоры об оказании гуманитарной помощи России прекратились.

Противники большевиков возмущались: Вудро Вильсон не понимает, как ему следует поступить, и избытком корректности губит Россию.

«О, эта пресловутая «интервенция»! — изумлялась писательница Зинаида Гиппиус летом 1919 года. — Хоть бы раньше, чем произносить это слово, европейцы полюбопытствовали взглянуть, что происходит с Россией. А происходит приблизительно то, что было после битвы на Калке: татары положили на русских доски, сели на доски — и пируют. Не ясно ли, что свободным, не связанным еще, — надо (и легко) столкнуть татар с досок. И отнюдь, отнюдь не из «сострадания», а в собственных интересах, самых насущных! Ибо эти новые татары такого сорта, что чем больше они пируют, тем грознее опасность для соседей попасть под те же доски.

Но, видно, и соседей наших, Антанту Бог наказал — разум отнял. Даже просто здравый смысл. До сих пор они называют этот необходимый, и такой нетрудный, внешний толчок, жест самосохранения — «вмешательством во внутренние дела России». Когда рассеется это марево? Не слишком ли поздно?»

Только молодой Уинстон Черчилль, который в январе 1919 года стал британским военным министром, требовал занять ясную позицию: или полномасштабная военная интервенция, или полный вывод войск. Доказывал, что нерешительная политика вредна для войск Антанты в России и для Белого движения. Предупреждал о пагубных последствиях вывода войск:

— В России будет покончено с сопротивлением большевикам, останется лишь бесконечная череда жестокости и страданий.

Черчилль был одним из тех, кто раньше всех осознал, что ленинский большевизм — нечто абсолютно новое на мировой арене. За привлекательной марксистской риторикой скрывается партия с железной дисциплиной, желающая властвовать над всеми сферами жизни. Ленин и его товарищи готовы смести все, что им мешает.

— Из всех тираний, — предупреждал Уинстон Черчилль, — большевистская тирания худшая, самая разрушительная.

Глава правительства Ллойд Джордж считал, что мотивы нелюбви родовитого аристократа Черчилля к Советской России коренятся в том, что большевики расстреляли императорскую семью. Ллойд Джордж видел, что интервенция в России создает ему проблемы с левыми, а отказ от участия в русских делах — с правыми. Он жаловался другу:

— Уинстон желает вести войну против большевиков. Но наши люди этого не хотят. Не наше дело вмешиваться во внутренние дела России. К тому же наше вмешательство только усилит большевиков.

Министр иностранных дел потомственный дипломат лорд Артур Джеймс Бальфур не желал демонстрировать враждебность большевикам — зачем толкать их в объятия германцев:

— Нам выгодно как можно дольше воздерживаться от открытого разрыва с этой безумной системой. Если это означает дрейфовать по волнам, значит, я сознательно выбираю дрейфующую политику.

Лорд Бальфур был философом по натуре, спортсменом, обожавшим теннис и гольф. От своего отца он унаследовал состояние, которое сделало его одним из самых богатых людей в стране, от матери, происходившей из знаменитого аристократического рода, традицию служения империи. Женщина, в которую он был влюблен, умерла от тифа. Он никогда не женился, хозяйство вела его сестра, посвятившая жизнь брату.

В ноябре 1918 года в Новороссийский порт вошла эскадра союзников. По этому случаю устроили банкет, на котором старший по званию — британский генерал торжественно заявил:

— Я послан своей страной, чтобы узнать, как и чем вам можно помочь. С большим удовольствием, с большой охотой мы вам эту помощь дадим.

Начальником военной миссии при Добровольческой армии был назначен генерал Чарлз Бриггс. Первый пароход с военными грузами пришел 5 февраля 1919 года. Через несколько дней пришли еще одиннадцать судов. Но денег союзники не давали.

Политическая канцелярия правительства Юга России доложила Деникину: «Финансовая помощь не выразилась пока в сколько-нибудь существенных мероприятиях; никаких материальных ссуд правительству еще оказано не было, и вообще в финансовом отношении до сего времени наблюдается отсутствие деятельного сотрудничества союзников: все снабжение производится в кредит».

Американцы военной помощи вовсе не оказывали. Они продавали оружие только на коммерческих условиях. Американский Красный Крест присылал лекарства и санитарные материалы.

К началу февраля 1919 года Деникин очистил от Красной армии Северный Кавказ. Готовился к походу на Москву. В мае британское правительство выделило для Деникина снаряжения на миллион фунтов стерлингов. В октябре выделили еще четырнадцать миллионов фунтов. Этим занимался военный министр Уинстон Черчилль.

Черчилль поставил Деникину с марта по сентябрь 1919 года полтысячи артиллерийских орудий, двенадцать танков, миллион шестьсот тысяч снарядов, сто шестьдесят миллионов патронов и двести пятьдесят тысяч комплектов обмундирования. Это сыграло свою роль в успехе белой армии.

Удача сопутствовала белым кавалеристам. 3-й Кубанский конный корпус генерал-майора Андрея Григорьевича Шкуро, 2-й Кубанский корпус генерал-майора Сергея Георгиевича Улагая, конница Кавказской Добровольческой армии генерал-лейтенанта Петра Николаевича Врангеля легко прорывали линию фронта и губительным смерчем прокатывались по тылам Красной армии. Но одолеть Красную армию им не удалось. И войска Деникина покатились назад.

В 1918 году рубль был еще конвертируемой валютой. А в 1919 году западные страны перестали принимать рубли. Для покупки оружия и снаряжения белым нужна была валюта, которой они не имели (см. «Отечественная история», № 3/2008).

Ллойд Джордж втолковывал Черчиллю, что Англии, истощенной Первой мировой, вмешательство в российские дела не по карману. Англия уже истратила сто миллионов фунтов, Франция — половину от этой суммы. Причем большая часть средств, предназначенных для белой армии, пропала из-за неэффективности и коррупции. Обмундирование доставалось не солдатам, а тыловым чиновникам. Британские танки и машины не участвовали в боях, а стояли, потому что ловкие интенданты продавали антифриз налево.

18 сентября 1919 года британское правительство обсуждало вопрос о «помощи генералу Деникину, лидеру белых на Юге России, в качестве последнего вклада британского правительства в дело борьбы против советской власти». Генералу было обещано продолжить поставки из уже имеющихся запасов, с которыми Англия ввиду окончания Первой мировой может расстаться. А 4 ноября британское правительство уведомило Деникина: после 31 марта 1920 года он переходит на «самообеспечение», то есть должен будет закупать оружие за наличные.

Денежными делами у Деникина занимался бывший министр финансов Временного правительства Михаил Владимирович Бернацкий, человек высокопрофессиональный и честный. Он пытался наполнить бюджет за счет сахарной и винной монополии, введения акцизов на табак, нефтепродукты, чай, соль, бумагу, патоку и пиво (см. «Вопросы истории», № 10/2009).

«Наше трагическое безденежье, — писал Деникин, — в политическом и военном отношении играли роль поистине роковую».

Некоторое количество валюты деникинское правительство выручило, обязав экспортеров, продолжавших торговать на Юге России, сдавать пятьдесят процентов прибыли. Пыталось занять денег у адмирала Колчака, обладавшего золотым запасом России. Михаил Бернацкий в феврале 1919 года отправил Колчаку по телеграфу просьбу выделить двадцать — тридцать миллионов рублей золотом, «дабы мы могли под это обеспечение получить некоторое количество иностранной валюты для расчета за приобретенные за границей предметы снаряжения и для производства других полезных для нашего общего дела расходов».

Министр иностранных дел в колчаковском правительстве карьерный дипломат Иван Иванович Сукин ответил: «Верховный правитель поручил передать Бернацкому, что правительство готово изыскать средства для расчета за приобретаемые за границей предметы снаряжения Южной армии. Наше финансовое положение позволяет в случае крайней необходимости предоставлять валюту, не трогая золотого запаса».

Деникин получил от Колчака кредит примерно в полтора миллиона фунтов стерлингов летом 1919 года и еще два миллиона в конце года, что позволило закупить самые необходимые материалы.

Немалые суммы находились в распоряжении посла России в Вашингтоне Георгия Бахметева. В общей сложности он передал Белому движению пятьдесят миллионов долларов. Но он не любил Деникина. И деньги шли Колчаку. «У американского правительства слагается все более и более определенное убеждение, что вне адмирала Колчака нет пути к спасению России; поэтому вся надежда в помощи адмиралу», — писал Бахметев бывшему министру иностранных дел Сергею Дмитриевичу Сазонову.

Большевики брали верх, и армия Деникина терпела поражение.

Англичане в начале 1920 года предложили Антону Ивановичу прекратить гражданскую войну и оставить Крым, последнюю опору белой армии, — в обмен на гарантии безопасности и помощь в эвакуации тех, кто пожелает покинуть Советскую Россию. В июне в Лондоне приняли решение вовсе прекратить помощь антибольшевистским силам. Английская военная миссия покинула Севастополь.

Неудачи на фронте породили разочарование в войсках. Первым недоверие главнокомандующему выразил генерал Врангель. Подал прошение об отставке. Написал Антону Ивановичу письмо, обвиняя его в неспособности посмотреть правде в глаза.

«Деникин не умел овладевать сердцами людей, — считал Врангель. — Самим внешним обликом своим, мало красочным, обыденным, он напоминал среднего обывателя. У него не было всего того, что действует на толпу, зажигает сердца и овладевает душами… Он не находил в себе достаточных сил твердой и уверенной рукой вести по бурному политическому морю государственный корабль».

Вслед за Врангелем отставки Деникина фактически потребовал генерал Александр Павлович Кутепов, который командовал Добровольческим корпусом и подчинялся непосредственно Деникину. Это стало ударом для главнокомандующего. Антон Иванович уважал Кутепова как прямого и мужественного человека.

22 марта 1920 года Деникин отдал последний приказ: «Генерал-лейтенант барон Врангель назначается Главнокомандующим Вооруженными Силами Юга России. Всем, шедшим честно со мною в тяжелой борьбе, — низкий поклон. Господи, дай победу армии и спаси Россию».

Отказавшись от должности, Деникин остался буквально без копейки, но наотрез отказался брать деньги со счетов его правительства в заграничных банках. Конечно, мысль, что семья может очутиться в нищете, угнетала его. Но он не счел возможным скопить себе состояние, пока в его руках была казна. Антон Иванович пришел к власти с пустым карманом и таким же бедняком расстался с ней. Он ничего не взял и у союзников, чтобы Россия не одолжалась у других стран.

Генерал Врангель попытался наладить отношения с Францией. Париж признал его правительство де-факто, но просьба о займе была отвергнута. Антанта мало что сделала, чтобы помочь Белому движению.

Бомба для министра

Президент Вудро Вильсон санкционировал публикацию в Вашингтоне представленных ему документов о тесных связях большевиков с кайзеровской Германией. Президент не потребовал предварительно проверить их подлинность, а они оказались подделкой. Но серьезно повлияли на общественное мнение страны.

В январе 1919 года сенат США устроил слушания, посвященные угрозе коммунизма. Председательствовал сенатор Ли Оувермэн из юридического комитета. Заслушали в том числе показания нью-йоркского юриста Арчибальда Стивенсона как специалиста по коммунизму.

— Значит, — спрашивал его сенатор, — идея коммунистов состоит в том, чтобы свергнуть правительство?

— Точно. Это движение представляет величайшую опасность для нашей страны.

— Можете ли вы дать нам какой-то совет?

— Иностранных агитаторов выслать. Американских граждан, которые защищают революцию, наказать.

2 июня 1919 года в двенадцатом часу ночи министр юстиции США Митчел Палмер выключил свет в своем доме и собирался присоединиться к своей жене в постели. В этот момент он услышал взрыв, прогремевший прямо у его дома.

Через дорогу обитали заместитель министра военно-морского флота Франклин Делано Рузвельт и его жена Элеонора. Они только что вернулись домой с приема. Если бы они припозднились на несколько минут, то стали бы жертвой взрыва. Страна лишилась бы выдающегося политика. А так в их доме только вылетели окна.

Будущий президент еще не заболел полиомиелитом, был здоров и крепок. Рузвельт с женой бросились наверх, чтобы убедиться, что их сын Джеймс в порядке. Элеонора расплакалась:

— Это конец мира!

Франклин Рузвельт вышел на улицу посмотреть, что случилось с Палмером. Министр юстиции не пострадал. На ступеньках лежал труп — погиб только сам бомбист. Им оказался 23-летний иммигрант Карло Вальдиночи, издатель анархистского бюллетеня. Он поклялся убивать властителей Америки, чтобы сокрушить институты тирании.

На следующий день газета «Нью-Йорк таймс» вышла с шапкой: «Преступление, совершенное большевиками». Утром министр Палмер прямо на развалинах своей библиотеки принял членов конгресса, которые призвали его навести порядок твердой рукой и обещали:

— Проси все, что тебе надо. Отказа не будет.

Октябрьская революция в России вдохновила американских левых, но еще больше напугала консерваторов. В те годы только и было разговоров, что о заговорах против Америки. Сотрудники министерства юстиции походили на пожарных, которым постоянно сигнализируют о все новых возгораниях.

В конце апреля 1919 года тридцать шесть посылок с динамитом были отправлены почтой по разным адресам. В списке на уничтожение значились самые известные люди в Америке: министры юстиции и труда, федеральный комиссар по иммиграции, ведавший депортациями, судья Верховного суда, еще один судья, который посадил в тюрьму больше ста человек по обвинению в шпионаже, пятеро членов конгресса, мэр и начальник полиции Нью-Йорка, банкиры Джон Рокфеллер и Дж. Пирпойнт Морган, а также руководитель Федерального бюро расследований.

Большинство намеченных жертв не пострадали. Почтовая служба перехватила бомбы. Шестнадцать бомб (не зная того) выловил один бдительный почтовый служащий в Нью-Йорке. Он положил смертоносные посылки на полку, потому что неаккуратный отправитель не наклеил положенное количество марок.

Но одно устройство 29 апреля все-таки было доставлено в дом Томаса Хардвика, который только что оставил кресло сенатора от Джорджии. В сенате он сыграл ключевую роль при подготовке нового закона о высылке анархистов. Служанка, которая вскрыла посылку, потеряла руки. Серьезно пострадала и жена сенатора.

В министерстве юстиции не знали, кто этим занимается. Но один из чиновников, отвечая на вопросы журналистов о ходе расследования, твердо сказал:

— Бомбисты связаны с русскими большевиками.

Министр юстиции Митчел Палмер, квакер с гибкими принципами и далеко идущими амбициями, три срока провел в конгрессе и нацелился на Белый дом. 1 августа 1919 года он образовал в министерстве отдел общей разведки, которому поручил бороться с радикализмом. Во главе отдела поставил своего специального помощника Джона Эдгара Гувера, который приступил к работе в министерстве юстиции 26 июля 1917 года. Во время войны многие талантливые люди были призваны в армию, людей не хватало, и это способствовало его быстрой карьере.

Главной опасностью считали анархистов, взявшихся за оружие. Они пытались сокрушить государство как таковое. Они убили французского президента в 1894 году, премь ер-министра Испании в 1897 году, императрицу Австро-Венгрии в 1898-м, итальянского короля в 1900-м и президента США Уильяма Маккинли в 1901-м.

В XIX веке американские президенты использовали национальное детективное агентство Пинкертона и для собственной охраны, и для ведения разведки, и как инструмент в политической борьбе. Но конгресс запретил президенту нанимать для правоохранительной деятельности частные фирмы. После убийства президента Маккинли возникла идея создать государственное агентство для борьбы с анархистами. Заодно в 1903 году приняли закон, запрещающий анархистам приезжать в США.

Ночью 2 июня 1919 года девять бомб взорвались сразу в семи городах. И опять все остались живы. В Нью-Йорке целью был местный судья (а погиб ночной охранник), в Кливленде — мэр, в Питтсбурге — судья и иммиграционный инспектор. В Филадельфии бомба взорвалась в церкви, в Петерсоне (штат Нью-Йорк) — в доме бизнесмена.

Агенты Федерального бюро расследований в Бостоне и Филадельфии уверенно заявили, что за взрывами стоят советские коммунисты. Митчел Палмер в этом не сомневался. Он стал министром юстиции Соединенных Штатов в те самые дни, когда в Москве был создан Коммунистический интернационал, объединивший все компартии для совместной борьбы за мировую революцию.

Министр Палмер поставил во главе ФБР бывшего главу секретной службы Уильяма Флинна. Тот сообщил стране, что Америка наводнена сотнями тысяч иностранных агентов, и в военное время правительство вправе изолировать всех, кто подозревается в шпионаже и саботаже.

Прежде всего атаковали «красных».

12 июня 1919 года агенты бюро с помощью нью-йоркской полиции ворвались в недавно открытое на Манхэттене советское дипломатическое представительство. Захватили все бумаги, проштудировали их, но там не оказалось ничего, что свидетельствовало бы о причастности советских представителей к взрывам.

8 июля президент Вудро Вильсон вернулся из Европы после пятимесячного отсутствия. Радиостанций тогда не существовало. Он не мог поговорить сразу со всей страной и решил обратиться к согражданам напрямую. Он проехал восемь тысяч миль по железной дороге. Выступил сорок раз в пятнадцати штатах, убеждая народ в правильности принятых на мирной конференции в Париже решений.

Президент был настроен пессимистически. Его надежды на разумное переустройство мира после Великой войны улетучились. К тому же он плохо себя чувствовал, и это только прибавило горечи его словам. Выступая в Сан-Франциско, Вудро Вильсон сказал, что Россия потеряла в войне больше любой другой страны, но «бедная Россия ничего за все это не получила, кроме террора и отчаяния».

Теперь уже президент говорил о русской революции так, будто это облако отравляющего газа, пересекающее океан и несущее Америке «бациллы беспорядка, хаоса и мятежей». Он предупредил сограждан: Соединенные Штаты должны быть готовы противостоять врагу, если возникнет опасность новой войны. А враги не дремлют.

— Мы должны следить за ними с помощью секретных агентов, расставленных повсюду.

Министр юстиции добивался права сажать людей за пропаганду в мирное время. Палмер представил в конгресс семьдесят законопроектов. Ни один не прошел. 1 августа 1919 года министр поручил Эдгару Гуверу сокрушить коммунистический заговор против США. В его распоряжении были шестьдесят один федеральный агент и тридцать пять секретных информаторов.

Гувер начал со сбора информации. В список врагов заносили тех, кто ходил на левые митинги или подписался на любое из 222 радикальных изданий на иностранных языках, которые выходили в США. За первые три месяца работы люди Гувера составили досье на шестьдесят тысяч человек.

Эдгар Гувер боялся, что русская революция дотянется до Америки. С самого начала он считал, что коммунизм — «это заговор против религиозных и государственных основ, против самого способа мыслей иудеохристианского мира, буддийского мира и мусульманского мира. Коммунизм — это самый дьявольский, самый ужасный заговор против человека, который когда-либо существовал».

Коммунистическая партия Соединенных Штатов Америки была образована на учредительном съезде в Чикаго 7 сентября 1919 года. При ее рождении присутствовали как минимум пять агентов бюро; их отчеты отправили напрямую Гуверу. Пожалуй, можно сказать, что это были первые донесения с фронтов холодной войны. Один из секретных информаторов доложил: «Цель партии — воспитание и организация рабочего класса во имя установления диктатуры пролетариата, уничтожения капиталистической системы и создания коммунистического общества».

Гувер сообщил конгрессу, что собравшиеся в Чикаго коммунисты управляются Коммунистическим интернационалом из Москвы и намерены «силой свергнуть правительство США».

В сентябре по всей стране шли забастовки. В некоторых штатах бастующих разгоняла армия. В Бостоне забастовали три четверти полицейских из-за того, что им не разрешали создать профсоюз. Губернатор Массачусетса Кэлвин Кулидж уволил всех до одного.

Ситуация в стране ухудшилась из-за болезни президента. 25 сентября 1919 года в поезде, идущем в Колорадо, Вудро Вильсон пожаловался врачу, что ему трудно дышать. На следующей остановке он не смог ни встать, ни выйти к ожидавшим его людям.

— Кажется, я рассыпаюсь на кусочки, — прошептал он.

Президентский поезд взял курс на Вашингтон. Через неделю в Белом доме Вильсона сразил удар. 2 октября он был на волосок от смерти. Левую сторону тела парализовало, он лишился дара речи. Состояние его здоровья держали в секрете. Прессе и публике сообщили, что президент переутомился. Но страна осталась без руководителя.

Полгода он не в силах был встретиться с членами кабинета. Однако же не хотел признавать, что болен, и отказывался ложиться в больницу. Личная охрана Вильсона и его вторая жена Эдит делали вид, будто все в порядке. Американцы и не подозревали, что президент умирает. Доступ к нему имели только его жена, секретарь и врач. Ни вице-президент, ни министры, ни конгресс не могли выяснить состояние здоровья Вильсона. Когда Государственный секретарь Роберт Лансинг потребовал провести заседание кабинета, президент пришел в бешенство и потребовал отставки госсекретаря.

А министр юстиции Палмер видел себя следующим хозяином Белого дома. Ему нужен был видимый политический успех. Он требовал от Эдгара Гувера результатов. Тот решил выслать анархистов и большевиков в Россию.

27 октября 1919 года в Нью-Йорке в иммиграционном центре на Эллис-Айленд Гувер беседовал с ненавистной ему феминисткой Эммой Голдман. Эмма была сторонницей атеизма, свободной любви, противозачаточных средств и других ужасных по тем временам идей. Гувер считал ее «красной королевой анархии». Ее любовник Александр Беркман провел в тюрьме полжизни за попытку убить одного стального магната.

Эмма Голдман отказалась ответить на вопрос, анархистка ли она. Но иммиграционный инспектор заявил, что она, бесспорно, принадлежит к анархистам. Его свидетельства оказалось достаточно. Теперь ее можно было высылать. Но как? Гувер договорился с военным министерством, что Голдман и остальных опасных леваков вывезет из страны военно-транспортное судно.

Вечером 20 декабря при большом стечении журналистов на борт старого парохода погрузили двести сорок девять иностранцев-анархистов и отправили в Россию. Всех обвиняли, говоря современным языком, в терроризме. Американская печать именовала их анархистами. Среди изгнанных из Америки был пятьдесят один анархист, еще сто восемьдесят четыре входили в Союз русских рабочих, остальные четырнадцать были иностранцами, от которых решили избавиться.

Гувер начал свою войну.

Вечером 7 ноября 1919 года, в день второй годовщины Октябрьской революции в России, которую американские левые тоже намеревались широко отпраздновать, по всей стране провели настоящие рейды. С помощью полиции в восемь вечера сотрудники ФБР заняли штаб-квартиру Союза русских рабочих и задержали там две сотни человек. В общей сложности арестовали тысячу сто восемьдесят два человека. Министр юстиции торжественно заявил, что коммунистический заговор против Америки сорван.

30 декабря 1919 года недавно избранный генеральным секретарем компартии США Чарлз Эмиль Рутенберг обедал в компании семерых самых близких соратников. Один из них был осведомителем. Он позднее доложил, что Рутенберг опасается новых арестов, потому что, если он окажется за решеткой, партия либо уйдет в подполье, либо погибнет.

Гувер распорядился составить полный список членов компартии, чтобы разом с ней покончить. Министр труда обещал ему подписать три тысячи ордеров на арест. Самая массовая в истории Соединенных Штатов облава началась в девять вечера в пятницу 3 января 1920 года. За вечер пятницы и утро субботы арестовали две тысячи пятьсот восемьдесят пять человек. На следующей неделе аресты продолжились. Иногда задерживали и без ордеров, поэтому невозможно точно установить, скольких тогда взяли.

Глава партии Чарлз Рутенберг и несколько его ближайших соратников ушли в подполье. Компартия практически перестала быть действующей силой. К среде 7 января 1920 года больше пяти тысяч арестованных заполнили тюремные камеры. Тюрьмы Чикаго не вмещали всех арестованных. В Детройте восемьсот арестованных толпились в коридорах полицейского управления.

Министр юстиции Палмер объяснил причину массовых арестов:

— Что бы произошло с Соединенными Штатами, если бы эти радикалы-иностранцы получили возможность реализовать идеи коммунистической партии? У нас воцарились бы жестокость и террор большевистской тирании.

В общей антикоммунистической атмосфере палата представителей конгресса США проголосовала против того, чтобы единственный социалист-конгрессмен занял свое место в Капитолии. Городское собрание Нью-Йорка исключило из своего состава пятерых депутатов-социалистов.

Эдгар Гувер купался в лучах славы. Его знала вся страна. Его цитировали как высший авторитет. Он неустанно трудился над созданием своей репутации главного борца с коммунизмом. Доказывал, что все плохое в стране — от подкладывания бомб до стачек — тайные интриги Кремля. Предупреждал, что коммунисты создают тайные боевые группы в соседней Мексике, переправляют в США оружие и сами переходят границу, чтобы поднять революцию среди негров Юга.

Но Гувер торжествовал недолго. Стало ясно, чем демократическое государство, где действует власть закона, отличается от тоталитарного режима. В стране поднялся протест против облав. Прокурор Филадельфии Фрэнсис Фишер Кэйн обратился с открытым письмом к президенту: «Я решительно возражаю против массовых облав на иностранцев, которые проходят по всей стране. Такие операции не имеют смысла и ведут к нарушению закона».

Федеральный судья в Бостоне Джордж Андерсон потребовал открытого и главного судебного разбирательства:

— Мы вели войну ради демократии в мире, а сегодня реальная демократия под угрозой в самой Америке. Те же люди и те же газеты, которые два года придумывали мнимые немецкие заговоры, теперь пугают нас «красным террором». Я не говорю, что не может быть бомбистов. Есть красные. Возможно, они представляют опасность. Но они и вполовину не так опасны, как псевдопатриоты. Американцы, которые верят в закон, порядок, свободу, право других иметь свои взгляды по политическим и религиозным проблемам, не выставляют напоказ себя и свой патриотизм. Они слишком уважают страну и патриотизм, чтобы компрометировать эти прекрасные слова, как это делают некоторые люди ради собственной политической выгоды.

На следующий день в бостонский суд была подана жалоба от имени арестованных. Судья Андерсон принял ее к рассмотрению и решил сам вести процесс.

Министр юстиции Палмер, намеревавшийся выставить свою кандидатуру в президенты, не желал быть похороненным этим делом и поручил его Эдгару Гуверу. Утром 7 апреля 1920 года Гувер прибыл в спальном вагоне в Бостон.

Интересы арестованных представлял молодой гарвардский юрист Феликс Франкфуртер, будущий член Верховного суда. Он представил суду телеграмму из Вашингтона с приказом хватать всех подозрительных, собирать все улики и обо всем докладывать лично Гуверу.

Он спросил старшего агента ФБР в Новой Англии Джорджа Келлехера:

— Не означает ли это, что все схваченные вами люди были арестованы без ордера?

— Да, это так, — признал подчиненный Гувера.

Судья сам допросил бостонского комиссара по делам иммиграции Генри Скеффингтона:

— Можете ли вы назвать закон, на основании которого агенты министерства юстиции имеют право проводить аресты?

— Нет, ваша честь.

Судья освободил арестованных под залог, записав в решении: «Это дело было организовано в соответствии с модной теорией — сначала повесь, потом суди…»

В окончательном приговоре он назвал действия ФБР незаконными и неконституционными: «Правительство разрушает доверие и уверенность людей, сеет ненависть. Толпа есть толпа, вне зависимости от того, из кого она состоит — из правительственных чиновников, которые исполнят инструкции министерства юстиции, или из бандитов».

В Вашингтоне Эдгара Гувера подстерегала новая неприятность. Заместитель министра труда Луис Пост, отвечавший за иммиграцию, распорядился отпустить тысячу четыреста иностранцев, арестованных в ходе полицейских рейдов. Он был либералом и убедился в том, что в трех из четырех случаев ФБР просто нарушило закон. Задержанные даже не были членами компартии, они оказались на мероприятиях партии из чистого любопытства или вообще были схвачены по ошибке. Заместитель министра также освободил тех, кого лишили юридической помощи после ареста или против кого использовались доказательства, полученные незаконным путем.

Гувер перешел в контратаку. Он составил досье на Луиса Поста, выявив его связи с левыми, и разослал членам конгресса. Так появилось новое явление в американской политической жизни: политическая слежка за противниками.

Министр юстиции Палмер бросился за помощью к президенту. 14 апреля 1920 года состоялось первое за семь месяцев заседание правительства. В десять утра Палмер пришел в Белый дом, поднялся в кабинет Вильсона и увидел умирающего человека. Президент Вильсон не мог ходить без чужой помощи. Его мысли путались, говорил он с трудом. Он плохо представлял себе, какую бурную деятельность развернул министр юстиции в борьбе с красными.

Палмер бил тревогу: стране угрожает революция, кризис создал заместитель министра Луис Пост и его нужно уволить из правительства. Предупредил, что на майские дни намечена террористическая атака на видных руководителей страны. Правоохранительные силы подняли по тревоге. Но Первомай прошел спокойно.

7 мая заместитель министра труда Пост предстал перед конгрессменами. В зале заседаний присутствовал и Эдгар Гувер. Луис Пост методично ответил на все обвинения и разъяснил свою позицию:

— Ни один из задержанных не обвиняется в попытке свергнуть правительство. И даже самый последний и презираемый иностранец имеет право на соблюдение закона. Арест без ордера, выколачивание показаний — это не американский путь.

Конгрессмены с ним согласились. Теперь уже они потребовали ответа от министра юстиции. Тем временем двенадцать видных юристов 28 мая 1920 года опубликовали совместное заключение, в котором обвинили Палмера и Гувера в нарушении священных конституционных принципов.

Приближался съезд Демократической партии. У Митчела Палмера были все шансы на выдвижение кандидатом в президенты. Если Палмер становится хозяином Белого дома, понимал Гувер, ему перейдет освободившееся кресло министра юстиции.

Гувер приехал на съезд поддержать шефа. Он вместе с другими чиновниками с волнением наблюдал за голосованием. Но Митчел Палмер не прошел. Его репутация была подорвана обвинениями в беззаконии. Многообещающая политическая карьера завершилась.

Гувер хотел разом изъять из американской жизни тысячи радикалов, но не сумел. Он пришел к выводу, что правоохранительные органы слишком слабы и не способны защитить Америку. Только секретные службы спасут страну.

После полудня в четверг 16 сентября 1920 года на Манхэттене взорвался фургон. Бомбу заложили в самом центре американского капитализма. Было время обеденного перерыва, и сотни людей находились на улице. Погибли тридцать восемь человек, больше четырехсот были ранены. Это был самый кровавый теракт в истории Америки — до появления Усамы бен Ладена.

Руководители Федерального бюро расследований клялись:

— Мы достанем преступников.

На самом деле сотрудники бюро не знали, кто это сделал. Могли только предполагать, что это дело рук анархистов.

По почте распространялись листовки: «Освободите всех политических заключенных, или все будете убиты». Подпись: американские анархисты-воины. Они обещали отомстить за Николу Сакко и Бартоломео Ванцетти.

В Советском Союзе именем этих двоих американцев назвали карандашную фабрику. Но мало кто помнит обстоятельства этой громкой истории.

Похищение автомобиля марки «Бьюик» 23 ноября 1919 года, последовавшая через месяц попытка ограбления в Бриджуотере, убийство с целью ограбления кассира обувной фабрики «Слейтер и Морилл» в апреле следующего года, арест подозреваемых в этих преступлениях двух итальянских иммигрантов — Николы Сакко и Бартоломео Ванцетти — все эти события вошли в историю.

Обвиняемые были обречены с того самого момента, как полицейский Конноли арестовал их в трамвае. Ни суд присяжных, в котором юристы справедливо видят важнейшую гарантию здравого приговора, ни состязательная система судопроизводства, открывающая равные возможности обвинению и защите в смысле предоставления доказательств и изложения своих аргументов, не могли тогда обеспечить беспристрастного разбирательства.

Бостонцы, ведущие свое происхождение от первых поселенцев, приплывших в Америку на «Мэйфлауэре», остались довольны итогом процесса. Единое мнение белого общества, не стесняясь, выразил старшина присяжных:

— Сакко и Ванцетти так или иначе следовало повесить.

Тогдашний губернатор штата Фуллер видел задачу в том, чтобы «распять всю стаю анархистов и большевиков». Сакко и Ванцетти судили за то, что они анархисты и иностранцы.

Добропорядочные граждане со скамьи присяжных с подозрением взирали на подсудимых. Недавно переселившиеся из Италии и неважно говорившие по-английски, они словно иллюстрировали твердое убеждение общества в том, что красные смутьяны — инородцы, от них и проистекают все беды. Слепая ненависть к чужакам и была мощным двигателем процесса, который после всех долгих юридических процедур окончился казнью Сакко и Ванцетти 23 августа 1927 года.

«Штат Массачусетс, — писал тогда американский писатель Майкл Голд, — корчится в тисках страха, жажды крови, ярой ненависти. Бостон потерял голову. Его колотит лихорадка возбуждения и страха. Он вскакивает, как испуганный кот, при малейшем шорохе. Перед газетными стендами с последними новостями не убывают толпы. Читают выпускаемые каждый час бюллетени о деле Сакко и Ванцетти. Вы не услышите слова сочувствия. Сочувствующие запуганы, подобно чудаку-северянину, оказавшемуся среди южан, линчующих какого-нибудь несчастного негра. Приглушенный шепот, невнятное бормотание, злобный рокот безликой толпы: «Убить их!»

Убили. Никола Сакко и Бартоломео Ванцетти, рабочие по социальной принадлежности, анархисты по политическим взглядам, были казнены на электрическом стуле. Антикоммунистические настроения американцев повлияли на отношение к отправке войск на российский Дальний Восток. Президент Вильсон послал в Россию в общей сложности четырнадцать тысяч американских солдат. Пожалуй, можно сказать, что это была первая война Америки против коммунизма.

Адмирал Колчак, или Злой рок

В начале октября 1919 года в Омске в доме верховного правителя России адмирала Колчака случился пожар. А жил он в купеческом особняке на Иртышской набережной, который охраняли британские солдаты. Трудно представить себе худший день, вспоминали очевидцы, чем тот, когда случился пожар. Резкий ветер, холод, пронизывающий до костей, отвратительная осенняя слякоть… И в этом аду — огромное зарево.

Это был уже второй несчастный случай в доме адмирала. 25 августа 1919 года бомба разнесла караульное помещение и прачечную. Из дверей одно за другим выносили окровавленные тела солдат караула, во дворе лежало несколько трупов. Адмирала, на его счастье, в тот день не было.

Теперь, во время пожара, адмирал стоял на крыльце мрачный и неподвижный с видом фаталиста, которого уже ничто не способно удивить. Что за злой рок? Уже пошли разговоры, что адмирала преследуют несчастья. Взрыв в ясный день, пожар в ненастье… Словно перст свыше указывал его судьбу. И верно, адмирал довольно быстро лишился власти, хотя имел все шансы на успех.

19 сентября 1918 года в порту Владивостока сошел на землю человек, который давно не был в России. О том, что происходило на родине, охваченной Гражданской войной, он узнавал из газет. Но считал, что твердо знает, что нужно делать и как. Звали его Александр Васильевич Колчак. Профессия — военный моряк. Звание — вице-адмирал. Последняя должность — командующий Черноморским флотом. А в тот момент — безработный.

«Среднего роста, несколько сутулый, с худым, нервным, резко очерченным лицом, глубоко впавшими щеками, заостренным орлиным носом и быстрым взглядом, — таким его увидел во Владивостоке один из белых генералов. — Казалось, что адмирал был физически очень утомлен, что я объяснял себе его материальной необеспеченностью, тем более что его штатский серый костюм выглядел довольно поношенным».

Адмирал давно ходил в штатском и соскучился без дела. Рвался в бой. «Перед его глазами, — как выразился один из соратников Колчака, — уже белели стены Кремля и сияли купола московских церквей».

При этом его появление во Владивостоке прошло незамеченным. Он никого не представлял. За ним не стояла никакая сила. И никто не мог предположить, что всего через два месяца имя Колчака узнает каждый в России. Ему предстояло сыграть ключевую роль в той трагедии, которая разворачивалась на обломках Российской империи. И от него в значительной степени зависело будущее всей России.

Колчак уже пробовал себя в большой политике.

В феврале 1918 года в китайском городе Харбине появился Дальневосточный комитет защиты родины и Учредительного собрания. В комитет вошли адмирал Колчак и генерал-лейтенант Дмитрий Леонидович Хорват, управляющий Китайско-Восточной железной дорогой.

Город Харбин был основан в 1898 году на берегу реки Сунгари (приток Амура) как штаб-квартира Китайско-Восточной железной дороги. Власть правления КВЖД распространялась еще и на полосу отчуждения длиной две тысячи километров и шириной восемьдесят. Харбин стал столицей Русской Маньчжурии. В основном это был город железнодорожников.

Генерал Хорват объявил себя Временным правителем России. Его программа напоминала деникинскую, но включала пункт об автономии Сибири. Однако же, ощущая свою слабость, генерал согласился признать власть Временного Сибирского правительства. В качестве ответного жеста его назначили верховным уполномоченным на Дальнем Востоке. Задача: «сохранение русских интересов на Дальнем Востоке путем непосредственных сношений с российскими представителями в соседних государствах и иностранными представителями, находящимися на Дальнем Востоке».

И адмирал Колчак тоже пытался найти самостоятельное место в российской политике. Но во Владивостоке адмиралу ничего интересного не предложили. У него не сложились отношения с японскими военными, а без них в Приморье ничего не делалось. Вообще-то адмирал два с половиной месяца провел именно в Японии. Пытался поладить с военными, многозначительно говорил им:

— Япония играет решающую роль на Дальнем Востоке, только Япония может помочь воссозданию нашей боеспособности.

Но в Токио Александру Васильевичу предпочли другие фигуры, на которые опирались. Так что в основном адмирал отдыхал на японском курорте с любимой женщиной, поправлял здоровье.

Принято считать, что адмирал Колчак намеревался добраться до Юга России, чтобы присоединиться к Добровольческой армии генерала Антона Ивановича Деникина. Но путь туда был слишком дальним, долгим и опасным. А тут, совсем рядом, в Сибири, сформировалась крепкая антибольшевистская власть.

Из Владивостока Колчак поехал в Омск, который превратился в столицу Сибири. Там размещалось правительство, которое некоторые историки считают самой законной властью на земле в истории России после осени 1917 года. Временное сибирское правительство управляло обширной территорией от Зауралья до Забайкалья, а фактически подчинило себе и Дальний Восток. Население Омска за два года, с 1917 по 1919 год, увеличилось почти в шесть раз и составило шестьсот тысяч.

«В Омске я был поражен: базар был завален овощами, мешками муки, бочонками масла, тушами скота. Это обилие еды, — вспоминал современник, — потрясало. Россия поднялась с веками насиженных мест, встала на колеса, села на сани, вышла на рельсы, на снег и побежала из краев, охваченных огнем кровавой борьбы, стремясь достигнуть тех мест, где еще сохранялся мир… В Омске стихийно, само собой, образовался первый табор этого небывалого в истории исхода целого народа из своей страны».

Колчак ехал в Омск долго, с остановками, добирался семнадцать дней. Зато прибыл вовремя: 13 октября 1918 года, когда шло формирование нового состава правительства. Поначалу Колчак жил прямо в вагоне. А в соседнем разместился главком Сибирской армии генерал Василий Георгиевич Болдырев.

«Болдырев узнал о моем приезде, — рассказывал Колчак, — и через адъютанта попросил зайти к нему в вагон».

Сказал:

— Вы здесь нужнее, я прошу вас остаться.

Колчак:

— А что же мне здесь делать, здесь же нет флота?

Болдырев:

— У меня в отношении вас далеко идущие планы.

Через два дня Болдырев вновь пригласил к себе Колчака и предложил ему войти в Сибирское правительство в роли военного и морского министра.

Более проницательные люди отмечали, что адмирал «производит впечатление неуравновешенного человека». Но какое это имело значение в сравнении с блеском его эполет! Это на Юге России генералов и адмиралов было хоть отбавляй, а в Сибири — считаные единицы. Во время Первой мировой это был глубокий тыл. Откуда здесь крупные военачальники? За Колчака ухватились еще и потому, что здесь его никто не знал. Все эти месяцы яростной междоусобной борьбы, когда все друг друга возненавидели, его не было в России. Новый человек!

4 ноября 1918 года сформировали правительство. Колчак получил пост военного и морского министра. Все поражались тому, что человек, который всего три недели назад приехал сюда, в Омск, занял ключевой пост. А ему самому должность министра была маловата.

На следующий день после формирования кабинета министров в Коммерческом клубе председатель Временного правительства устроил прием. Он продолжался пять часов. Александр Васильевич сидел одиноко в углу. Его соседи по столику не пришли, и места пустовали. В конце приема председатель правительства провозгласил тост:

— За наше блестящее прошлое и, надеюсь, блестящее будущее. За адмирала Колчака!

Можно только поражаться наивности этих людей! Адмирал вошел в состав социалистического и демократического правительства, которое презирал. На заседаниях кабинета министров угрюмо молчал. Колчак и не собирался работать в этом правительстве. Да оно и двух недель не просуществует, потому что очень многие прониклись мыслью, что Россию спасет только диктатура.

В Сибири против большевиков первыми восстали демократические силы — эсеры, народные социалисты, беспартийные областники. Власть взяло Временное Сибирское правительство — с помощью чешско-словацких войск, неожиданно вмешавшихся в российскую политическую жизнь. В те месяцы чешско-словацкие войска были единственной реальной военной силой от Москвы до Владивостока.

Чехи и словаки жили под властью австрийского императора. Но в Первую мировую переходили на сторону России, чтобы воевать на стороне Антанты. Однако Советская Россия подписала сепаратный мир с Германией и Австро-Венгрией. Тогда будущий первый президент Чехословакии Томаш Масарик договорился с союзниками, что чешско-словацкие части продолжат войну на Западном фронте. Это была плата за будущее самостоятельное государство.

Масарик говорил: «Надо верить себе и своей звезде!» И ему невероятно везло. Он в последний момент сошел с парохода, который будет потоплен немецкой подводной лодкой. Когда он приехал в Киев, в соседнюю комнату попал снаряд, но не разорвался. Когда он направлялся в Москву, его вагон буквально разнесло. Он остался невредим.

Высший военный совет Антанты принял декларацию № 25 «Переброска чешских войск из России». Имелось в виду сосредоточить чешско-словацкие части в Мурманске, Архангельске и Владивостоке, откуда их эвакуируют. Большевики, подчиняясь требованию Германии, настояли на том, чтобы эвакуация шла только через Владивосток.

Весной восемнадцатого года сорокапятитысячный чешско-словацкий корпус двинулся в сторону Тихого океана. Составы растянулись от Пензы до Владивостока. Но тут Германия предъявила Москве ультиматум: Россия обязана демобилизовать все воинские формирования на своей территории.

Томаш Масарик не желал, чтобы его люди ввязывались во внутрироссийскую борьбу. Отказывал белым в поддержке: «Я не позволю, чтобы чешская армия пошла на службу контрреволюции». Но когда большевики занервничали и попытались силой разоружить чехов и словаков, они восстали и без труда заняли основные города по трассе великой Транссибирской магистрали.

Первые эшелоны с чешско-словацкими войсками прибыли во Владивосток 30 апреля 1918 года. В ожидании пароходов они размещались в военных казармах. К концу мая в городе уже находилось шестнадцать тысяч солдат и офицеров. В ночь на 29 июня они свергли большевиков и взяли власть в городе. По этому случаю был устроен парад. Вслед за союзническими войсками шла наскоро сформированная из местных жителей дружина.

Выступление чехов и словаков стало сигналом для всех антибольшевистских сил, которые только и ждали момента, чтобы сквитаться за поражение в октябре семнадцатого. Чешско-словацкие войска встречали тогда — без преувеличения — как Богом посланных избавителей.

Временное Сибирское правительство 30 июня 1918 года обратилось к «Доблестным чехо-словацким эшелонам»:

«Братья чехи и словаки!

Война забросила вас в далекую от вашей родины Сибирь, где значительная часть населения связана с вами узами национального родства. Судьба объединила нас в борьбе против общего врага… Временное Сибирское правительство с искреннею и глубокою признательностью отмечает ваши крупные заслуги в истории не только Сибири, но и всего славянства, и выражает твердую уверенность, что и предстоящие совместные наши действия будут сопровождаться таким же выдающимся успехом…»

Все радовались, но это было лишь начало Гражданской войны.

Временное Сибирское правительство обратилось к населению: «Граждане! Сибирь очищается от большевиков; они бегут, унося с собой все, что можно захватить. Ярмо нового самодержавия уничтожено, Сибирь вновь свободна… Согласно постановлению Чрезвычайного Сибирского областного центра устанавливаются цвета — белый и зеленый — флага автономной Сибири — эмблема снегов и лесов сибирских».

4 июня 1918 года Временное Сибирское правительство приняло декларацию «О государственной самостоятельности Сибири»:

«Российской государственности как таковой уже не существует, ибо значительная часть территории фактически оккупирована Германией и Австро-Венгрией, а другая захвачена узурпаторами — большевиками. Характер дальнейших взаимоотношений между Сибирью и Европейской Россией будет определен Всесибирским и Всероссийским Учредительными собраниями».

Аннулировали декреты советской власти. Объявили полную свободу экономической деятельности. Запретили военно-полевые суды. Либерально-демократическое правительство имело все шансы получить народную поддержку.

14 июля 1918 года в помещении омской биржи открылся первый сибирский съезд торгово-промышленных организаций. По поручению правительства на съезде выступил министр юстиции Григорий Борисович Патушинский (юрист по профессии, он добровольцем ушел на фронт, воевал в составе 19-го Сибирского полка, орденоносец):

— Мы восстановим все пути, воздвигнем новые мосты взамен разрушенных, пророем вновь тоннели. Ценой неимоверных усилий, ценой жизней наших доведем наш государственный поезд до конечного пункта, до станции, над фронтоном которой горят огненные слова: «Возрождение Великой России, свобода и счастье народов автономной Сибири и лучезарные начала народоправства».

Газета «Омский вестник» писала:

«Г. Патушинский от имени правительства мужественно бросил в глаза политически наивным участникам этого съезда самую подлинную правду. За всю многоглаголивую русскую революцию более искренней речи от представителя правительства, подобно речи г. Патушинского, как будто бы невозможно и припомнить…

Ошарашенные этой речью торгово-промышленники не могли, конечно, не только оценить, но даже и просто понять всей политической глубины неожиданно искренней и правдивой речи представителя правительства. При такой весьма смелой и в государственном отношении единственно правильной тактике Сибирского правительства невольно как-то приходится думать, что подлинно демократическое правительство по образцу американского вполне возможно и в странных русских условиях».

Но демократические силы оказались слабы в политических интригах, в борьбе за власть. Представителей демократических сил постепенно выдавили из аппарата управления. Верх брали сторонники единоличной власти, сильной руки. И казалось, будто в условиях Гражданской войны иное и невозможно. В Омске повторяли:

— Не доросла Сибирь до демократии!

В сентябре 1918 года собравшиеся в Уфе представители разных антибольшевистских политических партий и организаций образовали Всероссийское Временное правительство. На французский манер его называли Директорией.

Председателем избрали правого эсера Николая Дмитриевича Авксентьева. Европейски образованный, доктор философии, он был председателем исполкома Всероссийского совета крестьянских депутатов, министром внутренних дел во Временном правительстве, депутатом Учредительного собрания, членом Петроградского совета. После Октябрьской революции большевики его три месяца продержали в Петропавловской крепости.

Военные не приняли Авксентьева. Считали вторым Керенским — прекраснодушным говоруном, требовали заменить его сильной личностью. В переполненном Омске для правительства не нашлось места, и оно расположилось в вагонах прямо на железнодорожной ветке. Поэтому о Директории презрительно говорили:

— Воробьиное правительство, уселось на ветке — на него дунешь, оно слетит.

«Омск, — вспоминал лидер эсеров Виктор Михайлович Чернов, — был набит «до отказу» офицерами, у которых солдаты на фронте сорвали погоны, фабрикантами, которых рабочие вывезли на тачке, помещиками, чьи земли поделили… В этой бытовой и политической тесноте и давке царила спертая атмосфера лихорадочной борьбы разочарованных честолюбий, горечи обманутых надежд, интриг и подвохов. Здесь кишмя кишели просто спекулянты вперемежку со спекулянтами политическими, бандиты просто и бандиты официальные. Здесь неудобные люди исчезали среди бела дня бесследно, похищенные или убитые неизвестно кем…»

Главу Директории предупреждали, что, отправившись в Омск, они сунут голову в волчью пасть.

— Ничего, — хладнокровно отвечал Авксентьев, — надеюсь, волк подавится.

Чешские офицеры предлагали ему предварительно провести полную расчистку города от переворотчиков и атаманов. Авксентьев отказался, нелюбезно заметив:

— Я не хочу заводить собственных латышей.

Латышские полки в ту пору играли роль кремлевской гвардии, и в антибольшевистском лагере их ненавидели.

Офицерский корпус Сибири не принял Директорию, не желал подчиняться либеральным демократам. Демократическая власть казалась слабой, безвольной. Не только военные, но и политики пришли к выводу, что страной должен править диктатор до полного наведения в России порядка. Идея демократической контрреволюции сгорела в пламени Гражданской войны.

«Заговорщикам, — вспоминал Виктор Чернов, — недоставало человека, который бы мог послужить, так сказать, «живым знаменем» русского бонапартизма».

И тут в Омске появился адмирал Колчак.

Задача военного министра состояла в том, чтобы комплектовать, обучать и снабжать действующую армию. Александр Васильевич желал командовать войсками. Но действующая армия подчинялась не министру, а главнокомандующему генерал-лейтенанту Василию Георгиевичу Болдыреву. А с Болдыревым они не сошлись.

«Я редко видел человека, столь быстро загоравшегося и так же быстро гаснувшего после спокойного отпора его натиску, — таковы были впечатления генерала от встречи с адмиралом. — Очень нервный и неустойчивый. Хлопот с ним будет немало».

Колчак предложил генералу взять на себя всю полноту власти, Болдырев отказался:

— Власть принадлежит правительству, а мое дело командовать армией.

Ответ Колчака устраивал. Все бросив, он внезапно отправился на фронт. Это была идея его сторонников. Они решили показать адмирала солдатам и устроить ему встречу с офицерами определенных взглядов — с таким расчетом, чтобы под влиянием услышанного и увиденного на фронте он принял на себя роль диктатора.

Адмирала привезли в штаб корпуса, которым командовал младший брат одного из главных заговорщиков, Виктора Николаевича Пепеляева — молодой генерал-майор Анатолий Пепеляев, который освободил Иркутск от большевиков.

Колчак произвел сильнейшее впечатление на командира британского экспедиционного отряда полковника Джона Уорда. Познакомившись с адмиралом, полковник констатировал:

— Несомненно, Россия может быть спасена только установлением единой верховной власти, цель которой — создание национального правительства. И у России есть человек, способный спасти ее от анархии.

Союзники с первых дней существования Сибирского правительства имели здесь большое влияние.

На банкете с участием иностранных представителей в начале сентября 1918 года предшественник Колчака на посту военного министра молодой генерал Алексей Николаевич Гришин-Алмазов, раздраженный ироническими замечаниями английского консула, выпив, сказал:

— Русские менее нуждаются в союзниках, чем союзники в русских, потому что только одна Россия может сейчас выставить свежую армию, которая в зависимости от того, к кому она присоединится, решит судьбу войны.

Дипломаты заявили протест. Глава Сибирского правительства потребовал от Гришина-Алмазова подать в отставку. Генералу пришлось уйти.

Положение правительства, как ни странно, ухудшилось из-за того, что Первая мировая закончилась. Когда в конце октября 1918 года пришло известие, что кайзеровская Германия капитулирует, глава Директории Авксентьев сразу понял, чем это грозит Белому движению.

— Вот тебе и на! — только и мог он выговорить.

«Поражение кайзеровской Германии оказалось роковым для дела борьбы с большевизмом, — говорили тогда в Омске. — С этого момента помощь приходила нерешительная, как будто исподтишка. Продержись Германия дольше, помощь союзников вылилась бы в иные формы».

А так чешско-словацкий корпус сразу утратил интерес к участию в боевых действиях против Красной армии. 6 ноября генерал Болдырев сказал на заседании правительства, что на фронте сражаются только русские войска, чешские части ушли на отдых. Они больше не горели желанием поддерживать демократические силы России. Для них война закончилась, и они хотели только одного — поскорее вернуться домой.

«Дальний Восток, откуда могла и должна была прийти смерть большевизму, становится для большевиков все менее опасным, ибо здесь гноится все то, что должно было создать сибирскую белую военную силу, — с горечью писал генерал-лейтенант барон Алексей Павлович Будберг. — Все это было бы очень смешно, если бы не было так бесконечно печально; вся судьба России на Дальнем Востоке болтается в таких дряблых, бесхарактерных, увертливых или ненормально бурных руках…»

Сопротивление большевикам целиком зависело от поддержки союзников.

Директория обратилась к Вудро Вильсону: «Россия не погибнет. Она больна, но не мертва… К президенту Великой Северо-Американской республики, признанному бескорыстному апостолу мира и братства среди народов, обращен первый призыв Временного Всероссийского правительства. Вся прежняя помощь России со стороны ее союзников окажется напрасной, если новая помощь придет слишком поздно и в недостаточно широких размерах. Каждый час промедления грозит неисчислимыми бедствиями для России, для самих союзников и для всего мира».

14 ноября в здании гарнизонного собрания устроили праздничный обед по случаю прибытия в Омск французских офицеров. Оркестр, как и положено по дипломатическому протоколу, исполнил гимн Франции — «Марсельезу». Пьяные офицеры во главе с атаманом Иваном Николаевичем Красильниковым потребовали сыграть «Боже, царя храни». И, угрожая револьверами, заставляли всех встать. Французские и американские консулы в знак протеста покинули зал — после Февральской революции Россия стала республикой, и прежний гимн отменили.

Вечером 15 ноября товарищ министра внутренних дел Евгений Францевич Роговский, дворянин, член ЦК партии эсеров и член Учредительного собрания, предупредил правительство: правые готовят переворот.

Главком Болдырев подписал приказ: «Армия вне политики, публичное выявление своих политических симпатий совершенно недопустимо со стороны представителей армии». Но через сутки главком срочно отбыл на Уфимский фронт, а Колчак, которому сообщили, что генерал Болдырев покинул город, напротив, утром 17 ноября вернулся в Омск. Приказ действовать был отдан. И к ночи свершился военный переворот.

Три сотни казаков разоружили батальон государственной охраны, подчинявшийся заместителю министра внутренних дел Евгению Роговскому. Член Директории Владимир Михайлович Зензинов, эсер по политическим взглядам, вспоминал, как они сидели у Роговского и пили чай. Вдруг открывается дверь, и врываются несколько десятков офицеров с криком:

— Руки вверх!

Почти все были пьяны. Свергнутых членов Директории держали в сельскохозяйственном училище, которое занял под свой штаб казачий атаман Красильников. Потом выслали из Омска. Сопровождали их британские солдаты, дабы министров по дороге, как водится, не расстреляли при попытке к бегству.

Председатель совета министров Петр Васильевич Вологодский узнал об арестах в половине четвертого утра. Телефонными звонками подняли с постели остальных членов правительства: Директория арестована, назначено чрезвычайное заседание кабинета министров. Когда собрались, настроение было подавленное. Вологодский был потрясен, расплакался, потребовал арестовать организаторов переворота.

Но его никто не поддержал, напротив, все заговорили:

— Сделано то, что нужно!

Директория всем надоела. Правые министры уверенно говорили, что необходимо сосредоточить всю власть в руках одного человека, верховного правителя.

— Значит, диктатура, — утвердительно сказал один из министров.

А кто же в таком случае диктатор? Прозвучали три имени: генерал Болдырев, генерал Хорват и вице-адмирал Колчак. Один из министров проголосовал за Болдырева. Выходец из крестьянской семьи, он храбро воевал, придерживался демократических убеждений, но был мало известен в армии. Остальные отдали голоса Колчаку.

На том же заседании правительства Александра Васильевича произвели в полные адмиралы. Через несколько дней он встретился с журналистами, с чувством превосходства сказал:

— Меня называют диктатором — пусть! Я этого слова не боюсь.

— Очевидно, что это будет очень скверный диктатор, — меланхолически заметил один из министров, — для диктатуры одной импульсивности и вспыльчивой решительности очень недостаточно…

По всему городу были развешаны листовки с обращением к народу России. Омичи первыми узнали, что Всероссийское Временное правительство (то есть Директория) низвергнуто и власть перешла к Колчаку. А сам он принял присягу на верность государству и законам страны. В Успенском соборе архиепископ Омский Сильвестр благословил Колчака на службу России.

Военный переворот есть военный переворот. По всему городу начались аресты. Озлобленные офицеры расправлялись с политическими противниками. Заодно сводили счеты с неугодными. Через месяц после военного переворота, 22 декабря, отряд большевиков поднял в городе восстание. Оно было жестоко подавлено, но большевики успели напасть на тюрьму, желая освободить заключенных. Выпустили двести человек.

Несколько десятков эсеров, в том числе члены Учредительного собрания, которых бросили за решетку после взятия власти Колчаком, не захотели бежать, считая это недостойным поступком, и вернулись в тюрьму… Это было роковое решение. На следующий день группа офицеров из отряда атамана Красильникова забрала из тюрьмы наиболее известных заключенных (не хотели, чтобы они вышли на свободу). Их отвезли на берег Иртыша и прямо на льду расстреляли или зарубили.

Так началось колчаковское правление. Александр Васильевич Колчак — историческая фигура, его деяния нуждаются в справедливом и объективном освещении, но что было, то было. В те дни колчаковские офицеры совершали убийства по всему городу.

Дмитрий Федорович Раков, член ЦК партии эсеров, тоже был арестован, но выжил. «Разыскивать трупы убитых было чрезвычайно трудно, — вспоминал он, — убитых было бесконечное множество, не меньше 1500 человек. Целые возы трупов провозили по городу, как возят зимой бараньи и свиные туши».

Историки отмечают, что, приняв участие в государственном перевороте, Колчак совершил измену, что по тем временам каралось смертной казнью. Но не это главное — поразительно, с какой легкостью отвергались все попытки переустроить жизнь на демократических началах! Призывы действовать спокойно, медленно, обдуманно, осторожно не находили отклика. Шансы были только у радикалов. Как избавить страну от хаоса? Самим взять власть.

Адмирал Колчак вышел на авансцену в исключительно благоприятный для себя момент. Рушился кайзеровский рейх. В Москве большевики ожидали немецкой революции. Им было не до Колчака. И у адмирала появился шанс. Его поддержало Белое движение на Юге России. 30 мая 1919 года генерал Деникин объявил, что подчиняется Колчаку как верховному правителю Русского государства и верховному главнокомандующему русскими армиями.

В начале июня 1919 года знаменитый в начале века прозаик Леонид Андреев писал: «Получил неожиданное и радостное известие: телеграмму от брата-офицера, с осени пропавшего, что он жив и здоров. И знаете, откуда? Из Омска… Значит, брат добрался и устроился у Колчака, чему я очень рад. Может быть, это от плохой жизни, но в Колчака я твердо верю…»

Сергей Ауслендер, драматург и литературный критик, осенью 1918 года оказался в Омске. Познакомился с Колчаком. В начале 1919 года в Омске появились две его брошюры «Верховный правитель адмирал А. В. Колчак» и «Верховный правитель на фронте». С восхищением писал он об Александре Васильевиче: «Острый, четкий, тонко вырезанный профиль… Гордый с горбинкой нос, твердый овал бритого подбородка, тонкие губы, глаза, то вспыхивающие, то потухающие под тяжелыми веками… Небольшого роста, худощавый, стройный, с движениями гибкими и точными, с ликом, навсегда сохранившим загар далеких морей, то почти юноша, когда вспыхнет что-то там внутри, то вдруг усталый смертельно, измученный всем, что было и что предстоит еще; голос негромкий, глуховатый, но такой, что услышишь среди самого яростного гула орудий; и такая сила чувствуется в этих маленьких загорелых пальцах…»

Омские историки и краеведы составили двухтомный труд, посвященный жизни города при Колчаке, когда «небольшой провинциальный город на Иртыше приобрел всемирную известность». Спасаясь от советской власти, в город устремилась художественная интеллигенция. Жестокость колчаковской контрразведки не шла в сравнение с тем, что творилось под властью большевиков. В те годы, цитируя поэта Георгия Маслова, Омск именовали «Приютом благородных муз».

В армии Колчака художником служил Борис Иогансон, будущий классик социалистического реализма, Герой Социалистического Труда и дважды лауреат Сталинской премии. Он писал правителя России с натуры в его салон-вагоне. Этот портрет потом развешивали в государственных учреждениях.

Поэт Александр Вощакин опубликовал в сентябре 1919 года в «Нашей газете» стихи:

Так едешь долго до вокзала.

Пыхтят, ревут, трещат автомашины,

А всюду в окнах и витринах

Видны портреты Адмирала.

Редактором фронтовой колчаковской газеты был путешественник и исследователь Востока Василий Григорьевич Янчевецкий. Впоследствии он станет писать популярные исторические романы под псевдонимом В. Ян.

Вячеслав Всеволодович Иванов служил наборщиком в колчаковской фронтовой газете. Через два года он написал повесть «Бронепоезд 14–69», превращенную в пьесу, которая была восторженно встречена советской властью. В 1932 году Иванов был одним из немногих писателей, с которыми встречались Сталин и другие советские руководители на квартире Горького.

Максим Дормидонтович Михайлов, служивший протодьяконом в Омске, своим невероятным басом профундо придавал значимость службам владыки Сильвестра, который поддерживал Колчака. В 1924 году Михайлова перевели в Москву. Он стал солистом Большого театра, народным артистом СССР, лауреатом Сталинских премий.

В городе собралось немало талантливых актеров и художников, бежавших из Москвы и Питера. В кружке литературы и искусства «Единая Россия» выступал будущий крупный советский скульптор Иван Шадр (Иванов). Омичи наслаждались музыкой в исполнении оркестров и хоров чешских легионеров. Будущий ректор Московской консерватории дважды лауреат Сталинской премии Виссарион Яковлевич Шебалин, тогда студент Омского сельскохозяйственного училища, рассказывал: «Первым по-настоящему хорошим симфоническим оркестром, который я слышал в своей жизни, был чешский оркестр. В Омске он дал два концерта. Впечатление осталось очень сильное и глубокое».

В Омске выступал «отец российского футуризма» поэт Давид Бурлюк. Он вспоминал: «Март 1919 года я провел в Омске, являвшемся тогда столицей колчаковского государства. Там выходило несколько газет, были высшие учебные заведения, правда, постепенно превращавшиеся в женские — вследствие непрерывных призывов».

Бурлюк написал в 1919 году стихотворение «Омское». Город назвал «скукотундрой»:

Где скукотундру режет властно

Сырое тело Иртыша,

Где ране было Оми устье, —

Теперь событий новых шок

Крушит Сибири захолустье.

Георгий Андреевич Вяткин, поэт и прозаик, работал в отделе печати управления делами верховного правителя. Он опубликовал отчет о поездке Колчака по Иртышу на Тобольский фронт. Воспроизвел беседу с одним из офицеров, который вспоминал, что до появления адмирала армия была раздета и разута:

— Ну а теперь, слава богу, одеты, обуты до самой весны. И разумеется, настроение совсем другое. Кабы все наши армии были одеты и обуты — давно бы в Москве были. Дайте солдату ласку, а победу он вам даст.

«Для поездки адмирала в Тобольск был реквизирован самый большой пароход, — рассказывал управляющий делами правительства Георгий Константинович Гинс. — Он должен был отойти в Семипалатинск. Уже проданы были билеты, и публика начала занимать каюты, когда пришло приказание: «Всем пассажирам выгружаться». Шел дождь. Другого парохода не было, а публику гнали с парохода.

Я видел, с каким удовольствием уходит адмирал к себе в каюту читать книги. Вождь армии и вождь флота — люди совершенно различные. Бонапарт не может появиться среди моряков. Корабль воспитывает привычку к комфорту и уединению каюты… Что же читал адмирал? Он прямо зачитывался «Протоколами сионских мудрецов». Голова его была полна антимасонских настроений. Он уже готов был видеть масонов и среди окружающих, и в Директории, и среди членов иностранных миссий…»

Первые несколько месяцев армия Колчака наступала. Но адмирал недолго одерживал победы. Словно предчувствуя его скорое поражение, покинувший Петроград поэт Георгий Владимирович Маслов написал в Омске стихи «Пир во время чумы»:

А завтра тот, кто был так молод,

Так дружно славен и любим,

Штыком отточенным приколот,

Свой мозг оставит мостовым.

«Политическая пестрота омского общества была просто неимоверной, это был настоящий клубок ожесточенных людей, боровшихся между собой, — рассказывал один из сотрудников пресс-службы Колчака. — Провинциальная, казачья глушь с шумной межпартийной враждой, возней и руганью, с интригами отдельных политиков… Ссоры между молодыми сановниками, считавшими Омск за первую ступень своей карьеры…

Никто в этом шумном Омске не знал, что же следует, собственно, вложить в уста этим самым колчаковцам, чтобы те могли объяснить, за что они борются, льют кровь и свою и чужую, чего хотят теперь и какие планы имеют на будущее…»

Большевики считали важнейшим Южный фронт и там сосредоточили основные силы. Одолев Деникина, всей мощью повернулись против Колчака, и его войска не выдержали напора Красной армии.

Адмирал принял на себя ответственность, справиться с которой не смог. Военный моряк Колчак не был подготовлен ни к политической работе, ни к командованию сухопутными силами.

Особое значение приобретал пост начальника штаба Верховного главнокомандующего. Колчак отдал его полковнику Дмитрию Антоновичу Лебедеву. Полковника прислал для связи Деникин, чтобы объединить силы белого Юга и белой Сибири.

«Лебедев, — писал начальник британского экспедиционного корпуса в Сибири Джон Уорд, — стал центром группы отчаянных людей, которым недоставало только холодного рассудка, чтобы сделаться страшными».

Лебедев получил генеральские погоны. Но ему, как и Колчаку, не хватало опыта и знаний для руководства войсками на таком огромном театре военных действий. Никто не думал тогда, заметил один из его министров, что назначение Лебедева могло быть результатом неумения адмирала разбираться в людях.

«Колчак, — вспоминал один из близких ему людей, — чувствовал себя беспомощным в сухопутных операциях гражданской войны, где психология значила больше, чем что-либо другое. Оттого, когда он видел генерала, он сейчас хватался за него, как за якорь спасения. Каждый генерал казался ему авторитетом…»

Колчак наступал тремя армиями.

Западной армией командовал генерал-лейтенант Михаил Васильевич Ханжин, последняя должность в царской армии — генерал-инспектор артиллерии при Верховном главнокомандующем. Он взял Уфу. Немного не дошел до Волги и покатился назад. 6 ноября 1919 года его заменил начальник штаба армии генерал-лейтенант Константин Вячеславович Сахаров, которого в училище именовали «бетонной головой».

Оренбургская армия наступала на Юге. Командующий — генерал-лейтенант Александр Ильич Дутов. Полковник царской армии, он в 1917 году был избран атаманом Оренбургского казачества и членом Учредительного собрания. В лагере белых его считали человеком посредственных способностей, а вот Троцкий ценил выше. Колчак одарил Дутова генеральскими погонами, но Александр Ильич предпочитал называть себя «походным атаманом всех казачьих войск».

Сибирской армией командовал генерал-лейтенант Радола Гайда. Его именуют чехом. В реальности его отец — австриец, мать — черногорка, женился он на албанке. Гайда, фармацевт по образованию, прапорщик австро-венгерской армии, в сентябре 1915 года попал в плен и перешел на сторону России. Гайда командовал чешско-словацкими эшелонами, растянувшимися между Новониколаевском (ныне Новосибирск) и Байкалом. Он пошел на службу к Колчаку, который произвел его в генералы.

Войска Гайды дошли до Казани. Но в начале мая он отказался выполнить приказ Колчака приостановить наступление и перебросить части на помощь Западной армии. В результате Западная армия потерпела поражение. Покатилась назад и Сибирская армия. Гайду отстранили от командования и уволили, лишив звания и наград.

Руководители правительства говорили:

— Без материальной помощи союзников нам не обойтись. Ежедневно мы расходуем пятнадцать миллионов рублей на содержание войск, а предприятия стоят или мало работают, и поступление доходов ничтожно.

Положение белых осложнялось тем, что в Сибири не было военных заводов и армейских запасов. Все три российских оружейных завода — Ижевский, Сестрорецкий и Тульский — находились на территории, которую контролировали большевики. Так что снабжение колчаковской армии полностью зависело от помощи союзников.

Генерал-майор Михаил Александрович Иностранцев, генерал-квартирмейстер при Верховном главнокомандующем, говорил:

— Не будь у Сибирской армии снабжения союзниками, она совершенно не смогла бы бороться.

Но Колчак не получил той помощи, на которую рассчитывал. «Поражение кайзеровской Германии оказалось роковым для дела борьбы с большевизмом», — вспоминали его соратники. Адмирал винил в своих неудачах союзников — мало помогали.

От американцев ждали оружия и боеприпасов. США соглашались продать Колчаку армейские излишки — обмундирование, патроны, пулеметы, тяжелые орудия, аэропланы и танки. Но все делалось слишком медленно… А признание со стороны Соединенных Штатов было бы важно политически и экономически.

Но Колчак воспринимался американцами как реакционер, сторонник возврата к прошлому. А президент Вильсон хотел поддержать демократию в России и войска посылал на Дальний Восток со скрипом. Меньше всего ему хотелось оказаться в роли защитника реакционеров.

В январе 1919 года президент Вильсон заметил:

— Воюя с большевиками, союзники, в сущности, помогают распространению большевизма. Союзники дают возможность утверждать, что империалистические и капиталистические правительства стремятся к эксплуатации страны и к возвращению земли помещикам и таким образом поддерживают реакцию.

Американский посол в Токио Роланд Моррис писал в Вашингтон, что «предпочел бы отсрочить признание правительства Колчака до тех пор, пока оно не продемонстрирует большую готовность определить свои цели и политику и меньшее подчинение реакционному влиянию».

Генерал Уильям Грейвс, командующий американскими экспедиционными силами в Сибири и на Дальнем Востоке, отказывался помогать адмиралу Колчаку. 13 декабря 1918 года докладывал военному министру США: «Представители демократических слоев общества сообщили мне, что адмирал Колчак применяет те же методы управления, которые использовались при царизме. Русские войска в Сибири арестовывают и убивают людей. Реакционные российские группировки хотят воспользоваться нашим присутствием для реставрации автократической формы правления, вследствие чего престиж США падает».

26 мая 1919 года правительства Англии, Франции, США и Италии заявили, что готовы признать правительство Колчака, только если он проведет демократические выборы и признает права различных национальностей на самоопределение.

Американский консул во Владивостоке считал, что США должны «либо вовсе вывести свои войска, либо начать оказывать реальную помощь Омскому правительству». Союзники склонялись к признанию Колчака в качестве главы российского правительства.

Французское правительство обещало Колчаку: «Глубоко веря в будущее России, единой и свободной, мы будем продолжать оказывать вам материальную и моральную поддержку, достойную того дела, на защиту которого вы встали».

28 мая Высший совет Антанты (обращение подписали Вильсон, Клемансо, Ллойд Джордж) обещал оказать помощь правительству Колчака, «чтобы оно утвердилось в качестве правительства России, при условии получения четких гарантий, что цель этого правительства будет такой же, что и цели союзных правительств».

На фоне успехов армии Колчака американские власти заявили, что «готовы рассматривать его кабинет как правительство де-факто на подконтрольной ему территории». Условие — сразу после окончания боевых действий передать власть гражданским лицам и провести выборы в Учредительное собрание.

А вот британский премьер-министр Ллойд Джордж, как объяснили представителям Колчака, «не окончательно уверен в падении большевиков и не уверен в намерении русских национальных вождей установить в России демократический режим».

Генеральный консул США в Сибири Эрнест Ллойд Харрис говорил Колчаку:

— Я могу только приветствовать, что вы взяли власть в свои руки. При условии, конечно, что вы смотрите на свою власть как на временную, переходную. Основной вашей задачей является довести народ до того момента, когда он мог бы взять управление в свои руки, то есть выбрать правительство по своему вкусу.

Философ Николай Васильевич Устрялов, руководивший пресс-бюро адмирала, записывал в дневнике: «Внутри усиливающееся злое чувство к союзникам за их равнодушие, за их невмешательство. В сущности они, быть может, по-своему и правы — за чужой щекой зуб не болит, но, с другой стороны, когда болит зуб, нервы, как известно, сугубо расстроены. И естественно, ищешь врага».

Британский генерал Нокс, возражая против таких обвинений, говорил журналистам:

— Мы доставили в Сибирь сотни тысяч винтовок, сотни миллионов патронов, сотни орудий и тысячи пулеметов, несколько сот тысяч комплектов обмундирования и снаряжения. Каждый патрон, выстреленный русским солдатом в течение этого года в большевиков, сделан в Англии английскими рабочими из английского материала и доставлен во Владивосток английскими пароходами… Кто винит Великобританию в непосылке войск, тот забывает, что Великобритания — свободная демократия, и правительство не может отправлять войска в другие страны без согласия народа.

В реальности, когда Первая мировая закончилась, Антанта в принципе потеряла интерес к антибольшевистским силам как союзникам в войне с Германией. Помогала белым, но скорее по инерции.

В конце июля 1919 года американские представители посетили Колчака. Они пришли к выводу, что его армия деморализована, адмирала никто не поддерживает, его правительство некомпетентно и коррумпировано. Побывавший в Омске американский посол в Токио Роланд Моррис пришел к выводу, что в окружении Колчака ведущую роль играют военные, а его правительство доверием не пользуется. Тем не менее посол предложил все-таки признать правительство Колчака, оказать ему помощь деньгами, а японские войска на Дальнем Востоке заменить американскими. В любом случае этот совет пришел слишком поздно. Большевики наносили Колчаку одно поражение за другим.

Конечно же все зависело от военных успехов его армии. Пока счастье ему сопутствовало и он наступал, подчиненные называли его спасителем России, за границей именовали русским Вашингтоном, да и сам Колчак ощущал себя героем! А когда ситуация на фронте ухудшилась и армия стала отступать, желание других стран признавать его правительство сильно поуменьшилось.

— Мы все еще ищем настоящее русское правительство, — осторожно заметил президент Вудро Вильсон. — То правительство, на которое мы делали ставку, бежит на восток.

Вопрос о признании правительства Колчака утратил свою актуальность.

У адмирала под ружьем находилось около ста тысяч человек. Теперь его солдаты не только отступали под давлением красных, но и просто разбегались. Стало ясно, что война идет к концу, и большинство предусмотрительно спешило занять место в лагере победителя. Солдаты сдавались в плен, а то и убивали перед этим своих командиров.

Но война была проиграна не только на фронте.

Николай Устрялов стал у Колчака руководителем пресс-бюро, но службу не любил: «Не будучи по характеру своему ни организатором, ни политиком-практиком, способным к этому «грязному ремеслу», я и инстинктивно, и сознательно сторонился шумливой, неприглядно-честолюбивой толчеи вокруг государственного аппарата».

Он вспоминал, как проходили заседания Совета министров. Здание с белыми колоннами, зеркала в бронзе, стол, покрытый красным сукном. Давали чай с сахаром, а кому-то и с бутербродами. Но правительству нечего было предложить сибирякам!

«На каждом шагу, — писал Устрялов, — или бывшие люди царских времен, или падучие знаменитости революционной эпохи. И грустно становится, когда смотришь на них — нет, увы, это не новая Россия, это не будущее. Это — отживший старый мир, и ему не торжествовать победу. Это уходящее в вечность прошлое».

Примерно то же самое говорил генерал-лейтенант Константин Вячеславович Сахаров, который командовал у Колчака Восточным фронтом: «Большой город кипел толпой здоровых, молодых чиновников, барахтался в кучах бумажного перепроизводства и совершенно не понимал того опасного и критического положения, к которому мы подошли…»

Совершив военный переворот, адмирал отказался от демократических принципов, которые были альтернативой диктатуре большевиков. Верховный правитель заявил:

— Гражданская война должна быть беспощадной. Я приказываю начальникам частей расстреливать всех пленных коммунистов. Или мы их перестреляем, или они нас.

У диктатора Колчака не осталось никаких преимуществ перед большевистской диктатурой. И многие отшатнулись от белых. А чем одна тирания лучше другой? Белые генералы устраивали жестокие расправы. Обирали крестьян. Реквизиция продовольствия и насильственная мобилизация в армию, аресты, порки, расстрелы настроили крестьян против Белого движения.

13 ноября 1919 года командование чешско-словацких частей вручило союзникам меморандум: «Местные русские военные органы позволяют себе действия, которым ужасается весь цивилизованный мир. Выжигание деревень, избиение мирных русских граждан целыми сотнями, расстрелы без суда представителей демократии по простому подозрению в политической неблагонадежности… Ответственность за все ложится на нас: почему мы, имея военную силу, не воспротивились этому беззаконию».

Адмирал поручил подавить восстание в Енисейской губернии генералу Сергею Николаевичу Розанову, которого один из колчаковских министров описал так: «Необузданный офицер с сиплым голосом и вульгарным неумным лицом».

Розанов приказал войскам: требовать выдачи главарей и вожаков. Если откажутся, расстреливать каждого десятого. Если селение встретит правительственные войска с оружием в руках, селение сжигать, а все взрослое население расстреливать.

Жители Красноярска жаловались адмиралу, что генерал Розанов сжигает и уничтожает деревни, расстреливает без суда и следствия. И что же? Колчак наградил генерала орденом и 22 июля 1919 года назначил его начальником Приамурского края — ему подчинялись Приморская, Амурская, Сахалинская и Камчатская губернии.

Колчак с волнением говорил управляющему делами правительства Георгию Гинсу:

— Все гниет. Я поражаюсь, до чего все испоганилось. Что можно создать при таких условиях, если кругом все либо воры, либо трусы, либо невежды! Если бы вы вместо ваших законов расстреляли бы пять-шесть мерзавцев из милиции или пару-другую спекулянтов, это нам помогло бы больше… Опираться сейчас можно только на штыки.

Гинс возразил:

— Я с этим не согласен. Мы виноваты в происходящем отступлении именно тем, что не сумели создать себе опоры. Мы говорили, что опираемся на крестьянство, но не отдавали себе отчета в том, как эта опора создается, как теснее связать крестьянство с властью. Ваши генералы уничтожают на местах гражданскую власть и самодеятельность населения. Как будто в неприятельской стране…

Еще недавно сибирские крестьяне, среди которых было много вчерашних фронтовиков, восставали против большевиков. Свергали местную советскую власть, захватывали склады с оружием и разоружали части Красной армии. А теперь развернулось краснопартизанское движение против белых. Всего через полгода Колчак потерпел окончательное поражение.

«Я видел адмирала в состоянии почти невменяемом, — рассказывал один из его министров. — Он почти не слышал, что ему говорили. Стучал кулаком, швырял все предметы, которые были на столе, схватил перочинный нож и ожесточенно резал ручку кресла…

— Оставьте меня в покое! — кричал адмирал».

Наверное, он ощущал свою неудачливость как полководца и политика.

Историки говорят об излишней эмоциональности Колчака, о том, что он слишком поддавался влиянию. В минуты душевного упадка инстинктивно прислушивался к тем, кто говорил приятное. Им верил, их отличал. В ставке адмирала торжествовали угодливость и лукавство, особо опасные в такую эпоху.

Александр Васильевич писал жене — Софье Федоровне Колчак (она с сыном Ростиславом жила во Франции): «Все развлечения сводятся к довольно редким поездкам верхом за город да к стрельбе из ружей — я в последнее время почему-то полюбил это занятие. У меня есть несколько верховых лошадей, как главнокомандующий я должен перед войсками появляться верхом. Часто мне приходится работать по ночам одному в своем кабинете, и я завел себе котенка, который привык спать на моем письменном столе и разделять со мной мое ночное одиночество…»

18 апреля 1919 года в Успенском соборе прошла пасхальная служба, последняя в жизни адмирала Колчака. После службы он обошел войска, выстроенные на Соборной площади, и уехал на автомобиле.

«Я, как и все, — вспоминал очевидец, — вглядывался в его лицо. Если предаваться фантазии, то можно было, пожалуй, сказать, что на лице была печать рока, обреченности».

Колчак утратил поддержку. Казачий офицер Иван Николаевич Красильников, один из тех, кто привел адмирала к власти, когда ему передали, что верховный правитель недоволен его самоуправством, нагло ответил:

— Я его посадил в это кресло, я его и смещу…

Адмирал отчаянно искал выход. Назначил главой правительства Владимира Николаевича Пепеляева, того самого, который за год до этого, будучи министром внутренних дел, помог ему взять власть.

«Пепеляев, — вспоминали сослуживцы, — производил впечатление человека смелого и решительного. У него было столько уверенности в успехе, что трудно было усомниться в том, что он добьется своей цели. Но Пепеляев обладал психикой, напоминавшей взрывчатое вещество. Взорвется — кончено. Долго гореть ровным пламенем он не мог».

В окружении адмирала не предчувствовали скорого конца. Рассказывали японским журналистам:

— Совет министров осознает ошибки прошлого и решил бороться самым энергичным образом. Во главе Совмина стал волевой человек — Виктор Николаевич Пепеляев, имеющий к тому же за своей спиной брата-героя. Все это служит порукой, что дело налаживания жизни в Сибири вовсе не так безнадежно, как думают многие…

«Брат-герой» — это Анатолий Николаевич Пепеляев, популярный в войсках. Его даже прочили в преемники адмирала. Колчак произвел его в генерал-лейтенанты и назначил командующим 1-й Сибирской армией. В ноябре 1919 года он оборонял Омск.

— Бежать некуда, — говорил Колчак омичам, — надо защищаться.

Но было ясно, что город не удержать. Поздно вечером 12 ноября 1919 года Колчак покинул Омск. 14 ноября большевики взяли город.

27 декабря 1919 года сразу два поезда прибыли на станцию Нижнеудинск. В одном находился покинувший Омск Колчак, в другом — его золото.

«К адмиралу явился весь корпус дипломатических представителей, гражданских и военных, — вспоминал управляющий делами правительства Гинс. — Предложили адмиралу взять под охрану золотой запас и вывезти его во Владивосток. Адмирал ответил, что он не видит оснований спешить с вывозом золота, но, если бы даже основания были, он бы все равно не принял предложения союзников».

— Я вам не верю, — сказал он, — и скорее оставлю золото большевикам, чем передам союзникам.

На станции Нижнеудинск поезд адмирала простоит две недели. Он не знал, что ему предпринять. Ни Сибирь, ни Дальний Восток больше ему не подчинялись. Адмирал направлялся в Иркутск. Но город восстал против его власти.

Иркутская контрразведка раскрыла подпольную организацию, готовившую восстание в городе. Это были эсеры и меньшевики, считавшие диктатуру Колчака гибельной для страны. Всех арестовали. Три десятка арестованных колчаковские контрразведчики зверски убили. Но расстрелы не помогли.

Ледоход сорвал мост через Ангару. Город был отрезан от внешнего мира. Восстание началось на левом берегу Ангары. К восставшим присоединились воинские части. Собрался Всесибирский съезд городов и земств. В нем участвовали эсеры, меньшевики, земцы, кооператоры, представители Крестьянского союза. Они заявили, что Колчак ведет Сибирь к катастрофе. Необходимо провести демократические выборы и прекратить Гражданскую войну. Образовали межпартийный орган — Политический центр.

Главой Политцентра стал Флориан Флорианович Федорович, родовитый дворянин, князь, по политическим убеждениям — эсер. При царе он сидел, после революции был избран в Учредительное собрание. 12 января Федорович открыл в Иркутске заседание Временного совета сибирского народного управления. «В Иркутске, — вспоминал очевидец, — общее настроение, общая мечта — мир, мир, конец войне…»

В Политцентре собрались люди не только слова, но и дела. Несмотря на присутствие в Иркутске правительственных войск и колчаковской контрразведки, Политцентр поднял восстание и взял власть.

Колчаковское правительство, оставшееся без вождя, коротало время в гостинице «Модерн». Атмосфера была тягостная. Вечером город погружался в темноту, и даже в гостинице не было электричества, потому что в город не завозили уголь. Один из министров вспоминал: скатерти со столов сняты, горят свечи. Повсюду солдаты, офицеры, даже пулеметы, и все пропитано запахом табака и кожи. Изменился внешний облик жителей Иркутска, вспоминали очевидцы: исчезли хорошо одетые люди. Женщины выходили на улицу в платках, мужчины — в старых пальто и шапках. Серо и печально…

Виктор Пепеляев пытался сговориться с эсерами и меньшевиками о создании единого антибольшевистского фронта. Но желающих вступить в союз с адмиралом не нашлось. Колчаку никто не симпатизировал, скорее его ненавидели.

«Глубокое заблуждение оппозиции, — горевал один из колчаковских министров, — мешало ей понять, что судьба наша будет одинакова. Мы с ними были на одном тонущем корабле, но в ослеплении своем они думали, что потонем только мы».

Он, конечно, был прав. Но генералы и атаманы сами оттолкнули от Белого движения все демократические силы.

Военный переворот поссорил Колчака с эсерами, меньшевиками и областниками (сторонниками автономии Сибири). Теперь эсеры призывали солдат «прекратить гражданскую войну с Советской властью и обратить оружие против диктатуры Колчака». А ведь за эсеров на выборах в Учредительное собрание проголосовало почти девяносто процентов избирателей!

«Мне казалось, что мы медленно умираем от неизлечимой болезни, — рассказывал близкий к адмиралу человек. — Как будто заражение крови постепенно распространялось по всему организму власти, заставляя неметь один его орган за другим. Верховный правитель, казалось, не замечал и не понимал, что смерть приближается к нему».

3 января 1920 года Совет министров, то есть назначенные Колчаком люди, составил телеграмму, адресованную адмиралу, с предложением отречься — это необходимое условие переговоров с восставшим Иркутском.

4 января Александр Васильевич в состоянии полного отчаяния капитулировал. Отказался от всех должностей.

На следующий день, 5 января, перешел в поезд к союзникам под охрану чехов и словаков, которые обещали вывезти его из страны. Но когда Красная армия окрепла и стала наступать, чехи не захотели за него сражаться и отошли в сторону.

— Все меня бросили, — в отчаянии бросил Колчак одному из генералов.

Газета «Забайкальская новь» опубликовала телеграмму казачьего атамана Григория Михайловича Семенова, произведенного Колчаком в генерал-лейтенанты, командованию чешско-словацких частей:

«Мною получены официальные данные о том, что благодаря распоряжению и действиям чехо-словацкого командования на линии железной дороги, находящейся под вашей охраной, задерживаются поезда Верховного правителя, Главнокомандующего армии, Председателя Совета министров, нарушается связь между отходящими войсками и высшим командным составом, остановлено все снабжение фронта…

Братья, остановитесь! Опомнитесь!.. Преисполненный братской любви и уважения к вам, я не могу все же оставаться безучастным и равнодушным свидетелем чрезвычайно ужасных результатов вашей деятельности и требую немедленно и беспрепятственно пропуска до Иркутска поездов с высшим русским командованием, эвакуированными ранеными воинами, семьями бойцов и ценностями, составляющими последнее народное достояние Государства Российского. В случае же неисполнения вами этого, я с болью в сердце пойду всей имеющейся в моем распоряжении вооруженной силой и заставлю вас исполнить ваш долг перед человечеством и измученной сестрой-Россией».

Адмирала, наверное, можно было спасти. Это было под силу Семенову, под командованием которого оставались боеспособные части. Атаман телеграфировал командующему войсками Иркутского военного округа генерал-лейтенанту Василию Васильевичу Артемьеву: «Повстанцы снова взялись за гнусное дело и открыли новый гражданский фронт, восстав против Верховной власти. Приказываю приложить все усилия, держаться до прибытия посланных вам на выручку частей Дикой дивизии под командованием генерал-майор Скипетрова, которому дано категорическое приказание беспощадно покончить раз и навсегда с мерзавцами».

Генерал Леонид Николаевич Скипетров служил у Семенова помощником по политическим делам. Его особый отряд, отправленный из Читы с жестким приказом подавить восстание Политцентра, подошел к Иркутску.

«Был прекрасный солнечный день, — вспоминал очевидец, — и жадная до зрелищ публика, не слыша стонов раненых, следила издали за тем, как на левом берегу Ангары развертывалось сначала наступление, а затем отступление семеновцев.

Знаменское предместье отделено от города речкой Ушаковкой. На ее холодном саване найдено было потом немало трупов. Среди них были и ожесточенные фанатики революции, и юноши, верившие, что революция несет гибель, и люди, не видевшие никакого смысла в происходившем. Отчаянная ненависть в обороне и беспощадная злоба в наступлении оставили следы на поле битвы: многие трупы были изуродованы».

Попытки семеновцев выручить Колчака не увенчались успехом. После перестрелки они отошли от города и исчезли. Возможно, атаман не так уж сильно желал спасения адмирала.

Утром 5 января 1920 года по всему Иркутску были расклеены листовки о том, что Колчак пал и вся власть перешла к Политическому центру. Находившиеся в городе иностранные миссии собирались, грузились в эшелоны и уезжали. Кое-кого из русских союзников, соратников и помощников они прихватили с собой. Многих вывезли американцы, некоторых офицеров — французы, но больше всех — японцы.

15 января поезд, в котором везли адмирала, добрался до Иркутска. Около девяти часов вечера союзники передали Колчака и Пепеляева представителям Политцентра. Через Ангару их перевели пешком, посадили в машину и доставили в губернскую тюрьму.

А большевики ничего не знали (см. «Военно-исторический журнал», № 5/2013). Член Реввоенсовета 5-й армии и председатель Сибирского ревкома Иван Никитич Смирнов потребовал от своих подчиненных: «Взять Колчака живого или мертвого. Перед исполнением этого приказа не останавливайтесь ни перед чем. Широко распубликуйте приказ. Каждый гражданин Советской России обязан все силы употребить для задержания Колчака и в случае его бегства обязан его убить».

С падением Колчака Белое движение в России лишилось денег. Он оплачивал военные поставки не только для своих войск, но и для армии Деникина. Вот почему Деникину пришлось признать главенство Колчака, хотя должно было быть наоборот.

Дело в том, что в распоряжении адмирала находилась значительная часть золотого запаса Российской империи — примерно семьсот миллионов золотых рублей.

Во время Первой мировой золотой запас России — золото, серебро, платина, ценные бумаги — отправили из Петрограда, боясь, что немцы дойдут до столицы. В конце концов он оказался в Казани. 7 августа 1918 года город взяли чешско-словацкие части и войска правительства, созданного в Самаре членами разогнанного большевиками Учредительного собрания. Золотой запас доставили в Самару, оттуда в Уфу. 23 августа — когда красные наступали — золотой запас отправили в Челябинск. В начале октября Временное Всероссийское правительство перевело запас в Омск. Здесь все оказалось в руках Колчака.

Небольшую часть разместили в японских банках. Остальное адмирал возил в своем обозе. 15 января 1920 года золотой эшелон добрался до Иркутска. Ценности поступили в распоряжение Политцентра.

Сколько денег Колчака осталось в японских банках? 6,9 миллиона иен, 395 тысяч франков и 15 тысяч фунтов стерлингов. Ими распоряжался финансовый агент в Токио Карл Карлович Миллер. Он отказался передать эти деньги Врангелю. В основном они достались его брату — генералу Евгению Карловичу Миллеру, который во Франции руководил военной эмиграцией.

Политцентр обещал передать всю власть Временному Сибирскому совету народного управления и провести демократические выборы. Но Политцентр просуществовал всего семнадцать дней. 21 января 1920 года власть в городе перешла к большевикам.

Колчака держали в тюрьме. Она существует и поныне, здесь устроен небольшой музей. Колчака допрашивала Чрезвычайная следственная комиссия, сформированная Политцентром. На все вопросы он отвечал охотно и подробно. Ему явно хотелось высказаться. В восемь вечера выключали свет. Адмирал тосковал.

Большевики собирались судить Колчака. Но в первых числах февраля к городу подошли остатки его армии, которые принял под командование генерал Каппель. Они хотели спасти адмирала, а в реальности погубили его.

Владимир Оскарович Каппель окончил Первую мировую подполковником. Вступил было в Красную армию, но перешел к белым. Стал служить Колчаку, получил погоны генерал-лейтенанта. Когда колчаковская армия развалилась, в январе 1920 года, он командовал войсками, отступавшими от Омска к Иркутску. Генерал распустил всех, кто сомневался в успехе, и остался только с непримиримыми врагами советской власти. Его преследовали неудачи. Неся большие потери, страдая от эпидемии тифа, армия уходила от красных по льду реки Кан. Мерзли и голодали.

Несмотря на сильные морозы, лед был тонким. Во время Сибирского Ледяного похода генерал провалился в полынью. Он отморозил ноги, к этому прибавилось воспаление легких. Началась гангрена. Ему отрезали часть ступни на одной ноге и несколько пальцев на другой, но спасти жизнь не удалось.

25 января Каппель приказал своему подчиненному — командующему 2-й армией генерал-майору Сергею Николаевичу Войцеховскому: «Ввиду моей болезни предписываю Вам вступить в командование армиями Восточного фронта с оставлением обязанностей командарма 2».

26 января Каппель умер от воспаления легких.

Генерал Войцеховский потребовал выдать ему Колчака и его золото.

Большевики опасались, что белые освободят адмирала, и тогда Гражданская война возобновится. 23 января командир 30-й стрелковой дивизии Альберт Янович Лапин телеграфировал в Иркутский ревком: «Приказываю с получением сего немедленно в присутствии всего революционного комитета привести в исполнение смертный приговор через расстреляние над объявленным вне закона самозваным Верховным правителем адмиралом Колчаком».

Иван Смирнов, член Реввоенсовета 5-й армии и председатель Сибирского ревкома, по прямому проводу приказал Лапину отменить приказ:

— Во-первых, вы недооцениваете значения Колчака в международных отношениях. Для нас он был заложником. Во-вторых, вы берете на себя решение вопроса, на который не имеете полномочий. Колчака необходимо убрать лишь тогда, когда не будет никакой возможности сохранить.

Впоследствии Смирнов доложит в Москву, что он отдал приказ расстрелять Колчака и Пепеляева. В реальности постановление о расстреле принял 7 февраля Иркутский военно-революционный комитет, напуганный появлением белых войск: «Лучше казнить двух преступников, достойных смерти, чем сотни невинных жертв».

Расстрельная команда вошла в камеру к Колчаку. Он был в шубе и шапке. В камере было очень холодно. Председатель Иркутского ревкома Александр Александрович Ширямов прочитал ему постановление о казни. Он поразился:

— Как? Без решения суда?

В Иркутске на берегу Ангары стоит памятник на том месте, где, как считается, расстреляли адмирала. Но скорее всего никуда его не водили. Колчаковские войска находились совсем рядом. В любую минуту могли появиться под стенами тюрьмы. Так что расстреляли Колчака с Пепеляевым прямо во дворе…

Полнолуние. Морозная ночь. Построили взвод, винтовки наперевес. Комендант города приказал:

— По врагам революции, пли!

Тела Колчака и Пепеляева на санках доставили туда, где речка Ушаковка впадает в Ангару, и спустили под лед. Это произошло примерно в пять утра 7 февраля. Точно установить уже не представляется возможным.

Белое движение в Сибири потерпело полное поражение. Политическая карьера Колчака уместилась в полтора года. У него были все шансы победить. Но и Колчак, и его генералы сделали ставку на тех, кто компрометировал Белое движение, и оттолкнули тех, кто мог быть союзником.

Колчак не любил ни демократию, ни парламент, ни законы. Отвергал компромиссы.

— Что такое демократия? — пренебрежительно говорил адмирал. — Это развращенная народная масса, желающая власти. Власть не может принадлежать массам. Решение двух людей всегда хуже единоличного.

Установление диктатуры Колчака привело к централизации антибольшевистских сил, созданию единого командования. Но исчезли плюрализм, осознанное объединение различных сил, что в реальности сильнее военной диктатуры.

Адмирал полагал, что деспотия, диктатура — лучшая власть. И сам всем управлял единолично. Но диктатура оказалась негодным средством в борьбе с большевизмом. Более слабая диктатура не могла одолеть более сильную. Утратив народную поддержку, он лишился власти. И жизнь потерял оттого, что люди, к которым он попал в руки, точно так же не любили ни демократию, ни парламент, ни законы…

Атаман Семенов и барон Унгерн

Одна дама из знатной дворянской семьи вспоминала, как в Чите оказалась в резиденции хозяина города атамана Григория Михайловича Семенова. Перед входом в бывший губернаторский дом с одной стороны на цепи сидел медведь, а с другой — орел. Эта азиатская экзотика — вполне в духе того, что творилось в Забайкалье в годы семеновщины.

Во время разговора с Семеновым внезапно появилась молодая, хорошенькая женщина. Это была «атаманша» Мария Михайловна — Маша. Она пела в ресторане в одном из сибирских городов. Особым успехом в ее исполнении пользовалась песня «Ах, шарабан мой…». Ресторан, естественно, посещали в основном офицеры, среди них и Семенов. Однажды, услышав, что из-за недостатка средств отряды уссурийского казачества надо распустить, Маша собрала все свои драгоценности в платочек, завязала и пришла к Семенову. И подарила ему в качестве пожертвования.

Сердце атамана было покорено. С этого времени в истории семеновского движения наступил перелом; со всех сторон потекли деньги. Григорий Михайлович, будучи весьма суеверным, не сомневался, что этим он обязан Маше.

Атаман Семенов любил показывать гостям шапку из ценного меха, которую ему подарили монголы. И говорил:

— Этот мех спасает жизнь! Вот в меня бомбу бросили, а я живой остался.

Вечером 20 декабря 1918 года в Мариинском театре Читы давали мелодраму «Пупсик». Прямо во время спектакля в ложу Семенова бросили две самодельные бомбы. Но он был всего лишь легко ранен в левую ногу.

Выяснилось, что убить Семенова пытались эсеры-максималисты. Боевую группу возглавлял Иван Григорьев и трое его единомышленников. Из театра они сумели скрыться. После неудачного покушения семеновская контрразведка устроила в Чите облаву. Хватали причастных и непричастных. Казнили за то, что кто-то посмел поднять руку на атамана.

Когда-то о нем слагались стихи и песни:

На Руси святой, родимой

Все окутал злой туман.

На востоке вождь единый,

То Семенов-атаман.

Мир немало удивился —

Нам с востока луч блеснул,

В Забайкалье объявился

То Семенов-есаул.

И на страх всем лиходеям

Рать казачью собирал,

А изменникам-злодеям

Он пощады не давал.

С ним с востока и до Польши

Уничтожим мы врагов,

Увеличим еще больше

Честь и славу казаков.

В годы Гражданской войны в огромном регионе к востоку от Байкала, где пересеклись интересы и белых, и красных, и стран Антанты, ключевой фигурой, от которой все зависело, был Григорий Михайлович Семенов.

«Человек среднего роста с широкими четырехугольными плечами, огромной головой, объем которой еще больше увеличивается плоским монгольским лицом, откуда на вас глядят два ясных, блестящих глаза, скорее принадлежащие животному, чем человеку, — таким атамана запомнил Джон Уорд, начальник британского экспедиционного отряда в Сибири. — Вся поза у него подозрительная, тревожная, решительная, похожая на тигра, готового прыгнуть, растерзать и разорвать…»

В революционном хаосе молодые и харизматичные офицеры создавали свои армии и брали власть. Атаман Семенов был самым знаменитым из них. Он родился возле Читы, окончил Оренбургское военное училище, участвовал в Первой мировой. В семнадцатом году после Февральской революции, когда фронт стал распадаться, Семенов вернулся в родные края комиссаром Временного правительства. Он взялся сформировать полк бурят-монгольской конницы. Как он сам говорил:

— Я хочу пробудить совесть русского солдата, для которого живым укором служили бы инородцы, сражающиеся за русское дело.

Октябрьскую революцию Семенов не принял. Как и его соратник — столь же молодой и амбициозный офицер барон Роман Федорович фон Унгерн-Штернберг.

В конце ноября 1917 года Унгерн и Семенов встретились на станции Даурия, совсем рядом с китайской границей. Сейчас от старой Даурии ничего не осталось, а тогда там находился военный городок. Им приглянулись казармы из красного кирпича, где они собирались расположить конный бурят-монгольский полк. Семенов начал с того, что расстрелял присланного большевиками комиссара. А вслед за ним и барон Унгерн застрелил своего первого комиссара.

Барон Унгерн родился в Австро-Венгерской империи, но семья переехала в Эстляндию, под власть русской короны. Унгерна с юности завораживал Восток. Увлекала идея сражаться за независимость Монголии, на которую тогда претендовал соседний Китай. В Первую мировую Унгерн служил в 1-м Нерчинском полку, дружил с Семеновым. Получил за храбрость орден Святого Георгия IV степени, которым очень гордился. Несколько раз был ранен.

«Беззаветно храбр, — так характеризовал его генерал Петр Николаевич Врангель, — энергичный, знающий психологию подчиненных и умеющий на них влиять. Здоровья выдающегося. В нравственном отношении его порок — постоянное пьянство, причем в состоянии опьянения способен на поступки, роняющие честь офицерского мундира».

Барон Унгерн был религиозным мистиком. Что же касается Семенова, то он находился под обаянием степной монгольской культуры. При этом был очень суеверным. Когда он начал терпеть поражения, то, как вспоминают очевидцы, за советом и помощью бегал не к священникам, а к шаманам.

«Семенов — бойкий, толковый, с характерной казацкой сметкой, — таким атаман запомнился генералу Врангелю. — Семенову не хватало ни образования (он кончил с трудом военное училище), ни широкого кругозора, и я никогда не мог понять — каким образом мог он выдвинуться на первый план гражданской войны…»

16 января 1918 года отряд семеновцев занял город Борзя и прилегающую к нему железнодорожную станцию, распустил отряд Красной гвардии и местный Совет рабочих депутатов.

18 января выходившая в Благовещенске газета «Народное слово» писала: «Здоровую свежую струю воздуха приносит атаман Семенов, идущий от поселка Маньчжурия по направлению к Чите, разрушая по пути гнезда большевизма…»

Для противодействия ему красные сформировали Даурский фронт во главе с прапорщиком Сергеем Георгиевичем Лазо. Он родился в Молдавии, студентом был призван в царскую армию. Присоединился к левым эсерам. Лазо был офицером честолюбивым и волевым. Но одолеть атамана Семенова не смог.

После первых боев семеновцы отступили на станцию Даурия, а потом ушли за китайскую границу. А в апреле победоносно вернулись.

В августе 1918 года Особый Маньчжурский отряд атамана Семенова взял Верхнеудинск (ныне Улан-Удэ). Еще через несколько дней выбил красных из Читы. Эти победы имели большое значение для хода Гражданской войны. Сибирь и Дальний Восток были отрезаны от остальной России.

«Всех большевиков я разделил на три категории, — писал Григорий Михайлович Семенов. — Первая — сознательные изменники и предатели типа Ленина, которых я буду уничтожать беспощадно. Вторая — не меньшие мерзавцы, примкнувшие к большевикам ради личного благополучия и выгоды. Эти также подлежат безжалостному уничтожению. Третьи — дураки и ослы, примкнувшие к большевикам по глупости и неспособности разобраться в сущности большевизма. Эти могут быть прощены, если они искренне сознают свое заблуждение».

Большевики отвечали ему взаимностью. 14 мая 1918 года Центросибирь — Центральный исполнительный комитет Советов Сибири, — приняла обращение к трудящимся: «Семенов — враг народа, враг Российской Федеративной Социалистической Республики, и пощады ему не будет. Он вне закона. Каждый может пристрелить его на месте, где только встретит. Все семеновцы, как люди вне закона, подлежат беспощадному истреблению…»

27-летний офицер собрал под свои знамена около двадцати тысяч человек, среди них было немало монголов и китайцев. Семенов, избранный войсковым атаманом Забайкальского казачьего войска, чувствовал себя уверенно, обретя могущественных покровителей — японские войска, высадившиеся на Дальнем Востоке.

Необходимо отметить особо: без поддержки императором армии Семенов бы не развернулся. И он, говоря современным языком, был главным лоббистом Японии.

Газета «Забайкальская новь» писала: «В Россию идут не войска завоевателей, а союзников, идут подать руку братской помощи русскому государству, загубленному бременем тяжкой войны, внутренних потрясений и отравленному предательством узурпаторов власти».

Японцы нашли в казачьем атамане Семенове верного союзника.

«Наши взгляды на развитие политических событий в Восточной Азии и на необходимость большой работы по пути объединения народов Востока и создания Великой Азии оказались совершенно тождественными, — вспоминал Семенов. — Со стороны Японии я не видел никаких поползновений на ущемление наших интересов на востоке. В характере японского народа, независимо от классов и состояния, много прирожденного благородства и порядочности. Дух рыцарства свойствен нации Ямато, и этот дух культивировался в каждом японце с ранних лет».

На банкете полковник Умэда провозгласил тост:

— В лице атамана Семенова Россия имеет своего Наполеона. Когда никто не помышлял о борьбе с большевизмом, атаман, собрав горсть храбрых людей, первый борется с читинскими большевиками. Ничтожная горсточка обращается скоро в небольшую, тесно сплоченную армию. Такой человек должен быть Наполеоном. И я глубоко уверен, что в недалеком будущем имя атамана Семенова будет известно всему миру…

Японские части контролировали железную дорогу и обеспечивали власть Семенова. Атаман распорядился: «Ввиду случаев недоразумений между японскими и русскими военнослужащими вследствие непонимания речи друг друга приказываю всем начальствующим лицам разъяснить своим подчиненным чинам, что из-за непонимания языка нельзя доводить случайные недоразумения до нежелательных столкновений. Надо через переводчика выяснить недоразумение. При этом помнить, что японцы — наши друзья».

Побывавший во владениях Семенова недавний сотрудник адмирала Колчака пометил в дневнике: «Чита — недурной городок в горах, сухой, свежий воздух, ясно. Чувствуется японское «влияние». То и дело проходят по улицам маленькие солдатики с маленькими красными погончиками, с красными кантами на фуражках. То там, то сям болтаются белые флаги с красными кружками посредине. Говорят, японцы очень хорошо относятся к населению, и можно видеть, как они на улицах снабжают конфетами и подарками русских детей».

Советской власти на Дальнем Востоке больше не существовало. И во всем регионе жизнь радикально переменилась. Люди, бежавшие из Москвы, ощущали, что за Байкалом царство большевизма закончилось, и впервые за долгое время могли свободно вздохнуть.

Впрочем, иногда власть брали форменные бандиты.

Бывший начальник конно-радиотелеграфного отделения вахмистр Михаил Васильевич Яньков был избран начальником 1-й Забайкальской казачьей дивизии. В Чите стал начальником военного гарнизона.

— Хорошая штука революция! — радовался Яньков. — Воля! Власть! Буржуи хорошо пожили. Хватит с них! Теперь пусть они забудут об этом. Я от них постепенно отберу деньги и добро, которые они с народа награбили, и отдам тем, кому положено, — своим ребятам. Пусть теперь они хорошо поживут, повеселятся, вздохнут.

Он с товарищами взимал с горожан контрибуцию, которую присваивал. Его избрали заместителем председателя военно-революционного штаба Читы, и ему подчинялась милиция. Он попытался захватить власть в городе, но это ему не удалось. По требованию не любившего его Григория Семенова Янькова предали суду военного трибунала.

4 сентября 1918 года уссурийские казаки атамана Ивана Павловича Калмыкова вошли в Хабаровск. 18 сентября амурские казаки атамана Ивана Михайловича Гамова, правого эсера и депутата 4-й Думы, заняли Благовещенск.

Атаман Иван Калмыков намеревался стать священником, да помешала необузданность нрава. Ушел на Первую мировую, воевал храбро, но казаки изгнали его из полка за рукоприкладство. Весной 1918 года он сформировал Особый казачий Уссурийский отряд.

Расстреляв одного из казаков за сочувствие большевикам, Калмыков распорядился:

— Дабы этот микроб не нашел себе приюта в войске — дом сжечь; лошадей реквизировать, имущество продать и деньги представить в станичное правление в пользу пострадавших от большевизма и Красной армии.

«Мы считали Калмыкова уголовным преступником», — вспоминал один из колчаковских министров. Был ли атаман прирожденным садистом? Он прошел через одну войну, вернувшись домой, угодил на другую. Сейчас это назвали бы посттравматическим синдромом. Это, естественно, не оправдывает ни Калмыкова, ни его контрразведчиков. Но кое-что объясняет.

25 октября 1918 года генерал-майор Павел Павлович Иванов-Ринов телеграфировал главкому Сибирской армии: нижний Амур и железная дорога Хабаровск — Никольск-Уссурийский заняты атаманом Калмыковым. Атаман разрешает японцам «расхищать неисчислимые ценности Хабаровска», а японцы атаману — «осуществлять самую дикую диктатуру».

«Разные вольные атаманы — своего рода винегрет из Стенек Разиных двадцатого столетия под белым соусом; послереволюционные прыщи Дальнего Востока; внутреннее содержание их разбойничье, — писал военный министр Колчака барон Алексей Будберг. — Семеновцы добрались до вагонов с товарами, стоящих на станции, занялись их реквизицией, или, как говорят, «семенизацией», в деньгах они не нуждаются, а потому желают быть совершенно автономными… Мне рассказывали, как расхищаются груженые вагоны; семеновцы реквизируют все, не брезгуя ни галантереей, ни дамскими ботинками. Станционное начальство, таможня и грузовладельцы молчат, ибо знают, что поднявшему крик грозит прогулка в Даурские сопки, откуда уже несть возврата…»

Почему-то все атаманы и их подчиненные поголовно были монархистами. Во всех кабаках требовали играть «Боже, царя храни». Грозили пороть тех, кто отрекся от монархии.

— Мне кажется, — заметил один из деятелей Белого движения, — что это было оттого, что в России уже не было монархии. А вот если бы она вернулась, то казаки наверняка провозгласили бы республику.

В Хабаровске, на берегу Амура случился эпизод, который вошел в историю Гражданской войны на Дальнем Востоке. Казачьи офицеры в сентябре 1918 года убили выступавших там венгерских музыкантов-военнопленных. Считалось, что это было сделано потому, что те симпатизировали советской власти. Сейчас историки называют другие версии. Может быть, казакам не нравилось, что пленные гуляют с их женами, может, сербы, которые присоединились к отряду Калмыкова, ненавидели венгров, надменных соседей по Австро-Венгерской империи… Но, так или иначе, этот кровавый эпизод — лишнее свидетельство того безумия, которым была Гражданская война.

«Там, где Семенов приказывал убивать, — вспоминал генерал Уильям Грейвс, командующий американскими экспедиционными силами, — Калмыков убивал своею собственной рукой. Вот в чем разница между Калмыковым и Семеновым».

Американские офицеры на российском Дальнем Востоке не очень понимали, что они должны делать. Теоретически — поддерживать действующую власть. То есть Калмыкова. Но атамана американцы именовали убийцей, головорезом и отъявленным негодяем. Поэтому в марте 1920 года, устроив прощальный парад, американцы с удовольствием покинули Хабаровск. Из иностранных войск в городе оставались только японцы.

Белые генералы тоже ненавидели и презирали Калмыкова. Колчак и вовсе называл грабителем, рассказывал: «Отряд Калмыкова специализировался главным образом на грабежах. Под видом большевистских шпионов задерживали торговцев опиумом; их убивали, а опиум отбирали для продажи — на нужды отряда».

Калмыкова это нисколько не тревожило. В Хабаровске он обосновался в бывшем здании канцелярии генерал-губернатора и ощущал себя властителем города. Однажды, отобрав большие деньги — миллион рублей, Калмыков велел повесить представителей Датского Красного Креста. Это ему дорого обошлось.

13 февраля 1920 года, спасаясь от Красной армии, казаки Калмыкова покинули Хабаровск. Форсировали водную гладь и ушли в Китай. Здесь Калмыкова арестовали. Во-первых, за то, что он убил представителя Международного Красного Креста, во-вторых, за то, что обстрелял на Амуре китайскую канонерскую лодку, несколько человек погибли.

Атаману покровительствовал последний царский посланник в Китае князь Николай Александрович Кудашев. По его указанию русский консул в городе Цзилине помог Калмыкову бежать из китайской тюрьмы. Атаман нашел убежище в доме консула. Но китайцы до него добрались. Отправили в Пекин, чтобы судить. В пути он вновь пытался бежать и был застрелен…

Казачьи атаманы (Семенов, Калмыков, Гамов) наотрез отказывались признавать власть Колчака. Походный атаман Дальневосточных казачьих войск Семенов даже отказался в Чите развешивать листовки, извещавшие о передаче власти Колчаку. Тем более что съезд бурят поддержал Семенова и приветствовал атамана как борца с большевизмом за российскую государственность.

«Вопреки ходячему мнению о несокрушимой воле адмирала Колчака и его железном характере, — вспоминал атаман Семенов, — я считал его человеком весьма мягким, податливым влиянию окружающей обстановки и лиц. У меня осталось впечатление о нем как о человеке крайне нервном, вспыльчивом и мало ознакомленном с особенностями обстановки на Дальнем Востоке.

Его неприязнь и недоверие к японскому сотрудничеству в деле борьбы с красными, его уверенность в стремлении Японии к использованию нашей гражданской войны для территориальных приобретений за счет русского Дальнего Востока я считал основанными только на личных его антипатиях и потому не мог согласиться с ним».

Ориентацию Семенова на Японию адмирал расценивал как преступление.

— Я считал, — говорил адмирал, — что интервенция, в сущности говоря, закончится оккупацией и захватом нашего Дальнего Востока. Я не мог относиться сочувственно к этой интервенции ввиду позорного отношения к нашим войскам и унизительного положения русских людей и властей. Меня это оскорбляло.

Семенов отказался в феврале 1919 года поддержать армию Колчака. Хотя силы у него были: под командованием атамана находилось двадцать тысяч штыков и сабель. Колчак всячески его обхаживал. Безрезультатно. Все было напрасно. Но Семенов все равно своих казаков на фронт не отправил под тем предлогом, что ему надо сражаться с партизанами.

Власть приятно кружила голову. Семенов не желал никому подчиняться. Адмирал Колчак назвал атамана изменником.

27 февраля 1919 года Семенов отправил телеграмму английскому бригадному генералу Алфреду Ноксу, главе военной миссии при верховном правителе:

«Ваше превосходительство!

В Вашей телеграмме адмиралу Колчаку Вами допущено выражение: «пренебрегая атаманством справа и большевизмом слева», которым Вы проводите аналогию между преступниками большевиками и русскими атаманами, ведущими беспрерывную упорную борьбу с большевизмом.

Такого оскорбления русское атаманство не заслужило ни от соотечественников, любящих свою родину, ни от союзников, желающих искреннего блага России. Я не верю, чтобы Вы имели полномочия от английского правительства и народа бросить такой вызов русскому атаманству и русским войскам, идущим за атаманами на защиту родины…»

Успехи Колчака заставили Семенова пойти на компромисс. Семенов, хозяин Читы и всего Забайкалья, признал власть адмирала. 25 мая 1919 года Колчак снял с него все обвинения.

26 мая 1919 года Семенов телеграфировал командующему войсками Приамурского военного округа генерал-лейтенанту Дмитрию Леонидовичу Хорвату:

«В ответ на телеграмму Вашу № 778 сообщаю, что в интересах дела Родины я твердо решил принять должность командира корпуса и войти со сформированными мною войсковыми частями в состав Русской армии, возглавляемой Верховным Правителем и Главнокомандующим адмиралом Колчаком на основаниях, изложенных в Вашей телеграмме.

Вследствие имеющегося в Вашей телеграмме указания на забвение всего прошлого, прошу установить незыблемое положение о том, что все правонарушения и незакономерные, с точки зрения Правительства, действия, учиненные подчиненными мне войсками, учреждениями и лицами в период моего самостоятельного политического существования до дня издания реабилитирующего меня приказа Верховного Правителя, подлежат забвению в отношении личной ответственности учинивших…

Я для скорейшей ликвидации тяжелого положения решил поступиться необходимой по местной обстановке полнотой командных прав…»

Семенов, Калмыков и Гамов договорились объединить свои отряды в Союз Дальневосточных казачьих войск.

— Нам нельзя опоздать к тому моменту, — звучало на учредительном съезде в мае 1919 года, — когда славные Сибирские войска будут вступать в Москву. Такого опоздания история и народ не простят.

Своим главой представители Семиреченского, Сибирского, Иркутского, Уссурийского, Амурского и Забайкальского казачьих войск избрали атамана Григория Михайловича Семенова.

Выступая в Чите при открытии Третьего войскового круга Забайкальского казачьего войска, Семенов говорил:

— Ваше доверие для меня дорого, и я буду его оправдывать до конца дней своей жизни. Господа станичники! Приветствуя вас со знаменательным днем открытия Третьего Забайкальского круга, не могу не сказать, что не так давно политический горизонт России был окутан толщей темных туч большевизма, принесшего неисчислимые бедствия народам России. Но теперь горизонт проясняется, луч государственного сознания освещает путь нового строительства России…

Ощущая себя властителем обширного края, Семенов наставлял своих подданных:

«К великому позору русской женщины в последнее время наблюдается все чаще и чаще весьма прискорбное явление: жены тех мужей, которые своею грудью доблестно защищают Родину и на поле брани проливают кровь и умирают, жены таких мужей в это время ведут недостойную жизнь. Вместо того чтобы своим примерным поведением поддерживать дух защитника Родины и в свою очередь защищать и охранять его честь, эти недостойные женщины предаются разврату и ведут разгульную жизнь…

Считая своим нравственным долгом охранять интересы и честь воинов, приказываю:

Женщин, уличенных в развратном поведении и разгульной жизни, подвергать взысканию в виде ареста, который отбывается по монастырскому уставу при местном женском монастыре, где с заключенными обязательно должны вестись религиозно-нравственные собеседования и вменяться им в обязанность чтение и полное усвоение Евангелия».

Потерпев сокрушительное поражение, 24 декабря 1919 года Александр Васильевич Колчак в полном отчаянии назначил Семенова главнокомандующим всеми вооруженными силами Дальнего Востока. Адмирал не любил и даже презирал атамана. Но к тому времени более сильной антибольшевистской фигуры здесь не осталось.

4 января 1920 года Колчак передал Семенову всю полноту гражданской и военной власти на территории российской восточной окраины. Остатки колчаковских войск пробились в Забайкалье. Семенов принял их под свое командование и повелел именовать Вооруженными силами Российской Восточной окраины.

14 февраля он приветствовал каппелевцев:

«Доблестные офицеры и солдаты армии Восточного фронта!

Вы, очутившиеся среди не поддающейся описанию общей кошмарной обстановки на Западе, окруженные со всех сторон озверевшими станами красных, не поддались общей панике, не пали духом и нашли в себе веру в святое дело возрождения Родины. Я и войска Дальнего Востока с радостью встречаем вас, братьев-героев. Я приказал, чтобы к вашему приходу было приготовлено все, в чем вы нуждаетесь…»

Численность семеновской армии составила почти тридцать тысяч человек. С февраля по октябрь двадцатого она успешно противостояла красным.

2 января 1920 года главнокомандующий войсками Дальнего Востока и Иркутского военного округа генерал-лейтенант Семенов подписал приказ № 9:

«Приказываю окружным интендантам отпускать всем офицерским чинам, врачам, военным чиновникам, чиновникам военного времени, военному духовенству всех частей, штабов, управлений бесплатное казенное обмундирование согласно нижеприведенных норм. В год: один полушубок, одна шинель, одна фуражка, одна папаха, две пары сапог, одни суконные шаровары, один суконный мундир, два летних мундира или рубахи, двое летних шаровар и четыре смены белья…»

16 января Семенов в Чите объявил о создании правительства российской Восточной окраины во главе с кадетом Сергеем Афанасьевичем Таскиным, депутатом 4-й Госдумы от казаков Забайкальской области. Управляющим ведомством иностранных дел стал генерал-лейтенант Борис Ростиславович Хрещатицкий (впоследствии он бежал в Китай, затем во Францию, где вступил в Иностранный легион и воевал на территории нынешней Сирии).

Но, видя, что происходит, казаки уходили от атамана. Семенов злился:

«В Первом Забайкальском казачьем полку произошло печальное событие. Две сотни под влиянием агитации окончательно разложились, забыв долг перед возрождающейся Родиной, честь родного войска, запятнали себя позорным именем изменников, перебили офицеров и ушли к большевикам. Приходится отметить, что офицеры опять были не на своих местах, далеко стояли от казаков, не вели необходимых бесед, не были лучшими друзьями казаков, а стояли настолько далеко, что казаки со всеми духовными запросами не могли просто и доверчиво обращаться к ним…

Всех казаков Первого полка, перешедших к красным, как изменников Родине и родному казачеству при поимке расстреливать без суда. Вместо бежавших призвать сейчас же из их семей, из братьев и отцов, могущих носить оружие. Из семей изменников взять заложников. Объявить казакам, что в случае бегства их к красным из семей изменника будет расстреливаться старший член семьи. Все бежавшие к красным лишаются земельных наделов, вычеркиваются из списков и как изменники расстреливаются».

Судьба атамана целиком и полностью зависела от японцев. Потому Семенов наставлял своих подчиненных:

«Японское императорское командование изъявило готовность не только помочь нам материально, но и ввело свои доблестные войска в пределы боевых действий, чем оказало действительно братскую помощь русскому народу как истинный и бескорыстный союзник. Уверен, что и в дальнейшем боевое братство Японских императорских и вверенных мне войск еще больше укрепится, и казаки, войска и население поймут рыцарское отношение японского народа, проливающего кровь своих сынов за восстановление правопорядка на нашей Родине.

Приказываю: всем офицерам и солдатам при встрече с офицерами и солдатами Японской Императорской армии приветствовать их отданием чести».

Бывшие колчаковские генералы требовали прорываться в Приморье, на складах Владивостокского порта скопились большие запасы оружия и боеприпасов. Атаман не хотел покидать Читу. Но генералы его не послушались.

Уход японских войск из Забайкалья стал началом конца Семенова. Атаман искал поддержки у других союзников, но англичане и американцы считали его преступником. Семенов заметался: то предлагал восстановить монархию и возвести на трон великого князя Дмитрия Павловича, то созывал краевое народное совещание в поисках народной поддержки. Но было уже поздно — в октябре 1920 года его выбили из Читы.

Уже в эмиграции, в Китае, атаман Григорий Семенов попытается понять причины собственного поражения:

«Каждый русский генерал действовал совершенно самостоятельно, руководствуясь личными усмотрениями и провинциальными интересами. Каждая армия действовала в выбранном ею районе на свой собственный страх и риск и прекращала войну, когда находила нужным, не считаясь с общими требованиями момента.

В результате — сотни миллионов затраченных денег, море русской крови, всеобщее недоверие к возможности дальнейшей борьбы. И советская власть владеет одной седьмой суши земного шара и многомиллионным запасом рабски покорной ей живой силы».

Атаман не упомянул еще одну причину собственного поражения: невероятную жестокость его отрядов. Да, в Гражданскую войну все отличились по этой части. Но большевики, по крайней мере, обещали крестьянам землю. Семенов не сделал и этого. Он отправлял в деревню только карательные отряды.

Местные жители жаловались: «Неурожай, дороговизна, неурядицы. Главное — карательные отряды. Совсем не причастных ни к какому злодеянию поведут в баню, разденут и хлещут плетьми с завязанным в них свинцом, — до полусмерти. Иногда можно было откупиться деньгами. А иногда и деньги брали, и секли. Девушки и молодые замужние бабы прятались при посещении села карателей, действовавших именем полковника Семенова».

«Казаки предпочитали брать все, что им было нужно, не платя, — вспоминал один из колчаковских министров. — Но этого было мало. Если казак видит в огороде арбузы, он сорвет все, чтобы перепробовать; если он ночует в хате, то на прощанье поломает скамью или швырнет в колодезь ведро. Какое-то непонятное озорство, неуважение к чужому труду и праву, презрение к крестьянам, которые якобы не воюют.

Забывая, что война ведется на русской земле и с русскими людьми, военачальники подвергали население непосильным тяготам. Я сам видел домовитых, зажиточных крестьян, я ни одной минуты не допускаю мысли, что они стали большевиками. Между ними и коммунизмом ничего общего быть не может. Но они не могли не поддаться настроению «большевизма», когда через их деревни прошли казаки».

Россия была крестьянской страной. В Гражданскую войну и красные, и белые выкачивали из деревни ресурсы, необходимые для войны. Основу и красной, и белой армии составляли крестьяне, которые воевать не хотели. Поэтому обе армии начинали с вербовки по идейным мотивам, а приходили к насильственной мобилизации.

Но отчего же в таком случае крестьяне не разбегались сразу? Почему не дезертировали, а продолжали служить?

Крестьяне ценили, что в армии их кормили, одевали. Был такой мотив: надо сражаться до конца, а то поймают, замучают и убьют. Но главное было другое — в такие лихие времена оставаться без оружия и одним — страшно. Уж лучше иметь возможность защитить себя и свою семью. И вообще, быть среди своих не так опасно.

Дальневосточные крестьяне не знали, что такое помещичье землевладение, привыкли к воле, потому так возмущались произволом армий Колчака и Семенова. Кроме того, они не успели «распробовать» советскую власть, еще не знали, что такое продразверстка. Поэтому благожелательно относились к большевикам. А белые вели себя разнузданно, демонстрируя презрение к гражданскому населению.

Иногда возмущение охватывало и самого атамана Семенова. 17 июня 1919 года в Чите он подписал приказ № 196:

«Стоит собраться нескольким офицерам в одном из ресторанов, и в результате — путешествие в три часа ночи с музыкой по улице или бешеная скачка верхом по самым многолюдным улицам с угрозою раздавить все, что попадается под ноги, или стрельба в ресторане, или ненормальное распоряжение оркестром, или, наконец, езда на коне по неприспособленным для езды местам…

Приказываю:

Не допускать езды верхом вскачь и даже очень крупной рысью по улицам вообще и особенно по главным, а также там, где по какому-либо случаю более многолюдно. Всем военнослужащим, независимо от служебного положения, не нарушать обязательных положений по городским порядкам. Например, относительно закрытия ресторанов. Не появляться военнослужащим на улице в том виде, когда человек теряет обычный свой вид и перестает логически мыслить…»

Увещевания не помогали.

27 июня 1919 года он подписал еще один приказ: «На станции Карымская два офицера Сводного артиллерийского дивизиона Сводной Маньчжурской Атамана Семенова дивизии поручик Цуканов и прапорщик Гибнер выехали на перрон станции верхом и пытались заехать в зал 1-го и 2-го класса. Не въехали по не зависящим от них обстоятельствам — лошади не послушались. Ясно, что подражали примеру, данному начальником штаба той же дивизии подполковником Сергеевым, который не только ездил по перрону, но въехал даже в зал 1-го и 2-го класса. Требую, чтобы такие безобразия были прекращены…»

Военный министр в правительстве Колчака барон Будберг рассказывал, как офицеры карательных отрядов хвастались своими подвигами. Уверяли, что пойманных большевиков они закапывали живыми, предварительно распоров им животы и выпустив внутренности на дно ямы, чтобы «мягче было лежать».

Но Семенов не хотел, чтобы его считали виновным в чем-то преступном:

«В разных газетах, враждебно относящихся ко мне и подведомственным мне войскам, часто помещают заметки о противозаконных деяниях «семеновцев». В одной газете говорится, что около Читы чуть не неделю на телеграфных столбах висели два железнодорожных служащих, повешенные «семеновцами». В другой указывалось, что жители такого-то населенного пункта без разбора пола были перепороты с раздеванием догола…

Все случаи были проверены, и никто из железнодорожных служащих в Чите не мог назвать фамилии висевших на столбах в течение недели, и они даже не подозревали о столь продолжительном соседстве мертвецов. Никто не мог подтвердить факта порки всех жителей одной деревни без разбора пола и еще с раздеванием. Большая часть из возводимых на «семеновцев» преступлений совершались какими-то самозванцами…»

Гражданская война потрясла страну невероятной жестокостью. Современные методы уничтожения людей соединились со средневековым презрением к жизни. Видя, что творят карательные отряды, крестьяне брались за оружие и уходили в партизаны. Власти отвечали на это репрессиями, и война все больше и больше разгоралась. В конце концов крестьянские восстания охватили всю Сибирь и Дальний Восток.

Станцию Борзя красные вернули через два года после того, как потеряли. Бои здесь шли ожесточенные. В них участвовал молодой Александр Александрович Фадеев, будущий знаменитый прозаик и генеральный секретарь Союза советских писателей. Он вспоминал, что пришлось преодолеть восемь рядов колючей проволоки, и все равно не удавалось прорваться к вокзалу, настолько бешено сопротивлялись белые. Но удержать станцию семеновцы все равно не смогли.

Григорий Михайлович Семенов рассчитывал на симпатии монголов, бурят и других народов, населявших эти места.

Вопрос о земле в Сибири стоял не так остро, как в европейской части России, потому что не было распространено помещичье землевладение. Другая проблема была важнее: в то время почти половину населения составляли, как тогда говорили, инородцы. А национальные движения требовали автономии.

Когда в Сибири начиналась гражданская война, на первых ролях оказалась демократическая контрреволюция: эсеры и меньшевики. В национальном вопросе они занимали либеральную позицию. В январе 1918 года Временная Сибирская областная дума предоставила всем народам полную свободу выбора: отделяйтесь и создавайте новое государство или оставайтесь автономией в составе Российской республики.

Но декларации остались на бумаге! Верх в Белом движении взяли профессиональные военные. Они остроты национальных проблем не понимали и держались лозунга единой и неделимой России. Но этот лозунг сталкивал их не с большевиками, а с национальными движениями. Колчак не принимал сторонников автономии, считал их сепаратистами и такими же врагами, как и большевиков. Когда он осознал, кто представляет наибольшую для него опасность, было уже поздно.

А вот Ленин оценил силу национальных устремлений к самостоятельности и щедро обещал всем народам полное признание их прав на самоопределение. Национальные меньшинства примкнули к большевикам.

18 сентября 1919 года Семенов объявил о призыве тунгусов в свою армию. Через несколько дней Бурятская народная дума объявила о мобилизации в бурят-монгольскую конную бригаду. Она должна была подчиняться барону Унгерну. Но и монголы, и буряты довольно быстро ощутили желание бросить Семенова и перейти на другую сторону. Лишь немногие верили в белых и рассчитывали на союзников.

После падения Колчака атаман Семенов ощутил свою значимость. А тут еще съезд монголов присвоил ему княжеский титул. Он подумывал о создании монголо-бурятского государства со столицей в Даурии.

4 февраля 1920 года газета «Казачье эхо» поместила обращение лам к атаману: «Григорий Михайлович, господин атаман Семенов! Обращаемся мы, все ламы Агинского дацана с Ширетуем во главе. Сердцем сочувствуем начатому тобою делу, возложенному Богом, и приносим глубокую благодарность за твое внимание к нам, ламам. Да исполнится с Божьей помощью задуманное Тобой великое дело! Да будет свят тот великий час, когда над объединенной Великой Родиной взойдет твое солнце… В молитве не оставим мы Тебя, а на деле Ты не позабудь нас…»

25 февраля в Чите открылся панмонгольский съезд. Присутствовал Семенов. Председательствующий сказал, что когда-то, во времена Чингисхана, все монгольские племена были едины. Потом часть попала под власть Китая, часть под власть России. Сейчас настало время объединить внутреннюю и внешнюю Монголию, Бурятию, Калмыкию, а также монголов Тувы и Синьцдзяна. Съезд постановил образовать независимое, федеративное, великомонгольское государство. Столицей наметили город Хайлар в Маньчжурии. Но поскольку он был занят китайскими войсками, то решили временно обосноваться на станции Даурия во владениях барона Унгерна. Так и появилось Даурское правительство.

В апреле 1920 года Агинская аймачная дума от имени бурят Забайкалья обратилась к японскому императору: «Молим признать маленький бурятский народ как отдельную самобытную нацию; сохранить его жизнь и защитить от большевиков, отбирающих землю, поругивающих дацаны; просим остаться в пределах Забайкалья до очищения его от большевиков».

Семенов пытался убедить японцев признать Даурское правительство, намекая, что самостоятельная Монголия под его управлением станет японским протекторатом. Но японцев эта авантюра не соблазнила.

Унгерн в Даурии формировал конную дивизию. Атаман Семенов подписал приказ: «Начальника Инородческой дивизии полковника барона Унгерна за неустанную работу на пользу и восстановление армии и государственного порядка как вполне заслуживающего перевожу в генерал-майоры».

С Семеновым барон держал себя на равных. Почему-то не хотел видеть его с любовницей. Писал: «С Машкой не приезжай, если приедешь — ее прикажу выпороть, а тебя выгоню».

Сам Унгерн мало интересовался женщинами. Он, правда, 30 июля 1919 года в Харбине женился на маньчжурской принцессе Цзи. Но уже через два месяца вернулся к себе в Даурию. А еще через несколько месяцев они развелись.

Барон Унгерн был, мягко говоря, странным человеком. «В походах он, как все, промерзал до костей, и на стоянках его можно было часто видеть скорчившимся у костра. Вообще он совершенно не следил за собой. Можно с уверенностью сказать, что умывался он не более одного раза в неделю, а белье менял уже тогда, когда от него оставались одни лохмотья. Стирать же белье никогда не отдавал. Есть предпочитал руками».

Крепко пил. Спал не раздеваясь. Говорят, баловался кокаином. Перед боем ездил к бурятским шаманам и буддийским ламам, просил совета. Унгерн, вспоминал его бывший командир в царской армии, был «необузданный от природы, вспыльчивый и неуравновешенный, к тому же любящий запивать и буйный во хмелю».

Это описывал еще генерал Врангель: «Худой и изможденный с виду, но железного здоровья и энергии, он живет войной. Он не офицер в общепринятом значении этого слова, ибо он не только не знает самых элементарных правил службы, но сплошь и рядом грешит и против дисциплины, и против военного воспитания — это тип партизана-любителя, охотника-следопыта из романов Майн Рида. Оборванный и грязный, он спит на полу, среди казаков, ест из общего котла. Тщетно пытался я пробудить в нем сознание необходимости принять хоть внешне офицерский облик».

Барон Унгерн получил удар саблей, и у него очень сильно болела голова, он почти не спал. А если еще учесть наследственность… Его отца признали умалишенным и отправили в клинику для душевнобольных.

Барон вербовал добровольцев, платил им золотом и серебром. Деньги добывал, грабя проходящие поезда. Поэтому пассажиры, которым было что терять, перед самой Даурией вылезали, пересаживались на лошадей и объезжали лагерь Унгерна. Причем он никому не давал пощады, грабил и русских, и китайцев. Когда белые стали терпеть поражение, то бежали через границу в Китай. Унгерн и у них отбирал деньги и драгоценности. Как-то ему попались аэропланы в разобранном состоянии. Он распорядился:

— К субботе собрать все аппараты. Если в воскресенье не увижу их над Даурией, в понедельник будете летать с крыши.

Заключенных держать не любил: или расстреливал, или заставлял бить палками. Барон ввел в практику порку. И не всякий выдерживал сто пятьдесят — двести ударов деревянными палками. Порол даже офицеров. Один провинившийся прапорщик получил двести ударов. Недостатка в палачах у него не было. Вокруг барона группировались какие-то прирожденные садисты и убийцы.

Получив от Семенова семь миллионов рублей золотом, Унгерн решил идти в Монголию. Приказал личному составу учить монгольский язык. Накануне похода на аэроплане полетел в дальний буддийский монастырь, где ламы благословили его на ратный подвиг. Фаталист и мистик, Унгерн считал, что, раз все предопределено, ход событий можно предугадать. Однажды проиграв бой, приказал выпороть ламу, считая, что тот назвал ему неблагоприятный день для штурма.

Барон намеревался изгнать китайские войска, которые в октябре 1919 года заняли столицу Монголии — Ургу (ныне Улан-Батор). Монгольского монарха Богдо-гэгэна заставили отречься от престола. Популярного ламу Нэйсэгэгэна пригласили на обед и там убили.

Богдо-гэгэн (в переводе с монгольского «августейший свет») — глава ламаистской церкви и теократический правитель Монголии. После смерти одного церкви выбирали следующего, и он считался перевоплотившимся «живым богом».

Унгерн послал свергнутому монгольскому монарху письмо: «Я, барон Унгерн, родственник русского царя, ставлю цель, исходя из традиционной дружбы России и Монголии, оказать Богдо-хану помощь для освобождения Монголии от китайского ига и восстановления прежней власти. Прошу согласия на вступление моих войск в Ургу».

Если Семенов хотел создать самостоятельное монгольское государство, то Унгерн ни много ни мало вознамерился восстановить империю Чингисхана. 2 октября 1920 года во главе небольшого отряда он вступил на территорию Монголии. 3 февраля 1921 года войска Унгерна взяли Ургу. И сразу начались грабежи и погромы — китайцев и иностранцев.

Но монголы встречали его восторженно. Вечером в буддийских храмах отмечали освобождение города от оккупантов. Буддийское духовенство приветствовало освободителя. Монарх произвел Унгерна в князья. И сегодня в Монголии, где высоко ценят государственную самостоятельность, с благодарностью вспоминают барона.

Унгерн был невероятным самодуром. Прогневался на своих штабистов, распорядился: «Глупее людей, сидящих в штабе дивизии, нет, приказываю никому не выдавать три дня продуктов».

Приказал: «Комиссаров, коммунистов и евреев уничтожить вместе с семьями».

Зачем же убивать детей? «Чтобы не оставлять хвостов».

В мае 1921 года Унгерн двинулся в Россию. Барону постоянно рассказывали об антибольшевистских восстаниях в Сибири, и он решил, что люди только и ждут вождя. Стоит начать — и все к нему присоединятся.

10 июня 1921 года появилось обращение Унгерна к казакам: «Передавая привет и пожелания успеха в борьбе с большевизмом, генерал-лейтенант барон Унгерн приказал всем, имеющим возможность, бежать в Монголию и вступать в ряды его регулярной армии. Всем станичникам, оставшимся на Руси, не покладая рук и не щадя живота своего точить корни поганого дерева».

Унгерн обещал восстановить в России монархию и вернуть на престол великого князя Михаила Александровича, брата Николая II. На самом деле к тому времени великий князь уже давно был мертв, его убили большевики в Перми.

Против барона сражались кавалеристы будущего маршала Константина Константиновича Рокоссовского. В бою Рокоссовский зарубил нескольких вражеских конников, сам был ранен в ногу, лошадь под ним убило, он потерял много крови, попал в госпиталь.

8 июня 1921 года нарком по иностранным делам Чичерин писал главе правительства Дальневосточной республики Александру Михайловичу Краснощекову: «Ввиду опасности со стороны Унгерна мы должны быть в теснейшем контакте с Китаем в целях совместных действий против Унгерна. Планы Унгерна опаснее планов Меркулова. Именно теперь особенно необходимо столковаться с китайским правительством о совместных действиях в Монголии, где таким образом отвлечем Унгерна от вторжения к нам и от нападения на железную дорогу».

Унгерн был невероятным авантюристом. Он пошел войной на большевиков, имея всего несколько тысяч солдат (точную цифру и сам не знал), три десятка пулеметов и четырнадцать орудий. 30 августа 1921 года 5-ю красную армию возглавил Иероним Петрович Уборевич, один из самых ярких советских полководцев. Противостоять таким полководцам барон Унгерн, при всем его боевом опыте, не мог.

Красные активно использовали авиацию. Бомбардировки эффекта не давали. Только одна бомба, сброшенная с аэроплана, ранила двух солдат. Но разведка с воздуха позволяла следить за передвижениями Унгерна. В июне его войска были разгромлены.

Барон решил отступать в Монголию. Да только его люди стали разбегаться. Он же очень жестоко обращался с провинившимися. Офицеры решили от него избавиться: бригада взбунтовалась и вышла из подчинения. В ночь с 18 на 19 августа заговорщики бросили в его палатку две гранаты и еще обстреляли ее из револьверов. Но убили только вестовых, потому что барон ночевал в другой палатке. Услышав выстрелы, он вскочил на лошадь и ускакал. Он направился к монгольскому дивизиону, рассчитывая на его верность. Но утром 20 августа монголы его разоружили и связали. А встретив красных, передали им барона.

«Правда» писала: «В Монголии взят в плен со своим штабом и с личной охраной барон Унгерн. Наши конные и пехотные части неотступно преследовали его, не отставая от противника ни на день. Ставка Антанты на монголобелогвардейские банды бита».

26 августа 1921 года Ленин распорядился провести суд над Унгерном с максимальной скоростью. И расстрелять. Указание вождя было исполнено неукоснительно. Меньше чем через месяц барона судили в Новониколаевске в летнем театре в парке «Сосновка» и приговорили к расстрелу.

А Семенов просидел в Чите вплоть до ухода японцев.

13 августа 1920 года атаман обратился к населению: «Граждане! В связи с эвакуацией японских войск из Забайкальской области мною производится перегруппировка войск и стягивание армии, к которой я временно и выезжаю. Не верьте злым слухам, что Чита нами брошена. Еще раз призываю вас к порядку и спокойствию. Не верьте провокаторам и малодушным людям. Мною приняты все меры к вашей безопасности».

В распоряжении Семенова оказался двухместный аэроплан «Сальмсон» французского производства, сложный в пилотировании. Но у него были хорошие летчики. Один из них взялся спасти его от наступающих красных войск. Семенов перелетел в Даурию на аэроплане. Перевел туда штаб, войска, перевез золотой запас. И одновременно готовился к уходу за границу. Там создавал запасы продовольствия, вкладывал деньги в китайские и японские банки.

Атаман Семенов рассчитывал на поддержку китайского генерала Чжан Цзолиня, который управлял Маньчжурией. Но генерал был крайне осторожен. Избегал прямой конфронтации с Советской Россией.

«Харбин, — вспоминал очевидец, — осчастливлен прибытием самого атамана Григория Михайловича, конечно на трех бронированных поездах. Раскатывает по улицам с какой-то девкой, облепленной бриллиантами, владельцы которых, вероятно, там, идеже несть ни болезнь, ни воздыхание; сии бриллианты должны изображать кристаллизированную любовь к отечеству… На семеновском вагоне красовалась надпись: «Без доклада не входить, а то выпорю».

И тут в Приморье пришло к власти белое правительство братьев Меркуловых. Атаман воодушевился. Он рассчитывал занять достойное место во Владивостоке. На борту парохода «Кёдо-мару» вел переговоры с министром иностранных дел Николаем Дионисьевичем Меркуловым. Затем беседовал с главой правительства Спиридоном Дионисьевичем Меркуловым.

Но братья наотрез отказались иметь с ним дело. Во-первых, жестокость атамана считалась одной из причин поражения Колчака. Во-вторых, многие его воспринимали как японскую марионетку. В-третьих, Меркуловы не хотели больше воевать с большевиками, а пытались наладить мирную жизнь приморской окраины.

Тем более что во Владивостоке верх взяли каппелевцы, они себя так называли в память о погибшем генерале Каппеле. Шестнадцатитысячная армия каппелевцев была мощной силой. Разгромленные в Забайкалье, они по Китайско-Восточной железной дороге прибыли в Приморье. Каппелевцы не хотели делиться с семеновцами. Присутствие атамана было для них нежелательным. Разгорелась борьба за власть. А также за грузы и ценности, которые скопились в порту Владивостока.

Даже представители казаков сказали, что лишают Семенова звания походного атамана, потому что он желает продолжения гражданской войны, а нужно мириться. Меркуловское правительство назвало его государственным преступником.

«Превращение моих агентов в моих конкурентов, — вспоминал Семенов, — было совершенно неожиданно».

Главной проблемой атамана оказалась нехватка средств. Его солдаты не получали жалованья и выходили из подчинения. Считалось, что в его руках золотой запас, вывезенный из Забайкалья. Однако же в реальности все деньги Семенова оказались в руках японцев, которые заморозили счета атамана.

«Вокруг царила глубокая безнадежность, — вспоминал атаман, — и не было выхода и надежд на улучшение положения, потому что ни помощи, ни средств ожидать было неоткуда. Настал голод в буквальном смысле этого слова. Я сам питался из общего котла болтушкой из серой муки с кукурузой».

Семенов, ясное дело, рассчитывал на японцев. Пожаловался, что Меркуловы мешают ему сражаться с большевиками «во имя восстановления России и связанных с нею интересов императора Японии и его народа».

Атаман сильно переоценил себя. Японцы не захотели втягиваться в это дело. Во-первых, ощущали давление Соединенных Штатов, а во-вторых, окрепли позиции большевиков. Японцы утратили интерес к Семенову. В обмен на обещание покинуть Россию ему посулили денег.

14 сентября на пограничной станции Гродеково Семенов сел на поезд и уехал в Шанхай. Он обосновался на севере Китая, под крылышком японцев, оккупировавших Маньчжурию. Его вернут в Россию уже арестованного после окончания Второй мировой войны, в 1945 году. И как предателя повесят 30 августа 1946 года поздно вечером во внутренней тюрьме Министерства госбезопасности СССР.

Дальневосточная республика, или Упущенный шанс

С того момента, как во Владивостоке высадились первые японские солдаты, судьба всего Приморья в немалой степени зависела от иностранных войск.

«Всюду союзные флаги, почетные караулы союзных войск, союзное начальство и офицеры, — описывал очевидец встречу японского главнокомандующего. — Тяжело смотреть на родной мне Владивосток, потерявший свой русский щеголеватый вид…»

Адмирал Колчак был поражен увиденным во Владивостоке: «Все лучшие дома и казармы заняты чехами, японцами, союзными войсками. Наше положение глубоко унизительно. Я чувствовал, что Владивосток не является уже нашим, русским городом».

В годы Гражданской войны Россия могла утратить Дальний Восток. События здесь приобрели совершенно невероятный характер.

Японская империя находилась на подъеме. Мировая война оказалась крайне выгодной для Японии, оставшейся в стороне от реальных боевых действий. Воюющие державы покупали ее сталь и текстиль, и страна богатела. В Токио жаждали и большей политической роли. Смута в России открывала некие возможности. Тем более что деятели Белого движения сами уговаривали японских политиков отправить свои войска в Россию. Но японцы хотели, чтобы им это поручили страны Антанты.

Владивостокский порт оставался вне зоны действия немецких подводных лодок и в Первую мировую служил главным пунктом снабжения России. Сюда поступало все, что поставляли союзники. В городе скопилось более одиннадцати миллионов пудов грузов, прежде всего стратегической важности запасы оружия и боеприпасов.

Союзники боялись, что большевики все это захватят и продадут немцам. Возникла идея высадить там японские и американские войска.

Англичанам нравилась эта идея: японцы продвигаются до Урала и полностью контролируют железную дорогу, что позволит объединить белую армию в Сибири с белыми на Юге России. Транссибирская железная дорога была главной транспортной магистралью страны. Перерезал Транссиб — отрезал Дальний Восток от остальной части России.

Полковник Хауз написал президенту Вудро Вильсону: «Я никогда не изменю своего мнения, что посылка японских войск в Сибирь была бы огромной политической ошибкой. Я не могу найти никакой военной выгоды, которая компенсировала бы причиняемый вред».

Вильсон колебался. Ему не нравилась идея высадки японских частей. Понимал: русские воспримут это как аннексию Дальнего Востока. Подозревал, что, если японцы придут, уходить уже не захотят. Но еще меньше ему хотелось посылать собственные войска. И на него давили англичане.

«Большевистское движение, — доказывал британский премьер Дэвид Ллойд Джордж, — столь же опасно для цивилизации, сколь и германский империализм. Но найдется ли кто-нибудь, кто предложит подавить его вооруженной силой? Если бы кто-то предложил послать для этого британских солдат, они бы взбунтовались. Как и американцы, и канадцы, и французы».

Иное дело японцы, которые практически не участвовали в Первой мировой.

«Япония, — считал Ллойд Джордж, — может сделать сейчас в Сибири гораздо больше, чем Франция, Италия, Америка и Великобритания способны сделать в Мурманске и Архангельске».

Владивосток был воротами в Россию и одновременно форпостом на Дальнем Востоке. Он привлекал иностранцев — американцев и европейцев, которые желали попробовать свои силы в освоении невероятных просторов Сибири.

Многим из них жизнь здесь очень нравилась: «Рыбы и всякой дичи здесь в изобилии. С октября по март у нас было столько фазанов, что они от души мне опротивели. Диких уток, гусей, оленей и кабанов (стейки из кабанов изумительны) — всего в свою пору полно, а также лососей и прочей прекрасной рыбы. С января по апрель у нас были крабы, мясо которых очень напоминает омаров».

Если американцам чего не хватало, они выписывали продовольствие из Сан-Франциско: «Банки с медом, консервированную кукурузу, консервированные томаты, персики, груши, горох и черешню, лущеный горох, огромную бочку маслин, две огромные бочки маринованных огурцов, бочку ветчины, бочку свинины, топленый свиной жир, бобы, крекеры, чернослив, изюм, сухофрукты — яблоки, груши, персики и абрикосы, английские грецкие орехи и миндаль».

Китайцы работали здесь поварами и ночными сторожами, японки — горничными и няньками. Местные жители иной раз среди ночи натыкались на труп китайца, зашитого в мешок. Это не была жертва заказного убийства. Бедные китайцы «выбрасывали своих умерших, чтобы не тратиться на похороны».

Первый японский военный корабль вошел в бухту Владивостока 12 января 1918 года. Это был крейсер «Ивами». Он прибыл по решению стран Антанты, чтобы помочь эвакуации чешско-словацкого корпуса. Вскоре к нему присоединился крейсер «Асахи». 14 января к берегам Владивостока подошли британский крейсер «Суффолк» и китайская канонерская лодка, а в феврале пришел американский крейсер «Бруклин».

Но приход военных кораблей был лишь началом.

21 января в гостинице «Версаль» ограбили сразу нескольких иностранцев. Это преступление имело большие последствия. Дипломаты потребовали обеспечить безопасность находящихся в городе иностранцев. Поскольку слабой местной власти это было не под силу, в городе появились японские и британские военные патрули.

4 апреля около одиннадцати утра в местную контору японской экспортно-импортной фирмы, которая находилась в Маркеловском переулке, вошли вооруженные люди. Одного японца убили, троих ранили. На следующий день в городе высадились уже более серьезные британские и японские воинские контингенты. Они взяли под охрану все иностранные представительства.

«Ход событий, — заявило советское правительство, — не оставляет никакого места сомнениям в том, что все было заранее подготовлено и что провокационное убийство двух японцев составляло необходимую часть этой подготовки. Империалисты Японии хотят задушить советскую революцию, отрезать Россию от Тихого океана, захватить богатые пространства Сибири, закабалить сибирских рабочих и крестьян».

6 июня 1918 года президент Вильсон все-таки предложил правительству Японии отправить войска на российский Дальний Восток, чтобы помочь чехам и защитить склады с имуществом. Имелось в виду дальше Иркутска не заходить, больше двенадцати тысяч солдат не отправлять. Но уже к концу года на Дальнем Востоке находилось семьдесят тысяч японцев.

«Никто не хочет видеть Владивосток в руках японцев, — записала в дневнике американка Элеонора Прей, которая жила в городе вместе с работавшим там мужем, — но никто не хочет видеть его таким, какой он сейчас, — в руках людей, для которых права личности совершенно ничего не значат, за исключением их личных прав».

Япония декларировала уважение территориальной целостности России. Обещала не вмешиваться во внутреннюю политику. Военное командование старалось произвести хорошее впечатление. Скажем, открыли в Чите бесплатную больницу, помогали детским приютам и школам, раздавали продовольствие нуждающимся. Но японцам не верили: в Приморье Русско-японская война начала ХХ века была еще незажившей раной. В марте 1904 года японские корабли подошли к Владивостоку и обстреляли город.

К октябрю 1918 года японцы заняли Владивосток и остров Русский с его укреплениями и артиллерийскими батареями. Постепенно оккупировали Приморье, Приамурье, Забайкалье. Белые относились к японцам двойственно. С одной стороны, ненавидели большевиков и были благодарны за помощь в борьбе против Советов. С другой — испытывали чувство острого национального унижения.

Вслед за японцами высадились и американцы. В основном чтобы присматривать за японцами. Уже тогда между Соединенными Штатами и Японией существовала конфронтация, которая через два десятилетия приведет к войне.

В ноте Государственного департамента от 3 августа 1918 года говорилось:

«По мнению правительства Соединенных Штатов, военная интервенция в России скорее усугубит существующие прискорбные беспорядки, чем ликвидирует их, и скорее нанесет вред России, чем поможет ей выйти из бедственного положения. Военные действия в России допустимы только для защиты в меру возможного чехов и словаков и помощи им против вооруженных австрийских и немецких военнопленных, а также для содействия усилиям в области борьбы за самоуправление и самооборону, когда русские сами пожелают принять помощь.

Правительство Соединенных Штатов предложило правительству Японии совместно направить войска в количестве нескольких тысяч человек во Владивосток с тем, чтобы они действовали как единое целое, и японское правительство приняло это предложение.

Предпринимая этот шаг, правительство Соединенных Штатов желает заявить народу России самым открытым и торжественным образом, что оно не намерено нарушать политического суверенитета России, вмешиваться в ее внутренние дела, даже местного характера, не намерено нарушать ее территориальной целостности теперь или в будущем и что предпринимаемые нами меры преследуют единственную цель оказать такую помощь, которая может быть приемлема для русского народа. Имеется в виду, что японское правительство даст аналогичные гарантии».

На мирной конференции в Париже американский президент заявил:

— Мы не можем спасти Россию без объединенной Европы. Один из моих коллег сказал, что мы не вправе отправиться домой и говорить, будто мы заключили мир, если мы оставили пол-Европы и пол-Азии в состоянии войны. Пока что нам придется вернуться, не достигнув успокоения на этих обширных территориях…

С Филиппин в Россию перебросили 27-й и 31-й пехотные батальоны, полевой госпиталь и санитарную роту. Еще пять тысяч солдат и офицеров перевели из состава 8-й дивизии, расквартированной в Калифорнии. Эти подразделения составили американский экспедиционный корпус.

17 сентября 1918 года во Владивосток прибыл генерал-майор Уильям Сидней Грейвс, командующий экспедиционными силами. Он не очень понимал, что происходит в России. Еще меньше он мог понять, что его войска должны делать на Дальнем Востоке. В Белом доме и Пентагоне ему велели не принимать участия в Гражданской войне.

«Я сошел с парохода, — вспоминал генерал Грейвс, — не будучи настроен враждебно ни к одной русской группировке. Надеялся, что смогу сотрудничать со всеми».

Принято считать, что американские войска вели войну с красными партизанами и зверствовали. В реальности американское командование осторожничало, старалось в военные действия не втягиваться. Охраняло железную дорогу и жителей от местных бандитов и от японцев. Генерал Грейвс расквартировал свои войска так, чтобы мешать японцам свободно действовать.

Постепенно Грейвс осознал, отчего военный министр напутствовал его словами:

— Будьте осторожны. Вам предстоит ходить по яйцам, начиненным динамитом.

Семеновцы постоянно сталкивались с американцами. Полковник Моррис докладывал о жестоком, бесчеловечном, почти невероятном расстреле целой деревни: семеновцы стреляли в местных жителей — в женщин, детей, мужчин, — будто охотились на кроликов.

«Большинство американцев во главе с генерал-майором Грейвсом, — в свою очередь жаловался атаман Семенов, — открыто поддерживали большевиков».

На базарной площади в Верхнеудинске устроили международный футбольный матч. Играли американцы и чехи. Среди зрителей были японцы и семеновцы. Незнакомые с этой игрой с изумлением наблюдали за тем, как взрослые люди в невероятном возбуждении бегают по площади в трусах.

В Сибири находилось десять тысяч американских солдат. Конгресс не понимал, что они там делают. В феврале 1919 года в сенат был внесен законопроект о выводе американских войск из России. Голоса разделились поровну. Председательствовавший в сенате вице-президент Томас Маршалл проголосовала против. Его голос решил исход голосования.

А вот от японского императора отчета никто не требовал.

Капитан Муравьев из окружного штаба Приамурского военного округа 3 апреля 1919 года докладывал генералу Павлу Иванову-Ринову:

«Населению приходится переносить много неприятностей и даже насилий со стороны японцев. Даже офицерство не гарантировано от оскорблений со стороны японских войск. Японцы с русскими офицерами мало церемонятся, так же как и со всем населением.

В отношении японцев приходится держаться чрезвычайно осторожно: малейшая шутка или неосторожное слово грозят серьезными последствиями. Военная форма не спасает от оскорблений, побоев и даже расстрелов. Фактически вся власть, как военная, так и гражданская, находится в руках японцев».

Японское командование объясняло присутствие своих войск на российской территории необходимостью бороться с бандитизмом. По бандитской части усердствовали и белые, и красные. Партизаны, вспоминал очевидец, грабили мирное население, издевались над ним.

Сергей Лазо, который командовал партизанами, валил все на стихийность революции. Повторял:

— Сейчас всего нужнее одолеть атамана Семенова, поэтому надо мириться с погромщиками, они нам сейчас нужны.

«Начальником штаба отряда Лазо была эсерка-максималистка Нина Лебедева, племянница и приемная дочь бывшего военного губернатора Забайкальской области, — вспоминал очевидец. — Она хорошо ладила с той частью отряда, которая была скомплектована из уголовников. Она не запрещала, а поощряла погромы с грабежом».

Нина Лебедева и Яков Иванович Тряпицин, бывший прапорщик, называвший себя анархо-коммунистом, создали крупный партизанский отряд, который именовался Красной армией Нижнего Амура. Они намеревались создать Дальневосточную советскую республику со столицей в Николаевске-на-Амуре.

В феврале 1920 года отряд Тряпицина взял Николаевск-на-Амуре, торговый город. Всю «буржуазию» заперли в тюрьму, начались расстрелы. Напуганные горожане искали спасения у японских солдат — в Николаевске располагался небольшой отряд. 28 февраля партизаны и японское командование договорились: боевые действия прекращаются, японские войска уходят в казармы.

11 марта ночью вспыхнула перестрелка. Вроде бы японцы напали на партизан. Но те оправились и перестреляли всех японцев. Мирные жители бросились к дому японского консула. Дом обстреляли из артиллерийских орудий и подожгли. Сгорели больше ста человек, в том числе консул с семьей и другие дипломатические работники. Когда подошли японские войска, то ничего не нашли кроме развалин.

Николаевский инцидент стал для японцев удобным поводом занять Сахалин и преследовать партизан. Японские войска провели серию карательных акций в Приамурье и в Приморье, зачищая города от красных партизан. Апрельские бои закончились для красных поражением. Что касается Лебедевой и Тряпицина, то большевики их судили и 9 июля 1920 года казнили.

Прямое столкновение с японской армией подтолкнуло Москву к созданию Дальневосточной республики.

Вообще говоря, еще иркутский Политцентр предлагал создать в Восточной Сибири буферное государственное образование, чтобы избежать вмешательства японцев. Председатель Сибирского ревкома и член Реввоенсовета 5-й армии Иван Смирнов сообщил об этом предложении в Москву.

Ленин и Троцкий ответили: «В отношении буферного ваше предложение одобряем. Необходимо лишь твердо установить, чтобы наш представитель или лучше два представителя при Политцентре были осведомлены обо всех решениях, имели право присутствовать на всех совещаниях Политцентра».

Независимая Дальневосточная республика образовалась в одном из старейших городов Сибири — Верхнеудинске. Здесь 6 апреля 1920 года съезд трудящихся принял Декларацию независимости ДВР:

«Опрокинув узурпаторов, Колчака и Семенова, народ Забайкальской области через избранных своих представителей заявляет:

Дальневосточные области, включая области Забайкальскую, Амурскую, Приморскую, Сахалинскую, Камчатскую и полосу отчуждения Китайско-Восточной железной дороги, вследствие их экономического и географического положения, большого протяжения их пограничной линии и отдаленности от центра российской Республики, декларируются независимой демократической Дальневосточной республики».

Когда-то Верхнеудинск находился на границе Российской империи. Потом граница отодвинулась дальше, в сторону Монголии. Но во время Гражданской войны Верхнеудинск вновь стал пограничным городом. Граница прошла по железнодорожному мосту через реку Селенгу. Правобережье Селенги — Дальневосточная республика, левобережье — Советская Россия. Татаурово стало пограничной станцией.

28 октября 1920 года в Чите открылась конференция делегаций правительств областей Дальнего Востока. Совещались представители трех областных правительств — верхнеудинского, амурского и владивостокского. Две недели обсуждали вопрос о создании самостоятельного государства на Дальнем Востоке. Договорились об объединении и создании единого правительства.

Речь шла об отделении от России. И Москва не протестовала! Не возмутилась действиями сепаратистов! Напротив, Москва признала Дальневосточную республику. Это был компромисс, вынужденное решение. Или, точнее сказать, крупнейшее после Брестского мира с Германией внешнеполитическое отступление Советской России. Главная задача буферного государства — предотвратить прямое столкновение с Японией.

— Война с Японией нам сейчас по понятным причинам непосильна, — объяснил Ленин на VIII съезде Советов в декабре 1920 года. — Поэтому мы должны попытаться сделать все возможное, чтобы не только оттянуть эту войну, но и, по возможности, избежать ее.

Местные большевики не желали никакого буферного государства. Но Ленин настоял на своем. Латышский крестьянин Яков Давидович Янсон, который после революции стал председателем Иркутского совета, объяснял местным товарищам:

— Вопрос о буфере решен в Москве центральным комитетом. Сообщение об этом мы получили за подписью Ленина.

Председатель Дальневосточного крайкома партии и член Дальбюро РКП(б) Петр Михайлович Никифоров, старый большевик, при царе приговоренный к смертной казни, 4 января 1921 года был вызван к Ленину для доклада.

Владимир Ильич дал ему десять минут для доклада и сформулировал постановление: «Признать советизацию Дальневосточной республики безусловно недопустимой в настоящее время, равно как недопустимыми какие бы то ни было шаги, способные нарушить договор с Японией».

В феврале 1920 года Ленин телеграфировал Троцкому и Реввоенсовету 5-й армии: «Надо… потребовать, чтобы все в Сибири осуществили лозунг: «ни шагу на Восток далее, все силы напрячь для ускоренного движения войск и паровозов на запад в Россию». Мы окажемся идиотами, если дадим себя увлечь глупым движением в глубь Сибири, а в это время Деникин оживет и поляки ударят. Это будет преступление».

Правительством Дальневосточной республики руководил Александр Михайлович Краснощеков, социал-демократ по убеждениям, образованный и остроумный человек. До революции его сажали и ссылали. Он эмигрировал в Германию, потом в Соединенные Штаты. Работал в Чикаго адвокатом. В 1917 году вернулся.

15 декабря 1920 года РСФСР и ДВР подписали договор о границах, в соответствии с которым Камчатка отошла к Советской России. Глава правительства Александр Краснощеков был против. Он выговаривал чрезвычайному уполномоченному республики в Москве Иосифу Григорьевичу Кушнареву (до этого председатель подпольного Дальневосточного комитета большевиков, член Дальбюро) по прямому проводу:

— Это недопустимое нарушение общей политики, особенно после торжественного признания независимости ДВР! Хотел бы, чтобы вы поняли серьезность этого положения и ту оценку, которую даст этому Япония. Мы с ней воюем за Сахалин, а отдаем Камчатку Советской России. Я лично считал бы лучшим закончить всю комедию.

Его мнение не имело значения. Ленин считал, что независимость ДВР — чисто формальная.

Ленин объяснял соратникам на VIII съезде Советов:

— Мы даем сейчас Америке Камчатку, которая по существу все равно не наша, ибо там находятся японские войска. Бороться с Японией мы в настоящий момент не в состоянии… И, давая это, мы привлекаем американский империализм против японского и против ближайшей к нам японской буржуазии, которая до сих пор держит в руках Дальневосточную республику.

В Москве рассчитывали на противоречия между Вашингтоном и Токио.

Ленин и Троцкий отправили шифротелеграмму в Омск председателю Сибирского ревкома Ивану Никитичу Смирнову: «В отношении к представительствам Японии и Соединенных Штатов надлежит всячески использовать их антагонизм. Вам нужно искать контакта с американскими представителями, давая им понять, что мы по-разному оцениваем возможность политики Японии и Соединенных Штатов в Сибири, считая, что Япония стремится к территориальным захватам, которые ведут к повстанчеству, военному отпору и хаосу, тогда как Америка хочет экономических концессий, что ни в коем случае не вызывает принципиальных возражений».

Концессии на Камчатке на вылов рыбы и добычу нефти в Москве собирались отдать американскому миллионеру Фрэнку Артуру Вандерлипу, главе одного из крупнейших американских банков. Но сделка не состоялась.

Правительство ДВР держалось крайне осторожно. Поручило министру иностранных дел уведомить иностранные державы: «Народно-революционная армия вела военные действия только против Семенова, но не вела против японских войск, и случаи столкновения — печальное недоразумение».

Представители правительства ДВР и командования японских экспедиционных войск подписали «Договор о перемирии». В нем говорилось: «Буферное государство не примет коммунизм за форму и будет носить народный, широко демократический характер. Для этого будет созван съезд представителей, правильно и независимо выражающих волю населения русского Дальнего Востока».

11 мая 1920 года командующий японскими войсками генерал Оой заявил:

— Мы всей душой приветствуем образование из областей Дальнего Востока района на основах самоуправления и установления той политической формы правления, которая будет соответствовать воле всего населения.

24 мая на станции Гонгота начались переговоры между представителями ДВР и японского командования. Договорились, что республика «должна поддерживать отношения теснейшей дружбы с близкого общения с Японией», что оно «не положит коммунизм в основу своей социальной системы и что она будет иметь народный характер, покоясь на широких демократических принципах». Республика обещала не пропускать на свою территорию войска Советской России и гарантировать неприкосновенность японских граждан. Со своей стороны, ДВР требовала вывести с территории республики все иностранные войска.

Правительство ДВР вовлекало японский бизнес в развитие Дальнего Востока. Александр Краснощеков заключил договор с японской фирмой «Мицуи» о предоставлении ей лесной концессии в Приморье. В Москве были крайне недовольны этой самостоятельностью. Нарком Чичерин пояснил: предоставление концессий «недопустимо, пока Япония не очистит всей без исключения территории ДВР и не восстановит дипломатических отношений с ДВР и РСФСР».

18 июня 1921 года Чичерин отправил секретарю ЦК партии Вячеславу Михайловичу Молотову докладную записку: «Коллегия НКИД считает недопустимым и крайне вредным и опасным вступление в какие бы то ни было переговоры с японским правительством».

В конце лета 1921 года японцы предложили правительству ДВР обсудить спорные вопросы. 27 августа в китайском городе Далянь, японцы его называют Дайрэн, начались переговоры японских дипломатов и представителей Дальневосточной республики.

Делегацию составили Федор Николаевич Петров, член Дальневосточного бюро ЦК и заместитель председателя Совета министров ДВР (в царское время был на поселении в Иркутской губернии, партизанил в Сибири), заместитель министра иностранных дел Иннокентий Серафимович Кожевников (партизан, внезапно переброшенный на дипломатическую работу) и Петр Федорович Анохин, секретарь Дальбюро ЦК и особоуполномоченный Наркомата иностранных дел (в мае 1922 года он был убит бандитами под Читой).

Иннокентий Кожевников говорил японским журналистам:

— Только теперь наступил момент, когда японский народ может быть спокойным, что Россия не сделает хотя бы один шаг, способный вызвать вооруженное столкновение двух великих народов.

Присутствовал и в качестве «частного лица» представитель РСФСР Юлиан Мархлевский, один из создателей социал-демократического движения в Польше и Германии (он получил дипломатический опыт на переговорах с Польшей и Финляндией). Но он всем руководил, потому что получал инструкции непосредственно из Москвы.

«Когда наша делегация, — рассказывал Мархлевский, — заявила, что она в полной мере признает суверенитет Китайской Республики и не пойдет на одностороннее нарушение трактатов, японцы в высокомерно-пренебрежительном тоне отвечали — Китай… это что, мы и без него договоримся».

Глава правительства ДВР Краснощеков и руководители Министерства иностранных дел были сторонниками налаживания отношений с японцами, не требуя, чтобы они немедленно эвакуировали войска. Москву это не устраивало.

Но японцы, во-первых, не верили, что без военного присутствия они могут обеспечить свои экономические интересы. Во-вторых, не очень верили в самостоятельность ДВР. И были недалеки от истины.

6 сентября делегация ДВР внесла проект соглашения о мире, дружбе и торговле. Он гарантировал японские экономические интересы на территории республики. 26 сентября японцы предложили свой проект «Соглашения о торговле и прочем» из семнадцати пунктов. Они требовали от ДВР отказаться от военного флота на Тихом океане, срыть береговые укрепления Владивостока, а также предоставить японским подданным равные с гражданами ДВР права в торговле и промышленности, свободу плавания японским судам по Амуру и Уссури и права на аренду Северного Сахалина сроком на восемьдесят лет.

Тем временем в Вашингтоне по инициативе президента Уильяма Гардинга 12 ноября 1921 года открылась конференция по ограничению вооружений, тихоокеанскому и дальневосточному вопросам. Участвовали девять стран: Соединенные Штаты, Великобритания, Япония, Франция, Италия, Китай, Бельгия, Голландия, Португалия.

Советской России отказали в участии ввиду «отсутствия единого признанного русского правительства».

Обсуждали, как прекратить гонку вооружений. Больше всего Соединенные Штаты желали умерить аппетиты Японии. Конференция ограничила тоннаж военного флота Японии, что в Токио назвали вопиющей несправедливостью. Кроме того, Япония обязалась соблюдать суверенитет, независимость, территориальную целостность Китая.

Русский вопрос дискутировался в Вашингтоне 21–24 января 1922 года.

Руководитель японской делегации барон Кидзэро Сидэхара, заместитель министра иностранных дел, объяснял причины интервенции. Сначала хотели защитить чешско-словацкие войска, а также жизнь и имущество японцев. А после николаевского инцидента хотели получить компенсацию. Сидэхара жаловался:

— Интервенция — дорогое и неблагодарное занятие.

Сидэхара предложил ввести на российский Дальний Восток многонациональные силы, чтобы заставить Москву вернуть долги и имущество, конфискованное у иностранцев. Но поддержки не получил. Американская делегация потребовала «полного вывода японских войск со всей русской территории и возвращения Сахалина русскому народу». Японии пришлось согласиться на вывод войск. Но исполнять обещание не спешили.

Александр Краснощеков обратился в Государственный департамент США с просьбой разрешить торговой делегации Дальневосточной республики приехать в Вашингтон. Визы были даны, и дальневосточники поехали за океан. Состав делегации утвердили на заседании политбюро ЦК в Москве.

Делегацию ДВР к участию в конференции не допустили. Но дальневосточников приняли в конгрессе. Делегация пыталась добиться признания ДВР и заинтересовать американский бизнес экономическими возможностями республики.

Многие из тех, кто создавал Дальневосточную республику, искренне рассчитывали жить в разумно устроенном демократическом государстве, где власть не будет принадлежать ни японцам, ни большевикам. Так что для одних это было лицемерие, входящее в привычку, для других — дело всей жизни.

Краснощеков и его единомышленники полагали, что создание демократического государства — уникальный шанс восстановить нормальную жизнь на Дальнем Востоке на разумных принципах, которыми, быть может, воспользуется и вся Россия. Большевики были крайне недовольны Краснощековым: он легализовал партии меньшевиков и эсеров, привлек их к участию в правительстве, требовал свободы слова и печати и отстаивал независимость республики.

Краснощеков пытался наладить торговые, экономические, финансовые отношения с соседями. На территории Дальневосточной республики, в отличие от Советской России, в те годы свободно действовали иностранные банкиры.

В феврале 1922 года немецкие дипломаты, работавшие в Китае, вступили в переговоры с представителем ДВР в Харбине относительно получения немецкими промышленниками концессий на разработку вольфрамовых, молибденовых, ванадиевых месторождений. В июне приехала немецкая миссия устанавливать торгово-экономические отношения. А Дальневосточная республика уже договорилась о концессиях с американскими, японскими и британскими предпринимателями, которые хотели валить лес, добывать золото, искать нефть. Зерно республика, как и потом Советский Союз, закупала в Соединенных Штатах, расплачивалась пушниной и шерстью.

К началу Первой мировой войны Россия занимала пятое место в китайском импорте и третье в экспорте (после Англии и Японии). Россия покупала шестьдесят процентов вывозимого из Китая чая. В годы войны экспорт из Китая резко вырос. В 1915 году Россия купила в Китае в шесть раз больше, чем продавала китайцам.

В 1921 году ДВР продавала в Китай уголь, лес, дрова, строительные материалы. Из Китая в Забайкалье шли мука, мясо, яйца, жиры, сахар, рыба. К концу года в Китай повезли чугун, лес, цемент и пушнину. Дальневосточникам проще все было закупать в Китае, чем доставлять из европейской части России. И продовольственное снабжение Приамурья и Приморья шло через Маньчжурию.

Китайцы брали подряды на заготовку леса — тогда просто в виде дров. На базарах было полно китайского товара. Рядом работали китайские портные: сегодня заказал костюм, завтра уже готов. Женщины, желавшие приодеться, переправлялись на правый берег Амура в каком-нибудь старье, там его бросали, домой возвращались во всем новом.

Со времени Первой мировой войны из Китая в Амурскую и Приморскую области нелегально ввозили дешевый маньчжурский спирт. В Хабаровске шутили: не нужна нам жена, если привезут женку. Женка — фляга со спиртом. А китайские контрабандисты вывозили из России золото и вообще драгоценные металлы, пушнину, женьшень и панты — молодые отростки оленьих рогов. Кроме того, китайцы занимались наркотиками. Сеяли мак и устраивали нелегальные опиекурильни.

Китай сохранял свои консульства на территории Дальневосточной республики — во Владивостоке, Никольске-Уссурийском, Хабаровске, Иркутске, Благовещенске, Чите. Только во Владивостоке официально проживало восемнадцать тысяч китайцев. В Благовещенске было шестьсот китайских купцов. Для самоохраны им даже разрешили иметь собственную милицию.

В июне 1920 года в Пекин отправилась дипломатическая миссия Дальневосточной республики. Для делегации подобрали роскошную по тем временам машину — «кадиллак», прежде принадлежавшую начальнику французской военной миссии при адмирале Колчаке генералу Морису Жанену.

Миссию возглавил заместитель военного министра ДВР Юрин. Это псевдоним. Настоящая фамилия — Игнатий Людвигович Дзевялтовский. Польский дворянин, член Польской партии социалистов штабс-капитан Дзевялтовский присоединился к большевикам. В 1919 году служил народным комиссаром по военным и морским делам Украинской ССР, осенью 1919 года его перебросили в Сибирь, утвердили членом Реввоенсовета 5-й армии. В Иркутске он познакомился с Краснощековым и увлекся идеей буферного государства.

Юрин — джентльмен старой школы, любезный, изысканно обходительный. Его стараниями миссия ДВР завоевала себе в Пекине положение — ее главу принимал и министр иностранных дел Ян Хойцин, и премьер-министр Цзинь Юньпэнь.

Первый секретарь миссии Марк Исаакович Казанин (он жил с родителями в Харбине и окончил китайское отделение Восточного института во Владивостоке) вспоминал: «Пекин был для нас окном в мир, средством общения с Европой, Америкой, Азией, оповещения их о том, что ДВР является реальностью, что она имеет строй, отличный от строя Советской России, что тем самым Япония теряет даже прежний предлог оставаться и воевать в Сибири против ДВР как «оплота большевизма».

30 ноября 1920 года начались переговоры делегации Дальневосточной республики и китайских властей. В Пекине были готовы заключить торговое соглашение на определенных условиях:

— Россия не станет распространять большевизм в Китае;

— компенсирует убыток китайских торговцев от падения курса русской валюты;

— не будет притеснять китайских представителей в Сибири;

— откажется от прав царского правительства в полосе отчуждения Китайско-Восточной железной дороги и права экстерриториальности на территории Китая.

Китайско-Восточная железная дорога строилась шесть лет — в 1897–1903 годах, обошлась России в полмиллиарда золотых рублей. Дорога связала Владивосток с Забайкальем. Ветки шли на Дальний и Порт-Артур. После неудачной войны с японцами им досталась южная ветка, переименованная в Южно-Маньчжурскую железную дорогу.

Формально китайцы Дальневосточную республику не признали, но поскольку они утратили интерес к Белому движению, то позволили открыть представительство ДВР, и в феврале 1921 года в Харбине появился особый уполномоченный Дальневосточной республики. Дипломатия времен Гражданской войны была опасным делом. Уполномоченный МИД ДВР на станции Маньчжурии просил правительство о присылке «охраны в количестве тридцати человек, вооруженных маузерами, бомбами, не лишне захватить с собой пулемет, так как жизнь наша находится ежеминутно в опасности».

7 марта 1921 года договорились с китайцами об открытии железнодорожного сообщения. Соглашение подписал заместитель министра транспорта ДВР Валентин Владимирович Рябиков. Он телеграфировал в Читу: «Поздравляю открытием границы и железнодорожного сообщения. Завтра, 8 марта, в 12 часов дня из Маньчжурии выходит первый поезд»

Правительство Дальневосточной республики обосновалось в Чите, которая стала столицей ДВР. Почему выбрали Читу? Объяснение простое — подальше от японцев. По этой причине Владивосток не подошел.

В январе 1921 года провели выборы в Народное собрание. 13 января открылась первая сессия. Фракция большевиков была самой многочисленной. Но успеха добились и эсеры, и меньшевики, и народные социалисты. Поэтому совет министров сформировали коалиционный. Приняли конституцию, которая разрешала частную собственность и свободу предпринимательства.

По примеру Советской России большевики попытались ввести продовольственную разверстку, то есть реквизировать зерно и мясо. Но крестьяне отдавать задаром не хотели. Продавали все тайно за границу, в Китай. В результате экономическое положение республики стало очень тяжелым.

По настоянию Краснощекова и его единомышленников пошли по пути либеральных реформ. Отменили все ограничительные законы, и экономическая жизнь ожила. Открылись магазины, крестьяне охотно продавали продовольствие горожанам. Теперь уже на соседних с Дальневосточной республикой территориях крестьяне хотели перейти под ее власть, потому что здесь отказались от продразверстки.

Но в политике правительство не было самостоятельным. Подчинялось приказам из Москвы. А чтобы не слишком своевольничали, за всем присматривало командование армии и руководство главного управления политической охраны, то есть чекисты. На всех совещаниях председательствующий неизменно интересовался их мнением. Оно и оказывалось определяющим.

Положение о Госполитохране от 23 августа 1920 года гласило: «Государственная политическая охрана является центральным органом по борьбе с политическими преступлениями и шпионажем на всей территории Дальне-Восточной республики».

Госполитохрана пополнялась приезжими и не очень грамотными чекистами, которые зачастую и не подозревали, что на территории республики действуют другие законы, что здесь существуют многопартийность, свобода слова, печати и собрания…

А в Приморье продолжалась своя жизнь, поскольку политическая ситуация во Владивостоке определялась присутствием войск союзников.

17 ноября 1919 года в городе вспыхнул мятеж против Колчака под лозунгом: «Довольно гражданской войны! Хотим мира!» К восстанию присоединились видные противники адмирала: генерал Радола Гайда, бывший председатель Сибирской областной думы Иван Якушев, бывший военный министр Аркадий Краковецкий, бывший министр юстиции Временного Всероссийского правительства Сергей Старынкевич.

«Хотя Гайда был уже давно разжалован, — вспоминал один из колчаковских министров, — генерал продолжил жить в особом поезде, с целой свитой. Человек буйной энергии, он не сидел сложа руки. События разыгрались в ночь на 18 ноября. В десять часов утра 17 ноября вся пристань Добровольного флота была занята мятежниками. Ими также были заняты подходы к вокзалу…»

Мятеж подавил назначенный Колчаком начальник Приамурского края генерал-лейтенант Сергей Розанов. У генерала была мрачная репутация палача сибирского крестьянства. Ночное сражение разыгралось перед вокзалом, где засели восставшие. В половине третьего ночи Розанов развернул на углу Алеутской и Морской улиц артиллерию. Открыл огонь прямой наводкой по вокзалу. Розанову очень помогли японские корабли. Они включили прожектора, и восставшие были как на ладони.

Генерала Гайду арестовали. Но по просьбе союзников отпустили, и он уехал из России. В Чехословакии участвовал в политике, стал главой «Фашистского национального сообщества», требовал очистить национальную экономику от судетских немцев и евреев. Он не признал Мюнхенских соглашений 1938 года, требовал не отдавать Германии Судеты, а сражаться за них.

Когда правительство Колчака рухнуло, во Владивостоке вновь вспыхнуло восстание. 29 января 1920 года Приморская областная земская управа взяла в городе власть. Генерала Розанова и остатки его армии погрузили на корабли и отправили в Японию.

31 декабря Приморская областная земская управа, во главе которой стоял эсер Александр Семенович Медведев, объявила себя временным правительством. Самой популярной на Дальнем Востоке была партия эсеров. При областном правительстве образовали Военный совет. Его возглавил Сергей Лазо.

Правительство жаловалось: «Осуществлении намеченной программы государственного строительства приморское правительство встречает тайное и явное упорное противодействие контрреволюционных сил Семенова, опирающихся на иностранные штыки».

На Дальнем Востоке земства имели куда большие полномочия, чем в европейской части России. Они формировали коалиционные «розовые» правительства, в которых коммунисты играли важную роль. Многопартийное правительство бы и сохранилось, если бы американцы не ушли.

В декабре 1919 года в Вашингтоне решили, что из России пора уходить. 5 января 1920 года правительство Соединенных Штатов объявило о выводе войск. 1 апреля американский экспедиционный корпус оставил Дальний Восток.

«То, о чем мы так давно говорили, чего боялись, наконец произошло, — писала Элеонора Прей, — союзники ушли, и над Тигровой сопкой и над всеми самыми заметными зданиями развеваются японские флаги Владивостока».

Японцы поспешили взять город под контроль. В ночь с 4 на 5 апреля окружили все правительственные здания Владивостока. Ворвались в Военный совет. Арестовали видных большевиков Сергея Лазо, Всеволода Симбирцева и Алексея Луцкого. Всех троих расстреляли.

В городе Уссурийске стоит паровоз с памятной доской, на которой значится, что в топке этого паровоза сожгли Лазо, Симбирцева и Луцкого. Сегодняшние историки отвергают эту версию. Лазо вообще был арестован под чужой фамилией, выдавал себя за другого человека. Бессудный расстрел — преступление само по себе, так что нет нужды еще что-то выдумывать…

Управлять Владивостоком самостоятельно японцы не решились. 9 апреля 1920 года они убрали свои войска с улиц, освободили все занятые здания. Провели выборы в многопартийное народное собрание, в которых участвовали большевики и эсеры, левые и правые, меньшевики и кадеты. В правительство во главе с большевиком Василием Григорьевичем Антоновым вошли капиталисты. Невиданное для Советской России дело.

А через год, 20 марта 1921 года, собрался I съезд несоциалистических организаций Дальнего Востока. Председательствовал на съезде присяжный поверенный Спиридон Дионисьевич Меркулов. Его брат Николай был известным предпринимателем и купцом, владел пароходством на Амуре и спичечной фабрикой во Владивостоке, занимался торговлей и разведкой нефти на Сахалине и в Приморье. Один из лидеров правых в городской думе Владивостока.

Братьев Меркуловых поддержали остатки войск адмирала Колчака, добравшиеся до Владивостока сложным путем — через Китай. Они ранним утром 26 мая устроили военный переворот. Власть большевиков свергли и сформировали Временное Приамурское правительство братьев Меркуловых.

Трое партизан-большевиков решили убить Спиридона Меркулова, когда он проезжал в открытой машине по Светланской улице. Когда машина приблизилась, стали стрелять, но, как часто бывает во время такого рода покушений, ничего не получилось. Попали не в Меркулова, а в его адъютанта. Один из большевиков бросил гранату. Она упала в машину прямо к ногам Меркулова, но не взорвалась.

Приморье оставалось последней частью российской земли, которая еще не подчинялась большевикам. Самостоятельность Владивостока гарантировалась присутствием японских войск.

Надеясь на их покровительство и не веря, что Белое дело проиграно, командование местной армии попыталось в ноябре 1921 года вести наступательные действия в Приморье. Военный министр меркуловского правительства и главком генерал-лейтенант Григорий Афанасьевич Вержбицкий, который у Колчака командовал корпусом, 10 ноября 1921 года обратился к войскам: «Временное Приамурское правительство отказалось от возобновления Гражданской войны и в течение шести месяцев проводило свое решение в жизнь. За весь этот период большевики не прекращали натиска на национальную власть, вынуждая последнюю к самообороне».

Белые наступали вполне успешно. За три недели преодолели полтысячи километров и без боя взяли Хабаровск. Командовал наступавшими генерал Викторин Михайлович Молчанов. Он был кадровым офицером, храбро сражался в Первую мировую, был тяжело ранен, едва не потерял ногу. Попал в немецкий плен, успешно бежал. Принадлежал к числу непримиримых противников советской власти. Молчанов был комендантом Владивостока. Ему в ноябре 1921 года поручили боевые действия против Народно-революционной армии ДВР.

В ночь с 11 на 12 января 1922 года партизанский отряд под командованием Бойко-Павлова вошел в Хабаровск и попытался захватить резиденцию генерала Молчанова. Если бы удалось взять командующего белыми повстанческими частями, это был бы огромный успех. Но бой закончился неудачей для партизан. Многие погибли. Пленных спустили под лед. Отряд перестал существовать.

Армия генерала Молчанова именовалась белоповстанческой. Имелось в виду, что ее составили восставшие против советской власти казаки и крестьяне. Наступали с лозунгом: «Долой все партии. Партия наша — Россия!» Войскам было приказано не обижать население. Мародерам грозили расстрелом.

Главком Народно-революционной армии Дальневосточной республики будущий маршал Василий Константинович Блюхер находился в Китае на переговорах с японцами. Вернувшись, потребовал наказать виновных: «Расстрелять трусов — командиров, комиссаров отступивших частей и каждого десятого народоармейца». Но у малочисленной белой армии в любом случае не хватало сил, и наступательный порыв быстро иссяк.

Последние бои за Дальний Восток проходили в Волочаевке. Она обрела стратегически важное значение. Красным взятие Волочаевки открывало дорогу в Приморье, а белым — в Забайкалье. Белые войска попытались превратить Волочаевку в неприступную крепость. Они заняли господствующую высоту, но это им не помогло.

Белые сражались из рук вон плохо. Одна из главных причин — невыполнение офицерами приказов. Белые офицеры были больше заняты выяснением отношений друг с другом. Это вообще было характерно для белой армии в те годы: не нравится приказ, уйду или уеду… В Красной армии за неповиновение жестоко наказывали. Это формировало дисциплину и стало одной из причин победы красных.

В апреле 1922 года правительство Дальневосточной республики подготовило директиву войскам Народно-революционной армии: «Идти вперед, пока японцы не дадут по морде. Вместе с тем вести переговоры как в Дайрэне, так и командованию на местах, заявляя, что мы воюем не с японцами и поддерживаем с ними полный нейтралитет, а сражаемся с каппелевцами! В бой с японцами не вступать».

Белыми войсками командовали высокообразованные, хорошо подготовленные офицеры. Но устоять перед напором красных они не смогли. Оставив Волочаевку, не удержали и Хабаровск. Вину за поражение военные свалили на правительство братьев Меркуловых.

И тогда японцы предложили продолжить переговоры в Дайрэне. Они отказались от требования полностью срыть укрепления во Владивостоке и не настаивали на праве свободного плавания по Амуру. Делегация ДВР тоже была настроена на поиск компромисса. Но 15 апреля 1922 года японцы предъявили ультиматум:

— У вас полчаса на ответ. Согласны принять все наши предложения?

Делегация ДВР отказалась. 16 апреля японская делегация прервала переговоры и выехала в Токио. Конференция завершилась безрезультатно, хотя Япония могла получить почти все, что хотела. Но японцы утеряли интерес к переговорам. Они поняли, что им все равно придется уходить с российского Дальнего Востока.

14 мая 1922 года приморский парламент — Народное собрание — объявил новые выборы. Но правительство братьев Меркуловых распустило парламент и отменило выборы. В ответ 1 июня Народное собрание отстранило правительство от власти. Система управления — и без того хрупкая — развалилась.

Военные решили заменить Меркуловых генерал-лейтенантом Дитерихсом.

Михаил Константинович Дитерихс в Первую мировую служил генерал-квартирмейстером (начальник оперативного управления) в ставке Верховного главнокомандования царской армии. У Колчака командовал Восточным фронтом. Монархист по своим взглядам, генерал руководил следствием о расстреле царской семьи в Екатеринбурге. Но в ноябре 1919 года Колчак снял его со всех должностей. Дитерихс уехал в Китай и жил в Харбине. В мае 1922 года им заинтересовались японцы. Они и позаботились о его приезде во Владивосток.

Генерал Дитерихс предложил собрать Земский собор. 22 июля, после молебна и крестного хода, собор открылся в общедоступном театре Владивостока. Генерал выступил с приветствием от армии и флота. В состав собора вошли двести пятьдесят человек. Тон задавали военные. Они очень враждебно относились к социалистам и меркуловцам.

Во Владивостоке ввели жесткую цензуру. Закрыли все увеселительные заведения: театры, кинематографы, цирки, клубы. Запретили «продажу вин, спирта и крепких напитков повсеместно, кроме случаев отпуска вина и спирта по требованиям врачей».

Генерал выступал на соборе с программной речью:

— Первой нашей задачей стоит единственная, исключительная и определенная борьба с советской властью — свержение ее. Далее — это уже не мы. Далее — это будущий Земский собор… Мы — Правители борьбы с советской властью…

Приамурский Земский собор постановил: «Право на осуществление Верховной Власти в России принадлежит династии Дома Романовых». Предложил правительству вступить в переговоры с династией Романовых на предмет приглашения одного из членов династии на пост верховного правителя.

Городской голова Владивостока и бывший начальник Академии Генерального штаба элегантный генерал Александр Иванович Андогский в конце августа во главе делегации Земского собора поехал в Японию с просьбой отложить вывод войск с Дальнего Востока. Но в Токио уже приняли решение. Дитерихсу отказали и в займах, и в поставке оружия. Это предопределило его поражение.

Генерал был единственным деятелем Белого движения, который обещал восстановить монархию и объединить православную церковь и государство в единое целое. Дитерихс объявил большевикам священную войну. Армию именовал «земской ратью», полки — дружинами.

«Повышенная религиозность генерала Дитерихса, — вспоминал атаман Семенов, — давала пищу кривотолкам в армейской среде. Генерала заглазно титуловали не иначе, как ваше преосвященство».

Местное самоуправление должно было строиться на базе церковно-приходских организаций. Управляющий внутренними делами рассказал газете «Вечер»: «Только религиозные люди могут принять участие в строительстве Приамурского государства. Каждый гражданин по вере его должен быть приписан при приходе своего вероисповедания. Церковные приходы объединяются в совет церковных приходов города и земских районов… Объединения церковных приходов должны будут заменить собой то, что теперь называется городским и земским самоуправлением».

Земский собор избрал генерала Верховным правителем Приамурского земского края и Воеводой земской рати. Но в армии генерала состояло всего восемь тысяч человек плюс девятнадцать орудий и три бронепоезда. Войска большевиков были втрое больше. Поэтому в боях под Спасском нанесли белым последние сокрушающие удары.

17 октября 1922 года генерал Дитерихс подписал последний указ: «Силы Земской Приамурской рати сломлены. Двенадцать тяжелых дней борьбы без пополнения, без патронов решили участь Приамурского края… Но семя брошено. Оно упало сейчас еще на мало подготовленную почву, но грядущая буря ужасов коммунистической власти разнесет это семя по широкой ниве земли Русской…»

Когда японские войска ушли, белым оставалось только одно — бежать из России.

«Телега за телегой ехали по Светланской, груженные чемоданами, коробками и домашним скарбом, — писала Элеонора Прей, — а на самом верху в каждой — женщины и дети. Это одно из самых печальных зрелищ, какие мне только приходилось видеть. Они бежали из страны, где они родились и которой многие из них уже никогда не увидят».

Все, кто боялся прихода красных, покинули Владивосток. Среди них были два кадетских корпуса. Первый Сибирский имени императора Александра I и Хабаровский графа Муравьева-Амурского. Колчак когда-то распорядился эвакуировать кадетов на остров Русский, который стал их последним прибежищем на родной земле. Кадетам выдали по два комплекта белья, одеяла, новые шинели и сапоги. 25 октября 1922 года в одиннадцать утра корабли вышли из бухты Новик. Ночью кадеты сдали оружие, его погрузили на баржу и затопили. Эскадра адмирала Оскара Викторовича Старка доставила в Шанхай примерно шестьсот кадетов.

Белых войск на территории России не осталось. Но самостоятельная Дальневосточная республика продолжала существовать.

Военные и партийные секретари политику Александра Михайловича Краснощекова не принимали и жаловались в Москву. Глава правительства называл своих оппонентов попугаями и доносчиками. Они его — авантюристом и сепаратистом. Краснощекова поддерживал главком армии Генрих Христофорович Эйхе, бывший штабс-капитан царской армии и командующий 5-й красной армией, которая окончательно разгромила Колчака. Эйхе отозвали.

Секретарь Дальбюро и председатель контрольной комиссии Михаил Эрнестович Дельвиг констатировал: «Атмосфера Дальбюро пресыщена личными капризами и прихотями. И до тех пор, пока это не будет искоренено, работа налажена быть не может».

Краснощеков требовал отозвать или его, или его противников. Летом 1921 года Александра Михайловича, которого обвиняли в дальневосточном сепаратизме и принижении роли партии, отозвали в Москву.

Ленин, похоже, пожалел, что прислушался к нападкам на главу правительства ДВР. Отправил секретарю ЦК Молотову записку: «Беседовал с Краснощековым. Вижу, что мы, Политбюро, сделали большую ошибку. Человека, несомненно умного, энергичного, знающего, опытного, мы задергали и довели до положения, когда люди способны все бросить и бежать, куда глаза глядят… Показал себя умным председателем правительства в ДВР, где едва ли не он же все и организовал. Мы его сняли оттуда… Все возможное и невозможное сделано нами, чтобы оттолкнуть очень энергичного, умного и ценного работника».

Александра Михайловича утвердили председателем Промбанка, затем заместителем наркома финансов.

Один из американских официальных представителей побывал в Чите, знакомясь с государственным устройством Дальневосточной республики. Перед отъездом заглянул к Краснощекову, заметив:

— Вы знаете, все производит очень благоприятное впечатление, но вот один вопрос — вы можете гарантировать, что здесь не будет советской власти?

Краснощеков мгновенно нашелся:

— А вы можете гарантировать, что у вас в Америке не будет советской власти?

Наверное, в ту пору Краснощеков искренне верил в мировую революцию, но плохо понимал, что происходит в Советской России и что ждет Дальневосточную республику. Его собственная жизнь закончилась трагически — в 1937-м его расстреляли.

25 октября 1922 года Владивосток покинул последний японский корабль. В город вступили части Народно-революционной армии Дальневосточной республики. На севере Сахалина японцы оставались еще до 1925 года, пока не подписали двухстороннюю конвенцию. Южный Сахалин вернули только в сорок пятом.

В Москве вместо того, чтобы воспользоваться ценным опытом экономико-политического устройства Дальневосточной республики в масштабах всей России, решили упразднить «буфер», поскольку белые разгромлены, а иностранные войска ушли. Дальневосточное бюро ЦК давно этого желало: «Никаких данных, чтобы кто-либо из капиталистических государств выступил активно против, нет. Все знают, что «буфер» является не чем иным, как филиальным отделением Москвы».

Летом 1922 года на Дальний Восток уполномоченным ЦК отправили Николая Афанасьевича Кубяка. Еще недавно он примыкал к рабочей оппозиции, и теперь стремился реабилитироваться в глазах партии. 18 сентября его утвердили секретарем Дальневосточного бюро. Задача Кубяка состояла в том, чтобы ускоренными темпами провести советизацию Дальнего Востока.

28 октября на помощь Дальбюро прислали еще и Тимофея Владимировича Сапронова, еще одного бывшего оппозиционера. Он возглавлял группу демократических централистов, выступавших против бюрократизма в партии. Вот ему в порядке исправления ошибок и поручили ликвидировать демократические институты Дальневосточной республики. Он ехать не хотел — заставили!

Сапронов озаботился процедурой: «ДВР является республикой. Просто упразднить ее ни тактически, ни политически не выгодно. Необходимо предстоящий переворот внешне обставить, чтобы переворот был бы изъявлением революционной воли трудящихся масс. С международной точки зрения нам выгодно сделать так: собирается Народное собрание, постановляет организовать ревкомы, провозглашается власть советов…»

Чего боялись? Реакции крестьянства.

Кубяк говорил:

— Если мы это решим без крестьян, то вызовем недовольство мужичков, недовольство и сопротивление.

Его поддержал член Дальневосточного бюро Яков Давыдович Янсон:

— Мы могли бы просто низложить правительство и создать ревком! Единственное, что этому мешает, — это реакция мужичков, которые заразились демократизмом. Так что придется созывать Народное собрание.

Решили все подготовить: «Нужно провести демонстрацию, чтобы показать, что мы делаем этот переворот в силу требования масс». Оппозиции не опасались: «Мы их приглашать не будем. Проведем такие собрания, где будет наше большинство».

30 октября на заседании Дальбюро решили: закончить ликвидацию эсеров и следить за меньшевиками. И если они попытаются свершить нечто контрреволюционное, ликвидировать и меньшевиков. Представитель Забайкальского обкома поинтересовался:

— А как понимать слово «ликвидация»?

Сапронов ответил:

— Ну, мы это предложим решить чекистам.

Секретарь Дальневосточного бюро Кубяк телеграфировал Сталину: «Распущены областные, городские органы, власть передана ревкомам, назначенным Дальбюро. Инсценировка требований масс об упразднении «буфера» удалась. Самый лучший буржуазный дипломат не расшифрует сути».

На ноябрьские праздники на Светланской улице устроили парад и демонстрацию. «Это было очень длинное шествие, — вспоминали очевидцы, — с сотнями знамен, призывами выпустить кровь из капиталистов и передать власть рабочему классу. Школьники, шедшие тоже, были в неописуемом восторге».

14 ноября, за час до открытия сессии Народного собрания, на площади Свободы прошла «стихийная» демонстрация трудящихся, хорошо подготовленная большевиками. Трудящиеся потребовали от парламента самораспуститься и передать власть ревкомам.

Выступая перед депутатами, Янсон пренебрежительно говорил:

— Нам не нужна эта демократическая игрушка — Учредительное собрание. Только при открытой диктатуре пролетариата мы добьемся своих целей. Пора кончать игру в демократию.

14 ноября 1922 года первая сессия Народного собрания Дальневосточной республики второго созыва приняла решение: в связи с непреклонной волей трудового населения Народное собрание распустить, на всей территории русского Дальнего Востока объявить власть Советов, создать комитет, которому поручить провести в жизнь объединение Дальнего Востока с Советской Россией.

15 ноября Дальневосточная республика была упразднена. Декретом ВЦИК РСФСР ее территория была включена в состав Советской России. Исчезла Дальневосточная республика, исчезла многопартийная демократия и свободная экономика. Многообещающая модель, которая сулила стремительный экономический рост в истощенной стране. Вот свидетельство тех лет: «На улицах множество людей, просящих помощи: хромые и слепые, среди которых такие человеческие развалины, каких несколько лет тому назад и представить себе было невозможно».

Историки отмечают, что в угоду идеологическим канонам «зарубежные инвесторы, которые до революции помогали строить Владивосток, стали считаться посягателями на русскую землю». В школьном учебнике истории советских времен говорилось: «Иностранный капитал быстро проникал в промышленность, торговлю и сельское хозяйство, эксплуатировал население, хищнически грабил природные богатства края»…

А ведь Дальневосточная республика могла стать для России тем, чем является Гонконг для Китая! Особой зоной со своим более либеральным политическим устройством и полной экономической свободой.

Под британским управлением Гонконг был процветающим демократическим мини-государством. Когда Китай вернул себе суверенитет над городом, главный идеолог реформ Дэн Сяопин почти ничего не стал там менять. Это оказалось мудрым решением. Гонконг — крупнейший финансовый центр Азии — превратился в один из локомотивов китайского экономического успеха. Такой мудрости не хватило советским руководителям, хотя новая экономическая политика, нэп, которую Дэн Сяопин взял за образец своих реформ, была в самом разгаре.

20 ноября 1922 года Владимир Ильич Ленин держал речь на пленуме Московского совета и приветствовал присоединение Дальнего Востока к Советской России. Это выступление оказалось последним. Вождя свалила тяжкая болезнь, от которой он уже не оправился…

Сегодня многие историки полагают, что поражение Белого движения в Гражданской войне в немалой степени связано с тем, что после окончания Первой мировой войны Антанта потеряла интерес к России. Белые больше не нужны были как союзники против Германии.

Президент Вудро Вильсон настоял на том, чтобы из России были выведены все иностранные войска, в первую очередь японские. Считал: русский народ должен сам сформировать то правительство, которое его устраивает.

Государственный секретарь Лансинг предложил Вильсону такую линию: «Когда правительство Соединенных Штатов будет располагать убедительными доказательствами того, что воля российского народа четко выражена, оно с радостью признает представителей народа России в качестве правительства страны и установит с ним дипломатические отношения».

Вильсон надеялся, что это не будут большевики.

Разгон большевиками Учредительного собрания, Гражданская война, красный террор более всего разочаровали американского президента. Правительство Соединенных Штатов сформулировало свою политику в отношении России: не признавать правительство большевиков как недемократичное и ждать, пока русские сами не избавятся от большевиков.

26 марта 1921 года газета «Нью-Йорк геральд» опубликовала интервью с Лениным, доказывавшим, что альтернативы большевикам нет.

«Поверьте мне, — внушал американцам председатель Совнаркома, — в России возможны только два правительства: царское или Советское… Разве может человек со здравым умом допустить даже мысль об Учредительном собрании при том ненормальном состоянии, в котором находится Россия… В Америке считают, что большевики являются маленькой группой злонамеренных людей, тиранически господствующих над большим количеством образованных людей, которые могли бы образовать прекрасное правительство при отмене советского режима. Это мнение совершенно ложно. Большевиков никто не в состоянии заменить за исключением генералов и бюрократов, уже давно обнаруживших свою несостоятельность».

Но Запад поддерживает противников советской власти, резюмировал Ленин, потому, что «мир разделился на два лагеря: капиталистическая заграница и коммунистическая Россия».

Можно подвести итог.

Гражданская война определила представления Запада о советской власти. Европейские и американские офицеры и дипломаты, которые помогали тогда Белому движению, впоследствии формировали политику своих стран в отношении Советского Союза.

Уинстон Черчилль писал, что крестового похода против советской власти не было. Он так описывал позицию западных держав в годы Гражданской: «Объявили они войну Советской России? Разумеется, нет. Но в большевиков стреляли. Войска вторглись на территорию России. Они вооружали врагов советского правительства. Они ввели блокаду российских портов, топили военные корабли. Они желали падения советского правительства».

Политика западных держав в отношении революционной России была недостаточно настойчивой, чтобы помочь белым свергнуть большевиков, но достаточно враждебной, чтобы большевики уверились: Европа и Америка — смертельные враги. Это предубеждение распространялось на все страны, расположенные к Западу от государственной границы.

Пощупать соседей штыками

Первый бой между российской и польской армиями произошел 16 февраля 1919 года на территории Белоруссии у местечка Береза Картуская. В плен тогда попали восемьдесят красноармейцев. Эту дату можно считать началом российско-польской войны.

После Первой мировой поляки получили возможность восстановить свое государство, территорию которого в свое время поделили соседние державы, в том числе Российская империя. Первый лидер Польши маршал Юзеф Пилсудский стремился расширить пределы страны и строил далеко идущие планы, что привело его к прямому столкновению с Советской Россией. Он ошибочно считал ее неспособной сопротивляться. 6 мая 1920 года польские войска под командованием генерала Эдварда Рыдз-Смиглы вошли в Киев. В Варшаве царила эйфория.

У Ленина тоже имелись причины для войны с Пилсудским. Владимир Ильич думал, что, если Красная армия через территорию Польши подойдет к Берлину, в Германии вспыхнет социалистическая революция.

Сейчас историкам ясно, что Германия не была готова к революции и даже появление Красной армии мало что бы изменило. Но тогда в Москве мечтали о соединении русской и немецкой революций. Две крупнейшие континентальные державы смогли бы решать судьбу всех остальных европейских стран, в первую очередь Франции, где революционные силы тоже находились на подъеме.

Потом Ленин откровенно объяснял: политбюро пришло к выводу, что оборонительный этап войны закончился, настало время наступать:

— Мы должны штыками пощупать, не созрела ли социальная революция пролетариата в Польше?

Еще 17 марта 1920 года Ленин писал Сталину, энтузиасту идеи мировой революции: «Только что пришло известие из Германии, что в Берлине идет бой и спартаковцы завладели частью города. Кто победит, неизвестно, но для нас необходимо максимально ускорить овладение Крымом, чтоб иметь вполне свободные руки, ибо гражданская война в Германии может заставить нас двинуться на Запад на помощь коммунистам».

Ответный удар Красной армии был настолько мощным, что польские части бежали, бросая оружие. 12 июня 1920 года поляков выбили из Киева. 11 июля Красная армия освободила Минск, 14 июля — Вильнюс.

Английское правительство предложило советскому правительству прекратить военные действия и вступить в переговоры с Польшей. Англичане готовы были играть роль посредников. Лорд Джордж Керзон, британский министр иностранных дел, провел на карте очень выгодную для России линию границы.

В Москве это понимали. Троцкий предложил подписать мир с Пилсудским. Но Красная армия наступала и, казалось, ничто не способно ее остановить.

Сталин телеграфировал Ленину:

«Польские армии совершенно разваливаются, поляки потеряли связь, управление, польские приказы вместо того, чтобы попасть по адресу, все чаще попадают в наши руки, словом, поляки переживают развал, от которого они не скоро оправятся. Это обстоятельство, очевидно, хорошо известно Керзону, который старается теперь спасти поляков своим предложением о перемирии…

Я думаю, что никогда не был империализм так слаб, как теперь, в момент поражения Польши, и никогда не были мы так сильны, как теперь, поэтому чем тверже будем вести себя, тем лучше будет и для России, и для международной революции».

У Ленина возникла надежда, что удастся свергнуть правительство Пилсудского, поэтому «ультиматум Керзона» высокомерно отвергли.

Британский министр ссылался на позицию Лиги Наций, созданной после войны. Советское правительство ответило пренебрежительно: «Российскому правительству так называемая Лига Наций никогда не сообщала о своем конституировании и существовании, и Советское правительство никогда не имело случая принимать постановления о признании или непризнании им этого сообщества».

В узком партийном кругу Ленин сказал проще:

— Что такое Лига Наций? Она плевка не стоит.

23 июля, когда Красная армия наступала на Варшаву, Ленин телеграфировал Сталину, находившемуся в Харькове: «Зиновьев, Бухарин, а также и я думаем, что следовало бы поощрить революцию тотчас в Италии. Мое личное мнение, что для этого надо советизировать Венгрию, а может, также Чехию и Румынию».

24 июля Сталин, вдохновленный видениями мировой революции, ответил Ленину:

«Теперь, когда мы имеем Коминтерн, побежденную Польшу и более или менее сносную Красную армию, когда, с другой стороны, Антанта добивается передышки в пользу Польши для того, чтобы реорганизовать, перевооружить польскую армию, создать кавалерию и потом снова ударить, может быть, в союзе с другими государствами — в такой момент и при таких перспективах было бы грешно не поощрять революцию в Италии…

На очередь дня Коминтерна нужно поставить вопрос об организации восстания в Италии и в таких еще неокрепших государствах, как Венгрия, Чехия (Румынию придется разбить)… Короче: нужно сняться с якоря и пуститься в путь, пока империализм не успел еще маломальски наладить свою разлаженную телегу, а он может еще наладить ее кое-как на известный период…»

Вооруженное восстание в Германии было подавлено. Но в Москве надеялись, что польские рабочие и крестьяне только и ждут прихода Красной армии. Будущий маршал Михаил Николаевич Тухачевский командовал наступлением на Польшу под лозунгами «Даешь Варшаву! Даешь Берлин!».

Речь, разумеется, шла не о захвате этих европейских столиц, а об экспорте революции. В Москве говорили о «революционной войне в целях помощи советизации Польши».

Дневник польской войны оставил писатель Исаак Эммануилович Бабель, который проделал этот поход в качестве сотрудника газеты Первой конной армии «Красный кавалерист». Дневник опубликовали через много лет после его смерти:

«Белёв. 15 июля 1920 года.

Взяли воззвание Пилсудского — Воины Речи Посполитой. Могилы наши белеют костьми пяти поколений борцов, наши идеалы, наша Польша, наш светлый дом, ваша родина смотрит на вас, трепещет, наша молодая свобода, еще одно усилие, мы помним о вас, все для вас, солдаты Речи Посполитой. Трогательно, грустно, нету железных большевистских доводов — нет посулов, и слова — порядок, идеалы, свободная жизнь. Наша берет!»

«Новоселки — Мал. Дорогостай. 18 июля 1920 года.

Получен приказ из Югзапфронта, когда будем идти в Галицию — в первый раз советские войска переступают рубеж, — обращаться с населением хорошо. Мы идем не в завоеванную страну, страна принадлежит галицийским рабочим и крестьянам, и только им, мы идем им помогать установить советскую власть».

Советские войска подошли к Варшаве. Казалось, Польша вот-вот падет. Но поляки ловко воспользовались тем, что фронт Красной армии растянулся, и ударили в стык между армиями Западного фронта. В историю эта победа Юзефа Пилсудского вошла как «чудо на Висле». Красная армия покатилась назад. Боевые действия продолжались и в сентябре (перемирие заключили только 18 октября 1920 года), но исход войны решила варшавская битва.

Польская война была невероятно жестокой. С обеих сторон.

Один из сотрудников Пилсудского Казимеж Свитальский, будущий премьер-министр Польши, записал в дневнике 22 июня 1920 года: «Разложение боевого духа большевистской армии дезертирством на нашу сторону затруднено в результате остервенелого и безжалостного вырезания пленных нашими солдатами…»

Член Реввоенсовета Первой конной армии Клемент Ворошилов 4 сентября 1920 года писал старому другу Серго Орджоникидзе: «Мы ждали от польских рабочих и крестьян восстаний и революции, а получили шовинизм и тупую ненависть к «русским». Поляков истреблено нами изрядное количество. Одних пленных взяли до двадцати тысяч. Изрублено и уничтожено вообще больше двадцати тысяч. Вас может поразить и удивить большое количество истребленных панов по отношению к пленным, но этому удивляться не следует, так как «паны» дерутся зверски и наносят нам большой урон. Озлобление бойцов бывает доводимо упорством поляков до максимальных пределов, а в таких случаях наши ребята рубят беспощадно. Наши потери на белопольском фронте также огромны. Мы потеряли почти весь свой комсостав, военкомов и до десяти тысяч бойцов».

Неудачи на польском фронте привели к тому, что десятки тысяч красноармейцев попали в плен. О количестве пленных идет спор и по сей день. Цифры называют разные: от ста до ста шестидесяти тысяч. По польским данным, было сто десять тысяч пленных. Из них вернулись на Украину и в Советскую Россию от шестидесяти до восьмидесяти тысяч. А что же с остальными?

Поляки уверяют, что остальные либо предпочли остаться в Польше, либо скончались в лагерях от болезней и голода.

Но еще в сентябре 1921 года нарком по иностранным делам Георгий Чичерин, обращаясь к поверенному в делах Польши в России, назвал страшную цифру: «В течение двух лет из ста тридцати тысяч русских пленных в Польше умерли шестьдесят тысяч».

Действительно, это было время эпидемий. Тиф и дизентерия косили людей, а условия в лагерях были ужасными. Но это лишь часть правды. К пленным относились отвратительно. Некоторые историки полагают, что красноармейцев сознательно гноили в лагерях. Эта история и по сей день отягощает отношения двух стран.

При подписании мирного договора Юзеф Пилсудский стремился отодвинуть государственную границу как можно дальше на восток. Хотя Ватикан, чье мнение небезразлично для набожных поляков, призывал варшавских политиков к дальновидности (см. «Новая и новейшая история, № 1/1999).

Газета «Оссерваторе романа» в передовой статье указывала: «Святой престол со времени возврата Польши к национальной жизни не переставал призывать к умеренности в том, что касалось ее намерений, включая приобретение тех территорий, большинство населения которых составляют другие национальности».

На мирных переговорах папский нунций советовал польским дипломатам проявить «осмотрительность с тем, чтобы в будущем не поставить под вопрос безопасность Польского государства». Нунций прямо сказал, что призыв Ватикана к умеренности «не просто совет, а настойчивая рекомендация». Но польские политики к совету не прислушались, что еще больше ухудшило отношения двух стран.

В своем кругу Ленин откровенно говорил о «катастрофическом поражении» в польской войне:

— Россия сказала: а мы посмотрим, кто сильней в войне. Вот как встал вопрос. Это — перемена всей политики, всемирной политики. Каковы же были результаты этой политики? Конечно, главным результатом было то, что сейчас мы оказались потерпевшими громадное поражение.

Но Ленин мало огорчался по этому поводу и на IХ конференции РКП(б) заметил:

— Мы на этом будем учиться наступательной войне. Будем помогать Венгрии, Италии, рискнем…

По существу, проигранная война с Польшей наложила серьезный отпечаток на всю предвоенную советскую политику. Ленин в 1920 году говорил:

— Польша является опорой всего Версальского договора. Современный империалистический мир держится на Версальском договоре… Польша — такой могущественный элемент в этом Версальском мире, что, вырывая этот элемент, мы ломаем весь Версальский мир…

Ленин пытался объяснить партийным работникам, зачем он затеял неудачную войну с Польшей, то есть фактически оправдывался, и при этом невольно переоценивал значение Польши. Но эти преувеличенные представления о роли поляков в европейской политике прижились, и для сталинского руководства Варшава до самого 1939 года, до последнего ее раздела, все еще оставалась главным врагом.

Профессор Сэмюэль Харпер, американский исследователь России, рассказал, как в начале тридцатых годов он ехал в поезде Москва — Берлин вместе с курьером немецкого посольства, полковником в отставке. Когда они проходили досмотр в польской таможне, профессор Харпер сказал полковнику:

— Ну, вот мы и в Европе.

Немец буркнул:

— Пока еще нет.

Поведение польских таможенников, которые сочли заметки профессора советским пропагандистским материалом и пытались их конфисковать, как бы подтвердило слова полковника. Когда через двенадцать часов немецкие пограничники без проволочек пропустили профессора, полковник радостно сказал:

— Вот теперь, как видите, мы действительно в Европе.

Впрочем, и в советском руководстве как-то особенно не любили поляков. Уже во время Второй мировой войны, когда поляки стали союзниками в совместной борьбе против нацистской Германии, Максим Литвинов, одна из ключевых фигур в советской дипломатии, говорил американскому журналисту Эдгару Сноу в беседе, не предназначавшейся для печати:

— Неразумно ставить на одну доску интересы тридцати миллионов поляков и интересы ста восьмидесяти миллионов русских. Там, где интересы русских сталкиваются с интересами поляков, поляки должны отступить.

Литвинов сказал Сноу, что он, может быть, и не согласен со своим правительством «по многим вопросам, но в отношении Польши мы абсолютно правы. В сущности, мы были чрезмерно снисходительны к Польше».

Часть вторая. Железный занавес

Трагедия эмиграции, или Почему Савинков выбросился из окна

Последний главнокомандующий белой армией Юга России барон Петр Николаевич Врангель был прекрасным кавалеристом, решительным и умеющим брать на себя ответственность. Впрочем, некоторые считали его ограниченным человеком. Как выразился один из знавших его людей, «Врангель так и остался ротмистром кавалергардского его величества полка». Но большинство в армии его поддерживало. Высокого роста, с зычным голосом, он нравился не только солдатам, но и гражданскому населению. Встречали его восторженно.

Приехав в Ростов-на-Дону, который для белых стал временной столицей, Врангель решил сходить в театр. Он взял ложу на втором ярусе и стал смотреть «Птички певчие». Исполнители и постановка, вспоминал Врангель, были весьма посредственными, но ему хотелось послушать музыку, однако досмотреть спектакль не удалось.

Внезапно на авансцену вышел человек и обратился к публике:

— В то время как мы здесь веселимся, там, на фронте, геройские наши войска борются за честь Единой, Великой и Неделимой России. Мы всем обязаны этим героям и их славным вождям. Я предлагаю приветствовать одного из них, находящегося здесь, — генерала Врангеля…

Публика аплодировала.

Из театра Врангель пошел в гостиницу «Палас» поужинать.

Как только он вошел, зазвучали крики «Ура!», оркестр заиграл туш, и все встали. Врангель занял единственный свободный столик, и сразу же к нему потянулись с бокалами чокаться. Знакомые и незнакомые люди расспрашивали его о положении на фронте, поздравляли с победами. Врангель был невероятно популярен.

Но когда весной 1920 года барон принял под командование белую армию, в его распоряжении оставался уже только полуостров Крым. Петр Николаевич сознавал, что его попытка продолжить войну безнадежна. Сказал главному военному священнику митрополиту Вениамину:

— Почти нет никаких надежд на дальнейший успех добровольческого движения. Армия разбита, дух пал. Оружия почти нет. Конница погибла. Финансов никаких. Территория ничтожна. Союзники ненадежны. Большевики неизмеримо сильнее нас и человеческими ресурсами, и вооруженным снаряжением.

Армия Врангеля была слишком слаба, чтобы противостоять красным. Численность белых была невелика — сорок одна тысяча штыков, семнадцать тысяч сабель, около тысячи пулеметов, двести пятьдесят орудий, девятнадцать бронепоездов, девятнадцать танков, двадцать шесть бронеавтомобилей и тридцать четыре самолета.

В истории утвердилось представление о том, что построенные под руководством французских и английских инженеров укрепления превратили Крым в неприступную крепость. Это не так. В ночь на 8 ноября 1920 года части Красной армии обошли укрепленный перекопский вал через Сивашский пролив. К концу дня заняли Литовский полуостров и зашли в тыл к белым войскам. В ночь на 9 ноября, боясь окружения, белые отошли. Иначе говоря, бои шли всего одни сутки.

10 ноября сопротивление белых практически прекратилось. Врангель принял решение эвакуироваться. Союзники предложили принять белую армию и всех, кто бежит от большевиков, на территории разгромленной в Первую мировую Оттоманской империи.

«Холодно! — вспоминал один из тех, кто прощался тогда с Россией. — Дико завывает ветер, он то утихает, то с новой страшной силой бьет в лицо, проникая в самую душу, от его диких завываний и на душе становится пусто, тоскливо. Вокруг поля, поля, они набухли от нескончаемого осеннего дождя и стали какими-то черными и грустными. Почему все так тоскливо, почему? Потому что мы — сыны могучей России — покидаем свою дорогую Родину. Под копытами конницы хлюпает грязь, моросит дождь, впереди, во главе штабного конвоя, бьется изорванный флаг. Прощай, дорогая Родина!»

Командование белой армии мобилизовало весь флот для вывоза не только военнослужащих, но и пожелавшего эмигрировать гражданского населения. Но, понимая, сколь тяжкой будет жизнь на чужбине, всем уже погрузившимся на борт было предложено еще раз подумать, действительно ли они хотят покинуть Россию. Самоходная баржа обошла все суда, решивших остаться забрала и доставила на пристань.

Последние суда ушли из Крыма на рассвете 15 ноября. После этого полуостров оказался в полной власти Красной армии, и началось массовое уничтожение белых офицеров, которые не решились покинуть родину.

Расстрел был идеей Сталина. Он заранее предупредил Москву: «Приказ о поголовном истреблении врангелевского командного состава намереваемся издать и распространить в момент нашего общего наступления». Свое обещание Сталин выполнил.

Белая армия потерпела поражение. Ее остатки покинули Россию и эвакуировались в Турцию, занятую войсками союзников. Казачьи части были отправлены на остров Лемнос и на французский берег Мраморного моря — в Чаталджу. Пехотные части (корпус генерала Кутепова), кавалерийский корпус генерала Барбовича и артиллерия расположились на полуострове Галлиполи. Гражданские беженцы разместились в окрестностях Константинополя и в самом городе — в казармах и общежитиях…

Французы, правда, несколько месяцев кормили покинувшую страну русскую армию. В возмещение долга Франция получила корабли, на которых эвакуировались войска Врангеля.

«В Галлиполи была осень, — вспоминал один из солдат белой армии, — шли дожди, и приходилось спать на земле, так как палаток еще не было. Голод, холод, слякоть и многое другое. Наш лагерь расположили в семи верстах от города, в долине «Роз и смерти», так называли ее англичане, которые не выносили лихорадки, укусов змей и скорпионов, которых здесь было множество».

В результате двух революций и Гражданской войны за границей оказалось минимум два миллиона человек, которых разметало по всей Европе. Русская эмиграция поделилась на тех, кто пытался продолжать войну против большевиков, на тех, кто решил с ними примириться, и на тех, кто просто влачил тяжкое существование далеко от родины.

Военная эмиграция составила примерно десять процентов покинувших Россию — около двухсот пятидесяти тысяч человек. Пока войска располагались в Турции, армия еще существовала и подчинялась генералу Врангелю. Потом, когда все сняли погоны и пытались устроиться на чужбине, войсковые формирования сохранялись лишь формально и больше походили на клубы ветеранов.

Но советское руководство исходило из того, что эмиграция представляет собой военную силу, которая готовится к новой интервенции. Заместитель Дзержинского в ведомстве госбезопасности Вячеслав Рудольфович Менжинский разработал тактику выманивания врагов из-за рубежа. Главная задача состояла в том, чтобы завлечь в Советскую Россию и уничтожить руководителей белой эмиграции.

Летом 1924 года заманили в Москву Бориса Викторовича Савинкова, которого считали чуть ли не самым опасным и непримиримым врагом советской власти. Менжинский получил редкий по тем временам орден Красного Знамени.

Борис Викторович Савинков — знаменитый террорист. Дворянин, член Боевой организации партии эсеров, он организовал убийство министра внутренних дел и шефа жандармов Вячеслава Константиновича Плеве и великого князя Сергея Александровича, московского генерал-губернатора и командующего войсками округа. Савинкова поймали и приговорили к смертной казни. Он бежал из страны. За ним следило около сотни агентов заграничной агентуры департамента полиции. Но помешать его террористической деятельности царская полиция не смогла.

«Я видел Савинкова впервые в 1912 году в Ницце, — вспоминал писатель Александр Куприн. — Тогда я залюбовался этим великолепным экземпляром совершенного человеческого животного! Я чувствовал, что каждая его мысль ловится послушно его нервами и каждый мускул мгновенно подчиняется малейшему намеку нервов. Такой чудесной машины в образе холодно-красивого, гибкого, спокойного и легкого человека я больше не встречал в жизни, и он неизгладимо ярко оттиснулся в моей памяти».

Борис Савинков вернулся в Россию из эмиграции после Февральской революции, 9 апреля 1917 года. Его встречали торжественно — с оркестрами, высоко поднятыми знаменами и пышными речами.

«Изящный человек среднего роста, одетый в хорошо сшитый серо-зеленый френч, — таким запомнил его современник. — В суховатом, неподвижном лице сумрачно, не светясь, горели небольшие, печальные и жестокие глаза. Левую щеку от носа к углу жадного и горького рта прорезала глубокая складка. Голос у Савинкова был невелик и чуть хрипл. Говорил он короткими, энергичными фразами, словно вколачивая гвозди в стену».

8 мая 1917 года военный министр Александр Федорович Керенский назначил Савинкова комиссаром 7-й армии Юго-Западного фронта, где готовилось наступление против немцев. Савинков писал матери: «Я работаю шестнадцать часов в сутки и не успеваю сделать всего. Десять последних дней возился с крупными волнениями в одном из корпусов. Не прибегая к вооруженной силе, добился успокоения. Главнокомандующий меня благодарит…»

Керенский при всех сказал:

— Там, где Савинков, там победа.

Наступление закончилось неудачей — солдаты не хотели воевать. Но Керенский сделал Савинкова управляющим Военным министерством. На этой должности Борис Викторович затеял летом семнадцатого сложную интригу, надеясь превратить генерала Лавра Георгиевича Корнилова в военного диктатора. Затея рухнула, Корниловский мятеж не удался. Кто-то точно заметил, что Савинков при его страсти к интригам и заговорам был бы уместен в Средние века в Италии, но ему совершенно нечего делать в Петрограде.

«Душа Бориса Викторовича, одного из самых загадочных людей среди всех, с которыми мне пришлось встретиться, была внутренне мертва, — писал его коллега по Военному министерству. — Если Савинков был чем-нибудь до конца захвачен в жизни, то лишь постоянным самопогружением в таинственную бездну смерти…»

Эсер Савинков ненавидел большевиков и сражался с ними всю Гражданскую войну. После проигрыша Белого дела бежал из страны. Обосновался в Париже. Теперь Савинков делал ставку на то, что крестьяне восстанут и сбросят советскую власть. Он верил в успех крестьянской войны против большевиков. Искал союзников и единомышленников по всей Европе. А его искали чекисты.

19 января 1921 года Дзержинский писал: «Ко мне уже несколько раз обращались добровольцы из бывших эсеров (разных толков) с предложением убить Савинкова. Я отклонял эти предложения, так как считаю, что такая авантюра нам никогда никакой пользы причинить не может, а может быть санкцией для их актов против наших товарищей…»

Савинкова решили заманить в Россию.

12 мая 1922 года начальник контрразведывательного отдела ГПУ Артур Христианович Артузов и заместитель начальника секретно-оперативного отдела Генрих Григорьевич Ягода подписали циркулярное письмо «О савинковской организации» с требованием поднять все старые дела, взять на учет всех его выявленных сотрудников и соратников, принять меры к проникновению в его окружение.

Контрразведывательный отдел ГПУ разработал типовую операцию «Синдикат-2». Придумали мнимую антисоветскую подпольную организацию «Либеральные демократы», которая пригласила Савинкова побывать на родине и гарантировала безопасность. От имени подпольщиков выступал Андрей Павлович Федоров. Он окончил юридический факультет Харьковского университета, сначала был эсером, потом присоединился к большевикам. С 1920 года тайно служил в ВЧК.

Конечно, Савинков сомневался, можно ли ехать. Но бежавшие из России военные и политики хотели верить — не могли не верить! — в то, что в России крепнет антибольшевистское движение.

Друг и соратник Савинкова Александр Аркадьевич Дикгоф-Деренталь вспоминал: «Савинкову казалось, что о происходящем в России мы имеем неверные сведения, что здесь уже образовалась новая Россия, новый быт, новые отношения, которых мы за границей, по оторванности нашей, совершенно не знаем, и нужно самому ему видеть все, дабы принять то или иное решение».

Жена Дикгофа-Деренталя родилась в Париже и училась в Сорбонне, ее отец француз, мать русская. В 1918 году она познакомилась с Савинковым, через год у них начался роман. При этом Савинков продолжал дружить с ее мужем.

Отправленные Савинковым в Россию люди были арестованы и, спасая свою жизнь, согласились сотрудничать с чекистами. Они и помогли устроить Савинкову ловушку. Его поимкой руководили помощник начальника контрразведывательного отдела ОГПУ Сергей Васильевич Пузицкий и Филипп Демьянович Медведь, в ту пору полномочный представитель ОГПУ по Западному краю.

Савинкова и его группу чекисты ровно в полночь аккуратно перевели через границу. Каждый шаг был продуман, и Савинков ничего не заподозрил.

«Всюду — спереди, сзади и наверху — шумы, шорохи и тяжелое хлопанье крыльев, — записывала в дневнике Эмма Дикгоф-Деренталь. — Пролетела сова. Это третий предостерегающий знак: утром разбилось зеркало, и сегодня пятница — дурной день… До Минска нам предстоит сделать 35 верст… Опьяняющий воздух. А в голове одна мысль: поля — Россия, леса — Россия, деревня — тоже Россия. Мы счастливы: мы у себя».

На заре привал — гостей угощали водкой и колбасой. Хлеб купить забыли. В столицу советской Белоруссии Савинков и другие вошли пешком. Увидев, что Эмма устала, чекист Сергей Пузицкий, выдававший себя за врага большевиков, заботливо нанял извозчика. Савинкова и его друзей привели в квартиру Филиппа Медведя. Здесь, не мудрствуя лукаво, и решили взять Савинкова.

Гостей усадили за стол, принесли яичницу. Вдруг двери распахнулись и ворвались вооруженные люди:

— Ни с места! Вы арестованы!

Савинков нашелся первым:

— Чисто сделано! Разрешите продолжать завтрак?

Один из чекистов расхохотался:

— Да, чисто сделано… Неудивительно: работали над этим полтора года!..

На первом же допросе Савинков начал давать показания. В протоколе зафиксировано его заявление: «Я не преступник, я — военнопленный. Я вел войну, и я побежден. Я имею мужество открыто это сказать. Я имею мужество открыто сказать, что моя упорная, длительная, не на живот, а на смерть, всеми доступными мне средствами, борьба не дала результатов. А раз это так, значит, русский народ был не с нами, а с коммунистической партией. Плох или хорош русский народ, заблуждается он или нет, я, русский, подчиняюсь ему. Судите меня, как хотите».

Он написал письмо «Почему я признал советскую власть», которое передали для публикации в эмигрантской прессе. Его книги издавали и в России. Гонорары за публикации пересылали во Францию его сыну Льву. Тогда он был мальчиком. В годы гражданской войны в Испании капитан Лев Борисович Савинков будет сражаться на стороне республиканцев.

Борис Савинков сделал все, что от него требовали чекисты: публично покаялся и призвал недавних соратников прекратить борьбу против советской власти. Политбюро 18 сентября 1924 года приняло директиву для советской печати: «Савинкова лично не унижать, не отнимать у него надежды, что он может еще выйти в люди».

Группу иностранных журналистов привели на Лубянку. В камере с мебелью и ковром они взяли интервью у Савинкова. Французский журналист спросил о пытках.

— Если говорить обо мне, — ответил Борис Викторович, — то эти слухи неверны.

Видя, что разговор принимает нежелательный характер, организовавший интервью начальник внешней разведки Меир Абрамович Трилиссер пожелал его прервать.

«Савинков, — отметили журналисты, — побледнел и замолчал. На его лице появилась натянутая улыбка».

Злейшего врага советской власти приговорили к расстрелу. Казнь заменили десятью годами заключения. Участники Гражданской войны возмущались: почему ему подарили жизнь? Не понимали, что живой Борис Викторович Савинков — исключительно полезен для советской власти. Сидя в камере, Савинков в статьях и письмах восхищался новой Россией и приглашал эмигрантов вернуться на родину.

Зачем он это делал? Почему служил тем, кого ненавидел? Спасал свою жизнь.

Феликс Дзержинский сказал Савинкову:

— Держать вас в тюрьме нам неинтересно. Вас надо бы расстрелять или дать вам возможность работать с нами… Вы посидите несколько месяцев в очень хороших условиях, а там будете помилованы.

Но дни шли, а его не выпускали.

В первые майские дни Борис Викторович записал в дневнике:

«Который год я не вижу весны, почти не вижу природы. В городе — стены, но все-таки иногда зеленые дни… А в тюрьме только запах отшумевшего по мостовой дождя, да чахлые листики во дворе. Любовь Ефимовна потрясена «отсрочкой». Я думаю, что таких «отсрочек» будет еще много… Себя мне не жаль, но жаль ее. Ее молодость со мной проходит в травле, в нищете, потом в тюрьме, потом в том, что есть сейчас… А я так хотел ей счастья… Болят глаза, и в голове копоть. Пишу со скрежетом зубовным, и ничего не выходит. Просижу еще год и совсем одурею, выйду стариком…

В Париже я хотел запереть двери на ключ, посадить перед собой Фомичева и сказать ему «Сознавайтесь»… Хотел и не хотел…. Плохо ли, хорошо ли, пусть будет, что будет, но надо было спрыгнуть с этой колокольни…»

Это последняя запись в дневнике.

7 мая 1925 года Савинков передал уполномоченному контрразведывательного отдела ОГПУ Валентину Ивановичу Сперанскому, который занимался его делами (возил по городу, отдавал статьи в газеты), послание Дзержинскому с просьбой решить, наконец, его судьбу: или освободить, или ясно сказать, что он не будет освобожден. «Тюремное заключение, — писал Савинков, — то есть вынужденное безделье, для меня хуже расстрела».

В тот же день Сперанский забрал Савинкова из камеры. Сотрудники контрразведывательного отдела Сергей Васильевич Пузицкий и Григорий Сергеевич Сыроежкин в восемь вечера повезли Савинкова кататься в Царицынский парк.

Сыроежкин и Пузицкий — заметные фигуры в истории советской разведки.

Через полгода Сыроежкин точно так же повезет на прогулку арестованного британца Сиднея Рейли, авантюриста и фантазера, которого столь же ловко заманили в Советскую Россию, обещав устроить встречу с лидерами антисоветского подполья. 28 сентября 1925 года он перешел границу и под наблюдением чекистов приехал в Москву, где и был арестован.

Во время Гражданской войны Сидней Рейли был связан с антибольшевистским подпольем. Радикально настроенные заговорщики предлагали убить Ленина и Троцкого — уверенные: этого достаточно для того, чтобы власть большевиков рухнула. Рейли считал, что убивать не надо, достаточно выставить их на посмешище — снять с Ленина и Троцкого брюки и провести их в нижнем белье по улицам Москвы.

Сиднея Рейли уволили из британской разведки после окончания Первой мировой войны. Он трудился, что называется, по вольному найму: тайными поездками в Советскую Россию зарабатывал деньги. Но выдавал себя за великого шпиона, и эти игры окончились для него плачевно. Рейли допрашивал известный чекист Владимир Андреевич Стырне, помощник начальника контрразведывательного отдела ОГПУ. Британец дал все показания, которые от него требовали. Но жизнь ему не сохранили.

5 ноября 1925 года Сиднея Рейли убили. В нашем распоряжении подробный рапорт о том, как это было сделано.

По указанию Стырне четыре чекиста во главе с Григорием Сергеевичем Сыроежкиным вечером вывезли его за город на прогулку. Шофер сделал вид, будто машина сломалась. Все вышли пройтись. Сотрудник ОГПУ Ибрагим Абисалов выстрелил Рейли в спину. Поскольку он еще дышал, то Сыроежкин выстрелил ему в грудь. Чекисты подождали еще минут десять — пятнадцать, пока не наступила смерть. Надели на голову мешок и отвезли тело Рейли в санчасть ОГПУ, где раздели и сфотографировали (снимки тоже сохранились). Медикам сказали, что покойный попал под трамвай. Вся эта омерзительная операция заняла три часа.

9 ноября начальник тюремного отдела ОГПУ забрал тело Рейли из морга санчасти и прямо в мешке приказал закопать во дворе внутренней тюрьмы ОГПУ на Лубянке. Не знаю, перевезли его останки потом на какое-нибудь кладбище или они по-прежнему покоятся во дворе известного здания, рядом с «Детским миром»… Имя старшего майора госбезопасности Сыроежкина, удостоенного ордена Ленина и расстрелянного в феврале 1939 года, занесено на мемориальную доску Службы внешней разведки.

Заслуги Пузицкого привели его на пост заместителя начальника особого отдела, потом полномочного представителя ОГПУ в Северо-Кавказском крае. В 1935 году ему присвоили звание комиссара госбезопасности 3-го ранга, а через два года с должности начальника Дмитровского лагеря НКВД арестовали и расстреляли…

Но для Савинкова прогулка завершилась благополучно. В одиннадцать вечера все вернулись на Лубянку. Сидели в кабинете Пузицкого № 192 на пятом этаже здания ОГПУ на Лубянке, дом 2, ждали надзирателей из внутренней тюрьмы, которые должны были отвести Савинкова в камеру.

У Сперанского разболелась голова, он прилег на диван. Пузицкий вышел. Как сказано в документах, Савинков внезапно вскочил на подоконник открытого окна и выбросился вниз на заасфальтированный двор. Когда чекисты выбежали, Борис Викторович был уже мертв. Окна кабинета № 192 выходили во внутренний двор, так что лишних свидетелей смерти Савинкова не было.

«Громадным подспорьем Савинкову была его биологическая храбрость, — писал человек, который находился рядом с ним в семнадцатом году. — Смертельная опасность наполняла его душу особою, жуткою радостью: «Смотришь в бездну, и кружится голова, и хочется броситься в бездну, хотя броситься — погибнуть». Не раз бросался Савинков вниз головой в постоянно манившую его бездну смерти, пока не размозжил своего черепа о каменные плиты, выбросившись из окна московской тюрьмы ГПУ».

Любившая его до последних дней Дикгоф-Деренталь сказала чекистам:

— Это неправда! Вы его убили!

Сын Савинкова от первого брака (он жил в России) позднее расскажет, что во время свидания в тюрьме услышал от отца:

— Скажут, что я наложил на себя руки, — не верь.

Провал Бориса Савинкова ничему не научил эмигрантов. В декабре того же года бывший депутат Государственной думы Василий Витальевич Шульгин поверил мнимым монархистам-подпольщикам и перешел границу. Ему позволили проехать по стране и благополучно ее покинуть. Расчет оправдался. Шульгин написал просоветскую книгу «Три столицы».

История Бориса Савинкова, который угодил в ловушку и выбросился из окна, — самый яркий эпизод в истории противостояния эмиграции и советской власти. Но действительно ли русская военная эмиграция представляла опасность для Москвы?

Рассеянные по всей Европе, если не сказать — по всему миру остатки Добровольческой армии лишь с большой натяжкой можно было рассматривать как непосредственную угрозу для страны. Но в Москве по-прежнему полагали, что в случае большой войны в Европе противники Советского Союза неминуемо обратятся за помощью к белогвардейцам. Оттого преувеличивали силу эмиграции и говорили о Западе исключительно как об агрессоре, который только и думает, как напасть на Советскую Россию.

На открытии Х съезда партии утром 8 марта 1921 года Ленин говорил:

— Мы в первый раз собираемся на съезде, когда вражеских войск, поддерживаемых капиталистами и империалистами всего мира, на территории Советской республики нет. Это мы завоевали! Конечно, мы далеко еще не завоевали этим всего и ни в каком случае не завоевали этим того, что мы завоевать должны, — действительного освобождения от нашествий и вмешательств империалистов. Наоборот, их военные действия против нас приняли форму менее военную, но в некоторых отношениях более тяжелую и более опасную для нас…

Гражданская закончилась, иностранные войска покинули Россию. Но в представлении советских руководителей война продолжалась! За границей советская разведка вела борьбу против эмигрантских организаций. А внутри страны искореняли тех, кто в Гражданскую воевал на стороне белых, кто был или казался врагом новой власти.

Большевики — до того, как они взяли власть, — не собирались ни воевать, ни иметь вооруженные силы. Красную армию создали люди, ненавидевшие войну и военную службу. Им пришлось формировать свои войска на обломках вооруженных сил императорской России, чтобы удержать власть, которая им так легко досталась в октябре 1917 года. Одержав первые победы в Гражданской войне, новые хозяева страны вошли во вкус. Они начали выяснять отношения уже между собой, превращая недавних соратников во врагов и испытывая желание решать любые споры силой.

Похищение в Париже

25 января 1930 года один проживавший в Париже русский эмигрант получил короткую записку с предложением о встрече. Записка была прочитана и тут же уничтожена. Получивший ее после минутного размышления согласно кивнул, и принесший записку покинул небольшую квартиру на четвертом этаже дома № 26 по улице Руссель, избежав встречи с кем-либо из домочадцев.

Для этого не требовалось особого умения. Хозяин дома не посвящал в свои дела даже самых близких людей. Правила конспирации были для него превыше всего. Жене полагалось знать только то, что муж считал нужным говорить сам. Они прожили здесь шесть лет. На следующий год после переселения на улицу Руссель у них родился сын Павел, украсив их новую жизнь. Все эти годы вместе с ними жил денщик.

Впрочем, никаких денщиков конечно же хозяину дома не полагалось, потому что более не существовало армии, где он когда-то дослужился до генеральских эполет. Но сам хозяин, вынужденно сняв форму, продолжал числить себя на военной службе и даже пытался вести собственную войну с теми, кого считал своими злейшими врагами и погубителями родины.

Как бы то ни было, денщик Федоров предпочел остаться с генералом и выполнял обязанности уборщицы, кухарки и состоял нянькой при маленьком Павле, словом, был прислугой за все. Только от роли швейцара он был избавлен. Дверь открывал сам генерал. Он не хотел, чтобы кто-нибудь видел его частых посетителей. И когда к нему кто-то приходил, даже жене запрещалось входить в кабинет.

Воров и грабителей хозяин, как человек военный, не боялся. У него конечно же были опасные враги, поэтому его соратники — бывшие русские офицеры, осевшие в Париже, — пытались охранять своего командира, генерала Кутепова.

В 1928 году, после смерти генерала Врангеля и великого князя Николая Николаевича, генерал Александр Павлович Кутепов возглавил Российский общевоинский союз, объединивший остатки Добровольческой армии.

Русские офицеры, работавшие в Париже таксистами, по очереди возили и охраняли своего генерала. Его возили, сменяясь, тридцать три водителя такси — бывшие офицеры, — по одному человеку на каждый день месяца, трое в резерве. Но это не была постоянная, круглосуточная охрана. Офицеры сопровождали генерала в тех случаях, когда ему грозила опасность. Записка, полученная генералом 25 января, не сулила никаких неприятностей. Намеченная на воскресенье встреча даже не нарушила обычный распорядок дня Кутепова.

В воскресенье в одиннадцать часов утра Кутепов обещался быть на панихиде по генералу Каульбарсу в церкви Галлиполийского союза. К обеду он просил ждать себя к половине первого. А после обеда Александр Павлович собирался поехать с женой и сыном за город, чтобы осмотреть виллу, которую они предполагали снять.

Педантичный, скрупулезно точный, никогда не опаздывавший Кутепов вышел из дома ровно в половине одиннадцатого. Идти ему было не больше двадцати минут. Короткая встреча, на которую его пригласили накануне, была назначена на трамвайной остановке на улице Сэвр. Кутепов появился на остановке точно в срок. Но назначивший ему встречу не явился.

Против обыкновения Кутепов решил немного подождать. Ему было важно поговорить с автором записки, который обещал солидную материальную помощь Российскому общевоинскому союзу. А РОВС, как, впрочем, и вся эмиграция, ни в чем так не нуждался, как в деньгах.

Но щедрый меценат так и не появился. Больше пятнадцати минут Кутепов не мог позволить себе ждать. По улице Удино он пошел в сторону бульвара Инвалидов. Погруженный в свои мысли, он ничего не замечал. Ни две странно замершие в неудобном для стоянки месте легковые машины с пассажирами, ни полицейского, который прежде здесь никогда не стоял.

А ведь Кутепов ходил по этой дороге в церковь каждое воскресенье и мог бы обратить внимание на странно напряженного полицейского, не очень похожего на вальяжных парижских ажанов. Впрочем, в предшествовавшие этому воскресенью дни полицейский уже несколько раз появлялся на перекрестке, и местные жители, приятно обрадованные заботой префектуры, уже успели к нему привыкнуть.

Когда Кутепов поравнялся с одной из двух легковых машин, из нее одновременно вышли два человека и остановили генерала. Один из них повелительным тоном сказал генералу, который давно не надевал формы:

— Господин Кутепов? Мы из полиции. Вам придется поехать с нами в префектуру. Вопрос важный и не терпит отлагательств.

Кутепову показалось странным, что полиция приглашает его таким странным образом, тем более в воскресенье. Российский общевоинский союз старался поддерживать наилучшие отношения с префектурой полиции, но для французов, понимал Кутепов, русские офицеры все равно оставались нежелательными иностранцами. Секунду он колебался. Но фигура полицейского в форме снимала все сомнения. Ссориться с полицией генералу не хотелось. Кутепов кивнул.

Дверца была предусмотрительно распахнута, Кутепов уселся на заднее сиденье, и машина рванула с места. Генерал не оглянулся и потому не увидел, что полицейский внезапно решил покинуть свой пост. Он уселся во вторую машину, которая устремилась вслед за первой.

Кутепов сидел молча, не пытаясь расспрашивать своих спутников. Он справедливо считал их простыми исполнителями. Он равнодушно смотрел в окно. Машина ехала по хорошо знакомым ему после стольких лет в Париже улицам, сворачивая с одной на другую. Кутепов не мог понять, почему водитель выбрал такой странный маршрут.

— Куда мы едем? — спросил он по-французски, тщательно выговаривая каждое слово.

Сидевший рядом с водителем немолодой человек оглянулся.

— Можете говорить по-русски, — сказал он. — Мы сотрудники Объединенного государственного политического управления СССР. Все, генерал, вы отвоевались.

Двое оперативников навалились на Кутепова, ловя руки и затыкая ему рот.

А среди русских эмигрантов в Париже царил переполох. Никто не мог понять, куда исчез генерал Кутепов?

Соратники Кутепова, тщетно прождавшие генерала в Галлиполийской церкви, в конце концов позвонили ему домой. Но домой генерал не вернулся — его жена была в панике. Подозревая несчастный случай, начальник контрразведки французского отделения Российского общевоинского союза обратился в полицию. Вместе с полицейским он весь день ездил по парижским госпиталям и моргам.

Генерал Кутепов был одним из самых заметных русских в Париже, и к поискам присоединилось множество добровольцев. На ноги поставили французскую полицию. Один человек видел, как неподалеку от дома генерала трое, один из которых был в полицейской форме, усадили в машину пожилого человека. Парижские газеты были возмущены, писали, что генерал был другом Франции, председателем союза бывших русских фронтовиков. Но поиски оказались безуспешными. Генерал словно испарился…

Александр Павлович Кутепов без преувеличения считался мозгом РОВС, главным генератором идей и бесспорным вождем эмигрантского офицерства, особенно молодежи. Ему было сорок восемь лет — возраст расцвета для политика или военачальника. РОВС держался на его энергии, инициативе и личном авторитете. Кутепов сам руководил боевой и разведывательной работой РОВС, которая так тревожила Москву.

Первый председатель РОВС генерал-лейтенант Петр Николаевич Врангель, считавший войну с большевиками проигранной, не одобрял террористические операции Кутепова. После смерти Врангеля председателем РОВС на короткое время стал великий князь Николай Николаевич. В 1928 году Кутепов возглавил РОВС и тогда уже развернулся. В приказе по РОВС, который Кутепов подписал через четыре дня после смерти великого князя Николая Николаевича, говорилось: «Пусть каждый воинский чин помнит, что раз поднявши меч, опустить его не может, ибо меч наш карает неправду, насилие и зло, царящие в России».

Кутепов, человек властный и деспотичный, хотел превратить РОВС из клуба ветеранов, вспоминающих былые битвы, в боевую организацию. Кутепов полагал, что война с захватившими власть большевиками должна продолжаться. Он верил, что большевики в Москве долго не продержатся, народ их свергнет. Но надо помочь организовать внутреннее сопротивление большевистской власти.

Советская печать дала резкую отповедь империалистическим клеветникам, которые утверждали, что Кутепова похитили и убили агенты Москвы. 3 февраля 1930 года «Известия» посвятили половину первой полосы истории с генералом Кутеповым:

«Эта нелепая история в излюбленном, бульварном, детективном жанре специально инсценирована с провокационной целью. «Таинственное исчезновение» Кутепова послужило сигналом для неслыханной по разнузданности кампании, направленной против СССР и советского полпредства. «Исчезновение» Кутепова изображается как дело рук «Чека», агенты которой якобы «похитили» Кутепова среди бела дня на улицах Парижа.

Продолжение французским правительством его тактики пассивности и потворства и косвенного поощрения хулиганской кампании науськивания на дипломатическое представительство Советского Союза невольно создает впечатление, что правительство поддается на провокацию русской белогвардейщины и следует ее указке…

Мы вынуждены были со всей серьезностью поставить перед правительством вопрос: предпочитает ли французское правительство сохранению дипломатических отношений с правительством Советского Союза сотрудничество с белогвардейской эмиграцией? Совершенно очевидно, что нормальные дипломатические отношения несовместимы с такими фактами…»

Собственный корреспондент «Известий» в Амстердаме, ссылаясь на «достоверные сведения, исходящие из кругов, имеющих отношение к правым элементам», писал, что «виновниками исчезновения Кутепова являются сами белогвардейцы, а именно та часть русских белогвардейцев, которая добивалась отстранения Кутепова и замены его своим кандидатом. Есть прямые данные, указывающие на то, что г. Кутепов, отчаявшись в борьбе с этой частью белогвардейцев и не видя другого выхода, решил уйти с политической арены… Он 26 января выехал незаметно в одну из республик Южной Америки, взяв с собой солидную денежную сумму».

Расследование обстоятельств загадочного исчезновения Кутепова ничем не окончилось. Хотя почти вся эмиграция была уверена, что это дело рук ОГПУ, французская полиция вела расследование без особого рвения.

Эмиграция была бессильна. Генералу Евгению Карловичу Миллеру, который стал преемником Кутепова на посту председателя РОВС, оставалось только давать возмущенные интервью парижским журналистам:

— Гипотеза о бегстве Александра Павловича безусловно исключается. Недавно женившийся и имеющий горячо им любимого сына, генерал Кутепов всегда был образцовым мужем и отцом. С другой стороны, вообще не существовало каких-либо причин, которые могли бы подвигнуть Кутепова на бегство. Остается гипотеза о похищении…

До России Кутепова не довезли. Одни говорили, что он умер от сердечного приступа на судне, когда до Новороссийска оставалось каких-нибудь сто миль. Но многие шептались, что Кутепова убили прямо в Париже, а труп растворили в ванне с кислотой. Его судьбу вспомнят, когда в Париже похитят его преемника на посту главы РОВС, а в центре громкого скандала окажется не менее известный в эмиграции генерал Скоблин.

До 1930 года судьба Николая Владимировича Скоблина ничем не отличалась от судеб многих русских офицеров, вступивших в ряды Добровольческой армии.

Он воевал в Первую мировую, в 1917-м вступил в ударный батальон. Вместе с первыми добровольцами участвовал в знаменитом Ледовом походе. Командовал Корниловским полком, одним из четырех полков, которые были укомплектованы только офицерами и считались цветом Добровольческой армии. Корниловцы, алексеевцы, марковцы, дроздовцы — так с гордостью именовали себя военнослужащие полков Добровольческой армии, носивших имена четырех генералов — Корнилова, Алексеева, Маркова, Дроздовского. Позднее полки были развернуты в дивизии.

Скоблин покинул Россию в 1920 году вместе с разбитой армией Врангеля. Из галлиполийского лагеря перебрался в Париж, где занял заметное место в среде русской эмиграции. Считался влиятельной фигурой в Российском общевоинском союзе. Он был известен еще и благодаря своей жене — Надежде Васильевне Плевицкой, замечательной певице, которая в юном возрасте исполнением народных песен очаровала русскую публику и даже была принята при императорском дворе.

Этот брак сложился при весьма драматических обстоятельствах. Надежда Плевицкая не сразу оказалась в лагере белых. Первые годы Гражданской войны она оставалась в Советской России. Но во время фронтовых гастролей попала в плен к белым и встретила молодого командира Корниловского полка Скоблина, который, несмотря на немалую разницу в возрасте, по уши в нее влюбился и завоевал ее руку и сердце. Для Надежды Васильевны это был третий брак.

В эмиграции Николай Скоблин, профессиональный военный, остался без дела и без средств к существованию. Рядом с красавицей женой он казался невзрачным. Среди эмигрантов, не знавших близко эту пару, их брак, вероятно, считался мезальянсом.

Певец Александр Вертинский сразу же обратил на них внимание: «В русском ресторане «Большой Московский Эрмитаж» в Париже пела и Надежда Плевицкая. Каждый вечер ее привозил и увозил на маленькой машине тоже маленький генерал Скоблин. Ничем особенным он не отличался. Довольно скромный и даже застенчивый, он скорее выглядел забитым мужем у такой энергичной и волевой женщины, как Плевицкая».

Тем не менее Александр Вертинский отметил, что среди бывших офицеров Скоблина уважали, с подчеркнутым вниманием к нему относились руководители Российского общевоинского союза генералы Кутепов и Миллер: «И с семьей Кутепова, и с семьей Миллера Плевицкая и Скоблин очень дружили еще со времен Галлиполи, где Плевицкая жила со своим мужем и часто выступала».

Никто из них не знал, что осенью 1930 года Скоблин написал симпатическими чернилами продиктованный ему текст:

«ЦИК СССР

От Николая Владимировича Скоблина

ЗАЯВЛЕНИЕ

12 лет нахождения в активной борьбе против Советской власти показали мне печальную ошибочность моих убеждений.

Осознав эту крупную ошибку и раскаиваясь в своих проступках против трудящихся СССР, прошу о персональной амнистии и даровании мне прав гражданства СССР.

Одновременно с сим даю обещание не выступать как активно, так и пассивно против Советской власти и ее органов. Всецело способствовать строительству Советского Союза и о всех действиях, направленных к подрыву мощи Советского Союза, которые мне будут известны, сообщать соответствующим правительственным органам».

Генерал Скоблин с его широчайшими связями стал незаменимым агентом советской разведки. Он возглавил отдел РОВС по связям с периферийными органами. Теперь он был осведомлен обо всем, что планировалось в кругах русской эмиграции. В том числе о самом секретном — о совместных операциях с участием разведок Румынии, Польши, Болгарии и Финляндии.

Надежда Васильевна Плевицкая охотно помогала мужу. Поездки на гастроли, в которых ее всегда сопровождал Скоблин, давали ему возможность узнавать все, что происходит в отделах РОВС в других странах. Кроме того, Плевицкая копировала секретные документы Общевоинского союза, которые Скоблин приносил домой, писала за него агентурные донесения.

Глава РОВС генерал Миллер больше думал о подрастающем поколении эмиграции. Он поставил перед собой задачу сделать так, чтобы эмигрантская молодежь и на чужбине получила достойное образование. Бывшие приближенные Кутепова, люди, считавшие первоочередной задачей террор внутри Советского Союза, были не очень довольны генералом Миллером. Его считали слишком старым (ему перевалило за семьдесят), нерешительным и безынициативным, склонным к кабинетной работе и неспособным руководить столь крупной организацией. Иногда генералы высказывали свое недовольство вслух.

В архиве советской разведки хранится этот документ:

«Совершенно секретно

НКВД СССР

Главное управление государственной безопасности

Иностранный отдел

СПЕЦСООБЩЕНИЕ

1. т. Ягоде

2. т. Агранову

3. т. Прокофьеву

4. т. Гай

5. т. Молчанову

6–9. Начальникам оперативных отделов 10. К делу

Иностранным отделом ГУГБ получены сведения, что 22 февраля без предупреждения к генералу Миллеру явилась группа командиров отдельных воинских объединений РОВС во Франции: генерал Витковский — командир 1-го корпуса, генерал Скоблин — командир Корниловского полка, генерал Туркул — командир Дроздовского полка, генерал Пешня — командир Марковского полка, Орехов — командир жел. дор. роты, редактор журнала «Часовой» и др. Всю эту группу возглавлял генерал Витковский.

Командиры частей вручили генералу Миллеру меморандум, суть которого сводится к следующему: к моменту похищения генерала Кутепова главное командование РОВС обладало громадным моральным престижем и, кроме того, имело крупные средства. Последние годы жизни Кутепова ознаменовались активной борьбой с большевиками.

Теперь у главного командования авторитета нет, и борьба не ведется. РОВС не имеет никакой политической линии и поэтому уже давно потерял среди эмигрантов всякий престиж. В меморандуме предлагается провести реорганизацию РОВС. В противном случае лица, подписавшие этот документ, выйдут из организации».

У руководителей советской разведки возник дерзкий план. А что, если устранить Миллера? Его место почти наверняка займет Скоблин. И тогда вся деятельность военной эмиграции будет под контролем Москвы.

22 сентября 1937 года Евгений Карлович Миллер явился к себе в РОВС, на улицу Колизе, 29, в половине одиннадцатого утра. Занимался делами у себя в кабинете. В начале первого сказал начальнику канцелярии РОВС генералу Павлу Кусонскому, что у него назначено свидание в 12.30, после чего он намерен вернуться на службу. Но в штаб РОВС Миллер больше не вернулся.

Миллер, помня историю Кутепова, имел обыкновение, уходя на встречу, оставлять дома или в рабочем кабинете пакет, который следовало вскрыть в случае его неоправданно долгого отсутствия. В пакет Миллер клал записку с точным указанием, куда, когда и с кем он собирался встретиться. Так же он поступил и 22 сентября.

В тот день с самого утра Скоблин и Плевицкая начали устраивать свое алиби. Они поехали в русское кафе на рю Лоншан, где пробыли полчаса, до половины одиннадцатого. Из кафе Скоблин отвез жену в модный магазин «Каролина» на авеню Виктора Гюго и оставил ее там, обещав вернуться за ней часа через полтора — после встречи с Миллером.

Посетители кафе и магазина должны были бы в будущем подтвердить, что все утро Скоблин и Плевицкая провели вместе с ними. Из «Каролины» они собирались поехать на Северный вокзал, чтобы проводить свою знакомую — Наталью Лавровну Корнилову-Шапрон дю Ларре, дочь покойного генерала Лавра Георгиевича Корнилова, уезжавшую в Брюссель.

Но пока Надежда Васильевна примеряла платья, Николай Владимирович сел в свой автомобиль и уехал. С генералом Миллером они встретились на углу улиц Раффэ и Жасмэн. Здесь Скоблина и Миллера ждал еще один господин.

Скоблин оставил свой автомобиль, и они втроем, разговаривая, пошли по улице Раффэ к калитке дома на бульваре Монморанси, который был снят в 1936 году советским полпредом Владимиром Потемкиным за тридцать тысяч франков в год. В этом доме находилась школа для детей советских сотрудников, работавших в Париже. Но в сентябре каникулы еще не закончились, и школа пустовала. Здание сторожила одна безграмотная женщина.

Позднее следствие придет к выводу, что место для похищения генерала Миллера было выбрано очень удачно. Советский дом находился на окраине Парижа, возле Булонского леса, в тогда пустынном месте, где редко можно было встретить прохожего — особенно в обеденные часы. Но следствие найдет свидетеля последних минут свободной жизни генерала Миллера! Это был бывший офицер Добровольческой армии, который 22 сентября находился на террасе дома всего в нескольких десятках метров от советской виллы на бульваре Монморанси. Оттуда офицер прекрасно видел, как у самого входа в советский дом стояли хорошо ему известные Миллер и Скоблин, а между ними — спиной к нему — находился какой-то человек плотного сложения.

Скоблин в чем-то убеждал Миллера и показывал ему на калитку советского дома. По-видимому, предлагал войти. Миллер колебался. Что произошло потом, свидетель не видел, так как в это время его позвали с террасы внутрь дома. Он не придал никакого значения виденной им сцене. Только на другой день, прочитав в газетах о похищении Миллера и исчезновении Скоблина, он понял, чему был свидетелем.

Генерала Миллера втолкнули в дом, где находились оперативники Главного управления государственной безопасности НКВД, дали хлороформ, уже в бессознательном состоянии заткнули рот и связали руки и ноги. Через несколько минут к дому подкатил большой новый восьмицилиндровый грузовик компании «Форд», приобретенный советским полпредством. В грузовик погрузили большой ящик, который несли вчетвером.

Передав Миллера оперативной группе НКВД, Скоблин освободился и на машине поехал за Плевицкой, но опоздал. В «Каролину» он прибыл через пять минут после того, как Надежда Васильевна сама уехала на вокзал.

Скоблин поспешил за ней, но догнал ее только на перроне. Дочери Корнилова сказал, что они с Надюшей приехали вместе, но ему пришлось отогнать машину на стоянку и что-то исправить в моторе. Позднее следствие назначит экспертизу, и выяснится, что мотор купленной на деньги НКВД машины работал идеально.

С вокзала Скоблин и Плевицкая отправились в Галлиполийское собрание — пить чай. Затем Скоблин завез жену в гостиницу «Пакс», а сам вместе с полковником Трошиным и капитаном Григулем, своим бывшим адъютантом, решил объехать квартиры Деникина и Миллера, чтобы поблагодарить обе семьи за участие в прошедшем накануне банкете корниловцев, где главную скрипку, естественно, играл сам Скоблин. Банкет был посвящен двадцатилетию Корниловского полка и прошел весьма торжественно. Газета «Возрождение» поместила отчет о банкете: «Заключительную речь произнес командир корниловского полка генерал Скоблин, в прошлом начальник корниловской бригады, а потом и дивизии. Генерал Скоблин состоит в полку с первого дня его основания; он — один из совершенно ничтожного количества уцелевших героев-основоположников. В его обстоятельной и сдержанной речи были исключительно глубокие места. Глубокое волнение охватывало зал, склонялись головы, на глазах многих видны были слезы. На вечере, как всегда, пленительно пела Н. В. Плевицкая».

Не застав — по причине, ему одному прекрасно известной, — генерала Миллера, Скоблин как ни в чем не бывало попросил его жену передать генералу благодарность преданных Белому делу офицеров-корниловцев.

Ближе к вечеру Скоблин и Плевицкая отправились к себе домой, чтобы накормить кота и собак. Но вечер еще не был закончен. Им не хотелось сидеть дома, и они вновь поехали в Париж. Остались ночевать в гостинице «Пакс», где они частенько проводили ночь, а Скоблин еще раз заехал в Галлиполийское собрание и потом только отправился в гостиницу.

Миллера уже искали, а Скоблин лег спать, не подозревая, что в половине одиннадцатого вечера генерал Кусонский, встревоженный непонятным исчезновением председателя РОВС, вскроет оставленный Миллером конверт и прочтет: «У меня сегодня в 12.30 свидание с ген. Скоблиным на углу улиц Жасмэн и Раффэ. Он должен отвезти меня на свидание с германским офицером, военным атташе в балканских странах Штроманом и с Вернером, чиновником здешнего германского посольства. Оба хорошо говорят по-русски. Свидание устраивается по инициативе Скоблина. Возможно, что это ловушка, а потому на всякий случай оставляю эту записку».

Кусонский был потрясен прочитанным и позвонил адмиралу Кедрову, заместителю Миллера по РОВС. Кедров попросил послать домой к Скоблину пожилого офицера Василия Владимировича Асмолова, который постоянно жил в помещении штаба РОВС, исполняя, кроме прочих, обязанности ночного сторожа.

— Надо узнать, во-первых, не пропал ли и Николай Владимирович, — озабоченно сказал адмирал Кедров. — Ежели он на месте, то пусть вспомнит, где и когда они расстались с Евгением Карловичем?

Асмолов среди ночи отправился к Скоблину. Но дом был пуст. Асмолов вернулся в штаб РОВС. Там уже собрались несколько руководителей союза, которые заподозрили худшее — Миллер последовал за Кутеповым в мир иной.

— Неужели и Скоблин пропал? Но Надежда Васильевна должна была бы остаться дома, почему же ее нет? С ней-то что могло приключиться? — задавались недоуменными вопросами в штабе РОВС.

Полковник Сергей Александрович Мацылев, помощник начальника канцелярии, вспомнил, что Скоблин и Плевицкая иногда ночуют в гостинице «Пакс». Мацылева сразу и послали в гостиницу. Полковник ничего не знал об уже прочитанной записке Миллера и о том, что Скоблин фактически уже на положении подозреваемого. Поэтому когда он будил Скоблина и просил немедленно приехать в штаб РОВС, то никак не мог вспугнуть генерала.

Николай Владимирович без шляпы в легком летнем пальто на такси поехал на улицу Колизе. Отправляясь в РОВС, он, надо полагать, строил амбициозные планы и намеревался взять на себя обязанности и главного расследователя загадочного исчезновения Миллера, и его функции по руководству РОВС. Но события развивались совсем не так, как планировали Скоблин, Плевицкая и их руководители из 5-го отдела Главного управления государственной безопасности НКВД СССР.

На улице Колизе Скоблина сразу же спросили:

— Где Миллер?

— Я не знаю, — спокойно ответил Скоблин.

— Когда вы его видели в последний раз?

— В воскресенье, — не моргнув глазом сказал Скоблин.

Тогда ему показали записку, оставленную Миллером.

Скоблин смутился, но тут же хладнокровие вернулось к нему. Он стал говорить, что в это время они с женой сидели в ресторане, у них есть свидетели. Адмирал Кедров и генерал Кусонский сказали, что направляются в комиссариат полиции, и предложили ему поехать вместе с ними.

Скоблин понял: все рухнуло. Предположил, что в полиции его первым делом арестуют. Он понял, что надо спасаться. Он улучил минуту, когда внимание растерявшихся руководителей РОВС было отвлечено от него, вышел из комнаты и исчез.

Пытаясь найти Скоблина, наивный адмирал Кедров вновь послал полковника Мацылева в гостиницу «Пакс». Он разбудил Надежду Плевицкую:

— Николай Владимирович не вернулся?

Плевицкая поняла, что произошло нечто непредвиденное. Она набросилась на Мацылева с неосторожными вопросами:

— Где мой муж? Он ведь ушел с вами. Что вы с ним сделали? Вы его в чем-то подозреваете? Отвечайте! Он способен застрелиться, если задета его честь!

На следующий день эмигрантские газеты вышли с шапкой: «Загадочное исчезновение ген. Е. К. Миллера. Глава РОВС-а в среду в 12 ч. 30 м. дня покинул управление на рю Колизе и с тех пор не появлялся».

Плевицкая, захватив с собой деньги, по всему городу искала мужа, чтобы спасти его и себя. Но поиски были безуспешными. Она не сумела связаться и с сотрудниками парижской резидентуры советской разведки, потому что не знала, как это сделать, — отношения с разведчиками поддерживал Николай Владимирович.

24 сентября растерянную Плевицкую встретил в Галлиполийском собрании капитан Петр Яковлевич Григуль, бывший адъютант генерала Скоблина.

— Где же вы были вчера? — спросил ее капитан, который был потрясен слухами о причастности Скоблина к исчезновению генерала Миллера и сам не знал, чему верить.

— Целый день бродила по улицам, — ответила Плевицкая. — Я не знала, что думать, искала мужа, а где его искать, сама не понимала. Я была как безумная. На каждом углу мне казалось, что вот я его сейчас увижу. Когда больше сил не было, я пошла к доктору. Это было уже перед вечером. Звонила, звонила, никто не отвечал… Тогда я опять пошла бродить по улицам… Что же вы еще хотите от меня? Я искала, с кем посоветоваться, хотела, чтобы меня успокоили. Я не могла оставаться одна.

Ночь Надежда Васильевна провела у знакомых, а утром была арестована в Галлиполийском собрании. Полицейские нашли у нее семь с половиной тысяч франков, полсотни долларов и полсотни фунтов стерлингов. Эти деньги на суде станут доказательством ее вины.

А что произошло с генералом Миллером?

Когда генерала хватились, машина, увозившая Евгения Карловича Миллера, была уже далеко от Парижа. Связанного генерала, которому дали хлороформ, везли в портовый город Гавр. Здесь в порту на разгрузке стояло советское судно «Мария Ульянова», которое доставило 5522 тюка с бараньими кожами на общую сумму в девять миллионов франков.

Портовой команде оставалось выгрузить еще шестьсот тюков, когда «Мария Ульянова» стала готовиться к немедленному отходу. Капитан получил по радио малопонятный ему приказ принять важный дипломатический груз и немедленно покинуть порт. Так что шестьсот тюков с бараньими кожами вернулись в Россию, где их перегрузили на другой пароход и доставили на сей раз в Бордо.

Машина, покрытая пылью, подкатила к самому причалу. Стоял туман. Из машины выскочил какой-то немолодой человек и с неожиданной для его возраста прытью поднялся по трапу. Вахтенный провел его прямо к капитану. На несколько минут они остались один на один в капитанской каюте. Потом капитан стремительно прошел в рубку, а гость вернулся к трапу, чтобы помочь втащить на борт тяжелый груз. По приказу капитана с палубы убрали всех матросов.

Таможенникам предъявили документы, из которых следовало, что в ящике содержится дипломатическая переписка советского полномочного представительства во Французской республике. Дипломатическая переписка таможенному досмотру не подлежит.

Полицейское расследование быстро привело сыщиков в Гавр. Они справедливо заподозрили, что Миллера увозят на советском судне. Министр обороны Эдуард Даладье вызвал к себе советского посла и потребовал, чтобы пароход немедленно вернулся во Францию. Но 29 сентября «Мария Ульянова» дошла до Ленинграда, на следующий день Миллера доставили в Москву.

А Надежду Плевицкую обвинили в «соучастии в похищении генерала Миллера и насилии над ним». По совету своих адвокатов она утверждала, что на большевиков никогда не работала и не знала, чем занимался ее муж.

На один из допросов следователь пригласил жену генерала Миллера. Плевицкая была смущена ее присутствием и попросила следователя оставить их одних. Следователь согласился, надеясь, что беседа с давней подругой заставит Плевицкую дать правдивые показания.

— При такой дружбе, какая была между нами, как вы могли, зная, что я потеряла мужа, не заехать ко мне, не позвонить? — спросила жена Миллера.

— Почему не заехала, не позвонила? Да это все равно что спрашивать меня, почему я не бросилась в Сену. — Плевицкая зарыдала. — Вы же знаете, как я вас любила… и Евгения Карловича… Разве я могла это сделать?.. Разве мог Николай Владимирович?.. Да я бы первая донесла… Вы верите мне?

Миллер молчала.

— Сделайте так, чтобы меня выпустили, — попросила Плевицкая.

Она еще не понимала, что ее ждет суд и очень суровый приговор.

— Что же вы намерены предпринять, если вас выпустят? — спросила Миллер.

— Я поеду в Россию, к мужу…

— Как вы там его найдете?

— Я знаю, как найти… У него там два брата.

— Даже если вы его найдете, вы ничего не узнаете. Потому что его расстреляют, если он что-то скажет. И вас заодно.

— Нет, он скажет. Я велю ему, и он ответит, а я дам вам знать, где находится Евгений Карлович. Слушайте, если вы мне не доверяете, то пусть со мной пошлют инспектора.

Где же спрятался Скоблин?

Там, где ни полиции, ни контрразведке РОВС никогда бы не пришло в голову его искать. С первого этажа дома на улице Колизе, где находился штаб Русского общевоинского союза, Николай Владимирович поднялся на второй этаж, в квартиру бывшего министра Временного правительства, бывшего министра в Сибирском правительстве Колчака, видного в прошлом московского промышленника Сергея Николаевича Третьякова.

Бывший министр, обедневший и одинокий, к тому времени семь лет работал на советскую разведку. По счастливой для Москвы случайности дом, который арендовал в Париже РОВС, принадлежал семье Третьякова. Правда, сам Третьяков из семьи ушел, но его уговорили вернуться. В кабинете председателя РОВС советские разведчики ночью установили подслушивающее устройство, и несколько лет подряд бывший министр Сергей Третьяков каждодневно проводил несколько часов с карандашом в руках, надев наушники и записывая все, что ему удавалось услышать. Затем он составлял донесение и передавал его сотруднику парижской резидентуры советской разведки.

Третьяков и спрятал у себя Скоблина. Затем Николай Владимирович, которому нужны были деньги, отправился в город. Около четырех утра Скоблина видели в гараже на углу бульвара де Пресбург и Порт дэ Терн. Он искал своего дальнего родственника полковника Воробьева, но не нашел. Не застав его, пошел к своему однополчанину Кривошееву, владельцу книжного магазина. Кривошеева тоже не оказалось дома, дверь открыла его жена. Скоблин попросил стакан воды и денег взаймы, объяснив, что потерял бумажник, а нужно срочно расплатиться. Жена Кривошеева одолжила Скоблину двести франков. Теперь он бросился искать советских разведчиков, которые должны были вывезти разоблаченного генерала из Франции.

Вся французская полиция получила описание Скоблина, его надеялись перехватить на железнодорожных вокзалах и морских портах. Но напрасно… Считается, что Николая Владимировича Скоблина вывезли в Испанию, где след генерала исчезает навсегда. В Испании шла гражданская война, и говорили, что он погиб при бомбардировке. Скорее чекисты от него избавились.

Московские газеты буквально на следующий день сообщили своим читателям об исчезновении белогвардейского генерала Миллера и потом регулярно информировали о ходе поисков. Парижский корреспондент ТАСС охотно цитировал некоторые французские газеты, которые писали, что «заставить исчезнуть генерала Миллера с тем, чтобы поставить во главе белой эмиграции более подходящего для Гитлера человека, несомненно, в интересах той части белой эмиграции, которая связана с фашистской Германией. Миллер не проявлял того рвения и горячности в отношении службы Гитлеру и генералу Франко, которых хотели бы от него некоторые из главарей РОВС».

Парижский корреспондент «Известий» 27 сентября, когда Плевицкую уже арестовали, процитировал «белоэмигранта Бурцева»: «Генерал Скоблин — это новый Азеф. Я являюсь ярым врагом большевиков, но правда — прежде всего. СССР не имеет никакого отношения к этому делу. Похищение было совершено немцами. Правительственные круги Германии желали избавиться от генерала Миллера, который хотя и не был франкофилом, но все же был нейтральным».

Еще через день «Известия» сообщили: «Расследование установило, что Скоблин входил в организацию белогвардейских генералов, занимавшихся вербовкой бывших офицеров врангелевской и деникинских армий, проживавших во Франции, в Германии и на Балканах, для составления из них «русского добровольческого корпуса». Этот корпус должен был влиться в германскую армию «в соответствующий момент». Миллер, так же как и Деникин, был якобы противником открытия в Париже вербовочных пунктов. Скоблину было, по-видимому, поручено его германским начальством ликвидировать Миллера, а затем Деникина».

30 сентября «Известия» посвятили исчезновению генералов подвал на второй полосе: «Фашистские газеты объявили: «Генерал Миллер похищен представителем Советского Союза Скоблиным. Его погрузили на советский пароход и повезли в Ленинград». Действительно, как могут обойтись жители Ленинграда без генерала Миллера? Второе, удешевленное, издание дела Кутепова состряпано».

Но что бы ни писали советские газеты, мало кто сомневался в том, что агенты Москвы средь бела дня похитили в Париже и, вероятно, убили одного из вождей русской эмиграции. Еще один эпизод, ухудшивший отношения России и Запада.

Следствие по делу Плевицкой продолжалось больше года. Надежду Васильевну Плевицкую посадили на скамью подсудимых вместо ее мужа. Суд начался 5 декабря 1938 года, когда бывший председатель РОВС Миллер сидел во внутренней тюрьме НКВД в Москве, а мечтавшего занять его место Скоблина уже не было в живых.

Эмиграция обвиняла французское правительство в позорном покровительстве большевикам. Адвокат Морис Рибе, нанятый РОВС, настаивал на вызове в суд министра внутренних дел как свидетеля:

— Я утверждаю, что 23 сентября 1937 года, когда газеты сообщили об исчезновении генерала Миллера, советский полпред Потемкин был приглашен к председателю совета министров. Глава правительства посоветовал Потемкину предложить Москве передать по радио на коротких волнах «Марии Ульяновой» приказ: «Немедленно вернуться во Францию». Но министр внутренних дел доложил главе правительства, что грузовик, на котором, как можно полагать, привезли Миллера, прибыл в Гавр слишком рано — в два часа дня, и, стало быть, этот след нельзя считать серьезным. Правительство отказалось поэтому от мысли послать за советским пароходом миноносец. Только к вечеру того дня выяснилось, что грузовик прибыл в Гавр не в два часа, а между тремя и четырьмя часами. Но тогда уже было поздно действовать. Почему это произошло? Вот почему допрос министра я считаю необходимым для выяснения дела.

Адвокат Рибе утверждал, что французская полиция фактически парализовала расследование дела о похищении генерала Миллера, дабы не испортить отношения с Советским Союзом. В частности, полицейский комиссар Шовино был уволен в отставку за его рапорты, указывавшие на участие советских агентов в похищении. В министерстве комиссара распекали: «Черт знает, какой рапорт вы написали! Так можно испортить наши отношения с советским полпредством. Министр вне себя от гнева».

— В полиции работают люди сообразительные, — говорил на суде адвокат Рибе. — Они понимают волю министра с полуслова. Иначе невозможно объяснить непростительные промахи, совершенные полицией при расследовании этого дела.

Начальник полиции возражал:

— Я решительно отвергаю подозрения в том, будто полиция руководствуется какими-либо посторонними соображениями. Наша задача раскрывать преступления, кто бы их ни совершал. В дни похищения генерала Миллера я был занят другим сенсационным преступлением — убийством бывшего агента советской разведки Игнатия Рейсса, который пытался расстаться с Москвой. В течение нескольких дней мы разыскали сообщников и арестовали Лидию Грозовскую, не останавливаясь перед тем, что она занимала должность секретаря в советском торгпредстве в Париже.

После речи прокурора к присяжным обратился еще один нанятый эмиграцией адвокат — Стрельников:

— Я хочу напомнить вам, что русская эмиграция во Франции представляет собой остатки союзной армии, нашедшие убежище на союзной территории. Я хотел бы, чтобы, когда вы останетесь в совещательной комнате для вынесения вашего вердикта, вы не забыли, что именно вы должны дать понять вашим вердиктом исполнителям и вдохновителям этого преступления, что оно не останется безнаказанным, так как справедливость и равенство всегда существовали во Франции, и подобные преступления не могут совершаться безнаказанно.

Защитником Плевицкой был адвокат Максимилиан Максимилианович Филоненко, известный в эмиграции человек. При Временном правительстве в 1917 году он был комиссаром при ставке Верховного главнокомандующего в Могилеве.

— Считаете ли вы вашего мужа виновным в похищении генерала Миллера? — спрашивал Плевицкую следователь.

— Не знаю… Раз он мог бросить меня, значит, правда случилось что-то невероятное. Я не могу допустить, что он виноват, считала его порядочным, честным человеком. Нет, невозможно допустить… Но записка генерала Миллера и то, что он меня бросил, — против него.

— Умоляем вас, скажите правду!

— Не знаю. Я правду говорю. Я ничего, ровно ничего не знала.

Суд вызвал на допрос и Антона Ивановича Деникина. На вопрос судьи, не состоит ли он в родстве с обвиняемой, Деникин ответил:

— Бог спас!

Судья спросил:

— Знали вы Скоблина?

— Знал. Скоблин с первых дней участвовал в Добровольческой армии, которой я командовал.

— Знали ли вы его в Париже?

— Встречался в военных собраниях, но никогда не разговаривал и не здоровался.

— Знали ли вы Плевицкую?

— Никогда не был знаком, не посещал ее дома, не разговаривал и даже ни на одном концерте ее не был. За несколько дней до похищения генерала Миллера Скоблин познакомил меня с ней на корниловском банкете.

Прокурор Фаш спросил:

— Скоблин был у вас с визитом 22 сентября?

— Скоблин, капитан Григуль и полковник Трошин приехали благодарить меня за участие в корниловском банкете. В то время генерал Миллер был уже похищен.

— Не предлагал ли Скоблин совершить в его автомобиле путешествие в Брюссель на корниловский праздник?

— Предлагал раньше два раза совершить поездку в его автомобиле, то было третье предложение.

— Почему вы отказались?

— Я всегда… вернее, с 1927 года подозревал его в большевизанстве.

— Вы его опасались или ее?

— Обоим не доверял.

Адвокат Филоненко:

— Вы убеждены, что Скоблин был советским агентом, но доказательств не имеете?

— Да.

— Знаете ли точно, что Плевицкая была сообщницей в похищении генерала Миллера?

— Нет.

— Думаете ли, что она знала заранее о преступлении?

— Убежден, — коротко ответил генерал Деникин.

Надежда Плевицкая возбудила против себя ненависть почти всего эмигрантского Парижа.

Собравшиеся в зале эмигранты увидели Плевицкую похудевшей, бледной, с выступающими скулами, с запавшими щеками, всю в черном. Темные волосы были туго стянуты черной повязкой, на руках черные перчатки. Поникшая поза, замедленные жесты. На допросах она теряла самообладание. Участники процесса с чувством презрения и сочувствия одновременно смотрели на то умоляющую, то кидающуюся из стороны в сторону, растрепанную, кричащую, рыдающую, обезумевшую от страха женщину.

Сидевшие в зале считали, что Плевицкая избегает или не смеет смотреть на толпу русских людей, потому что чувствует их враждебность — и свое одиночество. Все против одной. Одна — против всех…

В зале присутствовало множество именитых эмигрантов. Среди почетных гостей сидел бывший министр юстиции Временного правительства Павел Николаевич Переверзев. Он был среди тех немногих, кто полагал, что в деле есть только косвенные улики, подкрепляющие обвинение против Плевицкой; и это даже и не улики, а скорее предположения, и предположения сомнительные, которые нельзя толковать непременно во вред обвиняемой.

Адвокат Российского общевоинского союза Рибе произнес пылкую и злую речь. Он обвинил Плевицкую во лжи и назвал ее соучастницей варварского преступления:

— Супруги Скоблины стали советскими агентами, получая за предательство свои тридцать сребреников. Может быть, и больше. Плевицкая сознательно участвовала в шпионской деятельности Скоблина и даже руководила им. Сегодня нужно уже платить! Плевицкая! — театрально обратился к ней адвокат. — Есть еще время сказать правду. Что вы сделали с генералом Миллером? Не видите ли вы и его, как генерала Кутепова, живым в ваших снах? Говорите!

Плевицкая молчала.

— Как тягостно это молчание! — произнес адвокат.

Адвокат Рибе ошибался. Супруги Скоблины не участвовали в похищении Кутепова, потому что стали работать на советскую разведку спустя полгода после его похищения. Но в зале не было никого, кто мог бы поправить адвоката. Впрочем, если бы такое уточнение и было бы сделано, это едва ли смягчило бы сердца присяжных.

Адвокат превзошел себя:

— Будем уважать страдания русских эмигрантов, восхищаться их верой, их идеалами. И все это предала эта женщина! Над всем этим она надсмеялась! И если мы должны удерживать наш гнев, то мы можем выразить ей все наше презрение, ибо это предательство, платное предательство. Соучастница преступления, предавшая дружбу, в момент похищения и убийства она занималась подбором новых нарядов для себя… Судите ее, господа присяжные, без ненависти, конечно, но и без пощады. Да совершится французское правосудие!

Французские присяжные склонны выносить мягкие приговоры женщинам, которые действовали под влиянием мужей. Но в деле Надежды Васильевны Плевицкой присяжные не нашли для нее смягчающих обстоятельств. Приговор: двадцать лет каторжных работ, еще десять лет после этого осужденной запрещается ступать на землю Франции.

И прокурор еще сказал, что сожалеет, что по закону не может требовать для Плевицкой большего наказания. С учетом ее возраста — ей было пятьдесят четыре года — это означало пожизненное заключение. Фактически на ней отыгрались за исчезнувшего Скоблина. Кассационный суд отказал в пересмотре дела. Президент Франции не захотел ее помиловать. Владимир Бурцев радостно написал: «Пусть гниет в тюрьме!»

Ровно за неделю до вынесения приговора Надежде Васильевне Плевицкой в Москве был вынесен негласный приговор человеку, который решил ее судьбу. 7 декабря 1938 года народный комиссар внутренних дел, генеральный комиссар государственной безопасности Николай Иванович Ежов перестал быть наркомом. Арестуют его через четыре месяца. Умрут они с Плевицкой в один год.

Бывшего генерала Миллера расстреляли 11 мая 1939 года во внутренней тюрьме Главного управления государственной безопасности НКВД. Он содержался под именем Петр Васильевич Иванов и под этим же именем был приговорен к смерти.

А бывший штабс-капитан Петр Георгиевич Ковальский, который завербовал Скоблина и Плевицкую, был расстрелян еще в 1937 году. Сменив несколько мест работы, он устроился старшим бухгалтером конторы «Главхлеб» в Ворошиловграде, где и был арестован сотрудниками управления государственной безопасности управления НКВД по Донецкой области.

В обвинительном заключении говорилось: «Из дела-формуляра Ковальского видно, что Ковальский при использовании по линии ИНО имеет ряд фактов, подозрительных в проведении им разведывательной работы в пользу Польши».

Подозрения оказалось достаточно. О том, что Ковальского провинциальные чекисты сочли польским шпионом и расстреляли, на Лубянке ничего не знали. И московские разведчики еще два года тщетно искали его по всей стране, потому что опять понадобились опытные агенты-вербовщики.

Надежда Васильевна Плевицкая умерла во французской каторжной тюрьме в 1940 году. Парижская резидентура советской разведки равнодушно передала в Центр последнее сообщение о своем агенте по кличке Фермерша: «Перед смертью ее исповедовал православный священник. Есть основания полагать, что исповедь, в которой она все рассказала, была записана французской контрразведкой с помощью скрытых микрофонов».

Поход в Индию не состоялся

26 января 1925 года, когда товарищи по партии лишили опасного для них Льва Давидовича Троцкого власти над армией, новым военным министром и председателем Реввоенсовета Республики стал Михаил Васильевич Фрунзе.

Михаил Васильевич Фрунзе родился 21 января 1885 года в городе Пишпеке Семиреченской области Туркестанского края. Мать, Мавра Ефимовна, — русская. Отец, Василий Михайлович, молдаванин, работал фельдшером в городской аптеке Пешпека. Михаил Васильевич в анкетах указывал, что родители его из крестьян, и на вопрос о собственном социальном положении отвечал: «крестьянин-интеллигент».

Отец умер рано, в сорок три года. В семье осталось пятеро детей: двое сыновей и три дочери. Мавре Ефимовне пришлось обратиться в Пишпекское общественное городское управление с просьбой выдать стипендию на образование сыновей. Собрание уполномоченных Пишпека рассмотрело обращение и назначило воспитаннику мужской гимназии Михаилу Фрунзе годовое пособие в сто двадцать рублей. Он прекрасно учился. В аттестате зрелости у него одни пятерки, поэтому он получил золотую медаль. Более того, у будущего военного министра обнаружились задатки настоящего ученого.

Михаил Фрунзе был человеком тонко чувствующим, неравнодушным к страданиям других людей. Это привело его к революционной деятельности, но помешало получить высшее образование — он окончил только три курса экономического отделения Петербургского политехнического института.

В марте 1918 года его избрали председателем Иваново-Вознесенского губернского исполкома, затем еще и председателем губернского совета народного хозяйства. 14 июля из Иваново-Вознесенска Фрунзе обратился с личным письмом к командующему войсками Московского военного округа Николаю Ивановичу Муралову, сообщая, что ярославский мятеж еще не подавлен, хотя местное начальство известило Москву, что все кончено: «Главная причина — отсутствие надежного и опытного руководителя. У отрядов не было даже связи, каждый действовал самостоятельно. В войсках началась деморализация, наблюдаются случаи грабежей… Состав окружного штаба в лице Аркадьева, по-видимому, очень слаб… Прошу лично Вас отнестись ко всей этой истории как можно серьезнее. Поставьте в известность и т. Троцкого».

Муралов, надо понимать, не только выполнил просьбу Фрунзе, поставив в известность председателя Реввоенсовета, но и положительно охарактеризовал самого Михаила Васильевича. Троцкий предложил ему самому должность военного комиссара Ярославского окружного комиссариата по военным делам.

Фрунзе отказывался. Троцкий настоял на своем. В результате Василий Платонович Аркадьев, комиссар Ярославского военного округа, был освобожден от должности. 13 августа его место занял Фрунзе. После мятежа в Ярославле управление военного округа было переведено в Иваново-Вознесенск.

В Ярославский военный округ входили восемь губерний — Архангельская, Вологодская, Владимирская, Северо-Двинская, Костромская, Иваново-Вознесенская, Тверская и Ярославская. Задача комиссара состояла в формировании новых боевых частей для Красной армии.

Активного и деятельного военкома заметили, и 26 декабря 1918 года приказом Троцкого Фрунзе был назначен командующим 4-й армией Восточного фронта. Так началась военная карьера будущего военного министра.

Он прославился взятием Крыма и Туркестана.

В конце лета 1919 года Фрунзе возглавил Туркестанский фронт. Штаб разместился в Ташкенте. Членом Реввоенсовета он попросил себе Валериана Владимировича Куйбышева. Они дружили. Со временем Куйбышев станет одним из верных сотрудников Сталина.

Огромный Туркестанский край состоял из Сыр-Дарьинской, Ферганской, Самаркандской, Закаспийской и Семиреченской областей. Основную массу населения составляли узбеки, казахи, киргизы, таджики, туркмены, каракалпаки…

В марте 1918 года Красная гвардия уже пыталась взять Бухару штурмом. При этом город грабили, женщин насиловали, мирное население убивали. Бухара поднялась против советской власти, началась резня. Погибли тысячи людей. На некоторое время ханство оставили в покое.

Но Фрунзе и Куйбышев были сторонниками насильственного свержения эмира и присоединения Бухары к Советской России. При содействии начальника особого отдела фронта Глеба Ивановича Бокия были устранены все сторонники мирных отношений с Бухарой. Чекисты Бокия соорудили дело «Бухарской шпионской организации». Дело оказалось липовое, и сами особисты признали позднее: «Следствием фактического шпионажа не установлено, а есть только намеки…»

29 августа 1919 года части Туркестанского фронта внезапно атаковали Бухару. Ее обстреливали артиллерией и даже бомбили с аэропланов. Сожженный город взяли штурмом, после чего Бухару просто разграбили. Краденое отправляли в Москву целыми поездами.

Фрунзе с помощью своих дивизий установил в крае советскую власть, присоединил к Советской России территории бывших вассалов Российской империи — Хивинское и Бухарское ханства. И подавил сопротивление так называемых басмачей — отрядов местных жителей, которые хотели сохранить свою независимость.

Войска Фрунзе действовали крайне жестоко, что, впрочем, определялось приказами сверху. 30 августа 1919 года Михаил Васильевич получил шифротелеграмму от Ленина: «Особо обсудите внимательнейше, как захватить нефть в Гурьеве, это обязательно, действуйте и подкупом, и угрозой поголовного истребления казаков, если они сожгут нефть в Гурьеве. Отвечайте скорее и точнее».

Михаил Васильевич исполнил приказ. В результате Уральско-Гурьевской операции (2 ноября 1919 — 10 января 1920 года) Туркестанский фронт восстановил советскую власть в Уральской области. Гурьев войска Фрунзе взяли 5 января 1920 года, нефть сжечь казаки не успели.

В результате успешных боевых действий на территории края в апреле 1921 года была образована Туркестанская Советская Социалистическая Республика, которая вошла в состав РСФСР. В конце 1924 года на территории Туркестана были образованы Узбекская и Туркменская союзные республики, Таджикская автономная республика, Кара-Киргизская и Каракалпакская автономные области.

Завоевывая Среднюю Азию, советские руководители строили и далеко идущие планы похода в Индию. Фрунзе рассуждал об этом как о вполне реальном деле. Осенью 1919 года в Оренбурге председатель ВЦИК Михаил Иванович Калинин проводил массовый митинг взятых в плен бывших солдат колчаковских армий, в основном казаков. Вслед за Калининым выступал Фрунзе. Он, в частности, говорил:

— Вас, казаков, дураков, бросали в эти голодные степи, чтобы вашим потом, вашей кровью защищать, прикрывать английскую Индию. Теперь вы знаете, что путь в Ташкент уже открыт, и, может быть, то, что не удалось Петру Великому и другим императорам России — их мечта о приближении к Индии, может быть, это удастся нам — измученной трудовой России. Мы взорвем английский капитал в Индии. Поэтому англичане предпринимают все усилия, чтобы не допустить соединения России с Индией…

Но индийский поход был отложен до лучших времен. Михаилу Васильевичу поручили сокрушить последний оплот Белого движения — войска Врангеля в Крыму. 3 декабря 1920 года Фрунзе был назначен командующим войсками Украины, а в январе 1921 года еще и войсками освобожденного от белых Крыма. Его должность на советском новоязе именовалась так — командвойскукр-крыма.

На этом военная карьера Фрунзе могла и окончиться. Собственно, он никогда и не думал о себе как о профессиональном военном. В феврале 1921 года Михаил Васильевич возглавил комиссию по топливу и продовольствию. Подчиненные ему войска заготавливали дрова и фураж. Летом Фрунзе назначили уполномоченным Совета труда и обороны по вывозу соли, которой не хватало всей стране. Ленин писал ему: «Главное — соль. Все забрать, обставить тройным кордоном войска все места добычи, ни фунта не пропускать, не давать раскрасть… Вы — главком соли».

28 февраля 1921 года на заседании политбюро рассматривался вопрос о топливном положении в стране. Постановили: «Вызвать немедленно в Москву тт. Пятакова и Фрунзе для переговоров с ними с целью выяснить возможность поставить одного из них во главе всего топливного дела в республике».

Фрунзе мог пойти по хозяйственной части. Но наладить топливные дела взялся Георгий Леонидович Пятаков, он стал начальником Главного управления топливной промышленности в Высшем совете народного хозяйства. Фрунзе остался на Украине. Надо сказать, что Ленин холодно относился к Фрунзе, и при жизни Владимира Ильича особых перспектив у Михаила Васильевича не было. Но все изменилось после смерти Ленина, когда началась атака на Троцкого.

Победив в Гражданской войне, многие военные теоретики гордо утверждали, что Красная армия создала свою пролетарскую стратегию. Михаил Васильевич Фрунзе исходил из того, что армия должна быть классовой, пролетарской, а военная доктрина опираться на опыт Гражданской войны.

Так думали не только Фрунзе, но и другие советские полководцы. Троцкий им возражал: не может быть какой-то особой пролетарской военной науки. Ехидно замечал: «Тот, кто думает, что с помощью марксизма можно наладить производство на свечном заводе, слабо разбирается и в марксизме, и в изготовлении свечей».

Фрунзе обижался на Троцкого, который возражал против идеализации опыта Гражданской войны, и напрасно: приятные воспоминания о лихих атаках конницы сыграют роковую роль на первом этапе Великой Отечественной.

В статье «Военная доктрина или мнимо-военное доктринерство» Троцкий призывал учить командиров проявлять инициативу на поле боя, думать самим, а не заглядывать по каждому поводу в уставы и инструкции. Многие командиры пренебрежительно относились к военной науке и учебе. Военные историки обращают внимание на то, что Троцкий от всех требовал учиться, даже на фронте в момент затишья. Доказывал, что нельзя считать огромные потери проявлением военного искусства. Критерий военного искусства — достижение наибольших результатов с наименьшей тратой сил.

23 февраля 1921 года Троцкий писал Ленину:

«Владимир Ильич.

У нас сейчас в партийно-военных кругах идет дискуссия по вопросу о военной доктрине. Думаю, что в последнем счете от дискуссии будет польза, но сейчас много ахинеи и отсебятины. В частности, против Красной Армии выдвигается обвинение в том, что в ее «военную доктрину» (вокруг этого напыщенного словечка и крутится весь спор) не входит идея наступательных революционных войн…»

Общение с профессиональными военными пошло Троцкому на пользу. Троцкий увидел, что зарождающаяся советская военная наука недооценивает оборону. Он писал, что одним «фактором наступления еще не обеспечивается успех». Армию надо учить и обороняться тоже. Надеяться на мировую революцию пока нет оснований.

Фрунзе поспешил ему возразить и даже высокомерно посоветовал Льву Давидовичу выкинуть из брошюры «рассуждения, прославляющие оборону». Сам Фрунзе писал и говорил только о наступлении. В те времена было принято по примеру Суворова клеймить оборону «подлой» и буквально «вытравливать дух обороны из Красной Армии».

Большую дискуссию вызвала статья Фрунзе «Единая военная доктрина и Красная Армия», которая появилась в июле 1921 года в первом номере журнала «Армия и революция», выпущенном штабом командующего войсками Украины и Крыма.

Михаил Васильевич исходил из неизбежности военного противоборства с капиталистическим миром: «Между нашим пролетарским государством и всем остальным буржуазным миром может быть только одно состояние долгой, упорной, отчаянной войны не на живот, а на смерть… Совместное параллельное существование нашего пролетарского советского государства с государствами буржуазно-капиталистического мира длительное время невозможно. Это противоречие может быть разрешено и изжито только силой оружия в кровавой схватке классовых врагов. Иного выхода нет и быть не может».

Михаил Васильевич Фрунзе был сторонником мировой революции, которой Красная армия обязана помочь. Он писал, что победит лишь тот, кто найдет в себе решимость наступать, обороняющаяся сторона обречена на поражение: «Самим ходом исторического революционного процесса рабочий класс будет вынужден перейти к нападению, когда для этого сложится благоприятная обстановка… Отсюда вытекает необходимость воспитывать нашу армию в духе величайшей активности, подготовлять ее к завершению задач революции путем энергичных, решительно и смело проводимых наступательных операций…»

Фрунзе доказывал, что нужна доктрина революционной наступательной войны, на основе которой Красная армия будет готовиться к войне с капиталистическим миром (см. «Отечественная история», № 2/2001). Пролетарское государство обязано с помощью пролетариата разных стран нанести поражение всему капиталистическому миру. Михаил Васильевич призывал ускорить мировую революцию с помощью вооруженных сил: «Победит лишь тот, кто найдет в себе решимость наступать…»

Троцкий решительно возразил Фрунзе. Он доказывал, что нельзя ставить перед Красной армией наступательные задачи: мировое революционное движение переживает спад, положение в России тяжелое, люди устали от войны и надо «отстоять для рабочих и крестьян возможно длительный период мира».

Да и сами красноармейцы не рассчитывают, что их заставят развязать новую войну. Поэтому, считал Троцкий, задача другая: «Мы учимся военному делу, вооружаемся, строим большую армию для того, чтобы обороняться, если на нас нападут». Конечно, Красная армия может прийти на помощь восставшим трудящимся в других странах, но ее роль будет иметь «вспомогательное значение».

Фрунзе и его единомышленников, жаждавших мировой революции и готовых разжечь ее с помощью армии, Троцкий называл «нетерпеливыми стратегами».

Михаил Васильевич настаивал: у Красной армии должна быть революционная стратегия, в основе которой наступательность и маневренность: это «совершенно ес те ственно, ибо в армии, создаваемой и руководимой пролетариатом, иного настроения, кроме активного, и быть не могло». Наступательный порыв решит исход будущих войн, потому что вражеские армии «окажутся бессильными перед сравнительно плохо вооруженным, но полным инициативы, смелым и решительным противником». Красная армия должна прежде всего учиться наступать…

Троцкий говорил, что принятие только наступательной стратегии — авантюризм, непростительная ошибка, которая приведет к колоссальным жертвам. Армия обязана учиться и обороне, к которой придется прибегнуть на первом этапе войны. Возможно и стратегическое отступление, которое позволяет выиграть время для мобилизации и развертывания собственных сил. Он считал, что не надо выдумывать какую-то особую стратегию и тактику, а надо хорошо и планомерно учить красноармейцев и создавать современную боевую технику.

Обо всем этом молчали десятилетиями. Троцкому приписывали какие-то чудовищные глупости, а между тем выяснилось, что он рассуждал разумно и точно — в отличие от «признанного военного стратега» Фрунзе. Предположения Троцкого оказались правильными, как показала Великая Отечественная…

Назначенный военным министром Фрунзе распорядился: «Необходимо поставить работу высших штабов так, чтобы Красная армия могла выполнить свои задачи на любом операционном направлении и в любом участке возможного грядущего фронта. Границы же этого фронта в ближайшую очередь определяются пределами всего материка Старого Света».

Фрунзе доказывал, что Маркс и Ленин учат пролетариат тому, что «нападение, а не защита должно стать лозунгом масс». Михаил Васильевич вообще предлагал искать ответы на все вопросы военного дела у классиков марксизма, хотя в свое время Троцкий пытался ему объяснить, что «нельзя научиться сражаться «по Марксу». Троцкий был образованным марксистом и понимал, что такое марксизм. Фрунзе не понимал и потому требовал учиться у Маркса и Ленина тому, чему они научить никак не могли.

Главная задача Красной армии, объяснял Фрунзе, — это «расширение нашей революции, укрепление диктатуры пролетариата в нашей победившей стране путем этого расширения, путем ее распространения на другие страны». Когда будут соответствующие условия, «пролетарская армия перейдет в решительное наступление».

Фрунзе продолжал утверждать: «Мы рассматриваем отступление как часть наступления… Наступление является лучшим видом обороны… Сторона, держащая инициативу, сторона, имеющая в своем распоряжении момент внезапности, часто срывает волю противника и этим самым создает наиболее благоприятные для себя условия».

В Красной армии утвердилась стратегия наступления, сокрушения врага, как тогда говорили. Война будет быстрой и маневренной. Успех решат скорость и огневая мощь. Кавалерия, танки, авиация, мощная артиллерия создадут такой напор, что сопротивление будет бесполезным. Поэтому бессмысленно учиться обороне. Нужно все силы бросить на обретение превосходства в силах и уничтожить врага первым ударом.

В проекте Полевого устава 1939 года записали: «На всякое нападение врага Союз Советских Социалистических Республик ответит сокрушающим ударом всей мощи своих Вооруженных Сил. Войну мы будем вести наступательно, перенеся ее на территорию противника. Боевые действия Красной Армии будут вестись на уничтожение с целью полного разгрома противника и достижения решительной победы малой кровью».

Цена этому пренебрежению военным искусством станет ясной летом сорок первого.

Но тогда слова Фрунзе нравились генеральному секретарю.

Сам Сталин на пленуме ЦК 19 января 1925 года сказал:

— Если что-то серьезно назреет, то наше вмешательство, не скажу обязательно активное, не скажу обязательно непосредственное, оно может оказаться абсолютно необходимым. Это не значит, что мы должны обязательно идти на активное выступление против кого-нибудь. Это неверно. Если у кого-нибудь такая нотка проскальзывает — это неправильно. Если война начнется, мы, конечно, выступим последними, для того чтобы бросить гирю на чашу весов, гирю, которая могла бы перевесить…

10 марта 1925 года Сталин писал курсантам Нижегородской пехотной школы: «Будем надеяться, что нам удастся превратить нашу Рабоче-Крестьянскую Красную Армию из оплота мира, каким она является теперь, в оплот освобождения рабочих капиталистических государств от ига буржуазии».

Сталинское письмо опубликовали только в феврале 1930 года. Иначе говоря, вождь исходил из того, что советские вооруженные силы — инструмент мировой революции. В апреле 1939 года начальник политуправления Красной армии Лев Захарович Мехлис, недавний помощник вождя, разъяснил подчиненным: в письме Сталина «изложена программа нашей Рабоче-Крестьянской Красной Армии».

Тезис «Лучший вид обороны — это наступление» усиленно пропагандировали армейские политработники, подкрепляя идеи Сталина ссылками на Фрунзе. На XVII съезде партии (зима 1934 года) Сталин говорил, что «дело идет к новой империалистической войне». Он считал, что такая война, как и в 1917 году, приведет к расширению социалистического лагеря:

— И пусть не пеняют на нас буржуа, если на другой день после такой войны недосчитаются некоторых близких им правительств, ныне благополучно царствующих «милостью божией».

В конце 1936 года Сталин пришел к выводу, что социализм в целом уже построен и нужно ставить вопрос о взаимоотношениях Советского Союза и капиталистического окружения. Классовая борьба должна продолжаться и во внешней политике. Сталин напоминал стране, что соседние страны намереваются напасть на СССР, «разбить его или во всяком случае подорвать его мощь и ослабить его».

После убийства ленинградского руководителя Сергея Мироновича Кирова начались массовые аресты. Причем арестованным ставили в вину не только троцкизм или вообще участие в оппозиции, но и обязательно работу на иностранные разведки.

1 октября 1938 года на совещании пропагандистов Сталин по существу распорядился развернуть пропаганду наступательной войны:

— Большевики не просто пацифисты, которые вздыхают о мире и потом начинают браться за оружие только в том случае, если на них напали… Бывают случаи, когда большевики сами будут нападать, если война справедливая, если обстановка подходящая, если условия благоприятствуют… То, что мы сейчас кричим об обороне, — это вуаль, вуаль.

«Красная звезда», главная газета Наркомата обороны, 21 декабря 1938 года писала: «Война СССР против врагов социалистического строя — война особого типа. Самая справедливая из всех справедливых войн, она будет войной наступательной». Главная партийная газета «Правда» писала 9 сентября 1939 года: «Наша борьба далеко еще не окончена. Нам предстоят решающие бои за окончательную победу социализма против капиталистического окружения».

Обещания принести мировую революцию на штыках Красной армии были услышаны во всем мире. И восприняты как прямая военная угроза. Значит, большевики не только пытаются подорвать мир и спокойствие изнутри с помощью местных компартий, но и намерены устанавливать повсюду социализм с помощью вооруженной силы.

Вот почему все двадцатые и тридцатые годы от Советской России пытались отгородиться и не верили вполне миролюбивым речам советских дипломатов. Слова, предназначенные для внешней аудитории, никак не соответствовали тому, что партийные руководители и военные произносили внутри страны.

Какао для голодных детей

Победа в Гражданской войне показала, что советское правительство твердо контролирует всю территорию России. Противники большевиков бежали и превратились в эмигрантов. При всей симпатии к ним западные правительства больше не могли игнорировать реальность — Россия слишком значительная страна, чтобы вовсе не поддерживать с ней отношения.

Правда, процесс признания Советской России растянулся на десятилетие. Основная часть мирового сообщества не желала иметь дело с коммунистическим правительством.

Бывший американский посол в России Дэвид Фрэнсис писал в 1922 году: «Я выступаю за искоренение большевизма, потому что это пятно на цивилизации ХХ века и вдобавок потому, что в наших интересах уничтожить его там, где он появился на свет. Я говорю о «наших интересах» с двух позиций. Во-первых, если дать большевизму разрастись в России, это приведет к беспорядкам во всех странах. Во-вторых, наш долг перед русскими людьми, которые всегда были расположены к Америке, освободить их страну от ущерба и позора, причиненных ей советской властью».

Мировая революция была для большевиков не просто лозунгом, а задачей дня. С октября 1917 года руководители новой России подталкивали своих единомышленников по всему миру к вооруженному восстанию и революционной работе, снабжали компартии разных стран деньгами и оружием. Но уже после Гражданской войны, когда Советская Россия осознала свои государственные интересы, выяснилось, что прямая и откровенная поддержка подпольной деятельности компартий ей только вредит. Попытка наладить отношения с любым государством наталкивалась на требование соответствующего правительства прекратить поставки оружия местной компартии и не призывать ее к вооруженному восстанию.

Нарком по иностранным делам Георгий Чичерин первым почувствовал необходимость умерить рвение Коминтерна. Иначе ни одна страна не согласится признать Советскую Россию. Летом 1921 года Чичерин обратился с письмом к Ленину, обращая его внимание на поведение латышских коммунистов, которые обещали поднять восстание в Риге, совершали террористические акты и нелегально доставляли в Латвию оружие. По словам Чичерина, это вредит «нашим отношениям с Латвией, так и нашему международному положению вообще». Никто же не сомневается в том, что это делается по команде из Москвы.

Политбюро обсудило послание Чичерина и приняло решение: обратить «внимание коммунистов Эстонии, Латвии и Литвы на то, что им необходимо сообразовать свою политику с особенностями международного положения РСФСР… ЦК просит коммунистов Эстонии, Латвии и Литвы проявлять наибольшую осмотрительность как во внешней, так и во внутренней политике, приняв во внимание указание ЦК РКП о том, что в настоящий момент не может быть и речи о военной помощи им со стороны РСФСР».

Интересы мировой революции все больше входили в противоречие с интересами Российского государства. Уже в феврале 1918 года на заседании ЦК, наверное, в первый раз прозвучала формула: в мировой политике «государство принуждено делать то, чего не сделала бы партия».

Она вызвала возражения: неужели сиюминутные интересы государства должны поставить крест на великой цели мировой революции? Кандидат в члены политбюро и главный редактор «Правды» Николай Иванович Бухарин провозглашал на IV конгрессе Коминтерна:

— Каждое пролетарское государство имеет право на красную интервенцию, распространение Красной армии является распространением социализма, пролетарской власти, революции.

Недоуменные вопросы обращались к Ленину, поскольку он, выдвинув лозунг всемирной пролетарской революции, сам призывал к созданию Советской республики. Это же Владимир Ильич сказал: «Как только мы будем сильны настолько, чтобы сразить весь капитализм, мы незамедлительно схватим его за шиворот».

Оправившись от обширного инсульта, в июне 1920 года президент Вудро Вильсон объявил, что американцы могут на свой страх и риск торговать с Советской Россией, но власти США не несут никакой ответственности за эти операции.

В январе 1921 года европейцы договорились покончить с интервенцией и прекратить блокаду России. Достаточно окружить ее «санитарным кордоном», то есть буферными государствами, чтобы к ним не проникал зловредный вирус анархии. Эта идея одновременно носила антинемецкий характер — хотели помешать России и Германии объединиться, хотя в ту пору союз Москвы и Берлина казался нереальным.

Президент Франции Жорж Клемансо заметил британскому премьеру Дэвиду Ллойд Джорджу:

— Мы должны присматривать за большевиками. Надо окружить их колючей проволокой, но не тратить на это деньги.

В марте 1921 года Лондон подписал с Москвой торговое соглашение, и только через три года установит дипломатические отношения.

Тяжелый неурожай 1921 года заставил Москву обратиться за помощью к международной общественности. Советскую Россию большинство государств не признавали, поэтому просьбы о помощи передавались не напрямую, а по радио.

В нашей стране известно, что сделал Международный Красный Крест под руководством норвежца Фритьофа Нансена. Но объем его помощи в несколько раз меньше той, что оказала Американская администрация помощи (American Relief Administration, сокращенно АРА).

После Первой мировой войны из различных уголков разрушенной Европы шли отчаянные призывы о помощи — мужчины остались без работы, женщинам нечем кормить детей. Министр труда (и будущий президент США) Герберт Гувер предупреждал: от голода могут погибнуть двести миллионов человек во вражеских странах и столько же в рядах победителей. Американцы колебались между уверенностью в том, что Соединенные Штаты уже сделали достаточно для победы над Германией, и желанием помочь. Победило последнее.

Президент Вильсон назначил Герберта Гувера, горного инженера из Айовы, руководить оказанием помощи странам Европы. Вильсон им восхищался. Бедняк-сирота, Гувер окончил престижный Стэнфордский университет и проложил себе путь наверх. Успешно занимался бизнесом, много заработал и охотно тратил деньги на благотворительность.

Герберт Гувер, «продовольственный диктатор Европы», получил сто миллионов долларов из США и шестьдесят два миллиона из Англии. Он открыл кухни, чтобы кормить миллион детей. Он отправлял грузы с продовольствием, одеждой и медикаментами в самые пострадавшие районы Европы.

Американцы откликнулись и на просьбу Алексея Максимовича Горького о помощи в июле 1921 года, хотя отношений между двумя странами не было.

«Несмотря на все споры, — вспоминал профессор Сэмюэль Харпер, — в Америке наблюдался большой интерес к русскому народу. Люди, вернувшиеся из России, были полны подлинного энтузиазма по отношению к этому суровому странному народу. Налицо было желание помочь России. Приходили сообщения об ужасах, которые обычно имеют место в период Гражданской войны, но эти сообщения, по-видимому, не поколебали интереса общественности к России. Вопрос заключался в том, каким образом оказать помощь».

Американская администрация первоначально обещала кормить только голодающих детей, беременных женщин и кормящих матерей. Потом стала выдавать пайки пациентам в больницах. Оценив бедственность ситуации, взялась кормить и взрослых.

Конгресс США выделил десятки миллионов долларов для закупки продовольствия, которое пароходами доставляли в советские порты. Одновременно в обратном направлении шли пароходы с российским зерном, экспортируемым в Европу. Большевики спешили доставить российский хлеб на рынок раньше, чем на рынке появится более дешевый из Северной и Южной Америки. Советские руководители хотели заработать валюту — в том числе и на мировую революцию, на помощь компартиям, а кормить собственное население должны были американцы.

Научный сотрудник Коммунистического университета им. Я. М. Свердлова И. И. Литвинов с горьким сарказмом писал тогда: «В Советской России голодают миллионы крестьян; существование советской власти в величайшей опасности. И кто же помогает голодным? Мировой пролетариат? Коминтерн, на который так надеялся Зиновьев? Профинтерн? Ничего подобного. Рабочие во всех странах собрали, быть может, двести тысяч рублей золотом. Зато американские миллиардеры жертвовали десятки миллионов золотом. Они кормят миллионы детей… Десятки докторов — буржуа чистейшей пробы — приезжают со всех стран и гибнут в борьбе с эпидемиями в голодающих районах. И детские очереди около американских столовых, и больницы, и врачи — герои-жертвы эпидемий, и поезда с американским хлебом — как это наглядно подтверждает нашу теорию о классовом характере культуры и этики в «буржуазном» обществе».

Герберт Гувер выдвинул жесткое условие: распределением помощи должны заниматься на местах его люди — местной власти не доверял. Советское правительство долго сопротивлялось, но все-таки вынуждено было принять это условие.

Советская власть брала на себя перевозки продовольствия, выделение необходимых помещений, кухонного инвентаря, топлива и содержание местного персонала (см. «Отечественная история», № 5/2007). В районах, охваченных голодом, создавался комитет помощи детям, который подбирал место для столовой и кладовой и нанимал поваров. Комитет же и составлял список остро нуждающихся. Приезжал уездный инспектор АРА, который проверял, как все организовано, и давал разрешение получать продукты.

В первую очередь американцы открывали детские столовые и снабжали продовольствием детские дома. Кормили детей в возрасте до четырнадцати лет. Сохранилось типовое меню: какао с хлебом, пудинг, рис. Американцы полагали, что это будет всего лишь добавка к ежедневному рациону. Но часто ситуация была настолько бедственной, что американский паек оказывался единственной едой, достававшейся российским детям. Многие дети никогда не видели консервированного молока и не пили какао. В Башкирии весной 1922 года кормили треть населения, докладывали местные чекисты. В Уфимской губернии — две трети населения.

Пожалуй, это была первая встреча двух народов, двух ментальностей, двух представлений о жизни.

В Россию поехали молодые американцы — вчерашние фронтовики, ковбои, искатели приключений. Потрясли их не столько ужасный голод, сколько невежество и подозрительность власти. Американцы органически не принимали фатализма, пассивности, инертности, возмущались безответственностью, неорганизованностью, бесконечными перекурами, когда нужно было много работать (см. «Вопросы истории», № 11/2003). Американцы поражались: как можно красть продукты, предназначенные для голодающих детей? Требовали гласного суда над пойманными ворами.

«В Оренбурге, — пишет доцент Бирской государственной социально-педагогической академии Наиль Вакилович Усманов, — из беженцев американцы организовали бригады по очистке города. Им регулярно выдавалась горячая пища. Не убиравшиеся в течение нескольких лет от грязи и нечистот улицы города были приведены в порядок. Такие же бригады были созданы в Орске, Илецке, Актюбинске».

А в Оренбурге работало всего семеро американцев…

Российские граждане поражались оптимизму американцев, эффективности, деловому подходу, отсутствию эмоций. Раздражались из-за того, что американцы работали и в праздники. Подозревали, что американцы зарятся на природные ресурсы Урала, раздают продукты в надежде получить концессии на золотые и платиновые прииски.

Чекисты докладывали начальству о настроениях публики: «Деятельность АРА население истолковывает как захват американцами власти в стране. Населением работа АРА принимается как продажа России американцам».

Потом настроения изменились, что зафиксировано в сводках: «Ожидают падения власти при посредстве Америки… Раз у коммунистов нет хлеба, пусть передадут завод американцам, которые будут кормить рабочих».

Число американских сотрудников в России не превышало трех сотен. Остальные были местными — работу получили больше ста тысяч человек. Служба в АРА считалась выгодной. В газете «Власть труда» (Уфа) 11 августа 1922 года воспроизвели популярные частушки:

Ванька служит в Аре —

Ходит в новой паре!

Не хочу я чаю пить,

Надоел он, право.

Буду мистера любить,

Попивать какао.

Американцам тяжело далась эта работа. Они не выдерживали стрессов, спивались. Тем более что приходилось много пить с местными начальниками, чтобы наладить отношения. Попутно американцы проводили массовую вакцинацию от тифа и холеры, обязательные для тех, кого они кормили. Прививки получали из Института Пастера в Париже. Открывали бесплатные аптеки, детей водили в баню, давали им мыло, одежду отправляли на дезинфекцию (см. «Вопросы истории», № 12/2007).

Осенью 1922 года по требованию Москвы началось сворачивание работы Американской администрации помощи. Ее работники вспоминали: «При ликвидации работы АРА на каждом шагу, в каждой деревне можно было видеть картины отчаяния бедняков при известии о закрытии столовых. С приездом инструктора все дети собирались в столовой и как скоро они слышали о закрытии, тотчас же начинали плакать и молили о дальнейшей помощи. Массу отчаяния и горя можно было видеть при ликвидации помощи там, где на нее возлагались все упования и надежды голодающих».

Соглашение об оказании продовольственной помощи включало и разрешение иностранным корреспондентам приехать в Россию. Жизнь даже в Москве показалась им некомфортной. Журналистов разместили в отеле «Савой»: голые панцирные сетки кровати, даже матрасов не было, воду и электричество включали иногда, зато в изобилии крысы. Телефоны отсутствовали (см. «Новая и новейшая история», № 5/2008).

Американские журналисты спрашивали Литвинова: не пора ли отменить цензуру? Максим Максимович ответил, что Советская Россия все равно находится в состоянии своего рода полувойны с остальным миром.

Летом 1923 года деятельность АРА полностью прекратилась. Остатки продовольствия — муку, сахар, консервированное молоко, какао — американцы оставляли губернским властям. Когда американцы уезжали, в Москве распорядились: «При отъезде АРА приветствия, благодарность, проводы могут быть устроены, но должны носить абсолютно официальный характер — от имени местных ЦИКов, СНКомов, Губисполкомов. Ни в коем случае не должно быть массовых, от имени населения благодарственных актов и выступлений».

В ведомстве госбезопасности не сомневались, что АРА — организация, «помогающая предательской работе контрреволюции». В приказе председателя ГПУ Дзержинского № 29 от 28 марта 1922 года говорилось: Американская администрация помощи состоит в основном из разведчиков и «вербует себе на службу работников из кругов бывшей аристократии, буржуазии, контрреволюционно настроенной интеллигенции и бывшего белого офицерства и через них распространяет свое влияние на широкие контрреволюционные круги населения».

Так это и осталось в советской историографии: американцы не столько помогали, сколько шпионили. Летом 1922 года американские передвижные кухни ежедневно кормили одиннадцать миллионов человек и спасли их от голодной смерти.

«Рук себе не связывать»

6 января 1922 года Верховный совет Антанты (в него входили представители Бельгии, Великобритании, Италии, Франции и Японии) по предложению британца Дэвида Ллойд Джорджа принял решение созвать в Генуе конференцию, посвященную восстановлению Центральной и Восточной Европы. На конференцию пригласили делегации поверженной Германии и Советской России.

Большевики после революции национализировали имущество не только российских, но и иностранных владельцев собственности. Это был крайне болезненный удар для многих европейцев, вложивших деньги в Россию. Они недоумевали: почему их ограбили? В Европе давно пришли к убеждению в том, что государство не имеет права лишать человека его собственности.

Дабы наладить отношения с внешним миром, нарком Чичерин предложил удовлетворить претензии иностранцев, лишенных собственности в России. Ленин поддержал было эту идею, но буквально на следующий день передумал.

В отличие от своего наркома по иностранным делам вождь мировой революции совершенно не был заинтересован в успехе международной Генуэзской конференции. Он искренне желал ей провала. 10 февраля 1922 года Владимир Ильич написал Чичерину письмо, которое никогда не публиковали при советской власти: «Архисекретно. Нам выгодно, чтобы Геную сорвали… но не мы, конечно. Обдумайте это с Литвиновым и Иоффе и черкните мне. Конечно, писать этого нельзя даже в секретных бумагах. Верните мне сие, я сожгу. Заем мы получим лучше без Генуи, если Геную сорвем не мы. Надо придумать маневры половчее, чтобы Геную сорвали не мы. Например, дура Гендерсон и компания очень помогут нам, если мы умненько подтолкнем…»

Артур Гендерсон был в те годы лидером британской Лейбористской партии. Со временем он станет министром иностранных дел и поспособствует сближению Лондона и Москвы.

Нарком Чичерин решительно не согласился с Лениным:

«Я не хозяйственник. Но все хозяйственники говорят, что нам до зарезу, ультранастоятельно нужна помощь Запада, заем, концессии, экономическое соглашение. Я должен им верить. А если это так, нужно не расплеваться, а договориться…

Вы, несомненно, ошибаетесь, если думаете, что получим заем без Генуи, если расплюемся с Англией. Заем дают не правительства с их дефинатами, а капиталисты, деловые круги. Теперь они видят в нас наилучшее возможное в данных условиях в России правительство. Но если мы будем в Генуе бить стекла, они шарахнутся прочь от нас».

Переубедить Ленина наркому так и не удалось.

Российская делегация получила указание отвергнуть все требования западных держав. Но, напутствуя дипломатов, Ленин говорил о том, что при этом не следует пугать западные державы откровенными высказываниями относительно подлинных целей Советского государства. Никаких разговоров о «неизбежных кровавых социалистических революциях». Лексика должна быть исключительно миролюбивой.

Как и следовало ожидать, в Генуе европейские державы потребовали от России признания долгов, сделанных царским правительством и Временным правительством, а также возвращения иностранным владельцам национализированной собственности.

В общем, это были элементарные условия возобновления торгово-экономических отношений и предоставления новых кредитов. Европа не требовала сразу вернуть все долги, но она говорила: признайте хотя бы, что вы все-таки взяли у нас деньги. Понятно было и требование компенсации тем иностранцам, которых лишили собственности в России: как может любое европейское правительство предоставлять новые займы стране, которая ограбила его граждан?

Нарком внешней торговли Леонид Борисович Красин, зная настроения западных держав, предложил Ленину признать долги царского правительства. Причем об их практическом возвращении пока что не было и речи. В ответ, убеждал Красин своих товарищей, европейские державы, во-первых, признают Советскую Россию и, во-вторых, дадут столь необходимые ей для восстановления экономики кредиты. Сделка очевидно выгодна России.

Ленин категорически не соглашался. Писал Чичерину: «Не берите на себя при закрытии Генуэзской конференции ни тени финансовых обязательств, никакого даже полупризнания долгов и не бойтесь вообще разрыва. Особое мнение тов. Красина показывает, что его линия абсолютно неверна и недопустима».

Годом раньше, 6–8 октября 1921 года, в Брюсселе заседала международная конференция на тему об оказании помощи голодающим. Конференция рекомендовала давать кредиты при условии «признания русским правительством существующих долгов». Речь шла о возвращении займов, полученных до 1914 года.

29 октября в «Известиях» под заголовком «Декларация о признании долгов» появилось заявление наркома Чичерина (накануне оно было передано правительствам великих держав): «Российское правительство… заявляет, что предложение признать на известных условиях старые долги идет в настоящее время навстречу его собственным намерениям… Советская республика может принять на себя эти обязательства лишь в том случае, если великие державы заключат с ней окончательный всеобщий мир и если ее правительство будет признано другими державами».

Предварительные жесткие условия сводили возможность договориться на нет.

В Генуе российская делегация тоже выдвинула заведомо неприемлемую программу: западные державы должны признать советскую власть де-юре, отказаться от требования возврата военных долгов (Антанта давала России деньги на борьбу с общим врагом Германией) и выделить России большой кредит. Что касается бывшей собственности иностранных граждан, то они могут использовать ее на основе аренды или концессий.

Эти условия западные державы отвергли. Возможность радикально улучшить отношения с внешним миром и получить кредиты на восстановление экономики не реализовалась. Шанс был упущен. Советская печать с гневом сообщала, что проклятые империалисты потребовали отказаться от всех завоеваний социализма, поскольку задались целью удушить государство рабочих и крестьян.

Чичерин, разумеется, выполнил указание политбюро. Но считал его ошибкой. Уже после Генуи Георгий Васильевич писал Ленину:

«В агитационных целях мы все, и я тоже, говорим, что от нас требовали в Генуе восстановления частной собственности. Сами мы знаем, что это не так: достаточно было напечатать боны якобы с уплатой через 15 лет, с тем чтобы никогда их не уплатить. Это повело бы к соглашению с правительствами. Кредиты — не из казны, а из кошельков частных лиц; после соглашений с правительствами, после создания доверия могут начать открываться кошельки в достаточно большом числе.

Чем же невыгодно было напечатать боны, по которым не платили бы, а соглашение имели бы? До сих пор не знаю Вашу действительную мысль… Незнание нашей основной мысли мне во всем мешает».

Ленин ответил наивному наркому в тот же день: «Общая мысль у меня: они разваливаются, мы крепнем. Если удастся, надо постараться дать шиши. Рук себе не связывать».

Чичерин, получив записку, в одиннадцать вечера вновь садится писать Ленину. Он твердо стоит на своем. В те времена еще можно было спорить с главой партии и государства: «Если «они» разваливаются, то аргумент против Вас, ибо через 15 лет мы будем настолько крепки, а «они» настолько развалены, что никто и не подумает принуждать нас к оплате. Боны имеют тот смысл, что спор переносится через 15 лет, когда соотношение сил будет иное. Я, впрочем, не сказал бы, что «они» разваливаются… Кризис идет на убыль».

Тем не менее некий шаг навстречу миру Советская Россия сделала. Выступая в Генуе 10 апреля 1922 года, Чичерин говорил о возможности сосуществования и экономического сотрудничества государств с различным общественным строем. Слова Чичерина следовало понимать так, что Советская Россия отказывается от экспорта революции и намерена устанавливать нормальные отношения со всем миром.

Но политическая практика опровергала декларации советских дипломатов.

Некоторые принципы советской внешней политики были заложены в первые же месяцы после революции. Это глубокое неуважение суверенитета других государств и презрение к международным договорам. Советские руководители исходили из того, что «пролетарское государство имеет право на красную интервенцию, походы Красной армии являются распространением социализма, пролетарской власти, революции».

У Советского Союза в двадцатых годах были две политики: государственная, которую осуществлял Наркомат иностранных дел, и коминтерновская. Призывы руководителей Коминтерна и Советского Союза к мировой революции, обещания поддержать вооруженное восстание пролетариата, откровенная помощь компартиям подрывали усилия советской дипломатии поладить с окружающим миром.

Скажем, Москва деньгами и оружием помогала немецким коммунистам, полагая, что мировая революция начнется в Германии. Одновременно Москва тесно сотрудничала с правительством Германии и с рейхсвером, который сокрушал коммунистов.

21 сентября 1922 года политбюро поручило «русским делегатам в Коминтерне предложить через германскую коммунистическую партию немецкой с. — д. партии ввиду ужасного положения, в котором находится Макс Гельц, обменять его на Тимофеева».

Инициатором был хозяин Петрограда и председатель Исполкома Коминтерна Григорий Зиновьев. Он обратился в политбюро: «Тов. Макс Гельц (член Компартии Германии) перенес две голодовки в тюрьме. Смертельно болен. Есть основание думать, что германское правительство отпустило бы его в Россию, если бы об этом попросили».

Сначала в ЦК намеревались пустить в ход межгосударственные контакты. Подготовили текст письма наркому иностранных дел Чичерину и полпреду в Германии Крестинскому с поручением «в полуофициальном порядке нажать на германское правительство в целях освобождения из тюрьмы и отправки в Россию коммуниста М. Гельца». Но потом решили действовать через Коминтерн.

Евгению Михайловичу Тимофееву, члену ЦК партии правых эсеров, в августе 1922 года был вынесен смертный приговор, когда в Москве расправлялись с политическими партиями. Смертную казнь заменили тюремным заключением.

Макс Гельц был одним из руководителей вооруженного восстания в Германии в марте 1921 года, за что его и посадили. Отпустили в 1928 году. Он уехал в Советский Союз. Женился на студентке Московского энергетического института Аде Пугавко. Один из ее сокурсников, Александр Ефимович Шейндлин, стал академиком. Он вспоминал эту яркую и живую молодую женщину.

В 1933 году Макс Гельц, купаясь в Волге, утонул. «По слухам, — писал академик Шейндлин, — его смерть не была случайной». А его вдова вышла замуж за одного из братьев Тур. Это был псевдоним популярных в ту пору драматургов, лауреатов Сталинской премии — Леонида Давидовича Тубельского и Петра Львовича Рыжея. После смерти Тубельского Петр Рыжей продолжал сочинять пьесы вместе со своей женой Ариадной Тур…

После Первой мировой войны коммунисты получили в Центральной Германии много мест в ландтагах и чувствовали себя уверенно. Партия, в которой состояли триста пятьдесят тысяч человек, имела четырнадцать депутатов в рейхстаге и пятьдесят семь в ландтагах. Коммунисты опирались на солидную систему партийной печати — тридцать три ежедневные газеты.

В 1923 году в опорных пунктах левых — в Берлине, Гамбурге, в Рурской области — начались массовые забастовки, демонстрации, формировались рабочие сотни и звучали призывы к пролетарской революции. 11 июля ЦК компартии Германии принял воззвание «К партии» с призывом к вооруженной борьбе на случай реакционного государственного переворота. На следующий день руководитель немецких коммунистов Генрих Брандлер сообщил старому соратнику — секретарю Исполкома Коминтерна Карлу Радеку: партия рассчитывает на боевую помощь со стороны Советского Союза.

Карл Бернгардович Радек — одна из самых ярких фигур в большевистском руководстве, человек острого и язвительного ума, очень образованный и циничный. Он родился во Львове, свободно владел основными европейскими языками, и в Польше, и в Германии чувствовал себя как дома. Русский он освоил уже во взрослом возрасте. После Октябрьской революции он не раз безуспешно пытался поднять вооруженное восстание в Германии, куда приезжал нелегально, где работал в подполье и даже попадал в тюрьму. Все руководители компартии Германии были его давними товарищами. Большой карьере Радека в Москве помешала изрядная доля авантюризма.

Руководители немецкой компартии настаивали на том, что промедление опасно: можно упустить время. Генрих Брандлер писал в Москву: «Напряжение царит не только в Берлине, но и по всей стране. Партия уже провела всю нелегальную подготовку и, если пойдем на решающее выступление, одержит победу».

На осень 1923 года коммунисты наметили вооруженное восстание, которое должно было начаться в Руре и Саксонии. Руководителей компартии вызвали в Москву и предложили такой план действий. Коммунисты берут власть в пролетарских районах. Федеральное правительство отправляет туда войска. Пролетарские сотни дают правительственным войскам решающий бой, побеждают, и коммунисты приходят к власти по всей Германии.

В Москве уверились, что немецкие коммунисты способны добиться успеха. Вдохновленный этой перспективой генеральный секретарь ЦК партии Сталин написал открытое письмо главному редактору газеты коммунистов «Роте фане» Августу Тальгеймеру. Письмо немцы опубликовали 10 октября.

«Грядущая революция в Германии, — писал Сталин, — является самым важным мировым событием наших дней. Победа революции в Германии будет иметь для пролетариата Европы и Америки более существенное значение, чем победа русской революции шесть лет назад. Победа германского пролетариата несомненно переместит центр мировой революции из Москвы в Берлин».

Нарком по иностранным делам Георгий Чичерин в этот момент находился в Германии. Услышав по радио о письме Сталина в редакцию «Роте фане», решил, что это фальшивка. Каково же было его изумление, когда выяснилось, что слова Сталина — подлинные. Нарком Чичерин сам занимался отношениями с Германией, считая ее не только ближайшим партнером России, но и важнейшим государством Европы. Он часто ездил в Берлин и страдал, когда партийные вожди вмешивались в международные дела, подрывая его усилия.

В Москве у руководителей Советской России уже закружилась голова. Секретарь Центральной контрольной комиссии партии большевиков Сергей Иванович Гусев, бывший начальник политуправления Красной армии, прошедший Гражданскую войну, написал записку членам политбюро: «В случае германской революции и нашей войны с Польшей и Румынией решающее значение могли бы иметь наступление наше на Восточную Галицию (где поднять восстание нетрудно) и «случайный» прорыв наш в Чехословакию, где вполне возможна революция (в «присутствии» наших двух-трех дивизий. Таким образом мы: 1) вышли бы в глубокий тыл Польше и ее участь была бы решена; 2) получили бы через Чехословакию «коридор» в Советскую Германию…»

«Слишком рано ставить этот вопрос, — ответил Сталин. — Сейчас важен другой вопрос: под каким легальным прикрытием мобилизнуть солдат, сохраняя внешность миролюбия и, по крайней мере, внешность обороны».

К пленуму ЦК Сталин набросал несколько тезисов: «Революция назрела, надо взять власть, нельзя давать власть фашистам. Поражение революции в Германии есть шаг к войне с Россией».

4 октября 1923 года в Москве политбюро наметило дату вооруженного восстания в Германии — 9 ноября. Готовили партию и Красную армию к необходимости помочь немецким революционерам. Выделили доллары для закупки оружия и обещали наладить поставки хлеба, чтобы новая власть накормила рабочих. Политбюро решило передать немецким рабочим миллион золотых марок и организовало сбор денег. Население не понимало, почему оно должно жертвовать последним ради немецких коммунистов.

Революция в Германии началась, как и предполагали ее инициаторы. Но закончилась самым неприятным для них образом. Федеральное правительство не стало ждать, когда его свергнут, и первым пустило в ход военную силу. 23 ноября 1923 года правительство Германии запретило компартию. Запрет был отменен 1 марта 1924 года.

Но разговоры о грядущей мировой революции не утихали. Тем более что руководители Советского государства всячески старались ее разжечь, особенно в Германии. Немецким коммунистам посылали деньги и оружие для организации всеобщего восстания. Советская печать сообщала, что кипит Германия, что восстали коммунисты в Болгарии.

Известный писатель Михаил Афанасьевич Булгаков записал в дневнике:

«18 октября 1923 года. Четверг. Ночь.

Сегодня берусь за мой дневник с сознанием того, что он важен и нужен.

Теперь нет уже никаких сомнений в том, что мы стоим накануне грандиозных и, по всей вероятности, тяжких событий. В воздухе висит слово «война». Второй день, как по Москве расклеен приказ о призыве молодых годов (последний 1898 г.). Речь идет о так называемом «территориальном сборе». Дело временное, носит характер учебный, тем не менее вызывает вполне понятные слухи, опасения, тревогу…

События же вот в чем. Не только в Германии, но уже и в Польше происходят волнения… Заголовки в «Известиях» — «Кровавые столкновения в Берлине», «Продовольственные волнения»… В Польше, по сообщению «Известий», забастовка горнорабочих, вспыхнувшая в Домбровском районе и распространившаяся на всю (?) страну. Террор против рабочих организаций и т. д. Возможно, что мир действительно накануне генеральной схватки между коммунизмом и фашизмом. Если развернутся события, первое, что произойдет, — это война большевиков с Польшей».

Чекисты и промышленники

В 1927 году советское руководство заговорило о возможности новой войны, ссылаясь на напряженные отношения с Китаем и Англией, хотя войной эти конфликты вовсе не грозили. Китай и Англия не имели ни желания, ни средств для войны с Советским Союзом. Но чувство страха быстро распространилось по стране.

Георгий Васильевич Чичерин тяжело болел, лечился в Германии. Из санатория «Грюневальд» отправил большое письмо Сталину, где критически оценивал некоторые внешнеполитические акции СССР. Интересен его взгляд на мир: «В наших московских выступлениях говорится, что обострилась опасность войны между капиталистическими государствами, а следовательно, и нападения на нас. Что за вздор, как можно говорить такие вещи!! Благодаря войне между капиталистическими государствами мы захватили власть и укрепились, и всякое обострение антагонизмов Германия — Антанта, Франция — Италия, Италия — Юго-Славия, Англия — Америка означает упрочение нашего положения, уменьшение всяких опасностей для нас».

Чичерин писал о ситуации в Германии: «К сожалению, Вас плохо информируют. Вы просто не знаете, как слабо то революционное движение, о котором у нас по неведению говорят…»

Чичерин дал генеральному секретарю дельный совет: «Как хорошо было бы, если бы Вы, Сталин, изменив наружность, поехали на некоторое время за границу с переводчиком настоящим, не тенденциозным. Вы бы увидели действительность. Вы бы узнали цену выкриков о наступлении последней схватки. Возмутительнейшая ерунда «Правды» предстала бы перед Вами в своей наготе…»

Но Сталин так и не побывал за границей, если не считать коротких поездок в Тегеран в 1943-м и в поверженный Берлин в 1945-м. Стремительно меняющегося мира Сталин не видел, не знал, не понимал и принужден был опираться на донесения разведчиков, послов и на собственные представления…

Советские руководители в течение долгого времени отказывались встречаться с иностранными государственными деятелями и дипломатами. Только в 1933 году в Кремле стали принимать некоторых иностранных послов. А первым европейским министром, которого приняли в Москве на высшем уровне, стал англичанин Энтони Иден, тогда лорд-хранитель печати. Ездить за границу Сталин категорически отказывался. Да и старые большевики избегали поездок за кордон.

Михаила Михайловича Лашевича, одного из руководителей военного ведомства, отправили в 1926 году в Харбин — заместителем председателя правления Китайско-Восточной железной дороги. Заграничная жизнь старому революционеру нисколько не нравилась, и этим он сильно отличался от молодых сталинских воспитанников, которые будут всеми правдами и неправдами рваться за рубеж.

4 января 1927 года Лашевич писал Серго Орджоникидзе, председателю Центральной контрольной комиссии партии:

«Президиумом ЦКК в прошлом году было принято постановление, согласно которому нам установлен размер заработной платы в 320 рублей и на расходы, связанные с представительством, в 180 рублей в месяц. Когда мне сообщили постановление, я заявил: в таком случае никаких приемов, банкетов и пр. и пр. Против этого высказались абсолютно все товарищи, и мы сошлись на одном: постепенно уменьшить количество и пышность всяких приемов и банкетов, не оскорбляя самолюбие китайцев. Но что ты поделаешь, ежели всякий прием у них связан с шампанским.

Я приехал в восемь часов утра, и на вокзале официальная встреча началась с шампанского, то же самое, когда я наносил визиты всем китайским чиновникам. И у меня при визитах всегда шампанское. Что же, кто-нибудь поверит, что мы любители этого пойла? Всем известно, что я предпочитаю водку: и дешевле, и пользительнее…

Что же получается, мало, что меня загнали в это болото — Харбин, лишили всякой общественности, не говоря уже о большем, и поставили в положение, худшее значительно, нежели в Москве. В Москве мы с женой получали вместе 400–450 рублей. Теперь я получаю 320 рублей, а ей работать нельзя…

А как я должен жить? Разве же я когда-нибудь так одевался? Визитки, фрак, смокинг, крахмальные рубахи, лакированные туфли и прочая пакость. Отказаться от этого нельзя, можно нарваться на скандал. А в Москве я щеголял в гимнастерке и шинели. В Москве я жил в Кремле, пользовался бесплатной медицинской помощью и лекарствами, а здесь за все плати. У меня квартира в десять комнат, три китайских прислуги. Мне что ли это нужно? Да ведь за это меня надо наградить орденом, за страдания, которые испытываю, попав в эту ужасную обстановку…

У меня привычки скромные, я не избалован и еще недостаточно испорчен по части мотовства и излишеств. Я выпивал и выпиваю. Но все знают, что я не любитель кабаков, а люблю выпить со своими ребятами дома. И если приходится общаться со всякой сволочью, так ведь это же подвиг. А если бы ты видел, кому мне приходится руку жать, разговаривать и даже с ними обедать — ужас…»

Ему недолго пришлось страдать на загранработе от обилия приемов, шампанского и прислуги. Как человека, некогда близкого к председателю Исполкома Коминтерна Григорию Зиновьеву, Лашевича отозвали в Москву и исключили из партии. Он покончил жизнь самоубийством и тем самым спас себя от мучений, которые выпали на долю его товарищей по оппозиции.

Впредь руководители партии и правительства старались за границу выпускать только своих. В 1930 году политбюро постановило:

«1. Временно, впредь до особого постановления ЦК: запретить командировки за границу театров, спортивных команд, делегатов на выставки, литераторов, музыкантов и т. п., а также, как правило, делегатов на научные съезды. Исключения допускать лишь в каждом отдельном случае по особому постановлению ЦК.

2. Сократить планы ведомств по заграничным командировкам, за исключением командировок на учебу, особенно жестко урезать командировки по операциям, которые могут быть проведены аппаратом торгпредств.

3. В целях сокращения сроков командировок признать необходимым выдачу заграничных паспортов на ограниченные сроки (3–6 месяцев).

4. В целях повышения ответственности ведомств запретить комиссии ЦК по выездам рассматривать командировки, не утвержденные наркомом (в промышленности — персонально утвержденные председателями объединений и уполномоченным на то заместителем председателя ВСНХ). Вместе с тем ответственность за персональный подбор командируемых возложить на одного из членов коллегии по утверждению ЦК.

5. Комиссии ЦК по выездам совместно с валютным управлением наркомата финансов разработать и в декадный срок представить на утверждение ЦК прожиточный минимум для каждой страны, куда даются командировки, а также стоимость (валютная ее часть) проезда. Размер выдачи валюты на каждую поездку утверждать в комиссии по выездам. Категорически запретить как ведомствам, так и торгпредствам под страхом уголовной ответственности производить какие-либо дополнительные выдачи валюты командируемым.

6. В случае досрочного выполнения заданий или дискредитирующего поведения командируемых представители Рабоче-крестьянской инспекции сообщают об этом полпреду и торгпреду на предмет откомандирования в Советский Союз.

7. Предоставить право полпредам по предложению представителей РКИ в 24 часа откомандировывать в Москву лиц, находящихся в заграничных командировках».

В апреле 1933 года секретарь ЦИК Авель Софронович Енукидзе, отвечавший по должности за работу академических театров, обратился к наркому по военным и морским делам Клименту Ефремовичу Ворошилову: «Прошу тебя поручить сообщить, как решился вопрос о поездке в Париж артистки Семеновой. Меня запрашивают, а я не знаю точно твоего мнения».

Речь шла об известной балерине Марине Тимофеевне Семеновой, которая в 1930 году вышла замуж за заместителя наркома иностранных дел Льва Михайловича Карахана и перешла из Ленинградского театра оперы и балета в Большой театр, где стала примадонной.

Марина Семенова, будущая народная артистка СССР, по мнению композитора Тихона Николаевича Хренникова, была «самой выдающейся балериной за все годы советского балета». Она сочетала в себе праздничность Майи Плисецкой, лиризм и поэтичность Галины Улановой. Сама Майя Михайловна Плисецкая пишет: «На Марину Семенову я бегала еще девчонкой. Наш класс числился ее поклонниками… Танцевала она ослепительно».

Ворошилов ответил Енукидзе:

«Я решительно против разрешения Семеновой поездки в Париж. Если бы появилась Семенова в Париже или в другом европейском центре, она, разумеется, сразу же затмила бы и Мессереров, и местных «наших», и ихних танцовщиц. А это значит, что вокруг нее создали бы такой шум, и такую атмосферу, что голова закружилась бы и не только у такой «девчонки», как Семенова. Зачем нам создавать лишнюю неприятность?

Ты думаешь, что она вернется. Почему так уверен? Я когда-то был убежден, что Шаляпин вернется, и поспорил об этом с покойником Фрунзе и… оказался в простофилях. Семенова может не вернуться, а этого достаточно, чтобы мы были против ее поездки».

Ворошилов, как и другие советские вожди, считал, что вправе руководить талантливой балериной и решать, где и перед кем ей танцевать. А также пребывал в уверенности, что советских людей лучше за кордон не выпускать.

Сотрудники полпредств, командированные за границу, понимали, как им повезло, и старались на людях хаять страну пребывания и вообще заграничную жизнь. Они знали, что среди слушателей обязательно окажется секретный сотрудник госбезопасности, который бдительно следит за моральным состоянием аппарата полпредства. Если советскому дипломату нравилась буржуазная действительность и он не умел это скрыть, его быстренько возвращали на родину. А многим хотелось поработать за рубежом — на родине было голодно и скудно.

В дипломаты подбирали людей из глубинки, из партийно-комсомольского аппарата, чтобы дорожили своим местом и не сбежали.

11 августа 1937 года Георгий Максимилианович Маленков, восходящая партийная звезда, заведующий отделом руководящих парторганов ЦК, докладывал Сталину: «По Вашему поручению отобрано пятьдесят работников для Наркоминдела. Все эти работники проверены в Орграспредотделе ЦК ВКП(б), а также и через НКВД. Каждого из отобранных товарищей я принимал, после чего с ними знакомился тов. Литвинов».

В 1938 году ввели новое правило: все работающие за границей должны приезжать в отпуск на родину, чтобы чекисты могли к ним присмотреться.

В решении политбюро записали:

«1. Установить, что работники заграничных учреждений СССР обязаны свой отпуск проводить в Советском Союзе.

2. Предложить наркоматам оплачивать проезд работников заграничных учреждений СССР, приезжающих в отпуск в Советский Союз».

Поначалу в Москве радовались появлению любого сколько-нибудь заметного иностранца, предлагавшего либо свое внешнеполитическое посредничество, либо участие в восстановлении разрушенной российской экономики. 17 сентября 1920 года в Москву приехал американский инженер и бизнесмен Фрэнк Артур Вандерлип. Чичерин сообщил об этом Ленину — американец предлагал заключить договор о концессиях на добычу нефти и угля, а также вылов рыбы в Приморском крае и на Камчатке. Ленин тут же ответил Чичерину: «Я вполне за переговоры. Ускорьте их».

О предложении американца Ленин с гордостью рассказывал на партийной конференции, убеждая товарищей — и, может быть, самого себя, — что внешнеполитическая блокада скоро будет прорвана.

Но капиталисты вовсе не устремились в Советскую Россию.

Нарком внешней торговли Красин писал Чичерину о работе советского правительства:

«Эти ребята как-никак держат власть в своих руках уже три с половиной года, за последние же месяцы проявляют решительное стремление поумнеть, умыться и причесаться…

При дальнейшем развитии взятой сейчас линии нашей политики внутри страны и при условии отказа от старых, не соответствующих уже более ни нашему положению, ни нашей экономической политике приемов ВЧК и НКИД (запрещение въездов, драчливые ноты, неосновательные аресты спецов, противоречащие договорам конфискации и реквизиции и т. п.), а также при условии пересмотра нашей позиции в вопросе о государственном долге (разумеется, без принятия на себя каких-либо реальных обязательств на ближайшие годы), мы вполне можем рассчитывать на получение значительной материальной поддержки от мирового капитала на экономическое развитие».

Красин считал, что восстановление экономики страны возможно только путем получения значительного внешнего займа. В январе 1922 года он добился получения краткосрочного займа в двести миллионов золотых марок от немецкого банка «Эльбфельд» на покупку машин и локомотивов в Германии.

На XII съезде партии в апреле 1923 года Красин внушал товарищам по партии:

— Главная цель нашей внешней политики есть получение кредитов, которые нам нужны для восстановления крестьянского хозяйства, для транспорта, для промышленности и для стабилизации нашего рубля.

Одновременно Красин поставил вопрос о развитии экспортных отраслей (целлюлозная и бумажная промышленность, производство марганца, добыча нефти, производство спичек, маслоделие, льноводство, зерно) для получения валюты, необходимой для того, чтобы расплатиться по долгам. Но Красин был неизлечимо болен и 24 ноября 1926 года умер в Лондоне. С его смертью из советского правительства ушел один из немногих здравомыслящих и понимающих мир людей.

В те времена считалось, что разведка и контрразведка нужны только во время войны, а в мирное время их распускали, довольствуясь обычной полицией. Немецкие спецслужбы фактически перестали существовать после поражения в Первой мировой. Соединенные Штаты Америки до Второй мировой не имели разведывательной службы и стали создавать ее с помощью англичан лишь после вступления в войну. Англичане из экономии сократили штаты спецслужб донельзя, то же сделали и французы. И только аппараты советской политической и военной разведок росли как на дрожжах.

Советская Россия считала себя в состоянии войны чуть ли не со всем миром, поэтому вполне естественно для нее было и вести подпольную войну по всему земному шару. Особенность советской разведки состояла в том, что она занималась не только сбором информации, но и уничтожением врагов советской власти, политических оппозиционеров, вынужденных покинуть Россию.

Сталин и члены политбюро пребывали в уверенности, что картина мира им ясна и понятна. От разведки требуется лишь представить доказательства их правоты. Поэтому задача номер один — следить за эмиграцией, которая в 1930 году уже не представляла реальной опасности, и выяснять, когда Польша и Румыния нападут на Советский Союз. Польша считалась главным и самым опасным врагом.

Ведомство Чичерина пыталось поладить с иностранцами и расположить их к Советской России. Чекисты же исходили из того, что все приезжающие в страну иностранцы, особенно дипломаты, — шпионы, и церемониться с ними незачем. Иностранцы прекрасно понимали, что они находятся под неусыпным наблюдением политической полиции.

30 ноября 1924 года один из самых известных чекистов Артур Христианович Артузов представил начальству «Справку о работе контрразведывательного отдела за 1923–1924 операционный год». Он рисовал картину тотального шпионажа против СССР.

«Иностранные государства, — докладывал Артузов, — ведут энергичную разведку либо через свои официальные учреждения, находящиеся на территории нашего Союза и пользующиеся правами экстерриториальности, таких учреждений в одной Москве насчитывается двадцать пять, кроме того имеется кадр иностранных корреспондентов, в число которых входят двадцать семь американских корреспондентов, занятых исключительно разведывательной работой, либо путем организации резидентур разведывательных отделов своих генштабов вне миссий.

Немцы практикуют для данной цели организацию специальных коммерческих предприятий, например: виноторговля «Конкордия», оптические магазины, через духовенство и через широкую сеть, организованную в крупнейших немецких колониях;

поляки — через католическое духовенство, организацию книжных магазинов, через торговые фирмы;

финны — почти исключительно путем посылки в СССР отдельных частных лиц, вербуемых из числа эмигрантов-белогвардейцев;

китайцы — путем организации различных объединений, как, например, «Союз китайских рабочих», китайские курильни опиума;

эстонцы и латыши — путем организации в разных местах меняльных лавок, книжных магазинов, антикварных лавок.

Существеннейшую пользу в деле организации разведывательной сети штабам иностранных государств приносят всевозможные смешанные торговые общества и концессионные предприятия («Юнкерс», «Дерлюфт», «Телеграфен-Унион», «Нунция»)…»

Сотрудничество с иностранными фирмами было выгодным для Красной армии, нуждавшейся в новой технике. Но Артузов и его контрразведчики настороженно относились к экономическому сотрудничеству с иностранцами, считали инвесторов и работавших в России заграничных специалистов шпионами.

Всего за десять месяцев 1924 года, докладывал Артузов, органами ОГПУ арестованы 926 иностранцев. Из них 110 освободили, 463 выслали, остальных отправили за решетку. За связь с иностранцами арестовали 449 человек…

Цифры — очевидно дутые. Шпионаж такого масштаба не могли себе позволить все европейские разведки, вмес те взятые. Но контрразведчики Артузова демонстрировали масштабную борьбу с иностранцами, пренебрегая возражениями хозяйственников, которые дорожили работавшими в России специалистами и иностранными концессиями.

Советские пропагандисты доказывали преимущества плановой социалистической экономики, но военно-промышленный комплекс создавался на импортном оборудовании. Военно-технические делегации разъехались по всей Европе заключать соглашения с ведущими немецкими, французскими и итальянскими компаниями о поставке техники и технологий, необходимых для военного производства.

В 1930 году на эти закупки выделили почти полтора миллиона долларов — большие по тем временам деньги. Заместитель главы военного ведомства Иосиф Станиславович Уншлихт попросил председателя ВСНХ Куйбышева выделить еще семьдесят тысяч долларов на военно-промышленный шпионаж — для получения «из-за границы агентурным путем рабочих чертежей и готовых образцов орудий… Состояние наших конструкторских организаций на сегодняшний день не может обеспечить требуемых сроков конструирования и производства новых систем артиллерийского вооружения для РККА».

Важнейшая задача разведчиков состояла в краже промышленных секретов. Разведчики похищали патенты и изобретения. Под чужим именем привозили в Советскую Россию иностранных инженеров, которые соглашались за солидное вознаграждение раскрыть секреты своей фирмы.

5 декабря 1929 года политбюро приняло постановление «О выполнении танко-строительной программы», в которой говорилось о необходимости наладить производство брони, стали, моторов, потребных для танкостроения:

«Командировать за границу авторитетную комиссию из представителей ВСНХ и Наркомвоенмора и возложить на них:

а) выбор и закупку типов и образцов танков,

б) выяснение возможностей получения техпомощи и конструкторов».

Обратились к американским конструкторам — через посредство Амторга, созданного в Нью-Йорке 1 мая 1924 года в качестве частного иностранного акционерного общества для экспортно-импортных операций с Россией.

Дипломатические отношения с Соединенными Штатами были установлены только осенью 1933 года. До этого времени Амторг исполнял функции советского торгового представительства в Соединенных Штатах. Через него оформлялась покупка тракторов, горного оборудования, автомобильной техники.

Первым председателем правления Амторга стал Исай Яковлевич Хургин, бывший член ЦК еврейской рабочей партии Бунд. Коллеги отзывались о нем как о «кристально честном человеке, пылком энтузиасте, работавшем с увлечением».

Приехав в США, Хургин был потрясен плохой работой его предшественников и запутанной бухгалтерией. Просмотрев финансовые документы, писал в Москву: «Это черт знает что такое! В списке кредиторов — К. Маркс и Ф. Энгельс на девять долларов с копейками. Мы этим господам обязаны несколько большим!» (см. «Отечественная история», № 3/2001).

27 августа 1925 года Хургин утонул вместе с приехавшим в командировку бывшим заместителем председателя Реввоенсовета Эфраимом Марковичем Склянским. Они отправились кататься на озеро около Нью-Йорка, но сильный ветер перевернул лодку…

В 1929 году к Амторгу были прикомандированы представители Наркомата по военным делам для закупок боевой техники. Американские танки оценивались невысоко. Считалось, что впереди британцы и французы. Тем не менее начальник автобронетанкового управления РККА Иннокентий Андреевич Халепский купил у американского конструктора танков Кристи колесно-гусеничный танк М-1931.

В целом эту машину нельзя назвать выдающимся достижением, но в ее конструкции был удачный компонент, за которым охотились танкостроители разных стран, — колесно-гусеничный движитель с подвеской.

Американский танк советские инженеры тщательно изучили, разработали для него другую башню, и он был принят на вооружение под названием БТ-2 (легкий быстроходный колесно-гусеничный танк). В своем кругу члены политбюро называли его «танком Кристи». 16 июня 1932 года Каганович докладывал Сталину: «Кристи — майская программа 120 штук, выполнено 30». Танк производили на Харьковском паровозостроительном заводе имени Коминтерна. Так что прародителем всего семейства танков БТ (БТ-2, БТ-5, БТ-7, БТ-7М) стал американский образец. Подвеска Кристи использовалась на всех советских танках, включая знаменитый Т-34.

Но главным партнером была Германия. Если бы в Гражданской войне верх взяли белые, Россия заняла место среди держав-победительниц и подписала бы условия Версальского мира. А Советская Россия не предъявила Германии никаких требований и не участвовала во взимании огромной контрибуции, которая подрывала и без того слабую немецкую экономику.

С санкции Ленина в небольшом городке Рапалло 16 апреля 1922 года нарком по иностранным делам Георгий Чичерин подписал сенсационный договор с Германией о взаимном признании и восстановлении дипломатических отношений. В Рапалло обе страны согласились строить отношения как бы с чистого листа и решили все спорные вопросы самым радикальным образом: они просто отказались от взаимных претензий.

Советско-германские отношения развивались по восходящей. 24 апреля 1926 года в Берлине советский полпред Николай Николаевич Крестинский и немецкий министр иностранных дел Густав Штреземан подписали договор о ненападении и нейтралитете. Обе страны согласились оставаться нейтральными, если на другую нападут, и договорились не участвовать в союзах, направленных против другой страны. Таким образом, Германия и Россия заведомо отказывались от участия в системах коллективной безопасности.

Внешняя политика России носила прогерманский характер не только в силу расчета, но и благодаря откровенной симпатии руководителей большевиков к Германии и немцам. 20 февраля 1922 года Ленин писал своему заместителю в правительстве Льву Борисовичу Каменеву: «По-моему, надо не только проповедовать: «учись у немцев, паршивая российская комммунистическая обломовщина!», но и брать в учителя немцев. Иначе — одни слова».

В Берлине вели себя крайне осторожно. Литвинов ехидно писал: «Германия старается изобразить из себя изнасилованную деву и намерена, по-видимому, шантажировать нас: ограблена-де, из родительского дома изгнали; приличные люди отворачиваются». Тем не менее взаимный интерес существовал.

Тайным военным сотрудничеством с Германией занимался нарком внешней торговли Леонид Красин. Он полагал, что ограничения, наложенные на Германию условиями Версальского мира, заставят немецкую армию искать обходные пути для развития военной техники и немцы будут платить России, если помочь рейхсверу и позволить ему создавать новые образцы боевой техники на российской территории.

Еще в сентябре 1921 года (до Рапалло!) командированные в Берлин Красин и Карл Бернгардович Радек, член ЦК и главный знаток Германии, подписали соглашение об образовании совместного «Общества по развитию промышленных предприятий».

На следующий год рейхсвер приступил к созданию на территории России объектов для испытаний своей боевой техники. Первыми в Москву приехали представители немецкой авиастроительной компании «Юнкерс», основанной профессором Гуго Юнкерсом. Вместе с ними приехали офицеры немецкой армии. Они путешествовали под чужими именами — обычная практика в то время. Немцы хотели получить концессию на производство военных самолетов (см. «Военно-исторический журнал», № 4/2001).

В январе 1923 года «Юнкерс» получил право использовать бывший Русско-Балтийский завод в Филях. Немцы должны были наладить выпуск трехсот самолетов. Половину обязалось купить советское правительство. Горячим сторонником этого контракта был Михаил Васильевич Фрунзе, который в январе 1925 года возглавил военное ведомство.

Инициатором военного сотрудничества с германской стороны стал начальник управления сухопутных сил рейхсвера генерал-полковник Ханс фон Сект (он командовал рейхсвером в 1920–1926 годах). В 1921 году в военном министерстве Германии сформировали специальную группу, которая занималась Россией. Ее представителей включили в штат немецкого посольства в Москве.

Сотрудничество с рейхсвером началось в соответствии с секретным соглашением между рейхсвером и Красной армией от 11 августа 1922 года. Соглашение позволяло Германии размещать на советской территории военные объекты и проводить испытания военной техники и обучение личного состава тех родов войск, которые были запрещены Версальским договором, в первую очередь авиации. В ответ немцы щедро делились с Красной армией военными достижениями.

С помощью немецких фирм в России производились самолеты, танковые моторы, стрелковое оружие, артиллерийские снаряды, боевые отравляющие вещества, на которые в те годы военные возлагали особые надежды. Под Самарой построили завод по производству химического оружия. Это место называлось Иващенково, потом его переименовали в Троцк — в честь первого председателя Реввоенсовета, а после высылки Троцкого, в 1929 году, на карте появился Чапаевск.

На полигонах в Шиханах и в Троцке (где после войны проводились ядерные испытания) немцы тренировались в применении химического оружия. Красноармейцы перенимали ценный немецкий опыт — именно германская армия в Первую мировую использовала отравляющие газы против французских и британских войск. К счастью, во Второй мировой войне Адольф Гитлер, сам едва не ослепший от отравляющих газов, так и не решился пустить в ход химическое оружие.

Летом 1929 года в шести километрах от Казани открылись секретные танковые курсы для советских и немецких танкистов. Военный городок, стрельбище и полигон замаскировали под курсы Осоавиахима. Слушателей было всего двадцать четыре — двенадцать танкистов от рейхсвера, двенадцать от Красной армии. Немцы прислали двенадцать танков, инструкторов и организовали учебу. Работу курсов инспектировал фанатик бронетанковых войск будущий генерал-полковник и будущий начальник Генерального штаба Хайнц Гудериан, который был поражен бесхозяйственностью в Советском Союзе и открыто говорил об этом. Гудериан командовал танковой армией, дошедшей осенью сорок первого до окраин Москвы. Каргопольские курсы закрылись в июне 1933 года. Все оборудование и танки достались Красной армии.

В общей сложности за десять лет около трехсот немецких офицеров прошли обучение в военно-учебных заведениях РККА. Американский профессор Сэмюэль Харпер, в мае 1930 года приехавший в Москву, обратил внимание на то, что многочисленные торговые атташе в немецком посольстве имеют явно военную выправку. На улицах Москвы он постоянно сталкивался с немцами, которые неуютно чувствовали себя без привычного мундира. А за городом профессор случайно набрел на учебный аэродром и заметил немцев, одетых в форму командиров Красной армии. Профессор предпочел немедленно удалиться, чтобы его не обвинили в шпионаже…

Сотрудничество с немцами было выгодным для Красной армии. Но ведомство госбезопасности крайне настороженно относилось к экономическому сотрудничеству с Германией. Немецкие партнеры приезжали в Москву тайно, чтобы не привлекать внимание французов и англичан. Сотрудники ГПУ считали их шпионами, судя по всему безосновательно. Немцам, конечно, интересно было понять, что происходит в Советской России, но еще важнее им было развивать свою армию с помощью русских. К тому же немецкая разведка после Первой мировой находилась в бедственном положении.

Наркома по иностранным делам Чичерина раздражало особое внимание чекистов к немецким партнерам. А Дзержинскому все виделось в ином свете. Своему заместителю Генриху Ягоде и начальнику иностранного отдела ОГПУ Михаилу Трилиссеру он дал такое указание: «У меня сложилось впечатление, что вообще германское правительство и монархические и националистические круги ведут работу на низвержение большевизма в СССР и ориентируются на будущую монархическую Россию… Случайно ли, что концессия «Юнкерса» фактически ничего почти делового нам не дала? Верно ли, что в этом только мы сами виноваты? Что из себя политически представляет фирма «Юнкерс» и ее аппарат?»

Основания для претензий к «Юнкерсу» были (см. «Независимое военное обозрение», № 30/2001). Скажем, советское правительство настояло на том, чтобы немецкие партнеры наладили выпуск в России алюминия, производство авиационных моторов и подготовили советский персонал, который через пять лет полностью заменил бы на производстве немцев. Это обязательство немцы не выполнили. Предполагалось, что «Юнкерс» станет производить триста самолетов в год. Но за четыре года было произведено всего сто самолетов-разведчиков Ю-20 и Ю-21 для армейской и морской авиации.

Начальник контрразведывательного отдела ОГПУ Артузов доложил Дзержинскому: концессии — это просто прикрытие для шпионов, а работающие в России немцы чуть ли не поголовно занимаются разведывательной деятельностью. Артузов предложил все эти концессии ликвидировать. Точка зрения чекистов возобладала, хотя впоследствии выяснилось, что у Артузова не было никаких оснований для подобных выводов.

26 января 1926 года нарком обороны Ворошилов обратился в политбюро: концессии нужно ликвидировать и создавать собственное производство. Чичерину оставалось только возмущаться и жаловаться. Сбылось то, о чем Красин писал Ленину еще в 1921 году, предупреждая, что главным препятствием для нормального экономического сотрудничества с западными державами являются органы госбезопасности: «Пока некомпетентные и даже попросту невежественные в вопросах производства, техники и т. д. органы и следователи будут гноить по тюрьмам техников и инженеров по обвинениям в каких-то нелепых, невежественными же людьми изобретенных преступлениях — «техническом саботаже» или «экономическом шпионаже», ни на какую серьезную работу иностранный капитал в Россию не пойдет… Ни одной серьезной концессии и торгового предприятия мы в России не установим, если не дадим каких-то определенных гарантий от произвола ВЧК».

Ленин велел ознакомить с письмом Красина всех членов политбюро. На этом дело и закончилось. Уже после смерти и Ленина, и Красина иностранных предпринимателей просто выставляли. Все их имущество переходило в полную собственность Советского государства. На тех же станках и по тем же чертежам выпускали ту же продукцию, которая отныне считалась отечественной.

Летом 1925 года немецких наблюдателей впервые пригласили на маневры Красной армии. В Берлине сделали ответный жест. Практика обмена военными наблюдателями прижилась. В 1932 году на маневрах Красной армии побывал Вильгельм Кейтель, будущий генерал-фельдмаршал и начальник штаба Верховного главнокомандования вермахта. А на немецких маневрах присутствовал будущий маршал Михаил Николаевич Тухачевский, сторонник сближения с Германией. Контакты с немецкими офицерами, санкционированные политбюро, ему дорого обошлись, хотя в Германию он ездил по специальному решению политбюро.

В марте 1933 года новый рейхсканцлер Адольф Гитлер в рейхстаге сказал, что его правительство «желает поддерживать с Советским Союзом дружественные отношения и рассчитывает на взаимность». В апреле Гитлер принял советского полпреда Льва Михайловича Хинчука, который заявил, что советское правительство также рассчитывает на дружественные отношения.

«В мае 1933 года, — говорилось в справке Штаба РККА, — в СССР приезжала группа офицеров рейхсвера для ознакомления с некоторыми заводами военной промышленности. Во главе этой группы стоял генерал Боккельберг — начальник вооружения рейхсвера. Это был ответный визит на осмотр военных предприятий военной промышленности Германии М. Н. Тухачевским. Как обычно, программа показа была согласована с правительством, утверждена Наркомвоенмором».

Немецкий генерал, вернувшись домой, составил отчет для командования рейхсвера, с которым сумели познакомиться и в Москве: «Совместная работа с Красной армией и советской военной промышленностью, учитывая грандиозность советских планов, крайне желательна не только по военно-политическим соображениям, но и по военно-техническим».

Но приход нацистов к власти постепенно свел это сотрудничество на нет. Нацисты эксплуатировали страх перед большевистской революцией, которая вслед за Россией может произойти и в Германии. В одной из первых листовок национальных социалистов говорилось: «Вы хотите дождаться, чтобы в Германии, как в России, в каждом городе начала действовать большевистская чрезвычайка? Вы хотите увидеть в каждом городе тысячи людей, повешенных на фонарях? Вы хотите увидеть трупы своих жен и детей?»

В реальности страх перед большевистской революцией в Германии быстро прошел. Но практика сталинского реального социализма создавала чудесное алиби для гитлеровцев, которые обещали спасти Германию от коммунизма. В главной нацистской газете «Фёлькишер беобахтер» было опубликовано письмо двадцати двух вернувшихся из Советской России рабочих, писавших, что страна стала адом для рабочих и крестьян. Очень скоро Адольф Гитлер устроит в Германии куда худший режим и убьет многие миллионы людей.

Вредители и иностранные разведки

Весной 1928 года в городе Шахты (Ростовская область) были арестованы пятьдесят советских и пять немецких инженеров и техников. Всех обвинили в саботаже и диверсиях. Так началось громкое «шахтинское дело», о котором страна узнала, прочитав 12 марта 1928 года газету «Известия»:

«На Северном Кавказе, в Шахтинском районе Донбасса, органами ОГПУ при прямом содействии рабочих раскрыта контрреволюционная организация, поставившая себе целью дезорганизацию и разрушение каменноугольной промышленности.

Следствием установлено, что работа этой контрреволюционной организации, действовавшей в течение ряда лет, выразилась в злостном саботаже и скрытой дезорганизаторской деятельности, в подрыве каменноугольной промышленности методами нерационального строительства, ненужных затрат капитала, понижении качества продукции, повышении себестоимости, а также в прямом разрушении шахт, рудников, заводов».

За иностранцев было кому вступиться. Арест немецких инженеров повлек за собой международный скандал. 15 марта 1928 года советскому полпреду в Берлине вручили ноту: арест германских инженеров и техников вызвал в деловых кругах «резкое возражение и чувство большой неуверенности в отношении всей совокупности экономических отношений с СССР».

Правительство Германии прекратило все экономические переговоры с советскими представителями.

Четверо из пяти немцев работали в крупной фирме «Альгемайне электрише гезельшафт». Ее руководитель Феликс Дейч был сторонником экономического сотрудничества с Россией. Он сразу же заявил немецкому послу графу Ульриху Брокдорф-Ранцау в Москве, что вообще разорвет контракты, если его инженеров не освободят. Ранцау обратился к Чичерину.

Граф Брокдорф-Ранцау, бывший министр иностранных дел Германии, вручил свои верительные грамоты в Москве еще 6 ноября 1922 года. Он был сторонником тесного сотрудничества России и Германии, которые должны вместе противостоять победителям в Первой мировой. Немецкий посол, как и Чичерин, был холостяком, не интересовался женщинами, любил работать по ночам. Они часто встречались с Чичериным за полночь и вели на французском языке беседы о литературе и философии.

Когда в Советском Союзе началось печально знаменитое «шахтинское дело», заместитель наркома Максим Литвинов находился в Берлине. Он отправил шифротелеграмму Сталину и Чичерину: «Опубликование в газетах об арестах в СССР немецких инженеров вызвало здесь всеобщее возбуждение. Повсюду в публичных местах идут разговоры об этом. Не говорю уже о сильном озлоблении в промышленных кругах. Предвижу тягчайшие последствия для наших отношений не только с Германией, но и с американским промышленным миром. Предлагаю немедленно образовать авторитетнейшую комиссию для самого срочного рассмотрения вопроса о виновности арестованных немцев, с правом комиссии допрашивать как самих арестованных немцев, так и давших против них показания русских. Во всех действиях комиссии гарантировать участие в допросах представителя наркоминдела».

Доводы Чичерина и Литвинова, которые доказывали политбюро, что суд над немцами, приглашенными работать в Советскую Россию, невероятно повредит стране, возымели действие.

10 мая 1928 года политбюро решило: «Разрешить немецкому послу Ранцау свидание с обвиняемыми по шахтинскому делу. Поручить тт. Молотову, Чичерину и Крыленко еще раз пересмотреть публикуемый акт в сторону максимального сокращения тех мест, которые касаются деятельности иностранных посольств».

Двоих немцев почти сразу освободили, трое предстали перед судом. Процесс по делу «вредительской организации буржуазных специалистов в Шахтинском районе Донбасса» начался 18 мая в Доме союзов.

Председателем Специального судебного присутствия Сталин утвердил Андрея Януарьевича Вышинского, своего любимого юриста, который любому преступлению власти придавал законный вид. После «шахтинского дела» Вышинский написал книгу, в которой, в частности, писал: «Советский суд — этот ответственнейший орган пролетарской диктатуры — должен исходить и всегда исходит исключительно из соображений государственной и хозяйственной целесообразности».

7 июля Вышинский вынес заранее утвержденный политбюро приговор: одиннадцать обвиняемых приговорили к смертной казни, остальных к различным срокам тюремного заключения. Иностранцам повезло больше. Хлопоты Чичерина и Литвинова не пропали даром. Двоих немцев оправдали, третьему дали год, но вскоре освободили.

В реальность обвинений в стране поверили почти все. За малым исключением. Серго Орджоникидзе на пленуме ЦК обрушился с упреками на так называемых «правых», то есть прежде всего на Николая Ивановича Бухарина:

— Ночью собирали политбюро по вашей инициативе после «шахтинского дела», и нам всем хотели вбить в голову, что без буржуазных специалистов нам социализма не построить. Нам принесли вырезки из речей Владимира Ильича, которыми хотели нас убедить. Более того, хотели этим терроризировать. Но ведь надо сказать, никогда Владимир Ильич не говорил, что если будет «шахтинское дело», если будет вредительство в военной промышленности, в металлургической промышленности и по всем другим отраслям промышленности, то непременно надо за этих вредителей, за всякую сволочь цепляться и доказывать, что без них мы социализма никак построить не можем.

Сомневался не только Бухарин. Когда затевалось «шахтинское дело», туда отправили комиссию, которую возглавлял член политбюро и секретарь ВЦСПС Михаил Павлович Томский.

Едва он вернулся в Москву, нарком обороны Ворошилов написал ему записку:

«Миша!

Скажи откровенно: не вляпаемся мы на открытом суде в шахтинском деле? Нет ли перегиба в этом деле местных работников, в частности, краевого ОГПУ?»

Томский счел нужным ответить, что дело ясное. Но недаром Ворошилов чувствовал, что все это было липой…

В октябре 1928 года умер известный ученый-металлург, член-корреспондент Академии наук Владимир Ефимович Грум-Гржимайло, брат знаменитого географа. Его предсмертное письмо попало в эмигрантскую печать: «Все знают, что никакого саботажа не было. Весь шум имел целью свалить на чужую голову собственные ошибки и неудачи на промышленном фронте… Им нужен был козел отпущения, и они нашли его в куклах шахтинского процесса».

Процессы такого рода играли еще и мобилизующую роль, потому что мнимых вредителей объявляли агентами и пособниками иностранных разведок: вредители вели дело к войне. На пленуме ЦК в апреле 1928 года глава правительства Алексей Иванович Рыков всерьез говорил о планах вредителей, которые будто бы орудовали в Шахтинском районе Донбасса:

— Полностью подтверждена связь этих «деятелей» с польской разведкой. Причем интересно, что они рассчитывали создать в результате вредительской работы кризис топливного хозяйства Союза к моменту завершения реорганизации польской армии, приблизительно к 1929–1931 годам. Нельзя, конечно, делать из этого вывод, что от успеха вредительской деятельности этой организации непосредственно зависит нападение на наш Союз. Наступление войны определяется, разумеется, не окончанием реорганизации враждебной нам армии или успехами вредительской организации у нас в тылу, а всей совокупностью политической обстановки в Европе и соотношением классовых сил в буржуазных государствах.

Но несомненно, что поляки имели возможность готовиться к войне с нами не только путем организации своих вооруженных сил, но и дезорганизацией нашего хозяйства, заключил Рыков. Он задался вопросом:

— Правильно ли мы поступили, что привлекли немцев к ответственности? Вообще говоря, политическая партия должна подчинять те или иные процессы вопросам политики, а вовсе не руководствоваться абстрактным принципом наказания виновных по справедливости. Если нам выгодно, то можно, конечно, и заведомых жуликов оставить на свободе. Ничего преступного, с точки зрения интересов рабочего класса, в этом нет. И к вопросу об аресте немцев нужно подходить не столько с точки зрения интересов нашей уголовной практики или принципа «справедливости», сколько с точки зрения нашей «большой» политики.

Нам казалось, что, поскольку у иностранных специалистов, привлекаемых к работе у нас, выходит «смычка» с заговорщиками против советской власти, то где-нибудь надо ударить так, чтобы в другой раз было неповадно, заявил Алексей Рыков. Не подозревал он, конечно, что через несколько лет и его самого выведут на такой же липовый процесс и расстреляют…

На пленуме ЦК об опасности вредительства предупреждал и Андрей Александрович Жданов, секретарь Нижегородского губкома:

— Мы в нашей губернии, за последние месяцы в особенности, имеем целый ряд случаев поджогов и аварий, из которых мы считаем не все случайными. Мы имеем целый ряд пожаров, в частности на Сормовском заводе, имеем целый ряд аварий, участившихся в последнее время, когда наиболее важные, жизненные части предприятий, выводятся из строя, как-то: трансформаторы, шкивы, электромоторы и так далее и тому подобное. Тут, несомненно, имеются и не случайные причины.

Мы установили такие вопиющие факты, что на заводах, где мы обследовали противопожарную охрану, перед пожарным сараем, в котором находились машины, имелась неразметенная куча снега, которая в случае пожара не давала возможности вывести машины из сарая. В другом месте вода в бочках оказалась замерзшей, в третьем месте дежурные спали, рассказывал Жданов.

Слушавший его с изумлением Станислав Викентьевич Косиор, секретарь ЦК, откликнулся с откровенной издевкой:

— Это тоже вредительство, когда дежурные спят?

Но, похоже, один Косиор сообразил, что Жданов, сам того не желая, наглядно показал: мифическое вредительство есть на самом деле элементарное разгильдяйство и неспособность справиться со своими обязанностями.

От Станислава Косиора, которого смущали притянутые за уши обвинения, Сталин со временем избавился — расстрелял в 1939-м. А на точно следовавшего партийной линии и сметливого Андрея Жданова обратил внимание и вознес его на вершину власти.

С «шахтинского дела» начались совершенно одинаковые процессы. Они должны были показать стране, что повсюду действуют вредители, они-то и не дают восстановить промышленность и вообще наладить жизнь. А вредители — бывшие капиталисты, дворяне, белые офицеры, старые специалисты. Они не случайно поддерживают связи с иностранными посольствами. Все они — агенты империалистических разведок, готовящих военную интервенцию.

11 ноября 1930 года в московских газетах было опубликовано обширное обвинительное заключение по делу контрреволюционной организации «Союз инженерных организаций» («Промышленная партия»). Самым известным из обвиняемых был профессор Леонид Константинович Рамзин.

Советские люди узнали, что Объединенное государственное политическое управление выявило наконец центр всей вредительской деятельности в стране.

«Промпартия», согласно этому документу, объединила «все отдельные вредительские организации по различным отраслям промышленности и действовала не только по указаниям международных организаций бывших русских и иностранных капиталистов, но и по прямым указаниям правящих сфер и генерального штаба Франции по подготовке вооруженного вмешательства и вооруженного свержения Советской власти».

Деятельностью вредителей из-за рубежа руководил, утверждали чекисты, Торгпром — находящееся в Париже объединение «крупнейших заправил дореволюционной промышленности, поставившее своей задачей политическую работу по борьбе с Советской властью за возвращение своих бывших предприятий». Руководители Торгпрома Денисов и Третьяков значились в списке кандидатов на пост министра торговли и промышленности в будущем правительстве России.

Трагическая ирония состояла в том, что к моменту начала процесса над «Промпартией» эмигрант Сергей Николаевич Третьяков уже два года работал на советскую разведку под псевдонимом Иванов.

Причем Сергей Николаевич подробно описал для советской разведки реальное состояние Торгпрома: «В настоящее время Торгово-промышленный союз (Торгпром) не имеет никакого значения, он захирел, денег у него нет, находится он в маленьком помещении, служащих трое, да и те не знают, получат ли они жалованье первого числа».

Работавший с ним сотрудник советской разведки получил указание из Москвы: «Необходимо, чтобы он выяснил, существует ли, и если да, то в каком виде, тот центр, который объединяет и руководит деятельностью вредителей. Мы полагаем, что Торгпром таким центром не является».

Эта фраза из письма Иностранного отдела ОГПУ дорогого стоит: через несколько месяцев в обвинительном заключении по делу «Промпартии» именно Торгпром будет назван главным центром вредительства в СССР. Иначе говоря, чекисты знали, что к чему, но продолжали сооружать абсолютно липовое дело.

Но именно этого ждали от чекистов. Сталин собственноручно потребовал от председателя ОГПУ Вячеслава Рудольфовича Менжинского, чтобы арестованные по делу никогда не существовавшей «Промпартии» дали показания о связях с европейскими правительствами во имя подготовки вторжения в Советский Союз.

Во время процесса «Промпартии» в Париже сотрудник советской разведки встретился с Сергеем Третьяковым, который изумленно сказал:

— Должен вам заметить, что вы совершаете ошибку. Ту работу, которую вы приписываете Торгпрому, он не ведет. Я до начала процесса даже не слышал о «Промпартии».

— И ни с кем из этих людей не виделись? — спросил советский разведчик.

— Нет, — ответил Третьяков. — Я читал в ваших газетах, что мне приписывают оказавшиеся на скамье подсудимых люди, но все это плод их фантазии.

Страх перед интервенцией, подготовляемой Францией, продолжал Третьяков, ни на чем не основан. Бриан, министр иностранных дел, — сторонник мира. Кто же будет против вас воевать? Югославия? Нет. Италия? У нее нет никаких интересов в этой части Европы. Германия? В нынешней ситуации и речи быть не может. Чехословакия? Нет. Так кто же?

25 ноября 1930 года в Москве начались заседания Специального присутствия Верховного суда СССР. Председательствовал все тот же Андрей Януарьевич Вышинский. Все восемь обвиняемых безоговорочно признали свою вину. Они нарисовали грандиозную картину разрушения «вредителями» экономики страны, создавая Сталину роскошное алиби, которого хватило на десятилетия.

На вечернем заседании 4 декабря после окончания судебного следствия специальное присутствие перешло к прениям сторон. Первым слово было предоставлено государственному обвинителю. По классическим правилам Николай Васильевич Крыленко должен был проанализировать доказательства и улики, подтверждающие преступную деятельность обвиняемых. Ему уже было известно: за рубежом с изумлением констатировали, что на процессе не представлено ни единого доказательства!

— Какие улики вообще могут быть? — задавал сам себе вопрос Крыленко. — Есть ли, скажем, документы? Я спрашивал об этом. Оказывается, там, где они были, там документы уничтожались.

Преступник, естественно, уничтожает улики. А почему он преступник? Потому что арестован и сознался, объясняет обвинитель. Ни с того ни с сего ОГПУ не арестовывает…

Но Крыленко лихо выбросил свой главный козырь:

— Но все же не все документы были уничтожены. В материалах, касающихся деятельности текстильной группы, имеются письма Третьякова Лопатину и Лопатина Третьякову.

Лопатин умер в 1927 году, за три года до процесса, поэтому он не попал на скамью подсудимых, но на процессах его фамилию называли среди главных вредителей.

Московские газеты приходили в Париж с опозданием. 11 декабря в советское полпредство доставили газеты с обвинительной речью Крыленко. Один из руководителей парижской резидентуры, занимавшийся Третьяковым, решил почитать газету на сон грядущий. Когда он добрался до фразы о письмах Третьякова, то буквально похолодел (так и написано в шифровке, которая хранится в архиве российской внешней разведки).

Утром он отправил письмо в Центр: «Почему, принимая решение о том, чтобы Крыленко сделал на процессе такое заявление, вы не сочли нужным предупредить нас? Если бы нас поставили в известность, мы бы успели подготовиться: или порвать все отношения с «Ивановым», раз таково решение центра, или, если центр, несмотря на заявление Крыленко, рвать с ним не намерен, то предупредить самого «Иванова». Ведь ему предстоит осветить Торгпрому, каким образом его переписка с Лопатиным попала в руки ОГПУ».

Но в Иностранном отделе ОГПУ ничего поделать не могли. Процесс по делу «Промпартии» был куда важнее судьбы какого-то агента.

7 декабря 1930 года был вынесен приговор по делу придуманной чекистами «Промпартии». Восемь крупных инженеров и руководителей промышленности были признаны виновными как «главари подпольной контрреволюционной шпионско-диверсионной» организации, по сговору с Западом занимавшейся вредительством в советской промышленности.

Всех подсудимых приговорили к расстрелу, но президиум ЦИК, учитывая их «полное признание» в совершенных преступлениях, заменил высшую меру наказания десятилетним тюремным заключением. Эти люди так убедительно сыграли свою роль, сидя на скамье подсудимых, что получили обещанную награду: их не убили.

Суд над «Промпартией» стал первым процессом, который поразил мир полным признанием обвиняемых. На шахтинском процессе обвиняемые еще пытались защищаться и доказывать свою правоту.

Объективных доказательств вины подсудимых представлено не было. Поверить словам прокурора было невозможно. Но почему же подсудимые все покорно приняли? Мировое общественное мнение было в тупике, систему советского правосудия мало кто понимал.

Голодомор

Гражданская война завершилась полной победой большевиков. Но крестьянские восстания продолжались, и у большевистских вождей не было ощущения, что они покорили Украину. Многие украинские политики и историки считают голодный мор на Украине в начале тридцатых годов актом геноцида, то есть сознательного уничтожения Москвой украинцев. Есть ли основания для таких оценок?

Большой голод стал прямым следствием сталинской политики коллективизации и раскулачивания, что подорвало производительные силы деревни.

Сталину мало было того хлеба, который собирался нормальным образом продать государству справный хозяин. Вождь пожелал отобрать у крестьян весь хлеб! И опасность войны, «вредительство» были прекрасным предлогом для проведения хлебозаготовок и подавления оппозиции.

Зерно нужно было для того, чтобы расплатиться с огромным внешним долгом. Чекисты по всей стране отбирали у населения валюту и золото. Продавали за границу музейные ценности. Но этим не расплатишься. Единственный экспортный товар — зерно; его и гнали за границу — в те месяцы, когда люди умирали от голода. Крестьяне не хотели умирать, не отдавали хлеб, и государство объявило им войну. Сталинское руководство заявило, что хлеб в деревне есть, но враги, то есть кулаки, его прячут.

«Власти фактически действовали как шайка разбойников, которая вторглась в чужую страну, — отмечает известный историк Олег Витальевич Хлевнюк. — Многочисленные документы, которые открылись в последние годы, рисуют ужасную картину насилия над деревней. У голодающих крестьян отбирали последнее имущество и выгоняли из домов».

А иностранным корреспондентам запретили без разрешения уезжать из Москвы. Главное было — скрыть реальные масштабы голода от окружающего мира, отмечает профессор Уссурийского педагогического университета Константин Теодорович Тихий («Новая и новейшая история», № 5/2008). Журналисты конечно же знали, что происходит. Но не все рисковали писать.

В апреле 1933 года в Москве устроили судебный процесс по делу британской компании «Метрополитан — Виккерс», которая поставляла электротехническое оборудование для электростанций и столичного метро. Советских и британских сотрудников обвинили в «шпионаже» и «вредительстве». К суду было приковано мировое внимание, от корреспондентов в Москве требовали ежедневных ответов. Но заведующий отделом печати Наркомата иностранных дел Константин Александрович Уманский по-свойски объяснил иностранным корреспондентам: те, кто пишет о голоде в Советском Союзе, доступ в зал суда не получат.

Поэтому о голоде сообщали только те, кто уезжал и не собирался возвращаться. Остальные старались не злить советскую власть. Так, корреспондент «Нью-Йорк таймс» Уолтер Дюрранти писал, что в азиатской стране России коммунизм стал «гальванизирующей силой», а советские руководители «честно пытались создать дисциплинированную и уважающую себя нацию из орды вновь освобожденных рабов».

В сентябре 1933 года Дюрранти позволили поехать на Северный Кавказ. Он описал рынки, полные продуктами: «Даже ребенку ясно, что здесь не голод, а изобилие». Его лояльность была замечена. Ему дважды давал интервью Сталин. И только десять лет спустя американский журналист описал то, чему он был свидетелем…

Сталин считал, что на Украине хлебозаготовкам мешает «заговор петлюровцев», которые сохранили в подполье свои кадры. Они и саботируют хлебозаготовки. Весной тридцатого года украинские крестьяне восстали против колхозов, а Сталин трактовал их возмущение как очередную войну против советской власти. Антикрестьянские настроения вождя усиливались страхом перед активизацией украинского национального движения.

«Украинские крестьяне, — отмечают историки, — находились под двойным подозрением — и как крестьяне, и как украинцы, в то время как русские крестьяне находились под подозрением только как крестьяне».

На Украине просто не было того количества хлеба, который Сталин распорядился собрать. Но вождь ничего не желал слышать. Он требовал вести хлебозаготовки любыми средствами.

«Он хотел получить «свой» хлеб, — пишет Олег Хлевнюк, — и Сталина не интересовало, сколько крестьян в результате реквизиций умрет от голода… Крестьянство рассматривалось как реакционная и в силу своей многочисленности крайне опасная сила, препятствие на пути социалистического строительства, класс, исторически обреченный на вымирание».

Вот почему государство не оказало голодающей деревне даже минимальную помощь. Но не только на Украине. В распоряжении историков нет документов, свидетельствующих о том, что хлеб специально забирали для того, чтобы уморить украинцев. Изъятие хлеба обернулось такой же катастрофой и для Казахстана.

Во время коллективизации у кочевников-скотоводов отбирали единственное средство пропитания — скот. Люди умирали от голода. Скот в колхозах пал без кормов и без ухода. По статистике в 1928 году в Казахстане насчитывалось в общей сложности сорок миллионов голов скота. К 1933 году осталось всего пять миллионов голов! Из-за голода и последовавшей за ним эпидемии тифа погибли миллион семьсот тысяч человек. Это сорок процентов всего казахского населения. Еще несколько сотен тысяч казахов бежали в соседние Китай, Монголию, Афганистан, Иран, Турцию… Всесоюзная перепись населения 1926 года зафиксировала численность казахского населения — 3 миллиона 628 тысяч человек. Перепись 1939 года показала: казахов осталось около двух миллионов.

Голодающие крестьяне пытались украсть немного зерна, чтобы накормить детей. И тут уже вступало в действие ведомство госбезопасности, ОГПУ. 7 августа 1932 года появился один из самых варварских законов сталинского времени — так называемый «закон о пяти колосках». Это было постановление ЦИК и Совнаркома «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности».

Постановление, принятое для борьбы с голодающим крестьянством, приравнивало хищение государственной и общественной собственности к преступлениям, за которые приговаривают к смертной казни. Причем тройкам ОГПУ разрешили приводить в исполнение смертные приговоры без утверждения их комиссией политбюро. В 1932 году по закону от 7 августа вынесли тысячу смертных приговоров. Столько же казнили за первую половину 1933 года.

В 1933 году ввели паспортную систему, чтобы контролировать передвижение населения. Постановление Совнаркома от 28 апреля 1933 года о выдаче паспортов запрещало выдавать их «гражданам, постоянно проживающим в сельских местностях», то есть крестьянам, с тем чтобы не дать им возможность уйти из деревни. Крестьянина советская власть фактически держала на положении крепостного. Этот запрет был отменен только в 1974 году!

Ситуация в промышленности была не лучше, чем в деревне. Деньги вкладывали в незавершенное строительство, в то время как действующие предприятия не получали сырья и оборудования. Финансовая система разрушилась. Правительство подняло цены, ввело обязательные займы и печатало ничем не обеспеченные деньги. Продовольствие выдавали по карточкам. Магазины опустели. Продукты продавались только в магазинах Торгсина (Всесоюзного объединения по торговле с иностранцами), где принимали как валюту, так и золотые кольца, коронки, крестики, браслеты.

Голод 1932–1933 годов унес от четырех до пяти миллионов жизней. И вот что потрясает! Члены политбюро, как показывает анализ поступавших к ним документов, были прекрасно осведомлены о масштабах голода, о страданиях людей. Но историки отмечают, что не найдено ни одного документа, в котором Сталин и другие руководители страны хотя бы сожалели о смерти миллионов сограждан.

Борис Иванович Стукалин, который в доперестроечные годы был заведующим отделом пропаганды ЦК КПСС, уже на пенсии вспоминал:

«Даже сейчас, много десятилетий спустя, не могу без содрогания вспоминать о том, чему был свидетелем летом и осенью 1933 года. В стране разразился страшный голод. Городские жители получали хлеб по карточкам… Во многих же районах, где случился неурожай, а последние запасы зерна были изъяты государством, наступило настоящее народное бедствие. Миллионы людей хлынули в города в надежде устроиться на работу, чтобы получать хлебную карточку или продержаться за счет подаяний…

В те дни мне встречались десятки этих несчастных. Многие уже ничего не просили, а просто лежали на земле, прислонившись к стене дома или забору, и с мольбой смотрели на прохожих. Страшно было видеть их распухшие ноги, изможденные, потемневшие лица… Люди умирали тут же на улицах и подолгу оставались лежать неубранными.

Эти жуткие картины потрясли детское сознание, и я уже никогда больше не испытывал такой душевной боли, чувства неосознанного протеста против страшной несправедливости и кошмарной нелепости происходящего. Даже во время войны, когда приходилось видеть всякое, смерть людей не воспринималась с такой остротой, с таким щемящим ощущением беспомощности и какой-то смутной вины, как гибель людей на улицах Тамбова. Голодающие не только заполняли улицы, они наводняли дворы, ходили по квартирам, вымаливая хоть немного любой еды. Ходили больше женщины с детьми. Увы, подавали им редко и скупо, ибо многие тамбовчане сами страдали от недоедания».

Но понятно, почему возникло предположение, что украинцев губят сознательно. Голод на Украине был страшный.

Детский писатель Корней Иванович Чуковский осенью 1932 года записал в дневнике:

«Вчера парикмахер, брея меня, рассказал, что он бежал из Украины, оставил там дочь и жену. И вдруг истерично:

— У нас там истребление человечества! Истреб-ле-ние чело-вечества. Я знаю, я думаю, что вы служите в ГПУ, но мне это все равно: там идет истреб-ле-ние человечества. Ничего, и здесь то же самое будет. Я буду рад, так вам и надо!»

12 марта 1933 года киевские чекисты информировали Центр: «В ряде случаев людоедство переходит даже «в привычку»… В пораженных людоедством селах с каждым днем укрепляется мнение, что возможно употреблять в пищу человеческое мясо. Это мнение распространяется особенно среди голодных и опухших детей».

В мае местные органы госбезопасности и прокуратуры получили секретное письмо ОГПУ, союзной прокуратуры и Наркомата юстиции: «Ввиду того, что существующим уголовным законодательством не предусмотрено наказание для лиц, виновных в людоедстве, все дела по обвинению в людоедстве должны быть переданы местным органам ОГПУ».

На Украине массовая коллективизация и реквизиции хлеба вызвали волну крестьянских восстаний. В семидесяти трех сельсоветах восставшие крестьяне просто свергли советскую власть. Особые отделы — органы госбезопасности в вооруженных силах — фиксировали пугающий рост недовольства среди украинцев-красноармейцев: «В частях Украины отмечается национальная рознь между украинцами и великороссами, имеются шовинистические группировки, агитирующие за «незаможнюю Украйну» и стремящиеся дискредитировать партработников, комсостав и Советскую власть».

В Москве были крайне обеспокоены масштабами крестьянского недовольства на Украине. Ощущали шаткость своей власти. Боялись соседней Польши, которая в Гражданскую пришла на помощь независимой Украине — и две армии воевали вместе.

Сталин писал своему ближайшему помощнику — члену политбюро и секретарю ЦК Лазарю Моисеевичу Кагановичу: «Если не возьмемся теперь же за выправление положения на Украине, Украину можем потерять. В Украинской компартии (500 тысяч членов, хе-хе) обретается немало (да, немало) гнилых элементов, сознательных и бессознательных петлюровцев, наконец — прямых агентов Пилсудского. Как только дела станут хуже, эти элементы не замедлят открыть фронт внутри (и вне) партии, против партии».

Мнение вождя мгновенно обретало силу закона.

Политбюро в 1934 году постановило:

«1) Переселить с западных приграничных районов Украины в восточные ее окраины (Старобельская и т. п.) 7–8 тысяч хозяйств ненадежного элемента.

2) Обязать НКВД выслать в порядке репрессии с западных приграничных районов 2000 антисоветских семейств».

Агентов Юзефа Пилсудского на Украине не было, но украинцы за пределами СССР знали и говорили о том, что происходит на Советской Украине. Вот тогда в Европе услышали это страшное слово «голодомор». Советские лидеры предстали в облике настоящих живодеров. В ответ советская пропаганда еще злее писала о клевете западных изданий, усиливая у людей ощущение западного заговора против страны.

Сталин в своем кругу на пленуме ЦК подвел итог:

— Раньше международный капитал думал опрокинуть советскую власть в порядке прямой военной интервенции. Попытка не удалась. Теперь он старается и будет стараться впредь ослабить нашу хозяйственную мощь путем невидной, не всегда заметной, но довольно внушительной экономической интервенции, организуя вредительство, подготавливая всякие «кризисы» в тех или иных отраслях промышленности и облегчая тем самым возможность будущей военной интервенции. Ни о каких случайностях не может быть речи. Одно из двух: либо мы будем вести и впредь революционную политику, организуя вокруг рабочего класса СССР пролетариев и угнетенных всех стран, и тогда международный капитал будет нам всячески мешать в нашем продвижении вперед; либо мы откажемся от своей революционной политики, пойдем на ряд уступок международному капиталу, и тогда международный капитал, пожалуй, не прочь будет «помочь» нам в деле перерождения нашей социалистической страны в «добрую» буржуазную республику…

Сталин обратился к собравшимся в зале членам ЦК:

— Америка требует, чтобы мы отказались принципиально от политики мировой революции, уверяя нас, что все пошло бы хорошо, если бы мы пошли на такую уступку. Что же, товарищи, может быть, пойти на эту уступку?

Зал бурно отреагировал:

— Нет!

Рузвельт и Литвинов, или Разговор о религии и атеизме

Отношение Соединенных Штатов к Советской России было сформулировано сразу после Гражданской войны: американское правительство не намерено признавать советское правительство, которое не представляет в полной мере волю народов России. Об этом свидетельствует роспуск Учредительного собрания и тот факт, что большевики не допустили всенародных выборов. О безответственности лидеров советского правительства свидетельствует их отказ признать обязательства России перед другими странами. И наконец, тот факт, что эти лидеры злоупотребляют привилегиями дипломатических представительств, используя их в качестве каналов для распространения революционной пропаганды…

В январе 1921 года советская миссия была выслана из США после двухлетних бесплодных попыток договориться. 4 марта 1921 года Вудро Вильсона на посту президента сменил Уильям Гардинг, бывший издатель городской газеты и сенатор от штата Огайо.

— Я не гожусь для этой работы и не должен был здесь оказаться, — констатировал Гардинг, оказавшись в Белом доме.

31 марта 1921 года советское правительство предложило ему подписать соглашение между двумя странами. Оно было отвергнуто. Хотя президент Гардинг не был ястребом. Он отправил американцев спасать русских от голода в конце 1921 года. Подписал декларацию об окончании войны с Германией. Помиловал видного американского социалиста Юджина Дебса, отбывавшего десятилетний срок, и даже пригласил его в Белый дом.

Энн Рузвельт Лонгворт, дочь покойного президента Теодора Рузвельта и жена влиятельного конгрессмена-республиканца из Огайо, побывала на вечеринке в Белом доме. Она обнаружила в президентском кабинете всех дружков Гардинга, начиная с министра юстиции, огромное количество бутылок с виски любых сортов, игральные карты и фишки, словом, атмосферу полного расслабления.

— Гардинг не был плохим человеком, — заметила она. — Он имел несчастье окружать себя сомнительными персонажами.

Президент привел с собой в правительство многих старых приятелей. Самый близкий из них, руководитель его избирательной кампании Гарри Догерти, стал министром юстиции. Два видных сенатора-республиканца отговаривали президента от этого назначения. Гардинг к ним не прислушался. Отрезал:

— Догерти — мой лучший друг. Он сказал мне, что желает стать министром юстиции. И, видит бог, он им станет!

22 августа 1921 года Эдгар Гувер был назначен заместителем начальника Федерального бюро расследований, а подчиненный ему разведывательный отдел вошел в состав бюро. В том же году умер отец Гувера — как тогда говорили, от «меланхолии». В реальности он страдал от депрессии, что стоило ему потери работы и ускорило его смерть. Гувер жил с матерью, пока она не умерла. Близким помощникам говорил, что не женится из страха, что неудачный брак сломает ему жизнь. Племянница Гувера, которая очень хорошо его знала, как-то заметила:

— Мне иногда кажется, что он действительно боялся слишком близких отношений с людьми.

Эдгар Гувер оказался неплохим организатором. Но, пожалуй, его главное качество — невероятное терпение и умение ждать.

На борьбу с коммунизмом Гувер мобилизовал всех — своих агентов, различные спецслужбы, полицию. Он считал, что красные пытаются проникнуть в профсоюзы, школы, колледжи, редакции газет и журналов. В его еженедельных сводках для министра об этом говорилось постоянно. А министра Догерти и уговаривать не надо было.

— Советская Россия — враг человечества. Они намерены захватить не только Америку, но и весь мир.

Почти все, кто руководил американской компартией, в 1918–1923 годах оказались в тюрьме. И не по одному разу. Редкая неделя обходилась для них без встречи с полицейским или судьей. Глава компартии США Чарлз Рутенберг упрямо отстаивал свои права в суде, пока 2 марта 1927 года не ушел из жизни в возрасте сорока четырех лет. Его прах отправили в Москву, где захоронили в Кремлевской стене.

Видные коммунисты понимали, что следят за ними постоянно. И были правы. В осведомителях недостатка не было, так что в ФБР точно знали, кто ездит в Москву, какие инструкции получает и сколько денег привозит с собой.

Эдгар Гувер говорил министру юстиции, что стране грозит кровавая коммунистическая революция. Догерти, в свою очередь, внушал президенту, что страну ждет гражданская война. Похоже, министр слишком серьезно относился к тому, что слышал от Гувера. Советские шпионы мерещились ему повсюду, даже в конгрессе. В конце 1922 года Догерти серьезно заболел. У министра случился нервный срыв: ему показалось, что из корзины с цветами — у подножия трибуны, с которой он выступал, — сочится отравляющий газ. Его уложили на больничную койку.

Президент Гардинг 2 августа 1923 года скончался в гостинице «Палас» в Сан-Франциско. Ему было всего пятьдесят семь лет. В Белом доме его сменил Кэлвин Кулидж, бывший губернатор Массачусетса, известный тем, как сурово он подавил забастовку бостонских полицейских.

Министром юстиции Кулидж сделал своего старого друга — еще по колледжу — Харлана Фиска Стоуна, декана Колумбийского юридического факультета. Тот не был либералом, но верил в закон. Он жестко критиковал облавы на красных в 1920 году. Просил сенат расследовать аресты и депортации радикалов как очевидное нарушение закона и конституции. 8 апреля 1924 года министр был приведен к присяге.

Месяц Стоун бродил по коридорам министерства, изучая своих новых подчиненных. Он нашел, что от бюро расследований плохо пахнет, что там работают люди, совершившие правонарушения. 9 мая он уволил директора ФБР Уильяма Бернса.

Министр издал приказ: «Секретная полиция может стать угрозой свободным институтам, потому что несет в себе возможности злоупотребления властью, что не сразу становится понятным».

10 мая министр вызвал к себе Эдгара Гувера и поручил ему временно руководить ФБР. Уточнил объем его полномочий:

— Бюро занимается только случаями нарушения федеральных законов. Никаких ночных вторжений. Никакой незаконной деятельности. Никаких массовых арестов. Бюро не будет инструментом политической борьбы. И шпионажем оно не занимается.

Гувер дисциплинированно ответил:

— Есть, сэр.

Он всегда говорил начальству «да», а делал по-своему.

10 декабря 1924 года Гувер стал полноправным директором бюро. На его счастье принципиальный Харлан Фиск Стоун пробыл в кресле министра всего девять месяцев, потом стал членом Верховного суда.

А Эдгар Гувер руководил ФБР сорок восемь лет.

В министерстве юстиции Гуверу объяснили, что федеральное законодательство не запрещает коммунистам и другим радикалам действовать. По закону за ними даже нельзя следить. Первая мировая закончилась, и закон о борьбе со шпионажем перестал действовать. Все, что осталось, — это закон времен еще Гражданской войны в Америке, требовавший доказательств, что подозреваемые намеревались силой свергнуть правительство…

Но Гувер к своему удовольствию обнаружил, что есть юридическая зацепка для секретной слежки за левыми. В 1916 году, накануне вступления в Первую мировую войну, администрация Вудро Вильсона поручила бюро секретно подслушивать немецкое посольство. Деньги на это тайно выделялись из бюджета. Этим прецедентом Гувер и воспользовался.

Когда в сенате в 1924 году обсуждался вопрос о признании СССР, Государственный секретарь Чарлз Эванс Хьюз попросил Гувера представить справку о влиянии Москвы на американских коммунистов и получил объемистый пятисотстраничный доклад.

Гуверу доложили, что глава компартии Уильям Фостер и его соратники отправились в Москву в мае 1929 года и их принял сам Сталин. Директору бюро расследований стало известно, что именно им сказал советский вождь:

— Недалек тот день, когда в Америке начнется революционный кризис. Товарищи, вам надо употребить все силы на подготовку к этому моменту.

Конгрессмен Гамилтон Фиш из Нью-Йорка спросил лидера американских коммунистов Уильяма Фостера:

— Верно ведь, что американские рабочие считают Советский Союз своей второй родиной? И считают советский флаг своим флагом?

— У рабочих людей есть только один флаг, — последовал ответ, — это красный флаг.

Экономический кризис начался в ноябре 1929 года с краха на Уолл-стрит и фактически продолжался до самой Второй мировой.

Во время Великой депрессии компартия, несмотря ни на что, получила поддержку профсоюзов и безработных. Тогда, в 1930 году, конгресс пожелал выяснить, что такое американский коммунизм. Через год комитет по расследованию коммунистической деятельности под председательством республиканца Гамилтона Фиша завершил работу.

Фиш констатировал, что ни один правительственный орган не занимается коммунистами. А в одном только Нью-Йорке сто тысяч коммунистов! Если члены партии в один прекрасный день нападут на Белый дом и похитят президента, то правительство узнает об этом только на следующий день из газет…

Но ни конгресс, ни Верховный суд не желали принимать репрессивные законы против коммунистов. Председатель Верховного суда Чарлз Эванс Хьюз исходил из того, что и коммунисты имеют такие же конституционные права, как и все остальные американцы. Он добился отмены приговора калифорнийского суда, который дал пять лет молодому человеку, работавшему в летнем лагере, за то, что он каждое утро поднимал красный флаг. Верховный суд счел, что приговор нарушает Билль о правах: в Америке можно свободно поднимать красный флаг.

20 января 1931 года директор ФБР Эдгар Гувер сообщил правительству о пугавших его планах Лиги рабочих — ветеранов Первой мировой, которую считал прокоммунистической. Лига требовала денежных выплат за участие в войне. Гувер предупредил: Лига объединяет силы с компартией.

Летом 1932 года тысячи безработных ветеранов вышли на антиправительственную демонстрацию. Один из лозунгов гласил: «В той войне мы сражались за боссов. В следующей будем сражаться за рабочих». Вместе с семьями ветераны устроили марш на Вашингтон. Разбили лагерь на Капитолийском холме.

28 июля президент Герберт Гувер вызвал войска. Ими командовал знаменитый генерал Дуглас Макартур и его адъютант майор Дуайт Эйзенхауэр, которого тоже ждало блестящее будущее. Они без колебаний пустили в ход танки, кавалерию, пулеметы. Лагерь сожгли. Вооруженные силы не использовались против гражданского населения со времен Гражданской войны.

Компартия США оставалась организационно слабой — всего несколько тысяч членов, которые клялись в верности Сталину и советской власти. Но среди сочувствующих коммунистическим идеям было немало левых интеллектуалов и радикалов, презиравших американскую политическую систему.

ФБР сопротивлялось признанию Советской России. Не хотело, чтобы в Вашингтоне появились советское посольство и дипломаты: где дипломаты, там и шпионы. Признание затормозили на десятилетие. Аргумент был простой: зачем признавать режим, который так откровенно желает уничтожить Соединенные Штаты?

В 1933 году американским президентом стал Франклин Делано Рузвельт. Уже из его предвыборных речей следовало, что он намерен признать режим в Москве. Советский Союз — изолированный и самоизолировавшийся от внешнего мира — в двадцатых и начале тридцатых годов не играл сколько-нибудь значительной роли в глобальной политике. Но Рузвельт почувствовал, сколь опасен приход Гитлера к власти. Для противостояния немецкому фашизму требовались все союзники, которых только можно было найти.

Но Государственный департамент не спешил вступать в переговоры с Москвой. У американцев были свои заботы. Они боялись японцев, которые уже захватили Китай и намеревались еще больше расширить свою империю. Американские дипломаты опасались, что сближение с Советской Россией «разозлит бешеную собаку, сорвавшуюся с цепи на Дальнем Востоке» — так говорили тогда о Японии.

Правда, в Вашингтоне нашлось и немалое число сторонников признания — среди тех, кто рассчитывал на развитие торговли, наивно полагая, что Советский Союз будет покупать американские товары на десятки миллионов долларов. Экономика США остро нуждалась в заказах, чтобы стимулировать производство и остановить рост безработицы. Некоторым американцам нравилась идея планового хозяйства. Читая левые газеты, они восхищались грандиозными преобразованиями, затеянными в Советском Союзе.

В октябре 1933 года президент Рузвельт подписал послание председателю ЦИК Михаилу Ивановичу Калинину с предложением направить в Вашингтон советского представителя для переговоров о нормализации отношений между двумя странами. 7 ноября нарком Литвинов сошел в Нью-Йорке с борта океанского лайнера «Беренгария». Плавание продолжалось целую неделю. Наркома принял Рузвельт.

Американцы хотели получить от советского правительства гарантии, что оно не станет с помощью Коммунистического интернационала поддерживать организации, которые ставят своей целью насильственное свержение американского правительства. Кроме того, американцы надеялись вынудить советское правительство согласиться со свободой вероисповедания, в частности, позаботиться о том, чтобы персоналу американского посольства в Москве была обеспечена возможность религиозного обучения своих детей. Третьей крупной проблемой был вопрос о долгах и будущих кредитах. Поскольку Советский Союз принципиально отказывался выплачивать долги прежних правительств и компенсацию американцам за национализированную собственность, кредитов Москва не получила. Американцы специально создали Экспортно-импортный банк, но он практически не работал, потому что существовал закон, по которому кредиты предоставлялись только тем государствам, которые возвращают военные долги.

У каждой стороны имелся список претензий, но вместе с тем наличествовало и желание установить дипломатические отношения, хотя и Рузвельт и Литвинов подозревали друг друга в попытке обмануть партнера.

Когда Франклин Рузвельт 7 ноября 1933 года без пятнадцати шесть вечера впервые принял наркома Литвинова, то они довольно легко договорились о долгах царской России. И президент Соединенных Штатов сразу заговорил о том, что религиозные свободы в России — базовое условие для переговоров об установлении дипломатических отношений. 17 ноября Рузвельт опять принял Литвинова и вновь завел разговор на эту тему.

— Ну, хорошо, Макс, — говорил американский президент наркому, — знаете разницу между религиозными и нерелигиозными людьми? Вот в чем она заключается. Вас воспитали благочестивые родители. Через какое-то время настанет вам срок умирать, и что же, Макс? Вы вспомните своих родителей — хороших, набожных евреев, которые верили в Бога и возносили ему молитвы. Я уверен, они и вас научили молиться.

Литвинов покраснел как рак, не зная, что ответить. Рузвельт продолжал как ни в чем не бывало:

— Сейчас вы считаете себя атеистом. Но я говорю вам, Макс, вас воспитали в религиозном духе. И когда придет время умирать, вы будете думать о том, чему вас учили ваши отец и мать…

Максиму Максимовичу, искреннему коммунисту и в силу этого атеисту, было не по себе, но он упрямо защищал позицию Советского государства: верить в Бога не запрещено, хотя это и не приветствуется. Он договорился с Рузвельтом только об одном: американские граждане, приезжающие в Россию, получат возможность посещать церковную службу…

Президент сказал жене, что добился двух третей того, чего желал, но каждый раунд переговоров с советским наркомом так же мучителен, как рвать зубы без наркоза.

16 ноября 1933 года дипломатические отношения с Соединенными Штатами были установлены. Последняя крупная страна Запада признала Советскую Россию. Это стало звездным часом наркома иностранных дел. После возвращения Литвинова Сталин подарил ему дачу.

Первым американским послом поехал в Москву Уильям Буллит. Он долго ждал этого часа, уговаривая последовательно нескольких президентов признать Советскую Россию. В 1923 год Буллит женился на вдове американского коммуниста Джона Рида, похороненного у Кремлевской стены. Посла ждало большое разочарование. Он писал о Сталине: «Президент Рузвельт думал, что в Москве сидит джентльмен, а там сидел бывший кавказский бандит».

А вот обещание пустить в страну католического священника, который бы духовно окормлял американских дипломатов, было исполнено. Дело в том, что католическая церковь тоже стала жертвой борьбы против «реакционного духовенства».

В декабре 1922 года закрыли католические церкви Петрограда, а в марте 1923-го в Москве арестовали группу католических священнослужителей и посадили их на скамью подсудимых как «участников контрреволюционной организации церковников». Экзарх русских католиков Леонид Федоров заявил на суде:

— Мы смотрим на советскую власть как наказание Божие за наши грехи.

Прелата Константина Буткевича, который в Петрограде преподавал в тайной семинарии и отказался сдать власти приходские ценности, признали виновным в «сопротивлении Советской власти и ослаблении пролетарской диктатуры». Его расстреляли, что вызвало в мире возмущение как свидетельство очевидного преследования христиан.

Советский полпред в Норвегии Александра Михайловна Коллонтай записала в дневнике 10 апреля 1923 года:

«Правые круги используют нашумевший у нас в Советской республике процесс ксендза Буткевича. Это чисто внутреннее дело и норвежцев не касается, но мировой капитал все использует, чтобы оклеветать первое в мире социалистическое государство…

Чичерин писал мне и настаивает, чтобы мы сумели дать действительную картину интриг ксендза и объяснить, чем вызван процесс. Но наши доводы и разъяснения затуманиваются враждебной нам прессой. Общественное мнение норвежцев, да и всей Европы, ловко клеветнически и подло обработано по делу Буткевича Англией и Францией».

Архиепископа Яна Цепляка в 1924 году выслали из Советской России. Новых епископов, присылаемых из Ватикана, не принимали. А в стране еще оставалось два миллиона католиков. Чекисты брали одного католического священника за другим, поскольку они подчинялись Ватикану, то обвиняли их в шпионаже и создании «контрреволюционных фашистских организаций».

В марте 1934 года в Москву приехал священник Леопольд Браун. Он выучил русский язык и двенадцать лет мужественно переносил все тяготы служения в атеистическом государстве. Посол Буллит сочувственно говорил ему:

— Отец Браун, своим присутствием здесь вы бросаете вызов Советскому Союзу.

Многое его поразило. Нескончаемые очереди за хлебом, невероятная разница между образом жизни простых людей и новой советской элиты: «Нет сегодня страны с таким бьющим в глаза неравенством между нищенской бедностью и богатейшей роскошью, какие существуют в Советском Союзе. В обычной квартире для одной семьи теперь проживает несколько семей. Одной уборной, одной ванной комнатой и одной кухней пользуются двадцать — тридцать человек. А важные персоны, партийные руководители, комиссары высшего ранга затмевали роскошью своей жизни бывшую российскую аристократию. Причем партийные боссы относились к своим подчиненным с высокомерным презрением».

Священник находился под плотной опекой чекистов: «Для них я был торговцем небесным блаженством и пропагандистом обскурантизма».

Леопольд Браун был потрясен масштабами контроля над населением: «Почему советский режим держится, объясняет одно слово — террор. Узкому кругу дипломатов и вообще иностранцев приходится исполнять свои обязанности в условиях все более ужесточающихся ограничений. Нормальные отношения в атмосфере репрессий, подозрений и навязанной изоляции были просто невозможны».

Успехи Дезинформбюро и папка Гейдриха

В январе 1923 года заместитель председателя ГПУ Иосиф Станиславович Уншлихт секретной запиской в политбюро предложил образовать для ведения активной внешней разведки специальное бюро по дезинформации.

Иосиф Уншлихт был на два года моложе главы госбезопасности Феликса Дзержинского и примкнул к революционному движению пятью годами позже (они состояли с Дзержинским в одной партии — Социал-демократии Польши и Литвы). В эти годы Дзержинский, имевший множество обязанностей, больше занимался хозяйственными делами, ведомством госбезопасности руководил Уншлихт.

В политбюро идею поддержали и санкционировали создание межведомственного Бюро по дезинформации (Дезинформбюро).

Задачи бюро в постановлении записали так: «Составление, техническое изготовление целого ряда ложных сведений, документов, дающих неправильные представления противникам о внутреннем положении России, об организации и состоянии Красной армии, о политической работе, о руководящих партийных и советских органах, о работе наркома иностранных дел».

Этими материалами предполагалось с помощью агентуры политической и военной разведок вводить окружающий мир в заблуждение относительно реальной ситуации внутри Советского Союза. Бюро должно было с той же целью готовить также статьи и заметки для периодической печати, передавать газетам разного рода фиктивные материалы.

Максим Максимович Литвинов, получив постановление политбюро, возмутился. Это были времена, когда дипломаты еще рисковали спорить с ведомством госбезопасности. Литвинов обратился к Сталину:

«НКИД сознает необходимость циркулирования в тех или иных случаях дезориентирующих сведений и нередко этим способом пользуется. НКИД, однако, ни в коем случае не может считать ГПУ компетентным решать, когда и какими путями сведения следует пускать в обращение.

В частности, я на днях предписал всем полпредам систематически опровергать все появляющиеся в иностранной печати ложные и сомнительные сведения о России. Может случиться, что сведения, распространяемые вновь созданным бюро, будут сейчас же опровергаться нашими полпредствами…»

Ограничились тем, что в бюро включили представителей не только ГПУ, но и ЦК партии, Наркомата иностранных дел, Реввоенсовета, Разведывательного управления штаба Рабоче-крестьянской Красной армии. А Литвинов как в воду смотрел: дезинформационная работа Лубянки привела к неожиданным и весьма прискорбным последствиям.

Иностранный отдел ОГПУ и разведывательное управление Красной армии передавали на Запад через мнимых монархистов дезинформацию о положении в вооруженных силах. Обратив внимание на этот канал, некоторые западные разведки сами стали обращаться к мифической российской подпольной организации с просьбой раздобыть те или иные данные о Красной армии и положении в стране. Они получали ответы, которые готовились офицерами Штаба РККА и военными разведчиками.

Но, как это обычно делается, дезинформация разбавлялась и подлинными сведениями. Передавались за границу и настоящие документы военного ведомства, подписанные реальными военачальниками. Это убеждало иностранные разведки, как и белую эмиграцию, что крупные советские военачальники и в самом деле настроены антисоветски и готовы участвовать в государственном перевороте.

Операции по дезинформации стали частью общей тактики органов госбезопасности. И, как уверенно докладывал начальник контрразведки Артузов, в результате успехи иностранных разведок ничтожны:

«ОГПУ удалось поставить борьбу со шпионажем на такую ступень, при которой главные европейские штабы (относительно английского ввиду непроверенности утверждать не можем) были снабжены на 95 процентов материалом, составленным по указанию Наркомвоен и НКИД, и имеют, таким образом, такое представление о нашей военной мощи, как этого желаем мы.

Кроме того целый ряд иностранных разведок, как польской, эстонской и отчасти (работа только начинается) французской, находится всецело в наших руках и действует по нашим указаниям».

С ноября 1921 по апрель 1927 года ОГПУ проводило масштабное агентурное дело под названием «Трест». Эта операция известна широкой публике только потому, что было решено частично ее рассекретить. Сперва появилась книга писателя Льва Вениаминовича Никулина «Мертвая зыбь», а затем многосерийный фильм «Операция «Трест» кинорежиссера Сергея Николаевича Колосова.

Чекисты создали мифическую подпольную организацию — монархическое объединение Центральной России. От имени этой организации агенты госбезопасности отправились в Европу с предложением сотрудничества. Они установили связи с лидерами военной эмиграции, с эстонской и польской разведками, обещая им информацию о состоянии Красной армии. Они утверждали, что в состав подпольной антисоветской организации входит немалое число военных, которые готовят государственный переворот.

«Подпольщики» рассказывали, что бывшие царские офицеры, которые служат в Красной армии, враждебны к советской власти. Называли имя главнокомандующего вооруженными силами республики Сергея Сергеевича Каменева. Он и не подозревал, что его имя чекисты включили в список врагов советской власти.

Чтобы представить мнимую подпольную организацию авторитетной и могущественной, в разведке приняли решение сообщить через свою агентуру, что и один из самых ярких советских военачальников Михаил Николаевич Тухачевский привлечен к работе «Треста» и душой полностью на стороне заговорщиков.

Распространением сведений о принадлежности Тухачевского к заговору занимался известный чекист Владимир Андреевич Стырне. Он с 1923 года работал в контрразведывательном отделе ведомства госбезопасности, ведал «Трестом» и был крайне заинтересован в том, чтобы операция получила как можно большие масштабы. Мнимое участие в подпольной организации такой фигуры, как Тухачевский, занимавшего крупнейшие посты в вооруженных силах, повышало ее привлекательность для белой эмиграции и иностранных разведок.

На удочку советской разведки попался глава эмигрантского Российского общевоинского союза генерал Александр Павлович Кутепов, который обосновался в Париже. Он поверил в реальность «Треста», хотя более изощренный человек догадался бы, что с ним ведут игру.

Во всяком случае, бывший главнокомандующий белой армией Антон Иванович Деникин утверждал, что с самого начала заподозрил нечто неладное. Кутепов делился с Деникиным своими планами подпольной работы. Деникину все это очень не нравилось. Он считал прямого и храброго генерала не очень пригодным к конспиративной деятельности и подпольной работе. И оказался прав.

«Из рассказов Александра Павловича Кутепова, — вспоминал Деникин, — я начал выносить все более и более беспокойное чувство. Однажды я сказал ему прямо:

— Нет у меня веры. На провокацию все похоже.

Но Кутепов ответил:

— Но ведь я ничем не рискую. Я «им» не говорю ничего, слушаю только, что говорят «они».

Сомнения Деникина усилились после того, как мнимый «Трест» (а в реальности чекисты) помог одному из видных деятелей эмиграции Василию Васильевичу Шульгину нелегально проехать по Советской России и преспокойно покинуть ее, чтобы написать вполне просоветскую книгу «Три столицы» — о Москве, Ленинграде и Киеве. Шульгин вернулся из России, убежденный в реальности монархистов-подпольщиков. На самом деле это была операция чекистов, которую придумал Вячеслав Рудольфович Менжинский.

Однажды Деникина попросили укрыть в своей квартире секретные дела кутеповской организации. Притащили пять или шесть чемоданов. Антон Иванович с женой успели разобрать бумаги, среди которых обнаружилась и переписка с «Трестом».

«Просмотрев это, — записал Деникин, — я пришел в полный ужас, до того ясна была, в глаза била большевистская провокация. Письма «оттуда» были полны несдержанной лести по отношению к Кутепову:

— Вы, и только Вы спасете Россию, только Ваше имя пользуется у нас популярностью, которая растет и ширится…

Описывали, как росло неимоверно число их соучастников, ширилась деятельность «Треста»; в каком-то неназванном пункте состоялся будто бы тайный съезд членов в несколько сот человек, на котором Кутепов был единогласно избран не то почетным членом, не то почетным председателем… Повторно просили денег и, паче всего, осведомления. Веря в истинный антибольшевизм «Треста», Кутепов посылал периодически осведомления об эмигрантских делах, организациях и их взаимоотношениях довольно подробно и откровенно…»

Тесть Деникина, Василий Иванович Чиж, остался в Советской России. Он жил в Крыму и работал на железной дороге. Никто не знал о его родстве. Деникин решил перевезти его во Францию и попросил Кутепова узнать, как это можно сделать.

«Можно себе представить нашу скорбь, — вспоминал Деникин, — когда я прочел в кутеповском письме, адресованном «Тресту», что «Деникин просит навести справки, сколько будет вывезти его тестя из Ялты»!..

Когда Кутепов пришел ко мне, и я горько пенял ему по этому поводу, он ответил:

— Я писал очень надежному человеку.

Поколебать его веру было, по-видимому, невозможно, но на основании шульгинской книги и прочитанной мной переписки с «Трестом» я сказал ему уже не предположительно, а категорически: все сплошная провокация!»

Возможно, и Антон Иванович Деникин прозрел лишь позже, когда «Трест» был разоблачен. В основном белая эмиграция верила, что на родине есть мощные силы, желающие свержения большевиков.

Осенью 1923 года посланные генералом Кутеповым его доверенные лица супруги-террористы Мария Владиславовна Захарченко и Георгий Николаевич Радкович настолько попали под влияние агентов ОГПУ, что подтвердили: Тухачевский тоже входит в антисоветское подполье! Вот и пошли в эмиграции разговоры о том, что Тухачевский — это красный Бонапарт, который готовится прийти к власти.

С 1924 по 1930 год проводилась агентурная операция «Синдикат-4». Там тоже была создана мифическая подпольная организация — «Внутренняя российская национальная организация». В этой операции участвовал агент советской разведки — бывший генерал-майор царской армии и бывший военный атташе в Великобритании Павел Павлович Дьяконов, обосновавшийся в Париже. У него были большие знакомства и в среде эмиграции, и среди иностранных разведчиков. Он сводил с ними мнимых представителей подполья.

В 1925 году агент ОГПУ Попов, побеседовав в Берлине с одним из видных эмигрантов генералом Василием Викторовичем Бискупским, доложил в Москву: «Бискупский очень интересовался, что из себя представляют Тухачевский и новые командующие округами. А когда я ему несколькими мазками нарисовал Тухачевского как чистейшего бонапартиста, то он сказал, чтобы мы обещали ему, что государь (имеется в виду великий князь Кирилл Владимирович) его назначит флигель-адъютантом, если он перейдет на нашу сторону в нужный момент».

Генерал-лейтенант Бискупский после революции служил в украинской армии гетмана Скоропадского. В эмиграции жил сначала в Югославии, затем в Германии. Познакомился с немецкими нацистами. После провала устроенного Адольфом Гитлером «пивного путча» в 1923 году прятал в своей квартире скрывавшихся от полиции руководителей НСДАП. В знак благодарности нацисты, придя к власти, сделали его начальником Управления делами русской эмиграции. В конце войны Василий Бискупский исчез, считается, что он погиб во время воздушного налета.

В 1927 году тот же Попов вместе с другим агентом советской разведки собрались в новую командировку по европейским столицам. В инструкции, составленной для них, говорилось, что на вопрос, кто возглавит Россию в случае переворота, они должны ответить так:

«Конечно, нельзя вперед назначать такого диктатора. Но подготовить обстановку к избранию именно данного лица, пользующегося популярностью, особенно в армии, которая будет играть в этом перевороте не последнюю роль, мы должны.

Считаясь со свойствами характера, с популярностью как в обществе, так особенно в армии, и с жизненной подготовкой, организация наметила на эту роль Тухачевского, который, конечно же, об этом не знает, но окружение его в этом случае настолько подготовлено в нужном направлении, что у нас нет никаких сомнений, что в нужную минуту он будет с нами и во главе нас».

В разговорах с лидерами эмиграции постоянно возникало имя Тухачевского. Всех интересовало, насколько это реально — привлечь к заговору Тухачевского. На Западе запомнили, что молодой маршал Тухачевский возглавляет военную оппозицию.

Во всевозможных слухах о причинах гибели Тухачевского фигурирует так называемая «папка Гейдриха» — документы, будто бы подброшенные советской разведке начальником Главного управления имперской безопасности нацистской Германии Рейнхардом Гейдрихом.

Первым о красной папке упомянул Никита Сергеевич Хрущев в заключительном слове на XXII съезде партии 27 октября 1961 года:

— Как-то в зарубежной печати промелькнуло довольно любопытное сообщение, будто бы Гитлер, готовя нападение на нашу страну, через свою разведку подбросил сфабрикованный документ о том, что товарищи Якир, Тухачевский и другие являются агентами немецкого Генерального штаба. Этот «документ», якобы секретный, попал к президенту Чехословакии Бенешу, и тот, в свою очередь, руководствуясь, видимо, добрыми намерениями, переслал Сталину…

А Тухачевский действительно был германофилом, поклонником немецкой армии. Как и почти все командование Красной армии того времени. Сменивший Троцкого на посту наркома по военным и морским делам Михаил Васильевич Фрунзе, высоко ценивший Генеральный штаб немецкой армии, писал: «Германия до самого последнего времени была государством с наиболее мощной, стройной системой организации вооруженных сил».

Советским военачальникам нравился ярко выраженный наступательный дух немецкой армии. Историки говорят об уважительном, а то и восхищенном, с оттенком зависти отношении командиров Красной армии к немецкой армии. Между прочим, в доверительных беседах советские и немецкие офицеры еще в середине двадцатых обсуждали вопрос о разделе Польши.

15 января 1923 года видный деятель Коминтерна Карл Радек сообщал Сталину о беседе с командующим рейхсвером генерал-полковником Хансом фон Сектом: «Главком спрашивал нас, как будет реагировать Советская Россия на германо-польскую войну. Мы ответили, что мы не в состоянии дать ему точного ответа. Мое мнение таково, что нам теперь нельзя воевать, но мы этого не можем заявлять и не можем быть уверены, что такая война оставила бы нас зрителями…»

Единого мнения относительно войны с Польшей в советском руководстве не было. Отозванный в Москву Николай Николаевич Крестинский в мае 1933 года напутствовал Льва Михайловича Хинчука, сменившего его на посту полпреда в Берлине: «Мы не возражали, когда немцы говорили об общем враге, то же делали наши военные. Но никаких положительных заявлений с нашей стороны, которые давали бы им право надеяться на нашу активную помощь, никогда не было. Мы не давали обещания поддерживать германское правительство в его реваншистской войне против Польши».

Через шесть лет Сталин это сделает. К тому времени Крестинского уже расстреляют.

Даже в 1933 году, уже после того, как немецкое правительство сформировал новый канцлер Адольф Гитлер, военное сотрудничество продолжалось. В мае на приеме в честь немецких гостей заместитель наркома обороны Тухачевский проникновенно сказал:

— Нас разделяет политика, а не наши чувства, чувства дружбы Красной армии к рейхсверу. Вы и мы, Германия и Советский Союз, сможем диктовать свои условия всему миру, если мы будем вместе.

Сталину эта формула нравилась. Он, как и Ленин, был сторонником стратегического сотрудничества с Германией. Немецким офицерам сотрудничество двух армий пошло на пользу. Советским — во вред. Начиная с Тухачевского, многих офицеров расстреляли как немецких шпионов.

Многие историки полагают, что если Тухачевский и не был немецким шпионом, то уж точно пал жертвой немецкой разведки, которая подсунула чекистам умело сфабрикованную фальшивку, а подозрительный Сталин ей поверил…

Тухачевский ездил в Германию шесть раз, не считая плена в Первую мировую. У немцев остались какие-то документы, подписанные им. Эти подписи будто бы и использовали немецкие спецслужбы, готовя для Сталина красную папку с фальшивками.

Эту версию изложил руководитель гитлеровской политической разведки бригадефюрер СС Вальтер Шелленберг, известный нам в основном по фильму «Семнадцать мгновений весны», где его блистательно играл Олег Табаков.

Шелленберг, правда, знал эту историю из вторых рук — он сослался на убитого в 1942 году обергруппенфюрера СС Рейнхарда Гейдриха, своего начальника, возглавлявшего Главное управление имперской безопасности.

Гейдрих вроде бы говорил Шелленбергу, что «в середине декабря 1936 года бывший царский генерал Скоблин, который работал как на советскую, так и на немецкую разведку, сообщил, что группа высших командиров Красной армии во главе с заместителем наркома обороны маршалом Тухачевским готовит заговор против Сталина и при этом поддерживает постоянные контакты с генеральным штабом вермахта».

Немцы решили «поддержать Сталина, а не Тухачевского, и было приказано изготовить поддельное досье маршала и передать его в Москву». Досье то ли переправили через тогдашнего президента Чехословацкой республики доктора Эдуарда Бенеша, который поддерживал доверительные отношения с советскими руководителями, то ли купили непосредственно у немцев.

Вальтер Шелленберг как один из самых заметных разведчиков ХХ столетия воспринимается всеми всерьез. Но не надо забывать, что он рассказывает о деле с чужих слов. Свои мемуары Шелленберг писал, находясь в британском плену. Вышла книга в свет после его смерти, ее явно редактировали и дописывали. Досье, о котором пишет Шелленберг, не найдено ни в немецких архивах, ни в советских.

В июле 1942 года в ставке фюрера «Вервольф» («Оборотень») под Винницей зашел разговор о судьбе Тухачевского, записанный Генри Пикером, одним из приближенных Гитлера: «По поводу происходивших в свое время в СССР событий, и в частности произведенной Сталиным грандиозной чистки генералитета, Гитлер заметил, что до сих пор так и не выяснено, действительно ли разногласия между Сталиным, с одной стороны, и Тухачевским и его сообщниками, с другой, зашли настолько далеко, что Сталину пришлось всерьез опасаться за свою жизнь, угроза которой исходила от этого круга лиц. Трудно представить себе более разных людей, чем Сталин и бывший царский офицер Тухачевский».

Президент Чехословакии Эдуард Бенеш действительно не раз заговаривал с советским полпредом в Праге Сергеем Сергеевичем Александровским на тему о контактах между Красной армией и рейхсвером. Чехословацкий посол в Берлине Войтех Мастный был исключительно информированным человеком. Бенеш полагал, что Тухачевский и другие военачальники поддерживают связь с немецкими генералами.

Николай Владимирович Скоблин, бывший командир Корниловской дивизии, действительно работал в Париже на советскую разведку, а как белый эмигрант поддерживал контакты и с немецкими военными разведчиками. Его личное дело хранится в архиве Службы внешней разведки. В нем нет упоминаний о том, что он когда-либо получал от немцев полезную информацию. Скоблин работал, что называется, сдельно: чем больше ценной информации приносил, тем больше денег получал. Если бы немцы с ним чем-то делились, он бы поспешил с этой информацией к связнику.

И главный вопрос: куда же делась эта «красная папка», если она существовала?

Решениями президиума ЦК КПСС от 5 января и 6 мая 1961 года была создана комиссия для изучения материалов о причинах и условиях возникновения «дела Тухачевского». Комиссия, в которую входили руководители Комитета партийного контроля, КГБ и прокуратуры, работала долго и основательно.

Летом 1964 года член президиума ЦК и председатель Комитета партийного контроля Николай Михайлович Шверник представил результаты работы Хрущеву. Это объемный документ, основанный на всех материалах, которые в тот момент были найдены в советских архивах. «Дело Тухачевского» рассматривалось и при Ельцине президентской комиссией по реабилитации под руководством бывшего члена политбюро академика Александра Николаевича Яковлева.

Нигде, ни на одной странице этого многотомного дела нет и упоминания о том, что следствие в 1937 году располагало таким важнейшим доказательством, как «досье Тухачевского» из немецкого Генерального штаба. И в архивах нет следов «папки Гейдриха».

Само предположение о том, что машина репрессий нуждалась в доказательствах, свидетельствует о непонимании сталинского менталитета. Для того чтобы провести гигантскую чистку армии, Сталин не нуждался в немецких подсказках! Армия не могла избежать судьбы, уже постигшей все общество.

Но операции советской госбезопасности в определенном смысле сыграли роковую роль в судьбе Тухачевского, которого постоянно выставляли перед эмиграцией как вождя оппозиции.

В какой-то момент в Москве сообразили, что нельзя компрометировать столь крупного военачальника. Артузов получил указание прекратить распространение слухов, компрометирующих Тухачевского. Но вместо того, чтобы сообщить, что он отказался от антисоветской деятельности, на Запад ушла информация о том, что внутри подполья возникли склоки, Михаила Николаевича оттеснили другие военные и он покинул монархическую организацию вместе с частью своих сторонников.

Таким образом, на Западе сохранилось представление о Тухачевском как о стойком враге советской власти. Через несколько лет эту тему уже открыто стала обсуждать западная пресса. Вся эта информация возвращалась назад в Москву по разведывательным каналам и докладывалась Сталину, укрепляя его в том мнении, что Тухачевский — враждебно настроенный человек.

В 1937 году судьба самого Артура Артузова висела на волоске. Отставленный от дел, бывший начальник разведки был готов любыми средствами доказать своему начальству, что еще может пригодиться. Вот он и вспомнил Тухачевского. Получив письмо Артузова, начальник особого отдела НКВД распорядился составить план активной разработки крупных военных: «Собрать все имеющиеся материалы на крупных военных работников, проверить материалы, наметить конкретный план их разработки и взять их разработку под повседневный непосредственный контроль начальника 5-го отдела. Особое внимание обратить как в Москве, так и на периферии на выявление фашистских группировок среди военнослужащих».

13 мая 1937 года сотрудники особого отдела представили наркому внутренних дел Николаю Ивановичу Ежову справку по материалам, имевшимся в НКВД, на маршала Тухачевского. Так и родилось дело, жертвами которого стали виднейшие командиры Красной армии.

Я всегда с изумлением читаю рассказы об агентах влияния, о дьявольских замыслах иностранных разведок, которые будто бы способны на все, могут даже государство развалить. Нет уж, ни одна иностранная разведка не способна нанести такой ущерб стране, как собственные спецслужбы. Трагическая история Тухачевского это подтверждает. Но Артузову помощь в создании этого липового дела не помогла. В августе 1937 года его самого расстреляли.

Маршала Тухачевского назвали немецким шпионом вовсе не потому, что обнаружились какие-то документы, реальные или поддельные. Первоначально вообще предполагалось обвинить Тухачевского в шпионаже в пользу Англии, потому что он ездил в Лондон. А могли назвать японским шпионом. Или польским.

1 июня 1937 года устроили расширенное заседание Военного совета при наркоме обороны. Всем участникам заседания представили «показания» Тухачевского и других уже арестованных военачальников. Материалы, подготовленные особым отделом Главного управления госбезопасности НКВД, размножили на пишущей машинке. Экземпляров было мало, поэтому управляющий делами Наркомата обороны просил читать быстро и передавать другим.

Военный совет заседал в Свердловском зале Кремля. К военным приехали члены политбюро — Сталин, Молотов, Жданов, Каганович, Калинин, нарком внутренних дел Ежов. По словам очевидца, Сталин пребывал в хорошем настроении.

— Я вижу на ваших лицах мрачность и какую-то растерянность, — сказал Сталин. — Понимаю, очень тяжело слушать о тех, с которыми вы десятки лет работали и которые теперь оказались изменниками Родины. Но омрачаться не надо. Это явление вполне закономерное. Почему иностранная разведка должна интересоваться областью сельского хозяйства, транспорта, промышленностью и оставить в стороне Красную армию? Наоборот, иностранная разведка всегда интересовалась вооруженными силами нашей страны, засылала шпионов, расставляла резидентов, чтобы знать уязвимые наши места.

Арест Тухачевского и других крупных военачальников был шоком для армии. Сталин чувствовал, что надо как-то объясниться с военным руководством, которое не понимало, что происходит:

— Товарищи, в том, что военно-политический заговор существовал против советской власти, теперь, я надеюсь, никто не сомневается.

Сталин сразу же связал арестованных военачальников с человеком, которого он ненавидел, и с иностранными разведками:

— Троцкий организовал группу, которую прямо натаскивал, поучал: давайте сведения немцам, чтобы они поверили, что у меня, Троцкого, есть люди. Делайте диверсии, крушения, чтобы мне, Троцкому, японцы и немцы поверили, что у меня есть сила… Уборевич, особенно Якир, Тухачевский занимались систематической информацией немецкого Генерального штаба… Тухачевский оперативный план наш — святая святых — передал немецкому рейхсверу. Имел свидание с представителями немецкого рейхсвера. Шпион? Шпион. Якир — систематически информировал немецкий штаб. Уборевич — не только с друзьями, товарищами, но он отдельно сам лично информировал. Карахан — немецкий шпион. Эйдеман — немецкий шпион… Рудзутак. Он не признает, что он шпион, но у нас есть все данные. Знаем, кому он передавал сведения…

Сталин показал сидящим в зале военным, что их арестованные сослуживцы были лишь частью большого заговора.

Он назвал, в частности, Льва Михайловича Карахана, известного в стране дипломата, который долгие годы был заместителем наркома иностранных дел, а в 1934 году, не поладив с Литвиновым, отправился полпредом в Турцию. Карахан скучал в Анкаре, просился на более активную работу.

31 декабря 1936 года он писал наркому обороны Ворошилову, жалуясь, что угнетен своим нынешним положением и предпочел бы попробовать себя на ином поприще: «Я все возвращаюсь мыслями к НКВД. Там я мог бы быть полезен. Там идет большая работа по иностранным делам, и я мог быть неплохим помощником Ежову».

Поразительно, что даже столь осведомленные люди так плохо понимали, что происходит. В НКВД Караханом действительно заинтересовались. Но с другой целью. Его отозвали в Москву в марте 1937 года, арестовали и расстреляли. Его жену, выдающуюся балерину Марину Семенову, держали под домашним арестом, но помиловали и разрешили танцевать.

Упомянутый Сталиным Ян Эрнестович Рудзутак, недавний член политбюро и секретарь ЦК, был еще более известным человеком. Старые члены партии помнили ходившие в двадцатых годах разговоры о том, что именно Рудзутака Ленин незадолго до смерти планировал сделать генеральным секретарем вместо Сталина.

Как же могли эти люди, принадлежавшие к высшему руководству партии и Красной армии, оказаться шпионами? Вот вопрос, которым задавались участники Военного совета.

Сталин им это объяснил:

— Есть одна разведчица опытная в Германии, в Берлине. Жозефина Гензи, может быть, кто-нибудь из вас знает. Она красивая женщина. Разведчица старая. Она завербовала Карахана. Завербовала на базе бабской части. Она завербовала Енукидзе. Она помогла завербовать Тухачевского. Она же держит в руках Рудзутака. Это очень опытная разведчица, Жозефина Гензи. Будто бы она сама датчанка на службе у германского рейхсвера. Красивая, очень охотно на всякие предложения мужчин идет, потом гробит…

Могут задать, естественно, продолжал Сталин, такой вопрос — как это так, эти люди, вчера еще коммунисты, вдруг стали сами орудием в руках германского шпионажа?

— Сегодня от них требуют — дай информацию, — говорил Сталин. — Не дашь, у нас есть уже твоя расписка, что ты завербован, опубликуем. Под страхом разоблачения они дают информацию. Завтра требуют: нет, этого мало, давай больше и получи деньги, дай расписку. После этого требуют — начинайте заговор, вредительство… Дальше и этого мало. Убивают Кирова. А им говорят, идите дальше, нельзя ли все правительство снять…

Но в зале-то сидели военные люди, многие из них были настоящими профессионалами. Что они в тот момент думали? Соглашались с вождем, просто потому что иная линия поведения была смертельно опасна?

— Второй вопрос, — рассуждал с трибуны Сталин, — почему этим господам так легко удавалось завербовать людей. Вот мы человек триста — четыреста по военной линии арестовали. Как их завербовали?.. Я думаю, что они тут действовали таким путем. Недоволен человек чем-либо, например, недоволен тем, что он бывший троцкист или зиновьевец и его не так свободно выдвигают, либо недоволен тем, что он человек неспособный, не управляется с делами и его за это снижают, а он себя считает очень способным… Начинали с малого, с идеологической группки, а потом шли дальше. Вели разговоры такие: вот, ребята, дело какое. Все у нас в руках… Либо сейчас выдвинуться, либо завтра, когда придем к власти, остаться на бобах. И многие слабые, не стойкие люди думали, что это дело реальное, черт побери, оно будто бы даже выгодное. Этак прозеваешь, за это время арестуют правительство, а ты останешься на мели…

При этих словах Сталина стенограмма заседания Высшего военного совета зафиксировала в зале веселое оживление. Военачальники испытали некоторое облегчение, услышав, что Тухачевский и другие арестованы не из-за каких-то армейских дел, а потому что имели сомнительные связи с заграницей и собирались захватить власть. Следовательно, к ним, сидящим в зале, претензий нет и быть не может, ведь они-то ни в чем не виноваты, а большинство и вовсе за границей не были.

На заседании Высшего военного совета при наркоме выступили сорок два военачальника. Все они кляли арестованных врагов. Тридцать четыре из них вскоре сами были арестованы.

А вождь уже перешел к урокам, которые следовало извлечь всем присутствующим:

— Надо проверять людей, и чужих, которые приезжают, и своих. Это значит, надо иметь широко поставленную разведку, чтобы каждый партиец и каждый непартийный большевик, особенно органы ГПУ, чтобы они свою сеть расширяли и бдительнее смотрели. Во всех областях разбили мы буржуазию, только в области разведки оказались битыми, как мальчишки, как ребята. Вот наша основная слабость. Разведки нет, настоящей разведки. Я беру это в широком смысле слова, в смысле бдительности, и в узком смысле слова также, в смысле хорошей организации разведки… Разведка — это та область, где мы впервые за двадцать лет потерпели жесточайшее поражение.

Один суд следовал за другим.

Процесс над правотроцкистским блоком начался в марте 1938 года. Главным судьей был председатель военной коллегии Верховного суда СССР армвоенюрист Василий Васильевич Ульрих. Обвинителем — прокурор СССР Андрей Януарьевич Вышинский.

На скамье подсудимых сидели бывший член политбюро, «любимец партии» Николай Иванович Бухарин, бывший глава правительства Алексей Иванович Рыков, бывший наркомвнудел Генрих Григорьевич Ягода, бывший секретарь ЦК, а в последние годы заместитель наркома иностранных дел Николай Николаевич Крестинский, бывший член Реввоенсовета республики и бывший нарком внешней торговли Аркадий Павлович Розенгольц и другие известные в стране люди.

Подсудимые обвинялись в том, что они «составили заговорщическую группу под названием «правотроцкистский блок», поставившую своей целью шпионаж в пользу иностранных государств, вредительство, диверсии, террор, подрыв военной мощи СССР, расчленение СССР и отрыв от него Украины, Белоруссии, Среднеазиатских республик, Грузии, Армении, Азербайджана…».

Подсудимые охотно подтверждали обвинения.

Бухарин:

— Летом 1934 года Радек мне сказал, что Троцкий уже обещал немцам целый ряд территориальных уступок, и в том числе Украину. Если мне память не изменяет, там же фигурировали территориальные уступки и Японии.

Крестинский:

— В одном из разговоров Тухачевский назвал мне несколько человек, на которых он опирается: Якира, Уборевича, Корка, Эйдемана. Затем поставил вопрос о необходимости ускорения переворота… Переворот приурочивался к нападению Германии на Советский Союз.

Розенгольц:

— Тухачевский указывал срок, полагая, что до 15 мая ему удастся этот переворот осуществить… Один из вариантов — возможность для группы военных собраться у него на квартире, проникнуть в Кремль, захватить кремлевскую телефонную станцию и убить руководителей.

Крестинский:

— Троцкий предложил мне предложить (так в протоколе. — Авт.) главе рейхсвера Секту, чтобы он оказывал Троцкому систематическую денежную субсидию. Если Сект попросит оказать ему услуги в области шпионской деятельности, то на это нужно и можно пойти. Я поставил вопрос перед Сектом, назвал сумму 250 тысяч марок золотом в год. Сект дал согласие.

Люди, сидевшие в Колонном зале Дома союзов, да и вся страна, которая читала стенограммы процесса, этому верили.

Недавнего наркома внутренних дел Ежова обвиняли в «изменнических, шпионских взглядах, связях с польской и германской разведками и враждебными СССР правящими кругами Польши, Германии, Англии и Японии», в заговоре, подготовке государственного переворота, намеченного на 7 ноября 1938 года, в подрывной работе.

Ежов не подкачал. Признал, что германская разведка завербовала его в 1930 году: «Прикрываясь личиной партийности, я многие годы обманывал и двурушничал, вел ожесточенную и скрытую борьбу против партии и советского народа».

Военная коллегия Верховного суда СССР справилась с его делом за один день. Бывшего наркома — в соответствии с решением политбюро — приговорили к смертной казни «за измену Родине, вредительство, шпионаж, приготовление к совершению террористических актов, организацию убийств неугодных лиц».

На следующий день, 4 февраля 1940 года, Ежов был расстрелян в подвале на Никольской улице.

Каждый начальник управления действовал в меру своей фантазии. Например, в Новосибирске был отдан приказ арестовать как германских шпионов всех бывших солдат и офицеров, которые в Первую мировую войну попали в немецкий плен. Органы НКВД только за шпионаж в 1937 году осудили 93 тысячи человек.

Жертвами репрессий становились целые народы — когда раскрывали очередной мифический заговор. Так, 9 августа 1937 года политбюро утвердило приказ НКВД «О ликвидации польских диверсионно-шпионских групп и организаций ПОВ (Польской организации войсковой)».

Один из чекистов, страшно веселясь, рассказывал первому заместителю наркома внутренних дел Михаилу Петровичу Фриновскому о методах начальника Свердловского управления комиссара госбезопасности 3-го ранга Дмитрия Матвеевича Дмитриева:

— У него было мало поляков, и он отдал приказ арестовать всех, у кого фамилия оканчивается на «ский». В аппарате острят по поводу того, что если бы вы в это время были на Урале, то могли бы попасть в списки подлежащих аресту.

Шутка, верно, казалась им очень смешной — пока речь шла об уничтожении других. Но Фриновского тоже арестовали и расстреляли, а вслед за ним и Дмитриева.

По всей стране чекисты продолжали ставить рекорды, докладывая в Москву об успехах в борьбе с врагами. Методика работы чекистов теперь известна.

При обыске 23 мая 1939 года у бывшего заместителя наркома внутренних дел Татарской АССР Матвея Ивановича Шелудченко нашли записку его начальника, наркома Василия Ивановича Михайлова:

«Т. Шелудченко!

Грош цена будет делу, если не получим выхода за кордон, в частности, в Японию, Германию… Требуются факты подготовки к террористическим актам. Возьми дня на три-четыре лично в работу Султан-Галиева и Сагидулина. С этой публикой церемониться не следует. Взять от них все до единой капли… Все внимание групповым делам с выходом на центр или за кордон».

Капитан госбезопасности Михайлов начинал чекистскую службу в войсках ГПУ Дальневосточного края. Поднимался по служебной лестнице, стал начальником райотдела в Московской области, начальником городского отдела НКВД в Туле. Летом 1937 года, наградив за успехи орденом Красной Звезды, его перебросили в Татарскую АССР. Ему в помощь прислали с Украины капитана госбезопасности Матвея Шелудченко.

Через год настала очередь самого Михайлова. Заместитель главного военного прокурора отправил в Казань своего сотрудника проверить некоторые дела. Нарком Михайлов, не понимая, что его ждет, поначалу распорядился не пускать прокурора в здание республиканского НКВД. Но из Москвы пришел приказ арестовать Михайлова и некоторых его помощников.

Михайлова расстреляли. Его заместитель Шелудченко рассказал, что, выполняя приказ наркома и директиву Сталина о применении к арестованным физического воздействия, он их избивал и они признавались, что стали «орудием иностранных разведок». Шелудченко тоже расстреляли.

Шпионов и диверсантов в мирное время было конечно же немного. Никакого вредительства не существовало вообще. Чекисты просто придумывали различные заговоры, шпионские организации и вредительские группы.

Любые недочеты или крамольные разговоры вполне можно было приравнять к враждебной деятельности. Секретарь комитета комсомола знаменитого до войны Московского института истории, философии и литературы — будущий член политбюро и председатель КГБ Александр Николаевич Шелепин сурово распекал студентку, потерявшую комсомольский билет:

— Ты понимаешь, что ты сделала? Ты отдала свой билет врагу! Вот ты сидишь здесь, а враг — шпион, диверсант — проходит по твоему билету в здание ЦК комсомола…

26 ноября 1938 года, на следующий день после назначения наркомом внутренних дел, Лаврентий Павлович Берия подписал приказ, в котором говорилось: «В отношении советских граждан, посещающих иностранные посольства и консульства, практиковать задержание и выяснение личности задержанных. Задержание не должно длиться больше 48 часов, в течение которых при наличии компрометирующих материалов необходимо оформлять арест задержанных с точным соблюдением соответствующих статей УПК или освобождать их, если нет необходимых оснований для ареста».

Не только обычные люди стороной обходили иностранные представительства, но и сотрудники наркомата сторонились иностранцев. Проверенные, высокопоставленные дипломаты чувствовали себя неуверенно. В период репрессий сотрудники НКИД стали избегать встреч с иностранцами, старались даже пореже ходить на приемы в посольства. Литвинову приходилось заставлять их посещать приемы. Но нарком не мог защитить ни своих подчиненных, ни самого себя.

Максим Максимович, в отличие от своих предшественников Чичерина и Троцкого, был реалистом, вполне приземленным человеком. Он старался делать все, что мог. Но обстоятельства были сильнее. Его попытки объединить европейские страны против гитлеровской Германии оказались бесплодными, потому что европейцы не доверяли Сталину так же, как и Гитлеру. Процессы в Москве, сообщения о репрессиях, рассказы о коллективизации и голоде привели к тому, что Сталину и вообще Советской России окончательно перестали верить. Но советского вождя это не беспокоило.

Выстрел в Рузвельта

15 февраля 1933 года в Майами, штат Флорида, безработный каменщик, иммигрант из Италии, Джузеппе Дзангара стрелял в Франклина Делано Рузвельта, который был избран президентом, но еще не вступил в должность. Но Рузвельту повезло! Выпущенные каменщиком пули попали в отдыхавшего вместе с президентом мэра Чикаго Антона Чермака (он скончался в больнице) и ранили еще нескольких человек.

Вообще-то, признался убийца, он намеревался прикончить покидающего свой пост президента США Герберта Гувера. Но в Вашингтоне было очень холодно, а тут подвернулся Рузвельт, который отдыхал и остановился в Майами.

Франклин Делано Рузвельт вступил в исполнение президентских обязанностей 4 марта 1933 года. Министром юстиции назначил сенатора от штата Монтана Томаса Уэлша. Тот не любил однофамильца уходящего президента — Эдгара Гувера и презирал его методы. Шансы Эдгара Гувера остаться на посту директора ФБР сводились к нулю.

Но Уэлш, направлявшийся в Вашингтон со своей молодой женой, чтобы вступить в должность, внезапно скончался от сердечного приступа. Ему было семьдесят два года. Судьба хранила Гувера.

Министром юстиции стал Хомер Каммингс, бывший председатель Демократической партии, помогавший избранию Рузвельта. У него был необходимый юридический опыт — он десять лет служил прокурором в Коннектикуте.

Он начал борьбу с самыми крупными уголовниками, вроде Джона Диллинджера, Бонни и Клайда, которых мы воспринимаем уже только как киногероев. Министр разрешил сотрудникам бюро носить оружие, проводить обыски и аресты. Он поручил сотрудникам бюро расследовать преступления, которые выходят за рамки одного штата. Надеялся, что люди Гувера справятся там, где бесполезны коррумпированные местные полицейские и профессионально слабые шерифы.

А по ту сторону Атлантики, в Германии, укреплялся Адольф Гитлер. Франклин Рузвельт, самый дальновидный американский политик, исходил из того, что Советская Россия — потенциальный союзник в борьбе против фюрера, поэтому считал правильным развитие отношений с СССР, насколько это было возможно.

Большей опасностью Рузвельт считал фашистов, а не коммунистов. 8 мая 1934 года поручил Гуверу взяться за американский фашизм. Кто эти люди? Насколько их много? Какую силу они представляют? Контролирует ли их Гитлер?

Два года агенты собирали информацию о таких организациях, как немецко-американский союз, которому помогал Генри Форд, об американских фашистах из группы «Серебряные рубашки», насчитывавшей двадцать тысяч человек, популярном радиопроповеднике и профессиональном антисемите Чарлзе Кофлине.

Эдгар Гувер осознал, что ФБР не располагает квалифицированными контрразведчиками, способными противостоять иностранным разведкам — советской, немецкой и японской, которые давно и успешно шпионили в Америке, изучая ее военные и военно-промышленные объекты.

24 августа 1936 года Рузвельт вновь пригласил в Белый дом Гувера. Беседовали они один на один. Существует только одна запись беседы, сделанная самим Гувером. Директор ФБР утверждал, что объяснил президенту, какую опасность представляет коммунистическое проникновение: они запросто способны остановить промышленность и прекратить выпуск газет, они проникают и в правительство!

На следующий день беседа продолжилась уже с участием Государственного секретаря Корделла Холла. По словам Гувера, президент исходил из того, что американскими фашистами и коммунистами руководят из-за границы. Велел ФБР установить слежку за советскими шпионами в Америке. Письменного распоряжения на сей счет не существует. Но Гувер уверенно ссылался на прямое указание президента.

Компартия США оставалась под прицелом как одна из «подрывных организаций». Сотрудники ФБР незаконно проникали в дома и офисы тех, кто их интересовал. Закон запрещает использовать собранные таким путем доказательства в суде. Но для подчиненных Гувера тайные рейды были предварительной акцией. Точно выяснив, что агенты смогут найти, они уверенно убеждали судью выдать ордер на обыск.

Министр юстиции Харлан Стоун в 1924 году запретил подслушивать телефонные разговоры без разрешения суда. В 1934 году конгресс принял закон, запрещавший подслушивание телефонных разговоров и обнародование их содержания.

Гувер интерпретировал закон по-своему: нельзя предавать гласности данные, полученные путем подслушивания, но можно использовать собранную таким образом информацию. Но в декабре 1939 года Верховный суд подтвердил полный запрет. После этого подслушивание происходило втайне. Никто за пределами ФБР не знал, сколько именно телефонов прослушивает это ведомство.

Отчитываясь в конгрессе, Гувер в сороковых годах обычно называл цифру в девяносто телефонов, поясняя, что речь идет только о случаях, которые представляют угрозу для безопасности Соединенных Штатов, а не об обычных уголовных делах. В реальности он лукавил. Он говорил: «На сегодняшний день». В день слушаний часть телефонов снимали с прослушивания, а буквально на следующий день подключали.

Прослушивание телефонных разговоров было практически безопасным для агентов, потому что местная телефонная компания предоставляла им помещение, где их едва ли кто мог застать. А вот при установке скрытых микрофонов случались неприятные для агентов истории. Тем более что микрофоны были громоздкие, их было трудно прятать. После войны техника миниатюризировалась.

Пока система работала на него, Рузвельт не возражал против прослушивания телефонов и тому подобных незаконных акций. Президент не давал Гувера в обиду, потому что получал от него информацию о своих политических врагах.

Сын Рузвельта Эллиот вспоминал:

— Отец держал Гувера на расстоянии вытянутой руки. Но ценил его эффективность, хотя подозревал, что Гувер не принадлежит к его команде. Он решил не вмешиваться, когда пошли разговоры о гомосексуализме Гувера.

В окружении президента многие, прежде всего его жена, часто жаловались на Гувера. Но как ни странно, это не беспокоило Рузвельта. Его вполне устраивало, что директор ФБР присматривает за его командой, в том числе за президентским любимцем Гарри Гопкинсом. Главное, чтобы Гувер всю информацию тащил президенту.

А Гувер делал все, чтобы сосредоточить внимание Рузвельта на коммунизме. СССР был признан, и на американской земле появились советское посольство и консульства. Конгресс принял закон, который позволял рабочим организовываться. А в те времена было так: где профсоюзы — там коммунисты. С 1930 по 1936 год компартия США выросла в четыре раза и достигла тридцати тысяч человек.

Но Рузвельт боялся не коммунистов, а фашистов.

Часть третья. Роковые решения

Плевок в котел и обед в берлинском ресторане

А в Москве 4 мая 1939 года, всего за несколько месяцев до начала Второй мировой войны, Вячеслав Михайлович Молотов приступил к исполнению обязанностей народного комиссара иностранных дел. Он руководил внешней политикой сначала как нарком, а когда появились министерства, то как министр иностранных дел: с 1939-го по 1949-й, десять лет подряд, а затем, после перерыва, еще три года — с 1953-го по 1956-й.

Для Сталина Вячеслав Михайлович был находкой. Он идеально соответствовал сталинской дипломатии. Ведь в его задачу вовсе не входило научиться ладить с другими государствами.

Прочитав проект одного из докладов Молотова, Сталин написал ему короткую записку, отметив как удачную международную часть доклада: «Вышло хорошо. Уверенно-пренебрежительный тон в отношении «великих держав», вера в свои силы, деликатно-простой плевок в котел хорохорящихся «держав», — очень хорошо. Пусть «кушают»… Такой и была внешняя политика Сталина — Молотова.

Когда Гитлер пришел к власти, Сталин не спешил ссориться с новым хозяином Германии, прикидывал: а вдруг удастся поладить? Он даже сделал шаг навстречу фюреру. Выступая на XVII съезде партии (январь 1934 года), он говорил, фактически обращаясь к берлинским политикам:

— Конечно, мы далеки от того, чтобы восторгаться фашистским режимом в Германии. Но дело здесь не в фашизме, хотя бы потому, что фашизм, например, в Италии, не помешал СССР установить наилучшие отношения с этой страной… Если интересы СССР требуют сближения с теми или иными странами, незаинтересованными в нарушении мира, мы идем на это дело без колебаний.

Но Гитлер на это приглашение не откликнулся. Он с прежней злобой говорил о коммунистах и Коминтерне, поэтому Сталин повернул в другую сторону — к идее единого фронта европейских стран против фашизма.

С 1934 года Москва ищет военно-политического союза с соседями, с Францией, с кем угодно, чтобы не оказаться одинокой и уязвимой. Идея «санитарного кордона» приобретает иной смысл. В двадцатых годах Запад пытался отгородиться от Советской России. Теперь СССР хотел использовать те же восточноевропейские страны, чтобы отгородиться от опасности, исходящей от нацистской Германии. Стало ясно, что особую ценность приобретают и хорошие отношения с Прибалтикой, где нельзя было допустить укрепления сил, дружественных Гитлеру. Решили продлить с этими странами пакты о ненападении еще на десять лет, установить отношения с балтийскими военными, пригласить их в Москву.

Но сближение с западными державами, считал Сталин, ничего ему не даст. Тем более что он не любил и презирал и Францию, и Англию. Он видел, как хваткий и уверенный в себе Гитлер получал все, что хотел. Старая Европа пасовала перед его напором, наглостью и цинизмом. А в Москве сидели не менее напористые, хваткие и циничные люди.

И немецкие, и советские руководители жаждали приобретений. Выходит, что объективно интересы совпадали. В октябре 1938 года советский нарком и немецкий посол в Москве граф Фридрих Вернер фон Шуленбург договорились о том, что пресса и радио обеих стран будут воздерживаться от прямых нападок на Сталина и Гитлера. 19 декабря того же года было подписано торговое соглашение между двумя странами.

10 марта 1939 года, выступая на XVIII съезде партии, Сталин говорил, что западные державы пытаются «поднять ярость Советского Союза против Германии, отравить атмосферу и спровоцировать конфликт с Германией без видимых на то оснований».

Но ни Берлин, ни Москва никак не могли решиться на откровенный разговор о политическом сближении.

В конце июля 1939 года занимавшийся в немецком министерстве иностранных дел внешнеэкономическими вопросами Карл Шнурре пригласил советского поверенного в делах Георгия Александровича Астахова на обед и прямо сказал:

— Что может вам предложить Англия? Участие в войне в Европе и враждебное отношение Германии. А что можем предложить мы? Нейтралитет, а если Москва захочет — взаимопонимание, основанное на взаимной выгоде.

Шнурре добавил:

— Во всем районе от Балтийского моря до Черного моря и Дальнего Востока нет неразрешимых проблем между нашими странами. Более того, есть общий момент в идеологии Германии и Советского Союза — это противостояние капиталистическим демократиям. Поэтому нам кажется противоестественным, чтобы социалистическое государство вставало на сторону западных демократий.

Георгий Астахов обратил внимание на то, что национал-социализм считает Советский Союз враждебным государством. Карл Шнурре пустился в долгие объяснения насчет того, что все это в прошлом:

— Это было следствием борьбы национал-социализма против немецкого коммунизма, который получал поддержку от Коминтерна. Но борьба уже закончилась. Коммунизм в Германии искоренен. Изменилась и советская политика. Линия Коминтерна осталась в прошлом. Слияние большевизма с национальной историей России, выражающееся в прославлении великих русских людей и подвигов, изменили интернациональный характер большевизма. Особенно с тех пор, как Сталин отложил на неопределенный срок мировую революцию.

В середине августа Гитлер, который уже готовился к нападению на Польшу, понял, что нуждается в тесном сотрудничестве с Советским Союзом или, как минимум, в благожелательном нейтралитете. Посольство в Москве получило указание форсировать сближение. Рано утром 15 августа 1939 года посол Шуленбург получил от своего министра указание немедленно посетить Молотова и уведомить о том, что министр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп готов «прибыть в Москву с кратким визитом, чтобы от имени фюрера изложить господину Сталину точку зрения фюрера».

Молотов в целом благожелательно воспринял слова немецкого коллеги, но его больше интересовали не красивые формулировки, а конкретные приобретения. Риббентроп был готов подписать пакт о ненападении, договориться о Балтийском море, Прибалтике и совместно решить территориальные вопросы в Восточной Европе. Сталин давал понять Гитлеру, что за нейтралитет Советского Союза ему придется заплатить ту цену, которую назовут в Москве.

19 августа Шуленбург заверил Молотова, что Риббентроп уполномочен подписать в Москве специальный протокол, в котором будут определены интересы обеих стран в районе Балтийского моря и решена судьба Прибалтийских республик.

23 августа нацистский министр прилетел в Москву. Он поставил Сталина и Молотова в известность, что Гитлер намерен разобраться с Польшей.

Сталин сказал Риббентропу, что не стоит сохранять самостоятельную Польшу даже с небольшой территорией: ее следует полностью оккупировать. Сталин не меньше Гитлера хотел, чтобы Польша исчезла. Он ненавидел поляков:

— Самостоятельная Польша все равно будет представлять постоянный очаг беспокойства в Европе… Из этих соображений я пришел к убеждению, что лучше оставить в одних руках, именно в руках немецких, территории, этнографически принадлежащие Польше. Там Германия могла бы действовать по собственному желанию… Германия сделает хороший гешефт.

Риббентроп предложил поделить Польшу в соответствии с границами 1914 года, но тогда Варшава, которая до Первой мировой входила в состав Российской империи, доставалась немцам. Сталин не возражал. Он сам провел толстым цветным карандашом линию на карте, в четвертый раз поделившую Польшу между соседними державами. Гитлер был готов на все — ведь Сталин избавил его от страха перед возможностью вести войну на два фронта.

Ближе к полуночи все эти договоренности закрепили в секретном дополнительном протоколе к советско-германскому договору о ненападении от 23 августа 1939 года.

Пункт первый дополнительного протокола гласил: «В случае территориально-политического переустройства областей, входящих в состав Прибалтийских государств (Финляндия, Эстония, Латвия, Литва), северная граница Литвы одновременно является границей сфер интересов Германии и СССР».

Договор и секретные протоколы с советской стороны подписал Молотов, поэтому этот печально знаменитый документ стал называться пактом Молотова — Риббентропа.

Германия согласилась с планами Сталина и Молотова присоединить к Советскому Союзу Прибалтийские республики и Финляндию. Это была плата за то, что Москва позволяла Гитлеру уничтожить Польшу. Гитлер не возражал и против того, чтобы Сталин вернул себе Бессарабию, потерянную после Первой мировой: «Касательно юго-востока Европы с советской стороны подчеркивается интерес СССР к Бессарабии. С германской стороны заявляется о ее полной политической незаинтересованности в этих областях».

Секретные протоколы нарушали договоры между Россией и Польшей, Россией и Францией, но Сталина это не беспокоило. Что такое договоры? Пустые бумажки. Значение в мировой политике имеет только сила.

Заканчивая переговоры, Сталин сказал Риббентропу:

— Советское правительство относится к новому пакту очень серьезно. Я могу дать свое честное слово, что Советский Союз никогда не предаст своего партнера.

Прямо в кабинете Молотова был сервирован ужин. Сталин встал и произнес неожиданный для немцев тост, в котором сказал, что всегда почитал Адольфа Гитлера:

— Я знаю, как сильно немецкий народ любит своего фюрера, и потому хотел бы выпить за его здоровье.

«На Сталина, — вспоминал советник посольства Густав Хильгер, — явно произвели впечатление характер и политика Гитлера, но я не мог отделаться от мысли, что это именно те черты и те действия фюрера, которые самым решительным образом отвергались немцами, противниками нацистского режима».

Потом Сталин произнес тост в честь райхсфюрера СС Генриха Гиммлера как гаранта порядка в Германии. Изучая отчет Риббентропа о визите в Москву, нацистские лидеры были потрясены: Гиммлер уничтожил немецких коммунистов, то есть тех, кто верил в Сталина, а тот пьет за здоровье их убийцы…

Посол Шуленбург был в растерянности. Он мечтал подготовить пакт о ненападении, который бы укрепил мир. Вместо этого Сталин и Гитлер договорились поделить Европу. Шуленбург сказал своему личному референту Хансу фон Херварту:

— Этот договор приведет нас ко второй мировой войне и низвергнет Германию в пропасть.

Ханс фон Херварт, которого друзья называли Джонни, немедленно встретился с сотрудником американского посольства в Москве Чарлзом Боленом и рассказал ему не только о переговорах, но и о тайных договоренностях и будущих территориальных приобретениях Германии и СССР. Таким образом на Западе сразу же узнали о секретном протоколе.

Пакт с Гитлером поверг советских людей в смятение, хотя присутствовало и чувство облегчения: войны не будет. Из газет исчезли нападки на Германию, перестали говорить о том дурном влиянии, которое Германия всегда оказывала на Россию. Напротив, появились сообщения о благотворном воздействии германского духа на русскую культуру.

Посол Шуленбург докладывал в Берлин: «Советское правительство делает все возможное, чтобы изменить отношение населения к Германии. Прессу как подменили. Не только прекратились все выпады против Германии, но и преподносимые теперь события внешней политики основаны в подавляющем большинстве на германских сообщениях, а антигерманская литература изымается из книжной продажи».

Писатель Евгений Петрович Петров (он погибнет в войну) жаловался:

— Я начал роман против немцев — и уже много написал, а теперь мой роман погорел: требуют, чтобы я восхвалял гитлеризм — нет, не гитлеризм, а германскую доблесть и величие германской культуры…

Запретили оперу выдающегося композитора Сергея Сергеевича Прокофьева «Семен Котко», написанную в 1939 году, из-за упоминания германской оккупации Украины в Первую мировую. Заместитель Молотова Андрей Януарьевич Вышинский специально приезжал послушать оперу — хотел убедиться, что в ней больше нет ничего обидного для новых немецких друзей.

11 июня 1940 года Вышинский доложил Молотову: «Я прослушал в театре им. К. С. Станиславского (в закрытом спектакле) оперу С. С. Прокофьева «Семен Котко». Считаю целесообразным внести в либретто изменения, устранив эпизоды с австро-германскими оккупантами… Тов. Прокофьев с этим предложением согласен».

Автором либретто был Валентин Петрович Катаев. 23 июня 1940 года состоялась премьера оперы в новой редакции.

Будущий помощник Горбачева Анатолий Сергеевич Черняев, в те годы студент Московского университета, оказался свидетелем такого эпизода. Один из секретарей комсомольского бюро вдруг вскинул руку в нацистском приветствии и громко крикнул:

— Хайль Гитлер!

Все захохотали. Но тут же почувствовали, что в этой эскападе комсомольского вожака содержится внутренний протест. Его освободили от комсомольской должности, чуть не исключили из университета с формулировкой «за издевательство над политикой партии». Студенческий билет ему, правда, оставили, но дали выговор «за непонимание политики партии».

Оркестры в Москве разучивали нацистский гимн, который исполнялся вместе с «Интернационалом». На русский язык перевели книгу германского канцлера XIX века Отто фон Бисмарка, считавшего войну с Россией крайне опасной. В Большом театре ставили Рихарда Вагнера, любимого композитора Гитлера. И мальчишки распевали частушку на злобу дня: «Спасибо Яше Риббентропу, что он открыл окно в Европу».

Сталин получил все, что хотел. В партнерстве с Гитлером он стал ключевой фигурой мировой политики. Он приобрел вес в мировых делах.

7 сентября 1939 года, когда вермахт уже вступил на территорию Польши, Сталин вызвал к себе руководителя Исполкома Коминтерна болгарского революционера Георгия Димитрова. В кабинете генсека присутствовали Молотов и Жданов, ведавший в ЦК идеологическими делами. Димитров тщательно записывал указания Сталина:

— Война идет между двумя группами капиталистических стран за передел мира, за господство над миром! Мы не прочь, чтобы они подрались хорошенько и ослабили друг друга. Неплохо, если руками Германии было бы расшатано положение богатейших капиталистических стран, в особенности Англии. Пакт о ненападении в некоторой степени помогает Германии. Следующий момент — подталкивать другую сторону. Мы можем маневрировать, подталкивать одну сторону против другой, чтобы лучше разодрались…

Иначе говоря, советский руководитель рассчитывал, что европейские державы обескровят друга и тогда он вступит на международную арену, чтобы решать судьбы континента и мира. Но не ему одному хотелось быть над схваткой.

После нападения Германии на Советский Союз один журналист в Вашингтоне спросил сенатора Гарри Трумэна, как в этой ситуации должна себя вести Америка. Трумэн, не видевший особой разницы между нацистским и сталинским режимом, ответил с прямотой, свойственной уроженцам Среднего Запада:

— Если мы увидим, что Германия побеждает, нам следует помочь России. А если будет побеждать Россия, мы должны помогать Германии. И пусть они убивают друг друга, сколько могут; хотя я ни в коем случае не хочу видеть Гитлера в роли победителя.

Сталину тогда очень не понравилось, что с ним расплатились такой же монетой…

После пакта с Гитлером вождь утерял всякий интерес к борьбе с фашизмом. Объяснял Георгию Димитрову:

— Деление капиталистических государств на фашистские и демократические потеряло прежний смысл. Уничтожение Польши в нынешних условиях означало бы одним буржуазным фашистским государством меньше! Что плохого было бы, если бы в результате разгрома Польши мы распространили социалистическую систему на новые территории и население.

В декабре 1939 года к сталинскому юбилею Гитлер прислал свое поздравление: «Ко дню Вашего шестидесятилетия прошу Вас принять мои самые сердечные поздравления. С этим я связываю свои наилучшие пожелания. Желаю доброго здоровья Вам лично, а также счастливого будущего народам дружественного Советского Союза».

Риббентроп поздравил Сталина отдельно: «Памятуя об исторических часах в Кремле, положивших начало повороту в отношениях между обоими великими народами и тем самым создавших основу для длительной дружбы между ними, прошу Вас принять ко дню Вашего шестидесятилетия мои самые теплые поздравления».

Вождь ответил министру: «Благодарю Вас, господин министр, за поздравление. Дружба народов Германии и Советского Союза, скрепленная кровью, имеет все основания быть длительной и прочной».

Вся эта переписка была опубликована в «Правде».

Писатель Илья Григорьевич Эренбург вспоминал, что эти слова вызвали в нем возмущение. «Это ли не кощунство! Можно ли сопоставлять кровь красноармейцев с кровью гитлеровцев? Да и как забыть о реках крови, пролитых фашистами в Испании, в Чехословакии, в Польше, в самой Германии…»

Вечером 21 декабря в Екатерининском зале Кремля состоялся товарищеский ужин по случаю шестидесятилетия Сталина. Собралось человек семьдесят — восемьдесят, многие пришли с женами. Сталин появился последним, со всеми поздоровался за руку. Начались поздравления.

Молотов исполнял обязанности тамады. Он произнес пышный тост:

— Многие из нас долгие годы работали с товарищем Лениным, а теперь работают с товарищем Сталиным. Большего гиганта мысли, более великого вождя, чем Ленин, я не знаю. Но должен сказать, что товарищ Сталин имеет преимущество перед Лениным. Ленин долгие годы был оторван от своего народа, от своей страны и жил в эмиграции, а товарищ Сталин все время живет и жил в народе, в нашей стране. Это, конечно, позволило товарищу Сталину лучше знать народ, быть ближе к нему. Вот почему товарища Сталина можно по праву назвать народным вождем.

Званый ужин затянулся. Из Екатерининского зала перешли в Георгиевский — там был устроен концерт. Потом застолье продолжилось. Вячеслав Михайлович был в ударе — пел и танцевал. Разошлись только в восемь утра.

Несколько десятилетий спустя советские люди будут задаваться вопросом: почему мы лишились стольких друзей накануне большой войны?

«На Западе все русское было в большой моде, — вспоминал двадцатые годы австрийский публицист Манес Шпербер. — Не только из-за победившей Октябрьской революции, но, наоборот, благодаря эмиграции.

Везде пользовались большим успехом «Хор донских казаков», кабаре «Синяя птица», балетные и театральные труппы, чтецы, певцы и музыканты из России. Русское, равно белое или красное, гарантировало популярность. Обязательно нужно было посмотреть фильм «Поликушка» по рассказу Толстого, который, как рассказывали, снимали в разгар Гражданской войны, в непредставимо тяжелых условиях, с голодными и мерзнущими актерами. Точно так же восхищались революционными плакатами Маяковского, читали его поэтические манифесты и поэму «Двена дцать» Александра Блока».

Для людей левых убеждений, для либеральной интеллигенции имело значение и то, что Советская Россия была первым государством, где боролись против антисемитизма и где антисемитов наказывали. В августе 1923 года в Москве побывал будущий первый премьер-министр Израиля Давид Бен-Гурион — в составе делегации палестинских трудящихся на Всесоюзной сельскохозяйственной и кустарно-промышленной выставке. Бен-Гурион восхищался Лениным и верил, что коммунизм спасет евреев от антисемитизма. Ему еще предстояло пережить горькое разочарование в советской политике…

В Советском Союзе появились еврейские колхозы и еврейские национальные районы. В 1929 году приняли решение создать еврейскую автономную область на Дальнем Востоке. Еврейские общины других стран давали деньги на развитие Биробиджана. Туда перебралось некоторое количество евреев из других стран, вдохновленных идеей свободной жизни на своей земле. Евреи были готовы ехать куда угодно, чтобы обрести возможность работать на земле и ощущать себя полноценными людьми, которых окружающие воспринимают как равных.

Левый публицист Отто Хеллер в книге «Гибель еврейства. Еврейский вопрос, его критика и его решение», вышедшей в Вене в тридцать втором году, восторженно писал:

«Евреи уходят в тайгу. Если вы спросите у них о Палестине, они рассмеются. Мечты о Палестине давно успеют кануть в историю к тому времени, когда в Биробиджане появятся автомобили, железные дороги и теплоходы, когда задымят трубы гигантских заводов…

В будущем году в Иерусалиме?

История давно дала ответ на этот вопрос. Еврейские пролетарии, голодающие ремесленники Восточной Европы ставят теперь иной вопрос: на следующий год — в социалистическом обществе! Что такое Иерусалим для еврейского пролетариата?

В будущем году в Иерусалиме?

В будущем году — в Крыму!

В будущем году — в Биробиджане!»

Европейские интеллектуалы видели в советском образе жизни рождение новой цивилизации.

Но очарованность советским экспериментом быстро уходила.

Большевики сразу заявили, что намерены всячески способствовать мировой революции — иначе говоря, сокрушить существующие государства, называя их своими врагами. И сопровождали слова делами, помогая местным революционерам деньгами и оружием. Иначе говоря, объявили войну окружающему миру. Что же удивляться, если окружающий мир воспринимал слова и действия Советской России всерьез?

Но это лишь одна сторона дела. Другая — то, что происходило в Советской России, практика создания однопартийной диктатуры: беззаконие, репрессии, эксплуатация, идеологическая индоктринация.

Осенью 1927 года в Москву приехал знаменитый французский писатель Анри Барбюс, симпатизировавший Советской России. 16 сентября его принял Сталин. Барбюс прямо спросил вождя:

— Как мне противодействовать западной пропаганде насчет красного террора в СССР?

Сталин объяснил все просто:

— Расстрелы шпионов, которые происходят, — это, конечно, не красный террор. Мы имеем дело со специальными организациями, база которых в Англии или во Франции. Эти организации финансируются, очевидно, капиталистами, английской разведкой. Вот недавно была арестована маленькая группа, состоящая из дворян-офицеров. У этой группы было задание отравить весь съезд Советов, на котором присутствуют тысячи человек. Было задание отравить газами весь съезд. Как же бороться с этими людьми? Тюрьмой их не испугаешь, и тут просто вопрос об экономии жизни. Либо истребить отдельные единицы, состоящие из дворян и сыновей буржуазии, или позволить им уничтожить сотни, тысячи людей.

Сталин за словом в карман не лез и откровенно врал, глядя собеседнику прямо в глаза. Под пули и в лагеря давно шли не буржуи с дворянами, а рабочие и крестьяне, с каждым годом жертв будет становиться все больше…

В июне 1935 года в Москву приехал известный французский писатель Ромен Роллан. Ему тоже оказали почести. Писателя принял Сталин. С Ролланом беседовал и нарком внутренних дел Генрих Григорьевич Ягода, стараясь произвести выгодное впечатление.

Роллан записал в дневнике о Ягоде: «Загадочная личность. Человек по виду утонченный и изысканный… Но его полицейские функции внушают ужас. Он говорит с вами мягко, называя черное белым, а белое черным, и удивленно смотрит честными глазами, если вы начинаете сомневаться в его словах».

Большая часть западноевропейской интеллигенции была потрясена московскими процессами тридцатых годов. Руководители коммунистической партии и Советского государства, вожди Коминтерна, чьи имена были неразрывно связаны с Октябрьской революцией и со строительством социализма, на открытых процессах, в присутствии советских и иностранных журналистов и гостей, признавались в настолько невероятных преступлениях, что повергали в смятение самых верных друзей Советского Союза.

«Ряд людей, принадлежавших ранее к друзьям Советского Союза, стали после этих процессов его противниками, — писал тогда известный немецкий писатель-антифашист Лион Фейхтвангер. — Многих, видевших в общественном строе Союза идеал социалистической гуманности, этот процесс просто поставил в тупик; им казалось, что пули, поразившие Зиновьева и Каменева, убили вместе с ними и новый мир».

Конечно, телевидение еще не появилось, и не так просто было представить себе реальную картину советской жизни. Но и полностью изолировать себя от внешнего мира кремлевским властителям не удалось. Помогало им одно: многие просто не могли (и не хотели!) верить вестям, поступавшим из-за железного занавеса.

А через границы просачивались сообщения, из которых можно было составить представление о масштабах невиданного террора. Опубликовал открытое письмо Сталину бывший командующий революционным флотом и бывший полпред Федор Федорович Раскольников. О методах работы НКВД рассказал оставшийся за границей Вальтер Германович Кривицкий, который в середине тридцатых возглавлял крупную нелегальную резидентуру советской военной разведки в Западной Европе.

Советские чиновники совсем плохо понимали внешний мир.

Полпред в Швеции Александра Михайловна Коллонтай приехала по делам в Москву. В дверях Совнаркома встретила Ворошилова: «Он как-то по особенному мне обрадовался. У некоторых тепло души завалили кучи неотложных деловых бумаг, приказов, протоколов. Встретишь Ворошилова и точно перенесешься в годы Гражданской войны. В нем все еще живо что-то от луганского рабочего-горняка. Ворошилов не стал «сановником» и не боится уронить свое достоинство. Он прост и искренен…»

— Что-то там у вас повсюду слаба поддержка рабочих масс, — недовольно заметил полпреду нарком обороны. — Поднять надо массы за мир, за разоружение, за нас…

А из Москвы приходили все новые известия. Заключен пакт с Гитлером. Всякая «антигерманская» пропаганда прекращена, о преступлениях фашистов советская печать больше не упоминает. В руки гестапо сотрудники НКВД передают немецких эмигрантов-коммунистов, бежавших из нацистской Германии в СССР и надеявшихся на помощь братьев по классу. В Германию, ведущую войну против всей Европы, мчатся советские железнодорожные составы со стратегическим сырьем. Началась война с маленькой Финляндией, советская авиация бомбила Хельсинки, и это возмутило Европу. Война с Финляндией едва не стала поводом для открытых действий Англии против Советского Союза. Управление специальных операций готовило диверсии на советских нефтяных объектах. А добровольцы-горнолыжники тренировались во французских Альпах, ожидая отправки в Финляндию. Они должны были стать своего рода «интернациональной бригадой» и помочь финнам противостоять Красной армии.

В этой ситуации в Лондоне появляется роман Артура Кёстлера «Слепящая тьма». Его публикация отрезала автора от советского читателя, которому Кёстлер был известен как мужественный журналист, написавший книгу (переведенную тогда в Москве) о зверствах франкистов в разорванной гражданской войной Испании и приговоренный ими к смертной казни. Кёстлер был коммунистом, приезжал в Советский Союз. Но после выхода книги автор был зачислен в разряд антисоветчиков.

Вся система жизнедеятельности ГУЛАГа, естественно, тогда, перед войной, не была известна Кёстлеру. Он пользовался первыми, часто случайными свидетельствами, опирался на свой опыт пребывания во франкистских застенках в Испании, что-то по-писательски домыслил. Поэтому советский тюремный быт выглядит у Кёстлера не таким уж жутким (чай с лимоном, возможность общаться с другими заключенными и надзиратель, любезно передающий табак из камеры в камеру), а поведение самих заключенных — более смелым, уверенным и суверенным, чем это было в действительности.

Артур Кёстлер был воспитан в духе старого времени. Глубины человеческого падения, открытые ХХ веком, еще не были им изведаны, равно как и способность тоталитарной системы обходиться с человеком как с мягким воском.

Роман «Слепящая тьма», переведенный в нашей стране лишь почти полвека спустя, — попытка потрясенного человека понять, что произошло в стране, которая была Меккой всего коммунистического и левого движения, чьи успехи и неудачи воспринимались как собственные, в стране, ради блага которой жертвовали всем, даже жизнью, в стране, в которую стремились, чтобы жить и работать на стройках коммунизма.

Никогда еще наша страна не имела столько друзей, которые — не по обязанности, не по дипломатическому протоколу и не из выгоды — искренне желали Москве добра. Они по-разному относились к тому, что происходило в Советском Союзе. Но даже те, кто уже многое видел и понимал, говорили себе: СССР — единственное государство, исповедующее социализм и противостоящее Гитлеру и фашизму. Во имя прекрасной идеи и будущей схватки с фашизмом обо всем остальном нужно молчать.

Вот почему одни продолжали, закрыв на все глаза, публично восхищаться Советским Союзом. А другие не принимали во внимание никакие расчеты и говорили то, что видели. В их книгах о советской системе не злорадство и удовлетворение, а боль и горе, рожденные крушением мечты…

Не враждебная пропаганда, которой приписывают сверхчеловеческое могущество, а преступления и ложь сталинской системы оттолкнули от идеи социализма и Советского государства многих из тех, кто был им предан. Пугающее расхождение между реальной политикой и красивыми лозунгами образовало ловушку, в которую попадали преданные друзья Советского Союза. Не наделенные демагогическим даром, умением выворачивать наизнанку прежние формулы, они не знали, как объяснить невероятное сближение коммунистической Москвы с нацистским Берлином, режим наибольшего благоприятствования, создаваемый правительству Адольфа Гитлера.

Издававшаяся в Москве для иностранцев (в основном для коммунистов) газета «Москоу дейли ньюс» в номере 12 апреля 1938 года написала, что каждый немец, живущий в Советском Союзе, — агент гестапо, а каждый японец работает на японскую разведку. Это сообщение потрясло читателей.

Недавние поклонники советского эксперимента оказались в тупике. В Европе по-прежнему ловили каждое слово Москвы. Лексика словно бы не менялась, но смысл действий казался непостижимым. Начиналось мучительное раздвоение личности: поклонники и приверженцы нашей страны пытались внушить себе и другим то, с чем внутренне сами не могли смириться.

Молотов жмет руку Гитлеру

В Берлине шли дискуссии — что делать с Россией? Германия, Италия и Япония 27 сентября 1940 года в Берлине подписали соглашение о политическом и военно-экономическом союзе сроком на десять лет. Так, может быть, включить Россию в состав стран оси и превратить в долговременного союзника? Или же обезоружить Россию внезапным ударом и навсегда обезопасить себя с востока?

Советский полпред в Италии сообщил в Москву о беседе с вождем итальянских фашистов Муссолини:

«Сегодня в 12.30 был принят Бенито Муссолини. Он встретил меня у дверей своего огромного кабинета. Во время беседы Муссолини был любезен и по окончании аудиенции проводил меня до дверей кабинета…

Я сказал, что Советский Союз отнюдь не является защитником существовавшего до последнего времени англофранцузского господства в Европе. Господствующему положению этих стран приходит конец. Соответственно усиливаются на международной арене голоса СССР, Италии и Германии…

Муссолини подчеркнул, что в настоящий момент у трех стран: СССР, Италии и Германии, несмотря на различие внутренних режимов, имеется одна общая задача — это борьба против плутократии, против эксплуататоров и поджигателей войны на Западе…»

Но год спустя после пакта Молотова — Риббентропа разногласия между Москвой и Берлином стали ощутимы. И Сталин, и Гитлер стремительно увеличивали свои империи, и их интересы начали сталкиваться в восточной части Европы.

13 октября 1940 года имперский министр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп отправил Сталину обширное письмо, подробно обосновывая каждый внешнеполитический шаг немецкого правительства, и предложил встретиться:

«Историческая задача четырех держав в лице Советского Союза, Италии, Японии и Германии, по-видимому, состоит в том, чтобы устроить свою политику на долгий срок и путем разграничения своих интересов в масштабе столетий направить будущее развитие своих народов на правильные пути…

Мы бы приветствовали, если бы господин Молотов пожелал в ближайшее время посетить Берлин. Смею от имени имперского правительства передать самое сердечное приглашение. После моего двукратного визита в Москву видеть господина Молотова в Берлине было бы для меня особой радостью. Его визит дал бы фюреру возможность лично изложить господину Молотову свои мысли о будущем отношений между нашими странами».

17 октября послание получил Сталин. Три дня обсуждал предложение Риббентропа со своим ближайшим окружением. 21 октября Молотов передал немецкому послу в Москве графу Фридриху Вернеру фон Шуленбургу ответ Сталина.

Всю ночь в посольстве его переводили на немецкий и в пять утра отправили шифротелеграммой в Берлин:

«Многоуважаемый господин Риббентроп!

Ваше письмо получил. Искренне благодарю Вас за доверие, так же как за поучительный анализ последних событий, данный в Вашем письме.

Я согласен с Вами в том, что вполне возможно дальнейшее улучшение отношений между нашими государствами, опирающееся на прочную базу разграничения своих интересов на длительный срок.

Вячеслав Михайлович Молотов считает, что он у Вас в долгу и обязан дать Вам ответный визит в Берлин. Стало быть, Молотов принимает Ваше приглашение…

Я приветствую выраженное Вами желание вновь посетить Москву, чтобы продолжить начатый в прошлом году обмен мнениями по вопросам, интересующим наши страны, и надеюсь, что это будет осуществлено после поездки Молотова в Берлин…»

С какой целью Сталин отправил Молотова в Германию? Принято считать, что это был зондаж, Вячеслав Михайлович должен своими глазами увидеть, что творится в Германии. И, вернувшись, Молотов будто бы сказал, что войны не миновать…

Недавно найденные собственноручные записи Молотова позволяют точно ответить, зачем нарком ездил к Гитлеру.

Риббентроп пригласил Молотова, объяснив, что настало время принимать решения исторической важности — разграничивать интересы четырех держав, по существу управляющих миром: Германии, Италии, Японии и Советского Союза.

За год, прошедший после заключения пакта Молотова — Риббентропа, Европа изменилась. Многие государства исчезли. Германия оккупировала Францию, Бельгию, Голландию, Данию… Советский Союз присоединил к себе три Прибалтийские республики, Бессарабию, Буковину, часть Финляндии…

Раздел Польши сделал Советский Союз и Германию соседями. У них появилась общая граница. Две стремительно расширяющиеся державы уперлись друг в друга. Ни Сталин, ни Гитлер не считали, что с территориальными приобретениями закончено. Но в каком направлении им двигаться?

9 ноября 1940 года после беседы со Сталиным Молотов составил для себя памятку «Некоторые директивы к берлинской поездке»:

«Цель поездки

А) Разузнать действительные намерения Германии и всех участников пакта трех в осуществлении плана создания «Новой Европы», а также «Великого Восточно-Азиатского Пространства»; этапы и сроки осуществления этих планов; место СССР в этих планах в данный момент и в дальнейшем;

Б) подготовить первоначальную наметку сферы интересов СССР в Европе, а также в ближней и средней Азии, прощупав возможность соглашения об этом с Германией (а также с Италией)…»

Накануне отъезда Молотова в Берлин, 11 ноября 1940 года, в Наркомат иностранных дел приехал новый британский посол сэр Стаффорд Криппс. Он был выбран на роль посла в Москве по причине его леволиберальных взглядов и личной скромности. В Лондоне надеялись, что он улучшит отношения с советскими руководителями. Но в Москве его ненавидели еще больше, чем консерваторов.

Вместо Молотова Криппса принял первый заместитель наркома Андрей Януарьевич Вышинский. Британский посол выразил протест против того, что Молотов принимает только послов Германии, Италии и Японии:

— Отказ принять меня равнозначен политически недружелюбному отношению к Англии… Причина этого отношения выяснилась: это — поездка Молотова в Берлин. Я должен заявить откровенно, с негодованием…

Вышинский прервал Криппса:

— Я не намерен выслушивать ваши заявления о каком-то негодовании.

Криппс:

— Я должен откровенно высказать свои взгляды.

Вышинский:

— Дело посла высказываться откровенно или нет, но откровенность не есть резкость и грубость, выслушивать которые я не намерен.

Криппс:

— Я не хотел быть резким и грубым, а хотел лишь откровенно высказать свои взгляды.

Вышинский:

— Я прошу учесть мое замечание в последующем разговоре, если вы желаете, чтобы я продолжал беседу.

Криппс:

— Я желал бы продолжить беседу. Прав ли я буду, если сообщу своему правительству, что поездка Молотова в Берлин означает нежелание Советского правительства улучшить свои отношения с Правительством Великобритании и ясно свидетельствует о предстоящем соглашении с Германией?..

12 ноября Молотов на поезде прибыл в Берлин в надежде решить спорные вопросы. Его сопровождали новый нарком черной металлургии Иван Федорович Тевосян, первый заместитель наркома внутренних дел Всеволод Николаевич Меркулов, замнаркома иностранных дел Владимир Георгиевич Деканозов, который останется в Берлине послом, и еще шестьдесят человек, среди них шестнадцать сотрудников охраны, врач и прислуга.

Руководитель советской дипломатии иностранных языков не знал и за границу прежде не ездил. Молотов провел в Берлине два дня, заполненные переговорами.

В первой беседе имперский министр Риббентроп доверительно говорил Молотову: Англия уже разбита и четыре державы — Россия, Германия, Италия и Япония — вправе поделить наследство Британской империи.

— Господин Сталин сказал, что Англия не имеет больше права господствовать над миром. И если она тем не менее затеяла эту войну, то она за нее заплатит. Мы делали в прошлом хорошие дела, и я ставлю вопрос, не можем ли мы делать хорошие дела в будущем? Я полагаю, что СССР извлечет выгоды при распределении территорий Британской империи…

Риббентроп спросил:

— Не повернет ли в будущем на юг и Россия для получения естественного выхода в открытое море, который так важен для России?

Молотов поинтересовался, о каком море идет речь.

— Не будет ли для России наиболее выгодным выход к морю через Персидский залив и Аравийское море? — предложил Риббентроп.

Иначе говоря, нацистская Германия предлагала Советскому Союзу присоединить или превратить в свою колонию Ближневосточный регион, невероятно богатый нефтью.

После беседы с Риббентропом Молотова повели к Гитлеру.

Фюрер пустил в ход все свое умение, чтобы расположить к себе советского наркома. Он, как никто, овладел искусством пожимать руки с особым значением.

Для тех, кого хотел запугать, фюрер устраивал настоящие представления. Он кричал, топал ногами, бил себя кулаком в грудь. Малейшее возражение вызывало у него приступы ярости. Причем трудно было понять, играет он или в самом деле не в состоянии контролировать свои чувства.

Он знал, как вести себя с теми, кого хотел расположить к себе. Он попробовал свои чары на Молотове. Гитлер, как и Сталин, обладал завидной памятью, держал в голове массу информации. Он скучал в одиночестве, жаждал аудитории, воодушевлялся, когда появлялись слушатели, и вдохновенно разглагольствовал о будущем.

Фюрер подчеркнул:

— Не без учета пакта с Советским Союзом Германия сумела так быстро и со славой для своего оружия осуществить операции в Норвегии, Дании, Бельгии, Голландии и Франции…

Гитлер говорил, что готовит последний удар по Англии и нужно подумать о разделе наследства Британской империи. Фюрер предложил Молотову официально присоединиться к Германии, Италии и Японии.

— Советскому Союзу, — говорил Гитлер, — предоставляется право указать те области в Европе, в которых он заинтересован. То же в отношении великого восточноазиатского пространства — Советский Союз должен сам сказать, что его интересует. Я предлагаю Советскому Союзу участвовать как четвертому партнеру в этом пакте.

Принято считать, будто Молотов пропустил эти предложения мимо ушей и призвал Гитлера к ответу по конкретным и более важным вопросам. В реальности все было иначе. Составляя запись беседы Гитлера и Молотова, помощники Вячеслава Михайловича старательно помечали: «Тов. Молотов приветствует это заявление рейхсканцлера… Тов. Молотов считает это заявление правильным… Тов. Молотов выражает с этим свое согласие и считает, что в своей основе мысль рейхсканцлера правильна… Все, что он понял из сделанного сейчас перевода заявления Гитлера, ему кажется правильным и отвечает интересам как СССР, так и Германии».

Гитлер пытался увлечь Молотова перспективами раздела Британской империи, расписывал выгоды движения СССР в сторону Индии и Персидского залива.

Молотов идеи Гитлера не отверг. Он просто хотел еще кое-что выторговать. Нарком отвечал, что они со Сталиным прежде всего хотят получить свободный выход из Балтийского и Черного морей, получить базы в Болгарии, на Босфоре и Дарданеллах, чтобы контролировать черноморские проливы. Если Германия на это согласна, то Москва не против присоединения к трехстороннему пакту фашистских держав.

Понимал ли Молотов, что происходит? После долгой беседы с фюрером около часа ночи Вячеслав Михайлович отправил Сталину шифротелеграмму: «Так как мы засиделись сверх нормы, а подошел уже час назначенного обеда, то уговорились, что завтра, 13 ноября, я у него завтракаю и после этого продолжаем. Большой интерес Гитлера к тому, чтобы договориться и укрепить дружбу с Советским Союзом в сферах влияния налицо».

Утром пришел ответ от Сталина:

«Насчет Черного моря… Это вопрос обороны берегов СССР и обеспечения его безопасности. Обеспечение спокойствия в районе Проливов невозможно без договоренности с Болгарией о пропуске советских войск для защиты входов в Черное море.

Во всем остальном исходи из известных тебе директив, и если результаты дальнейшей беседы покажут, что ты в основном можешь договориться с немцами, а для Москвы останутся окончание и оформление дела, — то тем лучше.

Твое поведение в переговорах считаем правильным».

Через три часа Молотов получил дополнительные указания из Москвы. Очень откровенные:

«Советуем:

Первое. Не обнаруживать нашего большого интереса к Персии и сказать, что, пожалуй, не будем возражать против предложения немцев.

Второе. Насчет Турции держаться пока в рамках мирного разрешения в духе Риббентропа, но сказать, что мирное разрешение не будет реальным без нашей гарантии Болгарии и пропуска наших войск в Болгарию как средства давления на Турцию.

Третье. Если немцы предложат раздел Турции, то в этом случае можно раскрыть наши карты…»

Во второй беседе Гитлер подчеркнул значение совместных действий двух стран:

— Я считаю, что наши успехи будут больше, если мы будем стоять спиной к спине и бороться с внешними силами, чем если мы будем стоять друг против друга грудью и будем бороться между собой.

Молотов подтвердил, что согласен с выводами рейхсканцлера:

— Советский Союз готов участвовать в широких акциях вместе с другими государствами: Германией, Италией и Японией, и я готов приступить к обсуждению этих вопросов… Советский Союз как большая и мощная страна не может стоять в стороне от решения больших вопросов как в Европе, так и в Азии.

Но Молотову не нравилось, что немецкие войска перебрасываются в Финляндию и Румынию. Не потому, что он увидел в этом шаг к нападению на Советский Союз. Молотов выразил недовольство тем, что Гитлер претендует на страны, которые уже включены в сферу влияния Советского Союза.

И, добавил Молотов, они со Сталиным рассчитывают, что Германия признает, что «Финляндия должна быть областью советских интересов». Гитлер не без колебаний согласился с этим.

Молотов уточнил:

— В той же степени, как, например, Эстония и Бессарабия?

К тому времени Бессарабия и Эстония уже стали частью Советского Союза. Иначе говоря, Молотов хотел получить от Гитлера согласие на присоединение Финляндии к Советскому Союзу:

— Финляндия должна быть областью советских интересов. Советский Союз, хотя и не участвовал в большой войне, все же воевал против Польши, против Финляндии и был совсем готов, если бы потребовалось, к войне за Бессарабию.

Гитлер напомнил Молотову, что Германия уже во всем пошла навстречу Советскому Союзу. Москва получила большую часть польской территории, чем договаривались. Германия отказалась от Литвы в пользу Советского Союза. Советский Союз присоединил к себе и Северную Буковину, хотя договаривались, что у Румынии заберут только Бессарабию. Гитлер повторил, что во время войны с Финляндией он занял благожелательный нейтралитет и отказал финнам в поставках материалов военного назначения.

— Но я не хочу войны в Финляндии, — ответил Гитлер. — Кроме того, Германия заинтересована в Финляндии экономически, ибо получает оттуда лес и никель.

— Эта оговорка является новым моментом, — недовольно заметил Молотов. — Прежде советские интересы в Финляндии признавались без оговорок.

— Нет ничего нового, — возразил Гитлер. — Когда вы вели войну с Финляндией, мы сохраняли лояльность. Мы советовали Финляндии согласиться на ваши требования. Но Россия уже получила от Финляндии львиную долю того, что она хотела…

Молотов сразу после беседы телеграфировал Сталину: «Главное время с Гитлером ушло на финский вопрос. Гитлер заявил, что подтверждает прошлогоднее соглашение, но Германия заявляет, что она заинтересована в сохранении мира на Балтийском море. Мое указание, что в прошлом году никаких оговорок не делалось по этому вопросу, не опровергалось, но и не имело влияния… Похвастаться нечем, но по крайней мере выяснил теперешнее настроение Гитлера, с которым придется считаться».

Риббентроп делал все, чтобы переговоры проходили в дружественной атмосфере. Хотя, скажем, имперскому министру народного просвещения и пропаганды Йозефу Геббельсу советские партийные товарищи не понравились. Геббельса фюрер пригласил на завтрак в честь Молотова. Министр пропаганды записал в дневнике:

«Молотов производит впечатление человека умного, хитрого. Лицо восковой желтизны. Из него едва ли что вытянешь. Слушает внимательно и более ничего. Молотов — своего рода форпост Сталина, от того все и зависит…

Свита Молотова — ниже среднего. Ни одной личности крупного масштаба. Словно они хотели во что бы то ни стало подтвердить наши теоретические представления насчет сущности большевистских масс. На их лицах был написан страх друг перед другом и комплекс неполноценности. Даже невинная беседа с ними почти полностью исключена. ГПУ бдит! Это ужасно! В этом мире человеческая жизнь не имеет никакой ценности».

У Молотова настроение было получше. Он телеграфировал Сталину, который не спал и ждал сообщений из Берлина: «Принимают меня хорошо, и видно, что хотят укрепить отношения с СССР».

Молотов был угрюмым, негибким, лишенным воображения, но в то же время осторожным, педантичным и требовательным чиновником. На переговорах он говорил то, что считал нужным сказать. Если ему возражали, приводили какие-то аргументы, пытались переубедить, он просто все повторял заново. И так могло продолжаться до бесконечности. Своим упорством Молотов доводил партнера до белого каления.

Гитлеру быстро надоел разговор. Нудный Молотов его раздражал. У фюрера были глаза фанатика. Но при этом поразительным образом он был вялым и апатичным человеком. Он не считал себя обычным государственным деятелем, обязанным исполнять свои обязанности. Его не интересовали детали. Гитлеру стало скучно. Прощаясь, фюрер сказал:

— Я сожалею, что мне до сих пор не удалось встретиться с такой огромной исторической личностью, как Сталин, тем более что я думаю, что, может быть, и сам попаду в историю. Но едва ли Сталин покинет Москву ради поездки в Германию, а мне во время войны уехать из страны никак невозможно.

Молотов присоединился к словам Гитлера о желательности такой встречи и выразил надежду, что она все-таки состоится.

Последний раунд переговоров с советским гостем провел министр Риббентроп. Он достал из кармана бумагу и зачитал свое предложение:

«Первое. Советский Союз заявляет о своей солидарности с целеустремлениями Германии, Японии и Италии и готовности политически сотрудничать с участниками пакта трех.

Второе. Германия, Италия, СССР и Япония обязуются уважать сферы взаимных интересов.

Третье. Договаривающиеся стороны не будут поддерживать группировок, направленных против одной из них.

К этому соглашению можно было бы добавить дополнительное секретное соглашение. В этом соглашении зафиксировать центры тяжести территориальных устремлений четырех сторон. Что касается СССР, то я предполагаю, что центр тяжести устремлений СССР лежит в направлении на юг, то есть к Индийскому океану».

Молотов ответил, что предложение достойно серьезного обсуждения.

После окончания переговоров в советском полпредстве на Унтер-ден-Линден устроили торжественный ужин. Пригласили Риббентропа, рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера и еще нескольких имперских министров.

В «Правде» было опубликовано официальное сообщение: «Во время пребывания в Берлине в течение 12–13 ноября сего года Председатель Совета Народных Комиссаров СССР и народный комиссар иностранных дел тов. В. М. Молотов имел беседу с рейхсканцлером г. А. Гитлером и министром иностранных дел г. фон Риббентропом. Обмен мнениями протекал в атмосфере взаимного доверия и установил взаимное понимание по всем важнейшим вопросам, интересующим СССР и Германию. Тов. Молотов имел также беседу с рейхсмаршалом г. Герингом и заместителем г. Гитлера по партии национал-социалистов г. Гессом…»

Рудольфа Гесса Вячеслав Михайлович расспрашивал о партийных делах, подробно выяснял, чем именно ведает заместитель фюрера. Министру авиации Герману Герингу, отвечавшему за четырехлетний план развертывания военной промышленности, Молотов жаловался на то, что Германия не выполняет план поставок промышленного оборудования Советскому Союзу.

Сталин все еще исходил из того, что у него с Германией стратегическое партнерство, а Гитлер уже решил, что покорит Россию. После отъезда Молотова он подписал секретную директиву о подготовке нападения на Россию.

Советское полпредство сообщало в Москву: «Поездка Молотова в Берлин была воспринята здесь как событие исключительной важности для Германии, как «крупный успех германской дипломатии» (это выражение немецких газет) и одновременно как новое поражение Англии… Привлечение Советского Союза на сторону Германии является основой внешнеполитического плана Германии, нацеленного на ближайшее победоносное окончание войны с Англией».

Но в Берлине геополитические игры с Советским Союзом уже никого не интересовали. 9 января 1941 года на секретном совещании в штабе оперативного руководства вермахта Гитлер говорил:

— Сталин, властитель Европы, умная голова. Он не станет открыто выступать против Германии. Но надо рассчитывать на то, что в трудных для Германии ситуациях он во всевозрастающей степени будет создавать нам трудности. Он хочет вступить во владение наследством истощенной войной Европы. Он тоже жаждет успехов…

По странному совпадению на следующий день советские представители, не подозревавшие о далеко идущих планах Гитлера, подписали дополнительное соглашение: Москва согласилась увеличить поставки Германии пшеницы, сырой нефти, металлолома, чугуна, платины, хлопка. Советские представители обещали Германии пять миллионов тонн зерна. Уже в марте объем советских поставок заметно увеличился. Сталин и Молотов пытались задобрить Гитлера. Поезда с советской пшеницей и нефтью, предназначенной для бронетанковых частей вермахта, шли в Германию до самого начала войны…

В Москве в целом остались довольны переговорами. Сталин и Молотов решили принять предложение Германии. 25 ноября Молотов пригласил к себе посла Шуленбурга и сказал ему:

— Германской стороной был предложен один открытый текст и два секретных протокола. Советская сторона готова принять за основу предложенный текст и предлагает составить пять секретных протоколов.

Но Молотов перечислил условия Москвы:

— немецкие войска должны покинуть Финляндию, которая по советско-германскому соглашению 1939 года является сферой влияния СССР. Экономические интересы Германии в Финляндии (поставки леса и никеля) будут обеспечены;

— в районе Босфора и Дарданелл должна быть организована советская военная и военно-морская база, а Болгарии придется подписать с Советским Союзом пакт о взаимо помощи;

— сферой советских интересов будет признан район к югу от Батуми и Баку в общем направлении к Персидскому заливу.

— Япония отказывается от своих концессионных прав на добычу угля и нефти на Северном Сахалине.

Все это Сталин и Молотов предлагали зафиксировать в пяти секретных протоколах.

Посол Шуленбург обещал немедленно довести советские предложения до сведения своего правительства. Но ответа не последовало. 17 января 1941 года Молотов, удивленный непонятным ему молчанием Берлина, вновь пригласил Шуленбурга:

— Во время последней беседы с Риббентропом в бомбоубежище он сделал несколько предложений, которые были переданы на рассмотрение Советского правительства. 25 ноября наше правительство дало ответ. С тех пор прошло уже два месяца, но от Германского правительства ответа не получено. Ни ответа, ни привета. Меня удивляет эта непонятная манера.

23 января Молотов получил короткий ответ из Берлина. Это была формальная отписка: «Германское правительство в настоящее время по всем этим вопросам состоит в контакте с правительствами союзных с ним государств — Италии и Японии и надеется, по мере дальнейшего выяснения совокупности этих вопросов, в недалеком будущем возобновить политические переговоры с правительством СССР».

Главный враг — Англия

За две недели до начала Великой Отечественной войны большую группу офицеров оперативного управления Генерального штаба Красной армии отправили в важную служебную командировку. Но не на западную границу, где через несколько дней начнется кровавая война, а почему-то на южную. Генштабисты побывали сначала в Тбилиси, потом в Баку. Назад, в Москву, не спешили. Считали, что нет оснований торопиться.

Будущий начальник Генштаба генерал армии Сергей Матвеевич Штеменко, в ту пору офицер оперативного управления, вспоминал: «Пароходом направились из Баку в Красноводск. Возвращались в Москву с легким сердцем. Учения прошли хорошо. 21 июня утром наш поезд прибыл к перрону Казанского вокзала. День ушел на оформление и сдачу документов. Начальник нашего отдела добился разрешения для участников поездки отдыхать два дня: воскресенье — 22 и понедельник — 23 июня…»

Чем же занимались офицеры Генерального штаба на юге страны в эти предвоенные дни сорок первого?

Генерал Штеменко вспоминал:

«Осень сорокового и зиму сорок первого пришлось потратить на тщательное изучение и военно-географическое описание Ближневосточного театра. С марта приступили к разработке командно-штабных учений в Закавказском и Среднеазиатском военных округах.

Заместитель начальника генштаба генерал-лейтенант Николай Федорович Ватутин утвердил наши разработки почти без замечаний и отпустил меня, сказав, что учение в Закавказском военном округе будет проводить либо начальник генштаба Жуков, либо он — Ватутин. В конце мая основной состав нашего отдела отправился в Тбилиси. Нас усилили за счет других отделов. Перед самым отъездом выяснилось, что ни начальник генштаба, ни его заместитель выехать не могут.

Фронтом командовал заместитель командующего войсками округа генерал-лейтенант Павел Иванович Батов. Обязанности начальника штаба фронта выполнял генерал-майор Федор Иванович Толбухин».

В чем состоял смысл затеянных весной сорок первого крупных учений, проводившихся силами двух военных округов — Закавказского и Среднеазиатского? Военные округа преобразовывались во фронты, которые наносили удары по вероятному врагу. Кто же считался врагом на южных границах, с кем готовились воевать?

За год до этого нарком обороны Клемент Ефремович Ворошилов предложил Сталину и Молотову нарастить наступательный потенциал военной группировки на юге страны. Он считал необходимым усилить Северо-Кавказский и Закавказский военные округа — передать им по три дивизии, которые освободились в связи с окончанием финской войны, а также усилить их кавалерией, артиллерией и танками, которые предполагалось перевести из других округов.

В конце февраля 1940 года началась переброска военной авиации в Закавказский военный округ, где количество истребителей и бомбардировщиков увеличили более чем в четыре раза. Причем туда отправлялись самолеты новых моделей.

Алексей Степанов, историк из Санкт-Петербурга, обнаружил в военных архивах поразительные документы. По указанию наркома обороны командующие авиацией Закавказского и Одесского военных округов начали подготовку к нанесению бомбовых ударов по важнейшим объектам на Ближнем Востоке.

Среди целей значились: Анкара, Александрия, Бейрут, Хайфа, Суэцкий канал, а также проливы Босфор и Дарданеллы. Штурманам и летчикам дальнебомбардировочной авиации предписывалось проложить маршруты полета, провести учебные полеты над собственной территорией с имитацией бомбардировок, а также разработать тактику воздушных боев с британской истребительной авиацией.

В Москве в Наркомате военно-морского флота, которым руководил флагман флота 2-го ранга Николай Герасимович Кузнецов, составили «Доклад о плане развития авиации военно-морских сил на 1940–1941 годы». На Черноморско-Средиземноморском театре перед морской авиацией ставилась задача:

«Нанесение бомбовых ударов по базам:

в Черном море — Констанца и Варна;

в Мраморном море — Стамбул;

в Эгейском море — Салоники и Смирна;

в Средиземном море — Александрия, Хайфа, Мальта…

Систематическими ударами по Суэцкому каналу лишить Англию и средиземноморские государства возможности нормальной эксплуатации этой коммуникации…»

К войне с Англией готовились все флоты. 2 апреля 1940 года командующий Северным флотом флагман 2-го ранга Валентин Петрович Дрозд приказал: «Вероятным противником на ближайший период считаю Англию и Норвегию, хотя последняя активных действий может и не развивать…»

Валентин Дрозд служил на флоте с 1925 года, в Испании был советником при командующем флотилией эсминцев республиканского флота, за что получил два ордена — Ленина и Красного Знамени. С 1938 года командовал Северным флотом, участвовал в финской войне. Контр-адмирал Дрозд погибнет в сорок третьем, возвращаясь из Кронштадта в Ленинград. Его автомобиль попадет в полынью от снаряда на льду Финского залива…

27 марта 1940 года командующий Черноморским флотом флагман 1-го ранга Филипп Сергеевич Октябрьский утвердил «План действий ВВС Черноморского флота на 1940 год», в котором говорилось: «Вероятно одновременное выступление против Советского Союза Англии, Франции, Румынии и Турции».

Филипп Октябрьский появился на свет Ивановым, а в 1924 году, когда служил в политуправлении Красной армии, сменил фамилию на более революционную. В марте 1939 года Октябрьский принял под командование Черноморский флот. Он поставил перед авиацией флота задачу — нанести удар по боевым кораблям противника на базах Мраморного флота и в проливе Босфор, а также установить там минные заграждения.

7 мая 1940 года начальник штаба Каспийской флотилии капитан 2-го ранга Алексеев и начальник разведывательного отдела штаба капитан-лейтенант Головко докладывали своему начальству, что в ближайшее время Каспийское море может стать театром военных действий: «Вероятным противником на театре и его главной силой будет английская и французская авиация».

Именно разведка Каспийской флотилии следила за происходившим на Ближнем и Среднем Востоке. Летчики во всех южных округах получали подробные данные о аэродромах, системе противовоздушной обороны, расположении авиачастей и тактико-технические данные самолетов противника на Ближнем Востоке. В первую очередь изучались Турция, Иран и Ирак.

22 марта 1940 года Штаб морской авиации отправил начальнику разведывательного отдела штаба ВВС Черноморского флота срочный пакет: «Направляю Вам справку по военно-воздушным силам Турции, Ирана, Ирака, Афганистана. Сопоставьте данные этого материала с данными справочных, высланных Вам 20 марта с. г. Нанесите обстановку на карту и ЛИЧНО, НЕ ОТКЛАДЫВАЯ, ДОЛОЖИТЕ СВОЕМУ КОМАНДОВАНИЮ. Одновременно потребуйте изучения и нанесения на карту этих данных и от начальников разведывательных отделов бригад, полков и отдельных авиаэскадрилий».

Даже создание боевых машин для советской авиации шло с учетом ожидавшейся войны с Англией. Например, с замечательного штурмовика Ил-2 убрали стрелка-радиста. Решили, что британские истребители «Харрикейн» и «Спитфайр» советскому штурмовику не опасны. Британские самолеты имели на вооружении только малокалиберные пулеметы, которые не могли пробить броню кабины Ил-2 и даже бронестекло.

От знаменитого авиаконструктора Андрея Николаевича Туполева потребовали создать дальний пикирующий бомбардировщик для борьбы с британским флотом. Самолет должен был преодолеть пять-шесть тысяч километров, чтобы появилась возможность наносить удар по британским военно-воздушным базам с советской территории.

Туполев объяснил своим помощникам: «Война неизбежна. Нашим главным врагом всегда была и остается Англия. Воевать она будет против нас в союзе с гитлеровской Германией и другими странами Европы, но главный враг — Англия. Главная сила Англии — военно-морской флот. Вследствие этого необходимо создать оружие для борьбы с английским флотом».

На самом крупном советском авиационном заводе № 1 запустили в серию истребитель МиГ-3. Когда началась война с Германией, выпуск самолета пришлось прекратить. Истребитель был предназначен для борьбы с британскими самолетами на больших высотах. МиГ-3 мог подниматься до одиннадцати тысяч километров, а немецкие самолеты летали на малых и средних высотах.

В этот предвоенный год не Германия, а Великобритания считалась главным врагом. Вступившие между собой в союз нацистская Германия, фашистская Италия и милитаристская Япония рассматривались как союзники. Такова была официальная политика.

24 февраля 1941 года британский посол Стаффорд Криппс пришел к Вышинскому и спросил, может ли британский министр иностранных дел Энтони Иден, который будет в Москве проездом, рассчитывать, что его примет Сталин? На следующий день Вышинский зачитал ответ Кремля: «Советское правительство считает, что сейчас еще не настало время для решения больших вопросов путем встречи с руководителями СССР, тем более что такая встреча политически не подготовлена».

Посол Криппс поблагодарил за столь быстрый ответ и после некоторого размышления добавил, что слова «сейчас еще не настало время» дают ему основание думать, что такое время может в будущем наступить. Так ли он понял заместителя наркома?

Вышинский холодно ответил:

— Изложенный мной ответ достаточно ясен. Вообще говоря, наступление такого времени когда-либо в будущем не исключено, но в будущее заглядывать трудно.

Через месяц, 24 марта 1941 года, Сталин более чем любезно принял министра иностранных дел Японии Ёсукэ Мацуоку, направлявшегося в Берлин и Рим. На протяжении многих лет отношения с Японией были враждебными. Дважды вспыхивали настоящие боевые действия — на озере Хасан и на Халхин-Голе. Но весной сорок первого, рассчитывая вступить в союз с Германией, Италией и Японией, министра Мацуоку встретили как родного. Запись беседы свидетельствует о полном взаимопонимании:

«Касаясь японо-китайской войны, Мацуока говорит, что Япония ведет войну не с китайским народом, а с англосаксами, то есть с Англией и Америкой. Япония ведет войну с капитализмом и индивидуализмом, а Чан Кайши является слугой англо-саксонских капиталистов…

Тов. Сталин говорит, что какова бы ни была идеология в Японии или в СССР, это не может помешать практическому сближению двух государств. Что же касается англо-саксов, то русские никогда не были их друзьями, и теперь, пожалуй, не очень хотят с ними дружить… В заключение беседы тов. Сталин просит Мацуока передать поклон Риббентропу».

Вслед за Европой Ближний Восток превратился в театр военных действий. Гитлер обещал арабским странам полную независимость, если они помогут ему в борьбе с англичанами. В январе тридцать девятого года Саудовская Аравия установила дипломатические отношения с нацистской Германией. Король Ибн-Сауд признавался немецким дипломатам, что в глубине души он «ненавидит англичан».

В апреле 1941 года с помощью немецкой разведки к власти в Багдаде пришел генерал Рашид Али аль-Гайлани, вождь иракских националистов. Генерала поддерживали молодые иракские офицеры, которых приглашали совершить туристическую поездку в нацистскую Германию за немецкий счет, и те с удовольствием ездили. В Ираке была создана военизированная молодежная организация «Футувва», которая многое позаимствовала у гитлерюгенда.

Гитлер подписал секретный приказ номер 30: «Арабское освободительное движение на Среднем Востоке является нашим естественным союзником против Англии… Поэтому я решил подстегнуть такое развитие событий, поддержав Ирак».

В Главном управлении имперской безопасности, которым руководил обергруппенфюрер СС Рейнхард Гейдрих, образовали исследовательский центр «Ближний Восток» — для проведения диверсий на британских нефтепромыслах с помощью арабских друзей и союзников. Организацию диверсий брали на себя иракцы. Немецкие инструкторы должны были снабдить их взрывчаткой, взрывателями и научить ими пользоваться, чтобы сами подрывники не гибли.

Весной сорок первого в Багдаде тайно побывал начальник абвера адмирал Вильгельм Канарис. В мае Рашид Али аль-Гайлани поднял восстание и обратился к нацистской Германии и фашистской Италии с просьбой оказать военную помощь. Генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель, начальник штаба Верховного главнокомандования вермахта, распорядился выделить Ираку оружие, которое доставлялось через территорию Сирии. В Багдад перебросили немецких летчиков.

23 мая 1941 года был создан особый штаб «Ф», его возглавил генерал авиации Гельмут Фельми, один из самых известных немецких летчиков. Штаб должен был руководить борьбой против англичан в Ираке, Иране и Сирии. Генерал Фельми получил под командование спецбатальон в тропическом обмундировании и с иракскими знаками различия.

Вермахт надеялся оккупировать в первую очередь Ирак, захватить нефтепромыслы и нефтеперерабатывающие заводы, чтобы получать топливо и другие полезные ископаемые.

Для советского руководства Ближний Восток прежде не представлял особого интереса. Это была британская вотчина, и даже Коминтерн не рассчитывал поднять там трудящиеся массы против английских империалистов. Ни разведка, ни дипломатия не имели сильных позиций на Ближнем Востоке. Крупнейшее советское посольство находилось в Турции. Вот свидетельство современника: «Советский посол и сотрудники миссии живут в полной изоляции, на территории посольства — там они работают, там едят, там и спят, выходя в город лишь в исключительных случаях. Им строжайше запрещено принимать приглашения от местных жителей и иностранцев — исключение делается лишь для представителей турецких властей и для членов дипломатического корпуса, но и в этом случае посещать разрешается только официальные церемонии и приемы, проводимые в посольствах или в домах турецких государственных деятелей. Свободой передвижения пользуются только корреспонденты ТАСС…»

Фашистский мятеж в Ираке был воспринят как начало большой операции по разделу Британской империи. Поэтому Советский Союз признал военное правительство Ирака, иракская коммунистическая партия получила указание поддержать восстание генерала Рашида аль-Гайлани против общего врага — англичан.

Через месяц, когда Германия нападет на Советский Союз, настроения в Москве переменятся. Англия из «империалистического государства» превратится в «демократическое», а иракские «офицеры-патриоты» станут «агентами нацистов». Иракские коммунисты получат из Москвы новое указание — бороться с режимом генерала Гайлани…

Но это произойдет лишь после 22 июня. А накануне войны командование Закавказского и Среднеазиатского военных округов еще проводило командно-штабные учения, на которых отрабатывали нанесение ударов по Ближнему Востоку! И только в последние дни все внимание было сосредоточено на западных границах.

Генерал Батов, в ту пору заместитель командующего войсками Закавказского военного округа, вспоминал: «Только я вернулся с учений — узнаю, что мне приказано срочно прибыть в Москву. Начальник штаба округа генерал Толбухин подготовил все необходимые справки и материалы по нуждам Закавказского военного округа для доклада наркому и краткую памятную записку».

Но наркома обороны маршала Тимошенко уже не интересовали далеко идущие планы округа. Немецкая армада нависла над западными границами страны. Генерал Батов получил новое назначение — командующим сухопутными войсками Крыма.

В Москве царила растерянность. Советские политические и военные руководители не могли прийти к согласию: что происходит? Профессиональные военные видели, что немцы со дня на день могут нанести удар. Сталин им не верил.

Все советское руководство во главе со Сталиным исходило из перспективы долговременного сотрудничества с Гитлером. Поэтому в спецсообщениях разведки Сталин видел только то, что желал видеть. Донесения проверенной агентуры о концентрации немецких войск на советских границах, о предполагаемой дате нападения на Советский Союз воспринимались скорее как дезинформация. Дело было не в отсутствии точных данных, а в неумении их интерпретировать и в нежелании Сталина посмотреть правде в глаза.

Заговор послов

И по сей день ходят слухи о том, что накануне войны Сталин и Гитлер тайно встретились где-то на западной границе. Но взаимопонимания не нашли. Однако этой встречи не было… Считается, что накануне войны два вождя обменивались письмами, пытаясь о чем-то договориться. Вроде бы маршал Жуков об этом рассказывал. Но подтверждений в архивах не найдено.

А вот попытка остановить войну действительно была предпринята в мае сорок первого, за месяц до нападения нацистской Германии на Советский Союз. Об этом известно немногим, потому что главных действующих лиц этой драматической истории казнили.

8 января 1941 года Адольф Гитлер вызвал в свою альпийскую резиденцию, в Бергхоф, военное руководство Третьего рейха. Объявил:

— Нашим решением должно быть: как можно скорее свалить Россию наземь.

«Гитлер дал понять, — записал в дневнике адъютант фюрера Николаус фон Белов, — что этим летом намерен начать войну против России. Присутствующие восприняли заявление Гитлера молча и без возражений. Должен отметить: лица у офицеров были замкнутыми. Похоже, никто из них не считал необходимым вести войну против России. Но высказать свои опасения Гитлеру они не решились…»

3 февраля Гитлер провел длительное, продолжавшееся несколько часов совещание с командованием вооруженных сил. Обсуждались способы завоевания огромного пространства России. В сороковом году, перед французской кампанией, главнокомандующий сухопутными войсками генерал Вальтер фон Браухич и начальник Генерального штаба сухопутных сил генерал Франц Гальдер не раз высказывали свои опасения, возражая против этой войны. Указания Гитлера о войне с Россией они восприняли без единого слова сомнения или сопротивления.

«Мне даже пришла в голову мысль, — вспоминал адъютант фюрера, — что, целиком и полностью осознав неосуществимость этого замысла, они ничего не предприняли, дав фюреру возможность самому загнать себя в гибельную западню…»

После громкой победы на Западе и капитуляции Франции политическая карта Европы переменилась. За несколько недель Германия стала властителем континента. Гитлер казался умелым и удачливым стратегом. Генералы не рисковали ему возражать.

Рискнул только один человек — немецкий посол в Советском Союзе граф Шуленбург. Он провел в Москве семь лет. Да и вся его дипломатическая карьера была связана с нашей страной. Он начинал свою службу, когда еще существовала Российская империя.

Фридриха Вернера графа фон дер Шуленбурга считали хорошим профессионалом и весьма обаятельным человеком. «Граф Шуленбург, — как выразился один из его подчиненных, — имел репутацию дипломата, у которого были только друзья и не было врагов». Посол считал войну с Россией гибельной для Германии. Такого же мнения придерживались его ближайшие сотрудники — Если в слухах о войне есть доля истины, — сказал советник посольства Густав Хильгер исполнявшему обязанности военного атташе полковнику Хансу Кребсу, — тогда ваша обязанность — объяснить Гитлеру, что война против Советского Союза приведет к крушению Германии. Вам известна мощь Красной армии, стойкость русского народа, безграничные просторы страны и неистощимые резервы.

— Я все это отлично понимаю, — ответил полковник Кребс, — но Гитлер нас, офицеров Генерального штаба, больше не слушает — после того, как мы отговаривали его от кампании против Франции и называли линию Мажино непреодолимой. Он одержал победу вопреки всему, и нам пришлось заткнуться, чтобы не потерять свои головы.

А вот посол Шуленбург не терял надежды предотвратить войну. В апреле сорок первого вылетел в Германию, чтобы попасть на прием к Гитлеру.

Предварительно он отправил в Берлин личное послание, в котором пытался в дипломатичной форме предупредить об опасности нападения на Россию. Когда его допустили к Гитлеру, письмо лежало на столе. Но фюрер ни словом не дал понять, читал ли он его. Посол воспринял это как дурной сигнал — Гитлер с ним не согласен.

Гитлер фактически уклонился от разговора со своим послом. Но прежде чем закончить беседу, он вдруг произнес:

— Да, вот еще что — я не собираюсь воевать с Россией!

Шуленбурга не посвящали в тайны высшего руководства Германии, считая его слишком расположенным к России. 30 апреля посол вернулся в Москву из Берлина. В аэропорту его встречал советник Хильгер.

Шуленбург отвел его в сторону и обреченно произнес:

— Жребий брошен. Война с Россией — решенное дело!

— Почему вы так считаете, — удивился Хильгер, — если сам Гитлер сказал, что воевать не собирается?

Шуленбург пожал плечами:

— Он мне просто соврал.

Посол не оставлял надежды как-то воздействовать на Берлин. 2 мая Шуленбург телеграфировал в министерство иностранных дел: «Я и высшие сотрудники моего посольства постоянно боремся со слухами о неминуемом немецко-русском военном конфликте… Попытки опровергнуть эти слухи здесь, в Москве, остаются неэффективными, поскольку эти слухи беспрестанно поступают сюда из Германии — каждый прибывающий в Москву или проезжающий через Москву не только привозит эти слухи, но может даже подтвердить их ссылкой на факты».

Телеграмма осталась без ответа. Именно в тот день, 2 мая, командующий 4-й танковой группой вермахта генерал-полковник Эрих Хёпнер, перед которым поставили задачу взять Ленинград, подписал секретный приказ: «Война против России является важнейшей частью борьбы за существование немецкого народа. Это — давняя борьба германцев против славян, защита европейской культуры от москов ско-азиатского нашествия… Эта борьба должна преследовать цель превратить в руины сегодняшнюю Россию, по этому должна вестись с неслыханной жестокостью. Каждый бой должен быть организован и проводиться с железной волей, направленной на безжалостное и полное уничтожение противника…»

И тогда Шуленбургу пришла в голову новая мысль: если невозможно урезонить фюрера, то почему бы не устроить новые переговоры между Москвой и Берлином? Навязать их Гитлеру, заставить его заняться дипломатией и тем самым приостановить подготовку к войне?

«Мир можно спасти, если уговорить советское руководство проявить дипломатическую инициативу и вовлечь Гитлера в переговоры, которые лишили бы его предлога для военных действий против Советского Союза, — считал Густав Хильгер. — Советский посол в Берлине Деканозов как раз в это время находился в Москве. Решили, что нам нужно связаться с ним и открыть ему глаза».

Владимир Георгиевич Деканозов считался у немцев очень влиятельным человеком. Они полагали, что советский посол — чуть ли не личный друг самого Сталина.

«Во время вручения верительных грамот, — докладывал Деканозов в Москву, — Гитлер спросил, происхожу ли я из той местности, где родился Сталин, знаком ли я со Сталиным издавна по совместной революционной работе. Я ответил, что мои родители происходят из той же местности Грузии, где родился Сталин. Сам я родился в Баку, совместную революционную работу в Грузии со Сталиным не вел, объяснив, что мне 42 года, а товарищу Сталину около 61 года. Гитлер сказал, что я самый молодой посол в Берлине. В былые времена раньше 65 лет никто не становился послом, теперь все изменилось…»

Немцы ошибались. Своей карьерой советский посол был обязан не Сталину, а Берии.

Владимир Георгиевич Деканозов родился в Баку в семье контролера нефтяного управления. Окончил Тифлисскую гимназию, два года учился на медицинском факультете Саратовского, затем Бакинского университета. Летом 1921 года Деканозова назначили уполномоченным отдела по борьбе с бандитизмом азербайджанской ЧК, потом заместителем начальника экономического отдела. Там он и познакомился с Берией.

Благодаря Лаврентию Павловичу он быстро делал карьеру. Берия сделал его секретарем ЦК компартии Грузии по транспорту, наркомом пищевой промышленности, председателем республиканского Госплана. Переехав в Москву в 1938 году, Лаврентий Павлович взял с собой надежного соратника.

Решением политбюро комиссар госбезопасности 3-го ранга Деканозов был назначен начальником внешней разведки. «Низенький, плотно сколоченный человек с круглой лысеющей головой и выпученными, белесыми, рачьими глазами, — таким его запомнил помощник. — Держал себя очень самоуверенно, почти развязно». Но разведкой Владимир Георгиевич руководил недолго — ушел на повышение.

Утром 4 мая 1939 года здание Наркомата иностранных дел окружили чекисты. К дипломатам приехали глава правительства Молотов, нарком внутренних дел Берия и секретарь ЦК по кадрам Маленков. Они сказали Максиму Максимовичу Литвинову, который девять лет руководил дипломатическим ведомством, что он больше не нарком. Новым наркомом иностранных дел был назначен Молотов, его заместителем — Деканозов.

12 ноября 1940 года Молотов на поезде прибыл в Берлин в надежде решить с Гитлером спорные вопросы. Его сопровождал Деканозов. Тогдашний полпред в Берлине Молотову не понравился. Он снял его с должности и назначил полпредом Деканозова, сохранив за ним высокую должность заместителя наркома.

Вся эта история закрутилась 5 мая 1941 года, когда Шуленбург пригласил к себе находившегося в тот момент в Москве Деканозова на завтрак. Шуленбург хотел предупредить Деканозова, что Гитлер готовит нападение на Россию.

Немецким языком Деканозов не владел. Поэтому взял с собой на завтрак Владимира Николаевича Павлова, чьи переводческие таланты ценили и Сталин, и Молотов. Павлов в марте 1939 года защитил дипломную работу на теплоэнергетическом факультете Московского энергетического института. Судьба молодого человека изменилась в один день, когда его вызвали в ЦК, устроили экзамены по английскому и немецкому языкам, которые он знал с детства, и отправили на работу в Наркомат иностранных дел. И сразу назначили помощником Молотова. Потом год Павлов проработал в Берлине.

«А в конце декабря 1940 года, — вспоминал Павлов, — я был отозван из Германии и назначен заведующим Центральноевропейским отделом наркоминдела. Отдел ведал отношениями с Германией, Венгрией и Чехословакией, оккупированной Германией».

Молодой переводчик нравился большому начальству. Но нравы были страшноватые. Как-то на приеме Сталин, будучи в хорошем настроении, пошутил в своей манере:

— Светлая голова у товарища Павлова. Много знает. Не пора ли ей в Сибирь?

Рассказывают, будто Владимир Николаевич Павлов смеялся вместе со всеми.

«Шуленбурга, — вспоминал Павлов, — переводил на русский язык советник германского посольства Густав Хильгер. Он говорил по-русски безупречно».

До революции Хильгер окончил юридический факультет Московского университета. Накануне Первой мировой войны вместе с русской женой уехал. Вернулся в Россию после заключения Рапалльского договора.

«В Германии менялись посольства, — писал Павлов, — а Хильгер неизменно оставался в составе посольства в Москве, медленно, но верно продвигаясь по дипломатической лестнице. К нашей стране Хильгер относился с плохо скрываемой враждебностью».

Павлов, похоже, ошибался. Густав Хильгер обрусел, что произошло со многими немцами, давно переселившимися в Россию.

«Я разрывался между русской и немецкой культурой, — писал Хильгер. — В конечном счете возобладало немецкое влияние, но не будет ошибкой утверждать, что у меня всегда были два отечества — Германия и Россия. Я привязан к обеим странам душой и по обеим тоскую… Фюрер говорил, что считает меня наполовину русским».

Хильгер впервые увидел фюрера в 1939 году: «Гитлер медленно подошел к нам, пристально вглядываясь в нас странно уклончивыми и хитрыми глазами. Ни тогда, ни во время последующих встреч с Гитлером я не ощущал никакого гипнотического эффекта, который ему приписывали. При виде небольшой фигуры, смешной челки, спадающей на лоб, и забавных маленьких усиков я ощущал лишь безразличие, которое через час сменилось физическим отвращением из-за того, что он постоянно грыз ногти».

Шуленбург не мог, конечно, прямым текстом сказать, что Германия вот-вот нападет на Советский Союз. То, что он делал, и так могло считаться государственной изменой. Он втолковывал Деканозову, что советское правительство недооценивает опасность войны. Убеждал, что необходимо что-то предпринять — до того, как Гитлер решит нанести удар. Объяснял, что отношения между Берлином и Москвой испортились из-за Югославии.

Весной сорок первого в Москве с тревогой следили за тем, как Германия укрепляет свои позиции на Балканах, в опасной близости от советских границ. 1 марта немецкие войска вошли в Болгарию. София присоединилась к тройственному (между Германией, Италией и Японией) пакту от 27 сентября 1940 года. Договор подписали и Венгрия, и Румыния, которые тем самым становились союзниками Берлина.

Немцы требовали и от Югославии присоединиться к пакту. Прежде всего это был бы удар для Англии, пытавшейся помешать триумфальному шествию нацистов по Европе.

Глава британского правительства Уинстон Черчилль делал все, чтобы мобилизовать Югославию против Германии. Он отправил телеграмму премьер-министру Драгише Цветковичу: «Полный разгром Гитлера и Муссолини в окончательном счете неизбежен. Я надеюсь, ваше превосходительство, что вы учтете ход исторических событий и окажетесь на высоте».

Югославия раскололась. Союз с нацистами не был популярен в обществе. Но правительство боялось злить Гитлера и было готово пойти фюреру навстречу.

Британские разведчики и дипломаты сообщали в Лондон, что в Белграде царят страх и смятение. Черчилль хотел отправить в Югославию своего министра иностранных дел Энтони Идена. Югославы ответили отказом. Единственным исключением была позиция командующего военно-воздушными силами Югославии генерала Душана Симовича. Он представлял националистически настроенных офицеров. На него англичане и опирались.

25 марта нацистские дипломаты все-таки заставили правительство Югославии вступить в союз с Германией и Италией. Но только на два дня. В ночь на 27 марта югославские генералы, ориентировавшиеся на Англию, совершили военный переворот.

Известие было воспринято в Лондоне как настоящий праздник: «Наконец-то, — говорил Черчилль, — хоть какой-то результат наших отчаянных попыток создать антигитлеровский фронт на Балканах и помешать захвату этих стран гитлеровской Германией».

28 марта 1940 года начальник разведуправления Генштаба Красной армии генерал-лейтенант Филипп Иванович Голиков информировал Сталина о ситуации в Югославии: «Цветкович и другие министры арестованы. Новое правительство поручено сформировать армейскому генералу Симовичу. В столице с 7 часов 27 марта мимо полпредства начали проходить колонны демонстрантов с лозунгами: «За союз с СССР», «Да здравствуют Сталин и Молотов», «Долой Гитлера»…

Новое югославское правительство попросило Советский Союз о помощи. 3 апреля в Наркомате иностранных дел первый заместитель Молотова Андрей Януарьевич Вышинский принял югославскую делегацию.

— Наше правительство, — заявил югославский посланник Милан Гаврилович, — горячо желает и ожидает союза с Москвой.

Сталин согласился подписать с Югославией договор о дружбе и ненападении. Это привело Гитлера в дикое раздражение. Он отложил нападение на Советский Союз, чтобы наказать непокорную Югославию.

5 апреля 1941 года агент советской военной разведки Альта в Берлине вызвала своего связного из советского посольства на срочную встречу. Связным был капитан Николай Зайцев, по военной профессии артиллерист. Он работал в Берлине под крышей начальника административно-хозяйственного отдела советского торгпредства.

В Москву ушла шифротелеграмма:

«Альта» сообщила: «Выступление Германии против Юго славии произойдет в ночь с 5 на 6 апреля. Германия рассчитывает за 14 дней разгромить Югославию».

Альта — псевдоним Ильзы Штёбе, немецкой журналистки, которая много лет работала на советскую разведку.

Информация была точной. 6 апреля немецкие войска обрушились на Югославию. Это произошло всего через несколько часов после подписания в Москве советско-югославского договора. Праздничный банкет отменили, ограничились шампанским. Югославы хотели включить в договор пункт о военной взаимопомощи. Сталин отказал югославам. И когда Гитлер оккупировал и расчленил Югославию, Сталин не стал протестовать. Не отозвал советского посла из Берлина, не прекратил сотрудничество с нацистской Германией и не отправил Красную армию на помощь братьям-сербам.

«Россия теперь держится в стороне, — восторгался нацистский министр пропаганды Йозеф Геббельс. — Никто не хочет попасть на линию нашего огня. Так-то лучше».

12 апреля писатель Всеволод Витальевич Вишневский, автор знаменитой пьесы «Оптимистическая трагедия», записал в дневнике: «Вернулся из Кремля: был у Ворошилова… Он перешел к теме Гитлера: человек оказался гораздо умнее и серьезнее, чем мы предполагали. Большой ум, сила… Пусть упрекают: маньяк, некультурный, экспансивный и прочее, но в своем деле — гений, сила… Мы внимательно слушали. Трезвая оценка возможного врага».

На следующий день, 13 апреля 1941 года, в воскресенье, Сталин сделал неожиданный жест. Вождь приехал на вокзал проводить польщенного таким вниманием министра иностранных дел Японии Ёсукэ Мацуоку.

«Этого не ожидал никто, — вспоминал Молотов, — потому что Сталин никогда никого не встречал и не провожал. Японцы, да и немцы, были потрясены. Поезд задержали на час. Мы со Сталиным крепко напоили Мацуоку и чуть ли не внесли его в вагон. Эти проводы стоили того, что Япония не стала с нами воевать».

Весь дипломатический корпус увидел, как Сталин обнял за плечи немецкого посла Шуленбурга и попросил его позаботиться о том, чтобы Германия и Советский Союз и дальше оставались друзьями. Затем Сталин повернулся к немецкому полковнику Хансу Кребсу, исполнявшему обязанности военного атташе, и пожал ему руку со словами:

— Мы останемся друзьями, что бы ни случилось.

Геббельс записал в дневнике: «Как хорошо обладать силой! Сталин явно не хочет знакомиться с германскими танками… Я провел весь день в лихорадочном ощущении счастья. Какое воскресение из долгой зимней ночи!»

17 апреля 1941 года югославская армия капитулировала. Третий рейх находился в зените могущества. «Для немецкого солдата нет невозможного» — этими словами заканчивалась сводка вермахта, где подводились итоги боевых действий на Балканах и в Северной Африке.

«4 мая, в шесть вечера, — вспоминал адъютант Гитлера, — состоялось обычное после каждой успешной кампании выступление фюрера в рейхстаге. Подчеркнув мощь и выдающиеся успехи вермахта, Гитлер сказал: «Сорок первому году суждено войти в историю как году нашего величайшего триумфа…»

Но Гитлер не сказал, что оккупация Югославии заставила его отложить нападение на Советский Союз на четыре недели. И этот потерянный фюрером месяц и имел большое значение для нашей страны….

Как раз на следующий день в Москве Шуленбург объяснял Деканозову, в каком бешенстве Гитлер из-за истории с Югославией.

«Германия как великая держава, — говорил немецкий посол, — не могла терпеть действий югославского правительства, которое по прошествии всего лишь нескольких часов после подписания пакта с Германией посадило в тюрьму министров, подписавших этот пакт… У Гитлера остался неприятный осадок от действий советского правительства, заключившего договор с Югославией. У него создалось впечатление, что Советский Союз стремится препятствовать осуществлению Германией своих жизненных интересов».

Шуленбург предупредил советского посла, что не имеет указаний из Берлина и ведет эту беседу в частном порядке. Но Деканозов просто не мог поверить, что немецкие дипломаты затеяли подобный разговор на свой страх и риск! И счел их слова попыткой спровоцировать советское правительство на какой-то опасный шаг.

Тем не менее Деканозов доложил Молотову: «По мнению Шуленбурга, слухи о предстоящей войне Советского Союза с Германией являются «взрывчатым веществом» и их надо пресечь, «сломать им острие»… Шуленбург несколько раз повторял мысль, что следует что-то предпринять, чтобы пресечь слухи…»

Вечером того же 5 мая 1941 года в Кремле состоялся традиционный прием для выпускников и преподавателей шестнадцати военных академий и девяти военных факультетов гражданских учебных заведений. На приеме выступил Сталин.

Речь не опубликовали. Иностранные дипломаты и журналисты, работавшие в Москве, пытались выяснить, что именно сказал вождь военным. Советская разведка организовала утечку информации, точнее, дезинформации, специально для германского посольства. Шуленбург сообщил в Берлин, что Сталин, сопоставив силы Красной армии и вермахта, «старался подготовить своих приверженцев к новому компромиссу с Германией».

В реальности речь носила прямо противоположный характер. Сталин пренебрежительно говорил о вермахте и превозносил успехи Красной армии. Многие историки даже увидели в его словах призыв к превентивной войне против Германии. Но Сталин объяснил соратникам:

— Я сказал это, чтобы подбодрить присутствующих, чтобы они думали о победе, а не о непобедимости немецкой армии, о чем трубят газеты всего мира.

Немецкие победы на Западе произвели сильное впечатление. Сталин успокаивал своих командиров. И заодно напомнил им, что Германия — потенциальный противник. Это не означало, что война вот-вот начнется. Красная армия должна постепенно готовиться к тому, чтобы в какой-то момент перехватить у Гитлера военную инициативу.

На следующий день, 6 мая, в газетах был опубликован указ президиума Верховного Совета СССР о назначении Сталина председателем Совета народных комиссаров. Он сделал себя главой правительства, в частности, с прицелом на зарубежные поездки. Конечно, в мире никто не заблуждался относительно его реальной роли. Но с протокольной точки зрения генерального секретаря партии нельзя было принять с официальным визитом. Роль главы правительства позволяла Сталину поехать за границу, где он не был с дореволюционных времен.

В Москве обсуждался вопрос о том, что Сталину есть смысл самому побывать в Берлине и объясниться с Гитлером. Ситуация с каждым днем становилась все сложнее. Советские военные нервничали, видя, как немецкие войска концентрируются на западных границах Советского Союза.

9 мая состоялась вторая беседа послов. На сей раз угощал Деканозов. Шуленбург пришел на встречу воодушевленный. Он считал, что назначение Сталина главой правительства открывает неожиданную возможность для активной дипломатии, которая снимет угрозу войны.

«По мнению Шуленбурга, — доложил Молотову Деканозов, — Сталин мог бы в связи со своим назначением обратиться с письмами к руководящим политическим деятелям дружественных СССР стран, например, к Мацуока, Муссолини и Гитлеру. В письме Гитлеру могло быть сказано, что до Сталина дошли сведения о слухах по поводу якобы имеющегося обострения советско-германских отношений и даже возможности конфликта. Для противодействия этим слухам Сталин предлагает издать совместное коммюнике. На это последовал бы ответ фюрера, и вопрос, по мнению Шуленбурга, был бы разрешен…»

Незадолго до встречи двух послов резидентура советской внешней разведки в Берлине сообщила в Москву, что, судя по всему, Гитлер предъявит некий ультиматум, который станет основой для новых переговоров. Поэтому предложение Шуленбурга и восприняли как начало этого нового тура переговоров.

Идея организовать обмен письмами, чтобы решить накопившиеся проблемы, Сталину понравилась. Встреча с Гитлером, поездка Молотова в Берлин или нацистского министра иностранных дел Риббентропа в Москву казались реальными…

Но на следующий день совсем другой человек и с другим посланием отправился из Берлина в Лондон.

10 мая сорок первого заместитель фюрера по партии имперский министр Рудольф Гесс на самолете «Мессершмитт-210» улетел к англичанам. Гесс любил летать и сел за штурвал сам. Он еще был в воздухе, когда его испуганные адъютанты принесли Гитлеру прощальное письмо.

Второй человек в партийной иерархии намеревался предложить Лондону мир: Германия гарантирует неприкосновенность Британской империи, Англия предоставляет Германии свободу рук в Европе. Гесс полетел втайне от Гитлера, но ему казалось, что он исполняет желание фюрера помириться с Англией накануне нападения на Советский Союз, чтобы избежать войны на два фронта.

Это была суббота, Черчилль отдыхал. После обеда ему сообщили о сильном налете на Лондон. «Я был бессилен что-либо предпринять, — вспоминал Черчилль, — поэтому продолжал смотреть комический фильм». А вечером ему сообщили о том, что в Шотландию прибыл Гесс. Черчилль решил, что это какое-то недоразумение. Но это не была ошибка.

Рудольф Гесс приземлился близ поместья герцога Гамильтона на западе Шотландии. «Гесс прыгнул с парашютом, — пометил Геббельс в дневнике. — Самолет разбился, а сам он вывихнул ногу. Его обнаружил один крестьянин, и он был арестован местным ополчением. Можно и смеяться, и плакать одновременно…»

Заместитель фюрера был еще и его официальным преемником. 1 сентября 1939 года, в день начала Второй мировой, Адольф Гитлер появился перед депутатами рейхстага в новеньком военном мундире:

— Я не хочу ничего иного, кроме как быть первым солдатом рейха. Вот почему я снова надел мундир, который с давних времен был для меня самым святым и дорогим. И сниму его только после победы, ибо поражения я не переживу. Если в этой борьбе со мной что-то случится, моим преемником станет мой товарищ по партии Геринг. Если же что-нибудь случится и с Герингом, следующий на очереди мой преемник — товарищ Гесс…

Рудольф Гесс считался одним из самых близких к фюреру людей. Он обожествлял Гитлера и часто повторял:

— Я полностью принадлежу фюреру. Я его люблю!

Но фюрер ворчал, что Гесс приходит только с дурными новостями, а вот руководитель партийной канцелярии Мартин Борман умеет доложить так, что его приятно слушать. Гитлер привык к Борману, а Гесс чем дальше, тем больше стал его раздражать. Гесс чувствовал, что его оттирают от фюрера и от власти. Может быть, он решился на отчаянный шаг, надеясь таким путем вернуть себе положение второго человека в партии?

Фюрер распорядился опубликовать сообщение о побеге Гесса, в котором говорилось, что «оставленное им письмо при всей его сумбурности носит, к сожалению, черты умственного расстройства, дающего повод опасаться, что товарищ Гесс стал жертвой умопомрачения».

«Тяжелый, почти непереносимый удар, — вспоминал Геббельс. — Фюрер совершенно раздавлен. Какая картина для всего мира: второй после фюрера человек — душевнобольной! Я приказываю немедленно вырезать кадры с изображением Гесса из еженедельного киножурнала.

Письма, оставленные Гессом: дикая мешанина, школярский дилетантизм; хочет при помощи лорда Гамильтона свалить правительство Черчилля и заключить мир. Он не учел того, что Черчилль сразу же прикажет арестовать его. Какой кретин! А ведь был следующим после фюрера человеком! И такой человек правил Германией! Хотелось бы избить до полусмерти его жену, его адъютантов и его врачей».

Офицеры британской контрразведки давали Гессу различные препараты в надежде выяснить, что у него на уме. Но ничего выудить им не удалось. Психиатры пришли к выводу, что заместитель фюрера — человек «без интеллектуальных интересов», иначе говоря, небольшого ума. Англичане, не колеблясь, арестовали Гесса. На свободу он уже никогда не выйдет. Но в Москве подозревали, что Гесс прилетел не просто так, что у него была какая-то договоренность с Лондоном.

В начале сорок первого в Лондон прилетел специальный представитель американского президента Гарри Гопкинс. Он должен был определить, что происходит в Лондоне и как долго англичане намерены сопротивляться. После встречи с премьер-министром он доложил Рузвельту: правительство — это Черчилль. С ним и надо иметь дело.

В Москве же, напротив, Уинстону Черчиллю совсем не доверяли. Считали злейшим врагом советской власти, помня его участие в Гражданской войне, когда он организовал помощь оружием и боеприпасами белой армии генерала Деникина.

Советские руководители исходили из того, что британская королевская семья симпатизирует нацистской Германии, что британские политики намерены подписать мир с Гитлером. Но это было очень неточное представление о национальных устремлениях англичан.

А ведь советский посол в Лондоне Иван Михайлович Майский прекрасно понимал логику англичан: «Правящие классы Англии не хотят мира, а предпочитают войну с Германией. Мир в данный момент означал бы мир на базе нынешних завоеваний Германии. Германия вышла бы из войны, получив в свое распоряжение все материальные, технические и другие ресурсы всех оккупированных или подчиненных ей стран. В течение пяти лет Германия построила бы флот, не уступающий английскому, и тогда бы настал последний момент для Британской Империи».

Черчилль писал, что советское правительство было заинтриговано эпизодом с Гессом. Премьер-министр выразился очень мягко. Для советских разведчиков в Лондоне это была одна из главных задач — выяснить, зачем заместитель фюрера прилетел в Англию и о чем говорил с британскими чиновниками. Это же придется объяснять и самому Черчиллю, когда он впоследствии окажется в Москве.

«Переводчик дал мне понять, что Сталин не верит моим объяснениям, — вспоминал Черчилль, — я сказал: «Когда я излагаю известные мне факты, то ожидаю, что мне поверят». Сталин ответил на мои резковатые слова добродушной улыбкой: «Даже у нас, в России, случается многое, о чем наша разведка не считает необходимым сообщать мне». Я не стал продолжать этот разговор».

В Москве и англичан, и немцев подозревали в двойной игре. Сталин и Молотов укрепились в мысли, что германский посол Шуленбург, разумеется, исполняет поручение Берлина и нужно играть напрямую.

Третья и последняя встреча двух послов в Москве прошла 12 мая сорок первого. Накануне Молотов сам — от руки! — написал Деканозову инструкции для новой беседы.

— Я говорил с товарищем Сталиным и товарищем Молотовым, — сказал советский посол Шуленбургу, — насчет предложения об обмене письмами в связи с необходимостью ликвидировать слухи об ухудшении отношений между СССР и Германией. И Сталин, и Молотов в принципе не возражают… Так как срок моего пребывания в СССР истек и сегодня я должен выехать в Германию, то Сталин считает, что Шуленбургу следовало бы договориться с Молотовым о содержании и тексте писем.

Деканозов разочарованно доложил Молотову: «Шуленбург сам не начинал разговора… На мое заявление ответил, что он собственно беседовал со мной в частном порядке и сделал предложение, не имея на то никаких полномочий».

Шуленбург ответил Деканозову, что «не может продолжить эти переговоры с Молотовым, так как не имеет поручения от своего правительства. Он несколько раз «просил» не выдавать его, Шуленбурга, что он внес эти предложения… Было бы хорошо, чтобы Сталин сам от себя спонтанно обратился с письмом к Гитлеру».

И дальше перевел разговор на менее важные темы.

Деканозов, составляя отчет о беседе, не мог объяснить, почему Шуленбург, который сам все это затеял, внезапно утратил интерес к идее обменяться письмами…

А дело в том, что немецкий посол пришел к выводу, что в Москве его не понимают. И не верят, что война вот-вот начнется.

Сталин полагал, что фюрер так же холоден и расчетлив, как и он сам, и не станет рисковать, поставив на кон все достигнутое во имя нереальной цели — покорения Советского Союза. Но Гитлер бесстрашно строил воздушные замки. Сколько бы насмешек ни вызывал его вид и очевидная театральность выступлений, люди слушали фюрера открыв рот.

Десять лет его считали фантазером и безумцем. Его планы завоевания власти и мирового господства вызывали смех. Но наступил момент, когда все, что он хотел, стало реальностью. Гитлер сам поверил, что его воля способна преодолеть любые препятствия.

Сталин был уверен, что Гитлер не станет воевать на два фронта — пока Англия не завоевана, вермахт не повернет на восток. А сосредоточение немецких дивизий на советской границе — средство политического давления на Москву. Гитлер блефует и пытается заставить Сталина пойти на уступки, скорее всего экономического свойства.

Германия, промышленная держава среднего уровня, нуждалась в закупках продовольствия за границей. Сельское хозяйство оставалось отсталым, ему не хватало специалистов и умелых управляющих. Ситуация только ухудшалась из-за того, что деревню пронизали партийные структуры и нацистские руководители старались вывести сельское хозяйство из-под влияния сил рынка, введя систему контроля над производством и над ценами.

Немецкие проблемы с продовольствием не были секретом для советского руководства. 13 августа 1940 года нарком внутренних дел Берия со ссылкой на своих разведчиков доложил Сталину: «Германия начала вывозить из Норвегии и отчасти из Голландии имеющиеся там запасы продовольствия. В самой Германии нынешний урожай, по предварительным справкам, будет далеко хуже среднего. Положение же в Польше, Бельгии и Франции такое, что Германии придется заботиться о снабжении продовольствием этих стран».

«Мясной рацион придется урезать на сто граммов в неделю начиная со 2 июня, — пометил в дневнике 1 мая 1941 года Геббельс, который был по совместительству и секретарем столичного горкома нацистской партии. — Если нам предстоит пережить третью военную зиму, то мы проедим последние запасы хлеба».

22 мая он записал: «Я распорядился выдать со складов 140 миллионов сигарет для продажи в Берлине. Мы не можем не вмешаться в эту бедственную ситуацию. Также большая проблема с одеждой. Невозможно купить количество, обозначенное в карточке. А обувь вообще отсутствует. Но с этим мы ничего поделать не можем. Война есть война!»

Заместитель имперского министра продовольствия и сельского хозяйства Герберт Бакке внушал Гитлеру:

— Оккупация Украины решит все наши экономические проблемы. Если нам нужна какая-то территория, то именно Украина. Только на Украине есть зерно…

Военно-экономическое управление вермахта подсчитало, что сможет выкачать с Украины не менее четырех миллионов тонн зерна. А вслед за Украиной нужно взять и Кавказ: Германии катастрофически не хватает топлива.

Если Германия не захватит нефть и зерно Советского Союза, не нарастит добычу угля, считали в Берлине, произойдет резкое падение производства и катастрофическое снижение уровня жизни. Только в СССР были уголь, сталь, природные ископаемые, необходимые для бесперебойной работы военно-промышленного комплекса. Только на Кавказе была нефть, которая сделала бы Германию независимой от импорта энергоносителей. Только с ресурсами Советского Союза Германия могла продолжать мировую войну.

Сталин исходил из того, что рано или поздно интересы Германии и Советского Союза неминуемо столкнутся. Но это произойдет через три-четыре года. Пока что Гитлер войну на два фронта не осилит. Немецкая экономика, которая так зависит от советского сырья, советской нефти и советской пшеницы, длительной войны не выдержит.

В принципе Сталин рассуждал правильно. Да только Гитлер и не планировал затяжную войну! Он намеревался нанести молниеносный удар, разгромить Красную армию за несколько летних месяцев и решить все проблемы.

Гитлер исходил из того, что Сталин боится войны, поскольку истребил командный состав собственной армии и деморализовал солдатскую массу, которая не верит своим офицерам и генералам. Соратникам фюрер пренебрежительно заметил, что советский генерал, которого прислали в командировку в Германию, в немецкой армии мог бы командовать только батареей. О советском вооружении фюрер заявил: материальная часть, техника устарели. У русской армии отсутствует духовный размах…

Гитлер сильно ошибался. Но неудачная война с маленькой Финляндией, казалось, подтвердила невысокий уровень командного состава и слабые боевые возможности частей Красной армии. Немецкие планировщики исходили из того, что победа над Красной армией будет достигнута в кратчайшие сроки. Отклонение от этого плана исключалось. В 1940–1941 годах в Германии наблюдалась стагнация военного производства и катастрофическое падение производительности труда. Гитлер уверенно обещал своим солдатам, что они вернутся на свои рабочие места в конце августа. В октябре сорок первого планировалось демобилизовать треть армии, чтобы нарастить военное производство.

Разработчики операции «Барбаросса» делали ставку на скорость, на моторы, на концентрацию сил на главных направлениях, на первую решительную битву. Генерал-фельдмаршалу Федору фон Боку, которому было поручено захватить столицу Советского Союза, фюрер уверенно сказал:

— После захвата Украины, Москвы и Ленинграда Советам придется пойти на мировую.

Упоение собственными успехами сыграло дурную шутку с руководством Третьего рейха. Французы в сороковом не выдержали первого удара. Советский Союз, куда более мощное государство, располагая несравнимо большим военным, экономическим и демографическим потенциалом и пространством для маневра, выстоял. Не сумев одержать победу в сорок первом, Германия была обречена.

В годы войны личный кабинет Черчилля и секретариат находились в бомбоубежище — Лондон постоянно бомбили. Здесь британский премьер-министр написал первое личное письмо Сталину, одно из многих, которые он ему потом адресует. Это было предостережение. Премьер-министр хотел обратить внимание советского руководителя на грозящую ему опасность.

«Я отправил Сталину краткое и загадочное письмо, — вспоминал Черчилль, — надеясь, что сам этот факт и то, что это было первое письмо, которое я посылал ему, привлекут его внимание и заставят призадуматься».

Предупреждения Уинстона Черчилля о готовящемся нападении нацистской Германии на Советский Союз однозначно воспринимали в Кремле как провокацию, как желание поссорить Москву с Берлином.

Тем более что и британская разведка весной сорок первого не верила в возможность войны между Советским Союзом и Германией. По мнению британского военного командования, главная цель нацистской Германии в сорок первом — окончательный разгром Соединенного Королевства. В Лондоне полагали, что Сталин и Гитлер скорее сговорятся за счет Англии, чем станут воевать друг с другом.

В двадцатых числах мая британские разведчики сошлись во мнении, что слухи о войне между Германией и Советским Союзом развеялись. Москва и Берлин готовятся подписать новое торговое соглашение. Исходили из того, что германская экономика затяжную войну без советских поставок не осилит.

По всем каналам — дипломатическим и разведывательным — шел поток противоречивой информации. Даже британская разведка, располагавшая широкой сетью, никак не могла понять, что в реальности происходит между Москвой и Берлином.

Только 5 июня разведка пришла к выводу, что, судя по масштабам германских военных приготовлений в Восточной Европе, речь идет о чем-то более серьезном, чем торговый договор. Возможно, Гитлер решил нанести удар по Советскому Союзу. Но и 10 июня разведка все еще не знала, чего ожидать. Докладывала Черчиллю: в конце месяца мы станем свидетелями либо войны, либо соглашения. И только 12 июня разведка сообщила Черчиллю: новые данные свидетельствуют о том, что Гитлер нападет на Советский Союз.

Утром 19 июня сотрудник контрразведывательного подразделения главного управления имперской безопасности унтерштурмфюрер СС Вилли Леман (оперативный псевдоним Брайтенбах) позвонил в советское полпредство. На встречу с ним пришел Борис Николаевич Журавлев, молодой сотрудник резидентуры внешней разведки. Леман сообщил, что нападение Германии намечено на три часа утра 22 июня. В тот же день разведчики отправили шифровку в Москву — в порядке исключения за подписью не резидента, а Деканозова.

Сотрудник министерства иностранных дел Германии Рудольф фон Шелия в документах советской военной разведки значился под псевдонимом Ариец. Он ненавидел и нацистский режим, и советский. Его завербовали от имени британской разведки. Он снабжал Москву секретной информацией, думая, что помогает Англии.

Все, что он знал, рассказывал Ильзе Штебе, псевдоним Альта. А она передавала информацию своему связному из советского посольства. 20 июня Альта встретилась с Рудольфом фон Шелия. Он сказал, что Германия нападет на СССР в течение ближайших двух дней.

21 июня Альта попыталась встретиться со своим связным, чтобы сообщить в Москву эту жизненно важную информацию. Но советский офицер-разведчик не смог прийти — из-за плотного немецкого наблюдения. На следующий день, 21 июня, Альта сама пришла к советскому посольству, но увидела, что повсюду сотрудники гестапо.

В Москве поздно вечером 21 июня Молотов пригласил немецкого посла и выразил протест против систематического нарушения границы германскими летчиками:

— Любой другой стране мы бы уже давно объявили ультиматум. Но мы уверены, что немецкое командование положит конец этим полетам.

Заодно Молотов задал Шуленбургу главный вопрос:

— Создается впечатление, будто немецкое правительство чем-то недовольно. Но чем? Нельзя ли объясниться? Советское правительство удивлено слухами о том, что Германия готовит войну против Советского Союза. И к тому же у нас имеются сведения, что жены и дети персонала немецкого посольства покинули Москву. С чем это связано?

Шуленбург обещал доложить о разговоре в Берлин. Что еще он мог ответить?

В германском посольстве в Москве работал давний агент советской разведки — Герхард Кегель. Утром 21 июня он встретился со своим связным. Это был военный инженер 2-го ранга Константин Леонтьев. Встреча состоялась возле станции метро «Дворец Советов» (ныне «Кропоткинская»).

Кегель сказал:

— Ночью начнется война.

Откуда он знает? Посол Шуленбург получил из Берлина важную телеграмму. И Кегель обещал к вечеру узнать, что именно в ней сказано.

Связной передал донесение агента руководству. В Кремль, зная настроения Сталина, сообщать не стали. Начальник военной разведки генерал Голиков принял решение ждать до вечера. Это был последний мирный день.

Вечером 21 июня Кегель вновь покинул посольство и отправился на улицу Горького. Из здания Центрального телеграфа позвонил по оставленному ему номеру. Приехал связной. Было уже семь вечера. Кегель подтвердил, что ночью начнется война.

Военный инженер 2-го ранга Леонтьев вернулся в разведывательное управление Красной армии. Составили спецсообщение. Генерал Голиков приказал в запечатанном конверте отправить его Сталину, Молотову и наркому обороны маршалу Тимошенко.

В личном послании Шуленбургу из Берлина содержались последние указания министра Риббентропа:

«Первое. Все зашифрованные материалы должны быть уничтожены. Радио выведено из строя. Второе. Прошу Вас немедленно информировать господина Молотова, что у Вас есть для него срочное сообщение и что Вы поэтому хотели бы немедленно посетить его.

Сделайте господину Молотову следующее заявление…»

На нескольких страницах Советский Союз обвинялся в подрывной деятельности против германского рейха, в концентрации войск на германской границе и в переговорах с Англией о военном сотрудничестве против Германии. Документ был состряпан на скорую руку, но никто в ведомстве Риббентропа и не озаботился тем, чтобы придать ему минимальную достоверность. Чего зря стараться, если Россия уже обречена?

В пятом часу утра Шуленбург через спящий город приехал в Кремль. Молотов находился у Сталина. Немецкая авиация уже бомбила советские города, а наземные части вермахта перешли границу. Но когда посол попросил приема, у Сталина, похоже, шевельнулась надежда: может, Гитлер решил пошуметь на границе, чтобы придать весомости своим требованиям?

Молотов был очень усталым. Шуленбург едва ли выглядел лучше. Помощник наркома рассказывал потом, что у немецкого посла дрожали руки и губы. Он трагически переживал то, что ему предстояло объявить.

«Шуленбург, — сказано в записи беседы, — говорит, что не может выразить свое подавленное настроение, вызванное неоправданным и неожиданным действием своего правительства. Он отдавал все свои силы для создания мира и дружбы с СССР…

Товарищ Молотов спрашивает, что означает эта нота? Шуленбург отвечает, что, по его мнению, это начало войны».

Молотов и посол пожали друг другу руки и разошлись. Вячеслав Михайлович вернулся в кабинет Сталина. Вождь был уверен, что Шуленбург передаст Молотову список политических, экономических и территориальных требований Гитлера и можно будет как-то договориться. Молотов сказал, что Германия объявила войну…

В Берлине посол Деканозов несколько дней пытался встретиться с Риббентропом. Министр уклонялся от беседы. В его секретариате отвечали: министр находится вне Берлина и появится поздно вечером. Когда он вернется, посла об этом уведомят.

В Берлине было три часа ночи, когда Эрих Зоммер, переводчик германского МИД, позвонил в советское посольство. Трубку взял переводчик посла Валентин Михайлович Бережков. Зоммер сказал, что Деканозова ждет Риббентроп. Нацистский министр часто принимал послов ночью. Странность состояла в том, что советского посла повезли на немецком автомобиле. Обычно он ездил на своем.

Деканозов пытался вручить полученную из Москвы ноту. Риббентроп его прервал и кивнул руководителю своей канцелярии. Тот зачитал заявление об объявлении войны. Деканозов слушал молча. Видно было, как его лицо краснело, кулаки сжимались.

— Весьма сожалею, — произнес он.

Переводчику Риббентропа Эриху Зоммеру Деканозов позднее заметил:

— Крайне сожалею, что наши вожди, Сталин и Гитлер, не встретились. История пошла бы иным путем.

Когда Деканозов и Бережков вернулись из министерства в советское посольство, здание было окружено эсэсовцами. Прервалась телефонная связь. Посол распорядился уничтожить секретные документы и шифры. Покидать посольство немцы запретили.

Если бы Гитлер не напал на Советский Союз, Третий рейх, возможно, существовал бы достаточно долго. Но безумные взгляды фюрера толкали его к завоеваниям. Вся политика Гитлера была сплошной авантюрой! Просто до поры до времени ему невероятно везло.

Граф Фридрих Вернер фон дер Шуленбург после возвращения из Москвы работал в министерстве иностранных дел, хотя партийное руководство ему не доверяло. Участники заговора против Гитлера, попытавшиеся убить его 20 июля 1944 года, чтобы закончить войну, прочили Шуленбурга на один из важных постов в новом правительстве.

«Когда оппозиционные группы в Германии обратились к Шуленбургу с целью привлечь его на свою сторону, — рассказывал один из его сослуживцев, — он согласился занять пост министра иностранных дел в новом национальном правительстве, если переворот окажется успешным».

Некоторые заговорщики полагали, что Сталин не прочь заключить сепаратный мир с Германией, чтобы прекратить кровопролитную войну… Сам Шуленбург не очень в это верил. Но был готов — ради переговоров со Сталиным, — чтобы его перебросили через линию фронта. После провала заговора 20 июля гестапо арестовало Шуленбурга. 10 ноября его повесили во дворе берлинской тюрьмы Плёт-цензее.

Бывший помощник военного атташе в Москве Ханс Кребс, который не решился доложить в Берлин, что столкновение с Россией станет гибельным для Германии, в войну сделал изрядную карьеру. Он стал последним начальником Генштаба сухопутных сил вермахта. 1 мая 1945 года генерал Кребс покончил с собой в бункере фюрера.

После начала войны весь состав советского посольства вернулся на родину через Турцию. Деканозов приступил к своим обязанностям в Наркомате иностранных дел. Его карьере повредило увлечение слабым полом. Будто бы одна из тех дам, на кого он положил глаз, устроила скандал. Его перевели в Главное управление советского имущества за границей (им руководил его старый знакомый — бывший министр госбезопасности Всеволод Николаевич Меркулов). Главное управление занималось ко всему прочему вывозом трофейного имущества, в том числе для высшего начальства, вагонами везли из поверженной Германии картины, антиквариат и мебель.

После смерти Сталина Берия мобилизовал всех своих людей и назначил Деканозова министром госбезопасности Грузии. Ненадолго. Уже в декабре 1953 года его расстреляли вместе с другими ближайшими соратниками Лаврентия Павловича. Бывшего резидента советской внешней разведки в Берлине генерал-лейтенанта Амаяка Захаровича Кобулова расстреляли в октябре пятьдесят четвертого.

Больше повезло переводчикам. Густав Хильгер написал важную для историков книгу, которую в советские времена перевели на русский язык для идеологического начальства. Занимался этим его бывший партнер на переговорах Владимир Павлов, которого после смерти Сталина сослали в издательство политической литературы. Собственные — весьма краткие — записки Павлова были опубликованы, когда сам он уже ушел в мир иной.

Интересные воспоминания оставил Валентин Бережков. Счастливо одаренный от Бога, с аристократической осанкой и безукоризненными манерами, он был предметом всеобщего восхищения. В конце войны поговаривали, что он поедет послом. Вместо этого Бережкова внезапно убрали из Наркомата иностранных дел, где он был помощником Молотова. В аппарате Берии его сочли неблагонадежным. Впрочем, такой блестящий человек без дела не остался. Он стал известным журналистом и с опозданием на сорок лет все-таки получил дипломатическое звание и отправился на работу в Вашингтон…

Его отец, инженер-судостроитель, в 1916 году был командирован в США и хотел уехать за океан вместе с беременной женой, но теща отговорила. «Не будь бабушка столь упрямой, — вспоминал Бережков, — я бы родился в Соединенных Штатах. И, быть может, оказался бы переводчиком не Сталина, а Рузвельта…»

Возвращаясь к «заговору послов», вновь и вновь задаешься вопросом: имела ли смысл вся эта история? Не был ли наивен посол Шуленбург, когда все это затеял?

Остановить Гитлера летом сорок первого было невозможно. Он вознамерился уничтожить нашу страну. Но каждый выигранный день имел значение! Командование вермахта планировало завершить разгром Красной армии до осени. Долгая война Германии была не под силу. Кто знает? Если бы замысел Шуленбурга удался, исполнение планов Гитлера хотя бы немного отложилось, начало войны пришлось бы на более поздний период. Вермахт успел бы меньше в сорок первом, меньше бы погибло наших солдат, легче было бы одолеть нацистскую Германию…

Заклятые друзья, или Копейка из кармана

22 июня 1941 года вся советская внешняя политика развернулась на сто восемьдесят градусов. Вчерашние друзья, союзники и партнеры стали врагами. А вчерашних противников предстояло обратить в союзников.

Премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль первым сделал дружеский жест. В тот же день, 22 июня, бывший организатор крестового похода против коммунизма заявил по радио:

— Прошлое с его преступлениями, безрассудством и трагедиями остается позади, теперь Англия окажет любую помощь России и русскому народу.

В своем кругу Черчилль предельно откровенно объяснил:

— Если бы Гитлер вторгся в ад, я бы публично поддержал самого дьявола.

Англичане могли перевести дух. Нападение Гитлера на Россию означало, что высадка немецких войск на Британские острова отменяется или, по крайней мере, откладывается. 27 июня в Москву срочно вернулся британский посол Стаффорд Криппс. С ним прилетели военная и экономическая делегации.

Англичане, которые только что были предметом насмешек в Кремле, превратились в главных союзников. Вот теперь Криппса принял Сталин. Разговор шел о поставке военной техники и снаряжения, необходимых Красной армии.

В Совнаркоме составляли список того, что нужно. Список получился огромный: самолеты, танки, зенитные орудия, противотанковые ружья, алюминий, олово, свинец, сталь, фосфор, сукно, пшеница, сахар… И все это необходимо в ближайшие месяцы, пока не заработает эвакуируемая на восток промышленность.

Новая задача наркома Молотова состояла в том, чтобы сколотить антигитлеровскую коалицию. И он употребил всю свою энергию и упорство на то, чтобы методично выколачивать из союзников экономическую помощь, поставки оружия и требовать скорейшего открытия второго фронта. В мае 1942 года, прилетев в Англию, он впервые пожал руку Уинстону Черчиллю. Англичанам, должно быть, интересно было смотреть на человека, недавно пожимавшего руку Гитлеру.

Вячеслав Михайлович должен был сговариваться с людьми, которым не доверял и которых считал врагами своей страны. И западные политики нисколько не доверяли ни Молотову, ни Сталину. Массовые репрессии, насильственная коллективизация, голод — все это привело к тому, что в представлении западного мира Советская Россия мало чем отличалась от нацистской Германии. Заместитель начальника британского Генерального штаба генерал-лей тенант Генри Паунал пометил в дневнике, что не может относиться к советским вождям как к союзникам: «Они убийцы».

После заключения пакта с Гитлером Советский Союз рассматривался как фактический союзник нацистской Германии. Война Советского Союза с Финляндией едва не стала в 1940 году поводом для почти открытых действий Англии против Советского Союза.

Но необходимость сплотиться против Гитлера была важнее.

12 июля 1941 года в Москве было подписано соглашение с Англией. Договорились о взаимной помощи в войне с Германией и обязались не заключать сепаратного мира. С советской стороны его подписали Сталин, начальник Генштаба маршал Борис Михайлович Шапошников и нарком военно-морского флота адмирал Николай Герасимович Кузнецов. Но истощенная войной Англия практически ничем не могла помочь Советскому Союзу. Всеми ресурсами располагали американцы. В военные годы американское направление советской внешней политики выходит на первый план.

Соединенные Штаты еще не находились в состоянии войны с Германией, но президент Франклин Рузвельт твердо сказал, что поможет Советской России, которая стала жертвой агрессии. 30 июля, когда Красная армия отступала под ударами вермахта, в кремлевский кабинет Сталина вошел Гарри Гопкинс, личный представитель Рузвельта. Ему были очень рады в Москве. Атмосфера переменилась. Президент Рузвельт уже предоставил Советскому Союзу первый беспроцентный заем в миллиард долларов.

30 августа Сталин отправил послу в Лондоне Ивану Михайловичу Майскому личную телеграмму. Он сообщал о тяжелом положении на фронте: «Если англичане не расшевелятся в ближайшее время, наше положение станет угрожающим. Говоря между нами, я должен сказать вам откровенно, что, если не будет создан англичанами второй фронт в Европе в ближайшие три-четыре недели, мы и наши союзники можем проиграть дело. Это печально, но это может стать фактом».

Майский ответил, что надежд на открытие второго фронта немного, но стоит вновь поставить этот вопрос перед Черчиллем (см. «Новая и новейшая история», № 4/2011).

3 сентября Сталин от руки написал письмо британскому премьер-министру. Советский посол, познакомившись с текстом, пометил в дневнике: «Твердый, ясный, беспощадный язык. Никаких иллюзий, никакой розовой водицы. Факты, как они есть. Опасности, как они угрожают».

Сталин писал:

«Приношу благодарность за обещание, кроме обещанных раньше 200 самолетов-истребителей, продать Советскому Союзу еще 200 истребителей… Должен, однако, сказать, что эти самолеты… не смогут внести серьезных изменений на восточном фронте… За последние три недели положение советских войск значительно ухудшилось… Мы потеряли больше половины Украины и, кроме того, враг оказался у ворот Ленинграда… Все это привело к ослаблению нашей обороноспособности и поставило Советский Союз перед смертельной угрозой…

Я думаю, что существует лишь один путь выхода из такого положения: создать уже в этом году второй фронт где-либо на Балканах или во Франции, могущий оттянуть с восточного фронта 30–40 немецких дивизий, и одновременно обеспечить Советскому Союзу 30 тысяч тонн алюминия к началу октября с. г. и ежемесячную минимальную помощь в количестве 400 самолетов и 500 танков.

Без этих двух видов помощи Советский Союз либо потерпит поражение, либо будет ослаблен до того, что потеряет надолго способность оказывать помощь своим союзникам своими активными действиями на фронте борьбе с гитлеризмом».

Посол Криппс немедленно вылетел с этим письмом в Лондон. Министр иностранных дел Энтони Иден назвал послание Сталина «криком о помощи». Но Черчилль объяснил Майскому, что Англия с ее небольшой сухопутной армией не в силах ни открыть второй фронт, ни поставлять в таких количествах оружие:

— В течение ближайших шести-семи недель вам может помочь только Бог, в которого вы не верите.

Масштабную помощь могли оказать только Соединенные Штаты, но они даже не вступили в войну. Вождь принял британского посла.

«Я нашел Сталина очень подавленным и усталым, — доложил в Лондон Криппс, — он вернулся к прежней подозрительности и недоверию, которые в последнее время пошли было на убыль».

В Лондоне боялись, что отчаянное положение подтолкнет Сталина к немедленному миру с Гитлером на немецких условиях. Криппс задал прямой вопрос.

— Нет, — ответил Сталин.

И объяснил, что имел в виду, когда писал о возможности поражения Советского Союза в войне:

— Если придется уступить Донецкий бассейн с его углем и металлургией, а также Москву и Ленинград с их машиностроением, что не исключено, это будет означать потерю двух третей производственных мощностей для обеспечения фронта. Тогда армия не сможет должно воевать… Все эти районы необходимо удержать. Без них России придется выйти из активных боевых действий и занять фронт обороны, возможно, за Волгой.

1 октября 1941 года в Москве было подписано первое советско-американо-британское соглашение о поставке в СССР оружия, снаряжения и продовольствия.

Сталин предложил отправить двадцать пять — тридцать британских дивизий, чтобы они сражались вместе с Красной армией.

Такого количества дивизий в распоряжении Черчилля не было. Посол Криппс убеждал премьер-министра прислать хотя бы одну-две дивизии в качестве символического жеста: «Русские считают, что англичане готовы сражаться до последней капли русской крови, и толкуют наши действия таким образом, что мы отдыхаем, а они сражаются» («Новая и новейшая история», № 4/2011).

Черчилль ответил Криппсу: «В Москве не имеют никакого права нас обвинять. Они сами навлекли на себя свое несчастье, когда своим пактом с Риббентропом дали Гитлеру напасть на Польшу и тем самым начать войну. Советский Союз не помог Англии, когда она в одиночку сражалась с Германией. Англия делает все возможное, чтобы помочь. И будет это делать и дальше. Но было бы глупо послать две или три британские или англо-индусские дивизии в глубь России в качестве символической жертвы…»

Но посол Криппс настаивал: необходимо продемонстрировать Советскому Союзу искреннее стремление быть верным союзником. Черчилль выразил готовность подписать договор о военном союзе, обсудить принципы послевоенного устройства мира и прислать для этого в Москву министра иностранных дел Энтони Идена.

Приемы для зарубежных гостей, которые устраивались правительством и Наркоматом иностранных дел в голодные военные годы, производили впечатление своей щедростью и роскошью. 7 ноября 1943 года НКИД устроил в особняке на Спиридоновке пышный прием — члены правительства, советские дипломаты в только что введенных мундирах, генералы, увешанные орденами, писатели, актеры, журналисты. Американский журналист восторженно сказал Илье Григорьевичу Эренбургу:

— Впервые за восемь лет я чувствую себя в Москве хорошо. Вот что значит союз!

Однако же реальное отношение к англичанам и американцам в Кремле осталось прежним. Член политбюро Лазарь Моисеевич Каганович с фронта писал Сталину: «С огромным наслаждением прочитал я ваш ответ корреспондентам. Это заслуженный щелчок союзничкам, дали им слегка в зубы. Тут кровью истекаем, а они болтают, отделываются комплиментами и ни черта не делают. Нельзя прикрывать их болтовню чрезмерно деликатным наркоминдельским языком, надо было, чтобы и наш, и их народы знали правду. И как всегда, это сделали вы — коротко, просто, прямо и гениально».

В 1944 году в Москву приехал один из руководителей югославской компартии Милован Джилас. Его принимали Сталин и Молотов. Беседовали с ним очень откровенно, как со своим человеком.

Сталин по-свойски сказал Джиласу:

— Может быть, вы думаете, что мы забыли, кто такие англичане и кто есть Черчилль? У англичан нет большей радости, чем нагадить союзникам. А Черчилль, он такой, что, если не побережешься, он у тебя копейку из кармана утянет. Ей-богу, копейку из кармана! Рузвельт другой — он засовывает руку только за кусками покрупнее. А Черчилль — и за копейкой.

Железный занавес, отделивший Советскую Россию от остального мира, никуда не делся. Ненадолго умерили открытую враждебность по отношению к иностранцам, представителям стран антигитлеровской коалиции.

Кандидат в члены политбюро и секретарь ЦК Александр Сергеевич Щербаков инструктировал журналистов Совинформбюро, в задачу которых входила работа с иностранными корреспондентами:

— Мы предупреждали товарищей, и хочу еще раз сделать предупреждение, что всякого рода встречи, беседы, советы должны быть только с разрешения и ведома руководства.

Встреча с иностранцами даже по служебным надобностям считалась опасной и ненужной. Свободный доступ к иностранной печати не допускался. Ее выписывали в небольшом количестве экземпляров и разрешали читать только доверенным идеологическим работникам. Точно так же, «для служебного пользования», переводили современную политическую и научную литературу. Постоянно проводились чистки библиотек, изымались «крамольные» книги.

Советские люди находились в полной информационной блокаде. Партийная печать сообщала только то, что считалось правильным. И ведь советские журналисты сами знали, что можно писать, а что нельзя. Тем не менее цензорская сеть расширялась с каждым годом. Причем в цензоры набирали людей малограмотных, но бдительных. Они сами ничего знать не хотели и другим не позволяли. Побеседовав с руководителем цензуры — начальником Главного управления по делам литературы и издательств (Главлит) Николаем Георгиевичем Садчиковым, выдающийся ученый академик Владимир Иванович Вернадский обреченно записал в дневнике: «И в руках этих гоголевских типов — проникновение к нам свободной мысли».

Мир рисовался как арена сражения между силами добра и прогресса (Советский Союз и мировое коммунистическое движение) и злобной реакции (весь остальной мир, но прежде всего страны Запада). Капиталистическое окружение, то есть мир за границами СССР, воспринимался как враждебный, как источник прямой угрозы.

Люди, как правило, не подозревали, что страна отрезана от внешнего мира, потому что в газетах постоянно публиковались сообщения о приезде иностранных делегаций, выражавших восхищение увиденным. Но даже вполне лояльным иностранцам тщательно ограничивали возможность общения с советскими гражданами.

Успехи советской власти (реальные или мнимые), неустанно воспеваемые пропагандой, создавали преувеличенное представление о собственной значимости. Запад постепенно терял свое значение даже как источник полезной (и необходимой) современной техники и технологии. Сошло на нет даже ленинское прагматичное западничество — брать на Западе то, чего у нас нет.

Немыслимая прежде система целенаправленного воздействия на умы и души людей оказалась весьма эффективной. Семена ненависти к внешнему миру и одновременно страха перед ним, брошенные в щедро удобренную почву, дадут обильные всходы после войны.

Content

Леонид Млечин
Осажденная крепость. Нерассказанная история первой холодной войны

От автора

Часть первая. Интервенция и мировая революция

Граница на замке

Северный десант

Зачем Антанта вмешалась?

Ярославское восстание, или Глоток свободы в сгоревшем городе

«Музыканты» и «проститутки»

«Я не думал, что они такие идиоты»

Бомба для министра

Адмирал Колчак, или Злой рок

Атаман Семенов и барон Унгерн

Дальневосточная республика, или Упущенный шанс

Пощупать соседей штыками

Часть вторая. Железный занавес

Трагедия эмиграции, или Почему Савинков выбросился из окна

Похищение в Париже

Поход в Индию не состоялся

Какао для голодных детей

«Рук себе не связывать»

Чекисты и промышленники

Вредители и иностранные разведки

Голодомор

Рузвельт и Литвинов, или Разговор о религии и атеизме

Успехи Дезинформбюро и папка Гейдриха

Выстрел в Рузвельта

Часть третья. Роковые решения

Плевок в котел и обед в берлинском ресторане

Молотов жмет руку Гитлеру

Главный враг — Англия

Заговор послов

Заклятые друзья, или Копейка из кармана