Геннадий Синельников

АХ, ВОЙНА, ЧТО ТЫ СДЕЛАЛА…

Я только раз видала рукопашный,

Раз — наяву и сотни раз во сне.

Кто говорит, что на войне не страшно,

Тот ничего не знает о войне.

Юлия Друнина

Часть I

«МАНЕВРЫ-80»

В 1977 году после окончания Новосибирского высшего военно-политического общевойскового училища я был направлен для дальнейшего прохождения военной службы в ордена Ленина Ленинградский военный округ — поселок Печенга Мурманской области, в 10-й мотострелковый полк. Чем дальше на север уносил меня скрипучий пассажирский поезд, тем быстрее улетучивалось радостное настроение. За окном вагона лил дождь. Серые, с тусклой растительностью сопки, маленькие карликовые деревья, какие-то камни, покрытые мхом. Не по сезону холодно. Пограничный наряд, внимательно изучающий твои документы и внешность. Все ново и необычно.

Первый гарнизон особенно памятен и дорог. Учиться премудростям армейской службы приходилось, по существу, заново. Военное училище дало в основном теоретические знания и диплом об окончании, как путевку в самостоятельную жизнь. Самоутверждаться же в коллективе и на службе приходилось через отношение к ней и практические результаты. Когда начинался полярный день, часто забывали о времени и уходили домой уже глубокой ночью, а иногда и под утро. Были молоды, энергичны, мечтали о служебной карьере, не считались с семейными проблемами. Главным смыслом жизни была добросовестная служба.

Первым командиром роты у меня был капитан Юрий Волков.

— Ты знаешь, почему я выбрал именно тебя из всех выпускников, сразу возле штаба, по прибытии вас в гарнизон? — спросил он меня, когда покидал роту, уходя на новую, вышестоящую должность.

— Нет, — ответил я.

— Я выбрал тебя по глазам. Они у тебя с каким-то нормальным человеческим смыслом. Я сделал так и ничуть не жалею об этом.

Старший лейтенант Анатолий Болтовский, принявший роту у капитана Волкова, несмотря на свою молодость, был большим специалистом в военном деле. Он сплотил воинский коллектив подразделения, благодаря чему наша четвертая мотострелковая рота через некоторое время добилась высоких показателей в боевой и политической подготовке и была признана лучшей в полку. В общем успехе всего воинского коллектива была частица и моего труда.

Служил в нашей роте механиком-водителем рядовой Николай Егоров. Солдат как солдат. Но чем ближе узнавал я его по службе, тем отчетливее осознавал необычность и трагичность его судьбы. Отца он не помнил. Мать спилась, и в очередной пьянке ее убили. После смерти матери у Николая остались два младших брата — Олег и Сергей. Сначала их вместе отправили в один детский дом, но тот вскоре сгорел. После этого их разлучили, разослав по разным специальным заведениям. Связь с братьями прекратилась. Николай остался жить у родственников, которые не были с ним добры и очень часто даже попрекали куском съеденного хлеба. Николай пытался отыскать Сергея и Олега, но безуспешно. Он был каким-то грубоватым, озлобленным. Видимо, жизнь наложила на него свое клеймо. Прошли недели, месяцы, прежде чем я смог вызвать Николая на откровенный разговор. Узнав подробности его непростой жизни, я начал самостоятельный поиск его потерявшихся братьев. Через несколько месяцев, когда отыскались следы первого, я рассказал Николаю о своем поиске. С тех пор весь личный состав роты с нетерпением ожидал ротного почтальона и выжидательно смотрел на меня, пока я читал полученное очередное письмо. И вот, когда мне наконец пришло последнее, в котором был адрес второго брата, я пошел к замполиту полка, майору Юрию Федоровичу Шевченко, и рассказал ему о имевшем место факте и проведенной мною работе. Замполит был очень удивлен такому случаю, а также тому, что я уже сделал в этой связи.

Вечером весь личный состав роты был собран в Ленинской комнате. Последним из автопарка пришел Николай. И когда замполит полка вручил Егорову отпускной билет для поездки к братьям, а секретарь комсомольской организации роты, сержант Скочигоров, подарки, среди которых был большой целлофановый пакет с конфетами, я впервые увидел, как плакал взрослый парень. Черными, от въевшегося в кожу машинного масла, руками он прижимал к себе подарки, пытаясь что-то сказать, но не мог. Крупные слезы радости бежали по его красным от мороза щекам.

Каким-то образом этот случай попал сначала на страницы армейской, а затем и окружной военных газет. В октябре 1978 года меня вызвали в политотдел армии и предложили должность порученца, а проще — адъютанта члена Военного совета — начальника политического отдела армии. Я отказался.

— Почему? — удивился генерал-майор Горшков.

— Хочу работать с людьми, — ответил я.

— А я что же, по-вашему, не человек? — усмехнулся он.

Я извинился, пояснив, что имел в виду подчиненный личный состав.

— Ну, ваше право, настаивать не буду, — сказал генерал, и я покинул его кабинет.

Потом меня вызвал к себе начальник штаба армии генерал-майор Панкратов и после короткой беседы предложил должность заместителя командира по политической части отдельной роты охраны и обслуживания штаба армии, сказав, что в ней командиры и замполиты меняются как перчатки. Такая перспектива службы меня не устраивала. Я стал отказываться от предложения. Кроме того, мне очень не хотелось терять льготы по выслуге, которые предусматривались для офицеров в Заполярье. Я привык к своему коллективу. Наконец, после долгих месяцев неудобств и ожиданий я получил хорошую двухкомнатную квартиру. Нет, мне не хотелось покидать свой гарнизон, и я чистосердечно признался в этом генералу.

— Лейтенант, — сказал он мне, — запомни: в армии не просят и тем более не уговаривают, и два раза должность не предлагают. Отказавшись от нее однажды, ты можешь остаться «при своих интересах» на долгие годы. В армии предложение — это приказ, а его нужно выполнять, нравится он тебе или нет. «Полярки», квартира — это, конечно же, хорошо, но не главное в жизни офицера. Подумай об этом. В твоем распоряжении всего одна минута. Смотри, не ошибись!

И я согласился.

Отдельная рота охраны и обслуживания штаба армии, куда меня направили служить, по численности намного превышала ту, где я служил раньше. Личный состав этого подразделения выполнял свои специфические задачи. В роте было много водителей автомобилей командующего армией, его заместителей, начальников служб. Эти водители и доставляли нам с ротным массу неприятностей. Не сразу, но через несколько месяцев напряженной кропотливой работы дела с воинской дисциплиной пошли на заметное улучшение.

Как-то начальник оперативного отдела армии полковник Марченко сказал мне:

— Товарищ старший лейтенант, впервые за несколько лет в нашей роте вместо ушедшего в отпуск командира его обязанности оставили исполнять замполита. Обычно это доверяли больше командирам взводов, даже прапорщикам. Скажу честно, не было у нас до этого уверенности в политработниках. А я смотрю на вас и вижу в вашем характере, поведении, работе много хороших командирских качеств. Это очень радует. Поэтому за усердие по службе, личную исполнительскую дисциплину, высокую профессиональную подготовку при проведении занятий по боевой подготовке от имени начальника штаба армии объявляю вам благодарность!

— Служу Советскому Союзу! — ответил я.

Домой возвращался радостным и воодушевленным, хотелось работать еще больше и лучше, не покладая рук, не жалея себя и не считаясь со временем.

Вскоре секретарь партийной комиссии при политотделе армии полковник Кондрашов в доверительной беседе сообщил мне новость. Он сказал, что командующим и членом Военного совета армии принято решение о выдвижении меня на вышестоящую должность. И по этой причине я на днях должен убыть в Политуправление Ленинградского военного округа на беседу с начальником отдела кадров. Это сообщение для меня было очень радостным и долгожданным: военное училище я закончил в 25 лет, что поздновато для молодого выпускника. Поэтому назначения на вышестоящую должность ждал давно. И вот наконец это событие свершилось. Знакомые офицеры уже дружески пожимали мне руку, поздравляя с повышением. И хотя приказа о назначении еще не было, я да и сослуживцы хорошо понимали, что все это — лишь вопрос ближайшего времени. Самым трудным было попасть в проект приказа о назначении. А если я в него попал, тем более по рекомендации начальника политического отдела армии, то никаких препятствий с выдвижением уже не будет. Я с нетерпением ждал отъезда в Ленинград. Все складывалось как нельзя удачно: радовалась за меня жена, да я и сам был доволен оценкой моего труда и предстоящими переменами на службе. Мысленно поторапливал оставшиеся до отъезда деньки.

Но случилось непредвиденное событие, которое коренным образом изменило всю мою дальнейшую судьбу. В партийной организации управления армии готовилось собрание. Полковник Кондратов предложил мне подготовиться и выступить на нем по вопросу повышения эффективности и результативности работы партийной организации нашей роты в свете приказа Министра обороны СССР на новый учебный год. Сказал, что выступление необходимо, дал некоторые рекомендации и направления.

И вот началось партийное собрание. Все внимательно выслушали доклад командующего армией генерал-лейтенанта Г. Андресяна. Все шло по знакомой схеме партийной работы: заранее подготовленные коммунисты самокритично давали оценку своим службам, заверяя Командующего, что приложат все усилия, чтобы в короткие сроки устранить имеющиеся недостатки и к концу учебного периода добиться высоких показателей.

— Кто еще желает выступить? — спросил председатель собрания полковник Кондрашов.

Желающих больше не было. Он еще раз внимательно посмотрел на присутствующих и остановил свой взгляд на мне. Полковник дословно знал мое выступление, потому что именно он, возможно по чьей-то рекомендации, дал мне его схему. Он знал, о чем я буду говорить.

— Слово предоставляется приглашенному на собрание представителю роты охраны коммунисту Синельникову.

Я пошел к трибуне. Говорил коротко, конкретно, оперируя цифрами и примерами. Признал имеющиеся и в нашем подразделении недостатки в работе с личным составом, особенно с прапорщиками. Однако в числе причин, по которым в роте не снижается показатель содержания солдат и сержантов на гауптвахте, назвал необъективность и личные негативные черты характера генерала Панкратова. Наглядно показал, что большинство содержавшихся на гауптвахте военнослужащих наказаны начальником штаба в силу его предвзятости и плохого настроения, особенно по утрам. Личный состав роты боится заступать на контрольно-пропускной пункт, потому что, проходя через него, генерал-майор Панкратов обязательно кого-нибудь наказывал и даже отправлял на гауптвахту. Анализ нарушений, допущенных составом наряда, говорил о том, что они незначительные, что за них Уставом Вооруженных Сил предусматривались другие, более мягкие меры воздействия.

— В то же время мы с командиром роты часто не можем реализовать объявленное подчиненному взыскание за грубое нарушение воинской дисциплины. В частности, водитель самого начальника штаба армии коммуниста Панкратова неоднократно был замечен в самовольных отлучках из расположения части, даже употреблении спиртных напитков. Командиром роты ему был объявлен арест с содержанием на гауптвахте, но прошло время, отведенное на исполнение наказания, а оно не выполнено. Это стало возможным только потому, что генерал Панкратов лично не дает нам права его наказывать. Перед данным коммунистом неоднократно ставился вопрос об отстранении водителя от управления автомобилем, но и он не решен. Таким образом, предъявляя завышенные требования к одним, коммунист, руководитель такого высокого уровня, сам игнорирует приказы и директивы министра обороны и начальника Главного политического управления СА и ВМФ. Такого быть не должно! Мало того, на днях он даже объявил своему водителю отпуск с выездом на родину, не согласовав данное решение с командованием роты. Этим же приказом он предоставил отпуск земляку своего водителя, кстати, такому же нарушителю воинской дисциплины. Сообщение о предоставлении отпусков этим солдатам вызвало негативную реакцию среди личного состава роты. Ведь сам начальник штаба устным распоряжением ранее отменил такой вид поощрения, как предоставление военнослужащим, добившимся высоких показателей в боевой и политической подготовке, отпусков. В течение нескольких месяцев в роте не было ни одного поощренного таким образом, хотя в подразделении есть более достойные, чем водитель коммуниста Панкратова. И вот, в лице особо приближенных к начальнику штаба, у нас появились первые отпускники. С одной стороны, это положительный момент, но с другой — лучше бы его и не было.

И когда я, как исполняющий обязанности командира роты, вошел в кабинет начальника штаба армии и попросил не направлять в отпуск нарушителей, он меня обругал и посоветовал не лезть не в свои дела, — продолжил я свое выступление. — Почему, используя свое высокое служебное положение, генерал, коммунист игнорирует командный состав роты и вмешивается в воспитательный процесс подразделения, тем самым подрывая свой и наш должностные авторитеты? Сколько это может продолжаться?

Закончив выступление, я прошел на свое место. В большом зале стояла гробовая тишина. Мое выступление произвело на всех эффект неожиданно разорвавшегося снаряда. Я видел удивленные, восторженные, сочувствующие и ненавидящие глаза сидевших в зале коммунистов. Такого выступления явно никто не ожидал. Тогда я наивно верил, что Устав КПСС дает право каждому коммунисту свободно излагать свою точку зрения, критиковать любого коммуниста, независимо от его служебного положения… Но то был Устав. В жизни же все оказалось намного проще и в то же время гораздо сложнее и страшнее. Пауза затянулась. Ведущий собрания предложил обсудить мое выступление, но желающих сделать это не оказалось.

Встал командующий армией.

— Все мы сейчас выслушали молодого коммуниста. Скажу честно, выступление неожиданное, необычное и, на мой взгляд, заслуживающее самого пристального внимания к поднятой проблеме. Судя по реакции, делаю вывод, что данное выступление не всем пришлось по душе. Мы подумаем над приведенными фактами и сделаем определенные выводы. Кого нужно, того поправим. Но я убедительно хочу предостеречь некоторых должностных лиц от попыток дальнейшего преследования за критику, желания каким-то образом свести личные счеты со старшим лейтенантом. Я бы очень не хотел, чтобы у офицера после сегодняшнего собрания появились искусственные сложности в службе. Я обещаю тем, кто это попытается сделать, большие неприятности. Ну, а вы, товарищ старший лейтенант, работайте в том же духе и запомните, что за роту вы отвечаете вместе с командиром, послаблений не будет. Будет помощь, но и большой спрос. Я знаю о ваших успехах, но на сегодня этого уже мало. Еще раз изучите приказ министра обороны на новый учебный год. В нем все расписано: кому и чем заниматься. Ну, а если вдруг почувствуете к себе явно предвзятое отношение со стороны тех, о ком вы говорили сегодня на собрании, проинформируйте секретаря партийной комиссии или начальника политического отдела. В обиду мы вас не дадим.

Объявили перерыв. Меня отпустили с собрания, и я ушел в расположение роты. Провел вечернюю поверку. Было уже поздно, но домой не уходил. Внутренний голос подсказывал, что сегодняшний разговор должен иметь свое продолжение, и я не ошибся. Позвонил полковник Марченко и вызвал к себе в кабинет. Не сказал, а будто процедил сквозь зубы:

— Товарищ старший лейтенант, почему у вас в автопарке наряд плохо службу несет?

— Разберусь, товарищ полковник, недостатки устраню немедленно. Разрешите узнать их? — спросил я у начальника оперативного отдела армии.

А сам стоял и все отчетливее понимал глупость своего положения. Ведь следуя по вызову в кабинет к полковнику, я обзвонил все точки, где личный состав нес службу, в том числе и автопарк, и уточнил, что никто их из штаба не проверял. Я понимал, что нанесенная мною обида в адрес начальника штаба армии требовала отмщения. Схема была очень проста: действуя в точном соответствии с Уставом, насобирать против меня как можно больше недостатков по службе, в организации учебно-воспитательного процесса, обвешать взысканиями и показать всем — кто есть кто. Тем самым наглядно и во всеуслышание продемонстрировать: имел ли я вообще моральное право критиковать вышестоящею начальника, у которого такой широкий круг служебных обязанностей, авторитет, почет и уважение, если я сам ничего не значу, даже в масштабе отдельной роты. Еще лучше было бы для них, если бы я вдруг сорвался, нагрубил, допустил изъяны в личном поведении, моральном облике. Тогда бы уж точно никто не стал за меня заступаться.

— Товарищ старший лейтенант, за слабую воспитательную работу с личным составом суточного наряда я объявляю вам выговор!

На следующее утро я пришел к подъему личного состава, обошел все объекты, проверил службу суточного наряда. Выявил и добился немедленного устранения недостатков и, довольный проделанной работой, вернулся в расположение роты. Раздался телефонный звонок, и снова я в кабинете полковника Марченко.

— Замполит, — с какой-то ядовитой издевкой и пренебрежением в голосе произнес он, — я тебя вчера предупреждал о слабой работе с личным составом суточного наряда?

— Так точно, предупреждали, — ответил я.

— Видишь, предупреждал. Только ты почему-то выводов никаких не делаешь. Ну, ладно, это твое дело. За игнорирование распоряжения вышестоящего командования объявляю тебе строгий выговор!

— Товарищ полковник, я с утра обошел все объекты, везде порядок, кажется, все нормально.

— Когда кажется, то крестятся, — перебил он меня. — А ты еще и наглец, оказывается! Я, полковник, объясняю ему, что и где плохо, а он мне еще не верит! Да, распустился ты, однако, слишком разговорчивым стал. Или что, почувствовал поддержку политотдела? Ну-ну, смотри в дураках не останься. Правда, это дело не мое, но все же. Плохо одно — это когда неоперившийся еще старший лейтенант начинает игнорировать полковника и даже замахиваться на генерала. Но ничего, мы это быстро поправим! Ротный когда из отпуска выходит?

— Через неделю.

— Срочно отправляй к нему посыльного. Передай приказ, чтобы с завтрашнего утра выходил на службу. Отпуск догуляет потом. А то, чувствую, ты роту за это время разложишь окончательно. Столько труда мы всем управлением вложили в нее, чтобы сделать ее боеспособной, а ты своим балабольством труд всего коллектива Управления штаба армии пустил насмарку. И откуда только берутся такие офицеры?

— Товарищ полковник, несколько дней назад вы в этом же кабинете говорили совсем по-другому, даже хвалили, объявили благодарность. Неужели я не понимаю, в чем дело? Я же на собрании сказал все правильно. Ведь получается, что командование роты как бы на втором плане, а сама рота — подопытное подразделение начальника штаба. Зачем подменять командный состав роты и действовать через голову? Начальник штаба, ратуя за строгое исполнение общевоинских уставов, зачастую сам их нарушает. Мы тоже хотим, чтобы с нами считались. Мы для того сюда и назначены.

Полковник выслушал мою сбивчивую речь, немного помолчал, потом сказал:

— Замполит, прав ты или нет, не тебе это обсуждать. Не дорос ты еще до зрелого понимания правоты, однако скажу тебе честно, по-мужски: ты теперь здесь долго не продержишься. Нам такие «умники» не нужны. Так что готовь чемоданы и потихонечку пакуй свои вещички. Ты свободен!

Я вышел из кабинета. В коридоре штаба меня уже поджидал старший лейтенант Василий Буценко, порученец Начальника политического отдела армии.

— Пойдем к «шефу».

— Ну, что, замполит, не любят большие начальники партийную критику? — улыбаясь, спросил меня начальник политического отдела армии, полковник Махов, когда мы с Василием вошли в его кабинет. — Скажу честно, мне очень понравилась твоя принципиальная точка зрения. Чтобы сказать такое, нужна большая уверенность в правоте и определенная доля мужества. Ты не спасовал, не побоялся, и это очень хорошо. Некоторая реакция на результат твоего выступления в офицерском коллективе управления армии уже есть. Посмотрим, как дальше будут развиваться события. Однако скажу тебе: ты еще молод и многих жизненных ситуаций не понимаешь, поэтому я ориентирую тебя, что все трудности и последствия твоего выступления еще впереди. Конечно, в обиду мы тебя не дадим, но и ты должен служить так, чтобы самому не давать никому повода разговаривать с тобой, как с нашкодившим котом. Контролируй каждый свой шаг, поступок, подходи к себе более самокритично и принципиально. Главные козыри в твоей дальнейшей деятельности — это принципиальность, честность и незапятнанность репутации. Выстоишь, значит, ты победил. Сорвешься, дашь повод к грязным разговорам — проиграл. И тогда никто не сможет тебе помочь, даже я. Так что думай, анализируй и работай. Ты уже в курсе, что твоя фамилия в проекте приказа командующего округом на выдвижение на вышестоящую должность? Жаль расставаться с хорошим, толковым офицером, но что поделаешь. Была бы моя воля, я оставил тебя в нашей армии, но такой возможности на сегодня у нас нет, а ждать, задерживать тебя — ни к чему. Твое выступление еще раз показало, что я сделал правильное решение и не ошибся в тебе. И еще запомни: своим выступлением ты посягнул на незыблемый авторитет руководителя большого ранга, и он тебе этого не простит. Ты только начинаешь свой путь офицера-политработника. Это очень нужная и сложная профессия. Именно мы, политработники, в первую очередь не позволяем нарушать закон должностным лицам, а поэтому многие нас за это не любят, даже ненавидят. На их злопыхательства и происки нужно реагировать адекватно: их надо заставлять считаться с законами и мнением других, более порядочных и честных людей. Что это такое, ты уже частично испытал на себе, испытаешь и еще. Но запомни: несправедливость, неудачи, поражение на каком-то отдельном этапе идеологической борьбы не дают нам права опускать руки, идти на поводу у тех, кто временно оказался сильнее тебя. Поражения учат, закаляют. Конечно, лучше было бы, чтобы не было у нас таких конфликтов, но уж, если они случаются, надо идти до победного конца. Идеология компромиссов не приемлет. Я думаю, что в данном конфликте ты получишь хороший жизненный урок, и он во многом поможет тебе в дальнейшей службе и жизни в целом. Не падай духом! А весь этот спектакль мы скоро остановим, и каждый артист в нем получит по заслугам. Мне хочется посмотреть, на что они еще способны и как глубоко зайдут в своих амбициях. Ведь командующий предупредил всех и каждого конкретно за подобные действия. Видимо, не все это правильно поняли. Ничего, поправим! Информируй меня ежедневно о развитии событий. Не падай духом, в обиду я тебя не дам, расправляться с политработниками не позволю никому.

Вечером я снова был в кабинете полковника Марченко. И опять выслушивал несправедливые обвинения, грубость и придирки. Молчал. Сдерживал себя, чтобы не сорваться, не нагрубить. Выйдя из кабинета, снова встретил Василия Буценко. Он расспрашивал меня о разговоре с Марченко, подбадривал. На душе было скверно.

— Какая справедливость, принципиальность? — вновь и вновь корил я себя. — Критиковать, ругать и наказывать можно таких, как я, мелких сошек, а не таких, как Панкратов. Какой же я дурак! Замахнулся на генеральские лампасы. Да, начальник штаба — коммунист, но только по должности, а не по убеждению. Партийность ему нужна как меч, как щит, чтобы кого-то прижать, наказать, голову отсечь, прикрыться партийным билетом, если нужно. Он всегда останется генералом, и слушать в свой адрес критику, пусть и партийную, тем более от какого-то старшего лейтенанта, — себя не уважать. Прав был начальник политотдела: нервы мне еще помотают порядочно.

За эти несколько дней я уже хорошо осознал, в какую грязную историю влип. В скрытой драке больших чинов друг с другом я оказался простой марионеткой. Конечно, я говорил по убеждению, говорил то, что действительно волновало нас с командиром роты, надеялся своим выступлением снять проблему, хотел как лучше, но получилось совсем наоборот.

Невольно я оказался между служебным молотом и наковальней. В роли молота выступал Панкратов со всем его подчиненным аппаратом, устойчиво сложившейся системой беспрекословного подчинения и многим тем, чего понять мне пока было не дано. Последний разговор с начальником политического отдела немного обнадеживал, но не очень. Полковник Махов прибыл в армию совсем недавно. Как в руководителе, в нем чувствовалась твердая хватка, принципиальность, честность, порядочность, но он был в сложившейся структуре человеком новым, со стороны, да и по своему служебному положению они с начальником штаба стоят рядом. Захочет ли он портить служебные, личные отношения с генерал-майором Панкратовым, причем из-за какого-то замполита роты? Ему тоже скоро получать «генерала», а поэтому — нужен ли ему этот затянувшийся конфликт?

Радовало то, что я должен скоро уехать.

— Получу новое назначение, уеду к новому месту. Хорошо было бы попасть в другую армию, чтобы не видеть больше ни Панкратова, ни Марченко, ни других их холуев. Теперь, после всего этого, я точно буду умнее.

На служебных совещаниях, случайных встречах на территории штаба и городка начальник штаба общался со мною подчеркнуто вежливо, корректно. Он будто говорил с неодушевленным предметом. Глядел на меня и не видел, словно смотрел в пустоту. Это было неприятно, нервы мои были на пределе. Я понимал, что так долго продолжаться не может, что конфликт должен как-то разрядиться. Утешал себя надеждой, что все будет хорошо.

Наконец я получил команду: подготовить командировочное удостоверение сроком на трое суток и убыть в политуправление Ленинградского военного округа.

«Кажется, у этой нехорошей истории наметился счастливый конец», — радостно и облегченно подумал я.

В тот же день я был в кабинете у полковника Кондрашова.

— Готов к беседе и перемене места службы? — спросил он меня.

— Готов.

— Ну, вот и хорошо!

Он задал мне несколько контрольных вопросов по руководящим документам, дал напутственные советы, пожелал успеха. Уже на следующий день я должен был убыть в Ленинград.

Утром Василий Буценко сказал мне, что командующий и член Военного совета армии срочно убыли в штаб военного округа. Причина столь неожиданного вызова пока неизвестна.

— Ты сегодня едешь? — спросил он меня. — Возможно, что там и увидишься с начальником. Желаю успехов и удачной поездки!

В хлопотах, заботах день пролетел быстро. Уже собрался идти домой, готовиться к поездке, как вдруг неожиданно раздался телефонный звонок.

— Ну, что, готов? — вновь услышал я в трубке голос полковника Кондрашова.

— Так точно! — бодро и радостно ответил я ему.

— Зайди ко мне.

Почувствовав в его голосе какую-то тревогу и недосказанность, заволновался.

— Садись, — сказал он мне, когда я вошел в его кабинет.

Помолчал, очевидно, собираясь с мыслями, потом сказал то, что я уже знал от Буценко, что командующий с начальником политического отдела армии неожиданно убыли в Ленинград. А потом добавил то, чего я не ожидал услышать.

— Сегодня нами получена разнарядка из штаба военного округа, согласно которой большая партия военнослужащих срочной службы, офицеров и прапорщиков подлежит срочному откомандированию в распоряжение командующего Ленинградским военным округом. Разнарядка уже пошла в войска, и начальник штаба армии приказал твою фамилию включить персонально в список офицеров-политработников ротного звена. Так что с сегодняшнего дня ты исключаешься из списков личного состава армии и вечерним поездом убываешь в Политуправление военного округа. Сам понимаешь, что это совсем другая командировка и другое предназначение. Поэтому тебе необходимо в оставшееся время переоформить документы, сдать имущество, оружие, рассчитаться и убыть. Это пока все содержится в тайне, но я скажу тебе, что все события связаны с обострением международной обстановки на Среднем Востоке, а точнее — в Афганистане. Я понимаю, что, используя сложившуюся ситуацию, отсутствие командующего и начальника политического отдела, начальник штаба армии очень удачно свел с тобой счеты. Я понимаю это, но ничем помочь не могу. Приказ есть приказ, и его нужно выполнять. Если в оставшееся время командующий или член Военного совета выйдут на связь, я доложу им о принятом в отношении тебя решении. Думаю, что они отменят его, и это будет справедливо. Ну а пока… Мне очень обидно за все случившееся, но, поверь, я бессилен тебе чем-либо помочь.

Я молча вышел в коридор. «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день»!

Из своего кабинета набрал рабочий телефон жены, сказал, что произошло. Вместо ответа услышал короткие гудки. Положил трубку. Сразу же раздался телефонный звонок. Звонила Люба Демьянова, наша общая знакомая, работающая вместе с женой.

— Гена, что случилось? — спросила она меня.

— Еду в командировку, — как можно бодрее ответил я.

— Поздравляю, но почему твоей жене стало плохо?

— Потому что я еду уже в другую командировку. Я еду в Афганистан!

На улице было уже темно, когда я на служебном автомобиле подъехал к дому. В квартире меня ждали друзья по подъезду. У двери стоял приготовленный женой так называемый «тревожный» чемодан. Настроение у всех было подавленное. Присели за стол, распили бутылку шампанского, я поцеловал жену, дочь, попрощался с друзьями и вышел. Все это заняло не больше часа. Я не знал, что ждет меня впереди, но в одном был уверен: раз в это дело вмешался начальник штаба армии, то ничего хорошего уже не будет. Неизвестность настораживала и пугала.

Да, все так удачно складывалось: за два года чуть не дослужился до замполита батальона. Впереди маячила майорская должность, академия. Каких-то суток не хватило до осуществления заветной мечты. Все было так реально.

«Будь проклят тот день, когда я выступил на партийном собрании, — вновь и вновь корил я себя. — Да, ловко меня „кинули“, так ловко, что и обидеться даже не на кого. А вообще, по большому счету, я сам дурак. Надо было свою голову на плечах иметь, а не слушать других, — невесело рассуждал я под монотонный стук вагонных колес. — Хотя по-другому и не могло быть — это же армия, с ее беспрекословным и обязательным подчинением вышестоящему начальству. Ну, откажись я выступить на собрании, что было бы тогда? На мне бы поставили крест другие должностные лица, например член Военного совета, а это ничуть не легче, возможно, что еще хуже! Где же я сделал ошибку?» — снова и снова анализировал я события последних недель.

Был уверен, что поступил правильно, так, как подсказывали мне мои личные убеждения и совесть. Но почему же тогда все дальше и дальше от дома, от семьи уносит меня этот неуютный ночной холодный поезд? И почему так пусто и горько на душе?

Согласно полученному командировочному предписанию я прибыл в поселок Каменка Выборгского района Ленинградской области. Встретил там много знакомых офицеров по прежней службе в Печенге. Мы пытались узнать у приезжающих и местной военной администрации, по какому поводу нас здесь собирают, но все пожимали плечами и ничего не говорили. Стали анализировать причины, по которым каждый из нас мог оказаться здесь. Выяснилось, что кто-то не сработался со своим командиром, другой засиделся на должности и вдруг в одночасье стал бесперспективным, кто-то имел дисциплинарные проступки и неснятые взыскания. Кто-то пытался убедить себя и нас, что отправлен на повышение, а значит, что все будет хорошо. Но не верилось в эти глупые сказки о повышении. Что такое «повышение», я уже испытал на себе. Лично я понял, что все мои знакомые по различным причинам и мотивам оказались ненужными в своих воинских частях и их, так же как и меня, под благовидным предлогом «кинули» сюда. Одним словом, нас всех прогнали от себя наши командиры и начальники. Все чаще вспоминал разговор с полковником Кондрашовым, который назвал причину столь стремительного развития событий. Не верилось!

Афганистан… Про ту страну мы фактически ничего тогда еще не знали. В печати, по телевидению сообщали, что 27 апреля 1978 года там совершилась революция, и антинародные силы пытаются потопить ее в крови.

«Ну и что? Это их внутреннее дело, и кто за что воюет, пускай разбираются сами. Нас это не касается, у нас своих проблем хватает», — примерно так рассуждали тогда многие из нас.

«Афганистан? Да ну, бред какой-то!» — думали мы, краем уха услышав возможную причину нашего сбора здесь, в незнакомом воинском городке.

Но кто-то где-то уже запустил тяжелую и послушную исполнительскую машину, и завертелись, закрутились винтики-колесики огромного страшного и невидимого механизма. Десятки, сотни тысяч людей оказались вовлеченными в, казалось бы, не касающиеся их события. А ведь мы всегда были уверены, что Великая Отечественная — это последняя война для советских людей, что мощь наших Вооруженных Сил, наш непререкаемый авторитет в мире — достаточный аргумент и надежный гарант стабильности во всех регионах земного шара. Никто тогда и предположить не мог, что наше спокойствие может быть когда-нибудь нарушено.

Военнослужащие в Каменку все прибывали и прибывали: одиночками, мелкими и более крупными подразделениями, группами, из внутренних округов страны и даже из групп советских войск, находящихся за границей.

Наконец офицеров собрали в актовом зале. Перед нами выступил генерал. Он сказал, что слухи о направлении нас в Афганистан беспочвенны и даже в какой-то мере и провокационны. А собрали нас здесь всех для участия в крупномасштабных учениях под кодовым названием «Маневры-80», что все мы будем принимать участие в реальном перемещении войск, в соответствии с замыслом предполагаемых учений. После этого нас всех вернут в свои воинские части, откуда мы сюда прибыли.

— Какое «вернут», если нас уже исключили со списков частей!

На генерала со всех сторон посыпались вопросы, на которые он ничего конкретного и вразумительного ответить не мог.

— Вопросы прекратить! Соблюдать дисциплину среди личного состава вновь сформированных подразделений! Пресекать всякие панические слухи! О негативных настроениях и высказываниях немедленно докладывать по инстанции! — требовал он от собравшихся, но его слова тонули в общем гвалте десятков человек.

Красные от напряжения лица генерала и его окружения, явная неподготовленность к беседе с офицерским составом — все это лишь усилило наше предположение об отправке именно туда — в Афганистан.

После этого нас по очереди приглашали в кабинеты, где после короткой беседы задавали один и тот же вопрос: «Готовы ли вы служить там, куда вас пошлет Родина?»

— Так точно! — заученно отвечали практически все, не желая вникать в суть задаваемого вопроса, понимая, что все это бесполезно и никто ничего не скажет и не сделает, даже если ты скажешь по-другому.

Правда, были и такие, которые не хотели, не могли ехать в неизвестность по уважительной, на их взгляд, причине. Таких офицеров выслушивали, ругали их командиров за то, что не направили другого, более подходящего, обещали помочь, но никто уже с этим заявителем не разбирался. Шло спешное формирование Ограниченного контингента Советских войск для отправки в Афганистан. Он комплектовался из военнослужащих частей, в соответствии с ранее направленными туда разнарядками. Сроки были сжатые. Командиры приказ выполнили. О качестве отбора думали не все. А поэтому возвращать кого-то в часть, учитывая заявления или жалобы на уважительные причины, никто не собирался. Индивидуальные беседы проходили чисто формально. Тех, кто их проводил, не волновали людские судьбы и проблемы. Заведенный механизм раскручивался так стремительно, что тормозить его никто не собирался, да и не посмел бы. Был приказ, определены сроки!

Как-то, уже после войны, я спросил одного знакомого офицера, служившего тогда в Группе Советских войск в Германии, как они выполняли в части приказ об отправке и по какому принципу отбирали военнослужащих.

— По принципу ненужности, — чистосердечно признался мне он. — Нужно было, к примеру, направить снайпера, вызывали с кочегарки солдата, который за весь период своей службы ничего, кроме лопаты и ложки, в руках не держал, и спрашивали: «Ты кто?»

Солдат, подумав, отвечал: «Кочегар».

«Ну сколько раз тебе говорить, солдат, что ты снайпер, к тому же — отличник боевой и политической подготовки. Понял? Так кто ты?»

Солдат снова думал и говорил: «Кочегар».

«Чурка, вот кто ты! Ну, ладно, иди, отмывай свою грязь, поедешь в командировку. Будешь служить снайпером в хорошем месте. Послужишь немного, возможно, что и отпуск заработаешь. В отпуск хочешь? Если спросят: сколько раз ты стрелял из винтовки, говори, что много. Понял? Так, кто ты теперь? — И, не дождавшись ответа: — Ладно, иди, собирайся!.. Неужели скоро избавимся от этих „чурок“, а, замполит? Сил уже нет с ними, бестолковыми, работать! — И командир батальона удовлетворенно потирал руки. — Ну, кто там следующий по списку? Мамедов, заходи»!

Много таких «мамедовых», «чурок», «кинутых» оказалось в первом составе Ограниченного контингента Советских войск в Афганистане, на плечи которого легла основная и самая главная тяжесть выполнения поставленной задачи — переход от мирного состояния к ведению активных боевых действий.

После бесед офицеры были временно закреплены в соответствии с занимаемыми должностями за подразделениями. 14 января 1980 года в 15 часов по местному времени весь прибывший личный состав построили на плацу. Нам вновь говорили об участии в крупномасштабных учениях, о высокой ответственности, необходимости поддерживать высокую воинскую дисциплину, инструктировали по мерам безопасности на период выполнения I этапа учений, произносили напутственные речи. Потом был отдан приказ: в пешем порядке совершить марш по маршруту «воинский городок — железнодорожная станция „Кирилловское“».

До станции шли очень долго, хотя расстояние до нее было всего километров 14–15. Проселочная дорога, с выбоинами, кочками, проходила через лес. Скользко. Никто не сказал, сколько придется идти. Шли и шли. Солдаты матюгались. Кто-то пытался передохнуть, но останавливаться было нельзя. Командиры с руганью поторапливали отставших и шли дальше. Вот и станция погрузки. На путях железнодорожный состав. Снова построение. Объявлен порядок размещения по вагонам. Получили горячую пищу, матрасы, постельное белье, заняли свои места в плацкартных вагонах. Вскоре состав тронулся. Эшелон шел без остановок — ему везде был зеленый свет. Прошли Орехово-Зуево, Куйбышев, Актюбинск, Ташкент. В Ташкенте было тепло. К вагону сразу же подошли несколько торговцев: «Манты! Вкусные манты!» — предлагали они нам свой товар. Пропустив вперед солдат, я подал деньги и тоже взял вкусно пахнущую еду. Не отдав сдачу, холеный розовощекий продавец отошел от вагона. Возмутившись его наглостью, тем более что сумма сдачи была немаленькой по тем временам, я окликнул его.

— Командир, зачем тебе деньги? — удивился он. — Ты хоть знаешь, куда ты едешь, а? — И, помахав на прощание рукой, не спеша пошел дальше.

Поезд набирал скорость.

После Ташкента вновь остановились на какой-то маленькой станции. Окна в вагонах были закрыты на запоры, солдатам запрещено было выходить даже в тамбур. Я с несколькими офицерами вышел на перрон подышать свежим воздухом. Нас сразу окружила толпа плачущих женщин. Они спрашивали, нет ли в нашем вагоне их сыновей, называли фамилии, места, где раньше они служили, и, получив отрицательный ответ, бежали дальше. Вечерело. По небу ползли темные облака. Картина напоминала кадры из военной кинохроники — на всех путях стояли составы с техникой, вооружением, вагоны с людьми, из окон которых выглядывали солдаты, а офицеры мелкими группами стояли у вагонов.

В Кушку прибыли ночью. Солдат отправили в казармы, офицеров вызвали в штаб на собеседование. С политработниками беседовал заместитель начальника политического отдела местной дивизии. Вопросы были однотипны: сколько лет, какое военное училище и когда закончил, как аттестован. Мы стояли перед подполковником вчетвером. Старший лейтенант Владимир Григорьев закончил Свердловское военно-политическое танково-артиллерийское училище, служебный стаж у него был больше моего. Мы со старшим лейтенантом Владимиром Пученковым закончили в один год одно училище. Лейтенант Олег Соболев был тоже выпускником Новосибирского военно-политического училища, но был гораздо моложе нас по возрасту и выслуге лет.

Выслушав наши ответы на поставленные вопросы, подполковник присел на скамейку, вновь полистал наши личные дела, потом внимательно поглядел на нас, помолчал, видимо, обдумывая свое решение, и, указав на меня пальцем, сказал:

— Вы назначаетесь заместителем командира второго мотострелкового батальона по политической части, а вы, — и он назвал фамилии стоящих политработников, — замполитами рот в этот же батальон. Даю вам минут пятнадцать на сборы. Времени нет. Ваш батальон готов к отправке, не хватает только вас.

Забрав свои узлы из матрасовок, в которых находилось наше постельное белье и личные вещи, мы сели в служебный «уазик» заместителя начальника политотдела, и он повез нас к советско-афганской границе, контрольно-пропускной пункт которой находился совсем недалеко.

Я видел, как сник Владимир Григорьев, ведь у него было больше шансов получить вышестоящую должность; расстроился, хоть и не подавал виду, Владимир Пученков. Конечно, я сочувствовал им, но в душе радовался, что на этот раз судьба оказалась ко мне более благосклонной.

Вся прилегающая к границе местность была заполнена боевой техникой, воинскими подразделениями. Колонна батальона стояла перед шлагбаумом КПП в полной готовности к движению. Заместитель начальника политического отдела дивизии подошел к колонне, переговорил о чем-то с высоким, крепкого телосложения офицером, потом подозвал нас.

— Знакомьтесь, это капитан Николай Рыбальченко, начальник штаба вашего батальона. Он знает, что делать, и по ходу введет вас в курс дела. Желаю вам всем успехов в службе на новом месте. — И, попрощавшись за руку, пошел вдоль колонны.

— А ты говорил: «Дальше Кушки не пошлют, меньше взвода не дадут!» — с сарказмом говорил недалеко стоящий лейтенант такому же офицеру. — Еще как послали, и даже не спросили, хочу я этого или нет.

Раздалась команда: «По машинам!» Заработали двигатели.

— Ну что, Кушка, прощай! Никогда не думал, что увижу тебя вообще, а особенно такой!

Через несколько минут мы колонной перешли границу и оказались на территории сопредельного с нашей страной государства. По календарю: 21 января 1980 года, 10 часов московского времени.

Казалось, граница разделяла не только государства, но и века. По афганскому календарю солнечной Хиджры в стране шел 1359 год.

То, что мы увидели, действительно соответствовало этому летоисчислению. Глиняные, словно вросшие в землю, маленькие домики-избушки, без привычных для нас печных труб, высоких крыш, деревянных палисадников и больших окон. Крестьяне, обрабатывающие земельные участки деревянными сохами с помощью буйволов, осликов, коров. Поражали люди с какими-то серыми, изможденными, неулыбчивыми лицами, а вокруг не подлежащая описанию убогость и нищета. Было холодно. Кое-где уже лежал снег. Солдаты кутались в шинели и бушлаты. Местные жители ходили в легкой одежде, состоящей в основном из рубахи с безрукавкой-жилеткой, шаровар из тонкого материала и чалмы на голове. Обуты — на босую ногу резиновые галоши или легкие сандалии. Многие были даже босиком. Бегали детишки, некоторые вообще без обуви и штанишек. Женщин не было видно.

Афганцы стояли вдоль дороги, протягивая в нашу сторону руки с нанизанными на пальцах цепочками, брелоками, какой-то бижутерией. Что-то кричали нам, очевидно, выпрашивая или предлагая на обмен и продажу свой товар. То в одном, то в другом месте стояли наши советские военные автомобили, БТРы или танки, возле которых местные жители с солдатами вовсю вели торг. Продавалось все, что имелось в это время в машине или под рукой, причем практически за бесценок. Мы пресекали эти сделки, отгоняя афганцев от колонны, ругая солдат, но останавливаться у каждой машины не было времени и возможности.

Дорога, по которой шла колонна, была выложена из железобетонных плит. Автомобильная и бронетанковая техника советских частей шла в одном направлении: в глубь страны. Встречные афганцы, водители автомобилей съезжали на обочину, уступая нам дорогу. Сначала колонны частей шли компактно, соблюдая установленную дистанцию, но потом этот порядок нарушился. Ровная местность переходила в гористую. Шли по перевалам. С одной стороны — высокие скалы, с другой — глубокие пропасти. Чувствовали себя немного неуютно, тем более убедившись, что многие водители не имеют достаточных навыков в управлении техникой.

Прошли город Герат. Узкие улочки. Перекресток, через который мы проходили, был так мал, что, пропуская через него конную повозку или мотороллер, регулировщик отходил в сторону, освобождая им проезжую часть. Улицы были рассчитаны на одностороннее движение. Шли осторожно, то и дело останавливая колонну и пропуская через дорогу пешеходов. Они спокойно ступали на проезжую часть, словно не замечая нашу технику. Иногда движение останавливал требовательный жест регулировщика и его пронзительный свисток. Было заметно, что преимуществом у него пользовались свои граждане, а не иностранная колонна. Для него мы были чужими. Слева и справа возле домов сидели жители города. Детишки приветливо махали нам руками, что-то выкрикивая, взрослые хмуро глядели на нас, о чем-то переговариваясь между собой. Иногда кто-нибудь из них поднимал вверх руку, словно в приветствии, но лица при этом все равно были неулыбчивыми, застывшими, словно в маске.

Было уже темно и очень поздно, когда мы прибыли в указанный район. В долине меж гор горели несколько костров, вокруг которых стояли люди в армейских телогрейках, шинелях, многие с обильной щетиной на лице. При нашем появлении они начали приветливо размахивать руками, оружием, восторженно кричать. В некоторых местах взмыли в небо огненные трассы автоматных очередей.

Это были так называемые партизаны, то есть военнослужащие запаса. В связи с известными уже событиями и до ввода и прибытия регулярных воинских частей они были срочно призваны на военные сборы. На пунктах приема личного состава их переодели, вручили оружие и на приписанном к военкоматам государственном автотранспорте ввели из приграничных районов и областей в Афганистан. Надо сказать, что за это время они натерпелись страху и услышали, как свистят пули над головой.

Один офицер, бывший с «партизанами» с самого начала их прибытия, рассказывал, как с усмешками принимали они предупреждения своих командиров о бдительности, осторожности, необходимости беречь свое военное имущество, ходить всегда парами и только с оружием. Однако никто и ни во что не верил. Но через несколько дней после их прибытия в район местные басмачи небольшим конным отрядом, поднявшись на одну из окружающих долину гор, обстреляли из стрелкового оружия расположение партизан. Что тут началось?! Некоторые нерадивые военнослужащие, растеряв или распродав свое имущество, при первых же выстрелах врага начали срывать с голов своих сослуживцев стальные каски. Командир роты говорил, что был свидетелем сцены, когда два солидных по возрасту партизана, не обращая внимания на стрельбу, катались в пыли, пытаясь поделить одну каску.

— Отдай, — кричал тот, что был без нее. — Тебе она зачем? Отдай!

Он пытался сорвать с головы второго заветную каску, но хозяин крепко держал ее обеими руками и не отдавал. Свистели пули, и любая из них могла оборвать жизнь дерущихся, но они забыли об этом. Животный страх парализовал их мышление, волю, заставил забыть о чести, порядочности и даже человечности. Зациклившись на том, что без защиты головы можно погибнуть, что без нее опасно, потеряв человеческий облик, они готовы были на самое подлое, лишь бы спасти свою жизнь.

И вот, наконец, и на их счастье, мы пришли им на замену.

Начальник штаба завел нас в палатку. Тускло горела керосиновая лампа «летучая мышь». В палатке было сильно накурено, пахло потом, грязью и необустроенностью. За деревянным столом сидели несколько человек, играли в карты. На одном из них поверх спортивного костюма был наброшен на плечи армейский бушлат с майорскими погонами. Капитан Рыбальченко доложил ему о благополучном прибытии колонны и указал на нас.

— Командир батальона майор Пархомюк Александр Николаевич, — представился он нам, встав из-за стола.

Выслушав рапорта о назначении нас на должности, сказал:

— Ладно, завтра поговорим подробнее, а сейчас уже ночь, не до формальностей. Располагайтесь по свободным койкам. Отдыхайте.

— Александр Николаевич, вам жена и детишки посылочку передали, — сказал начальник штаба, поставив на землю большую картонную коробку, перевязанную бельевой веревкой.

— Вы разберитесь сами, что там в ней есть, и выставляйте все на стол — будем кушать, а я пока почитаю письмо, — попросил он одного из офицеров, а сам, подсев ближе к лампе, углубился в чтение.

Заметив, как погрустнело лицо комбата, офицеры забеспокоились.

— Александр Николаевич, какие там новости из нашего Тахта-Базара? — деликатно задал ему вопрос один из сидящих за столом.

— Да не очень радостные, — помолчав, ответил комбат. — После нашего ухода в воинский городок ввели другой полк. Наши семьи оказались никому не нужными. Мало того, вновь прибывшие офицеры и прапорщики ходят по квартирам и требуют у жен немедленного выселения из занимаемого ими жилья. Многие ведут себя по-хамски, пристают к женщинам, устраивают скандалы, пьянки, дебоши. Новое командование полка уже уволило многих женщин нашей бывшей части с работы. Делается все это бесцеремонно и внаглую. Они в панике, не знают что делать, к кому обращаться за помощью и справедливостью. Одним словом — бардак и безнадега!

Настроение передалось всем офицерам, многие из которых служили вместе с комбатом в одном полку и одном гарнизоне. Разлив водку, чокались алюминиевыми кружками, стаканами. Пили, вспоминая свои семьи, желали Александру Николаевичу и его детям, жене, приславшим этот нужный и своевременный подарок, всего самого доброго. В палатке стояли несколько одно- и двухъярусных солдатских кроватей. Не раздеваясь, я прилег на одну из них. Очень хотелось спать, но сон был каким-то тревожным, тяжелым. В голову лезли разные мысли. Было холодно. За столом все еще сидели, вели разговоры.

— Юра, ты в курсе, что твои партизаны тоже завшивели? — спросил комбат командира роты.

— В курсе, товарищ майор. Только как здесь не завшиветь, если не помыться, не побриться. К тому же они ехали на сборы, как на прогулку: многие ничего с собой не взяли, думали, что их всем обеспечат здесь, другие, пока сюда добирались, распродали все, что можно было, поэтому так и получилось. Хотя я вот, кажется, и моюсь, и бреюсь, и за собой строго слежу, а все равно — полюбуйтесь.

С этими словами он запустил руку под поясной ремень, пошарил там рукой и, вынув ее, раскрыл ладонь для общего обозрения.

— Ничего себе! — раздался удивленный голос.

Из любопытства я тоже подошел к столу. Офицеры рассматривали что-то маленькое, бело-серенькое, наподобие жучка.

— Это бельевая вошь, — пояснил ротный. Потом вновь сунул руку и опять достал такую же.

Я был шокирован. По меркам службы в Союзе командира подразделения за вшей у солдат давно привлекли бы к строгой дисциплинарной, а то и партийной ответственности. Там бы это событие расценивалось на уровне чрезвычайного происшествия. А здесь все как-то спокойно, буднично и как бы между прочим. И комбат не ругал ротного, и разговор тут же переключился на другую тему. Застолье продолжалось, и словно не было только что увиденных кровососущих паразитов, с которыми мы, как показало время, не расставались весь период службы в той стране.

Я не знал, как я должен был вести себя в данной ситуации. По должности я обязан был хотя бы упрекнуть ротного, посовестить его, но не молчать. А я смолчал. За какой-то час-другой пребывания в палатке я понял одно: что жить и работать теми методами, к которым мы привыкли в Союзе, нельзя, что здесь все по-другому. Как? Я пока не знал. Наверное, исходя из встречи и разговоров с офицерами, поведения самого командира батальона. При знакомстве он произвел на меня впечатление думающего, требовательного и порядочного человека. Сначала я, как негатив, отметил тот факт, что комбат запросто предложил всем распить привезенные ему несколько бутылок водки. Однако в ходе застолья, да в дальнейшем, убедился, что даже за столом офицеры относились к майору Пархомюку уважительно, с положенной долей офицерского такта и воспитания. И с кем бы по должности и воинскому званию мы ни встречались в будущем за столом, никому не давалось права злоупотреблять этим фактом. Комбата уважали, но никто и никогда не пытался спекульнуть на этом, делая себе из этого какую-то выгоду или послабление по службе. Во всем и всегда была мера. Но тогда, в темной и грязной палатке, я не стал делать поспешных выводов.

«Утро вечера мудренее», — сказал я сам себе, накрылся бушлатом и крепко уснул. Утром провожали партизан в Союз.

— Товарищи офицеры, разрешите к вам обратиться!

К нам подошел пожилой солдат из партизан.

— Объясните, пожалуйста, кто такой Амин, я в том смысле: кто он — друг или враг? Когда нас призывали на сборы, то говорили, что он друг Советского Союза, и именно по его просьбе наши войска вводятся в Афганистан. Но когда мы стояли у контрольно-пропускного пункта для перехода через границу, по радио передали, что Амин — это агент ЦРУ, что он враг нашей страны. Как это понять?

Мы, дополняя довольно скудные знания друг друга, начали объяснять солдату то, что сами читали в газетах и слышали по радио, пока нас везли сюда. Что действительно Амин был сподвижником и другом Тараки — основателя Народно-демократической партии Афганистана, ее Генерального секретаря, и это дало ему возможность пробиться к власти. Затем он сначала просто изолировал Тараки от общества, а потом и физически уничтожил его. Поэтому он — предатель интересов афганской революции, убийца, а значит, и враг.

— Понятно, товарищ солдат?

— Не совсем. И все-таки я думаю, как же за такое короткое время он вдруг стал агентом ЦРУ? Такого же не может быть?

Честно говоря, мы сами еще не были в курсе нюансов политической борьбы, происходящей в стране пребывания, — события развивались так стремительно, что мы просто не успевали за ними следить, да у нас и возможности такой не было. Поэтому философствовать с солдатом и показывать свое незнание по данной проблеме ни у кого из нас не было желания.

— Товарищ солдат, а кто вам еще говорил, что Амин — враг?

— Комбат.

— Ну а комбату вы верите?

— Конечно, верю, но все-таки мне непонятно, — начал он снова развивать свою мысль.

— Ну а если верите, то нечего время попусту тратить, — прервал солдата командир роты. — Домой приедете, сами во всем разберетесь. А сейчас идите, готовьтесь к построению.

— Ну, дела — Тараки, Амин, Бабрак, так и язык можно с непривычки сломать, — произнес Владимир Пученков. — Как будем выживать в таких пещерных условиях, а, товарищи офицеры? Ну и занесла нелегкая! Эх, сейчас бы в родной гарнизон, на берег теплого моря! Не жизнь была, а сказка. А здесь даже воды нормальной нет для питья, — закончил он с горечью, поболтав пустой солдатской фляжкой.

Осмотрелись. Вокруг были горы. Ветер гнал по земле верблюжью колючку, швыряя в лица серую холодную пыль. Даже солнце светило не так, как на Родине. Все какое-то мрачное, безжизненное и непривычное. Ни кусточка, ни травинки, будто кадры из фантастического фильма о жизни на другой планете. Утро не радовало.

— Товарищи офицеры, всем на построение! — подал команду комбат.

И мы пошли на импровизированный плац — утоптанную множеством солдатских сапог поляну.

— Николай, — спросил я Рыбальченко, — где мы хоть находимся?

— Самый ближайший от нас кишлак Адраскан, — сказал он, хотя нам, приехавшим ночью, это ни о чем не говорило.

Ко мне подошел майор, представился замполитом полка и сказал, чтобы я выступил на митинге.

— О чем говорить? — спросил я его.

— Не маленький, по ходу разберешься.

Командир полка майор Солтанов и другие выступающие благодарили приписников за добросовестное выполнение ими своих обязанностей, желали счастливого возвращения на Родину. Я пожелал тем, кто остается, выдержки, терпимости и оптимизма при исполнении своих служебных обязанностей в таких трудных бытовых и климатических условиях. Каждому отъезжающему вручались стандартные, красочно оформленные типографским способом грамоты:

«Уважаемый товарищ! Вы были призваны на войсковые специальные учебные сборы, в ходе которых участвовали в выполнении задания Советского Правительства по оказанию помощи афганскому народу в его борьбе против внешних враждебных сил в связи с просьбой правительства ДРА. Выполняя эту интернациональную миссию, Вы проявили политическую зрелость, глубокое понимание своего воинского долга и с достоинством пронесли высокое звание советского воина, воина-интернационалиста.

Своей дисциплинированностью, ревностным отношением к служебным обязанностям Вы обеспечили поддержание высокой боевой готовности подразделения и части, образцово выполнили поставленные перед Вами задачи.

За добросовестное выполнение воинского долга на войсковых специальных учебных сборах объявляю Вам благодарность и желаю крепкого здоровья, личного счастья, больших успехов в труде по претворению в жизнь решений XXV съезда КПСС, дальнейшему укреплению экономического и оборонного могущества нашей великой социалистической Родины».

Приказ № 15

17 января 1980 г.

г. Москва

Министр Обороны СССР, Маршал Советского Союза Д. Ф. Устинов

Лица пожилых людей светились неописуемой радостью, когда они получали из рук своих командиров эти листки. Огорчало то, что на них не было оттиска соответствующей печати. После построения и до самой отправки многие ходили за своими командирами и просили поставить на грамоту полковую печать. И только когда кто-то из находчивых офицеров сказал, что печати им поставят в военкомате по возвращении к месту проживания, они успокоились. Уезжали домой, бережно пряча дорогие листки во внутренние карманы одежды, поближе к сердцу.

Офицеры полка, провожавшие их до границы, рассказывали, какой тщательной проверке подверглись все при переходе границы. Пограничники тщательно проверяли и изымали все, что было приобретено партизанами в Афганистане: брелочки, цепочки, фонарики и прочие вещи. Все было изъято как контрабандный товар. Для тех же, кто был там, все эти вещи были памятью о пребывании за границей. Стоили они по тем временам копейки, но шуму из-за них на границе было много.

Приписники убыли, а мы остались. Первоначальными задачами командиров подразделений и полка в целом были: проведение доукомплектования подразделений до полного штата, получение недостающей техники и вооружения, имущества, изучение прибывающего личного состава, развертывание партийно-политической работы и другие. Технику, оружие, боеприпасы получали в Кушке. Однажды мне была поставлена задача: убыть в Кушку старшим группы офицеров батальона для получения техники и вооружения на минометную батарею. Попутно передали солдата-узбека, которого необходимо было сдать в военную прокуратуру Кушкинского гарнизона. Против солдата было возбуждено уголовное дело по факту мужеложства.

Всю дорогу, сидя в кузове «ГАЗ-66», он пел песни. На очередном коротком привале я попытался поговорить с солдатом. Сказал, что он совершил гнусный, недостойный настоящего мужчины поступок, что этим он опозорил себя, свою фамилию, родителей. Что ему плакать нужно, а не распевать песни.

— Товарищ старший лейтенант, — перебил меня солдат, — о каком долге вы говорите? Кому я и что должен? Ничего и никому, только своим родителям за то, что они меня родили и вырастили. Вот ради них я и не буду здесь служить. Пройдет время, они меня поймут и еще рады будут, что я так поступил, что я живой остался. Неужели вы не поняли, зачем мы сюда прибыли? Ведь нас пригнали на войну. Да, меня, возможно, и посадят, а возможно, и нет, но в любом случае я через год-другой буду дома. Останетесь ли вы живыми и вернетесь ли домой, никому и ничего не известно.

Я внимательно посмотрел на солдата: маленького роста, какой-то весь зачуханный, грязный, неопрятный. Не верилось, что такой невзрачный на вид, худой, как тростинка, мог что-то совершить с более крепким и сильным сослуживцем. Да и чушь порет какую-то непонятную, точно ненормальный.

Но прошли годы, а я отчетливо помню того солдата и наш разговор, будто это все было только вчера. Тогда я его не понял, как и фразу того продавца на перроне ташкентского вокзала: «Командир, зачем тебе деньги? Ты знаешь, куда ты едешь, а?»

Даже мы, офицеры, не знали тогда еще толком о нашем предназначении на чужой территории. Никто из нас не мог себе и представить, что ждет нас впереди, а этот солдат и многие другие, через какие-то свои каналы связи, возможно, что и каким-то чутьем уже знали, предвидели и искали способы, чтобы уйти от этой войны, уйти даже таким позорным способом. А может, это был их единственный реальный шанс избежать кровавой бойни?

Все чаще и чаще среди личного состава, офицеров и прапорщиков можно было услышать разговоры, что ввели нас в Афганистан обманным путем. Сначала сочиняли небылицы об участии в учениях «Маневры-80», а когда мы уже оказались здесь, стали говорить о том, что мы пришли сюда по просьбе законного афганского правительства выполнять интернациональный долг, оказывать афганскому народу помощь в строительстве развитого социализма. Мы верили в эту почетную миссию и ничуть не сомневались в правильности решения своего правительства, потому что были людьми того, своего времени, когда вера в идею и приказ не могли подвергаться даже сомнению, и уж тем более — неисполнению. К тому же мы были военными, а приказ в армии, согласно всем законам и уставам, должен быть выполнен беспрекословно, точно и в срок.

Непонятно было только одно: если мы пришли сюда законно и с благородной целью, то почему тогда все это делалось как-то тайком, скрыто? Что-то здесь было не так.

Через недели две после отправки «партизан» в Союз наш мотострелковый полк в полном составе на штатной боевой технике совершил марш через всю страну и вышел к южному городу страны Кандагару. Город проходили ночью. Не было ярких огней уличных фонарей и светящихся окон. Кое-где, в основном у перекрестков улиц, горели костры, вокруг которых суетились солдаты афганской армии. Были они в каком-то непривычном для нас обмундировании, с советскими автоматами ППШ, знакомыми нам по кинофильмам военных времен. Многие кутались в цветастые женские платки, пледы и суконные одеяла, наброшенные поверх военной одежды. Черные лица в темноте, при отблеске пламени костров, вносили в увиденное элементы настороженности и какой-то нереальности.

— Можно на аборигенов посмотреть? — попросил сержант командира батальона, вылезая из люка бронетранспортера.

Я и сам смотрел на афганцев, как на представителей какой-то невиданной ранее цивилизации. Мы знали, что в Афганистане феодальный строй, что здесь все не так, как у нас, но продолжали удивляться увиденному и размышлять: как можно в такой нищей стране построить развитой социализм? Это сколько же нужно вложить денег, чтобы добиться хоть малейшего результата. А ведь в нашей стране своих нерешенных проблем хватает…

Пройдя километров 15–20, встали на ночлег. Стали на местности рассредоточивать технику, проверять личный состав, оружие, как вдруг из включенного кем-то транзисторного радиоприемника раздался голос диктора зарубежной радиостанции. Он сообщал, что в город Кандагар вошел советский мотострелковый полк. Назывались фамилии некоторых командиров подразделений, бортовые номера БТРов, танков. Мы, что называется, офонарели. Ничего себе оперативность? Когда же они успели нас так быстро рассекретить? — удивлялись мы.

Но все было очень просто: мы недооценили этих «папуасов». Удивлялись, видя сидящих вдоль дороги людей, бросающих в подол рубах камешки или перебирающих костяшки четок. А оказалось, что каждый брошенный в подол камешек или передвинутая на шнуре четка означали определенную единицу техники. В общении с нашими солдатами-мусульманами на остановках, в торговых сделках местные жители выспрашивали у наших воинов все, что их интересовало. А те и выбалтывали, забыв о требованиях командиров по вопросам бдительности и неразглашения военной тайны и служебной информации. Мы не знали тогда, что к вводу войск в Афганистан было уже приковано внимание всей мировой общественности, что любая добытая информация о советских подразделениях на чужой территории была очень важна и ценна. Зарубежные разведки и средства массовой информации старались вовсю. Для нас было проблемой наладить устойчивую радиосвязь в подразделении, а мощь зарубежных средств связи позволяла им делать то, о чем мы только могли мечтать. Пример тому — это оперативное сообщение о нас. Мы только вошли в город, а мир уже узнал об этом. Было о чем поразмыслить…

Утром на построении личного состава командир полка майор Солтанов, указав на насыпь бывшей дороги, проходившей с одной стороны лагеря, сказал:

— По нужде ходить туда! Все передвижения, даже по лагерю, только с оружием и не менее чем по двое человек вместе. Одиночное хождение запрещаю! Обозначаю границы расположения полка. Самостоятельный выход военнослужащих за пределы указанной территории будет расцениваться мною как самовольная отлучка, со всеми вытекающими последствиями. Любые контакты с местными жителями запрещаю! Мы находимся в особых условиях, как дальше будут развиваться события, я пока ничего конкретно вам не могу сказать. Но, судя даже по тому ландшафту, который нас окружает, скажу, что всем нам придется очень тяжело. Легче будет солдатам — выходцам из Средней Азии: они привычны к таким условиям. Ну а остальным придется привыкать. Лучшего нет и, по всей видимости, уже не будет. Со временем обустроимся, поэтому станет легче, а сейчас будем заниматься разбивкой палаточного городка. Командирам подразделений к исходу дня сдать в штаб списки личного состава, ознакомленного под роспись о доведении мною приказа об ответственности за воинские преступления, обеспечить неукоснительное выполнение всеми военнослужащими отданных мною распоряжений. Обеспечить постоянный контроль за каждым военнослужащим. Проверять личный состав столько, сколько нужно для того, чтобы не потерять кого-нибудь и не заниматься потом его поиском. Каждый командир подразделения лично отвечает за своих подчиненных. Ответственность высокая, и спрос будет таким же.

Потом поставил задачу на разбивку и благоустройство лагеря. Солдаты под руководством офицеров и прапорщиков делали разметку, ставили палатки для жилья, разворачивали пункты хозяйственного довольствия (ПХД). Для работы не хватало элементарного: лопат, гвоздей, досок. Многие палатки были разукомплектованы. Расчищая места для их установки, натыкались на скопления змей. Было страшно и противно. Бытовая неустроенность первых дней и месяцев была очень велика и негативно сказывалась на настроении и работоспособности людей. Не было даже керосиновых ламп для освещения палаток, не хватало печек для обогрева, дров, питьевой воды, продуктов питания, хлеба и многого другого. Привыкшие к нормальным человеческим условиям жизни у себя в стране, в Афганистане мы столкнулись со многими такими проблемами, о которых раньше и не задумывались, например с педикулезом. Избавиться от проклятых вшей не было никакой возможности. Одежду необходимо было регулярно кипятить, но не хватало воды даже для питья. На развернутый по штату военного времени полк в несколько тысяч человек была всего-навсего одна старая водовозка, которая часто ломалась и не могла обеспечить потребность личного состава в воде. Поэтому ее потребление было ограничено. Специальные резиновые емкости объемом в три и пять кубических метров находились на ПХД. Они заполнялись водой и охранялись вооруженным часовым. На батальон выделялась одна такая емкость. Иногда удавалось прокипятить свою одежду. Несколько дней испытывал непривычное ощущение покоя, но потом все повторялось снова. Внутренние швы одежды блестели от скопления вшей. Они были в матрасах, постельном белье, армейских бушлатах, шинелях. И как бы мы ни боролись с ними, одолеть их не смогли. Они были нашими постоянными спутниками на протяжении всего времени нахождения в Афганистане.

Не хватало котелков, ложек, кружек. Для получения пищи на ПХД солдаты часто использовали цинки из-под боеприпасов, консервные банки. Иногда на несколько человек была всего одна ложка. Солдаты сидели на земле, расположившись кружком, посередине стоял котелок или другое приспособление вместо него с едой. Кушали, передавая по кругу ложку. У многих военнослужащих не было бритвенных принадлежностей, ручек, бумаги, конвертов. Офицеры помогали чем могли, но… Можно было помочь одному, двум, но не десяткам, которые в этом нуждались.

Однажды, зайдя за насыпь, я увидел голого солдата. Он сидел на земле и с остервенением царапал свое тело. Дикие от невыносимой вшивости, боли и унижения, его глаза с мольбой смотрели на меня. Вокруг, насколько можно было окинуть взглядом, валялись выброшенные предметы военного обмундирования. Здесь же лежала одежда самого воина. Она была во вшах. Он то выковыривал их со складок, то снова начинал царапать себя. Его тело было в кровавых полосах. Казалось, еще секунда и он вскочит и побежит куда глаза глядят. Только бежать ему, да и всем нам было некуда… Хорошо было бы в горячую баньку, попариться, помыться с мылом, на худой конец, хотя бы в речку. Но не было рядом ни бани, ни речки, а был песок, даже и не песок, а какая-то серая сыпучая земля. Хотелось от беспомощности кричать, топать ногами, стрелять из автомата, кого-то бить по морде за все то, что здесь происходило! Только все это было из области нашей советской военной фантастики.

Солдаты довольно долго верили нам, что скоро будет лучше, но пришло время, когда призывы к стойкости и терпимости стали пустым звуком.

Нельзя сказать, что в части ничего не делалось по улучшению условий жизни. Делалось много, но возможности командования и тыловых служб полка в тех условиях были весьма ограничены. Купить недостающие предметы, имущество, продукты у местного населения не разрешалось, да и не было на это средств, а поставки из Союза осуществлялись очень медленно. Кроме того, колонны, доставляющие нам все необходимое, постоянно подвергались вооруженному нападению со стороны душманов. Мы, офицеры, понимали, что для обеспечения всех частей 40-й армии всем необходимым нужно определенное время, что это очень длительная и трудоемкая задача, поэтому и терпели. Но многие солдаты этого не понимали, да и не хотели понимать. Нам была поставлена задача: учитывая сложное экономическое и политическое положение в стране, не прибегать к материальной помощи афганцев, обходиться во всем своими силами. Напротив, по возможности, оказывать местному населению помощь, тем самым подтверждая не на словах, а на деле, что мы пришли не грабить страну и ее жителей, а дать им все, что есть у нас, дать им счастливую, спокойную и богатую жизнь, как у нас в стране. Ну а то, что у нас пока не все хорошо, это временные трудности. К слову сказать, наша часть стояла рядом с линией электропередачи, но мы не имели права подключиться к ней и провести в палатки электричество. Поэтому все два года службы пользовались для освещения палаток, ПХД, как правило, керосиновыми лампами.

Пищу готовили в полевых солдатских кухнях. Много прошло времени, пока повара приспособились к ним. Все мечтали о вкусной, сытной пище, но даже та, которую готовили, постоянно выдавалась с задержками, была безвкусной и однообразной. Готовили в основном картофельное пюре — «клейстер», как метко обзывали солдаты это блюдо. Пюре-концентрат при правильном соблюдении технологии приготовления должно было быть вкусным. Но никто из поваров, сколько бы ни пытался, ни разу его не приготовил так, как было нужно. Получалась серая и невкусная жидкая масса. Когда в это блюдо добавлялись консервы, солдаты вылавливали кусочки рыбы или мяса, съедали их, а «клейстер» вываливали в ямы.

Офицеры и прапорщики питались из одного котла с солдатами. Через некоторое время многие стали жаловаться на боли в желудке, усталость, недомогание. Появились сначала единичные, а затем и частые случаи заболевания военнослужащих гепатитом, брюшным тифом, малярией и другими болезнями, о которых у себя в стране мы даже и не слышали. Первоначально больных гепатитом, после излечения в госпитале, оставляли дослуживать в Союзе. Но стали известны факты, когда здоровые солдаты покупали у заболевших гепатитом солдат их мочу. Порция стоила 25 чеков. Ее пили, чтобы тоже заболеть и вырваться из Афганистана. Шли на все, лишь бы избежать настоящих и будущих трудностей и остаться живыми. Медики проводили беседы с личным составом, разъясняли, что гепатит в дальнейшем обязательно отразится на их потенции, что лучше соблюдать личную гигиену и не болеть. Но больных меньше не становилось. Каждый день военно-транспортный самолет поднимался с Кандагарского аэродрома, унося в Союз десятки больных. Все они улетали с чувством радости от возможности хоть на какое-то время передохнуть от боевых действий, просто пожить в человеческих условиях. И, несмотря на то что теперь после болезни солдат и сержантов возвращали снова в Афганистан, госпиталь был для многих некоторой счастливой отдушиной в той кошмарной жизни. О последствиях заболевания тогда не думали, больше думали о том, что, возможно, этот незапланированный «отпуск по болезни» сохранит жизнь. Ведь на войне секунды решали судьбу. Никому не хотелось погибать. Каждый мечтал о возвращении домой.

С первых дней нахождения в Афганистане мы, политработники, стали планировать и проводить партийно-политическую работу — политинформации, беседы, политзанятия. Тематика их была однотипна: наше присутствие в стране пребывания по просьбе афганского правительства; традиции и обычаи коренного населения; правила поведения советских военнослужащих за рубежом. Подсобного справочного материала не было, газет тоже. В радиоприемниках давно пришли в негодность батарейки. Мы находились в каком-то информационном вакууме и очень неуютно чувствовали себя перед десятками вопрошающих глаз. Честно говоря, солдат меньше всего волновала большая политика, каждый день они задавали одни и те же вопросы: когда будут хорошо кормить, когда улучшатся бытовые условия?

Мы вновь и вновь говорили солдатам о временных трудностях, о необходимости стойко переносить все тяготы воинской службы, но проходили недели, месяцы, а трудностей меньше не становилось. Поставленные вопросы не решались так, как хотелось бы, поэтому нам самим надоедало быть в роли глупых попугаев.

Полевой хлебозавод, который развернули тыловые службы полка, длительное время не мог освоить выпечку хлеба. Булки получались плоскими, как кирпичи, черными, как солдатские сапоги. На батальон в несколько сот человек в день выдавался десяток-другой таких «кирпичей», вот и все. Ни о каких нормах довольствия, предусмотренных приказом Министра обороны СССР, не могло быть и речи. Солдаты постоянно выражали недовольство, часто напоминали, что, когда их направляли сюда, то обещали отменное питание, гарантировали спецпайки. Высокие должностные лица им все бессовестно врали, но нам от этого легче не становилось.

Однажды, когда недовольство личного состава было особенно велико, я взял булку обуглившегося хлеба и пошел к замполиту полка, майору Лукьяненко. Глядя в осунувшееся лицо, покрасневшие от усталости глаза Василия Дмитриевича, рассказал ему о положении дел в батальоне, недовольствах личного состава. В подтверждение сказанного протянул прогоревшую насквозь буханку хлеба. Он молча взял две черные половинки, потом отшвырнул их в угол палатки и сказал мне:

— Замполит, пошел ты со своим личным составом подальше! Иди и объясняй солдатам, что прибыли мы не на курорт. Тех, кто обещал им сгущенку, белый хлеб и прочие деликатесы, рядом нет. И я, и ты, и все мы едим одну и ту же баланду, нравится она или нет, и другой в ближайшее время не будет. Так что, кто не может ее есть, пусть не ест и умирает с голоду. Уговаривать никто никого не собирается. Ты понял меня?

— Да я-то понял, товарищ майор. И абсолютное большинство солдат понимает это, но в каждом подразделении есть такие, которые это не хотят даже слушать, не говоря уж о большем. Им объясняй, не объясняй — все бесполезно. Они, как подстрекатели: клич бросили и спрятались за спины других. А самое неприятное и страшное, что солдаты днем и ночью с оружием, и, не дай бог, у кого «крыша поедет», что тогда делать?

— Ты меня что, за советскую власть агитируешь? Не надо. Я знаю, что нужно делать. И мы с командиром ежедневно докладываем о положении дел и в штаб военного округа, и в Москву. Все все знают и что-то решают, только эти возможности весьма ограничены. Ведь наш полк не единственный в армии, и у всех проблемы. Ты кто по должности?

— Заместитель командира батальона по политической части.

— Видишь, целый заместитель командира батальона, к тому же по политической части. Должность получил, вот и думай, что делать в масштабе своего батальона. Вас там, офицеров управления батальона, больше чем до фига: комбат, ты, начальник штаба, его заместитель, зампотех, в подразделениях тоже полный штат, вот и работайте. А уж если у кого, как ты говоришь, «крыша поедет», то вы с комбатом с должности слетите сразу же. Так что вам и все карты в руки. Каких людей нам дали, с такими и нужно работать. Если кому-то что-то непонятно, то читайте Устав, там все написано, что нужно делать, когда возникают трудности. Напоминаю, что их нужно преодолевать. Вот и преодолевайте! И ни на кого особо не надейтесь, только на себя! Организовывайте работу так, как учили в военном училище, только с учетом местных условий службы. Понял? Не справитесь, ну, что ж, слышал поговорку — свято место пусто не бывает? Вот и думай! У нас нет права на раскачку и ссылок на объективные трудности. С людьми надо работать предметно, конкретно, а не разводить антимонию. Ну, и на всякий случай скажу: ты вот о солдатах беспокоишься, и это хорошо. А кто о нас, прапорщиках и офицерах, побеспокоится? Я вот недавно только свою язву немного подлечил, а меня сюда направили, и никто не спросил, как у меня со здоровьем, могу ли я служить в таких условиях. Отправили, и точка. И таких офицеров очень много. У каждого свои нерешенные проблемы. То, что мы сегодня имеем, это пока еще только цветочки. Скоро начнется самое главное, и это будет похуже черного хлеба и солдатских недовольств. Так что с солдатами, да и некоторыми офицерами и прапорщиками тоже, вам с комбатом особо сюсюкаться не надо. Мы все здесь в одинаковых условиях. Понял?!

Сделав вид, что понял, выдержав небольшую тактическую паузу, я снова спросил майора о том, какая перспектива службы ожидает офицерский состав здесь, сколько мы будем служить и правда ли, что здесь планируется создание военной группировки, вроде Группы советских войск в Германии, и служить нам придется, как и там — 5 лет?

— Будет вам группа войск, все будет! — Потом как-то уклончиво добавил: — Ладно, иди. У меня много работы. Ну а насчет нашего разговора подумай и сделай правильные выводы. Соберите офицеров, организуйте партийное собрание, поговорите. Нужно будет, скажи, я приду, выступлю с докладом о положении дел, предстоящих задачах. Ситуацию в полку, подразделениях нужно менять, и делать это нужно всем сообща, не кивая на управление полка, мол, пускай они думают и решают. Решать будем все вместе. Короче, не откладывая в дальний ящик, в 18 часов я приду на собрание, готовь его. Все, ты свободен!

Разговор на партийном собрании был тяжелым. Коммунисты возмущались ситуацией, в которой мы все оказались, сравнивая ее с поговоркой про кошку, которая бросила котят. И это было так. Прошел месяц нашего пребывания в Афганистане, а мы еще не имели своего почтового адреса и передавали о себе весточки домой через офицеров, командированных в Союз. Не были решены также вопросы о нашем денежном содержании, о статусе пребывания в этой стране. Командиры рот, взводов возмущались, что солдаты ходят в рваном обмундировании и нет возможности его привести в порядок, что нет банно-прачечного пункта, постоянные перебои со снабжением продуктами, что выдают в основном крупы, которые солдаты уже не хотят есть, ежедневный «клейстер»… Перечень недостатков был большой. Когда все высказались, замполит ответил на все вопросы. Это было первое такое серьезное партийное собрание в этой стране (кроме организационного). Оно разительно отличалось от тех, которые мы проводили в Союзе. На нем не было словоблудия, высокопарных общих слов. Разговор носил конкретный и предметный характер.

Прошел еще месяц, второй. Почти ежедневно в часть прибывали какие-то комиссии: из штаба армии, военного округа, Москвы, самые известные и авторитетные. Правда, когда они уезжали, улучшения не наблюдались, хотя председатель каждой из них внимательно выслушивал наши жалобы, предложения, записывал их, обещал, что уж он-то обязательно решит их в Москве, но по-прежнему ничего не менялось.

Как-то на подведении итогов работы очередной такой комиссии из Министерства обороны СССР я в присутствии всех офицеров части, собранных по этому поводу, выразил мысль о бесполезности подачи жалоб и предложений с нашей стороны, сказав, что результатов от этого как не было, так и нет. Что стоит ли тогда приезжать к нам, тратить на командировки большие деньги, если никто ничего не может изменить. Приезжий генерал-майор выразил неудовольствие по поводу моих слов, напомнив, что в их годы они были намного скромнее и выдержаннее. И, несмотря на мою невоспитанность, он все сделает, чтобы доказать таким, как я, офицерам, что он хозяин своего слова! После проведенного мероприятия начальник тогда уже политического отдела подполковник Плиев подозвал меня к себе.

— Синельников, ты что, самый умный? Или думаешь, что мы бездельники и за дураков здесь сидим или что этот приезжий «дядя» будет тебе что-то решать в Москве? Как бы не так! Они не за этим сюда приезжают, а поэтому ты впредь сиди с умной физиономией и не задавай наивных вопросов, и чтобы из вашего батальона не было таких же правдоискателей. Сидите, слушайте, записывайте сказанное и помалкивайте. Сколько бы здесь их, проверяющих и контролирующих, ни было, решать все наши проблемы будем мы, а не они. Ты закон курятника знаешь? А если знаешь, сиди на своей жердочке и не вякай и никогда не прыгай через голову начальника, а то ненароком свою потеряешь! Усек? — И пошел на выход из палатки, с вечно недовольной, какой-то брезгливой гримасой на лице.

К сожалению, в данной ситуации он оказался прав. На следующий день мы видели, как члены комиссии заносили в самолет аккуратно упакованные коробки с бакшишом-подарками и командование части прощалось с ними у трапа самолета.

— Ну, а ты говоришь, что они на работу прилетели, — увидев меня, сказал Плиев. — Видел, сколько они «заработали»? То-то!

Он сел в машину и уехал в палаточный городок. Вопросов больше приезжающим я уже не задавал и на всю жизнь запомнил тот разговор о курятнике и своем месте в нем. Менялись жизненные ситуации, времена, командиры и начальники, главы страны, люди, но не менялся закон. Курятник в нашей стране, он и есть курятник.

При формировании части обнаружилось, что солдат и сержантов почему-то набралось сверх положенного штата. Было принято решение: лишних людей вернуть в Союз. Этих заштатных военнослужащих временно свели в одно самостоятельное подразделение и стали ждать приказа сверху на их отправку. В него, конечно же, вошли те военнослужащие, которые уже проявили себя с негативной стороны и кого командиры не хотели видеть в своих подразделениях. Ожидая прибытия самолета и желая приобрести в местных дуканах (торговых лавках, магазинах) дефицитные вещи, некоторые военнослужащие из этого подразделения стали воровать продукты, имущество для продажи его афганцам. Их не волновало то, что питание в части и так скудное, что это все подло и мерзко. У них была своя цель, для реализации которой они шли на все. Однажды командир части проводил служебное совещание. Вдруг вечернюю тишину разорвали автоматные очереди. Вскочив с мест, все бросились в сторону расположения десантно-штурмового батальона. Подбежав, увидели, что недалеко от пункта хозяйственного довольствия батальона сидели человек 20 солдат из числа тех, кто должен был уже завтра убыть из части. Рядом в пыли валялись разорванные коробки с сахаром, консервами, хлебом. Вокруг сидящих на земле стояли несколько солдат-десантников, которые, увидев, как воры в открытую начали грабить пункт хозяйственного довольствия батальона и растаскивать продукты, пытаясь пресечь беспорядок, открыли огонь из автоматов под ноги негодяев. Ненависть и презрение в глазах десантников говорили сами за себя. Не сомневаюсь, что, опоздай мы на некоторое время, ребята применили бы по своим ровесникам, бывшим сослуживцам, оружие на поражение.

Только немного мы обустроились, как вдруг, а это произошло 2 марта 1980 года, ночью пошел сильный дождь, единственный за все время нашего пребывания в Афганистане. Казалось, не дождь, а водопад обрушил на нас потоки воды. Даже местные жители потом говорили, что не помнят такого сильного ливня. Словно сама природа выражала нам свое недовольство. Когда утром рассвело, мы с ужасом увидели последствия стихии: поваленные набок палатки, занесенные песком и грязью матрасы, постельное белье, личные вещи солдат и офицеров. В лужах валялись парадные офицерские рубашки, мундиры, фуражки. Все пришло в негодность. Стали подсчитывать потери. Они оказались ощутимыми.

Для того чтобы списать с учета пришедшее в негодность или утерянное имущество, нужен был приказ, основу которого составляли материалы служебного расследования — письменные показания, объяснения очевидцев порчи или пропажи имущества. Помню объяснительную записку одного солдата-водителя: «Ночью лил сильный дождь. Когда я вылез из БТРа, то увидел, как потоком воды смыло и унесло лежавшие на броне — домкрат, буксировочный трос, шлемофон, лопату, лом, ремонтные ключи, кувалду, канистры из-под топлива».

Афганистан многих должностных лиц спас от уголовной ответственности за хищение государственного и военного имущества в особо крупных размерах. Когда начался ввод войск и формирование частей, многие командиры подразделений, получая в Кушке на складах технику и вооружение, расписывались в ведомостях, накладных и других документах за якобы полученное ими имущество, которого они даже и в глаза не видели, так как его не было в наличии. Кто-то пытался спорить, кто-то подписывал молча все, что нужно, тем самым беря ответственность за недостачу на себя и покрывая проворовавшихся начальников складов или служб. Потом был многокилометровый марш, в ходе которого часть полученного имущества продавалась, обменивалась, терялась. В соответствии с существующим порядком, часть его можно было списать, но эта часть была слишком мала, а потери велики. Стихия помогла «спрятать концы в воду» в самом прямом смысле. И тогда поплыли в бурных потоках воды ломы, кувалды и все то, что и плыть уже не могло, так как его давно не было в наличии. На стихию списали все, к чему она не имела никакого отношения.

Мартовский дождь вошел в историю части еще и тем, что он явился поводом акции доброй воли советских военнослужащих к местному населению. После ливня на построении замполит полка майор Лукьяненко предложил всему личному составу: в целях укрепления дружбы и взаимопонимания с жителями провинции, а также учитывая очень бедственное положение крестьян, передать им в дар продукты из расчета: одна сутодача продовольственного пайка каждого военнослужащего части. В то время не было микрофонов и усиливающей аппаратуры, и когда он говорил, его слышали только стоящие в первых рядах. В заключение своего обращения к военнослужащим он спросил:

— Итак, кто согласен с моим предложением о безвозмездной передаче продуктов питания местному населению, прошу сделать вперед три шага.

Первые шеренги военнослужащих нехотя шагнули вперед, основная же масса солдат осталась на своих местах.

— Эй, вы куда? — спрашивали они уже шагнувших, не разобрав в чем дело.

— Слушать надо. Шагай вперед, потом разберешься, — поторапливали, а где и подталкивали командиры своих подчиненных, которые не понимали, чего от них хотят.

Таким образом, единогласно была поддержана инициатива выступающего передать населению продукты: 350 кг муки, 200 кг сахара, 150 кг крупы рисовой, 1500 кг крупы перловой, 100 кг соли, 200 кг мяса консервированного, 100 кг каши консервированной, 10 кг чая, 17 кг молока сгущенного, 300 пачек спичек. Учитывая, что мы сами испытывали нехватку продуктов питания, передача такого количества и ассортимента продовольствия, изъятого даже из месячной нормы, была поистине актом «доброй воли».

Загрузив продукты и имущество, предназначенное для передачи, подразделение отправилось в один из ближайших кишлаков. В этом подразделении находились корреспонденты государственной информационной программы «Время», ради которой и разыгрывался весь этот спектакль. Собранные по такому случаю на центральной улице кишлака, местные жители внимательно слушали выступление представителя афганского армейского корпуса, наших солдат и офицеров, которые говорили о братстве, дружбе, помощи и интернациональном долге. После этого крестьянам было предложено подходить и бесплатно брать продукты и имущество. Но никто даже не тронулся с места.

— Почему они не берут? — удивленно спрашивали солдаты друг друга.

— Они говорят, что Аллах не дал им на это разрешение, — пояснил нам солдат-переводчик, — а поэтому они не нуждаются в этом.

Дело принимало непредвиденный и нежелательный оборот. Тогда снова заговорил афганский офицер. При разговоре с жителями он то и дело протягивал свои руки то к небу, то в сторону нашего подразделения. Мужчины стали медленно, с какой-то неохотой подходить к автомобилям, где шла раздача. Детишки с интересом рассматривали этикетки на банках, коробках, о чем-то расспрашивали солдат. Наши военнослужащие-узбеки, таджики что-то объясняли им, русские же, приветливо и радушно улыбаясь, пожимали плечами, отрицательно мотали головами, выражая этим непонимание вопросов. Кинокамера выхватывала тот или иной наиболее подходящий и интересный эпизод встречи. Все шло своим чередом.

Но остались за кадром события, которые развернулись после нашего ухода из кишлака. Душманы, в том числе и из стоявших в общей толпе местных жителей, присутствовавших на нашей встрече, жестоко наказали тех крестьян, которые, поддавшись на уговоры, а возможно, и из-за бедности, все-таки взяли продукты, топливо и имущество. Затем духи собрали все, что мы передали афганцам, погрузили в свои машины и увезли к себе в отряд. Таким образом, сами того не ведая, мы оказали существенную помощь своим врагам. Но это уже никого не интересовало.

С первых дней пребывания на чужой территории сначала до офицеров, а затем и всего личного состава части стали доводить информацию об активизации боевых действий душманов против подразделений Ограниченного контингента Советских войск в Афганистане (ОКСВА). Первыми в открытый бой с моджахедами вступили десантные подразделения как наиболее подготовленные и слаженные. В борьбе с неверными, то есть с нами, поражали изощренность и жестокость, с какой действовали басмачи. Практиковались случаи, когда они зарывались в ямы, норы, пропуская пешее советское подразделение через себя, а затем, выбравшись наружу, расстреливали его сзади. Окружали и уничтожали мелкие и более крупные подразделения, экипажи бронеобъектов, отставшие от колонн машины. Сдирали скальпы с голов, рубили тела на мелкие кусочки, насаживали пленных на колья, всячески истязали. Совершая все это, они фотографирована процесс казни и, для устрашения наших солдат, подбрасывали к воинским частям фотографии и другие вещественные доказательства своей священной и непримиримой борьбы. С пленными практиковалась 48-часовая последовательная пытка — сначала отрубали или отрезали один палец на руке, затем — другой, и так все десять. Потом то же проделывали с пальцами ног. Затем отрезали уши, выкалывали глаза, отрубали куски конечностей, отрезали половые органы и засовывали их пленному в рот.

Рассказывали, что в Кушке продавцом в магазине работала молодая женщина. Ее плененного мужа душманы так же пытали. Они содрали с него живьем кожу, срезали с тела полоски мяса, затем забили до смерти. Услышав о муках своего мужа, она стала абсолютно седой. И когда через некоторое время в тот магазин зашел житель Афганистана, приехавший в Кушку за товаром, увидев его, женщина потеряла сознание.

Доподлинно известен факт попытки склонить к предательству двух пленных солдат. Когда уговоры, угрозы, физическое воздействие не получили должного эффекта, одному солдату отрезали голову и на глазах второго стали жарить ее на сковороде. На сильном огне мышцы лица стали сокращаться, голова, словно ожила: подмигивала глазами, открывала рот, высовывала и вновь прятала язык… Глядевший на все это солдат скончался от разрыва сердца.

Мой первый командир роты по Заполярью, капитан Юрий Волков погиб, тоже попав в руки врагов. Они зверски пытали его, предлагая в обмен на жизнь дать интервью американской радиопрограмме и заклеймить позором свое правительство и страну в развязывании агрессии против афганского народа. Волков не согласился, стойко приняв мученическую смерть. И таких стойких, мужественных военнослужащих нашей 40-й армии в то время было очень много. Конечно, не каждому дано было выдержать такие пытки, а поэтому имеет ли после всего этого кто-нибудь право осуждать в жестокости тех, кто прошел Афганистан и вернулся домой, пусть даже и без видимых физических и моральных отклонений? Каждый из нас пережил то, для чего он не был создан. И не каждому это оказалось под силу — остаться чистым на гребне жизни, находясь в бурном ежедневном потоке лжи, фальши и грязи. Кровь убитых и их прощальные взгляды навсегда остались в наших сердцах и требовали обязательной мести. И мы делали это, обагрив свои руки чужой, но все-таки человеческой кровью. Она навсегда впиталась не только в поры нашей кожи, но и наши души, и от ее пьянящего запаха уже никуда и никогда не деться, даже если ты тщательно вымыл руки с пахучим мылом. Такое нельзя ни смыть, ни забыть.

Помню, какой негативный резонанс вызвало письмо одного солдата, который написал матери письмо: «Мамочка, нас погибло уже очень много! Пишу тебе письмо на сапоге убитого друга. Идет бой! Прощай!» Это письмо каким-то образом попало в руки армейских контрразведчиков и стало предметом активной работы по пресечению передачи любой информации, которая идет вразрез с официальной. В определенных высоких военных инстанциях Министерства обороны страны оно вызвало шоковый эффект и воспринялось как бред больного человека. И в этом нет ничего удивительного, о том, что реально творилось в Афганистане, знали немногие. Абсолютное же большинство советских граждан, веря нашим средствам массовой информации, даже и не догадывалось, что в соседнем с нами государстве умело зажженный и выпущенный кем-то язычок пламени все стремительнее превращается во всепоглощающее неукротимое пламя страшного пожара. Я не знаю, писал ли на самом деле тот солдат письмо на сапоге убитого друга или нет, но я без сомнения допускаю, что такое было возможным. В Афганистане могло быть и случалось всякое. Ту жизнь может понять только тот, кто прожил ее, пройдя горными дорогами и тропами, не скрываясь за чужими спинами и «не отсиживаясь в обозе»…

Однажды в расположение нашей части вошло десантное подразделение. Говорили, что личный состав его принимал участие во взятии дворца Амина. Так это или нет, но офицеры и солдаты нашего полка ходили смотреть на подбитую десантную технику и личный состав, который уже успел повоевать.

— Ребята, неужели воевали? — не веря слухам, спрашивали мы офицеров и солдат-десантников.

Они показывали пробоины в броне боевых машин десанта и поясняли нам:

— Это с гранатомета! Здесь Валера погиб, а здесь ребятам повезло.

— Ну, и как ощущение?

— Нормальное.

Не верилось. Ходили между рядами машин, вновь и вновь рассматривали одни и те же отверстия в броне, беседовали с солдатами. Поражали их глаза: какие-то тоскливо-холодные, словно бездонные, лица с печатью обреченности, пережитого горя, страха и многого того, что разительно отличало их, уже воевавших, от нас, не нюхавших пока еще пороху.

— Страшно? — спросил я капитана.

— Страшно не то, что тебя могут убить, страшно, если ты начнешь об этом думать в бою, тогда — все. Жить захочешь, быстро всему научишься. Не бойтесь, мужики, от своей судьбы никак не уйти. Мы тоже не думали, не гадали, а вот, пришлось же повоевать. Следующие — вы. А куда деваться?

Каждый из нас мысленно соглашался с капитаном-десантником и уже понимал, в какой страшный капкан все мы попали. Никто уже не сомневался в цели нашего истинного нахождения здесь и в том, что война стучится по наши души в окна уже и наших палаток. Она совсем рядом, и скоро наш черед идти под пули.

Часть II

НАЧАЛО

Как только мы вошли на территорию чужого государства, ко мне подошел солдат. Родом он был из Молдавии. У Миши, так звали его, была всего лишь одна проблема: он не хотел служить в Афганистане. Немного заикаясь и жестикулируя, он объяснил мне, что у него дома осталась одинокая мать, и если с ним что случится, она не выдержит такого горя. Я посочувствовал ему, однако разъяснил, что болезнь матери не является основанием для отправки его к другому месту службы. Вот если бы мама была инвалидом, а Миша ее единственным сыном и кормильцем, то вопрос стоял бы совсем по-другому. Его не должны были призывать в армию вообще, ну а если это сделали, то, очевидно, оснований для отсрочки или освобождения от службы у него нет. Миша ушел, но через некоторое время вернулся.

— Меня не должны были призывать, это точно.

— А что, мама у тебя инвалид? Ты же не говорил об этом.

— Наверное, инвалид, она очень часто болеет.

Желая разобраться в данной ситуации и тем самым помочь солдату, я направил письмо в военкомат, откуда Миша призывался, и узнал, что его мать совершенно здорова, да к тому же проживает не одна. То есть, как я и предполагал, никаких оснований для перевода его во внутренний округ Союза не было. Но этот факт не убедил моего подчиненного. Он снова и снова приходил ко мне и озадачивал меня своей очередной просьбой. Я терпеливо объяснял солдату, что он напрасно ходит, но он этого не понимал. Мой день начинался с того, что при выходе утром из палатки я каждый раз натыкался на него, и он «выдавал мне на-гора» очередную сочиненную им легенду, и у нас с ним опять начинался один и тот же разговор. К тому времени у меня уже сложилось твердое убеждение, что Миша не совсем здоров головой. Желая хоть как-то облегчить его службу, я попросил комбата назначить Мишу посыльным при штабе батальона, истопником печки в нашей палатке, охранником, хоть кем, лишь бы он был на наших глазах. Я уже знал, что в подразделении Миша не прижился, и его начали понемногу прижимать, насмехаться и даже унижать. Он был обыкновенным «тюфяком» и даже не мог за себя постоять. Со временем это могло закончиться не очень хорошо. Всем известен был случай морального и физического унижения солдатами-азиатами своего русского сослуживца. Это была трагедия. Так получилось, что в экипаже танка из четырех человек только один оказался славянином. Трое других начали его унижать: сделали из веревок уздечку и стали надевать ее на солдата, принуждать его к беспрекословному выполнению их прихотей. Подонки дошли до того, что если солдат не выполнял их приказы, то они мочились на него, избивали. И никто из командиров, приезжавших с проверкой службы, не поинтересовался, как складываются в маленьком коллективе отношения, почему у солдата на лице синяки и затравленный взгляд? Не выдержав издевательств, солдат расстрелял своих обидчиков из автомата.

Были и другие случаи. Не хотелось, чтобы Миша стал жертвой такого солдатского беспредела. Командир батальона майор Пархомюк пошел навстречу моей просьбе, и Миша стал постоянным посыльным при штабе батальона. Потом я много раз жалел, что ходатайствовал перед комбатом за него. Он часто выводил всех нас из себя своей забывчивостью, неряшливостью, нерасторопностью. Пока шел десяток-другой метров до палатки командира роты, забывал, что нужно было ему передать. Тогда я или командир батальона в порыве гнева говорили ему:

— Все, Миша, иди в свою роту, здесь ты больше не нужен. Будешь ходить в рейды и служить, как служат все остальные солдаты!

Он мертвенно бледнел, заикался и просил не прогонять его. На солдата было жалко смотреть. В порыве страха он готов был выполнить любой приказ, все, только бы его не отправили в бой. Сделав благое дело, мы с комбатом надели на себя хомут, от которого уже не могли избавиться.

— Миша, сколько будет пять прибавить шесть?

Он долго морщил лоб, выходил из палатки, потом возвращался и радостно говорил:

— Двенадцать!

— Миша, иди, хорошо подумай и назови нам правильный ответ!

Он снова уходил и снова отвечал неправильно.

— Да, подобрал ты нам работничка, — укоризненно шутили офицеры управления батальона.

Мне уже самому было неудобно перед ними, только ведь я и подобрал его лишь потому, что это было единственное место, где бы он мог принести хоть какую-то долю пользы. Больше он ни на что не был способен.

— Миша, твои родители, наверное, много в молодости вина пили?

— У нас все его пьют, как квас и воду. Свое домашнее вино очень полезно.

— Вот поэтому ты такой и получился.

Он обижался и выходил из палатки.

Наконец я посоветовал ему, чтобы его мать обратилась с личной просьбой о переводе сына в Союз к министру обороны СССР. Надо сказать, что после ввода наших войск в Афганистан, особенно когда начались боевые действия, Министерство обороны страны было завалено письмами родителей военнослужащих, которые просили направить сыновей в другие места службы. Причины назывались самые невероятные. Помню, в нашу часть пришло письмо из Министерства, в котором дедушка солдата из нашего батальона, участник Великой Отечественной войны, ссылаясь на свои заслуги в прошлом, тоже просил направить внука в Союз. Московская резолюция на письме «Рассмотреть просьбу» была равносильна приказу. Солдата сразу же отправили во внутренний округ, и это был не единичный случай.

— Все, Миша, это твой последний шанс. В полку этот вопрос не решится — желающих уехать отсюда хоть отбавляй. Только если всех, тебе подобных, уберут отсюда, то кто же тогда будет нашу Родину защищать? Поэтому пусть твоя мама пишет министру, просит, а он — решает. Но запомни, если снова будет отказ, ты больше не будешь меня донимать своими просьбами. Договорились?

Через некоторое время он снова подошел ко мне и попросил написать от имени его матери письмо министру, так как мать не сможет сама это сделать. А написанное мною письмо он отправит маме, та попросит соседскую девушку его переписать и направит по нужному адресу.

Я добросовестно написал письмо, приведя самые убедительные причины, отдал Мише, еще раз рассказав, как нужно поступить маме в данной ситуации. Миша отправил письмо и немного успокоился. Через несколько недель он вошел в палатку, радостно протягивая мне почтовый конверт.

— Только что получил. Это вам, прочитайте!

Я достал из конверта стандартный лист бумаги. В правом углу листа московский адрес Министерства обороны страны. Стал читать: «Уважаемый Министр Обороны СССР Синельников Геннадий Григорьевич…»

— Миша! — в бешенстве заорал я. — Что ты наделал? Как ты меня достал со своей мамой! Теперь мне понятно, почему ты такой тупой! — Я не находил слов, чтобы выразить свое негодование.

— Что-то не так? — испуганно спросил он меня.

— Какой же Геннадий Григорьевич — министр обороны? Геннадий Григорьевич — это я! А министр обороны — это Маршал Советского Союза Устинов Дмитрий Федорович! Я же тебе все написал! Что тебе и твоей матери еще непонятно?

Он взял письмо, повертел его в руках, прочитал и, видимо, так ничего и не поняв, вернул мне.

— Все, Миша, еще раз заикнешься со своей просьбой, раз и навсегда уйдешь в подразделение! Ты меня понял? Это наш последний разговор на эту тему. Я уже на одного тебя истратил килограмм дефицитной бумаги. Тебе уже скоро на дембель, а ты все сочиняешь небылицы. Пристроили тебя к штабу, и радуйся! Что тебе еще надо? Ни разу в рейд не ходил, не слышал, как пули свистят, всегда в тепле, сыт и тем не менее ты еще чем-то недоволен? Ну, это уже называется борзостью! Короче, так: в следующий раз пойдешь в моем БТРе в рейд. Убьют, значит, так тому и быть! Все, иди, готовься, вечером, возможно, выйдем на Кандагар!

Надо сказать, когда был получен приказ на выход и мы стали грузиться на технику, Миша в полной экипировке неотступно следовал за мной, чуть не наступая мне на пятки, и сел в БТР, как я ему и сказал при разговоре. Посмотрев на его бледное лицо и немного успокоившись, я дал ему команду остаться в палаточном городке. Его физиономия от счастья засияла, словно ясное солнышко.

В Афганистан Миша привез с собой старенький, с потертыми от времени клавишами, аккордеон. Он часто играл на нем, причем очень отвратительно, сбивался, фальшивил мелодию, забывал слова песни.

— Миша, ну, когда ты выучишь и нормально сыграешь и споешь нам, а? — спрашивали мы аккордеониста, собравшись за столом по какому-нибудь поводу.

Он начинал самозабвенно играть, но потом опять сбивался, и это портило всем настроение. Миша репетировал, учил слова, но улучшений не наблюдалось.

Однажды мы ушли на очередную операцию, а он остался в нашей четырехместной палатке охранять имущество. Вернувшись в батальон по делам и зайдя в палатку, я с ужасом обнаружил, что в том месте, где под моей койкой стоял деревянный ящик из-под патронов, приспособленный для хранения личных вещей и документов, палатка была аккуратно разрезана. Мне стало плохо: в ящике лежал мой партбилет, секретная топографическая карта, пистолет, другие документы, немного денег.

— Миша, где ящик? — закричал я.

Солдат нагнулся, поглядел под кровать, потом быстро заполз под нее и притаился там, словно маленький нашкодивший ребенок.

— Я же предупреждал тебя насчет этого ящика, охранник чертов! Меня же за утерянный партбилет из-за твоей тупости с должности снимут! К моему возвращению не найдешь, пеняй на себя!

Время не позволяло мне разбираться и заниматься поиском пропажи. Уезжал в район боевых действий с твердым намерением — по возвращении из рейда убрать Мишу из штабной палатки. Последствия за утерянные документы, пистолет и карту для меня могли быть самыми плачевными. Но, вернувшись с операции, я поговорил о пропаже с батальонным особистом, и тот пообещал найти мою потерю под гарантию, что по другим вещам и деньгам я не буду иметь к нему никаких претензий. Через полчаса партбилет, карта и пистолет были в моих руках. Жалко было остальных вещей и денег, но я дал слово, поэтому пришлось смолчать и забыть об остальной пропаже. Я давно подозревал одного солдата в том, что тот работает на особый отдел и дает им интересующую информацию. Видимо, мой ящичек тоже стал объектом внимания нашего особиста. Не найдя ничего особо ценного и компрометирующего меня, он разыграл спектакль оказания помощи, прибрав при этом для себя две мои месячные зарплаты чеками и кое-что по мелочам. Мои подозрения в отношении того солдата нашли свое подтверждение в дальнейшем. Я высказал свои предположения комбату, и мы тихонько оттеснили его от посещения штабной палатки. Найдя свою потерю, я снова успокоился и простил в очередной раз Мише его бестолковость.

При первой возможности я обменял у начальника клуба части Мишин старый аккордеон на новый. Он был очень рад этому и продолжал играть на нем, а больше на наших нервах. И тем не менее мне очень полюбились молдавские песни и мелодии. Я часто вспоминаю нашу палатку, непутевого Мишу с аккордеоном и его песни, а особенно полюбившуюся «Иванэ, Иванэ!».

Пролетели месяцы службы, подошло время и нашему, «особо приближенному», увольняться в запас. Не раз он заводил разговор о том, что заменщика на свое место уже подготовил, пора его утверждать в должности.

— Парень хороший! Я его знаю. Он не подведет. Правда, он не умеет играть на аккордеоне, но ничего. Возьмите его вместо меня, товарищ старший лейтенант.

— Ну, веди нам своего кадра, посмотрим, кто такой. Если такой же, как ты, то лучше даже и не приводи.

И вот Миша стоит передо мною со своим другом и земляком. Худой, кожа да кости, даже не испуганный, а безумный взгляд. Он был из числа тех молодых солдат, которые прибыли в часть несколько дней назад.

— Из Молдавии?

— Ага.

— Не «ага», а «так точно». Или в «учебке» вас этому не учили? Чем занимались там?

— Ремонтом казармы, квартир, на базы возили овощи перебирать и грузить. На каких-то дачах еще работали…

— Из автомата стрелял?

— Один раз.

— Хочешь в рейды ходить? Будешь смелым и храбрым, медаль или орден получишь, правда, может, и посмертно, на войне всякое бывает. Она здесь настоящая, а не игрушечная. Так как?

Я увидел уже знакомый мне дикий страх в глазах воина. Он молчал.

— Ну, что, Миша, заменщика ты себе подобрал достойного, но ничего — воспитаем и его. Вводи своего земляка в курс дел и готовься к отправке. Пойдет, а куда его денешь?

К слову сказать, новые офицеры управления батальона думали совсем по-другому. И когда мы с комбатом попали в госпиталь, исполняющий обязанности командира батальона начальник штаба направил Мишиного заменщика в подразделение, взяв в штаб более расторопного. Среди погибших в первом бою молодых солдат был и тот самый Мишин сменщик. Душманская пуля откуда-то снизу вошла ему в челюсть, разворотив половину черепа. Но это было потом, а сейчас я смотрел на солдата и с горечью думал: где же те бравые солдаты из «учебок», которых нам высокое начальство постоянно обещает направлять? Ответит ли когда-нибудь и кто-нибудь из них за это сырое пушечное мясо? Потому что, как и полтора года назад, стоит передо мною солдат, пусть его зовут по-другому, но это тот же самый Миша. Его ни в коем случае нельзя отправлять в бой, потому что он не создан для войны. Только куда было девать его и ему подобных, чтобы уберечь их от неминуемой гибели? На всех их не хватало штабных палаток и должностей. Они уже тогда, до первых своих боев, были обречены. Им стопроцентно была уготована смерть.

Перед отбытием домой Миша последний раз зашел в нашу палатку.

— Геннадий Григорьевич, — как-то не по-военному обратился он ко мне, — большое спасибо майору Пархомюку и вам за то, что вы сделали для меня.

— Какие разговоры, Миша, должности у нас такие.

— Должности есть у всех офицеров, только отношение к солдатам разное. Спасибо за то, что взяли в палатку работником, что определили мне место и кровать, что нашли постельное белье, которое у меня своровали, спасибо, что я никогда не был голодным, за то, что помогли с дембельской формой и, самое главное, за то, что я остался жив!

Я не узнавал Мишу: чистый, стройный, подтянутый. Он неузнаваемо изменился за эти несколько дней ожидания своего самолета, и даже почему-то не заикался, хотя раньше делал это постоянно. И подумалось мне: «А может, он и был таким вполне нормальным, а не придурковатым парнем, каким мы привыкли видеть его ежедневно в течение многих месяцев? А то состояние, в каком он пребывал все это время, — очень умная и хитрая игра, ширма?»

Как бы то ни было, но передо мною стоял совсем другой человек: не Миша, а Михаил Карпович.

Через несколько недель после его убытия домой жена сообщила мне в письме, что на ее адрес пришла посылка из Молдавии от какого-то Миши. В ней находились грецкие орехи и фрукты. С тех пор посылки стали приходить регулярно. Когда я вернулся в Союз, к ее содержимому прибавилась небольшая пластмассовая канистра с хорошим домашним молдавским вином. Мы отправляли ее назад, но уже пустой, добавляя в посылочный ящик конфеты, сладости. Я благодарил моего бывшего солдата за внимание и память о службе, просил больше не беспокоиться и не слать нам гостинцы. Но проходило время, и моя дочь Света говорила своим друзьям: «Нам Миша, папин солдат по Афганистану, снова посылку прислал из Молдавии».

Я угощал своих знакомых вкусным вином, рассказывал немного грустную, немного веселую историю о своем подчиненном, о том, как я был «министром обороны СССР», радовался, что Миша поступил в Кишиневский институт культуры и уже готовился к свадьбе. Несколько лет он регулярно поздравлял меня с праздниками, приглашал погостить в Молдавии. И мы уже собрались съездить к нему, но потом их республику охватило пламя междоусобной войны, и Мишины следы пропали.

Как-то в шестой мотострелковой роте нашего батальона пропал рядовой Антипов. Искали его несколько дней. Нашли грязного, заросшего, с диким блеском в глазах. Командир полка решил лично побеседовать с солдатом и выяснить причину его побега. После непродолжительного разговора с ним сказал начальнику медицинской службы полка:

— Не надо быть медиком, чтобы определить, что этот солдат самый настоящий дурак. Я удивляюсь, почему он уже два месяца служит в полку и вы не приняли никаких мер, чтобы избавиться от него? Неужели для этого нужен был его побег и трое бессонных суток всего личного состава полка для его поиска? Наше счастье, что, уйдя с оружием, этот солдат никого не убил. Отвечать тогда пришлось бы по-другому, в том числе и вам, товарищ майор.

Начальник медицинской службы полка начал объяснять майору Солтанову, что на этого солдата уже отправлялись соответствующие документы в штаб Туркестанского военного округа для принятия решения о его увольнении в запас по состоянию здоровья, но они возвратились в часть. Там почему-то посчитали, что солдат вполне здоров и может служить, как и все те, на кого тоже отправляли документы на увольнение или углубленное медицинское обследование.

— Теперь-то уже не вернутся, я сам возьму это дело на контроль. А вы продолжайте работу по выявлению солдат, не способных нести службу в наших условиях. Дожили: вчера один комбат приводит ко мне в штаб солдата, у которого левый глаз искусственный. Хорошо, хоть не правый, но как же его призвали в армию? Непонятно! Хотя у нас в Туркмении все возможно.

— Насчет Туркмении — это он прав, — сказал командир батальона, когда мы вернулись с совещания в свою штабную палатку. — Разговаривал я на днях с солдатом, ему уже двадцать с лишним лет. Спрашиваю его: «Что так поздно в армию пошел?» А он мне и отвечает: «Да я за себя уже отслужил. Вернулся домой, а там брат женился. На семейном совете решили, что он останется дома, а я за него пойду служить. Все бы ничего, но вот сюда направили, а это не очень хорошо».

Очень скоро командир полка все-таки добился, чтобы нашего беглеца, рядового Антипова, а с ним еще нескольких человек из части отправили в Ташкентский окружной военный госпиталь на медицинское обследование. Больше в часть они не вернулись.

Первую боевую операцию наш полк провел 23 февраля 1980 года. Правда, ее можно было отнести к разряду армейских анекдотов, но она была и внесла свои коррективы в дальнейшую подготовку к предстоящим боям.

В тот день личный состав части отмечал любимый праздник нашей страны — День Советской Армии и Военно-Морского Флота. С утра было построение, потом спортивные соревнования, концерт художественной самодеятельности. В полк приехали афганские военнослужащие посмотреть, чем мы занимаемся и как живем. В подразделениях офицеры достали припасенное для такого случая спиртное и, собравшись в палатках, по заведенной давней традиции, начали отмечать это событие.

Находясь в палатке, мы услышали громкий гул двигателей боевой техники. Вышли поглядеть и узнать, что случилось. В сторону границы лагеря, взметая клубы пыли, неслась техника десантно-штурмового батальона. Комбат побежал в штаб полка, чтобы узнать причину столь активного движения подразделений, а мы остановили БМП, на броне которой сидел начальник финансовой службы полка капитан Кернац.

— Что случилось, Константин?

— Духи идут! — как-то по-мальчишечьи восторженно ответил он. — Скоро ожидается их подход к расположению нашего полка. Идут с Пакистана! Вперед! — крикнул он механику боевой машины.

Прибежал комбат. Он собрал офицеров и прапорщиков и рассказал то, что мы уже слышали. Добавил, что у главаря банды в боях с советскими подразделениями погибли два сына и он поклялся на Коране отомстить неверным за них большой кровью.

— Наш батальон пока находится в резерве командира полка. Всем убыть в свои подразделения, проверить личный состав, никуда не отлучаться, быть в готовности к немедленному выполнению поставленной боевой задачи.

Движение техники и подразделений к месту предполагаемой встречи с бандой было неуправляемым, хаотичным. В бой рвались все, кому было не лень.

Через несколько часов подразделения вернулись назад, привезя с собою военные трофеи. Пригнали светло-зеленую японскую «Тойоту», взяли несколько единиц стрелкового оружия, среди которого была американская винтовка М-16, сбросили у полковой штабной палатки несколько убитых в бою душманов. Увезли в госпиталь тяжело раненного офицера из третьего батальона. Буквально уже на следующий день белую машину перекрасили в зеленый, армейский цвет, навесив ей номер: 23–02 СА, что означало дату ее взятия и принадлежность к Советской Армии. Через некоторое время она так же исчезла, как и появилась. Следом за ней в Союз поехал и ее новый хозяин — командир полка. Винтовку многие пытались разобрать, но ни у кого это не получилось. Ее отправили в вышестоящий штаб как наглядное подтверждение взятого в трудном бою боевого трофея. Трупы убитых духов лежали несколько дней у палатки. По их открытым ртам и лицам ползало множество зеленых мух. Тела начали разлагаться, распространяя вокруг тяжелый зловонный запах. Приехавшие афганцы погрузили их в грузовик и увезли хоронить. Все последующие дни участники той операции обсуждали ее подробности, анализировали свои ощущения в бою, делали выводы. Самым главным было то, что противник — это не фанерные мишени, по которым мы привыкли стрелять на учебных стрельбищах. Это очень хорошо владеющий оружием, думающий, живой человек. Он тоже хочет жить, поэтому ведет ответный огонь, стремится убить тебя, как и ты его. И у него есть главное преимущество: он знает местность, потому что он — хозяин на этой земле, а мы все — чужие и пришлые люди.

Отбросив прочь первые победные эмоции, многие сделали вывод, что этот бой лишь по чистой случайности прошел более или менее успешно. Духи не ожидали встречу с нашими подразделениями в этом районе, и мы просто задавили их внезапностью и количеством. Потери могли быть гораздо больше, если бы афганская разведка не сообщила нам о грозящей опасности.

С целью проверки навыков в стрельбе комбат вывез батальон в горы. Из подручного материала сделали несколько мишеней, а в основном стреляли по камням и другим видимым предметам. Даже этот упрощенный вариант стрельбы показал, что большинство солдат и сержантов стреляют неудовлетворительно.

В марте наш мотострелковый полк был переименован в семидесятую отдельную мотострелковую бригаду. Командиром стал вновь назначенный подполковник М. Шатин, начальником политического отдела — майор Р. Плиев, начальником штаба остался бывший начальник штаба полка майор Е. Высоцкий, ставший впоследствии Героем Советского Союза. Бригаде было вручено гвардейское боевое знамя.

Командир полка майор Солтанов, прощаясь с личным составом, говорил о высокой должности и ответственности, которая ложится на его плечи в связи с новым назначением. Он говорил долго и самозабвенно, а мы стояли в строю, слушали его и чертыхались. Все хорошо понимали, что воюющая бригада ему была не по силам, и вверху было принято правильное решение в отношении его. Он убывал в Союз, зачем же петь себе дифирамбы и рассказывать нам то, чего не было на самом деле? В тех условиях все мы, так же как и он, были друг у друга на виду, и что значил любой из нас, в том числе и он, все мы хорошо знали. В одном мы завидовали ему — как бы там ни было, но он уезжал на Родину, а мы оставались здесь.

Новый командир бригады энергично взялся за дело. В его поступках, командах чувствовался большой опыт, огромное желание и умение работать с людьми. Начиная с раннего утра он обходил, а чаще всего объезжал на своем «уазике» расположения батальонов, дивизионов, выявлял недостатки в организации службы суточным нарядом, соблюдении распорядка дня. Потом, через командиров подразделений, требовал устранения выявленных недостатков. Через некоторое время вновь контролировал, как они устранены и не повторяются ли вновь. Он был из обоймы тех, кто себя не щадил и другим покоя не давал. Его побаивались за строгость, но уважали за конкретность, работоспособность и порядочность.

О начальнике политического отдела бригады Р. Плиеве у меня сохранились очень противоречивые, но при всем этом очень неприятные воспоминания. С точки зрения профессионализма он был политработником высокого класса. Он обладал абсолютной информацией о положении дел в подразделениях, хотя появлялся в них очень редко. Знал то, чего не знали командиры и политработники этих подразделений. Умело организовал в бригаде сеть своих информаторов, благодаря чему знал о каждом офицере, солдате все, что его интересовало, включая и негатив. Был неразговорчив, скрытен, держался со всеми на дистанции. Лицо его всегда выражало какое-то недовольство, превосходство и пренебрежение к окружающим, великую озабоченность. Его холодок ощущали всегда, даже когда казалось, что разговор идет «по душам». Не тянулись к нему люди, хотя по должности все должно было быть наоборот. Помимо должности нужны были еще и человечность, отзывчивость, душевность, у него же этого не было. Многим офицерам он исковеркал военную карьеру и судьбу. И дело не в том, что жестких мер требовала обстановка и он действовал и поступал в соответствии с велением времени и конкретной ситуацией. Командир и другие заместители тоже были и строги, и требовательны, и порой даже жестковаты, но их требовательность и твердость чередовались с чисто человеческими, нормальными отношениями. У Плиева все было служебным, официальным, натянутым, двуликим. Он был как те афганцы: говорил — одно, думал — другое, а делал — третье.

В той трудной обстановке нам, политработникам ротного и батальонного звеньев, по должности непосредственно подчиненным Плиеву, было тяжело. Те формы партийно-политической работы с личным составом, офицерами и прапорщиками, которые мы успешно использовали в своей повседневной деятельности в Союзе, в Афганистане оказались малоэффективными, а иногда и бесполезными. Не было опыта, не хватало расторопности, оперативности. Условия, в которых мы оказались, тоже негативно отражались на настроении людей, а значит, и на нашей работе. Все это действительно было, и от этого никуда не деться. Но в той обстановке мы не чувствовали надежное плечо нашего старшего начальника, опытного наставника. Поэтому мы не шли к нему за помощью и старались решать вопросы, минуя его. Шли по вызову или только в крайнем случае. Он видел нашу неприязнь и отвечал тем же.

…Как-то в середине апреля 1980 года, вернувшись со служебного совещания от командира бригады, командир батальона майор Пархомюк объявил офицерам решение командующего армией об участии нашей бригады в боевой операции в зоне ответственности «Юг».

— Наконец-то! — облегченно и в то же время с каким-то волнением вздохнули офицеры. — Сколько можно воевать со вшами, неустроенностью, неопределенностью, сочинять абстрактные и никому не нужные планы партийно-политической работы с личным составом по выполнению грандиозных решений очередного съезда КПСС? Раз прибыли на войну, значит, и нужно воевать!

Хотелось быстрее испытать себя в настоящем деле, ради которого мы здесь и находились. В том, что нам придется воевать, мы уже не сомневались. Весь период времени, когда средства массовой информации начали активную работу по освещению афганских событий, когда нас отправили на «Маневры-80», когда мы своими глазами увидели воевавших десантников и те брошенные трупы душманов у штабной палатки, весь этот период уже готовил нас к сегодняшнему сообщению. И вот получен конкретный приказ, определена дата выхода в рейд (так тогда у нас назывались боевые операции). Началась активная подготовка личного состава, техники и вооружения к предстоящему мероприятию.

Мы уже имели достаточную информацию об участии других частей и подразделений армии в боях с бандитами, данные о людских потерях, героических примерах наших военнослужащих при выполнении боевых задач. Эти факты и легли в основу морально-психологической подготовки личного состава к рейду. Самым трудным и неубедительным являлось доведение до сознания каждого солдата и сержанта понимания, что это не учения, где противника изображают фигуры-мишени, ты их обязательно поразишь и учения закончатся высоким результатом, положительной оценкой и возвращением на зимние квартиры. Что рейд — это реальный бой, в котором каждый из нас может погибнуть и даже быть обезображенным. Поэтому, для облегчения опознания трупа, на листочках писали записки со своими фамилиями, домашними адресами и прятали их в маленькие поясные карманы — пистончики. Командиры подразделений уточняли домашние адреса, куда можно направить сообщение о гибели военнослужащего и тело для захоронения. Проводили с личным составом беседы по недопущению грабежа и мародерства в районе боевых действий, оскорбления национальных и религиозных чувств, о необходимости уважения обычаев и традиций местного населения. Разъясняли солдатам, что нельзя входить во двор без разрешения хозяина жилья, заходить на женскую половину, то есть в комнату или комнаты, где проживают жены, дочери хозяина, заводить с ними разговор, даже смотреть в их сторону и тем более пытаться заглянуть под паранджу. Подчеркивая серьезность возможных проступков со стороны военнослужащих, напоминали, что женщина, позволившая сделать это чужому мужчине (тем более другой веры), заслуживала презрения и самого жестокого наказания, вплоть до публичного осмеяния, забрасывания камнями и даже убийства. Только в одном Кабуле много женщин, поверивших в революцию, свое раскрепощение и равноправие с мужчинами и снявших ненавистную паранджу, было убито в назидание тысячам других, которые могли последовать этому примеру и нарушить веками сложившиеся религиозные устои. Законы этой страны поражали нас своей дикостью и жестокостью.

На заключительном этапе подготовки бригады к рейду перед офицерами выступил командующий армией.

— Товарищи офицеры, никто не предполагал, что события в этой стране примут такой оборот. Мы несем невосполнимые потери в технике, вооружении, а самое главное, в людях. Скажу вам, что потери на сегодняшний день превзошли все наши предположения. Прошу вас: берегите своих людей. Не поймут нас матери, жены погибших, во имя чего и почему мы здесь отдаем свои жизни. Не рискуйте, не отправляйте подчиненных туда, откуда они могут не вернуться. В случае пропажи кого-то из солдат, офицеров сразу же доклад командиру. Если такое случилось, то немедленно останавливайте операцию, блокируйте район и ищите пропавших. Будет величайший позор и наказание тому командиру, который потеряет и не найдет своего подчиненного! Прочесывание местности, кишлаков осуществлять мелкими группами по три-четыре человека, с обязательным назначением старшего. Группы должны располагаться друг от друга на расстоянии прямой видимости. В каждой группе радиостанция. Еще раз убедительно прошу вас: берегите себя и особенно подчиненных, как своих родных детей. В них — ваша сила, слава, продвижение по службе, карьера и позор! Кто сохранит людей и выполнит поставленную задачу, тот настоящий командир. И не так важно, сколько душманов мы уничтожим в том или ином бою. Главное: сколько сохраним своих жизней. Опыт — дело наживное. В наших условиях его нужно приобретать, и как можно скорее. В боевой путь! И пусть он для вашей бригады станет удачным во всех отношениях!

И вот в конце апреля мы вышли в свой первый рейд. Наш мотострелковый батальон действовал самостоятельно, в отрыве от основных сил части. Мы выходили то к одному, то к другому кишлаку, где, по данным афганской разведки, должны были находиться бандиты, прочесывали кишлаки в пешем порядке, но все было спокойно. Удивительно, но никто по нас не стрелял, никто не убегал в горы. На второй день в расположение батальона прибыл на вертолете командир бригады. Он рассказал, что третий и десантно-штурмовой батальоны имели задачу: вывести афганскую колонну автомобилей с продовольствием и имуществом в горный кишлак Тиринкот. Однако большая часть автомобилей, которыми управляли афганские водители, отстала в дороге, поэтому сейчас возникла новая задача: собрать их и вывести в нужный район.

— Направь одну роту с офицером управления батальона на сбор отставших автомобилей, — приказал комбриг командиру батальона.

— После вас не должно остаться на дороге ни одной машины! Понятно? — спросил он меня, когда комбат сказал, что от управления батальона старшим пойду я.

— Понятно, — ответил я.

По топографической карте определили маршрут движения, район, куда необходимо было вывести отставшую колонну.

На БТРах мы подошли к афганскому подразделению. Вдоль дороги стояли наши, совсем еще новые «ЗИЛы», груженные мешками с зерном, какими-то коробками, тюками. Афганцы, собравшись мелкими группами по несколько человек, сидели у костров, готовили себе еду, кто-то, отойдя немного в сторону и постелив молельный коврик, уже готовился к совершению намаза. Я нашел старшего колонны от афганского подразделения и сказал ему, чтобы они быстрее заканчивали все свои мероприятия и готовились к движению. Офицер прошел вдоль колонны, что-то говоря своим военнослужащим, то и дело показывая руками в нашу сторону. Сидевшие у костров афганцы послушно кивали головами, но никто из них даже не встал. Я с офицерами роты тоже пошел вдоль колонны. Где через переводчика, где жестами разъясняли, что скоро будет темно, а поэтому пора уже начинать движение. Подойдя к одной машине, мы случайно стали свидетелями того, как афганский водитель рвал провода электрооборудования на двигателе автомобиля. Увидев это, командир 5-й роты рассвирепел и сдернул стоящего на бампере афганца.

— Ах, ты сволочь черномазая! Мы им дали машины, хлеб, продукты, предоставили свою помощь, а они даже везти не хотят, мало того — вредят. Ты что машину ломаешь, тварь поганая? — И кулаком заехал солдату в лицо. — Если через пятнадцать минут колонна не тронется, я расстреляю твоего подчиненного, а еще через столько же и тебя! — сказал он подбежавшему к нам старшему афганской колонны. — Ты меня понял? Саботажники!

— Михаил, успокойся, — сказан я ротному, видя, как тот, достав пистолет, больно ткнул его стволом провинившемуся водителю в нос.

— Что делают? Что делают? — в бешенстве повторял командир роты. — Мы от себя отрываем, помогая им, а они такое творят! — И с силой пнул водителя ниже пояса. — Бегом в кабину, а не то я тебя, тварь поганая!

По свирепому лицу офицера солдат безошибочно понял, что от него требуется. Он проворно залез в кабину своего автомобиля, забыв включить даже мотор и закрыть капот, и стал крутить рулевое колесо, словно изображая езду. Это все походило на какую-то жуткую картину из жизни психбольницы и ее обитателей, но это было так. Потом, забравшись на крыло машины, он стал что-то рассматривать и дергать на двигателе. Афганский офицер крикнул солдатам, несколько человек тотчас же подбежали к автомобилю и стали оказывать водителю помощь. Двигатель не заводился.

Командир роты выстрелил из пистолета в воздух и, когда испуганные афганцы повернулись к нему, он, показав пистолетом на свои ручные часы, повторил:

— Через пятнадцать минут трогаемся! Я шутить с вами не буду!

И мы пошли вдоль колонны. Афганцы у костров зашевелились, стали собирать свои вещи, занимать места в машинах. Ровно через пятнадцать минут колонна двинулась. Мы облегченно вздохнули, но, очевидно, рано. Проехав метров сто, первый автомобиль остановился, за ним встала и вся колонна.

— Хараб, хараб! — кричали нам афганцы, окружив первый автомобиль.

— Что они говорят, что случилось? — спросил я переводчика.

— Они говорят, что машина плохая и сломалась, что ехать на ней больше нельзя.

Увидев нас, афганцы что-то начали нам говорить, указывая на свои автомобили.

— Они говорят, что все советские машины плохие, что их нужно бросить, потому что ехать на них невозможно, — сказал мне переводчик.

Замполит роты старший лейтенант Пученков залез в кабину машины и сам сел за руль. Через несколько секунд автомобиль плавно тронулся с места.

— Все нормально, — сказал он мне. — Не хотят они ехать, и в этом главная причина.

Колонна вновь тронулась и, пройдя километр-другой, остановилась. Афганцы начали вынимать и стелить на землю молельные коврики. Помня, что намаз для мусульманина — это священно и нарушать религиозный обряд нельзя, мы, чертыхаясь, смирились и ожидали, пока они не закончат его.

И снова колонна пошла, и снова остановилась, и вновь тронулась, и опять встала. И так бесконечное множество раз. Прав был Владимир Пученков, говоря, что афганцы по какой-то причине не хотят идти вперед. Когда после очередной остановки колонна тронулась, увидели, что один автомобиль почему-то остался на дороге. В нем не оказалось водителя, бросив машину, он убежал в горы, и его поиск результатов не дал.

— Ушел, и подозреваю, что это только первая, но не последняя ласточка, — вновь высказал свое предположение старший лейтенант Пученков.

И опять он оказался прав. Через одну-две остановки второй автомобиль также остался без водителя. Потом третий. И снова командир роты потрясал стволом пистолета перед носом, теперь уж старшего офицера афганской колонны.

— Еще кто убежит, сам сядешь за руль, понял? Водить умеешь?

Офицер с испугом отрицательно мотал головой.

— Ничего, я тебя быстро научу, вот этим научу, — и Михаил сунул афганцу в нос свой пистолет.

Я высказал ротному несогласие с его методами обращения с афганцами, на что он мне ответил:

— Товарищ старший лейтенант, я четыре года служил в Туркмении, теперь вот здесь. Из личного опыта могу сказать, что южный народ очень уважает силу и власть. Это проверено на практике. Уговоры и убеждения тут бессильны, тем более что у нас нет времени им подробно все это объяснять. Они саботажники, вредят осознанно и умышленно, поэтому поступать с ними нужно жестко, по законам военного времени, как они того заслуживают.

Колонна вновь пошла вперед. Иногда чья-нибудь машина на высокой скорости ударялась во впереди идущую. Бились фары, гнулась облицовка. Были случаи, когда от сильного удара машина не могла больше самостоятельно двигаться дальше. С нее перегружали мешки, коробки на другие автомобили, а поломанную цепляли на буксир и тянули. Иногда оставляли, предварительно облив бензином и предав ее огню. На это зрелище было больно и жалко смотреть, совсем еще новая машина превращалась в огненный факел. Но другого выбора не было. Через несколько часов пути практически каждая машина тянула за собой другую. Лопались буксировочные тросы, дело принимало нешуточный и непредвиденный оборот. Мы стали подсаживать к афганцам в кабины машин своих солдат, кого-то для контроля, кого-то для управления автомобилем. Однако наши возможности в этом были весьма ограниченны, и колонна вновь и вновь шла с частыми остановками. Афганские военнослужащие делали все, чтобы не двигаться вперед. Во всем этом чувствовалась преднамеренность, чье-то организованное руководство. Наступила ночь. Вдруг по броне БТРов защелкали пули.

— Всем вести круговое наблюдение. Огонь открывать самостоятельно, без предупреждения! — передал я по радиостанции команду.

Экипажи обстреливали придорожные кусты, однако щелканье по броне все усиливалось. Кто и откуда стрелял, мы не видели, но уже знали, что душманы, в целях маскировки стрельбы, надевали на ствол оружия кусок велосипедной камеры, который прикрывал огонь на выходе из ствола, делая таким образом выстрел невидимым, применяли также и другие хитрости. Враг был вокруг нас, он был близко, но был не видим нами, и это пугало. Ежесекундно каждый из нас ожидал смертельный выстрел из гранатомета. Первый бой, незнакомая обстановка, реальная опасность — все это очень возбуждающе и устрашающе действовало на психику людей. Стреляли без разбора. Грохот крупнокалиберных пулеметов, автоматов, азарт боя — все слилось в едином стремлении выйти из обстреливаемого участка местности. В прицелы мы наблюдали, что духи по машинам с зерном не стреляли, ответно молчали и афганцы, находящиеся в автомобилях. Между ними была, очевидно, какая-то договоренность, а поэтому весь поток свинца и огня бандитов был направлен только на нас.

Так мы провели ночь — в длительных остановках, кратковременных продвижениях, огневом воздействии не видимого нами врага, постоянном ожидании еще чего-то более опасного. Проходили без света фар кишлаки, поливая налево и направо горячим свинцом все, что шевелилось, что могло причинить нам неприятность. Патронов не жалели.

— Товарищ старший лейтенант, впереди в колонне заглох БТР и не заводится, что делать? — не то доложил, не то спросил командира роты старший техник, прапорщик Алексей Волохин.

— Цеплять и тащить за собой. При первой возможности разберемся! — приказал ему командир роты по радиостанции.

БТР Волохина, выйдя из колонны, подошел к неисправному БТРу. По-прежнему щелкали о борта пули. Вглядываясь в темноту ночи, мы переживали за Алексея. Томительно тянулись минуты неопределенности. Старший техник роты был один за бортом бронеобъекта и пытался вытащить неисправную «коробочку». Связи с ним не было. Видимо, покинув БТР, он отключил шлемофон от бортовой радиосети. Вдруг по нашему борту кто-то настойчиво застучал.

— Может, душманы? — спросил кто-то из экипажа. Наведя на боковой люк оружие, осторожно сняли его со стопора. В темноте ночи появилось лицо прапорщика Волохина. Он быстро залез вовнутрь, сел на свободное сиденье, снял с головы шлемофон. По ею лицу струился пот. Казалось, будто он только что вынырнул из бассейна. Еще даже не успели закрыть люк, как по нему снова защелкали душманские пули.

— Алексей, ну ты и молодец! — восхищенно поблагодарил я его. — Ну, и как там на улице? Как ощущение?

— Ничего, все нормально, — как-то вымученно улыбаясь, произнес он и взял протянутую ему сигарету.

Руки его дрожали. Я смотрел на них, самого Алексея, и с радостью ловил себя на мысли, что сегодня я открыл для себя еще одного прекрасного человека — прапорщика Волохина, который первым из нас шагнул в опасность и вышел из нее победителем. Всего-то пять минут потребовалось Алексею, чтобы под огнем врага зацепить трос за заглохший БТР и, когда тот после толчка завелся, снова отцепить. Но именно тех минут хватило, чтобы помнить об этом человеке уже не один десяток лет.

На войне люди познаются очень быстро. Иногда достаточно пяти, даже одной минуты, мгновения, чтобы понять, кто идет с тобою в одной цепи, колонне и можно ли положиться на него в трудную минуту. Афганистану я благодарен за то, что он свел меня с такими надежными, прекрасными людьми, знающими свое предназначение, с которыми не страшно было идти в бой. Это были настоящие мужчины, независимо от количества звезд и полосок на погонах. Были, конечно, и подлецы, и подонки, но, к счастью, их было гораздо меньше.

Светало. Снова остановились. Впереди в долине увидел технику: афганские грузовые автомобили и БТРы десантно-штурмового батальона.

— Ура! Догнали колонну! — радовались солдаты и офицеры.

Но радость оказалась преждевременной — десантники выполняли аналогичную с нами задачу, собирая афганские автомобили. Основные силы бригады были еще далеко впереди.

Вернувшись на своем БТРе к колонне после встречи с командованием впереди идущих подразделений, снял тяжелое снаряжение, положил автомат и пошел в сторону, за ближайшие камни. Присел, в надежде отдохнуть, немного расслабиться, как вдруг с окружающих гор, сразу с нескольких направлений, по нам открыли автоматный огонь. Развернув вправо-влево пулеметы, экипажи начали поиск и обстрел противника. Я один остался на открытой местности.

«Ну, все, конец!» — с ужасом подумалось мне. Но почему-то никто не стрелял в меня, хотя я был открыт, незащищен и представлял собой очень доступный и важный объект. Мгновенно в памяти всплыла информация, как одно из советских подразделений, окруженное душманами на мусульманском кладбище, не было уничтожено, потому что стрелять по кладбищу они не могли по религиозным убеждениям. О том, что я нахожусь на кладбище, я понял еще до обстрела и сейчас молил бога, чтобы духи не изменили своему Аллаху и не стали стрелять по мне. От условной границы кладбища до ближайшего борта БТРа был какой-то десяток метров. Только я ступил на «нейтральную полосу», как фонтанчики пыли от выстрелов появились рядом со мной. Казалось, что оставшиеся метры я не бежал, а летел, как снаряд, в открытый боковой люк БТРа. И снова, как и ночью, стрельба по невидимому врагу.

— Вижу! — закричал Владимир Пученков, сидя за пулеметом в БТРе, куда я влез, прячась от душманских пуль.

Поглядел в указанном им направлении. Через несколько секунд между камнями мелькнула белая чалма.

— Получи, фашист, гранату! — крикнул Пученков и дал в том направлении несколько коротких очередей. Было видно, как пули, попав душману в голову, сорвали с него чалму и бросили пораженное тело на камни.

— Есть! — радостно закричал офицер. — Есть первый! Товарищ замполит батальона, докладываю вам, что замполит четвертой мотострелковой роты старший лейтенант Пученков открыл свой боевой счет. Прошу занести это в мой послужной список, — полушутя, полусерьезно сказал он мне, оторвавшись от прицела пулемета. Потом совсем как мальчишка: — Григорьевич, скажи, как я его! Метров 900 было, не меньше, и только чалма в сторону.

Успех его был заслуженным, не вызывал сомнения, тем более что мы стреляли в горах, на большой высоте. Такая стрельба требовала определенных правил и навыков. Никто из нас никогда не стрелял еще в горах, но в той обстановке пули ложились в цель, словно так и должно было быть. Помогал прошлый опыт службы. Заряжая ленту патронами, мы чередовали их больше обычного с трассирующими пулями. Через прицел подводили огненную трассу к цели. Корректировка длилась секунды. Огонь получался метким еще и потому, что каждый из нас очень этого хотел, отчетливо понимая, что, метко поразив своего врага, ты тем самым продлеваешь себе жизнь.

Последовав примеру Владимира Пученкова, я тоже сел за пулемет и через несколько минут поиска и стрельбы тоже открыл свой счет. Освободил место другому, желающему пострелять. Каждому хотелось запомнить этот день, этот бой, перешагнуть то запретное, чего в другой, не боевой жизни никто из нас никогда бы не имел возможности и законного права сделать. И это уже разделяло нас, сегодняшних и вчерашних, не стрелявших.

Иногда казалось, что противника больше нет. Но только кто-то открывал люк, чтобы высунуться наружу, как стрельба с гор возобновлялась с еще большим остервенением. И все начиналось заново. Палило ненавистное солнце. Температура воздуха за бортом за 60 градусов. В БТРе духота, запах немытых разгоряченных тел, гарь от стрельбы. Запас теплой воды, набранной из арыка, закончился.

Перестрелка продолжалась уже несколько часов. Кто-то по радиостанции передал, что заметил в бинокль в окне стоящего на горе домика нескольких мужчин. Ранее мы обследовали этот домик — он был пуст. Как туда попали люди, мы еще толком и не знали. Тотчас все пулеметы перенесли свой огонь на него. Пули крошили стенки, влетали в окна, потом очереди перенеслись на копны соломы, стоящие во дворе. Она загорелась, наполняя дом и двор дымом. Очевидно, надышавшись им, из жилища выскочили несколько мужчин. Они надеялись, что высокий дувал закроет их от нашего огня. Но наши БТРы стояли на высоте, позволявшей нам видеть полностью весь двор. Огонь пулеметов разбросал людей по земле, с которой они уже не встали.

Мы просидели в раскаленных машинах до вечера. Когда стрельба наконец прекратилась, словно пьяные, вылезли из стальных убежищ. В ушах звенело, свистело, стучало, затекшие от напряжения и усталости ноги были как ватные. И снова ночь, движение, стрельба. Появилось чувство осознанной ненависти к врагам и уверенности в себе. Шли еще две ночи. Трое суток без сна. Водители пялили глаза в темноту, отыскивая дорогу. Шли, не включая приборов освещения, боясь быть обнаруженными душманами. Об отдыхе не думалось, уж слишком высоки были напряжение и ответственность за выполнение поставленной задачи.

— Поглядите, слева, — крикнул водитель.

Я открыл верхний люк… Над нашим БТРом, почти задевая броню, висел в веревочной петле, привязанной к ветке высокого дерева, труп старика. Рядом с ним развевались на ветру еще две пустые петли. При ярком свете луны мы увидели несколько убитых человек. Кто они и почему оказались здесь, тем более в таком виде, можно было только предположить.

Где-то близко были уже основные силы бригады. Прослушивалась радиосвязь командира части с командирами батальонов и подразделений. О правилах радиообмена не было и речи. Разговор велся открытым текстом, обильно перемешиваясь матом, истошными криками, руганью. Судя по разговору, впереди идущий батальон попал в тяжелую ситуацию, духи подбили из гранатомета первый и последний бронеобъекты, таким образом, остановив движение колонны на горной дороге, где с одной стороны зияла страшная пропасть, а с другой — к небу поднимались отвесные скалы. Командир третьего батальона растерялся, не зная, как правильно поступить и что делать. Тогда в радиоразговор вмешался командир бригады.

— Повхан, — приказал он ему, — сбрасывай подбитые машины в пропасть и срочно выводи подразделение, иначе ты всех там положишь. Как понял меня?

— Вас понял, но впереди подбит танк, а в машине продовольствие, что с ним делать?

— Я что, тебе плохо и непонятно объяснил? В пропасть! Все сталкивайте в пропасть! Освобождай дорогу и вперед, иначе все там и останетесь!

Долго еще слышался тот бой в наушниках шлемофонов. Кто-то докладывал об убитых, раненых, просил о помощи. Казалось, что волосы становятся дыбом и шлемофон вот-вот слетит с головы.

К исходу третьих суток мы вышли в указанный район, где собрались уже все подразделения и находился командный пункт бригады. За это время мы прошли совсем немного. Но какими трудными и страшными показались эти километры. Сколько мы привели машин и привезли продовольствия, никто не знал. Мы выполнили задачу, поставленную перед нами командиром бригады. После нас афганских машин уже не осталось. Когда я попытался узнать у афганского офицера, сколько его солдат покинуло колонну, уйдя в горы, сколько продовольствия мы не довезли, тот ничего не мог внятно ответить и только пожимал плечами. Абсолютно все машины имели повреждения и поломки. На многих не было даже бамперов, прицепных устройств, которые были вырваны при буксировке. Если принять во внимание, что один из наших водителей, заменивший убежавшего афганца, погиб, несколько человек получили ранения различной степени тяжести, были безвозвратно уничтожены несколько единиц автомобильной техники, все остальные повреждены, то этот «хлебный караван» обошелся нам очень и очень дорого. Именно тогда я увидел офицеров и солдат, у которых впервые появились на голове седые волосы.

— Товарищ старший лейтенант, я слышал, что вы скоро поедете в отпуск? — обратился ко мне заместитель командира взвода четвертой роты. — Я очень попрошу вас, если вы вдруг попадете в Сочи, навестите мою маму и передайте ей эту записку, — попросил он меня, протянув белый тетрадный листок. Я развернул его. В конце небольшого письма была приписка, касающаяся лично меня.

«Мамочка, чем мы здесь занимаемся и как живем, тебе расскажет этот офицер. Я очень прошу тебя, если он придет к тебе, сделай так, чтобы он ни в чем не нуждался и хорошо отдохнул. Он этого заслужил».

Мне было очень приятно читать такие строки. Так сержант Пичугин, с которым мы волею судьбы оказались в одном БТРе, по-своему оценил мое поведение и руководство подразделением в том первом боевом рейде, и я был очень благодарен ему за эту оценку.

По прибытии нас на командный пункт бригады ко мне подошел замполит шестой мотострелковой роты, старший лейтенант Владимир Григорьев, который с личным составом своей роты находился в резерве командира бригады.

— Дима Морозов погиб, — сообщил он мне печальную новость.

Командира взвода Морозова я хорошо знал еще по службе в Заполярье. В Кандагаре он попал служить в первый мотострелковый батальон. Несмотря на общую занятость, мы, служившие когда-то в Печенге, иногда встречались, вспоминали общих знакомых, события из прежней, довоенной жизни, делились планами на будущее. Дима собирался в отпуск после этого рейда. И вот это известие…

Григорьев рассказал, что главные силы бригады с самого начала операции попали в очень сложную боевую обстановку. Шли с тяжелыми боями, несли потери в личном составе, технике и вооружении. По маршруту следования подразделения был кишлак, из которого духи открыли по колонне активный огонь. Рота, в которой был Дима, получила задачу прочесать кишлак в пешем порядке и уничтожить находящуюся в нем банду.

При подготовке к первому рейду в бригаде проводился строевой смотр. Офицеры тщательно готовили к нему свою форму, извлекали из чемоданов полевые сумки, пришивали новые погоны, вставляли в панамы офицерские кокарды, готовили красные и белые флажки для подачи установленных сигналов в бою. Одним словом, готовились к смотру, как предписывали руководящие документы мирного времени. В первом же бою душманы по нашей одежде без труда определили, кто есть кто. Стреляли в первую очередь по командному составу: офицерам, прапорщикам и сержантам, которых отличали специфические признаки одежды. Горький опыт того первого рейда нас многому научил. После него командный состав стал надевать форму, не отличавшуюся от солдатской. Убрались погоны, полевые сумки, портупеи, кокарды и другие отличительные предметы.

— Ты знаешь, а я собственными руками расстреливал людей, — сказал мне Григорьев. — Лично. В упор.

Было видно, как он волнуется: его руки постоянно находились в движении. Он рассказал, что в кишлаке, в котором погиб Дима Морозов, взяли в плен семерых душманов. Им предложили назвать имя главаря банды, но они упорно молчали. После долгих и бесполезных уговоров их предупредили, что если они будут молчать, то их всех расстреляют. Построили в шеренгу, дали время на размышление. Затем выстрелом из пистолета в лоб убили первого, старого седого аксакала. Снова подождали, и застрелили еще одного. Но оставшиеся по-прежнему молчали. Когда остался последний, самый юный, как наш школьник-старшеклассник, его уговаривали, били, предлагали сохранить жизнь в обмен на сущий пустяк, о котором никто никогда и не узнал бы. Ему нужно было назвать имя и адрес главаря банды, и жизнь ему была гарантирована. Однако он смотрел открытым, гордым взглядом и молчал.

Воспитанные на героических примерах советских людей в годы Великой Отечественной войны, мы всегда гордились своими героями и считали, что самыми смелыми, храбрыми, стойкими, мужественными могут быть только наши люди. И никогда не задумывались о том, как погибают наши враги и могут ли они вообще быть хоть чуточку похожими на нас? Попав совсем на другую войну и столкнувшись с фактами величайшего мужества, стойкости, граничащей с фанатизмом, мы были потрясены. Мы все чаще и чаще стали задумываться: почему они не хотят сохранить себе жизнь за небольшую, пустяковую услугу? Может, от страха перед теми, чьи имена мы пытались узнать? Ведь если духи узнают про предательство, тогда они сами расправятся с ними. Но могли и не узнать? Тогда предоставлялся маленький, но шанс остаться живым. Но они молчали, предпочитая явную смерть.

— Подумать только, ведь они могли остаться живыми. Никто ничего не сказал. Даже последний! — удивлялись, разговаривая между собой, офицеры, разглядывая убитых пленных. — Ну фанатики!

Так это или нет, но все мы понимали, что убитые нами люди заслуживают уважения и соответствующей почести.

Когда все подразделения, участвовавшие в «хлебном караване», собрались в районе сосредоточения, чтобы подвести итоги, заправиться топливом, отремонтировать технику и приготовиться к возвращению в расположение бригады, командующий армией сказал:

— Ну, что, война войной, но график отпусков нарушать не будем. Кто должен убыть, прошу ко мне, в вертолеты. Я лечу в бригаду, заберу. Время на сборы десять минут.

В числе первых отпускников был и я. Вертолеты, разгоняя винтами песок, оторвались от земли и, завалившись набок, взяли курс на Кандагарский аэродром. С небольшой высоты хорошо были видны расстрелянные пленные. Сильный поток воздуха от «вертушек» шевелил их одежды и бороды стариков.

Где-то внизу показались движущиеся автомобили с людьми. Было их штук десять. Увидев вертолеты, машины остановились. Люди, человек тридцать-сорок, с земли махали вертолетчикам руками. Может, летчики получили приказ, возможно, что сработал рефлекс: раз на машинах, значит, богатые, если богатые, то обязательно враги. Вертолеты зависли, словно остановились в воздухе, потом стремительно рванули вниз. Огненные пулеметные очереди понеслись к машущим руками людям. Они бросились врассыпную. Кто-то продолжал махать, надеясь исправить трагическую ошибку и остановить несущуюся на них смерть, кто-то побежал к скалам, пытаясь укрыться в них, кто-то со страху полез под автомобили. Вниз полетели реактивные снаряды. Вспыхнула техника, взрывами разметало людей, загорелась земля. До скал никто не добежал. Вертолетчики стреляли очень метко и свое дело знали хорошо. Покружившись над пылающими машинами и убитыми, дав еще несколько контрольных залпов по ним, вертолеты снова пошли по заданному маршруту.

И вот наконец долгожданный аэродром.

«Быстрее в палатку, переодеться, постираться, оформить документы и утром на самолет!» — поторапливал я себя.

Ночью почти не спал, несмотря на то что очень устал за рейд. Думал о доме, представлял встречу с родными и близкими. Хотелось быстрее улететь, отвлечься, забыть весь кошмар этих долгих трех месяцев афганской жизни и службы. Очень хотелось домой!

И вот я в самолете. Даже когда он уже приземлился на Ташкентском военном аэродроме в Тузеле, не верилось, что я в Союзе и война осталась где-то далеко позади. Отсюда нужно было добраться до аэропорта, который находился в самом городе. За контрольно-пропускным пунктом аэродрома нас встречали таксисты-частники. Они, да и другие жители Ташкента, видели в прилетевших из-за границы только источник обогащения. Их не интересовало, как там, в сопредельном государстве, разворачиваются события, хотя, что там происходит, очень хорошо знали. Каждый таксист мягким, вкрадчивым голосом, с большим убеждением и умением, уговаривал сесть именно в его машину. Играя на чувствах отвыкших от цивилизации и истосковавшихся по уюту, ласке, нежности, предлагали девочек, квартиры, другие развлечения, все, что хочешь, только плати. Плату брали лишь чеками «Внешпосылторга», которыми с нами рассчитывалось наше государство за службу в Афганистане. Советские деньги брали с какой-то брезгливостью, и то после того, когда убеждались, что у пассажира действительно не было других.

Некоторые прибывшие из Афганистана, забыв об осторожности, негативных последствиях таких заманчивых предложений, словно в омут бросались. Были известны факты, что потом их находили раздетыми, разутыми, обобранными до ниточки, без вещей, иногда без документов, были случаи, что и убитыми. Об этом нас уже предупреждали в частях при убытии в отпуска. Своим горьким опытом подобных развлечений делились и возвращавшиеся из отпуска в часть некоторые офицеры и прапорщики. После подобной информации, боясь попасть в аналогичную ситуацию, отпускники стали объединяться по несколько человек для посадки в машину. Но местные бандиты тоже приспособились. Они сажали в свою тачку несколько человек, но при движении по маршруту заезжали в какой-нибудь тихий переулочек, где их уже поджидали подельники, зачастую вооруженные. Ташкентские душманы действовали очень хитро, жестоко и умело, жаловаться, искать от них защиты было некому, да и бесполезно.

В кассах Аэрофлота невозможно было приобрести билет. Наметанный глаз кассирши безошибочно выбирал в очереди афганца. Она подзывала его к окошечку, иногда сама выходила к нему и начинала с ним неспешный разговор.

— Билет? Куда? К сожалению, но на этот рейс на ближайшие дни уже ничего нет, так что ничем помочь не могу. Хотя у меня подружка есть, ей очень чеки нужны. Возможно, что она чем-то сможет тебе помочь. Если чеками заплатишь, я поговорю с ней. Косметика, очки, «недельки», что еще есть? Ну-ка, покажи!

Конечно, все то, что она просила, шло сверх оплаты, да и никакой подружки у кассирши не было. Стоило согласиться и выложить чеки, как она здесь же, на твоих глазах, выписывала билет, и ты, словно оплеванный, но в то же время довольный и счастливый, спешил к самолету. Получая чеками, кассир брала две, а иногда и три цены за билет. И лишь одна часть уходила в кассу, а остальные в ее кошелек. Среди толпящихся у касс ходили люди, которые тоже выискивали в толпе афганцев и без очереди подводили их к нужному окошку или заводили в подсобное помещение, где на особых условиях (чеки, подарки) здесь же выписывали нужный билет. Действовала хорошо отлаженная система вымогательства. Когда очень хочешь домой, когда ты поставлен в безвыходную ситуацию, то пойдешь на любые кабальные условия. Те, кто успели каким-то образом прибарахлиться и везли с собой ходовые по тем временам товары, с проблемами ни в кассах, ни в магазинах не сталкивались. Но многие ехали в отпуск, имея в сумке лишь военную форму и нательное белье, которое нуждалось в хорошей стирке.

Было непонятно: все эти месяцы мы служили в Афганистане, твердо уверенные в том, что мы, находясь в этой стране, защищаем южные рубежи нашей Родины, а значит, и Узбекистан. Нас убеждали, и мы верили, что вводом своих войск в Афганистан СССР опередил всего на каких-то три часа США, которые тоже планировали ввести туда свои силы быстрого реагирования. Опоздай мы, и тогда США имели бы в Афганистане нацеленные на нашу страну ракетные установки, в том числе и с ядерными боеголовками, военные базы. А такое соседство с заклятым идеологическим врагом было бы чревато самыми непредсказуемыми и тяжелыми последствиями для нашей страны. Чувствуя себя ответственными за судьбы многих миллионов советских людей, многие офицеры и прапорщики быстро разочаровывались, испытав на собственной шкуре, как относятся в Узбекистане к тем, кто выполняет в Афганистане интернациональный долг. Такое «радушие» оскорбляло чувства интернационалистов.

Чеки «Внешпосылторга» в те годы были в большой цене. Они давали доступ в престижные магазины «Березка», их можно было выгодно продать, в два-три раза дороже по отношению к советскому рублю. Кому-то казалось, что у выезжающих из Афганистана карманы набиты тугими пачками чеков. Но это было далеко не так. Официально нам платили не очень много.

Из должностного оклада младшего офицера, который насчитывал в совокупности примерно 200–230 рублей, высчитывали 50 рублей, умножали на установленный коэффициент, в результате получалось 230 чеков. Старшие офицеры получали больше. Чеки выдавались в части по месту службы. Денежная сумма оклада, из которой высчитывались 50 рублей, перечислялась на личный вклад. Получить ее можно было только в Союзе. В аэропорту Ташкента стояли специальные передвижные выплатные пункты, где можно было получить свои деньги. Солдаты получали вообще крохи. Война шла страшная, и с каждым годом разгоралась все с большим ожесточением, однако наше правительство экономило на заработной плате военнослужащих, воевавших в Афганистане. Если бы их денежное довольствие хотя бы приблизительно соответствовало степени опасности и риска выполняемых там задач, не было бы такого размаха грабежа и воровства, которые захлестнули части и подразделения 40-й армии и с которыми все мы так тщетно боролись.

В Афганистане мы часто мечтали о холодной питьевой воде. В подразделениях не было электричества, а значит, и холодильников. Когда выходили на боевые операции, заполняли солдатские фляжки водой, мочили чехлы и подвешивали за какой-нибудь выпирающийся предмет брони или на стволы пулеметов. Влага, испаряясь на ветру с чехла, охлаждала содержимое фляжки. Вода становилась холодной.

Но такой эффект достигался только при движении, в остальных случаях воду брали из арыков, которые для местных жителей служили и прачечной, и канализацией, и баней, и водопоем для скота. Бросали в емкости с водой обеззараживающие таблетки и, не дожидаясь, пока они выполнят свою функцию, выпивали воду. Пить хотелось постоянно. Поэтому мечта об отпуске и доме была связана также и с изобилием холодной воды. Увидев автомат с газированной водой, каких было много на улицах Ташкента, я остановил такси и подошел к нему. Возле аппарата стояли такие же афганцы. Мы по очереди бросали монетки в аппарат, набирали в стаканы холодную шипящую сладкую воду и пили. Отдыхали и снова пили. Стояли, разомлевшие от блаженства, радости, словно пьяные.

Уже тогда мы хорошо понимали, что Ташкент — это еще не Родина, а поэтому старались как можно скорее покинуть его.

В Москву я прилетел 1 мая 1980 года. До ближайшего и единственного рейса на Петрозаводск, где в то время проживала моя семья, времени оставалось, что называется, «впритык». За большую цену уговорил таксиста увезти меня в аэропорт Быково.

Москва готовилась к праздничной демонстрации: улицы перекрывались сотрудниками государственной автомобильной инспекции, нарядами милиции, транспорт направлялся в объезд. Это усложнило и без того напряженную ситуацию. Приходилось уговаривать милиционеров пропустить меня. Я каждый раз объяснял, что я — военный отпускник, опаздываю на самолет, что я афганец, еду с войны и очень хочу домой. На меня смотрели как на ненормального: необычно загоревший для ранней весны, одетый в легкую, не по сезону, одежду, говорящий о каком-то Афганистане и войне… Но, как бы там ни было, махнув рукой, пропускали. Когда уже казалось, что все, успеваю, попался непреклонный милиционер. Никакие слова, просьбы, уговоры не помогали. Мало того, он начал сердиться и хотел уже вызвать дополнительный наряд, чтобы разобрались со мной, но вмешался пожилой таксист. Он отвел милиционера в сторону, долго говорил с ним. В завершение разговора я увидел, как розовая десятирублевая купюра перекочевала из его рук в карман милиционера. И мы поехали дальше…

Вот я и в Петрозаводске. Вокруг еще снег, холодно!

Первые, да и последующие встречи с друзьями, знакомыми, родственниками меня глубоко разочаровали: кроме жены и матери, никто не хотел верить тому, что я рассказывал об Афганистане. Все, с кем я начинал разговор на эту тему, морщились или улыбались снисходительно, словно делая мне какое-то одолжение, выслушивая меня. Чаще всего переводили разговор на стоимость вещей, курс чеков, другие, не интересные для меня темы. А в главное, в войну никто не верил! Я читал центральные газеты, в том числе и «Красную Звезду», газету Министерства обороны СССР, и ужасался: все врут! Все, начиная с первого лица в государстве, бессовестно обманывали миллионы своих сограждан, скрывая истинное положение дел в Афганистане. В одной из газетных статей писалось, как командир подразделения Туркестанского военного округа, умело и решительно действуя на тактических учениях, добился со своим подразделением высоких результатов, за что награжден орденом Ленина. Какие учения? Ведь это писали о нас, о тех, кто воевал реально, а не на учениях! Всех дурачили…

Как-то меня пригласили выступить с беседой об Афганистане перед офицерами Управления армии, в которой я служил до своей загранкомандировки. Тот же большой зал, где я, кажется, совсем недавно выступал на проклятом партийном собрании, те же лица офицеров, правда, среди них не было командования армии, в том числе и генерала Панкратова. Я много и откровенно говорил о событиях в стране пребывания, о первом боевом рейде, о том, в каких условиях мы живем, и о нашем предназначении. Я видел удивленные лица, и сам был не менее их удивлен. Я считал, что военные, тем более офицеры Управления армии, должны были владеть информацией о событиях в Демократической Республике Афганистан (ДРА). Но, к моему великому разочарованию, даже они ничего не знали о реальном положении дел.

После беседы ко мне подошел сотрудник особого отдела КГБ армии и посоветовал прикусить свой язык и не говорить то, чего не нужно. Я понял, что со своими разговорами о войне и Афганистане становлюсь уже подозрительным и даже опасным. Но молчать не хотелось, да я уже и не смог бы, ежедневно видя, как беспечно и спокойно живут люди, не зная, да и не желая знать о страшной правде. Было очень больно видеть, как на улицах, у мусорных баков валяются куски хлеба, за который там, за границей, погибали и продолжают гибнуть наши ребята. Мне хотелось кричать во все горло:

— Люди, почему вы не цените жизнь? Ведь она так коротка и хрупка! Неужели, чтобы понять это, вам обязательно нужно горе, испытания и война?

Но я понимал, что мой крик — это глас вопиющего в пустыне. В мирной стране люди жили своими интересами, проблемами, и события в Афганистане волновали лишь тех, в чьих семьях оказались участники этой войны.

— Долго ты будешь там? — тревожно спрашивала меня жена Альвина.

Ничего определенного сказать ей я не мог. О сроках службы в ДРА нам никто и ничего не говорил. Правда, член Военного совета армии генерал-майор Таскаев на совещании офицеров части как-то обронил такую фразу:

— В Афганистан мы вошли ненадолго, но, по-видимому, навсегда.

Вот и понимай как хочешь!

Отпуск пролетел быстро. Вскоре нужно было уезжать, а возвращаться туда, откуда можешь больше и не вернуться живым, не хотелось. И главное, чего я больше всего боялся тогда, — это того, что, если со мною что-то случится, моя семья без меня окажется никому не нужной. В этом я убедился, когда, провожая в Афганистан, мои сослуживцы и те начальники, которые направили меня туда, заверяли, что не оставят ее без внимания и будут оказывать помощь в приобретении продуктов, в решении других вопросов. Все впустую. Забыли свои слова, как только я покинул часть. И дело даже не в продуктах, хотя в те времена все они были в огромном дефиците, просто хоть иногда моей семье нужен был телефонный звонок, душевный разговор. Я представил, что будет, если случится что-то со мною, и мне стало даже жутко. Во имя чего я должен погибать? Почему моя дочь должна быть обделена, а жена стать вдовой в расцвете своих жизненных сил и лет? Я допускал, что все может закончиться хорошо, но жизнь научила всегда предвидеть худший вариант.

«Что же делать? — мучительно думал я. — Отказаться, не поехать?»

Я представил резонанс, когда мои знакомые и сослуживцы узнают, что я, замполит батальона, струсил и отказался служить в Афганистане.

«Что меня может ожидать? Увольнение из армии, возможно, суд военного трибунала. Какой позор! Если посадят, то есть шансы, что останусь жив, хотя в тюрьме свои условия, своя жизнь, и не каждый выдерживает их, и тоже ломается, и даже погибает, точнее, умирает. Так что: что там плохо, что здесь, пятьдесят на пятьдесят. Даже и не знаешь, что и где лучше. Ладно, допустим, я отказался ехать на войну и меня посадили. Сколько дадут и сколько лет моя семья будет без меня? Что лучше? Что же делать? Может, как тот солдат-насильник — через позор, но зато сохранить свою жизнь и благополучие своей семьи? — рассуждал я. — А разве это благополучие, когда ты в тюрьме, а на твою семью будут показывать пальцами? И кто? Те, которые ничего не знают об Афганистане? Как семья будет жить с таким позором? Нет, хочешь не хочешь, а ехать нужно! Если суждено мне погибнуть именно там, то так оно и случится, крути не крути. Надо ехать! Бесчестья не надо, это не по-офицерски».

— Виктор, сходим в баню, — предложил я своему другу, капитану Демьянову, с которым мы жили в одном подъезде. — А то уже скоро уезжать, а где я еще смогу так отдохнуть?

Парились долго. Хотелось как можно дольше продлить это удовольствие. В Афганистане бань не было. А здесь все сто удовольствий: хороший пар, пиво, чистые простыни, блаженство. Что еще нужно человеку? После бани зашли в гарнизонный Дом офицеров: там был хороший буфет, где можно было продолжить свой отдых. К столику подходили знакомые офицеры из Управления армии, подсаживались, задавали вопросы. Долгая беседа сопровождалась угощением и распитием спиртного. Одни уходили, другие приходили. Время летело быстро. Уже вечерело.

— Геннадий, остановись, хватит, — просил меня Виктор. — Неужели ты не видишь, что многие из них подходят, чтобы только «на халяву» выпить, и им глубоко плевать на твои рассказы и чувства. Они служат в штабе, и никто из них не собирается ехать в Афганистан. Ты что такой наивный? Пойдем домой, хватит!

— Не наивный я, Виктор, — говорил я по дороге домой. — И халявщиков вижу, и выпили мы с тобой больше нормы, это точно. Но я бы выпил еще больше, если бы это помогло. Кто бы знал, как мне тяжело на душе и никуда не хочется ехать. Я и этих ребят сегодня поил лишь для того, чтобы они наш разговор передали своим знакомым. Смотришь, и люди начнут узнавать о войне, хотя бы через таких отпускников, как я. И если что случится со мной, тогда они уж точно поймут, что я им не врал. А деньги? Сегодня они есть, завтра их не будет. Только завтра, может, и меня уже самого в живых не будет… Так что будем считать, что я сегодня провел свою незапланированную отвальную — по случаю моего отъезда в проклятый и ненавистный мне Афганистан.

И будто не было Родины, отпуска, родной природы. В Ташкенте, ожидая свой самолет, офицеры, возвращающиеся в Афганистан, без дела слонялись по городу и пропивали последние советские рубли. В то время пересыльных пунктов для нас не было. Каждый самостоятельно искал себе ночлег. На улицах, в районах аэропорта и железнодорожного вокзала, стояли женщины-узбечки, демонстративно покручивая на пальцах рук ключи, что означало: сдается на ночь квартира. Мы со знакомым офицером спросили об условиях оплаты и проживания, к нам тут же подошла молодая девушка.

— Ее возьмете к себе на ночь? — предложила хозяйка-сутенерша. — Девочка чистая, дорого не возьму. Ну, как?

Мы отошли к другой женщине, но и та сразу предложила нам такой же «довесок».

Уже поздно ночью еле уговорили администраторшу гостиницы взять нас на ночлег. Та долго объясняла нам, какая напряженная ситуация с местами, пока мы не заплатили ей сверх положенного. Выделили нам комнату, в которой стояло пустых 15 кроватей.

Утром мы снова были на военном аэродроме. Лица у всех хмурые, нерадостные. Да, Афганистан — это не Германия или Венгрия, куда офицеры рвались и мечтали попасть служить. В ДРА ехали совсем с другими мыслями и настроением.

В Кабуле на аэродроме встретил командира роты, старшего лейтенанта Михаила Бондаренко. Он рассказал о событиях, произошедших в бригаде и батальоне за время моего отпуска. Больше всего поразило известие о гибели командира мотострелковой роты капитана Юрия Кузнецова. Он был из города Кемерово, можно считать, земляк, тоже сибиряк. Это был профессионально грамотный, порядочный офицер. Я знал, что у него двое детей, мальчик и девочка, и вдруг такое неожиданное и страшное известие. Не верилось!

На одной из боевых операций, будучи командиром боевого разведдозора, Юрий Кузнецов со своим подразделением прокладывал путь основным силам бригады.

Дорогу пересекла неширокая горная речушка. Искать безопасную переправу не было времени. И боевые машины медленно вошли в воду. Уже почти при выходе на противоположный берег водоворотом вдруг закружило одну из машин. Солдаты, сидевшие сверху на броне, испугались и бросились в воду, пытаясь вплавь выбраться на берег. Не доплыв до берега какой-то метр-другой, они стали терять силы, запаниковали и начали тонуть. Юрий, не раздумывая, бросился им на помощь и, подбадривая солдат, по очереди вытолкнул троих на спасительный берег. Из последних сил помог еще одному, последнему, но бурный поток закрутил его самого и утянул на дно.

Как-то комбат поведал нам тайну, о которой молчал несколько месяцев. Он сказал, что Юра мог спастись. В том месте, откуда поток отнес его на середину реки, появился командир взвода, лейтенант, которого недавно перевели в наш батальон из другого подразделения. Теряя силы, Юра протянул ему руку, но взводный, испугавшись, что сам может упасть в воду и погибнуть, не дал руку своему командиру.

— Лучше бы ты утонул, негодяй! — в ярости кричал комбат на труса, когда узнал об этом факте.

Два человека, два офицера. Когда нужно было спасать чьих-то детей, один, не задумываясь об опасности, о том, что его самого дома ждут двое ребятишек, молодая жена и родители, пошел на риск и гибель. И второй, который так и не осознал, что не река, а он стал виновником гибели своего сослуживца. Он погубил его своей трусостью и бездействием.

О гибели капитана Кузнецова я написал родителям Юры в Кемерово. С тех пор прошло много лет. Как-то, уже после войны, в ожидании самолета в новосибирском аэропорту, я достал из кармана записную книжку с адресами и, найдя телефон родителей Юры, впервые позвонил в Кемерово. Трубку взяла мама Юры, Мария Сергеевна. Не называя себя, сказал, что когда-то в Афганистане служил с их сыном…

— Геннадий, это вы? — послышалось в трубке.

Я был по-настоящему удивлен: ведь прошло столько лет, да и у Юры было много друзей и сослуживцев, которые могли бы позвонить его родителям. Но я слышал свое имя и тихий плач женщины. Немного успокоившись, Мария Сергеевна пригласила меня в гости. У меня были другие планы, и в кармане уже лежал билет на самолет, но отказать матери своего товарища я не смог. И я сказал, что ближайшим рейсом буду в Кемерово. Но тут же возникла проблема: как мы узнаем друг друга? Договорились, что я буду в «эксперименталке», так называли полевую форму одежды, которая начала появляться в то время в частях ограниченного контингента советских войск в Афганистане. Мы также договорились о месте нашей встречи: у справочного бюро аэропорта.

В условленном месте меня никто не ждал. Сделал объявление по радио, и снова никого. Немного поразмыслив, я пошел на остановку общественного транспорта, решив самостоятельно добраться до нужного адресата. В это время к зданию аэропорта подошли два автобуса. Встречные людские потоки перемешались, образовав у входа некоторое столпотворение. Непроизвольно заметил, что в двух направлениях движения идут офицеры, в такой, как и у меня, форме. И вдруг я услышал крик: «Геннадий!»

Через плотную толпу ко мне пробивалась женщина. И хотя я никогда не видел Юрину мать, я понял, что это она. Подбежав ко мне, женщина обняла меня и заплакала. До сих пор для меня остается загадкой: как, не зная меня, она определила, что через столько лет по телефону ночью позвонил именно я? Как из нескольких военных в одинаковой форме она снова безошибочно определила, кто есть кто? Только тогда я отчетливо понял, что это было то, что называется материнским сердцем, душой и интуицией.

Гибель Юры трагически сказалась на семье Кузнецовых. Отец лишился рассудка и, тяжело промаявшись несколько лет, умер. В семье поселилась вечная печаль, и только маленький племянник, названный в честь дяди Юрой, беспечно рассказывал мне о своих детских проблемах. Сколько их, таких семей, осталось в нашей необъятной могучей стране, в которых радость перестала быть радостью, и траурные портретные фотоснимки по сегодняшний день и навсегда будут напоминать о великом горе, постигшем их. Кто поймет этих родителей, жен, детей? Те, кто отправляли чужих, в том числе и их сыновей на войну, спрятав своих от этого страшного противоестественного чистилища? Те, кто своим молчаливым согласием и рабской, холопской покорностью способствовали развязыванию никчемной, преступной войны и этим самым тоже помогали убивать наших людей на чужой территории? Большие цифры абстрактны, но конкретная семья погибшего капитана Юрия Кузнецова лично меня очень впечатлила. Это горе одной из многих тысяч советских семей, и уже ничем не облегчить жизнь ее членов, не сделать живым того, кто, честно выполняя свой воинский и интернациональный долг, ушел из жизни. Возложив цветы к могиле и помянув Юру добрыми словами, мы с Марией Сергеевной пошли по дорожке на выход с кладбища. Невдалеке от могилы Кузнецова стоял легковой автомобиль. Водитель, увидев меня в форме под руку с женщиной, предложил подвезти до города, тем более он уже и сам собрался возвращаться. По дороге он по-доброму отозвался о тех, кто погиб в Афганистане, выразил соболезнование матери погибшего, расспрашивал меня о войне, об их земляке. И я с благодарностью в душе подумал: какой порядочный и добрый человек. При выходе из машины я немного задержался, заканчивая ответ на очередной вопрос водителя, и вдруг он, убедившись, что мама погибшего земляка отошла на почтительное расстояние, предложил рассчитаться за проезд.

— Сколько? — спросил я его, хотя, приглашая нас в машину, он сказал, что подвезет бесплатно (из уважения к моей форме, ордену и земляку). Он назвал сумму, которая у меня вызвала удивление, но я без разговоров отсчитал ему требуемое. Увидев в моих руках кошелек с деньгами, тот заканючил:

— Командир, добавь во имя своего друга. Скоро День Победы, я выпью и за него. Ну, ради друга, неужели жалко?

Было неуютно от его наглости, подлости и мерзости. На душе стало как-то подленько, будто это не он, а я, прикрываясь святым именем своего погибшего земляка, клянчил деньги у него.

— Какой добрый и хороший человек, — сказала Мария Сергеевна, имея в виду водителя.

А я подумал: как же быстро и много развелось подлецов и негодяев, которые очень быстро научились умело играть на струнах испепеленных горем человеческих душ. И, спекулируя на трагедии войны и людском горе, извлекать из всего этого выгоду для себя. С такими людьми, как этот водитель, я уже неоднократно встречался в Ташкенте, Москве и других городах страны. Понимающим, сочувственным тоном они внимательно выслушивают собеседника, тем самым и располагают его к себе, влазят в его душу и, присосавшись к ней, мертвой хваткой вытягивают из убитого горем человека свою выгоду. Такие своего уже не упустят.

На следующий день я был уже в своем родном городе Абакане, где в День Победы намечалась встреча воинов-интернационалистов Хакасии. Узнав, что я жду пополнение в семье, мой родной брат Сергей, находившийся тогда в Афганистане и тоже приехавший на встречу афганцев, мечтавший иметь наследника, попросил меня, если будет сын, назвать его именем.

— Скажи, что точно назовешь, и завтра у твоего подъезда будут стоять новые «Жигули».

Предложение было очень заманчивым, но, уезжая из Кемерова, я уже обещал Марии Сергеевне назвать своего сына в честь погибшего однополчанина и земляка Юрия Кузнецова. И менять свое слово, даже ради уважаемого и любимого мною брата, я посчитал тогда делом кощунственным и даже подлым.

Но это было через много лет после того, как я узнал ту страшную весть о гибели Юры. А тогда, возвращаясь из отпуска, мы сидели с офицерами на Кабульском аэродроме под палящим солнцем, пили горячую водку, поминая однополчан, пили ее как воду, не хмелея и не закусывая. Через много лет мой брат, явно не веря в подобное, спросил: как можно пить, не хмелея?

Можно. Просто для этого нужно было побывать там, в ДРА, увидеть кровь, смерть своих друзей, сослуживцев и весь тот ужас, который бывает только на войне. Воспоминания об этом не могла заглушить никакая водка и ни при какой температуре.

За тот период, пока я был в отпуске, погиб также офицер политотдела бригады капитан Чечель. По службе мы встречались с ним часто. Это был очень полный, спокойный и добродушный человек. Он скрупулезно проверял работу политработников подразделений, не выискивая каких-либо «жареных» фактов. Одним словом, в подразделениях он считался порядочным офицером.

Еще до своего отпуска, проходя мимо палатки политотдела, мы с Владимиром Григорьевым увидели капитана Чечеля. Он был сильно пьян. Таким он предстал перед нами первый и единственный раз.

— Ты в отпуск летишь? — спросил он меня. — Счастливый! А я вот тоже хочу в отпуск, но начальник политотдела меня не отпускает. Видите ли, он очень хочет, чтобы я набирался боевого опыта и пошел с десантным батальоном в рейд. А зачем мне нужен этот боевой опыт? Зачем вообще мне нужен этот Афганистан? Я хочу домой! Меня там ждет семья. У меня очень красивая и верная жена. Я так ее люблю! Я люблю своих детишек! У меня все в жизни есть. У меня даже «Волга» стоит в гараже. Ну, все есть, зачем мне нужен какой-то боевой опыт? Я вообще не хочу воевать, потому что вырос и создан для мирной жизни! Не хочу я в рейд, потому что нутром чувствую, что погибну! Что мне делать? Мне срочно нужно домой! Мне лишь бы отсюда улететь, а назад я сюда уже не вернусь. У меня много хороших и влиятельных друзей, есть связи, и я сделаю так, что останусь служить дома. Но начальник политотдела, сволочь поганая, меня отправляет в рейд. А я не хочу туда! Я очень хочу домой!

Мы видели его тоскливые глаза, слушали пьяную, сбивчивую, часто повторяющуюся речь, понимая, что перебрал капитан, что завтра проспится, придет извиняться за сказанное. Не пришел. Через несколько дней, как он и говорил нам, ушел с батальоном в рейд. Говорят, что перед выходом выбирал себе технику, на которой находиться было более безопасно. Предлагали ему сесть в БТР, но он не внушил ему доверия: неуклюжий, на резиновом ходу. Выбрал боевую машину десанта. Мощный взрыв фугаса сработал как раз под тем местом, где сидел капитан…

Газета «Красная звезда» от 27.08.1980 г. писала: «Ширится поддержка различных слоев афганского населения Народной армии, ликвидирующей банды контрреволюционеров в некоторых районах страны. Как сообщает агентство Бахтар, в провинции Гильменд бойцы афганской армии совместно с партийными активистами и отрядами народной самообороны уничтожили вооруженную банду, долгое время терроризировавшую местное население».

И снова ни слова о нас, советских, тех, кто на самом деле их ликвидировал. А ведь именно личный состав нашей бригады уничтожил эту банду, о которой писали в газете, это при ее ликвидации погибли капитаны Кузнецов, Чечель и многие другие. Только для всего мира мы по-прежнему сажали в той стране деревья, ремонтировали школы, дома, проводили митинги и встречи дружбы. Какая подлость! Какое предательство и гнусная ложь! И вся наша страна верила в это.

Часть III

ВОСТОК — ДЕЛО ТОНКОЕ

Где-то через месяц после нашего прибытия в Кандагар меня вызвал замполит полка, майор Лукьяненко и поставил задачу: убыть в афганский батальон связи, расположенный в районе аэродрома, и выступить перед его личным составом с ознакомительной беседой.

— Возьми своих политработников, пускай и они поговорят. Расскажите, кто мы, откуда и зачем пришли к ним. Одним словом, по ходу разберешься, что к чему. Ознакомьтесь с порядком и условиями службы наших новоявленных «братьев по оружию», потом расскажете своим солдатам и офицерам. По прибытии доложишь мне о результатах встречи.

У высокого саманного дувала, опоясывающего небольшую территорию части, нас встретили несколько афганских офицеров. Они были уже осведомлены о нашем прибытии. Приветствуя, долго трясли наши руки, расспрашивая о здоровье, жизни.

Пока собирали на построение личный состав, нас повели в расположение батальона, в такое же саманное, барачного типа одноэтажное здание. В длинной комнате стояли в два ряда деревянные топчаны, застланные зелеными суконными одеялами. Не было ни матрасов, ни постельного белья.

Зайдя в маленькую комнату, увидели, как афганский офицер бил кулаком вытянувшегося по стойке «смирно» солдата, по лицу которого текли слезы, но он молчал и даже не пытался защититься от побоев.

— Ты что делаешь? — крикнул я, забыв, что это не наш военнослужащий и вообще это не наше дело.

Афганский офицер, увидев нас, что-то сказал своему подчиненному, и тот, покорно согнувшись, быстро удалился из помещения. Сам лейтенант с улыбкой на лице подошел к нам и, ничуть не смутившись, что его застали за таким неприглядным занятием, приветливо поздоровался с нами.

— Спроси у него, зачем он бил солдата, — попросил я своего переводчика. — Скажи, что бить — это поступок, не достойный офицера, что в нашей армии он был бы очень сильно наказан за такие действия и это повлияло бы на его служебную карьеру.

— Товарищ старший лейтенант, — сказал мне переводчик, выслушав афганского офицера, — он сказал, что до Апрельской революции офицерам разрешалось таким образом наказывать солдат. Сейчас такой способ воспитания запретили, а зря. Но он и другие офицеры считают, что физическое наказание — самый эффективный и надежный метод в работе с солдатами. Поэтому он его и применил.

— А за что он так наказал своего солдата? В чем тот провинился? — спросил я снова переводчика.

— За то, — ответил он, — что тот плохо заправил постель офицера и не очень чисто прибрался в его комнате.

— Давайте не будем вмешиваться в их дела, — посоветовал мне офицер из нашей группы. — Если они законно били своих подчиненных и уверены, что только так их и надо воспитывать, то от наших слов и убеждений, воззваний к совести ничего не изменится. Пускай делают что хотят, потому что это их страна и живут они по своим законам. Мы же сюда приехали на экскурсию: на них поглядеть, себя показать. Посмотрели здесь, пойдемте во двор, там, наверное, уже собрались остальные солдаты.

Мы подошли к строю афганских военнослужащих, встали к ним лицом. Командир подразделения, следовавший вместе с нами, что-то крикнул солдатам, очевидно, поприветствовал их. Они дружно ответили ему троекратным выкриком, после каждого с силой ударяя правой ногой о землю. Потом одновременно заложили руки за спину на уровне пояса и замерли, отставив в сторону ногу.

Мне предоставили слово. Зная, что говорить нужно очень просто и коротко, я стал рассказывать, что мы в Афганистане представляем Вооруженные Силы Советского Союза, что Советский Союз — это северный сосед Афганистана, что вошли мы на территорию их страны лишь по просьбе афганского правительства и уйдем, как только отпадет необходимость нам здесь находиться. Я рассказал, что наш народ тоже воевал с басмачами и победил их.

— Мы пришли в вашу страну, чтобы оказать вам экономическую помощь в строительстве новой счастливой жизни. Наша страна одна из самых сильных и богатых в мире. Мы живем свободно, мирно, счастливо и хотим, чтобы и вы жили так же хорошо. Воевать мы не будем: это не входит в нашу задачу. Своим присутствием мы будем вселять в вас уверенность, что в трудную минуту мы окажем вам помощь. Душманы говорят вам, что мы жестокие люди и пришли сюда, чтобы убивать ваших детей и насиловать женщин, что у нас растут на голове рога. Все это вранье. Мы такие же люди, как и вы. Мы не хотим вражды, горя. Мы — ваши друзья. Мы признаем ваше государство, религию, традиции и обычаи, уважаем вас — гордый, свободолюбивый народ, и не пожалеем своих сил, чтобы помочь вам в строительстве мирной счастливой жизни. Надеемся, что вместе с вами мы преодолеем любые трудности, победим самого жестокого и коварного врага.

Афганский переводчик долго переводил мои слова. Солдаты, слушая его, согласно кивали головами. Я спросил у них, есть ли ко мне вопросы. Все молчали, потом один солдат что-то спросил, обращаясь ко мне.

— Товарищ старший лейтенант, — обратился ко мне наш переводчик, выслушав афганского солдата. — Он говорит, что соседями Афганистана являются Китай, Пакистан, Индия, Иран. А про Советский Союз ни он, ни его сослуживцы вообще ничего не слышали. Они также впервые узнали, что их правительство попросило нас войти на их территорию. Им аксакалы говорили, что мы вошли, чтобы забрать их землю, скот, а их самих превратить в рабов.

«О, боже, какая безграмотность», — мучительно думал я, мысленно подыскивая выход из создавшейся ситуации.

Мне советовали говорить с ними очень просто, доступным языком, но куда же проще! Если они даже не слышали про нашу страну, о чем с ними можно еще говорить?

Выручил меня замполит роты лейтенант Олег Соболев. Владея разговорным английским, он без переводчика стал вновь рассказывать о том, что я уже им говорил. Афганцы снова кивали головами, давая понять, что теперь им все стало ясно.

— Товарищ старший лейтенант, когда вы говорили с солдатами, их переводчик переводил ваши слова, но переводил не точно, так что некоторые фразы имели уже другой смысл, — сказал мне наш солдат-переводчик.

— И существенно врал? — поинтересовался я у него.

— Существенно.

— А что ты сразу об этом мне не сказал?

— Как-то неудобно было его поправлять, а вдруг я сам его не совсем правильно понял? — ответил солдат.

Тогда, при первой встрече, я не придал особого значения этому факту. Но со временем мы неоднократно сталкивались с тем, что афганский переводчик, под видом перевода наших слов, говорил афганцам совсем не то, о чем нужно было, иногда он даже призывал к противоправным действиям. Со временем поняв это, мы стали больше использовать в качестве переводчиков своих солдат, владеющих языками фарси, дари и другими.

Соболев закончил беседу с солдатами и офицерами подразделения и сказал, что объяснил им так, что проще некуда, афганцы поняли его и очень рады нашему прибытию и разговору. Прощаясь, я пообещал, что мы скоро снова приедем к ним и на следующую встречу привезем побольше своих солдат.

— Ну, лес темный! — удивлялись офицеры. — Мы думали, что про нас весь мир знает, а здесь даже не слышали, что есть такая страна! Какой социализм они собираются строить? Их поголовно нужно учить сначала грамоте, а на это уйдут годы. Да, ситуация.

После беседы с личным составом нас пригласили к командиру батальона в кабинет. Мы обрадовались приглашению, надеясь утолить давно появившееся чувство голода. Предвкушая сытый ужин, сели за дастархан — низкий столик, за которым нужно было сидеть на полу без использования стульев или табуретов. Это для нас было неожиданностью. Чертыхаясь и ругаясь, чтобы афганцы не поняли, в чем дело, расселись вокруг столика.

— Сейчас заграничный плов отведаем, настоящий, — тихо перешептывались офицеры между собой, принюхиваясь к ароматному запаху, идущему со двора. Солдат-адъютант молча расставил на столике чистые чашки, блюдце с карамелью, потом поставил фарфоровый чайник и удалился. Афганские офицеры вошли в кабинет и, получив разрешение у комбата, молча сели напротив нас. Из афганцев говорил один командир. Все остальные не спеша пили чай и внимательно слушали нас. Разговор шел через нашего переводчика. Говорили о том, что мы с ними братья по оружию, что нам нужно вместе бороться за светлое будущее их детей, за счастливую жизнь. Было удивительно, но факт, что мы, люди разного вероисповедания и мировоззрения, впервые увидевшие друг друга всего какой-то час назад, нашли общую тему для разговора, общались и, судя по их лицам, да и нашим тоже, были довольны встречей и состоявшейся беседой.

Зазвонил полевой телефон. Афганский комбат отошел от столика. Продолжая прерванный разговор, я спросил афганцев:

— Тараки, Бабрак — хорошо? Амин — плохо?

Они переглянулись между собой, потом один из них сказал:

— Бабрак — плохо! Амин — хорошо!

Подошедший командир, услышав ответ, так поглядел на них, что офицеры быстро встали и, попрощавшись, ушли.

— Тараки — хорошо! Бабрак — хорошо! Амин — очень плохо! — поправил он своих подчиненных.

Но глаза его при этом покровительственно усмехались, будто говорил он с маленькими и несмышлеными детьми.

Вновь вошел солдат-адъютант, сменил чашки, плеснул в чистые пиалы немного чаю. Мы уже не удивлялись, зная, что у них не принято наливать полные чашки и, как сказал переводчик, чем меньше наливают, тем больше уважают.

— Хорошо хоть не каплями капают, — с сарказмом заметил замполит четвертой роты. — Ну, и когда же плов будет?

Но только у кого-нибудь заканчивался в чашке чай, словно по невидимой команде появлялся адъютант, доливал и уходил опять.

— Не видать нам плова, — поняли мы, когда комбат вновь отошел к телефону. — Пора ехать домой, а то и в части пролетим с ужином.

Мы попрощались с комбатом и поехали в часть. Всю дорогу и вечером в палатке обсуждали встречу с афганцами. Из головы не выходили слова, сказанные офицерами: «Бабрак — плохо. Амин — хорошо!»

Черт их поймет, кто для них «хорош», а кто «плох», рассуждали мы. Но то, что для них «Амин — хорошо», для нас было непонятно. Почему «хорошо», если он агент ЦРУ, если он физически уничтожил Тараки? Почему Бабрак «плохо», если он Генеральный секретарь ЦК Народно-демократической партии Афганистана (НДПА), глава государства?!

Как-то офицеров и прапорщиков части собрали в здании Кандагарского аэропорта на встречу с офицерами афганского армейского корпуса, расположенного в городе Кандагаре. Перед нами выступил командир корпуса, полковник Кабир. Был он высокого роста, крепкого телосложения, в аккуратно сшитой парадной форме. Его речь переводил афганский переводчик. Всем своим видом он показывал, что очень рад общению с нами и очень сожалеет, что не знает русского языка.

Он рассказал, что первого января 1965 года состоялся Первый учредительный съезд Народно-демократической партии Афганистана, на котором ее Генеральным секретарем был избран Нур Мухаммед Тараки, ставший также издателем газеты «Хальк» (Народ).

Сподвижник и товарищ по партии Бабрак Кармаль, заменивший к нашему прибытию убитого Тараки, создал свою организацию «Парчам» (Знамя). В 1979 году он стал Генеральным секретарем ЦК НДПА, а также занял пост Председателя Революционного Совета ДРА — высшего органа государственной власти.

Полковник Кабир возносил хвалебные оды Бабраку, называя его великим продолжателем дела Тараки, учителем, истинным революционером, однако мы не верили словам Кабира. Дело в том, что в часть стала поступать специальная литература, подготовленная Главным политическим управлением Советской Армии и Военно-Морского Флота СССР, из которой мы узнали истинное положение внутриполитической обстановки в стране пребывания. И то, что мы уже знали, как-то не вязалось со словами Кабира. Мы знали, что в течение 10 лет (1967–1977 гг.) между организациями «Хальк» и «Парчам» шла непримиримая идейная борьба, что именно Бабрака обвиняли в расколе НДПА на два крыла и в связях с королевским двором. Мы не могли понять, как организация, не пользующаяся всенародным уважением и авторитетом, смогла занять лидирующее положение в стране и прийти к власти?

Ходили слухи, что Бабрак был назначен на свой пост Генеральным секретарем ЦК КПСС Л. И. Брежневым. Так это или нет, однако, как показало время, Бабрак не стал истинным лидером в государстве, его «избрание-назначение» не оправдало надежд абсолютного большинства афганцев и не укрепило авторитета его партии и его самого как главы государства ни в собственной стране, ни на международной арене.

Поэтому слова афганских офицеров: «Бабрак — плохо, а Амин — хорошо» — имели вполне конкретный и обоснованный смысл. Было очевидно, что в стране, в армии были люди, мнение которых не совпадало с официально проводимой генеральной политикой партии и государства.

Слушая полковника Кабира, мы настойчиво пытались заставить его конкретно ответить на вопрос: какую же все-таки роль лично сыграл Бабрак в расколе революционного и демократического движения в стране. Однако полковник явно уклонялся от конкретного ответа и продолжал хвалить Бабрака.

— И зачем мы вошли сюда? — рассуждали офицеры между собой. — Они же еще сами не разобрались — во имя чего воюют и что им нужно. Они же не народную революцию будут защищать, а воевать за свою власть — во имя своего благополучия. И глубоко им наплевать на то, как живет народ и на его насущные проблемы. У них свои цели и задачи. Как можно переломить мнение большинства людей, не верящих в идею партии меньшинства? Только силой и оружием! Для этого нас сюда, наверное, и ввели. Какая же роль нам здесь уготована? Миротворцев? Наемников? Да, ситуация непростая и не очень понятная. Ну, да ладно. Пускай политики об этом думают, а мы — военные и будем выполнять приказ нашего военного руководства. У нас другого выбора и права нет. Время рассудит и даст оценку нашим действиям здесь, — успокаивали мы друг друга. — Поживем — увидим.

В перерыве встречи мы обступили Кабира, стали задавать ему вопросы. Он по-прежнему непонимающе смотрел на нас, потом — на своего переводчика, когда тот выслушивал чей-то вопрос, отвечал на наши вопросы только через посредника. Одним словом, ни у кого не вызывало даже и малейшего сомнения, что Кабир по-русски не понимает. После этого некоторые офицеры, разглядывая полковника с близкого расстояния, стали отпускать в его адрес далеко не безобидные шутки.

— Ты смотри, какой холеный. И манеры, и осанка, как у настоящего аристократа. Нет, он не из крестьян и не из бедных низов, явно, что из богатых. Такой же, наверное, бандит, как и остальные. Смотри, какой самодовольный, надменный взгляд, щеки аж лоснятся от сытости. Про Бабрака лапшу нам на уши вешает. Думает, что мы все бараны и ничего не понимаем. Одним словом, он такой же душман, только в другом обличье. Даже нет никакого в этом сомнения. Короче: все они здесь бандиты и враги!

Полковник по-прежнему глуповато улыбался, отвечая на наши вопросы.

— Хотел бы я посмотреть на его физиономию, когда бы он узнал, что мы сейчас про него говорим, — сказал начальник штаба батальона. — Его счастье, что он нас не понимает.

Какими глупыми и удивленными были наши физиономии, когда через некоторое время полковник Кабир, жестом остановив нашего переводчика, заговорил с нами на хорошем русском языке. Как мы узнали потом, Кабир даже учился в военной академии в Москве, но затем был отчислен из нее. Службу продолжил у себя в стране. Потом — революция. Дослужился до командира армейского корпуса. Непонятным для нас было одно: с какой целью он разыгрывал этот спектакль с непониманием нашего языка? Для того чтобы в наших откровениях больше почерпнуть нужной для себя информации? И почему он так быстро и безо всякого перехода заговорил с нами на нашем родном языке? Наверное, понял, что особыми секретами мы не располагаем, а поэтому стали ему неинтересны. Одним словом: Восток — дело тонкое. Только с тех пор я всегда с осторожностью отношусь ко всем «незнающим» русский язык.

При первых встречах с местным населением или солдатами афганской армии удивляло, как быстро наши солдаты-мусульмане находили общий язык и темы разговоров с людьми другой страны. С одной стороны — это радовало. Через такие разговоры и встречи мы расширяли свои познания о стране пребывания. С другой — эта легкость и простота общения настораживали. Помня, что мы находимся в особом регионе, в особых условиях, боялись, чтобы такие встречи и общение не привели бы к каким-нибудь неприятностям. Почва для таких опасений была: мы, прибывшие из богатой страны в бедную, были шокированы тем обилием товаров, которые можно было увидеть на полках местных магазинов и торговых лавок — дуканов, кантинов.

Имея в наличие деньги, в них можно было приобрести все, что душа желает, но у большинства из нас их не было. Поэтому мы не исключали, что наши солдаты, в целях приобретения дефицитных вещей, могут пойти на хищение в подразделениях бензина, оружия, боеприпасов, запасных частей к автомобилям, всего того, что у местного населения пользовалось особым спросом, и продажу сворованного через своих друзей-афганцев. К сожалению, мы не всегда владели информацией о том, кто и чем занимается помимо исполнения своих служебных обязанностей.

Как-то ко мне обратился рядовой Шароф Шодмонов.

— Товарищ старший лейтенант, посмотрите фотографии, — и протянул несколько фотоснимков. На них были изображены группы людей, среди которых выделялся пожилой мужчина в белой чалме.

— Вот этот, — он показал пальцем на мужчину в чалме, — мой дядя, родной брат моего отца. Это мы фотографировались в Бухаре два года назад, когда он приезжал к нам в гости.

— Ну, и что ты хочешь от меня? — спросил я его, понимая, что его обращение ко мне неспроста.

— Дядя живет в Афганистане, в соседней провинции. Мне сегодня от него записку передали. Он приглашает меня в гости. Товарищ старший лейтенант, поговорите с комбатом: пускай он отпустит меня к дяде. Всего на денек-другой. Я вовремя вернусь и без всяких замечаний.

— Оставь мне дядину записку, я поговорю с комбатом, но, думаю, что этот вопрос будет решать даже и не он. Ну а вообще-то, как ты представляешь свою поездку? Чужая страна, чужие люди. Как ты будешь добираться, в какой одежде? Тебя же духи, как увидят в советской форме, так сразу же к себе и заберут. Или ты не знаешь, что они делают с нашими пленными?

— Знаю, только меня не тронут. Дядю здесь все знают, потому что он очень уважаемый и авторитетный человек. Он написал, что нужно делать, если афганцы захотят меня задержать.

— Так, получается, что твой дядя тоже душман?

— Дядя жил в Бухаре, воевал, а потом, когда басмачей прогнали, он вместе с ними тоже ушел в Афганистан. Он хороший, добрый и никого не убивал. Он рассказывал, что время тогда было такое, но только он ни в чем не виноват. Поэтому он вынужден был жить здесь всю свою жизнь, но возвращаться в нашу страну не хочет. Говорит, что слишком поздно уже делать это, что его в СССР не поймут, потому что он все-таки воевал против советской власти. Отпустите меня к дяде, а то он уже стар и здоровьем слаб. Он очень хочет меня видеть.

О Шодмонове мы доложили командованию бригады. Им сразу же занялся особый отдел бригады, и очень скоро его отправили дослуживать в Союз.

Как-то к нам в батальон перевели солдата-туркмена. Никто не пояснил причину его направления к нам. Перевели, и все, хотя для перевода из одного подразделения в другое, когда штаты укомплектованы, подразделения выполняют поставленные задачи, должны были быть веские причины. Через некоторое время командир роты доложил, что нового солдата несколько часов нет в подразделении и поиск его в других батальонах результатов не дал. Особист батальона, узнав о произошедшем, сказал, что сильно волноваться не надо, что самовольщик скоро будет в батальоне. И действительно, через несколько часов солдат, как ни в чем не бывало, появился в ротной палатке. Как оказалось, он, проходя службу еще в десантно-штурмовом батальоне, попал в поле зрения работников особого отдела: хорошо владея разговорным языком местного населения, вошел в контакт с кем-то из жителей и стал периодически и самовольно уезжать на попутках в город Кандагар. Чем он там занимался, с кем встречался, командованию было неизвестно. Сначала с ним поговорили, предупредили и перевели в наш батальон. Он пообещал, что больше этого не повторится, но снова был пойман в самоволке. Его, так же как и Шодмонова, отправили в Союз.

Уже тогда многие офицеры, начиная с командования бригады, особого отдела КГБ, командиров подразделений, ломали головы над проблемой утечки секретной информации, связанной с выходом подразделений на боевые операции. Душманы откуда-то получали точные сведения о всех передвижениях нашей части, о планах, маршрутах, времени выходов в рейды. Стоило подразделению выйти на трассу для следования в заданный район, как где-то в темноте ночи вдруг начинал мигать фонарик, хотя наша техника, в целях соблюдения маскировки, ночью перемещалась без света. Ясно было, что наш выход в очередной раз стал кому-то известен. И сколько бы мы ни двигались по маршруту, сворачивая на пустынные дороги, уходя от возможных посторонних глаз, по пути следования нас постоянно сопровождало мигание ненавистного фонаря спрятавшегося в скалах духа. Мы открывали по нему огонь из стрелкового оружия, но через несколько километров на какой-нибудь возвышенности снова мигал яркий, предупреждающий кого-то об опасности, свет.

Днем огни фонарей заменяли солнечные зайчики от зеркал. Эти сигналы передавались от одного невидимого наблюдателя к другому по всей цепочке. Сталкиваясь с такими фактами, можно было быть уже уверенными, что наше прибытие в указанный район для душманов не будет неожиданностью. А это означало, что банда уйдет до нашего прихода, оставив для навязывания боя небольшие силы. Такой способ передачи информации на большие расстояния был очень примитивный, но надежный. Долго особисты искали источники информирования о выходах наших подразделений и наконец обнаружили его.

Напротив нашей части, по другую сторону дороги, идущей от Кандагара к пакистанской границе, стоял европейского типа, огороженный деревянным забором домик. Во дворе его находилась высокая мачта антенны. Кто-то говорил нам, что это пост наведения самолетов на аэродром. Да мы особо не интересовались: что это и зачем. Однако особисты заметили, что, когда подразделения покидали часть, уходя на маршрут, именно с этой мачты начинался первый сигнал оповещения о выходе. Придя к такому выводу, подразделение, выделенное для проведения операции, осуществило захват этого поста. Всех людей, а среди них оказались и иностранные разведчики, арестовали и передали в руки афганской контрразведки.

Среди возможного источника утечки информации мы предполагали и офицеров афганской армии. Как бы командование бригады ни ограничивало круг допущенных к подготовке к выполнению боевой операции афганцев, информация каким-то образом все равно уходила к нашим врагам. Тогда стали доводить афганскому командованию конкретную боевую задачу на определенный этап действий уже в районе встречи с братьями по оружию, перед самым ее началом.

Не исключен был и тот вариант, что определенная информация уходила через средства связи, по которым она передавалась открытым текстом. Может быть, и через личные контакты военнослужащих бригады с местными жителями. Возможно, через того же солдата-туркмена и ему подобных, его земляков. Но факт оставался таковым: мы снова недооценили своего противника, а он не дремал. Только перекрывался один источник утечки военной и служебной тайны, как душманы искали и находили другой. В ход шли деньги, наркотики, личные контакты с нашими военнослужащими. Поэтому мы старались пресекать ненужные встречи с афганцами, тем более что личный состав не был еще достаточно хорошо изучен, и далеко не все отличались высокими морально-нравственными качествами.

В Афганистане не были запрещены торговля и употребление наркотиков. Встречаясь с советскими солдатами, афганцы пытались угостить их ими. Мы препятствовали этому, тем более когда узнали, что в планах по разложению морального духа советских солдат наши противники предусматривали приучение их к наркотическим средствам. Стали чаще проверять солдатские вещи, карманы на предмет обнаружения наркотиков или денег, приобретенных незаконным путем. Несмотря на проводимую работу, все чаще и чаще в подразделении стали появляться солдаты со специфическим взглядом. Такие глаза могли быть только после употребления наркотиков. Что делать, как с этим бороться — мы тогда еще не знали.

Сначала мусульмане из Союза, а потом и братья-славяне понемногу приобщались к этому зелью. Афганцы сперва давали наркотики в виде подарка, затем — за деньги, потом требовали в обмен боеприпасы, военное имущество. Медики объясняли солдатам, что у наркомана кровь теряет свойство свертываемости и в случае ранения увеличивается риск умереть от потери крови. Беседы и лекции были бесполезны. И если в первые месяцы пребывания в Афганистане наркомания была явлением редким, то со временем это стало для всех нас серьезной проблемой.

Один солдат-дембель играл с товарищами в карты на деньги и проигрался. Партнеры по картам пригрозили, что если он не вернет в короткое время картежный долг, то его просто-напросто убьют. Солдат обратился ко мне.

— Вам же говорили, что нельзя принимать наркотики, что это до добра не доведет? — возмущался я.

Солдат стоял, понуро опустив голову. Посеревшее лицо, изможденный вид, а еще совсем недавно он был розовощеким, здоровым парнем. Я лично неоднократно беседовал с ним раньше, убеждал в пагубности пристрастия к наркотикам, но он отрицал, что принимает их. И только теперь признался.

— Да, упустили мы его, — сокрушался комбат, когда я доложил ему об этом случае.

— Жалко парня, загубил он себя. Не погиб в бою, так погибнет дома, если еще доедет до него. Откуда он родом?

— Из Уфы.

— Надо что-то придумать, а то точно убьют его друзья-товарищи.

Вечером комбат дал команду поставить этого солдата часовым у штабной палатки, чтобы он был постоянно на виду. Утром я сел в санитарный «уазик», как будто собрался по делам на аэродром. Перед началом движения машины громко позвал к себе дневального, сказав, что ему нужно будет погрузить в машину кое-какие тяжелые вещи для батальона. Я знал, что за ним ведется неотрывное наблюдение, поэтому делал все в расчете на его врагов. Я также знал, что в аэропорту уже стоит транспортный самолет, который через несколько минут вылетит в Союз. В кармане у меня лежали документы на уволенного в запас солдата.

Отпускники, командированные, больные, улетающие этим самолетом, уже стояли у трапа в ожидании отправки. Не выпуская из машины дневального, разоружил его, вручил документы и высказал все, что о нем думал. Началась посадка на воздушный борт. Когда к трапу пошел последний пассажир, я открыл дверцу «уазика».

— Благодари комбата. Не пробей он тебе твое увольнение, завтра утром ты, возможно, был бы уже убитым и закопанным. Делай выводы. Твой жизненный путь только начинается. А теперь — бегом в самолет и счастливой дороги.

Руки солдата дрожали, по щекам текли слезы. Он не двигался, будто еще не верил. Потом кинулся к трапу.

— Спасибо!

Я дождался, когда самолет поднимется в воздух, и только после этого поехал в часть. Вдруг увидел, как навстречу мне на высокой скорости несется БТР из нашего батальона. Остановил.

— Куда гоните? — спросил прапорщика, который сидел на броне.

— Да вот, солдатам срочно нужно было к самолету. Говорят, что друг уезжает. Хотели что-то с ним передать.

Из люка БТРа показалось лицо солдата-туркмена. Потом наверх вылез еще и сержант. Это им проиграл в карты улетевший солдат из Уфы.

— Зря спешите, гвардейцы. Вы немного опоздали. Ваш должник уже в воздухе. А вы, если еще попадетесь с чем-нибудь нехорошим, то поедете на дембель в самую последнюю очередь, а может, и в дисциплинарный батальон. Устраивает? А сейчас разворачивайтесь и возвращайтесь в расположение батальона.

Наверное, в наркотиках солдаты прежде всего искали разрядку, отдых для души после тяжелых психологических и физических напряжений. Офицерам было проще. Мы снимали стрессы с помощью алкоголя.

Пили от дискомфорта армейской жизни, страха, чувства обиды, безысходности, пили между боевыми операциями, поздно вечером, когда солдаты засыпали. Пили, на сколько у кого хватало денег и совести. Абсолютное большинство офицеров, прапорщиков утром добросовестно приступали к исполнению своих служебных обязанностей. Некоторые же «выпрягались», позабыв о службе и подчиненных. Их наказывали по принципу: не умеешь — не пей.

Тяжелое психологическое состояние усугубляли сложности личного плана. Многие офицерские семьи остались в Союзе без жилья и средств к существованию. Пугала неопределенность перспективы будущей жизни. Не у каждого жена или невеста могла вынести эти трудности. Кое-кто из офицеров стал получать письма с жалобами, упреками, угрозой развода. Ему бы надо съездить домой, утрясти семейные проблемы, а его не отпускают. В Афганистане за два года службы предусматривался всего один отпуск. Тем, кто уже побывал в отпуске в самом начале, дальнейшая служба казалась длинной и безрадостной. И запили офицеры, заглушая свою тоску по дому, любимым и родным. Самым страшным в этих выпивках было то, что желание напиться до беспамятства, отрешиться от всего появлялось все чаще и чаще. Пили, обмывая боевые награды, поминая погибших, убывая в отпуск и возвращаясь из него, пили по праздникам, дням рождения и другим поводам. Ну а главным и основным поводом был страх перед смертью и безысходность от того, что ты ничего не можешь изменить в своей судьбе и жизни. Кажется, рядом аэродром — садись, улетай, бросай эту войну к черту, и возможно, что и останешься живой. Но тот самолет был не для нас, и вырваться из этого страшного капкана, западни раньше отмеренного тебе срока, кроме как раненым или погибшим, не представлялось никакой возможности. Поэтому выпивка становилась привычным повседневным занятием и своеобразным лекарством от всех неприятностей.

Сначала делали бражку, потом самогонку.

— Григорьевич, возьми у комбата противогаз. Я такую самогонку сделал, закачаешься, только нужен фильтр, чтоб без запаха было. Добавлю в нее кофе, получится коньяк высшей пробы. А вечером жду вас с комбатом к себе на вышку, в гости, — сказал как-то мне замполит роты.

Ради такого дела комбат пожертвовал своим противогазом. Кстати, о противогазах. Стало известно, что душманы начали применять против советских подразделений химическое оружие. На служебном совещании командир части поднял начальника химической службы полка.

— Товарищ капитан, доложите об обеспеченности личного состава средствами защиты от химического оружия.

— Докладываю, — четко и бодро начал капитан-юморист. — Часть в целом обеспечена средствами защиты. Заявки на покрытие некомплекта направлены в армию. Результатов пока нет.

— Какие и сколько средств у нас есть и что еще необходимо дополучить, доложите конкретно, — перебил офицера командир.

— На сегодняшний день в части имеются следующие виды химической защиты: противогазы — в количестве двух штук. Один мой, то есть ваш, товарищ майор. Второй — командира второго мотострелкового батальона майора Пархомюка. Других средств защиты нет.

В палатке стало тихо.

Вот о втором, комбатовском, противогазе и шла речь впереди.

— Александр Николаевич, — обратился я к комбату, — скажите, что пуля пробила коробку, пришлось выбросить. Зато, представьте, какая самогоночка получится!

И правда, напиток оказался божественным. Ночью на наблюдательной башне аэродрома, при свете коптящей керосинки, мы пили его, радуясь предоставленной возможности отдыха, немного сожалея, что в части теперь остался только один противогаз.

Вскоре в афганских дуканах появилась советская водка, в любом количестве. Бутылка стоила 25 чеков, в переводе на советские деньги 50 рублей. К праздникам цены резко поднимались. Если учесть, что в Союзе бутылка водки стоила около четырех рублей, можно было без труда вычислить, что водочный бизнес кому-то приносил значительный доход. Ящик водки стоил тысячу рублей, а за три-четыре тысячи в те времена можно было купить новую машину «Жигули».

Водку в Афганистан доставляли авиацией. Это пресекалось, но летчики выходили из положения. Как рассказывали они сами: после таможенного осмотра борта пограничниками вертолет вылетал с приграничного аэродрома, потом садился в заранее обговоренном месте, где его уже поджидала машина с товаром. Быстро загружались и летели дальше по маршруту. Система была отшлифована до совершенства.

Всем было хорошо известно, в какой палатке, у кого из вертолетчиков можно взять водку в любое время дня и ночи. Боевые офицеры презирали торговцев, случалось, устраивали им мордобой, но обстоятельства вынуждали, и они снова шли к торгашам. Некоторые тратили на выпивку всю свою месячную зарплату. «Наркомовские» пятьдесят граммов, как в годы Великой Отечественной войны, для нас не предусматривались. Афганистан был для кого-то войной, горем, а для кого-то матерью родной и источником наживы на чужих трудностях и горе. Как и в годы других страшных войн, кто-то выполнял приказы и военную присягу, рисковал жизнью, а кто-то умело и бессовестно на этом наживался.

Пили, наверное, все. По крайней мере, лично я не слышал, чтобы кто-то принципиально не употреблял. Научили пить даже афганцев, хотя мусульманскими законами это не позволялось. Видел афганского офицера, которому налили полный граненый стакан водки. Он не пил ее, как все нормальные люди, а лакал, как собака. Языком хватал глоток жидкости, задерживал ее во рту, блаженно закатывая глаза, и только после этого проглатывал. Мы удивлялись: «Ну и здоровье!» Но афганец упал, как подрубленный, там же, где сидел. Куда им до нас!

Многие офицеры жили только сегодняшним днем. Денег на тряпки и вещи не копили и не откладывали. На хорошую вещь честно накопить все равно не получалось. Например, хороший магнитофон стоил почти годовую зарплату младшего офицера. А поэтому каждый прожитый день и пьяный отдых в той страшной жизни для большинства был важнее, чем приобретенное барахло.

Иногда выпивки заканчивались трагически. В соседней с нами части ПВО большая группа солдат отравилась какой-то технической жидкостью.

Служил в нашем батальоне командир роты капитан Писарьков. Однажды его направили с колонной автомобилей за имуществом для части. Когда возвращались назад, выпили. В кабине было трое: водитель, капитан и прапорщик, который оскорбительно высказался в адрес жены Писарькова. Капитан вспылил. Поссорились, прапорщик не унимался. В конце концов капитан вынул пистолет из кобуры и двумя выстрелами в упор прямо в кабине расстрелял прапорщика.

Некоторые офицеры, чтобы вернуться домой, умышленно шли на грубые нарушения воинской дисциплины. Надеялись, что за низкие моральные качества их, как недостойных представлять нашу страну на переднем рубеже борьбы с ненавистным империализмом, отправят в Союз. Согласны были на любую нижестоящую должность, с любой формулировкой, лишь бы уехать.

Командиром минометной батареи в нашем батальоне был старший лейтенант Смирнов Александр. Говорили, что он и в Союзе попивал, а здесь словно с рельс сошел, совсем разошелся, особенно после какой-то семейной неприятности. По утрам он часто вызывал в свою палатку командира взвода лейтенанта Олега Румянцева и объявлял ему вводную: «Командир батареи убит, командование батареей берешь на себя». А сам уходил в соседний батальон и там гулял. Олег добросовестно исполнял и свои, и обязанности «убитого» командира.

Однажды Смирнов должен был заступить оперативным дежурным по части. Ко времени прибытия офицера на инструктаж он не явился. Я пошел к нему в палатку. Александр лежал на кровати. На полу валялась пустая бутылка из-под водки. Стоял крепкий запах перегара. Попробовал разбудить — бесполезно. Сел на табурет и стал думать, что делать с офицером и кем его заменить в наряде. Вдруг заметил, что он украдкой наблюдает за мной одним, слегка приоткрытым глазом. Было ясно, что он не так и пьян, просто имитировал бессознательное состояние.

Вопрос о пригодности офицера на должности и откомандировании его в Союз рассматривался только при систематическом нарушении им дисциплины, после применения к нему всех мер дисциплинарного воздействия. Но когда Смирнов набрал полный список наказаний, командующий принял решение — никого больше в Союз не отправлять. Все должны служить там, где служили. Соответствующим должностным лицам давались полномочия применять к ярым нарушителям воинской дисциплины меры наказания гораздо строже, чем предусматривалось дисциплинарным Уставом Вооруженных Сил СССР.

Разрешалось переводить офицера на две ступени ниже занимаемой должности. Смирнов был снят с должности командира батареи и назначен в эту же батарею командиром взвода. Командиром батареи стал Олег Румянцев.

Много хлопот командованию части и батальона доставил командир пятой мотострелковой роты старший лейтенант Михаил Бондаренко. Опытный офицер, и вдруг запил, причем без просыху. Беседовали с ним и комбат, и я, и секретарь партбюро. Но выводов он не делал. Однажды после совещания у комбата ему нужно было возвращаться в свое подразделение с аэродрома, где мы стояли в это время в охранении. Михаил был в нормальном состоянии, но потом зашел в палатку к Смирнову. Там они выпили «шило» — отработанный и слитый с системы самолета спирт. На жаре их быстро развезло. Когда Бондаренко через какое-то время подходил к своему БТРу, он уже заметно шатался. Его пытался усовестить секретарь партбюро батальона старший лейтенант Григорьев, но офицеру было уже все равно. По пути следования в подразделение ротный увидел, как на дорогу вышли двое. Приняв их спьяну за душманов, Бондаренко с нескольких метров открыл по ним огонь из автомата. Его спасло то, что он был пьян настолько, что ни в кого не попал. Это были два солдата из роты самого Бондаренко, которые находились в секрете и вышли проверить, что за объект движется по дороге.

Это было громкое ЧП. На следующий день мы с комбатом стояли навытяжку перед командиром бригады и начальником политического отдела. Партийное собрание батальона объявило ротному строгий выговор с занесением в учетную карточку. Партийная комиссия при политотделе бригады, в назидание другим и на перспективу, исключила его из членов КПСС.

Через некоторое время Бондаренко, одумавшись и взяв себя в руки, пить перестал. В боевых операциях проявлял храбрость и разумную инициативу. Командование батальона не могло нарадоваться ротным. Мы с комбатом неоднократно ходатайствовали о предоставлении его к боевой награде. Но начальник политотдела подполковник Плиев Руслан Султанович, прочитав наше очередное ходатайство на предоставление к ордену, как-то заявил:

— Вы что, отцы-командиры, совсем уже рехнулись? Еще раз подадите на этого пьяницу документы, я вас самих направлю на парткомиссию, мало не покажется! Понятно?

К сожалению, но восстановиться в партии Бондаренко так и не смог. Решение комиссии осталось без изменения. В годы Великой Отечественной войны нарушивших закон военнослужащих направляли в штрафные батальоны, где они воевали до первой крови, после чего становились полноправными воинами действующей армии. Официально у нас штрафников не было, но офицеру, оступившемуся один раз, тем более исключенному из рядов партии, грозила бесперспективность на многие годы. Это клеймо, которое нельзя было уже смыть никогда и ничем.

Одного офицера бригады представили к званию Героя Советского Союза. Шло время. Пока представление рассматривалось в Москве, лейтенант, что называется, дал маху.

Вечером с полной сеткой водки, пьяненький, он возвращался в часть. И встретился на его пути один из заместителей командира бригады, который стал совестить того лейтенанта. Лейтенант, выслушав подполковника, возмутился:

— Товарищ подполковник, вы как себя ведете с будущим Героем Советского Союза? Вы что себе позволяете? Я отдыхаю в нерабочее время. Какое ваше дело, как я выгляжу и что делаю?!

Разговор стал затягиваться.

— Да пошел ты! — не выдержал лейтенант и, послав старшего офицера подальше, отправился в свой батальон.

Этот случай взял на контроль лично начальник политотдела.

В итоге лейтенант вместо Золотой Звезды Героя получил орден Боевого Красного Знамени. А это очень большая разница.

Много бед принесла водка в Афганистане.

Кто раньше не пил, тот научился это делать там, кто пил немного, стал пить еще больше. Кто-то и после войны не смог отвыкнуть от потребности, которая выработалась в течение долгих месяцев. После Афганистана я какое-то время был в таком же, непростом, состоянии. Радовался долгожданному возвращению домой, продолжению жизни.

Ежедневные встречи с друзьями, воспоминания, разговоры, выпивка. Так продолжалось неделю, другую, месяц. Но однажды я пришел домой поздно вечером и увидел плачущие глаза жены и дочери.

— Папа, мы тебя так долго ждали, мы тебя так любим, а ты…

С тех пор началось постепенное отрезвление.

«Это уже не война, и я дома, нужно остановиться, пока не поздно. Ведь никто не поймет, что у меня на душе, да и понимать не пожелает. Если я оступлюсь, кто-то даже и обрадуется этому. Завистников всегда хватает. Желающих на мое место тоже достаточно. Если запью, оступлюсь, упаду, никто не протянет руку помощи ни мне, ни моей семье. И это обернется для всех нас страшной трагедией. Нет, надо жить, и жить по-человечески — достойно! Или что, войну пережил, а на мир и счастье уже и сил нет? — корил я сам себя, настраивая на решительные действия. — Рановато расписываться в собственном бессилии, мы еще повоюем!»

И эта борьба временами оказывалась труднее, чем та, с афганскими душманами.

27 декабря 1979 года считается началом самой длительной за время существования СССР войны — «необъявленной», как окрестили ее политики. После окончания почти десятилетней кровавой бойни в прессе появились официальные данные о наших потерях. Приходилось слышать, что эти потери за все годы войны меньше количества погибших на дорогах страны за один год. Это кощунство над памятью убитых, над теми, кто честно выполнял воинский долг, кто свято верил и сейчас верит в необходимость нашей военной помощи Афганистану, в то, что мы защищали южные рубежи нашей Родины…

И тем не менее эта война — героическая страница в истории Вооруженных Сил СССР. Позором покрыли себя политики, а мы, Солдаты своей Родины, воевали и погибали, веря в мудрость, непогрешимость и абсолютную правоту Политбюро ЦК КПСС, ее Генерального секретаря, Председателя Президиума Верховного Совета СССР.

Я был знаком с офицером, который занимал высокую должность и при выводе советских войск из Афганистана принимал личное участие в подготовке справки-доклада о людских и материальных потерях наших Вооруженных Сил в той стране. Старший в группе — генерал, первоначально ознакомившись с предоставленным ему материалом, указал, что цифры явно завышены, и он им не верит. Потери стали искусственно занижать. Наконец документ был принят. Это и легло в основу данных, которые были обнародованы в качестве официальных. Так это или нет, но лично я, да и все афганцы, с кем приходилось общаться за все эти годы, не верят в то, что обнародовано, и для этого у каждого есть свои причины.

Очень многие военные сомневаются в достоверности официальной информации о потерях. В те времена стремились показать мировой общественности, своему народу более благополучную картину, чем было на самом деле. Лично я уверен, что пройдут десятилетия, и мы узнаем все-таки реальные данные. Но спросить будет уже не с кого.

Трудно говорить о войне в Афганистане однозначно. Кто был на ней и видел все собственными глазами, имеет свою оценку происходившего там. У каждого был свой Афганистан. Как-то быстрее и отчетливее проявляется на войне и лучшее в человеке, и самое низменное. Восторженно, и больше о героическом, писали наши газеты, пока афганская тема считалась модной. Но помимо этого были еще не только романтика боя, звон орденов и медалей, были загубленные жизни, разрушенные семьи, предательство и подлость, унижение человеческого достоинства. Было и черное, и белое. Чего больше? Не знаю, но почему же так сильно болит сердце все эти годы? Почему не забываются грязные кровавые постели в госпиталях, дикие от ужаса и боли глаза солдат, истошные крики молодых ребят, потерявших руки, ноги, зрение?

Когда Президентом СССР М. Горбачевым началось шельмование идеи и самого факта интернационального долга в Афганистане, все, кто был там, назвали его Иудой и предателем. Помню тяжелый случай в подземном переходе московского метро: пьяный парень без рук и ног в истерике обращался к окружающим:

— Какой же я оккупант, люди? Я же приказ Родины выполнял! Из-за нее я стал таким уродом и побирушкой! Скажите, в чем моя вина и кому теперь я нужен такой?

Сколько их таких? Как-то быстро забыли люди ту войну…

Я благодарен судьбе за то, что остался жив. Но война изменила меня, и стать прежним я уже не смогу — никогда! А как бы хотелось вернуться в то, довоенное, время и оставаться таким, каким ты был.

Руководство Советского государства физически загубило и нравственно искалечило целое поколение крепких и здоровых парней и девушек, воевавших в той стране. А потом легко и просто признало бессмысленность наших жертв. И никто не понес никакой ответственности. У нас виноваты всегда мертвые. А живые? Михаил Горбачев уже не был комбайнером в Ставропольском крае, когда принималось решение о вводе войск в Афганистан. Но он трусливо и подло помалкивал долгие годы той войны. Молчал, пока гибли сотни и тысячи его сограждан, потому что находился у сытой государственной кормушки и боялся ее потерять. Некоторые ставят ему в заслугу вывод войск из Афганистана, но лично я считаю его одним из главных виновников той трагедии. Он был не просто свидетелем, он был членом Политбюро, Генеральным секретарем ЦК КПСС, Верховным Главнокомандующим. И все мы, в соответствии с проводимой государственной политикой и требованием военной присяги, беспрекословно выполняли именно его приказы.

Афганистан для тысяч военнослужащих стал проверкой на физическую и человеческую прочность. Большинство выдержало этот экзамен. Тысячи военнослужащих Ограниченного контингента были награждены боевыми орденами и медалями, десятки получили высокое звание Героя Советского Союза. Солдаты восьмидесятых повторяли подвиги героев сороковых годов.

Как можно измерить мужество и храбрость человека в бою, чем оценить его готовность к самопожертвованию? И не кощунство ли то, что награждение военнослужащих, воевавших в Афганистане, орденами и медалями проходило в соответствии со строго установленным цензом. В Москве в тиши кабинетов планировалось, сколько вырастить Героев, каких должностей, воинских званий, национальностей, к каким юбилеям, сколько и каких наград и кому можно выдать. Солдат за героический поступок получал, как правило, медаль. Офицер, совершив то же самое, мог рассчитывать на медаль или даже орден. В бригаде существовала негласная установка, а она, конечно же, исходила из уст более высокого начальства: второй раз к награде представлять только в исключительных случаях. Очень многие военнослужащие так и не получили своих заслуженных наград.

Помню, выступая перед офицерским составом части, очередной заезжий генерал из Москвы удивлялся, что в частях Ограниченного контингента, в частности в нашей бригаде, так много награжденных.

— Вы же поймите нас правильно, — говорил он, — на все Вооруженные Силы на год выделяется определенное количество наград. Но ведь, кроме вас, в нашей армии много военнослужащих, которые выполняют свои задачи и в Союзе: на целине, учениях и так далее. Их тоже надо награждать. Мы ведь не можем отдать все награды вам и забыть о других. Это нечестно!

Слушать бред такого высокого начальника, абсолютно не понимающего, как зарабатываются настоящие боевые ордена и медали, было дико.

Однако сами высокие чины, прибывавшие к нам с различными проверками, себя вниманием в этом вопросе не обделяли. И командование части, угождая им, сочиняло легенды и направляло ходатайства вверх на представление к награде. Некоторые получали их только за одну командировку на несколько спокойных дней, даже не воюя и не слыша взрывов и выстрелов. А те, кто непосредственно выполняли боевые задачи — ходили в цепи, прочесывали «зеленку», кишлаки, лазали в горы, — довольствовались тем, что дадут им «с барского плеча» в вышестоящем штабе.

Командир батальона майор Пархомюк, уже имея орден Красной Звезды, был тяжело ранен в бою, и, в соответствии с «исключительным случаем», я обратился к комбригу с ходатайством о предоставлении его ко второму ордену. Однако начальник политического отдела решил, что для майора достаточно одной награды, а за тот, последний бой, после которого он стал инвалидом, сойдет и медаль.

За участие в одной из операций комбат представил в штаб наградной лист на представление меня ко второму ордену. Прошло время. Вполне закономерно я поинтересовался в штабе, в какой инстанции находится мой наградной. Все наградные за ту операцию ушли наверх, а мой остановил начальник политотдела. Конечно, я расстроился. Зашел к Плиеву. В палатке уютно, прохладно, кондиционер, холодильник. На столе сковорода с шипящей яичницей, деликатесом, о котором мы, боевые офицеры, могли только мечтать. Плиев недовольно посмотрел на меня.

— Что тебе надо?

Я спросил его, по какой причине мой наградной лист остался без движения.

— Ну, ты даешь, старший лейтенант! Начальник политического отдела не имеет никакой награды, а ты еще хочешь? Тебя представили к одному ордену? Ну и хватит!

— Товарищ подполковник! Недавно член Военного совета округа говорил, чтобы наград для заслуживших их и достойных не жалели. Комбат посчитал, что я заслужил. Тем более о первой награде еще ничего и не слышно. И придет она или нет, еще неизвестно, сколько их потерялось в пути, и ни слуху ни духу.

— Все, свободен, старший лейтенант, некогда мне с тобой разговаривать. И мало ли что говорил член Военного совета. Запомни, что для тебя и других я здесь — главный член. Как решу, так и будет. А попытаешься через мою голову перепрыгнуть, пеняй на себя. И запомни: вторую награду ты не получишь!

Через некоторое время у нас в батальоне появился офицер штаба части. Сообщил хорошую новость: наконец-то в часть пришла выписка из Указа Президиума Верховного Совета СССР о награждении военнослужащих орденами и медалями. Ему нужно бы уточнить по списку: все ли награжденные на месте, возможно, что кто-то уехал в отпуск, попал в госпиталь, погиб. Офицеры стали смотреть списки. В разделе, где перечислялись военнослужащие, награжденные орденом Красного Знамени, стояла и фамилия начальника политотдела.

— Интересно, где и когда это он был в рейде? Такой орден себе урвать, и за что? Ну и тварь! — возмущались офицеры.

Правда, когда Плиева представляли на должность начальника политотдела, говорили, что он прибыл из части, которая уже была в бою. Возможно, что он там воевал? Хотя навряд ли, времени прошло достаточно, да и выписка пришла именно на нашу часть, значит, командир бригады направлял представление уже отсюда. Только у нас особых боевых заслуг он пока не проявил. Но тем не менее вот Указ и вот он сам, гордо возвращающийся в строй после получения из рук представителя Министерства обороны СССР — генерала такой высокой и очень престижной награды.

Вручение боевых наград стало большим стимулом и настоящим праздником для всего личного состава части. Несмотря на то что в ожидании генерал-майора Винокурова мы простояли в форме не один час, взмокли, устали, все прошло, когда на стол выставили красные коробочки и началось такое долгожданное награждение. Первым Указом в части были награждены 98 человек, 29 из них — посмертно.

Да, много обид, непонимания, корысти было связано с наградами. Часто их не получали боевые офицеры, солдаты, но почему-то всегда получали офицеры вышестоящего штаба. Мне рассказывали, как готовился второй наградной лист на начальника штаба майора Шехтмана. Офицер штаба, оформлявший документы, был вынужден описывать несуществующие подвиги майора. Вместе с начальником штаба они сочиняли, как тот лично разрабатывал планы боевых операций и в большинстве из них принимал личное участие, проявляя инициативу, высокое тактическое мастерство и смелость. Все бы ничего, но слишком хорошо знали офицеры и начальника штаба и то, сколько раз и куда он ходил и что делал.

Кстати, кое-кто видел нашего начальника политотдела полковника Плиева уже в Союзе. Говорили, что орден Красного Знамени — не последний и не единственный, который он получил за Афганистан. Видимо, и другие, «заслуженные награды нашли нашего героя», когда он уже вернулся в страну по замене. Некоторые руководители себя наградами не обижали, да и было с кого брать пример.

Тайной за семью печатями была книга в штабе бригады, где регистрировались исходящие номера наградных листов, которые направлялись в штаб армии. Только по ней можно было узнать, ушел наградной наверх или попал в мусорную корзину. К сожалению, но при подготовке наградного листа начальником политотдела учитывались не только действия офицера в бою, за который он представлялся к награде, а также все остальное, включая положение дел с воинской дисциплиной в подразделении и личные отношения с начальником. Часто при подготовке наградного листа факторы, не связанные с конкретными боевыми заслугами, перевешивали все остальные, за которые военнослужащий и представлялся к награждению.

На одном из совещаний командир бригады объявил офицерам:

— Кто возьмет в бою трофейный гранатомет, сразу будет представлен к ордену.

Наш, советский, гранатомет в руках духов был самым страшным оружием противника, против которого мы были практически бессильны. От его выстрелов нельзя было укрыться даже за броней БТРов и танков. После попадания в бронеобъект всегда были жертвы. В самом начале развязанной войны душманы даже расстреливали свой же расчет, если гранатомет захватывали советские солдаты. Получить гранатомет в качестве трофея было почти невозможно, поэтому и была назначена такая высокая награда — орден.

Замполит третьего мотострелкового батальона майор Азаров Василий, следуя в колонне, заметил, как из-за дувала вышел душман с гранатометом на плече. Через секунду-другую прозвучал оглушительный выстрел. БТР майора был подбит. Сам Азаров получил контузию, но, превозмогая боль, из автомата расстрелял весь гранатометный расчет и привез в часть трофейный ствол. Комбриг дал команду представить майора к награде.

Азаров был доволен и горд, что скоро наконец-то получит свою заслуженную награду. Через несколько дней после этого события вместе со своим комбатом, майором Повханом, они зашли в нашу штабную палатку, и он выставил на стол несколько бутылок водки.

— Давайте обмоем мой несостоявшийся орден.

— Почему «несостоявшийся»? — удивились мы.

— Начальник политотдела не пропускает наградной. Вспомнил мне наши с ним личные отношения, работу с офицерами и личным составом, короче, все, что можно было, лишь бы доказать, что я не достоин награды. Хотя если по сути, то меня представляли не за службу вообще, а за конкретное событие в бою. Одним словом, гад — он и в Афганистане гад! Поэтому будем сегодня пить до упаду, — невесело объявил он, разливая водку в стаканы.

— Пойди к командиру, он от своего слова не откажется, — советовали мы Азарову.

— Нет, не пойду, а то Плиев опять будет говорить, что, мол, ходят тут офицеры, награды себе выбивают. Ты что, забыл, как он на тебя бочку катил? Побывал бы он с наше в рейдах, может, и по-другому рассуждал бы, только рисковать своей жизнью ему ни к чему! А свои награды он и без рейдов получит. Нет, все-таки какая сволочь, и достался же нам на нашу голову такой урод, а, Григорьевич? Не пойду я ни к комбригу, ни к начальнику политотдела, не хочу я с ними разговаривать на эту тему, тем более разбираться. Просто жизнь на моем конкретном примере вновь подтверждает разговоры о том, что прав тот, у кого больше прав. В разных мы с ним должностных категориях, а поэтому он все-равно меня и всех нас победит, и не нужны ему никакие убедительные аргументы. Да, честно говоря, я ничуть не сомневаюсь, что и командир бригады не пойдет против него: все они — одна шайка-лейка, — невесело подвел окончательный итог своих рассуждений Василий.

Представление к наградам приносило некоторым чиновникам вполне ощутимую прибыль. Наградной лист мог остановить офицер штаба, который занимался его оформлением, сославшись на то, что командир или кто-то из должностных лиц поставил на нем крест, или сетуя на свою занятость работой. Офицер, честно заработавший орден в бою, был вынужден унижаться, выясняя, где же его наградной. Кто-то задабривал штабных работников бакшишом, чтобы наградной был своевременно оформлен и отправлен на утверждение в другую инстанцию. Кто-то даже летел с подарками в Кабул, чтобы в штабе армии подстраховаться от всяких непредвиденных случайностей. Правда, таких было мало, но были и другие награждения и награжденные.

Одного прапорщика, командира пулеметного взвода, перевели к нам из соседнего батальона. Высокого роста, крепкого телосложения. У него была трудная азиатская фамилия, и мы звали его просто Борисом. Комбат находился в отпуске, и я исполнял его обязанности. Узнав о готовящейся боевой операции, прапорщик обратился ко мне:

— Товарищ старший лейтенант, а можно перевестись на пункт хозяйственного довольствия батальона? Я умею хорошо готовить, даже работал поваром в ресторане. Мне нравится такая должность. Переведите меня туда.

— Вы кто по военно-учетной специальности?

— Командир взвода.

— Ну, вот и все. Должность начальника ПХД батальона занята. Должность повара рядовая, а вы же — прапорщик. Других тыловых должностей у нас нет. Вакантные — только командиров взводов. Так что ничем помочь не могу. Обращайтесь к заместителю командира бригады по тылу, может, у него в штате есть свободные должности. А пока занимайтесь взводом, изучайте подчиненных, настроение солдат. Вам легче, ведь во взводе почти все ваши земляки. Сходим в рейд, а потом будем думать, куда вас определить. Понятно? Ну и хорошо!

Когда прапорщик ушел, я отправился в политотдел бригады, чтобы доложить о разговоре с командиром взвода. Было ясно, что прапорщик боится идти в рейд. Для него этот рейд был в нашем батальоне первым.

«Но он же не солдат, а прапорщик, и уже не один месяц служит в бригаде. Неужели еще и с ним придется нянчиться?» — думал я по пути следования.

— Ты в рейд идешь с желанием? — спросил меня заместитель начальника политотдела.

— Не всегда.

— Но ты идешь, нравится тебе это или нет. Так пусть и твой прапор идет и не ищет теплых мест. Его обучили на командира боевого подразделения, пускай в нем и служит. Поговори с ним, настрой его на «нужную волну», не дойдет, хвост прижми, напомни, что он не в детском саду и чикаться с ним здесь никто не будет. Ему еще долго здесь воевать, поэтому пускай меньше выкобенивается, не хватало нам еще с прапорщиками сюсюкаться! Ты понял меня?

Я ушел. Разговор с Борисом не выходил у меня из головы. Дня через три мы должны были выходить на крупную боевую операцию. Как он себя поведет в ней? Я зашел во взводную палатку. Солдаты под руководством командира готовились к рейду. Прапорщик улыбался, настроение у всех, в том числе и у него, было хорошее. О нашем разговоре и своей просьбе он уже не вспоминал. На душе у меня немного полегчало.

Для оказания помощи в той рейдовой операции от штаба бригады в наш батальон был направлен начальник разведки части майор Рогов. Я уже имел достаточный боевой опыт, не первый раз ходил с подразделением в бой вместо комбата, поэтому майор со своей помощью мне был абсолютно не нужен. Но приказ есть приказ. Хорошо, что Рогов не вмешивался в мои действия, отсиживаясь и отсыпаясь в БТРе связи.

Операция уже длилась несколько дней. Как-то, ближе к вечеру, ко мне подошел взволнованный командир гранатометного взвода лейтенант Шойинбаев. Он доложил, что видел Бориса, который вроде бы уходил в тыл. Когда лейтенант попытался разобраться в причине такого поведения, тот пригрозил ему пистолетом. Я опешил. Наш разговор услышал начальник разведки.

— Замполит, догнать прапорщика немедленно! — заорал он. — Лично приведешь его ко мне, — живым или мертвым! Без него не возвращайся! Этого мне только не хватало! И зачем я пошел с вашим батальоном, о, мама родная?! Догоняйте прапорщика, не теряйте время! — продолжал кричать он, тем самым нагнетая и без того непонятную и непростую обстановку.

Я взял с собой двух офицеров и солдат. На двух БТРах мы отправились в погоню за беглецом. Через километр-другой стали настигать Бориса. Он бежал по дороге вдоль небольшой речки. На ходу соскочив с техники, я бросился за ним. Когда до него оставалось всего каких-то несколько шагов, он вытащил из кобуры пистолет, передернул затвор, загнав патрон в канал ствола, и, не останавливая движения, обернулся ко мне:

— Не подходи, а то застрелю!

Дело принимало непредвиденный и очень серьезный оборот. Прапорщик явно не шутил. Несколько десятков метров я бежал за ним, чуть приотстав и пытаясь уговорить его.

— Борис, что с тобой случилось? Остановись! Только что получен приказ об окончании операции. Сейчас будем готовиться к обратному маршу, а завтра я поговорю с командиром бригады насчет твоей просьбы. Уверен, что он подыщет тебе другую должность, и все будет хорошо! Главное — успокойся! Скажи, ты куда бежишь? Там же пески, пустыня, душманы! Ну, даешь! А как же мать, отец, невеста? Ты, кажется, жениться собирался? Так от кого же ты убегаешь? Остановись, я приказываю тебе!

Мне показалось, что он сейчас одумается и выполнит мое требование, и, ускорив бег, я стал сокращать дистанцию между нами. Однако, увидев это, он закричал снова:

— Не приближайся, а то пристрелю! Я шутить не собираюсь.

Пистолет снова повернулся в мою сторону. Я остановился. В ту же минуту, сбежав с насыпи, прапорщик прыгнул в воду и, как был в одежде, с полевой сумкой и оружием, поплыл к противоположному берегу. По ту сторону речки была территория духов.

«Не хватало нам еще за ним по пескам гоняться или в душманских кишлаках его искать!» — со злостью подумал я.

Между тем прапорщик вышел на противоположный берег, лег спиной на песок, поочередно, поднимая ноги вверх, вылил из сапог воду, встал, помахал нам рукой и двинулся дальше.

— Остановись! Стрелять буду!

Я сделал несколько предупредительных очередей из автомата. Но командир взвода, словно издеваясь над нами, вновь помахал рукой на прощание и продолжил свой бег. Он все рассчитал: и то, что в темноте мы его не найдем, потому что уже вечерело, и то, что стрелять в него не посмеем.

Я доложил по рации майору Рогову о сложившейся ситуации. В ответ ничего, кроме отборного мата, не услышал.

— Замполит, лично ответишь, если он убежит! Задержать беглеца любым способом!

Вскочив на броню, мы поехали в объезд, надеясь перехватить прапорщика, пока тот не углубился в барханы. Через километра два БТРы пошли наперерез бегущему. До него оставалось уже несколько сот метров, но на пути следования техники встретился глубокий арык, который преодолеть с ходу не представлялось возможным. Техника встала. Спрыгнув на землю, мы побежали.

Чувствуя, что моя больная печень схватила меня так, что дальше некуда, я крикнул командиру взвода лейтенанту Грозенкову, мастеру спорта по офицерскому многоборью.

— Алексей, догоняй! Задержи его!

Лейтенант ускорил темп бега. А потом все было как в кино. Увидев, что его догоняет всего один преследователь, а другие отстали и находятся далеко, прапорщик остановился и повернулся к лейтенанту. В правой его руке был пистолет, левая отведена за спину, ноги — на ширине плеч. Он целился, будто в стрелковом тире. Не верилось, но раздался громкий сухой щелчок выстрела. Фонтанчик песка от пули взвился перед ногами бегущего офицера. Стреляющий снова прицелился. Я остановился и стал докладывать по радиостанции майору, что прапорщик открыл по нам огонь. Попросил разрешение на ответную стрельбу, на поражение. И только что хорошо слышавший меня майор, «включив дурака», стал кричать в эфир, что ничего не понимает, и попросил меня настроиться на запасную частоту. А уже раздался второй выстрел. Нужно было принимать очень ответственное и серьезное решение, но майор оказался не способен на это. Да и делить со мною ответственность он тоже не собирался. Прозвучал третий выстрел. Лейтенант, взмахнув руками, упал на землю. Не целясь, с бедра, я дал длинную очередь. Расстояние до прапорщика было метров триста-четыреста. Стреляли мы тогда метко, и прапорщик тоже рухнул на землю.

Я ничего и никого не слышал. Мир вокруг меня будто перестал существовать. С подбежавшим ко мне сержантом приблизились к убитому. Выпущенная мною из автомата очередь полностью вошла в грудь прапорщика. Он лежал в какой-то неестественной позе, кровь из развороченных пулями ран окропляла его одежду и песок.

Лейтенант был жив, и даже не ранен. Он пытался подняться на ноги, но ему сразу это не удалось. Он был в сильном шоке. Солдаты из взвода убитого подбежали к месту происшествия. Кто-то из его земляков пнул мертвого, кто-то плюнул на него и обозвал шакалом. Подъехали отставшие в пути БТРы. Солдаты взяли тело убитого за руки, за ноги и, раскачав его, швырнули на броню, но неудачно. Кувыркаясь, оно снова упало на землю. Опять бросили, и снова оно оказалось внизу. Наконец-то удачно! Достав из кармана чистый носовой платок, я подобрал и аккуратно завернул в него пистолет прапорщика, стреляные гильзы, положив все это в полевую сумку. Делал все, словно робот, в то же время уже отчетливо осознавая, что готовлю доказательную базу своих действий. Дал команду возвращаться назад.

По рации слышался истеричный голос Рогова. Видимо, кто-то уже доложил ему о результатах погони, и теперь он в выражениях не стеснялся. Я выключил радиостанцию.

— Где ты был раньше, майор?

Подъехали к батальону. Я не стал ничего докладывать Рогову, посчитав это не нужным и запоздалым. Сел на землю. Хотелось плакать и вернуться в то время, когда я еще не знал о побеге прапорщика. Подходили офицеры и солдаты, расспрашивали очевидцев о случившемся. Я сидел отрешенный от всего. Командир танкового батальона майор Рошиору, подойдя ко мне вплотную, положил на мое плечо свою руку:

— Замполит, не переживай! Ты поступил правильно. Туда ему, скотине, и дорога!

Потом прилетели вертолеты. Забрали меня и еще нескольких участников событий, загрузили тело убитого, и мы полетели в часть. По пути следования духи открыли по вертолетам огонь из пулеметов. Вертушки начали свою работу, прикрывая бортами друг друга от огня противника, они поочередно, словно исполняя только им известный танец, носились по какому-то чертовому кругу, то резко снижаясь, словно падая в пустоту, то взмывая вверх, ведя одновременно прицельный огонь по противнику.

Грязное и кровавое тело прапорщика швыряло то на одного сидящего, то на другого. Кто-то блевал, кто-то громко матерился. Я крепко держался руками за какой-то выступ. Мне было абсолютно все безразлично. Иногда появлялась в голове мысль — лучше было бы, если нас подбили!

На аэродроме нас уже встречала большая группа офицеров штаба бригады и особого отдела. Всех прибывших рассадили по нескольким машинам и повезли в часть. Меня привели к комбригу, предварительно разоружив и забрав документы и топографическую карту района боевых действий. Он задавал мне вопросы, я отвечал. Знал, что в бригаде работает комиссия Министерства обороны, и очень хотел, чтобы никто из нее ничего не узнал. Надеялся, что, как это бывает в армии, командование не захочет «выметать сор из избы» и само примет решение по данной проблеме. Но открылась дверь кабинета, и в комнату вошел незнакомый полковник. Его взгляд был полон удивления, не задавая вопросов, он рассматривал меня, словно неведомую зверушку.

«Наверное, москвич! — безразлично подумал я. — И надо же было ему здесь оказаться? Сейчас о происшествии доложит в Москву, и начнется. Назначат „образцово-показательное“ расследование и посадят всем в назидание — по максимуму! А может, все-таки разберутся, что я не виноват, что другого выхода у меня просто не было, да и времени тоже?»

Нехорошими словами мысленно обругал начальника разведки, когда он зашел к комбригу на доклад. «Трус несчастный! Побоялся ответственности, а сейчас каблуками щелкает, в струнку вытягивается, что-то лопочет там. А какой вид подобострастный, да и черт с ним!»

Где-то в подсознании жила надежда на справедливое решение, но я не исключал худшего.

Потом меня увели в палатку. Выставили у входа вооруженного часового. Всю ночь я не спал, метался, словно зверь в клетке. Думал о своей жене, доченьке, матери, братьях. Все они меня с нетерпением ждут домой героем, гордятся моей службой здесь. Сейчас, наверное, тоже спят, и ни о чем не догадываются, и ничего еще не знают! Когда-то теперь увидимся? Да и увидимся ли вообще?

Утром меня снова привели к командиру. В ожидании судьбоносного для меня решения я стоял ни жив ни мертв. По лицу полковника Шатина видел, что сегодняшнюю ночь он не спал тоже.

— Вот что, — обратился он ко мне. — По законам военного времени Великой Отечественной войны ты поступил правильно, и в то бы время тебе за то, что ты вчера сделал, положена была даже награда. Но ты же понимаешь, что мы не на войне. — И он выразительно поглядел на меня.

О том, что мы юридически не на войне, хотя фактически вовсю уже воюем, мы слышали часто. В этом нас пытались убедить приезжающие из Москвы проверяющие. Докладывая такому о положении дел в батальоне, рассказывал ему о погибших и раненых подчиненных, а он недовольно поправлял меня:

— Да не в бою же. Что вы заладили — «бой да бой». О какой войне вы говорите, товарищ старший лейтенант? Вы докладывайте по существу, и ничего не нужно здесь выдумывать и сочинять.

Мы смотрели друг на друга, и мне не верилось, что полковник на самом деле не знает о том, что здесь творится. Может, косит под «ваньку-дурака» или просто добросовестно исполняет рекомендации вышестоящего руководства?

— В Афганистане не стреляют, здесь все спокойно и никакой войны нет. Вы неправильно говорите. Здесь идет плановая боевая и политическая подготовка.

И вот опять, почти эти же слова, но уже от комбрига: «Но мы же не на войне!»

Хотелось от бессилия стучать кулаками по столу и кричать: «Товарищ полковник, но вы же знаете, где мы находимся!» Меня трясло будто от холода. Что же он скажет?

— Иди сюда!

Я подошел. На стол передо мной выложили мой автомат, пистолет, рабочую карту.

— Сейчас летишь в район расположения батальона. Душманы снова активизировали в провинции свои действия, поэтому твоя главная задача сейчас: быть в батальоне и выполнять поставленную задачу. Ну а окончательное решение по тебе будет после возвращения из рейда. Понял?

После выполнения задания я прибыл на доклад к командиру. Был долгий и тяжелый разговор.

— А завтра принесешь на убитого прапорщика наградной лист. Представляй его к ордену Красной Звезды!

— Что? Труса к ордену? За предательство? — впервые за все эти дни возмутился я.

И тут комбрига словно прорвало.

— Ты, чудак на букву «М», ты что думаешь, если по закону прав, то и по совести тоже? Или ты считаешь, что у этого прапорщика нет родных и близких? Или его не ждут с войны героем? Да его, наверное, весь кишлак провожал в Афганистан! Никто не виноват в том, что он стал трусом и погиб не по-божески, а как собака. Но я не позволю тебе одной автоматной очередью лишать жизни, чести и гордости его мать, отца и весь род!

Потом твердо добавил:

— Короче, так: иди, думай и выбирай. Или ты ходатайствуешь о нем, как о герое, или я накажу тебя по всей строгости законов мирного времени. Думай, хорошо думай и, смотри, не ошибись!

Ночью в штабной палатке офицеры и прапорщики пили горькую. Пили за погибших в последнем бою. Выпили за Алексея, за то, что чудом остался жив. Пожелали ему долгих лет. Недобрым словом помянули и убитого мною прапорщика.

А утром я сидел над стандартным бланком наградного листа и мучительно сочинял героическую легенду. Писал, как в трудном бою с превосходящими силами противника Борис действовал смело и решительно, метко разил врагов, а когда возникла критическая ситуация, личным примером воодушевил подчиненных на решительную атаку, лично уничтожив при этом четверых душманов. Когда наградной лист лег на стол командира, он внимательно прочитал его и одобрил. Потом сказал мне:

— И мой тебе совет. Хоть ты и прав, но этот случай не делает тебе чести. Поэтому помалкивай об этом и постарайся обо всем быстрее забыть.

Прошло время. Но каждый год в этот день я всегда с благодарностью поднимаю стопку за своего командира. За то, что он разобрался в сложной ситуации, принял справедливое решение и никому не позволил расправиться со мной «по всей строгости советского закона», хотя предполагаю, что далось ему это непросто! За то, что остался жив на той войне. Поминаю убитого мною прапорщика. Знаю, что в этот же день где-то в далекой деревушке бывшей союзной республики нашего когда-то единого и общего государства вспоминают о нем его родственники, друзья, невеста, которая так и не стала ему женой.

Я не хочу войны! Не хочу, чтобы рожденных на белый свет детей называли именами погибших родственников, близких и друзей. Не могу и не хочу видеть, как мечутся и не могут найти себя в этой жизни те, кто пережил ту войну, кто пополняет могильные ряды на кладбищах нашей большой страны. Не хочу, чтобы какой-нибудь бывший интернационалист или миротворец, доведенный до отчаяния, от безысходности или по дикой злобе вновь нажал спусковой крючок боевого ствола! Не дай-то бог!

…Ну, вот и все: конец. И как глупо!

В бессильной ярости я уткнулся лицом в землю, не смея поднять головы. Свистели пули, не давая нам подняться. Слышалась громкая чужая речь, воинственные крики. Арык, в котором мы лежали, служил нам пока некоторым укрытием, но кратковременным и ненадежным. То в одном, то в другом месте в кустах мелькали фигуры духов. Их становилось все больше и больше. И вот уже они идут на нас цепью, ведут огонь из оружия. Я отбросил в сторону трубу разведчика.

— Малик, ну-ка, отпугни их! — попросил я командира гранатометного взвода лейтенанта Шойинбаева.

Малик сделал несколько выстрелов из автоматического гранатомета, но эффективность стрельбы по кустам из АГС была невысокой: густая крона деревьев укрывала противника от нашего огня. Шойинбаев находился недалеко от меня, тоже в арыке, и стрелял навесной траекторией, стараясь не обнаруживать свою огневую точку перед противником.

— Пока бесполезно! Сэкономим лучше выстрелы, а когда духи выйдут из кустов на поляну, тогда мы их и обстреляем. А сейчас — пустой номер, — сказал он мне.

Да я и сам это видел. Стрельба стихла так же неожиданно, как и началась. Было даже слышно, как на деревьях пели птицы. Ярко светило солнце, пахло свежескошенной травой, дымом. Эта тишина была непривычной и даже пугающей. Раздался характерный треск мегафона, и к нам обратился кто-то невидимый, говорящий на своём родном языке. Наш переводчик напряженно вслушивался в речь, потом перевел.

— Они говорят, что мы окружены. Обращаются к афганцам, которые вместе с нами. Предлагают им расстрелять нас и уйти с оружием к ним. Дали им время на размышление. После этого они обещали открыть огонь и всех уничтожить. Если афганцы не выполнят их требование, то они убьют их вместе с нами.

Находящиеся невдалеке от группы управления батальона афганские офицеры и солдаты зашевелились. Опережая возможные события, командир роты дал длинную очередь над их головами и прокричал.

— Я вам, сволочи, пошевелюсь! Лежите и не дергайтесь. Иначе мы вас всех здесь перестреляем! — И обратился к переводчику: — Переведи им.

И снова дал длинную очередь. Афганцы испуганно уткнулись лицами в сырую землю.

— Саша, — приказал ротный солдату, — глаз с них не спускать. Только дернутся, сразу стреляй, и только на поражение, иначе потом с ними не справиться!

Видимо, каждый из нас, лежащих в этом грязном арыке, уже четко представил, в какую западню все мы попали. Этих аборигенов мы снова недооценили. Для многих этот бой мог стать последним. Наше спасение было в неожиданной атаке, когда душманы подойдут на достаточно близкое для этого расстояние.

— Придется прорываться через их цепь. Ну а там — кому и как повезет. Так же, Михаил? — спросил я командира пятой мотострелковой роты.

Перед глазами очень быстро промелькнули важные события жизни, как кадры в кино. Хотелось отогнать мрачные мысли, но они настойчиво лезли в голову, и избавиться от них не было никакой возможности. Хотелось жить. В смерть не верилось.

Я посмотрел по сторонам. По руслу арыка лежали солдаты и офицеры моего батальона. Грязные, мокрые, с потными, сосредоточенными лицами, они готовились к прорыву: заряжали магазины автоматов патронами, подготавливали к метанию ручные гранаты. Кто-то закурил. Кто-то смеялся. Все было обычно, как десятки раз до этого, не было только одного — такого плотного кольца духов вокруг.

А ведь нас всех ждут дома. Дождутся ли?

Мозг снова переключился на события текущего дня.

Задача была простой: в пешем порядке цепью прочесать «зеленку» — большой район, в котором находились несколько кишлаков, виноградники, сады, дойти до крепости, где засели бандиты, и выбить их оттуда. Развернуться и в обратном направлении таким же образом прочесать соседнюю полосу местности. После чего выйти к командному пункту батальона. На командном пункте были комбат и командир бригады. Я ушел с батальоном в «зеленку». По своему составу и численности это был даже и не батальон, а какая-то его часть: неполная рота плюс гранатометный взвод. Всего шестьдесят восемь человек.

Утром мы вышли на исходный рубеж. Туман плотной белой пеленой накрыл землю. На расстоянии нескольких метров мы уже теряли друг друга из виду. Остановились, немного переждали и снова пошли дальше. Двигались через виноградники, кишлаки. Входили в дома, искали оружие и душманов. С короткими перестрелками дошли до большой старинной крепости. Толстые деревянные ворота, высокие дувалы, сторожевые башни по углам. Оттуда стреляли. Дали ответный огонь. Выстрелами из гранатомета сорвали запоры ворот, ворвались во двор. Огонь велся из подвалов, подземных ходов. Мы патронов и гранат не жалели. Наконец стрельба прекратилась. Осмотрели помещения и подвалы. Во многих местах на стенах кровь, деревянные сооружения, перегородки, лестницы разворочены взрывами, однако ни одного трупа не нашли. Собрались во дворе, перекурили. Время шло, и нужно было уже возвращаться на базу. Проверив личный состав, уточнил боевую задачу командирам подразделений. Дал команду покинуть крепость. Первым пошел командир взвода лейтенант Штефанич. Как только он вышел из ограды крепости, раздался одиночный сухой выстрел. Лейтенант на бегу, словно оступившись в невидимую яму, упал. Вторым выскочил солдат, и тут же был прошит автоматной очередью. Мы остановились. Было ясно, что духи подтягивали в данный район свои силы и так просто не собирались выпускать нас из него. Несколько человек по ступенькам забрались на одну из башен и открыли огонь по зарослям кукурузы и виноградника, где, предположительно, находился противник. Огонь вели с левой стороны по выходу из крепости. Нам надо было уходить вправо. Но параллельно стене крепости, метрах в семи, шел другой дувал.

Получался коридор длиною около ста метров, который простреливался душманами из зарослей. Мы их не видели. Пока наши солдаты сверху вели огонь, мы выскочили из ворот, забрали тело убитого солдата и раненого офицера и, пригибаясь к земле, побежали по коридору. Шла активная перестрелка с обеих сторон. Пули отщелкивали глину от стены где-то над головой, рядом. Нас спасал огонь с башен крепости, который вело отделение прикрытия. Несколько человек, бежавших в хвосте колонны, открыли огонь по зарослям, давая возможность покинуть крепость тем, со стены. Пробежали коридор. Остановились на несколько минут, чтобы перевести дыхание.

— Змея! — словно выдохнул прапорщик Тараненко.

И правда — длинная и толстая, свившись в кольцо и приподняв над землей голову, она устрашающе смотрела на нас. Такую большую мы еще не видели. До нее было несколько метров. Бросили в змею гранату. Снова пробежали под огнем противника сотню-другую метров. Сделали из солдатских плащ-палаток и тонких стволов деревьев носилки, положили на них убитого и раненого. Штефанич что-то пытался сказать нам серыми, обескровленными губами, но разобрать ничего нельзя было. Глаза у него были дикими от боли. Поставили ему обезболивающий укол. Все уже устали. Нужно было подменить тех, кто тащил носилки. Я подозвал старшину роты, прапорщика, и приказал ему взять жерди носилок в руки, встав в передней паре несущих.

— Это не моя обязанность! Я не понесу! — неожиданно возмутился он.

— Как не понесешь? — удивился я. — Твои люди? Твоя рота? — показал я на солдат, которые только что сменились у носилок.

— Мои. Ну и что? Я не понесу — это не входит в мои обязанности!

— Еще как понесешь! — И я потянулся за своим пистолетом. — Или что, будешь за спинами своих солдат бежать? Ну-ка, хватай жердь, тварюга, последний раз тебе говорю, и больше повторять не буду.

Буравя меня ненавидящим взглядом, прапорщик нехотя взял в руки жерди носилок. Мы снова двинулись. Наконец река. Отдохнули. Смыли пот с лиц, попили воды, перестроились для прочесывания «зеленки». Шли без выстрелов.

— Кажется, все спокойно, — облегченно вздохнул идущий рядом командир роты Михаил Бондаренко.

Через некоторое время появились вертолеты. Они пролетели почти над нашими головами, прошли над виноградником, обстреляли его, потом, резко взмыв вверх, ушли в сторону командного пункта. Я связался с комбатом по рации, доложил обстановку и получил приказ прекратить прочесывание, так как, по данным афганской разведки, в этой полосе местности душманов не обнаружено. Снова перестроились, но уже в колонну по одному, и пошли дальше. Носилки с убитым и раненым несли в голове колонны. В середине — афганское подразделение. Вышли на открытое место. Большое зеленое поле пересекал неглубокий арык. Справа, по ходу движения, стоял невысокий дувал. И когда афганская рота поравнялась с ним, откуда-то из виноградников раздались автоматные очереди. Мы упали на землю.

Как же так, ведь нам сказали, что здесь нет духов? И вертолеты улетели!

Сначала мы вели огонь по моджахедам из автоматов и автоматического гранатомета. Но потом огонь с их стороны стал такой плотный, что лучший выход был один — пока не стрелять, а дальше — обстановка подскажет, что делать. Противник, прячась в кустах виноградника, сначала пригнувшись, а затем встав во весь рост, пошел на нас цепью. Было видно, как они появлялись то в одном, то в другом секторе обзора, их становилось все больше и больше. Связался с командиром батальона по рации, доложил обстановку. Мое сообщение о противнике было неожиданностью для комбата и командира бригады. Самым досадным было то, что вертолеты, которые только что были здесь, уже ушли на дозаправку. Без вертолетов в этом зеленом море мы были беспомощны.

— Сколько сможете продержаться? — запрашивал меня комбат.

— Не знаю. Минут через десять они подойдут уже вплотную.

— Вы только продержитесь! Сейчас командир что-нибудь предпримет, — раз за разом повторял майор Пархомюк по радиостанции.

Я чувствовал его переживание, желание помочь нам и немного успокоился. Без посторонней помощи нам было не обойтись. Это было ясно как дважды два. Дал команду взводному, находящемуся в замыкании колонны, чтобы он со своим личным составом отошел немного назад по маршруту нашего движения и не допустил окружения подразделения с тыльной стороны.

— Все, мы опоздали! — доложил он через некоторое время. — Духи уже здесь.

— Возвращайтесь назад! — приказал я ему.

Комбат постоянно запрашивал нас о сложившейся обстановке, интересовался, сколько душманов, как далеко они и сколько мы еще продержимся. По нашим приблизительным подсчетам, моджахедов было человек триста. По меркам и практике той войны — это была сила, противостоять которой мы были не в состоянии. Но мы были еще живы, и лишь потому, что враг не бросил еще на нас одновременно все свои силы и средства и был на достаточном удалении от нас.

Минуты казались часами. И вот в наушниках радиостанции послышался голос командира бригады:

— Замполит, слушай меня внимательно: к вам возвращаются две вертушки. Но боезапас и топливо у них на исходе. Действуйте быстро. Твоя задача: вывести людей из окружения. Корректируйте огонь! При подлете вертушек обозначьте себя дымами красного цвета.

Между тем враг приближался к нам. Наконец, когда расстояние между нами сократилось до пятидесяти метров, в небе появились родные краснозвездные вертолеты. С ходу они дали по противнику залп реактивными снарядами, открыли пулеметный огонь. Взрывы были разбросаны по площади. Некоторые ракеты падали ближе к душманам, другие — ближе к нам. Я передал по рации результаты удара. Следующие выстрелы были немного точнее. Нас осыпало комьями земли от близких взрывов. Горела сложенная в копны солома. Разрывы заслонили яркое солнце.

Тут в бой вступили танкисты майора Рошиору. Они находились выше нас на удалении около двух километров. Танкисты стреляли, ориентируясь по разрывам снарядов, выпущенных вертолетчиками. Стало жутко. Слишком маленькое расстояние было между нами и душманами. Ошибка танкистов в десяток-другой метров могла стоить жизни многим нашим солдатам, но другого выбора и способа спастись у нас не было. Была одна надежда, что все обойдется и нам повезет, к тому же танкисты стреляли отлично. Было известно, что однажды сам комбат с большого расстояния первым же снарядом попал точно в костер, вокруг которого сидели душманы. Под стать комбату стреляли многие его экипажи.

Вертолеты, сделав по последнему залпу, пошли на базу. Пыль, грохот, дым, крики. Зажав ладонями уши и закрыв глаза, недалеко от меня лежал солдат-связист. Страх от пережитого прижимал его к земле. Надо было быстрее уходить — промедление могло стоить каждому из нас жизни.

— Ну, что, поднимай людей. Вперед! — приказал я ротному.

— А может, останемся пока на месте? Духи не убили, так свои снаряды положат. Закончится стрельба, тогда и пойдем. Маловероятно, что духи после такого удара будут еще способны вести огонь. Мы их сами потом перестреляем. Давайте все-таки переждем огонь, а?

Может, и лучше остаться на месте, но это только пока, а как поведут себя душманы через несколько минут, никому не известно. Зная их стойкость и фанатизм, я допускал, что они все-таки продолжат атаку, но только с большим остервенением.

— Вперед! — отдал я команду по рации.

Солдаты поднялись и, ведя огонь из оружия по душманам, устремились в заданном направлении. Падали снаряды, но с каждой секундой мы все дальше и дальше удалялись от их разрывов. Было тяжело. Казалось, что нет никаких моральных и физических сил идти, не то что бежать, но жажда жизни была сильнее усталости, и она толкала нас вперед.

Добежав до ближайшего дувала и завернув за него, остановились передохнуть. Самый опасный участок маршрута нами был пройден. Хотелось верить, что наш враг остался там, где по-прежнему грохотали взрывы.

Мы сидели, лежали на теплой земле и снова радовались жизни. Потянуло табачным дымом. Раздались веселые шутки. Усталость сковывала тело. Не хотелось ни думать, ни говорить. Вдруг я увидел солдата, который еще недавно уже прощался с жизнью. Сейчас же, сняв с себя военное снаряжение, он осторожно крался по берегу арыка, будто выслеживал кого-то, и вдруг, как был в сапогах, прыгнул в воду. Вылез мокрый, но довольный, держа в каждой руке по кричащей и трепыхающейся домашней утке. Послышались крики одобрения. В два приема головы уток отлетели в сторону, а тушки в солдатский вещмешок.

— Ну-ка, позови ко мне этого героя, — сказал я переводчику Салиму.

— Товарищ старший лейтенант, не надо их ругать, — заступился за солдата командир роты. — Они сегодня столько натерпелись. Пускай резвятся. — Потом кивнул на носилки и добавил: — Мы жизнями рискуем, а тут какие-то утки. Пусть солдаты хоть этим фактом отвлекутся от боя. Впереди еще дорога, и неизвестно что нас там еще поджидает. Да черт с ней, этой живностью!

Подошел солдат, по его лицу блуждала хитрая улыбка. Первоначальное желание отругать его пропало. Командир роты был прав. Я знал, что они весь день, кроме нескольких кусочков сахара, ничего не ели. Горький опыт научил солдат идти в бой голодными, потому что пулевое ранение в живот на сытый желудок — это явная и мучительная смерть.

— Что-то я тебя не пойму, — миролюбиво обратился я к солдату. — Ты еще совсем недавно умирать собирался, а сейчас не видно, что даже и устал.

— Так не умерли ведь, товарищ старший лейтенант. Теперь обязательно живыми останемся. Кому расскажешь «на гражданке», что, как черти, в грязи лежали, что нам смерть была гарантирована, а мы живы остались, не поверят.

Веселые искорки прыгали у него в глазах.

— Все, иди!

Но долго жить этому солдату не пришлось — он погиб через две недели в рейде по разгрому очередной банды мятежников в одном из кишлаков провинции Гильменд.

Шел конец апреля. Уже был приказ на увольнение военнослужащих, отслуживших установленный срок службы. Они мечтали о конце войны, доме, встречах с родными и близкими, невестами и верными подругами и все двадцать четыре часа в сутки ждали самолет и свою замену. Николай Рябенко был включен в первую партию убывающих.

Я был за комбата в том рейде. Находился на командирском БТРе у подножия горы. Внизу в долине был небольшой кишлак. Предварительно его хорошо обстреляли из танков и вертолетов. Теперь, наблюдая за ним с командиром пятой роты Михаилом Бондаренко, мы пришли к выводу, что кишлак безлюден и неопасен. Получив боевую задачу, командир роты ушел со своим личным составом на прочесывание «зеленки». Для этого им нужно было сначала пересечь тот кишлак. Мы видели, как колонна вошла в селение и стала продвигаться к его центру. Все спокойно. И вдруг: сначала грохот, а затем в наушниках шлемофона голос ротного:

— Я подбит с гранатомета! Помогите! По-мо…

Рация замолчала. Зажав рукой тангенту переговорного устройства, Михаил потерял сознание. БТР ротного был первым в колонне. Подбитый, он создавал реальную угрозу для всей движущейся за ним техники, а значит, и личному составу. Улочки узкие, в ширину «коробочки». Слева, справа — толстые дувалы. Подразделение вступило в бой с душманами. Быстро эвакуировать подбитую машину силами самой роты не было никакой возможности. Направил туда два танковых экипажа. Они протаранили толстую стену, подцепили на трос БТР и вытянули его в безопасное место. Струя выстрела гранатомета вошла в левый угол корпуса БТРа над самой головой водителя. Расстояние между входным и выходным отверстиями было не более пяти сантиметров, но этого хватило, чтобы водитель остался без обоих глаз. Зимний танковый шлемофон ротного, сидевшего справа от него, был весь иссечен мелкими осколками. Ротный, весь в крови, завалившись набок, был без сознания. Николай Рябенко находился позади водителя. Маленький кусочек металла, величиной меньше спичечной головки, вошел ему прямо в сердце. На одежде солдата не было видно ни одной капли крови. Когда мы вытащили убитого и раненых, даже не могли понять, почему Рябенко мертв. Я достал из кармана куртки Николая его документы: комсомольский и военный билеты. Среди них лежало письмо и фотография симпатичной девушки. Прочитал письмо, сначала молча, потом построил личный состав и прочитал его вслух для всех.

«Дорогой Колечка, здравствуй! Я очень по тебе скучаю и очень тебя жду. Вчера была у твоей мамы. Она говорит, что в последнее время часто видит плохие сны и очень переживает за тебя. Плачет. Я понимаю ее, ведь ты у нее один сын, и случись что с тобой, она не вынесет такого горя. Вчера мы снова сидели с нею, вспомнили о тебе, порадовались, что наконец-то и ты дождался своего приказа и совсем скоро уже будешь дома. Коля, к нашей свадьбе все готово.

Свадебное платье я себе сшила и, примеряя его перед зеркалом, даже представила себя в нем рядом с тобою. Оно такое хорошее, аж слов нет! Я все еще не верю, неужели мы снова скоро будем опять вместе, будем мужем и женой? Да, гостей я всех предупредила. Как ты и просил, свадьба у нас будет девятого мая! Я люблю тебя, скучаю и очень жду! Приезжай!»

Не скрывая своих слез и невыносимой горечи, я плакал, читая это письмо, плакали солдаты над своим погибшим товарищем. А он лежал, такой молодой, с улыбкой на лице, будто задремал после трудного боя. И ничего нельзя было сделать, и ничего нельзя было изменить!

— Все, — сказал я и дал команду: — Закончить перекур! Приготовиться к движению.

Командиры подразделений продублировали ее. Вмиг исчезла с лица солдат кажущаяся беззаботность. Руки привычно подгоняли ремни снаряжения, брали автоматы. Снова быстрый бег, стрельба, мокрая от пота одежда. И вот мы наконец вышли в безопасное место — проклятая «зеленка» кончилась!

Нас встречали комбат, командир бригады, офицеры и солдаты других подразделений.

— Ура! Вышли! Живы! — раздавались радостные возгласы солдат. Обнимали друг друга, хлопали по спинам. Прошло несколько минут, и вдруг картина резко изменилась. Некоторые военнослужащие садились на землю и тут же засыпали. Кто-то неестественно громко хохотал, кто-то, рассказывая о чем-то, плакал. Да я и сам, когда подошел к комбригу на доклад, почувствовал, что почему-то не могу говорить. Язык не шевелился, мне тоже почему-то хотелось заплакать. Командир ждал, понимая мое состояние. Потом выслушал доклад, поблагодарил за то, что не запаниковали, а организованно и без потерь вышли из-под огня, и разрешил комбату снять батальон с боевой операции и увести в расположение бригады на отдых.

— Быстрее бы в часть! Упасть на койку! Выспаться! Может, из дому есть письма?

Но когда мы сошли с трассы и въехали в зону охранения, увидели, что нас встречают офицеры и прапорщики штаба бригады и политотдела. Колонну остановили. Начался шмон. Проверяли самые недоступные места в БТРах, личные вещи солдат, карманы одежды, ящики из-под боеприпасов. И все было бы ничего, но кто-то из проверяющих обнаружил и вытащил на божий свет тех трофейных уток из разбомбленного кишлака.

— А, мародеры! Вместо того чтобы воевать, грабежом занимаетесь! Ну, я с вами еще разберусь! — пригрозил подполковник Плиев комбату и мне, сел в «уазик» и уехал. Утки уехали с ним.

— Да, не попробовали вы, ребята, сегодня утятинки! — с горечью сказал ротный.

— Подполковник тоже человек, тоже кушать хочет, — пошутил стоявший неподалеку солдат.

Люди были унижены, озлоблены и обозлены. Те, кто какой-то час назад рисковал своей жизнью, смотрел смерти в глаза, теперь молчали. Офицеры батальона стали выражать проверяющим свое недовольство таким обращением, но управленческий аппарат бригады продолжал свое дело. Не найдя больше ничего ценного и компрометирующего, они уехали в штаб.

— Замполит, передай своему начальнику, что он настоящий подлец. Если он будет себе такое позволять, кто-нибудь обязательно его пристрелит, как собаку, не доживет он до замены, пускай так и знает, — обратился ко мне комбат. — Это же надо так оскорбить, унизить людей! Сидят в штабе и думают, что мы с рейдов золотые слитки привозим. Сами трусят ходить с подразделениями, а прибарахлиться хочется, вот они и изображают работу по борьбе с грабежами. Сами изымают, что есть, и прикарманивают себе, но шуму из этого делают, боже упаси! Работнички сраные!

Батальон поставил БТРы на места. Личный состав помылся и лег отдыхать. Я же пошел к начальнику политического отдела. Мне было очень неудобно перед личным составом батальона за то унижение, которому он подвергся в ходе шмона. Его адъютант доложил обо мне. Плиев вышел из своего персонального спального вагончика.

— Тебе чего нужно?

Сдерживая злость и заранее понимая бесполезность и обреченность своей затеи, тем не менее я сказал ему, что сегодняшняя встреча личного состава с рейда была абсолютно не нужна, что солдаты за последний бой заслужили благодарности, наград, доброго слова, а не подобного обращения. Было бы лучше, если бы политотдел занимался другими задачами, а не озлоблял и не настраивал людей против себя. Я привел в пример несколько высказываний личного состава и офицеров батальона в адрес самого Плиева. В конце разговора попросил его зайти в батальон, поговорить с личным составом. Это сняло бы напряженность, сгладило возникший конфликт.

— У тебя все? — спокойно спросил он меня.

— Так точно!

— Ну, пойдем со мной.

Мы зашли в его вагончик. Он снял трубку телефона дальней связи, пригласил в Кабуле к телефону начальника отдела кадров армии, поздоровался, о чем-то поговорил с ним, а потом спросил, где находится представление на старшего лейтенанта Синельникова на присвоение ему воинского звания «капитан» — досрочно. Узнав, что моя фамилия находится уже в проекте приказа, а приказ готовится на подпись командующему, убедительно попросил вычеркнуть меня из приказа и вернуть представление в часть. Потом поблагодарил своего собеседника и положил трубку телефона.

— Если ты еще будешь «вякать» против политического отдела и меня, как его начальника, то сначала я тебя, а потом и твоего комбата сниму с батальона! Ты меня понял? А чтобы не советовал начальнику, как поступать, походи в прежнем звании. Все, ты свободен!

Очень хотелось заехать кулаком в эту самодовольную физиономию! Да он явно и провоцировал меня на грубость. Я поглядел в открытое окно. Почти рядом с ним, снаружи стоял адъютант Плиева — земляк начальника политотдела, напряженно вслушиваясь в наш разговор. Четвертая звезда на моих погонах закатилась, так и не успев засиять. Боясь сорваться, нагрубить и тем самым еще сильнее усугубить и без того свое незавидное положение, я вышел из вагона.

— Ну, что, поговорил? — спросил меня комбат, когда я вернулся в штабную палатку.

— Поговорил, — горько усмехнулся я и рассказал ему весь наш разговор и как начальник «поставил меня на место». Комбат пришел в ярость и сам уже собрался идти в политотдел. Мне стоило большого труда остановить его. Плиев бы и комбату не простил критики в свой адрес. Потом пришли офицеры, принимавшие участие в рейде. Накрыли стол, разлили водку. Комбат поднял свою кружку.

— Сегодня у нас был очень трудный день, такого в нашей боевой практике еще не было. Но мы вышли из боя и остались живы. Выпьем же за это! Помянем погибших, которые не дожили до этого вечера. Пусть земля им будет пухом!

Все молча выпили. А когда налили по второй, комбат сказал:

— А ты, замполит, не горюй, что не стал капитаном. Будешь еще и капитаном, и майором, главное для всех нас — живыми отсюда вернуться и людьми порядочными остаться. Звезды, конечно же, хорошо и ради них мы и служим Родине, но в нашей службе есть понятия, которые выше их. Это — честь, совесть, порядочность и многое другое, чего не каждому дано иметь. Вон у Плиева звезд много, большие, а как был он тварью, так ей и остался. Так что не падай духом, все будет хорошо! За тебя!

Мы снова налили и выпили. Впереди была еще долгая война. А сегодня мы были живы, здоровы и этим счастливы.

Часть IV

ЧЕРНОЕ И БЕЛОЕ

Бригада готовилась к операции, и комбат, получив предварительную боевую задачу, довел ее до офицеров и прапорщиков. Батальон с приданными подразделениями должен был выполнить последовательно несколько важных задач. Главная — выйти к городу Калат, провинции Забул, забрать в свою колонну афганский пограничный отряд и вывести его к погранзаставе Дарвазагай. Там произвести смену отрядов, а стоявший ранее сопроводить к постоянному месту дислокации в Калат. Мы выполняли подобные задачи уже много раз, но эта была намного сложнее. Ее трудность заключалась в том, что по пути следования мы должны были пройти ряд горных перевалов, самый главный и высокий из которых — Пурши. Мы не сомневались, что духи уже знают о нашей задаче и готовятся к их защите. Ведь для них каждый клочок земли был важен. Они защищали свою страну. У нас же интерес был чисто профессиональный: как долго душманы продержатся, сколько человек погибнет при его взятии, какие будут трофеи и повезет ли тебе лично в этом бою.

Готовились к рейду тщательно. Комбат встречался с офицерами и советниками афганского корпуса, идущего с нами, уточнял отдельные вопросы у командира бригады, его заместителей.

В 4 часа утра 9 июля 1980 года мы вышли на выполнение поставленной задачи. Сначала шли в общей колонне бригады, потом батальоны разошлись по своим направлениям и маршрутам. Водители вели технику след в след, опасаясь подрыва на мощных фугасах, противотанковых минах. Если видели на проезжей части дороги обломок доски или какой-нибудь другой предмет, объезжали его. Душманы делали самодельные мощные взрывные устройства, а доска или камень на пути следования могли быть составной частью этого смертоносного «сюрприза». Были случаи, когда советские солдаты подрывались, подняв с земли фонарик, авторучку или что-нибудь другое. Шла ожесточенная минная война, и наши враги в ней преуспевали. Земля была напичкана минами и таила в себе смерть. Мы ходили и ездили по ней, зная, что взрыв может произойти в любую секунду. Саперы вынимали из грунта очень много взрывных устройств, но многие даже и не обнаруживались. И взрывались мины под колесами и гусеницами БТРов, танков, автомобилей, под ногами идущей по земле пехоте. Особо досаждала итальянская комбинированная противотранспортная, противотанковая мина серо-коричневого цвета, ребристо-ячеечная. Не зная ее коварства, можно было принять ее за ажурную дамскую сумочку. Материал корпуса пластмассовый, взрыватель пневмомеханический. Не зная, что это такое, никогда не подумаешь, как хитра и страшна она. Мина срабатывала от определенного нажатия на ее взрыватель, могла взорваться под любой машиной в колонне. Поэтому взрыва ждали постоянно.

Имея огромное количество мин, душманы использовали их наверняка. Среди населения было объявлено вознаграждение за подорванную боевую технику. Причем оплата производилась в зависимости от типа и важности подорванного объекта. Выведенный из строя танк стоил 40–60 тыс. афганей, автомобиль — дешевле, убийство солдата — 5–7 тыс., партийного активиста — 10–15 тыс., офицера — 30 тыс. Среднегодовой же доход крестьянина едва превышал 600 афганей. Учитывая нищенское положение большинства граждан страны, религиозность и другие факторы, духи умело спекулировали на этом. В кишлаках были известны люди, у кого можно было получить или купить мину. Их брали и устанавливали на пути следования наших колонн. Если техника подрывалась, поставивший ее получал установленную сумму денег, которых хватало, чтобы приобрести продукты питания, вещи, скотину. Подорвав несколько БТРов или танков, можно было купить себе одну или несколько жен. Деньги, как и в любой стране, давали все. Только честный и ленивый не мог воспользоваться предоставленной ему возможностью поправить свое материальное положение. Поэтому и рвались мины под нашей техникой и нашими ногами.

Выставлять впереди колонны пеших саперов было равносильно топтанию на месте. Да и что они могли поделать, если та же итальянская мина, самая распространенная в то время, практически не улавливалась приборами? Собак-саперов у нас тогда еще не было. Мины искали палками-щупами, тыча их наконечниками в грунт.

Колонны шли, а мы надеялись на удачу, свыкались с мрачной мыслью, что в любую секунду может наступить и твой черед: не подорвешься на мине, так обстреляют из автоматов или гранатометов. Наверное, поэтому смотрели на убитых буднично, с обреченностью, грустью и сожалением, как на что-то естественное и неотвратимое. И мысленно радовались, что сегодня ты пока еще остался жив.

Человек ко всему привыкает. Иногда сам удивляешься, как быстро приспосабливаются твой организм, психика ко всему происходящему. И сам себя успокаиваешь: если ты здесь, то иначе и нельзя. Просто нужно было жить и выживать, во что бы то ни стало.

…Начало светать. И вдруг в предрассветной тишине громко ухнул один, а за ним и второй мощный взрыв. Огненно-серый султан земли поднялся вверх из-под гусениц идущей передо мной десантной машины.

«Мой БТР в колонне 28-й, — пронеслось в голове. — Надо же, как повезло»!

Не дожидаясь остановки БТРа, спрыгнул на землю и побежал к дымящейся бээмдэшке. Взрыв был очень сильным: боевую машину десанта разворотило, словно консервную банку. Оседала пыль. Из корпуса машины тянуло тяжелым запахом. Подбежавшие солдаты минометной батареи десантно-штурмового батальона бригады, чья машина подорвалась, вскочили на броню и стали вытаскивать беспомощные тела членов экипажа. В любую секунду могли взорваться боеприпасы, но об этом никто не думал. Осторожно вытаскивали стонущих от боли солдат. Из семи человек двоих вытащили уже мертвыми, четверо получили ранения различной тяжести, а одного даже и не царапнуло. Самым тяжелым из экипажа среди раненых был командир взвода лейтенант Литвинов: взрывом ему оторвало обе ноги. Наброшенная на его тело солдатская плащ-накидка быстро пропитывалась кровью, смешиваясь с пылью и грязью. Лицо Алексея стало пепельно-серым. «Смертельный уголок» — от переносицы до ямочек на обеих щеках — быстро темнел, заострялся нос. Минуты жизни лейтенанта, очевидно, были уже сочтены, а он, словно робот, все шептал и шептал: «Ребята, найдите мне мой нож! Я без него никуда не поеду!» Перед рейдом он показывал офицерам батальона фашистский кинжал со свастикой на рукоятке. Рассказывал, что его ему подарил дед-фронтовик с наказом сохранить, вернуться живым домой и передать по наследству своему сыну, когда тот тоже станет офицером. Этот нож был семейной реликвией. Дед воевал с фашистами, отец лейтенанта строил коммунизм, а сам Алексей через 35 лет после кровавой Великой Отечественной выполнял почетный интернациональный долг. Вот об этом ноже сейчас и вспомнил командир взвода. Он был в агонии, и все понимали, что он уже не жилец.

Рядом с Алексеем и другими ранеными суетился санинструктор, ставя обезболивающие уколы, делая перевязки. Убитые лежали здесь же, к ним никто не подходил: они ни в чем уже не нуждались. Запросили вертолеты для эвакуации пострадавших. Алексей по-прежнему спрашивал о ноже, но никто его не искал. Что можно было найти сейчас в том дымящемся чреве разорванной машины?

Я смотрел на погибших, а в голове, словно долгоиграющая пластинка, пульсировала одна-единственная мысль: «Пронесло! Слава богу, снова пронесло!»

Наконец прилетели вертушки, сели неподалеку от нас, разгоняя лопастями винтов пыль и песок, срывая с носилок грязные кровавые накидки. Бегом, прогибаясь от тяжести, загрузили ребят в вертолеты. Заложили в подорванную бээмдэшку заряд взрывчатки, чтобы не досталась врагам, и колонна продолжила свой путь.

Через несколько часов движения вышли к перевалу. Остановились в долине в 2–3 километрах от первой горной гряды. К перевалу вела единственная дорога. Основные силы батальона с приданными подразделениями и техникой остались в долине, а мотострелковая рота с танковым взводом пошли дальше. Колонна поднималась все выше и выше. Слева по ходу движения шелестело пшеничное поле с налитыми колосьями. Водители вели свои машины осторожно, стараясь не помять посевы. До ущелья оставалось всего-то несколько сот метров, уже видна была поляна перед входом в ущелье.

Комбат планировал под прикрытием огня вертолетов с ходу прорваться в ущелье и закрепиться в нем. Вертолеты обрабатывали склоны гор реактивными снарядами. Когда до заветной цели оставалось совсем немного, сначала одна, а затем и другая вертушка, как-то странно завалившись набок и быстро теряя высоту, понеслись в долину. Не долетев метров пятьдесят до БТРов, вертолеты, вспахивая колесами песок, сделали вынужденную посадку.

— Да, повезло ребятам, — порадовались офицеры за вертолетчиков, узнав по рации, что их вертушки получили повреждения топливопроводов от душманских крупнокалиберных пулеметов ДШК.

Не будь нас сейчас здесь, летчиков ждала бы явная смерть. К тому времени мы уже видели душманскую печатную продукцию: газеты, журналы, в которых публиковались фотоснимки пыток и казни советских солдат и офицеров, подбитая и уничтоженная наша боевая техника. Попади вертолетчики в плен, их ожидала такая же участь. Сегодня фортуна повернулась к ним лицом.

Мы продолжали путь к ущелью. Снова защелкали по броне пули душманских автоматов и винтовок.

Стреляли с пшеничного поля и гор. Открыли ответный огонь.

— Поджигайте пшеницу! Пусть душманы в ней сгорят! Им уходить некуда: прорываться через нас или с обрыва в пропасть! Другого не дано, — дал я команду командиру роты.

Солдат-связист осторожно выполз через боковой люк БТРа, поджег зажигалкой сухую траву. По спелым колосьям заплясали язычки пламени.

— Эх, жалко посевы! Такой богатый урожай, не то что у нас, в Молдавии, — перекрывая гул двигателей, прокричал водитель БТРа.

И мне тоже было жаль поле. Я представлял, сколько труда было вложено в него, чтобы пшеница уродилась такой. Но шла война. Горели кишлаки, сады, гибли люди. Мы к этому привыкли, но вот загорелось пшеничное поле, и стало жалко эти тяжелые, налитые спелостью колосья и тот урожай, который уже не получат крестьяне в свои закрома.

— Потуши пламя! — крикнул я солдату. Но было уже поздно.

Ревели моторы БТРов, обходя по засеянному полю заглохший автомобиль. Колонна шла дальше, ведя стрельбу на ходу. Духи активно отвечали нам тем же. Попытка с ходу войти в ущелье была пресечена сильным пулеметным огнем. Появились первые раненые. Мы отошли назад. Прилетела новая пара вертолетов и снова начала обработку склонов реактивными снарядами. Горела земля. Горы покрылись сплошным дымом. Но наши враги стреляли и стреляли. Снова пошли вперед, и снова были остановлены. И так несколько раз.

Приближался вечер. Надо было возвращаться в долину. Оставаться здесь, в зоне ведения огня, было небезопасно. Уйти всем вниз — тоже нельзя: душманы за ночь наставят столько мин, что завтрашний день надо будет начинать с разминирования. А это — потраченное время и новые потери. За тот участок дороги, где мы сейчас стоим, завтра нужно будет снова воевать.

— Замполит, возьми танковый взвод, пятую мотострелковую роту, займите круговую оборону на поляне и стойте всю ночь. Ваша задача — сохранить наше положение на поляне и уберечь людей и технику. В бой по возможности не вступать. Постоянно находитесь на дежурном приеме радиостанции.

Батальон вернулся в долину. Уже в темноте расставляли технику по своим местам. Световые приборы не включали. Распределили личный состав экипажей по сменам, проинструктировали о действиях в случае обстрела или нападения душманов. Солдаты устраивались на отдых в БТРах или под ними. Мы со старшим лейтенантом Олегом Соболевым, исполнявшим обязанности ротного, легли между колес под одной из «коробочек». Вели тихий разговор о жизни, вспоминали семьи, напряженно всматриваясь и вслушиваясь в темноту. Невдалеке танкисты занимались ремонтом подорванной на мине гусеницы. Кто-то чиркнул в темноте зажигалкой, и тотчас с гор к танку потянулись трассы светящихся очередей. Прошло несколько секунд, и вдруг по броне танка побежал светлячок огня. Пламя становилось все сильнее. Все бросились спасать танк, сбивали огонь шинелями, бушлатами, сыпали на него землю. Мучительно тянулись минуты. Духи стреляли на яркий свет. Мы отгородились от них другим танком, который прикрывал нас от душманских пуль и одновременно вел огонь из пушки по стреляющим с гор. Уже казалось, что все, танк не спасти. Когда я хотел дать команду механику, чтобы он отогнал его к обрыву поляны и столкнул в пропасть, огонь наконец затушили. Все, обессиленные, валились с ног. Снова стало темно. Ночью духи вновь открывали огонь в нашу сторону, ориентируясь по прежнему расположению техники, только мы оказались хитрее. Сразу после пожара мы поменяли огневые позиции БТРов и танков. Поэтому пулеметные очереди для нас уже были не так опасны, хотя шальные пули еще долго царапали броню и щелкали о камни. Очень хотелось спать. Зная, что завтра предстоит трудный день, я предложил Соболеву поспать по очереди. Подложив панаму под голову, он сразу уснул, вздрагивая и открывая глаза от любого шороха, выстрела или плача шакалов. В свою смену я так и не заснул. Как только рассвело, послышался рев двигателей идущего к нам батальона. Начинался очередной день боевой операции.

По опыту знали, что противник сосредоточил все силы на первой горной гряде перевала. Надо было во что бы то ни стало сбить их с нее, а дальше будет уже легче. Снова обстреливали скаты гор пушками, вертолетами, самолетами. Вновь и вновь мотострелковые роты пытались ворваться в ущелье, но все было безрезультатно. Моджахеды снова встречали нас мощным огнем. Афганцы стояли в долине, не ввязываясь в бой. Солдаты возмущались: «Вот басмачи проклятые!»

Комбат поставил задачу командиру минометной батареи Олегу Румянцеву расположиться на поляне напротив входа в ущелье и обстрелять огневые позиции противника из 120-мм минометов и «васильков». Конечно, это не реактивные снаряды вертолетов, но тоже достаточно мощное оружие.

Олег повел колонну «ГАЗ-66», груженных боеприпасами и минометами на указанную поляну. Определив наиболее удобное для стрельбы место, остановил свой автомобиль. Невдалеке встали другие машины. Румянцев стал ставить огневые задачи минометным расчетам. И вдруг пулеметная очередь попала в одну из машин. Раскаленный от зноя брезент вспыхнул как спичка. В кабину горящего автомобиля запрыгнул сержант Куракин. Он завел двигатель и погнал его к дальней границе поляны. Вспыхнула вторая машина. В нее вскочил сам командир батареи и погнал вслед за первой, подальше от людей и боеприпасов. Тушить горящие автомобили было некогда и бесполезно. Сбросить в пропасть или хотя бы отогнать подальше — вот единственное и правильное решение. Водители оставшихся на месте машин, рядовые Гермаковский, Божко и другие, стали заводить свои автомобили и разъезжаться по поляне, подальше друг от друга. Но поляна была маленькой, поэтому возможности маневра батареи были очень ограничены.

Находясь в укрытии за скалой в какой-то сотне метров от минометчиков, мы с волнением наблюдали за развитием событий. Все понимали, какой опасности они себя сейчас подвергают. Машины горящими факелами неслись вниз, подпрыгивая на камнях.

— Ну, выпрыгивайте же! — кричал комбат по радиостанции. Но, видимо, в машинах средства связи уже были выключены, поэтому команды оказались не услышанными.

Через некоторое время сначала сержант, а потом и командир батареи на ходу выпрыгнули из горящих машин. Автомобили самостоятельно проехали еще с десяток метров и остановились. Румянцев и Куракин укрылись за камнями. Начали рваться боеприпасы. Личный состав батареи залег, наблюдая за происходящим.

— Эх, что они делают! — с досадой орал комбат. — Остальные машины нужно растаскивать и разгружать, открывать огонь по душманам, пока они нам не сожгли всю батарею. — Потом повернулся ко мне: — Бегом в батарею! Разогнать машины! Разгружать ящики! Огонь по горам!

Надев каску и схватив автомат, я спрыгнул с комбатовского БТРа и устремился к минометчикам. Словно заяц, петляя и падая, бежал к машинам, снова падал и снова бежал. Всей кожей чувствовал, как рядом пролетают пули. Вжик! Щелк!

— Ну, все, конец!

Но снова где-то рядом раздавался щелчок, и неведомая сила толкала меня вперед. Чувствовать себя беззащитным на открытом, простреливаемом пулями участке местности было очень страшно и неуютно. Было трудно, но желание остаться живым заставляло меня выжимать из себя все, на что я был способен, и даже больше. Добежав до машины, упал на землю и увидел подбежавшего командира батареи.

— Олег, расставляй машины на безопасное удаление друг от друга! Открывай по душманам огонь! — передал я приказ комбата.

Отдышался. Автомобиль, у которого я находился, был без водителя. Невдалеке солдаты разгружали ящики, устанавливали минометы. Вдруг несколько пуль ударили о борт машины, возле которой находился я. Это противник начал пристрелку новых целей. В любое время удачный выстрел мог поджечь ее. А в кузове были ящики с минами и миномет. Нужно было спасать машину! Я залез в кабину, завел двигатель, тронулся с места и вдруг почувствовал сильный режущий удар. Машина заглохла.

Осколок от разорвавшегося снаряда, пробив лобовую облицовку кабины, разворотил приборную панель, повредив тем самым электрооборудование.

Быстро вылез из кабины и стал махать руками комбату. Я знал, что он наблюдает за нами, и надеялся, что поймет, в чем дело. Через некоторое время в мою сторону направился БТР.

— Сначала тяни меня в сторону комбата! — сказал я водителю БТРа, цепляя буксировочный трос. — Только возьми сперва направление на тот камень, чтобы я прикрыл себя от пуль твоей броней. А как доедешь до него, повернешь влево, и я снова буду у тебя за броней. Понял?

— Понял, — ответил солдат и, отъезжая, стал медленно натягивать трос. Через несколько секунд я с ужасом убедился, что солдат ничего не понял. Он тащил меня не так, как я ему сказал, а по прямой, кратчайшим путем. В результате такого маневра подставил мой левый борт стреляющим.

Первая пуля, пробив металл кабины, прошла навылет.

«Ну, влип!» — подумал я, проклиная водителя за его тупость.

Вторая очередь прошла где-то рядом, пробив лобовое стекло. Бросив руль, я сполз вниз, туда, где находились педали управления. Посыпались осколки разбитых стекол. Дорогу я не видел. Да это сейчас было и не нужно. Машина шла на тросе за БТРом, словно послушный бычок на привязи. Когда она развивала большую скорость, я тормозом сдерживал ее движение. Я понимал, что автомобиль в данных условиях никто ремонтировать и тащить за собою не будет, тем более что все трудности рейда еще только начинаются. Его ценность — это находящийся в кузове груз. Перегрузят ящики с боеприпасами, миномет, машину подожгут и ее сгоревший каркас будет долго стоять напоминанием о сегодняшнем бое. Ничуть не сомневался, что сделал важное и нужное дело: убрал подбитую машину с поляны, иначе она превратилась бы еще в один горящий факел. Но почему-то чувство гордости от совершаемого не наполняло мою грудь.

«Ради чего рискую? — рассуждал я, согнувшись в три погибели. — На Урале железа полно, сделают много таких машин и минометов, а случись что со мной? Меня-то уже вторично не сделают. Нет такого металла, чтобы заделать в дурной голове дырку. Эх, лишь бы добраться до укрытия!»

Из машины вылазил, не веря еще, что все обошлось благополучно. Не хотелось ни говорить, ни ругать солдата за его тупость. Подбежал комбат, подошли солдаты, офицеры, водитель тянувшего меня БТРа. Осмотрели кузов и кабину машины. Пулевых пробоин только в одной кабине было более двух десятков. Всю жизнь я обижался, что бог не дал мне высокий рост, а сейчас благодарил его: будь я немного повыше, то не поместился бы в пространстве над педалями. Тогда пули, которые шли через левую сторону кабины, были бы моими. Впрочем, мне бы и одной хватило. Во рту пересохло. Снял с пояса фляжку с водой. Пил, не ощущая ни вкуса, ни утоления жажды.

По команде комбата мотострелковый взвод на БТРах стал выдвигаться к минометной батарее. Я тоже поехал. На душе было до безразличия спокойно. Подумалось, что если бог меня уберег от смерти сегодня, то теперь уже ничего страшного не произойдет. БТРы ставили между автомобилями и стрелявшими душманами. Мотострелки помогали минометчикам выгружать боеприпасы. Горящие ящики открывали голыми руками, вынимая снаряды и пороховые заряды. Минометные расчеты открывали огонь по врагу. Разрывы мин покрыли склоны гор. Снаряды дробили черные скалы. Огонь, дым, грохот, пыль. Казалось, ничего живого не должно остаться там, где падают наши снаряды. Прилетели самолеты, сбросили авиабомбы. Но только пехота выходила из-за скалы, в готовности в пешем порядке штурмовать горы, они снова отвечали нам горячим свинцом.

В самом начале ввода мы удивлялись тому, что особой популярностью у местного населения пользуются наши автомобильные домкраты. Их брали нарасхват, давая хорошие деньги. Через некоторое время стало известно, что духи очень умело используют их в бою. Обложив каменную глыбу домкратами, приподнимали ее над землей, копали под нее ход и, находясь под этим камнем, вели огонь по проходящим советским колоннам, оставаясь незамеченными и неуязвимыми для нашего огня.

Прошло полдня. Мощное артиллерийское, авиационное, минометное воздействие на окопавшихся в горах успеха нам не принесло.

— Олег, — сказал комбат Соболеву, — пойдешь в пешем порядке на взятие перевала.

И поставил роте боевую задачу: обойти противника справа на удалении одного километра от места расположения батальона, подняться на господствующую высоту, переночевать там, а с рассветом неожиданно ударить по врагу с тыла. Личный состав батальона в это самое время снова попытается ворваться в ущелье по центральной дороге.

Олег с ротой ушел. Из продуктов с собой брали только сухари, сахар, питьевую воду и как можно больше боеприпасов. В назначенное время вышли на указанную точку. Отдыхали, лежа на камнях. Если в долине днем жара стояла за 60 градусов, то на высоте дул ледяной, насквозь пронизывающий ветер. Солдаты лежали, тесно прижавшись друг к другу телами, чтобы не замерзнуть. Хотелось курить. Но каждый отчетливо понимал, что если враг обнаружит их, то живыми отсюда уже никто не уйдет. Утром рота в пешем порядке, ведя огонь из всех видов оружия, смяла душманскую оборону. Когда мы вошли в ущелье, я увидел Олега и его солдат: похудевшие и посеревшие до пепельного цвета от усталости, но счастливые и довольные лица. Страх уже покинул их, все радовались, что остались живы, выполнили сложную боевую задачу и все обошлось хорошо.

Олег позвал меня поглядеть на результаты нашего огневого удара по душманам. Разрушенные и развороченные снарядами бетонированные и выложенные из камня окопы, ходы сообщений и везде, куда ни посмотри, кровь. Казалось, вся земля была пропитана ею, но при всем при этом — снова ни одного убитого и ни одной единицы трофейного оружия. Сколько же их здесь полегло? И не помогли им ни американские инструкторы, ни фанатичный религиозный дух. Победу одержали простые восемнадцатилетние ребята и их командиры, со своим комбатом майором Александром Николаевичем Пархомюком, с его средним военным образованием, но богатым боевым опытом и знанием закона гор: кто выше, тот и сильнее.

Уже потом я узнал, что Олег Соболев был болен гепатитом, но никому ничего не сказал об этом, а пошел в горы со своими ребятами, потому что был настоящим офицером, политработником в самом высоком понимании этого слова и занимаемой должности!

Как и предполагал комбат, сбив противника с главного горного хребта, мы обеспечили себе продвижение через весь восьмикилометровый перевал. Отдельные попытки со стороны бандитов обстрела нашей колонны в счет уже не брались. Пройдя перевал, шли по долине, через разрушенные и сожженные кишлаки. Духи везде оставляли свой кровавый след, сея страх и горе в семьях тех, кто помогал или сочувствовал новой власти. Они вырезали целые семьи, не жалея женщин, стариков и даже малолетних детей. Под угрозой смерти заставляли брать крестьян, детей в руки оружие и стрелять по советским колоннам и военнослужащим. Через голод, нужду втягивали население в кровавую войну. С нами воевали уже не отдельные разрозненные банды и отряды, а вся страна: кто-то по идейным соображениям, другие — повинуясь приказам, от страха и безысходности.

К вечеру вышли к погранзаставе — большой саманной крепости. Поужинали. Стали готовиться к отдыху. Напряжение нескольких дней рейда стало понемногу спадать. Понимали, что практически задача уже выполнена. Очень хотелось спать. Солнце зашло за горы и моментально потемнело. Где-то невдалеке жутко плакали шакалы, раздавались автоматные очереди, взлетали со свистом вверх сигнальные ракеты. Это означало, что кто-то, человек или животное, зацепил проволочную растяжку мины, и она сработала. Через некоторое время командир взвода доложил, что наши солдаты заметили передвижение мелких групп вооруженных людей в стыке между двумя афганскими погранпостами. Это было рядом, в каких-то трехстах метрах. Душманы шли с сопредельного государства в Афганистан.

— Командир, — обратился комбат к командиру афганского пограничного отряда, — враги Апрельской революции прошли через твои посты, и никто их не остановил. Почему? Ведь они прошли с оружием, а значит, будут убивать твой народ! Останови их, пока они не ушли далеко. Это же не только наши, но и в первую очередь — ваши враги. Уничтожь их, пока еще не поздно!

Афганский командир улыбнулся, потом спокойно ответил:

— Возможно, что это мирные люди. Может быть, для кого-то они и враги, но что из этого? Прошли они спокойно, никого не убили, никому вреда не причинили, к тому же даже не скрываясь. Зачем же я их буду задерживать и тем более убивать? А если вам так хочется, то вы сами их поймайте и убейте!

— Но ведь это ваша государственная граница, и вы пограничники и обязаны ее охранять! Через нее идут ее нарушители, бандиты, они будут убивать ваших ни в чем не повинных людей! Командир, останови душманов! — закричал комбат.

Он все еще не верил, шутит афганец или нет. Нет, пограничник не шутил.

— Неповинных людей убивать они не будут, так что пускай себе идут! — завершил разговор афганец.

Сон как рукой сняло. Спать, когда рядом с тобой такие же враги, хоть и в пограничной форме, было небезопасно. Собрали офицеров, прапорщиков. Комбат поставил задачу на усиление бдительности. Еще несколько раз срабатывали сигнальные мины. Но афганские пограничники спокойно спали. Открывать огонь по душманам мы не стали. Во-первых, боялись в темноте перестрелять афганских пограничников, которые были где-то рядом с нашими врагами, возможно, что обеспечивали им безопасный проход. Ну а во-вторых, рядом с нами стояли два погранотряда, и как они себя поведут, если мы откроем огонь, мы не знали.

— Да ну их к черту! — сказал комбат. — Нам бы ночь простоять, а утром уйдем отсюда. Пускай сами между собой разбираются! Сколько можно объяснять и учить их? Не хотят воевать, значит, так им это нужно.

Утром, как только рассвело, стали готовиться к маршу. Батальон разделился на две колонны. Одна под командованием комбата пошла на разгром банды. Я с мотострелковой ротой повел снятый с заставы афганский пограничный отряд к месту их постоянной дислокации.

По пути был перевал Спин-Санг, на котором нас снова поджидали душманы. Их было меньше, но несколько часов боя нам пришлось выдержать. И снова не вступали в бой шедшие с нами афганцы. Яркое солнце слепило глаза, делая невидимыми врагов. Стреляли туда, откуда неслись душманские пули. Треск автоматных очередей, стук крупнокалиберных пулеметов. Прилетели на помощь вертолеты, вздыбили черную землю и скалы мощными взрывами. Мы пошли цепью на вершину перевала, откуда стреляли по нам враги. Где-то над головой, отрываясь от вертолетов, со страшным ревом и свистом уходили на вражеские окопы НУРСы. Когда поднялись на вершину, увидели знакомую картину: духовские укрепления разворочены снарядами, много пустых гильз, крови. И снова ни одного убитого или раненого бандита и такой нужной нам трофейной единицы оружия. Необходимой, потому что результат нашего боя оценивался командованием по количеству убитых бандитов и взятого в бою оружия. Но, несмотря на то что за оставленных на поле боя убитых, раненых и оружие виновные душманы в своем отряде жестоко наказывались, мы все равно брали и оружие, и пленных. Правда, были моменты, когда и наше подразделение несло потери в личном составе, а смягчающих для этого обстоятельств — трофеев — не было. Тогда командиры подразделений доставали «из заначек» припрятанные для такого случая «стволы», взятые в предыдущих операциях, и сдавали их как только что взятые в последнем бою.

Потеря в рейде своего солдата или офицера считалась позором. И если случалось, что в ходе боя или прочесывания кишлака пропадал военнослужащий, боевая операция, какой бы важности она ни была, приостанавливалась. Все подразделения занимались поиском пропавшего. Иногда искали много часов, но всегда находили, чаще уже убитого. За мой период службы в нашей бригаде не пропал бесследно ни один человек.

Взяв перевал Спин-Санг, спустились в долину, прочесали в пешем порядке «зеленку», кишлак Ферози и остановились на ночлег у горы в ожидании подхода батальона. Утром дождались прихода топливозаправщиков бригады, заправили технику и пошли на Калат. По маршруту движения проходили через кишлаки. Почти каждый обстреливал нас. Стреляли отовсюду: из домов, виноградников, садов. Постоянная опасность приучила нас к настороженности, мгновенному действию. Оружие на предохранитель не ставили. На любой подозрительный звук, выстрел сразу отвечали огнем, брошенной гранатой. Подходя к кишлаку, безошибочно могли определить, есть в нем душманы или нет. Если на улице видны дети, значит, все спокойно; если тишина и улицы пустынны, значит, мы под прицелом автоматов и гранатометов. Со временем, очевидно, моджахеды узнали, как мы определяем тактическую обстановку, и их выстрелы по колонне стали раздаваться даже в тот момент, когда техника проходила мимо играющих на улице детей. Убитые душманским оружием ребятишки преподносились общественности как факты зверского отношения советских военнослужащих к мирному населению страны. Вообще, все там было очень сложно, запутанно, неординарно.

После освобождения нами очередного кишлака от духов афганские солдаты поставили на его центральной улице несколько автомобилей и начали выносить из крестьянских домов вещи и грузить их в машины. Забирали все: посуду, одеяла, сундуки, керосиновые лампы, даже детские вещи и кроватки. Выгоняли скот. Шел очередной узаконенный войной грабеж своего же населения страны ее «доблестными защитниками». Для нас такие картины грабежей были уже знакомы, но все равно на душе было гадко. Мы не грабили, но находились рядом с теми, кто это делал. А они, прикрываясь нашим присутствием, как надежным щитом, творили свои гнусные дела. Неоднократно мы пытались препятствовать такому беспределу, но потом поняли, что это — бесполезное дело.

Зайдя с группой солдат в один из домов кишлака, увидели, как афганские солдаты рылись в хозяйских сундуках, что-то откладывали в свои сумки, прятали в карманы, остальное выносили. Вещи были разбросаны в беспорядке по полу. Здесь же сидел хозяин дома. Он молча наблюдал за действиями своих соотечественников. Тугие желваки бегали по его скулам. Увидев нас, афганские военнослужащие покинули жилище. Я решил извиниться перед хозяином за совершенный погром в его доме и попросил переводчика сделать это от моего имени. В это время солдат-узбек, подняв с пола несколько белых листков, подошел к хозяину и о чем-то спросил его. Хозяин побледнел. Солдат подошел ко мне, протянул листки, какие-то фотографии и сказал:

— Товарищ старший лейтенант, не надо перед ним извиняться, потому что он самый настоящий душман. Поглядите.

Я внимательно стал рассматривать фотокарточки. На них были изображены расстрелянные люди, а рядом всегда присутствовал хозяин дома, в котором мы сейчас находились. На всех фотоснимках он с автоматом в руках, самодовольный, в окружении вооруженных людей.

— Он из местной банды, — высказал свое предположение солдат. — А таким простачком прикинулся, сволочь!

Автоматная очередь прозвучала здесь же. Выйдя из жилища, увидел, как афганские солдаты рассматривали взятые в доме документы. Еще до нашего появления они знали, кто такой хозяин. Расстреливать его не стали. Но выгоду извлечь смогли. Они понимали, что хозяин будет благодарен им уже только за то, что они сохранят ему жизнь. Поэтому афганцы грабили и забирали все, что хотели, действуя по принципу: «баш на баш». Мы тебе — жизнь, а ты нам — свое богатство. Такая негласная договоренность между душманами и афганскими военнослужащими практиковалась часто.

Что ни говори, а кровь и единая вера делали свое дело. И как бы, мы ни убеждали афганцев, что с бандитами, убийцами нужно поступать соответственно, они делали по-своему. Взятые нами в плен и переданные местным властям для вынесения справедливого приговора бандиты чаще всего отпускались с миром. Иногда освобождались прямо на наших глазах, хотя участие их в кровавых злодеяниях было уже доказано. Это бесило нас. В конце концов мы пришли к выводу, что плененных нами врагов не надо никому передавать. Самое справедливое решение для них — смерть. После рейда мне посчастливилось побывать в калатской тюрьме, где я своими глазами убедился в лояльности афганцев к своим соотечественникам. Там сидели те, кто был взят в плен в бою, кто жег, убивал, насиловал. Когда мы с нашим советником, майором-хадовцем и несколькими афганскими офицерами подъехали к тюрьме, я удивился. Открытые настежь деревянные ворота, одиноко стоящие во внутреннем дворе и на крышах глинобитных пристроек пулеметы, сидящие в тенечке бандиты и — никакой охраны. Она в это время мирно пила чай с теми, кого сама охраняла, хотя майор только что рассказывал нам, что они навели порядок в системе охраны преступников. На деле же все было по-другому. Когда мы вошли в помещение тюрьмы, то увидели там настоящую идиллию. Арестованные вместе с сотрудниками тюрьмы и охраной вели задушевные разговоры. Оружие доступно лежало в стороне. Камеры раскрыты. Тишина. Прохлада. И если бы не различия в форме одежды, нельзя было бы определить: кто здесь преступники, а кто их охрана. Майор что-то сказал на фарси афганскому офицеру. Тот вскочил из-за стола, начал кричать, размахивать руками. Арестованные стали нехотя расходиться по камерам. Солдаты разобрали оружие. Майор взял афганского офицера, и мы пошли знакомиться с тюрьмой. Судя по тому, что мы увидели здесь, от тюрьмы было только одно название. Сначала вызывало недоумение, почему арестованные, находящиеся в ней, никуда не уходили, хотя для побега были самые благоприятные условия. Потом поняли, что им пока невыгодно было выходить из тюрьмы. В провинции шла крупномасштабная операция по ликвидации местного бандформирования, поэтому многие из них просто отсиживались здесь, ожидая нашего ухода и окончания рейда.

В одной из камер с открытыми дверями сидел холеный мужчина, с высокомерным взглядом.

— Вот, взяли недавно. Многое знает, а говорить не хочет. А его сведения нам бы очень пригодились, — сказал мне советник Сафар.

— Ну а что же они? — спросил я у него, кивнув головой на афганского офицера.

— Они делают все с опаской, словно боясь возмездия или заранее обеспечивая себе прощение на тот случай, если власть в стране сменится, когда мы уйдем отсюда. Не верят они в твердость государственной власти, и ничем их в этом не переубедить. Видимо, они знают то, о чем мы не знаем.

Были в афганской армии солдаты, офицеры, которые действительно и по-настоящему люто ненавидели бандитов. Я лично был знаком со старшим капитаном, десантником, который не сентиментальничал с пленными. Бил их нещадно, а когда убеждался, что руки пленного сильно замараны в крови, резким и точным ударом тяжелого ботинка бил его по позвоночнику. Раздавался зловещий хруст сломанных костей, и обмякшее тело падало на землю. Но таких афганцев было очень мало.

— Ну что, все испробовали и ничего не помогает? — переспросил я майора. — Может, помочь вам?

— Если «разговорите» этого душмана, я буду очень вам благодарен.

Шедший со мной офицер батальона принес полевой телефон, который мы видели в одной из служебных комнат, крутанул ручку индуктора, проверяя его на исправность и наличие тока. Потом зачистил концы проводов, освободив их от изоляции. Через переводчика мы еще раз попытались поговорить с пленным, но он даже не удосужил нас своим вниманием, очевидно, посчитав ниже своего достоинства разговор с нами. Скоро Сафар услышал долгожданные ответы на поставленные нами вопросы: зачищенные концы проводов, намотанные на жизненно важные органы, и пропущенный по ним ток дали требуемый результат и помогли разговорить их пленного.

Ночью батальон снялся и пошел к постоянному месту дислокации в Кандагар. Уставшие, измотанные трудными бессонными сутками рейда, мы пришли в 5 часов утра. Возвращались как в другой мир, в расположении бригады шла совсем другая жизнь.

Пока солдаты разгружали имущество, боеприпасы, мылись, отдыхали после рейда, офицеры уже трудились над поставленной командиром бригады задачей. Ожидался приезд в часть командующего армией, генерал-лейтенанта Тухаринова. В связи с этим все усилия личного состава подразделений направлялись на наведение должного порядка. Необходимо было помимо всего выпустить боевые листки, стенгазеты, провести комсомольско-молодежный воскресник и сделать многое другое. Поэтому в рейды шли с большим удовольствием, считали там себя мужчинами, боевыми офицерами. Возвращались в бригаду, а там все совсем другое, оторванное от боевой жизни, ради которой мы здесь и находились.

— М-а-… м-… а! — этот душераздирающий крик, казалось, был слышен на многие километры вокруг. Рота спешила на помощь подразделению, но когда мы подошли, она уже была не нужна. Ни выстрелов, ни разрывов, будто и не было этого скоротечного боя и этой оборванной молодой жизни.

— Саша, а ты куда? — спросил я солдата, когда в апреле 1981 года батальон готовился на выход, и он вместе со всеми суетился у боевой техники.

— Александр, — снова окликнул я, когда тот захлопнул дверцу кабины, выставив наружу ствол автомата. — Ты куда?

— Да все туда же! — улыбнулся он.

Не желая унизить его в глазах сослуживцев, напомнил:

— Не шути, оставайся лучше в батальоне, готовься к дембелю, к тому же ваш взвод сегодня остается на месте. Не рискуй!

— Да где наша не пропадала, товарищ старший лейтенант! Все будет хорошо, — и он на прощание помахал рукой.

— Товарищ старший лейтенант, это он у меня попросился с моим взводом идти. У меня как раз людей не хватает, я его и взял — начальник штаба разрешил. Он уже не раз ходил с моими ребятами. Парень толковый, тем более что уже дембель, дело свое знает хорошо. Пускай идет, — сказал командир хозяйственного взвода прапорщик Твердохлебов.

— Ну, раз уже решили, то пускай, к тому же колонна уже тронулась. Будьте только повнимательнее, берегите солдат, а дембелей — особенно: не дай-то бог, что случится. А вообще, можно было их и не брать. Они свою задачу уже выполнили, отвоевали. У вас своих во взводе двое, Саша — третий. Нет, все-таки, наверное, зря вы их взяли, ну да ладно. Вы что, не знаете, что он единственный ребенок у матери? А случись что?

— Я не знал, что он один у матери, — ответил прапорщик. — Конечно, это меняет дело, а в то же время их никак не удержишь на месте. Все идут, и им хочется. Мои старослужащие говорят, что не представляют теперь, как будут жить без войны, без острых ощущений и повседневной опасности. Конечно, я своим солдатам постоянно напоминаю, чтобы не рисковали. Вчера они пообещали мне, что сходят сегодня в последний раз. А вообще они даже и думать не хотят о том, что могут быть убиты или ранены.

«Эх, Саша, Саша, и зачем же ты сел в эту „консервную банку“?» — думал я, глядя на молодое бездыханное тело солдата, и не находил ответа. Не возьми командир взвода его с собой, не было бы сейчас этой трагедии. Не сядь он в грузовой автомобиль, а в БТР, возможно, что и остался бы жив. Эх, если бы все в этой жизни можно было бы предусмотреть, предугадать!

Заканчивался очередной день рейда. Где-то впереди пехота прочесывала кишлаки, выбивая из них бандитов. Хозяйственный взвод, с которым пошел в этот рейд Александр, обнаружив источник питьевой воды, решил наполнить ею пустые емкости. Солдаты жадно пили прохладную воду, смывали с себя пот, скинув на землю раскаленную от жары одежду.

— Все! — подал команду прапорщик. — По машинам!

После небольшого отдыха настроение у всех заметно улучшилось.

— Скоро вечер. Переночуем в кишлаке, завтра вернемся в бригаду — и конец нашей войне! Скоро домой! Дождались! — ликовали дембеля.

Водитель «ЗИЛа», в котором ехал Александр, тоже увольнялся в запас. Не верилось, что через неделю-другую не будет этого жаркого солнца, постоянной опасности. Какой долгой для них была эта война!

— Ну что, домой и сразу свадьба? — спросил Александр у водителя, зная, что тот рассказывал об этом своим друзьям.

— А знаешь, никакой свадьбы у меня не будет. Была девчонка. Была любовь. Но ничего из этого не получилось. Не дождалась. Замуж выскочила. А такие письма писала!

И, словно кому-то подражая, немного развязно добавил:

— Что переживать, этого «добра» на гражданке пруд пруди. Не дождалась, подумаешь, какая великая потеря! Приду домой, а у нас в селе такие хохлушки, одна красивее другой. Уж я-то отыграюсь на них за все: и за обман, и за то, что я здесь два года пыль глотал, а они в это время радовались и других любили. Все это будет впереди, а сейчас главное — вернуться домой.

— Стоп! Смотри, красавец какой выискался! Я и не знал, что у нас в батальоне есть такие ребята. Мстить другим в отместку своей подруге? Тем более девчонкам, и за что? Это же совсем не серьезно. Ну, раз так судьба распорядилась и мы оказались здесь, то теперь нужно мстить всем, кто избежал этой участи? Не смеши и будь выше своих обид. Может, когда-нибудь они будут завидовать тебе, что ты был здесь, а они — нет, — прервал Николая сидевший с ними в кабине секретарь комсомольской организации батальона прапорщик Иванов. — Ты лучше скажи, у вас отношения серьезными были или так? Может, это просто увлечение, влюбленность и не больше?

Солдат немного помолчал, устыдившись своей глупой бравады, потом, заметно погрустнев, ответил:

— Самое страшное в этой истории то, что мы действительно любили друг друга, и хоть и не были расписаны в ЗАГСе, считали себя мужем и женой. Однажды решили оформить наш союз официально, даже хотели ребенка перед армией сделать, но друзья-приятели посоветовали не спешить, любовь проверить разлукой. Вот и проверили… И отбил-то ее мой друг, тот, кто больше всех меня убеждал в этом. Написала она, что была в компании, немного выпила, дружок мой рядом с ней оказался. Обо мне говорили, а когда поняла, в чем дело, уже было поздно. Скажу честно, когда я узнал про это, даже жить расхотелось. Только спасибо Киму, это он меня опередил и остановил от последнего шага. Ему ведь девчонка тоже написала, что сошлась с другим, а он, не долго думая, сразу себе автоматную очередь в рот и пустил. Это было рано утром, а я планировал в тот же день, только вечером или ночью. А когда увидел Кима в крови, бездыханного, во мне так все и перевернулось. И я словно отрезвел. До этого момента не думал ни о матери, ни об отце, только о ней. Как сейчас представлю, какое бы горе я причинил своим родным, стыдно становится. Но тогда об этом не думалось, помните, как-то замполит говорил нам: если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло. Я раньше думал, что это чья-то пошлая и неудачная шутка, а когда самого коснулось, когда переосмыслил все случившееся, понял, что это большая жизненная мудрость. Ну а свою девчонку, раз так получилось, выброшу из головы и забуду. Найду, возможно, еще и лучше. Ведь не сошелся же на ней свет клином?!

— Я думаю, что спешить тебе с выводами не надо, — продолжил разговор секретарь комсомольской организации. — Скоро вернешься домой, встретишься со своей любимой, поговоришь с нею по душам и придешь к решению. Только не слушай никого, сам решай: тебе уже однажды насоветовали. Ведь получается, что в том, что случилось, ты тоже виноват. По-доброму поговорите, только виновных не ищите. Я думаю, что у вас все наладится. Я как-то с мужчиной одним разговаривал о жизни. Он много интересного поведал. Он считал, что у мужчины могут быть жена, несколько любимых женщин, но первая любовь не забывается никогда. Потому она и первая, что чувства только просыпаются и они самые сильные и самые чистые. Так вот, он прожил очень бурную любовную жизнь, имел нескольких жен, но всегда вспоминал об одной, дорожил памятью о ней. Хотя, когда был молод, об этом, да и о самой жене особо не думал. Это он с годами стал такой мудрый. Поэтому не спеши с выводами, все приходит со временем, с жизненным опытом. Первой своей любовью надо дорожить, за нее нужно бороться. Забыть, очернить, перечеркнуть — проще простого. Сохранить, сберечь, пронести через испытания и годы — это очень непросто. И не каждый выдерживает такие испытания. Да, трудно тебе, но любую трудность можно преодолеть, было бы желание и сила воли. У тебя они есть, у Кима их в нужный момент не оказалось. Так что не будь особо категоричен, не суди строго других, и сам не будешь судим, ну а жизнь, она сама подскажет, что и почем. Я вижу, парень ты не глупый, голова на плечах есть, все в твоих руках, а что вовремя одумался и не пустил себе пулю в лоб — это по-мужски. Молодец! Говорят, бог прощает человеку любые грехи, кроме самоубийства. Здесь тоже есть великий смысл. Мы все прошли через дружбу, любовь, предательство и измену, только не все вынесли эту горечь. Да, жалко Кима, парень-то был неплохой. С трудными боевыми задачами справлялся, награду имел, а с горечью предательства на любовном фронте справиться не смог. Жалко! Ты спрашиваешь: предавали ли меня? Конечно, и не раз, но первое помнится очень сильно.

Была и у меня первая любовь. Все было хорошо. Теперь от нее остались лишь теплые и грустные воспоминания. Но она была глупая, безрассудная, наивная и чистая. Все в жизни сложилось, как и должно было быть, а вот первая любовь не получилась. Но она была, и я только за это могу уже благодарить свою судьбу. Сначала все было хорошо, но потом мы поссорились. Я наивно думал, что уйду в армию и забуду ее. Много лет прошло с тех пор, женился, конечно же, по любви. Есть ребенок. Сильно люблю свою жену, дочь и не желаю в семейной жизни никаких перемен, но все годы я хоть изредка, но вспоминал о своей первой девчонке. Может, это просто ностальгия? Такой вот парадокс.

Это сейчас все забавным кажется, а тогда — трагедия, да еще какая! В восьмом классе учились. Готовились к выпускным экзаменам. К учебникам почти не прикасались — не до них было. Первая любовь! Днем сидели на консультациях к предстоящему экзамену, а вечером — гулянье до самых петухов. Оба мечтали о поступлении в медучилище, чтобы быть всегда вместе. Я до дружбы с ней даже целоваться не умел. Она меня научила. Целовались до самозабвения, и до того это было хорошо, аж голова кружилась от блаженства. Прошло время, и стал я замечать, что в наших отношениях что-то изменилось.

Однажды она сказала мне:

— Давай встретимся сегодня вечером не в клубе, а у меня. Приходи попозже к дому.

В назначенное время я был у ее калитки. Зина уже ждала меня.

— Пойдем! — И потянула во двор. Мы поднялись по лестнице на сеновал и сошлись в долгом и сладком поцелуе, упав на чистую постель.

Пахло сеном, свежестью и молодостью. Еще днем, получив приглашение, я понял, что сегодня должно произойти что-то особенное, то, о чем уже мечтал давно.

Я ждал и боялся этого вечера. И сейчас, чувствуя, как руки любимой пытаются расстегнуть пуговицы моей рубашки, понял, что «это» обязательно произойдет.

— Ты не хочешь лечь с другой стороны? — спросила она меня, а пока я мучительно думал, какая разница, где лежать, девушка нежно и настойчиво стала подталкивать меня, чтобы я перелез через нее.

Когда я оказался над ней, Зина сильно прижала меня к себе и крепко поцеловала. Осмелившись, я провел ладонью по ее бедру. Сквозь тонкую ткань платья ощущалось волнение ее трепетного молодого тела. Почему-то мне показалось, что своим поведением я унижаю и оскорбляю ее. Мне стало нестерпимо стыдно за свое поведение, я слез с нее и лег рядом. Возникла неловкая пауза. Через несколько минут она вновь предложила мне перебраться на другую сторону. И снова я стыдливо сполз с нее. Видя желание Зины и понимая, что она хочет того же, чего и я, я мысленно приказывал себе не робеть. И когда уже был почти готов к решительным действиям, девушка встала, поправила волосы, уняла дыхание и как-то очень буднично и равнодушно сказала:

— Все. Иди домой!

На мой прощальный поцелуй ответила непривычно сухо. Всю ночь я не спал, ожидая утра. Хотелось побежать, объяснить Зине, что наши чувства и желания взаимны, что первая ночь — это только первый шаг, и сегодня все будет по-другому, что я уже созрел и готов к близости. Но утром ее брат сказал, что сестры нет дома. Весь день я искал ее и не мог найти. Вечером поспешил в клуб. Моя любимая шла под руку с парнем более старшего возраста. На мое радостное приветствие ответила небрежным кивком головы и прошла мимо. Через несколько шагов ее спутник остановился, что-то сказал ей, видимо, пытаясь понять, что между нами происходит. Ведь все в деревне знали о нашей сильной любви. Но девушка не стала ничего объяснять Василию и потянула его за собой. Совсем еще недавно мы считали себя чуть ли не женихом и невестой, думали о вечности и силе наших чувств и представить себе не могли возможную разлуку. Но вчерашний вечер стал единственным и последним в нашей несостоявшейся любви. Только тогда я отчетливо понял, как быстро повзрослела моя одноклассница, и я потерял ее навсегда. Я окликнул девушку, но она даже не обернулась. Впервые в жизни я плакал от предательства. Как много отдал бы я, чтобы вновь вернуться на тот сеновал. Я бы удержал свою любовь, исправил свою ошибку, я бы…

В медучилище поступать не стал, не мог представить, как мы ежедневно будем встречаться на занятиях, будто ничего между нами не было. Потом — армия, остался на сверхсрочную. Как-то с годами стал забывать те давние события, а в Афганистане, когда жизнь однажды прокрутилась в голове за несколько секунд, вдруг снова вспомнил о ней и захотелось, если останусь жив, повидать ее. У меня хорошая семья. Зина тоже давно замужем. Я люблю жену и счастлив в семейной жизни, и ничего не хочу в ней менять. К чему я это тебе говорю? Да к тому, что, если ты сделаешь неправильный ход, будешь об этом жалеть всю жизнь. Понял? Так что думай, и очень хорошо думай, и смотри — не ошибись!

Ну а ты, Саша? Слышал я как-то, как ты рассказывал, что девчонок у тебя было… почти целая рота! Поделись опытом. Интересно, да и время быстрее пройдет.

Саша долго молчал, а потом как-то, не то виновато, не то облегченно, словно сбрасывая с себя тяжелую ношу, сказал:

— А никаких девчонок у меня еще и не было, и в отличие от Николая, я даже еще ни разу и не целовался.

— Ничего себе! А столько рассказывал!

— Все мы рассказывали, да только врали. И я, и другие парни. Когда мы в той короткой жизни успели бы сделать то, о чем друг другу наговорили? Так же?

— Ничего, все у вас еще будет, — подбодрил солдат прапорщик. — Главное, что вы уже отслужили, скоро будете дома живыми и здоровыми.

Саша взглянул в сторону ближайшего дувала и вдруг увидел душмана, который наводил в их сторону гранатомет. До выстрела оставались секунды.

— Стой! — крикнул он водителю и, отбив пинком ноги дверцу кабины, прыгнул на землю. Водитель, резко остановив машину, тоже выпрыгнул из кабины и побежал к ближайшему валуну. Ухнул выстрел.

Солдаты открыли огонь по врагу. Александр ужом скользнул под машину. Снова раздался оглушительный выстрел. Крики, стрельба. Запахло гарью. Сначала казалось, что толстые колеса автомобиля станут надежным укрытием, но они шумно зашипели, пробитые душманской автоматной очередью. Машина стала оседать. Фонтанчики пуль ложились совсем рядом, по-видимому, духи засекли огневую точку. Кончились патроны. Загорелся кузов автомобиля. И тогда Саша отчетливо понял, что преждевременно радовался концу войны. Она для него еще не закончилась, и, видимо, не придется ему уже любить и целоваться. Он выполз из-под машины и побежал к стоящему невдалеке БТРу. Болела раненая нога. Хотелось бежать быстрее, но не получалось. Духи увидели его, и десятки пуль понеслись к нему, вонзившись в молодое юношеское тело. Пробежав еще по инерции несколько оставшихся до укрытия шагов, он упал. И тогда с его уст и раздался этот прощальный крик: «М-а… м-а!»

В восьмидесятом году радиостанция «Голос Америки» вещала всему миру:

— Советские войска ведут себя в Афганистане сдержанно, но никого не щадят и расправляются с беспощадной жестокостью с партизанами (душманами), если среди русских появляются убитые и раненые.

Так оно было на самом деле. Отправив раненых и убитого в госпиталь, мы встали на ночлег недалеко от кишлака. Обходя расположение батальона, я почувствовал специфический запах горящего человеческого мяса. Спустившись со скалы вниз, увидел нишу в горе, а в ней нескольких человек из своего батальона. На земле лежал черный обгоревший труп пленного, которого мы задержали в кишлаке, откуда была обстреляна колонна хозяйственного взвода в момент гибели Александра. Тогда этот душман был еще жив. Не успев уйти, он спрятался в развалинах дома, но был схвачен солдатами.

Чувство злобы, мести за убитого было настолько велико, что ударов ногами, прикладами автоматов ему, по нашему мнению, было мало.

Облили моджахеда бензином и подожгли. Он корчился в предсмертных конвульсиях, пытался подняться, но, сбитый очередным пинком сапога, вновь падал на землю. Вскоре затих. Шипело, словно на сковородке, тлеющее человеческое тело, запах вызывал рвоту. Но никто не отходил: ждали окончания акта возмездия. Наконец душман затих. Он был черным, словно статуя из угля. Невероятно, но его обгоревший половой член стоял, словно палка. Прижали его сапогом, но когда убрали ногу, он снова выпрямился. Снова прижали, потом отпустили, и так — несколько раз. Но, как только сапог убирался, член снова принимал устойчивое вертикальное положение.

— Ты смотри, хоть и душман, а умер как настоящий мужик, — удивлялись собравшиеся вокруг него офицеры и прапорщики.

Тело продолжало источать противный запах, но мы не обращали на это внимания. Сфотографировались на фоне убитого и разошлись по подразделениям. Угрызений совести за содеянную жестокость не было. Было ощущение вины и боль за погибшего солдата, за то, что не удержали его в батальоне, а разрешили идти в рейд. Думалось о его матери: знает, чувствует ли она сейчас, что ее сын погиб и что горе уже летит в ее дом? На сердце было больно еще за одну жертву этой проклятой и никому не нужной войны. Через некоторое время солдаты-дембеля полетели домой. На их место пришли молодые. И хоть нас убеждали, что перед отправкой в Афганистан они проходят специальную подготовку в «учебках» Туркестанского военного округа, мы видели, что это была очередная партия «пушечного мяса».

…Оставшись за командира батальона, убывшего в отпуск, я срочно был вызван к командиру.

— Забери своего «отличника боевой и политической подготовки», я возбудил против него уголовное дело. Разберись в случившемся и доведи до всего личного состава, да смотри, чтобы он никуда не убежал.

Оперативный дежурный рассказал, что, проезжая мимо ангаров (укрытий для самолетов и вертолетов), командир бригады увидел солдата, который стоял в окружении афганских военнослужащих и вел с ними какой-то торг. Схваченный за руку в прямом смысле слова, он признался, что уже продал афганцам 100 автоматных патронов. В его карманах и сумке было обнаружено еще 256, которые, по его же словам, тоже предназначались для продажи.

Моему негодованию не было предела. Я понимал, что это ЧП и мне не поздоровится, ведь солдат был из нашего батальона. Кроме всего прочего, этот случай был первым в нашей бригаде. Мы уже слышали о подобных фактах, имевших место в частях нашей армии, а этот случай уже наш, родной, и за него придется отвечать.

— Ах, ты, мразь поганая! Ну-ка, бегом в штабную палатку! — приказал я ему. — Ты у меня надолго запомнишь этот день!

В штабе я потребовал от него устного объяснения. Рассказывая, он долго думал после каждой фразы. Иногда замолкал и стоял, уткнувшись взглядом в пол палатки.

— Нет, ты смотри, — невинная овечка, да и только! Ты будешь толком и конкретно рассказывать сам или из тебя каждое слово вытягивать нужно? — вскипел заместитель командира батальона по технической части, майор Куник, присутствовавший при нашем разговоре. — Да что ему объяснять, что такое «хорошо» и что такое «плохо», он и сам все это знает. Только вот захотелось этому гаденышу часы японские, он и приобрел их, а что из проданных тобою патронов душманы наших ребят, возможно, и тебя самого убьют, тебе это как-то «до лампочки». Ну ты и сволочь, солдат!

С этими словами зампотех развернул рядового Микаеляна к себе спиной и пинком двинул его так, что тот, сметая на своем пути табуреты, повалился в мою сторону. Поймав его, я поступил аналогичным способом. Солдат полетел в обратную сторону.

— Стоп! Мы сделаем по-другому, — сказал я Кунику. — Мы сами не будем мараться о него, пускай его однополчане с ним и поговорят.

Мы сели с майором в санитарный «уазик», а Микаеляна пустили бегом перед машиной, направив ее в сторону позиций боевого охранения, где в тот месяц нес службу наш батальон.

В то время не было специальных подразделений по охране частей от возможного нападения душманов, поэтому батальоны, согласно утвержденному командиром части графику, поочередно заступали в боевое охранение. Такое дежурство длилось месяц. Для предотвращения возможного нападения бандитов на часть и аэродром вокруг них были вырыты ямы-капониры, куда загонялась техника, над бруствером капониров были видны только башни. Над ними натягивались маскировочные сети, чтобы прикрыть бронеобъекты и личный состав от палящих лучей солнца. Чередуясь в отдыхе, солдаты, сержанты и офицеры подразделений несли круглосуточное дежурство. Расстояние между машинами было различное — в зависимости от рельефа местности и степени опасности на данном участке, примерно по 200 метров.

Подъехали к первому БТРу.

— Я афганцам продавал патроны, — тяжело шевеля губами, сказал Микаелян солдатам, когда они подошли к нам.

— Сволочь! Подонок!

Удары кулаками, ногами обрушились на Камо, били подонка солдаты, которые еще несколько часов назад считали его своим другом, но которых он так жестоко и подло предал. Сначала он пытался уворачиваться от ударов, но, сбитый, упал, уткнувшись лицом в жирную пыль.

— Все, достаточно! Поехали дальше!

Едва-едва перебирая ногами, Микаелян медленно двигался перед машиной. Весть о случившемся уже разнеслась по радиосети бронеобъектов, и, когда мы подъезжали к очередному, Микаеляну уже не нужно было никому ничего объяснять. Мы из машины наблюдали, чтобы этот самосуд не закончился трагедией. Хотелось, чтобы все солдаты, избивая предателя, задумались, что такое же ждет любого из них, кто повторит гнусный и подлый поступок Микаеляна. А то, что такое возможно, мы уже не сомневались. Как говорится, дурной пример заразителен. Через несколько постов, поняв, что подлецу уже достаточно, а продолжение воспитательного процесса может принести нежелательный результат, мы прекратили солдатский самосуд.

Жалости к нему не было. Он был предателем, мразью, и в той обстановке заслуживал самой высокой меры наказания. Каждый проданный им патрон нес кому-то смерть. После объезда позиций повезли солдата на гауптвахту. Она совсем не была похожа на те, которые предусматривались Уставом гарнизонной и караульной служб, а представляла небольшую территорию, по периметру обнесенную невысокими столбиками с колючей проволокой. Вместо камер для содержания нарушителей воинской дисциплины, находящихся под следствием и осужденных, были вырыты квадратные ямы глубиной выше человеческого роста, так называемые «зинданы». Над ямами ставились солдатские палатки, прикрывающие арестованных от солнца. В соответствии с Уставом предусматривались ямы (камеры) для офицеров, прапорщиков, сержантов и солдат, общие и одиночки. Как находящийся под следствием, рядовой Микаелян был посажен в отдельную яму. Следствие закончилось быстро, через несколько недель, и он был приговорен к 6 годам лишения свободы. К сожалению, как мы и предполагали, Микаелян стал первой, но далеко не последней «ласточкой» в этом виде преступлений среди военнослужащих нашей бригады, кто занимался таким преступным бизнесом. Его горький урок не пошел впрок другим, кто продолжил его грязное и мерзкое дело. Такие случаи периодически повторялись. Преступность в частях Ограниченного контингента советских войск в Афганистане имела постоянную тенденцию к неуклонному росту.

— Что делать? Как бороться с ней? — этот вопрос звучал на всех совещаниях.

Все искали новые формы и методы работы с личным составом по искоренению преступности и улучшению показателей состояния воинской дисциплины. Первоначально было даже принято решение о том, чтобы приговоры в отношении военнослужащих, осужденных к высшей мере наказания, приводить прямо в воинской части, принародно. Уже была передана в части шифрограмма, предписывающая в определенный день представителям воинских частей из числа ярых нарушителей воинской дисциплины и комсомольского актива убыть в один из гарнизонов для присутствия на таком показательном суде, но в последний момент последовала команда «отставить!».

Обилие убитых, крови стало обыденным явлением жизни личного состава Ограниченного контингента советских войск в Афганистане. Это не могло не отразиться на психике военнослужащих армии. Некоторых на злодейство толкали неукротимая жажда наживы, вседозволенность, потеря чувства реальности совершаемых ими действий.

В 1981 году в Афганистане военнослужащими одной из десантных бригад было совершено тягчайшее преступление: личный состав десантников, действуя в одном из кишлаков, изуверски уничтожил семью крестьянина.

При прочесывании кишлака пятеро солдат-десантников вошли во двор афганца. Увидев стоящую корову, решили забрать ее с собой. Привязали за рога к технике и потянули со двора. В это время из избушки вышел хозяин, который стал возмущаться действиями солдат. Недолго думая, десантники его тут же и расстреляли. По пути следования корова каким-то образом отвязалась и убежала. Вернувшись за ней в тот же двор, солдаты увидели плачущих над трупом старика пожилую женщину, жену хозяина, и их несовершеннолетнюю дочь. Хозяйку тоже расстреляли. Дочь изнасиловали, пустив «по кругу», в том числе и в извращенной форме, затем отрезали ей груди, искололи ножами и, забрав корову, ушли.

40-я армия готовилась к встрече очередного партийного съезда, но этот случай, ставший известным узкому кругу лиц, в том числе и самим афганцам, как-то не вписывался в нужную композицию дружбы и братства между советским и афганским народами. По жалобе местных активистов данный факт проверялся офицерами армии и округа, но якобы не подтвердился.

Источники, близкие к военным верхам, рассказывали, что во время работы съезда Л. Брежневу доложили о случившемся в Афганистане. Туда вылетела комиссия ЦК. КПСС. Скрытый факт стал достоянием общественности. Было возбуждено уголовное дело, в результате которого двоих военнослужащих приговорили к высшей мере наказания — расстрелу, троих — к большим срокам заключения.

Да, война это очень жестокая вещь, но даже на ней существуют негласные правила, нарушение которых вызывает омерзение и непонимание со стороны воюющих. Это — садизм, предательство, продажа оружия, боеприпасов, неоправданная жестокость, насилие и многое другое. Делающие это — не солдаты, а подонки в советской форме.

Был случай, когда писари штаба, которые ни разу не ходили на боевые операции и не слышали, как свистят пули, повздорили между собой. Один, решив отомстить товарищу, положил ему в постель боевую гранату, а растяжку от чеки протянул через проход между кроватями. Расчет был прост: обидчик идет к своей постели, задевает растяжку, та выдергивает чеку, граната взрывается, уничтожая сослуживца. Но раньше выверенного им времени в палатку вошел совсем другой солдат и, ничего не зная об этом, наткнулся на коварство своего сослуживца.

Помню, как плевались многие «афганцы», когда был подписан Указ Президента СССР М. Горбачева об амнистии военнослужащих, совершивших преступления на территории Афганистана. Может, он и носил гуманный характер, но в памяти всплывали факты и имена тех, которые по существующим моральным нормам не имели права даже жить на земле. Время лечит, притупляет боль утраты. Но многое не забывается вообще.

— Я сейчас читаю книгу про фашизм и Гитлера, так вот вы еще хуже фашистов, — сказал нам однажды богатый афганец, присутствовавший на месте аварии, которую совершил пьяный водитель нашей бригады.

Конечно, за такие слова его можно было запросто расстрелять, но мы проглотили сказанные им слова, как очередную горькую пилюлю, потому что факты, как говорится, были налицо. Они роняли наш авторитет и умело использовались душманами в борьбе против нас. Да, «накуролесили» мы в Афганистане здорово. Думается, что мирных жителей страны в той войне мы уничтожили во много раз больше, чем вооруженных бандитов. Так мы жили, так воевали. Убивали, зная главную, стратегическую задачу — победить. А как поступать в той или иной обстановке, это было наше право, и мы пользовались им на полную катушку. И действовали, очевидно, правильно. За два года моей службы в Афганистане я не помню, чтобы кто-то из командиров был наказан за превышение полномочий в бою. Эти «полномочия» не измеришь, особенно когда по тебе стреляют, а так хочется жить. Тот, кто рядом с тобой, как и ты, такой же обреченный, он тоже хочет жить, поэтому стреляет и убивает без разбору, лишь только чтобы выйти из боя живым. Такой человек поймет тебя, а тыловые крысы и прочая шваль, которая так ничего и не поняла в той жизни, не в счет! А победителей, как известно, не судят.

О чем можно было рассуждать, если вокруг шла война. Уже после замены в Союз я услышал, что начальник Кандагарского ХАДа был сыном крупного душманского руководителя, который находился в Пакистане. Вот откуда умышленное предательство и вредительство в органах государственной безопасности страны, и это наблюдалось не только в нашей провинции. Наверное, не тех и не в достаточном количестве «отправляли мы в Кабул», если по прошествии стольких лет у руководства страной стоят многие из тех, с кем мы воевали тогда почти 10 лет по разным сторонам «баррикад», а бедные крестьяне по-прежнему воюют за свое «светлое будущее».

Иногда думаю, а не жестоко ли мы поступали в Афганистане, выполняя интернациональный долг, и как бы поступил я сейчас, окажись снова в той обстановке 1980–1981 годов, только в более зрелом возрасте? Да, наверное, так же, и нечего лукавить, оправдывая себя, что можно было бы поступать иначе. Иначе быть не могло! Там шла истребительная партизанская война. Война без правил. Чтобы сохранить своих подчиненных, себя, у нас был один выход — прокладывать себе путь к мирной жизни только с помощью автоматов и пулеметов и через трупы своих врагов дойти до своего светлого и радостного дня — замены. Каждый бой для нас был победным. Но парадокс заключался в том, что при всех наших успехах нет у нас, афганцев, как у ветеранов Великой Отечественной войны, своего Дня Победы. Наверное, потому, что в той войне наша мощная держава с ее «непобедимой и легендарной» армией понесла в целом невиданное и неслыханное поражение, которое стало началом краха всего нашего государственного строя, идеологии, политики, веры в свою партию, правительство, вооруженные силы, закон и справедливость.

Чего греха таить, наши солдаты могли позволить себе забрать у афганцев часы с рук, вещи из домов. Афганцы приходили жаловаться в часть. Был приказ: все конфликты с жалобщиками решать «полюбовно». Иногда для опознания виновного в правонарушении строили подразделение. Потерпевшие зачастую указывали на военнослужащего, который даже и не был в том рейде или находился в другом районе боевых действий. Это вскоре натолкнуло нас на мысль, что бедняки действуют по чьей-то указке, вымогая для себя материальную выгоду. Долгое время терпели такие жалобы, но вскоре стали отправлять жалобщиков подальше. Но хуже были свои, советские руководители, начальники, различные проверяющие, которые в открытую провоцировали боевых офицеров на явный грабеж и воровство.

— Что они, сволочи, делают, — делился перед самой моей заменой недавно назначенный на должность замполит батальона. — Пришел как-то ко мне майор, проверяющий из штаба округа, посмотрел документацию, побеседовал с солдатиками, а потом и говорит мне: «Плохо работаете, товарищ капитан. Вынужден доложить начальнику Политического управления округа, что с обязанностями вы справляетесь с трудом. Видимо, мне с вами нужно еще плотнее поработать, приглядеться получше, подумать и высказать свои предложения члену Военного совета округа о целесообразности и соответствии занимаемой вами должности. Да, кстати, я теперь часто буду в вашей бригаде и поэтому возьму вас под личный контроль».

Короче, такого мне наговорил, так застращал, что я и на самом деле испугался. Вижу, к чему клонит сволочь, а что поделаешь: ведь от его оценки и докладов вышестоящему руководству зависит моя судьба. Хочется, чтобы все было хорошо, как и есть на самом деле, а он гнет свое: «все очень плохо». Потом, когда остались с ним наедине, он мне и говорит: «Товарищ капитан, у моего начальника сын упал с мотоцикла, порвал американские джинсы, сломал японский магнитофон, часы „Сейко“, ручку с позолоченным пером. Начальник расстроенный, нигде достать не может. Он сказал мне, что у вас этого барахла здесь навалом. Помочь нужно полковнику. Да он и сам, возможно, сюда скоро подъедет, так что имейте в виду. Я еще денька три здесь поработаю, так ты, замполит, уж постарайся. Я увезу ему, скажу, что ты помог. Зачтется в дальнейшей службе».

— Какой негодяй! — продолжал возмущаться он. — И ты смотри, как все хитро — не мне, мол, а начальнику. Начальник-то шишка, против не попрешь, хотя голову на отсечение даю, что он и не подозревает, какой ушлый у него офицер в отделе. Да и не будет он об меня мараться, у него есть свой «снабженец». Крохоборы проклятые. Пошел бы этот майор со мной в рейд, посмотрел бы, сколько «такого барахла» и где валяется. Но ведь ничего не поделаешь, надо просить ротных, чтобы достали, а не то напишет плохой акт. Наврет с три короба, преувеличит, но никому ничего не докажешь. Они ведь смотрят на работу мерками Союза, и наплевать им на наши условия, особенности и специфику службы… Геннадий, как вы работали здесь? Неужели и тебе предлагали «помочь начальнику»? И как ты выходил из такой ситуации? Ведь эта просьба, как палка о двух концах: попросишь ротного достать, считай, что навсегда потерял моральное право наказывать его за грабежи. Ведь «достать» — это забрать, ограбить. Неужели они не понимают, что часы и джинсы на дороге не валяются? Конечно, можно еще купить ему то, что он просит, но на свои деньги, хотя это очень дорого. Раз купишь, потом будешь покупать ему все время. Он-то не будет знать, что я покупаю на свои, посчитает, что все это без особого труда дается мне в рейде. А у меня своя семья, зачем я буду отрывать от нее? Чтобы задабривать этих сволочей? Что делать, подскажи!

— То, что они сволочи и крохоборы, — это точно. Но ругаться с ними не стоит. Ты поговори с замами, ведь каждого из них тоже «доят» свои проверяющие. Система бакшишей отточена до совершенства, и ничего ты с этим не сделаешь. Свои деньги на проверяющих тратить не нужно. Просто то, что ты мог взять в рейде и оставить себе, нужно отдавать таким проверяющим. А их за твою службу здесь сменится много, и все будут, используя свое служебное положение и превосходство, доить тебя. Ты прав в том, что это действительно палка о двух концах, и ударят они оба, вопрос времени, когда и какой больнее. Я только и удержался на должности, что ничего не брал и никому не давал. Если бы Плиев поймал меня на чем-то аморальном, он съел бы меня в шесть секунд. Он искал такой повод, но не нашел. И не потому, что я такой идейный и честный. Я просто очень хорошо представлял возможные последствия, если я попаду кому-нибудь на крючок. Мне тоже хотелось взять в бою деньги, хорошие вещи, но рядом со мною всегда был кто-то, кто мог на меня «настучать», а это означало конец моей военной карьере, возможно, и жизни. Поэтому думай и решай сам. А эти проверяющие? Они же не задумываются в Ташкенте об этом, а нам нужно думать, как поступать, чтобы и они были довольны, и твоя честь не замарана, и совесть чиста. А их просьба равносильна приказу. Так что думай, крутись. Это все не так просто. Это философия, афганская наука выживания.

Получался явный парадокс: с одной стороны, все начальники боролись с грабежами, воровством, нарушениями воинской дисциплины, а с другой — сами подталкивали нас к этому своими «безобидными» просьбами. Маленький проверяющий просил меньше, большой начальник — больше. Трофеи-то брались в бою воюющими подразделениями, а значит, и обращаться нужно было к нам, к тем, кто воевал. Правда, были и другие источники.

Несколько раз разведрота бригады брала караваны с богатыми трофеями. Взятое в бою сдавалось на склад части, а командование обещало нам, что теперь будет практиковать поощрение солдат и офицеров трофейными подарками: магнитофонами и прочими дорогими вещами. Мы, конечно же, были рады этому, понимая, что все это стоит очень больших денег. Но шло время, а никого почему-то так и не поощряли. Как-то за бутылкой водки задали этот вопрос начальнику вещевой службы бригады, который пришел к комбату по каким-то делам. Немного помявшись, он по секрету рассказал, что из последней партии трофейных магнитофонов, которых насчитывалось более сотни штук, причем богатых, дорогих, осталось всего несколько. Остальные же «ушли» в качестве подарков проверяющим, гостям, уехали с отпускниками, в основном с командованием бригады. Так что обещанные подарки до нас так и не дошли. В качестве компенсации и во избежание лишних разговоров на каждый батальон дали несколько упаковок арабских носков. Солдаты их берегли для дембеля. Одним словом, очень большие ценности проходили через вещевую службу бригады, правда, как всегда, мимо нас, рабочих, воюющих лошадок.

Как-то, находясь в Шиндандском гарнизоне, случайно услышал знакомую фамилию офицера. Ошибки быть не могло: речь шла о Валерии Никитине, командире взвода по печенгской роте. Несмотря на ночь и запрет на перемещение по гарнизону, я нашел его: он был дежурным по части и как раз проверял службу личного состава гарнизонной гауптвахты. Долго разговаривали с ним, вспоминая прежнюю службу в Заполярье. От него я и услышал печальную весть о гибели майора Юрия Волкова, заместителя начальника штаба мотострелкового полка, нашего первого с ним ротного на офицерской службе. Несмотря на то что в свое время командир роты предвзято относился к командиру взвода Никитину, Валера не держал на него обиды и вспоминал о погибшем с определенной долей уважения и горечью за преждевременно оборванную жизнь. Расстроился и я. Ночь была в нашем распоряжении, спешить было некуда. Утром я уезжал в свой гарнизон, и где-то на ближайшем горизонте уже виднелась моя замена.

— Да, здесь же еще есть один наш земляк, — сообщил мне Никитин. — Прямо здесь, на гауптвахте. Пойдем, покажу.

Мы подошли к решетчатой двери камеры. Валера окликнул в темноте кого-то. Несмотря на неопрятный вид человека, я признал его. Это был прапорщик, секретарь комсомольского бюро батальона по печенгскому полку. Знал я его с плохой стороны, поэтому, узнав, что за вооруженный грабеж, воровство он осужден на большой срок, я ничуть не удивился. В Печенге, прослужив определенный период, я получил положенную мне полярную шапку, так называемую «полтора уха». Она была гордостью офицеров Заполярья и напоминала, что я уже прослужил больше года и не отношусь к только что прибывшим молодым офицерам. Проносив шапку всего несколько дней, я сдал ее вместе с шинелью в раздевалку гарнизонного Дома офицеров, а позже обнаружил, что на моей вешалке висит чужая, поношенная шапка. Через несколько дней я увидел ее на голове этого прапорщика. Все еще не веря в его подлость, я спросил у него: не ошибся ли он, взяв в суматохе чужую, мою шапку, на что прапорщик показал метку на головном уборе и заявил, что это его шапка. Я тоже показал ему на этой же вещи свою метку, которую успел сделать и на которую он не обратил внимания. Противно было смотреть, как он заюлил, начал слезно просить меня не сообщать о данном факте командованию части, говорил, что жена скоро должна родить, просил меня пожалеть ее. Я пожалел жену, никому не стал об этом говорить. Но тот позор не стал ему уроком. И, как следствие, новое, но уже тяжкое преступление и большой тюремный срок.

Я смотрел на этого человека, которого интересовало лишь одно: не намечается ли какая-нибудь амнистия, и если да, то сможет ли он, с 8 годами срока, под нее попасть. Не лукавя, я сказал, что с таким сроком никак не попадешь под амнистию и сидеть ему «от звонка до звонка». Мне не было жалко его. Мне снова стало жалко его жену с детьми и мать, которых он так жестоко подвел.

— Может, выпустить его? Посидим вместе, чай попьем, поговорим, — снова спросил меня Никитин. — Как-никак, служили в одном полку. Может, устроим ему маленький душевный праздник?

— Не нужно, не хочу я больше с ним разговаривать. Пускай сидит. Его поезд ушел. Не хотел быть порядочным, пускай теперь хлебает баланду, — ответил я Валерию, а прапорщику сказал: — Мне очень жаль, что я простил тебя в Печенге. Не поверь я тогда тебе, не сидел бы ты сейчас здесь и, может, все было бы у тебя по-другому.

За время службы в Афганистане у меня сложилось устойчивое негативное отношение к ворам, грабителям, негодяям.

То, что еще как-то можно было оправдать в Союзе, нетерпимо было здесь, ведь каждый такой случай отражался на всех остальных в прямом смысле слова. Проданные душманам боеприпасы летели в нас, сворованные со складов продукты не получали наши желудки, грабеж порождал к нам ненависть местного населения. В Афганистане все было не так просто, было очень трудно. Зачастую многие сложности бытового, социального и иного плана порождали такие ситуации, в какой оказался мой бывший сослуживец и другие афганцы.

Хотя я уверен, не окажись они на той войне, более достойно прожили бы свою оставшуюся жизнь. Их беда в том, что они воевали, а познав изнаночную сторону войны, потеряли чувство меры, страха и забыли, что война давно уже позади. А в этой жизни, в которую они возвратились после бойни, совершенно другие правила и другие игроки.

Часть V

НА ВОЙНЕ КАК НА ВОЙНЕ

Долгое время после ввода наших войск в Афганистан газеты и телевидение сообщали, что советские солдаты выполняют там сугубо мирные задачи: оказывают помощь местному населению в строительстве школ, больниц, сажают деревья, одним словом, помогают афганским людям строить в стране социалистическое общество. Но мы там ничего не строили. Мы там воевали. Правда, об этом почему-то все молчали. Ведь Политбюро ЦК КПСС, Генеральный секретарь партии Л. И. Брежнев, все — боролись за мир во всем мире. Но Афганистан был объят пламенем непримиримой войны, и людская кровь лилась там уже бурным потоком. Советские военнослужащие ежедневно погибали, зачастую от своего же оружия, когда-то проданного или подаренного нашим государством другим странам.

Не знаю, как долго еще планировалось одурачивание своего народа, замалчивание уже свершившегося факта, ведь наше государство всегда придерживалось двойной морали. Одна — для мировой общественности, другая — для себя, своих людей. Уверен, если бы в стране были единая политика и понимание происходящего в народе и правительственных верхах, твердая рука при проведении принятых решений в жизнь, то не было бы того, что имели и имеем. Думаю, что и потерь было бы меньше, и отношение людей к происходящему в Афганистане, к военнослужащим, добросовестно выполнившим приказ Родины, — более уважительное и понятное.

Ежедневная оперативная информация говорила о том, что тысячи солдат, офицеров, столкнувшись в кровавой схватке с жестоким врагом, не спасовали и вели себя мужественно и смело.

Слушая эти сообщения и доводя их до подчиненных, я всегда удивлялся и пытался понять: что толкало абсолютное большинство молодых людей на явную смерть, почему они не задумывались о том, нужна ди вообще эта бойня? Ведь и там были такие, которые пытались увильнуть, найти всякие способы, чтобы избежать опасной службы, не идти с подразделением в бой, спасти свою жизнь и во что бы то ни стало быстрее вернуться на Родину. Но нет, ребята шли воевать. По-видимому, все мы были тогда детьми своего поколения. Учились в школах по одним учебникам, смотрели одни фильмы, восторгались одними героями и хотели обязательно походить на них. И когда пришли наше время и наша война, и встал вопрос ребром: какими быть, нормальные советские парни сделали для себя однозначный выбор — быть настоящими мужчинами, героями, а не подлецами. Хотя, как и у каждого поколения, на той войне были не только герои, но и предатели, трусы, негодяи.

В первый год войны в Афганистане звание Героя Советского Союза (посмертно) было присвоено выпускнику Новосибирского высшего военно-политического общевойскового училища Н. Шорникову. Рота, где замполитом был Шорников, попала в окружение. Через несколько часов боя в роте осталось всего 4 человека. Замполит приказал сержанту с солдатами уходить, а сам остался прикрывать отход группы. Душманы ворвались в развалины дома, откуда вел огонь Николай. Последней гранатой политработник взорвал себя и навалившихся на него врагов. Член Военного совета армии, рассказывая нам этот эпизод войны, сказал, что тот сержант с солдатами чудом остались живы. Несколько дней их не могли вывести из шокового состояния, чтобы узнать подробности последнего боя роты. Казалось, про этот случай, про мужество личного состава и замполита лично нужно было говорить во всеуслышание, чтобы люди знали имена своих героев, гордились ими, на их героических примерах, верности воинскому долгу и любви к своей стране воспитывали других. Но Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении Н. Шорникову звания Героя, как и все указы о награждениях, были секретными и не афишировались. О подвигах «афганцев» не говорилось в открытую, как и о самой войне. И сегодня у меня хранится вырезка из газеты «Фрунзевец» Краснознаменного Туркестанского военного округа, где описывается подвиг Шорникова. Но описание ведется применительно к Великой Отечественной войне. Вместо слова «душманы» писалось «фашисты», вместо «замполит» — «политрук». Какая кощунственная ложь! Ведь мы, воевавшие там, знали о Шорникове, его роте, сотнях других подвигов воинов-афганцев, учили и воспитывали на них своих подчиненных, гордились их мужеством. А в нашей стране, которая бросила нас в то пекло на погибель, на всю информацию об афганской войне был наложен строжайший запрет.

Что говорить про гражданских лиц, если даже в военных кругах в войну в Афганистане не верили. Помню, каким растерянным, морально надломленным приехал из отпуска мой комбат, майор Александр Николаевич Пархомюк. В Афганистан он попал из Туркестанского военного округа. Основную часть своей службы провел в отдаленных гарнизонах, где привозная вода, жара, тяжелые условия жизни и службы. Вспоминал, как его дети, впервые попав в город и увидев на улице трамвай, восторженно кричали: «Папулька, смотри, поезд идет!»

В Афганистане нам выдавали справки, по которым, в соответствии с решением правительства страны, местным властям предписывалось выделять «афганцам» квартиры вне очереди. Семья комбата из заброшенного военного городка Туркестанского военного округа поехала к себе на Украину. Но местные власти не приняли во внимание постановление правительства и ничего не выделили семье комбата, сказав: «Возвращайся туда, откуда приехал». Поехал комбат в отпуск с намерением добиться получения положенной ему по закону квартиры. «Всякое в жизни может быть, — думал он. — Сегодня я живой, а случись что со мною, где будет жить моя семья? Опять возвращаться в Туркмению?» Много унизительных и оскорбительных слов услышал он, пока ходил по кабинетам командования Киевского военного округа. Но ответ должностных лиц в генеральских погонах, которые в первую очередь обязаны были решать проблему боевого офицера, был один: «Иди, майор, отсюда! И не просто иди. А иди ты… Мы тебя туда не посылали». И это было начало восьмидесятых годов, когда в стране были средства для выделения положенных квартир, законодательная база. Не было только понимания, желания и уважения к тем, кто этого заслуживал. Так стоит ли еще чему-то удивляться сейчас?

А что можно было говорить о проблемах младших офицеров, прапорщиков? Впрочем, другого и не могло быть при политике, морали и бездушии тех, от кого зависело решение «афганских» проблем, начиная с руководителей государства и заканчивая местной властью. Все ссылались на трудности экономического характера, нехватку денег, а расходы, связанные с войной в Афганистане, составляли более 5 млн рублей в день. Это по ценам 80-х годов. Сколько же можно было построить на эти деньги жилья, школ, детских садов, больниц? Война съедала огромные денежные суммы, ежедневно, на протяжении почти 10 лет. Слишком дорого обошлась афганская война советскому народу. В конечном счете именно она, в которую втянули нас американские политики, стала экономическим крахом, непосильной ношей, началом обнищания и распада нашего государства.

Но самыми тяжелыми и страшными потерями стали тысячи погибших, раненых, сломанных физически и морально. Да, мы оказывали помощь афганскому народу, но не ту, о какой взахлеб трубили наши радио, телевидение, восторженно писали лживые газеты.

Деревья сажали в части всего один раз. Посмеялись приехавшие к нам в палаточный городок афганцы и не советовали больше заниматься этим бесполезным делом. Но был приказ сверху: посадить аллею дружбы. И мы рыли ямы, закапывали в раскаленный грунт саженцы, немного брызгая сверху такой дефицитной водой, а корреспонденты снимали нас на камеры, чтобы показать затем всему миру, что они не правы, обвиняя нас во вмешательстве в дела суверенного государства, что не воюем мы здесь!

Засохшие кустики долго еще торчали из грунта как напоминание о нашей бестолковости и некомпетентности. А газеты уже убеждали всех, что мы занимаемся мирным делом, и это наше основное занятие.

Но нашим основным делом там была все-таки война. Не было казарм, ружейных комнат. Личный состав постоянно находился с оружием. Случалось, что неподготовленные солдаты получали ранения в результате неосторожного обращения с оружием. Первый погибший в нашем батальоне был именно от неимения такого опыта. Рядовой Дырул 15 апреля 1980 года нечаянно выстрелил из автомата и попал в голову своему сослуживцу, рядовому Анатолию Дворченко.

Служили у нас в батальоне два родных брата Дворченко. И повез Николай домой тело убитого по беспечности и разгильдяйству брата. Не хотели родители после этого отпускать Николая назад в Афганистан, но он вернулся. Потому что по-другому поступить не мог. Это очень трудно понять сейчас, особенно новому подрастающему поколению, но в то время такой поступок был нормой поведения.

В то же время, когда началась война, дети, родственники тех, кто имел влиятельные связи наверху, спешно стали заменяться в Союз. «Афганцы» горько шутили, что 40-я — не только общевойсковая, но и рабоче-крестьянская армия.

Прислали к нам в батальон командира взвода. Поглядел он, куда попал, и решил срочно замениться в Союз. Не понравились ему условия службы. Зная о его ближайших планах и намерениях, я посоветовал ему отбросить эту затею и служить, как все офицеры.

— Нет, я все равно скоро уеду отсюда. Мне Афганистан не нужен. У моей матери друг детства служит в Министерстве обороны. Он меня отсюда вытянет, и очень скоро. Вот увидите.

И действительно, через несколько месяцев в бригаду пришел приказ на замену этого офицера в Союз, но он не заменился, потому что против него было возбуждено уголовное дело по факту вооруженного грабежа местного населения. Вместо замены он получил 8 лет тюрьмы.

Еще в школе я читал книгу о Герое Советского Союза, испытателе парашютов Петре Долгове. В Афганистане служил его сын Игорь. На одном из боевых выходов он совершил вооруженный грабеж с расстрелом людей. Судом военного трибунала был приговорен к высшей мере наказания. Говорили, что лично В. Терешкова, первая женщина-космонавт, ходатайствовала перед Л. Брежневым за этого офицера. Не помогло.

Выполняли мы задачи и по мобилизации мужского населения в Вооруженные Силы страны. Это происходило следующим образом: наше подразделение совместно с афганским на бронетехнике входило в какой-нибудь населенный пункт, в места скопления людей, спешивалось на землю и быстро окружало находящееся в это время на улице население. Подъезжали афганцы, подгоняли грузовики с надставленными бортами и пинками, криками и руганью, ударами прикладов загоняли мужчин в кузова автомобилей. Женщин и маленьких детей отпускали, а задержанных увозили с собой. Где-нибудь на окраине населенного пункта происходила тщательная проверка, фильтрация и отбор. Подгоняли БТР с закрытыми лобовыми стеклами и люками. Сверху на нем сидели афганский и советский офицеры, внутри — секретный осведомитель из числа местного населения. Мужчины, из числа задержанных, поочередно подходили и останавливались в нескольких метрах перед выставленной техникой. Осведомитель через приборы наблюдения внимательно рассматривал подошедшего человека. Если была в этом необходимость, его заставляли поворачиваться боком, снимать головной убор. После этого он говорил сидевшим сверху, что знает об этом человеке.

Если это был душман, его отводили в одну сторону, если мирный житель, то в другую. После такого отбора бандитов собирали отдельно и их судьба зачастую решалась здесь же. С остальными мужчинами беседовали представители афганской армии.

Выясняли, кто уже служил в армии. Не служивших, а иногда даже и служивших, но крепких и здоровых парней снова загружали в автомобили и увозили в воинскую часть для прохождения службы. Со стариками и теми, кто по каким-либо причинам не мог быть призван в ряды Вооруженных Сил, проводили беседу и отпускали. С духами беседовали афганские сотрудники контрразведки, наши представители Главного разведывательного управления, другие должностные лица. Выявляли степень участия и роль каждого в борьбе против народного режима. Кое-кого увозили с собой, некоторых расстреливали на месте. Иногда просили нас исполнить эту процедуру.

Те события мне всегда напоминали кадры из военного кино, когда фашисты устраивали облавы на евреев и других мирных жителей в населенных пунктах на оккупированной ими территории. Такие же крики, пинки, стрельба и дикие от ужаса глаза беззащитных людей перед вооруженными вершителями их судеб, наделенными абсолютной властью и способными на все, даже на бесцеремонное убийство. Я всегда удивлялся и думал, почему мы верили тем, кто сидел в БТРе, спрятавшись от людских глаз, и по их словам или навету, тут же, без суда и следствия или хотя бы повторной тщательной перепроверки фактов, лишали жизни людей, приводя вынесенный им приговор в исполнение? Наши советники при афганцах убеждали нас, что афганская разведка действует четко и ошибок в таких случаях нет и быть не может. Оказалось, что были, и еще какие.

Однажды мы готовились к выходу в другую провинцию. Вечером советник привел к нам в штабную палатку афганца. Тот был по-восточному молчалив. В соответствии с поставленной задачей по уничтожению банды душманов этот афганец должен был указать нам место и время проведения совещания главарей банд в одном из кишлаков. По его наводке нужно было их уничтожить.

Операция проходила однотипно. Окружили кишлак. Сначала через мегафон предложили бандитам прекратить стрельбу и сложить оружие. Они не подчинились. Вызвали самолеты, забросали кишлак бомбами. Прилетели вертолеты, пожгли, порушили все, что можно было. Когда убедились, что все спокойно, пошли цепью. В кишлаке не сдавались. Все горело, было разрушено, но по нас все равно вели стрельбу. Под прикрытием огня артиллерии и вертолетов вошли в кишлак. Проверяли дома. Искали бандитов, оружие и боеприпасы.

С группой солдат я вошел в один из домов. Нищенское убранство. В нишах стен металлическая самодельная посуда, керосиновые лампы. В углу высокая стопа цветастых одеял, подушек. Низкие потолки. Отодвинув в сторону грязную занавеску, вошли на «женскую половину» — святая святых, куда не имеет права заходить ни один посторонний мужчина. Угол комнаты был разрушен, стекла в маленькой квадратной раме выбиты. На полу лежала женщина. Бледное лицо, голова перевязана белой тряпкой с выступающими на ней кровавыми пятнами. Рядом с ней сидел мужчина. Здесь же лежал автомат китайского производства и несколько пустых магазинов к нему. В дальнем углу на полу лежали несколько тел, очевидно, уже мертвых людей. Из-под грязных накидок выглядывали их босые ноги. Проверили автомат хозяина — магазин из-под боеприпасов был пуст. Душман что-то сказал нам.

— Он попросил воды для женщины, — перевел мне Салим и протянул афганцу фляжку с водой. Мужчина отвернул пробку фляжки и снова что-то сказал.

— Он сказал, что будет делать женщине перевязку и хочет, чтобы мы вышли.

Мы удалились. Стояли в соседней комнате, курили. Картина последствий авиационного и артиллерийского обстрелов кишлака, и особенно зрелище в комнате — все это действовало удручающе.

— Мне все-таки непонятно, — сказал задумчиво сержант. — Живут в феодальном строе, в беспросветной нищете, не знают даже, что такое электричество, радио, телевизор, ванная. Мы пришли им дать лучшую жизнь, защитить от бандитов, а они сопротивляются, не хотят. Что здесь защищать, это? — И он стволом автомата выкинул из ниши керосиновую лампу, пнул ее ногой. Сухо щелкнул выстрел, потом второй. Сразу не поняли даже, в чем дело. Забежали в комнату.

Словно прикрывая свою любимую от чужого взгляда, афганец навалился на нее своим телом, в его руке был зажат пистолет системы «наган». Я осторожно взял оружие. На верхней части ствола стояла гравировка — «Санкт-Петербург — 1861 г.». Приподняли тело мужчины. Напротив сердец женщины и хозяина сочились алые пятна от пуль. Рядом лежала солдатская фляжка. Тонкая струйка воды сбегала на глиняный пол, размывая кровавое пятно.

Вышли во двор. Из головы не выходили слова сержанта: «Что же здесь защищать?» А ведь, кажется, все правильно, действительно, мы пришли им дать лучшую долю. Встречали нас с приветливыми улыбками, жали руки, слушали наши речи, соглашалась. Ни я, ни тысячи других «афганцев» — солдат и офицеров — никогда не думали, что здесь нам придется убивать людей. Мы не хотели быть завоевателями, оккупантами, не хотели чужой земли, чужих богатств. Мы шли сюда с добрыми намерениями, но стали убийцами.

Где же та черта, переступив которую мы оказались врагами для тех, ради кого пришли на эту многострадальную землю, ради лучшей жизни которых похоронили тысячи своих соотечественников, оставили сиротами тысячи ни в чем не повинных детей — и своих, и афганских? Как же так получилось?

…Вечером афганец сказал, что узнал, в каком кишлаке будет проходить встреча главарей банд, и пообещал нас вывести на объект. Рано утром мотострелковая рота блокировала горный кишлак, сосредоточив основную ударную силу на горе, у подножия которой находился тот дом, где собрались интересующие нас люди. Афганец был рядом с командиром роты. Стали вести наблюдение. Только немного рассвело, увидели, что из дома вышла группа мужчин. Они совершили утренний намаз, потом вытянули из колодца большой тюк. Развернули его и стали разбирать лежавшее в нем оружие.

Афганец утвердительно кивнул головой, и мы нажали на спусковые крючки своих автоматов и пулеметов. Выбегавшие из дома падали, сраженные меткими очередями мотострелков. Забрали трофейное оружие, сожгли дом, дворовые постройки и вернулись в батальон. Как-то бесследно и незаметно исчез афганец, который вывел нас на этот дом. Через некоторое время к нам приехал советник и поведал страшную весть. Он рассказал, что «помощник», который находился с нами, самый настоящий дух. А те, кого мы уничтожили в доме, — были активными борцами за народную власть. Они собрались на совещание для координации планов совместной борьбы против бандитов. А мы их уничтожили.

Молва о расстреле народных активистов быстро облетела провинцию. Пришедший к нам разведчик из группы «Каскад» сказал, что в кишлаках назревает подогреваемый душманами взрыв недовольства населения, что нам лучше быстрее отсюда уйти, не вступая ни в какие переговоры с местной властью. Мы доложили о случившимся комбригу и, получив приказ на прекращение рейда, вернулись в Кандагар. Эта ошибка была следствием хорошо продуманного нашим противником плана и стоила жизни многим ни в чем не повинным людям, послужила очередному подрыву нашего авторитета как союзников по совместной борьбе в глазах тысяч граждан провинции и всей страны. Мы зачастую недооценивали местных «партизан», и это дорого нам обходилось.

В одной из боевых операций мы взяли в плен трех духов, с оружием, боеприпасами. С нами действовал афганский батальон. С некоторыми офицерами мы были уже знакомы, так как встречались не один раз на боевых операциях. Я подозвал афганских лейтенантов, которые немного говорили по-русски, и предложил им расстрелять пленных. Они категорически отказались.

— Послушайте, — сказал я, обращаясь к ним поочередно. — У тебя бандиты изнасиловали и убили жену вместе с ребенком. А у тебя — вырезали всю семью. Что же вы терпите, чего ждете? Может, это они и убивали ваших родных? Если не ваших, то других, они и дальше еще будут это делать, пока останутся живы. Расстреляйте их, и тремя бандитами меньше станет на вашей многострадальной земле.

Они снова отказались. Я задался целью — во что бы то ни стало убедить их в необходимости расправы с врагами.

— Вы не отрицаете, что это душманы?

— Нет!

— Если это так, то убейте их. Аллах не осудит и не обидится на вас, а только скажет «спасибо». Вы же имеете право на защиту своего очага, своей семьи? Если преступники, расправившись с вашими родными, ушли от возмездия, то сейчас они здесь, идите, разберитесь с ними.

— Нет, не будем!

— А если бы вдруг оказалось, что это именно они действовали в ваших кишлаках, вы бы убили их?

— Наверное, да.

— Сейчас мы докажем вам, что это были именно они. Убьете?

Долгая пауза, разговор между собой на своем языке. Потом один из них сказал:

— Нет, мы убивать их не будем. Если вы хотите это сделать, можете расстрелять их сами, мы не обидимся. Да, это враги, но убивать их мы все равно не будем.

— Да, видимо, мало они вас и ваши семьи унижают, убивают и насилуют женщин. Надо еще больше, может, тогда у вас появится наконец чувство ненависти и мести к ним. Но вы — рабы, были ими и останетесь на всю оставшуюся жизнь.

Афганцы ушли. Мы с офицерами обсуждали только что состоявшийся с ними разговор.

— Подождите, я вам сейчас приведу другого афганца, — обратился к нам советник. — Он еще больше этих лейтенантов натерпелся от душманов. Они вырезали всю его многочисленную семью, в том числе и детей, никого не пошалили. Сам в плену был, над ним издевались, хотели убить, но он сбежал. Уж он-то точно, наверное, отомстит и расправится с этими бандитами. — И он что-то крикнул афганским военнослужащим.

К нам подошел пожилой мужчина. Черные с обильной сединой волосы, тяжелый печальный взгляд. Поздоровались. Через переводчика объяснили, что мы хотим от него. По тому, как он опустил голову, уводя свой взгляд в сторону, сразу стало ясно, что этот, как и предыдущие его соплеменники, ничего делать не будет. Долго убеждали его, но наш разговор также не увенчался успехом.

— Не хотят убивать они, значит, мы сами убьем! — подвели итог наших разговоров и совместных усилий офицеры.

— Дайте, я сам с ними разберусь, — попросил командир взвода, — и никаких проблем.

— У нас-то насчет этого проблем нет, это точно, — заметил особист. — Но нам нужно, чтобы они сами, своими руками расправлялись с преступниками. Здесь вопрос очень важный и принципиальный. Убьют раз, другой, запачкают свои руки в крови, а дальше и у них проблем с этим не будет, да и выбора тоже. Не всегда же им за счет нас чистенькими оставаться. Пусть сами убивают. Это их земля, их враги и их проблемы.

Решили пленных передать афганцам. Пусть кормят их, охраняют и делают что хотят.

Подозвали афганского комбата, передали ему душманов, их оружие, посоветовали по прибытию в Кандагар сдать в ХАД — орган государственной безопасности страны. Командир утвердительно кивал головой, потом увел пленных. Ночью мы наблюдали, как они все вместе сидели у костра, пили чай и мирно беседовали. Когда же закончилась операция и мы подошли к городу, афганская колонна остановилась. Взятые нами в плен духи не спеша слезли с машины на землю, по-мусульмански расцеловались с афганскими офицерами и пошли в сторону ближайшего кишлака.

— Вот, сволочи, что делают, — возмутились мы, увидев эту трогательную картину.

— Может, отправить их в Кабул? — запросил по радиостанции ротный комбата, что условно означало: «Может, их расстрелять?»

— Давай, только чтобы афганцы не увидели.

Скоро мы перестали доверять хадовцам, царандою (милиции) и всем остальным государственным и военным структурам. В бою афганские солдаты демонстративно поднимали стволы автоматов вверх и вели огонь по воздуху, а не по противнику. Поэтому духи и не трогали их в бою. Афганская армия была небоеспособна и не способна ни на что. Переход вооруженных солдат, мелких подразделений, даже полков на сторону местных «партизан» был обыденным явлением. Люди боялись служить в армии. Если духи узнавали, что кто-то в чьей-то семье служит в правительственных войсках, вся семья солдата или офицера уничтожалась. Правда, иногда бандиты меняли свою тактику. Когда им не хватало оружия, боеприпасов, они сами приказывали мужчинам и молодым парням идти на службу. Но, получив оружие, снаряжение, они обязаны были покинуть воинскую часть и возвратиться в банду, иначе — смерть. Попутно они забирали или захватывали с собою технику, своих офицеров или советского советника. Ситуация в стране, провинциях контролировалась душманами, а не нами и тем более не правительственными войсками. В течение всей службы мы освобождали одни и те же кишлаки, они переходили из рук в руки столько раз, сколько мы за них воевали. Выбивали банду из кишлака, уверенные, что это надолго, но через некоторое время партизаны вновь возвращались в него и опять наводили в нем свои порядки. Бандиты были жителями конкретных кишлаков. Днем они занимались хозяйственными делами, а ночью брали в руки оружие и шли мстить нам. Были у них отряды и постоянного действия — мобильные, хорошо вооруженные, возглавляемые подготовленными в Пакистане, Китае и других странах командирами. Для нас же все афганцы были непримиримыми врагами.

Однажды ехали мимо поля, на котором работал бедный крестьянин, приветливо помахали ему, он тоже поприветствовал нас. Проехали сотню-другую метров, как по рации передали, что этот крестьянин из винтовки выстрелил по колонне. По чистой случайности пуля лишь царапнула голову взводного. Остановились. Старик, прижимая к себе винтовку, бежал в сторону ближайшего виноградника. В утренней тиши гулко прогремели выстрелы крупнокалиберного пулемета…

В лицо мусульмане приветливо улыбались, но при этом всегда «держали камень за пазухой». Про пацанов-бачат говорили, что пока они еще не могут держать в руках оружие, они — дети, а как научились стрелять, уже взрослые. А стрелять они начинают уже с пяти-шести лет. Вообще, учитывая, что афганцы воистину воинственный народ во всех поколениях, меткая стрельба для них — обыденное и святое дело. Рассказывали, что во время свадьбы жених обязательно демонстрирует свои бойцовские качества и навыки. В стенку вмуровывают монету, и будущий муж и защитник семейного очага с определенного расстояния должен в нее попасть. Если промазал, значит, опозорил себя. Это только наш солдат впервые в армии, в восемнадцатилетнем возрасте, берет в руки оружие и начинает из него стрелять, но очень мало и поэтому не всегда метко. В Афганистане же навыки защитника формируются с малолетства. Поэтому картина из повседневной афганской жизни, когда пацан лет десяти, а то и еще меньше идет с автоматом Калашникова по городу или кишлаку, — явление обыденное того времени и той страны.

На одном из служебных совещаний представитель Министерства обороны как-то сказал, что, судя по боевым донесениям, в Афганистане уже уничтожено несколько населений Республики. Это было парадоксально, но факт. После рейдов подразделения подавали в штаб бригады сведения о потерях своего личного состава, приблизительных потерях бандитов, количестве взятого в бою оружия. Как показывала практика, наши данные в целом почти всегда соответствовали истинным цифрам и в дальнейшем подтверждались разведывательными данными, поступающими из банд. Афганцы же всегда завышали потери душманов в бою, причем — намного, а иногда и в разы. Видимо, такое завышение данных и привело к такой невероятной и парадоксальной ситуации.

Как-то в полосе ведения боевых действий мы столкнулись с упорной обороной одного из населенных пунктов.

Утвердившаяся в практике система блокирования, нанесения ударов с воздуха, земли на этот раз себя не оправдала. В кишлаке была крупная, хорошо вооруженная банда.

С нами были афганский разведывательный батальон, танковая рота, отряд самообороны — это что-то наподобие наших партизан в годы войны. Двое суток огневого воздействия на кишлак результатов не принесло.

— Командир, отправь своих воинов ночью в кишлак, пускай организуют там маленький фейерверк, — предложил майор Пархомюк комбату афганских разведчиков. — Вы кишлак знаете, наверное, кто-нибудь из ваших живет в нем или имеет родственников, вам проще. Вы войдете в него, а мы — следом за вами ворвемся, поддержим силой и огнем. В результате таких действий сократим боевые потери и у вас, и у нас.

Афганский командир испуганно таращил глаза и говорил, что слишком маленькие у него силы по сравнению с засевшими в кишлаке, поэтому своих людей он на явную смерть не поведет. На третьи сутки с утра афганская танковая рота, стреляя на ходу из пушек, пошла на укрепленный район. Мы видели, как их танки скрылись за высоким дувалом кишлака, но через несколько минут снова появились в секторе обзора местности. На максимальных оборотах они шли обратно, в нашу сторону. Подъехав к месту расположения управления батальона, остановились. Тотчас к ним подбежали и окружили их остальные афганцы. На танках на брезенте лежали два солдата. Один — с оторванной кистью руки, второй — без ноги. Солдаты истекали кровью, но на них никто не обращал внимания. Афганцы что-то громко кричали, перебивая друг друга и размахивая руками, то и дело показывая в сторону кишлака. Наверное, делились впечатлением от встречи с душманами. Гвалт стоял невообразимый.

— Все, теперь этих вояк ничем не загонишь в кишлак, — высказал свое предположение комбат.

Он вышел на связь с командиром бригады, потом передал его приказ: «К 15 часам сегодняшнего дня над площадью кишлака должен развиваться красный флаг». Затем собрал офицеров, прапорщиков и стал советоваться, как выполнить приказ и с наименьшими потерями взять этот населенный пункт. До дувала, опоясывающего ближайшую к нам окраину, было более километра ровной открытой местности. И ни единого укрытия. Но приказ есть приказ.

Вновь вызвали самолеты, вертолеты, открыли огонь из танков, минометов. Построились в живую цепь и пошли, где прячась за БТРами, где и в открытую, под прикрытием мощного огня всех приданных и поддерживающих подразделений. Дувал встретил нас множеством пробоин и даже развороченных участков. По ту его сторону лежали брошенные окровавленные трупы бандитов. Один оставшийся в живых, с оторванными ногами и рукой, сплошной, кровоточащий обрубок, полз навстречу нам, размахивая единственной рукой с зажатой в ней гранатой.

— Ну его к черту, такого камикадзе! — сказал командир взвода и вскинул автомат. Дух уткнулся лицом в окровавленный песок, но взрыва почему-то не последовало, хотя граната осталась в его руке, к тому же чека уже оказалась выдернутой. Осторожно отошли подальше, предварительно подсунув гранату под кровавое тело. Такие «сюрпризы» практиковались в Афганистане с обеих воюющих сторон. Они заключались в том, что, когда подошедшие к убитому переворачивали его безжизненное тело, под ним раздавался мощный взрыв, унося с собою еще одного, а то и несколько человек.

Мы продолжили свой путь. Комбат скорректировал огонь танков и артиллерии. Разрывы переместились дальше, в глубь селения. Вот и центральная площадь. Вдоль улицы — длинные ряды торговых лавок, мастерские, аптека. Первым делом на высоком дереве закрепили красное полотнище. Комбат доложил командиру бригады о выполнении приказа. Не успели оглядеться и осмотреть близстоящие строения, как к центру подошла афганская колонна грузовиков. Сбивались замки с дверей дуканов, и все награбленное из них загружалось в машины. Выгонялись из магазинов японские мотоциклы, они здесь же заправлялись топливом, на них садились афганские добровольцы из состава провинциальных отрядов самообороны и быстро покидали кишлак.

— Вы что же делаете, мародеры? — возмутился комбат, увидев все это. — Как же вы с такими узлами будете дальше воевать?

— Командир, — к майору Пархомюку подошел афганский комбат. — Я и мои солдаты помогли тебе разгромить душманов и взять кишлак. Мы свою задачу выполнили. Дальше действуйте уже без нас.

Загрузив машины награбленным, афганцы уехали. После их ухода бой разгорелся с новой силой. Красный флаг, а в особенности массовое разграбление торговых рядов и домов кишлака подействовали на наших врагов как самый сильный «озверин».

На служебном совещании у командира бригады комбат доложил об очередном беспределе во взятом нами кишлаке.

— Ну и пускай грабят! А как же заставить их идти в бой? Пусть хоть из-за тряпок и награбленного барахла идут, — был ответ представителя из Москвы. — К сожалению, но на большее они пока не способны.

Глядя на возвращавшихся из рейдов афганцев, с доверху набитыми кузовами машин тюками, узлами, с отвращением думалось, что они самые настоящие грабители, те же преступники, только действуют от имени законной власти, а точнее, прикрываясь ею.

Война постоянно чему-то учила: опыту, осторожности. Все время находились в ожидании боя, даже когда спали. Иногда допускали беспечность, излишнюю самоуверенность, которые могли стоить и стоили кому-нибудь жизни. Всякое бывало.

Войне учатся только на войне.

2 марта 1981 года получили сигнал на выход. Я остался за комбата. Весь личный состав батальона уже сидел на технике, а я почему-то не мог подняться на свой БТР, доложить оперативному дежурному о готовности к выполнению задачи. На душе было как-то уж сильно неуютно. Не мог понять — почему и откуда эта тревога. Повинуясь какой-то внутренней принудительной силе, вернулся в штабную палатку управления батальона, где стояли наши койки, хранились вещи. Сел на свою кровать.

«В чем дело? — мысленно задавал сам себе вопрос. — Неужели в предчувствии гибели?»

Потом вышел из палатки. Постоял. Опять вернулся. Стал просматривать в прикроватной тумбочке вещи. Нет, не то. Заглянул под подушку, где лежал пистолет. Повертел его в руках. Я очень редко брал его в рейды, считая, что автомат в бою надежнее, а пистолет это так, лишняя обуза. Кобура от него на поясном ремне занимала много места, да и в бою он не практичен, только что самому застрелиться в безвыходной ситуации. Засунул пистолет под подушку и вышел из палатки, но, странное дело, ноги словно сами развернули меня и привели на прежнее место. Рука вновь потянулась под подушку. Повинуясь внутреннему приказу, прицепил один конец пистолетного ремешка за ремень портупеи, второй — за рукоятку пистолета и засунул его под куртку хэбэ. И сразу почувствовал какое-то облегчение.

Получили задачу: в пешем порядке прочесать кишлак, вывести из него всех мужчин и провести фильтрацию. Разбившись на группы по несколько человек, пошли по дворам. Шли на зрительной связи, стараясь не терять друг друга из виду. Дома в кишлаках стояли обособленно, на больших расстояниях, без соблюдения какой-либо архитектурной планировки, к каждому дому примыкали огромные сады и виноградники. Через несколько минут мы уже не видели идущую рядом группу. Связь поддерживали по рации. Шли по узким улочкам, настороженно ведя наблюдение по сторонам. Подходя к воротам или калитке дома, громко стучали. Обычно нас встречали старики. Через переводчика здоровались, говорили о цели своего визита и просили разрешения осмотреть дом и двор. Часто осмотр проходил формально, как-то неприятно, когда на тебя глядят дети, незнакомые люди, чаще всего с плохо скрываемой ненавистью и презрением. На женскую половину не заходили.

Многие афганцы, зная о начавшейся облаве, поджидали нас уже у ворот. И только они открывались, как двор оглашался дружным женским и детским плачем. Так они выражали свой протест по поводу обысков. Стоило сделать шаг вперед, как плач, словно по команде, усиливался.

Покинули один двор, другой, не желая обижать хозяев. Потом переводчик сказал:

— Что-то здесь не то! Как-то все наигранно, неестественно. Уж слишком дружно и организованно плачут.

В следующем дворе, где нас опять встретили дружным плачем, не обращая внимания ни на кого, пошли осматривать комнаты. Заметили, что в женской комнате на двери заколыхались занавески. Вошли. В комнате на полу сидела женщина в парандже. Солдат-туркмен что-то спросил у нее. Она не ответила, тогда он подошел к ней и сорвал с ее головы паранджу. На нас испуганно глядел мужчина лет 30, крепкого телосложения.

— Вот так ханум!

Перевернули в комнате все вверх дном. Под матрасом лежал заряженный пистолет.

— Ну, что, душара, не ожидал? А ну, вставай!

Как оказалось потом, это был главарь банды. Пока его вели к воротам, сидящие во дворе жены хозяина огласили окрестность громким дружным плачем. Теперь они плакали натурально.

Когда мы привели свою группу пленных в район сбора, фильтрация на поляне уже закончилась. Старики и дети сидели на земле. Душманов увезли в Кандагар. Быстро провели опознание тех, кого мы привели с собою. Среди них оказались 8 душманов. С ними побеседовали офицеры из ГРУ.

— Командир, — подойдя ко мне, сказал их старший, — с этими даже и разговаривать не нужно. — И он указал на сидящих в стороне привезенных нами мужчин. — Их нужно срочно «отправить в Кабул». Афганцам доверять нельзя — отпустят, а этого нельзя им позволить. Сделайте нужное дело сами. Хорошо?

Начальник штаба батальона капитан Николай Дейкин подал команду на движение. Душманы залезли в один БТР, сверху сели солдаты и офицер. На двух «коробочках» мы повезли пленных на расстрел.

— Поедем туда, — предложил он, показав на остроконечную гору, перед которой был большой участок ровной местности.

Так и сделали. Спрыгнув на землю, я крикнул командиру взвода, чтобы проследил за выгрузкой бандитов, а сам, решив справить маленькую нужду, отошел в сторону. Через несколько секунд, интуитивно почувствовав опасность, обернулся. В нескольких шагах от меня был душман, он приближался ко мне. Сорвав автомат с плеча и направив его на идущего, крикнул: «Дришь!» («Стой!»).

Подчиняясь команде, он нехотя повернул назад. Справа, в десяти шагах от меня, стоял начальник штаба, еще дальше — командир взвода, солдаты, которые расходились, окружая пленных. Отвернувшись, хотел продолжить свое дело, а когда обернулся, холодок пробежал по всему телу…

Уже потом мы проанализировали случившуюся ситуацию, а тогда действовали автоматически, согласно обстановке и имеющемуся боевому опыту. Счет шел на секунды. Духи, очевидно, поняли, куда мы их повезли и что их ожидает, и, наверное, обговорили план своих дальнейших действий. Получилось так, что с нами, чисто из любопытства, поехали солдаты из минометной батареи. Проявив беспечность, они даже не взяли свое оружие. Водители, у которых было оружие, остались в БТРах. С автоматами оказались лишь я и начальник штаба. Попытка душмана подойти ко мне и разоружить меня не удалась. Начальник штаба, после того как я отошел в сторону, тоже решил справить нужду. Никуда не отходя, он просто отвернулся в сторону, забыв об опасной близости врагов. Автомат у Николая висел на правом плече стволом вниз. И когда он начал делать свое дело, бандит набросился на него сзади, сбил с ног и подмял под себя. Капитан, падая на землю, крепко прижал к себе автомат локтем. Ослабь он на секунду хватку, напавший вырвал бы у него оружие, и тогда всем бы нам была смерть. Боровшиеся поочередно оказывались то внизу, то наверху. События развивались так стремительно, что мы даже растерялись. И вот противник оказался сверху. Он лежал на начальнике штаба, двумя руками вцепившись ему в горло, поднимая и ударяя его голову затылком о землю. В мозгу сработал сигнал, что применять автомат в данной ситуации нельзя, и я инстинктивно выхватил пистолет и не раздумывая разрядил почти всю обойму в спину духа. Потом меня словно током ударило: «Наверное, и Николая вместе с ним пристрелил!»

Бандит, обмякнув, словно куль, свалился с Дейкина. Начальник штаба стал медленно подниматься с земли. Сразу вспомнили о других пленных. А они, отбежав на некоторое расстояние и поняв, что до укрытия им не добежать, повернули в нашу сторону. Только один, взятый нами главарь, бежал к горам, в надежде успеть спастись. Ближайший до нас бандит с камнем в руке был уже метрах в десяти, остальные немного дальше.

Короткая очередь из автомата почти в упор. И бегущий, по инерции пробежав еще несколько шагов, кувыркаясь, распластался на земле. Вскинул оружие Николай. Потом я увидел, как начальник штаба поднял ствол в сторону убегающего главаря.

— Оставь его мне!

Подняв автомат вытянутой вперед правой рукой и даже не целясь, я нажал на спусковой крючок. Убегающий, взмахнув руками, упал. Подойдя к нему, увидел, что он сидит в какой-то ямке, упершись локтями в землю.

Командир взвода минометной батареи, подгоняемый праздным любопытством, поехал с нами, тоже не взяв автомата, и сейчас чертыхался и ругал себя, что оказался в таком глупом положении. Только вчера мы сдали на склады 7,62-мм автоматы и получили 5,45-мм, стреляющие пулей со смещенным центром тяжести.

— Ну, что, Александр, проверим новое оружие в ближнем бою? — предложил я ему и дал длинную очередь из автомата по ноге раненого. В долю секунды нога дернулась, будто по ней прошел мощный электрический заряд. Перебитые кости, разорвав кожу, выперлись наружу. А на белых, забрызганных кровью шароварах я увидел вырванное пулей синюшного цвета мужское яичко. Представив себя на месте духа, я понимал, как это должно было быть больно. Но раненый молчал, наверное, находился в болевом шоке и уже не в состоянии был говорить, кричать, просить. Я снова выпустил очередь. Пули, пройдя сквозь металлический браслет часов, оторвали кисть руки. Со звякающим звуком часы упали на землю. Сменив магазин с патронами, дал очередь в грудь с переносом в голову. Издав дикий утробный звук, душман дернулся и замолчал. Пули разворотили его череп.

Казалось, что кровавое месиво его головы еще дышало. Тонкой струйкой пульсировала на землю кровь. Отодвинул в сторону носком сапога остатки головы, отлепил от голенища сапога рыхлые, словно студень, мозги. Кровавая картина не ужасала. Такое мы уже видели, и не раз. Спокойствие придавало осознание того, что секунды отделяли нас от гибели и расправы озверевшими душманами, что мы вышли победителями и остались живы. Не окажись со мною пистолета и промедли я секунду-другую, результат был бы совсем противоположным.

Только взводный стоял белее мела, потом отбежал в сторону и начал громко блевать.

— Ну, как тебя развезло, — подколол его начальник штаба. — Не видел, что ли, ничего подобного? Конечно, стрелять во врага на расстоянии из минометов — это одно, а вот так — это совсем другое. Ты ходи с нами чаше в цепи, и не то еще увидишь. — Потом достал из-за пазухи бушлата трофейный будильник, послушал его.

— Тикает, смотри-ка. Ты знаешь, когда меня дух уронил и я упал, первой мыслью в голове было: «Лишь бы будильник не сломался!» Оставлю себе его на память.

Мы подошли к лежавшим на земле трупам бандитов. Начали проверять содержимое карманов убитых, доставали документы, какие-то бумаги. Собрали все в кучу, чтобы по прибытии в часть передать особистам. После обыска каждого делали ему один-два контрольных выстрела в сердце или голову.

Впервые в жизни очень захотелось закурить. Неумело втянул в себя едкий и вонючий дым папиросы, потом отбросил ее в сторону. Когда-то в далеком детстве, когда нам с братом было примерно по пять или шесть лет, мы с ним впервые закурили. Кто из нас предложил и как это началось, я уже не помнил, но мы курили и хранили папиросы в деревянном туалете, который стоял в огороде. Накурившись, прятали курево за перекладину, чтобы не увидели родители, и гордые и довольные возвращались в дом. Вычислили нас быстро. Помню, как мать заставила положить наши руки на стол ладонями вниз и, взяв тяжелый ремень, била по рукам так, что кровь появилась на разрывах кожи.

— Я вам покурю! На всю жизнь охотку отобью! Еще раз замечу, отрублю руки, чтобы нечем было папиросы брать! — приговаривала она и продолжала бить.

Тот жестокий урок на всю жизнь отбил у меня тягу к куреву. Слышал много оправданий, что некоторые начали курить от дискомфорта, каких-то трудностей, жизненных неурядиц и невзгод. Но, даже испытав сильное потрясение в том коротком бою и первоначально взяв в рот сигарету, я остался верен памяти материнского «воспитательного процесса» и все равно не стал курить — ни тогда и никогда больше.

Сели на БТРы и отправились в часть. По приезде в бригаду начальник штаба отправил прапорщика к летчикам за водкой, дав ему большую сумму трофейных денег. Вечером в палатке при тусклом свете керосиновой лампы мы снимали нервный стресс от пережитого.

— Я пью сегодня за свое второе рождение и за тебя, замполит, век этого не забуду! Спасибо тебе, Григорьевич! — Все дружно сдвинули свои кружки и выпили.

Ночью, ложась в постель, я снова достал из тумбочки выложенный после рейда пистолет, протер его тряпкой, зарядил обойму патронами. Наверное, именно тогда я впервые подумал, видимо, есть все-таки Бог на свете! Это он подсказал мне, что нужно взять пистолет, тем самым опять подарил мне жизнь. Не воспользуйся я им, душманы бы жестоко с нами расправились. Не верилось, что все так благополучно закончилось!

31 марта 1981 года батальон получил боевую задачу: в 11 часов дня выйти на Кандагар. По пути взять подразделение «бобров»-афганцев, войти в город и в районе центрального базара обеспечить выполнение поставленной перед ними задачи, потом вернуться на базу.

К Кандагару подошли в точно назначенное время, но «бобры» к выходу еще не были готовы. Встали на окраине города в ожидании «братьев по оружию». Любопытные бачата и старики окружили колонну, что-то говорили на своем языке. Мальчишки радостно матерились по-русски, не понимая смысла слов, но демонстрируя, очевидно, свое уважение к нам и выражая благодарность за подарки. Солдаты жалели детей и угощали их чем могли. У кого-то в руках появился фотоаппарат. Стали фотографироваться на фоне городского пейзажа. Старый дуканщик, мило улыбаясь, похлопывал советских солдат, подсевших к нему, и повторял: «Дуст! Дуст!», что в переводе на наш язык означало «Друг».

Наконец подошли афганцы, и мы начали движение в направлении заданного района. Много раз ходили по улицам старинного города, и каждый раз они удивляли нас своей неповторимостью. Какой-то непривычный и особенный запах глины, жареной рыбы, мяса, дыма и даже самого воздуха. Узкие улочки, на которых не разъедутся две конные повозки, арыки по обеим сторонам проезжей части, множество торговых лавок с изобилием разнообразных товаров. И всюду любопытные взгляды детей и стариков. Смотрят, о чем-то между собой говорят. Разноцветные такси, ослики, мотороллеры, рикши. Гул, шум.

Комбат осторожно вел колонну по проезжей части. С правилами уличного движения здесь были явно не знакомы: люди переходили улицу, где, кому и когда было удобно, не обращая внимания на идущую технику. Солдаты сидели на БТРах, зорко наблюдая за крышами и окнами домов, готовые немедленно вступить в бой. Прошли улицу, вышли к основному ориентиру — деревянному столбу, у которого должен встать последний БТР батальона. Комбат остановил колонну, закурил.

— Да нас здесь уже ждут!

Мы это уже тоже поняли. Словно невидимая линия делила улицу на два участка, отделяя нас и толпу людей тем столбом. Тот отрезок улицы, на который мы должны были сейчас въехать, был абсолютно пуст. Улица, всегда такая оживленная, словно вымерла. Лавки, ворота дворов закрыты, и ни одного человека. Было ясно, что наш враг был уже осведомлен о нашей задаче, приготовился к бою и, избегая ненужного кровопролития своих сограждан, предупредил их, чтобы они не заходили на тот участок улицы.

Комбат докурил сигарету, отбросил ее в сторону и дал по рации команду на движение. Вокруг БТРов стояли дети и взрослые, многие из них приветливо махали нам руками, словно провожая в последний путь и прощаясь раз и навсегда. Мы глядели на них, понимая, что они знают о предстоящих событиях и радуются тому, что ожидает нас. Возможно, кто-то из них и жалел нас, и не хотел, чтобы такое произошло, но никто не осмелился ничего сказать нам об этом. БТРы медленно стали втягиваться на безлюдный участок улицы, набирая нужную дистанцию между собой и становясь там, где кому было заранее определено. Мучительно тянулись минуты ожидания. Многолюдная улица, где совсем недавно мы стояли, тоже стала быстро пустеть. Мы понимали, что народ покидает место боя, что нам готовится очередное коварство, ловушка, но, когда и откуда грянет первый выстрел, не знали. Комбат собрал офицеров, еще раз уточнил с ними задачу, просто поговорил, потом спросил сидящего рядом с ним на броне советника — майора Парфенова.

— Александр, что говорят твои «бобры»?

Советник подозвал к себе афганского офицера и стал с ним разговаривать. Потом сказал комбату, что незадолго до нашего прихода душманы приказали жителям расходиться, как только мы появимся на базаре, брать оружие и мстить неверным. Кто ослушается, тот будет наказан. И еще, что мы уже находимся под прицелами и наблюдением.

— Надо уходить, комбат! — сказал советник майору Пархомюку. — Мои говорят, что они уже свою задачу выполнили, и им пора возвращаться в казармы.

— Ну, раз вы свою задачу уже выполнили, то я тогда — тоже. Вам это не нужно, а я за твоих сволочей своих ребят под пули ставить не буду.

Комбат с усмешкой поглядел на афганских командиров подразделений. Было ясно, что афганцы струсили и воевать не будут. Майор Пархомюк доложил командиру бригады об обстановке, потом дал команду на движение колонны.

Не успели первые «коробочки» пройти перекресток улиц, как оглушительно ухнул выстрел ручного противотанкового гранатомета. Я быстро вылез из БТРа. Обдавая жаром смерти, с режущим свистом прошел над головой и врезался в стеклянные витрины выстрел душманского гранатомета, потом еще и еще. По рации раздался крик. Сержант с идущего перед моим БТРа, в котором был комбат с советником, сообщил, что они оба тяжело ранены и находятся в бессознательном состоянии. Спрашивал, что ему делать дальше.

— Уходи в госпиталь! Прорывайся самостоятельно! Охраны не будет! — приказал я ему.

Водитель БТРа сорвал машину с места и, круша стеклянные витрины, какие-то лавочки, через ограждение арыка рванул в ближайший проулок.

Прямо по ходу, метрах в двухстах от нас, улица была перекрыта какими-то предметами, словно баррикада, и оттуда велся огонь. Видны были стреляющие по нам душманы. Огонь велся также с крыш домов, из-за выступов стен, заборов. Автоматные очереди, словно горох, щелкали по броне. Мы закрыли лобовые стекла БТРов. Несмотря на внезапность и активность бандитов, я дал команду личному составу через боковые люки покинуть технику и сосредоточиться на правой стороне улицы, наименее опасной, а БТРам задним ходом вернуться за поворот. Когда все подразделения сосредоточились там, где я приказал, дал команду для следования в пешем порядке.

В отличие от нас, афганское подразделение встало по левой стороне, на открытом и обстреливаемом духами участке улочки. Афганцы снова демонстративно стреляли вверх.

— Что вы делаете, чурки? — кричали им солдаты. — По душманам надо стрелять! Туда! — и жестами показывали им, в каком направлении следует вести огонь.

Но «бобры» улыбались и по-прежнему стреляли вверх. Несмотря на то что афганцы находились на открытом месте, ни одна душманская пуля не полетела в их сторону. Что-то кричал по рации афганский командир, возможно, докладывал душманам обстановку. То, что они были заодно с ними, ни у кого не вызывало даже и тени сомнений. Израсходовав весь боезапас, афганцы исчезли с наших глаз.

— Вот, сволочи, что делают! — возмущался командир взвода, недавно прибывший из Союза.

Да, молодому лейтенанту многое там казалось странным и непонятным. И прежде всего то, что Афганистан для нас, советских, стал в большей степени болью, кровавой раной и смыслом нашей службы, жизни, чем для самих афганцев. Что, ежедневно рискуя собственными жизнями, солдаты и офицеры с убеждением и верой шли в бой во имя «светлого будущего» бедняков этой страны, в то время как многие из них, в том числе и военнослужащие армии, не проявляли особой активности в этой борьбе. Создавалось впечатление, что они с какой-то неохотой и только повинуясь нашей силе выполняли задачи и участвовали в боевых операциях. Они вели открытую, вызывающую игру, и чаще всего не в нашу пользу.

Сориентировавшись в сложившейся обстановке, я понял, что долго задерживаться здесь нам нельзя, надо быстрее выходить из города, а то враг подтянет еще силы, и тогда нам станет очень жарко, и прольется много крови.

— Ну, что, командир, в голове взвода, в пешем порядке вперед! — поставил я задачу лейтенанту, который еще совсем недавно ругал афганцев и взвод которого в боевом построении оказался впереди.

Его испуганные глаза говорили мне, что он пока еще не был готов идти впереди, прикрывая своих подчиненных и подставляя свою грудь под пули. Чертыхнувшись, с группой управления батальона я побежал вперед, дав команду подразделениям и водителям БТРов на движение. Стреляли без команд и предупреждений. Стоило появиться человеку в поле нашего зрения, как раздавались очереди, и он тут же падал. Стреляли не целясь, времени на это, как всегда, не было. В бою иногда секунды решали: жить тебе или умереть. Пулеметы вели огонь по крышам домов, заборам, всему, что могло послужить укрытием для душманов. Сыпались стекла в домах, потянуло дымом и гарью. Канонада боя глушила и закладывала уши.

Знали, что выстрел гранатомета, очередь автомата могут раздаться отовсюду, даже из кажущегося безлюдным дома. В Афганистане и руины стреляли. Это мы уже испытали на себе. Поэтому сплошной огонь по всему сейчас был нашим спасением от гибели.

Боковым зрением увидел мелькнувшую справа тень. Вскинул автомат.

— Дуст! Дуст! Друг! — лепетал испуганный афганец, прижимаясь к стене.

Хороший афганец — это мертвый афганец! Друзей здесь нет, тем более в бою!

Короткая очередь прямо в испуганные глаза, и снова бег. Где-то выстрелил гранатомет. Молились, чтобы душманы не подбили БТР — иначе он перекроет дорогу и получится западня, из которой мы не сможем вырваться без больших потерь. Воевать мы научились не только в горах, но и в городе. В этом были свои особенности, и первая — это то, что враг рядом и стреляет в упор и, чтобы обнаружить и уничтожить его, зачастую нужны не минуты, а секунды. Малое пространство, ограниченное домами улиц, также не давало нам возможности для маневра и делало нас наиболее уязвимыми перед нашим противником. Конечно, очень жаль было разрушенных домов, красивых витрин лавок, магазинов, но очень хотелось жить. И наши жизни стоили гораздо больше того уничтоженного, разбомбленного и развороченного, загубленного, расстрелянного и сожженного нами в той стране.

Вот и долгожданная окраина, где утром мы фотографировались с дуканшиками. На открытой площадке возле знакомых торговых лавок на треногах стояли большие фотоаппараты, рядом с которыми суетились какие-то люди.

— Утром их, кажется, здесь не было. Что-то здесь не так.

Фотографы, не обращая внимания на стрельбу, продолжали вести фотосъемку.

— На кого же они работают и что фотографируют, если вокруг, кроме нас, никого нет? Наверное, все заранее и специально подстроено, чтобы обеспечить фотографирование нашего поражения. Нет, не бывать этому!

Автоматные очереди, хруст сломанной аппаратуры под ногами.

— Все, теперь можно передохнуть!

Командир роты позвал меня к лавке, где мы утром фотографировались.

— Отсюда тоже стреляли. Пришлось бросить гранату.

В лавке на полу лежали три трупа мужчин с оружием.

Среди них и наш знакомый — хозяин лавки, который еще утром называл нас друзьями.

Разбили керосиновую лампу. Бросили зажженную спичку. Огонь заплясал по тюкам ткани, полкам. Когда сели на БТРы, дукан с хозяином и его друзьями уже полыхал вовсю. Война есть война, и кто в ней не за нас, значит, наш враг, а его уничтожают не церемонясь, без сожаления и промедления.

Гибель человека — это всегда трагедия. Советника-майора Парфенова я знал немного. Он приходил в батальон к комбату. Они часто сидели в палатке, вели разговоры о жизни, вспоминали родную Украину.

В ту последнюю встречу Парфенов поделился своей радостью: через несколько дней он летит в Союз, увозит с собой беременную жену к родителям. Скоро в семье будет третий ребенок. До замены советнику оставалось совсем немного. А это означало — все, конец войне, переживаниям, страхам и всему остальному негативному, что пришлось пережить в этой стране!

Тот мартовский боевой выход в Кандагар, бой на его улицах стал для Парфенова последним. Душманская автоматная очередь прошила комбата и советника. Парфенов получил два пулевых ранения в живот и через несколько часов скончался в госпитале. Как мы узнали потом: жена Парфенова, узнав о гибели мужа, сошла с ума. Такая вот дикая трагедия войны!

Вернувшись в бригаду и доложив командиру о результатах выхода, мы поехали в госпиталь навестить раненого комбата. Александр Николаевич встретил нас грустной, вымученной улыбкой, бледный и какой-то осунувшийся. Операцию ему уже сделали, и он сидел на больничной койке, прижимая кровавую повязку на ране. Пуля, войдя спереди и пройдя в нескольких миллиметрах от сердца, пробила левую лопатку и вышла наружу.

— Вот, не сберег я свою «дубленку», а так хотелось вернуться домой здоровым и не заштопанным. Не получилось! Все, отвоевался я, да, наверное, и отслужился. Хирург сказал, что все последствия ранения еще впереди: перебит какой-то жизненно важный нерв. Не повезло мне. С одной стороны — радостно, что я живой, не то что Саша Парфенов, а с другой? Ну, остался жив, теперь уволят меня со службы, а что дальше? Кому я нужен такой, на что будет жить моя семья, у меня же трое малых детей?

Рядом с его койкой поставили два табурета, выставили на них водку, консервы, хлеб, кружки. Помянули умершего советника. Порадовались, что исход боя для комбата оказался более удачным, чем для его друга.

«Сидели ведь рядом, обоих ранило с одного автомата, только вот Парфенова уже нет, а комбат живой, ну и слава богу!» — рассуждали мы.

И только выпив изрядную дозу водки, майор Пархомюк осознал, что сегодня он побывал на краю своей могилы.

— Все-таки хорошо, что остался жив, — радовался он. — Ну а что шкуру продырявили, что ж — поживу и в такой. Завтра меня отправляют в Ташкентский госпиталь. Пролежу, наверное, долго. Вы уж здесь воюйте, чтобы все нормально было. Себя берегите, ребят зря под пули не посылайте. Не надо героизма. Вам всем нужно выжить и вернуться домой. А результаты боя? Если они нужны афганцам, пусть сами и воюют. Берегите себя! Как жаль мне Саню Парфенова, его семью, да и вообще всех. Зачем мы сюда пришли, во имя чего ввязались в эту мясорубку? Пусть будут прокляты те, кто заварил эту кровавую кашу! Их дети здесь не воюют, а чужих им не жалко. Только как жить после всего увиденного здесь?

Забулькала водка в кружках. Все молча выпили.

Через несколько месяцев лечения комбат вернулся в бригаду. Вернулся, чтобы сдать должность, собрать необходимые документы и навсегда покинуть Афганистан. Он хотел попасть на личный прием к командующему Туркестанским военным округом, в надежде как-то изменить свою дальнейшую судьбу. Александру Николаевичу была установлена инвалидность, и в соответствии с законом он должен быть уволен из Вооруженных Сил. В Ташкенте он узнал, что выслуга лет для начисления ему пенсии у него неполная и поэтому она будет маленькой. Для исправления положения ему нужно было еще прослужить в армии несколько лет. Поэтому он ехал к командующему с очень важной проблемой, надеясь и веря, что он решит его судьбу в соответствии с заслугами перед Родиной, во благо которой он и стал таким. Левая рука его усохла. Он спокойно гасил об нее горящую сигарету, жег ее зажигалкой: кожа пузырилась, но боль не ощущалась. Движения руки стали ограничены. Даже кружку воды он не мог держать без помощи правой руки. А по какой-то классификации каких-то там давних годов ранение комбата относилось к категории легких, и это тоже было не в его пользу.

— Да, не сберег я себя, — вновь и вновь сокрушался он. — Знал бы, что так все повернется, наверное, поступил по-другому. Кому я теперь такой нужен? Если уволят из армии, куда мне идти? Я всю свою жизнь служил и умею только стрелять, водить технику, обучать этому солдат. Свою гражданскую специальность уже давно забыл. Что делать? Как жить?

— Вы просите у командующего, чтобы он оставил вас еще в армии. Пускай направят куда-нибудь в военное училище преподавателем или на какую-нибудь штабную должность. Должны же побеспокоиться о вашей дальнейшей судьбе, — успокаивали мы его.

— Эх, ребята, нагляделся я в госпитале на нашего брата. Каких только ребят туда не привозят: без рук, без ног, без глаз, даже страшно смотреть. И уже по тому, как к ним относятся там, ясно, что их дальнейшая судьба больше никого не волнует. Главное, успешно сделать операцию, дать отлежаться раненому положенное время и «До свидания»! Какой-то чудовищный мясной конвейер. У меня хоть правая рука цела, а у других и этого нет. И потом, куда я со своим средним военным образованием?

Да, вошедшие в Афганистан в числе самых первых, мы еще не понимали всей трагедии будущей жизни инвалидов, калек, потому что как-то не задумывались об этом. Воюя, как приказала нам страна, мы считали тогда, что, «в случае чего», она не бросит нас в беде и также окружит заботой и вниманием, как уважаемых ветеранов Великой Отечественной войны. Комбат стал первой ласточкой среди нас, офицеров, кто вплотную столкнулся с этой проблемой и кто реально понял, что после честного и добросовестного выполнения интернационального долга, став инвалидом, ему, как оказалось, никто ничего не должен, про него забыли, и он никому стал не нужен. Он очень много об этом говорил, сильно переживал, сокрушался и все не мог никак поверить, что такая маленькая пуля в одночасье так круто изменила его судьбу. Дома его ждали трое детей, жена без квартиры. Свою жилплощадь он так и не получил.

Переговорив друг с другом, мы — офицеры управления батальона и командиры рот — решили хоть чем-то заполнить пустой комбатовский чемодан. Собрали кто что мог. А что могло быть у воюющего офицера? Прощаясь, пили за нашего доброго и уважаемого майора Пархомюка Александра Николаевича, за тех, кто уже вступил на тернистую дорожку непонимания, равнодушия, невзгод и разочарований, кого еще ожидает впереди горькая и беспросветная жизнь.

В тот вечер мы еще не знали, как сложится дальнейшая судьба комбата, переживали за него и в то же время радовались, что он, хоть и раненый, покалеченный, но все-таки улетает домой, к своей семье. А что ожидает нас всех, оставшихся еще воевать, одному Всевышнему известно. Очень сожалели, что такой человек, как Александр Николаевич, боевой комбат, трудяга, на чьих плечах в армии всегда лежал основной груз обучения и воспитания подчиненных, сегодня стоял на перепутье жизненной дороги. Что в силу сложившихся и не зависящих от него обстоятельств вынужден ходить по кабинетам и униженно просить не выгонять его из армии, причем не за пьянку или по другим компрометирующим причинам, а по боевому ранению. Ему хотя бы временно, но нужно было еще остаться служить в армии, в той, которой он отдал свои лучшие годы жизни, молодость, здоровье и в которой он теперь оказался лишним. И ничего нельзя было уже изменить или чем-то помочь ему!

«Может, и нас ожидает завтра такая же участь? — рассуждали мы. — Армии, стране мы нужны были только здоровыми. Больные мы никому не нужны!»

Провожая комбата, вспоминали его и нашу совместную службу. Я вспомнил, как в июле 1980 года вели трудные бои. Невыносимая, изнуряющая жара, усталость и огромное желание хоть немного отдохнуть. Ночью прибыли с докладом к комбригу на командный пункт. Он разговаривал по рации, а мы с комбатом ждали, пока он освободится. Вдруг майор Пархомюк повалился на бок и чуть не упал.

— Замполит, он что, пьяный? — грозно спросил меня командир.

Я знал, что это не так. Просто несколько суток он уже не спал. Не спали многие, но мы были моложе комбата, переносили трудности немного легче. К тому же, сидя в БТРе, можно было 10–15 минут отдохнуть, забывшись в полудреме. У комбата же и такой возможности не было.

— Товарищ полковник, комбат не пьян, хотя у него, — я поглядел на циферблат часов, — уже сегодня день рождения. Учитывая, что он с 1945 года, ему исполнилось тридцать пять! С чем я вас, Александр Николаевич, и поздравляю!

— А какое число сегодня? — удивленно спросил меня комбат.

— 10 июля, — ответил я на его вопрос, пожав ему руку.

— Комбат, поздравляю! — сказал комбриг и дал команду принести что-нибудь по этому поводу.

Сославшись на служебные дела, я покинул палатку, оставив двух командиров наедине. Начало светать, и комбат снова ставил задачи командирам подразделений, принимал доклады, корректировал ситуацию. Одним словом, управлял боевым батальоном. Таким он был всегда: беспокойным, дотошным, получившим от солдат в свои 35 лет почетное имя «Батя».

Помнится, как-то пришли мы из трудного рейда, а в бригаду впервые приехали артисты из Союза. Я написал им записку, чтобы они исполнили песню для комбата.

Ты — командир удалой,

Мы все пойдем за тобой,

Если завтра труба позовет…

Так пел известный в нашей стране артист. Как-то особенно воспринималась такая песня в той обстановке, и, посматривая на комбата, я видел, как он украдкой вытирал набежавшую слезу. Все громко и дружно хлопали, когда исполнивший песню по заявке попросил подняться человека, для которого он пел. Эти аплодисменты были знаком величайшего уважения солдат, офицеров к моему первому командиру батальона Александру Николаевичу Пархомюку.

Проводив майора Пархомюка, к исполнению обязанностей комбата приступил назначенный на эту должность Геннадий Бондарев, кавалер орденов Красного Знамени и Красной Звезды. До этого он был командиром роты десантно-штурмового батальона бригады. Бондарев был известным в части офицером, поэтому его заслуженно перевели сразу с командира роты на должность комбата. В день его назначения батальону была поставлена задача: выйти в «зеленку», встретить и сопроводить по ней колонну с грузом, после чего обработать огнем места, откуда будет вестись огонь. Зеленая зона — это километры дорог, к которым вплотную подступают заросли виноградника, из которых душманы ведут смертельный огонь.

«Зеленка» — это всегда опасно. Сколько через нее ни ходили, постоянные обстрелы. Находясь в ней, противник мог подойти к дороге, по которой шли наши подразделения, на расстояние броска ручной гранаты. Но даже при всем при этом заметить его все равно было невозможно. Заросли виноградника лучше любой крепости. Дело в том, что виноградная лоза высаживалась на вершине, гребне искусственной стены — метра полтора-два высотой. Такие стенки делались параллельно друг другу на удалении до одного-полутора метров. Созревая, лоза опускалась вниз, постоянно находясь под солнечным воздействием и не переплетаясь друг с другом. Поперечный разрез виноградного поля представлял собою гребенку, где в роли зубцов и выступали эти сложенные из глины стенки для лозы. Таким образом, брошенная нами граната, разорвавшаяся в нескольких метрах от душмана, не причиняла ему никакого вреда, потому что он был надежно прикрыт этими стенами. В них было множество проходов, соединяющихся между собою, поэтому, находясь в «зеленке», духи умело выбирали огневые позиции, а в случае обнаружения быстро меняли свое место нахождения. В этих проклятых садах они были как рыба в воде, и выкурить их оттуда было просто невозможно.

Учитывая, что комбат людей батальона еще не знал, он предложил мне пока исполнять его обязанности на этом выходе, а сам по ходу дела корректировал мои действия, если считал, что можно поступить иначе. Встретили колонну и стали сопровождать ее из «зеленки». Но уже при выходе из нее духи снова открыли по нас огонь. Экипажи машин разворачивали стволы пулеметов влево-вправо, поливая заросли горячим свинцом. Запомнилась обезумевшая от страха лошадь. Она мчалась по краю дороги параллельно с БТРом — красивой масти, с седлом и без седока. Для нас и эта лошадь была врагом, ведь она — средство передвижения своего хозяина-душмана. Пулеметная очередь, и лошадь, кувыркаясь через голову, полетела с насыпи дороги в обрыв. Грохнул гранатомет. По рации передали, что подбит БТР, есть раненые. Вывели колонну в безопасное место и снова вернулись в «зеленку». В нашей колонне была четырехствольная зенитная установка ЗСУ-23–4. Поставили ее на склон горы, наехав на большой булыжник задними катками гусениц, — чтобы можно было опустить стволы ниже и вести огонь по стоящему невдалеке кишлаку. Дали залп, другой. Попадание точное. Вскоре из кишлака показалась машина. Она двигалась в нашем направлении. Залп! Машина вспыхнула как спичка. Появилась вторая. В ее кузове видны были люди. Снова залп. И снова — огненный факел посреди дороги и мечущие фигуры горящих заживо людей.

Через некоторое время нас с комбатом попросили подъехать к перекрестку дорог. Группа офицеров и солдат стояла возле грузового автомобиля американского производства, груженного соломой и ящиками с виноградом. В машине находились двое мужчин и два пацана, лет семи-восьми.

— Что случилось?

— Да вот, посмотрите, — и командир взвода показал на небольшой узел из цветастого платка. Развязали. В нем лежали пачки денег, перетянутые банковской лентой. Это были иранские риалы, достоинством в 5 и 10 тысяч — каждая купюра.

— В узле около 30 миллионов, — сообщил командир роты.

— Чьи это деньги? Кто их хозяин? Куда они предназначались? Может, на закупку оружия и боеприпасов? — спросил комбат у задержанных.

Переводчик перевел им вопрос комбата. Однако они ничего не отвечали и, по-видимому, особо говорить с нами не желали.

— Говорят, что их впервые видят, — сказал командир роты комбату.

— Где деньги были?

— В сумке, под сиденьем водителя.

— Детей отпустите. Пусть идут отсюда.

— Кто хозяин машины?

Показали на мужчину.

— Твоя машина?

Тот отрицательно покачал головой. Повторили вопрос второму афганцу, тот тоже не признался.

— Так, с ними все ясно. Сейчас подумаем, что делать дальше. Деньги забери, — приказал комбат офицеру. — Приедем в бригаду, принесешь их мне в штабную палатку.

Отошли посоветоваться.

— Я считаю, что их нужно обоих расстрелять, — предложил Бондарев. — Они знают, чьи и куда должны пойти эти деньги. Не хотят говорить, и не надо. На том свете пожалеют. «При попытке к бегству» их и прикончим. Пусть не бегают от нас. Одного пока оставим, а второго, что сидит за рулем, отпустим. Ну а ты там посмотри по обстоятельствам и реши эту проблему, — сказал он мне.

Отпущенный афганец, не веря еще в свое освобождение, часто кланяясь, побежал в сторону, куда мы ему указали. Не добежал.

— Ну а ты давай, быстрее гони отсюда, пока не передумали, — передал переводчик водителю. — Поезжай, в ту сторону, — и он рукой показал на кишлак, перед которым горели автомобили, и черный дым столбом поднимался вверх.

В это время мы с сержантом пошли в том же направлении. Пройдя несколько десятков метров, я услышал, как сзади заурчал двигатель машины. Обернулся. Автомобиль тихо и осторожно, словно крадучись, ехал сзади нас, не обгоняя, хотя сидевшего за рулем водителя предупредили, чтобы он ехал быстрее. Наверное, он понимал, что неспроста двое русских идут впереди него по дороге и в том же направлении, хотя советских там нет. Афганец, конечно же, догадывался, что его ожидает, ни в какое освобождение не верил, видимо, просто отодвигал минуты своей смерти, пытаясь что-нибудь придумать.

— Товарищ старший лейтенант, он уже совсем близко! Что делать будем? — спросил меня сержант.

— Иди, не переживай! Отойдем еще немного, а там посмотрим.

Не выдержав, сержант обернулся и дал очередь по машине. Автомобиль остановился. Лобовое стекло разлетелось. Водитель сидел в кабине, навалившись на рулевое колесо. Потом выключил зажигание. Мы посмотрели друг другу в глаза, и уже я нажал на спусковой крючок автомата. Дернувшись, шофер завалился на бок. Подошли. Открыли дверцу.

— Готов. — Я на всякий случай дал очередь в упор.

— Машину сжечь! — приказал подошедший комбат. С машины быстро сняли аккумулятор, бросили горящую спичку в кузов. Пламя заплясало по сухой соломе, загорелись деревянные ящики, а затем и резина. С зенитной установки сообщили, что из кишлака снова появилась машина.

— Кишлак обработайте так, чтобы из него больше никто не выезжал, — приказал комбат.

Через некоторое время к нам подъехал командир роты и привез девочку лет двенадцати. Она испуганно показывала в сторону уходящей вдаль дороги и что-то быстро говорила.

— Салим, переведи, что она говорит и что ей нужно.

Наш батальонный переводчик долго разговаривал с девочкой, потом рассказал:

— Ей 12 лет. С 8 лет она уже замужем. Муж у нее бандит и очень жестокий человек. Они живут в дальнем кишлаке. Сейчас там находится отряд душманов. У них в доме живут несколько человек. Муж заставляет ее за всеми ухаживать, но она не желает это делать. Она слышала про советских, про город Ташкент. Она не хочет возвращаться в кишлак. У нее убили родителей. Она хочет в Ташкент.

Мы слушали перевод Салима и ужасались. Столько натерпеться в такие юные годы! Комбат сообщил в бригаду о девушке, и, получив разрешение, мы взяли ее с собой.

Подходил к концу второй год службы в Афганистане. Совсем недавно в нашу бригаду на работу прибыла первая группа девушек. К ним и определили нашу «пленницу». Прожила она с ними несколько дней. Была весела, красива и общительна. По секрету наш переводчик, уже потом, когда ее не стало, рассказал нам, что ходил к девушке в гости и даже несколько раз был с ней в одной постели, и она очень радовалась их близости.

Командование части связалось с афганцами, те с представителями ДОМА (Демократическая организация молодежи Афганистана), и те решили направить девочку в Кабул, а оттуда в Ташкент на учебу. В назначенное время представители части привезли девочку на кандагарский аэродром. Там осуществлял посадку военно-транспортный самолет афганских ВВС. Он летел в Кабул. За девочкой подошел афганский представитель. Говорят, она шла на посадку неохотно, то и дело останавливалась, махала провожавшим ее русским, шла, снова останавливалась и долго не решалась подняться по трапу в самолет. Когда борт приземлился в Кабуле, девочки в его салоне уже не было — во время полета ее сбросили на землю.

Сделали это за то, что она нарушила Коран, сблизилась с неверными. Душманы убивали всех, кто верил и даже сочувствовал нам. Убивали даже таких, как эта двенадцатилетняя женщина-подросток. Они никого не жалели и не щадили, и мы платили им тем же.

Когда вернулись с операции, командир взвода принес в палатку трофейные деньги. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что узел с деньгами стал намного меньше, чем был на трассе, в нем лежали и распакованные пачки, хотя такого тоже не было. Деньги считать не стали.

— Пойду, схожу в десантный батальон, ребятам немного дам на мелкие расходы, — сказал комбат.

И взял несколько пачек.

Подошли офицеры батальона. С разрешения комбата все присутствующие в палатке тоже взяли немного, из тех, что были россыпью.

— Все, а это унесем в штаб бригады и сдадим.

Когда мы принесли в штаб оставшиеся трофейные деньги, в глазах у многих вспыхнул алчный огонек. Мы сдали их и ушли.

— Зря мы отдали, — сказал комбат. — Нужно было все раздать в батальоне. Люди воюют, рискуют жизнями, так хоть деньгами бы их отблагодарили за такую нелегкую службу. Некоторые здесь уже по году-полтора прослужили и не имеют даже возможности себе что-то приобрести. А в штабе тыловые крысы прикарманят их себе — сумма-то солидная. Думаю, что из-за этих денег еще такой скандал будет, мало не покажется! Бросили мы им яблоко раздора, а зря, не нужно было этого делать.

Он ушел в десантный батальон, а я вернулся в палатку, достал нераспечатанную пачку.

Скоро уезжать, а я за два года так ничего и не смог купить: ни себе, ни жене, ни ребенку, ни родным. Теперь-то уж точно приобрету: магнитофон, джинсы, жене дубленку, дочери подарков. Наверное, еще останется. Можно в Кабул слетать, там выбор большой. Неужели повезло?

Я держал пачку и радовался: «Подумать только, я настоящий миллионер».

И хотя покупательная способность риалов была меньше афганей, а те, в свою очередь, дешевле советского рубля, все равно миллион грел душу и вселял некоторую радостную надежду на светлое будущее. Рейд оказался очень удачным. Такой богатый трофей был впервые за всю нашу службу здесь.

Правда, другие подразделения уже брали нечто подобное, но сумма наших денег была намного больше их. Радуясь удаче, я почему-то постоянно думал о словах комбата и вскоре чувство радости сменилось ощущением тревоги.

— Действительно, зря мы отдали их в штаб. Грязи от них будет еще немало. И те, кто рисковали в бою и по совести имеют на них право, все равно останутся в дураках, а штабные шакалы себя в обиде не оставят.

Через несколько дней один, обиженный на командование бригады, штабной работник поделился с комбатом информацией, что сданные нами деньги в основном разошлись по сейфам и карманам офицеров управления бригады. В Кабул отправлена лишь маленькая их часть. Для их доставки был выделен спецрейс и усиленная охрана. Думаю, что и отправленные в Кабул дальше армейского штаба тоже не ушли. Ведь все мы — люди.

Через некоторое время один, недавно прибывший по замене в батальон, командир роты пьяным был задержан в аэропорту в дукане. Капитан что-то потребовал от дуканщика, а когда тот ответил ему отказом, дал прямо в магазине предупредительную очередь из автомата. На несчастье ротного, начальник политотдела подполковник Плиев заехал в тот же магазин. Ротный пытался убежать от него, но из его маскировочного комбинезона на землю упала распечатанная пачка тех трофейных денег. Вскоре я был у начальника политотдела и выслушивал все, что он думает о вновь прибывших бестолковых офицерах и о нас, тоже таких же, бессовестных и нечистых на руку, командирах и политработниках.

— Все деньги на стол! — приказал он. — Перетрясти весь батальон, вывернуть наизнанку все загашники, но к утру все деньги должны лежать у меня на столе! Не сделаете, как я приказал, — пеняйте на себя. Твой комбат в батальоне человек новый, к тому же только назначенный на должность. С него, как говорится, и взятки гладки. А ты — самый старший по времени службы здесь, поэтому я не буду требовать и спрашивать с Бондарева, я спрошу с тебя, и очень строго! Задачу понял? Действуй! Если ничего не найдешь, я тебя с должности сниму. Батальон перерыть! К утру все сдать!

Его заместитель, подполковник Лукьяненко, когда мы вышли из политотдела, сказал более мягко и понимающе:

— Не принесут вам эти деньги радости. Сдайте их от греха подальше. А то еще такой же ухарь-ротный или взводный попадется снова с ними, и влетит тебе до замены по первое число. Получишь партийное взыскание, и не видать тогда тебе ни академии, ни перспективы. Ты хоть предупреди вновь прибывших офицеров: пусть знают чувство меры и сильно-то не борзеют, а то они, наверное, думают, что здесь такие деньги сыпятся с неба очень часто, разубеди их в этом. Повезло вам с комбатом впервые за два года, ну и радуйтесь, только тихо и без шума. Поговори с офицерами, и по возможности хоть часть денег, но сдайте, изобразите перед Плиевым свою работу, ведь он этот случай так не оставит, сам понимаешь, а поэтому не рискуй! Уж ты-то его хорошо знаешь!

Придя в штабную палатку батальона, я рассказал комбату о своем разговоре в политотделе и решении начальника политотдела привлечь ротного к партийной ответственности.

— Не переживай. Деньги отдавать не надо, тем более искать их в батальоне. Раздали деньги офицерам — и правильно сделали. На совещании я предупрежу офицеров, чтобы вели себя нормально, поскромнее, ну а ротный, если он оказался дураком и не умеет пить, да еще и попался, пускай отвечает за себя сам, мы с ним не выпивали.

Вечером на служебном совещании я предложил добровольно сдать деньги, кто сколько может.

Комбат предупредил, что тот, кого поймают с деньгами, будет строго наказан.

— Пускай всем вам наглядным уроком послужит горький пример вновь прибывшего командира четвертой роты, — обратился он ко всем присутствующим. — Он еще даже и не представляет себе, кто такой начальник политотдела, но очень скоро узнает. Только начпо скоро уедет по замене, а ротный будет всю свою оставшуюся службу отмываться от формулировки партийного взыскания, которое он получит на партийной комиссии. Таких фактов в нашей бригаде, когда коммунисты получали партийные взыскания и сильно раскаивались потом, но было поздно, — предостаточно. Так что имейте это в виду! Взятые в бою трофейные деньги того не стоят. Служебную карьеру, жизнь из-за них испортить здесь очень даже легко, как два пальца обмочить. Подумайте над этим хорошо. Вы люди взрослые и все понимаете. Это вам не Союз. Здесь все гораздо сложнее, и в то же время — проще, поэтому я больше никого на эту тему не предупреждаю, кто не поймет и не сделает выводов, тот болван!

Вечером несколько офицеров и прапорщиков принесли некоторую часть денег, и я, выложив и свои, унес их в политотдел. Сумма была приличной. Опять же по секрету нам сказали потом, что сданные вторично трофейные деньги ни в какой Кабул не попали.

— Я же говорил тебе, а ты не верил, — сказал мне комбат. — Это шакалье, вместе с твоим начальником политического отдела, свое взяло. А ты переживал.

Долго еще на служебных совещаниях подполковник Плиев вспоминал нам эти деньги и клеймил всех позором, хотя мы-то хорошо знали, кто и сколько взял в бригаде, в том числе и сам начальник. В Афганистане, как и в Союзе, у некоторых руководителей была двойная мораль. И те, кто больше всего нас призывал к честности, порядочности, говорил о личном примере, зачастую сами и не отвечали этим требованиям. Кто есть кто в нашей бригаде, мы давно уже очень хорошо поняли. Офицеры и прапорщики согласно Уставу обязаны были выполнять беспрекословно, точно и в срок все приказы начальников. И любые попытки защитить свою правоту, честь и достоинство уже поэтому заранее были обречены на стопроцентный провал. Система подавления, унижения, репрессий и наказаний работала в армии четко и без сбоев — в этом у нас был огромный исторический и государственный опыт.

Иногда меня спрашивают: трудно ли убивать? За годы войны в Афганистане я убедился, что человек очень беззащитное и слабое существо, и лишить его жизни очень просто, особенно если это совершается под лозунгом какой-либо идеи и заведомо остается безнаказанным. Наши враги: душманы, моджахеды, басмачи, партизаны, повстанцы, как бы их ни называли, но они тоже были людьми, как и мы, и тоже хотели жить. Но мы лишали их этого права, не задумываясь, законно ли это, и вообще, нужно это Апрельской революции, нашей стратегической цели или нет! Соответственно, они так же поступали в отношении нас. Нас с ними связывало и роднило лишь одно общее обстоятельство — закон войны. И они, и мы действовали по нему, исходя из единого и главного правила: если ты не хочешь быть мертвым, то сам убей своего противника, и сделай это как можно быстрее — промедление может тебе обойтись очень дорого! Мы так и поступали по негласному закону войны, который никто не писал, не издавал и не читал.

Убить человека очень легко. Но как много отдал бы я сейчас, чтобы спокойно спать, чтобы избавиться от страшных снов, которые по-прежнему приходят ко мне по ночам, хотя прошло после войны уже так много лет. Эти сны оттуда — из Афганистана. Мы, сами того не желая, стали все там серийными убийцами, хотя официально и высокопарно это считалось выполнением интернационального долга, зашитой местного населения от бандитов. Кто виноват, кто на самом деле бандиты, а кто мирные люди в той стране, еще и сегодня не могут разобраться. Зачем мы вошли тогда в пыльных сапогах в их тихую мечеть? Мы должны были защищать мирное население от бандитов, а с нашим приходом кровавая бойня только усилилась. Если нам надо было защищать южные рубежи своей страны, то почему и сейчас переходят через границу на нашу территорию вооруженные банды, и афганский наркотик, несущий смерть сотням, тысячам наших российских граждан и ослабляющий нашу страну, идет оттуда полноводной и нескончаемой рекой? Возможно, что та война уже тогда планировалась умными головами за рубежом, как репетиция для будущих внутренних войн, развала и распада самой мощной мировой державы — Союза Советских Социалистических Республик? И все это началось оттуда — из Афганистана.

Мы воевали, забыв давно про чувство сострадания. На войне к противнику жалости нет. Только убивать, и чем больше, тем лучше! Выпуская очередь из автомата или пулемета, радовались, когда враг падал. Пуля со смещенным центром тяжести входила в тело, вращаясь, разрывала живую человеческую плоть. От такого ранения, как правило, уже не выживали.

9 октября 1980 года мы выходили из района боевой операции, неся на носилках раненого, рядового Сережу Аракеляна. Пуля вошла ему в плечо, а вышла через почку с противоположной стороны тела. Сколько ни колол ему санинструктор обезболивающих уколов, он все равно стонал от боли, а когда обессилел и замолчал, кричали его глаза. Мы так и не успели донести его до вертолета. А ранен он был душманами из нашего советского автомата…

Однажды блокировали кишлак, в который вошли афганские подразделения. Ждали, как будут разворачиваться события дальше. Светило яркое солнце. Все изнывали от жары. Я достал из кармана сухарь, начал грызть его. Заметили, как из кишлака выбежала группа людей. Увидев наши БТРы, они повернули в сторону, к зарослям виноградника.

«Как прекрасен этот мир, посмотри!» — неслась из радиоприемника популярная в те времена песня.

Не переставая жевать, присел за ручной пулемет, установленный на башне БТРа, и дат короткую очередь по убегающим.

— Двое готовы! — прокомментировал командир роты результат моей стрельбы.

Снова короткая очередь.

— В голову! Только чалма отлетела.

Снова короткая очередь, и противник, кувыркнувшись, распластался на земле. И тогда все дружно открыли огонь из своих автоматов. Целей было предостаточно. Стреляли не спеша, зная, что противник обречен и никуда не денется. Духи метались из стороны в сторону, поняв, что попали в западню. Бежать вперед, на нас, было для них явной и стопроцентной погибелью. Вернуться назад, в кишлак? — тоже небезопасно, но все-таки какой-то шанс есть. В кишлаке афганцы, а с ними можно договориться — как-никак, свои. И люди повернули назад. Мы не успели даже дожевать свои сухари, не закончилась песня в транзисторе, а на поляне уже все полегли от наших выстрелов. Сколько их было — даже и не знаю, возможно, человек 15–20? Кто их тогда считал?

Я знал офицеров, которые вели счет убитым, причем не с дальнего расстояния, а в упор. Иногда ножом. Дико? Но все это было действительно так, и мы казались себе вполне обыкновенными людьми. Просто война, на которую мы попали, превратила нас из нормальных людей в таких, какими мы стали. Не сразу, но со временем мы уже спокойно выполняли свою кровавую работу, как врач оперирует больного, как маляр красит стену, как тысячи других специалистов исполняли свои служебные обязанности.

Это были наши рядовые, военные будни. Такими нас сделал Афганистан!

12 апреля 1981 года взяли в плен четверых душманов, лет 15–16, совсем пацанов. Задержали их с оружием — они в горах прикрывали отход банды. Стреляли, пока не закончились патроны. Бой был трудным. Тогда в батальоне от их пуль погиб солдат, несколько человек были ранены. Вечерело. Утром решили передать пленных в органы афганской разведки, а на ночь связали им руки и посадили на землю, по одному с каждой стороны БТРа. Я видел ненависть в глазах своих подчиненных и огромное желание устроить расправу с пленными. Не позволил. Ночью вышел из штабной машины. Солдаты из батальона стояли возле пленных, о чем-то разговаривали. Кто-то из них обратил мое внимание на то, что на них новые ботинки с высоким берцем. Такие даже в нашей армии были тогда большой редкостью. Спросил через переводчика: «Откуда у них такие?» Ответили, что вручил командир отряда — за хорошую службу.

— По советским стреляли?

— Да.

Не стерпел. Носком сапога сильно ударил в лицо ответившему. Бил, ничуть не жалея, вымещая ненависть за убитых и раненых в том бою, за то, что они хорошо воевали против нас и, наверное, убили не одного советского солдата. Потом остановился. Мои подчиненные стояли рядом, как псы, готовые по команде разорвать всех четверых на мелкие кусочки, но я сдержал их от самосуда. Наступило время связи. Сообщил командиру о задержанных и получил от него задачу: узнать, из какого кишлака их банда, блокировать его, а дальше — действовать по обстановке. Снова вышел к пленным. Задавал вопросы всем поочередно. Их лица были уже черными от побоев. Они скулили, как собаки, но молчали. Достал у одного из жилетки самодельный нож с зазубринкой на лезвии.

— Наших пленных этим ножом пытал?

Тот утвердительно кивнул головой.

— Хочешь попробовать, как это больно? Или говорить будешь? Не будешь? Ну, и черт с тобой!

Я знал тогда, что, по Корану, кровь, пущенная мусульманину неверным, — это унизительно, непростительно и позорно, и они очень боялись этого. И, перебрав все методы убеждения в разговоре с пленными, я взял в руки тот маленький трофейный ножичик и стал резать. Когда из надрезанного уха потекла кровь, он не выдержал. Переводчик не успевал записывать в блокнот его показания. Ко мне подошел лейтенант Бакалов, мой тезка.

— Разрешите, я со вторым поговорю!

— Давай!

Пальцами левой руки он вынул из ширинки шароваров юного бандита его половой член.

— Ну-ка, колись по-хорошему, а то больно будет! — Потом сделал несколько уколов острым лезвием ножа в его обнаженную головку. Пленный мычал от боли, мотал головой, но все равно молчал. Офицер потянул на себя член и не спеша стал резать его ножом у самого основания. С каждым движением лезвие ножа все глубже уходило в плоть.

— Не нужен ты будешь таким ни Аллаху, ни своей ханум. Или говори, или я сейчас тебя оставлю без него.

Когда кровь обильно полилась на штаны, афганец громко заплакал и стал быстро отвечать на вопросы.

Сейчас смотришь фильмы про Афганистан: каких только суперменов в них не показывают. Скажу честно, я таких крутых там не видел. Мы даже утреннюю зарядку не делали из-за жары, отсутствия воды для обтирания, четкого распорядка дня, по другим причинам. Но я ежедневно видел ребят, способных, не задумываясь, нажать на спусковой крючок автомата и убить человека, афганца, за то, что он — наш враг, за то, что он может опередить и так же убить любого из нас, просто за то, что так надо. Видел солдат, карабкающихся на последнем издыхании в горы, идущих на выручку своих друзей, однополчан, чтобы спасти их и уничтожить противника, не думающих о собственной гибели. Это были простые парни, не супермены, но они знали себе цену, свое место в общем строю воюющих и то дело, ради которого мы все оказались там. Они ежедневно рисковали собой и мечтали о мирной и счастливой жизни, верили в свою значимость в решении общей задачи по разгрому бандформирований мятежников.

Я тоже убивал и тоже вел счет убитых и расстрелянных мною врагов. Но того, первого, я помню очень хорошо, будто это было только вчера.

Мы вели бой за взятие горного кишлака. Единственная дорога к нему обстреливалась душманами. На БТРах пройти было нельзя, а поэтому шли группами в пешем порядке. Солдаты, шедшие со мною, заметили одинокий дом, из которого раздавались выстрелы «бура» — английской винтовки. Осторожно подошли к дувалу, забросали двор гранатами, после чего проникли вовнутрь. Во дворе и в доме никого не было. После тщательного поиска обнаружили в коровнике, в соломе, старика. С ним была винтовка без патронов, но с еще теплым от стрельбы стволом. Пленника подвели ко мне. Седая, с зеленоватым оттенком, борода, худой, спокойный взгляд. О чем он думал тогда? Возможно, жалел, что так быстро закончились патроны. Возиться с ним у нас не было времени. Взять в плен — много хлопот и ненужных проблем. Да и зачем брать, если афганцы его потом все равно отпустят?

— Расстрелять! — приказал я заместителю командира взвода связи.

Сержант Повсюков был боевой и опытный, и по моим расчетам должен был выполнить команду быстро и без лишних вопросов. Но я вдруг увидел, как он побледнел.

— Как расстрелять? Этого старика?

— Благодари бога, что у него закончились патроны, иначе он нам всем бы уже продырявил головы. Так что стреляй и ни о чем не думай.

— Нет, — сержант отрицательно замотал головой. — Нет. Я не хочу, не смогу, да и не знаю, как это сделать.

— Как, спрашиваешь? Смотри.

Указательный палец моей руки лег на спусковой крючок автомата. Я пристально посмотрел на своего противника. Он был по-прежнему спокоен и явно понимал, что секунды его жизни сочтены. Мне казалось, что внутренне я всегда был готов к такому случаю, но сейчас почему-то почувствовал, что уверенность покидает меня. За какие-то доли секунды до выстрела неведомая сила повернула мою голову в сторону, а глаза стали искать другой предмет. Длинная очередь автомата, как рассказали мне потом очевидцы, отбросила и словно припечатала старика к стене. Через силу я взглянул на убитого. Белая длиннополая рубаха старика была в кровавых дырах и подтеках.

— А ты боялся, — сказал я сержанту, а точнее, самому себе, и мы вышли со двора.

Оглянулся. Афганец лежал у дверей своего дома, который защищал от нас, иноверцев. Возможно, что он был простым крестьянином и впервые увидел нас сквозь прорезь прицела винтовки, которую взял по приказу душманов, возможно, что и по собственному убеждению. А раз в его руках было оружие, то мы и расправились с ним, как с врагом, невзирая на его преклонный, старческий возраст.

У нас была традиция: после рейда заходить в госпиталь, прощаться с убитыми, навещать раненых. Каждое такое посещение — это очень тяжелые и горькие минуты. Крики, слезы, стоны, боль и ужас в глазах…

Все, кто видели это, знали — это военный госпиталь действующей армии, это — оборотная сторона войны.

Не могу забыть одного солдата-десантника, которому в бою повредило половой член, и он заходился в истерике, прося всех помочь ему умереть и проклиная врачей за то, что они спасали ему жизнь, практически вытащив с того света.

— Кому я нужен такой? — метался он, привязанный за руки и ноги к кровати, пока не пройдет очередной приступ.

Во время службы в Тоцком Оренбургской области я узнал, что в соседнем селе солдат с аналогичным ранением, промаявшись после Афганистана несколько лет, бросился под поезд. Может быть, это он кричал в том кандагарском госпитале, или в шиндадском, кабульском? Сколько их, изувеченных и духовно надломленных, не нашли себя в этой жизни, спились, бросились под поезда, сунули свои головы в петли? Сколько пополнили и продолжают пополнять ряды криминальных структур?

Войска из Афганистана выведены, но война не закончилась. Не закончилась для воевавших, для их семей, родных и близких им людей. Знаю многих офицеров, которые, отвоевав в Афганистане и не найдя себя в мирной жизни после него, вновь пошли добровольцами в Афганистан, Нагорный Карабах, другие горячие точки нашей страны. Туда, где все ясно: там — враг, здесь — свой. Не понял? Получи пулю в лоб! Туда, где звуки стрельбы стали привычными и родными, будоража и волнуя кровь и душу, словно военный марш хорошо слаженного духового оркестра. И ничего больше не надо: только воевать, искать в бою утешение, душевный покой и экстрим. Это очень страшно! Но это так, это оттуда, из необъявленной войны, от интернационального долга, на выполнение которого нас безропотно направил свой же, советский, народ.

При одном из посещений госпиталя мы видели танкиста. Тело и лицо его полностью обгорели. Он был словно высечен из черного камня. Врачи удивлялись: солдат давно должен был умереть, а он жил, вопреки всему. Его даже не стали отправлять в госпиталь, посчитав ненужным и бесполезным делом. И теперь он медленно умирал, а медперсонал ожидал, когда же это случится! Было видно, как под толстым слоем обожженной кожи пульсировало сердце. Нам очень хотелось, чтобы он выжил. Но сейчас, пусть простит меня бог, мне кажется, и хорошо, что он умер. Я не представляю, что бы он делал, узнав, что он и все мы зря выполняли приказ Родины, воюя там. И вообще, зря рисковали своими жизнями, молодостью, здоровьем и душевным покоем. Что мы были там оккупантами, завоевателями и убийцами, и никто не виноват в том, что он стал инвалидом! А раз никто, то, значит, он сам во всем и виновен!

В одном из боев получил пулевое ранение рядовой Кузнецов (однофамилец командира роты Ю. Кузнецова). Пуля разорвала ему внутренности живота. На вертолете его вывезли из района боевых действий и доставили в госпиталь. После рейда мы с комбатом и офицерами батальона пришли навестить его в госпитале. Солдату сделали операцию, он отходил от наркоза и уже осмысливал происходящее. Высокий, мускулистый, он лежал на спине, заложив руки за голову. Увидев нас, некоторое время молчал, шевеля бескровными губами, потом, морщась от боли, прошептал:

— Товарищ майор, сделайте мне запись в военном билете, что я действительно воевал и был ранен в бою, а то ведь дома никто мне не поверит. Товарищ майор, сделайте, пожалуйста, запись, я очень вас прошу! Завтра меня отправят в Ташкент, и я сюда уже не вернусь. Врач сказал мне, что до самого дембеля еще буду лечиться.

Через несколько минут взгляд его стал каким-то блуждающим, он стал дергаться в болевых судорогах. Подошли медики, привязали ремнями руки и ноги раненого к кровати, и она заходила ходуном. Сделали укол.

— Жаль парнишку, — сказал врач комбату. — Но он уже не жилец на этом свете. Хорошо бы хоть до Ташкента его довезти.

Слушая врача, я почувствовал, как перед глазами все поплыло, а в груди словно что-то оборвалось. Очнулся в кресле. Рядом стояла медсестра уже с пустым шприцем, другая подносила к носу ватку с нашатырным спиртом. Немного посидел, когда полегчало, снова подошел к солдату. Смотрел на него и думал о том, что «вот еще одного сына не дождутся с этой войны». И снова все закружилось перед глазами.

Вечером готовили представления к наградам на убитых, раненых и отличившихся в бою. Требовалось описать боевой подвиг представляемого так, чтобы ни у одного кадрового чинуши из штаба бригады, армии, округа и Москвы не появились сомнения в заслуженности награды. Но описать подвиг трудно, практически невозможно. Скоротечный бой — это огонь, стрельба, маневр, сосредоточение всего внимания на цели. Каждый в нем выполняет свою задачу, видит своего противника, уничтожает его и не обращает внимания на сослуживцев. Солдаты не кричали в Афганистане: «За Родину! За Партию! За Брежнева!» Они просто воевали. Шли в рейд, на боевую операцию, ясно и осмысленно понимая, что могут погибнуть в любую минуту и даже секунду. Но шли, готовые к риску, опасности и самопожертвованию. Это и было их главной заслугой и величайшим подвигом.

Но бюрократическая машина требовала подвига, яркого и впечатляющего. А в реальности его чаще и не было, а была трудная повседневная служба.

Готовя наградной на рядового Кузнецова, комбат еще раз уточнил у врачей состояние его здоровья. Оно было крайне критическим.

— Самое большее, на что способен его организм, — это выдержать до загрузки в самолет. В небе его растрясет, и все: до ташкентского госпиталя он не дотянет, однозначно и стопроцентно! — заверили его в госпитале.

Комбат сходил в штаб, посоветовался с кадровым работником и принял решение ходатайствовать о представлении Кузнецова к ордену Красного Знамени (посмертно). Утром солдата отправили в Ташкент. Он был уже без сознания. Наградной лист ушел по инстанциям.

Прошло несколько лет. Как-то, будучи в Москве, я отыскал в записной книжке адрес тети солдата (сам он был, кажется, из Горького). Позвонил, представился ей и сказал, что когда-то служил в Афганистане с ее племянником. Поинтересовался, как самочувствие его матери и получили ли в семье награду погибшего героя. Ее ответ меня обескуражил: я очень удивился, узнав, что рядовой Кузнецов остался жив, чудом выкарабкавшись с того света. За эти годы ему сделали с десяток сложнейших операций, и в настоящее время он снова находится в госпитале, где его готовят к очередному, возможно, что последнему испытанию. Тетя выразила обиду, что, несмотря на его боевые заслуги, ему не присвоили даже воинского звания «сержант».

— Он ходил устраиваться на работу в милицию. А там сказали, что если бы был сержантом, то взяли бы, а рядовые им не нужны. Какие вы черствые! Парнишка столько пережил, а вы поскупились на звание. От вас бы не убыло, а ему все бы польза была, все легче было бы жить. Сейчас же, куда ни ткнется, его нигде не берут.

По голосу я определил, что женщина уже пожилой человек. Ее обида была вызвана любовью и состраданием к племяннику, но она не понимала, что дело было вовсе не в воинском звании. Просто люди не хотели брать на работу больного парня. Отказать в открытую, сказав ему всю правду, они не могли, а потому и лукавили, придумывая разные причины. А главная была в том, что он, потерявший на войне свое здоровье, оказался уже тогда никому не нужен: ни Родине, ни партии, ни правительству, ни военкомату, никому, кроме близких и родных…

7 октября 1980 года в День Конституции нашей страны я с ротой батальона и танковым взводом вышел на очередную боевую задачу. В то время душманы стали проводить диверсии и вывели из строя линию электропередачи, оставив без электричества промышленные предприятия Кандагара. Мы должны были вместе с афганским ремонтно-восстановительным подразделением идти вдоль опор электропередачи, обеспечивая ему безопасные условия по устранению повреждений на линии, а также и на самой гидроэлектростанции. Через некоторое время обнаружили первую неисправность — обрыв проводов. Пока афганцы устраняли поломку, мы их охраняли. Следуя дальше, увидели заваленную опору. Снова остановились. Потом шли по узкой дороге. Справа — горы, слева — вплотную подступающие заросли виноградника и длинный дувал. Вдруг раздались автоматные выстрелы, и по броне защелкали пули. Это духи, засевшие в винограднике, открыли по колонне огонь. Дал команду: проскочить опасный участок на максимальной скорости, не ввязываясь в бой. Однако через несколько десятков метров первый БТР, идущий в колонне, подорвался на мине и перевернулся, перекрыв всем остальным дорогу. К дымящемуся БТРу побежал заместитель командира взвода, но не добежал — разрывная пуля попала сержанту прямо в коленку. Он упал, пытаясь доползти до техники, укрыться за ее корпусом. Еще секунда-другая, и бандиты поймают раненого в прицел, и тогда все! Взревев мотором, вперед двинулся танк командира взвода, лейтенанта Виталия Мангердова, прикрывая своим корпусом сержанта и подбитый экипаж от душманских выстрелов. Пока танкисты вели огонь из пушки и пулеметов, Виталий оказывал помощь раненым. К поврежденному БТРу подошел еще один. Стали устранять последствия подрыва. Я по связи вышел на бригаду, доложил об обстреле и раненых, попросил вертолет для их эвакуации. Вскоре над нами появились два советских «МиГа» с афганскими опознавательными знаками. Они прошли вдоль дороги, прямо над нашей колонной, сделали разворот и пошли в обратном направлении. Но что это? Длинные трассирующие очереди пулеметов потянулись от самолетов в сторону нашего подразделения.

— В укрытие! — дал я команду личному составу.

Солдаты бросились под БТРы, танки, за валуны. Самолеты сделали разворот и снова пошли на нас. И снова пулеметные очереди и режущий уши звук авиационных двигателей. Пулеметы были тоже страшны, но от них мы укрылись.

«А вдруг у самолетов есть бомбы?» — наверное, каждый из нас со страхом подумал об одном и том же.

В очередной новый заход казалось — все, сбросят их, и всем нам конец! Было страшно видеть, как рядом вспарывают землю пулеметные очереди, а самолеты, завершив обстрел, вновь и вновь заходят на очередной круг.

— Что же они делают, гады? — испуганно кричали солдаты, прятавшиеся за колесами БТРов. — Они, наверное, неправильно сориентировались, и нас за душманов приняли? Надо им знак подать!

Один солдат выскочил на дорогу и стал размахивать руками в надежде, что сверху разберутся в ошибке, прекратят стрельбу и перенесут огонь на других. Но вновь вспыхнули светлячки разрывов, и солдата будто смыло. По радиостанции я связался с управлением бригады, они — с афганцами. Шли долгие и страшные минуты. В последний раз пролетев над нами, самолеты сделали разворот над виноградником, где засели духи, покачали крыльями самолетов, будто приветствуя их, и улетели. Вряд ли это была ошибка…

Танковый взвод начал обстреливать виноградник из пушек. Через некоторое время из «зеленки» вышла большая группа людей и стала уходить в горы. Виталий сам сел за прицел пушки. Один, второй выстрелы. Снаряды попали точно в убегающую толпу.

— Так их! Молодцы! — радостно приветствовали мы танкистов.

Наконец прилетели вертолеты и забрали раненых. А мы продолжили свой путь. С Виталием Мангердовым я был знаком уже давно, но только в той операции узнал, что он тоже из Хакасии, из поселка Фыркал Ширинского района.

На ГЭС нас пригласили к командиру подразделения, которое охраняло электростанцию. Сидели на улице под открытым небом. Гудела вода, вращая турбины, ярко горели электролампочки, освещая террасу, на которой находились мы.

Свою задачу мы выполнили и завтра возвращались в бригаду. Афганский полковник, пригласивший нас в гости, ловко нарезал дыни, арбузы. Говорили о жизни, о планах на будущее. Очередь дошла до Виталия, и он стал рассказывать о Хакасии.

Из беседы с афганскими офицерами узнали многое, что ранее нам было неизвестно. Например, что в афганской армии положение офицера определяется только его воинским званием, без учета занимаемой должности. Если у нас каждый офицер для служебной карьеры и перспективы роста стремился к выдвижению на подразделение или службу с большим объемом, чем предыдущие, то в афганской армии полковники заведовали продовольственными, вещевыми и другими складами, что в нашей армии соответствовало должности прапорщика, уходя таким образом от работы с личным составом, командованием подразделениями, службами.

— Поэтому у них такой бардак в Вооруженных Силах, молодые и неопытные офицеры командуют боевыми подразделениями, а полковники сидят на складах, и их не волнует ничего, кроме своего благополучия. Они при любом режиме выживут, — рассуждали офицеры, возвратившись на ночлег в свои БТРы.

Дорога в бригаду была не менее трудной и опасной, чем на ГЭС: встречи и перестрелки с душманами, подрывы на минах, но мы шли уже без афганцев, поэтому нам было легче.

Через некоторое время после этого выхода я узнал, что Виталий Мангердов в бою получил тяжелое ранение и был эвакуирован в Ташкентский военный госпиталь. Вскоре и я попал туда же. В разговоре с медсестрой отделения узнал, что ее муж, тоже бывший афганец, служил танкистом в Кандагаре.

— А как фамилия мужа? — поинтересовался я.

— Мангердов Виталий, может, слышали? — ответила она мне.

— Светочка, это же мой очень хороший и близкий земляк!

Через несколько часов Виталий пришел в госпиталь. Грустной получилась та наша встреча. Не таким я помнил боевого командира-танкиста. Сейчас передо мной стоял он, но что-то надломленное, отрешенное чувствовалось в нем. Он рассказал, что по ранению попал в госпиталь, там познакомился со Светой, поженились. По ранению его уволили из Вооруженных Сил. Остался в Ташкенте. И начались хождения по мукам: паспорт не выдают, потому что нет прописки, не прописывают, потому что жилплощадь семьи жены очень мала. На работу не берут, потому что нет паспорта, потому что афганец, потому что инвалид, потому что русский, точнее — немец, а не узбек, потому что… Много таких «потому что» обрушилось тогда на него. И всем было абсолютно безразлично, что он бывший офицер, интернационалист, герой. В те времена в наших южных республиках в почете были уже совсем другие моральные ценности, о сути которых ни Виталий, ни многие другие, ему подобные, пока даже и не догадывались. Ну а самое главное то, что инвалид, почти полностью потерявший зрение, также оказался никому не нужен, кроме любящей жены. Я знал его другим: разговорчивым, жизнерадостным, храбрым, знающим себе цену. Но сейчас его не узнавал, «укатали сивку крутые горки», а точнее, длинные коридоры различных инстанций, пренебрежительно-барское отношение начальников, руководителей, к которым приводила его нужда в поисках решения того или иного вопроса. Он устал, разочаровался и надломился. После ранения Виталия представляли к ордену Боевого Красного Знамени, по тем временам самого уважаемого ордена для «афганцев», но здесь, в новой жизненной ситуации, боевые ордена были не в почете. Уже тогда в Узбекистане на воинов-интернационалистов посматривали иногда с нескрываемым недоброжелательством: «Зачем вы убиваете наших братьев-мусульман?»

— Ну, надень орден, пойди в горком партии, военкомат, стукни кулаком по столу, потребуй, может, что и получится. Главное, это найди стол, от хозяина которого зависит решение твоего вопроса, — советовал я Виталию.

Он соглашался, обещал, но, прощаясь с ним, я понимал, что он не так воспитан, стучать не будет и никуда не пойдет, а поэтому его и впредь ожидают еще очень много кабинетов, о пороги которых ему придется спотыкаться.

Больше я Виталия не встречал. Его тетя подарила мне свадебную фотографию Виталия и Светы. Я передал ее в краеведческий музей г. Абакана. Мне очень хотелось, чтобы жители Хакасии гордились своим земляком. Часто бывая в музейном зале, посвященном афганской войне, я долго смотрю на Виталия и Свету и радуюсь. Все-таки хорошо, что в трудное время они нашли друг друга, что война не лишила их чистой и светлой любви. Мой земляк, солдат «необъявленной» войны, и его жена достойны светлой и счастливой любви!

За время войны я встречал много людей, с разными должностями и званиями, и горжусь, что судьба сводила меня с ними. Некоторые стали Героями Советского Союза, многие награждены боевыми наградами. Но в наградах ли дело? Доставались они по-разному, и цена у них неодинакова.

Фамилии некоторых забылись, другие остались в памяти на долгие годы.

Служил в четвертой роте сержант Александр Березин. При взятии горного перевала автоматной очередью ему пробило каску. Сержант остался жив, но осколок железа от каски вошел ему в голову. Александра отправили сначала в кандагарский, затем в ташкентский госпиталь. Удалять осколок не стали, потому что не смогли, и он, размером с палец, выступал из черепа, как гребешок. Хотели Александра уволить в запас по ранению, но он попросил дать ему возможность дослужить свой срок. Учитывая состояние его здоровья и перенесенное ранение, его оставили в Ташкенте. Прошло несколько недель. Однажды в штабную палатку зашел ротный и доложил комбату, что Березин вернулся назад и сейчас находится в роте.

— Ну-ка, давай его сюда! — потребовал комбат.

Через несколько минут в палатку вошел улыбающийся сержант и доложил, что прибыл в батальон для дальнейшего прохождения службы.

— Сашок, рассказывай все по порядку! — поздоровавшись с ним за руку, обратился майор Пархомюк к нему. — Как ты вообще, без документов, пересек границу и оказался здесь? Тебе же с твоим ранением давно уже нужно находиться дома?

И Александр рассказал, что, как ни пытался привыкнуть к спокойной службе в Ташкенте, но так и не смог. Собрал свои вещи в солдатский вещмешок, «зайцем» сел в самолет, обойдя пограничный досмотр, и вот теперь он здесь. Правда, военный билет и другие документы остались в Ташкенте.

— Ну, ты молодец, ну, ты дал! — восторгался комбат.

Да и мы все, находившиеся в этот момент в палатке, были удивлены: одни стараются найти пути-лазейки, чтобы убежать отсюда, а сержант вернулся. Мы поочередно щупали большой железный «гребешок» на его голове и не могли понять его.

— Врачи сказали, что, возможно, осколок сам развернется и выйдет без хирургического вмешательства. Вытаскивать его отказались, сказали, что находится рядом с жизненно важным сосудом, который можно при операции повредить.

— Нет, все-таки он молодец! — обсуждали офицеры поступок сержанта. — Хотя впереди еще несколько месяцев службы, и всякое может случиться!

Березин добросовестно дослужил свой срок. Правда, после одного тяжелого боя, за который его представили ко второй награде, он сказал ребятам: «А может, я и зря вернулся сюда? Зачем было рисковать? Это же Афганистан. Быстрее бы домой!»

Саша остался жив. Не помню, откуда он родом: не то с Украины, не то с Молдавии? Как сложилась его судьба, жив ли он, носит ли в себе еще тот осколок? И куда направил свой богатый боевой опыт? Сейчас везде неспокойно. Многие вопросы решаются с позиций силы и с оружием в руках. Не хотелось, чтобы он и другие, прошедшие ту страшную войну, были втянуты в новые. Боевого опыта у нас много, а это очень страшно…

Часть VI

ИМЕНЕМ СОЮЗА…

Когда в часть пришел первый Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждениях орденами и медалями и я узнал, что в нем есть и моя фамилия, был очень рад. На это у меня были свои причины. Первая, вполне человеческая: я, как и любой награжденный офицер, был горд, что и моя боевая работа была отмечена командованием части, правительством страны. А вторая…

Все эти годы в моих ушах звучали другие, тяжелые и страшные слова: «Именем Союза Советских Социалистических Республик, я проклинаю этих негодяев и требую судить их по всей строгости советского закона». Слова были адресованы нам, понуро сидящим на импровизированной скамье подсудимых в актовом зале Абаканского политехнического техникума: мне, Владимиру Дубинскому, Владимиру Липнягову, Александру Клименкову. Говорил их военрук техникума, майор в отставке Аполлон Григорьевич Тотышев. Гневные и, с точки зрения многих и самого говорящего, справедливые слова. Но тогда думалось не об этом.

Через два дня мы должны были защищать дипломные работы, тем самым закончив почти четырехлетнее обучение в техникуме. И вдруг этот показательный товарищеский суд, десятки осуждающих и сочувствующих глаз. На душе тяжесть и недоумение. Как же так? Кто и по какому праву разрешил военруку говорить от имени всей страны? Ведь не только нас сейчас надо судить, но и тех, кто спровоцировал нас на это и сидит сейчас в этом же зале в роли обиженных пай-мальчиков! Это они виноваты в случившемся!

Хотелось кричать, умолять, стоять перед всеми на коленях, лишь бы поверили, разобрались и простили. Но никто не разбирался, не поверил и не простил. Речь военрука была основной, последней и решающей, приговор вынесен: из техникума исключить!

…25 мая 1972 года, когда мы заканчивали написание дипломных работ, у меня родилась дочь Света. Сначала были просто поздравления друзей, одногруппников. Но через несколько дней, закончив написание проектов, начертив чертежи и собрав все необходимые подписи, решили отметить рождение первого в группе ребенка. Кто это предложил, не помню, да и не в этом суть. Скинулись, купили вина, водки, закуски. Накрыли в общежитии столы, отметили это событие и разошлись. Ночью в комнату вошли двое ребят из нашей группы. Лицо одного из них нельзя было узнать: черное от побоев, в крови. Они рассказали, что стояли возле девичьего общежития техникума, разговаривали со знакомыми девушками. К ним подошла группа ребят из нашего же техникума, но курсом младше, попросили закурить. Как и случается в таких случаях, сначала нахамили на словах, затем без причины ударили одного, сбили с ног другого и начали пинать. И хоть ребята-выпускники были не из робкого десятка и физически крепкие, толпа разъяренных, подвыпивших парней их одолела.

— Пойдем разберемся с ними, — еле шевеля побитыми губами, попросил меня Дубинский Владимир. — Их же никто не трогал и не собирался этого делать! Они первыми начали, тем более пьяные, толпой, при девчонках. Я одного парня знаю, он у твоего брата в секции бокса тренируется, его тоже Сергеем зовут. Пойдем, поговорим, разберемся! Как же я на диплом пойду с такой физиономией?

— Парни, вы что, офонарели? Куда идти? Уже ночь на улице, времени третий час. Завтра сходим и разберемся! — пытался я убедить друзей.

В разговор вмешался пришедший в комнату товарищ, более старший по возрасту.

— Да, конечно же, сходите и разберитесь. На завтра не надо ничего откладывать. Вообще, Геннадий, я тебя в последнее время что-то не узнаю. Как женился, сразу от друзей откололся, вообще стал каким-то не таким. Цену себе набиваешь, что ли? Сходите и разберитесь, — подзуживал он меня, умело играя на самолюбии. — Обязательно надо пойти и разобраться!

Входная дверь общежития была уже закрыта. Вылезли через окно второго этажа. Таким же образом проникли в другое общежитие, где жили обидчики. Пошли искать их комнату. Вдруг из туалета в коридор вышел сам организатор драки.

— Вот он! — сказал Дубинский.

— Сергей, подожди! — окликнул я третьекурсника. Подошел к нему, миролюбиво протянул руку для приветствия и тут же получил в челюсть удар кулаком. Ударив меня, он сразу же убежал.

— Я знаю, где он живет, — сказал кто-то из нашей группы.

Поднялись этажом выше, нашли его комнату, толкнув не закрытую дверь, вошли. В ней находилась целая толпа парней, больше нас по численности раза в два. Встретили нас агрессивно.

— Мужики, хватит! — пытаясь перекричать общий шум, сказал Липнягов. — Вы лучше скажите: зачем начали драку, или что, забыли, что мы дипломники, без двух дней выпускники?

В ответ понеслись маты, запугивания. Кто-то встал сзади нас, прикрывая входную дверь. Поняв, что по-доброму не получится, мы сделали последнюю попытку уйти мирно, сказав, что придем завтра, разберемся.

— А что завтра? Давайте сейчас, или что — струхнули?

Кто-то провоцирующе ткнул нашего в плечо, затем в спину, снова обложил матом.

С запоздалым сожалением я понял, что не нужно было нам сюда идти, устраивать пьяные разборки, что спокойно мы отсюда уже не выйдем. Раздались первые удары кулаков, пинков. Несмотря на то что нас было меньше, мы победили. Кровь от разбитых носов обильно окропила стены комнаты и кровати. Кто-то из наших недругов выскочил в коридор и стал звать на помощь. Потом услышали: «Милиция подъехала!» В противоположной стороне длинного коридора показался милицейский наряд. Мы побежали к запасному выходу. Он оказался закрытым. Выбив стекло в двери, ринулись вниз. Зашли в чью-то пустую комнату, как раз над козырьком входной двери общежития, и увидели стоящие на улице, напротив нашего убежища, две милицейские машины. Заперли дверь в комнате и притаились. В это время многие учащиеся разъехались на каникулы и практику. Некоторые комнаты были свободны. Слышали в коридоре шаги милицейского наряда, разговоры наших обидчиков. Нас искали, стучались в двери, но мы молчали. Через некоторое время машины уехали. Страсти улеглись. Общежитие погрузилось в сон. Мы вышли через окно, вернулись в свои комнаты и легли спать…

Утром в комнату ворвалась разъяренная заместитель директора техникума по воспитательной работе Кудряшова Любовь Филипповна. Она была уже в курсе произошедшего и, ругая нас, искала следы компромата. И когда, подняв матрас моей постели, обнаружила под ним мои кожаные перчатки, обильно замазанные кровью, повела нас к директору техникума.

Здесь были уже и «потерпевшие». Выглядели они на удивление кроткими, тихими. От вчерашнего хамства и апломба ничего не осталось. Самые настоящие «образцово-показательные» мальчики. Самое неприятное в этой истории было то, что у одного из наших вчерашних противников оказалась сломана челюсть. Были короткие беседы у директора техникума Н. Ремишевского, заведующего отделением А. Аникина. Стыдно было смотреть в глаза нашей уважаемой всеми классной руководительницы Галины Васильевны Десятовой, слушать такие правильные, но уже бесполезные и очень запоздалые слова. Что частично виноваты, мы понимали и сами, но хотелось справедливости и прощения. Но ничего этого не было, хотя многие студенты осуждали не только нас, но и наших недругов. До самого последнего момента не верилось, что можно лишиться права на защиту заветного диплома, перечеркнуть годы учебы. Хотелось надеяться, что кто-то разберется, все получат по заслугам и истина восторжествует. Но… Самый первый, тяжелый и горький урок несправедливости я получил именно тогда.

После суда и отчисления на некоторые вещи у меня открылись глаза. Те, кто подталкивал нас на драку и фамилии которых мы не назвали как соучастников инцидента, облегченно вздохнули: «пронесло». Некоторых из реальных участников той заварушки мы не назвали и они тоже благополучно защитили дипломы. Ну а наши судьбы уже никого не волновали. Я вернулся домой, увидел жену с маленькой крошкой на руках, услышал радостные поздравления по случаю окончания техникума…

Уж лучше бы смерть, и не видеть этих удивленных и плачущих глаз! Язык, словно деревянный. Отчим, Ефрем Давыдович Бакалов, который очень гордился, что я учился в политехническом, и ждал меня как дипломированного специалиста, узнав о случившемся, сказал: «Сволочь безмозглая!» В чем-то он был прав. Если в голове своих мозгов не хватает и ты, как флюгер, с кого же спрашивать, кого обвинять?

Это наказание изменило всю мою жизнь. Описать все, что я в связи с этим пережил, невозможно. Казалось, жизнь поставила на мне клеймо из никогда не смывающейся краски: «Ты — негодяй, подонок, и ничего из тебя путного уже не получится, и твой удел катиться вниз. Ну а там, как повезет!»

Появилась неуверенность в себе. Какой-то постоянный страх сжимал сердце. Стал избегать конфликтных ситуаций, не обращать внимания на хамство, грубость. Понимал, что мог спокойно расправиться со своим обидчиками, но боялся бить. За четыре года занятий боксом и уличных драк была сломана не одна челюсть, а последняя — будто руки укоротила.

В ноябре 1972 года был призван в ряды Вооруженных Сил. Перед отправкой зашел в техникум, потом в общежитие, где когда-то жил. Уже покидая его, спускались с другом по лестнице, навстречу — толпа, человек 6–7 студентов-заочников. Они поднимались по нашей стороне и уступать нам дорогу не собирались.

— Мужики, у нас же правостороннее движение. Мы идем по своей стороне, какие проблемы? — миролюбиво обратился я к ним.

— Ты, щенок, еще учить нас вздумал?

— Ладно, не будем ругаться, мы обойдем вас сами.

Но мы уже стояли в плотном кольце парней, гораздо старше нас по возрасту, которым нужен был повод для конфликта и острых ощущений. На нас посыпались удары. Хотелось разойтись мирно, но опять не получилось. Сначала мы просто уклонялись от ударов, потом тоже стали бить. К тому времени мы с другом уже давно имели первые разряды по боксу, прошли хорошие уличные «университеты», и эти ублюдки, несмотря на их численное превосходство, не внушали нам никакого опасения — такие сильны только толпой. Не хотелось драки, тем более в стенах общежития родного техникума, из которого меня полгода назад как выгнали за это же самое. Повтора не хотелось, но он случился. Некоторые из наших врагов уже лежали на лестничной площадке, другие еще сопротивлялись.

— Синельников, это снова ты? Тюрьма по тебе плачет! Держите их! — Словно из-под земли, неожиданно появилась комендант общежития Лидия Тарасовна, гроза всех общежитских парней.

— Сволочи! — утирая разбитую губу, со злостью выговорил я, сбив с ног самого последнего и наиболее агрессивного обидчика.

— Держите их! — истерично кричала комендант. Но никого поблизости не было.

Воспользовавшись моментом, мы вырвались из общежития и пошли к военкомату. На душе было очень скверно: «Сейчас опять разнесутся слухи по техникуму, что я организовал драку. Шел в общежитие с благими намерениями и снова вляпался в такую ерунду. Да, нас выгнали, но, видимо, еще остались подонки, которых тоже надо гнать, и чем быстрее, тем лучше. Наш пример никого ничему не научил!»

Служить попал на Тихоокеанский флот, в береговые части. Служили в одной роте с Владимиром Липняговым. Всякое в армии повидали — и хорошее, и плохое. Больше всего унижало разделение по призывам.

Служить я пошел в 20 лет, когда мои ровесники уже возвращались после службы домой. В армии, как и все, я тоже столкнулся с «дедовщиной». Это когда сослуживец, прослуживший на несколько месяцев больше тебя, пытается тобой командовать, не имея на это никаких моральных и юридических прав.

— Сынок, бегом на камбуз, принеси нам что-нибудь похавать, — как-то сказал мне один матрос старшего призыва, когда я стоял дневальным по роте. Его наглая морда, развязный тон, блатной, зэковский жаргон раздражали меня.

— Не могу — охраняю ружейную комнату. Второго дневального нет. Дежурный на докладе у дежурного по части, — сдерживая ярость, как можно спокойнее ответил я.

— Ты оборзел, салага! Приготовься, после отбоя мы тебя немного поучим уму-разуму.

Поздно ночью, когда молодые воины вылизали дочиста все уголки казармы и им было разрешено до утреннего подъема час-другой поспать, ко мне снова подошел тот, кто обещал проучить меня.

— Ну что, задачу повторить или сам помнишь? Бегом на камбуз, принеси что-нибудь поесть будущим дедушкам!

— Тебе до дедушки еще, как медному котелку пахать! — съязвил я. — Прослужил меньше года, а уже в деды. Никуда не пойду! — заявил я, заканчивая этот разговор. «Дедушка» сходил на второй этаж казармы и привел с собой еще двоих матросов. Видимо, разговор обо мне уже состоялся, потому что один из подошедших, словно играя какую-то роль на сцене, небрежно, даже как-то брезгливо, двумя пальцами правой руки взял меня за горло и повторил.

— Бегом на камбуз, ушан, а не то сейчас получишь за милую душу и будешь у меня до самого дембеля вечным пахарем.

Я стоял в шинели с морским штык-ножом на поясном ремне и уже «созрел» для иного разговора. Увидев, что я пытаюсь отстегнуть ремень, мой обидчик даже как-то обрадовался.

— Ну, давай, снимай, да побыстрее, следуй за мной, в умывальник! Оборзела молодежь! Ну, ничего, сейчас мы тебя немного проучим, вмиг шелковым станешь. Это я тебе обещаю.

Скинув шинель и бросив ее тут же, на тумбочку дневального, я пошел за двумя «дедушками», третий сопровождал меня сзади. Зашли в умывальник, они сразу же закрыли плотно дверь и окружили меня. Не отвечая на их идиотские вопросы, я ударил с двух рук, вырубив двоих «учителей» сразу. Повернулся к третьему. Он стоял бледнее белой кафельной плитки.

— Ну, что?

Взял его левой рукой за ремень, потянул на себя, потом резко и сильно ткнул кулаком в его печень. Тот издал неприятный захлебывающийся звук.

— Мразь вонючая. Еще руку на кого-нибудь поднимете, побью, как псов поганых, а тебя — в первую очередь. Им это тоже передай! — И пошел на свое место.

Через некоторое время все трое тихо вышли из умывальника и пошли в кубрик.

— Разбуди меня, пожалуйста, завтра за десять минут до подъема, — отведя глаза в сторону, попросил тот, кто брал меня за горло.

После такого урока они «в шесть секунд» стали нормальными людьми. Мой урок пошел им на пользу: свое поведение они изменили, и не только по отношению ко мне.

— Ты что, боксер? — спросил меня сержант Максудов на следующее утро.

— Да так, занимался немного, — уклончиво ответил я ему.

— Запомни, я хоть боксом и не занимался, но в бараний рог тебя сверну моментом за то, что поднял руку на старший призыв. И ты еще об этом пожалеешь! Вон отсюда!

— Есть!

— Вернись назад! — уже за дверью услышал я голос сержанта.

Вернулся.

— Ты что себе позволяешь, салага, почему не четко сделал поворот на месте, не отошел строевым шагом? Ну-ка, повтори 20 раз, как положено по Уставу.

Повторил.

— Ну, ладно, пока свободен, но я тобой персонально займусь. А сейчас — бегом в столовую, накрывай на столы. Потом разберемся.

Владимир Липнягов остался в расположении дневальным, я побежал в столовую получать продукты и накрывать столы личному составу. Вскоре пришла рота. Прием пищи уже заканчивался, когда я увидел, что сержант Максудов взял оставленные мною для второго дневального хлеб, масло и сахар.

— Товарищ сержант, не берите порцию. Это для дневального, матроса Липнягова, — обратился я к нему.

Он поглядел на меня, как на надоедливую букашку.

Когда сержант взял и уже потянул кусок к своему рту, я задержал его руку.

— Ну, ушан, ты меня достал! — Он отшвырнул от себя кусок хлеба с маслом и схватил меня за грудки.

Зная последствия за оскорбление сержанта, но понимая, что он подонок и негодяй, я не стал его бить, а просто силой положил на лопатки прямо на стол, за которым он сидел со своими земляками. Подержал его некоторое время, чтобы убедился, что я сильнее его, и вдруг почувствовал как кто-то сильный отрывает меня от пола. Цепкая рука держала меня за «шкирку», и я увидел солдата — земляка сержанта Максудова, который служил в стройбате, рядом с нашей частью. Здоровый, волосатый, ну, вылитая горилла. Он небрежно отбросил меня в сторону и что-то по-своему сказал сержанту. Тот, словно петух, набросился на меня, но получил хороший удар в солнечное сплетение. Глаза стройбатовца налились яростью, и он снова потянулся ко мне. Не уверенный, что смогу причинить неприятность этому бугаю, я схватил с соседнего стола литую тяжелую кухонную поварешку на длинной ручке.

— Не подходи, чурка, зашибу!

Солдаты и матросы выбежали из-за столов. Начался гвалт. Назревала массовая драка. В дверях столовой появился дежурный по части, вынимая из кобуры пистолет.

— Садись за стол! — повелительно крикнул мне сержант Андреев и, подав команду на выход, повел роту в казарму. Через несколько минут за мной прибежали.

— Иди, Максудов вызывает!

У входа в казарму стоял сержант Максудов и с ним несколько его земляков. Они повели меня за здание на разборки. Максудов угрожал, что меня посадит за то, что я поднял на него руку. Я молчал, понимая, что это провокация. За нами наблюдали, и если я ударил бы его первым, все подтвердили бы это. Чурки не трогали меня, потому что боялись. Не добившись того, чего хотели, разошлись. Пошел в казарму и я. Вскоре меня вызвал в канцелярию замполит роты, старший лейтенант Сиделев.

— Слышал, что ты кое с кем воюешь. Это хорошо, потому что кулаки иногда в жизни становятся самым надежным и убедительным средством в доказательстве справедливости. К сожалению, мы живем в таком обществе, где без этого аргумента пока еще не обойтись. Если тебе нужна какая помощь, скажи, и мы примем меры. Если справляешься пока сам, действуй в том же духе, только смотри — не перегни палку! Да, в свете твоих последних отношений со старичками мы с ротным решили отправить тебя на соревнования, на первенство авиации Тихоокеанского флота. Поедешь?

— Поеду.

На следующий день я трясся в дежурном автобусе до Шкотова, а оттуда на поезде до Владивостока. Удачно выступив на соревнованиях, был включен в сборную Тихоокеанского флота и продолжил тренировки в СК КТОФ. Прочитав в газете об очередном наборе в военные училища, пошел к старшему тренеру и попросил возвращения в часть для подготовки необходимых документов. Он очень пожалел, что в такой ответственный момент я вынужден был прекратить тренировки и уехать, но препятствовать этому не стал.

Когда вечером, вернувшись в свою часть, я зашел в казарму роты, меня увидел старший матрос Хайдаров. Он долго тряс мою руку, поздравляя с успехами на соревнованиях. И будто не было с его стороны подлости, унижений, высокомерия и хамства, ну настоящий друг.

Вскоре на комитете ВЛКСМ полка с меня было снято комсомольское взыскание — «Строгий выговор с занесением в учетную карточку за хулиганские действия по отношению к товарищам», объявленное мне за драку в техникуме. Я стал собирать документы для поступления в Новосибирское высшее военно-политическое общевойсковое училище. Там я попал в роту, где спорту уделялось достаточное внимание. Боксеры нашей роты, заняв 1-е место на первенстве училища, все годы учебы держали его за собой. В своем весе я был чемпионом училища подряд три года. Потом первый заполярный гарнизон, служба. Однажды случилось, что я один задержал троих гражданских хулиганов. Их долго потом приводили в чувство.

Меня вновь направили на соревнование и включили в сборную Ленинградского военного округа. Вернувшись в часть после соревнований, я, довольный достигнутой победой, сообщил об этом замполиту полка, майору Юрию Шевченко, на что он сказал мне:

— Лейтенант, мне офицеры-спортсмены в полку не нужны. Ты или спортом занимайся, или работой по своей должности. Понял?

Спорт пришлось бросить. К тому времени я уже определился в жизни, любил избранную профессию, видел результат своего труда и перспективу роста, стал мудрее и опытнее. Особо высоких спортивных результатов в своей жизни я не достиг, выполнив только норматив кандидата в мастера спорта, но моих достижений на ринге хватало, чтобы не быть униженным и оскорбленным и с честью выходить из той или иной щекотливой ситуации. Иногда победа в очередной драке достигалась только моральным превосходством над более крепким противником. Конечно, это превосходство достигалось упорным физическим трудом, тренировками, к которым приучил нас Сунгуров Владимир Иосифович, мой наставник и тренер. Глуп я был, когда после исключения из техникума решил стать «добрым и порядочным». Сложных ситуаций в жизни достаточно много, и их не избежать. Доброту каждый понимает по-своему. Многие лучше и доходчивее понимают удар по зубам, чем доброе слово.

После исключения из техникума вместе с обидой на несправедливое наказание у меня появилось желание доказать всем, что я не такой плохой, как думали обо мне, что зря не поверили и не помогли в том далеком 1972 году. И я все время стремился к выполнению поставленной перед собою задачи-максимум. Я понимал, что через несколько лет после исключения из техникума забудутся наши фамилии, если уже не забылись, но прошлое преследовало меня, жгло душу, заставляло искупать вину. Может, потому, что техникум обошелся без меня, он стал для меня особенно дорог. В каждый отпуск из военного училища, затем в период офицерской службы я в первую очередь обязательно приходил в стены своего учебного заведения, ходил по его этажам, заглядывал в аудитории, вдыхал запах юности и очень надеялся, что я когда-нибудь все-таки закончу его. Надеялся, что и преподаватели, которые знали меня раньше как хулигана, простят мне мои прегрешения и не будут судить строго за ошибку моей юности. Я много лет наблюдал за их поведением, отношением к себе. Сначала видел их удивленные и пренебрежительные взгляды, они словно говорили: «И кто тебе позволил стать курсантом военного училища, разве таким может быть вообще место там? Ну ладно, посмотрим, как долго ты там продержишься!» Прошло много лет после моего исключения, и те, кто клеймил меня позором, заговорили со мной уважительно, и я радовался этому, как пацан. Какими трудными оказались годы моего взросления, становления. Я словно отбыл тяжелый срок, хотя и не сидел в тюрьме и не был осужден советским законом. Это я себя осудил сам на такую многолетнюю внутридушевную моральную и физическую борьбу. Это были очень долгие и тяжелые годы искупления вины моей беспечной юности. Именно то наказание отрезвило меня и заставило задуматься о смысле жизни, своем месте в ней и отвело меня от более серьезных проступков, которые я мог еще совершить.

— Зачем тебе техникумовский диплом? Тебе что, специальность нужна? — удивленно спрашивали меня мои знакомые, когда я все-таки решил защитить диплом Абаканского политехнического техникума.

Конечно, имея дипломы об окончании высшего военного училища, военной академии, находясь на пенсии, я не мечтал и уж тем более не собирался быть техником-автомехаником. В жизни я уже выбрал свою единственную и дорогую для меня профессию: защищать Родину, и менять ее на другую не собирался. Но мне всегда мечталось о техникумовском дипломе. И в мае 1995 года я защитил диплом, получил заветные корочки. Я никогда до этого не видел, чтобы диплом об окончании учебного заведения был черным, но мне попался именно такой. Или времена изменились и теперь есть и такие, а может, он почернел от моих темных дел, которые я совершил в своей жизни, будучи его учащимся, не знаю. Но я был рад ему так, как будто бы, мечтая долгие годы о хорошей машине, наконец приобрел ее. С года поступления в техникум до его окончания прошло, вместо четырех, двадцать семь лет. Глядя иногда на свой орден, подполковничьи погоны, вспоминая события своей жизни, я сознаю, что все это я достиг «благодаря» тому приговору: «Именем Союза…». Хорошо это или плохо, я даже и не знаю. Как можно судить сейчас об этом, сравнивать эту жизнь с той, от которой ушел по воле случая, роковому стечению обстоятельств? Кем я мог вообще в жизни стать, если бы не случились те события, даже и представить себе не могу. Иногда думаю, что мог бы добиться гораздо большего, а иногда рад тому, что случилось и уже есть.

— Синельников, за роту головой ответишь! Ты слышишь меня?

Пот ручьем стекал из-под шлемофона. Треск рации и грубые слова командира бригады полковника Шатина. Напряжение нескольких дней боев, переживание за случившееся — все сплелось в какой-то тугой, рвущий нервы комок.

— Ты меня слышишь? Роту вывести в безопасное место! За каждого раненого ответишь лично! Понял? И, не дай бог, кто-нибудь погибнет! Батальон развернуть и направить в горы. Спасать пятую роту!

Через много лет, пройдя различные должностные ступени, я осознал меру высочайшей нравственной ответственности командира бригады в том бою, смог понять его настроение, когда за короткий отрезок времени нужно было спасти роту людей, которые как в воду канули. А тогда, прижавшись к окулярам прицела, я вертел башню БТРа в надежде что-то увидеть в темноте ночи и с остервенением шептал про себя: «Да пошел ты! Сам разберусь, что почем». Но не давал покоя вопрос: «Почему и как потерялась рота? Ведь все было правильно, и вдруг случилось такое!»

Очередной день боевой операции подходил к концу. Прочесывали кишлаки. День близился к закату солнца. В Афганистане становится темно безо всяких переходов. Солнце зашло за горизонт, и сразу темно, хоть глаз выколи. Нужно было уходить на ночлег в долину, но остался последний кишлак. На его окраине мы расстреляли и сожгли около десятка автобусов. Они горели, раскидывая по сторонам и высоко в небо миллионы светящихся искр. Зашел в один из автобусов: разорванные узлы с детской обувью, одеждой, коробки с дорогими магнитофонами.

Солдаты пытались растащить вещи по БТРам, но я не позволил — втянутся в грабеж, потеряют бдительность, душманы и перестреляют всех за этим занятием. Не исключен вариант, что в какой-нибудь коробке лежит взрывное устройство. И еще — дашь раз обогатиться награбленным, потом уже не остановишь. А случится когда-нибудь что-нибудь, скажут, что замполит нам разрешал брать чужое, докажи потом, что это не так. Сам и будешь виноват, что узаконил грабеж. А так хотелось разрешить, да и самому тоже взять хороший магнитофон, увезти его домой или хотя бы в палатку поставить. Нет, от греха подальше, никому — значит, никому.

Запылал и этот автобус. Дал команду на выдвижение. Все командиры рот продублировали приказ. Ведя огонь по противнику, стали вытягивать свои подразделения в направлении движения. Но вновь где-то мелькнули огни фар, огонек ручного фонарика, и снова азарт стрельбы. Трещит пылающая техника, отблески пожаров освещают наши потные и грязные лица с блестящими от возбуждения глазами. Темнота ночи втягивала нас в бой все сильнее и сильнее.

Это было как какое-то наваждение, наркотик. С одной стороны, мы сознавали гибельность промедления отхода, а с другой — бой и огонь привораживали, притягивали нас и никак не хотели отпускать.

— Все на выход! По машинам!

Запрыгнув на ходу в БТР, вышел на связь, доложил командиру о движении. Устало откинулся на спинку сиденья, было очень тяжело. Весь день воевали. Жара, стрельба, где на БТРах, где в пешем порядке прочесали несколько кишлаков. Везде сопротивление, непрекрашающаяся стрельба. В одном селении увидели духов, они забежали во двор одного из домов. Окружили его, забросали гранатами. Вошли — и никого. Потом нашли подземный лаз, через который, очевидно, и ушли душманы. Прикинули, куда этот ход может вести. На расстоянии 50 метров нашли выход. Значит, враги находятся под землей, на этом отрезке местности. Переводчик, наклонившись к отверстию, стал кричать, чтобы они не стреляли, а выходили наружу. Он пообещал, что мы отпустим всех, если нам не будет оказано сопротивление. Под землей было сначала тихо, потом раздался глухой гул. Прошло время, но никто не пожелал выйти из подземелья.

Ротный дал команду, и в отверстие полетела граната. Под землей закашляли, зачихали.

— Выходите по-хорошему! В последний раз предупреждаем! — Никто не вышел. — Бросай еще гранаты!

Когда мы только начали воевать, столкнулись с хитрой тактикой душманов. Уходя от нас или прорываясь через окружение, они защищали себя толпой женщин и детей и, прикрытые живым щитом, уходили в полной уверенности, что мы по ним стрелять не будем. Сначала так оно и было, но потом нам сняли все ограничения, и мы, не задумываясь и не жалея никого, стали открывать огонь на поражение. Сейчас был такой же случай — моджахеды загнали с собой под землю мирных жителей. Когда пыль от взрыва осела, мы увидели разорванные человеческие тела. Здесь же из земли торчали стволы автоматов и приклад «бура».

Солдаты, стоявшие у противоположного края подземного убежища, услышали под землей снова какой-то шум, люди отходили подальше от места взрыва.

Снова в отверстие полетели гранаты. Дикие крики, кровь, пыль, серым слоем оседающая на шевелящиеся, копошащиеся, дергающиеся человеческие тела.

Под землей кто-то еще оставался. Но они уже не смогли бы вырваться из подземного плена — с двух сторон ходы оказались завалены взрывами. Мы спокойно перекурили, сели на БТРы и уехали.

…Снова запросил ротных: все ли нормально? Они ответили, что идут с разных направлений, соединяясь в общую колонну. Доложил и командир 5-й мотострелковой роты старший лейтенант Михаил Бондаренко. Ориентир — горящий на обочине дороги автомобиль — по докладам прошли все. Дал команду обозначить себя ракетами зеленого света. Сосчитал — 3 ракеты в небе, что соответствовало трем ротам. Снова залез внутрь БТРа. Прошло несколько минут, и вдруг я услышал в наушниках голос Бондаренко:

— Всем команда: «Земля!»

— Что случилось? Вьюга, ответь!

Но Михаил подавал команды, не отвечая на мои запросы, а это могло означать лишь одно, что начался бой и ротный руководил личным составом подразделения.

— Я — Вьюга-55, — снова раздался в рации его голос. — Я — Вьюга-55, веду бой! Душманы подбили переднюю и последнюю «коробочки».

— Михаил, что случилось? Где ты?

Но Бондаренко молчал. Наконец мы услышали друг друга.

— Где ты? Обозначь себя сигнальными ракетами!

— Обозначил!

— Обозначь еще!

— Снова обозначил!

— Я не вижу твоих ракет!

Как выяснилось потом, Михаил, следуя по своему маршруту, сориентировался на другую горящую машину, свернул на проселочную дорогу и ошибочно ушел в другом направлении в горы, которые не пропускали даже радиоволны. Ушел так далеко, что и сигнальные ракеты не были видны. А в том районе находилась банда моджахедов. В полной темноте они подбили первую и последнюю машины в колонне, рассчитывая в панике и неразберихе расстрелять роту в упор, но Михаил, опережая их, сам повел личный состав на них. Бой был скоротечный. Впервые подразделение вело схватку в горах ночью, и я с ужасом думал о предстоящих потерях и ответственности за ее результаты. Жалко было ребят, и если что случится, то и с меня спросят, как с исполняющего обязанности комбата.

— Как получилось, что рота заблудилась на ровном месте? Как это я докомандовался до такого? — терзал я себя вопросами и не находил на них ответов. — Хоть бы все было нормально, а то закончится моя военная карьера. Снимут с должности, возможно, и осудят, какой позор будет!

Я готов был рвать волосы на голове, чтобы исправить ошибку, но Михаил вновь потерялся и уже достаточно долгое время не отзывался.

Я выслушал от комбрига все, что он думал обо мне. По своей более мощной радиостанции он запросил Бондаренко и потребовал от офицера-артиллериста, который был от управления бригады вместе с ротным, «привязаться» к местности и выдать топографические координаты роты. Но и капитан ничего не смог сделать в окружении гор при полном отсутствии в темноте каких-либо ориентиров. Снова выматерившись и обругав меня, комбриг поставил задачу на поиск роты. Я понимал, что этот приказ был дан от бессилия и безысходности, но перечить не имел права.

«Сейчас осталось еще нам заблудиться!» — думал я, разворачивая две мотострелковые и одну танковую роты в обратном направлении. Шли между двух маленьких кишлаков, как вдруг раздался мощный взрыв. Колонна стала объезжать танк, но подорвался второй, потом БТР, еще один. Я остановил колонну, осторожно подъехал к подорванному БТРу командира взвода. Оседала пыль, пахло дымом и гарью. Из «коробочки» никто не выглядывал, его правое переднее колесо от взрыва улетело куда-то далеко, в темноту.

«Неужели все погибли?» — с ужасом подумал я.

Перепрыгнув на стоящий БТР, заглянул внутрь. Увидел, что там кто-то копошится. Потом из люка появилось лицо командира взвода. Он волок за собою что-то тяжелое и бесформенное. Мне даже стало не по себе. Но это оказался жирный трофейный баран, правда, уже мертвый. Лейтенант рассказал, что, желая покормить своих подчиненных свежим мясом, он в одном кишлаке прихватил с собой эту живность. Запихал его под ноги в нишу, а сам сел на сиденье справа от водителя, для пущей надежности прижав барана ногами, чтобы тот не дергался. Мощный взрыв фугаса разорвал броню БТРа по шву. Большой кусок брони вошел в барана и застрял в туше. Лейтенант стоял над мертвым животным, долго рассматривая вынутый из него осколок железа, который по всем правилам боя предназначался ему.

Мы боролись с фактами грабежей в кишлаках, в том числе и с хищением животных у местного населения. И вот лейтенант совершил то, за что его следовало бы наказать. Но делать это мне почему-то не хотелось, потому что именно благодаря сворованному барану офицеру сегодня была дарована жизнь. Я доложил о подрывах комбригу.

— Скажи, где находишься?

Доложил место остановки колонны по условным координатам топографической карты.

— Разворачивай батальон в обратную сторону, выводи роты к КП бригады и молись, чтобы ни с кем ничего не случилось. Запомни: за роту ответишь ты!

Соединив гусеницы на подорванных танках и починив БТР, мы стали разворачиваться. И снова взрыв. К счастью, жертв не было, а натягивать гусеницы в боевой обстановке танкисты научились быстро.

Всю ночь я был в напряжении. Дремал, сидя в БТРе, не снимая с головы шлемофон. Из пятой роты не поступали никакие сигналы. В эфире — тишина.

«Что с ротой? Где она? Как там дела?»

Утром, только рассвело, к командному пункту бригады подошло подразделение, которое доставило нам столько волнений. Спрыгнув с БТРа, к комбригу подошел ее командир, Михаил Бондаренко, как всегда, спокойный, улыбающийся, уверенный в себе. Только красные и уставшие глаза, осунувшееся лицо красноречиво говорили о том, что сегодня у ротного была очень трудная ночь. В технике спала пехота. Взводные и прапорщики занимались своими делами: считали трофейное оружие и боеприпасы, решали вопросы с питанием. Радостно шутили, потому что наперекор всему они все остались живы. И в то же время просто и обыденно говорили о таких вещах, которые любой несведущий человек посчитал бы бредом. Но мы были из того времени, той жизни, и понимали друг друга с полуслова.

Как стало ясно из разговоров, появление советской роты для душманов было полной неожиданностью, как и для нас — встреча с ними. По приказу ротного личный состав стремительно ворвался на душманские позиции и в рукопашном бою уничтожил хорошо вооруженный отряд бандитов. Рота впервые за период ведения боевых действий взяла такой богатый «урожай» трофеев: 2 миномета, пулеметы ДШК с прицелами для ведения огня по воздушным целям, автоматы, винтовки и многое другое. И, самое главное, что в этом бою не погиб ни один наш солдат.

Будучи уже заместителем командира полка, читал служебные характеристики на прибывающих в часть офицеров-афганцев. В них писалось, что тот или иной принимал участие в 10–15 боевых операциях, иногда больше, но чаще — меньше. Всегда удивлялся: и это всего за два года? Это чем же они тогда занимались там все остальное время? Хотя, конечно, по большому счету на войне хватало и одного боя для смерти и впечатлений на всю оставшуюся жизнь. Каждый бой, с его жертвами, кровью, острыми ощущениями, всегда страшен и неповторим.

Человек на войне — загадка. Что движет им, что заставляет без содрогания бить, крушить, сжигать, резать, убивать, одним словом, делать то, что раньше, возможно, он никогда и не сделал бы? Стремление выжить? Да, именно оно толкало нас на кровавые дела, заставляло приспосабливаться и подчинять себе ситуации, делать все необходимое для выживания. Наша часть в начале восьмидесятых была одной из самых действующих и боевых. Это объяснялось близостью с Пакистаном, откуда непрерывно шли на Афганистан банды, военная помощь «повстанцам». Отдыхали редко. Всего несколько раз, наверное, в неделю не выходили на боевые. Да и то это было связано с началом летнего и зимнего периодов обучения, работой партийного съезда, Олимпийскими играми. А так постоянно на выходах. Выходили в составе бригады, батальона, роты, сборных подразделений. Бывало, что приходили в бригаду, заправлялись топливом, пополняли боезапас и снова уходили. Сколько было у меня боевых выходов за два года, я даже и не считал. Но, думаю, что их было достаточно много — длительных и коротких, с потерями и без, но всегда выматывающих, опасных и непредсказуемых.

Однажды услышал от более позднего поколения афганцев выражение «лечь на сохранение». Речь, конечно же, шла не о беременных женщинах в ожидании родов, а солдатах и офицерах действующей боевой армии, которым до замены в Союз оставались считаные дни. Чтобы не искушать судьбу, заменщиков по возможности старались не отправлять в рейды. У нас такого не было, потому что в наше время не идти в рейд со своими подчиненными, друзьями было признаком трусости, малодушия, чем-то из ряда вон выходящим. Хотя… Уже перед самой своей заменой услышал рассуждение офицера из числа так называемого нового поколения.

— Командир, я не пойду сегодня в рейд, хочу своими делами заняться. Думаю, что духи не обидятся на меня за это, да и Апрельская революция особо не пострадает.

Мы на сохранение не ложились, хотя часто до дикого страха не хотелось идти в рейд, но шли, потому что идти нужно было!

Однажды вечером провожали в Союз очередную партию счастливчиков. Они отслужили свой срок и завтра ждали свой последний отсюда самолет. Собраны чемоданы, накрыты столы. Воспоминания, теплые прощальные слова. Радовались и мы за них, мечтая о своей замене. Особенно радовались за прапорщика Олега Чегурова, старшину 5-й мотострелковой роты. Добросовестный, порядочный военнослужащий. Совсем недавно у него родился второй ребенок, и комбат сделал ему служебную командировку в Союз. Олег заехал домой, подержал на руках недавно родившегося ребенка и, пообещав очень скоро вернуться назад, и уже навсегда, возвратился в часть. В бригаде его уже ожидал заменшик. И вот они оба: Олег, счастливый и радостный, и его сменщик, напуганный непривычной обстановкой и условиями жизни. В тот вечер мы сидели допоздна. А утром 14 августа 1981 года дали сигнал на выход в кандагарскую «зеленку».

— Олег, ты куда идешь, а самолет? — шутили сослуживцы, увидев как тот вместе со своим сменщиком что-то обсуждал у БТРов.

— К самолету успею. Вот только схожу в последний раз. Надо же молодому старшине показать его место в бою. — Он ободряюще похлопал испуганного прапорщика по плечу. — Не бойся и запомни: прячься, не прячься от смерти, а если ты ей нужен, она тебя обязательно найдет. В этот БТР не садись, в нем поеду я, и вообще запомни закон: в один гроб вдвоем садиться не нужно. Поедешь в том, — и он указал на БТР, в котором не было старшего.

И мы пошли. Через некоторое время я услышал по рации, что 5-ю роту обстреляли из гранатометов и автоматического оружия. Комбат поставил мне задачу: выйти ей на помощь. Ведя огонь по зарослям виноградника, пошли к роте.

Остановились у подбитого из колонны БТРа. Солдаты вытаскивали из него двух человек. Один солдат уже погиб. Вторым был прапорщик Павел Шихатов, старший техник роты, исполнявший в том бою обязанности командира взвода.

У прапорщика взрывом гранатомета были повреждены глаза. Когда вытаскивали раненого из бокового люка, еще одна душманская пуля вошла в него. Тело обмякло.

— Эх, Паша, не уберег ты себя! Как жаль!

Подогнали другой БТР, перетащили истекающего кровью прапорщика в него, поставили обезболивающие уколы. На его лицо нельзя было без содрогания смотреть — кровавые глазницы, иссеченное осколками лицо, одежда.

«Наверное, не жилец», — с горечью и сожалением подумал я.

Отправили БТР с ранеными в госпиталь, а сами пошли дальше. Когда мы вывели пятую роту в безопасное место и я подошел к БТРу, где за ротного был замполит Олег Соболев, мне показалось, что он плачет.

— Олег, что случилось?

Соболев повернулся ко мне. В его глазах была неописуемая тоска и ненависть.

— Олега Чегурова убили, сволочи, смотрите! — Он раскрыл кулак и показал мне что-то розовое, лежащее на его ладони.

— Это его мозги. Все, что осталось от головы. Эх, Олежка!

Соболев плакал. Всхлипнул и я. Не верилось! Всякое мы видали, но чтобы такое? Не пойди Чегуров в этот рейд, возможно, что сейчас он был бы уже дома или где-то на подлете к Ташкенту! Но он оказался здесь. Говорили ему друзья: «Береженого бог бережет!» А он не поверил! Кого винить теперь в этом? Такая вот трагедия!

Когда душманы начали обстрел роты, Олег Чегуров вел огонь из автомата. Закончились патроны. Он крикнул солдатам, чтобы подали ему заряженный магазин, и потянулся за ним. И в это самое время струя выстрела гранатомета попала ему точно в голову.

Мозги, которые держал Олег Соболев, нашли прилипшими к внутренней броне БТРа, а в его палатке стоял чемодан с подарками для детей и жены. Его очень ждали дома, но на свой самолет он опоздал… Такой человек, как Олег, не мог лечь на «сохранение»!

Служил у нас в батальоне замполитом роты лейтенант Янов. Иногда я сожалел, что он пришел на смену Владимиру Пученкову. Однажды в часть приехала делегация крестьян и заявила, что в одном из кишлаков советские обворовали дукан, вынеся из него магнитофон, керосиновые лампы, радиоприемник, леденцы и многое другое. Начальник политотдела вызвал меня и показал на клочок бумаги с написанным афганцами номером БТРа роты лейтенанта Янова. Дождавшись прихода роты с задания и изъяв награбленное, я попытался объяснить Янову, что он совершил недостойный офицера, тем более политработника, поступок. Но лейтенант, что называется, встал в позу. Он начал обвинять командование батальона в том, что это мы не обеспечили личный состав электроосвещением, не создали ему хороших бытовых условий, а поэтому он поступил так, чтобы таким образом восполнить недостающие для жизни и быта предметы и вещи. Своим недовольством и высказываниями он подвел меня к мысли, что поступил правильно, разрешив солдатам взять то, что они хотели, и ничего плохого в этом нет. Мы вели борьбу с подобными фактами, а здесь политработник фактически явился организатором вооруженного массового грабежа.

На следующий день на партийной комиссии при политотделе бригады я заслушивался по данному факту. Никакие доводы, что этот лейтенант прибыл служить недавно, что конфликт исчерпан с жителями кишлака и им все возвращено, не действовали. Я выслушал много нехороших слов в свой адрес, в результате мне была объявлена «постановка на вид». Взбешенный действием лейтенанта, я назначил по данному факту в батальоне партийное расследование, но вскоре был снова вызван к начальнику политотдела.

— Ты что это там надумал, офицера наказать? — спросил он меня. — Директиву министра обороны и начальника Главного политического управления СА и ВМФ о работе с молодыми офицерами знаешь? Расскажи, что в ней говорится.

Я рассказал.

— Если бы ты ее хорошо знал, ты бы не подменял кропотливую индивидуальную работу с офицерами шашкомаханьем.

— Я с этим лейтенантом работаю уже достаточно, тем более он не просто офицер, а политработник. Он очень хорошо знает, что подобное запрещено, и мало того, этот нехороший факт случился с его разрешения и при его непосредственном участии. Это не тот случай, чтобы с него снимать вину за содеянное. Пусть тоже отвечает, как коммунист, ведь я тоже ответил за него? Я на этом настаиваю.

— Ну, ладно, иди. Я тебя предупредил. Накажешь Янова, я тебя еще больше накажу.

Посоветовавшись с офицерами батальона, секретарем партийного бюро, мы решили все-таки случившемуся факту дать соответствующую партийную оценку, и я, вызвав этого горе-политработника к себе, поставил его об этом в известность. Утром мне сказали, что Янов звонил в Кабул начальнику отдела кадров политотдела армии, после чего сразу же лег в медицинскую роту по подозрению на гепатит. Никакого гепатита у него не было. Просто начальник отдела кадров был другом его отца, а отец у лейтенанта — начальник курсов усовершенствования политического состава при одном из высших военно-политических училищ страны. На этих курсах проходили подготовку секретари обкомов, горкомов, райкомов КПСС страны и другая партийная и советская номенклатура. Придумав себе заболевание, при поддержке начальника политотдела и протеже из Кабула, Янов ушел от партийной и дисциплинарной ответственности за совершенное. Он был направлен в ташкентский госпиталь и больше в часть не вернулся. Видимо, папа нашел своему чаду «теплое» место в Союзе.

Когда мы вошли в Афганистан, то, помимо множества повседневных бытовых и прочих проблем, столкнулись еще с одной — отсутствием женщин. Без ласки, нежности, семейного уюта было очень тяжело. В рейдах видели афганок, но они при нашем появлении спешили быстрее спрятаться в каком-нибудь переулке или дворе. Их лица всегда были закрыты паранджой, и что под ней — для нас всегда было загадкой. Кроме того, соответствующие распоряжения, приказы запрещали нам вступать даже в разговор с ними. Своих женщин не было, кино, телевизоров — тоже. Наши дорогие жены, невесты, подружки приходили к нам только во снах. Все это было вопреки законам жизни и природы: обречь себя и своих любимых на долгое противоестественное, неполноценное существование. Не все смогли выдержать такое тяжелое испытание.

Рушились семьи. Надвигалась страшная беда, о которой никто не думал в высших эшелонах власти.

Оставшись с детьми без мужей, зачастую в отдаленных военных гарнизонах, многие женщины попали в прямую зависимость от определенных должностных лиц. Отношение к «афганкам» было различное и зависело от порядочности командования части и сослуживцев мужей. Где-то им старались помочь бескорыстно, где-то сразу забыли приказы и директивы министра обороны СССР и начальника Главного политического управления СА и ВМФ. Без работы, денег, продуктов, места в детском саду для ребенка, квартира требует ремонта… Серость и безысходность. Но тут появляется «добродетель», которому по службе и совести положено заботиться о семье воюющего в Афганистане. И он предлагает уставшей от проблем женщине свою заботу, но по принципу: «Ты — мне, я — тебе!» А что могла дать уставшая от одиночества и загнанная в тупик молодая женщина, кроме себя? Жизнь многих ставила на колени и клала на спину.

Через месяца два пребывания в Афганистане в нашей части появилась первая девушка. Она прибыла с майором — комендантом гарнизона и прапорщиком, его помощником. К всеобщему удивлению военнослужащих части, они все трое жили в одной маленькой палатке, стоящей в стороне от общего ряда полковых. Из нее почти каждую ночь слышался пьяный кураж, смех, крик и песни. На служебные совещания, проводимые командиром полка, тот майор приходил крайне редко, а если и присутствовал, то сидел молча, не вникая в происходящее.

Однажды, будучи дежурным по части, я получил задание от командира части: разыскать и вызвать коменданта к нему. Зайдя в их палатку, увидел спящего на раскладушке пьяного прапорщика, свободную койку, разбросанную одежду, в том числе женское нижнее белье. Пока возвращался в палатку дежурного, думал: «Почему же у них на троих всего два спальных места? Почему все трое в одной палатке? Ведь можно было поставить рядом для девушки, каким-то образом отгородить ее ширмой, хотя бы для внешнего приличия, на такой случай, как сейчас. И вообще, как могла, появиться она в воинской части, где для мужчин-то нет элементарных условий для жизни? Кем она служит: секретарем, делопроизводителем или „грелкой во весь рост“? Непонятно».

Иногда майор со своими подчиненными проходил мимо нас. Мы с любопытством и жадным желанием рассматривали девушку: худая, неопрятно одетая, не очень-то и симпатичная.

Как-то при виде их один из офицеров мечтательно произнес:

— Какой бы она ни была, но она — женщина. А некрасивых женщин не бывает, особенно когда достаточно водки, и я бы с огромной радостью сейчас согласился побыть с ней наедине.

Скоро о ней уже в открытую говорили и другие военнослужащие.

Да, в Союзе она явно не пользовалась успехом, а здесь для всех нас стала самой красивой и желанной, потому что была единственной. Потому что все мы устали от одиночества, скотских бытовых условий и многого чего другого. Хоть куклу резиновую покупай. Говорят, такие уже кое-где есть.

— Нет, уж лучше без куклы. Лучше живая. Недавно госпиталь приехал, рядом находится. Там такие красавицы! Даже согласны пообщаться, правда, только за деньги и тряпки. Я насчет этого разговаривал с одной, у нее и подружки и место есть. Сходить, что ли? А что поделаешь, ведь хочется, аж невтерпеж!

А из палатки коменданта по-прежнему раздавался пьяный ор. Это уже начинало раздражать офицеров.

Однажды ночью их машина остановилась недалеко от сторожевого поста. Сначала из нее раздавались какие-то громкие разговоры, потом все стихло, погас свет фар. Подъехавшая к автомобилю оперативная группа увидела в машине полураздетую пьяную неразлучную троицу. Через два дня они исчезли из части и больше не появлялись.

Невдалеке от нас, примерно в полукилометре, стояли дома американской архитектуры, в которых жили советские специалисты-советники. Они обучали афганцев военному делу, передавая им опыт военного строительства Советских Вооруженных Сил применительно к афганским условиям.

Советникам разрешалось жить с женами. Бытовые условия у них были хорошие. Зарплату они получали выше нашей раз в десять, и, честно говоря, мы им даже завидовали. Конечно, и у них были свои проблемы, а самой главной — то, что они служили в окружении афганцев, в их подразделениях. Были случаи, когда те сдавали советников душманам и даже убивали их. Поэтому сами они и их семьи жили в постоянном страхе. Жены имели оружие и, несмотря на то что их жилье охраняли афганские солдаты, были в постоянной готовности к бою. Первоначально мы с советниками не общались, соблюдали армейскую субординацию. Но когда желание помыться стало настолько велико, что терпеть было уже невмоготу, мы с товарищем подъехали к их домам и постучались в ближайшую дверь. Нас радушно и даже радостно встретили, пригласили в дом. Это были минуты блаженства: большая ванная комната, горячая вода и душистое мыло. Здесь же постирали свою одежду, немного просушили и надели на себя. Мы пришли не с пустыми руками: выложили из своих полевых сумок продукты, выставили на стол спиртное. То наслаждение, которое мы испытали, впервые помывшись за несколько месяцев пребывания в Афганистане, этого стоило. Хозяева включили магнитофон с советскими песнями. Разговаривали о Родине, доме, службе. Семья советника соскучилась по «свежим» людям. Они приехали сюда, когда здесь все было еще спокойно и не было войны. Когда начались боевые действия, оставшиеся с ними жены стойко переносили трудности службы мужей, старались своим присутствием облегчить им условия жизни. Днем и ночью с автоматами в руках они охраняли свое жилье, давая мужьям выспаться и набраться сил на очередной рабочий день.

Вечер знакомства прошел быстро и приятно. Они были рады нам, а мы — им и их гостеприимству, доброжелательности, семейному уюту. С тех пор, как только позволяла обстановка, мы с Владимиром Григорьевым, а иногда и с комбатом навещали эту семью.

Приходили в их дом с чистым сердцем и открытой душой. Нас всегда принимали приветливо, верили в нашу порядочность, и мы платили взаимностью. Жена советника была обаятельной женщиной, тонким психологом. Она видела, как сильно нуждаемся мы в душевной близости, умела выслушать нас, понимая тоску по дому и семьям. Уходили мы от них всегда успокоенные и ободренные. Иногда танцевали под музыку, поочередно приглашая хозяйку на танец. Какое это было наслаждение — чувствовать в танце женское тело!

Вскоре советнику Горбенко было присвоено воинское звание «полковник» и он был переведен для дальнейшего прохождения службы в Кабул. Несколько раз мне приходилось бывать в столице Афганистана, и я всегда заходил к ним. Несмотря на разницу в воинском звании, меня по-прежнему принимали доброжелательно. Часто в письмах, уже после той войны, мы вспоминали то трудное, но очень дорогое всем нам время.

Дома в Кабуле, где жили советники и другие советские специалисты, отличались от местной архитектуры. Они были построены советскими строителями по своим чертежам, поэтому и выделялись на общем фоне городских построек. В их подъездах стояли деревянные топчаны, на которых отдыхали афганские солдаты-охранники, постоянно несущие службу по охране вверенных объектов, но которые в страхе разбегались, как только душманы открывали огонь. Дом друзей тоже был со множеством следов от таких обстрелов.

Как-то в очередное посещение моих знакомых мы с женой советника пошли на рынок за продуктами, а заодно и посмотреть на кабульские магазины. Чего только в них не было: все, что душе было угодно! Мы ходили по ним, словно по музеям. В одном из магазинов дуканщик предложил мне хорошие джинсы. Я давно мечтал о них, но не хватало денег.

— Не хватает! — сказал я ему, объясняя пальцами.

— Уступлю. Сколько есть, за столько и продам, — на ломаном русском языке сносно объяснил он мне. — Пойдем, будешь выбирать.

Я сразу увидел недовольство на его лице, когда приказал жене советника выйти из магазина и ждать меня на улице. Насторожился. Зашел в подсобку и встал в дальний угол. Хозяин лавки стоял в дверях, странно улыбаясь. Из-за его плеча показался второй афганец, что-то сказав первому. Протянув приветливо руки, он шагнул ко мне, желая поздороваться по-мусульмански и обнять. Почувствовав в этом скрытую опасность, я, словно в боксе, поднырнул под его руки и сделал шаг в сторону. По их лицам я понял, что они этого не ожидали и их задумка провалилась. Поняв, что попал в западню, я вынул из внутреннего кармана танкистской куртки пистолет, загнал патрон в канал ствола.

— Ну-ка, назад!

Афганцы стояли на месте. Я уже отчетливо понял, зачем они пригласили меня сюда. Они хотели со мной расправиться, а заодно и забрать оружие. Недолго думая, выстрелил в их сторону, в пакеты с одеждой, лежащие на полках. Они были уверены, что на большее я не был способен, и продолжали с ненавистью глядеть на меня, делая осторожные шаги в мою сторону. Выстрелил еще несколько раз, уже прямо им под ноги. Отступал к входной двери, держа духов на мушке прицела. Дверь оказалась закрытой на запор. Открыл. Вышел на улицу, увидел испуганные глаза женщины. И только тогда почувствовал, в какую западню я попал и что могло бы быть со мною, если бы я промедлил или проявил нерешительность. О случаях убийств советских военнослужащих в Кабуле слухи ходили давно. Видимо, одним таким фактом сегодня могло быть больше, но, к счастью, этого не произошло.

Мы снова бродили по городу. На улицах, между стволами деревьев, были натянуты веревки, на которых висели предназначенные для продажи одежда, белье, другой товар. Куда ни кинь взгляд, везде шла бойкая торговля. Неприятно было наблюдать, как русские девушки, женщины, не обращая ни на кого внимания, снимали с себя одежду и прямо здесь же, на улице, на себе примеряли понравившуюся им вещь. Таких, без комплексов и раскрепощенных, наших соотечественниц в торговых рядах было много. Они ходили группами, в одиночку, без оружия, раздевались, не стыдясь.

— А что у меня можно взять? — не кокетничая, запросто спросила у меня одна из них, когда я пытался напомнить ей о совести, об опасности и нормах поведения в чужой стране. — Честь? Да я за такие красивые и дорогие тряпки ее и так с радостью отдам, если кто этого попросит. От меня ничуть не убудет. Афганцы платят хорошо, не то что вы, нищие вояки. — И пошла вдоль рядов, рассматривая товар и мило улыбаясь торговцам.

…Один знакомый советник как-то рассказал нам курьезный случай, произошедший с ними еще до прихода наших войск. Было их тогда много из разных стран, в том числе и из СССР. Жили в основном без женщин. Однажды афганец предложил советникам купить у него одну из его жен. Не совсем поняв смысл сказанного, взяли ее на работу, чтобы она готовила еду, стирала белье, поддерживала порядок в жилище. Но через некоторое время приехал афганец и выразил советникам обиду, что они не выполняют свои супружеские обязанности и не спят с его молодой женой. Советники стали объяснять, что спать с ней им не позволяют моральные принципы и законы своих государств. Но хозяин женщины был неумолим, он требовал исполнения ими супружеских обязанностей. С тех пор они жили поочередно с одной женщиной и были довольны. Но в связи с развернувшимися в стране событиями был получен приказ возвращаться в свои страны. Возникла проблема: что же делать с купленной женой? Возвращаться к мужу она категорически отказывалась. Предложили ее советским советникам, но те решили с ней больше не связываться. Хозяин тоже не желал ее брать назад, даже за деньги. В конце концов сошлись на том, что советники как бы продали ее снова мужу за незначительную сумму.

По соседству с нами на военном аэродроме находился военный госпиталь. Там было много красивых, обаятельных и молодых девушек. Жили они в вагончиках. Офицеры и прапорщики, истосковавшись без женщин, стали ездить в госпиталь. Вскоре пошли слухи, к кому «подъезжать» бесполезно, кто дает и за сколько. В начале восьмидесятых проституция в нашей стране была чем-то несуществующим, абстрактным. Она была там, за рубежом, у разлагающихся капиталистов, у нас — нет! Порнофильмы в Союзе были большой редкостью и смотрелись при закрытых окнах, дверях и в очень тесном кругу близких, знакомых и надежных людей. Секса в нашей стране также «не было». А реально и практически, на мой взгляд, именно с Афганистана начала зарождаться и набирать размах наша советская проституция. В обиходе появилось слово «чекистка». Речь шла о девушках, которые за чеки (деньги, которыми государство рассчитывалось с нами за службу в Афганистане) одаривали мужчин своей лаской. Любили и бесплатно, но не все и не всех. Где-то читал, что женщины, побывавшие в экстремальных ситуациях, испытавшие трудности боевой походно-полевой жизни, видавшие ужасы войны, становятся более любвеобильными. На мужчин же война влияет совсем по-другому.

Как-то приехав из отпуска, офицер батальона поделился новостью: при первой близости с женой он почувствовал себя беспомощным. И хоть он не был ранен, контужен, ничего не получилось. Прошло несколько мучительных дней, прежде чем он снова почувствовал себя в норме.

— Брось волноваться! Это все ерунда. Не бери в голову, — успокаивали его сослуживцы. — Самолет, дорога, разница во времени, климат, устал, вот и все. Не может такого быть, если раньше все было в норме!

Но вскоре вернулся из отпуска другой офицер, и снова разговор о том же. Мы не могли понять, в чем была причина их неудач. Молодые, крепкие, мы считали тогда, что наше здоровье вечно и нас хватит на всех и на долгие годы. Правда, мы не знали еще, что война для нас бесследно не пройдет даже в этом вопросе. Не обязательно было остаться с ногами, руками, головой. Были еще раны душевные, а они подчас оказывались сильнее физических.

В кандагарском госпитале, видя дикие от ужаса и полные слез от сострадания к очередному раненому или погибшему глаза девушек-медичек, с болью думалось: «А вас-то кто принуждал ехать сюда, в это пекло? Неужели вы не знали, что такое Афганистан и что здесь творится?»

Хотя действительно, об этой стране как о театре военных действий в те годы не писали и даже не говорили. О том, что здесь происходило и как здесь страшно, девушки, конечно, не знали. Ну а самое главное — абсолютное большинство их было бессовестно обмануто работниками военкоматов. Им, желающим служить или работать в армии, обещали Кубу, Германию и другие страны. Глупые, они подписывали все необходимые бумаги, зачастую не читая их, веря в порядочность работников военкоматов, и потом оказывались в Афганистане.

А обратной дороги уже не было. Захочешь убежать, и то не убежишь. Это — заграница со строгим пропускным режимом. И потом, ведь никто не заставлял их идти в армию, они сами пошли служить, добровольно приняли военную присягу. Ну а если приняли, то нужно и служить, как того требуют воинские уставы. И, наконец, чтобы вернуться назад, нужно было рассчитаться с государством за то, что оно потратило на тебя деньги, и к тому же немалые. Поэтому многие из приехавших сюда девушек первое время были просто в шоке от того, как их ловко обманули с работой, и от всего увиденного здесь. Но жизнь брала свое: нужно было выполнять свои служебные обязанности, лечить раненых и больных. Хандра, страх понемногу отступали, напряженная работа втягивала в свой круговорот.

— Помните случай, когда солдатику осколком член оторвало? — спрашивала своих подруг-медичек одна из девушек, рассказывая нам, ставшую уже занятной легендой историю. — Короче, сделали ему операцию, хорошо, что вторую половинку сразу подобрали. Пришили. На днях сняли швы. Начальник нас всех и озадачил: проверить, все ли у него с этим делом нормально.

— Проверили?

— Работает как надо. Сбоев нет. Он такой радостный!

— А кто проверял? — задали мы им нескромный вопрос.

— Все! Весь наш вагончик, — смеясь, отвечали девушки.

После возвращения в батальон обсуждали первую встречу с девчатами и их разговоры.

— Девушки такие откровенные и даже не краснеют. И не понять: не то все они шалавы, не то бравируют друг перед другом, чего-то при этом просто недопонимая. А может, напросимся к ним в гости — с водкой, закуской? Интересно, примут или нет? Наверное, примут. Только вот как бы чего не получилось, а то сами же и засмеют потом.

Конечно, все девушки были уже давно заняты, но при желании можно было найти и для себя. Хотелось, но что-то удерживало.

Из разговоров с медсестрами стало ясно, что большинство из них приехало сюда еще и по нужде. Чаще всего это были одинокие женщины, у которых в Союзе остались дети или больные родители, не было своего жилья. Поэтому здесь они мечтали заработать хорошие деньги и тем самым решить свои материальные проблемы. Многие их решили. Но, купив кооперативную квартиру, хорошие вещи, освободившись от одних тисков, они попадали в другие: тиски памяти, боли, унижения и разочарования, обманутых надежд и растоптанной молодости, от которых они никогда уже не смогли освободиться и откупиться заработанными ими чеками. Слишком дорогой ценой досталось им видимое материальное благополучие и место под солнцем в этой проклятой жизни.

— Валя, ты скоро освободишься? У меня очень мало времени, уходим на боевые, — постучав в тонкую фанерную дверь комнаты общежития, громко, не скрывая своих намерений, спрашивал сержант знакомую подругу.

Их разговор был слышен по всему коридору щитового модуля и во всех комнатах.

— А деньги принес?

— Принес, принес!

— Сейчас, немного подожди.

Через несколько минут дверь комнаты открылась, выпуская солдата, застегивающего на ходу пуговицы, и впуская нетерпеливого сержанта. Дверь снова закрылась. Громко заскрипела кровать под очередным клиентом. Таких «валь» презирали, ненавидели, но все равно шли к ним. В Афганистане жили сегодняшним днем. Завтра любой мог получить свою пулю, и не нужны будут уже никакие чеки, часы, джинсы и прочая дребедень. Поэтому кто-то «вкладывал» их в платных «чекисток» и не жалел об этом. Они и работали на износ. Возвращаясь в Союз, честно выполнившая свой «интернациональный» долг, одна такая «чекистка» была задержана в аэропорту Ташкента. При досмотре у нее было изъято около трехсот тысяч чеков. Если учесть, что в Союзе средняя зарплата у рабочего была в то время 120 рублей в месяц, а один сеанс любви стоил в среднем 25 чеков (50 рублей), то нетрудно подсчитать, какое богатство она везла с собой и скольких мужиков пропустила через себя. Рассказывали, что в одном из советских госпиталей в Афганистане один начальник длительное время выступал в роли сутенера. Он удовлетворял заявки афганцев, которые желали продажной любви русских женщин. За более солидную плату поставлял девушек даже душманам. Основная часть доходов от такого занятия оседала в его карманах. Дело было рискованное, но прибыльное. Были случаи, когда девушки с такого заработка уже живыми не возвращались, но, даже сознавая трагичность возможных последствий, некоторые шли на любые контакты, лишь бы платили. Деньги делали свое черное дело, заставляли рисковать, забывать о чести, совести, морали. Того начальника в госпитале все-таки «вычислили» и арестовали, затем осудили. Но сколько судеб он загубил силой своего служебного положения и приказа, принуждая многих, приехавших на честную работу, к разврату и проституции, об этом, наверное, уже никто и никогда так и не узнает.

Я далек от мысли клеймить всех девушек позором, осуждая их продажную любовь. Абсолютное большинство женщин честно и добросовестно выполняли свой служебный долг в Афганистане. Хвала им и честь! Они заслуживают самых добрых слов. Но я говорю о других…

Та жизнь поставила многих в такие скотские условия, что, не желая того, даже порядочные девушки ломались и переступали свой нравственный порог. Кто виновен в этом? Кто создал те условия для морального и физического разложения многих тысяч наших сограждан? Это те, кто приняли решение и ввели советские войска в Афганистан, кто долгие годы войны, находясь у власти, молча созерцали на все происходящее там. Афганистан — это не только память о погибших. Это — незаживающая рана молодого солдата, познавшего женщину за деньги, но так и не испытавшего чувство чистой, светлой первой любви. Это — боль за появившихся на свет детей без отцов. Это — сложившиеся воедино, исковерканные судьбы людей, любивших друг друга на войне, но так и не ставших мужем и женой. Это — нежность и пошлость, добро и зло, любовь и ненависть. Это то, о чем принято говорить только после изрядно выпитой дозы спиртного. Но это все было, и уже никуда не денешься от тяжелой и незабываемой реальности той жизни. Как и на любой войне, в Афганистане тоже находили свое счастье, создавали семьи. Но было и по-другому: он — командир взвода, она — санинструктор батальона. Воевали вместе. Первый раз, только благодаря ей, он остался жив, хотя и был тяжело ранен. Не желая оставлять ее одну в той стране, отслужив свою обязательную норму, он остался на второй срок, потому что хотел уехать только вместе с ней. Он погиб, она навсегда осталась одинокой вдовой, их сын никогда не испытал отцовской ласки, жизнь не удалась.

Девушки в Афганистане воевали крайне редко. В основном их должности не были связаны с боевыми действиями: столовые, госпитали, банно-прачечные комбинаты, штабы, склады и т. д. Всем хотелось жить. Днем — служба и работа. Особенно трудно было в госпиталях: кровь, раненые бойцы, кричащие, стонущие, зовущие своих матерей, любимых. А по вечерам отвлекались от всего этого кошмара, жили другой жизнью.

Однажды в толпе людей, прилетевших из Союза, я увидел красивую блондинку.

В руке она держала пакет с рисунком и надписью на финском языке — «Карелия». Такие изделия тогда выпускались только в Петрозаводске. Там я служил перед командировкой, там осталась моя семья. Я подвез землячку. По дороге узнал, что она прилетела для службы в госпитале. Было заметно, что она в расстроенных чувствах, видимо, пока находилась в Ташкенте, наслышалась и увидела всего столько, что не раз пожалела, что связалась с армией.

— Приходите в гости, — пригласила она нас с товарищем, который также был нашим общим земляком. — Вот немного обустроюсь и тогда угощу вас домашним вареньем.

Пообещав ей приехать, мы вернулись в часть. Несколько раз, бывая по делам в госпитале, видел свою землячку. Разговоры были короткие: «Как жизнь, настроение?» Она делилась своими впечатлениями, возмущалась вольностью девушек в любви. Прошло еще какое-то время, и мы решили съездить к землячке в гости. Сидели в ее вагончике, пили чай, разговаривали. Вдруг в дверь кто-то требовательно постучал. Вера выключила свет и вышла на улицу. Мы посмотрели в окошко и увидели, что у вагончика стоял полковник — офицер управления бригады, а радом с ним два рослых вооруженных охранника. Через несколько минут девушка вернулась назад. По ее лицу мы поняли, что наш визит затянулся и мы на этом празднике оказались лишними, что нам уже пора уходить.

— Ребята, вы не против, если к нам еще один гость присоединится?

«Глупая, неужели она не понимает, зачем зашел к ней полковник, и как мы, старшие лейтенанты, будем себя чувствовать с ним за одним столиком?» — подумалось нам с Владимиром.

— Нет, спасибо, у нас уже нет времени. Мы зайдем как-нибудь в другой раз. Мы с этим полковником в разных весовых и должностных категориях. Рисковать не будем!

Девушка не настаивала, и мы вышли.

— А, и второй батальон здесь? — удивленно обратился к нам полковник. — Ну что, как успехи на любовном фронте?

— Да никак — она же наша землячка. Вот о Карелии поговорили, повспоминали, душу немного отвели, чай попили, — ответил я ему.

— Бутылка есть?

— Нет.

— Кто же без бутылки на такие разговоры ходит, а, молодежь? Солдат, фляжку! Вот что здесь нужно, — усмехнулся он, поболтав ею. — Так, говоришь, землячка? Ну, вы даете, — добродушно посмеивался он над нами. — Учитесь жизни, товарищи офицеры! Нельзя в вашем возрасте быть такими, до безобразия наивными. Все разговоры о Родине здесь заканчиваются деньгами, подарками и постелью. Все они сюда едут за этим. Я вот тоже решил с ней, как ты выразился, «о Родине поговорить». Что-то свеженького захотелось, пока ее никто не успел до меня завалить. Увидев вас, даже слегка испугался, подумав, что вы меня уже опередили. Это хорошо, что вы чай с вареньем пили. Ты мне о ее скромности сказки рассказываешь, но поверь, что и она скоро будет такой же, как все. Не веришь? — Он достал из кармана золотую цепочку с крестиком. — Учитесь у старших, товарищи офицеры, я пришел к ней впервые, и тоже на чай, но гарантирую вам, что сегодня же останусь здесь ночевать. Силой ее брать не буду, она сама сделает все, что мне от нее нужно. И если завтра крестик окажется на ее шее, знайте, что она стала такой же шлюхой, как и все. Здесь не о Родине говорить нужно, а деньгами шуршать.

Он дал команду своей охране возвращаться в часть и вошел в вагончик. Не хотелось верить, что все будет так, как сказал полковник. Хотелось верить, что среди этого женского бардака наконец-то появилась порядочная девушка. Ведь она сама говорила, что презирает любовь за деньги и тряпки.

На следующее утро я зашел к ней. Вера убирала посуду со стола, ее подруга еще спала. В комнате пахло водочным перегаром, потом человеческих тел. На шее у землячки красовался крестик на цепочке.

— С первым заработком тебя! — поздравил я ее и вышел. Больше она не встречалась на моем пути.

Как-то комбат, приехав из госпиталя, передал:

— Вера очень просила тебя к ней заехать. Сказала, что ты ей очень срочно нужен.

И хотя у меня ничего личного с нею не было и она для меня была просто землячкой, я к ней не поехал, наверное, потому, что не мог простить ее предательство, продажность и ложь. Перед моими глазами стоял подаренный ей заместителем командира бригады золотой крестик, как символ состоявшейся бартерной, продажной сделки.

Одной из негласных традиций офицеров бригады была встреча самолета, прилетевшего из Союза. В свободное от службы время мы подъезжали к трапу прилетевшего борта. Казалось, что возле него даже как-то по-особенному дышится, ведь он прилетел с Родины. Расспрашивали экипаж о новостях в стране, иногда встречались знакомые офицеры из других гарнизонов.

— Товарищ майор, — обратилась к командиру батальона сошедшая с трапа молодая красивая женщина, одетая в дорогую дубленку. — Мне сказали, что прапорщик Долгалев служит в вашем батальоне, не подскажете, как мне его можно увидеть?

— Да, это мой подчиненный, но сейчас он находится в командировке в Союзе, — ответил комбат женщине.

— Как жаль! Самолет до утра никуда не полетит, а у меня в вашем гарнизоне никого знакомых нет. Мы с ним раньше в одной части служили. Что же мне теперь делать?

— Поедемте с нами. Мой батальон находится на охране аэродрома. Свободных палаток много. Найдем вам место. Не оставлять же друзей подчиненных в беде, — сказал комбат, и мы поехали в батальон.

Вечерело. Прилетевший из отпуска офицер батальона пришел в штабную палатку, выложил на стол угощение, выставил спиртное. Выпивали, вели разговоры. Вместе с нами была и прилетевшая самолетом гостья. Как-то необычно было видеть в палатке в мужской компании молодую красивую женщину. Нина была женой начальника военного оркестра одного из полков, расквартированных в Афганистане. Каким-то образом ей удалось попасть сюда вместе с мужем, она устроилась на службу, а сейчас возвращалась в свою часть из краткосрочного отпуска. Сидела за столом свободно, выпивала наравне со всеми. Было уже поздно. Офицеры стали расходиться. Остались только те, кто жил в этой палатке, и Нина. Она взглядом предложила мне выйти на улицу. Мы стояли у палатки, она закурила. Помолчали.

— Уже поздно. Надо бы ложиться отдыхать, только ни в какую другую палатку я отсюда не пойду. Тем более что у вас все равно одна кровать свободна, вот я ее и займу. А вообще, если ты не против, то я хочу лечь с тобой! Ты как смотришь на это предложение? — обратилась она ко мне.

Она обняла меня и припала к моим губам. Пахнуло сигаретным дымом, запахом дорогого парфюма, женщиной. По моему телу разлилась теплая волна возбуждения и желания. Однако ситуация была непростой, и с этим нужно было считаться, тем более в моем положении. Уклонившись от прямого ответа и ее ласк, я вернулся в палатку.

— Что нам делать в этой ситуации, я даже и не знаю, — удивленно и в то же время растерянно произнес майор Пархомюк, когда я рассказал ему о заявлении нашей гостьи. — Все-таки она — жена майора, тем более мы служили с ним в одной дивизии и я его хорошо знаю. Как-то даже и неудобно, с одной стороны, это будет подло по отношению к ее мужу, с другой — она же сама этого хочет.

Решили предложить ей свободную койку и постараться не связываться с ней. В палатке трое изголодавшихся без ласки мужчин и одна, жаждующая ее, молодая, любвеобильная, выпившая женщина. Ситуация очень неординарная и достаточно щекотливая. Офицеры тушевались, не зная, как вести себя. Сходили на улицу в надежде, что Нина в это время разденется и ляжет в кровать. Когда вернулись в палатку, увидели, что она по-прежнему сидит за столом и спать не собирается.

«Что же делать?» — мучительно думал каждый из нас. Инициативу в руки взяла она сама. Ничуть не смущаясь нас, а возможно, желая острых ощущений и готовя нас к это, му, она стала раздеваться. Ее красивое импортное белье, обнаженное молодое тело вводили нас в какой-то ступор. Мы стыдливо отводили в сторону глаза, делая вид, что не замечаем этого. Не вытерпел начальник штаба и погасил в палатке свет. Но женщина снова включила его. Кто-то зажмурил глаза, кто-то натянул на себя простыню.

— Ну что, я с тобой? — ничуть не стесняясь, спросила гостья и, откинув одеяло, легла рядом со мною.

— Нет, из уважения к комбату, сначала с ним.

Женщина юркнула под одеяло комбата. Минут пятнадцать оттуда слышались сдержанный шепот, скрип, пыхтение. Потом разочарованный смешок женщины и — как удар по щеке:

— С тобой все ясно!

Она встала и перешла к начальнику штаба, потом снова ко мне. Все повторялось, как на первой кровати. Она включила свет в палатке, не боясь, что ее могут увидеть через открытые окна, и удивленно спросила, обращаясь к нам:

— Вы что, все больные или я вам не нравлюсь?

— Иди сюда! — позвал комбат Нину.

Снова скрип, возня и разочарование. Потом вторая, третья койка, и снова тот же результат.

— Мужчины, я понимаю, что вы давно без женщин, отвыкли, но не до такой же степени. Скажите, как вас расшевелить? Я же согласна на все! Я желаю сделать вам праздник души и тела, только подскажите мне как? Я уже и сама хочу вас всех!

Она начала медленно танцевать. Полумрак делал ее танец загадочным и неповторимым. Это было красивее, чем в любом фильме. Она сжимала ладонями свои груди, гладила себя между ног, принимала различные возбуждающие позы, поочередно подходила к каждому из нас, гладила руками, целовала, делала все, на что только была способна, но вскоре поняла бесполезность своей затеи.

— Ну, если вы сами не хотите или не можете, найдите мне кого-нибудь другого, только настоящего мужика, не такого, как вы. Или у вас в батальоне их нет? — с издевкой обратилась она к комбату. Ее глаза возбужденно блестели, щеки разрумянились.

— Иди сюда, я тебя сейчас оприходую за милую душу! — Начальник штаба снова попытался удовлетворить женщину, а когда из этой затеи снова ничего не получилось, полез в тумбочку за пистолетом. Он достал его, передернул затвор. Я навалился на него, забирая готовое к применению оружие. Подошел комбат, еле-еле вдвоем мы справились с капитаном Дейкиным, успокоили его и убрали в сторону ствол.

— Ну, вы и дураки! При чем здесь я, если у вас не стоит и ничего не получается? — обиженно сказала женщина и легла на свободную кровать. — Если кто-то вдруг надумает и захочет, приходите, буду ждать. Я на все согласна!

Никто к ней так и не пришел. Утром офицеры проснулись, но молча лежали в своих постелях. Я встал, оделся, подошел к гостье. Она тоже не спала.

— Собирайся, поедем к самолету, а то опоздаем.

Она встала, молча оделась, и мы поехали с ней на аэродром. Разговор не клеился. На прощанье Нина произнесла:

— Рассказать кому, что спала с тремя мужиками, сама пыталась их совратить, и ничего из этого не получилось, — не поверят, а то и засмеют. Эх, ребята, загубите вы здесь свои жизни, и во имя чего? Кому вы нужны будете такими? Себя не жалеете, так пожалели бы хоть своих жен. В чем они виноваты и кому нужны будут после вас таких? Как мне вас жалко! — И улетела к своему любимому мужу.

Вернулся в палатку, комбат с начальником штаба обсуждали прошедшую ночь. На столе стояла бутылка водки. Стали анализировать факты, с которыми уже столкнулись в отпусках офицеры, и в конечном итоге пришли к выводу, что война уже коснулась нашего здоровья, и то, что произошло сегодня ночью, это только первый, но очень серьезный сигнал.

Прибывающие в часть девушки негласно распределялись между офицерами: чем выше должность начальника, тем симпатичнее подруга. Распределялись по различным признакам: должности, материальному благополучию, авторитету и другим. У некоторых офицеров были свои постоянные «жены», которые были верны им весь период службы, и никто не мог взять их в свою постель без их согласия. Не возбранялось иметь и еще, были бы деньги. Основная часть «чекисток» была эстафетными палочками — попользовался сам, передай другому. Но их было очень мало, поэтому они не могли удовлетворить запросы всех желающих. Основная же часть офицеров и прапорщиков, не говоря уж о солдатах, за весь период службы ни разу не имела возможности воспользоваться услугами женщин. Те, кто «имел» их в Афганистане, были счастливчиками. Но таких было очень мало.

— Ну что, с дороги да в баньку? — спросил командир части своего, только что прибывшего из Союза для прохождения дальнейшей службы, заместителя.

— А что, у вас еще и банька есть? — удивился новичок.

— Еще и какая — с бассейном, девочками! Не пробовал? Ну, это мы скоро исправим, только ты не спеши и не комплексуй. Веди себя нормально и не опережай события. Вижу, человек ты нормальный, поэтому все у тебя будет как положено.

И, глядя в расширенные от удивления глаза офицера, довольный произведенным на него эффектом, он уже давал указания по подготовке бани. Полковые бани строились своими силами из самана и камней, внутри обшивались досками от ящиков из-под боеприпасов, делались скамейки, столы. Камни нагревались с помощью форсунки и дизельного топлива. Вместо веников использовали ветки местных деревьев. Некоторые офицеры, приезжая из отпуска, везли с собой березовые веники. Это было целое событие. В некоторых частях сауны были с бассейнами. Они строились там, где была проточная вода. Бассейны тоже делались из подручного материала, и они были роскошью для тех условий жизни. Такие бани имелись не во всех частях, были полевые банно-прачечные комбинаты, но это было совсем не то.

— Ну что, готов? Поехали.

И повезли новичка показывать баню. В сауне находились несколько девушек — молодых, красивых, словно с обложек популярных эротических журналов. Представили им вновь прибывшего майора.

— Ну что, девочки-русалочки, пора и в воду? — С шутками и смехом все начали раздеваться. Майор ехал воевать и представить себе не мог, что на войне ему понадобятся пляжные плавки. Он не спеша снимал с себя форму и со стыдом думал, как будет выглядеть в такой компании в своих цветастых трусах. Опешил, увидев, как легкими движениями девушки сбрасывали с себя последнее, что на них было.

— Очнись, командир! Прыгай к нам! — кричали ему из бассейна его новые сослуживцы. Майор тоже сбросил с себя трусы и прыгнул в воду.

— Вот эта девушка — моя, та — его, блондинка — твоя, пользуйся, не стесняйся! — показывал командир новичку «русалок». — Захочешь другую, скажешь, что-нибудь придумаем, но это позже. Сегодня отдыхаем при таком раскладе.

Все как-то просто, обыденно, будто речь шла совсем не о том, что всегда считалось пошлым, и не о них, красивых и ласковых, которые находились рядом, все слышали и даже не краснели. Девушки оценивающе разглядывали новичка.

— Ничего! У него есть достоинства.

После нескольких рюмок водки исчезла напряженность. Блондинка постоянно находилась рядом, о чем-то ласково говорила, будто ворковала, гладила его нежными пальчиками.

— Не спеши, еще не вечер! — И улыбалась, глядя в лицо своего нового знакомого, сравнивая с тем, кто несколько дней назад уехал навсегда в Союз.

— Нет, этот моложе, симпатичнее, добрее и, чувствуется, мужского здоровья в нем много. Повезло! А то переживала: кто же будет следующим?

Вечер прошел ошеломляюще раскованно. Майор еще несколько дней назад представить себе не мог, что он попадет в такую компанию. А сегодня он сам был одним из действующих ее лиц. Такое ему и не снилось.

С первых дней пребывания на афганской земле он сделал для себя несколько важных открытий. Первое: бытовые условия в Афганистане уже не такие плохие, какими были лет 5–6 назад, в самом начале войны. Есть баня, свои ларьки, а в них соки, минеральная вода, продукты питания, вещи, каких в Союзе днем с огнем не сыщешь. Жили не в палатках, а в щитовых домиках казарменного типа, в своих комнатках по несколько человек. Второе: здесь многие живут как бы двумя жизнями. Одна, и она основная, — с боями, кровью, повседневными заботами и ожиданием своей судьбы, вторая — с этими девочками, горьким весельем, словно компенсацией за поломанные, исковерканные жизни и авансом на многие годы вперед.

Вторая жизнь не афишировалась, но даже при всей строгости партийной дисциплины — не возбранялась. Потому что все они — и командиры, и политработники, и девушки, и ребята — были живыми людьми. Они тоже хотели человеческого тепла и нежности. А те, кому не хватало женщин или они им были уже не нужны, вынуждены были пить горькую — этим и довольствовались. Другие пользовались наркотиками. Каждый по-своему решал эту трудную проблему выживания. Государство, военное руководство думали только о политических и военных победах. А как и чем живут тысячи из ежедневно идущих на достижение этих побед — это никого не волновало. Как-то не принято было думать о делах «греховных»…

Часть VII

СУДЬБЫ

На служебном совещании с офицерами бригады, которое проводил прибывший в часть начальник штаба армии генерал-майор Панкратов, я тихо сидел в дальнем углу штабной палатки, прячась за спины впередисидящих. Прошло уже достаточно времени после того партийного собрания, на котором я подверг его критике и оказался здесь. И вот судьба снова свела нас. Я боялся встречи и делал все, чтобы не попасться ему на глаза. И, кажется, мне это удалось. Облегченно вздохнув, я пытался незаметно, в толпе, выйти на улицу, но был остановлен повелительным голосом.

— А вы, товарищ старший лейтенант, задержитесь!

Начальник штаба глядел на меня, потом жестом указал место, куда я отошел в ожидании предстоящего разговора.

Ответив на вопросы офицеров, он повернулся ко мне. Я представился, назвав свою должность, воинское звание и фамилию.

— Ну, что, товарищ старший лейтенант, доложите, чем занимается ваш батальон, каковы результаты боевых рейдов, состояние воинской дисциплины?

Отвечал коротко и настороженно, а сам постоянно думал: к добру или несчастью эта встреча? Горький опыт службы учил, что с начальством нужно всегда держать служебную дистанцию, как бы хорошо ни складывались отношения. Тем более с Панкратовым у меня был свой, особый случай. И хотя через некоторое время он уже расспрашивал меня о Петрозаводске, где остались наши с ним семьи, о личных проблемах и голос его располагал к длительной задушевной беседе, я постоянно помнил о наших прежних взаимоотношениях и видел перед собой не земляка, а именно генерала, по чьей воле я оказался здесь. Напоследок он пожал мне руку и сказал:

— Я рад, что у тебя все так удачно сложилось: получил повышение по службе, награжден орденом, имеешь хорошую репутацию среди офицеров бригады, у командования, что не раскис и не опозорил чести офицера 6-й армии, которая дала тебе путевку в самостоятельную жизнь. Я почему-то думал, что у тебя все сложится иначе. Если вдруг у тебя появятся какие-то просьбы, вопросы, подходи, не стесняйся, чем смогу, помогу.

— Надо же было так по-глупому влететь, — рассуждал я, делясь с комбатом своей давнишней историей и результатом встречи с генералом. — Теперь-то он со мной расквитается, как пить дать. Такое не прощается. О землячестве заговорил? Это мы уже проходили. Съест он меня, растопчет, и ничего-то я не смогу сделать в свою защиту. Генерал, он и в Африке, и в Афганистане генерал. Да, влип я как кур в ощип, — распалял я себя домыслами и рассуждениями. — Что же мне делать? Как уйти от расправы? До замены осталось совсем чуть-чуть. Надо же было такому случиться!

О том, что начальник штаба попытается мне отомстить, я даже и не сомневался. К чести генерала, мои опасения оказались беспочвенными. За оставшиеся месяцы службы я ничуть не ощутил на себе какой-либо предвзятости с его стороны. Возможно, что та ситуация, в какой он оказался в Афганистане, каким-то образом повлияла на него, и он посчитал, что с меня уже достаточно испытаний, не знаю, но давления с его стороны не было. Еще несколько раз Панкратов прилетал в бригаду.

— Ну, что, помощь нужна? — как-то спросил он меня.

— Закончилась вторая замена офицерского состава бригады. Все замполиты батальонов уже убыли в Союз. Остался почему-то один я. Где затерялся мой заменщик, мне непонятно. Нельзя ли ускорить мой отъезд? — набравшись смелости, а возможно, и наглости, спросил я начальника штаба армии. В очередной свой приезд он ответил на мою просьбу:

— Боюсь тебя разочаровать, но с твоей заменой, наверное, ничего сейчас уже не получится. Первоначально планировалось, что офицерский состав и прапорщики будут служить здесь полтора года. И замена пошла. Однако вся беда в том, что утвержденный график замены офицерского состава в военных округах не выполняется. Некоторые офицеры выкладывают свои партбилеты, даже идут под суд военного трибунала, но ехать сюда не хотят. Уже известен случай, что даже генерал отказался ехать в Афганистан. Это что же такое творится в наших Вооруженных Силах: офицеры, даже генерал отказались выполнить приказ Родины? Это в какие же времена было такое? Позор!

Он назвал цифру «отказников». И хотя она была невысокой, всего в несколько десятков человек, было ясно, что данное явление приобретало уже далеко не единичный характер. Лицо генерала выражало удивление, недоумение, смятение. Прошедший долгий и трудный военный путь, он не мог понять тех, кто так спокойно и свободно расстается со своей служебной карьерой, идет на бесчестье, чтобы сохранить свою жизнь, благополучие своей семьи.

— Сейчас готовится приказ о продлении срока службы офицерским составам до двух лет. Так что, если твой затерявшийся заменщик в ближайшие дни появится в части, считай, что тебе очень и очень сильно повезло. Если такого чуда не произойдет, то служить тебе еще до самой осени. Вот такие дела. — Видимо, увидев мое расстроенное лицо, добавил: — Если ты настаиваешь на своей просьбе, я поговорю с начальником политического отдела армии, может, что еще и получится.

Я не настаивал. Как бы сильно мне ни хотелось домой, я хорошо понимал, каким способом эта помощь может произойти. Это означало, что прибывшего по прямой замене офицера моей должности направят не в ту часть и не на замену того офицера, который прослужил столько же, как и я, и также с надеждой ожидает встречи со своей семьей, а в нашу часть. И сделается это так лишь для того, чтобы быстрее отсюда уехал я. Не исключено, что такая перестановка может стоить не убывшему по замене офицеру жизни. Поэтому, как бы ни хотелось мне домой, как бы ни было грустно и обидно за то, что по чьей-то трусости, подлости и разгильдяйству я вынужден обрекать себя на дополнительные моральные и физические трудности, возможно, что и гибель, на лишние шесть месяцев службы в этих условиях, я попросил генерал-майора Панкратова не беспокоиться и забыть о моей просьбе.

Начальник штаба остался удовлетворен моим отказом. Это облегчило его положение и как земляка, и как должностного лица. Конечно, поведи он себя при первой нашей встрече здесь официально, не нужно было бы ему ломать сейчас голову над моими проблемами. Но он повел себя иначе, и уже только за одно это я был ему очень благодарен.

Я смотрел на него совсем другими глазами. Здесь, в Афганистане, он был совсем не похож на того самодовольно-пренебрежительного, вальяжного генерала, с каким меня свела армейская служба в Карелии. Может, это время и обстоятельства изменили его? А может, он и был таким, и я просто неудачно «вписался» в его окружение со своей партийной принципиальностью и ненужной критикой? А может, меня просто использовали в том далеком 1979 году в своих интересах. Видимо, мы оба с ним оказались жертвами чьих-то закулисных интриг.

— Ты слышал про наших земляков? — спросил он как-то меня при нашей очередной встрече. — Полковник Пивоваров получил генерала, Келпш — орден, Герасимчук, видимо, тоже очень скоро уйдет на вышестоящую должность. Приятно, когда встречаешь бывших сослуживцев по армии. В войска приезжаешь, многие узнают, подходят, здороваются. С порядочными офицерами приятно и поговорить.

…Майора Герасимчука Сергея Аполлоновича я знал по совместной службе в Карелии. Когда я был еще замполитом роты охраны и обслуживания штаба армии, он часто приходил в подразделение, оказывая помощь командованию роты в проведении партийно-политической работы с личным составом. В первый свой приезд в бригаду в качестве офицера политического отдела армии он выступал перед командным составом части с лекцией о международном положении. Говорил свободно, уверенно, оперируя интересными фактами. Отвыкшие от подобного офицеры слушали его с неподдельным интересом и вниманием. Высокий, в красивых очках в золотистой оправе, не успевший еще загореть под палящим афганским солнцем, он разительно отличался от своих слушателей. После лекции мы, офицеры, знавшие его по Карелии, подошли к Сергею Аполлоновичу. Разговорились. Он расспрашивал нас о службе, мы его о нашей малой Родине. Но подошел начальник политического отдела бригады и увел земляка в свой вагончик. Через месяц-другой, приехав домой в отпуск после госпиталя, я узнал у знакомой женщины, подруги жены майора Герасимчука, что у Сергея Аполлоновича решается вопрос с выдвижением на вышестоящую должность. Его жена рассказывала Ядвиге, что у Сергея есть несколько возможных вариантов назначения. Первый — кто-то, не то родственник, не то хороший и очень влиятельный в военных кругах знакомый, обещает хорошую и спокойную должность в Москве. Второй — остаться в политотделе армии, но с назначением на другую, более высокую должность. И третий — ему предлагают место начальника политического отдела 70-й гвардейской Отдельной мотострелковой бригады, то есть к нам, в Кандагар.

— Конечно, Москва — это очень хорошо, — делилась своими планами с подругой жена майора Герасимчука, — но должность начальника политотдела бригады более престижная. К тому же, как говорил Сергей, это позволит ему иметь более высокий, чем должностной, оклад. Послужит немного в Кандагаре, получит полковника, прибарахлимся, а уж потом можно будет и в Москву.

— Ядвига, — попросил я подругу жены Герасимчука, — передай, что мне очень хочется встретиться и поговорить с ней. Я расскажу, что такое Афганистан, Кандагар, попытаюсь убедить, что это не самое лучшее решение. И, если судьба дает им какой-то шанс избежать войны, пускай воспользуются им, в этом нет ничего подлого. Сведи меня с нею, я объясню ей многое, о чем она даже и не догадывается. Уверен, что после этого она сама уже не захочет рисковать своим мужем — ни за какие тряпки и звезды. Конечно, судьба есть судьба и никуда от нее не убежишь, но не зря же говориться: «Береженого бог бережет!» Я, возможно, повторюсь, но, если у Сергея есть хоть какая-то зацепочка изменить ее, пускай сделает это!

Через несколько дней Ядвига передала мне, что женщина не желает слушать какого-то старшего лейтенанта, что это вообще не мое дело. Семья майора Герасимчука жила в соседнем доме, и я даже уже собрался сам пойти в гости и поговорить с женщиной, но потом передумал, посчитав это неэтичным. За пару дней до возвращения в Афганистан, переборов свое самолюбие, я снова попросил Ядвигу поговорить с подругой о нашей встрече. Какое-то чувство подсказывало мне, что эта встреча крайне необходима. Но жена майора вновь отказала мне в ней, мало того, обругала нехорошими словами и пообещала пожаловаться мужу на мое хамство и невоспитанность.

«Ну и черт с тобой, золотая рыбка! Хотелось, как лучше, но ты посчитала ниже своего достоинства со мною даже поговорить, — мысленно разговаривал я с женой Герасимчука. — А правда, что я вмешиваюсь в чужую семью, лезу со своими советами. Пускай сам решает, что делать: он взрослый мужчина, тем более уже майор, наверное, скоро и подполковником станет, и полковником. Вон, Плиев, пришел майором, за два года получил полковника. Своя рука — владыка. Себе они могут в полсрока пробить звания, не беспокоясь за нас, поэтому многие из младших офицеров „от звонка до звонка“ выхаживали свой срок. А вообще-то, что это я за него беспокоюсь? Другие же служат там, я тоже почти отслужил, и ничего. Пускай и он служит, раз так хочет, дело его».

Через месяц после этих событий я заменился в Союз, а еще через месяц узнал страшную весть о том, что, уже подполковник Герасимчук, назначенный начальником политического отдела нашей бригады, 31 января 1982 года погиб при нападении душманов на колонну боевых машин. Тело погибшего отправили на его родину в Винницкую область. Жена Сергея Аполлоновича и две его дочери еще долгое время оставались в городе Петрозаводске. 23 февраля 1982 года, выпив некоторую дозу спиртного по случаю праздника и набравшись смелости, я зашел к ним в гости. С большого портрета в траурной рамке глядел на меня Герасимчук. Художник искусно нарисовал на погонах его военного кителя вторую звезду и орден на груди, который он получил уже посмертно, и, соответственно, даже и не надевал его на свой военный мундир. Горела восковая свеча у портрета, здесь же стояла рюмка водки, прикрытая кусочком хлеба. Вдова в черной одежде, печальные глаза дочерей и родственников. Увидев меня, женщина расплакалась. Ядвига уже рассказала мне, как трудно живется сейчас этой семье. Пенсия по случаю потери кормильца, назначенная детям, была гораздо меньше той заработной платы, которую получал глава семьи, когда был еще жив. Жена Сергея Аполлоновича была шокирована этой мизерной подачкой и вставшей в связи с этим проблемой: как же жить дальше, и можно ли вообще вырастить и воспитать двух девочек-школьниц на эти несчастные 54 рубля, даже если приплюсовать к ним свою невысокую зарплату?!

Сдерживая злость, чтобы не оскорбить хозяйку, я молча выпил рюмку за светлую память погибшего и, отказавшись от места за столом, пошел к выходу.

В прихожей женщина пыталась вновь и вновь объяснить мне, а точнее, оправдаться, что они с мужем и предположить даже не могли, что все может так печально и трагически закончиться.

— Я же предлагал вам встречу, но вы посчитали зазорным разговаривать со мною, вы витали в облаках, а я воевал два года на той проклятой земле, в Кандагаре. Прислушались бы вы тогда к моим словам, возможно, и не было бы сейчас этого горя и этой трагедии. А теперь… что об этом напрасно говорить и лить запоздалые слезы. В том, что случилось с вашим мужем, есть огромная доля вашей вины. У вас, как ни у кого другого, была реальная возможность сохранить семью, избежать случившегося, но вы не хотели даже подумать об этом. Для вас важнее были тряпки, деньги. Вот и получили. Прощайте!

Больше к ним я не заходил. Вскоре командование армии помогло семье погибшего офицера получить квартиру в Киевском военном округе, и они уехали.

Мог ли избежать гибели Сергей Аполлонович? Не знаю. Может, и было ему суждено погибнуть от душманской пулеметной очереди, но так хотелось тогда верить, что он мог остаться живым. Мне жалко было вдову погибшего, его дочерей, но больше всего мне было жаль его самого, перспективного и порядочного офицера, подполковника, который так и не получил свою третью заветную звезду на погоны.

Почти десятилетняя афганская кровавая бойня носила форму партизанской войны и не была похожа ни на какие другие, в которых Советские Вооруженные Силы принимали участие после 1945 года. Она была непредсказуема, страшна и не вписывалась ни в какие рамки и статьи действующего на то время Боевого Устава Сухопутных войск. Но она шла полным ходом, была существующей реальностью и требовала к себе пристального внимания, изучения и обобщения приобретенной практики ведения боевых действий личным составом Ограниченного контингента. Приезжающие в бригаду офицеры, генералы из Министерства обороны страны, Генерального штаба говорили, что боевой опыт в Афганистане заставил многих военных и государственных руководителей страны по-другому взглянуть на эти события, в корне пересмотреть многие положения существующей военной доктрины. Они заверяли нас, что уже полным ходом идет переработка Боевого Устава, что именно наш боевой опыт лег в основу изменения тактики и стратегии Сухопутных войск и приблизил их к реальной действительности, чем сохранит жизни тысяч и тысяч наших военнослужащих, которым еще когда-нибудь, возможно, придется воевать в подобных условиях.

Мы были горды тем, что своими действиями и жертвами, немного запоздало, но помогаем нашим Вооруженным Силам, тысячам ее будущих защитников в ближайшей и далекой перспективе сохранить себя в сложной боевой обстановке ведения подобных боевых действий. Какими мы были наивными!

После Афганистана, попав в отдаленный заполярный гарнизон, я, как говорится, попал с корабля на бал. Дивизия готовилась к тактическим учениям. К нам в батальон прибыл командир полка, подполковник Михайлов. Он проверял знание офицерами положений Боевого Устава Сухопутных войск, функциональные обязанности и задачи на предстоящий этап действий. Отвечая на заданные мне вопросы, я все время говорил применительно к местности и боевым условиям Афганистана. И сколько бы он ни пытался направить мои ответы в строгое русло требований Устава, у него ничего из этого не получалось. А точнее, не получалось у меня, потому что предстоящие учения для меня были неосязаемыми, непонятными и какими-то нереальными: что-то наподобие игры в войну, в которую мы, мальчишки, любили играть в далеком босоногом детстве.

Я держал в руках новый Боевой Устав, читал его и видел, что нашим афганским боевым опытом в нем даже и не пахнет. Было непонятно, почему опять все спрятали, скрыли, забыли? Словно и не было тех лет кровавой бойни с ее многочисленными напрасными жертвами. А ведь война еще продолжалась. Но курсанты в военных училищах, которые уходили потом в войска командирами взводов, офицеры, заканчивающие военные академии, многим из которых была одна дорога — в Афганистан, все они по-прежнему изучали тактику действий подразделений и частей США, Китая, ФРГ, но только не боевой опыт, тактику партизанской войны в ДРА. Изучали то, что никому не нужно было на том театре военных действий, но который реально существовал в нашей действительности. С принижением роли афганской войны и связанными с этим массовыми фактами одурачивания, замалчивания, очковтирательства мы, бывшие афганцы, столкнулись даже в стенах военной академии. Казалось, где, как ни здесь, в так называемой кузнице офицерских кадров, должно оперативно браться на вооружение все новое, прогрессивное, но…

Испытав на себе, что такое выход из окружения, я знал, как это невыносимо трудно морально, психологически и даже физически. Что в трудной боевой ситуации, даже при незначительных людских потерях, ожидание последующих жертв так сильно давит на психику солдат и офицеров, что подразделение в дальнейшем зачастую оказывается неспособным продолжать боевую операцию. Но на лекциях, а особенно по «Защите от оружия массового поражения» в академии мы решали задачи, по которым несколько ядерных боеприпасов достаточной мощности, выпущенные по колонне подразделения на марше, не влияли на выполнение поставленной задачи. И это при значительных людских и прочих потерях!

— Не может быть такого! — убеждали мы преподавателей, но они объясняли нам методику расчетов, по которым все должно быть так, а не иначе, говорили о защитных свойствах техники, вооружения, местности, направлении ветра, температуре воздуха и других факторах, но мы, афганцы, никак не хотели, да и не могли понять эту туфту. Потом свыклись и, решая очередную задачу, кто-нибудь из слушателей пускал горькую и плоскую шутку: «И подразделение, стряхнув радиоактивную пыль (лапшу) с ушей, продолжило выполнение поставленной задачи».

Мы понимали, что и ученые, написавшие свои научные труды, и преподаватели, их озвучивающие, не могли в реальности испытать то, в чем они нас убеждали. Все это было чем-то из области предполагаемого, фантастического, и опровергнуть это могла только практика. Жаль только одного: когда ядерные снаряды полетят на головы наших военнослужащих и мирных жителей страны, спросить будет уже не с кого. Тогда не было еще Чернобыльской трагедии и решаемые нами задачки всегда заканчивались только победой наших подразделений. Теоретически они выполняли любые боевые задачи при применении противником в больших объемах средств массового поражения и уничтожения.

Больше всего нас поражал старший преподаватель кафедры, доктор психолого-педагогических наук полковник Железняк. Читая свои лекции, особенно темы о морально-психологическом состоянии и поведении военнослужащих в боевой обстановке, он выдавал нам такие надуманные, далекие от истины понятия, от которых мы, воевавшие, приходили в недоумение. Видя оторванность научных трудов от реальной действительности, мы пытались доказать полковнику, что в бою сказанное им выглядит совсем иначе, что его умозаключения не соответствуют истине. Но полковник — ученое светило — глядел на нас, капитанов, как на плохих учеников, и снова монотонно повторял нам одно и то же, чего мы никак не хотели запоминать. В отличие от него, многие из нас прошли Афганистан и знали на практике то, о чем не имел и малейшего понятия тот полковник. Но он обладал правом оценивать наши теоретические знания и выставлять соответствующие оценки, и он выставлял их за те знания, которые мы получали на его лекциях и из его учебных пособий. А за оценки с нас спрашивали. Мы долго возмущались его непониманием и нежеланием вникнуть в суть вещей, но потом поняли, что ему так проще — своих вершин в науке он уже достиг. Ехать в командировку в Афганистан, чтобы хотя бы своими глазами увидеть то, о чем мы ему говорили, послушать других очевидцев войны, ему было ни к чему. Ему даже в комнатных условиях не хотелось напрягаться, искать что-то новое, современное, перерабатывать свои, давно сочиненные и написанные им лекции.

— Александр, — спросил я как-то офицера, прошедшего чеченскую бойню, — как вы готовились к своему первому бою и пригодился ли вам опыт нашей войны?

Он выразительно поглядел на меня, и я все понял. Он рассказал, что их в спешном порядке направили в Грозный, когда там еще было все спокойно и никто пока не стрелял. По прибытии в город сразу же поставили задачу: выдвинуться танковой колонной, встать на какой-то улице и кого-то ожидать. Была ночь, незнакомый город, непонятная задача. С трудом нашли нужную улицу, остановились. Долго ждали новой команды, потом развернулись и пошли во вновь указанный район. И вдруг — выстрелы из гранатометов, крики, стоны, маты, море неконтролируемого огня, и дикий ужас в глазах молодых, ни разу не стрелявших и не убивавших солдат… Это уж потом, когда началась война, им, как и нам в Афганистане, советовали: входя во двор, квартиру, увидев что-то подозрительное, не думая, брось туда ручную гранату, она сама разберется, есть ли кто там. А если вдруг окажутся просто невиновные люди, возможно, женщины, старики и дети, не беда, пускай не лазят где не положено. Один-другой десяток, сотня напрасно убитых, все это — ерунда. Хочешь выжить, тогда стреляй и опережай любого, кто может выстрелить в тебя. Стреляй во всех и вся, и пускай тебя не мучает совесть. На войне она ни к чему. Твоя совесть — это твои командиры и их приказы. И главное: стрелять, убивать и выжить!

Тот же почерк, те же методы борьбы, мы их уже проходили в Афганистане. Мы тоже начинали войну с формированиями душманов, а продолжили со всей страной и ее народом. Все, как в зеркале, отразилось в нашей российской Чечне, где, повинуясь преступному приказу Верховного Главнокомандующего, Президента, министра обороны, люди истребляли и истребляют граждан одной, некогда единой страны. Они и сейчас делают это, и долго еще будут продолжать убивать, калечить сотнями, тысячами, потому что война — это очень доходный и прибыльный бизнес. И ведется она с благословления самых высших чинов нашего Российского государства. Во имя какой-то светлой идеи? Да боже упаси!

Жаль только, что концовка этой войны будет такой же, как и афганской, — про тех, кто выполнял поставленные приказы, очень скоро забудут и заклеймят позором.

Все в этой жизни взаимосвязано. Когда мы стали забывать Великую Отечественную войну и свою историю, появились военные конфликты за рубежом страны, которые искусно маскировались, скрывались. Потом появился Афганистан. Предали забвению его, породили Чечню. И никто не даст гарантий, что новая кровавая бойня не развяжется в любом другом регионе нашей страны.

Как-то в октябре 1981 года комбат капитан Геннадий Бондарев показал мне центральную газету.

— Прочти, — и показал пальцем короткую заметку. Я прочитал — ничего особенного. В ней сообщалось, что реакционными силами Афганистана убит видный политический и общественный деятель страны. Называлось его длинное-предлинное имя.

— Ну и что? — непонимающе спросил я его. — Убили и убили. Мало ли их убивают здесь каждый день.

Он немного помолчал, видимо, о чем-то раздумывая, а потом сказал:

— Дело в том, что этого так называемого «видного политического и общественного деятеля страны» убил лично я.

Уже в то время я читал нашу прессу «между строк» и не всегда верил в написанное, особенно что касалось событий в Афганистане, но слишком серьезным было сообщение, да и газета — авторитетной. Как бы там ни было, но Геннадий поведал мне историю, в подлинности которой я ничуть не сомневаюсь.

Однажды в часть прибыли офицеры ГРУ — Главного разведывательного управления. Они обратились к командованию бригады с просьбой дать им толкового офицера для выполнения очень ответственного специального задания. Начальник штаба бригады подполковник Шехтман назвал имя старшего лейтенанта Бондарева, командовавшего в то время десантной ротой, кавалера двух боевых орденов.

— Выполнишь задание — получишь третий, это я тебе гарантирую, такое задание стоит большой награды, — сказал ему полковник ГРУ.

Здесь же был обсужден и утвержден план операции. Суть сводилась к тому, что нужно было уничтожить одного из крупных руководителей антинародного душманского движения. Его авторитет в реакционных кругах Афганистана и Пакистана был очень высок. Несмотря на огромное денежное вознаграждение, объявленное за его поимку, он свободно разъезжал по стране, иногда заезжал на территорию афганских воинских частей, беседовал с солдатами и офицерами. Местные органы военной разведки и государственной безопасности держали под контролем его передвижения, но от этого ничего не менялось. Было видно, что он никого не боялся в своей стране, а боялись его. Соответствующим структурам была поставлена задача на его ликвидацию. Выполнение этой миссии и возложили на Бондарева. Геннадию описали объект поиска — пожилой мужчина с белой бородой, разъезжает на японской «Тойоте» зеленого цвета. Имеет большую охрану, и когда сильно нервничает, дергает головой. Маршрут возможного движения: город Кандагар — Пакистан. Здесь же, в штабе, был подготовлен и доведен до командира роты приказ о назначении роты десантно-штурмового батальона под командованием старшего лейтенанта Бондарева на поиск и уничтожение группы мятежников, действующих в провинции. Приказ давал право действовать по усмотрению старшего подразделения и ориентировал и в целом на группу душманов, и на конкретное лицо. Вся идея поставленной задачи носила предметный характер — убийство определенного человека.

Геннадий Бондарев разделил роту на несколько групп и рассредоточил их вдоль дороги, ведущей на Пакистан. Через несколько суток непрерывного дежурства ему сообщили о движущейся в их сторону машине, по описанию похожей на объект поиска. Вскоре она была остановлена. Формально — для досмотра. Когда командир роты подъехал к задержанной «Тойоте», проверка всех находившихся в машине людей уже была закончена. Улик, по которым к задержанным можно было применить репрессивные меры, не было. При них не оказалось даже оружия. Один из сидевших в машине был схож по описанию с тем главарем. На вопросы командира роты отвечал уверенно, спокойно, твердо зная, что взять его не за что.

— Интуиция подсказывала, что это он, — рассказывал Бондарев, — а как доказать, — не знаю. Везти их всех в Кандагарский ХАД или к гэрэушникам — это долгая история. Решил сам разобраться. Долго задавал ему всякие вопросы, давая возможность ребятам снова проверить машины, людей. Чувствую, что все уже нервничают, а старик — хоть бы что. Сел я в его машину за руль, включил магнитофон. Обратил внимание, как один из задержанных напряженно и с тревогой стал наблюдать за мной. Обшарил «бардачок», приборную панель — все нормально. Но за мной по-прежнему внимательно наблюдали. Тогда я вырвал из гнезда магнитофон, пошарил в нише и вытащил оттуда несколько документов. Некоторые были с фотографиями, другие — без. Среди них были и этого старика. И тут я увидел, как он слегка задергал головой. Ошибки быть не могло — это был он.

Офицеры, солдаты, принимавшие участие в досмотре, поняли, что это именно те, кого они искали. Все действовали по заранее разработанному плану. Сделав вид, что они свое дело сделали, отошли в сторону. Закурили. Командир роты, вернув изъятые пропуска и извинившись за задержку, сказал афганцам, что они свободны и могут следовать дальше. Старик, как и все остальные, видимо, не поверил в такую доброту. Переводчик снова сказал им, что они свободны. Ротный тоже отошел от задержанных афганцев. Водитель вышел из машины, открыл капот, долго возился с двигателем, потом снова сел. Опять вылез, ощупал и попинал колеса. Было понятно, что они боятся трогаться с места. Очевидно, хотели убедиться в безопасности или, наоборот, ждали здесь же применения к ним карательных мер. Но офицеры и солдаты стояли в стороне, не обращая на афганцев никакого внимания. Водитель еще несколько минут походил возле машины, потом сел за руль. Автомобиль, взревев мотором и крутанув под колеса песок, сорвался с места. Как только они отъехали метров на сто, командир роты дал команду следующему посту. Водитель «Тойоты», стремясь скорее уйти от «шурави», быстро набирал скорость. И вдруг за поворотом снова увидел советскую боевую машину десанта. Холодок страха подкатил к сердцу. Солдаты, стоявшие рядом с техникой, продолжали заниматься чем-то своим, не обращая внимания на приближающийся автомобиль.

— Вперед! — повелительно приказал водителю главарь. — С нами Аллах, и мы на своей земле. Нам некого бояться в своем доме.

Машина десантников стояла без видимых признаков работы и готовности к движению. Но когда «Тойота» пыталась на высокой скорости проскочить мимо, страшный удар обрушился на нее, и она, описав в воздухе траекторию, рухнула с обрыва в русло арыка. Командир роты, ехавший следом, подошел к лежавшей на боку машине. Удар был настолько сильным, что ее перекорежило и смяло. Находившиеся в салоне люди не проявляли признаков жизни. Повсюду была кровь, разбитые стекла. Принесли бензин, облили «Тойоту» и подожгли. Никто из нее даже не пытался выбраться. Доложив по рации о выполнении задачи и дав команду всем постам на сбор, командир роты повел колонну машин в направлении бригады.

— Ну, прокатывай дырку на кителе для очередного ордена, — сказал удовлетворенно Бондареву подполковник Шехтман, выслушав доклад старшего лейтенанта об успешно проведенной операции.

Полковник из ГРУ поблагодарил за выполнение задания, пожат крепко руку, сказав, что после подтверждения факта ликвидации главаря от определенных источников они вернутся к разговору об обещанном поощрении. Доложив командиру батальона о возвращении, командир роты собрат и проверил личный состав, после чего разрешил всем отдохнуть. Сам же пошел в палатку, чтобы привести себя в порядок и решить ряд неотложных текущих задач.

Через некоторое время в палатку заглянул дневальный по батальону и доложил, что начальник штаба бригады срочно вызывает командира роты к себе.

Зайдя в его кабинет, Бондарев безошибочно понял, что случилось что-то непредвиденное.

— Бондарев, ты какую задачу получал? — спросил начальник штаба, когда командир роты доложил ему о своем прибытии.

— Найти и уничтожить главаря бандформирований — пожилого мужчину с белой бородой, следующего на японской «Тойоте» зеленого цвета.

— Ты о чем говоришь: «найти и уничтожить главаря». Какого главаря? — Он трясущимися руками достал из ящика рабочего стола знакомый Бондареву приказ о назначении подразделения в поиск и уничтожение группы мятежников. — Вот здесь черным по белому написано: «В случае оказания вооруженного сопротивления разрешается открывать огонь на поражение». Они что, оказывали вам сопротивление? Если так, то где их оружие? Вы сегодня расстреляли ни в чем не повинных, к тому же безоружных людей. Мало того, тот седой старик, которого вы безосновательно приняли за главаря, вовсе и не бандит. Я тебе больше скажу, он является дальним родственником главы государства. И об этом ему уже доложили. Ты чувствуешь, чем это пахнет? Тюрьмой, товарищ старший лейтенант! — Подполковник нервно ходил, точнее, метался по кабинету. Лицо его покрылось красными пятнами. Он был зол, напуган и не стеснялся в выражениях. — Все, командир, ты, видимо, уже откомандовался! А ведь в приказе все было расписано, что делать и как поступать. Но вы наплевали на приказ! Вы опозорили честь нашей бригады, честь советского офицера! Вы теперь преступник, вот вы кто!

Он сел на табурет, снова стал читать листок.

— Нет, здесь же все расписано. Ведь приказ готовили умные люди. Они думали, когда работали над ним. Это вы только думать не хотите, умнее других себя считаете? Ты виноват, но ведь накажут и меня, как начальника штаба, как исполняющего обязанности командира части! Ты меня под монастырь подвел, Бондарев! В чем моя вина здесь? Я-то при чем, если ты оказался таким бестолковым? Я даже представить себе не могу, что за это может тебя ожидать! Расстрелять столько человек и убить родственника самого Бабрака! Здесь расстрелом твоим пахнет, и не меньше, командир! Что же мне делать?

Он раскачивался из стороны в сторону, сидя на табурете и обхватив голову руками.

— Скажи, если ты такой умный, что я должен сейчас командующему армией докладывать? Ведь мой наградной лист сейчас находится у него на подписи. Он же из-за твоей тупости теперь не подпишет его! Ты слышишь, командир, из-за тебя не подпишет! Кроме всего прочего, я минимум что еще получу это служебное несоответствие! Ты знаешь, что это означает в моем возрасте и на моей должности? И все это из-за твоего преступного разгильдяйства, товарищ старший лейтенант! Какой же я дурак, какой дурак! И нужно было мне слушать этих разведчиков? Что же теперь будет? — не то говорил, не то стонал подполковник, по-прежнему раскачиваясь на табурете.

Потом положил на стол несколько листков чистой бумаги.

— Садись, пиши объяснительную записку. Подробно. Не забудь написать, что перед выходом в поиск я лично инструктировал тебя о порядке применения оружия, что ты сам нарушил приказ и по собственной инициативе расстрелял безоружных людей.

— На чье имя писать? — спросил командир роты.

— Место для адресата сверху листа пока оставь. Кто ее затребует, на то имя потом и напишешь. Может, на имя командующего, может, военного прокурора или следователя? Ты, главное, подробно опиши суть события. И запомни, что ты сам допустил преступную халатность, вопреки требованиям приказа. Тебе никто не говорил и не уполномочивал поступать так, как сделал ты. Понял? Ну а теперь думай и пиши.

Старший лейтенант Бондарев долго сидел, склонившись над листком, и никак не мог сосредоточиться. Еще несколько часов назад он был горд, что начальник штаба благодарил его за службу, по-мужски крепко жал руку, а тут его будто кто подменил. Почему все так быстро изменилось? Откуда такие страшные данные? Ведь когда огонь охватил разбитую машину, вокруг никого не было. И люди в ней, очевидно, уже были мертвы. Что же все-таки случилось?

Немного успокоившись и проанализировав ситуацию, он отчетливо понял, что начальник штаба «делает его крайним». Скажи Бондареву кто-нибудь несколько дней назад, что он окажется в таком тяжелом положении, он бы ни за что не поверил. Ведь он действовал именно так, как они обговаривали все перед выходом на задание. Не было никаких обтекаемых слов и рекомендаций. Вопрос стоял прямо и однозначно: найти и уничтожить!

И он нашел, и именно того, кого нужно было. И сделал так, как было приказано. Зачем же его в этом обвинять? Что там было написано в приказе, он и не знал, потому что, полностью доверяя начальнику штаба, расписался в нем, не прочитав до конца. Тогда он считал, что письменный приказ — это простая формальность. А теперь, оказывается, он может стоить ему служебной карьеры, а может, и жизни. Не зря же подполковник Шехтман сказал, что дело пахнет расстрелом. На душе было тяжело и муторно. События последнего часа так стремительно ворвались в жизнь командира роты, что он был шокирован ими и находился в каком-то заторможенном состоянии. Ему все еще не верилось и казалось, что происходящее с ним — не что иное, как тяжелый сон после хорошей попойки. И стоит согнать с себя эту дрему, как все пройдет. Он даже ущипнул себя за ногу. Больно. Нет, это не сон!

Протянув начальнику штаба объяснительную записку, спросил:

— Мне что теперь делать?

— Пока иди в батальон. Никуда без моего личного разрешения не отлучайся. Сейчас буду докладывать командующему. Какое решение он примет, я не знаю, но, думаю, что для тебя оно может оказаться трагическим. Так что иди, готовься.

Бондарев шел по коридору штаба, осмысливая последнюю сказанную начальником штаба фразу.

«К чему готовиться?»

— А, боевой командир, здравствуй! Что-нибудь случилось? Что-то лицо у тебя не очень радостное.

К Геннадию подошли несколько человек, среди которых был знакомый ему полковник ГРУ, ставивший задачу на уничтожение главаря.

— Вот иду готовиться, — невесело ответил старший лейтенант.

— В рейд?

— В тюрьму. Начальник штаба сказал, что расстрелом дело мое пахнет. Собирается сейчас командующему докладывать.

— Ну-ка, сходи, пожалуйста, к начальнику штаба, успокой его, а то он в панике дров наломает, — попросил полковник своего товарища. — А мы пока поговорим с командиром.

Они вышли на улицу, закурили.

— Ну что, командир, получены точные данные. Вы действительно уничтожили нужного нам человека. За это большое спасибо тебе и твоим ребятам. Откуда информация просочилась афганцам? Когда вы отъехали от машины, один из находившихся в ней каким-то образом смог выбраться наружу. Его подобрали проезжавшие мимо афганцы и увезли в Кандагар, где он перед смертью успел все рассказать. Действительно, главарь имеет родственные связи с главой государства, и мы знали об этом. Просто посчитали лишним информировать кого-либо из вас, в том числе даже и командование части. Скажи это раньше, неизвестно, как бы вы отреагировали на наше предложение о сотрудничестве. Судя теперь по реакции вашего начальника штаба, мы сделали очень даже правильно. Нам стала известна негативная реакция на совершившийся факт возмездия самого главы Афганистана. Проблема его урегулирования решалась на самом высоком уровне. Все закончилось положительно, ведь задание это санкционировала сама Москва. Так что не переживай. Извини за неприятные волнения, но они произошли не по нашей вине. Я очень рад, что в вашей бригаде служат такие смелые и отчаянные офицеры. Насчет ордена не переживай. Согласие на это от нашего руководства получено. Начальника штаба я попрошу, чтобы он без задержки подготовил и отправил на тебя наградной лист. Думаю, он сделает это быстро и проблем никаких не будет. Так что, как я и обещал, ты все-таки место под орден готовь.

— А я уж в тюрьму собрался, — разоткровенничался командир роты, еще не веря в случившееся. — Сейчас шел и думал: дать себя расстрелять, как преступника, или самому пулю в лоб пустить? Как вы вовремя подошли!

Полковник крепко пожал Бондареву руку.

— Спасибо, командир! Когда-нибудь ты осознаешь, какое большое и важное дело сделал со своими ребятами. Ради этого я и находился здесь уже несколько месяцев. Но задание выполнено, и скоро я со своей группой убываю в Союз. Очень приятно было познакомиться. Всего хорошего!

— Ну а с орденом-то что? — спросил я капитана Бондарева.

— Подошел я к Шехтману, напомнил ему. Он мне такое наговорил, что я и не рад был. Сказал, чтобы я забыл про обещанное и что лучшим орденом для меня является то, что я не сел в тюрьму и не лишился всего, в том числе и тех двух орденов, которые уже имею. Вот такая история, — закончил он свое повествование. — А заметку эту оставлю себе на память. Вырастут дети, внуки — буду им рассказывать, кем я когда-то был, кем все мы здесь были.

Когда-то в Афганистане я мечтал: если останусь жив, обязательно напишу о тех трагических и героических событиях нашей молодости. Прошли годы. Стали забываться даты, имена, события, фамилии, названия кишлаков, притупилась острота пережитого. У меня нет специального литературного образования, но, несмотря на это, я очень хотел и хочу сказать людям о том, что Афганистан был, есть и долго еще будет отзываться в наших сердцах памятью, болью, покалеченными судьбами тысяч ни в чем не повинных людей. Моя первая статья о той войне была опубликована в январе 1994 года в газете «Хакасия». В ней я напомнил своим землякам о трагических событиях декабря 1979 года.

— Зачем ты пишешь, да и кому это теперь нужно? — как-то обратился ко мне один государственный чиновник.

Было больно слушать такие слова человека, абсолютно безразличного к чужому горю, истории своей страны. Иногда опускались руки, пропадало всякое желание говорить на эту тему, тем более писать. Но проходило некоторое время, и я снова брался за ручку. Боль и память о погибших и опаленных той войной не дают покоя и бередят душу, заставляют вспоминать те далекие и трудные времена. В сентябре 1999 года вышла в свет моя книга: «Афганистан. Боль. Память».

Растут дети: дочь Светлана, сын Юрий. И мне очень хочется, чтобы когда-нибудь они, их дети, внуки или просто кто-то из тех, кто прочитал мои воспоминания, задумались и поверили, что мы пережили очень жестокое время. Поверили, как трудно и страшно было убивать и самому каждодневно ждать своего конца как расплаты за содеянное. Чтобы поверили, что, несмотря ни на что, мы с честью выполнили приказ Родины, которая у всех нас была одна. Что своей кровью, жертвами, героическими подвигами и просто добросовестным исполнением воинского и интернационального долга, своих служебных обязанностей мы, и я в том числе, тоже вписали свои страницы в историю нашего государства и его Вооруженных Сил. И пускай историки и болтуны переставляют сейчас события и факты того времени в угоду президентам и их режимам с ног на голову и наоборот, история останется историей. Прошедшее время не сотрет из нашей памяти лица тех, с кем мы служили там, независимо от времени, условий службы и других жизненных обстоятельств.

Все труднее становится соединять разрозненные факты боевой жизни в одно целое. Их десятки, сотни…

Было время, когда один «афганец», кстати, офицер, даже упрекнул меня в нескромности, имея в виду мои публикации в газетах, и посоветовал подписывать их вымышленной фамилией. Я писал и пишу воспоминания о своей войне, своем Афганистане, своей боли, которые я пережил, и поэтому не хочу свою войну преподносить от чьего-то имени или лица. Хочу, чтобы все, кого я называл и называю, носили свои реальные имена, иначе это уже сочинение, а не память. Я писал и пишу только о тех фактах, событиях, где я сам был непосредственным участником, или слышал от друзей, знакомых, сослуживцев. Приукрашивать и врать, зачем?

К сожалению, записи, которые я делал там, в Афганистане, очень скудны и носят рабочий характер. Я допускаю нарушение последовательности событий, иногда путаю время, но не суть их самих. И не вини меня, мой читатель, за стиль и некоторые повторы. Я не литератор, я просто один из участников той кровавой жизни.

Кем мы были в ней и кем стали сейчас — право каждого считать, как он хочет. А осуждать нас уже слишком поздно. Надо осуждать и судить тех, кто нас туда направил, дал в руки оружие и отдал приказ. Осуждать вам и себя — за свое рабское и молчаливое согласие с властью в то время, когда нас там отстреливали, как зверей на охоте, когда мы, движимые единственным желанием — остаться живыми, беспощадно убивали, жгли и рушили. Такие мы, афганцы, а теперь и чеченцы есть и стали с вашей помощью. Какими? Разными. Война, кровь, жестокость нас добрее не сделали. И если кто-то из прошедших то горнило, чистилище, молчит и не ропщет на судьбу, то не исключено, что это пока, временно. Мы — не супергерои, а простые люди, которых судьба в разные годы свела там, на афганской земле.

Однажды в отпуске, когда об афганских событиях еще ничего не было известно, мне предложили выступить перед офицерами Управления армии.

Я согласился. Инструктируя меня перед выступлением, полковник порекомендовал по вопросу неуставных взаимоотношений среди личного состава сказать, что неуставных взаимоотношений, преступлений в «афганской» армии нет и все, сплоченные единой государственной задачей, живут дружно, без каких-либо конфликтов и эксцессов. Возможно, что на первом этапе войны так оно и было: шел процесс формирования воинских коллективов, притирка солдат, офицеров друг к другу.

Уважая полковника, я немного слукавил, приукрасив положение дел: ведь не могли быть отношения одинаковыми в подразделениях Советской Армии в Союзе, Германии и в Афганистане. Должна же быть разница в пользу «афганской» армии, иначе рушится миф о братской взаимопомощи в бою, принцип: «Сам погибай, а товарища выручай» и другие, на которых десятки лет строилась вся система воспитания советских военнослужащих. Отчасти это и так. Отношения между военнослужащими, в том числе и с офицерами, прапорщиками, были более демократичными, добрыми. Но это с теми, кто заслуживал их. С подлецами, нарушителями воинской дисциплины они были соответствующими.

Листаю свои служебные записи:

Март 1980 года. Командир роты, старший лейтенант Писарьков А. на почве пьяной ссоры застрелил прапорщика Рябушкина.

Апрель 1980 года. Пытаясь добиться от солдата исполнения отданного приказа, командир взвода лейтенант Захаров сделал предупредительный выстрел из пистолета в землю. Осколком камня от пули солдат был ранен.

Апрель 1980 года. Рядовой Дырул Н. по личной неосторожности выстрелом из автомата убил своего сослуживца.

Октябрь 1980 года. Недовольный предъявляемыми к нему требованиями, рядовой Стынгу ночью вызвал из палатки командира роты старшего лейтенанта Панкова и пытался убить его армейским ножом. Трагедию предотвратили выбежавшие на шум офицеры.

Август 1981 года. Рядовой Агеев жестоко избил своего сослуживца.

Это лишь малая часть тех преступлений, происшествий и грубых нарушений воинской дисциплины, которые имели место в подразделениях нашего батальона. Не лучше обстояло дело и в других. Правда, приезжающие с проверками комиссии из округа, Москвы примеряли наш уровень состояния воинской дисциплины к частям, находящимся в Союзе, не желая понимать, что это несопоставимые вещи — абсолютно разные условия жизни, службы. Как бы там ни было, мы, успешно решая боевые задачи, часто терпели поражение в вопросах поддержания на должном уровне состояния воинской дисциплины. Где не хватало убеждения, слов, аргументов и терпения, в ход шли кулаки. Били солдаты, сержанты, офицеры. Бить, конечно же, плохо, но делали и это. За свою армейскую службу я тоже допускал такое, но потом понял, что так дальше делать нельзя. И научил меня этому рядовой Музычук.

Однажды ночью, проверяя боевое охранение, я с ужасом обнаружил отсутствие на позициях мотострелковой роты двух БТРов с экипажами. Это в то время, когда весь личный состав бригады спокойно спал после боевых будней, полностью доверив свои жизни и покой охранявшим их однополчанам. Подняли тревогу. По радиостанции я запросил бронеобъекты. Мучительно тянулось время. О случившемся нужно было сразу же докладывать оперативному дежурному бригады, а тот, в свою очередь — командиру части. Скандал был бы на всю катушку и выводы тоже. Мы не доложили, надеясь на принятые нами самостоятельные меры. Наконец, в эфире послышался позывной одного из пропавших БТРов. По голосу было понятно, что говоривший — пьян.

Вскоре подъехали и сами пропавшие. Предположения наши подтвердились, как только они предстали перед нами: старший сержант Резников, рядовые Музычук, Белянкин, Шпатаковский, братья Самотеи, а также Кваторадзе, Сугак и Майоров были пьяны. Помня, что Устав запрещает разбираться с нарушителями, находящимися в алкогольном состоянии, мы с комбатом, начальником штаба без лишнего шума, эмоций мирно разрядили ситуацию, отложив разборки «на потом». Утром разговор шел по категориям: сначала с сержантом, потом со всеми остальными. Как выяснилось из их путаных, полупьяных рассказов, выпив припрятанную в термосе бражку, решили съездить на арык, половить рыбу, благо что гранат в БТРах было несчитано. Так и сделали. О том, что в боевой обстановке покинули важный пост, даже и не подумали. Не зря говорится, что пьяному и море по колено. Вконец измотанный и взбешенный их развязностью и наглостью, я кулаком сбил с ног одного, потом второго солдата. Подошел к третьему. Передо мною стоял рядовой Музычук, невысокого роста, щуплый. Его еще не отрезвевшие глаза смотрели на меня испуганно и в то же время с каким-то укором.

В молодые годы я был кандидатом в мастера спорта по боксу и, хотя был уже не в той спортивной форме, моих навыков хватало, чтобы иногда расправляться с обидчиками и оборзевшими нарушителями воинской дисциплины. На полу лежали двое — высокого роста, крепкие, но трусливые. В отличие от них, Музычук молниеносным движением перехватил в ударе мою руку и каким-то особенным голосом произнес:

— Товарищ старший лейтенант, ну зачем же вы так? Если мы виноваты, то судите, а зачем же бить?

Его слова, взгляд, голос, поразили меня будто током.

— Вон отсюда!

Солдат как сдуло. Сел на кровать, обхватил голову руками.

— Откуда такая беспечность? Ведь отслужили уже по полтора года, а кто и более, и такое допускают! — Я был зол, почти взбешен.

Раздался звонок внутреннего телефона. Звонил оперативный дежурный:

— Роте батальона готовность на выход! Комбату прибыть в штаб.

Подразделение только что сменилось с позиции охранения. И вот новая боевая задача: крупная банда душманов активно ведет бой с батальоном бригады в районе Лашкаргаха, провинции Гильменд. Роте, а следом и всему батальону надлежало выйти в район боя и совместно с десантниками разгромить банду.

В том бою погибли несколько человек из нашего батальона, в том числе и рядовой Музычук.

Из наградного листа:

Музычук Александр Петрович, 1959 года рождения. Русский. Воинское звание — рядовой. Должность — снайпер. В СА — с 1979 года. Призван Жовтневским РВК Николаевской области.

…8 октября 1980 года при выполнении боевой задачи в населенном пункте Хайдарабад служил для товарищей примером мужества и героизма. Под сильным огнем противника вынес в укрытие двух раненых товарищей. Во время оказания помощи следующему был смертельно ранен в сердце. Достоин награждения орденом Красной Звезды (посмертно).

Спасибо тебе, солдат, что ты выполнил свой долг и научил меня видеть в любом, даже преступнике, прежде всего человека: «Если виноваты, то судите, зачем же бить?»

В том рейде, в основном под Хайдарабадом, мы потеряли шесть человек. Рядовых: С. Б Аракеляна, И. А. Молдарбекова, А. Ж. Исманова, Ж. М. Ночарбаева, А. П. Музычука и младшего сержанта А. И. Акчурина.

Ранения получили сержанты Тарновский, Повсюков, младшие сержанты — Кешинян, Хутумов, рядовые Кадыров, Павлов, Гутлиев, Соловьев, старший лейтенант Г. Г. Штефанич. Также погибли еще несколько человек из следующего с нами приданного подразделения, фамилии которых, к сожалению, в записях не сохранились.

Крупная банда засела в Хайдарабаде, взяв в плен двух солдат из другого батальона. Мы блокировали этот кишлак и в пешем порядке пошли на его прочесывание и поиск плененных. Вскоре они были найдены. По трупам солдат было видно, что душманы пытали их, а потом задушили снятыми десантными тельняшками. Шесть погибших за один день, даже по тем меркам, это было много. Бой шел несколько суток. Снайперы стреляли из зарослей виноградников и обнаружить их было практически невозможно. В том бою потери могли быть гораздо больше, прояви солдаты трусость и нерасторопность. Раненых выносили с обстреливаемых духами «пятачков» местности, зачастую рискуя своей жизнью.

Из наградного листа:

Акчурин Андрей Исаакович, младший сержант, стрелок. В СА — с ноября 1978 года, призван Малиновским РВК г. Одессы, в Республике Афганистан — с января 1980 года.

…При выполнении боевой задачи отделение, в составе которого он действовал, попало в засаду. Младший сержант А. Акчурин, ведя огонь по противнику из автомата, сумел вынести раненого командира в укрытие. При смене позиции был ранен, но продолжал вести огонь. Был ранен вторично. Скончался в госпитале 11.10.1980 г. За мужество и отвагу достоин награждения орденом Красной Звезды (посмертно).

Скупые короткие строки представления к награждению, а за ними трагедия судьбы Андрея.

Прослужив два года и честно выполняя свой воинский долг, Андрей, зная о выходе роты на задание, в последний момент ушел в соседнее подразделение и в рейд не пошел. По возвращении роты командир и замполит беседовали с ним и еще одним дембелем, который тоже был вместе с Андреем. В беседе они признались, что испугались. Раньше ходили и не думали об опасности, а сейчас навязчивые мысли постоянно бередили душу. Скоро домой, остались считаные денечки, и почему-то стало страшно.

— Может, оставить их в роте и не рисковать? — посоветовал я старшему лейтенанту Григорьеву.

— Пускай идут, как все, — решили командир и замполит.

В роте провели комсомольское собрание, на котором Андрей с товарищем изрядно попотели.

— Все, вопрос с повестки снят, — доложил комбату командир роты. — Идут все. После этого рейда дембеля будут готовиться домой, и я обещаю их больше не трогать, ну а сейчас — все в бой! Вместе со мной!

И мы ушли в тот рейд. По иронии судьбы он стал для Андрея последним. До последней секунды он пытался помочь раненому товарищу, но, сраженный вражеской пулей, упал рядом. Видя сложившуюся ситуацию и невзирая на смертельную опасность, на помощь раненым бросился рядовой Музычук. Он вынес обоих раненых в укрытие ценой собственной жизни.

Из боевого донесения:

«9.10.1980 г. 2-й мотострелковый батальон совместно с личным составом афганского армейского корпуса осуществлял прочесывание долины Гильменд и населенного пункта Хайдарабад. Весь день накануне и с самого раннего утра по нему наносились удары авиацией, реактивными установками, минометными, танковыми артиллерийскими подразделениями.

Личный состав в пешем порядке осматривал дома, строения, выискивая и уничтожая бандитов. Душманы активизировали свои действия, ведя огонь с близкого расстояния: из виноградников, с кукурузного поля, через которое шли подразделения. Афганцы заявили, что не пойдут в общей цепи вместе с советским подразделением и, собравшись в толпу, шли сзади. После ранения одного из военнослужащих роты с тылу и опасаясь снова ведения огня, личный состав афганского корпуса с большими трудностями вновь был поставлен в общую цепь идущих. Замполит 5-й мотострелковой роты старший лейтенант Олег Соболев шел с группой управления роты на стыке батальона и афганского армейского корпуса, регулируя темп движения и дублируя команды командира батальона для них.

Стоило душманам усилить огонь, как афганцы, человек 50–60, бросив группу Соболева, ушли вправо, туда, где местность уже была освобождена от противника, одновременно обстреляв четвертую и шестую роты нашего батальона. Затем и остальные военнослужащие корпуса, словно напуганное стадо, беспорядочно последовали их примеру. Остановив афганского командира, Соболев попытался узнать причину такого бегства. Офицер на ходу ответил, что вокруг много бандитов, что солдаты не выполняют его приказ и разбегаются, а он должен быть с ними. Вскоре от группы управления 5-й роты пришел рядовой Симон. Он сказал, что нужна помощь. Комбат направил навстречу группу управления от батальона и один взвод. Через некоторое время группа Соболева была найдена. Замполит тащил раненого солдата на себе. Сержант Повсюков, еле передвигая ноги, шел, уткнувшись в плечо Соболева. Он был ранен четырьмя пулями, пятая раздробила приклад автомата. Рядовой Соловьев ранен в ногу. Вещмешок старшего лейтенанта был пробит пулями, и из его дырок валил красный дым от поврежденного сигнального патрона. Замполит, посеревший от усталости, шел, словно дымящийся факел.

Организовав вынос и отправку в госпиталь раненых и убитых, батальон вернулся к месту постоянной дислокации».

Читаю свои короткие служебные записи в рабочих тетрадях и думаю: какими они были разными, наши солдаты, сержанты и офицеры-афганцы. Служит солдат, ничем особо не выделяется, или наоборот: выматывает своим поведением нервы. Проверишь ночью охранение: спят поголовно. Растолкаешь, наругаешь, пристыдишь, припугнешь, а иногда и попинаешь, а через некоторое время вернешься: как спали, так многие и спят. Убеждаешь, что так нельзя, и уже достаточно фактов, когда такое разгильдяйство заканчивалось напрасными жертвами. Но приходит ночь, и опять все сначала, и так изо дня в день.

А на боевой операции не узнаешь того подчиненного, которого ты еще совсем недавно ругал и проклинал. И понимаешь, что свист пули, реальная опасность — лучше любого командира или замполита. Вчерашний нарушитель в бою становится совсем другим человеком. В Афганистане говорили, что те, кто по жизни были «оторви да выбрось», там не трусили, точнее, боялись, но находили в себе силы перебороть свой страх. А «маменькины сынки» не были способны на подвиги. Говорили также, что на войне погибали лучшие. Наверное, это были общие слова, не подкрепленные каким-либо анализом. Пули не выбирают лучших или худших, они просто убивают без разбора и тех, и других. Та война и из «сорвиголов», и из «сынков» делала героев, если они были и в мирной жизни порядочными людьми. А если в душе человека была гниль, червоточина, то она там и осталась. Война хороших людей делала еще лучше, подлецов — еще хуже. Она ускоряла процесс, была благодатной почвой развития и проявления человеческих качеств в эсктремальных ситуациях. Поэтому подонки, служившие в Афганистане, стали ими не там, они пришли такими из довоенной жизни. Война только ярче и быстрее высветила то, на что они были способны. Сделала это и поставила на каждом свою метку, как татуировку, раз и навсегда. Поэтому все мы, прошедшие войну, мечены ею. Она выкрасила наши волосы в пепельный цвет, руки — в кровавый, сделала каким-то особенно тяжелым взгляд, глаза, повидавшие горе и смерть, опустошила души. Не наша вина в этом. Это должно быть горем всей страны, что все мы стали заложниками и пушечным мясом в руках подлых и пустоголовых политиков, с их амбициозными замашками, больным воображением и самолюбием.

Такое возможно только в нашей стране, где законы защищают интересы и благополучие тех, кто у власти. Они спокойно уходят от ответственности и вновь сталкивают лбами, словно стадо баранов, страны, регионы, народности. И люди подчиняются приказам, потому что за их неисполнение предусматривается серьезная ответственность. Выполнить или нет — одинаково тяжело, страшно и мучительно больно. Так и живем в надежде, что завтра, возможно, будет лучше, что тебя и твою семью беда обойдет…

И страшно за будущее поколение, которое еще сейчас, в своих детских кроватках безмятежно сосет из бутылочек молочко и думать не думает, какая судьба уготована ему. Возможно, выполнение того же приказа: «Убей!»

Помню, меня вызвали в политотдел бригады и заместитель начальника, выложив передо мной почтовый конверт, сказал:

— Читай! Это пришло из Москвы из Министерства обороны СССР.

Я прочитал. Писала мать солдата из моего батальона. Это было нормальное письмо по меркам сегодняшнего дня, но необычное тогда. Мать писала, что люди, направившие на войну ее сына, — преступники. Требовала, чтобы Л. Брежнев прекратил войну и вывел войска из Афганистана. Грозила ему, что очень скоро тысячи матерей с вилами в руках пойдут на Москву, требуя возвращения своих детей. Письмо было направлено в часть для принятия соответствующих мер. Особый и политический отделы занимались этим солдатом. В объяснительной записке он, по совету особиста, вынужден был написать, что его мать психически больная женщина, и он не сообщал никому домой, что мы воюем в этой стране. А откуда мать узнала об этом, ему неизвестно. Это сейчас люди говорят и совершают многие вещи, зная, что за сказанное и сделанное они не понесут никакой ответственности. Тогда же возмущались и протестовали единицы, и только такие, как мать моего солдата, — «психически больные». Их было мало, и их слова тонули в общем звуке победных маршей страны по успешному выполнению решения очередного исторического партийного съезда.

Между тем жизнь продолжалась, и служба шла своим чередом. К середине лета 1981 года из 43 офицеров и прапорщиков батальона, которые входили в Афганистан в январе 80-го года, осталось всего пять человек. Остальные были уже в Союзе. Замена каждого — это радостное событие для убывающего и щемящая сердце надежда для оставшихся. Мы хорошо осознавали, что каждый день пребывания здесь может стать для любого из нас роковым.

Очень хотелось домой. Война длилась уже полтора года, но по-прежнему заменщики приезжали к нам, не зная что их здесь ожидает. Жалко было смотреть на них, толпящихся у штаба бригады в ожидании распределения, в новеньких кителях, фуражках или в парадных мундирах. Жара за 60 градусов, вокруг серость и выжженная земля, и они — словно из другой жизни.

В июле — августе боевые действия носили наиболее ожесточенный характер. Бригада в полном составе постоянно находилась на боевых. Один батальон охранял аэродром и палаточный городок бригады, все остальные были в рейдах. Потери с обеих сторон были большими. За три дня блокирования и разгрома банды было уничтожено более семисот душманов, вывезено несколько автомобилей трофейного оружия, боеприпасов, военного имущества. Духи, осознавая стратегическую важность военных аэродромов, часто пытались захватить их или обстрелять, нанося тем самым значительный материальный урон. На вооружении у них появились современные и эффективные американские средства борьбы с нашими воздушными средствами. Они активно применяли их, и не безуспешно. Во избежание обстрела «стингерами» самолеты, поднимаясь в воздух, делали короткий и крутой подъем, а при посадке — такой же спуск. Применялись и другие методы и средства защиты. Но все равно они были не особо эффективны от применяемого противником оружия. Помимо всего, аэродромы обстреливались из пушек, минометов. Обстрел производился чаще всего в темное время, когда поиск средств нанесения удара был затруднен вертолетами с воздуха. Однажды, это было в июле 81-го года, мы увидели в районе аэродрома, взлетная полоса которого находилась от нас на расстоянии менее одного километра, столб дыма. Тотчас раздались один за другим несколько мощных взрывов. Осуществив оставшимися силами план «кольцо», приготовились к отражению нападения духов. Однако нападавших не было видно. На огневых позициях афганского подразделения, охранявшего внутри нашего «кольца» служебные и жилые помещения афганского авиационного полка, валялись брошенные автоматы, пулеметы, военное снаряжение и имущество. Афганские «вояки», подумав, что это душманы пытаются захватить аэродром, побросав все, в панике бежали. Наши солдаты и офицеры, поняв, что это не так, подгоняли БТРы к самолетам и оттягивали их на безопасное удаление, отгоняли автомобили и специальную аэродромную технику, спасая их от огня. Куски металла со свистом проносились рядом. Было опасно находиться в радиусе разлета осколков, но это было необходимо. Мы уже поняли, что это не нападение, и действовали более спокойно и уверенно. Медики госпиталя говорили потом, что снаряд через окно влетел в операционную, где шла борьба за жизнь раненого, но не взорвался. Операция по спасению солдата продолжалась и в той обстановке. Как стало известно потом, солдат, охранявший склад авиационных снарядов, из любопытства решил проверить, что же произойдет, и сделал выстрел из автомата по деревянной укупорке. Вспыхнул рассыпанный порох, и начался пожар, который принес стране и ее Вооруженным Силам огромный материальный урон. А сколько подобных придурков и разгильдяев прошло через ту войну, сколько вреда принесли они родине. Но и они, наверное, сейчас бьют себя в грудь и с гордостью говорят, что они — интернационалисты. Были известны случаи, когда, совершив преступление и пытаясь избежать ответственности за содеянное, некоторые офицеры, прапорщики, солдаты и сержанты покидали свои части и уходили к душманам. Причем некоторым из них в бандах отводились далеко не рядовые должности. Имея боевой опыт, зная тактику действий советских подразделений, они успешно воевали против своих же сограждан. Может, поэтому и не спешат из заграничного плена возвращаться некоторые бывшие наши интернационалисты к себе на родину? Очевидно, грехи не пускают, или выжидают, когда все забудется.

Прибывшие офицеры через короткое время втягивались в боевой ритм и так же успешно решали поставленные задачи, как и их предшественники. Но были и такие, кто по своим деловым, моральным качествам были ниже даже своих подчиненных.

Служил в батальоне командиром взвода лейтенант Драгомерецкий. Однажды наш батальон совместно с другими подразделениями блокировал крупную банду душманов. Взяв в кольцо большой район местности, батальоны постепенно сходились к центру, прочесывая на пути следования кишлаки и проверяя всех жителей, пропуская их через «фильтр». Рассчитывали, что последними в кольце останутся духи, за которыми мы охотились и которых, в случае поимки, ожидала явная смерть.

Операция длилась уже несколько суток. И вот накануне ее завершающего этапа мы с комбатом прибыли на участок местности, где стоял взвод лейтенанта Драгомерецкого. Комбат хотел дополнительно проинструктировать личный состав взвода о порядке действий на случай появления духов в этом районе.

— А здесь никого больше не будет, — спокойно сказал командир взвода.

— Это почему же? — удивился комбат.

— Душманы сегодня рано утром прошли вон по тому руслу реки.

— Как?! И вы что, пропустили их? — еще не веря в сказанное, спросил комбат взводного.

— Так точно! Командующий же говорил, что нужно беречь людей, вот я и принял решение — не ввязываться в бой, а пропустить их. Бандитов было гораздо больше, чем нас. Поэтому я выполнил приказ командующего, — невозмутимо завершил свой ответ лейтенант.

— Драгомерецкий, баран ты пришибленный, — в бешенстве закричал комбат, — ты же сорвал боевую задачу! Ты — трус и сволочь! Что ты наделал и кто тебе позволил так поступать? Тебе же было приказано: не пропустить, а уничтожить! Рядом с тобою находится другая рота, батальон. Нужно было сообщить им, и мы бы через несколько минут были бы здесь! Что ты натворил? Мы зачем столько дней и ночей мучились, истратили столько нервов, топлива, боеприпасов, чтобы из-за тебя, негодяя, все пустить коту под хвост?

Командир взвода спокойно и невозмутимо глядел на комбата. У него на это были свои соображения, и он расценивал сделанное им совсем иначе.

К счастью, лейтенант выпустил лишь небольшую группу душманов. Основные же силы отряда оставались пока еще в кишлаке. Они были окружены нами и подвергнуты обстрелу. Несколько часов артиллерия, в том числе и реактивные установки, танки, вертолеты и самолеты наносили по противнику огневые удары, после этого личный состав в пешем порядке пошел на завершение разгрома банды.

Шли, словно по полосе страхов и ужасов: то там, то здесь, куда ни посмотри, на земле лежали трупы людей, животных. Нагретые палящим солнцем, они распространяли тяжелый трупный запах. Но мы шли, внимательно осматриваясь по сторонам и моментально стреляя, если вдруг казалось, что кто-то проявлял признаки жизни. На всякий случай стреляли в убитых мужчин: душман — он и мертвый душман, а поэтому дополнительно пущенная в голову автоматная очередь лишней не будет. Дергались в предсмертной агонии раненые люди, лошади, коровы, ишаки. Их добивали, чтобы облегчить муки.

К вечеру батальон получил новую задачу. Мне, как старшему от управления батальона, необходимо было с одной мотострелковой ротой убыть на помощь горно-пехотному батальону, который был взят духами в плотное кольцо в самом центре Кандагара. Шли в кромешной темноте. Фары не включали, чтобы не стать удобной мишенью для врагов. Когда рота подошла к нужному месту, там творилось что-то невообразимое: над городом, пересекаясь в различных направлениях, неслись сотни трассирующих автоматно-пулеметных очередей, самолеты сбрасывали авиационные осветительные снаряды, которые, медленно опускаясь вниз на парашютиках, освещали землю ярким лунным светом. Ухали взрывы гранатометов. Как говорил потом командир батальона майор Повхан, их было очень много, как никогда раньше. Танкисты из своих мощных пушек в упор расстреливали дома и дувалы, где было возможно, тяжелыми корпусами танков рушили их, дополнительно раскатывая гусеницами.

Вернувшись на Родину, однажды в телевизионной программе «Новости» я увидел известного тележурналиста Лешинского. С экрана телевизора он авторитетно убеждал миллионы граждан, что заявления иностранных средств массовой информации о том, что советские войска ведут себя жестоко в Афганистане и будто бы город Кандагар подвергается варварскому разрушению — это очередная пропагандистская «утка». Он стоял на фоне дувалов одной из улиц Кандагара и, улыбаясь, говорил:

— Вот я нахожусь на улицах этого самого города. Как видите, нет тех разрушений, о которых так много говорят за рубежом. Город живет своей мирной жизнью, и в этом — большая заслуга наших советских военнослужащих. Афганцы благодарны им за бескорыстие и ту помощь, которую они оказывают, защищая интересы народа этой многострадальной страны.

Его словам могли поверить тысячи, миллионы людей, но только не те, кто воевал в Афганистане, тем более в Кандагаре. И тот дувал, у которого стоял Лещинский, был, наверное, одним из немногих уцелевших в том районе города. Сделай он несколько метров в сторону, и картина была бы совсем иной. Приветливо и мило улыбались в объектив подобранные афганцы, что-то отвечая на заданные им вопросы. Представлялась картина мирной и спокойной жизни.

Убитых и раненых свозили к госпиталю. Их было много. Крики, стоны, всхлипывания медсестер. Небольшая группа солдат и офицеров стояла возле лежавшего на кровавых носилках трупа.

— Подумать только, в первый рейд пошел капитан, и так не повезло. А ведь сам рвался сюда. Двое детей остались, семья без квартиры. Очень мечтал и надеялся, что хоть за счет Афгана получит ее. Вот и получил!

Хлопчатобумажное обмундирование погибшего было иссечено десятками осколков. А когда медсестра сняла с него куртку, показалось, что его тело нашпиговано металлом.

На следующий день вновь пошли в город. По данным афганской разведки, вчерашняя банда не покинула Кандагар, а находилась в одном из его районов. Нам была поставлена задача: блокировать указанный участок и обеспечить работу личного состава афганского армейского корпуса по прочесыванию местности и поимке душманов. Вошли в город и блокировали район, прилегающий к центру. БТР управления батальона остановился у башни на углу пересечения улиц. Рядом — центральная площадь города, торговые ряды и ресторанчик. Афганцы ушли во дворы на поиск, а мы стали вести наблюдение за ними и ждать условного сигнала, если им вдруг потребуется наша помощь. Время шло, все было спокойно. Вдруг из подвала башни послышался какой-то шум, показалось, что там кто-то находится. С начальником штаба и несколькими солдатами спустились в подвал и увидели, что из него в разные направления ведут подземные ходы, причем во весь рост, стены выложены камнем. Стало очевидным то, о чем мы уже частично знали: под городом есть система подземных ходов, которые соединяют все районы города между собой и имеют выходы на окраины.

Значит, поиск духов в конкретном случае был уже обречен на провал. Бросили в подвал несколько боевых гранат и вышли наружу. Через некоторое время увидели, что из башни потянуло дымом.

— Интересно, что там могло загореться? — с недоумением спросил начальник штаба.

— Ну-ка, брось туда еще парочку, взрывной волной все затушит, — попросил я стоящего рядом сержанта.

И правда, дым прекратился, однако через некоторое время из подвала вырвалось уже яркое пламя. Мы не на шутку перепугались, представив, что может произойти при скученности жилых домов, торговых лавок и прочих деревянных построек. Невдалеке от нас, в ресторане, был водопроводный кран, куда мы только что ходили пить. Я отправил туда солдат с ведрами и термосами, но они пришли без воды. С начальником штаба вошли в ресторанчик и, показывая в сторону начавшего пожара, дали понять хозяину, что нам нужно. На наших глазах он демонстративно открыл кран, но он был сух. По глазам стоявших в стороне зевак мы поняли, что отсутствие воды — дело рук самого хозяина. Его глаза и лицо выражали явное злорадство и недружелюбие. Он понимал, что ожидает нас, если пожар разгорится и охватит дома, и делал все, чтобы так и произошло. Разбираться, где злополучный кран был перекрыт и кто сделал это, у нас не было времени.

— Бросайте гранаты в огонь, пока не затушите! — приказал я командиру взвода.

Но пламя не гасло, оно разгоралось с новой силой, и я мысленно уже представлял последствия сегодняшнего рейда. Вдруг откуда ни возьмись к месту пожара, звеня колокольчиками, подъехала красного цвета пожарная машина. Пожарные в блестящих медных касках, соскочив с нее, начали что-то выяснять между собой, громко разговаривая и жестикулируя руками, совсем не обращая внимания на бушующее пламя. Пришлось в грубой форме прикрикнуть на них. Только после этого они приступили к своей работе. Сбив пламя, уехали. Прошло минут десять, и черный дым вновь повалил наружу. Опять примчались пожарные. Только убедившись, что огонь погашен окончательно, мы отпустили их. В глазах некоторых афганцев мы видели разочарование. Это означало, что произошедшее было кому-то очень нужно, и поджог был специально организован ими, чтобы скомпрометировать нас.

Как и предполагалось, афганцы не нашли ни одного бандита и в условленное время организованно вышли на центральную площадь. По некоторым лицам офицеров и солдат было видно, что кое-кто из них уже сытно покушал, а кто-то и отдохнул. Одним словом, повторялся старый сценарий: приказ выполнялся, но не было задержанных, убитых, а значит, и дополнительных проблем.

Вернувшись в бригаду, батальон к вечеру ушел на новое задание. На другой день я прибыл из района боевых действий в часть. Перед убытием назад зашел в политотдел бригады за газетами и встретил там замполита первого батальона, капитана Николая Власова. Мне нравился этот энергичный офицер. Я знал его всего месяц, именно столько он успел прослужить в нашей части. Сейчас он был каким-то подавленным.

— У тебя есть время? — спросил он меня. — Пойдем, поговорим.

Мы вошли в нашу палатку, и Николая словно прорвало. Он рассказал, что служил замполитом батальона обеспечения учебного процесса при Ленинградском высшем военном училище, и все у него было хорошо: жена, ребенок, но однажды повстречал другую женщину и, оставив свою семью, ушел к ней. А когда понял, что запутался в чувствах, решил попроситься в Афганистан. Сейчас только понял, какую роковую ошибку совершил: предал свою первую жену, разочаровался во второй. Но как теперь вернуть все на свои места, даже и не знает.

— Что я наделал, Геннадий? Подскажи, как мне вырваться теперь отсюда? Я же чувствую, что это конец! Если бы я хоть немного знал, что творится здесь, я бы не приехал сюда. Что я натворил!

Он сидел на кровати напротив меня, и я видел в его глазах дикую тоску и растерянность.

— Не подумай, что я боюсь, нет! Если нужно Родине, я за нее жизнь свою отдам, не задумываясь. Только кому от этого станет легче? Моей семье или Апрельской революции?

Он рассказал, что их батальон уже несколько дней воюет на Пакистанской границе в районе Спинбулдака. Воевали в горах, и когда после трудных упорных боев выбили душманов с одного укрепленного района и заняли их позиции, солдаты и офицеры были поражены высокой инженерной оснащенностью: бронированные колпаки, селекторная связь между ними, ходы сообщений, другие атрибуты современного боя.

— Ты понимаешь, у нас такого и в помине нет, а у этих аборигенов есть, — удивлялся он. — Все огневые позиции пристреляны перекрестным огнем, каждый квадратный сантиметр прилегающей территории ими просматривался и контролировался, а мы «на ура» их хотели взять, ну, и положили своих ребят, и немало. И все зачем? Чтобы взорвать эти неприступные укрепления и доказать нашим недругам, что мы сильнее всех, и нет тех преград, которые мы не сможем преодолеть? Чтобы собрать несколько машин трофейного оружия и передать их афганцам-предателям? Так они завтра, да нет, сегодня же вернут его духам, а те вновь повернут его против нас! Во имя чего все это, Геннадий? Может быть, я что-то недопонимаю, ты подскажи мне, я хочу разобраться во всем! Во имя чего, по каким правилам и законам происходит все то, что здесь творится? Ведь побед как таковых у нас и нет. Кого-то разбомбили, убили, расстреляли, взяли трофеи и ушли. А враг, как он был в кишлаке, там он и остался. Я служу немного, но уже убедился в том, что мы одни и те же кишлаки отвоевываем у духов помногу раз. Зачем? Задачи-то нами до конца не выполняются и останавливаются в то время, когда нужно еще немного надавить, прижать, обстрелять. Мы же не воюем, а огрызаемся, имитируем боевые действия, мы играем в войну. Повоевали, положили людей и остановились, а назавтра — все снова, и так изо дня в день. Мне непонятно! Как я сейчас завидую тем, кто уже отслужил и вернулся домой, и кому уже скоро уезжать! Они все это пережили, перенесли, а у меня все еще впереди. Только скажи, кто ответит за весь этот преступный бардак? Я, как и тысячи, миллионы законопослушных граждан своей любимой страны, верил, что здесь все идет именно так, как описывают в газетах. Но здесь же кровавая каша, которую расхлебывать нам еще очень много лет! Это чудовищно, дико видеть и слышать умирающего солдата, офицера, знать, что он обречен, а ты ничем не можешь ему помочь. И зачастую он умирает не от того, что его рана смертельная, а от того, что вовремя не доставили в госпиталь! Если успели — его счастье, не успели — не беда! Я вижу это и ужасаюсь, как все спокойно и хладнокровно делается, и, честно говоря, очень боюсь оказаться раненым, быть кому-то обузой и оказаться беспомощным и никому не нужным. А что может сделать в полевых условиях прапорщик или сержант-санинструктор? Воткнуть обезболивающий укол или сделать перевязку? И все! Был человек, чей-то сын, муж, отец, и нет его! Это же преступление — заставлять людей истреблять друг друга! Не хочу я это делать и участвовать в этом массовом преступлении. Может, мне в отпуск отпроситься за следующий год? — с надеждой спросил он меня. — Я не желаю воевать, я хочу к семье, домой!

— Тебя не отпустят, потому что ты только приехал. Постарайся вырваться по семейным обстоятельствам, но для этого нужны веские причины. И то твердой гарантии, что тебя отпустят, нет: все на усмотрение командира бригады и начальника политотдела, а он вряд ли даст на это свое разрешение. Да и к тому же, что можно решить за десять дней, только еще больше расстроиться?

— А если я рапорт в академию подам, уеду раньше срока отсюда?

— Поступать тебе разрешат не ранее чем через год-полтора, а за это время столько всякого может произойти, так что не загадывай на будущее — это очень плохая примета. Просто успокойся, возьми себя в руки, и все будет хорошо, — посоветовал я ему, а сам видел, как мечется его душа, словно птица в клетке. Только не знал он еще, как крепко эта клетка закрыта на надежный запор…

Мы попрощались и разъехались по своим батальонам. В тот же день, 15 августа 1981 года, я узнал страшную весть: подразделение, в котором находился Николай, было остановлено моджахедами. Создалась предпосылка его окружения и критическая ситуация, при которой рота могла понести большие потери. Дав команду личному составу на подготовку к атаке противника, Николай Власов поднялся во весь рост и личным примером воодушевил подчиненных на разгром врага. Пуля снайпера в лоб оборвала жизнь офицера.

По официальным данным, в Афганистане за первые два года войны из офицеров погибли каждый пятнадцатый политработник и каждый сорок второй командир. И это не потому, что политработники имели меньше навыков в ведении боевых действий, чаще даже наоборот. Политработники, как и весь личный состав, ходили на боевые операции, в том числе в должностях командиров подразделений. Кроме всего, их зачастую направляли туда, где в бою складывалась наиболее опасная, а подчас и критическая ситуация. Случай с капитаном Власовым, другими офицерами, когда личный пример политработника был часто основным способом разрешения возникшей опасности и выхода из безвыходной обстановки — неоспоримое тому подтверждение.

Эх, Николай, как прав ты был в своих сомнениях и рассуждениях! Как рано созрел до понимания многих прописных истин! Жаль только, что все мы ни тогда, ни сейчас так и не получили на них ответы. И особенно на самый важный: кто из главных виновников афганской трагедии ответил за содеянное и кто будет решать проблемы ее участников? И не так, для «отмазки», а по-человечески, по-государственному!

Как-то очередной «проверяющий» из Министерства обороны СССР сказал, что по опыту войн соотношение раненых в бою к убитым — восемь к одному. Афганистан опроверг весь предыдущий опыт. Раненых по отношению к убитым было во много раз больше. Потому что Афганистан — это особая партизанская война, без всяких правил и законов. И как жаль, что, не зная их и позабыв всем знакомую истину «Кто с мечом к нам придет, от него же и погибнет!», а также — историю страны, завоевателями которой мы почему-то оказались, наши руководители обманным путем втолкнули нас туда, надеясь, что мы закидаем аборигенов своими армейскими форменными шапками. Не получилось. Право на свободу и желание жить по своим законам имеют все страны и народности независимо от их экономического, культурного, интеллектуального и прочего уровней. Наши члены Политбюро ЦК КПСС хотели одним росчерком пера опровергнуть эту аксиому. Какое варварство! И в этом Николай Власов был абсолютно прав!

Гибель Николая, многих других офицеров и солдат за такой короткий промежуток времени, активизация духами боевых действий, ожесточение, с каким они ввязывали нас в бои и изматывали в них, надломили в моей душе тот моральный стержень, благодаря которому я раньше чувствовал себя более уверенно и спокойно. Часто перед глазами, помимо моей воли, словно кадры в кино, виделось распластанное безжизненное тело капитана-добровольца, наша последняя встреча с Николаем Власовым и другие тяжелые события из моей службы. Как никогда очень сильно мне захотелось домой! Я уже ожидал своего заменщика, но он пока еще был где-то далеко, а боевая жизнь скоротечна и непредсказуема, и каждый день, час в ней мог стать последним!

Как-то, внимательно посмотрев мне в глаза, полковой врач посоветовал сдать кровь на анализ. И когда я узнал, что болен гепатитом и завтрашним рейсом отправляюсь в ташкентский госпиталь, я, не скрывая радости, даже подпрыгнул на месте, будто выиграл тяжелый бой на ринге. Я отчетливо осознал, что мое заболевание — это мое единственное спасение, моя Судьба! Санитарный самолет, в котором вместо привычных кресел на вертикальных ремнях крепились армейские носилки — кровавые, пропахшие гноем, лекарством, трупным запахом и еще чем-то тяжелым, был для меня сейчас самым долгожданным, дорогим и комфортабельным транспортом.

Я смотрел в изможденные лица больных, раненых, лежавшие в сторонке трупы погибших и радовался такому удачному повороту событий в моей жизни. Чтобы никто не увидел моей счастливой физиономии, я глядел в иллюминатор на проплывающие под самолетом облака и благодарил Всевышнего за то, что он оставил мне жизнь. Я ничуть уже не сомневался, что останься я в бригаде, и не дожил бы до своей замены. Сердце и интуиция мне говорили об этом, и я верил им. А теперь у меня появилась уверенность и надежда на счастливый конец моей заграничной эпопеи. И хотя, по словам врачей, гепатит еще даст о себе знать в дальнейшей жизни и я летел пока только в госпиталь, а не домой — я понимал, что все это не так уже и страшно. Моя болезнь стала для меня предзнаменованием, что рано или поздно, но я вернусь домой живым и невредимым, а значит, моя жизнь продолжается!

Госпиталь пугал своей тишиной, приветливыми улыбками медперсонала, спокойствием. Все было непривычным, даже те нормальные человеческие условия, от которых мы отвыкли. Удивляло, как маленьких детей, что можно включить яркий свет, что тихо урчит холодильник, а в нем находится прохладная вода. Что ты просто можешь лежать на чистых простынях, никуда не спеша и не опасаясь, что в твою постель может забраться скорпион, фаланга или змея, что не слышно за окном автоматных очередей, что на клумбе растут красивые цветы. Уколы и повышенные дозы снотворного на нас не действовали.

— Сюда бы небольшой тротиловый заряд и завальчик был бы нормальный, — говорил мне лейтенант-сапер каждый раз, когда мы с ним спускались в подземное метро, гуляя по городу. — А если бы туда, то вообще было бы классно!

«Если бы гранату в эту толпу, интересно, скольких бы она положила?» — думал я, увидев беспечную и, как мне казалось, наглую толпу молодых ребят-узбеков.

Руки машинально и непроизвольно ощупывали непривычную одежду в поисках пистолета, когда где-то мелькала на чьей-то голове чалма: «Душман!» Слушая друга-сапера или других афганцев, я ловил себя на мысли, что за время участия в боевых действиях наша психология, мышление, образ жизни, поведения, оценочные критерии очень сильно изменились. Не осознавая еще того сами, но мы настолько пропитались милитаристским духом, что мирная жизнь для нас становилась чужой и скучной.

Мысли о войне не покидали нас ни на мгновение, хотя прошло уже более месяца, и курс лечения в госпитале подходил к концу. Получив на руки документы и направление в санаторий на обязательную медицинскую реабилитацию, я сел в ближайший самолет и самовольно улетел домой. В санаторий не поехал.

Судьба… По-разному складывалась она у каждого из нас на войне. Кто влиял на нее, кто заставлял нас поступать так, а не иначе в тех или иных жизненных ситуациях и в конечном счете подводил к определенному результату, было загадочным и непонятным. Но война на меня, атеиста по жизни, занимаемой должности, партийной принадлежности, твердому убеждению, что человек — сам себе бог и царь, повлияла отрезвляюще. Каждодневная опасность, многочисленные примеры подвели меня к твердому убеждению, что есть какая-то могущественная и неведомая сила, которая влияет на наши поступки, дела, их результаты, причем делает это помимо нашего желания. На войне люди часто выходили победителями из сложнейших ситуаций и гибли тогда, когда не должны были этого делать. Как тут не задумаешься над словами: «Человек предполагает, а бог располагает». Видимо, вся наша жизнь с самого ее зарождения и до кончины уже расписана кем-то. Наверное, этот сценарий и есть Судьба каждого из нас.

Помню, в самом начале службы в Афганистане, когда мы только еще готовились к первому боевому рейду, командир части с группой офицеров бригады, несколькими афганцами планировал вылететь на облет местности. Два вертолета, приняв на свои борта экипажи, готовились к подъему. И вдруг перед самым отрывом их от земли к взлетной площадке на высокой скорости подъехал «уазик». Командир покинул борт и, подойдя к машине, о чем-то начал говорить с подъехавшим офицером штаба. Закончив, пошел в вертолет, но не в тот, с которого только что сошел, а в другой, хотя он стоял дальше первого. Вертолеты, поднявшись над взлетной полосой на каких-то 15–20 метров, стали делать разворот для выхода на заданный курс, и вдруг один из них на виду у всех рухнул на бетонку и тут же загорелся. Рвались боеприпасы, разлетаясь в разные стороны, дико кричали горящие заживо в вертолете люди, а мы смотрели на происходящее и ничего не могли сделать. Мощный взрыв, разорвавший корпус вертолета на куски, выбросил своей волной одного только летчика, который единственный и остался живой. Все остальные сгорели за несколько страшных и коротких минут! Что это — судьба и какая сила отвела от смерти командира? Вопрос без ответа…

И только начальник медицинской службы долго и мучительно думал — в какую же кучу останков сгоревших тел положить найденный им кусок черепной коробки с мизерным клочком сохранившихся волос. Потом протянул своему помощнику: «Положи на те носилки — это, должно быть, его».

После замены зампотеха батальона майора Куника на его место прибыл капитан Иванов. Больше всего он боялся заболеть гепатитом. Интересно было наблюдать, как он оберегал себя от всего, что могло бы стать причиной заболевания: в подсумке для гранаты у него постоянно находились пузырек с марганцовкой, вата, марлевые тампоны. Перед тем как взять в руки ложку для еды или что-то другое, он обязательно протирал предмет и руки дезинфицирующим раствором. И сколько бы мы над ним ни подтрунивали по этому поводу, он невозмутимо делал то, о чем всех нас просили медики. Он даже ни с кем не здоровался за руку. Одним словом, неукоснительно выполнял все предписания, советы, рекомендации врачей. И, несмотря на это, он в очень короткий срок заболел гепатитом тяжелой формы. После излечения в госпитале вернулся в часть, еще аккуратнее соблюдал диету, рекомендации, но снова заболел, еще более тяжело, в связи с чем был направлен в госпиталь, из которого в часть уже не возвратился.

Быстро пролетел незапланированный месяц отдыха. Снова Ташкент, переполненная пьяная пересылка. Там встретил знакомого — авианаводчика Валеру, который несколько раз ходил с нашим батальоном в рейды. Капитан сидел на пересылке уже более месяца. Ему давно уже нужно было быть в своей части, но каждый раз он находил какую-нибудь причину и не улетал — боялся возвращаться. Задержка на пересылке день-другой как бы являлась уважительной причиной, поэтому в ожидании своей очереди на самолет некоторые военные задерживались, пропуская впереди себя других, более сознательных и дисциплинированных. Сами же, за определенную мзду договорившись с администрацией «пересылки», делали очередную отметку в отпускном билете или командировочном удостоверении и продолжали гулять. Для Валеры и его друзей это продолжалось уже почти два месяца. От ежедневных попоек они вошли в пьяный раж и вообще, видимо, «забили» на возвращение в часть. Это уже не вписывалось ни в какие мыслимые и допустимые рамки. Я знал авианаводчика, его трудную боевую биографию. Это был человек-легенда — он горел в подбитом самолете, был сбит на территории, занятой духами, тяжело ранен, еле добрался до своих, чудом выжил. Поэтому, уважая и ценя боевые заслуги, командование не списало его со службы, а только перевело на другую, нелетную должность. Длительная задержка на пересылке могла стоить ему карьеры, службы и уважения в лице его сослуживцев, командиров и начальников. Поэтому я поговорил с ним, и он дал мне слово, что завтра точно улетит. А сегодня, по его настоятельной просьбе, мы решили напоследок гульнуть. Поймали частника и попросили его увезти нас в ресторан «Заравшан». Поняв, кто мы и откуда, он начал загибать нам цену за проезд. Мы не стали с ним торговаться, тем более что влезло нас в его «Жигули» человек семь-восемь. Из нашей компании я знал только Валерия, остальные офицеры были его друзьями. Видимо, он что-то рассказывал им о нашем знакомстве, участии в рейдах, поэтому, обращаясь ко всем, сказал:

— Конечно, мужики, вы не поверили мне, как мы в Кандагарской бригаде пленных пытали, так вот он вам сейчас расскажет все «в стихах и красках».

И, уже обращаясь ко мне:

— Геннадий, подтверди, что это так и было, и я им ничего не сочинил и не соврал. Расскажи, как мы ножичками духов резали.

Видя недоверчивые взгляды его друзей, я начал рассказывать им один из эпизодов нашей боевой пехотной службы. Мы все были уже в определенной стадии подпития, поэтому повествование велось в соответствии с имеющимся приподнятым настроением и перспективой приятного времяпровождения. Вскоре машина притормозила у красивого здания.

— Приехали, — сказал таксист.

Мы стали выбираться из салона. Я подошел к водителю с его стороны, чтобы рассчитаться, и, сунув руку в карман за деньгами, спросил: «Так сколько, говоришь, мы тебе должны?» Он как-то испуганно посмотрел на меня, и вдруг автомобиль, с визгом сорвавшись с места, понесся по улице. Болталась незакрытая задняя дверца, но машина увеличивала скорость и скоро совсем пропала из виду. Мы стояли в недоумении, потом дружно расхохотались, поняв причину такого поведения. Видимо, своими разговорами мы напугали мужчину, и очень сильно, а мое желание рассчитаться с ним он понял совсем иначе!

Мы поднялись на второй этаж ресторана в летний зал. Красивая узбечка-официантка, лет тридцати, приветливо пригласила нас за столик.

— Оттуда? — спросила она нас, кивнув в сторону границы. — Что будем заказывать?

Каким-то чутьем я уже догадался, что денег ни у кого нет, поэтому решил взять инициативу проведения вечера в свои руки, надеясь только на свои последние шестьдесят рублей.

— Дайте нам овощной салатик и одну бутылку водки, а дальше — как масть пойдет, — попросил я ее. — Давайте-ка для начала сосчитаем наши финансы, — предложил я офицерам, когда мы вышли на улицу перекурить и обговорить план дальнейших действий.

Мои опасения подтвердились: со всех карманов мы наскребли мелочь, в пределах стоимости пачки дешевых сигарет на каждого.

— Моих денег хватит, чтобы скромно посидеть, не нажираясь, возможно, что еще и на такси останется. А если поймаем того же частника, то вообще бесплатно доедем, — подвел я неутешительный итог. — И не забудьте то, о чем мы договаривались «на переправе»: вместе пришли, вместе и уходим. Никто ни с кем и никуда сегодня не идет, никого не снимает. Только вместе и только на пересылку. Договорились?

Когда мы вернулись в зал, были неприятно удивлены: нашего стола, который мы себе выбрали и заняли, на том месте, где он стоял, почему-то не оказалось. Вместо него официантка соединила несколько столиков, застелила их красивой скатертью. На нем уже стояли: водка, коньяк, шампанское, красная и черная икра, овощные, мясные салаты, что-то из национальной кухни. Думая, что это для кого-то другого, богатого, мы возмутились и стали смотреть по сторонам, в надежде увидеть свой столик и оставленную на нем голубую форменную фуражку.

— Садитесь, не стесняйтесь, это все ваше! — пригласила официантка нас к длинному столу. — Фуражечку я убрала в свой шкафчик, чтобы не мешала. Отдыхайте, дорогие наши защитники! Все это для вас! Если что понадобится, я к вашим услугам. Чеки есть? Ну, ладно, об этом поговорим потом. Когда потребуются девочки, скажите. Только для вас — самые красивые и не очень дорогие! Приятного отдыха! — И, томно подмигнув всем нам сразу очень красивыми глазами, пошла, многообещающе покачивая великолепными бедрами.

— Что делать-то будем? — спросил, обращаясь ко всем Валерий. — Явно, что нас приняли здесь за толстосумов. Смотрите, сколько уже на столе стоит, наверное, не на одну сотню рублей, и еще принесут. Где деньги-то брать будем?

Все замолчали, осмысливая очень непростую ситуацию.

— Ладно, — сказал я, — не будем гнать лошадей и особо сильно переживать, мы же пришли сюда отдохнуть, поэтому и будем это делать. Вечер только начинается, и все проблемы еще впереди, а поэтому будем ориентироваться по ситуации. Завтра мы будем уже далеко отсюда, и когда еще удастся побывать в таком ресторане да с такой закусью, неизвестно! Не будем портить себе праздник. Да и к тому же мы это все не заказывали, это ее личная инициатива, поэтому, если начнет чрезмерно возбухать, пошлем ее подальше и уйдем, как и пришли — тихо, спокойно и незаметно. Поэтому расслабьтесь — праздник души продолжается, народ для разврата уже собрался, все хорошо и даже распрекрасно!

И мы раскупорили бутылку. Официантка часто подходила к нам, убирая освободившиеся тарелки и ставя на их место новые. Сначала мы отказывались, говорили, что больше ничего не нужно, но снова на столе появлялось что-то новое и дорогое. Получив несколько раз отказ от «девочек», она привела двух и сама посадила их за наш стол. Ясно было, что она раскручивала нас на большие деньги, желая сорвать со всего этого приличный куш. От «услуг» непрошеных гостей мы отказались, причем уже в грубоватой форме.

— Вы, наверное, и не афганцы? — с недоверием переспросила она нас. — Оттуда приезжают лучше и богаче.

— Да оттуда мы, оттуда, только едем не в отпуск, а возвращаемся назад. Понятно?

Красивое лицо ее налилось пунцовой яростью. Она ненавидяще глядела на нас, и не было уже на нем следа радушия, гостеприимства и уважения.

Утром я тщетно пытался поднять вчерашних друзей на самолет. После долгих моих попыток голову поднял Валера.

— Никуда мы сегодня не полетим. На свою погибель еще успеем. Нам до замены еще далеко.

Я не стал их осуждать, хорошо понимая, что в чем-то они по-своему правы. Вспомнил случай из жизни своего батальона: Николаю Дейкину комбат сделал служебную командировку в Союз и разрешил ему на денек-другой заехать в город Чирчик, что в нескольких десятках километров от Ташкента. Там находилась семья начальника штаба. Физическая и моральная усталость была настолько велика, что отведенных дней ему показалось мало, и он решил еще немного подзадержаться. Потом начались семейные проблемы. Когда все-таки возвратился в часть, командование бригады оказалось в щекотливой ситуации: Николая ждал его долгожданный заменщик, кроме того, в часть пришел приказ о присвоении капитану Дейкину воинского звания «майор». Но встал вопрос: что делать с ним, когда он прогулял без уважительной причины более месяца? Ведь это требовало предъявления к нему самых строгих мер воздействия, вплоть до уголовной ответственности. В конце концов дни прогула вычли из положенного ему отпуска, объявили строгий выговор по партийной линии: «За неявку на службу из командировки в течение 47 суток без уважительной причины», вручили майорские погоны и проводили в Союз. И, несмотря на то что он имел орден Красной Звезды, боевой опыт, партийное взыскание, объявленное ему, делало его дальнейшую службу бесперспективной.

Я видел, что Валера, его друзья и многие другие, находящиеся на «пересылке», были в аналогичной ситуации. Они были правы, потому что, как пел В. Высоцкий: «В гости к богу не бывает опозданий».

И вот я снова в бригаде, где меня ждал уже мой долгожданный, а поэтому такой родной заменщик — майор Афанасьев. Это было очень радостное событие. Грустно было от того, что бригада по-прежнему активно воевала. Были новые потери, в том числе среди хорошо знакомых мне офицеров. Прибывший перед нашим с комбатом убытием в госпиталь его заменщик — капитан Слободенюк — был уже тяжело ранен и уже сам находился в госпитале. А исполняющий его обязанности капитан В. Патрушев подзапустил батальон, растеряв много положительного из того, что было создано трудом всего нашего офицерского коллектива, и в первую очередь майором А. Н. Пархомюком. Начальником политического отдела было объявлено, что убывающих по замене офицеров и прапорщиков начнут отпускать только после отчетно-выборной партийной конференции бригады, которая пройдет только через неделю. Приказом по части мы были уже исключены из списков личного состава, но наши партбилеты находились в политотделе, поэтому уехать без них мы не могли.

С Геннадием Бондаревым и офицерами мы поехали в госпиталь к Слободенюку. Я помню, как, приехав в батальон, он, рассказывая комбату о себе, поделился неожиданной новостью, что уже имел боевой опыт по службе в одной из африканских стран, а также высказал мысль, что после того, что он там пережил, Афганистан ему не страшен. И вот он в госпитале: несколько осколочных ранений, серьезно задет позвоночник.

— Да, недооценил я Афганистан: мне казалось, что здесь гораздо проще, — сказал он нам на прощание.

В оставшиеся до конференции дни я выходил вместе со всем личным составом на боевые операции и решал полный круг своих обязанностей, одновременно вводя в курс дел майора Афанасьева.

— Я что-то ничего понять не могу, — как-то обратился он ко мне, — начальник политотдела на совещаниях чаще всего вспоминает наш батальон с негативной стороны. Только я вижу, что на самом деле это не совсем так: пункт хозяйственного довольствия у нас лучший в бригаде, ленинская комната тоже, погибших и раненых меньше, чем в других батальонах, на операции ходим не реже других, результаты рейдов хорошие, примерно, как и у остальных. По воинской дисциплине у нас меньше ЧП и преступлений, чем даже в хваленом первом батальоне. Поэтому я лично не вижу существенной разницы по сравнению с другими подразделениями. Скажи мне, в чем дело?

— К сожалению, дело в наших личных взаимоотношениях и противоречивой воинской системе, — начал я объяснять Афанасьеву прописные истины, которые он знал, но которые в этих условиях, при нашем начальнике политотдела, особо негативно сказывались на многих результатах боевой и политической подготовки. — Ты же понимаешь, что политработник подчинен командиру-единоначальнику, имеет одинаковые должностные права с другими заместителями командира, и в то же время, отвечая за организацию и состояние партийно-политической работы, а значит, в первую очередь воинской дисциплины, должен спрашивать с таких же заместителей, как и ты сам. Спрашивать за положение в подчиненных им службах, подразделениях, должен подсказывать, давать советы своему командиру по решению тех или иных вопросов, связанных с воинской и исполнительской дисциплиной офицеров, прапорщиков. Каждый командир знает, что и как надо делать, но не всегда это делает, потому что у него слишком много других задач. Система воспитательной работы в войсках до того насыщена всякими обязательными мероприятиями, что, для того чтобы все это выполнить, нужно поступиться всеми другими планами и делами и проводить только политико-воспитательные. Понимая состояние и ответственность командира, приходится, иногда в ущерб политическим мероприятиям, решать поставленные перед командиром-единоначальником задачи иного плана, за которые в конечном счете ты тоже отвечаешь. Между командиром подразделений, в том числе и бригады, с начальником политотдела идут скрытые, не афишируемые разногласия. Все решают одну задачу, но разными методами, формами работы. И, чтобы показать, что я — тоже начальник, Плиев ставит палки в колеса командованию, прикрывая свои «тылы», а точнее — зад. Это делается на тот случай, если что-то случается и очередная комиссия сверху начинает искать корни происшествия, преступления. Вывод всегда один: в низкой воспитательной работе. А если еще вскроются факты, что в бригаде, подразделении срывались политзанятия, политинформации и прочие мероприятия, тогда однозначно ясно: кто виноват и кого следует наказывать. Командиры в таких случаях всегда остаются в стороне, и ответственность несут политработники. А начальник политотдела не хочет быть крайним. Такая система противоречий чаще всего помогает командиру и делает из политработника проститутку: «и вашим, и нашим». Это его бесит, и он отыгрывается на нас — политработниках, потому что не смог сам решить с командиром эту проблему. Ночью батальон приходит с рейда, а утром по расписанию — политзанятия, но к ним некогда было готовиться, поэтому они и не проводятся. Начальник политотдела, хорошо зная ситуацию, тем не менее направляет своих работников аппарата с проверкой, в итоге — ругань и скандал, очередной крючок, на который он тебя цепляет и шантажирует им в своих интересах. Его не волнуют причины, положено проводить — проводи. Костьми ляг, но заставь офицеров, покажи свою партийную силу и принципиальность. Так и получается, что политработа и политработники у всех, как кость в горле. Идет война, но в нашей работе ничего не меняется: сплошная показуха, обязаловка, рутина и оторванность от насущных задач. Парадокс, одним словом! К тому же в наших обязанностях есть пункт, по которому ты обязан информировать начальника политического отдела о положении дел в батальоне и политико-моральном состоянии личного состава. Положительные моменты его не интересуют. Ему нужен негатив. Образно говоря, мы по обязанностям должны быть «стукачами». Может, и грубо, но это так и есть. Мне это всегда было противно. Начальник потом твою информацию зачастую дополнит своими домыслами, предположениями и так преподнесет офицерам на совещании, что в следующий раз подумаешь, а стоит ли после такого вообще докладывать ему? Но если ты смолчишь о каком-то факте, его тут же об этом проинформируют другие. И тогда начинаются разбирательства с оргвыводами, только еще в более жесткой и грубой форме. Я первоначально пытался доказать начальнику, что так нельзя, но он от этого только звереет, а результат — еще хуже. Я многого лишился из-за него. Дай бог, чтобы он быстрее заменился и вам меньше крови попил. Если задержится с заменой, ты сам во всем разберешься. Только я советую: не перечь ему, он очень этого не любит, потому что он из Чечено-Ингушетии, и такое поведение, отношение к другим — это его национальная норма поведения.

Я не стал ему рассказывать о поимке и гибели Бориса и других моментах, которые так или иначе отразились на моей служебной карьере и наших взаимоотношениях с начальником политотдела — не хотелось раскрывать душу, откровенничать. Все уже в прошлом, к тому же заменщик — майор, а я только старший лейтенант, так что служебный и жизненный опыт у него есть, сам во всем разберется.

Вечером начальник штаба бригады проводил служебное совещание. Вдруг к нему подошел оперативный дежурный и стал что-то шептать на ухо. Был виден испуг на лице подполковника. Не дослушав, он обратился к офицерам:

— Только что в зоне нашего охранения обнаружено автомобильное колесо, а в нем — сгоревший труп человека. Кто он и откуда взялся, пока неизвестно, а поэтому сейчас всем убыть в свои подразделения, разобраться со своим личным составом, письменно и пофамильно доложить об отсутствующих! Это подумать только — сгорел человек, возможно, чей-то солдат, и гробовая тишина! Совсем распустились! — И начальника штаба «понесло».

Почти всю ночь командиры батальонов, отдельных подразделений уточняли списки лиц, по какой-либо причине отсутствующих в части, но так и не смогли определить, кто бы это мог быть.

…На партийной конференции части присутствовали представители Политического управления военного округа, политотдела 40-й армии, другие должностные лица. Я молча сидел в углу, не вникая в суть происходящего. Мне было понятно, что начальник политотдела бригады уходит по замене и сегодняшняя конференция — это его «лебединая песня» перед новым назначением. В мыслях я был уже дома. Вдруг он назвал мою фамилию и предоставил мне слово. Нехотя я вышел к трибуне, поглядел на присутствующих: почти все — новые лица. Мне был уже понятен замысел начальника: он вызвал меня последним, сделав ставку на мое выступление. Делая это, он был абсолютно уверен, что я, как и положено политработнику его подчинения, на высокой хвалебной ноте в адрес политотдела и самого его руководителя завершу все прения конференции.

Я не готовился к выступлению, но оно было давно готово в моем сердце. Немного помолчав, я начал говорить. Сказал, что политотдел бригады и его начальник в моей боевой службе за два года оставили, к сожалению, больше негативного, чем положительного, и это при том, что я сам — политработник. Что все эти долгие месяцы нашей службы в одной части он был далек от насущных проблем личного состава и коммунистов подразделений и выполнял в основном карательные функции. Что сам подполковник Плиев, создав устойчивую систему осведомителей, занимался сбором компромата на всех офицеров и прапорщиков подразделений. И основываясь на имеющихся у него непроверенных фактах как на доказанных и не подлежащих никакому сомнению, действовал по принципу — «разделяй и властвуй», чем вносил раздор, недоверие, подозрительность в офицерские коллективы.

Обида за свое двухлетнее унижение, унижение офицеров и прапорщиков батальона рвалась наружу и требовала отмщения. Я говорил и говорил, словно исповедуясь. Желваки бегали по скулам Плиева, лицо его стало красным от напряжения, в глазах горела испепеляющая ненависть. Он сидел, не перебивая моего выступления. Коммунисты слушали меня с интересом, удивлением, испугом, уважением.

По окончании конференции начальник политического отдела сделал несколько объявлений, а также приказал всем политработникам через 15 минут собраться в политотделе. И, когда мы собрались в указанном месте, он, как всегда, спокойно сказал:

— Товарищи, в нашу часть пришла разнарядка на представление к званию Героя Советского Союза политработника батальонного звена. Мы с командиром обсудили этот вопрос и пришли к согласию, что в нашей бригаде есть такой замполит батальона, и он полностью подходит под все пункты разнарядки. Я уже дал командиру бригады свое согласие на представление этого офицера к высокому и почетному званию, и в конце конференции хотел сделать об этом объявление. Но этот политработник оказался непорядочным и, слишком много возомнив о себе, посмел посягнуть на авторитет политического отдела. Мы и раньше с ним много говорили о субординации, партийной дисциплине, понимании других вопросов, и я был уверен, что он сделал правильные выводы. К великому сожалению, но он этого не сделал. Ну что же, это его право, только этим выступлением на конференции он показал свою незрелость, аполитичность и тем самым — сам себе подписал приговор. Такой офицер не может быть Героем нашей страны. — И уже с нескрываемым злорадством, глядя мне прямо в глаза, добавил: — Да, да, товарищ замполит второго батальона, старший лейтенант Синельников, речь идет именно о вас! Когда-то я говорил всем вам, что писать против ветра — это себе дороже, советовал не заниматься этим бесполезным делом. Нормальные, умные офицеры сделали из этого правильный вывод. Дураки захотели показать свое «Я», и показали. Что ж, каждый вправе поступать так, как считает нужным. Только лично я думаю, что после всего произошедшего будет правильным отказаться нам с командиром от предложенной разнарядки, так как, помимо всего, он на сегодняшний день оказался единственным замполитом батальона из первого состава офицеров нашей бригады — все остальные заменились и убыли. Ну и главное, запомни на всю оставшуюся жизнь, что старших нужно слушаться, а начальников — тем более. А кто не понял этого, тот недалекий человек, и это очень мягко сказано. А теперь — вон отсюда, ты мне больше не нужен. Забери свой партбилет и можешь лететь на все четыре стороны!

Когда-то мне казалось, что стать Героем Советского Союза в нашей современной жизни это нереально. Читая в детстве книжки о Героях-школьниках — Марате Казее, Саше Чекалине и многих других, ставших ими посмертно, были готовы быть похожими на них, но то было в Великую Отечественную войну, а на нее мы не успели. Но и в наше поколение пришло испытание, которое внесло коррективы в мирное сознание и мышление многих из нас. Когда в Афганистане появились первые и последующие Герои, многие подумали о том, что у каждого появился какой-то шанс стать им. Был ли я достоин награждения высшей наградой нашего государства? По большому счету — нет. Но мы были солдатами той войны, где высший знак государственной и воинской доблести и славы зачастую давался именно по разнарядке, спущенной сверху. Видимо, тогда судьба захотела быть благосклонной ко мне, и я мог получить то, о чем мечтал, но я опять поспешил со своим дурным характером и длинным языком. Кто же тогда знал, что Судьба приготовила мне такой сюрприз? А, впрочем, судьбу и жизнь не обманешь. Много раз я убеждался в том, что за каждым человеком тянутся десятки условных невидимых веревочек, дергая за которые можно управлять им, подчинять воле и приказам другого, заставлять делать и выполнять то, что зачастую противоречит его жизненным, моральным интересам и установкам. И как бы ни тешил и ни думал любой из нас, что он свободен в своих делах и поступках, все это — ложь и самообман. Каждый из нас опутан этими ненавистными ниточками и очень часто действует, словно марионетка в чьих-то руках. Горький урок партийного собрания в Петрозаводске, после которого я оказался здесь, не пошел мне впрок, и вот опять такое же собрание, мое выступление и очередной удар Судьбы. Удар ниже пояса!

Словно контуженный, не ощущая себя, не понимая, что вокруг происходит, не слыша больше никого, я вышел из вагончика политотдела. Шел к своей штабной палатке, и горькие слезы обиды, ненависти к начальнику политотдела медленно катились из моих глаз.

К слову сказать, когда я учился на втором курсе в Военно-политической академии имени В. И. Ленина, на первый курс был зачислен Герой Советского Союза, получивший это высокое звание по той разнарядке, в которой когда-то было отказано мне.

Вот и мой долгожданный самолет. Где-то внизу проплывали белые облака, черные горы, чужая земля, которая стала для многих из нас источником непоправимого горя, разочарований, ломки судеб. Монотонно гудели двигатели. Напряжение на лицах в ожидании обстрела «стингерами». Мучительные часы полета. Уткнулся лбом в спинку переднего кресла, в котором сидели двое солдат, очевидно, дембеля. Они о чем-то спорили между собой. Непроизвольно прислушался.

— Говорил я тебе, не нужно было ей эту гранату толкать, а ты: «Давай, давай!»

— Все, кончай ныть, дело сделано и уже в прошлом, к тому же командир наш погиб, и знаем об этом теперь только мы вдвоем — ты и я. А значит, нечего и некого бояться нам теперь. Одно не пойму: и откуда особист пронюхал про тот случай? Только ведь и он ничего не смог сделать, хотя вынюхивал, расспрашивал. Все, дождались заветного увольнения, и теперь уже ничего не страшно. И думать про ту «ханум» забудь. Все было хорошо, и запомни: я и ты, и никто и никогда больше не должен об этом знать, иначе по головке не погладят и срок припаяют на всю катушку.

Я понял суть разговора, и мне стало не по себе: не верилось, что это делали нормальные молодые парни, что такое могло вообще совершаться людьми.

«Неужели закончился этот кошмар?» — задавал я сам себе вопрос и все равно как-то еще не верил.

— Прошли границу! — сообщил вышедший из пилотской кабины летчик.

Сразу спало напряжение, люди радостно заулыбались. Сидевший рядом капитан-десантник достал из сумки выгоревший от яркого южного солнца повседневный китель и стал прикручивать к нему орден Красного Знамени. Когда бетонка понеслась под колеса, я молил, чтобы ничего не отвалилось у самолета и он благополучно завершил свой полет.

— Вот и все! Будьте вы прокляты — Афганистан, война и все те, кто запихал нас на нее, превратив из добрых, законопослушных граждан в совершенно других людей!

Капитан прощально пожал мне руку.

— Ничего, старина, главное, что мы все-таки вернулись живыми, — и пошел, припадая на раненую ногу…

Послесловие

В ЖИЗНИ У КАЖДОГО — СВОЕ «СПЕЦЗАДАНИЕ»

Ожидая рейса на самолет, я зашел в аэропортовское кафе. Сидевшая невдалеке компания, человек десять-пятнадцать, стала обращать на меня пристальное внимание. Потом один из сидевших в ней молодых мужчин подошел ко мне.

— Слушай, студент, я не ошибся, что у тебя на груди орден? Скажи, в каком стройотряде и за что их дают? Я тоже хочу такой же.

Он был немного «навеселе», поэтому, наверное, и спутал незнакомую ему, защитного цвета униформу военного советника, в которую я был одет, со студенческой, какую носили в то время стройотрядовцы нашей страны. Желая быстрее отвязаться от его дурных вопросов, я ответил:

— Да здесь недалеко, по ту сторону границы — в Афганистане. Там такие дают. Поезжай, получишь.

— А чем вы там занимались?

— Чем в стройотрядах занимаются? Деревья сажали, школы строили.

— Вообще, мы с Украины, а здесь находимся на экскурсии, — стал он рассказывать мне, видимо, желая продолжить нашу беседу. — Я сам преподаватель и работаю в институте. Каждое лето мы выезжаем со стройотрядами на комсомольские стройки, но я впервые вживую увидел студента, да еще с наградой, и это очень здорово! И ты меня этим даже заинтриговал, а поэтому я подумал: какая нам разница куда ехать, где работать, лишь бы деньги платили, а у вас там еще и ордена дают. Вот здорово-то! Подскажи, куда нужно обратиться, чтобы и нас туда направили? Ты сам-то из какого учебного заведения?

Я смотрел на него, и ярая злость закипала в душе. Мы говорили с ним на родном русском языке, но абсолютно не понимали друг друга. Он раздражал меня, как и все вокруг. Прошло два года войны, но передо мною стоял человек, у которого название воюющей страны даже не вызывало никаких эмоций. Он ничего о ней не знал и не слышал. Сдерживая себя, чтобы не ударить в его тупую пьяную морду, вышел из помещения.

Я ходил по улицам Ташкента, слышал громкие песни на узбекском языке, видел загоревшие лица местных жителей, и мне вновь казалось, что я иду по кабульским улицам, а вокруг враги. Они с ненавистью глядят на меня и выжидают удобного момента, чтобы расправиться со мною. Я шел по городу своей страны, озирался и чувствовал себя загнанным в западню зверем. Руки машинально ощупывали карманы в поисках пистолета или гранаты. Хотелось бежать, стрелять, лишь бы быстрее покинуть эти теплые, но такие неприветливые места и остаться живым.

Место дальнейшей моей службы в Ленинградском военном округе, куда я ехал по прямой замене, почему-то оказалось занято другим офицером — чьим-то «сынком», а поэтому меня откомандировали в распоряжение командующего 6-й армии, откуда два года назад я ушел в Афганистан. В политотделе сказали, что вакантных мест пока нет, и отправили в очередной отпуск.

Когда он закончился, меня вызвал к себе заместитель начальника политотдела армии полковник Ковальчук.

— Подписан приказ о назначении тебя замполитом батальона плавающих танков. Иди домой, перешивай красные петлицы на форме на черные, вечером зайдешь ко мне за документами и получишь дополнительный инструктаж.

— Товарищ полковник, я просил вас, чтобы вы оформили сразу проездные документы и пропуск для проезда в погранзону жене и дочери. Вы сделали это? — с надеждой спросил я у него.

— Нет, потому что ты поедешь один, без семьи.

— Но я же и так без нее два года, к чему новая разлука?

— Тебе что, старший лейтенант, непонятно? Сказано — едешь один. В гарнизоне трудно с жильем, поэтому не создавай лишних проблем командованию. К тому же, возможно, что через полгода ты будешь поступать в академию. Если поступишь — заберешь семью, но уже в Москву. Нет, тогда будем думать, что дальше делать с тобою.

— Товарищ полковник, я устал без семьи и они без меня. Нет жилья, поживем в общежитии. Выпишите, пожалуйста, пропуск на жену и дочь, я обещаю, что никаких проблем не будет.

— Я что, плохо тебе объяснил? — прервал меня заместитель начальника политотдела.

Вечером в указанное время я снова был в его кабинете.

— Едешь в Мурманскую область, поселок Алакурти. В твоем батальоне служит мой сын — твой тезка. Это очень способный, грамотный, энергичный и перспективный офицер. Сейчас идет период аттестации офицерского состава, а через месяц в войсках армии начинается итоговая проверка. Председателем комиссии, проверяющей уровень боевой и политической подготовки, состояния воинской дисциплины в вашей дивизии и, соответственно, и полку, буду я. Так вот, слушай и запоминай: мой сын после военного училища прослужил еще меньше года, и я понимаю, что как молодой офицер он еще особо ничем себя не проявил. Как мне к тому же известно, у него с ротным какой-то личный конфликт, но аттестация пишется с перспективой на несколько лет вперед. Ставлю тебе задачу: лично взять на контроль аттестацию моего сына. Он должен быть аттестован на командира танковой роты. Подумай о себе, своей семье и академии. Если мой сын не будет аттестован так, как я тебе сказал, то, соответственно, и ты не поедешь ни в какую академию. Понял? Не поступишь в этом году, и уже никогда не поступишь. Я тебе это гарантирую. Ты меня понял? Подумай о своем будущем и моей просьбе.

В Алакурти я встретил старшего лейтенанта Соломонова, который когда-то в армейской газете написал о судьбе моего солдата — рядового Егорова и обо мне. Разговорились. Он пригласил меня к себе в гости и предложил жить у него, тем более что они с женой собирались ехать в отпуск. Я был благодарен им за их гостеприимство.

Однажды, проснувшись ночью, я услышал слова его жены:

— Я устала от этих ночных криков и стонов. Это же кошмар какой-то. Так дальше жить нельзя — надо что-то делать, Семен. Решай — или ты сам с ним разговариваешь, или это сделаю я.

Разговор шел обо мне. Я уже знал, что после возвращения с войны я очень часто по ночам кричал, метался и продолжал воевать. И если жена терпела это, то чужим людям это было ни к чему, тем более у них была маленькая дочь. На следующий день, поблагодарив радушных хозяев, я перешел в офицерское общежитие, где было холодно, неуютно и целые полчища больших и маленьких тараканов бегали по кроватям, столам и стенам.

Изучив за короткое время личный состав батальона, офицеров и прапорщиков, познакомившись с сыном полковника, я узнал о нем мнение его командира роты старшего лейтенанта Паремского.

— Уровень работы и организаторские способности лейтенанта едва-едва тянут на секретаря комсомольской организации, и то, если папа ему будет помогать, а до командира роты ему еще расти да расти. И вообще он пока еще остался на уровне курсанта военного училища, а поэтому я буду рекомендовать его только на комсомольскую работу, и не больше!

Когда-то, еще в Афганистане, я наивно думал: если живым вернусь домой, никого уже не буду бояться, потому что самое страшное я уже «отбоялся» там — на войне, под пулями и разрывами снарядов и мин. Молодым был и наивным. Слова, сказанные на прощание капитаном-десантником: «Главное, что мы остались живы», теперь казались не совсем верными. Остаться физически живым это одно, а морально — совсем другое. Афганских душманов заменили другие, не менее подлые и коварные, как этот полковник. Били и ранили они зачастую сильнее, чем те, на войне. И хоть не было в их руках оружия, и были они не в духовской одежде, а цивильных костюмах и военных кителях, с большими звездами на погонах, они были так же страшны и непобедимы, потому что в этой борьбе побеждал тот, у кого было больше прав и власти. В Афганистане мы многому научились: и плохому, и хорошему. Самое главное, прошедшим войну офицерам были, более чем другим, не воевавшим, присущи честность, принципиальность, открытость, чувство собственного достоинства, стремление к справедливости. Казалось, что эти приобретенные и утвердившиеся в особых условиях качества никто и ничто уже не сможет изменить. Но служба в Союзе, пропустив сквозь свои жернова, заставила многих афганцев поступиться своими жизненными принципами. В Союзе нужно было беспрекословно выполнять далеко не всегда понятные приказы, подчиняться не всегда умным и порядочным командирам, помалкивать и не иметь собственного мнения. «Афганцев» в войсках командование, особенно вышестоящее, опасалось, недолюбливало, потому что говорили они зачастую не то, что хотелось слышать начальству, пытались ввести в застойный учебный процесс боевой опыт, приобретенный на войне, часто вспоминали Афганистан, боевое братство, а поэтому были очень непредсказуемыми и неудобными. Конечно, были такие, кому соответствовало такое отношение, но их были единицы.

— Здесь вам не Афганистан, — часто приходилось слышать от больших и маленьких начальников, не побывавших там.

«Афганцев» ставили на место безжалостно, ломая и изгоняя из них все лучшее, чему они научились там.

…Где-то через месяц мне позвонил заместитель начальника политического отдела армии и спросил об аттестации и подготовке к итоговой проверке. Я ответил, что батальон к проверке готов, но у командования есть мнение — аттестовать его сына на капитанскую должность, секретарем комитета ВЛКСМ полка.

— Старший лейтенант, — в бешенстве кричал он мне в трубку, — смотри, как бы ты после такого заявления сам не ушел с майорской должности на капитанскую! И передай своему комбату, что у него в этом году первая и последняя попытка поступить в академию на заочное обучение. Пускай думает, вы оба думайте! Если не сделаешь, как я сказал, я вам с комбатом устрою академию, недоумки драные! — И бросил телефонную трубку.

Я возненавидел этого полковника с того момента, когда он вогнал меня в тупиковую ситуацию со своим сыном. Я понял, что он сделал ставку на меня, не обращаясь к замполиту полка, потому что тот, как более опытный, мог умело сыграть на этом и извлечь для себя выгоду, а мог и отказаться сделать это. А что я? Он знал, что у меня есть шанс вырваться из этой тьмы тараканьей, и я буду делать все, чтобы добиться осуществления своей мечты. Он также просчитал, что я никому не пожалуюсь и ничего не смогу выдвинуть в свою защиту. Он крепко держал меня, словно лошадь за поводья, и управлял мною как хотел. Это был «душман», держащий меня цепкой, мертвой хваткой и не собирающийся проигрывать.

Я рассказал комбату о задании, полученном при направлении в батальон, и о состоявшемся разговоре с заместителем начальника политического отдела армии.

Комбат вызвал командира роты старшего лейтенанта Паремского и попросил его переписать аттестацию на сына полковника.

— Ни за что, — категорично ответил он.

— Саша, — снова сказал комбат, — я полностью согласен с твоим мнением, что лейтенант еще зеленый, сырой и не дорос до командира роты, но ты же сам понимаешь, что вывод в аттестации — это еще не назначение на должность. Это перспектива. У нас в батальоне много перспективных взводных, которые ждут своего назначения уже по пять, а кто и более — лет. И этот лейтенант будет ждать своей очереди. Прошу тебя переписать аттестацию на своего взводного, и запомни, что его папа своего не упустит, а своим упрямством и принципиальностью ты себе карьеру испортишь, да и нам тоже. Я советую тебе — не артачься и не ломай никому судьбу, вопрос очень серьезный, даже более, чем ты себе представляешь. Ты по своей молодости еще недооцениваешь ситуацию, а она гораздо сложнее, чем ты о ней думаешь. Перепиши, потому что против власти не попрешь.

Командир роты снова отказался переписывать.

— Ладно, не хочешь по-хорошему, смотри, не пожалей потом. А сейчас неси мне ее, я сам перепишу.

Проверку мы сдали успешно, и я убыл в очередной отпуск, а потом поехал в академию для сдачи вступительных экзаменов. Когда вернулся в часть за расчетом, узнал, что «перспективного» лейтенанта в обход существующей очередности на выдвижение уже назначили на должность командира танковой роты, вместо своего ротного, а старший лейтенант Паремский был отправлен в Афганистан. А еще через несколько месяцев услышал, что Геннадий получил назначение в Ленинград на новую вышестоящую должность, а следом за ним — в Политуправление военного округа, тоже на повышение — ушел и его отец, бывший заместитель начальника политотдела армии.

…Когда я вернулся из Афганистана, меня пригласил в гости живущий со мной в одном подъезде полковник Тропин, начальник химической службы армии. Хороший офицер, порядочный человек. Он и его семья бескорыстно помогали моей, когда я был на войне. Я уважат его, мы иногда даже вместе собирались за праздничным столом. Отношения между нами, несмотря на разницу в возрасте и служебном положении, были дружескими.

Когда я пришел к нему, полковник достал бутылку дорогого коньяка, хрустальные фужеры, выставил на стол закуску. Потом, как-то тушуясь, спросил у меня:

— У тебя чья подпись стоит в орденской книжке?

— Секретаря Президиума Верховного Совета СССР Георгадзе, — недоумевая, ответил я.

— У меня — тоже.

С этими словами он достал из шкафа стандартную красную коробочку, вынул из нее орден Красной Звезды, орденскую книжку и протянул их мне. Волнуясь, видимо, все-таки чувствуя себя неловко передо мною, рассказал, как в одном из гарнизонов армии возникла критическая ситуация с банно-прачечным обслуживанием личного состава части. Тогда командующий дал лично ему «спецзадание»: возглавить и в указанный срок закончить строительство бани в том гарнизоне. Потом он был ответственным за строительство так называемого «генеральского домика» в заповедной пограничной зоне Карелии. Везде с поставленными задачами справлялся успешно и в срок.

— Ты же знаешь, что и по службе у меня всегда все было хорошо, вот недавно и вручили. Давай, обмоем! — И он залпом выпил содержимое фужера.

Я ничего не имел против организаторских способностей и личных деловых качеств полковника, всегда радовался, когда в приказах командующего о поощрении личного состава армии звучала его фамилия. Он, несомненно, был достоин самой высокой похвалы, даже награждения орденом, к примеру, «Знак Почета», которым награждали офицеров за «целину», или любым другим, но только не Красной Звездой. Такими орденами на войне награждали погибших, да и воюющим они доставались очень дорогой ценой. И неужели одинаковой наградой можно было автоматически признать равенство выполнения интернационального долга и мирного «спецзадания»?

Перед глазами стояли десятки красных коробочек, награды из которых крепились на пропахшие потом, застиранные и выцветшие под палящим солнцем солдатские и офицерские хэбэ, отправлялись спецсвязью в военкоматы для вручения их семьям погибших.

Я глядел на его ничем внешне не отличающийся от моего орден и думал: какой разной ценой они зарабатывались и какое это кощунство «верхам» поступать так, как делают они в этом вопросе!

Раньше я не задумывался о наградах, но после Афганистана, видя на груди не воевавших офицеров колодки престижных орденов и медалей, стал рассуждать о их моральной и человеческой цене. Думал о том, что каждому по-своему везло и везет в этой жизни, и у каждого из нас в ней свое «спецзадание», а кто и как выполнил и выполняет его, рассудит Время, Бог и Совесть.

Часто анализирую ситуации, когда, пройдя жестокие испытания войной, многие афганцы морально и физически сегодня гибнут. Погибают в этой мирной жизни, не сумев принять ее такой, какая она есть!

Проходят годы. События тех лет ежесекундно прокручиваются в памяти, словно кадры бесконечной кинопленки. Радость мирной жизни, о которой мы мечтали там, омрачалась разочарованием несбывшихся надежд. Ничто не радует. Иногда очень сожалею, что остался жив. Мечусь в поисках чудодейственного лекарства, чтобы облегчить свое физическое состояние и успокоить душу. Перепробовал все, только нет успокоения мне и тысячам мне подобных, и с каждым днем все больнее и тяжелее на сердце. И виной всему — та моя война и память о ней. А она, как раковая опухоль, когда твердо знаешь, что облегчение не наступит уже никогда и что исход всего этого будет лишь один. Дело только во времени и силе мучений, которые испытывает больной в дарованные ему судьбой оставшиеся дни его жизни…

Сентябрь 1999 г.

Content

Геннадий Синельников
АХ, ВОЙНА, ЧТО ТЫ СДЕЛАЛА…

Часть I «МАНЕВРЫ-80»

Часть II НАЧАЛО

Часть III ВОСТОК — ДЕЛО ТОНКОЕ

Часть IV ЧЕРНОЕ И БЕЛОЕ

Часть V НА ВОЙНЕ КАК НА ВОЙНЕ

Часть VI ИМЕНЕМ СОЮЗА…

Часть VII СУДЬБЫ

Послесловие В ЖИЗНИ У КАЖДОГО — СВОЕ «СПЕЦЗАДАНИЕ»