Михаил Щукин

Жестокий спрос

Повести, рассказы

Повести

Жестокий спрос

Глава первая

К вечеру над маленькой лесной Касьяновкой стабунились тугие, пузатые тучи. Разродились они густым ливнем. В чернильной темноте упруго шумело, булькало. Но вот небо наполовину раскалывалось белой, извилистой молнией, и тогда все звуки проглатывал оглушительный грохот грома, от которого вздрагивала земля.

И так всю ночь, до рассвета.

Сквозь сон слышала Анна шум ливня, грохот грома и сквозь сон же ощущала, как болит и тревожится у нее сердце. Не от боли щемит и тревожится, а от предчувствия. Хотела проснуться, но не могла — крепко спалось после длинного жаркого дня, проведенного на пашне, где пололи картошку.

Григорий Фомич тяжело, по-стариковски всхрапывал, кашлял, надсажая прокуренную грудь, натягивал на себя одеяло — в избе от дождя было прохладно.

Гудела вода, сполохи молний выхватывали из темноты крыши домов, в ложбинах накапливались лужи, полнехонькими были ведра и ванны, поставленные под желобами.

Утром, когда сильно промоченная земля подсыхала под ярким солнцем, когда шел от нее, как от парного молока, теплый дух, они встали, занялись обычными делами. Анна готовила курицам и вдруг тревожно выпрямилась над кастрюлей, приложила к груди руку. Ее бесцветные, полинялые губы сморщились.

— Неладно, Гриша… Сердце щемит. Ночью спала и сквозь сон чую — щемит.

— Захворала, поди.

— Нет. Беда какая-то… Сердце щемит.

— Ну, тоже мне, гадалка! — Григорий Фомич сердито мотнул кудлатой головой.

Анна не ответила, протяжно вздохнула и сняла с плиты кастрюлю. Пошла в летнюю сарайку, где держали кур.

Сначала Григорий Фомич услышал, как тяжело, железно звякнула полная кастрюля, а следом услышал глухой, страшный в своей безысходности стон. Кинулся к сарайке. Увидел, что Анна медленно сползает на землю, ловит руками воздух. Хотел придержать ее и замер, наклонясь вперед высокой, сутулой фигурой.

В углу сарайки, широко раскинув босые ноги, измазанные грязью, на боку, лежал их младший сын Иван. На излом была повернута шея, вместо лица и головы — красное… Рядом, совсем рядом, двустволка со спущенными курками.

— Ы-ы! — Лишь бы куда-нибудь отвести взгляд, поднял глаза вверх. В дощатой крыше сарайки, пропуская вниз лучики солнца, светились пробоины от крупной картечи.

Ничто не может так изменить дом, как смерть, войдя в его стены. Еще недавно здесь было привычно, обыденно, а сегодня невидимая, но властная сила все переделала по-своему. Распахнула настежь тесовые ворота, привела толпу людей, поставила в переднему углу гроб и завесила зеркала темными платками и шалями.

Жара стояла страшная, от гроба шел сладковатый запах. Сгорбившись, Григорий Фомич тупо смотрел на широкие, рабочие руки сына, покорно сложенные на груди. Ногти посинели, а пальцы стали белыми, как после бани. Больше смотреть было не на что. Голову Ивану замотали целлофаном и прикрыли простыней. Остались на виду лишь покорно сложенные руки.

Анна, закутанная в темный платок, с распухшим, красным лицом, раскачивалась над гробом, ухватившись за его черную кромку.

— Сыночек ты мой родненький! Да как же я тебя прокараулила! Ведь ныло же у меня сердце-то ночью, звал ты меня, наверно! Да почему ты меня не разбудил, да почему я тебя прокараулила! Пришел бы да рассказал! Да что тебя заставило такую страшную смерть принять!

Светка, молодая жена Ивана, года два назад им свадьбу сыграли, сидела тут же, рядом с Григорием Фомичом, низко опустив голову, иногда вскидывала ее вверх, громко вскрикивала:

— Ванечка!

Многолюдно, жарко и душно было в избе. Голова у Григория Фомича разламывалась от боли. Он поднялся с табуретки, по живому коридору расступившихся людей выбрался на крыльцо. Долго, недоумевающе смотрел на красную крышку гроба, прислоненную к перилам, словно пытался сообразить — откуда и зачем она здесь?

Следом за ним на крыльцо вышел сват, Семен Анисимович Корнешов, потоптался рядом, вздохнул:

— Что же он наделал, а, Григорий? Подарок нам на старости лет. Чего, спрашивается, еще надо? Сыты, одеты…

Григорий Фомич тупо смотрел на свата, слышал, как тот говорит, но понять ничего не мог. Свата он не любил, но сегодня не время считаться старыми обидами. Григорий Фомич благодарно кивнул.

Женщины готовили на летней кухне обед, было слышно, как одна говорила другой:

— Соль-то в салат сразу не сыпь, а то сок даст. Выносить неизвестно когда, старших ждут.

Старшие дети, дочь и сын, жили в городе, телеграммы получили поздно и только сегодня добрались до райцентра, звонили на почту, велели передать, чтобы без них не хоронили.

Мужики возились с носилками, на которых потом придется нести гроб, привязывали и перевязывали веревки, негромко спорили — как сделать лучше.

И женщины на летней кухне, и мужики с носилками были так заняты своими делами, словно это сейчас самое главное. Григорий Фомич никак не мог уразуметь — зачем они так озабочены, зачем все это, когда у него застрелился младший сын.

Вот сюда, в ограду, пришел он ночью, когда бушевала гроза. Открыл гараж, где стоял мотоцикл, нашел ружье, два патрона с картечью, снял зачем-то ботинки, босиком прошел в летнюю сарайку. О чем он думал, когда приставлял два мокрых холодных ствола к своему молодому, теплому телу? Какое горе одолело его? Не видел Григорий Фомич причин, чтобы так страшно закончить жизнь.

Из открытых окон вылетал хриплый, надсадный крик Анны:

— Да почему ты меня не позвал, сыночек! Почему про свое горе не рассказал мне!

И по-прежнему, словно в испуге, вскрикивала Светка:

— Ванечка!

Рейсовый автобус остановился прямо у раскрытых настежь тесовых ворот. Пассажиры смотрели с любопытством и страхом. Из передней двери выпрыгнул Серега с растрепанной бородой, помог сойти Валентине. Григорий Фомич молча обнял старших детей, проводил в избу, и там с новой силой запричитали, завыли.

После обеда гроб вынесли из избы. Длинная людская лента, поднимая пыль, потянулась на кладбище. Какая-то старуха дергала Григория Фомича за рукав, быстрым, шипящим шепотом говорила, что ему нельзя нести гроб, но он только мотал кудлатой головой и крепче сжимал грубо обструганные сосновые носилки. Снова перед его глазами были белые, как после бани, руки с синими ногтями. Пыль пудрила черный костюм Ивана, который шили ему на свадьбу.

Григорий Фомич, не сказавший за весь день ни слова, вдруг заговорил. Ему было легче от этого и он говорил:

— Вот, мать, все, пришли… Принесли сына. Меня бы, старого, надо туда тащить, а не его. Все, мать, пришли…

Впереди показалась серая ограда деревенского кладбища. У Григория Фомича ослабли, обессилели ноги, он чуть не выпустил носилки. Тугой, душный комок застрял в горле, глаза словно запорошило песком, и все, что происходило потом на кладбище, виделось ему сквозь белесую пелену.

Вечером, когда уже все разошлись с поминок, Анне стало совсем худо. Сбегали за фельдшерицей, та поставила ей укол, и Анна, наконец, утихла, уснула.

Григорий Фомич вместе с Валентиной и Серегой тихо, стараясь не шуметь, вышли из избы на веранду. Ночь прохлады не принесла, как и днем, было жарко, душно. Сидели молча, горестно глядя друг на друга.

Серега, как и Иван, копия отца, такой же высокий, сухопарый, кудлатый, горбился, ерошил жесткие, черные волосы. Тянуть молчание дальше становились невмоготу, хоть что-то, но надо было говорить.

— Я сейчас, одну минутку, — Серега поднялся и вышел. Вернулся с бутылкой и стаканами. — Поставь, сеструха, зажевать чего-нибудь.

Валентина молча принесла им закуску, молча качнула головой, отказываясь, когда Серега подвинул ей водку, и села на прежнее место. Григорий Фомич примерился было к стакану, но пить не стал — не шла сегодня водка, не тот случай. Серега свою долю тоже отодвинул в сторону.

— Вот так, батя… Скажи — с чего он надумал?

— Ума не приложу.

— Мы вот тут с Валентиной раскинули мозгами. Сожрали они, батя, Ивана.

— Кто — они?

— Сам знаешь. Валентина вон слышала, когда гроб выносили, Светка бормотала — прости, Ванечка, прости…

— Так жили-то душа в душу, чего уж тут…

— Со Светкой, может, и душа в душу…

— Ты ведь нас, папа, лопоухими воспитал, телятками добрыми. Меня с Серегой хоть город обтесал, а Иван так и остался…

— Погоди-ка, — насторожился Григорий Фомич. — Как тебя понимать? Не так, значит, воспитывал? А как надо было?

— Не сердись, папа, слишком уж мы у тебя добренькие. А какие сваты у нас, сам знаешь. Разве Ивану устоять против них?

Говорила она тихо, с тяжелыми вздохами, а слова ее входили в Григория Фомича как гвозди. И будили старую боль, старую злость, которые, казалось, он уже давно похоронил в себе.

Окончательно добил его Серега:

— Если бы Иван был позлее, живой бы остался.

— Да вы что… вы что… — Григорий Фомич растерянно зашарил руками по столу. — Выходит, по-вашему, я и виноват, что Иван… Так, по-вашему, выходит?

Серега с Валентиной молчали.

— Ну, спасибо, утешили, детки родные, в горе меня. Спасибо до земли самой.

Серега с Валентиной упорно молчали.

— Как вам… — шептал Григорий Фомич побелевшими губами. — У меня слезы не высохли, а вы…

Он резко оттолкнулся от стола, опрокинув бутылку и стаканы, поднялся, на ощупь, ничего не видя, выбрался на улицу. Долго сидел на чурке возле поленницы. Темнота и тишина плотно обступали его со всех сторон. Ничего не было видно вокруг, даже своей вытянутой руки, ничего не было слышно, даже собаки примолкли. В темноте, в тишине сидел Григорий Фомич, сжимал длинными, худыми ладонями кудлатую голову и пытался понять — где же его вина, в какой обвинили дети? Всю жизнь он честно работал, никогда не протягивал руку за чужим куском, этому же учил и своих ребятишек. Неужели надо было по-другому? Неужели в теперешней жизни он ничего не понимает?

Один за другим задавал себе Григорий Фомич вопросы и не отвечал на них.

Вышел Серега, обнял отца.

— Прости, батя. Тяжело, но сказать все равно надо было. Проглядели мы Ивана. Он же молчун у нас, скрытный, в себе носил, пока терпелось. Ладно, хватит про это, идем спать.

У Григория Фомича кипели обидные слова, но он промолчал. Не время сейчас разводить споры, когда горе цепко держит за глотку. Покорно поднялся с чурки, побрел в избу. Не раздеваясь, прилег на диван, зная, что все равно не уснет. Открытыми глазами смотрел в темноту и никак не мог вместить в себя, в свою голову и в сердце то, что Ивана больше нет. Он скорее поверил бы в свою собственную смерть.

Уже начинало светать, когда вспомнил последнюю встречу с сыном.

Григорий Фомич собирался на рыбалку, а Иван ехал от леспромхозовской конторы домой. Остановил мотоцикл на яру, крикнул:

— Помочь, батя?!

— Сам, поди, управлюсь.

Иван спустился, они поговорили о пустяках, выкурили по папироске, сын еще пообещал помочь перекрыть крышу у летней сарайки, той самой… Вот и вся встреча. А может быть, все-таки что-то было? Григорий Фомич напрягал память, пытаясь вспомнить, и вдруг вздрогнул, даже привстал с дивана. Как же он не понял? Как же он проглядел, не подумал! Иван поднялся на яр, обернулся и странно, внимательно посмотрел на отца, словно хотел что-то сказать. Даже поднял руку, но тут же опустил ее, повернулся к мотоциклу.

«Иван, Иван, что же ты промолчал? — думал Григорий Фомич, горбясь на диване. — И я тоже, дурак старый… Прав, видно, Серега. Эх, Иван, Иван…»

Анна поднялась утром постаревшей лет на десять. Совсем старухой. Левый уголок рта подергивался, казалось, что она пытается улыбнуться. Непричесанная, с темным платком на плечах, ходила по кухне и переставляла кастрюли с одного места на другое. Валентина, что-то нашептывая матери на ухо, увела ее на кровать, уложила. Григорий Фомич благодарен был детям, что они сейчас с ними. Не так было страшно, когда они рядом. И только вчерашний разговор саднил в душе.

Но через два дня Серега с Валентиной стали собираться в город, домой. Им надо было вовремя успеть на работу.

— Недельку как-нибудь, батя, потерпи, я отпуск возьму без содержания и приеду. Хорошо? За матерью тут приглядывай.

Григорий Фомич кивал головой и снова испытывал чувство благодарности. Он знал, что Серега обязательно приедет. Детей своих он всегда любил и гордился ими. Почему же говорят они, что не так их воспитывал? Чему должен был их учить? Григорий Фомич не находил ответа, а затевать новый разговор не было сил.

Они с Анной проводили детей до остановки, попрощались и, когда автобус, оставив за собой длинную ленту пыли, скрылся за околицей, посмотрели друг на друга и почувствовали себя страшно одинокими.

Но надо было жить дальше. Григорий Фомич понял это и обрадовался, когда увидел, что Анна через два дня затеяла солить огурцы. И хотя ходила она еще неуверенно, а уголок рта по-прежнему дергался, хотя была такой же старой, какой проснулась после похорон, теперь уже навсегда, он видел, что понемногу Анна приходит в себя. Помог ей собрать огурцы с грядок, натаскал воды из колодца и стал собираться.

— Ты куда? — спросила его Анна.

— К сватам схожу. Пилу надо взять, — Григорий отвел глаза в сторону — пила ему была не нужна.

— Недолго только.

Сваты Корнешовы жили недалеко, через переулок. Над самой речкой, на высоком берегу, стоял просторный дом под железом, с широкими окнами и резными наличниками. В большой ограде, покрытой густой зеленой травой, отдельно стояла маленькая, аккуратная избенка. В ней после свадьбы поселили молодых. Вообще-то места для них хватило бы и у Григория Фомича, и у сватов, но сообща порешили, что лучше, если молодые начнут жить самостоятельно. Сейчас на дверях избенки висел замок, видно, Светка перебралась к родителям. Григорий Фомич сразу увидел замок, как только открыл калитку, и тяжело вздохнул. Все, даже запертая дверь избенки, напоминало ему о сыне.

Сват ремонтировал машину. Услышав стук калитки, он высунулся из-под синего капота, увидел гостя и потянулся целой рукой к ветоши. Другая рука была у него покалеченной, без четырех пальцев, пухлая и мясистая, она издали казалась надутой. Да и сам сват, невысокого роста, полный и медленный в движениях, тоже казался надутым, как тугой мяч. С каждым годом, замечал Григорий Фомич, его раздувало все больше. Не менялось только лицо с постоянным, крутым загаром и всегда прищуренными узкими глазами. Они были так узко прищурены, что их и разглядеть толком нельзя, но если кто заглядывал в них, видел — глаза умеют быстро бегать и цепко все замечать. Григорий Фомич заглядывал и знал это. А во всем остальном сват был медленным, увалистым человеком, говорил нараспев, словно через силу. Он тщательно и неторопливо вытер ветошью правую, целую, руку и протянул ее.

— Здорово, Григорий. Проходи вон под крышу, в тенек. Как там сватья-то?

— Ничего, вроде, полегчало.

Под крышей, в тени, они присели на старые чурки и заговорили о том, что лето нынче жаркое и в бору нет никакой ягоды, а на лугах погорела трава и накосить сена будет стоить трудов. Разве только недавний дождь выручит. Григорий Фомич внимательно разглядывал загорелое, совсем не старое лицо свата и проникался к нему давней злостью. Но тут же давил ее, чтобы не вырвалась наружу и не выдала.

— Иван бы помог, косить-то он мастер был.

Сват горестно сжал губы, а глаза его, заметил Григорий Фомич, заглянув в них, смотрели расчетливо и цепко.

— Не только косить мастер сын-то мой был. — От пронзившей догадки Григорий Фомич начал медленно подниматься с чурки.

— Ты что, сват, что так на меня уставился?

Еще раз сдержал себя Григорий Фомич.

— Так просто, смотрю вот.

Но он смотрел не только на свата Корнешова, он смотрел в далекое теперь прошлое, когда все еще только начиналось.

Глава вторая

Зима давно переломилась на вторую половину. Близился март, и ночи стояли тихие, спокойные, с добрым, ровным морозом. Сегодняшняя тоже была такая. Гришка Невзоров и Семка Корнешов шли по ночному переулку, а следом за ними, не отставая, скользили длинные, вытянутые тени. Парням надо бы спать в это время — завтра опять спозаранку на работу. Но попробуй улечься, когда тебе стукнуло восемнадцать, а в бараке, у присланных из города на лесозаготовки девчат, танцы — не такая уж частая роскошь во вторую военную зиму. Поплясали, частушки попели, Гришка ушел провожать свою кралю, Зинку Побережную, а Семка куда-то исчез с веселой городской толстухой. И вот во второй половине ночи, возвращаясь по домам, а жили они рядом, друзья встретились на углу переулка, облитого ярким, лунным светом.

Семка поддел подшитым валенком мерзлую коровью глызу, расхохотался, окликнул Григория:

— Ну, кавалер, пощупал свою Зинку? Она у тебя мягкая…

— Ладно ты, не мели. Не твое дело.

— Да жалко ведь, добро пропадает. А ты ходишь да сопишь в тряпочку. Эх, мне бы ее, как ту толстуху, на сеновал затащить!

— Ладно, хватит молоть.

— Дурак ты, Гриня, пень осиновый.

— Полайся еще у меня.

Были они одногодками, но Семка успел узнать многое такое, о чем Григорий, даже наедине с собой, и думать стеснялся. Но зато он был жилистей, сильней, и Семка, подразнив его, последнего шага не делал. Свистнул, поддел валенком еще одну глызу и перевел разговор на другое.

— Слышал, Ваньке Петрухину повестку из военкомата притащили. Последний нонешний денечек… Скоро и нас с тобой.

— Скорей бы уж Надоело тут с бабами в лесу маяться.

— Не торопись, там, думаешь, для тебя калачей настряпали? Мои братаны тоже, уходили, куда там! На обоих похоронки притащили. А Саня вон Егоров вернулся, видел? Половина от Сани осталась, обрубили, как чурку. Нет, по мне, так я бы и с бабами повоевал.

Гришка сбился с шага и даже остановился.

— Ты чего это, трусишь?

— Да так, шучу. Не выбуривай на меня. Вместе потопаем. Покедова.

Но топать им довелось в разные стороны.

Через два дня Гришке принесли повестку. Отец с матерью зарезали овечку и устроили скорые проводы — времени до отправки в район оставалось всего ничего. Ошарашенный хмелем, облитый материными и Зинкиными слезами, Гришка уехал на подводе со стариком-возницей в военкомат. А когда прошла растерянность, когда остались позади проводы и слезы, когда просветлела от хмеля голова — он уже лежал на жесткой, истертой соломе теплушки. Поезд тащился среди белых, зимних полей, и каждый стук его колес все больше разъединял с Зинкой, с отцом и с матерью, с Семкой, с родной деревней.

А в деревне в эту ночь, на крыльце своего дома, закутавшись в тулуп, сидел старый Анисим Корнешов. Маялся он бессонницей, невеселые думки одолевали его крупную, рыжую голову. Второй военный год крепко пригнул Анисима: на большака Федора принесли похоронку, не успели оклематься, как такую же бумагу подали на среднего, Алексея. А со дня на день, понимал Анисим, заберут и младшего, Семена. Ни кривизны, ни хромины у парня нет. Заберут, как пить дать. Было от чего маяться бессонницей.

В избе загорелась лампа. Значит, жена встала. Поднялся и Анисим, пошел дать корове сена. Вернулся в избу, принес с собой запах сухой травы, навоза и молока.

Семка зевал, сидя на кровати, чесал пятерней рыжую голову. Белая нательная рубаха еще резче подчеркивала огнистый цвет волос. Анисим, собираясь на работу, нет-нет да и взглядывал на сына, примечая, как тот ловко вскочил с кровати, как сладко, с хрустом потянулся, как сноровисто, с молодым азартом хлебал похлебку. В таком возрасте, вспоминал себя молодым Анисим, первое дело — поесть да поспать. Еще тяжелее становилось думать о том, что скоро и младшего придется отправлять. Кряхтел, дымил самокруткой, вздыхал.

— Давай, Семка, быстрей, некогда рассиживаться. Пошли.

Сказав последнее слово «пошли», Анисим, наконец, решил тот вопрос, над которым маялся в последние ночи. А решив, почувствовал облегчение.

По переулкам, купающимся в сизых, утренних потемках, по одному, по двое, группками тянулись люди к конторе лесоучастка. Дружный скрип мерзлого снега под валенками далеко разносился в холодном воздухе. Левее конторы стоял длинный, приземистый барак, где жили городские, присланные на лесозаготовки. Молодых девок ни снег по пояс на делянке, ни тяжелый топор, ни лучковая пила уторкать не могли. Вот и сейчас в настежь распахнутые двери вывалились с таким смехом и визгом, как будто, скажи, их кто щекотал. Семка напружинился, словно молодой конек, прислушался и прибавил шагу. Анисим заметил, догадался, что к девкам тянет сына. Дело понятное, молодое, сам в такие годы любил потискаться в темных закутках.

И снова, как всегда неожиданно, испугом, бедой дохнуло воспоминание: на среднего сына принесли похоронку, Анисим, не зная что делать, куда деваться, схватил топор и стал рубить старый комель, лежавший в ограде. Кромсал его, отмахивая большие щепки, вымещая на безответном дереве свою боль…

Анисим замедлил шаги, перевел дух, несколько раз глянул на Семку и решился.

— Это самое… Не слышал, в Егорьевском лесоучастке парню сосной ноги переломало.

— Ну, слышал, — нехотя отозвался Семка, поворачивая голову в сторону барака. — Всякое бывает.

— Радости мало, а все же дома останется. Так бы на фронт уперли.

Говорил Анисим медленно, с перерывами, словно стесывал каждое слово топором.

— На фронт теперь не заберут, живой будет.

Семка забыл про барак, подстроился под медленный шаг отца, опустив голову, пошел рядом. И вдруг резко ее поднял, глянул прямо, не смаргивая.

— Хорошо ему, батя, живому…

Лицо сына было совсем близко, глаза совсем рядом. И по лицу, и по глазам Анисим догадался — Семка его понял. Все понял. Не только понял, но и согласился. Дальше они шли молча, не глядя друг на друга.

В контору лесоучастка, где начальник распределял людей на работу, не заворачивали. У них дело известное — плотницкое. Рубили новую конюшню. Старая похильнулась, по утрам в углах белели сугробы. А лошади на лесозаготовках — первое дело. На себе бревна не потянешь. На новой конюшне оставалось только поднять стропила, забрать крышу тесом да навесить ворота. Работы дня на четыре, если подкинут, как обещал начальник, помощников. Помощники были уже на месте — два паренька.

Анисим дрожал, словно промерз на сильном морозе. Но когда взял топор, успокоился.

Пока обтесывали, примеривали стропила, совсем ободняло, выкатилось солнце. От конторы к конюшне шел начальник лесоучастка. Анисим заметил его, немного подождал и дал команду:

— Семка, придержи-ка лесину, тут еще чуток надо снять. Вот тут держи, крепче, крепче…

Растопырив пальцы, Семка обеими руками держал лесину. Анисим размахнулся, вонзил топор в дерево. Еще, еще раз, погнал толстую щепу, пока не отвалилась. Теперь надо подчистить. Шагнул вперед, глянул мельком, рассчитывая удар, и, чуть пустив вперед топорище, пропуская его меж неплотно сжатых ладоней, кинул вниз блеснувшее на солнце лезвие. Закрыл глаза.

Семка вскрикнул по-заячьи — тонко, визгливо. Анисим, не выпуская из рук топорище, открыл глаза. Мизинец, воткнувшись стоймя, краснел на снегу, чуть поодаль, один возле одного, лежали еще три пальца. Кровь из вытянутой руки хлестала упругими толчками, густо красила снег. Лицо у Семки дергалось и быстро, до белизны, бледнело. Вытаращенные от испуга и боли глаза никак не могли оторваться от пальцев, валявшихся на снегу.

— Уснул, что ли?! Мать твою… — заорал Анисим, разматывая на фуфайке опояску. — Руку держи, перетянуть, кровь не пойдет… Ах, мать твою… Да как так!

В запястье перетянул руку Семке, быстро опростал ширинку и помочился на дрожавшую, беспалую теперь ладонь. Кто-то из парнишек сунул платок, кое-как замотали рану.

— Тятя, — всхлипнул Семка. — Пальцы-то насовсем…

— Теперь не приставишь!

— Что случилось? Что случилось? — засуетился подоспевший начальник лесопункта.

— Да пальцы вот, начисто. Ах, мать твою так! Надо же!

— В больницу, в больницу! — заспешил начальник. — Ребята, моего коня запрягайте в кошевку. Да быстрей, быстрей!

Пригнали запряженного в кошевку коня. Анисим сам взялся за вожжи. До больницы в соседнем селе было версты четыре, пролетели их одним махом. Старик фельдшер намазал руку вонючей мазью и туго забинтовал. Семка только изредка постанывал, глаза у него были мутными. Анисим его ни о чем не спрашивал, и обратную дорогу молчали.

Привязав коня возле конторы, Анисим зашел к начальнику лесоучастка.

— Благодарствую вам, за кошевку-то.

— Анисим Иваныч! Да как не стыдно! Нашли за что благодарить! Помощь оказали?

— Оказали.

— Вот и хорошо.

— А я еще чего зашел. Семке-то в армию надо. Вдруг припишут, что сам себя покалечил или еще что… Бумагу бы какую…

— Да вы что, Анисим Иваныч! Я где угодно скажу и акт сегодня же составлю, ребятки подпишут. Да нет, вы про это даже не думайте.

— Ну, спасибо.

Ночью Семка не спал. Поддерживал перед собой больную руку здоровой, раскачивал их, ходил по горнице из угла в угол, постанывал. Уже под утро попросил:

— Тятя, открой двери, на улицу хочу.

Анисим проворно вскочил, открыл двери. Подождал сына на крыльце.

— Сильно болит-то?

— Не говори, аж глаза выворачивает. Тятя, — Семка быстро оглянулся и вплотную, как утром, приблизил свое лицо к отцовскому. — Тятя, шибко уж ты размахнулся, все четыре… оттяпал. Двух бы хватило.

Анисим даже отшатнулся.

— Как это?

— Да так. Еще дальше жить надо, двух бы хватило. Ладно, чего теперь, пошли спать.

Непонятное чувство ворохнулось в груди у Анисима. А что, если ошибся?

Нет, решил он, спустя какое-то время, когда встретился со стариком Невзоровым, не ошибся. Григорий после двух коротеньких писем, в которых писал, что скоро отправят на фронт, как в воду канул. Ни слуху, ни духу. И почтальонка опускала глаза, стараясь незаметно прошмыгнуть мимо невзоровского дома.

Рана у Семки почти зажила. Он помогал отцу и пытался научиться держать топор одной рукой. Но получалось плохо. Так долго не протянешь, прикидывал Семка, надо определяться к основательному делу. И побыстрей. Определяться самому, потому что на отца в таком деле надежда плохая. От фронта прикрыл и рад, а Семке этого мало, ему еще и другое нужно, много чего нужно…

Однажды заглянул в контору к начальнику лесоучастка. Тот даже из-за стола навстречу поднялся.

— А, здравствуй, Семен, как рука?

— Вроде заживает. А заживет — куда я? Плотника из меня теперь не будет.

— Да, — начальник поцокал языком, горестно покачал головой, и сделал это так искренне, что Семка пожалел самого себя. — Но делать что-то надо! Так ведь? У тебя какое образование?

— Семь классов.

— Пока хватит. Я слышал, скоро в районе курсы десятников набирают. Пойдешь?

— А возьмут?

— Это уже моя забота. Значит, решили. А пока отдыхай, дня через три зайди.

Из конторы Семка выпорхнул, как на крыльях.

Летний день тихо догорал над Касьяновкой. Но Семка не замечал ни дня, ни скатывающегося к западу солнца — он был счастлив. Остаться целым после всего, что случилось, попасть на курсы десятников, да еще Зинка Побережная… — было от чего радоваться. В последние месяцы Зинка, на которую он всегда косился, крепко вошла в его жизнь. Оставалось лишь удивляться — столько девок вокруг, одна другой краше, а сердце прикипело к ней. Она ему даже по ночам снилась. Но Семка понимал, что в таком деле спешить нельзя, приучал ее к себе постепенно, осторожно. Рука помогала. Зинка жалела его. Но стоило завести разговор о другом, как она всякий раз, словно крепким заплотом, отгораживалась вздохами о Гришке. Где он сейчас? Живой ли?

Семка злился, и не только на нее, но и на своего дружка, на Гришку. Вот пентюх, ни себе, ни людям. Но замечал — все реже вспоминает она о Гришке, все чаще спрашивает о больной руке.

Накануне того дня, когда начальник лесоучастка пообещал отправить Семку на курсы десятников, вернулся домой лучший касьяновский гармонист Егор Завалихин. Слепой. Но девки уговорили его прийти на точок.

Славным, известным местом был тот точок — большая поляна возле толстых ветел на берегу речки. Бывало, едва сойдет снег, река в разливе стоит, между ветел еще льдины дотаивают, а тут по вечерам уже не протолкнуться. До того землю в плясках утаптывали, что гудела она под каблуками, как деревянный пол. В нынешние годы точок больше пустовал, но сегодня он должен был ожить. Ведь Егор Завалихин согласился.

Семка надел свою лучшую рубаху и в сумерках отправился к речке, заранее радуясь, что снова увидит там Зинку. Он не ошибся. Зинка стояла, привалившись спиной к ветле, поигрывала пояском старенького платья. Глаза большущие, черные — Семку даже в пятки покалывало.

Егора Завалихина привели под руку. Усадили на старый пень, услужливо подали гармошку. Глаза у него, пугая девок, были закрыты черной, широкой повязкой. Он наклонил голову, тронул гармошку, она отозвалась чистым звуком.

И пыхнуло, как жаркий огонь, шумное веселье. Пели и плясали так, что слышно было на другом краю деревни.

Зинка, словно сломала заплот, близкая стала, доступная, развеселая.

— Семка! — Глаза у нее горели, даже в потемках видно было, как горели они. — Семочка! Пойдем плясать! Завивай горе веревочкой!

Раздухарилась, тапки скинула, отстукивала голыми пятками, частила, двигаясь к Семке:

Капуста моя

Мелко рубленная,

Отодвинься, дорогой,

Я напудренная!

И плясали они — не приведи господь! Все уже давно ушли с круга, а они давали дрозда, шпарили частушки, и тихая в полночный час река вторила им долгим эхом. Негромко, приглушенно смеялся Егор, потом кинул бессильно руки.

— Не могу, уморили, до смерти уморили…

«Седни, — сладко замирая, решил Семка. — Седни».

Он пошел провожать Зинку.

— Доведу до дому, а то вон темно, хоть шары выколи.

— С твоей головой, как с фонарем, иголки можно искать, — поддела Зинка. Она еще не отошла от разгульного веселья.

— Рыжий, пыжий, конопатый, на печи сидел горбатый, он конфеты греб лопатой, а всех девок гнал из хаты.

— Гришина присказка. — Зинка глубоко вздохнула. — Где он пропал?

Семку передернуло. И он брякнул, о чем никогда не думал, что пришло в голову сейчас, мгновенно.

— Нет Гришки, погиб.

— Типун тебе на язык! Чего мелешь!

— Ага, я своего дружка хороню, — со злостью, а злость в нем, действительно, была, заторопился Семка. — Что, он чужой мне! А только погиб, и все тут. Был бы на фронте, письмо бы прислал. А так — погиб. И все тут.

Зинка уронила ему голову на грудь, расплакалась. Ноги у Семки дрожали и подкашивались. Он гладил ее по черным, густым волосам, невнятно бормотал:

— Не надо, Зин, не надо, теперь не вернешь… а я тебя жалеть буду, на руках носить…

Подхватил ее на руки и понес, она не противилась, только еще безутешней плакала. Зинка сломалась и смирилась, догадался Семка, убыстряя шаги и не выпуская из глаз низенькую сарайку возле конюшни, где хранилась старая солома. Толкнул ногой дверь, упал вместе с Зинкой на твердые, колючие соломины, жадно запустил руку в вырез платья, в мягкость и трепет девичьей груди.

— Ой, Сема, ой, Сема… Гришенька!

Но уши Семке, как ватой, забило горячими толчками собственной крови. Скороговоркой частил:

— Поженимся, жить будем, меня на курсы посылают, десятником буду…

В какие-то секунды Зинка еще пыталась слабо оттолкнуть его от себя, но быстро, разом обмякла.

Через несколько месяцев Семка вернулся с курсов и его назначили десятником. Теперь на деляне он был самым главным после начальника лесоучастка. Первое время больше присматривался. Не торопился, торопиться ему было некуда.

Старый Анисим неожиданным взлетом сына был обрадован донельзя, даже немного выпрямился. Мечтал о внуках — у Семки с Зинкой дело двигалось к свадьбе.

Свадьбу сыграли в конце зимы, тихую и скромную, по времени.

— Сема, — вскинулась как-то ночью Зинка. — А если вдруг да Гриша вернется?

— Не вернется, — задремывая, успокоил Семка. — С того света еще никто не ворочался. Спи.

Но Григорий объявился. Вынырнул из неизвестности длиннющим, развеселым письмом. Писал, что он живой и здоровый, а весточки до сих пор не мог подать потому, что не имел возможности. Вернется домой, тогда расскажет подробно. В конце письма шли поклоны родным и соседям, Зинке отдельно.

Семен известие встретил спокойно, а Зинка не сдержалась и заплакала. Ночью, в первый раз, повернулась к мужу спиной. Семен крякнул, но промолчал.

Война догорала, катилась к своему закату, а жизнь, какая уцелела, шла дальше.

На должности десятника Семен заматерел, не только обличием, но и повадками. Кто бы подумал, что у зеленого лопуха столько ума возьмется. Осмотревшись, дело на деляне повел так, что на него ни начальство, ни рабочие не были в обиде. Иная бабенка до того за день умается с лучковой пилой, что ей уже никакой разницы нет — напилила она положенное количество кубометров или не осилила. Да пропади все пропадом! Другой десятник поорал бы, погрозил, но Семен только белесые брови нахмурит, промолчит. А норму запишет полностью. Как он концы с концами сводил — никто не знал. Давно уже называли его уважительно — Семен Анисимович. Старик Корнешов не мог нарадоваться, видя, что младший сын все крепче становится на ноги.

Возвращения Григория Семен ждал спокойно. В том, что случилось, решил он, никто не виноват. Война виновата, если разобраться, а с нее взятки гладки. Зинка попробовала еще раз отвернуться от него в постели, но Семен ее упрямство быстро переломил. Зажал здоровой рукой жене рот, чтобы старики не услышали, и крепко поучил. Зинка одумалась.

Григорий вернулся домой летом, в сорок шестом году. До Касьяновки от райцентра шел пешком по узкой, полевой дороге. Шел и пел песни. Заканчивал одну, начинал другую. В нем теперь трудно было признать того высокого, нескладного парнишку, каким провожали его на фронт. Телом выправился, раздался в плечах, а лицом постарел, под глазами морщины, виски побиты сединой.

Увидев в переулке свой дом, Григорий не удержался и побежал. Даже калитку не стал открывать, махнул через заплот.

Разговоры, расспросы — кажется, конца им не будет. Старики Невзоровы держали сына за руки и боялись выпустить. Но мать первой опомнилась, кинулась собирать на стол. Не успели за него сесть, пришли Семен с Зинаидой. Как только они встали на пороге, так в избе сразу установилась тишина.

Старики Невзоровы в своих письмах про Зинаиду ничего не сообщали, только передавали, как ни в чем не бывало, от нее приветы. Сейчас мать, не скрывая недовольства, зыркнула на гостей — могли бы хоть попозже… Зинаида глядела в пол, Григорий, почуяв неладное, растерянно оглядывал родителей и пришедших. Быстрее всех нашелся Семен. Чтобы все сразу поставить на свои места, радостно раскинул руки и прошел к столу, не дожидаясь приглашения:

— А мне на работе сказали — сосед у вас вернулся. Ну, мы с женушкой и сюда скорей, дорогого гостя встречать. Вот праздник дак праздник!

Вынул из карманов две бутылки водки, со стуком поставил их на стол. Снова раскинул руки и двинулся к Григорию, они обнялись. На Григория жалко было смотреть. Но он подобрался, сумел еще улыбнуться, позвал всех к столу. С Зинаидой так и не поздоровался. За столом, когда подняли первую рюмку за фронтовика, они на секунду встретились взглядами, и Зинаида часто заморгала, отворачиваясь. Семен незаметно, но сильно пнул ее по ноге. Она улыбнулась, сделала вид, что ровным счетом ничего не произошло.

Застукали двери и больше уже не закрывались. Валом валили соседи. В избе стало шумно от громких голосов, клубами поплыл табачный дым, смешанный с ядреным запахом сивухи. Скоро привели Егора Завалихина с гармошкой, и старая невзоровская изба загудела, заскрипела половицами от неистовой, хмельной пляски. Гуляли всю ночь, до самого утра.

Проснулся Григорий только после обеда, на сеновале. Открыл глаза, долго смотрел на косой солнечный луч, который проникал в щель и в котором густо плавали пылинки. Голова болела — хватил вчера лишку. На душе было погано. Только сейчас доходило до него, в полной мере, — Зинаида чужая жена. Та самая Зинаида, о которой он не забывал, которую всегда помнил. И когда их, молодых десантников, выбрасывали за линию фронта, и когда их крепко потрепали, и когда он остался один и бродил по лесу, и потом, в партизанах, и еще, всю оставшуюся войну, — он помнил ее огромные, черные глаза и теплые, соленые слезы на своих губах во время проводов. Не раз смерть пыталась схватить его за глотку, но он выворачивался, и опять же помогала мысль, что в далекой Касьяновке ждет его Зинаида. А теперь она — чужая жена.

На лестнице послышалось кряхтенье, на сеновал залез старик Невзоров.

— Голова-то сердится, поди?

— Есть немного, — хрипловато отозвался Григорий. — Поправить бы ее, тятя.

— Дак за тем и прилез. Спускайся быстрей.

Снова сели за стол. На старые дрожжи хмель быстро ударил в голову. Старик Невзоров понимал, что на душе у сына невесело, и пытался развеселить его. Но Григорий, хмурый и молчаливый, упорно смотрел в пол, на шутки не откликался. Старик крякнул.

— Ты вот чего, Григорий, плюнь на нее. Да нынче бабы вон штабелями лежат, любая голову сломит, за тебя побежит.

Григорий на эти слова не отозвался, сказал совсем о другом.

— Пойду, тятя, по деревне пройдусь.

— Пройдись, пройдись, оно понятно, дело-то тако…

Григорий вышел на улицу, долго стоял напротив дома Корнешовых, расставив ноги и покачиваясь с носков на пятки. И опять думал, наливаясь неиспытанной раньше злобой, о том, что Зинаида — чужая жена. А ведь он мечтал назвать ее своей.

Не знал Григорий, что Зинаида в эту минуту подглядывала за ним, чуть отодвинув занавеску. Прислонившись к косяку, вытирала слезы и долго еще провожала его взглядом, пока он шел по переулку, пока не скрылся за высоким заплотом.

Но далеко Григорий не ушел. Сразу зазвали в гости. Фронтовика — в передний угол, пошла гулянка в гору. Домой он вернулся пьяным.

— Это они, значит, меня похоронили! — распаляя самого себя, выкрикивал Григорий. — Раньше время похоронили! А водку он вчера притащил, откупаться, что ли?!

— Да бог с тобой, Григорий. Что теперь?! — пытался успокоить его отец.

— Со мной никого нет, ни бога, ни черта! Я вам похороню! Я вас самих похороню! Отсиделись тут в тылу, крысы! Я вам наведу дисциплину!

Григорий, нетвердо ступая, двинулся в кладовку.

В кладовке хранилось ружье. Мать истошно закричала, отец хотел было задержать его, но Григорий сильной рукой отодвинул старика в сторону.

Покачиваясь, он подошел к дому Корнешовых, остановился и вскинул ружье.

— Выходи, начальничек! Потолковать надо! Выходи, кому говорю!

В доме звякнула защелка. Больше ни звука.

— Григорий! — пытался вразумить отец, стоя неподалеку.

— Трусишь, заячья твоя душа! На, лови!

Грохнул выстрел. Крупная дробь высекла из дверей щепки.

Старый Анисим плечом к плечу лежал с Семеном под толстым, крепким порогом и бормотал:

— Гришка, поганец, брось баловать, все равно не возьмешь, калибра слабая.

Стрелять еще раз Григорию не дали. Набежали мужики, отобрали ружье. Он рвал пуговицы на звенящей медалями гимнастерке и, задыхаясь, кричал:

— Я там кровью умывался, а он тут… Сволочи, всех из автомата покрррошу… полным диском!

Мужики потихоньку оттащили его, уговорили, успокоили и отправили спать на тот же сеновал. Григорий больше не ерепенился. Лег и с головой накрылся тулупом. Долго ворочался, а сон все не подступал.

Короткая летняя ночь полностью накрыла Касьяновку, затихли вечерние звуки, лежала спокойная, мягкая тишина. И в ней Григорий привычно настороженным слухом сразу различил чьи-то осторожные шаги. Они приблизились к сеновалу, замерли. Григорий скинул с себя тулуп, прислушался. Но около сеновала больше ни шагов, ни звуков не раздавалось. Тогда он открыл легкую, дощатую дверь и выглянул. В неплотных сумерках разглядел худенькую фигурку Зинаиды.

— Зина?!

Она резко выпрямилась, подняла голову вверх, и даже в потемках увидел он, как сверкнули ее неистово черные глаза.

— Прощаться пришла, Григорий.

— Погоди.

Он махом слетел с сеновала, кинулся к ней и остановился, опустив руки.

Зинаида молча смотрела на него, теребила пальцами уголок большой, теплой шали, накинутой на плечи совсем не по летнему времени. И была она прежней, такой, какую он всегда помнил и видел, закрывая глаза. Протянул руку, чтобы положить ей на плечо, но Зинаида дернулась, испуганно отскочила.

— Не надо, Гриша.

— Как же так получилось, Зина?

— Получилось, Гриша, стоптала я нашу любовь…

— Подожди, ты уходи от Семки, уедем куда-нибудь.

Зинаида покачала головой, усмехнулась.

— В обратную сторону, Гриша, только раки пятятся. Зла на меня не держи, если можешь. И с Семеном не связывайся, я его узнала, он любого перехитрит. Не связывайся с ним, он все может сделать.

Она повернулась и побежала. У открытой калитки остановилась, еще раз оглянулась.

— Прощай, Гриша, прости меня!

— Погоди, погоди, Зинаида!

Но ее и след простыл. Тишина стояла в переулке. Короткая летняя ночь, недолго помаячив темнотой, светлела.

Стрельба по корнешовской избе даром не прошла. Через несколько дней из райцентра приехал милиционер.

— Давай собирайся, — хмуро сказал он Григорию, отводя взгляд от его груди, увешанной медалями. — В район велено доставить.

— Да что ты, родимый! — взмолился старик Невзоров. — Он же дома-то побыть не успел! Да мы бы тут по-суседски разобрались.

— Ничего не знаю, мое дело маленькое — приказано.

Григорий спорить не стал. Собрался, поехал. По дороге они с хмурым милиционером разговорились, и оказалось, что воевали на одном и том же фронте. Слово за слово, Григорий выложил всю историю. Милиционер посопел, что-то про себя соображая, потом сказал:

— Ты там пыль не поднимай. Покайся, ну, мол, хватил лишку на радостях, больше не буду. Этот Корнешов в районе… Да ладно… Понял, что делать надо?

Пыль Григорий поднимать не стал. Его подержали сутки в каталажке и отпустили домой.

Дома его встретила новость, о которой судила вся Касьяновка, — у Семена Корнешова сбежала жена. Как сквозь землю провалилась. Семен ездил в райцентр, но ничего не разузнал, подступался к матери Зинаиды, но старуха лишь разводила руками.

— Не знаю, родимый, не знаю, ни словечка не сказала. Да как же это я одна осталась, помру и поплакать некому.

Хитрила старая. Скоро и сама потихоньку смоталась из деревни, говорили, что в город, где устроилась на житье Зинаида. Но это уже потом стало известно. А в тот день, ничего не добившись от старухи, Семен выматерился и ушел, так хлопнув дверью, что с косяка посыпалась на пол известка. И прямым ходом — в невзоровский дом.

Григорий подновлял крыльцо. Заголившись до пояса, с удовольствием обтесывал толстую плаху.

— Бог в помощь, Гриша.

Тот не ответил, только злее и чаще замахал топором.

— Ох, какие мы сердитые, разговаривать не желаем. А на сердитых, Гриша, воду возят. Знаешь такое?

Григорий с маху воткнул топор в чурку, отбросил в сторону плаху и выпрямился.

— Тебе чего надо? Ты чего приперся?

Семен неторопливо подобрал плаху, положил ее на чурку, сбросив топор, удобно сел, похлопал себя по карманам, достал папиросы и спички, закурил.

— Ты, Гриша, на меня не выбуривай, не хлопай ноздрями, не хлопай. Садись рядком и ладком потолкуем. Нам делить теперь нечего — Зинка-то — тю-тю. Давай лучше раскинем, как дальше жизнь крутить будем. Друзья все-таки. Нам, Гриша, ругаться никак нельзя. У меня теперь должность есть, ты фронтовик, человек заслуженный. Нам дружить, Гриша, надо.

Семен смотрел на Григория, ожидая ответа, а тот снова закипал от злости, дрожал и в ответ не находил ничего, кроме матерков. Их он и высыпал, долго не раздумывая, на голову Семена.

— Вот и поговорили. Уж так поговорили, что душа поет. Ладно, Гриша, живи как хочешь. Только меня больше не вздумай трогать. Ты теперь не на фронте, ружьем да медалями не напугаешь. Каталажка, она недалеко отсюда. Так-то!

Семен неторопливо и аккуратно прикрыл за собой калитку, а Григорий, крутнувшись на одном месте, схватил подвернувшуюся под руки бакулку и запустил ее вслед. С такой злостью и силой запустил, что крючок отскочил от калитки и калитка открылась. Семен оглянулся, осуждающе покачал головой.

Старик Невзоров умер вскоре после возвращения Григория. Смерть соседа словно тенью легла и на Анисима Корнешова. Он старился прямо на глазах, часто болел и морозные, зимние дни коротал на широкой русской печке. Нашел себе заделье — вязал сети. Изредка отрывался, поглядывал в окно, из которого виден был кусок переулка. Редко кто пройдет по нему. Вот соседский парнишка погнал на речку поить корову с телушкой, вот торопится по тропинке какая-то бабенка. Анисим пригляделся и узнал жену Егора Завалихина, она спешила прямо к ним.

Бросил недовязанную сеть и быстренько спустился с печки. Не любил старик, чтобы чужие его там видели.

Стукнули двери. Бабенка поздоровалась и остановилась возле порога.

— Здорово, соседка. Ты, поди, к старухе, так ее дома нет.

— К тебе, Анисим Иванович, к самому пришла. — Она помедлила, решаясь, махнула рукой. — Защиту пришла искать, от сынка вашего, кобеля проклятого.

— Да погоди, не сикоти! — оборвал Анисим, который не терпел бабьей бестолковщины. — Говори по порядку, толком.

— Говорить-то стыдно, Анисим Иванович. Стыдно, да придется. Я ведь, получается, вроде как обязана ему. Нормы-то он мне дописывал сколько раз. Не управляюсь я. Теперь бабы-то, у кого мужья добры, уходят из лесу. А мне куда? Моему сердешному за наигрыши на гулянках не платят. Дров привезти и то моя забота. Я к Семену подошла, а он лыбится, когда, говорит, расплачиваться думаешь, забыла, сколько я тебя выручал. Если забыла, говорит, так без дров будешь сидеть. Ну и тянет в сарай… В третий раз уж подступается.

— От поганец! — Анисим от злости даже дернул себя за бороду. — Я с им разберусь. Ты только не звони никому, мне сказала и ладно. Я с им живо разберусь, я с им чикаться не буду.

— Уж благодарна тебе, Анисим Иваныч. Егор у меня хоть и слепой, а все равно муж, не могу я перед им грешить.

— Ладно, иди.

Анисим дождался вечера. Семен вернулся с работы, сидел за столом и ужинал. Ничего не объясняя, Анисим перетянул сына по шее костылем. Семен ошалело отскочил, но хватка у старика осталась, изловчился и достал сына по широкой спине еще раз.

— Ты чего это, батя, сдурел? — опомнился Семен. Перехватил костыль и об колено его, наполовину. — Ты эти штучки бросай, у меня спина не казенная.

— Поганец! Такой позор на мою голову! Зачем Егорову бабу силуешь?! У нас сроду в роду не бывало!

— Во-о-он чего, — рассмеялся Семен. — Да ты сядь, батя, чего, как петух, скачешь. Нашел из-за чего костылем махать.

Начни Семен оправдываться, отпираться или, наоборот, каяться, Анисим бы понял. Но такой уверенный, смешливый тон сбил его с толку. Он опустился на табуретку. Семен аккуратно подобрал половинки сломанного костыля, положил ему на колени.

— Я, тятя, свое беру, не чужое. Что они, лишние были, пальцы-то, которые ты оттяпал? Я ими за все заплатил. Теперь у меня деревня, во! в кулаке будет. И ты лучше не лезь. Я теперь хозяин тут, понял?! Любого согну!

Анисим только раскрывал и закрывал рот, слушая такие речи. А Семен распалился:

— Я, тятя, по-твоему жить не хочу. Живой — и ладно. Я по-другому хочу! По-своему буду жить! Понял?!

Анисим заковылял к печке. Обернулся.

— Не по пальцам тебя надо было рубить, поганца, а по башке. По башке надо было!

Семен только рассмеялся.

Забравшись на печку, Анисим видел, как сын, посмеиваясь, натянул на ноги новенькие белые бурки, обдернул широкие штанины и ушел. Скрип шагов, удаляясь, долго слышался по морозу.

«Что же я, старый дурак, наделал, что наделал, — ворочался на теплых кирпичах Анисим. — Лучше бы его там убили, чем такой стыд на голову. Сроду в нашем роду не было».

В пустом доме ему никто не мешал, и он думал обстоятельно, безжалостно. Выходит, была в сыне маленькая червоточина, может, со временем она бы и засохла, а он, отец, полил ее теплой водой, чтобы гнила дальше. Доходили до него слухи, что Семен нечист на руку, приворовывает, но Анисим не верил, думал, завидуют. Теперь поверил — правда. Та маленькая червоточина проросла большой гнилью. И дальше будет расти, не остановится, пока кто-нибудь не вырежет.

Страшно было старому Анисиму думать про это, он тяжелей вздыхал, беспокойней ворочался на теплых кирпичах широкой печки. И покаянные думы не отпускали его уже до самой смерти.

А Семен и не вспоминал о разговоре с отцом. Он попросту забыл. Да и времени не было вспоминать. Другие заботы тревожили.

Начальник лесоучастка, тот самый, который направлял Семена на курсы десятников, никак не мог поладить с новым директором леспромхоза, в райцентр ездил с неохотой, возвращался оттуда не в духе.

«Пора, пожалуй, — решил Семен. — Сколько можно десятником в лесу ковыряться. И момент подходящий.»

Момент он выбрал точно. Не ошибся. Директору леспромхоза только и нужен был такой сигнал с низов. Через неделю начальника лесопункта перевели на другое место, а на его стул посадили Семена Анисимовича Корнешова. И для начала отправили в город на учебу, на новые курсы.

Пока он ездил, в Касьяновке случилось два события: женился Григорий Невзоров и умер старый Анисим Корнешов.

Жениться Григория заставила мать, подступила, как с ножом, заладила одно и то же:

— Женись, сынок, хватит одному. Сил у меня нет по дому управляться. Веди молодуху. Девок вон нынче, хоть лопатой греби.

И не отвязывалась. Пела свою песню утром, когда Григорий уходил на работу, и вечером, когда возвращался. Григорию эти песни надоели, и он, не долго думая, раза три проводил из клуба до дома спокойную, покладистую Анну Великжанину, а через неделю сыграли свадьбу.

На третий день после свадьбы в избу к ним прибежала старуха Корнешова.

— Гришенька, сыночек родненький, помоги ради Христа! Анисим помират. С печки слезал и оборвался. Бок, говорит, шибко болит.

Григорий кинулся в конюшню, запряг лошадь. Старика положили на сено в сани, укрыли шубой. И он повез его в больницу. Анисим был в забытьи, тяжело, через силу, дышал. А руками шарил и шарил по тулупу, пытаясь что-то убрать. Григорий, повидавший немало смертей, заметил судорожные, суетливые движения и понял — не довезет Анисима живым до больницы. Он хорошо знал, что случается после того, как человек оберется. Но лошадь не останавливал, подгонял, она бежала ходкой, убористой рысью. На кочке тряхнуло. Анисим завозился и подал слабый голос:

— Кто это?

— Я, дядя Анисим, Григорий Невзоров.

— Погоди, Гриша, останови. Приехали. Слезать надо.

Анисим медленно открыл глаза и долго смотрел в небо, которое низко и морозно нависало над ним. На старом, задубевшем лице явственно проступала бледность.

Григорий остановил лошадь. По обе стороны дороги в густом зимнем куржаке стояли высокие сосны. Стояли в безветрии и в тиши, не шелохнув ни единой веточкой.

— Дядя Анисим, — Григорий даже свой голос притушил в этой тишине. — Может, что надо?

— Семка не приехал? Хотя когда, такая далища…

Старый Анисим смотрел в небо. Глаза его были неподвижны.

— Господи, прости грехи мои, если можно их простить. В стыде помираю. Прости меня, господи.

Ничего не понимая, Григорий наклонился к нему, пытаясь вникнуть в смысл бормотания. Анисим уперся в него взглядом.

— Гриша, помираю. Каюсь, хоть тебе покаюсь, а то тяжко. Такого поганца вырастил. Руку-то я Семке нарочно… от фронта спас, а от поганства… Тяжело мне помирать. Господи, прости мою слабость.

Бледность на его щеках проступала сильней. Быстрей зашевелились руки, скидывая что-то невидимое с шубы, быстрей, суетливей, но вот успокоились, дернулись и затихли.

Григорий постоял над санями, сняв шапку, потом нахлобучил ее на голову и стал разворачивать лошадь. Шел сбоку саней, держал в руках вожжи, а в ушах у него звучали Анисимовы слова. Доходил их смысл. Ни в слова, ни в их смысл ему не хотелось верить. Но они были сказаны, и они уже жили, хотел он этого или не хотел.

Семен, пока добрался из города, на похороны опоздал. И в Касьяновку приехал только на второй день после того, как отца унесли на кладбище. Посидел у могилы, всплакнул, а вечером пришел с бутылкой к Григорию.

Молчаливая Анна выставила на стол два стакана, небогатую закуску и вышла.

Семен по-хозяйски разлил водку, один стакан придвинул Григорию.

— Давай, сосед, тятю помянем.

— Давай помянем, — хмуро отозвался Григорий.

Выпили. Похрустели соленой капустой.

— Говорил он чего перед смертью, нет?

— Говорил. Держись за табуретку крепче, чтоб не упасть. Держись, держись. Жалел, что от фронта тебя четырьмя пальцами откупил.

Семен сразу и густо покраснел широким, полным лицом, до самых корней рыжих, густых волос. Покалеченную руку сунул в карман. Григорий смотрел на него, не скрывая злорадства.

— Ну, а дальше? — справляясь с волнением, стараясь спокойно, спросил Семен. Но алое лицо и дрогнувший голос выдавали его.

— Далыне-то? Вот и толкую — жалел. Знаешь, как говорится, на хитрую ж… есть это самое с винтом. Так и у вас получилось. Сам старик не рад уж был. А здорово ты приловчился на чужом горбу в рай ехать.

Лицо у Семена гуще наливалось краской, казалось, ткни пальцем — и цевкой брызнет кровь. Григорий больше ничего не говорил, молча на него смотрел, прищурив налитые ненавистью глаза.

— А дальше как?

— Что — дальше?

— Дальше как думаешь? Докладывать пойдешь?

— Погляжу.

Семен вынул из кармана покалеченную руку, увесисто положил ее на стол, подобрался, и краска с лица схлынула. Голос потвердел.

— Глядеть тебе, Гриша, некуда. Понял? Кто теперь докажет? И никто тебе не поверит. А я в последний раз говорю — давай по-соседски жить. Тихо и мирно. Ты что, Зинку забыть не можешь? Да у ей…

— Зинаиду не трогай. Не из-за нее я тебя терпеть не могу. У меня жена вон. А за то я тебя терпеть не могу, что дрянь ты! Шкура! На чужом горбу едешь!

— Не хочешь ты, Гриша, по-мирному. Ну, смотри, каяться потом будешь.

— Ты что, сволочуга, пугать меня вздумал? Меня, фронтовика?!

Григорий поднимался из-за стола, выпрямляя высокую фигуру. Зазвякали разбитые стаканы, тарелка с капустой разлетелась на мелкие кусочки. Намертво перехватив воротник Семеновой рубахи, Григорий хлестал и хлестал кулаком в толстое, ненавистное лицо. Неизвестно, чем бы все кончилось, если бы не подоспела Анна, которая их растащила.

— Дурак ты, Гриша.

Семен рукавом вытер кровь с лица и хлопнул дверью.

Значения этим словам Григорий не придал. А через два дня, действительно, почувствовал себя дурак дураком. Через два дня его опять, как несколько лет назад, забрали в милицию.

— Да вы знаете, за что я его бил? Вы хоть спросите? — кричал Григорий начальнику милиции, грузному, тяжелому мужику с добродушным лицом. — Знаете, как он от фронта отвертелся?!

— Ты мне, Невзоров, напоешь теперь песен. — Начальник милиции сладко, так что щелкнули скулы, зевнул. — Ты теперь нагородишь. Где доказательства? Нет их. Нету. А твой мордобой знаешь чем пахнет? Поднимем старый случай со стрельбой, да еще это пришпилим, и что получится? Раскидывай мозгами, раскидывай. Дело мы на тебя должны завести. И поедешь, на Колыму куда-нибудь.

Григория обдало холодком. Он поверил, что этот — отправит. Добродушно зевая, распишется в казенной бумаге и отправит. И ничего ему не докажешь, хоть лоб расшиби.

— Все понял? И благодари бога, что легко отделался. Иди, иди, не разговаривай.

В лесоучастке Григория ждали перемены. Его сняли с трактора и перевели в лесорубы. По производственной необходимости, как было указано в приказе, подписанном Семеном.

Надо было искать справедливости, добиваться ее, а Григорий не знал, как это делается. Вот на фронте — там все ясно. Здесь ты, а перед тобой — немец. И в драке тоже ясно. Тебя бьют, и ты не плошай. Но то, что происходило сейчас с ним, не было похоже ни на фронт, ни на драку. Кулаками тут ничего не докажешь. Тут требовалось совсем иное — ходить по начальству, писать бумаги, убеждать, что белое есть белое, а не черное.

Но попробуй что-нибудь доказать тому добродушному начальнику милиции! Нет, не мог, не умел Григорий. Вот если бы выйти с кем-нибудь из них, с Семкой или с начальником милиции, один на один, и хлестаться до кровавых соплей — вот был бы толк. Но он об этом теперь и не думал, знал — сразу укорот сделают.

— Не связывайся, Григорий, — просила Анна. — Не связывайся с им, посадит тебя, ведь посадит. Меня хоть пожалей. Вдруг дите будет — куда я одна?

Да, Семен многому успел выучиться, многое успел постичь. А вот Григорий — нет.

Он плюнул, выматерился и пошел в лес простым сучкорубом.

Годы разводили бывших дружков в разные стороны. Семен Анисимович поднимался вверх, чувствуя себя прочней и надежней на своем месте, а Григорий Фомич оставался в тени. У них с Анной пошли ребятишки, и новые заботы, тревоги отнимали время. Семен Анисимович тоже женился, облюбовав себе статную, красивую женщину из вербованных, которых много понаехало в Касьяновку на лесозаготовки. После свадьбы отгрохал себе большой и добротный дом, пожалуй, самый большой и добротный в деревне.

Так тянулось до того времени, пока не появился на лесопункте новый человек со странной фамилией Лазебный. Прислали его как технорука, а здесь уже, в Касьяновке, выбрали партийным секретарем. Был он невысокого росточка, сухонький, говорил тихим голосом, и только маленькие серые глаза горели весело и ярко.

В партийных Григорий не числился, дел у него, сучкоруба, к техноруку не было, и поэтому он очень уж удивился, когда в гости к нему пришел Лазебный.

Григорий Фомич сидел на крыльце и выстругивал саблю. Рядом, заглядывая ему в рот, топтался Серега, такой же худенький, вытянутый, как и отец. Увидев Лазебного, Григорий Фомич удивленно поднял брови и перестал строгать.

— Тять, ну… — заканючил Серега.

— Цыть! Без сабли седни поиграешь! Вишь, люди пришли.

— Здравствуй, Григорий Фомич. Я к тебе, — Лазебный прошел к крыльцу, поздоровался за руку и осторожно, неслышно сел на нижнюю ступеньку. — Весна нынче хорошая. Правда? Теплынь прямо летняя стоит.

— Хорошая, — подтвердил Григорий, внимательно глядя на гостя. — Вы, может, мне и стишки еще почитаете. Как там? Травка зеленеет, солнышко блестит…

— А тебе, Григорий Фомич, палец в рот не клади, — смущенно улыбнулся Лазебный. — Я раньше думал…

— Кто? Гришка-то Невзоров? Да он с придурью! Как рюмку выпьет, так у него в голову шибает. Молотит чо попало!

— Я по серьезному делу пришел. — Умные глаза гостя построжели. — А шутки мы с тобой как-нибудь в другой раз пошутим. Договорились? Ты вот что мне скажи. Что ты о Корнешове думаешь, о нашем начальнике участка?

От неожиданности Григорий Фомич даже присвистнул.

— А что случилось? И почему ко мне?

— Пока ничего не случилось. Хочу только понять, что он за человек, думаю, ты мне в этом поможешь. Да вот еще — лес у нас строевой куда-то исчезает. А куда — неизвестно.

— То вы не знаете! Семка его на сторону гонит, потому как дерьмо он. Дерьмо, и все тут.

— Прямо так сразу, без доказательств?

— У-у, да этих доказательств вагон и маленькая тележка.

— А если конкретно? Вот давай по полочкам разложим.

— От этого вы меня, дорогой товарищ, увольте. Он ваш брат, начальник, вы с ним и разбирайтесь. Мое дело маленькое — помахивай топором, обрубай сучки. Мне с Семкой не с руки тягаться. Он все равно чистым выскользнет, а я в дураках останусь. Раз пробовал…

— Значит, твое дело маленькое. Не твое дело, что Корнешов не по совести живет?

— Выходит, так. Меня много слушать не будут, а он — начальник, у него власть.

— Дались тебе эти начальники! Что, заело, одно и то же!

— Да с им ничего не сделаешь, у него везде дырка есть. Деревню чуть не всю под себя подгреб.

— А как думаешь, почему его рабочие побаиваются? Грешки имеют? Или он сам хочет, чтобы имели?

— Вот ты иди и у него спрашивай, ты с им в одном кабинете сидишь, а не я.

— Не хочешь, значит, помочь. А рад будешь, если его на чистую воду выведут?

— Я-то? Спляшу!

— Слабак ты, Григорий Фомич, хоть и фронтовик. Слабак. Кто бы другой повоевал за справедливость, а ты бы посидел да подождал. Нахлебник ты!

— Нахлебник так нахлебник! Серьга, тащи саблю!

Серьга тут как тут оказался возле отца, протягивая недоструганную саблю и ножик. Лазебный еще несколько минут молча посидел на крыльце, поднялся.

— Без тебя разберемся. Запомни только — Корнешову такие, как ты, и нужны. Покричали и в сторону. Он от тебя, как от комара, отмахнулся и дальше свой кусок рвать.

— Поглядим, как от тебя отмахнется.

— Поглядим. До свидания, Григорий Фомич.

— Бывайте здоровы. — Григорий Фомич сердито строганул саблю и вместе со стружкой снял кожу с пальца. Бросил ножик и закричал на Серегу:

— Чего стоишь, тряпку тащи!

Лазебный еще не успел скрыться за поворотом переулка, а Григорий Фомич еще не успел перевязать тряпкой палец, как в ограду вбежал Семен Анисимович. В последнее время он еще сильней раздался, рубаху плотно оттягивал животик, а на короткой шее залегали жирные складки. С непривычки запыхался.

— Он зачем к тебе приходил, Лазебный?

Григорий Фомич, помогая зубами, затянул концы тряпки на пальце, немножко помедлил, соображая.

— Да стишки вот про весну рассказывал. Хорошие стишки. Шибко понравились.

— Я тебя серьезно спрашиваю — зачем приходил?

— Стишки читать. Непонятно, что ли?

— Не валяй ваньку, говори нормально.

— Серьга, покажи калитку дяде Семену. Ступай, ступай.

Семен Анисимович растерянно крутнул головой, заспешил из ограды. Григорий Фомич таким его еще никогда не видел.

«Вот тебе и Лазебный, — думал он. — Вот тебе и тихий мужичок. Только пришел, а вон как напугал. Дрожит Семка, заячья душа, листок осиновый, да и только. Теперь поглядим, как его прищучат. Может, и вправду прищучат.»

Григорий Фомич многое знал из тех, не всем известных дел, какие творил начальник лесоучастка Корнешов. И сколько леса на сторону отправил, и кому какую поблажку сделал, чтобы потом при случае рот заткнуть. Особенно большую силу он заимел, когда начали прижимать с личным хозяйством. Луга за речкой, где всегда косили касьяновцы, передали совхозу, и теперь там разрешалось ставить сено только на проценты. Стог поставишь — половина тебе. А в бору все поляны, даже осока на болотах, числятся за лесоучастком, начальник ими распоряжается. Вот и раскидывай.

Заматерел Семен Анисимович, заленился, по дому почти ничего не делал. Надо картошку посадить — придет к кому-нибудь из должников, попросит, попросит так ласково, уважительно, и, глядишь, бросает мужик свои дела, едет к Семену Анисимовичу на пашню или в огород идет. И сено он таким манером ставил, и домину свою в порядке поддерживал.

Про все мог рассказать Григорий Фомич. И про те слова, которые услышал от старого Анисима, — тоже мог рассказать. Но больно обжегшись на молоке, он теперь дул и на воду. Только успокаивал себя: «Ничего, бог шельму метит. Жизнь его все равно накажет. Жизнь, она умная. Не отвертится Семка, и его припекут.»

И точно, припекли. Докопался все-таки Лазебный, разобрался в бумажках. Одна комиссия приехала, другая, шарили, шарили, и в конце лета Семена Анисимовича с начальников лесопункта сняли.

Григорий Фомич, услышав про эту новость, не удержался и зашел к Корнешовым. Семен Анисимович спокойнехонько сидел на веранде и пил с женой чай. Жена у него была тоже полная, под стать мужу. И сидели они, оба широкие, увесистые, похожие друг на друга, как брат с сестрой. Сидели так, словно ничего не случилось.

Григорий Фомич поначалу опешил, потом решил, что это для чужих глаз, его не проведешь.

— Доброго аппетита!

— С нами чай пить.

— Да я так, на минутку, поздравить тебя хочу. Говорят, перемещенье по службе вышло.

— Вон ты про что! Порадоваться пришел. Давай, радуйся.

— Я еще порадуюсь, когда ты топор возьмешь да в лес сучки поедешь рубить.

Семен расхохотался. Искренне, весело. И жена его тоже отозвалась дробным смешком.

— Смеешься, а самому, поди, плакать охота.

Семен Анисимович сложил жирную дулю и сунул ее под самый нос Григорию Фомичу.

— Вот! Чтобы я топор взял да в лес сучки пошел с тобой на пару рубить. Не будет такого! Никогда!

Столько уверенности и спокойствия было в его голосе, что Григорий Фомич растерялся. И растерянный ушел домой. Ни за что обругал Анну, надавал ребятишкам подзатыльников, пнул кошку и долго сидел на лавочке, уже ночью, курил табак и со злостью плевал в лужу, стараясь попасть в половинку луны, которая в ней отражалась.

А Семен Анисимович в эту же ночь обдумывал свою нынешнюю и дальнейшую жизнь. Вспоминал, видел перед собой умные глаза Лазебного, слышал его ровный, неторопливый голос:

— Мне страшно, Корнешов, когда я вижу таких, как ты. Страшно за людей, которые живут рядом. Ведь ты, как ржавчина, души у них разъедаешь. Они начинают завидовать тебе и думают, что хорошо прожить можно и без совести. Пока я тут, я тебе свободно дышать не дам.

Не даст, соглашался Семен Анисимович. И боялся умных глаз, боялся ровного, неторопливого голоса. Он боялся Лазебного, потому что не знал, не ведал, с какой стороны можно его зацепить. Оставалось только одно — притаиться пока, затихнуть и ждать. Семен Анисимович все делал правильно, он почти нигде не ошибся, единственное, чего не учел, что бывают такие люди, как Лазебный, который никого не боялся, даже районных начальников, благоволивших к Корнешову. И поэтому Семен Анисимович не получил оттуда поддержки, от своих людей в районе.

Он успел их найти, точно угадав момент, когда народ начал строиться. Война забывалась, забывался голод, и почти всем хотелось жить получше, хотелось наградить себя пусть маленькой долей удобства и благополучия. И здесь для многих Семен Анисимович сумел оказаться нужным. И в Касьяновке, и в райцентре целые улицы белели свежими срубами. А для срубов нужен был лес…

Нет, ни в чем не ошибся Семен Анисимович, делал правильно, только мало боялся таких, как Лазебный. На будущее он станет умнее. А сейчас надо переждать. Он еще будет нужен. Время покажет.

Эти мысли его успокаивали, и даже страх перед Лазебным становился не таким острым.

Время все расставило по своим местам вот каким образом. Лазебный скоро пошел на повышение и из Касьяновки уехал. Семен Анисимович полгода поработал на заправке. А вскоре крупный алтайский совхоз начал собирать в Касьяновке бригаду для лесозаготовок, пригнали два трактора, машину. Бригадиром стал Семен Анисимович Корнешов. Правда, к тому времени и погода изменилась. О прежнем размахе и думать было нечего. Мужики отворачивались от когда-то сильного Корнешова, а иные даже показывали фигу — мол, сами теперь с усами. И с этим пришлось считаться, Семен Анисимович стал еще осторожней и, оглядевшись, в бригаду набрал только таких мужиков, которых выбрал сам. Не сильно разговорчивых. Их и надо-то было десять человек.

А Григорий Фомич по-прежнему ездил в лес и по-прежнему рубил сучья.

Метели, с редкими перерывами в день-два, кружили весь январь. Дороги не успевали чистить, касьяновские переулки утонули в сугробах. По их верхушкам протаптывали тропинки и ходили вровень с заплотами.

Работа в лесу всегда не сахар, а в такое время и вовсе. Поброди-ка в лесу по пояс, потаскай пилу или помахай топором. Планы в лесоучастке трещали, новый начальник нервничал и кричал. А Семен Анисимович и вся его бригада из десяти человек спокойно сидели по домам, занимались своими делами и в ус не дули. Еще с лета приберег он несколько штабелей хорошего леса, вывез его поближе к деревне и, как только налаживалась дорога в алтайский совхоз, отправлял один-два лесовоза. Начальству без разницы, какой лес, лишь бы был. На полик лесовоза набрасывали еще чурок и сухарнику. На той стороне Оби, за небольшой забокой, стелется ровнехонькая степь — за километр видно, как мыши бегают — и в степных селах дрова всегда оторвут с руками, за какую хочешь цену. Большую долю бригадиру, а что оставалось — раскидывали на десять человек. И попробуй придерись, лес-то ничей.

Семен Анисимович поджидал шофера к вечеру. На этот раз лесовоз полностью загрузили сухарником и отправили в одну из ближних алтайских деревень. Семен Анисимович прикидывал, сколько будет выручки, и немного тревожился — шоферу давно пора было вернуться. Чтобы не маяться ожиданием, включил телевизор, который купил совсем недавно одним из первых в деревне, и прилег на диван.

На рябящем экране возникли строения какой-то ГЭС, сновали большие машины, груженные большущими камнями. Эти машины вздыбливали свои кузова, камни падали в воду, люди срывали шапки, бросали вверх, что-то кричали. Семен Анисимович незаметно задремал под голос дикторши. Разбудила его дочка, вернувшаяся из школы. Еще румяная с улицы, пахнущая морозом, она забралась на диван к отцу и щекотала его нос кончиком косы. Семен Анисимович, чтобы доставить ей побольше удовольствия, старательно чихал, делая вид, что спит.

Светку он очень любил. И потому, что обличием она пошла в мать и была красивой, и потому, что у ней, замечал не раз, характер становится таким же, как у него самого. И сейчас, схватив дочку на руки, ненароком кинув взгляд на комнату, он испытывал радость и гордость. Вот ведь как стал жить! Поглядел бы старый Анисим, удивился бы, не стал бы каяться перед Гришкой. Умно, умело построил свою жизнь Семен Анисимович. Ни в чем не ошибся, выполняя ту мечту, которую выносил еще молодым парнем.

Люди, размахивающие шапками и что-то кричащие, исчезли с экрана, началось кино. Семен Анисимович поудобнее устроился на диване, посадил рядом с собой Светку и приготовился смотреть.

Григорий Фомич возвращался с охоты. Целый день месил лыжами снег и все зря, даже паршивенького зайца не подстрелил. Из-за поворота реки показался в наползающих сумерках свет фар.

«Хоть тут повезет, — обрадовался Григорий Фомич, направляя лыжи к дороге. — Хоть до дома добросят.»

Из-за поворота выполз лесовоз и вдруг резко взял вправо. Там, пересекая машинную дорогу, проходила еще одна, санная, по которой возили на лошадях сено и другой раз проскакивали грузовики, потому что по ней до Касьяновки было намного ближе. Но дня два назад по саннику перестали ездить даже на лошадях — открылась промоина.

«Да он что, рехнулся!» — Григорий Фомич со всех ног кинулся к машине.

— Стой! Стой! Стой, кому говорят!

Но лучи фар скользнули мимо. Шофер его не видел и услышать из-за гула мотора тоже не мог. Лесовоз, помигивая красным глазком фонарика на полике, удалялся. Григорий Фомич, сбросив тяжелые охотничьи лыжи, бежал следом, кричал.

Вдруг раздался треск. Лесовоз, словно переломившись, нырнул передком в промоину. Бревно прицепа вздыбилось вверх, но под задними колесами, почти одновременно, лед с треском раздался, и они ухнули, выплеснув воду. Все скрылось в облаке белесого пара. Григорий Фомич испуганно остановился, но тут же еще быстрее кинулся к пролому, услышав, что у края кто-то тяжело барахтается. Это был шофер.

Он судорожно хватался руками за лед, мычал, выгибался, пытаясь выбраться из воды, а намокшая одежда и течение тянули его вниз. Григорий Фомич скинул ружье, отстегнул ремень и бросил его вперед.

— Лови! Держись крепче!

Но шофер его не слышал. Глубже уходил в воду. Шапка слетела с головы, крутнулась, исчезла подо льдом. Григорий Фомич на четвереньках подполз к самому краю пролома, успел ухватить шофера за волосы и потянул на себя. Чувствовал, как в намертво сжатой ладони что-то трещит. Шофер, а это был совсем молодой парень Колька Гуменников из бригады Семена Анисимовича, лежал без сознания, только мычал. Из глубоко разбитой щеки текла кровь. Одежду быстро схватило морозом. Раздумывать было некогда. Григорий Фомич взвалил Кольку себе на загорбок и двинулся, с трудом передвигая ноги, прямиком на Касьяновку. Он догадывался, куда и зачем ездил Колька. И еще страшно жалел, что на месте Кольки не оказался Семен Анисимович.

Еле дотащил свою тяжелую ношу до медпункта. Поднялся на крыльцо, открыл дверь, положил Кольку на кушетку в прихожей и сам тут же сел на пол. Даже стоять не было сил. Вокруг, стаскивая с Кольки замерзшую, твердую, как жесть, одежду, суетилась сторожиха. Скоро прибежала в валенках на босу ногу фельдшерица, следом за ней, заревев еще на крыльце, бестолково размахивая руками, ворвалась Колькина жена.

А Григорий Фомич по-прежнему сидел на полу, ни на кого не обращая внимания, и чуть не плакал. Не Кольку ему было жалко, а жалко было — он уже в это поверил, — что Корнешов и на этот раз выскочит из воды сухим.

Семен Анисимович, как только узнал о том, что случилось, оделся и ушел из дома, даже не сказав куда. Вернулся за полночь.

Машину утопили — дело нешуточное. В Касьяновку нагрянуло начальство из совхоза и человек из милиции. Сразу подступили с расспросами к Семену Анисимовичу.

Дело происходило в тесной конторке, где две железные печки были так натоплены, что впору брать веник и залезать на стол париться. Семен Анисимович скинул с себя полушубок, расстегнул воротник рубахи, но все равно тяжело отдыхивался и красное лицо было потным, как будто он, действительно, только что из бани. Взглянув на его лицо, на растерянные движения, можно было подумать, что человек очень расстроен и даже, может быть, болен, не зря же то и дело прикладывает ладонь к левой стороне груди.

Таким его все видели.

Но на самом деле он был не таким. На самом деле Семен Анисимович был холодно спокоен и думал быстро, решительно, стараясь не ошибиться. Он уже сделал все, что нужно, а вздохи и ахи предназначались посторонним, особенно незнакомому мужику из милиции с колючими, недоверчивыми глазами.

— Я тут, товарищи, конечно, виноват и вину свою спихивать ни на кого не собираюсь. Не обеспечил я контроля за машиной, на совесть шофера понадеялся, а он, видите, что делал — дрова возил продавать.

— А шофер, Николай Гуменников, говорит, что это вы его посылали? — вцепился в Семена Анисимовича колючими глазами мужик из милиции.

— Я? Ну уж, дорогой товарищ, от своих грехов не отказываюсь, но и чужие мне не нужны. Он теперь наговорит… только слушай.

— Гуменников показывает, что это может подтвердить вся, бригада.

— За людей я не буду толковать. Спросите у них, и пусть они вам скажут.

— А он дело говорит, — поддержал один из совхозных начальников. — Собрать их и спросить. Что тут неясного?

И в тот же вечер собрали бригаду. Как милицейский ни крутил, как ни вывертывал, десять мужиков, в один голос, твердили:

— Не было такого, чтобы Корнешов посылал дровами торговать. Сам Гуменников втихомолку ездил, а теперь свою вину хочет свалить.

Семен Анисимович слушал дружные одинаковые ответы и не жалел того времени, когда ночью обходил одного за другим своих рабочих. Вовремя догадался побеспокоиться.

Говорили, что милицейский ездил еще в алтайские деревни, выспрашивал, кто продавал дрова. Люди показали на Кольку. И шишки на суде тоже посыпались на него. Дали ему два года условно да еще деньги обязали платить за машину.

Колька, вернувшись из суда, выпил, схватил топор и побежал сводить счеты с Корнешовым. А тот, не будь дураком, пригласил председателя сельсовета и сидел с ним дома, закрыв веранду на крепкий крючок. Колька побуянил, перебил стекла, пытался взломать дверь. И снова поехал на суд. На этот раз уже не вернулся. Посадили его и там, в зоне, по слухам, зарезали. Характер у парня сильно уж горячий был.

После этого случая Григорий Фомич не то чтобы стал бояться, но опасался Корнешова. Даже когда был пьяный, не ругал его. Свяжись, а он тебя спровадит вслед за Колькой, кто будет троих ребятишек поднимать. Но в глубине души Семена Анисимовича он ненавидел по-прежнему, может быть, даже еще больше. И тайно надеялся, всегда надеялся, что жизнь, в конце концов, сама разберется с Семкой, поставит ему такую подножку, что он расшибется.

Но годы шли, а жизнь медлила, не подставляла Семену Анисимовичу никакой подножки. По-прежнему ловко и уверенно он пробирался по своей тропинке. Еще несколько раз менялись его должности, но всегда они оказывались нужными. Семен Анисимович не изменял своему правилу, выведенному еще в молодости, — чем больше людей получит от тебя недозволенного, тем в большей безопасности окажешься ты сам. И цепким взглядом ощупывал нынешнюю жизнь, убеждался, что все больше народу живет по такому правилу. Умнеет народишко, думал он, с удивлением замечая, что есть и такие, которые его давно обскакали. Но он им не завидовал. Ему хватало своего. Хватало денег, хватало благополучия в семье и в доме, хватало радости, когда он глядел на подрастающую дочь, хватало уверенности, что он спокойно и без волнений дотянет до того предела, который ему будет отмерен.

Ни Семен Анисимович, ни Григорий Фомич не замечали, что старятся. Они замечали только, как быстро растут и взрослеют их дети. Старшие у Григория Фомича подались в город и там осели. Младший, Иван, после армии остался дома, пошел шоферить в леспромхоз. Светка у Семена Анисимовича закончила в городе техникум по торговой части и вернулась в Касьяновку, товароведом в ОРС. Семен Анисимович, глядя на дочь, радовался. У Светки была его хватка, и скоро она стала понимать отца с полуслова. Не мог предположить только одного, что на дороге у нее встанет Иван Невзоров.

Когда, где успели они снюхаться, никто даже и не заметил. Месяца три походили в кино и на танцы, а вскоре огорошили своих родителей — решили пожениться.

Что в той, что в другой семье было немало долгих разговоров и даже скандалов, но Иван со Светкой упрямо стояли на своем. Светка, обычно послушная отцу, отрезала:

— Папа, люблю я его. И все. Хоть голову сверни.

Семен Анисимович помял, что дочь не переубедить. А потом, внимательно присмотревшись к работящему, немногословному Ивану, пришел к выводу — а какого еще искать? Цены парню не будет, если прибрать к рукам.

В конце лета сыграли свадьбу. Так нежданно-негаданно Григорий Фомич и Семен Анисимович стали сватами. Деваться им было некуда, и оба сделали вид, что вполне уважительно относятся друг к другу.

И вот страшная ночь с дождем, с громом, с нерасслышанным выстрелом из двустволки шестнадцатого калибра.

Глава третья

После смерти сына, в особенности после того дня, когда он сходил к свату в гости, Григорий Фомич долгими ночами перебирал и раскладывал по полочкам свою жизнь и жизнь Семена Анисимовича, пытаясь отыскать в прошлом те ниточки, которые были протянуты к сегодняшней жизни, к Светке и к Ивану, и к его страшной смерти. Он нутром чувствовал, что ниточки существуют, надо только внимательней приглядеться, и тогда их обязательно заметишь.

Григорий Фомич сильно сдал в это лето. Высох, еще больше сгорбился, когда-то кудлатая голова казалась совсем маленькой, потому что волосы побелели и сильно лезли.

Им бы с Анной пришлось совсем туго, если бы не приехал, хоть и с опозданием, не так, как обещал, Серега. Приехал он под вечер, за ужином долго глядел на своих стариков, убитых горем, и, хорошо зная их, понимал, что отвлечь от тяжелых мыслей мать с отцом можно лишь делом. Дело он придумал сразу.

Утром обошел комнаты в доме и объявил, что давно пора заняться ремонтом. Побелить, починить крышу на веранде, да и крыльцо надо менять, совсем подгнило. Покурил, пригладил свою растрепанную бороду и, не дожидаясь согласия, взялся за работу. Анна с Григорием Фомичом переглянулись, засуетились вокруг него. Руки у Сергея золотые, и пилить и тесать — все умеет. Дело двигалось быстро, две недели пролетели, как один день. Ремонт закончили вовремя, перед самым Серегиным отъездом.

Из летней кухни вынесли стол и ужинать сели в ограде, на свежем воздухе. Серега, довольный, что старики хоть немного повеселели, оглаживал бороду, похохатывал, рассказывая смешные истории. И вдруг споткнулся на полуслове, вытянув шею, Анна с Григорием Фомичом тоже повернули головы на скрип калитки. В ограду вошла Светка. Она вошла и остановилась, держась рукой за скобу калитки, не решаясь пройти дальше.

— Света, давай с нами, любушка, давай к столу, — вскинулась с табуретки Анна. — И глаз-то к нам не кажешь.

Светка, опустив голову, все еще накрытую черным платком, медленно прошла к столу и села на свободную табуретку. Она очень изменилась после смерти Ивана, сделалась словно больной. Раньше порывистая, веселая, всегда улыбчивая, теперь Светка ходила медленно, осторожно, будто в потемках, не поднимая головы. Она и за столом сейчас так сидела, с опущенной головой, словно хотела что-то разглядеть на клеенке.

— А мы вот ремонт с Серегой закончили, — сказал вдруг Григорий Фомич, чтобы разорвать нависшее молчание. Сказал и развел руками, не зная, что еще добавить.

И тут случилось совсем неожиданное. Серега со стуком положил ложку на стол, резко, так что упала табуретка, встал и ногой отшвырнул табуретку еще дальше, ожег Светку злым взглядом и скрылся в избе. Светка под этим взглядом съежилась, еще ниже, чуть не к самому столу, опустила голову. Потом резко, как и Серега, поднялась.

— Извините…

Выбежала из ограды.

Григорий Фомич с Анной остались сидеть друг перед другом, как пришибленные.

— Ну, чего вскочил? — говорил потом Григорий Фомич сыну. — Какая муха укусила? Девка и так завяла, а ты еще…

Серега, повернувшись к отцу спиной, сосредоточенно курил и молчал.

— Ей ить тоже несладко, в такие годы вдовой остаться… — продолжал Григорий Фомич.

— Хватит! — Серега, как себя ни сдерживал, почти закричал. — Хватит, батя, исусиком быть! Да как ты не понимаешь! Иван… он же через них! Неужели тебе до сих пор неясно?!

У Григория Фомича задрожали губы и повлажнели глаза. Серега осекся. Но прикурил потухшую папиросу, пыхнул и снова заговорил:

— Ты, батя, прости, что по больному. Но ты всю жизнь в сторонке хотел прожить. И мы за тобой выросли — ни украсть, ни покараулить. А на обочине все равно не проживешь, все равно рано или поздно долбанет по загривку. — Он пытался остановить себя и не мог, понимал, что жестоко то, что он говорит, и все-таки продолжал дальше: — Я ведь твою историю с Корнешовым знаю. Мать рассказала. Думал, что другие его… Да что про это! Ты хотя бы Ивану втолковал, какой это человек, хотя бы ему глаза открыл. Ты и этого не сказал.

— Помолчи!

Григорий Фомич сгорбился, шагнул к лавке и вдруг перегнулся на левый бок. Там, в боку, словно кто-то выжимал все железным кулаком. Жестко, безжалостно. Разом ослабели руки и ноги. Григорий Фомич обмяк, опустился на лавку.

— Ты что? — испугался Серега.

— Не знаю, бок схватило.

Сын уложил Григория Фомича на постель, а тот недоуменно глядел на него, спрашивал:

— Чего это, сердце, что ли?

— Не знаю. Оно, наверно.

— Дак сроду не было.

— Время, видно, пришло.

Серега с размаху опустил на подоконник кулак. Ругал себя самыми последними словами за резкий разговор и в то же время понимал, что должен был сказать. Хотя бы это, промолчав об остальном.

Ребятишки у Невзоровых с детства воспитывались по принципу — не связывайся ни с кем, лучше отойди в сторонку. Ты не будешь трогать, и тебя не тронут. Таким Серега и приехал в город. Там, в училище, среди сорванцов, родительский принцип никак не подходил для жизни. Чем больше Сергей отходил в сторону, тем больше его трогали. И тогда он засучил рукава, стал давать отпор. Он сам вывел правило — еще не пришла такая жизнь, чтобы в ней можно было жить без кулаков. Надо уметь драться, чтобы не сбили. И был благодарен городу за эту науку. А Ивана она миновала, и когда потребовалось, он не знал, как засучивать рукава, и не сумел этого сделать.

Вот что еще надо было сказать, но Серега смотрел на лежащего отца и молчал. Ему до слез было жалко старика, ведь он его любил, как любили все трое.

— Серега, ты мне больше такого не говори, — вдруг подал с кровати голос Григорий Фомич. — Не говори мне такого. Я сам разберусь, сам пойму. Не говори.

— Хорошо, батя. Молчу.

Больше к таким разговорам не возвращались, хотя каждый из них думал об одном и том же — о смерти Ивана.

Светка, выйдя от Невзоровых, побежала бегом. Она бежала быстрей и быстрей, словно за ней гнались. Пересекла улицу, свернула в узкий переулок, не останавливаясь, пробежала по нему, и выскочила на опушку бора, начинающемуся сразу за деревней. Молоденькие сосенки, одинакового с ней роста, нагрелись за жаркий день, исходили густым, смолевым запахом. Светка упала среди сосенок на сухую, колкую хвою, зажала руками голову и задохнулась от рыданий. Она рыдала без слез. Слез больше не было, как не было и Ивана. Сознание непоправимости случившегося, сознание, что теперь ничего нельзя изменить, что все случилось навсегда, навечно, стало приходить к ней только недавно. Разумом она и раньше понимала — Ивана больше не будет. Но где-то, на донышке души, постоянно, не отпуская, жила маленькая надежда, что все происходит не с ней, а с каким-то другим человеком. Вот стоит только дернуться, проснуться — исчезнет наваждение страшного, ночного сна. Но оно не исчезало. И сегодня, увидев Невзоровых за столом, без Ивана, она поняла — навсегда.

Никогда уже больше не услышать глуховатый, протяжный голос Ивана, не ощутить на своем теле его широких, шершавых и ласковых ладоней. Впервые она почувствовала их на своей похолодевшей груди вот здесь, в этих невысоких молодых сосенках. Под вечер плыл такой же густой запах смолы, было так же душно и жарко, а грудь ее была холодной от волнения. Ощущая шеей жесткую ткань армейского сукна, Светка лежала головой на коленях у Ивана, а прямо над ней было его лицо, были его теплые, любящие глаза. Что стало с этим лицом, с этими глазами? Она ведь больше не видела его после того вечера. И вспомнив тот вечер, Светка снова зашлась от сухих рыданий, ударяясь головой о хрустящую, колкую хвою.

Вот Иван тяжело, грузно поднялся, как слепой, выставил перед собой руки, дошел до двери, ткнулся широкими ладонями в косяки, нагнул голову и глянул назад, как-то из-под руки. Сказал только одно слово:

— Правда?

Она промолчала. Он постоял еще какое-то время и, по-прежнему из-под руки, твердо выговорил:

— Тебя я бы простил, себя простить не могу…

Она молчала.

Иван ударил широкой ладонью в дверь. Дверь распахнулась, в комнату ворвался и сильней зазвучал тугой шум ливня. Полыхнула молния, в ее бледно-мертвенном свете она в последний раз увидела высокую, чуть сгорбленную фигуру возле калитки. Молния внезапно полыхнула и внезапно погасла. Грохот грома перекрыл гул ливня, и Светка не слышала, как стукнула калитка.

Ей бы ласточкой сорваться с места, ей бы камнем повиснуть на нем… А она поднялась только для того, чтобы закрыть за ним дверь. Долго сидела на кровати, плакала и даже не заметила, как уснула под ровный, упругий гул ливня и грохот удаляющейся грозы.

Больше всего она не могла простить себе именно этот сон. И правильно, правильно сделал сегодня брат Ивана, что не стал с ней сидеть за одним столом. Тысячу раз правильно!

Только сейчас, когда до нее дошел в полной мере страшный смысл случившегося, только сейчас она полностью поняла и другое — все, что не имело никакого отношения к любви, к их с Иваном любви, было второстепенным, неважным. А она на какое-то время попыталась переставить любовь на второе место. Иван этого не выдержал. А без него для Светки все потеряло смысл.

Она тяжело перевернулась на спину, в изнеможении раскинула руки и, еще давясь рыданиями, долго смотрела в тускнеющее вечернее небо.

Домой Светка вернулась в сумерках. Семен Анисимович встретил ее встревоженным взглядом. Он видел, что с дочерью творится неладное, жалел ее и ругал Ивана — не мог, дубина, ничего умней придумать! И самого себя Семен Анисимович тоже чувствовал обиженным. Для них, для них все, а вышло вот как.

Светка, глядя мимо него сухими глазами, быстрым движением сдернула с головы платок, и ее длинные каштановые волосы рассыпались по плечам. Даже сейчас, осунувшаяся, с темными кругами под глазами и тоскливым взглядом, устремленным неизвестно куда, даже сейчас Светка была красива. И Семен Анисимович, забыв обо всем, невольно залюбовался, глядя на нее.

Держа на весу платок, она вышла на середину комнаты, остановилась, неожиданно крутнулась и оказалась почти лицом к лицу с отцом. Семен Анисимович даже слегка отшатнулся.

— Я уезжаю.

Он молча хлопал глазами. Светка отвернулась и, глядя куда-то в угол, еще раз повторила:

— Я уезжаю.

Семен Анисимович сглотнул слюну и растерянно — чего-чего, а этого он никак не ожидал! — спросил:

— Куда?

— На все четыре стороны. Уезжаю! Не могу я тут жить! Глядеть не могу!

Семен Анисимович справился с первой растерянностью, строго сузил глаза и сурово прикрикнул:

— Ну-ка, тише, не кричи.

— Буду, буду кричать! Что, не пустишь, дома запрешь?! Убегу! Или как Иван…

— Светка!

— Да, да, повешусь, если не пустишь! Будь ты проклят, вместе со своей наукой! Ты меня всему научил! Слышишь?! Всему научил! И как любовь убивать — тоже научил! Я убила! Убила! Смотреть на тебя не могу! Противно!

Не слова, а глаза Светки, горевшие нескрываемой злобой, напугали Семена Анисимовича. Он умел хорошо разбираться в людях и хорошо понял — она вырвалась из-под его руки. Начал уговаривать путанно и неуверенно. Но Светка не дослушала, ушла в свою комнату и прихлопнула дверь.

Давно не знал Семен Анисимович, что такое бессонница. И вот он снова ее узнал. Из угла в угол, из угла в угол топтал по широкой, просторной комнате невидимую тропинку, мысли его, как и невидимая тропинка, упирались в тупик.

За всю жизнь Семен Анисимович ни разу не изменял однажды выведенному и не однажды проверенному правилу: можно хорошо жить, только надо уметь. Но с недавнего времени чаще стал подумывать о том, как это правило станет ему ненужным. И не потому, что оно стало плохим или он в нем разуверился. Просто оно ему будет ненужным. Через год Семен Анисимович уходил на пенсию. И собирался осуществить последнюю, самую заветную мечту своей жизни. Хотел продать дом, хозяйство и уехать к морю, которого никогда не видел. Дом на море ему присмотрел дальний родственник, найденный письмом в теплых краях. Деньги у Семена Анисимовича были, не только ему до конца жизни хватит, но и Светке с Иваном останется. Своей мечтой он не раз делился с дочерью, ее глаза загорались и она послушно делала, что он ей подсказывал, не рассуждая, а полностью полагаясь на его ум и опыт. Все было рассчитано, все продумано. Только никак Семен Анисимович не мог предугадать последней выходки зятя. Ведь псих, псих ненормальный, и только. А ведь как хорошо шло.

В гости к Семену Анисимовичу наведывалась добрая половина районного начальства. Лучшего человека, который бы указал удачное место для охоты или рыбалки, — не найти. К тому же Семен Анисимович — хлебосольный хозяин: и банька будет истоплена, и ужин на столе стоять, и переночевать можно на белых простынях, а главное — злым языкам ничего не будет известно.

Он всегда внимательно смотрел на жизнь, как бы вприщурку, и всегда успевал заметить, что по ней плывет нового. Несколько лет назад разглядел — народ, как ошалелый, кинулся в бор и на речку. Не за едой, как раньше, не за приварком к столу, а кинулся по той же самой причине, по какой в драку раскупали ковры в магазинах и платили бешеные деньги за простые овчинные тулупы, в которых еще недавно ездили за сеном. Оказалось, что даже паршивые лосиные рога можно сбыть с немалой пользой.

Семен Анисимович купил хорошую дюралевую лодку, два подвесных мотора, обзавелся ружьем и сетями. Ни рыбнадзора, ни егеря он не боялся. И рыбнадзор, и егерь при встрече с теми людьми, с которыми охотился Семен Анисимович, или приветливо здоровались, или делали вид, что ничего не видят.

Только глупый не воспользовался бы таким положением. И Семен Анисимович пользовался. Хорошей помощницей оказалась ему Светка. Мясо и рыбу она на орсовской машине отправляла в город, там сдавала надежному человеку, а в документах писала, что машина ездила за товаром. Так оно и было — назад машина возвращалась с товаром.

Ивана в свои дела Семен Анисимович втягивал потихоньку, осторожно, так осторожно, что тот и не замечал. Сначала зять только ездил с гостями, помогал на охоте или на рыбалке, потом, если его посылали на машине в город, возил рыбу или мясо, потом и песцовые шкурки на барахолку. Семен Анисимович первым в деревне развел песцов. Половину отписал на Ивана со Светкой. Песцов надо было регистрировать и платить в райфо налоги, но зарегистрировано было немного. А остальных прятали. Если приезжали проверяющие, Иван тащил клетки с песцами в погреб, а Семен Анисимович встречал незваных гостей. Осечек никогда не было.

Нельзя сказать, чтобы зять все делал с удовольствием или с радостью, он молчал, но не сопротивлялся. Пока Семена Анисимовича такое положение устраивало. А в будущем, думал он, не нужно будет ни ловчить, ни продавать, ни ему, ни Ивану, ни Светке. В будущем у них все будет по-другому, без забот и хлопот.

В тот раз на охоту приехал заведующий магазином из «Сельхозтехники», у которого Семен Анисимович брал запчасти для своей машины. Приехал с лицензией на лося. Утром, спозаранку, заведующий, Иван и Семен Анисимович отправились на машине в бор.

Над узкой, лесной дорогой, едва припорошенной свежим снежком, таяли негустые январские сумерки. Было уже хорошо видно, и они сразу заметили все втроем красавца лося. Он прислушивался, подняв голову. Вдруг повернулся, услышал машину, сделал скачок в сторону и сразу, широко раскидывая длинные и сильные ноги, устремился вперед. Заведующий переключил скорость. Газик неумолимо настигал лося, а тому оставалось лишь одно — бежать вдоль дороги. Зима стояла необыкновенно снежная, бровки были очень высокие и дорога шла, как по дну траншеи.

Иван открыл дверцу, высунулся и с одной руки выстрелил на ходу, но промазал.

— Стекло надо поднять! — досадовал Семен Анисимович. — Ведь говорил же!

Ветровое стекло они не подняли, потому что было холодновато, а сейчас, в спешке, поднимать его уже было поздно.

До бугра, где бровки были не такими высокими, оставалось совсем немного, и лось, словно почуяв, что еще может спастись, рванул из последних сил, словно скаковая лошадь.

Дорога, как назло, пошла с ухабами, газик гремел и прыгал, будто поехали по стиральной доске. Впереди замаячил бугор. Лось уже поворачивал голову вбок. Иван снова открыл дверцу, высунулся и снова выстрелил, держа ружье на весу одной рукой. Лось осел задом, но сразу же выпрямился и перелетел через невысокую в этом месте бровку. Не останавливаясь, припадая на правую ногу, он быстро уходил в бор.

Заведующий остановил машину. Иван выкинул на снег лыжи, сунул носки валенок в удобные, сыромятные ремни и пошел по следу, отмеченному пятнами крови, черной в не наступившем еще полностью дневном свете. Он скрылся за ближними соснами, а скоро в тихом, морозном воздухе гулко ударил выстрел.

И вдруг сбоку, видно, спугнутые выстрелами, выскочили из мелкого березняка еще два лося. В наступившей тишине слышался только шум мерзлых веток. Заведующий и Семен Анисимович, не сговариваясь, ударили по ним в два ствола прямо из кабины. Стреляли с близкого расстояния, промахнуться было трудно. Две большие, распластанные туши четко виднелись среди молодых березок. Белый снег под ними и около них чернел от крови, а над тушами поднимался белый парок.

Ни заведующий, ни Семен Анисимович не испытывали страха или неловкости, они чувствовали себя в полной безопасности. Не учли только одного — проглядели, что в азарте погони давно пересекли грань района и оказались на алтайской земле.

Вышли из машины, долго разглядывали заваленных лосей. И в это время, окутанный снежным облаком, вылетел из-за поворота «Буран». Подвывая, на высокой скорости, подлетел прямо к ним и с черного сиденья, не заглушив мотор, ловко соскочил кто-то в длинном тулупе, с большими и белыми от инея ресницами. Тулуп мгновенно слетел на землю. Перед ними стоял в аккуратно подогнанной телогрейке, в валенках и в ватных штанах молодой парень.

— Охотовед Егоров. Где лицензии?

Заведующий сосредоточенно шарился по карманам, прекрасно зная, что у него лежит лицензия на одного лося. Парень спокойно ждал. Из-за сосен показался Иван, он шел на лыжах, опустив голову, вот поднял ее, остановился и замер на месте. Охотовед стоял к нему спиной и не мог видеть. Семен Анисимович хотел махнуть рукой, но рука не поднималась. Иван на сто восемьдесят градусов перекинул одну лыжу, другую и ударился бежать в чащу. Исчез, словно его и не было.

— Долго ты еще копаться будешь? — поторопил охотовед.

Заведующий помедлил и вытащил маленькое, зеленое удостоверение, в котором лежала лицензия. Охотовед развернул лицензию, держал ее перед собой, а сам косил глаз в удостоверение.

— Считать-то умеете?

— Мы, понимаете, одного убили, вот крайнего, а тот на нас, — заторопился Семен Анисимович. Он успел поймать момент, когда охотовед скосил глаз в удостоверение и успел заметить, что второй вопрос был задан не так грозно. Чуть-чуть не так грозно. Значит, оставалась надежда. — Да вот, понимаете, неловкость такая вышла…

— Старухе своей байки будешь рассказывать. Составим протокол.

Охотовед потянул из-за спины кожаную сумку на длинном ремне, присел на корточки и положил ее на колени. Писал, наклонив голову.

— А вы, значит, не из нашего района? — спросил Семен Анисимович, чтобы удостовериться — прав ли он в том, что заметил.

— К сожалению, не из вашего. Ну, что, мужики, сушите сухари… — А в глазах под оттаявшими бровями — хитрое ожидание.

— Может, как-нибудь договоримся… — начал Семен Анисимович.

— Я, понимаете, это самое… — подхватил заведующий.

— Ладно, мужики, все понимаю. Короче, — он быстро повернулся к заведующему. — «Газик» и «Жигули» — дефицит запчастей. На лицо меня не забудешь?!

— Что вы, как можно?!

— Ну вот, и добро. Теперь распишись в протоколе, я его пока себе на память оставлю.

Парень подождал, когда заведующий распишется, аккуратно сложил бумагу в сумку.

— А лосей я вам не отдам, жирно будет. Заваливайте одного в короб ко мне, а второго снегом пока закидайте, я часа через три вернусь.

Одного лося завалили в короб «Бурана», второго закидали снегом. Охотовед кивнул на прощание и усмехнулся.

Когда затих гул мотора, заведующий стащил шапку и вытер потный лоб:

— Ну, влипли…

— Давай быстрей того притащим да увезем.

— Ты что, Анисим, сдурел, дай бог ноги, не до лося.

— Не пропадать же добру.

Семен Анисимович все-таки настоял на своем. Третьего лося, убитого Иваном, они разделали и привезли домой.

Заведующий с Семеном Анисимовичем успели уже попариться в баньке, посидеть за столом, а Ивана все не было.

— Перепугали парня, не заблудился бы.

— Не заблудится, — успокоил Семен Анисимович. — Он тут все места знает.

Иван вернулся только под вечер. Бледный, испуганный, он не был похож на самого себя. Открыл дверь и замер на пороге, увидев тестя и гостя за ужином. Переступил с ноги на ногу, швыркнул застуженным носом, с тревогой спросил:

— Как там?

— Да нормально, Иван, договорились полюбовно. Скидывай валенки, давай с нами за стол, с устатку. Или в баню? Да не бойся ты, ничего не будет.

Иван, опустив вдоль тела длинные руки, молча смотрел на них, сидящих за столом, еще не веря.

— Садись, садись, — засмеялся заведующий. — Договорились мы с ним.

— Я в баню.

Вечером, уже потемну, Семен Анисимович провожал гостя. Они укладывали в машину лосятину, порубленную большими кусками, закрывали ее сверху мешковиной. Иван им не помогал, стоял неподалеку и только наблюдал, как они носят и укладывают мясо. Семена Анисимовича злило, что зять стоит в стороне и молчит, он изредка оглядывался, замечал ненавистную невзоровскую сутулость и думал: «Погоди, щенок, мы еще поговорим.»

Поговорили они в тот же вечер, как только уехал заведующий. Семен Анисимович аккуратно закрыл широкие тесовые ворота и собрался уже было идти спать, как его остановил голос Ивана.

— Я с тобой больше никуда не поеду, — после долгого молчания выложил он. — Все, хватит. И песцов своих забирай, надоело под завязку.

Семен Анисимович, глядя на зятя, слушая его голос, убеждался — парню надо обломать рога. Сейчас, в эту минуту, иначе будет поздно и не оберешься беды.

— Знаешь, дорогой зятек, давай не будем шуметь, без психу только. — Он умел говорить в таких случаях тихим, вкрадчивым голосом. — Давай так будем толковать. Не поглянулось, что по лесу побегал! А ты что хотел? За просто так и чирей не вскочит. Деньги-то и тебе нужны. Мотоцикл вот тебе взяли. Правильно? Обстановку вам завели. Верно? Одели, обули, свадьбу сыграли, да какую свадьбу — вся деревня гуляла. И за все денежка нужна. Как же иначе?

— С этими денежками и в тюрьму недолго.

— Будешь за меня держаться, никуда не попадешь.

— Да устал я уж так! Живешь, как голой ж… по бритве!

— Так пойди, покайся. Только не забудь ничего. Мясо через Светку проходит, а она тебе не чужая. Не забудь! На тебе сколько песцов числится? За сколько ты налог платишь? Тоже вспомни! А давай-ка лосишек посчитаем. Ты что, в сторонке стоял, когда их стреляли? Иди покайся, объяви.

Иван ниже опускал голову и сильнее сутулился. Семен Анисимович испытывал такое чувство, какое испытывает рыбак, когда рыба, намертво захватив крючок, становится его добычей. Она еще бьется, трепещет, пытаясь оборвать толстую леску и спастись, но рыбак уже знает — никуда не уйдет, в его руках, полностью.

— Ходу тебе, паря, назад нету. Никакого. Так что давай по-мирному. До осени еще потрудимся, а там на новое житье.

Со спокойной душой Семен Анисимович отправился спать. Он был спокоен. Остальное зятю разъяснит Светка. Ночная кукушка всех перекукует. А на свою дочь Семен Анисимович надеялся как на самого себя. Ведь она же была его дочерью.

Иван поддался. И хотя становился все молчаливей и угрюмей, подчинялся Семену Анисимовичу без разговоров. «А слаба все-таки невзоровская порода, — с мстительной радостью думал тот. — Что тятя, что сынок. Нажми покрепче и шабаш». Думая так, он еще больше уважал самого себя.

Скоро Семен Анисимович уходил на пенсию, оставалось совсем немного времени до исполнения задуманной мечты. И тут он, обычно осторожный и расчетливый, оплошал, пожадничал.

От Светки он всегда узнавал, какие товары и сколько приходили в ОРС. Узнал и о том, что привезли эти самые, будь они трижды прокляты, овчинные полушубки. Светка оставалась как раз за начальника ОРСа, и в голове у Семена Анисимовича сразу родился хитрый план. Завтра, обязательно завтра же, пока в деревне не узнали о полушубках, их купить. Продавцам, им все равно надо что-то говорить, сказать, что вся эта овчина для районного начальства, они поверят — не в первый раз. И купленные полушубки, не мешкая, отвезти в город на барахолку. По той же самой цене, посмеивался Семен Анисимович.

Светка поняла его с полуслова и на завтра же заплатила деньги. Оставалось только забрать полушубки со склада и отвезти их в город. И в этот день, вынесла же его нелегкая, вернулся директор ОРСа. Куда? Зачем? Все сразу понял.

Скрипел зубами Семен Анисимович, вспоминая тот случай, скрипел от бессилия и еще от удивления — молодые-то обходят, еще шустрей подметки рвут. Директор ОРСа, кобелина паскудный, поставил перед Светкой условие — или она с ним это самое, на ночь, и забирает свои полушубки, или он принимает меры. Светка испугалась и, не посоветовавшись с отцом — он-то придумал бы выход, — согласилась на это самое. Рассказывая потом отцу, она ревела и рвала на себе волосы. Вгорячах Семен Анисимович едва не кинулся заявлять на директора ОРСа, но вовремя опамятовался. Молчать надо, никому не говорить, — решил он сам и внушил Светке, С трудом немалым, но внушил.

Совсем немного времени оставалось до исполнения желанной мечты, совсем немного, да тут разлюбезный зятек выкинул свой номер. Доходил, досопелся. А сейчас еще и Светка взбесилась, ее не остановишь. Но верил, что надо выждать, успокоиться и все расставить по своим местам. Верил, что расставит правильно. Пусть Светка едет, пусть собьет дурь среди чужих людей, а там он посмотрит.

Из угла в угол, из угла в угол мерил Семен Анисимович шагами просторную комнату, топтал невидимую тропинку, но она больше уже не упиралась в тупик. И, успокоенный собственными мыслями, что он и на этот раз вывернется, Семен Анисимович, наконец, задремал на диване, тяжело ворочаясь крупным телом и громко всхрапывая.

Через четыре дня Светка уезжала. Сумела договориться и быстро уволилась, забрала документы, сложила в чемодан пожитки. Ехать в райцентр собиралась на вечернем автобусе, чтобы как раз успеть к поезду. Заранее вынесла и поставила у порога чемодан.

Семен Анисимович больше не уговаривал дочь. Клюнет жареный петух, рассуждал он, сама прилетит обратно. Но жена его не могла рассуждать так спокойно. Она стыдила дочь, плакала, просила, но на все это — железное молчание. Светка словно замок повесила на свои губы. Она еще больше осунулась лицом и еще сильнее потемнели круги под глазами.

В день отъезда Светка поднялась раньше всех в доме, потому что ночью совсем не спала, и, выйдя из ограды, чувствовала во всем теле необычную легкость, шла, словно не касалась земли. Шла Светка на кладбище.

Как подстреленная птица падает на землю, раскинув крылья, так она, раскинув руки, упала на могилу Ивана. Задергалась плечами от рыданий, навалясь грудью на холмик сухого, серого песка. Стучала, билась одна-единственная мысль — плакать ей не выплакать свою вину, взятую на душу. И всю жизнь ей за эту вину расплачиваться. Теперь все, до последней капельки становилось понятным — Иван не мог жить той жизнью, какой жила она с отцом. И не мог от нее, Светки, уйти, потому что любил. Как он любил ее!

Если бы Светка была одна, давно бы уже тронулась от постоянных тяжелых мыслей и раскаяния. Но вот уже несколько месяцев как почувствовала, что не одна. Никому об этом не говорила. А новая жизнь уже была в ней, напоминала о себе. И ради нее, новой жизни, Светка все будет начинать сначала, чтобы в будущем было по-другому.

Не замечала времени, не помнила, сколько так пролежала и была, как в забытьи. Очнулась от негромкого покашливания, которое раздавалось над ней. Подняла голову. Сгорбя свою высокую, худую фигуру, рядом стоял Григорий Фомич, смущенно покашливал, поднося к губам сжатый кулак. Увидев его, Светка снова зашлась от рыданий, брызнули слезы, которых, казалось, уже не было. Григорий Фомич опустился на колени, взял в руки ее голову и, успокаивая, повторял одно и то же:

— Ну… Ну… будет, ну, хватит…

И здесь, на могиле Ивана, словно он был третьим между ними, Светка решилась рассказать Григорию Фомичу о том, что она уже не могла держать только в себе одной.

Кладбище дальним своим краем упиралось в речку, которая впадала в Обь. На берегу речки сидели ребятишки с удочками, и странно было слышать у могилы их звонкие, восторженные голоса. Над бором выше поднималось солнце, звонче пели птицы в ветлах у речки. В высоком, уже по-осеннему высоком небе еле видимый самолет тянул за собой длинный белесый след, звук самолета до земли не доходил, и казалось, что след тянется сам по себе, устремляясь острием вперед и подтаивая у широкого основания.

Светка не слышала ни голосов ребятишек, ни птичьего пенья, не видела ни белого следа в небе, ни ветел у речки. Она слышала только свой собственный голос и видела перед собой только глаза Григория Фомича, широко раскрытые и плачущие. Рассказывала, как на духу, потому что нельзя было обманывать, глядя в плачущие, тоскливые глаза.

В первый раз по-серьезному они поссорились с Иваном после того случая с лосями. Поссорились шумно, с криком. Светка упрекала Ивана, что он ничего не хочет понимать в жизни, что живет, как с завязанными глазами. Иван отвечал, что ему стыдно, что его совесть мучит.

— У твоего отца много совести, зато одни штаны! — кричала Светка и удивлялась, что кричит так громко, как базарная баба, но остановиться не могла. — Ты не забывай, на чьи деньги мы живем! И вообще — хочешь, чтобы я всю жизнь прокисала здесь, в этой деревне?

— Да не могу я так, пойми! Противно, на самого себя противно смотреть!

— Противно! — взвизгнула Светка. — И я тебе противной стала! Уходи! — Широко распахнула двери. — Уходи!

И убедилась, что не ошиблась, увидев, как он растерянно опустил руки и сгорбился. Убедилась, что ударила в самое больное, незащищенное место. Ее сразу охватила жалость к большому, сильному и беспомощному Ивану. Она знала, прекрасно знала, что он ее любит и никуда не уйдет.

Закрыла дверь, молча стала собирать ужин.

Иван, положив на колени белые после бани руки, опустив еще мокрую голову, смотрел в пол. Светка не удержалась и прижала его мокрую, понуренную голову, чисто пахнущую березовым веником, к своей груди и говорила, говорила ласковым голосом, что отец старается для них, и она, Светка, тоже хочет, чтобы все было так, чтобы потом жить без забот.

— Да не могу я, не приучен! — все-таки пытался доказать ей Иван.

Но Светка целовала его, перебивая, а потом снова говорила. Им будет хорошо, и неужели он не может сделать для нее малой малости — чуть потерпеть, чуть переломить себя. Неужели он ее разлюбил? А раз не разлюбил, значит, сделает… Ночь их помирила.

Больше к таким разговорам они не возвращались, но неприятная царапина в их отношениях не заживала, хотя и не болела пока, не ныла. Светка стала замечать, что Иван в любую свободную минуту старается убежать из дома, становится нервным, дерганым и уже несколько раз приходил пьяным. Угрюмо молчал, упорно о чем-то думал, уставя взгляд в одну точку, и Светка в такие минуты боялась его, боялась сказать хоть одно неосторожное слово — было в Иване, в его немигающем взгляде что-то незнакомое, пугающее. Какие-то мысли надумывал и растил он в себе, а какие — она не знала.

И за то, что не понимала, за то, что иногда боялась его, Светка начинала мстить, когда выдавался подходящий момент, и мстила зло, больно, испытывая незнакомое ей раньше, ненормальное чувство удовольствия. Особенно она стала стараться после невозможной, до отвращения, ночи с директором ОРСа, после всего, что с ней было. Я страдала, я пошла даже на такое, — думала Светка, — а он, Иван, на всем готовеньком. Да ведь не для нее одной, но и для него тоже это было сделано! И Светка, если в доме появлялась новая вещь, купленная с помощью отца, не забывала напомнить, на чьи деньги вещь куплена. Не забывала напомнить, на чьем мотоцикле Иван ездит, в чьем доме живет.

Иногда она спохватывалась, перебарывала себя, становилась ласковой, доброй, тащила Ивана в клуб, в кино или на танцы.

Дождь, тот памятный, страшный дождь, прихватил их, когда они после кино вышли из клуба. Он лил так густо и споро, что даже редкие фонари на улицах поубавили своего света, виднелись маленькими желтыми пятнышками в сплошной темноте. Иван накрыл Светку пиджаком, и они побежали по улице, оступаясь в лужи. Дождь набирал силу, гудел громче и за считанные минуты вымочил их до нитки. На полу в комнате, когда они прибежали, сразу стало мокро от дождевых капель, сыпавшихся с одежды. Светка скидывала с себя кофту, юбку и весело хохотала. Ей было весело от бега под дождем, от мокрой прохлады, которую она ощущала всем телом. И вдруг радостное настроение развеялось, как легкий дымок под ветром. Она взглянула на Ивана.

Не раздеваясь, зажав голову широкими ладонями, поставив локти на колени, он сидел на табуретке и слегка раскачивался, словно его мучила зубная боль.

— Ты что не переодеваешься? — спросила Светка, чувствуя, как умирает ее радостное настроение и на смену ему приходит желание как можно больнее уколоть Ивана злыми, обидными словами.

— Все, Света, не могу больше, — глухо уронил Иван, не меняя позы, даже не взглянув на нее.

— Что не можешь? — снова спросила она потвердевшим голосом.

— Жить так не могу больше. Сегодня Мария Гавриловна в клубе подошла, просит, чтобы дрова ей вывез. Да вот, говорит, у меня только двенадцать рублей, не знаю, хватит ли. — Иван тяжело засопел. — Я ей толкую, что бесплатно привезу, а она свое гнет. Я, говорит, Ваня, знаю, что вы за так ничего не делаете, я заплачу.

Светка представила старую учительницу Марию Гавриловну в черной, залоснившейся сзади юбке, представила ее очки, дряблое, полное лицо и даже задохнулась от злости. Старая перешница!

— А ты стоял и слушал! Ушами хлопал!

— Я ими не хлопал, они у меня красными были. Не могу больше, Света. В тупик зашел. Нету мне выходу. Не могу так жить.

— Не можешь?! — взвилась Светка. — Не может он! А я могла?! Я могла?!

Ее как прорвало. Снесло все запоры, и злость, обида рванулись без удержу. Она била Ивана по щекам и кричала, кричала, что есть силы, срывая голос. Сейчас она даже не помнит всего, что кричала. Но знает, что было в этом крике и про директора ОРСа, и про то, что случилось, и еще про многое другое. Кажется, даже было то, чего вовсе не было. Слов она сейчас не помнит. Помнит только, как Иван медленно поднимался с табуретки, бледнея лицом и широко раскрывая обычно узкие глаза, словно надвигалось на него раньше невиданное, страшное. Его бледность, его широко раскрытые глаза еще больше распаляли Светку. На, получай, получай, чистоплюй, пришедший на все готовое! Тебе перед чужими людьми, перед старой вешалкой, Марьей Гавриловной, стыдно, а перед женой тебе не стыдно?! На, получай, бледней еще больше, выкатывай ошарашенные глаза. Ослепляя себя своими словами, она снова била его по щекам, по голове. Если бы он умел жить как надо, ей не было бы нужды самой добывать деньги. На, на, получай!

Иван тяжело, грузно поднялся с табуретки, властно отодвинул кричащую Светку в сторону, выставил, как слепой, перед собой руки, дошел до двери, ткнулся широкими ладонями в косяки, нагнул голову и глянул назад, как-то из-под руки.

— Правда?

Она промолчала, глотая раскрытым ртом воздух после долгого крика.

— Тебя я бы простил, себя простить не могу…

Иван ударил широкой ладонью в дверь, дверь распахнулась, и он шагнул в темноту, в упругий шум ливня…

Чем дальше рассказывала Светка, тем круче она отворачивалась от Григория Фомича, потому что не было сил смотреть в плачущие глаза. Рассказав, чуть повернула голову, и увидела, что Григорий Фомич сидит к ней боком, сунув руки в поредевшие седые волосы, смотрит на речку, а по худым, морщинистым щекам, обгоняя одна другую, бегут слезы. Он их не вытирал, они скапливались на подбородке, поросшем густой, белесой щетиной, срывались и капали на старую клетчатую рубаху.

Поза Григория Фомича напомнила ей Ивана, сидящего на табуретке, и Светку пронзило острой, колющей болью — в них, его родителях, искала она память об Иване, только ради этого пришла тогда к ним, только ради этого все сейчас рассказала. Иван, Иван… Ничего нельзя вернуть, ничего нельзя переделать.

— А теперь как думаешь? Как дальше жить?

Григорий Фомич по-прежнему смотрел на речку, по-прежнему не вытирал слез, и они капали, капали на рубаху.

— Уезжаю я. С отцом кончено. Уеду, куда глаза глядят, грехи замаливать. Он думает, я помыкаюсь и вернусь. Ни за что! Хватит! Одно только — простите меня, если можете. Столько горя.

— Ну, ну, — снова стал успокаивать ее Григорий Фомич. — Ну, будет, ладно. Тут еще и другая вина есть, если взглянуть подальше.

Он рукавом насухо вытер слезы. И в его словах сверкнула решимость.

— Пойдем домой.

— Нет, я еще побуду.

— Тогда побудь.

Григорий Фомич тяжело пошел от могилы. Уже из-за ограды кладбища оглянулся — Светка опять ничком лежала на сером холмике, раскинув руки, как подбитая птица.

Чем дальше он уходил, тем тверже и решительней становились его шаги, тем громче он говорил самому себе, почти выкрикивал:

— Я скажу… Я теперь скажу… Я много скажу… Я всем скажу…

Рядовой случай

1

В этом году, в пору тихого и жаркого бабьего лета, в саду у Галины Куделиной зацвела ветка черемухи. Весной, прибитая последними заморозками, она не успела распуститься и вот проснулась от тепла, выкинула белые лепестки в дни, по-осеннему блестящие: от паутины, еще не оборванной дождями, от берез, сорящих желтой листвой, от ярких солнечных зайчиков на Оби. Яро цвела, не знала, что ее впереди ждет, качалась в звенящем воздухе, тяжелела и свешивалась через штакетник.

Но кончилось благодатное бабье лето. Ближе к селу придвинулся горизонт, темные, налитые влагой тучи притянули небо к земле, первый дождь оборвал паутину, прибил пыль на улице и зарядил надолго. Тяжелые капли падали на ветку черемухи, сбивали лепестки, и они, недолго покружив в воздухе, опускались на мокрую землю поверх серых листьев.

Весь белый цвет обил первый осенний дождь. За первым полил второй, третий, а там и счет потерялся. Днем и ночью моросила мелкая водяная пыль, замешивала на улицах липкую, черную грязь, прекращалась на час-два и снова брызгала по земле, по заборам, по домам, крыши которых становились темными и блестящими. Устанавливалась глухая, промозглая осень.

Узенький переулок, полого спускающийся к реке, казался в ранних сумерках еще уже, чем был на самом деле, неприметней, затерянней, и его не оживляли даже светящиеся окна домов, которые бросали желтые пятна в палисадники. В одном из таких окон, в доме Фаины Лазаревой, занавесок не было, и с улицы хорошо виделось, что происходит внутри, в большой, бедно обставленной комнате.

На столе, как и после всякой пьянки, было налито и набросано: в борще плавали окурки, клеенку усыпали пеплом, измазанные в нем валялись красные лохмотья обсосанных соленых помидоров. Половики вокруг стола сбуровили, опрокинутая табуретка выставила из-под кровати крашеные ножки. Фаина, баба лет сорока с небольшим, с остатками былой красоты, сидела на кровати, столкав покрывало на пол, курила, выпускала дым колечками и в перерывах между затяжками громко и тоскливо тянула:

Зачем вы, девочки,

Красивых любите-е…

За широким столом, обхватив голову руками, немощно и обреченно сгорбясь, неслышно плакала Галина Куделина, соседка Фаины, а напротив нее клевал носом в тарелку с капустой Вася Раскатов. Кем он Фаине доводился — определить трудно: не то муж, не то сожитель, не то квартирант. Но это их не волновало. Живет — и ладно. Голова у Васи клонилась все ниже, кончик длинного носа прижался к капусте, Вася перестал поддерживать голову и спокойно уложил ее на тарелке.

Фаина продолжала петь, Галина плакала, а Вася негромко, с присвистом, захрапел, слюни в уголках рта надувались у него пузырьками, лопались и бледными капельками скатывались на капусту. За окном сгущались сумерки, и в них ярче разгорались желтые пятна, падающие из окон. Глухая тишина устанавливалась в Оконешникове и даже неспокойные собаки не нарушали ее своим лаем. Далеко, где-то за селом, тяжело и надсадно выла машина, видно, зарюхался шофер-бедолага в непролазную грязь и теперь рвал мотор, напрягая собственные и машинные силы, пытаясь вырваться из липкого, чавкающего плена. Этот надсадный, все выше поднимающийся вой не прекращался и не ослабевал, а еще настойчивей, плотнее ввинчивался в темноту и тишину осеннего вечера.

Фаина отщелкнула в сторону папиросу, плюнула себе под ноги, тупо поглядела на свои ничем не занятые руки, вдруг вскочила с кровати, отбросила валявшееся на полу покрывало и крикнула:

— Галька, брось выть! Тошнехонько!

Привалилась к столу, разлила остатки водки. Галина смотрела на нее снизу вверх опухшими глазами. Раньше они светились мягким зеленоватым блеском, а сейчас словно подернулись мутной пленкой, круглая ямочка на подбородке, которая всегда молодила Галину, расплылась в нездоровой и дряблой коже.

— Файка! Давай плясать!

Галина уронила пустой стакан, и он громко звякнул о крашеную половицу.

— Плясать хочу! Давай плясать!

Тяжело выбралась из-за стола, шатко шагнула на середину комнаты и неуклюже затопала, виляла бедрами и трясла грудями, а глаза были закрыты, словно она на ходу спала. Вася проснулся и вытаращился на Галину. Сначала ничего не мог понять, не доходило до него, а когда дошло — закатился в хохоте, крепко прилипший капустный лист подрагивал на щеке.

— Галька-балерина! Со смеху помру! Галька-балерина!

Услышав мелкий и хриплый хохот, Галина распахнула глаза, и они у нее позеленели от злости, остановились.

— Чего ржешь, идол?! Надо мной ржешь, глист вонючий?!

Она кинулась к нему и сильно толкнула обеими руками в плечо. Вася загремел с табуретки на пол, перевернулся, встал на четвереньки, выпрямился рывком и отбежал к окну. Перевертываясь, роняя хлопья капусты, полетела, чуть повыше его головы, тарелка, врезалась в раму, разломилась надвое, и осколки со звоном попадали на подоконник вместе со стеклами.

В это время — как из-под земли вылупилась! — появилась в конце переулка Шаповалиха, скорая на ногу и на язык старушонка. Она всегда появлялась там, где случалось что-то такое, о чем можно потом рассказать. А узнавать и рассказывать о том, что в Оконешникове было мало-мальски знаменито, бабка Шаповалиха любила больше всего — хлебом не корми, а дай узнать и рассказать.

Она сразу услышала крики в доме Фаины, взобралась на лавочку и вытянулась на цыпочках, чтобы получше разглядеть.

На Васю нашло. На него часто находило по пьянке — то злость дикая, то слезы ручьем. Если уж застревало что в голове, то ничего вокруг себя не видел и не слышал, словно глухарь на току. Он оступился, оперся рукой о подоконник и порезал ладонь о разбитое стекло. Далеко отведя руку, изумленно разглядывал, как кровь жиденькой струйкой стекает на пол, вдруг мазнул ладонью по лицу и хрипло выдохнул:

— Убью!

Галина не шевелилась. Вася, лохматый, перемазанный кровью, медленно подвигался к ней, странно припадая на обе ноги сразу.

Взвизгнула, как придавленная собачонка, Фаина:

— Беги!

Галина не шевелилась. Вася повел вокруг мутным взглядом, наклонился, выдернул из-под кровати табуретку.

— Беги, дура! Убьет!

Фаина толкнула Галину в дверь и успела скользнуть следом. Тяжелая табуретка глухо бухнулась в косяк, осыпала на пол известку. Фаина едва удерживала дверь, навалилась на нее грудью и пыталась накинуть защелку, а Вася как заведенный бился плечом, матерился и грозил, что, если его не выпустят, он к чертям собачьим запалит дом. Галина выбралась на крыльцо, удержаться на влажных ступеньках не смогла и свалилась в грязь. Долго, неуклюже поднималась, потом пошла, неуверенно переставляя негнущиеся ноги, не понимая, куда идет. Иногда останавливалась, качалась вперед-назад и снова шла, оскальзываясь на размоченной долгим дождем земле.

Фаина все-таки сподобилась и защелку накинула. Но Вася продолжал колотиться в дверь, он отходил от стола, разбегался, стукался в нее плечом и падал. С матерками вставал на ноги, снова отходил к столу, снова разбегался и бил плечом в дверь. Дом отзывался глухим гулом и дребезжанием стекол в окнах.

В одиночку видеть и слышать все происходящее бабка Шаповалиха не могла, ее распирало от желания сообщить новость другим, не откладывая ни на минуту. Проворно, по-молодому, она соскочила с лавочки и бегом припустила к соседнему дому, к Ерофеевым. У Ерофеевых ужинали и смотрели телевизор. Во главе стола, как в президиуме, сидел хозяин Иван Иваныч, а по правую руку его жена, Наталья Сергеевна, оба дородные, степенные и очень похожие друг на друга, как бывают похожими иные супружеские пары, прожив под одной крышей много лет. По телевизору передавали концерт и в избе, доставая до самых дальних углов, звучал капризный голос певицы:

Я так хочу, чтобы лето не кончалось,

Чтоб оно за мною мчалось…

— Сидите?! — не переведя запаленного дыхания, прямо с порога, быстро-быстро затараторила Шаповалиха. — А соседи концерт кажут чище телевизора! Целую спектаклю ставят! Дерутся у Файки! Давай скорей!

Иван Иваныч с Натальей Сергеевной переглянулись и поднялись из-за стола.

Вася колотился в двери, дом по-прежнему отзывался дребезжанием в окнах, и все еще брела по переулку к своему дому, покачиваясь и оскальзываясь в грязи, Галина.

— Тут война целая. — Иван Иваныч озабоченно нахмурился. — Ишь, как ломится, лихорадка.

— Господи, и каждый божий день, одно и то же! — Наталья Сергеевна хлопнула себя по бедрам. — А эта-то нажралась, ноги не волокет, совсем с ума посходили!

Тут подошли еще два соседа, Илья Жохов и Кузьма Дугин, остановились и стали смотреть.

Бабка Шаповалиха, по очереди заглядывая всем в глаза, торопилась рассказать:

— А я иду мимо, слышу ругань, ну, думаю, концерт будет. Как в воду глядела. Ишь, ишь чо вытворяет!

Огромный Илья Жохов сверху вниз глянул на старуху, недовольно буркнул:

— Ты, бабка, как та затычка, к каждой бочке поспеешь.

— А я чо сказала, неправду иль как?

— Бегаешь тут, язык чешешь. Эти дураки рехнулись, а ты и рада. Иван Иваныч, ты там в сельсовете в комиссии какой-то. Куда глядите, давно надо за шкирку взять.

— Давно, Илья, надо, давно пора.

— Господи, да что вы за люди?!

Все стоящие в переулке разом оглянулись на этот громкий и заполошный крик.

Кричала еще одна соседка, Домна Игнатьевна. Кричала и бежала по переулку, грузно переваливаясь на толстых ногах. Тяжело отдыхиваясь, ни на кого не глядя, она вбежала в ограду через настежь распахнутую калитку, хватаясь за перила, взобралась на крыльцо.

— Васька! Перестань, паршивец! Слышишь, перестань!

Удары в дверь прекратились, в избе установилась тишина, а потом Вася спросил:

— Кто там?

— Я это, тетка Домна. Перестань, слышишь!

— Все, не буду, — тихо, едва слышно, донеслось из дома.

Домна Игнатьевна откинула защелку, обернулась.

— Ну, чего встали? Цирк вам?

— Хлешше цирка. — Иван Иваныч сдвинул на затылок фуражку, почесал лоб и добавил: — Ну и народ пошел!

— Нечего с ними чикаться! — Жохов даже сплюнул от досады. — Давно вздрючить надо. Какого вы там смотрите?!

— Придется решать.

Из дома, куда следом за Домной Игнатьевной вошла и Фаина, не доносилось ни звука. Соседи по одному разошлись. Последним, то и дело оглядываясь, уходил Кузьма Дугин, не сказавший ни слова. Осталась лишь одна Шаповалиха: надо же было узнать, чем все кончится.

Домна Игнатьевна с испугом оглядела перевернутую вверх дном внутренность избы, разыскала клочок чистой тряпки, перемотала Васе руку и уложила его на кровать. Вася резко, прямо на глазах изменился, присмирел, утих, несколько раз глубоко вздохнул и захлюпал носом, забормотал:

— Тетка Домна, я тебя люблю, я тебе дров напилю, надо будет — зови… я завсегда, гад буду, напилю… Ух! Я…

Он не договорил и уснул.

— Эх, горе луково!

Домна Игнатьевна глянула на безучастно сидевшую у разбитого окна Фаину, начала было ее стыдить, но поняла, что Фаина не слушает, и махнула рукой. Тихо прикрыла за собой двери, потом аккуратно заперла за собой калитку, остановилась и перевела дух. Оконешниково, готовясь отходить ко сну, окончательно затихло, одно за другим гасило окна своих домов, и дома бесследно проваливались в чернильную темноту.

А за селом выла машина, выдираясь из грязи, ее вой становился все безнадежней и ожидалось, что он вот-вот прервется в своей самой высокой точке, прервется, а машина до утра останется в разбитой колее. Это залезть в грязь просто, а выбраться из нее великих трудов стоит.

2

Небо перед утром вызвездило. Серая забока, промозглая от сырости, едва заметно вздрагивала, голые ветки ветел и тополей оставались прежними, а трава, груды листьев на земле, низкорослый ежевичник покрывались седоватой изморозью. Дорога с глубоко выбитыми колеями, с грязью, перемешанной в них на сотни раз, замерзла, отвердела и в кузове первой машины, которая проехала по деревне, дребезжали и гремели железяки.

Контора Оконешниковского леспромхоза находилась в четырех километрах от села, в Сосновском поселке, там же были гараж, пилорама, и туда два раза в день, утром и вечером, ходила дежурная машина, крытая брезентом. До самого верху заляпанная засохшей грязью, она развернулась в центре и остановилась у клуба. Мужики, не гася папирос, полезли в кузов. Галина их пропустила, ухватилась за холодный, железный поручень, поднялась и забилась в самый дальний угол, на край скамейки. Ей никого не хотелось видеть, и она закрыла глаза, если бы можно было, заткнула бы и уши, лишь бы никого не слышать. С самого раннего утра преследовало Галину настойчивое желание — уйти куда-нибудь, исчезнуть и раствориться. Это повторялось всякий раз после пьянки, когда она, до свету просыпаясь в своем пустом доме, начинала дрожать от страха, потому что, как ни силилась, не могла вспомнить — что было и происходило вчера. Страх сидел в ней прочно, основательно, чтобы изжить его, требовалось несколько мучительных дней или срочная похмелка, когда с облегчением можно снова впасть в забытье. Сегодняшнее утро было по-особенному тоскливым: к беспамятной темноте вчерашнего, к неотступным вопросам, что и как она вчера делала, добавился еще пугающий, непонятный сои, который Галина хорошо запомнила. Ей снилась знакомая тропинка, виляющая меж старых, коряжистых ветел и уводящая в глубь забоки. С большой корзиной на согнутой руке она шла по этой тропинке и уже видела впереди низкорослый, колючий ежевичник, усеянный крупными темно-фиолетовыми ягодами. Оставалось до него совсем немного, и Галина, торопясь, все убыстряла и убыстряла шаги. Но вдруг заметила, что кусты ежевичника отодвигаются дальше и дальше. И чем торопливей она спешила к ним, тем они стремительней от нее уходили. Галина побежала и вдруг наткнулась на ветки какого-то куста. Ветки были влажными и холодными, на них висели крупные, с сизым отливом, ягоды. Галина пригляделась и поняла, что наткнулась на волчью ягоду, хотела уже повернуться и уйти, но ветки неожиданно, как человеческие руки, согнулись, сжали ее и стали притискивать к твердому стволу. Сопротивляясь, Галина пыталась оттолкнуть их, вырваться, но ветки упруго сжимались, притискивали к стволу цепче, злее, глубже вдавливались в тело и крупные, сизые ягоды с мыльным привкусом, с тяжелым запахом, настырно лезли в рот. Она не могла их проглотить, увертывалась, но ягоды лезли и лезли, забивали рот, душили. Галина хотела закричать, позвать на помощь, но голос пропадал. Огромная ягода, разрастаясь, наливаясь чернотой, приблизилась вдруг к самому лицу и лопнула. Обдало такой вонью и смрадом, что Галина задохнулась и с этим удушьем проснулась, оно было уже не во сне, оно мучило наяву. Галина ошалело вскочила на кровати, и ее долго, тяжко выворачивало наизнанку. Кое-как она добралась до кухни, через край ведра глотнула холодной воды, лязгая о железо зубами, и пришла в себя. Сидела на голом полу, хватала раскрытым ртом воздух и никак не могла надышаться. А когда отдышалась, когда пришла в себя, ее охватил привычный уже страх, но в этот раз он дополнялся новым, неизвестным чувством — казалось Галине, будто ее впихнули в тесный и темный угол и будто из этого угла ей нет никакого выхода. Но все-таки она решила из него вырваться, решила бежать. Едва дождалась восьми часов утра и сейчас, трясясь на жесткой и холодной скамейке дежурки, она хотела лишь одного — как можно быстрей выполнить задуманное и исчезнуть, раствориться…

Шофер подогнал дежурку к самому крыльцу леспромхозовской конторы. Мужики, осторожно придерживая мазутные сумки с нехитрым обедом, по одному выпрыгивали из кузова на деревянный тротуар. Галина спустилась последней, подождала, когда все разойдутся, и поднялась на высокое крыльцо. Несмело открыла тяжелую дверь, обитую тонким листовым железом. В конторе было тепло, чисто и не накурено. В широкое окно проникал свет занимающегося утра, и прихожая перед директорским кабинетом, с большим разлапистым фикусом в углу, становилась от этого света совсем уютной, даже домашней. Напротив окна, высоко на степе, висела Доска почета. Вместо одного портрета светился на ней в нижнем ряду пустой квадрат с остатками клея и фотобумаги. Галина поднялась на цыпочки, старательно соскребла ногтем эти остатки, скатала их в шарик и бросила в урну. Все, что осталось от ее портрета. Постояла еще немного, набираясь смелости, и рывком открыла дверь в кабинет директора.

— Ну некогда мне, некогда! Я тебе как человеку объясняю! — Директор леспромхоза прикрыл ладонью телефонную трубку и недовольно глянул на Галину: — Чего тебе?

— Вот, — Галина достала из кармана фуфайки заявление, написанное еще утром, и положила на стол. — Увольняюсь.

Директор убрал ладонь от трубки, снова закричал:

— Я тебе русским языком говорю! Некогда! — Опять прикрыл трубку ладонью, вскинул на Галину сердитый взгляд из-под лохматых бровей: — Куда еще увольняться?! Ты мне, Куделина, брось эти фокусы! Никаких увольнений! Иди работай! Я еще до тебя доберусь, врежу за прогулы. Будешь знать! Забери заявление. — И опять в трубку: — Да некогда же, говорю!

Галина заявление не взяла, оставила его на столе и выскочила из кабинета. Спустилась с высокого крыльца и пошла, огибая забор пилорамы, к лесу, где была тропинка на Оконешниково.

Вода в Оби потемнела, стала свинцово-тяжелой. На песчаном плесе, где всегда ютились местные рыбаки, сиротливо торчали из воды рогатины, на которые кладут удочки, и еще темнели не до конца размытые дождями пятна кострищ. Обь была пустынной — ни катера, ни лодки. От плеса берег начинал подниматься вверх, за изгибом реки уже образовался крутой яр, и на нем, наполовину подмытая, гнулась к воде сосна. Каждую весну сосну подмывало половодье и каждую весну она наклонялась ниже и ниже, серые корни безвольно свисали, уже не могли удержать сыпучий песок. Будущей весной сосна наверняка ухнет, с брызгами и глухим плеском, в мутную после шуги воду.

К этой сосне и прислонилась Галина, обняла руками толстый, шершавый ствол и замерла. Сквозь слезы смотрела на пустую Обь, на ветлы, что тремя ярусами росли на другом берегу, на маленькую темную точку, которая висела над ними, внимательно смотрела, и ей далеко-далеко виделось, как видится только при прощании. Она и хотела попрощаться со всем, что приготовилась оставить, и в первую очередь — с прошлым…

…Мимо домов, мимо огородов бежала Галина к реке, задыхаясь и не чуя под ногами земли. Уже подбегая к берегу, она поняла, что опоздала, из последних сил рванулась вперед и хотела броситься с крутояра вниз. Но люди ее схватили, держали крепко, не выпуская, и от чужой, жесткой силы она как бы опамятовалась, повела вокруг глазами. И четко прояснились в ее глазах нервно обломленная по краям полынья посреди реки, уносимые течением куски темного льда и белесый, тающий парок, неверно дрожащий над проломом. Галина закричала, стала вырываться из чужих рук, но они сжались еще крепче, и она, обмякнув, на них повисла.

В тот день Галина осталась без мужа. Алексей вез на своем тракторе сено из-за Оби, и на середине реки еще неокрепший ноябрьский лед лопнул сразу в нескольких местах. Не прошло и минуты, как трактор, сани, сено и сам Алексей оказались под водой. Достали его только на следующий день, вечером…

…Галина резко оторвалась от сосны и быстро пошла по тропинке к селу. Не хватило у нее сейчас ни сил, ни решимости перебрать прошлое, прожитое, хотя прекрасно знала, что перебирать ей все равно придется. Решила отложить на потом, как откладывают на потом тяжелую, непосильную работу, от которой, в конце концов, никуда не денешься.

3

Ночью Вася спал, как убитый, утром мучился с похмелья и на работу не пошел. Помятый, с растрепанной головой сидел он в одних трусах за столом, придвинув поближе большую сковороду, и ковырялся вилкой в холодной, посинелой картошке. Фаины дома не было — с раннего утра убежала на работу. Вот баба, никогда с похмелья не болеет, вечером нахлещется до поросячьего визга, а утром вскакивает как ни в чем не бывало. Раньше она работала в леспромхозовской «Снежинке» и крупно проторговалась. Пришлось сдать корову, чтобы уплатить деньги, и идти в бор собирать сосновую лапку, говорят, из нее потом какую-то муку делают.

Сухая, твердая картошка не лезла в горло, Вася морщился и крупными глотками пил воду из серого, давно нечищенного, алюминиевого ковшика. В последние две недели Вася не просыхал, все дни у него спутались в один комок, и он даже различить их не мог — так, брезжит что-то, затянутое сплошной мутной пленкой, и разит запахом старого, невыветриваемого перегара.

Вася уже обшарил все укромные уголки, проверил комод и шкаф, заглянул под печку и в кладовку, но ничего не нашел — вчера все выпили. Теперь, насилуя себя, он маялся над картошкой. Выпил из ковшика всю воду, бросил вилку и поднялся из-за стола. Стоял посреди комнаты, разглядывал свои тонкие, волосатые ноги и вздрагивал. Закурить бы, но и папиросы ни одной нет, пустая смятая пачка валялась на полу. Вася подобрал чинарик, наполовину оборвал обмусоленный, засохший мундштук и закурил. Бумага изнутри покрылась коричневыми пятнами. От курева голова слегка закружилась, Вася подождал, когда недолгое облегчение кончится, и медленно, подолгу разыскивая то рубаху, то брюки, стал одеваться. Оделся, выбрался на улицу и долго раздумывал — куда бы пойти?

Солнце пригрело. С заборов, с лавочек у домов исчез иней и они стали мокрыми. Грязь на дороге начала подтаивать и расползаться. С крыши изредка тюкала отяжелевшая капля, и ее звук долго еще висел в холодном свежем воздухе. Вася подышал, спустился с крыльца и побрел вдоль по переулку, сам не зная куда. Возле клуба стояли пассажиры и ждали автобус из райцентра. Вася стрельнул две папиросы, одну на сейчас, а другую про запас, и присел возле изгороди на корточки — это была его любимая поза. Иногда он здесь просиживал по полдня, пока не выпадала удача. Сидел и смотрел.

Автобус опоздал, приполз весь заляпанный грязью. Последней, к удивлению и радости Васи, вышла из автобуса, осторожно ставя ноги в маленьких, красных сапожках, Поля, дочка Фаины. Поля с детства была хромой и теперь, едва удерживая тонкой рукой большую дорожную сумку, гнулась на сторону, сильнее обычного припадала на правую ногу, и ее худенькое миловидное лицо с темными, по-взрослому печальными глазами было озабоченным. Вася сдвинулся со своего насиженного места, поздоровался и перехватил у нее сумку. Поля его стеснялась, отворачивала глаза и называла на «вы», ее стеснение, когда Вася был трезвым, невольно передавалось и ему, чтобы скрыть его, он начал расспрашивать о том, как Поля доехала из города, где она лежала в больнице, долго ли ей пришлось ждать автобус, еще хотел спросить, что ей доктора сказали про больную ногу, но не спросил — слишком уж невеселый, пришибленный вид был у Поли. Дальше они пошли молча.

Длинная пустая улица лоснилась от грязи. Забока на берегу Оби прозрачно просвечивала, деревья казались далекими и тонкими, они словно висели в воздухе. На одном из огородов распалили костер, картофельная ботва и будылины подсолнуха успели сильно отсыреть, горели плохо, и тяжелый дым лениво поднимался вверх, широко разнося вокруг горький запах. И так на душе темно, а тут еще этот запах, слякоть на улице и низкое серенькое небо — глаза бы ни на что не глядели. Вася приноравливался к неровным Полиным шагам, тащил тяжелую сумку и ломал голову — с какого бы конца завести щекотливый разговор? До вечера, когда вернется Фаина, времени еще много, а опохмелиться хочется прямо сейчас, сил уже нет терпеть. Он собирался попросить денег у Поли, но никак не мог насмелиться. У кого другого давно бы выклянчил, а тут стеснялся.

Запах в избе после свежего воздуха на улице показался особенно тяжелым и тошнотным. Поля запнулась о табуретку, которая валялась у порога, подняла ее и присела на краешек. Вася засуетился, неумело попытался накинуть на кровать одеяло.

— Вы не делайте, я сама уберу.

Он долго еще топтался посреди комнаты, но попросить денег так и не решился. Теперь надо было ждать до вечера. А до вечера требовалось чем-то заняться, перемочь, пережить медленно тянущееся время. На комоде стоял баян, Вася снял с него накидку, набросил на плечо истрепанный, залоснившийся ремень и выбрался на улицу. От всего неприятного в жизни его лечил баян. Присев на ступеньку, Вася заиграл не сразу, а поставил баян на колени — это для того, чтобы опять же растянуть время — и неторопливо огляделся. И вот что увидел: над крыльцом — прочная крыша из доброго, нового теса, на досках простроганы ровные дорожки, на толстой проволоке, под обрез крыши, подвешен склепанный из жести глубокий желоб — дождевая вода без задержки льет в железную бочку.

Выдались у Васи весной две недели, когда он схватился за хозяйство. Приходил с работы и до самой ночи строгал, пилил, тесал, что-то негромко напевал, только ему понятное. Рьяно схватился, кроме крыши и желоба он еще одну стену избы обшил дощечками, навесил новые ворота, маленький, деревянный тротуар настелил в ограде. Но хватило его только на две недели. Надоело, бросил.

Огляделся сейчас Вася, вздохнул, ощущая все тот же кислый запах перегара, поправил ремень баяна и чуть-чуть, едва задевая, тронул самые нижние кнопки ладов. Они отозвались тоненькими голосами. На баяне Вася играл не так, как другие, играл по-особому, — все мелодии у него были свои, им же придуманные, все протяжные и тоскливые. Мог он, конечно, и «Коробушку» и «Подгорную» изладить, вальс какой-нибудь. Но когда вот так играл, для себя, то только свое. Мелодии никогда не запоминал, каждый раз они у него новые, тут же и придуманные.

Играть Вася начал давно, еще в школе. По лотерейному билету матери выпала неожиданная удача, и в доме появился большой, серый чемодан, от которого пахло кожей и чем-то еще, как пахнут все магазинные покупки. Мать открыла чемодан, достала из него новенький, блестящий баян и развела руками.

— Господи, кого с ей делать, с гармошкой?!

Вася три дня попиликал, а потом вдруг взял, да и сыграл «Подгорную», не очень хорошо, но сыграл. В школе он потом всегда выступал на утренниках, а мать приходила и садилась в первый ряд. Когда подрос, стали его приглашать на гулянки. Чего он на них выделывал! Если уж растягивал мехи баяна в плясовой, то и у самого голова ходуном ходила, и изба, где гуляли, ходуном ходила, стонала и скрипела половицами от дружного топота. Но больше всего любил играть, когда пели бабы. Как затянут «Средь высоких хлебов затерялося…», как поднимут песню, да как скажут негромко про горе горькое, так, глядишь, и сами заплачут. В такие минуты, когда пели бабы, Васю охватывало странное чувство, слезы закипали в глазах, внутри как будто что отрывалось, и он сам не знал, чего ему в эти минуты хочется. В школе, как учителя ни упрашивали, он больше на концертах не играл. Ни своего, ни чужого.

Однажды, когда Вася учился в восьмом классе, на большой гулянке у Ерофеевых он впервые напился. Ему и раньше предлагали рюмочку, но он, помня строгие наказы матери, всегда отказывался, а в этот раз особенно жалобно пели бабы и особенно мучили его какие-то тайные, неосознанные желания, и еще погода была — светлая, солнечная погода начала мая… Вася махнул одну рюмку, потом другую. Домой его привели под руки.

По-прежнему его приглашали на гулянки, и все чаще можно было видеть — тащат, чуть тепленького, а он ни рукой, ни ногой. Сзади баян несут. Десять классов Вася не закончил, исключили. Но такому повороту в судьбе он нисколько не огорчился, наоборот, даже обрадовался. К тому времени в душе у него поселилось и прочно жило ощущение бесконечного, со слезой и пляской, праздника. Желая все время жить в нем, в этом празднике, он кинулся в далекий, заманчивый город, надеясь, что город встретит его с распростертыми объятиями. Но таких, как Вася, там было много и город обнимал не каждого. Поучился в училище на плотника — бросил, пошел на стройку — скоро выгнали за прогулы, связался с теплой компанией, но и там побыл недолго — замели всех подчистую, и Вася угодил на четыре года в тюрьму. Позапрошлым летом вернулся в Оконешниково, мать к тому времени померла, сунуться некуда, а Фаина, когда он пришел, не выгнала. Вот и живут.

День разгуливался. Солнце, прорываясь сквозь лохмотья туч, светило ярче, и в его свете далеко была видна Обь, в которой изменился цвет воды, из темно-свинцового он стал синеватым, и дальше за ней виделись голубые, высокие крутояры, а еще дальше — чернеющий лес, тонкая ленточка которого врезалась в самое небо. Во всем, что было вокруг, чувствовалась усталость и немощь затянувшейся осени, когда она не рада самой себе и ждет не дождется, чтобы сменила ее зима, чтобы хряпнули морозы и покрыли бы землю, раскисшую от дождей, глубоким снегом.

Положив голову на баян, Вася играл и играл.

4

Утром, плотно и хорошо позавтракав, Иван Иваныч Ерофеев отправился в сельсовет. Надел постиранную и выглаженную рубашку, новый костюм, хотел еще на костюм нацепить награды, но передумал — не на собрание ведь. Если бы на собрание — другое дело. Там его, как человека заслуженного и авторитетного, всегда садили в президиум. Еще с той поры, когда работал заготовителем и был на виду и в почете. Недавно он вышел на пенсию, сдал свои заготовительские дела другому человеку, но уважение и почет остались. Иван Иваныч к этому так привык, что однажды, в прошлом году на ноябрьский праздник, вышла досадная осечка. Как обычно, не дожидаясь, когда закончат читать список избранных в президиум, он поднялся со своего места и пошел к сцене, и уже дошел до нее, когда кончили читать список, в котором не было его фамилии. Иван Иваныч растерянно остановился, повернулся к залу, недоуменно развел руками и спросил:

— А я?

Зал долго потом не мог успокоиться от хохота. Председатель сельсовета, Дмитрий Павлович Карпов, после собрания извинился, сказал, что вышла накладка, но смотрел при этом на Ивана Иваныча не очень-то ласково. Такие взгляды председателя сельсовета, не очень ласковые, изучающие, он все чаще стал замечать на себе в последнее время и тревожился. Всю жизнь Иван Иваныч был в сельсовете своим человеком: речь ли надо по случаю сказать, в комиссии какой посидеть — он никогда не отказывался. Или вот такое дело — покосы пенсионерам делить. Иному и рады бы предложить, да он руками и ногами отпихивается, а Иван Иваныч берется. Делит, обиды выслушивает, всем угодить старается, и участок себе за такую беспокойную должность выбирает, конечно, не самый худший. А как же иначе? Не за бесплатно же нервы трепать? Все это прекрасно понимали, и претензий к нему никаких не было. Сено вывезти, дрова в первую очередь в леспромхозе выписать — для человека, который на виду и который для общества старается, тоже надо делать без задержек. И поэтому-то взгляды председателя сельсовета не на шутку тревожили Ивана Иваныча. Вдруг что случится, как же он тогда без общественной работы? Вот и собрался к Карпову, чтобы поднять вопрос о вчерашнем случае, а заодно и вообще о поведении своих соседей.

На сельсоветском крыльце он старательно очистил сапоги от грязи, расстегнул фуфайку, чтобы виден был новый костюм и выглаженная рубашка, и открыл двери.

Карпов сидел в своем маленьком кабинете. Высокий, худой, изогнув колесом и без того сутуловатую спину, он нависал над длинным широким столом и читал лежащие перед ним бумаги. Лицо у него было сердитое и озабоченное. Недовольно оторвавшись от чтения, Карпов поднял на Ивана Иваныча утомленные, натруженные глаза и предложил сесть. Тот удобно расположился на стуле и обстоятельно стал рассказывать о «концерте», который устроили вчера соседи. Рассказывал со всеми подробностями и закончил так:

— По моему разумению, Дмитрий Павлович, надо их снова на комиссию вытянуть, врезать как следует и оштрафовать. Пусть почешутся.

Карпов слушал внимательно, но глаза его смотрели мимо Ивана Иваныча, куда-то в окно, на улицу, и, перехватив взгляд, нетрудно было догадаться, что думает сейчас председатель сельсовета о чем-то совершенно ином. Думает и машинально постукивает длинной худой ладонью по разложенным на столе бумагам.

— Если мы мер не будем принимать, безобразие еще больше плодиться станет.

Карпов все смотрел в окно и постукивал по бумагам.

Иван Иваныч заволновался.

— Вы-то как думаете, Дмитрий Павлович?

— Я-то? — словно очнувшись, переспросил Карпов. — А никак, Иван Иваныч, не думаю. Понимаешь, никак не думаю. Сколько раз мы их на комиссию вызывали? Не помнишь? И я тоже не помню, со счету сбился. А толку? Толку — ровный нуль. Что-то надо другое делать… Комиссию больше собирать не будем.

Иван Иваныч ждал, что председатель скажет еще что-нибудь, но тот молчал, молчал и по-прежнему смотрел в окно.

— Чудно как-то… Ну да ладно, до свидания…

И вышел, тихо притворив за собой двери.

Карпов долго еще сидел, не шевелясь, потом вдруг вскочил, грохнул кулаками по бумагам на столе и закружился в маленьком кабинете, словно в запертой клетке. Он слукавил перед своим посетителем, сказав, что никак не думает, он теперь постоянно и напряженно думал. О себе самом, о своей работе, обо всем селе Оконешниково, в котором он прожил сорок с лишним лет, уезжая только на службу в армию. Мысли были разные, но если их собрать воедино и выделить главную суть, то представлялась необычная и странная картина. Карпову, бывшему шоферу, представлялась она в виде двух больших, зубчатых шестеренок, которые должны зацепляться друг за друга и крутиться в едином, четком ритме. Должны… На самом же деле между ними образовался большой зазор и шестеренки вращаются, не касаясь друг друга ни одним зубчиком, сами по себе. Так вот одна из этих шестеренок — его личная, Дмитрия Павловича, сельсоветская работа, а другая — жизнь села Оконешниково. Никак они не зацеплялись друг за друга. И недавно обнаруженный зазор между ними не давал Карпову в последнее время покоя, лишал сна и винтом заставлял крутиться на кровати в бессонные ночи.

Резко остановившись посреди кабинета, он подошел к высокому полированному шкафу, распахнул створки, вытащил толстую, запыленную папку и торопливо развязал длинные, засаленные шнурки. Это были протоколы административной комиссии, той самой, на которую предлагал Ерофеев вытащить своих соседей. Быстро перелистав бумаги, Карпов сосчитал — пять раз. Пять раз вызывали они разлюбезную троицу в сельсовет. Не завязав тесемок, сунул папку обратно и сел на свое место, подперев голову худыми ладонями. А ведь в последний раз они собирали комиссию, вспомнил он, всего три месяца назад.

Тогда сидели у него в кабинете Ерофеев, участковый милиционер Григорьев, леспромхозовский шофер Ревякин и молоденькая учительница Зинкина. Не начинали — ждали директора леспромхоза.

— А я помню, как дед Тимохин вас за проходней посылал, — смеялся Ревякин, подмигивая Зинкиной.

— Ой, не говорите, — махнула Зинкина рукой. — Я ведь первый год у них на квартире жила. Приходит он раз ко мне и говорит, сбегай, дочка, за проходней к Никитиным, сени хочу ремонтировать, а строгать нечем. Я и побежала. А Никитины сказали, что Завалихиным отдали, те к соседям посылают. Чуть не всю деревню обегала, пока бабка одна не сжалилась, объяснила, что это за штука — проходня. Вернулась, а старик мне целую лекцию прочитал — оказывается, кому делать нечего, тех за проходней и посылают. А он живой еще?

— Помер, в прошлом году помер.

— Ну где там директор, начинать надо!

— Во, подъехал.

Когда появился директор и все расселись за столом, Иван Иваныч строго кашлянул и на правах старшего предупредил:

— Покрепче их пропесочить, чтоб проняло. Всем выступать надо, чтоб не отмалчиваться.

Несмело вошли и встали у порога Фаина, Галина и Вася. Каждый из них вел себя по-разному: Вася хлопал глазами, готовый согласиться на что угодно, Галина, молчаливая, хмурая, упрямо смотрела в пол, себе под ноги, Фаина, совершенно равнодушная ко всему, разглядывала стены и потолок в председательском кабинете.

Первым выступал Григорьев, по-военному четко излагал суть дела: гражданки Куделина, Лазарева и гражданин Раскатов несколько дней назад устроили драку в леспромхозовской «Снежинке», когда их оттуда выгнали, они долго ругались возле магазина и материли продавцов, которые не хотели им продавать водку.

Григорьев закончил, и наступила пауза. Директор леспромхоза окосил глаза на часы.

— Разрешите, извините, что порядок у вас нарушаю, в лесосеку надо ехать. Я вот что, субчики, вам скажу. Вы свои фокусы бросьте! Не исправитесь — выгоню с треском! Вот мое слово. Больше чикаться с вами не буду.

Директор еще раз извинился и заторопился к двери.

Снова повисла пауза. Надо было ее заполнять. Тряхнув волосами, Зинкина поднялась с места, покраснела и громким голосом, каким она читала по праздникам стихи в клубе, выпалила:

— Как вам не стыдно! А ведь вы, Лазарева и Куделина, женщины! Понимаете, женщины! Взгляните на себя — до какой низости опустились! Это ведь ни в какие рамки не входит. Пьянки, драки — уму непостижимо! А на вас не только взрослые, но и дети смотрят. Понимаете, дети! Я считаю, что их нужно наказать как можно строже, такого безобразия терпеть нельзя!

Зинкина облегченно вздохнула и села, со щек ее постепенно сошла краска.

— Я с товарищем Зинкиной полностью согласен. Больше и добавить нечего. — Ревякин развел руками.

Иван Иваныч степенно кашлянул, отодвинул стул, чтобы не мешался, и заговорил не спеша, с расстановкой:

— Хочу сказать, что предложение по поводу нашего заседания внес я. Живу с этими товарищами в соседях. И никакого житья от них нету. Ни днем, ни ночью. Пересказывать про это не буду — известно. О другом хочу потолковать, до каких пор мы будем терпеть такое? Предлагаю всех троих оштрафовать, а если не исправятся — выселить из деревни.

— Я брошу, — с готовностью отозвался Вася и моргнул глазами.

Фаина чуть повернула голову в его сторону и хмыкнула:

— Ладно, штраф уплачу.

— Что, значит, ладно?! — рассердился Иван Иваныч. — Мы тут не в бирюльки играем!

— Ну сказала — уплачу, чего еще?

Галина по-прежнему смотрела в пол, себе под ноги, и даже не шевельнулась.

— А ты, Куделина?

— Я? — подняла глаза и посмотрела на всех. — Я? Согласна, чего тут…

И вздохнула.

Карпов выступать не стал, он морщился, качал головой и ловил себя на том, что все они, сидящие и стоящие сейчас тут взрослые люди, по-детски играют в испорченный телефон, будто выполняют надоевшую, опостылевшую обязанность. Одни говорят, потому что надо говорить, другие слушают, потому что надо слушать — никуда не денешься, а думают все по-разному. Карпов был в отчаянии, но начатое дело, хотя и понимал сейчас его полную бесполезность, требовалось доводить до конца. Он встал и сказал, что по решению комиссии все трое подвергаются денежному штрафу. Вася, Галина и Фаина вышли. Григорьев сердито посмотрел им вслед, надел фуражку и, приставив ладонь к переносице, проверяя таким образом, по центру ли кокарда, уверенно сказал:

— Ерунда все это! Как мертвому припарка! Либо садить, либо выселять! Во, слышишь?!

В коридоре недовольно бурчала Фаина:

— И так денег нет, тут еще штраф. Вот жизнь, едрена вошь…

А Карпову в ту минуту хотелось лишь одного — чтобы все ушли, чтобы оставили его одного, чтобы он привел в порядок свои невеселые мысли.

После того дня он много раз оставался один, но мысли свои в порядок привести не смог до сих пор. Не было уверенности, ясной, осознанной уверенности, а без нее земля качалась под ногами, как зыбкое болото.

Карпов продолжал сидеть за столом, обхватив голову руками. В такой позе его и застал Григорьев, вошедший в кабинет с четким и громким стуком подкованных сапог по полу. Участковый, сразу после армии закончивший милицейскую школу, еще не растерял воинской выправки, был всегда стройным, подтянутым и сапоги у него при любой погоде на улице блестели, как зеркальца. Расстегнув шинель, сняв фуражку — все это он делал энергично, быстро, — Григорьев прошел к столу, сел напротив Карпова, подвинул поближе к себе пепельницу и закурил.

В Оконешниково участковый заглядывал не так уж часто, но Карпов за короткое время успел его хорошо изучить. Если он вот так, не разговаривая и не здороваясь, заходит в кабинет и садится напротив, значит, не в духе. И, зная это, не торопил Григорьева, сидел и ждал, когда тот заговорит.

— Знаешь, где я сегодня был? — отрывисто спросил Григорьев.

— Скажешь — узнаю.

— Хорошо, скажу. Слушай, товарищ председатель сельсовета. Внимательно слушай. Вчера совещание было в райотделе, и присутствовал на нем председатель райисполкома. И влил он вместе с другими начальниками вашему слуге по самую маковку. За безобразное пьянство на вверенной вам территории. Мысль улавливаешь?

— Догадываюсь.

— Привлечь и поднять все общественные силы села и тэ дэ и тэ пэ, иначе буду я иметь бледный вид. Ну и ты, естественно. Так вот, силы, не знаю какие, поднимай сам. А лично я буду оформлять документы. Вот с этой троицы и начнем.

— Что начнем? — не понял Карпов.

— Лечить больной организм хирургическим путем! Ясно?! Раскатова — в ЛТП. На бабенок — коллективное письмо жителей, и в двадцать четыре часа — к едрене фене!

Карпов это слышал от участкового не в первый раз. Да и делали они уже это раньше: и в ЛТП отправляли, и выселяли, но перемен никаких не было. Среди бумаг на столе он отыскал листок, на котором столбиком были отпечатаны фамилии, и протянул листок Григорьеву.

— Что это?

— Список пьяниц села Оконешниково. Сколько их там, видишь? Сорок два! Сорок два гаврика! Всех не отправишь и не выселишь!

— Не сразу. А потихоньку, выселим, не бойся.

— А тут другие подрастут. И — плохо играло, начинай сначала!

— Знаешь что! — закричал Григорьев. — Смотреть на тебя… тошно. Ни рыба ни мясо, слюни жуешь, а дела нет. Ну сам, что предлагаешь?!

— Не знаю, — честно ответил Карпов. — Думаю, думаю и концов найти не могу.

— Ладно, ты думай, а я буду дело делать. Выселять!

— Выселять! Выселять! Заладил, как попугай! А куда ты их выселишь? За границу, что ли?! Все равно маяться кому-то придется! Или так — на, боже, что нам не гоже?!

— А что делать?! Воспитывать?! Так сколько можно?! По рукам надо, по рукам! И ты мне… морали тут не читай!

Григорьев вскочил, натянул шинель, но, как ни торопился, аккуратно застегнул все пуговицы и проверил — по центру ли кокарда.

Карпов снова остался в своем кабинете один и снова видел, как крутятся, не задевая друг друга, две шестеренки.

В председателях он был уже восемь лет. До этого шоферил в леспромхозе, немного побыл завгаром, не ждал, не гадал, а его раз — председателем. Ничего, пообвыкся. Вот уже девятый год исправно, как послушная лошадка, тянул тяжелый воз, тянул так, что скрипела сбруя. Но в районе его все равно частенько ругали. То заседание не успел провести, то планов нет, то еще что-нибудь. Карпов соглашался, сам видел пробуксовку, целыми днями страдовал над бумагами, собирал всякие комиссии, на которых подолгу и обо всем говорили, и снова, как та лошадка, упирался изо всех сил. Но вдруг оглядывался и ему становилось не по себе, хотелось кричать криком: телега-то почти ни с места.

Вот взять хотя бы эту «Снежинку» леспромхозовскую, будь она трижды проклята!

Карпов поднялся из-за стола, подошел к окну. В окно была видна большая, зеленая вывеска с облупившейся краской. Он глянул на нее и дернул головой, словно пронзила от пяток до макушки острая боль.

Стояла раньше в Оконешникове церковь. Богатая, красивая церковь, на всю округу славилась: отпевать, венчать, крестить всегда сюда из ближних сел ехали. В тридцатых годах крест с колокольни свернули, попа сослали в Нарым, а в церкви сделали клуб. В шестидесятых, когда леспромхоз вошел в силу и понаехало много вербованных, — тесно всем стало в бывшей церкви, отгрохали новый очаг культуры, а старый отдали под орсовский склад. Колокольня без хозяйского догляда с годами прохудилась, стала протекать, и товары в складе начали портиться. Колокольню бы перекрыть, да и дело с концом. Но начальник ОРСа решил сделать по-своему. Решил он колокольню свалить. Дурное дело, как известно, не хитрое, если бы что другое, лет пять бы еще собирались, а тут как-то сразу и ловко спроворили. Нашли бригаду пришлых шабашников, и они шустро взялись за дело. Дня за два поотрывали доски, раздели колокольню, оставив лишь четыре толстых стояка и поперечные связки. Но тут случилась закавыка — то ли они деньги, еще незаработанные, не поделили, то ли характерами не сошлись друг с другом, короче говоря, причина неизвестна, а результат видели все: мастера передрались между собой, на следующий день помирились и дружно запили, а потом и вовсе исчезли из Оконешникова неизвестно куда. Стояла церковь все лето, безобразная и жутковатая, целясь в небо четырьмя серыми стояками. Пришлось начальнику ОРСа искать новых шабашников. Под осень он их нашел. Мужики походили вокруг бывшей церкви, позадирали головы и стали поднимать наверх инструмент. Оказалось, что свалить стояки не так просто. Только поднесут «Дружбу», а она, как по железу — звяк! — и цепь полетела. Пришлось шабашникам «Дружбу» отставить в сторону и взяться за поперечные пилы. Поширкают немного и рубят топорами, поширкают и опять рубят. Высохшее, окаменевшее дерево поддавалось с трудом. В то время еще жив был старик Тимохин, вечный плотник, так он с утра, как на дежурство, приходил, садился на лавочку возле магазина и смотрел на бестолковую, с криком и матерками, суетню шабашников. И чем хуже шли дела на верху бывшей церкви, тем злорадней усмехался дед Тимохин.

— Руки у работников из задницы растут, — шепелявил он беззубым ртом. — Сломать и то не могут, а уж срубить чо-нибудь путнее — говорить неча. Лишь бы деньгу схапать. Нет, ничо тут доброго не будет, раз без ума зачали. Кому она помешала, колокольня? Правда, что без царя в голове.

А ведь прав оказался ехидный дед, прав. Сейчас Карпов частенько вспоминал его слова и соглашался с ними.

Через неделю стояки до половины порушили. А потом позвали на помощь технику. Обмотали вокруг стояков толстые тросы, концы их прицепили к трем лебедкам и к четырем тракторам и по общей команде натянули. Выпрямившиеся тросы звенели, рев от тракторных моторов накрыл Оконешниково, стояки какое-то еще время крепились, дюжили, но вот к моторному реву добавился громкий треск, и они начали крениться на сторону. Сначала медленно, а потом быстрей и быстрей и вдруг перевернулись и стоймя грохнулись в землю. Пыль, щепки, доски — все поднялось вверх, как извержение вулкана. Но еще выше темного облака, возникнув, как будто из него, взмыл белый голубь. Отчаянно, быстро-быстро хлопая крыльями, он взвился в самое небо и исчез из глаз. Как, каким образом оказался он там, почему не вспугнули его раньше шум и грохот — неизвестно. Вслед голубю, свечой ушедшему в небо, полетел истошный, старушечий вопль:

— Господи, горе-то, бог нас спокинул! Это душа евонная, в голубе!

Над старухой смеялись, а она грозила темным, крючковатым пальцем и зло кричала, ломая тонкие, поблекшие губы:

— Попомните, попомните, когда слезами заревете!

Прошло еще несколько лет. Новый начальник ОРСа долго ругал предшественника, что тот своротил колокольню. А сам все ходил и поглядывал на уродливую, покатую крышу. И в какой-то день осенила его идея: а почему бы в бывшей церкви не сделать кафе. Современное, красиво оформленное кафе, как делают у добрых людей в иных краях. Идея эта, видно, понравилась и начальству, потому что оно вырешило денег и даже помогло найти городских оформителей. Приехали в Оконешниково из города стройные бородатые парни, содрали бешеные деньги и все лето, не выходя, просидели в бывшей церкви за работой, там же и спали. Но зато уж изладили! Когда Карпов вошел туда в первый раз, он едва рот не открыл от удивления. Ему даже показалось, что не у себя в Оконешникове, а попал по ошибке в городской ресторан — до того все было красиво. Теремки, как на картинках, люстры из жести, подвешенные на толстых цепях; на черных, лаковых стенах — белая чеканка. Особенно ему одна понравилась: Ермак Тимофеевич, схватив татарина за ноги и размахнувшись, замедлил чуток, прикидывая — куда бы того швырнуть?

— Ну, как, а? — спрашивал начальник ОРСа, подталкивая Карпова локтем. — Высший класс! Культура в деревню пришла!

О том, что в Оконешниково пришла культура, долго еще писали в газетах, сначала в своей, районной, потом в областной, один раз даже показывали по телевидению. От показа у Карпова до сих пор оставался стыдливый осадок. Два молодых парня, пробивных и ухватистых, привели учителей из школы, его самого посадили, Ерофеева. Двери в «Снежинке» закрыли на крючок и наставили телекамеру — надо было пить чай и разговаривать друг с другом. «Как вы вечером в семье говорите, так и здесь, — объяснял один из парней. — Естественно, без напряжения.»

Через неделю, когда была передача, Карпов, смущаясь домашних, смотрел на экран, а оттуда на него — вытаращенными глазами — испуганный мужик. Едва-едва самого себя признал.

Заведующей в «Снежинке» назначили Фаину, как-никак, а в городе бабенка официанткой работала. Фаина нырнула в кафе, как рыба в родную воду. И поначалу все было хорошо. Но только поначалу. Не успел Карпов и глазом моргнуть, как злые языки переиначали «Снежинку» в «бабьи слезы». И, действительно, слезы горькие. Приезжают леспромхозовские мужики с работы, слазят с дежурки и прямиком, в мазутных фуфайках, идут в «Снежинку» пить пиво. А водку в магазине берут — она там дешевле, или еще лучше делают — заскочат домой, зарядятся самогонкой, а уж потом — культурно отдыхают. Почти каждый вечер заканчивался дракой, а перед закрытием кафе посетители сползали с высокого крыльца на четвереньках. Зимой снег вокруг бывшей церкви густо, пятнали желтые разводы, весной они оттаивали и до самого тепла ядрено воняло. Двух лет не прошло, а в «Снежинке» все поблекло и пообшарпалось, Ермак Тимофеевич, устав держать татарина, оторвал свою железную ногу от стены вместе с гвоздиками, и висела она теперь в воздухе.

Попервости привозили сюда на банкеты районное и областное начальство? Парадные двери на крючок, заведут гостей с черного хода и гости от удивления руками разводят, ахают, Фаину хвалят, а та, чертовка, в доску разобьется, но все сделает чин по чину. Знала, что это не ветлянские мужики, которым только и успевай наливать пиво в кружки. Но начальство ездило не часто, а потом и вовсе перестало, а мужики ходили каждый день. И с каждым днем хирела «Снежинка». Карпов не раз пытался навести порядок, и сам по вечерам дежурил, и других посылал, но толку было мало. Вроде утихнут немного, а потом по-новой, да еще хлеще. На втором году открыла «Снежинка» свой собственный невеселый счет: в пьяной драке зарезали леспромхозовского шофера Ивана Дурыгина, зимой, прямо у крыльца, замерз старик Нефедов, несколько парней отправились по этапу прямо из кафе в отдаленные края…

Карпов приходил в отчаяние, и руки у него опускались. Начальник ОРСа успокаивал:

— Чего ты икру мечешь?! Как испокон веков в Оконешникове пили, так и будут пить, хоть что ты тут построй! Хоть хоромы каменные!

Начальник ОРСа был человеком приезжим, а Карпов всю жизнь прожил в Оконешникове и знал — раньше так не пили. Так что же случилось с селом и с людьми в нем? Куда что делось, исчезло и растворилось? Проклятые вопросы не давали покоя, а ответов на них он найти не мог.

Фаину недавно пришлось уволить за недостачу и за пьянку, но и от другой заведующей толку было мало. И катились день за днем по проторенной колее…

Карпов все стоял у окна, смотрел на блеклую вывеску кафе и молча, бессильно ругался самыми черными ругательствами, какие знал.

5

К вечеру погода резко переменилась, на небо наползли грязные, лохматые тучи и по земле зашлепал редкий, тяжелый дождь. Оконешниково окунулось в темноту до самых верхушек телевизионных антенн. Одно за другим вспыхивали окна в домах, и за каждым из них начиналась вечерняя жизнь, у всех она была разная и нисколько не походила на соседскую.

Шла своя жизнь и в доме Фаины Лазаревой.

Поля навела в комнатах порядок: вымыла пол, расставила по местам табуретки, постелила на стол новую цветную клеенку, которую привезла из города. На плите кипел суп, пахло жареным луком. Спокойствие и уют, необычные для этого дома, располагали к тихим и задушевным разговорам, какие ведутся в иных семьях после длинного рабочего дня. Но Вася и Поля, смущаясь друг друга, лишь несколько раз перебросились ничего не значащими словами и замолчали, потому что не находили ничего такого, о чем бы им можно было поговорить.

Открыв дверцу печки, Вася сидел на корточках и смотрел на пламя. Старался забыться и ни о чем не думать. Еще в зоне научился он проваливаться в состояние полусна-полубодрствования, в таком состоянии время летит незаметно и быстро. В первые дни при виде высокого забора и вышек по периметру он приходил в ужас. Все время до этого он ждал от жизни и искал в ней лишь одного — праздника, а его взяли и окунули в самые что ни на есть неудобные и шершавые будни. Когда его в первую же неделю избили и отобрали новые валенки, Вася хотел повеситься. Подумывал об этом всерьез, но в какой-то момент, без радости и без удивления, равнодушно заметил, что его уже не волнует происходящее вокруг, словно он смотрел на происходящее заспанными, мутными глазами. Кто-то добивался расконвоирования, кто-то пытался попасть на работу в лес, где было повольготней, кто-то ждал посылки и письма из дома, кто-то искал горсть чая на заварку чифира — Вася ничего не хотел, ему все было все равно, как будто душу застопорило и заколодило. Брел куда велели, делал что приказывали, ел, что давали, и никаких мыслей не было, никаких желаний он не испытывал. Иногда даже казалось, что это происходит не с ним, а с другим человеком, он же, по нелепой случайности, должен это знать. Жилось ему легче, чем другим.

Сейчас в Васе иногда еще прорывалось ожидание праздника, но оно все больше и больше сходило на конус, острие которого упиралось в выпивку, да и не ожидание уже праздника это было, а простая потребность, такая же, как есть и спать.

Сидя на корточках перед открытой печкой, глядя на огонь и дожидаясь Фаины, а ждать ему было тяжело, он привычно впал в полусон, в его слегка выпученных глазах прыгали маленькие отблески пламени. Вася помаргивал, стирал их ненадолго и снова смотрел.

Поля изредка подходила к плите, помешивала суп в кастрюле и возвращалась на свое любимое, уютное место — на большой бабушкин сундук, вплотную приставленный к теплому боку печки. Подогнув под себя ноги, она читала книгу, изредка поднимала голову и прислушивалась — не идет ли мать. Но шагов слышно не было, за стенами стояла глухая тишина.

В городе, в больнице, Поля редко вспоминала о доме, а сейчас с удивлением отметила, что за месяц она успела наскучать и по дому, и по своему любимому месту, где так много было проведено времени и с которым было связано так много воспоминаний. Маленькой она раскладывала и пеленала на сундуке кукол, шепотом разговаривала с ними и старалась не слушать тех дядек, которые часто приходили к матери. Полю здесь никто не замечал, и она никому не мешала, на сундуке и задремывала, прижимая к себе любимую Катьку, совсем лысую и с трещиной на боку. Однажды, крепко обняв Катьку и незаметно сморившись в сон, Поля вдруг проснулась от громких, диких криков. Увидела мать, растрепанную, страшную, в разорванной нижней рубахе, двух пьяных дядек, все трое, сцепившись в один хрипло кричащий клубок, шарахались по комнате, сбивая и опрокидывая все, что им попадалось. Среди разбитой и раздавленной посуды валялась на полу уцелевшая чайная чашка с большим красным цветком на боку. Чашку Поле подарила бабушка, когда еще была жива, и девочка очень ей дорожила. И поэтому больше всего ее напугало, что чашку могут разбить. К дракам и скандалам она привыкла и не боялась их. Поля кинулась к чашке, протянула к ней ручонку и заверещала от дикой, пронизывающей боли — грязный мужской сапог с треском подмял ее босую ногу. Полю отвезли в больницу, наложили гипс, потом гипс сняли, нога зажила, но хромота осталась. Из-за этой хромоты, закончив нынешней весной десять классов, Поля никуда не поехала поступать, потому что при чужих людях стеснялась до слез, подходящей работы в Оконешникове ей не нашлось, да и не до работы, честно говоря, было: под осень, как и в прошлом году, заболела нога и пришлось ехать в больницу.

Отрываясь от книжки и глядя в окно, в котором отражались языки пламени из открытой печки, Поля, в который уже раз, против своей воли, видела длинный больничный коридор и в конце его — стеклянную дверь с легонькими голубенькими занавесками. Там, за дверью, в маленьком белом кабинете, ее долго держал пожилой доктор. Короткими сильными пальцами щупал и мял ногу, заставлял приседать, ходить перед ним, близоруко щурясь, пристально разглядывал большие и черные рентгеновские снимки. Отложил их в сторону, стянул с головы высокий накрахмаленный колпак и просто, по-домашнему, сказал:

— Ну что, девочка моя, подлечили вас основательно и надолго. Это я вам говорю точно. Езжайте домой, трудитесь и постарайтесь к нам больше не попадать.

Доктор посмотрел в сторону и аккуратно кашлянул в кулак. Поля не уходила.

— До свидания, — добавил доктор.

И Поля вышла. Поняла, что больше доктор ничего не скажет. И ждать больше нечего. А ждала, что он пообещает ей исправить хромоту, просила его об этом все время, пока лежала в больнице, доказывала, что такое делают, показывала журнал, где как раз про это было написано, но доктор лишь успокаивал ее и разводил руками. Медленно уходила она по коридору от стеклянной двери с голубенькими занавесками и в окнах, в такт ее неровным шагам, то показывались, то исчезали голые макушки тополей.

С работы Фаина вернулась поздно. Широко распахнув двери, она недоуменным взглядом окинула прибранную комнату, увидела Полю и прошла к сундуку прямо в сапогах, оставив на чистом полу крупные, мокрые следы. Опустив книгу, Поля с ожиданием, снизу вверх, смотрела на мать.

— Утром приехала? — Фаина широкой ладонью обхватила голову дочери и прижала к себе. Приткнувшись лицом к влажной фуфайке, пахнущей сосновой смолой и дымом, Поля даже дыхание затаила, желая продлить как можно дольше это мгновение. Но мать сразу же отошла, под порогом стала стаскивать сырые, набухшие сапоги. Закинула их сушиться на печку и зябко скрестила на груди руки:

— Чертова погода! Зуб на зуб не попадает! Васька, давай в магазин.

Вася поднял голову, словно проснулся, хлопнул глазами и медленно стал подниматься с корточек.

— Да я б давно… денег-то…

— А пятерку куда дел? Пропил, зараза!

— Дак ее вчера… это… сама же…

— Да ладно, чучело горохово! — Махнула рукой и прошла в другую комнату, открыла комод и из самого дальнего уголка, куда Вася утром не догадался добраться, вытащила деньги. Он следил за ней внимательными, загоревшимися глазами. Получив мятую бумажку, сразу засуетился, фуфайку — на плечи, сапоги — на босу ногу, и быстро смотался, двери за ним весело состукали.

Фаина устало охнула и опустилась на табуретку, прикрыла глаза, словно собиралась задремать. И так, не открывая глаз, отрывисто спросила:

— Как там, в больнице, что сказали?

— Говорят, что подлечили хорошо. На работу мне куда-нибудь надо.

— О-ох, работница, сиди дома пока, до весны, там видно будет.

Фаина замолчала и больше уже ни о чем не спрашивала. Молча они просидели до прихода Васи, который мухой обернулся до магазина и обратно. Сели ужинать. Привычно и молча Фаина с Васей выпили, быстро, на глазах захмелели и закричали друг на друга, споря о том, куда девалась вчера пятерка. Поля, вернувшись на старое место, на сундук, посидела, слушая их ругань, хотела дальше читать книжку, но смысл прочитанных слов не доходил. Тогда она незаметно оделась и вышла на улицу. Темный и узкий переулок уводил ее к Оби. Резиновые сапоги были старенькими, один протекал и она прижималась к самому забору, где было посуше, придерживалась за холодные, осклизлые жерди.

Под обрывом шлепались о песок волны, с бульканьем откатывались назад и их тут же сменяли другие, шлепки и бульканья не прекращались, а становились сильней и громче. На реке не было ни одного огонька. Темная даль.

Чуть в стороне от забоки, на самом крутояре, слабо, едва различимо и то лишь вблизи, виднелись три старые коряжистые ветлы.

У Поли было несколько укромных уголков. Дома — сундук возле печки, на улице — вот эти три ветлы. Ей здесь никто не мешал, никто не тревожил и здесь она словно переселялась в другую жизнь, о какой читала в книгах. Она любила входить в жизнь, придуманную теми, кто сочинял книги, заранее зная, что все окончится счастливо, потому что книги начинала читать с конца. Если конец был печальный, она откладывала книгу в сторону. Настоящее, что происходило вокруг нее самой и вокруг матери, пьяное, крикливое, — все забывалось и отодвигалось в сторону. Приходили добрые люди, непохожие на тех, с кем она жила, и Поля даже разговаривала с ними.

Она переходила от одной ветлы к другой, трогала мокрую кору на стволах, и уже не существовало для нее промозглой ночи, ветра, бьющего по забоке и по реке, дома, из которого только что ушла. Ничего этого нет. Есть только ветлы. К ним можно прижаться и помолчать. Хотя в темноте почти не видно ни стволов, ни веток, Поля знает, что комли у ветел похожи на огромные тумбы, метра на два поднимаются они над землей, а уже от них идут в разные стороны стволы, у одной ветлы их два, у другой — четыре, а у той, где стоит сейчас Поля, — целых шесть. Толстые корни обнажились и торчат из земли, почернелые от дождей и солнца. Летом тут весело. Пищат птенцы в гнездах, гулко гудят шершни, темными глазами выглядывают на белый свет узкие мышиные норки. Теперь мертво, темно. Тяжело покряхтывают ветлы, встречая удары ветра.

Продрогнув, Поля медленно отняла руки от мокрой коры и захромала назад по переулку, горбилась, как старушка, и оглядывалась. Из некоторых окон еще падал квадратный свет на землю, и земля жирно лоснилась, поблескивала. Ветер опрокинул на чьем-то крыльце ведро и со звяком погнал его по ступенькам, скинул в грязь, и ведро, влипнув в нее, замолкло.

Страшновато и неуютно одному человеку в такой час на улице, и каким бы он ни был, все равно тянет его к теплу, где за крепкими стенами ветер кажется не таким злым, а ночь не такой темной. Оказавшись в переулке одна, не защищенная ветлами, Поля испугалась, оступилась в лужу и холодная мокреть сквозь худые сапоги сразу просочилась к ногам, обдала ознобом. Резкие порывы ветра тычками подталкивали в спину, гнали вперед, словно хотели сбить и уронить в грязь. Поля вбежала в ограду, на ощупь нашла дверную ручку, изо всех сил рванула ее на себя.

Вася с Фаиной уже спали. Похрапывали, перебивая друг друга. Не включая света, Поля разделась, постелила себе на сундуке и легла, вздрагивая от только что пережитого страха. Все стояла перед глазами пугающая темнота, и чтобы избавиться от нее, она повторяла строчки стихов, вычитанные из книг, повторяла то молча, то шепотом и уходила вместе с ними от темного переулка, от злой падеры, бушевавшей на улице, от застоялого запаха табака и перегара в доме.

6

Просидев целый день наедине со своими раздумьями, Карпов вышел из сельсовета совершенно разбитым. Поднял воротник осеннего пальто, низко натянул кепку, глубоко сунул руки в карманы, сгорбился сильнее обычного и медленно пошлепал домой, прямо по лужам, благо, что утром обулся в резиновые сапоги. Шлепал, прекрасно понимая, что мысли, которые его мучили целый день в сельсовете, не отпустят и дома, не дадут ни спать спокойно, ни смотреть телевизор. Мысли были тяжелые, как гири, и настойчиво гнули к земле. А Карпов под ними сгибаться не хотел, и это непрекращающееся противоборство выматывало из него последние силы. Их оставалось все меньше, и кажется, он недалек был от того шага, когда хочется на все плюнуть и облегченно сказать — да гори оно синим огнем, как ехало, так пусть и едет! Не развалилось же в конце концов Оконешниково, стоит, живет, дышит. Значит, и в колокола нечего бухать, куда-нибудь да придем. Карпову очень хотелось сделать этот шаг, но он медлил, не пытаясь даже занести ногу, сознавая, что если этот шаг сделать, то надо перешагнуть через людей, через тех же Фаину, Галину и Васю. И он медлил, медлил, не находя согласного с собственной душой решения.

Сапоги хлюпали по лужам, и в темноте это хлюпанье звучало по-особенному громко. На одном из огородов едва дымил затухающий, прибитый дождем, костер, вдруг из его середины, прогретой углями и накрытой сверху пеплом, выскочило яркое, невысокое пламя, качнулось туда-сюда и опало — сырость не дала разгореться. Озаренный этой неожиданной вспышкой, Карпов остановился, долго смотрел в темный, пустой огород, надеясь, что там еще раз блеснет. Но там было пусто, темно и тихо. Он еще постоял, потом медленно повернулся и побрел в обратную сторону, по-прежнему тяжело сгорбившись и глядя себе под ноги. На ходу он пытался прикурить, но спичка лишь ненадолго освещала красным светом сжатые ладони и тут же гасла. Так с незажженной папиросой он и подошел к дому Галины Куделиной. Решение сходить к ней прямо домой возникло неожиданно, потому что, раздумывая о ней, Карпов вдруг увидел ее прежней — молодой, улыбающейся, увидел вместе с Алексеем, когда они плыли на лодке из-за Оби и дружно пели. И еще вспомнилось, как Алексей говорил ему, Карпову: «Знаешь, каждому мужику дана от бога одна баба, найдешь ее — жить будешь, а не найдешь — только маяться. — Он улыбнулся и добавил: — Я, кажись, нашел…»

Вспомнив Галину, Карпов, незаметно для себя, вспомнил и Васю с Фаиной, тоже прежних. Ведь не всегда они были такими, какие есть сейчас. Когда, в какой момент потащило их в кювет? Маясь сейчас этим вопросом, Карпов надеялся, что, ответив на него, он сможет понять и все остальное. Остальное включало в себя очень много: и саму жизнь в Оконешникове, которая шла все хуже и хуже, и то, что он, председатель сельсовета, на эту жизнь повлиять не может, как ни старается.

Окна в доме Галины светились только на кухне. Согнутым пальцем Карпов негромко постучал в раму, но ему никто не ответил. Тогда он поднялся на крыльцо. Незапертая дверь открылась с легким скрипом. Шагнул через порог и прищурился от яркого света лампочки. Пол на кухне был изгваздан грязью, нанесенной с улицы, на столе горой громоздились немытые тарелки, валялась большая бутылка из-под дешевого вина, на электроплитке выкипала в кастрюле вода.

Раньше, когда Алексей был живой, Карпов частенько приходил в этот дом и всегда удивлялся чистоте и порядку: на полу были расстелены половички, разноцветные и такие яркие, словно их соткали вчера, на окнах висели веселые занавески, и везде, где только можно, на подоконнике, на лавке, на комоде, стояли баночки и горшочки с цветами. Если осыпался один цветок, то распускался другой, и так круглый год они радовали гостей и хозяев своим разноцветьем. Теперь почти цветы куда-то исчезли, те, что остались, засохли, не стало половичков и видно было, что на широких, грязных половицах в некоторых местах вышоркалась краска.

Все это сразу бросилось Карпову в глаза, и он снова вспомнил, что лет пять, наверное, не заходил сюда. Постучал в косяк, подождал и громко поздоровался. Ему никто не ответил. Только большой рыжий кот под столом лениво открыл правый глаз и шевельнул усами. Карпов, оставляя за собой темные мокрые следы, прошел в комнату, включил свет. Здесь тоже никого не было и тоже во всем виделся беспорядок. Дверцы шифоньера настежь распахнуты, одежда кучей вывалена на стол, скатерть со стола сползла, а на голых половицах та же многодневная грязь.

— Вот те на, гости пришли, а хозяева сбежали.

Он вернулся на кухню и сел возле порога на табуретку. Кот внимательно щурил на него один глаз, словно прицеливался. Потом ему надоело, он зевнул, выгнув язык, и глаз закрыл. Ветер на улице загудел, рванул ставень, с размаху ударил его об стену и отбросил назад, стекла в окне задребезжали. Карпов вздрогнул от стука и посмотрел на кота. Тот спал.

В это время скрипнули двери и на пороге остановилась Галина, прикрыла глаза рукой от яркого света, прислонилась к косяку, тяжело вздохнула и, отняв руку от глаз, увидела Карпова. От неожиданности вздрогнула.

— Ты смотри-ка, гости нежданные.

Она скинула фуфайку и принялась убирать со стола посуду. На Карпова даже не смотрела. Того это обидело.

— Ты бы хоть поздоровалась для приличия.

— Нету у меня его, приличия-то.

— Ладно, в пузырь не лезь, я ж поговорить пришел, по-человечески.

— Ну, говори.

— Вот объясни мне — когда за ум возьмешься? Спилась ведь уже. Была баба как баба, а теперь, глянь на себя в зеркало…

Едва он только начал говорить, как сразу же поймал себя на том, что говорит давно привычное, надоевшее самому, говорит слова, которые никого не способны и не могут задеть, потому что произносит он их механически, по въевшейся в кровь привычке, по должности, по обязанности. И поймав себя на этом, он замолчал. А Галина смотрела на него и едва заметно усмехалась. Вдруг вскочила со стула и, дурашливо приплясывая, двинулась к нему, запела:

Это что за председатель,

Это что за сельсовет,

Сколько раз им говорила,

У меня миленка нет!

— Сядь! Не кривляйся! — властно прикрикнул Карпов.

Галина осеклась, послушно села на стул и разрыдалась.

Нет, ничего не получалось у Карпова. Беспомощным он себя чувствовал, словно был связан по рукам и ногам. Не знал — как надо говорить с такими людьми, какими словами пробиваться к их совести и к их душе. Да есть ли, осталась ли у них хоть капля совести, осталась ли у них душа?! Может, зря он мается и пытается что-то понять, может, и прав Григорьев, убежденный, что нужна в этом случае лишь железная метла. Медленно поднималось раздражение. А и черт с ними, со всеми пьяницами! В конце концов он их не спаивал, чтобы мучиться сейчас неизвестно за что. Одних — в ЛТП, других — из деревни, и дышать легче. Карпов махнул рукой — все равно никакого человеческого разговора не получится! — и собрался уходить. Но у порога задержался.

— Вот что, Галина, собирай манатки и уезжай куда-нибудь. Сама не уедешь — выселим!

Галина неожиданно махнула ему — не уходи, останься. Долго всхлипывала, потом подняла на него влажные глаза, из них брызнул свежий, зеленоватый свет и показалось, что лицо от него немного помолодело. Она медленно повела рукой, словно расчищала пространство, и тихо, едва слышно заговорила:

— Я тебе, Дмитрий Палыч, скажу, ты послушай меня. Все, как на духу, скажу…

Она замолчала, словно хотела что-то вспомнить, хотя вспоминать ей не требовалось, она ничего не забыла.

Одинокая баба в деревне, что колодец у степной дороги, только лишь с одной разницей: к колодцу, чтобы напиться, люди тянутся, а к бабе, чтобы имя ее лишний раз потрепать, все сплетни. Галина поняла это через год после смерти Алексея, внезапно и ясно, на дне рождения у Карпова, куда ее, по привычке, пригласили — как-никак, а хозяин с ее Алексеем раньше друзьями считались.

Вечер был обычный. Поздравили именинника, выпили, попели, потом разом и громко все заговорили, а Галина, которой было невесело и тоскливо, незаметно вышла на крыльцо. Стоял конец мая, цвела черемуха и ее дурманящий запах густо плыл над деревней. Не вытирая слез, Галина смотрела в темноту прохладного майского вечера, и виделось ей как наяву: идут они с Алексеем к обскому берегу, где самые густые черемуховые заросли, и он поет ей там солдатские песни. Любил он ей солдатские песни петь. Не услышать ей больше ни голоса Алексея, ни его песен. Она медленно спустилась с крыльца и села на лавочку за оградой. Одинокой и потерянной чувствовала себя Галина в этот дивный, весенний вечер, пропахший черемуховым духом. И потому не сразу расслышала женские голоса, которые раздались на крыльце. А когда расслышала и поняла их смысл, испуганно вскочила с лавочки и побежала по улице, словно надеялась таким образом убежать от того, что услышала. А говорили о ней.

— Мужик-то у меня на Галину Куделину сидит таращится, чтоб ему глаза повыело. Как же, такая баба сладкая…

— И свободная. Им, мужикам, это как сахар, только дай. Да и с нее-то мало возьмешь — она теперь как голодная курица, с любого стола крошку ухватит.

— Я теперь за ней в два глаза… пусть только попробует.

— Гляди, а то…

Одна из женщин была жена Карпова, а другая — продавщица из магазина Нюра Огибалова, это Нюре и показалось, что ее муж положил глаз на Галину. Как, оказывается, просто можно нагадить в душу!

Галина прибежала домой, заперлась, словно боялась, что к ней будут ломиться, и всю ночь, до утра, проревела. От обиды, от злости и одиночества. Ведь все это время она думала только об одном Алексее и никто ей не был нужен. Никто! Но тогда она еще не знала, что сплетня, зацепившись грязными руками за ее подол, уже не отцепится. Женские взгляды при встречах становились сразу подозрительными, колючими, они буквально сверлили ее, пытаясь отыскать тайное, скрытое. Галина это прекрасно чувствовала и иногда ей хотелось закричать: «Да что же вы это делаете! Вы послушайте меня! Послушайте!» Но она таких слов не сказала и не выкричала, догадавшись, что им никто не поверит. Наоборот, если начнет оправдываться, люди еще больше уверятся в правоте сплетни, возникшей из ничего, на пустом месте. Она крепилась, старалась оставаться по-прежнему гордой и от всех своих старых знакомых, от их благополучных семей, все дальше и дальше уходила в одиночество, прячась в своем доме, как в укрытии.

Зимой, как только встала Обь, леспромхозовский шофер Ревякин привез ей из-за реки сено. Помогали ему Кузьма Дугин и Илья Жохов. Когда мужики закончили переметывать сено, Галина, как водится, позвала их обедать. Словно сердце чувствовало, даже выпивки на стол не поставила, решив, что накормит и отдаст деньги, а там уж они как знают. Не успели они сесть за стол, как прибежала жена Ревякина, с ходу зафитилила в окно поленом и подняла такой крик, что в одну минуту мужиков и след простыл. А жена Ревякина, призывая соседей в свидетели, все стояла в ограде, воинственно ткнув руки в бока, и поливала Галину как только могла, пока не устала.

Через несколько дней после этого происшествия, получив аванс, Галина зашла в магазин, чтобы купить хлеба, крупы и еще кое-что по мелочи. Открыла двери и взглядом сразу натолкнулась на бабку Шаповалиху. Бабка стояла к дверям спиной, Галины не видела и, захлебываясь, торопливо рассказывала женщинам в очереди:

— Ну так вот, а Ревякин-то, оказывается, уж в не впервой у нее, у Галины-то. А после ругани-то ночью из дома утащился, да и опять к ней, у нас, говорит, любовь промеж нас…

Женщины, стоявшие в очереди, на бабку зашикали, но та ничего не слышала, балаболила и балаболила. Лицо Галины медленно занялось красными пятнами, но она, на короткое время замешкавшись, все-таки пересилила себя и прошла к прилавку. Очередь перед ней молча расступилась. Шаповалиха, испуганно ойкнув, придавила рот ладошкой. Но тут же выкрутилась:

— Ой, старость, старость, опять в поясницу вступило, ни ходить, ни разогнуться не могу…

И шустро вышмыгнула из магазина.

Галина подошла к прилавку вплотную и все ждала, что вот кто-нибудь из женщин скажет ей доброе слово, скажет, что не верит сплетне. Но очередь молчала. Значит, поверили Шаповалихе. Продавщица Нюра Огибалова не скрывала радостной усмешки. Галина, стараясь не замечать ни усмешки, ни молчаливо стоящей очереди, купила хлеба, крупы, спичек и сахару. Расплатилась, положила покупки в сумку и медленно, едва удерживая себя, чтобы не побежать, вышла из магазина. Дверь за ней звонко скрипнула железной пружиной и глухо стукнула.

И снова была одинокая, со слезами, бессонная ночь. Откуда в людях, думала Галина, эта бездумная злость, это желание очернить рядом живущего? За что, за какие грехи свалилась на нее и измазала грязная сплетня? Чем больше думала Галина, чем больше задавала самой себе вопросов, тем сильнее крепла в ней уверенность, что односельчане меряли ее своей меркой, той, которая у них была для самих себя лично, не для людей — для людей они держали другую — а для себя. Вскоре она окончательно уверилась в этом и ей стало все безразлично. Галина опустила руки и ходила словно пришибленная.

После случая в магазине прошло несколько месяцев. Ночью Галина только-только задремала под ровный шум обложного дождя, шуршащего по крыше, как ее разбудил осторожный, вкрадчивый стук в окно. Она открыла глаза и прислушалась, показалось ей поначалу, что блазнится спросонья. Но стук повторился и был все таким же осторожным и вкрадчивым. Галина накинула на плечи старый брезентовый плащ Алексея и вышла в сенки. Сердце у нее недобро ворохнулось, но она к нему не прислушалась, громко спросила:

— Кто там?

На крыльце послышались шлепающие шаги.

— Галина, открой, сказать мне надо…

Она узнала голос Ревякина, насторожилась, но дверь открыла. В лицо дохнуло свежестью дождя и водочным перегаром. Галина ничего не успела сообразить, как жадные, сильные руки скинули с нее плащ и грубо, твердо потянулись к груди, разрывая ночную рубашку, Шепот у Ревякина был хриплый, с придыханиями:

— Ты это… моя-то орет… да хрен с ней… чего зазря страдать… давай это… будем хоть знать за что, да и тебе радость, без мужика-то худо… — Ревякин хихикнул и засопел, все дальше проталкивая твердые, шершавые руки. Она как окаменела, крик застрял в горле и лишь когда Ревякин, до подола располосовав рубашку, потащил Галину в комнату, к Галине вернулась способность что-то соображать и делать. Она стала вырываться, царапаться и неожиданно для самой себя вдруг заругалась таким страшным и черным матом, что Ревякин от удивления даже остановился, и этого короткого замешательства ей хватило, чтобы вырваться. Нагнувшись, растопырив руки, она закружила по комнате, не переставая ругаться, и судорожно искала хоть что-нибудь тяжелое или острое, чем можно было бы ударить, ударить и оборониться, защитить себя. Ревякин, топая сапогами и хрипло дыша, пытался перехватить ее и не мог — Галина ускользала. Дьявольская, неимоверная сила проснулась в ней, а тут еще и руки наткнулись на тяжелое, сосновое полено и она взмахнула им над своей головой, как топором. Ревякин медленно попятился к двери, настороженными, злыми глазами карауля каждое ее движение, у порога он резко повернулся и выбежал. Галина бросила на пол полено, неровными, спотыкающимися шагами добрела до лавки и, обессиленная, села. В эту минуту ни слез у нее не было, ни жалости к самой себе, ни злости к Ревякину — одна лишь черная пустота.

И с ощущением этой черной пустоты она пошла назавтра в сельсовет к Карпову, даже не давая себе отчета и точно не зная — зачем туда идет? Видно, брезжила, маячила надежда, что хоть там ее поймут. Карпов был занят, писал какие-то бумаги. Поднял на нее сердитые глаза и спросил:

— У тебя чего? Надолго? Ну, если надолго, давай завтра. Некогда мне.

Галина согласно кивнула, вышла из сельсовета и неожиданно для самой себя оказалось в «Снежинке». Вечером, уже после закрытия, распьяным-пьянехонькой сидела она у Фаины, плакала и рассказывала ей про свою горькую судьбу. Фаина ее почти не слушала, лишь время от времени согласно кивала головой и повторяла:

— Да плюнь ты на них! Ко мне приходи, я ни к кому не ревную, на наш век хахалей хватит!

И подливала, подливала в стакан, благо, водки было много — Галина принесла из дому с собой немалые деньги. От Фаины она не выходила два дня, а потом, за короткое время, дорога к ней сделалась привычной и нужной. Ненадолго трезвея, смотрела на саму себя и приходила в ужас, но остановиться не могла, как не может сразу остановиться разогнавшийся на полных парах поезд.

Когда их вызвали в сельсовет, чтобы снять стружку, и когда она увидела там Ревякина, заседающего в какой-то комиссии, выбритого, в выглаженной рубахе, правильного и строгого, ей показалось, что со звоном оборвалась невидимая и последняя ниточка, которая связывала ее со светлым прошлым. А раз так, то и море по колено. И Галина побрела по грязной, мутной воде, не замечая ее.

Обо всем этом она хотела рассказать Карпову, рассказать и облегчить свою душу. Но в последний момент замешкалась, задумалась и остановилась. Она была уверена, что Карпов ее не поймет, да и не захочет понять — слишком уж большое теперь между ними расстояние.

— Чего молчишь, давай, — поторопил Карпов. Ему было сейчас неуютно, неудобно, и, не зная еще настоящей причины, он не очень-то и хотел, чтобы Галина рассказывала. И еще с удивлением, с неожиданным для себя открытием подумал, что он не умеет разговаривать с людьми, не умеет вызывать их на откровенность, потому что привык разговаривать по-другому, там, в сельсовете, где ему было легче в привычном своем мундире, застегнутом на все пуговицы.

— Поздно уж теперь, — медленно, нараспев, сказала Галина. — Легше не будет. Без толку говорить. За совет, Дмитрий Павлович, спасибо, только я без тебя решила — уезжаю. Заявление вот написала.

Она замолчала и поднялась. Карпов тоже встал, понимая, что разговор, который так и не получился, закончился и надо прощаться. Он попрощался и вышел. Уже с улицы глянул в окно и в щелку между занавесками увидел Галину. Она ничком лежала на столе, словно переломленный стебель осоки.

7

Глухая осенняя пора давила на Карпова, на душе у которого и так было невесело. Утром Карпов шел на службу невыспавшимся и злым, в полном разладе с самим собой. Вчерашний разговор с Галиной окончательно его убедил — чего-то, самого главного, самого важного в своей работе, он до сих пор не понимает, не дошел до этого понимания. И снова, как наваждение, виделись ему две шестеренки, никак не цепляющиеся друг за друга.

Встретились они — Карпов, Кузьма Дугин и Фаина — неожиданно для самих себя, сразу все втроем, возле клуба, куда вот-вот должна была подойти дежурка. Вразнобой поздоровались и, чувствуя себя неловко, тут же постарались быстренько разойтись в разные стороны. Уже поднявшись на крыльцо сельсовета, Карпов оглянулся и увидел: Фаина и Кузьма стояли друг к другу спинами, каждый сам по себе и каждый со своими думками. Он задержался на крыльце и долго смотрел на них, неосознанно пытаясь вспомнить… что же он хотел вспомнить? Только в кабинете, за своим столом, Карпов понял. Подошел к окну, но ни Фаины, ни Кузьмы на прежнем месте уже не было, они уехали на дежурке. Карпов медленно вернулся к столу и почувствовал, что в горле у него застревает больной крик. Ведь все, все могло быть иначе! Почему же в жизни выплясалось наоборот?

…Черемуха цвела так, будто обской берег захлестнуло белой, пахучей волной. Река была в разливе, ветлы стояли по колено в воде, опушенные узкими, нетронуто свежими листьями, они выпрямлялись и тянулись вверх, нацеливая свои верхушки прямо в середину медленно плывущего неба. Между затопленными ветлами неслышно скользила лодка, когда весла поднимались, капли скатывались с лопастей и тюкались в воду, не успев добежать до уключин. На передней беседке сидел в лодке Кузьма и сильно, неторопливо греб, далеко вперед и без плеска забрасывая весла. Голову дурманил запах воды, смешанный с ароматом цветущей черемухи и обновленных ветел. Фаина опускала руку за борт, смотрела, как все шире расходится маленький треугольник волн, и негромко смеялась. И этот смех, негромкий, мягкий, теплый, девичий смех, не имеющий ничего общего с той похмельной, потускневшей бабой, которую он только что видел, отзывался в памяти Карпова болью и досадой, злым недоумением. Ведь было, было все это! Куда делось, куда потерялось? Он стискивал кулаки и сидел за своим столом, как на медленном огне.

А дежурка в это время, хлюпая колесами в глубоких колеях, добиралась к поселку, и в ее кузове, накрытом брезентом, тряслись на разных скамейках Кузьма и Фаина, и оба, стараясь не глядеть друг на друга, думали об одном и том же. Они думали о прошлом. Это не было совпадением или случайностью, их на воспоминания натолкнула сегодня Поля, с утра отправившаяся к Дугиным с просьбой: надо было заклеить протекающий резиновый сапог. Кузьма сапог заклеил мигом, и Поля вернулась домой довольной и даже показала матери аккуратную, едва заметную заплатку.

Так что же было там, в прошлом?

Был старый клуб, располагавшийся в бывшей церкви. Когда наступало тепло, в нем сильно пахло мышами и пылью. Поэтому танцы молодежь устраивала не в клубе, а на обском берегу, у ветел. Там, на танцах, к веселой и улыбчивой Фаине, смело и нисколько не смущаясь, подошел Кузьма, взял за руку и больше не отпускал. Другие парочки старались держаться подальше, в темноте, а Кузьма с Фаиной всегда стояли у самого костра, и никто далее не пытался над ними пошутить, как это водится.

А еще, кроме танцев, была такая забава. Из двух-трех бревешек связывали маленький плотик, наваливали на него сушняка, поджигали и отправляли вниз по течению. Покачиваясь, горящие плотики уплывали по реке, освещали воду, желтоватую во время разлива, скрывались за изгибом, но отблески пламени, неяркие, расплывчатые, долго еще качались на верхушках ветел и на реке.

Они смотрели вслед плотику, когда в один из вечеров Кузьма шепнул Фаине:

— Если к берегу не прибьет, нынче поженимся.

Фаина ахнула, не ожидая этих слов, а сама напряглась, вглядываясь в алое, шевелящееся пятно посреди темной воды — прибьет или не прибьет? Плотик попал в воронку, завертелся, во все стороны посыпались искры, пламя взлетело вверх, раз, другой, казалось, что плотик вот-вот перевернется, но он устоял, вырвался из воронки на стремнину, разгорался ярче и ярче и плыл по самой середине реки.

— Нынче! Нынче! — Кузьма сгреб Фаину в охапку и на руках с ней вымахнул на крутояр. Ничего они друг другу про любовь не говорили и даже не целовались ни разу, а все, оказывается, было сказано.

У старой Лукерьи, матери Фаины, был большой, круглый дом и пристройка к нему. В пристройку на лето пускали отдыхающих. В тот год приехали из города муж с женой. Приехали на своей машине, а это в ту пору было в деревне диковинкой. Фаина подошла и потрогала маленького, блестящего оленя на капоте. Странно ей было, что люди имеют свою машину, да такую, какой нет и у директора леспромхоза. Да что там директор, если начальник из района и тот приезжал на грязном, ободранном газике, крытом брезентом.

Она терпеливо ждала, пока приезжие распакуют чемоданы и выйдут. А когда вышли, Фаина прижмурила глаза — так ослепительно недоступна была их одежда. Особенно у женщины. Ее платье из легкой, чуть шуршащей материи распространяло вокруг тонкий запах, нет, даже не запах, а легонький ветерок, пахнущий неизвестным, нездешним запахом, А ведь был обычный, будний день, а как же тогда женщина одевается в праздники?! Отступая, чтобы не оказаться рядом, Фаина, даже не глядя на себя, увидела себя всю с ног до головы, будто была она на месте квартирантов: старое платьишко, линялое от стирки и не раз починенное, грязные галоши на босу ногу и серенький платок, вырезанный из изношенной юбки, которая пошла на вехоть, потому что ремки больше никуда не годились. И хотя она собиралась на огород, поливать огурцы в этой одежде, и хотя были у нее платья и платки лучше, все равно ничто не сравнялось бы с нарядом приезжей.

Фаина отступила за угол, и они прошли мимо, кивнув ей.

С того дня на квартирантов она смотрела в оба глаза, забыв обо всем, старалась лучше узнать этих людей, глянуть на них не издали, а вблизи. И все время удивлялась. Машине, нарядам, тому, как живут они, весело и беззаботно.

По-иному взглянула и на Кузьму и тоже неожиданно увидела его другими глазами: бедно одетого, невзрачного, деревенского, который никак, ну никак, не походил на приезжего. И не будет походить, догадывалась Фаина, никогда. А она сама? Все сильнее ей хотелось быть такой же, как квартирантка. И однажды, набравшись смелости, она зашла к отдыхающим в пристройку. Поздоровалась, ее усадили, и Фаина, неожиданно для самой себя — не думала, что решится — спросила:

— Вы не поможете мне в городе устроиться?

Мужчина удивился и стал расспрашивать, какая у нее профессия, но женщина перебила:

— Что ты как на допросе! Смотри, такой прелестный цветочек в глухомани. Эту красавицу только чуть приодеть, ну, ты же можешь. Позвони.

Фаина сидела, едва дыша. Судьба ее решалась так, как она хотела.

Кузьма кричал на нее и размахивал руками. Его обычная веселость пропала, и он становился еще неказистей в своих стоптанных кирзовых сапогах с вывернутыми наружу галенищами, в кепке с огромным козырьком, в широкой, не по плечу, вельветке. Глядя на него, Фаина думала: как же она раньше не видела? На короткий миг кольнула жалость к Кузьме, но жалость была, как к чужому, не та, которая не дает покоя.

Кузьма начал материться. Прошла и жалость. Фаина смотрела на него и улыбалась.

Заметив эту улыбку, Кузьма осекся, понял, что Фаину не отговорить, плюнул и тихо прошептал:

— Истаскают тебя, как тряпку, и выбросят. И черт с тобой! Я еще припомню, посмотрю на тебя, на выброшенную!

Нахлобучил на глаза кепку и не оглядываясь заторопился прочь. Фаина тоже пошла, только в другую сторону.

Приезжие обещание свое сдержали и устроили Фаину в ресторан, пока на кухню, а потом, когда обвыкнется, глядишь, и перейдет в официантки. Ресторан ошеломил ее. Звоном, гамом, многолюдьем, роскошью, музыкой. Но привыкла и освоилась быстро, через полгода она уже ловко бегала между столиками с подносом, не забывая при этом улыбнуться и качнуть бедрами — наука, оказывается, тоже не шибко хитрая. Первым ее городским женихом стал директор магазина «Одежда». Яркие витрины этого магазина видны были из окон ресторана. Директор, еще не старый пятидесятилетний мужик, одевал ее как куколку, на своей машине возил в ателье и сам заказывал платья. Иногда Фаине казалось, что это сон, что вот придет завтрашнее утро и она проснется в материной избе, где по стенам шустро носятся тараканы. Но рядом были вещи, была веселая жизнь, все настоящее, не приснившееся, и Фаина жила. И веселилась, веселилась. Веселилась даже тогда, когда директор магазина ее бросил. Но она уже не была той ошеломленной, деревенской дурочкой с вытаращенными от удивления глазами, она была уже опытной женщиной, хорошо понимавшей, что жизнь надо брать за глотку. И она брала — обеспеченных, уверенных мужиков, приходящих в ресторан, на ее долю хватало. Но попутала нелегкая, захотелось денег больше, чем давали ей. Фаина стала помощницей директора ресторана и завпроизводством. Однако теплую компанию накрыли. Фаина к тому времени затяжелела и, как предчувствуя, все оттягивала неприятное больничное дело, а когда началось следствие, смекнула — это единственное, что может ее спасти. И не ошиблась. Суд к будущей матери отнесся по-божески.

Жизненная дорога, сделав крутой поворот и чуть не опрокинув на нем, привела Фаину в низенький деревянный барак. Он стоял неподалеку от глубокого оврага, заваленного мусором, кое-как, на живульку, сколоченный из толя и досок еще в войну, — один из тех бараков, какие густо лепились друг к другу на городской окраине.

На руках грудная Поля, денег почти нет, и хозяйка, нудливая непричесанная старуха в шлепающих домашних тапках, каждое утро напоминала, что только из жалости сдает ей, непрописанной, комнату. Плату брала за два месяца вперед.

Самодуровка — так называли бараки вдоль оврага — отличалась узенькими переулками, где и двоим не разойтись, скрипучими мостками и непроглядной темнотой по ночам. Соседи частенько дрались и плакали.

Новая жизнь пугала Фаину, она боялась ее, как боялась ходить в уборную, которая стояла на высоких тонких столбах, врытых в склон оврага, поскрипывала и пошатывалась, грозя свалиться в любую минуту. Фаина кинулась по старым знакомым, но все ей дружно советовали переждать, пока, мол, не время. Переждать Фаина решила в Оконешникове, распродала последнее, что оставалось, и поехала домой.

— Выкинули? — не скрывая злорадной усмешки, спросил ее Кузьма при первой встрече и сам же, довольный, ответил: — Выкинули.

Фаина промолчала, она надеялась, что еще выберется. А тут, как яичко к пасхе, подоспело и предложение заведовать «Снежинкой». Она с радостью согласилась, и жизнь пошла почти прежняя, такая же веселая, но в этот раз Фаина не заметила того момента, когда всерьез стала пить, а не заметив его, не замечала и многого другого. Не замечала, что уже не мечтает о возвращении в город, не думает о том, что еще утрет нос Кузьме, да и вообще были бы деньги да магазин работал…

…Дежурка остановилась у крыльца леспромхозовской конторы, мотор заглох и стало слышно, как с днища кузова стекает жидкая грязь. Фаина спрыгнула на деревянный тротуар, огляделась, поймала украдкой брошенный взгляд Кузьмы и отвернулась. Наступающий день показался ей таким противным, что она даже сморщилась. Махнула рукой, развернулась и пошла обратно в Оконешниково.

8

За ночь Галина собрала вещи, которые, как она считала, понадобятся в первую очередь. Все, что понадобится не скоро, оставляла. Но ей лишь казалось, что собирается она с умом и толково. На самом деле складывала в чемодан, что попадало под руку: флакон с одеколоном, почти пустой, старое настольное зеркальце с трещиной, вышитую накидку со швейной машинки, будильник, а белье, не разглядывая, вообще свалила кучей. Чемоданы были полными, она их едва закрыла. Села передохнуть, огляделась и поняла, что почти все остается.

— Никуда уж, видно, не денешься…

Она сказала эти слова и ей стало страшно от мысли: ведь бежит, бежит, закрыв глаза, от запутанной своей жизни, наугад, не дожидаясь увольнения в леспромхозе, не зная, как примет ее тетка, живущая в соседней области, а главное — не повторится ли и там прежнее? Закрывала глаза и отмахивалась от страшного вопроса. Ей хотелось уйти от него. Галина надумала принести воды, взяла ведра, вышла на крыльцо и остановилась, вдруг дошло до нее — вода больше не понадобится, через несколько часов придет автобус. Вернулась назад, оттащила к самому порогу чемоданы. Скоро идти на остановку. Но еще оставалось у Галины несделанное, самое главное, отложенное напоследок. Из комода достала она черный полушалок, низко, по-старушечьи подвязала его, почти закрыв глаза.

Едва она успела выйти в переулок, а навстречу ей уже семенила, спотыкаясь, бабка Шаповалиха. Увидев Галину, бабка засеменила еще быстрей. Маленькое дряблое лицо, похожее на сморщенную картошку, вытащенную летом из погреба, было озабоченным и жалостливым. Галина хотела юркнуть назад в ограду, да куда там!

— Подожди, милочка, подожди меня. — Бабка подсеменила к ней и перевела дух. — Здоровьишка-то совсем нисколько не стало, чуток прошлась и заздыхалась, спину как железом кто тычет, ноет и ноет. Дело-то, милочка, какое нехорошее, мне его вчера уборщица сельсовета рассказала, Мотя Звягина. Григорьеву в районе велели, чтобы выселил тебя, к тюремщикам куда-то. От страхи-то, а?! А Дмитрий-то Палыч возьми да запрети ему. Него там у них было, говорит!

Бабка ждала, что ответит ей Галина, и тогда она со спокойной душой пойдет рассказывать про этот ответ. Но Галина молча обошла бабку и, не оглядываясь, почти побежала по переулку. Приостановилась только за деревней, на горке, когда показалось внизу, примыкающее к самому краешку бора, деревенское кладбище. Подняла глаза и сразу увидела одинокую, изогнутую березу, уже совсем голую, и внизу, под ней, голубую железную оградку и голубой железный памятник. Галина побежала вниз, поднимая рукой полушалок, чтобы лучше видеть, побежала так, будто не к могиле, а к живому Алексею несли ее ноги, к Алексею, который защитит, обогреет, отведет все беды, даже самые страшные.

Маленькие воротца чуть слышно скрипнули и сами закрылись за ней, тихонько звякнув защелкой, словно знали, что никого сюда больше пускать не надо. Дерн, которым Галина еще по весне обложила могилу, растрескался, высох, трава на нем давно завяла, а в щелях между усохшими кирпичиками пробилась горькая полынь. Царапая о нее лицо, Галина упала плашмя и замерла, раскинув руки. Она не кричала, не голосила, а лежала и тихонько постанывала. Потом замолкла, вслушиваясь, но лишь один ветер посвистывал в голых ветках березы, да растрепанный воробей, что примостился под крестом соседней могилы, изредка подавал тоненький голосок. Галина старательно продолжала вслушиваться, сама не зная зачем, но из-под кирпичиков дерна не доносилось ни звука. Тишина там была, какой и положено быть на кладбище. Уже не в первый раз вслушивалась Галина в эту тишину, ожидая, что вот-вот донесется до нее хоть какой-то звук, тот, который однажды так ее напугал.

После похорон Алексея прошло три дня. Каждый вечер, забываясь, Галина выглядывала на улицу в окно, смотрела на улицу и ждала. На третий день к свекровке, которая приезжала на похороны, пришли старухи. Посидели, повздыхали, поговорили о покойном, потом начали рассказывать друг другу, что всегда рассказывают в таких случаях, не очень-то веря своим рассказам, но и не очень-то сомневаясь в них.

У одних покойника вынесли вперед головой из избы, и он снился всем домашним, жалуясь, что его не могли даже похоронить как надо; у вторых другая история случилась — не закрыли покойнику глаза, а он еще двоих подглядел из семьи.

— У вас-то все хорошо, все по-людски, — успокаивали старухи свекровку и дальше перечисляли страшные случаи.

Галина слушала краем уха и даже не обратила внимания на эту историю — мало ли чего старухи наговорят. А история такая. В одной деревне помер молодой мужик. И стало сниться жене, будто живой он и будто просит могилу раскопать, выручить его. Жена всполошилась, подняла всех на ноги. И на своем настояла. Приехала милиция, могилу раскопали, открыли гроб, а там — батюшки мои! — покрывало в ногах, рубаха порвана, пальцы в крови, а от крышки гроба прямо щепки отколупаны, видать, хотел, бедняга, вырваться.

Бабки ушли. Галина легла спать и во сне увидела живого Алексея. Утром вчерашняя история уже не казалась выдуманной, наоборот, она стала самой настоящей правдой.

Тайком от свекровки Галина ушла на кладбище и там, припав к свежему, земляному холмику, к сырому, желтому песку, уже накрытому снегом, напряглась, вслушиваясь изо всех сил, до звона в ушах. И вдруг оттуда, из-под земли, донеслись до нее глухие звуки, они упорно пробивались из глубины, и когда им совсем немного оставалось, чтобы вырваться наружу, они таяли, как тает легкий вздох, а дыхание после него уже неразличимо.

Дикий страх затряс Галину, она не помнила, как бежала с кладбища, не помнила, как оказалась в сельсовете и как требовала от Карпова, чтобы он разрешил разрыть могилу. Она не слышала ни себя, ни других — в ушах все еще стоял тот звук, пробивающийся из-под земли.

— Галя, успокойся, успокойся. — Чья-то легкая рука прикоснулась к ее плечу. Галина вскинула голову и увидела врачиху Борисенкову и много людей, набившихся в кабинет в Карпову. — Успокойся, он не может быть живым, его же анатомировали, понимаешь?

Галина уперлась взглядом в ее большое, морщинистое лицо и поняла, что врачиха говорит правду и никакой надежды быть не может.

Воробей, сидевший под крестом, несколько раз несмело чирикнул и его неожиданный голос словно разбудил Галину. Она медленно подняла голову и встала на колени. Надо было уходить. Не поднимаясь с коленей, она вырвала метелки полыни, аккуратно сложила их кучкой, поправила кирпичики дерна и тихо закрыла не скрипнувшие на этот раз воротца.

— Прости меня, Алексей. — Не только попрощаться приходила она сюда, но и прошептать эти слова. Повиниться, что в горе не смогла остаться чистой и твердой до конца. Перед людьми она виниться не хотела.

Поднимаясь на горку, Галина все оглядывалась на кладбище, на голую березку, на синюю оградку, на памятник в ней, оглядывалась, чтобы еще раз увидеть и запомнить.

Из Оконешникова она уехала незамеченной, в автобус села не на остановке, а далеко за селом. Автобус был старый, скрипучий, весь забрызганный грязью, и тихонько, как серый жучок, полз по дороге, расхлестанной лесовозами.

9

Развернув широкие плечи, чуть прищуриваясь, поблескивая тщательно начищенными сапогами, шел по улице почти строевым шагом участковый Григорьев.

Если он оказывался возле магазина, то всегда заходил туда и покупал пачку дорогих сигарет, и каждый раз думал, что при его не ахти какой зарплате это настоящая роскошь. Но привычка укоренилась основательно, и он только поругивал себя, открывая хрустящую пачку.

Очередь в магазине подалась назад, сжалась, как пружина, и освободила ему место у прилавка. Продавщица привычно подала ему пачку сигарет. Провожаемый любопытными взглядами, твердо ставя ноги в блестящих хромовых сапогах, Григорьев вышел из магазина и слышал, как за спиной прокатились шепотки — новость от бабки Шаповалихи все уже получили.

— Выселять, наверно, пошел.

— Да нет, рано, говорят, документы сначала надо собрать.

— А важный-то, важный, прямо генерал.

— Ты его видала?

— Кого?

— Генерала-то.

— А как же. По телевизору частенько показывают. Прямо вылитый генерал.

«Прямо вылитый генерал. — Григорьев усмехнулся и распечатал пачку. — До генерала мне, тетка, як до Киева рачки.»

Он был человек трезвый и на все, в том числе и на себя, смотрел трезво. Давно заметил: что другим дается играючи, ему приходится брать терпением и упорством. В школе милиции с курса на курс он забирался, как на высокую гору, но зато уж ставил ноги так твердо, словно припаивал, — не соскользнут. Точно так же и работал. А что в работе участкового главное? Главное, чтобы на вверенном ему участке был порядок. Пока же этого порядка не было. Дальше так продолжаться не могло. И Григорьев, долго не раздумывая, решил: деревню, как муку, надо очистить от отрубей. Он не понимал, да и не хотел понимать сомнений Карпова, ему все было ясно. Одних — в ЛТП, других выселить, тогда, глядишь, и показатели будут другими. За показатели Григорьев сильно переживал. Ну, ничего, он их вытянет, обязательно вытянет.

В своей жизни и в недолгой милицейской службе он не раз убеждался — если слова до людей не доходят, значит, они не нужны. Вот нынешней весной пришлось ему задерживать городских браконьеров, которые ряжевой сетью перетянули протоку, а потом напились и, грозя ружьем, не давали никому проплыть мимо на лодке. Григорьев выскочил на берег с голыми руками, приказал, чтобы вытащили сеть и сдали ружье. Один из мужиков смерил его мутным взглядом, неторопливо поднял с земли двустволку и зловеще предупредил:

— Тихо, рыбу напугаешь.

И Григорьев знал — словами такого не проймешь. Может, кто другой и пронял бы, но он таких слов не имел. Резко качнулся, забирая влево, потом вправо и с места вытянулся в прыжке. Щеку опалило порохом, Григорьев инстинктивно дернул головой и с наслаждением, освобождая себя от запертой внутри злости, несколько раз, со страшной силой, впечатал свои кулаки в мужика. Тот судорожно икнул и послушно свалился на землю, лежал и разевал рот. Остальные браконьеры, когда Григорьев поднял ружье, сделали все, о чем он просил их раньше. Хотя теперь он не сказал, ни слова.

Так раздумывал участковый, сворачивая с центральной улицы и приступая к выполнению задуманной им задачи. Для начала, решил он, нужно коллективное письмо от жителей, чем больше подписей, тем лучше. Как говорят теперь — сигнал. А дальше уже дело техники. За помощью Григорьев решил обратиться к Ерофееву. Мужик видный, ответственный, тут уж никуда не попрешь. В любое дело, которое ему поручали, Иван Иваныч вносил степенность и уважительность к самому себе.

Дом его, стоящий в переулке, виден был издалека. Крыша под железом, ограда и палисадник обнесены ровным штакетником, который выкрашен зеленой краской, а застекленная веранда — синей. У такого хозяина без пользы ничего не пропадает. Даже обрезки от тарной дощечки, их в леспромхозе обычно на дрова выписывают. Привезут и сразу в печку, радуются, что пилить-колоть не надо. А Иван Иваныч дощечки рассортирует, разложит — одни на топку, другие, которые почти целые, приберет за сенки в штабелек, пусть лежат, деньги за место платить не надо. Зимой приедут из-за Оби алтайские мужики, где сроду с лесом туго, только увидят и сразу загораются, особенно если кто строится. Просят, чтобы продал, и с ценой долго не рядятся. Потом еще и благодарят.

Нынче Иван Иваныч тоже выписал машину отходов. Наталья Сергеевна их сортировала и целые дощечки уносила за сенки. Григорьев поздоровался, спросил, где хозяин.

— Дома, дома, проходите.

С интересом оглядываясь вокруг, он прошел. Сначала по деревянному настилу из толстых плах, выглаженных рубанком, потом через просторную, застеленную чистыми половиками веранду, через просторные и тоже с половиками сенки и, наконец, открыл дверь, обитую дерматином. В ерофеевском доме Григорьев был в первый раз, и удивлялся. Все здесь, начиная с крючка на калитке, было сделано прочно и надолго. Рассказывали, что дети Ивана Иваныча, уехавшие давным-давно в город, живут там тоже по-отцовски — прочно и основательно. Изредка они наведывались в гости на своих машинах, выстраивали их в ограде, три штуки, одна к одной, и почти всякий оконешниковский житель, проходя мимо, невольно думал: «Да, эти вертеться умеют.»

Иван Иваныч лежал на диване и читал газету. Увидев на пороге участкового, он быстро отложил ее в сторону, снял очки и сел, нашаривая на полу комнатные тапочки.

— Здравствуйте, здравствуйте, проходите, гостем будете, чай пить, сейчас только хозяйку позову.

— Нет, нет — работа. Я по делу к вам.

Иван Иваныч сразу подобрался, посерьезнел, убрав с лица радушную улыбку, и поднялся с дивана, всем своим видом выражая готовность внимательно слушать.

Григорьев коротко рассказал о том, что он задумал, достал из кармана тетрадку и протянул ее Ерофееву.

— Я вот здесь все указал, надо, чтобы под документом стояли подписи.

Ерофеев поправил очки на носу, быстро пробежал глазами написанное в тетрадке, но долго еще делал вид, что читает. Он раздумывал, сопоставлял свой вчерашний визит к Карпову и сегодняшний приход Григорьева, О том, что между председателем сельсовета и участковым пробежала черная кошка, он знал и теперь прикидывал — как лучше ему во всей этой истории выглядеть. Решил, что будет не лишним еще раз показать свою активность. Одобрительно крякнув, вернул Григорьеву тетрадку, спрятал в комод очки и сказал:

— Дело общественное — дело святое. Да. Оденусь я только.

10

Надо было брать себя в руки, надо было заниматься обычными, повседневными делами, которые нельзя откладывать в долгий ящик, а Карпов никак не мог сосредоточиться и лишь тупо глядел на листы бумаги, разложенные перед ним на столе. На этих листах умно и толково были расписаны самые разные мероприятия, после проведения которых в Оконешникове должна была наступить иная, спокойная и красивая, жизнь. Но не наступит. Карпов твердо знал, что не наступит. Ведь он так много сочинил бумаг, планов и обязательств, и так часто бумаги оставались только бумагами, а обязательства обязательствами, что он начал терять надежду и ему уже не верилось в какую-либо добрую перемену.

Сегодняшняя утренняя встреча с Фаиной и Кузьмой, неожиданная оглядка в прошлое, когда он увидел их молодыми, что-то сдвинули в душе Карпова. Долгое непонимание как бы начало рассеиваться, и постепенно, все четче обозначалось главное — за бумагами Карпов перестал видеть людей. Конкретных, живых Фаину, Галину, Васю, других. Эта мысль, долго мучившая его, долго не дававшая ему покоя, теперь оформилась и предстала во всей обнаженной, пугающей правде: гибнут люди, не какие-то, абстрактные Ивановы, а живые, теплые люди…

Ошарашенный всем этим, Карпов сник за своим столом, словно его придавили непосильной тяжестью. И сидел так, не поднимая головы, клонясь все ниже и ниже. Страшно откапывать корни зла в самом себе. Но раз уж взялся за это дело, надо доводить его до конца. Карпов тяжело оторвался от стула, сгорбившись больше обычного, подошел к высокому полированному шкафу, несмело, медленно, словно ожидал подвоха, открыл легкую створку и вытащил одну из папок, которая была засунута в самый дальний угол. Он не вынимал ее ни разу с тех пор, как засунул. В папке лежали листки из школьной тетрадки в клеточку, исписанные простым карандашом, тяжелыми натруженными каракулями. Под каждым листочком были проставлены год, месяц и число. Ох, как не хотелось Карпову переворачивать и читать эти листки, как не хотелось ему ворошить все, что было связано с ними. Оттягивая тяжелый момент, он закурил и долго смотрел в окно, как бы заново изучая давно знакомый вид: клуб, изгородь перед ним, угол «Снежинки», широкую грязную дорогу и мотающиеся от ветра, совсем уже голые, ветки тополя, а там, выше тополя, клубилось и текло над землей темное, мохнатое нёбо, все еще наполненное дождевой влагой.

Карпов решительно затушил папиросу, сел на свое место и взял в дрогнувшие руки первый листок.

«Вчера, с четверга на пятницу, Витька Вахромеев, сын Дуси Безрукой, нахлестался пьяней вина и собрался еще на мотоцикле в магазин за водкой. Три раза падал, пока доехал. Хотела я его домой отвести, а он понужнул меня матом и опять свое. Купил две бутылки, большие которые, назад поехал и на чурку возле Дугиных налетел. Зашибся насмерть. А бутылки целы остались, Дуся их потом на поминки выставила, и выдули их, бутылки эти, глазом не моргнули. Господи, чего с людями творится, чего дальше будет!»

«Баню в субботу истопила, пока мылась да парилась, потемки уж. Притащилась в избу, легла на кровать, думаю, отпыхаюсь щас да пойду двор еще на крючок закрою. Лежу, значит, подремывать начала, а потом вскинулась, усну, думаю, а двор-то не запру. Встала да в окошко нечаянно глянула, глянула, а оно ровно красным светится. Я туда-сюда, на крыльцо выскочила — Зудовы молодые горят. Побежала по переулку, заблажила, а у самой ноги подсекаются и голосу нету. А дом-то уж вовсю пластат. Пока сбежались, да тушить начали, крыша уж обвалилась. Валька Зудова тут же мечется, в одном халатишке нараспашку, титьки вывалила, ревет, плачет, от телевизора, говорит, загорелось, и вытащить ничего не успели. Хорошо хоть ребятишек к бабке увели. От дома одни головешки, а Леньки-то самого Зудова не видать было, мне и в ум сначала не пало. А завтра уж рассказали, какой там телевизор загорелся. Пили они, значит, пили, Ленька с Валькой, на пару, и разругались. Ленька вышел в сенки, собрал тряпочки со щепками и поджег. А сам в баню спрятался. Люди дом тушат, а он в бане сидит, прячется».

«Вот гляжу, гляжу и думаю: чем дальше, тем чудней. Привезли бабке Останихе дрова из леспромхозу. Свалили с машины как попало и улицу перегородили. Утром пастух коров гонит, бабку материт, на машине или на мотоцикле кто едет, тоже матерят. А пильщика нынче найти — сразу двадцать пять рубликов выкладывай да еще угощенье выставляй. А пенсия-то у бабки всего-навсего пятнадцать рублей. Покрутилась Останиха, покрутилась, десятку у меня заняла да кое-как нашла пильщика, Саню Ухина, а помощником у него Вася Раскатов. Изрезали они дрова, сели, значит, за стол, выхлебали, что бабка поставила, еще требуют, а у бабки нету. Обиделись они и ушли. И что ведь, стервецы, придумали, взяли и продали бабкины дрова алтайским, те ночью подъехали, чурки скидали и увезли. А саму бабку еще и припугнули, дескать, если скажешь, мы на тебя бумагу сочиним в сельсовет, что брагу гонишь. Так старуха зиму и топила чем попало.»

«Жил смешно и помер грешно. Валька Астахов домой ночью пьяный таращился, в колею упал и грязью захлебнулся.»

Обо всех этих случаях, старательно описанных Домной Игнатьевной, Карпов хорошо знал. Но случаи происходили не один за другим, а с какими-то промежутками во времени и не так поражали, а вот сейчас, собранные воедино и обваленные скопом, они заставляли содрогнуться. Гибли, пропадали ни за понюх табаку, зверели и глупели самые что ни на есть знакомые люди, которых знал с детства и которые гибли и пропадали на твоих глазах. Медленный, но неотвратимый больной переворот совершался в мыслях и в сознании Карпова. Он начинал понимать, почему все бумаги, сочиненные им, оставались лишь бумагами потому, что он сочинял и пытался претворить их в жизнь с холодным равнодушием. Не было изначальной страсти, не было боли, страдания за тех, кто пропадает. О чем он думал? Да все о том же. Как отчитаться, что в райисполкоме скажут, будут ругать или нет, да успеть бы к сроку. А надо было думать… да хотя бы о Дусе Безрукой! О сыне ее, непутевом Витьке Вахромееве.

Карпов закуривал, сорил пеплом на листки и казнил самого себя самым страшным судом, какой может быть у человека — это когда судит его собственная совесть. Дуся Безрукая, сын ее Витька… Карпова охватила такая страшная тоска, такая безысходность и невозможность ничего поправить, что сердце набухло прямо-таки физической болью. Дуся Безрукая… Руку ей покалечило на лесоповале, где она работала после войны совсем еще девчонкой. И руку отрезали. Года через два-три вызрела Дуся в красивую, ядреную девку. Но — калека… И вяла пустоцветная красота, так никого и не одарив. Витьку своего, отчаявшись и совсем потеряв надежду, родила она лет в тридцать. Каким же счастьем, каким теплом и радостью светились ее глаза, когда появлялась она на людях со своим толстощеким пацаном. Люди же, глядя на нее, улыбались и не заводили, как водится в таких случаях, разговоров про отца. И статью, и лицом пошел Витька в мать, взгляд невозможно отвести — такой вымахал парень-красавец. Была бы жена, были бы дети, такие же красивые, но ничего не будет! Лишь постаревшая, потерявшая голову от несчастья ходит спотыкающимся шагом на кладбище Дуся Безрукая.

Карпову подумалось, что если бы жива была церковь, то впору — настало такое время! — залезть на колокольню, ухватиться за веревку и бить в набат, бить так долго, настойчиво и громко, пока все не очнутся и не проснутся, как очнулся и проснулся он сам, Дмитрий Павлович Карпов, вызвавший самого себя на высший суд. В том, что случилось и что творится сегодня в Оконешникове, он виноват в первую очередь, виноват больше, чем кто бы то ни был, потому что ему было доверено главное — люди. А он от них ушел, ушел и загородился. Ведь что он ответил той же Домне Игнатьевне, когда она притащила ему в сельсовет листки? Он ей ответил:

— Знаешь, Домна, ты страхи не собирай. Это отдельные случаи, рядовые, можно сказать, случаи… Да и вообще, куда я твои бумажки приспособлю? Забирай.

Листки Домна Игнатьевна не забрала. Тяжело вздохнула, глядя на Карпова, покачала печально головой и вышла из сельсовета, неловко спотыкаясь, словно побитая.

Как ни тяжело ему было, Карпов дочитал листки до конца, сложил их, но папку в шкаф не засунул, оставил на столе.

11

…А еще Поля любила ходить на оконешниковский холм. Он высился у самой кромки бора, правее кладбища. На левый его склон взбегали молодые сосенки, мохнатые и разлапистые, а правый был густо затянут колючим облепишником. В облепишнике ярко желтели маленькие ветки с початками спелых ягод. Ягоды, если приглядеться, на солнце просвечивали. А солнце к обеду неожиданно прорвалось сквозь густую завесу туч, набирало силы, веселило и обогревало всех людей, какие ходили под ним, и не только людей, но и забоку, бор, Обь, она посветлела, больше уже не казалась пустынной и серой, а на излучине даже поблескивала.

Чтобы подняться на макушку холма, надо было пройти по узкой тропинке через густой облепишник. Когда идешь по ней, початки спелых ягод чуть не задевают за лицо. Поля осторожно сорвала с ветки одну ягоду с серым хвостиком, положила в рот, шершавая шкурка облепишки лопнула, и кисловатый сок чуть защипал язык. Вот и тропинка позади, теперь впереди только холм, затянутый до макушки серой, жесткой травой, шуршащей под ногами. Ее называют могильником. Если могильник понюхать, то пахнет от него приторным запахом, какой всегда появляется в доме, где лежит покойник. Макушка у холма голая, на ней серый песок, успевший чуть-чуть подсохнуть на солнце. На песке была поставлена на попа толстая сосновая чурка. Поля присела передохнуть и жадными, наскучившимися после разлуки глазами осмотрелась вокруг, стараясь разглядеть и запомнить все, что виднелось внизу. А виднелось: справа — крутой изгиб Оби и яр на другом берегу; прямо — деревня, обласканная солнцем, деревню охватывал полукольцом темный бор, но темнел он только поверху, а ниже был подкрашен серо-золотистым цветом стволов, казалось отсюда, что они стоят плотно, один к другому, как частокол.

Еще росло на холме, на самом его верху, одинокое дерево — корявая боярка с толстыми деревянными иглами, расшеперенная во все стороны. Боярка была усыпана ягодами, и иглы сторожили их, впиваясь в руки и в одежду каждому, кто пытался подойти к ней. Поля давно узнала, что к боярке можно подойти, даже не уколовшись. Надо лишь пригнуться и пролезть под нижней веткой, чтобы она оказалась за спиной, а там свободное место. Вставай в полный рост, бери ягоды. А если сдуру, напрямки ломиться, обязательно оцарапаешься. Но мало кто догадывается, все норовят дотянуться с краю, а чтобы не царапались иглы, отламывают ветки, потому и стоит боярка растрепанная, щетинится еще сильнее, пытаясь никого не подпустить к себе.

Глядя на боярку, Поля всегда поражалась людской недогадливости. Ведь все можно делать по-иному. С добром и пониманием. Надо лишь внимательней смотреть вокруг. И Поля смотрела, не уставая, лицо ее становилось строгим, большие глаза словно останавливались на одной точке и не мигали, лишь распахивались еще больше и тревожный свет вспыхивал в них. Ее окружала природная красота, тронутая холодной рукой осени, но даже и сейчас, в эту пору, все вокруг находилось в удивительном и негромком согласии, в том самом согласии, которого нет среди людей. А найти его, верила Поля, можно очень просто. Надо полюбить тех, кто живет с тобой рядом. И она старалась любить всех: соседей, мать и даже Васю, которого стеснялась чуть не до слез, она отыскивала в них только хорошее и всегда это хорошее находила.

Тут Поля останавливала свои мысли, потому что дальше они становились невнятными, неясными… как, каким образом переплавится эта любовь в добрые дела? Поля не знала. И тогда она начинала самой себе рассказывать старую, давно знакомую, теплую бабушкину сказку.

Вот какая получалась у Поли сказка.

Давным-давно стояла на обском берегу деревня, и жили в ней обыкновенные люди, занимались своими привычными делами: сеяли хлеб, ловили рыбу и ходили на охоту — и все у них в жизни было спокойно и ладно. Было так до того дня, когда случилось памятное событие. Поутру, весной, на коньке крыши одного из домов появилась невиданная птица с ярко-розовым опереньем, похожим на раннюю зарю. Она пела чудным, переливчатым голосом, и людской слух различал в этом голосе очень многое: журчанье талой воды, шум соснового бора, шорох сентябрьских вызревших хлебных колосьев и мягкий колокольный звон на пасху. Откуда и зачем она прилетела — никто не знал, но привыкли к ней очень быстро, и, поднимаясь ранним утром, собираясь начать неотложные крестьянские работы, люди вслушивались в песню невиданной птицы, и каждый новый день начинался у них с радости. Так шел год за годом, пока не зародилась у одного мужика черная, как змея, тайная корысть. Решил он поймать птицу, увезти из деревни на чужую сторону, продать за большие деньги и разбогатеть. Еще с ночи, приготовив хитрый силок из конского волоса, забрался он на подызбицу, открыл легонькие тесовые воротца и стал ждать. Когда появилась птица, ее гордую, изогнутую шею захлестнул крепкий и тонкий конский силок. Рванулась бедняга в сторону — не тут-то было. Ловкие руки уже перехватывали ей крылья и зажимали клюв, чтобы не подала она голоса. Засунул мужик птицу в мешок, вскинул мешок себе на загорбок и подался в чужие края. Проснулись люди, прислушались по привычке, а в ответ им — тоскливое молчание. И люди не улыбались, не торопились приниматься за свои дела, тыкались из угла в угол, опустив руки, и в раздражении, в злости, что лишили их чудного голоса, стали кричать друг на друга и злиться. Каждому мнилось, что в его тоске виноваты другие. И стали не только кричать, но и бросать друг в друга камнями и палками. С каждым днем росло и ширилось между людьми зло, не успели они заметить, как затопило оно деревню, словно вешняя вода, вышедшая из берегов.

И была в той деревне девушка, которая не хотела жить такой жизнью и все думала о том, как вернуть обратно диковинную птицу и ее чудную песню. Она думала про это целыми днями, но придумать ничего не могла и лишь звала, звала на помощь человека, который бы все помог переменить. Ведь должен быть такой человек, который знает единственные и правильные слова. С таким нетерпением ждала его девушка, так о нем мечтала, что он однажды появился. Встал на пороге, улыбнулся тихой улыбкой и протянул широкую, сильную руку. Девушка сразу доверилась ему, долгожданному, полетела навстречу, как летит человек навстречу доброй вести. «Надо, чтобы птица вернулась обратно в деревню, — говорил девушке пришедший. — Но она вернется лишь тогда, когда не будет здесь зла, корысти и наживы. Люди забыли, что жизнь красива. Пойдем и покажем им, как красива она.» Был пришедший человек статен и молод, был он красив и силен, и девушка возле него, как трепетная ветелка возле мощного осокоря, была еще красивей. Будто поплыли они по деревенской улице, и земля перед ними расстилалась, зеленела травами, шумела высокими деревьями и обвевала их мягкими ветрами. Люди переставали ругаться, переставали кидать друг в друга палками и камнями, замирали на месте, будто пораженные невиданным зрелищем. А мимо них просто шли и просто, по-доброму, улыбались два красивых человека. Чем больше глядели на них люди, тем сильнее им хотелось быть такими же. И вдруг, в эту самую минуту, неизвестно откуда, раздалась полузабытая уже, но все-таки оставшаяся еще в памяти чудная песня невиданной птицы. И снова слышалось в ней журчанье талой воды, шум соснового бора, шорох вызревших колосьев и колокольный звон.

Девушка и пришедший человек уходили все дальше и дальше. «Как же мы их всех оставим? — спросила девушка. — Ведь они снова возьмутся за старое?» «Не бойся, — ответил он ей. — Они услышали песню уже не от птицы, а в душах своих. И будут теперь ее беречь. А мы пойдем, разыщем птицу и расскажем ей, что песня ее жива. Птица вернется».

Такую сказку рассказывала самой себе Поля и, как всегда, заплакала, дошептывая последние слова.

По-прежнему светило между раздернутых туч солнце, по-прежнему медленно и лениво, словно устав за лето держать на себе пароходы, баржи и лодки, катилась Обь, и в том месте, в котором она заворачивала, на самой ее середине, синела, похожая на заплату, быстрина; быстрина заворачивала вместе со всей водой, но дальше шла не вдоль, а наискосок, к берегу, и уже там меняла свой цвет, светлела до белизны, закручивалась в воронки и мыла без устали крутой берег, отваливая от него большие песчаные комья.

Видела Поля и быстрину, и яр, но как в тумане — мешали слезы. И снова, в какой уже раз чудилось: вот прояснеет взгляд и сразу, в ту же минуту, увидит она все по-другому, не так, как раньше. И деревня будет другая, и река, и холм, и бор, а еще — увидит она долгожданного человека, который придет за ней. Он возьмет ее за руку и поведет в иную, сразу переменившуюся зкизнь. Так Поле верилось, что она приготавливалась, замирала в ожидании, но ничего, конечно, не происходило.

Пора было возвращаться домой.

От порядка, наведенного вчера в доме, не осталось и следа. На столе снова стояла немытая посуда, по клеенке снова был рассыпан пепел и разбросаны мокрые, желтые окурки, у порога лежали пустые бутылки и старое покрывало комком валялось на грязном полу.

Фаины не было. Вася с присвистом храпел, завалившись на кровать в сапогах и в мазутной фуфайке, к которой прилипли опилки. Чадный, душный запах курева и перегара бил в ноздри.

Поля убрала из-под порога бутылки, сунула их под лавку и села на сундук. Ей хотелось закрыть глаза и ничего не видеть.

В это самое время пришел Карпов. Он встал у порога, ссутулился, глубоко засунул ладони длинных рук в карманы. Медленно, не говоря ни слова, переводил взгляд с Поли на спящего Васю, и его лицо замирало, каменело, становилось бледным и словно неживым. Карпов никак не мог справиться со своими чувствами, раздиравшими его сейчас наполовину. Он продолжал судить и казнить самого себя и в то же время, глядя на храпящего с присвистом Васю, задыхался от злости: он-то себя судит, а они? Они и в ус не дуют, плевали они на все его мысли с высокой колокольни! И опять, опять проклятые шестеренки — оконешниковская жизнь и сельсоветская работа, — они не сцеплялись.

Вася во сне неразборчиво забормотал, перевернулся на спину и широко открыл рот с желтыми от табака зубами. Лицо было серым, как старая, застиранная тряпка. Карпов схватил Васю за плечо и изо всей силы начал трясти. Тот, не просыпаясь, мычал и пытался увернуться, но Карпов, накаляясь, тряс его сильней и Вася, дернув головой, ошарашенно открыл глаза. Долго соображал, кто перед ним, наконец сообразил, медленно поднялся и сел на кровати.

— Почему не на работе?

Вася похлопал глазами, сжал руками голову и молча стал покачивать ее из стороны в сторону. Морщился и поджимал синеватые губы.

В это время дверь нараспашку отмахнулась и на пороге, покачиваясь, держа на отлете сетку с бутылками, появилась Фаина. И сразу заорала:

— A-а, явился! Выселять пришел? Манатки описывать? Валяй!

Распатланная, пьяная, с красными пятнами на щеках, с тупыми, немигающими глазами Фаина отталкивала от себя любого, как отталкивает своим видом всякое безобразное. Карпов не удержался и отошел от нее на несколько шагов. Зачем он сюда пришел? Говорить? Что-то доказывать? Но это уже бесполезное, гиблое дело. Что должно было случиться — случилось. Еще одно добавление к черному и печальному списку.

Вася, по-прежнему обжимая руками голову и покачивая ею из стороны в сторону, с готовностью пообещал:

— Пить брошу. Железно, гад буду. Завтра брошу…

— Заткнись, сморчок! — накинулась на него Фаина. Вася вжал голову. А она уже крыла Карпова: — Ты по какого сюда пришел? Тебе чего здесь надо?!

И загнула матом.

— Знаешь что?! — тоже заорал Карпов, забыв обо всем. — И ты туда же валяй! К чертовой матери! Столько крови испортили, паразиты! К черту из деревни!

Он схватился за дверную скобу и тут перехватил испуганный взгляд Поли, которая сидела на сундуке, боязливо прижималась спиной к печке и вздрагивала от громких криков. В ее взгляде, в ее широко распахнутых глазах было столько невысказанной боли, столько тяжелой тоски, что Карпов, как ужаленный, отвернулся и выскочил в сенки. Остановился посреди переулка, сунул руки в карманы и тут увидел, как неподалеку выходили из дома Григорьев с Ерофеевым, подумал: «Вот у них дела хорошо идут». Проводил их злым взглядом.

12

А дела у Григорьева и Иван Иваныча, действительно, шли неплохо. Для удобства, чтобы туда-сюда не мельтешить, они договорились пройти сначала по одному порядку домов, а потом по другому. Начали с дома Жохова.

Жохов мужик был крутой и злой до работы. В лесу, как про него говорили, зверствовал. Деляна гудела, когда он брал в руки «Дружбу», и если орал на зазевавшегося помощника, то его громкий, хриплый голос заглушал и рев тракторов и визг бензопил. Лес валил по своей особой методе: примерится, подпилит деревьев пять-шесть, а потом одно до конца срежет, оно на другое, то на третье, только ухают! Жохов никогда и никого не боялся — ни начальства, ни падеры. Ветрище дует, все вальщики в избушке сидят, греются, а он пилит, только знай на помощника орет, который то и дело задирает голову вверх, боясь угодить под лесину.

Жена и ребятишки в жоховском доме были неприметными, виделся только один хозяин, только он бросался в глаза своей широкой, сутуловатой спиной и крупной головой с покатым, словно стесанным, затылком.

Когда пришли гости, Жохов как раз был во дворе. Ладил крышку к погребу. Увидев Григорьева и Ерофеева, воткнул в доску топор и сел на чурку, вытянул ногу и полез в карман за папиросами.

— Бог в помощь, — поприветствовал Иван Иваныч.

— А ни хрена не помогат!

Все трое дружно засмеялись, громче всех Григорьев. Он волновался, хотя и не хотел признаться в этом даже самому себе, все казалось ему, что произойдет что-то непредвиденное. Поэтому первым разговора не начинал, надеясь на Иван Иваныча. Тот его без слов понял.

— Дай-ка бумагу, — повертел в руках тетрадку и подал Жохову.

— Чего там?

— Да ты читай, читай.

Жохов нахмурил лохматые брови, внимательно вглядываясь в бумагу, но до конца ее не дочитал, ему все стало ясно.

— Расписаться, что ль? Ручка-то есть?

Положил бумагу на колено и григорьевской авторучкой аккуратно вывел свою подпись.

— Давно пора. Разболтался народ донельзя. Ты вот, товарищ милиция, чего столько время ушами хлопал? Все уговаривал ходил. В этом и закавыка вся, уговаривам, уговаривам, по головке гладим. А по мне если, надо так делать: не умеешь по-человечески жить, работать не хошь — езжай туда, где учить будут. До того народ распустился, прямо спасу нет. Я вот в школе в родительском комитете состою, другой раз нагляжусь, прямо зло берет. Он, сопляк, от горшка два вершка, а его уже уговаривают: ты, Ванечка, учись, ты, Ванечка, не ленись. А этому Ванечке палка нужна покрепче, чтоб по хребтине охаживать, лень выбивать. Нас вот в семье шестеро росло, так у отца плетка в переднем углу висела. И работа ей была. Ничего, людями выросли. Никого не испортила. А теперь? Эту же школу взять. Двойки ставить боятся, к дочке моей оболтуса прицепили — как это? — шефствовать! Он не выучит, а ее ругают, что плохо шефствует. Комедия! А вахлак этот слабинку почуял, палец о палец не бьет — все равно до десятого дотащат. Путнему не учится, а водку как большой мужик жрет. И что из него будет? Жулик будет! Так к поблажкам и приучают. Алкаши эти, тоже вот, работать не хотят, водку хлещут, знают, что с рук сойдет. А если б сразу взяли да тряхнули за шкирку как следует, они бы подумали. Это твое дело, товарищ милиция, тебе деньги казенные платят. А разговоры-уговоры, как об стенку горох, сколь ни кидай, толку не будет.

Так высказался Жохов, сидя на толстой, березовой чурке. Высказался и принялся за работу — нечего время на пустые разговоры тратить.

Ерофеев с Григорьевым двинулись дальше.

Следующий дом — Кузьмы Дугина.

Бывает же так, что дом на своего хозяина как две капли воды похож. У одного окна наличники в синий цвет выкрашены, а у остальных трех — в зеленый. Половина ограды штакетником забрана, половина — не хватило, видать, штакетника — горбылем необрезанным. На крыше тарахтели вертушки. Было их ни много, ни мало, а шесть штук, столько же, сколько детей растет у Кузьмы. Скорый на ногу, ловкий на язык, Кузьма и ребятишек строгал без устали.

Кивнув на дом, Иван Иваныч предупредил Григорьева:

— Этот жук тот еще.

Были у Ерофеева причины так говорить о соседе, С Кузьмой их не брал мир, но война шла тихая, неслышная, и о ней мало кто догадывался. Если Иван Иваныч делил покосы, то Дугиным всегда доставался участок поплоше, Кузьма молчал, но потом не упускал случая, чтобы подстроить Ерофееву какую-нибудь неприятную штуку. Надо было Ивану Иванычу как-то привезти сено с елани, взял он лесовоз в леспромхозе, а накладывать позвал мужиков. За компанию напросился и Кузьма. Стог был большим и на один воз не умещался. Иван Иваныч решил, что придется сделать еще один рейс.

— Ты чего?! — зашумел Кузьма. — На фига машину гонять. Скидывай, мужики, остальное! Бастрык покрепче натянем, нормально будет!

Кузьму послушали, скидали оставшееся сено и воз высоко поднялся над кониками. Иван Иваныч поглядел, покачал головой.

— Как бы нам, ребята, не обмараться.

Поехали. И ведь надо такому случиться, в самом центре деревни, прямо у клуба, трос с бастрыка соскочил, бастрык спружинил и сыграл, а сено медленно скатилось по обе стороны на землю.

— Вот и обмарались, ребята! — Иван Иваныч был расстроен донельзя.

Кузьма слетел с воза вместе с сеном, сидел, поджав ноги, и хохотал:

— А ведь точно, обмарались! Посреди деревни!

Народ в это время шел в клуб и каждый метил пообидней проехаться по горе-работничкам. Сильнее срама для Иван Иваныча нельзя было придумать.

И вот к этому Кузьме Дугину они сейчас шли.

Хозяин сидел на крыльце, сложив на коленях руки, невесело о чем-то размышлял. Увидев гостей, он удивленно поднял брови и подвинулся на ступеньке, как бы освобождая место.

Иван Иваныч незаметно толкнул Григорьева в бок и слегка покачал головой, давая таким образом понять, что сам он с Кузьмой разговаривать не хочет, пусть переговоры ведет Григорьев. Григорьев понял, глянул на свои блестящие сапоги, потом на хозяина, строго и официально спросил:

— Вам известно о поведении соседей?

— Каких? Да вы присаживайтесь, в ногах правды нет.

— Ну, допустим, Лазаревой и Раскатова, — сказал Григорьев, продолжая стоять на месте.

— Ну, допустим.

— Решается такое дело. Да здесь вот все сказано. — Он протянул тетрадку.

Кузьма взял тетрадку, долго ее читал, держа на вытянутых руках. Прочитал, закрыл и протянул Григорьеву.

— Нет.

— Что — нет?

— Подписывать не буду.

— Это почему же не будешь? — вмешался, не выдержав, Иван Иваныч. — По-твоему, значит, пусть дальше гулевонят?

Странное лицо было у Кузьмы, необычно задумчивое, невеселое и в глазах не поблескивали обычные веселые огоньки. Сидел он на верхней ступеньке крыльца, пристроив широкие ладони на коленях, хмурый, серьезный и глядел куда-то мимо Иван Иваныча, мимо Григорьева.

— Старую любовь вспомнил, жалко стало? Она тебя не жалела, в город-то поехала!

Кузьма усмехнулся. Ничего не ответил и продолжал смотреть мимо.

— Значит, пусть дальше пропадают, так? — снова спросил Иван Иваныч.

Кузьма поднял на него глаза и тихо ответил:

— Врешь ведь ты все. Они ж тебе сто лет не нужны, свою выгоду тянешь. Где ты, там и вранье, поэтому и подписывать не стану. Выселить никогда не поздно, про другое надо думать — как бы другие по этой стежке не покатились… Эх! — Он махнул рукой и поднялся со ступеньки.

Григорьев и Иван Иваныч медленно пошли со двора.

Дальше дело у них покатилось, как по маслу. В тетрадке расписывались. Кто с охотой, кто с опаской, кто равнодушно — подписал и забыл. Не спорили, не упрямились, расспросами не досаждали — сами про все знали.

Последним в переулке оказался дом Домны Игнатьевны. Он был старый, рубленный еще до войны, чуть хромнувший на один бок, но пока крепкий, весело глядевший окнами на белый свет. Из трубы прямым столбом уходил в небо сизый дымок, но стоило воздуху качнуться, как столб кривился, а потом ломался и таял.

Домна Игнатьевна собиралась в этот день к сыну в райцентр. И, как обычно, с вечера поставила квашню, чтобы приехать к внукам не с пустыми руками.

Гостей она встретила неприветливо. И вот почему. Стряпня для Домны Игнатьевны была таким делом, которое не терпит ни суеты, ни зряшних разговоров — в нем все должно быть чинно, размеренно, с соблюдением множества правил, нарушение хоть одного из которых грозило испортить не только то, что будет посажено в печку, но и настроение самой Домны Игнатьевны.

Стряпать хлеб в Оконешникове давно разучились, и квашню ставили лишь по большим праздникам. Домна Игнатьевна удивлялась — как это люди все с магазина едят? — но удивлялась только поначалу, потом привыкла и иногда даже поговаривала:

— Оно и вправду удобней. Пошел, деньги отдал да взял. А тут стряпню разведешь, сама не знаешь, куда деваться. Ночью сколь раз соскочишь квашню посмотришь, утром ни свет ни заря печку затопляешь, трясесся, кабы не простыла, да кабы ране время не посадить.

Но хотя и поговаривала так, стряпать не бросала и не по нужде это делала, а с охотой, ждала назначенного дня. С вечера заводила квашню, ставила ее на теплую печку, ночью не раз вставала, проверяла — не убежало ли тесто? А когда оно дозревало и на нем начинала покачиваться крышка квашни, тогда Домна Игнатьевна, до этого ходившая торопливо и суетившаяся без меры, становилась такой важной, такой степенной, что, как говорится, невозможно ее было и на козе объехать. Как и в любом деле, были в стряпне самая важная минута и минута самая приятная. Важная — это хлеб посадить в печь, тут уж держи ухо настороже: поторопишься — сожжешь, опоздаешь — не допечешь. Домна Игнатьевна умела угадывать этот момент.

— Ну, господи благослови!

Железные листы с легким хрустом соскальзывали с деревянной лопаты и исчезали в печке. Но вот и они на месте. Прихватив тряпкой ручку закопченной заслонки, она прикрывала печку и садилась на лавку. Наступала приятная минута. До того времени, пока не вынет хлеб, Домна Игнатьевна даже не привстанет, будет сидеть, перебирать оборки фартука и подремывать, закрыв глаза. В такие дни и соседки не забегали, знали, что ей не до них. По правде сказать, не очень они любили эту стряпню, потому что она выходила им боком и была как бы укором. Сын к Домне Игнатьевне приезжал редко и всегда ненадолго. И если нужно было распилить дрова, вспахать огород, подделать погреб, ей приходилось нанимать мужиков. Угощала она их стряпаным. Вместо водки выставляла на стол солнечные, хрустящие шаньги, нарезанный крупными ломтями пористый, белый хлеб, большие морковные пироги, лоснящиеся маслеными боками. Мужики ели, что называется от пуза, и не требовали водки, как в таких случаях водится. У какой другой старухи они бы из глотки вынули, а тут даже не заикались, сидели и наворачивали за обе щеки. А потом приходили домой и крыли жен с верхней полки: вконец бабы обленились, только на магазин и надеются, не знают, с какого бока к квашне подходить. Набрав разгон, крыли дальше: умные шибко стали, скоро ребятишек рожать разучатся, тоже, взяли моду целыми вечерами у телевизора торчать.

Именно поэтому была Домна Игнатьевна у мужиков в почете, а у баб не очень.

Хлеб в этот день она посадила тютелька в тютельку, сама чуяла, что угадала точно. Довольная, умиротворенная, сидела на лавке, слушала, как гудит огонь в камельке, который она, с наступлением холодов, топила все чаще.

Ерофеев с Григорьевым пришли и нарушили ее покой. Домна Игнатьевна неохотно поздоровалась и не пошевелилась.

— Ты, Домна, извиняй, мы ненадолго. — Иван Иваныч и впрямь долго задерживаться не собирался, говорил торопливо: — Вот тут распишись, да мы пойдем. Соседей наших выселить надо.

Домна Игнатьевна долго, недоуменно крутила в руках тетрадку, не зная, откуда начать, начала читать и, не дочитав, быстро положила тетрадку на стол, будто она обожгла ей руки.

— А куда их?

— Этого нам пока неизвестно. — Григорьев пожал плечами. — Есть люди, которые специально занимаются такими вопросами. Они решат.

— Подписывай, Домна. Торопимся мы.

Домна Игнатьевна смотрела на тетрадку, на Ерофеева с Григорьевым и опять на тетрадку, наконец, растерянно выговорила:

— Куда всех-то выгонять? Их ить у нас не трое таких!

Домна Игнатьевна словно рассуждала сама с собой, и Григорьева эти старухины рассуждения, напомнившие разговоры с Карповым, разозлили: «Чистоплюи доморощенные! И мясо съесть, и это самое… Железная рука нужна, железная… Иначе толку не видать.» И он сердито сказал:

— Вот они завтра вам окна выбьют, тогда посмотрим, как запоете!

Домна Игнатьевна, будто и не расслышав Григорьева, воскликнула:

— А Митрий Палыч, он-то куда глядит?!

— Извините, нам некогда. Подпишете?

— Да ты что, родимый! Сдурел?! Ни в жись не подпишусь!

Григорьев и Иван Иваныч переглянулись, забрали тетрадку и ушли. Домна Игнатьевна, пришибленная новостью, долго еще сидела на лавке и не шевелилась. Потом вскочила, накинула на плечи платок и побежала в сельсовет.

13

Мотя, сельсоветская уборщица, с утра постаралась и печку в председательском кабинете нажварила так, что Карпов, настежь открыв форточки, все равно обливался потом. Домна Игнатьевна сидела напротив и тоже вытирала лоб ладонью, ее толстое, красное лицо было густо усеяно мелкими бисеринками.

— И ты знал про это? Про подписи?

— Знал, конечно.

— И разрешил?

— А что я могу сделать? Григорьев закона не нарушает, и он прав.

— Да закон, он ить для людей писан, не дураки его сочиняли. Надо, чтоб он на пользу был. А тут какая польза? Помотаются на стороне, да опять сюда.

— Домна, тебе чего от меня надо? Чего от меня добиваешься?

— А того и хочу — запрети!

— Пусть они дальше пьют. Так?

Вернувшись от Фаины, Карпов, неожиданно для самого себя, будто разом забыв прежние мысли, и с внутренним облегчением решил: Григорьеву мешать не буду, пусть делает свое дело, все, глядишь, поменьше пьяни в деревне будет. Но вот притащилась Домна Игнатьевна, и в душе у него начиналась прежняя маета.

— Ты меня не сбивай, Митрий Палыч, я про это, чтоб пили, не говорю. Криком надо кричать, как на пожаре, кричать, чтоб все услышали. А у тебя, видать, и голосу нет. Вот я описала тебе тогда случаи, а ты меня и выпроводил. А сход собрали, кому опять слово? Ерофееву. А у него что ни слово, то кино и все про самого себя, «Я — Иван Иваныч» называется. Брешет кобель старый, ему вот на столько никто не верит. Нужны ему Файка с Галиной, как собаке пята нога. Постой, постой… — встрепенулась вдруг Домна Игнатьевна. — А это ведь ты натакал Галину уволиться, ты, больше некому. С глаз долой, и забот нету. Гляжу на тебя, Митрий Палыч, и думаю — не туда тебя понесло. Не про людей забота, а про отчет да про начальство… — Она передохнула, взглянула на Карпова. — Дале-то сказывать, нет?

Карпов с великим насилием над самим собой слушал ее слова, они били без промаха. И слушать их, подставлять себя под удары, было тяжко, но он кивнул.

— Говори, говори.

— А потому это все, Митрий Палыч, случается, что шибко высоко ты голову поднял, так ее задрал, что ни Файки, ни Васи не видишь. Ты про них только через службу да через бумагу вспоминаешь. С кем вот ты водишься, по пальцам пересчитаю — с директором леспромхоза, с директором ОРСа да с завгаром. Вроде, как другого поля ягоды. Рази ж вы до Васьки с Файкой спуститесь. Так и получается, у вас свои заботы-хлопоты, у других свои, а до пьяниц по-настоящему никому дела нет. Если бы по службе от тебя не требовали, сроду бы к им не пошел.

— Интересно получается. Из-за того, что я с директором дружу, Васька с Фаиной запились. А директор-то, он кто? Вельможа? Он вместе с тобой лес валил, сопляком был, а работу за здорового мужика ломал. Да что рассказывать — сама знаешь. Так что уж, Домна, одно с другим не путай. А про Ваську с Файкой так — я с ними столько возился, что не приведи бог никому. Они вот где у меня сидят! — Постучал ребром ладони по шее.

— И кричать научился. Ране-то не замечала. А их я не оправдываю, свой грех они сами потащат. Только сами без нас они греха этого не поймут…

Договорить она не успела. В кабинет вошел Григорьев. Сапоги у него после долгой ходьбы по дворам были такими же чистыми и блестящими, как и утром.

— Дмитрий Павлович, — Григорьев выговаривал слова с расстановкой, подчеркнуто сухо и жестко, — жители требуют выселения Куделиной, Раскатова и Лазаревой. Оформляю документы и ставлю вас в известность.

Ссутулясь, Карпов сидел за столом и ничего не отвечал.

— Мил человек, — Домна Игнатьевна живо обернулась к Григорьеву, — ты вот в помощники Ерофеева взял, хоть бы спросил, что про него люди думают…

— Это к делу не приложишь. А вы, собственно, какое отношение имеете?

— Я-то? Дак они наши, оконешниковские, как я отношения не буду иметь?

— Это тоже к делу не приложишь. До свидания.

Шаги Григорьева четко и размеренно простукали по коридору.

— И никто ведь боле не пришел, Митрий Палыч. Выходит, подписали и ладно. Что же оно деется, батюшка родимый!

Карпов молчал и запоздало думал о том, что в активистах сельсовета, по уму и по совести, должна бы быть Домна Игнатьевна, а не Ерофеев. Так почему же ее нет? Потому, что она не умеет, как Ерофеев, показаться, да ей и незачем показываться, она везде одна и та же. Но с каких пор это стало недостатком?

Не дождавшись ответа, Домна Игнатьевна вытерла слезы концом платка и подалась домой.

В тот день случилось в Оконешникове еще одно событие, о котором, правда, кроме Домны Игнатьевны, никто не узнал: в печке у нее подгорел хлеб.

Заперев кабинет на ключ, Карпов мерял длинными ногами расстояние от угла до угла. За последние дни он так много всякого передумал, что у него с утра начинала болеть голова. Сейчас не торопился, не нервничал — перегорел, сейчас он просто хотел побыть один, помолчать, успокоиться и что-то окончательно, бесповоротно решить для самого себя.

Из окна кабинета Карпов долго вглядывался в угол «Снежинки», словно хотел заметить там что-то новое, но угол был прежний, выкрашенный синей краской, и вывеска старая, какую делали еще до открытия.

Вглядываясь, Карпов начал думать и вспоминать. Вспоминать, как вскоре после открытия «Снежинки» директор леспромхоза привез комиссию из области. Комиссия была важной и к встрече готовились тщательно. Фаина расстаралась, и стол, когда за него сели, поразил даже видавших виды городских мужиков. В деревянных чашках лежали моченая брусника и ядреная, словно только что сорванная с ветки, облепиха, дымилась уха из стерлядок и огромный судак растянулся на длинном узком блюде как живой. А потом еще подавались домашние пельмени, соленые помидоры и огурцы, из запотелых бутылок, густо наставленных на столе, быстро убывала водка. Карпов вместе с мужиками из комиссии, как выразился директор леспромхоза, развязал пупок. Пил, рассказывал анекдоты, пел песни и вместе с Фаиной лихо отплясывал под радиолу «цыганочку». Двери в «Снежинке» были закрыты изнутри на крючок, окна плотно затягивали тяжелые шторы, увидеть гуляющее начальство никто из посторонних не мог, и Карпов веселился от души.

Директор леспромхоза, когда застолье вошло уже в обычное, шумное и бестолковое русло, подсел к Карпову и стал жаловаться:

— Несчастные мы люди, Палыч. Живем, как в узде. Развеяться, вздохнуть и то некогда. Все боимся, оглядываемся. Вот, говорят, хорошо начальником быть, это хорошо, когда со стороны смотришь. А Фаина-то у нас, глянь, ну, бабенка!

Фаина и впрямь без устали летала между столиков, всем успевала и подать, и улыбнуться. Мужики ели ее глазами и наперебой старались усадить с собой. Она присаживалась, выпивала, и глаза у нее зазывно светились.

Карпов это заметил и хотел ей сделать внушение, но директор леспромхоза потянул рукав:

— Да ты садись, отдыхай. Сегодня наш день. Можем мы хоть один раз в году погулять или не можем? Эх, а бабенка хороша! Годки сбросить, ухлестнул бы!

Застолье шло прежним ходом. Почувствовав, что затяжелел, Карпов через кухню двинулся на улицу, чтобы перевести дух на свежем воздухе. В темном коридоре нечаянно услышал прерывистый смех, тяжелое сопенье, потом шлепок и вдруг прямо на него выскочила раскрасневшаяся, улыбающаяся Фаина. Остановилась, стала быстро поправлять белый фартучек.

— Ты что, сдурела? Шашни разводишь?

Фаина дернула плечом и рассмеялась ему прямо в лицо:

— А это вы, Дмитрий Павлович, своим гостям скажите.

И пошла в зал, повиливая бедрами.

Дальнейшее Карпов помнил смутно. Директор леспромхоза жаловался на тяжелую жизнь, он ему поддакивал и тоже говорил, что начальником быть — как собачью долю нести.

Разъезжались в третьем часу ночи.

Потом Карпову рассказывали, что у Фаины кто-то ночевал из комиссии, но он пропустил мимо ушей — мало ли чего не наговорят.

Такой вот случай, запоздало краснея от стыда, вспомнил Карпов, глядя на угол и на обшарпанную вывеску «Снежинки». Он все ходил и ходил по кабинету. Потревожил телефонный звонок. По крепкому баску сразу узнал директора леспромхоза.

— Не забыл про совещанье? В четыре в райисполкоме быть. Машину подошлю, вместе поедем.

14

Приход Ерофеева и Григорьева выбил Кузьму из привычной колеи. За какое дело ни брался — все валилось из рук. Измучил себя, плюнул и подался в избу. Жена солила капусту. Сенки были завалены мокрыми, раздавленными листьями, с голого стола, на котором резались кочаны, стекал сок, чуть красноватый от свеклы. Кузьма примостился в уголке, топором обкорнал кочень и стал хрупать. Старшие ребятишки были в школе, младшие носились по улице и в избе стояла непривычная тишина, нарушаемая лишь стуком ножа и скрипом капустных листьев. Жена у Кузьмы, высокая и плоская, как доска, работала без устали и, как обычно, молчком. Всякий раз, когда Кузьма нечаянно заглядывался на нее, ему становилось немного обидно и жалко, что она, живя с ним, тянет такую тяжелую лямку: дом и шестеро ребятишек. Сам он к хозяйству был не очень сноровистым, схватится что-нибудь делать, вроде, хорошо пойдет, а до конца довести не может. Поначалу жена пилила его, ругала, плакала, что он для семьи не сильно старается, потом махнула рукой и замолчала.

Женился Кузьма второпях, не разглядывая и не раздумывая, сразу же после разлада с Фаиной, после ее отъезда в город. Хотелось ему что-то доказать ей, а, может, и самому себе.

«Вот ведь хреновина какая, — думал сейчас Кузьма, забыв про кочень. — Сколько лет думал Файке той же монетой отплатить, а тут взял и отказался. С чего? Сам понять не могу. Ведь она когда из города вернулась да в „Снежинке“ на почете объявилась, я тогда места себе найти не мог. Вот, думал, зараза, выплыла, прямо как Ерофеев, к тому с какого бока жизнь ни повернется, он все равно наверху. А я вот не могу так, не умею, вот и точило зло, что не могу и не умею наверху оказываться. А зло, оно как палка о двух концах, один по людям, а другой по самому себе. А чего злиться? Чего, спрашивается, надо было? Лучше не стало. А с другой стороны глянуть — я их нисколько не хуже. Чужого никогда не загребал, жил только на свое, шире положенного рот не разевал. Как говорится, по Сеньке и шапка. Вот ребятишек на ноги поставлю, а сам на пенсию, рыбу удить. И пальцем никто не покажет. А Фаина за сладкой жизнью кинулась, вот и нашла… дырку от бублика. Будет случай, так ей и скажу. Не глупей я вас и не хуже. Пусть слушает. А что не подписался, так это…»

И тут Кузьма споткнулся. Вроде все по местам, по полочкам разложил и опять споткнулся. Маялась душа и неосознанно сопротивлялась тому, что он говорил, ждала каких-то иных, непохожих слов и мыслей.

— Ты не заболел? — спросила жена, отрываясь от работы и сладко разгибая спину. — Ходишь, как спросонья.

— Голова опять шумит.

Кузьма поднялся и действительно почувствовал, что в голове у него будто молоточки застукали. В прошлом году он замешкался у лесовоза, когда открывали коники, и один, падая, шаркнул его по затылку. С тех пор нет-нет, да и заболит голова, особенно после того, как он попсихует.

Прошел в избу, нашел в шкафу коробочку с маленькими красными таблетками, зацепил две штуки и, боясь выронить их из заскорузлых пальцев, торопливо сунул в рот. Боль понемногу утихомирилась. Солнце между тем шло на закат, окна домов вспыхивали ярким пламенем, пересвечивались и поигрывали. Кузьма сидел присмирелый, глядя в распахнутые настежь двери сенок, завороженно следил, как солнце тонуло в забоке. Сначала оно только едва задевало за верхушки, а потом опускалось все ниже, глубже и голые ветлы становились алыми. Ветер заносил запахи пустых огородов, прелой ботвы и мокрети. Спокойствие и пустынность царили вокруг. И только сам Кузьма в этом спокойствии и в этой пустынности не мог найти себе места, мучило, давило его непонятное чувство, похожее на вину…

15

Совещание затянулось до позднего вечера. Карпов с директором леспромхоза сидели на заднем ряду и от скуки то переговаривались, то позевывали. С трибуны говорили о том, что говорено было много раз, что уже давно примелькалось и на что не обращают внимания. Председатель райисполкома выступал последним. И с самого начала стал распекать Карпова за то, что в Оконешникове нет порядка, что там расплодилось много пьяниц, а сельсовет не принимает никаких мер, за последнее время даже не провели заседание административной комиссии. «А проведи я заседание, — с горечью думал Карпов, — и слова бы не сказали, хотя от заседания ничего не изменится». Это так его поразило, что он даже привстал.

— Не ерепенься, — директор леспромхоза искоса глянул на него и похлопал по руке. — Сиди, мотай на ус.

Карпов усмехнулся и продолжал слушать. На него оглядывались с сожалением.

Когда после совещания ехали домой, директор леспромхоза тоже посочувствовал:

— Разложил он тебя.

Карпов хмуро отозвался:

— Да он не меня, себя разложил. Вынь да положь ему заседание, а будет толк или нет — дело десятое. Привык, если он говорит, значит, правильно, потому что председатель райисполкома. Ладно, хватит об этом. Не хочу. Вот что вспомнил. Дрова пенсионерам когда привезешь? Жалуются ходят.

— Некогда пока.

— Некогда, машин нет, дорога плохая, дров не напилили. Ух, мать моя… Всегда причины. Знаешь, о чем подумал, глупость, конечно… А что, если бы нас на пилораму? Тебя, меня, еще кой-кого из компании. И чтоб дрова мы выколачивали, и чтоб квартир ждали, и в магазин бы не со склада ходили, а с крыльца, короче, как все остальные. Доперло бы до нас? А?

— Ты не философствуй, яснее.

— Яснее ясного. Тебе дрова привезли? Привезли. Раскололи? Раскололи. Сложили? Сложили. И как может быть по-другому, ты уже не знаешь. Себя на место других поставить не можешь, еще злимся, когда люди положенное требуют. Отделились мы, потому нам не верят и слушать не хотят.

— Права теперь все умеют качать. А работать никого нет.

Карпов рассмеялся.

— Ты чего?

— Да так…

Закурил и замолчал, зажался в угол кабины. Машину потряхивало, мотало по разбитым колеям, которые уже скрывались в сумерках. Шофер включил фары, сноп света стрельнул далеко впереди. Позади остался крутой поворот и справа замигало фонарями Оконешниково.

Перед тем, как сойти у своего дома, директор леспромхоза сердито выговорил:

— Не пойму я тебя. В последнее время вроде попа — все проповеди читаешь. А ты ведь ничем меня не лучше. — Махнул рукой и сказал шоферу: — Довези его до дома.

И громко хлопнул дверцей.

Но Карпов домой не поехал. Попросил завернуть к Галине Куделиной. Поднялся на крыльцо, дернул дверь — замок. «Подождать?» Вчерашний неудачный разговор не давал покоя, хотелось ясности, хотелось все до конца расставить по своим местам. Скользнул взглядом по темному окну в кухне и вдруг заметил, что зеленые занавески сняты, а остальные окна прихлопнуты ставнями.

«Уехала. Точно, уехала». Медленно спустился с крыльца по ступенькам. «Уехала, все бросила». Ткнулся в калитку — даже не заметил ее перед собой. «Куда она? Дом кинула». Прикрыл осторожно калитку и остановился. «Вытолкнул ведь, сам вытолкнул».

Машина еще стояла у ограды, и Карпов бросился к ней, дернул дверцу, согнулся и нырнул в кабину.

— Давай назад!

— Куда?

— В район. Быстрее давай, быстрее!

«Поезд в двенадцать отходит, еще три часа, успею!»

— А с чего, какая спешка!

— Да деньги у одного друга в портфеле оставил. А он в город едет!

— Много?

— Три сотни.

— Ни фига себе!

Газик взревел, разворачиваясь, полохнул фарами по домам, заборам, огородам и рванулся вперед. Шофер гнал на совесть и успокаивал Карпова:

— Только бы не забуриться, успеем.

Дорога к ночи подмерзла, и самые гибельные места удавалось проскакивать. Бор миновали благополучно, дальше поехали по трассе и трясти стало меньше. Карпов выпрямился. Он сейчас не хотел ни о чем думать, хотел только одного — разыскать Галину, забрать ее и привезти домой. Что будет, то и будет, но это потом, потом, а сейчас главное — найти, забрать и увезти. Как наваждение стояли перед глазами глухие ставни, закрывшие окна, и последние цветы на подоконниках.

Газик рассекал фарами темноту и мчался, подминая под себя зыбкий свет, прыгающий по дороге. Райцентр показался неожиданно. Колеса перестали стукаться в колдобины и ровно зашелестели по асфальту.

На вокзале некуда было ткнуться. Пассажиры колготились, давились у выхода, волокли чемоданы, сумки и узлы. На Карпова, который лез им навстречу через узкие двери, кричали и пытались отпихнуть в сторону. Он, ничего не замечая, внимательно всех оглядывал. Наконец продрался в зал, быстро обежал его. Нет. Кинулся вниз, к кассам. Но и тут Галины не было. Он остановился и растерянно опустил свои длинные руки.

Галина увидела его сразу, как только он пролез в двери. Оставила чемоданы и скрылась за колонной, сбоку ее надежно укрывал густой, разлапистый фикус. Она хорошо видела, как мечется Карпов, догадывалась, кого он ищет, и боялась, что он ее заметит. Когда он спустился вниз, к кассам, Галина схватила свои тяжелые чемоданы и, не чувствуя их тяжести, побежала на перрон. Не хотела она встречаться с Карповым, не хотела ни о чем говорить и не хотела возвращаться обратно, раз и навсегда решив: чем хуже будет для нее, тем лучше. Ухая и гремя, подходил поезд, перрон, по всей длине которого лентой растянулись пассажиры, крупно подрагивал.

Сверху, с крыльца вокзала, Карпов окинул взглядом ленту пассажиров и бросился к правому краю — надеялся успеть и пробежать с первого до последнего вагона. Но добежал только до середины. С железным щелканьем проводники стали захлопывать двери, поезд дернулся, сдвинулся с места и перрон снова стал подрагивать.

Галина нашла свое место, поставила чемоданы, тихонько вздохнула и села. Вокзал уплывал влево. Она глянула в окно и увидела Карпова, ссутулившись, глядя себе под ноги, тот медленно брел по перрону.

Вагоны были новые, и Галина, прислонив голову к перегородке, чуяла, что пахнут они, едва уловимо, сухим деревом. Так обычно пахло у них в тарном цехе.

16

И все-таки Поля дождалась его, долгожданного человека. Он пришел к ней, взял за руку и повел по деревне. Нет, не шли они, а плыли вдоль по улице, оставляя у встречных людей светлые улыбки и радостные вздохи. Поля слышала эти вздохи, видела улыбки, видела голубое небо, что опускалось до земли за холмом, и видела, как оставалась по левую руку Обь, такая же голубая, как и небо, как оставался по правую руку зеленый бор, а впереди, без ям и ухабов, ровно и просторно катилась широкая дорога. По ее обочинам догорали последним осенним цветом тоненькие березки.

Шагалось легко и свободно, нога не болела, и Поля не замечала своей хромоты и могла бы идти еще очень долго, без устали, не отдыхая, зная, что оставляет позади прежнюю жизнь, а впереди ждет ее совсем иная, непохожая на нынешнюю.

И ушла бы Поля, обязательно ушла, но наступило утро.

Солнечные лучи лежали на полу и дотягивались до сундука, на котором она спала. Одна светлая полоса притронулась к остывшей печке, и стало хорошо видно, что бок у нее не белый, а серо-засаленный, затертый спинами.

Поля осторожно спустила ноги с сундука и вздрогнула от тревожного предчувствия. Она не знала его причины, но сердце трепыхалось, не успокаиваясь. Чтобы успокоиться и чтобы вернуть пережитое во сне счастливое мгновение, Поля быстренько соскочила с сундука и с усердием взялась за уборку. Прибирала на столе, мыла посуду, выбегала на улицу трясти половики и чувствовала, как проникает сквозь платье острый холодок осеннего утра. Увлеклась и сон на время отдалился из памяти, прошла тревога. Но когда Поля все убрала, когда позавтракала и села читать, то слова, которые еще вчера так много говорили ей, стали вдруг сухими и мертвыми. Оказывается, тревога никуда не уходила, только ненадолго примолкла.

17

Лесосека гудела. От визжания бензопил, от треска падающих сосен и надсадного рева тракторов в ушах стоял сплошной гул, людские голоса звучали невнятно.

Кузьма сидел в кабине своего трактора, двигал рычагами и, прислушиваясь к реву мотора, никак не мог собраться с мыслями. Работа была ему сегодня не в радость. Заглушил трактор и выпрыгнул из кабины. Сел на пенек со свежим срезом, присыпанным бархатистыми опилками, закурил и стал оглядываться по сторонам. В конце деляны, откуда только что ушли вальщики, женщины собирали лапку, складывали ее в широкие мешки и относили к большой куче. Она высоко зеленела среди выруба, усеянного светлыми пятнами пней.

Кузьма внимательно смотрел на пни, на высокую кучу сосновой лапки, на свой трактор, а смотреть ему хотелось совсем в другую сторону — туда, где ходили с мешками женщины. Там была Фаина, и он хотел поговорить с ней наедине.

Долго ждал этого часа, с того самого вечера, когда разошлись они в разные стороны на берегу Оби. Ждал, чтобы сказать слова, которые не раз повторял про себя, избить и унизить ее этими словами. Час настал, а слов нет. Ни обидных, ни злых, никаких.

В детстве еще, когда отец отдал ему старенькое ружьишко, Кузьма в первый раз отправился на охоту в Коновальскую лягу. И там в первый раз выстрелил в нырка. Выстрелил и ранил его. Нырок скрылся под водой, прошло некоторое время, и он появился на другом конце ляги. Кузьма выстрелил и промазал. Нырок снова скрылся под водой и снова появился уже возле осоки, хотел затаиться под высокой кочкой. Но Кузьма его увидел и выстрелил. Он стрелял, пока не кончились патроны, а нырок то скрывался под водой, то появлялся снова. В конце концов Кузьма разделся и поймал его, обессиленного, руками. Вблизи птица оказалась совсем маленькой и жалкой: отвисало перебитое крыло, безвольно болталась опущенная вниз голова с серым клювом и уже затухающими маленькими глазками. Кузьма, глядя на нырка, вдруг заплакал, забыв, с каким азартом гонялся за ним и палил из ружья.

Что-то подобное испытывал он и сейчас.

Краем глаза заметил, что Фаина свернула в сторону, за невысокий осинник, обглоданный лосями. Поднялся и поспешил туда. Фаина услышала сзади шаги, обернулась и не удивилась. Только отодвинула от себя тяжелый мешок, словно он ей мешал. Лицо было спокойным.

— Здорово, Фаина.

— Здравствуй, Кузьма.

Он попинал сапогом прошлогоднюю расшеперенную шишку и, не зная, с чего начать, глухо забурчал:

— Поговорить с тобой хотел. Ну, по душам, что ли…

— Говори. Говори, Кузьма. Деваться некуда, буду слушать. По-твоему все вышло.

— Я не про то. Я сказать хотел… Ты бы завязала, дочка вон растет. Сама ж на себе крест ставишь.

— Кузьма, да неужели ты… забыл?

— Как сказать… Может, и не забыл. Только зла у меня теперь нет. Раньше ночи не спал, все думал — придет время, припомню. А теперь вот…

— Выселяют меня, слышал?

Кузьма сел на мешок и, глядя снизу вверх на Фаину, удивился, что она все еще красива. Правда, красота была последняя, линяющая, но все-таки это была красота, которой так щедро наделила Фаину мать. Не могли заслонить ее ни грязные кирзовые сапоги, ни фуфайка с торчащими на рукавах клочьями ваты, ни старая, обтрепанная шапка с завязанными назад клапанами.

— Из-за меня в «Снежинку» не ходил?

Кузьма кивнул.

— «Снежинка» меня и доконала. Даже не заметила, как сорвалась. А хотелось на меня, на нынешнюю, вот такую, поглядеть, а?

— Раньше хотелось. А сейчас… Помнишь, меня в прошлом году коником хлестануло. Думал — все, конец. Три месяца в городе, в больнице киснул, нагляделся там всякого. И доперло — жизнь у нас махонькая, как мизинец. Радоваться надо, что она есть. А мы мельтешим, мельтешим, глядь, а она пролетела, жизнь-то, пролетела и не порадовала, как могла бы. Ну, выплясалось у нас так вот, по-непутевому, что поделаешь. Нет ведь. Спать по ночам не мог, когда из города приехала, все дожидался, когда ты в разнос пойдешь. Теперь вот дождался, а толку? Разве радость есть от этого? Горе одно от этого! Две жизни, считай, зазря и фукнули. Ты свою прогуляла, а я свою втихушку прозлобствовал.

Сыро и холодно было в бору. Толстый настил осыпавшейся хвои, насквозь промоченный долгими дождями, отдавал прелью. На верхушках молоденьких осинок трепыхались последние листья, пытаясь оторваться и улететь, но, видно, такой удел был у них — мотаться здесь до самого снега, до морозов, а может быть, и до весеннего тепла.

— Что еще скажешь?

— Вроде все. То и хотел втолковать — бросай эту свистопляску.

— Эх, где ты раньше-то был. — Фаина попыталась улыбнуться, но ничего не получилось, лишь сморщились губы. — Спасибо на добром слове.

Отвернулась, ухватила наполовину набитый мешок, оттащила его и быстро, сноровисто стала обрывать ветки с поваленных сосен. Кузьма, не оглядываясь, пошел к трактору.

Рабочий день близился к концу, гул на лесосеке стихал, и становилось слышно, как в верхушках сосен шумит ветер.

До Оконешникова ехали, как обычно, на кузовной машине. Фаина сидела у заднего борта и хмуро отмалчивалась, когда мужики, приехавшие из соседнего района на лесозаготовки, стали набиваться в гости. Они подмигивали ей, отпускали соленые шуточки, обещали, что за приют расплатятся, как хозяйка потребует, хоть деньгами, хоть натурой. Фаине надоело слушать, и она остепенила мужиков матом. Те примолкли.

Машина остановилась у клуба. Кузьма первым перемахнул через борт, присел и растопырил руки — к нему косолапил, шлепая голенищами большеватых резиновых сапог, младший сынишка. Он крепко ухватился за отцовскую фуфайку, швыркнул застуженным носом и притих.

Фаина отвернулась, прижмурила глаза и крикнула приезжим мужикам, которые направлялись к магазину:

— Ваша выпивка, моя закуска, можно и в гости.

— По рублю, да в баню тазики катать, — отозвался один из них, и мужики весело захохотали.

18

Весь день Вася пытался найти денег на опохмелку. Наступил вечер, а денег не было. И он снова не осмелился попросить у Поли. Сидел за пустым столом в чисто прибранной комнате, иногда поднимал голову и тоскливым взглядом обводил углы. Когда стало уже совсем невмоготу, Вася снял накидку с баяна и понес его продавать в «Снежинку». Перехватил испуганный взгляд Поли, споткнулся у порога и быстро прошмыгнул в двери.

В «Снежинке» был обычный вечер. Галдели мужики, толпясь за пивом, под потолком густыми сизыми клубами плавал табачный дым и стоял удушливый, злой запах перегара. Васю с баяном встретили хохотом. И он сразу понял, что покупать никто не будет. Поставил баян в угол и стал метаться от одного столика к другому, надеясь, что ему от кого-нибудь перепадет дармовщинка. Но его никто не угощал. Вася переминался с ноги на ногу, кусал губы от нетерпения и обиды и ненавидел всех, кто был вокруг. В это время с красной полиэтиленовой канистрой пришел за пивом Жохов. Вася остановил его.

— Выручи до завтра, тройку, завтра отдам.

Жохов отодвинул его в сторону и молча прошел мимо. Вася догнал его и уцепился за рукав.

— До завтра, гад буду — отдам.

— Да пошел ты! — Жохов слегка хотел оттолкнуть его, но не рассчитал — рука-то тяжелая, — и Вася загремел на пол. Поднялся на четвереньки, перекосил лицо от злости и обиды и завизжал:

— Ты что, гад?! Я кто тебе?! Я ить тоже человек! За что бьешь, подлюга, сказал же — отдам!

Поднялся на ноги и бросился на Жохова, но тот легким тычком снова уложил его на прежнее место.

— Гад, зарежу!

— Лежи тихо, а то покалечу.

Вася снова полез на Жохова, но его перехватили мужики, пожалели, видно, втиснули за стол и дали выпить.

Жохов купил пиво, глянул на Васю, на мужиков, плюнул и ушел.

Плавал клубами табачный дым, тело наливалось привычной вялостью, а голова бездумьем, и радостно было проваливаться в мягкую, теплую яму.

…Кто-то властно взял Васю за руку и повел следом за собой по яркой, зеленой траве. Шли долго. И вдруг посреди огромного луга, озаренного блескучим солнечным светом, показался маленький мальчик, сидящий на крашеной деревянной табуретке. На коленях у него стоял новенький баян, и от металлических ободков резво отскакивали солнечные зайчики. Мальчик поднял русую голову, прижмурился, счастливо улыбнулся и тонкими, ловкими пальцами стал перебирать клавиши. Негромкая, светлая и теплая мелодия поплыла над зеленым лугом, и когда Вася услышал ее и различил, он узнал в русоголовом мальчике самого себя, и ему до дрожи в руках захотелось подойти к нему и погладить по голове. Вася пошел, но мальчик, по-прежнему сидя на табуретке и по-прежнему перебирая баянные клавиши, удалялся дальше и дальше, пока совсем не растаял и не исчез на краю зеленого луга. Лишь некоторое время оставалась после него негромкая, теплая мелодия, но и она затухала, удалялась, пока не сошла на нет.

Вася дернулся, разлепил глаза и испугался — прямо над ним висело что-то длинное и черное. Он угнул голову, пытаясь руками закрыть лицо, и пальцы ударились об железо. Пощупал ими, огляделся и понял, что валяется под трубой на голом цементном полу, в узком закутке между печкой и стеной. Спал он в орсовской кочегарке, а как попал сюда из «Снежинки», вспомнить не мог.

Выполз из закутка, прищурился от яркого света и притулился к обшарпанному столу. На столе тикал помятый будильник, тиканье его в пустой кочегарке раздавалось громко и медленно. Стрелки показывали половину второго. Середина ночи. До утра далеко. В животе пустота, голова раскалывалась. Вася вспомнил, что кочегар всегда оставлял заначку и засовывал ее в широкую щель между плахами на полу. Опустился на четвереньки, сунул руку, пошарил — пусто. Ткнулся головой в стену и долго так дыбал, дожидаясь, когда боль отпустит. Но она не отпускала, давила сильней и злей. Вася выполз на середину кочегарки и лег на пол. Но и так было худо. Дурея от боли, он потащился на улицу.

Свет из низкого окна кочегарки падал на землю квадратом, его расчеркивали поперек темные полосы рамы. В деревне было тихо. Намаялась, нашумелась за день, теперь спит. Редкие звуки, похожие на вздохи, доносились со стороны бора — это ветер, приподнимаясь, шевелил верхушки сосен.

Качаясь, Вася брел по пустой улице. Обхватывал руками ноющую голову, глядел себе под ноги, но земли не различал, то и дело спотыкался. Такие дикие боли у него уже были: и по опыту он знал — надо выпить. Тогда станет легче, все пройдет. Возле клуба запнулся и упал. Не поднимаясь, на карачках дополз до забора, прислонился к нему спиной. Качалась вокруг ночь, качались дома, качался прямо перед глазами магазин с ярко освещенной витриной. И сам Вася тоже наклонялся то вправо, то влево, шоркал фуфайкой по штакетнику. Свет витрины разрастался в большое пятно и придвигался ближе. Вася закрывал лицо ладонями, потом опускал их и опять видел витрину, расползаясь посреди темноты большим пятном, она приближалась.

Боль влезла в шею. Давила, скручивала, трясла все тело и покрывала кожу гусиными пупырышками. Вдруг Васе поблазнилось, что земля под ним проваливается и он летит вниз. Вскочил на ноги, но его мотнуло в сторону, и он упал на бок. Снова вскочил. И боясь, что если упадет еще раз, то ему уже больше не подняться, побежал, мелко семеня заплетающимися ногами, прямо на витрину. Прижался к ней и увидел полку, задернутую белой занавеской. На этой полке, за этой занавеской, стояло вино. Стекло витрины холодило, в глазах ничего не качалось, и полка еще отливала зеленью свежей краски.

Все было так близко.

Вася снял фуфайку, приложил ее к стеклу между переплетами рамы и навалился плечом. Зазвякали осколки. Обрезая руки, он влез в магазин, сдернул белую занавеску и схватил первую попавшуюся бутылку. До крови ободрал губы, срывая зубами металлическую пробку, не слышал, как надрывался звонок — сработала сигнализация…

19

Мужиков было четверо.

От фуфаек, пахнущих мазутом, от грязных сапог, оставленных у порога, от громких голосов и хохота в избе стало шумно и тесно… Все враз закурили, сизый туман поднялся к потолку и там покачивался. Мужики в чужом дому не стеснялись, рассаживались кому где удобней.

Фаина наварила картошки, вывалила ее в большую алюминиевую миску и поставила посреди стола. Полю тоже позвали, но она отказалась, ютилась на сундуке и со страхом слушала позвякивание граненых стаканов, говор и шум.

Самый молодой из мужиков, с сильными, словно вырубленными плечами, с лицом загорелым до черноты, лез из кожи, чтобы быть наравне со всеми. Он и матерился больше других и водку пил залпом, далеко откидывая назад голову, а когда ставил стакан, то незаметно шнырял глазами — все ли видели. Мужики называли его Копченым.

Прошло часа три. Громче, бестолковей звучали голоса, визгливо вскрикивала Фаина, шлепала по рукам рядом сидящего гостя и про себя, не уставая, повторяла одно и то же: «Ну и пусть! Пусть мне хуже. Хочу и гуляю!»

Темнело уже. Сумерки вплотную прилипали к окнам. На улице раскачивался ветер, и вместе с ним раскачивался в садике куст сирени, цеплялся тонкой веткой за ограду, словно хотел удержаться, но она только слабо гнулась под ветром и соскальзывала, куст мотался из стороны в сторону, кланяясь все ниже.

Поля смотрела в темный проем окна и вдруг почувствовала на себе, как укол, острый взгляд. Взгляд ощупывал ее. Она вздрогнула и медленно, с затаенным страхом, обернулась. Копченый едва заметно подмигнул. Поля пересела на другой край сундука, но и спиной чувствовала, как прищуриваются глаза Копченого. Она долго сидела так, пытаясь переждать, когда соскользнет со спины этот взгляд. Но он не соскальзывал, влезал еще глубже, словно протыкал насквозь. Поля осторожно и медленно, стараясь, чтобы ее не заметили, оделась и выскользнула на улицу. Шаги давались трудно, но она дохромала по деревянному настилу к воротам. Не успела их открыть, как в сенях стукнули двери и за спиной послышалось тяжелое сопенье. Это был Копченый.

— Погуляем, а? — Его рука легла ей на плечо. Рука была твердая, деревянная. Поля дернулась, но сильные пальцы сжались и легко удержали ее.

— Да ты не ломайся. Будь, как мама…

Другая рука полезла под воротник куртки, под платье, наткнулась на бугорок груди и смяла его. Поля придушенно ойкнула, но руки Копченого сдавили ее, подняли и потащили. Она не могла кричать — перехватило горло, лишь подтягивала ноги и слабо стукала коленями в грудь Копченому, а он, наверное, даже не чувствовал, потому что грудь у него тоже была твердая, деревянная.

Он дотащил Полю до летней кухни и бросил на грязные мешки из-под картошки. Грузно навалился, вдавил. Дергал за резинку трусиков, а она не рвалась и больно врезалась в бок. Поля выгибалась, пытаясь перевернуться на бок, но Копченый давил и давил. Его пальцы, царапая живот, тянулись ниже, Поля стала задыхаться от тяжести, от перегара водки и табака. Из последних сил оторвала от мешков голову и стукнулась губами, носом в щеку Копченого, напряглась и вцепилась в эту щеку зубами, сжала, чувствуя, как щека мягко и с хрустом оседает под ними.

Копченый глухо взревел, дернул головой и опрокинулся на бок. Поля вскочила, выбежала из кухни в переулок. Она ничего не видела перед собой, только слышала шлепающие сзади шаги — Копченый гнался следом. С разгону ударилась в ворота дугинского дома, заколотилась в него и наконец закричала:

— Помогите!

Ждала, что вот-вот вспыхнут темные окна дома. Но свет в окнах не вспыхивал, а звук пьяных, шлепающих шагов раздавался совсем близко.

Припадая на хромую ногу, она кинулась вдоль по переулку к Оби. Шаги не отставали.

Услышав крик, Наталья Сергеевна приподнялась на кровати и толкнула Ивана Иваныча.

— Слышь, опять декарабствуют. Визжат аж. Никакой управы на людей нету.

Иван Иваныч поднялся, прошлепал босыми ногами до окна и осторожно отогнул занавеску. Долго вглядывался в темноту и наконец различил две неясные фигурки, удаляющиеся к реке. Одна, которая была впереди, прихрамывала.

— Кажись, и до Польки добрались, — сказал Иван Иваныч. — Ну, ничего, недолго им осталось. Григорьев мужик крепкий, он им повадки шибко не даст.

Иван Иваныч еще постоял у окна, посмотрел, но улица была пустынна, и он, опустив занавеску, вздохнул, почесал затылок и пошел досыпать.

Жохов от крика проснулся сам. Тяжело, матерно выругался и сунул голову под подушку.

Фаина и мужики крика не услышали, они пели песню про крокодила Гену.

Кузьма сразу вскочил с кровати, ничего спросонья не понимая, бросился к дверям, думал, что стучат в сенки.

— Куда ты? — жена подняла голову от подушки.

— Слышишь? — Он теперь догадался, что стучали в ворота и кричат на улице.

Жена тоже вскочила с кровати и включила свет. Истошным голосом заблажила:

— Куда, дурак! Приезжие у Файки! Зарежут! Дурак, пришибут! У тебя ж ребятишки!

Она растопырила руки, будто собиралась схватить и удержать его. Кузьма натянул брюки, оттолкнул ее и выскочил босиком и в майке.

— Да куда же ты, дурак!

Но он уже не слышал. Перемахнул через забор и бросился на крик, вслед за удалявшимися к реке фигурами. Он узнал голос Поли и хотел сейчас лишь одного — успеть и защитить ее.

Поля добежала до ветлы, прижалась к холодному комлю и оглянулась — Копченый был совсем рядом. Она не ожидала увидеть его так близко, отступила, обходя ветлу, ноги подкосились, и вдруг она услышала нарастающий шорох, вскрикнула, но ее уже потащило и бросило вниз. Подмытый яр обвалился и Поля вместе с глыбой сырого песка полетела в Обь.

Кузьма на бегу отшвырнул Копченого и прыгнул следом.

Холодная вода обожгла его. Он ударился о дно, выпрямился, и течение тут же стало вымывать песчинки из-под босых ног. Разгребая руками песок, свалившийся с яра, Кузьма искал Полю, захлебываясь водой и обжигающим грудь холодом. Он нашел ее быстро, выдернул из песка, из воды и, пугаясь легкости ее тела, молчанию, бросился наверх. Там, на берегу, положив Полю себе на колени, прижался ухом к груди: Поля дышала.

Он бежал от Оби до больницы, не переводя дух. Долго стучался босыми ногами в закрытые двери, пока их не отперла заспанная нянечка. Оказалось, что врачиха Борисенкова дома, и Кузьма, уложив Полю на кушетку, кинулся обратно на улицу.

— Сапоги хоть возьми! Босиком! — успела крикнуть нянечка, но Кузьма возвращаться не стал. Словно во сне он добежал до дома Борисенковой, поднял ее, вернулся в больницу и только теперь почуял, что правую ногу сводит судорогой, а сам трясется, как в лихорадке. Зубы чакали, и на лбу выступил пот.

— Иди домой, без тебя управимся. На-ка вот сапоги, налезут? Да халатишко накинь.

Нянечка подала ему растрепанные кирзухи и старый халат. Кузьма натянул сапоги и, забыв про халат, вышел на улицу. Брел по спящему, темному Оконешникову и повторял про себя одно и то же: «На минуту раньше и успел бы. На минуту.»

К утру холодало, и Кузьма обжимал голые плечи ладонями, дрожал и сжимал зубы, чтобы не стучали.

В доме у Фаины все еще гуляли.

Сапоги у Григорьева были измазаны в грязи, шинель измята, шапка на затылке едва держалась. Он давил крепко сжатыми кулаками в стол Карпова и шептал, срываясь на хрип и брызгая слюной:

— Доволен?! Доволен?! Тебя ж, мямлю, посадить надо! Довоспитывался! Вон, иди погляди!

Карпов сгорбился, голова ушла в худые плечи, он сидел и молчал, даже не глядел на Григорьева, кулаки которого сжимались все туже.

Возле сельсовета стоял милицейский воронок, и в нем, охрипнув, сипела Фаина, билась головой в железный борт. Вася валялся в углу под лавкой, натягивал на голову фуфайку и глухо стонал. В кабине, зажатый с двух сторон милиционерами, сидел Копченый, сунув черноватое лицо в ладони.

20

Выдохлись дожди, за кромку бора скатились пустые тучи, и сразу придавил землю настоящий мороз. Затвердил разбитые колеи дорог, старательно выбелил инеем бор, забоку и деревню. Солнце, выползая в небо, успело нахолодать и земля за день нисколько не оттаяла, она лишь слегка повлажнела на дорогах от машинных колес.

К ночи снова потеплело и пошел снег.

Густой и влажный, он нахлобучивал на крыши домов белые шапки, не скрипел под ногами, а только чуть слышно хрупал, основательно и плотно укладываясь на долгую зиму.

Оконешниково утонуло в белом. Утро наступало незаметно, нигде не светлело, лишь большие белые хлопья виделись теперь отдельно, а не сплошняком.

Рано утром Карпов вышел из дома, оставляя следы на нетронутом снегу, он направился не к сельсовету, а свернул в узкий переулок, который выходил на зады деревни, на обской крутояр.

Река с темной водой, видной только у берегов, принимала в себя белый снег, но не светлела и оставалась прежней — холодной и неуютной. Не только Обь было видно с крутояра, но и все Оконешниково, накрытое снегопадом. Карпов долго глядел на село, безошибочно, только по неясным очертаниям угадывал: где чей дом, где школа, а где магазин. Он все знал про это село, в котором родился и вырос, но сейчас смотрел на него как чужой, пытался смотреть со стороны. И после всего, что случилось за последние дни, после долгих и тяжелых раздумий, он теперь ясно и отчетливо видел, как нависла над родным Оконешниковом беда. И как при всякой подступающей беде, заметивший ее, должен был забираться на колокольню и бить, бить, бить во все колокола, какие только есть. Бить и будить людей, отрывать их от сна и от еды, лишать покоя и поселять в них неутихающую тревогу.

Он знал, что иного пути ему нет и не будет. Он решился.

Еще раз посмотрел на село, стряхнул с воротника снег и пошел к сельсовету. В сельсовете, не раздеваясь, он открыл в своем кабинете сейф, вытащил пять ватманских листов, скрученных в трубку, еще раз прочитал, что было на каждом из них написано, и позвал уборщицу Мотю.

— Развесь объявления.

Мотя кивнула головой, взяла листы под мышку и отправилась искать молоток и гвозди.

Первое объявление, как обычно не читая его, она приколотила на магазин, а второе решила приспособить на клуб. Поднялась на крыльцо и вдруг увидела, что у магазина перед объявлением целая толпа, а люди все подходят и подходят. Ей стало интересно, она развернула один лист и прочитала, не поверила написанному и еще раз по слогам:

«Объявление

Сегодня, 20 октября, состоится суд над жителями села Оконешниково. Начало в семь часов вечера, в клубе. Явка строго обязательна всем. Сельсовет.»

— Как это — суд? — спросила Мотя и присела.

21

В душном, горячечном бреду он, долгожданный, снова пришел к Поле, протянул руку и ласково шепнул: «Пойдем». Поля потянулась к нему и тут же отшатнулась от резкого, тошнотного запаха перегара.

— Я не пойду, — не размыкая губ, ответила она.

— Почему, ты же ведь так хотела пойти со мной? Хотела, чтобы люди глядели на нас и становились счастливыми.

— Тебя нет. Ты — ложь. В книгах — тоже ложь. А всех людей я ненавижу — они тоже ложь. Они никогда не будут счастливыми, они стали злыми как собаки. Я хочу умереть и никого не видеть. Не мешай мне.

Но он все тянул руку, все хватал ее за плечо, а она молчком отбивалась и никого не звала на помощь, потому что, действительно, никого не хотела видеть.

22

От снега объявления намокли, краска поползла, буквы изуродовались и стали похожими на каракули. С самого утра перед объявлениями толкались люди, обсуждали, шумели, ничего не могли понять. Оконешниково гудело от разговоров.

Первой в сельсовет за объяснениями пришла бабка Шаповалиха. Карпов догадался об этом по притворно немощным вздохам, которые доносились из-за двери.

— Извини, Митрий Палыч, прости уж меня, Христа ради, ох, совсем здоровьишко не стало. — Бабка боком засеменила от порога к столу. — Так правда-нет, суд-то будет? Всех, значит, судить-то? А я вот…

— Правда, — оборвал Карпов. — Всех!

— И тебя?

— И меня. Так и передай. Понятно?

— Вроде, понятно, а только в чем провинились-то?

— Вечером растолкую. Ступай.

Закрыв дверь, бабка уже не охала, не стонала — резво топала по коридору. Карпов, подперев голову руками, тупо глядел в стол. «Суд, — думал он, все больше и больше ожесточаясь. — Суд. И главный приговор — самому себе. Суд».

Резкий телефонный звонок заставил его вздрогнуть. Карпов машинально снял трубку и сразу пожалел об этом: «Эх, черт, надо было не брать, рано еще». А в трубке уже слышался сердитый, громкий голос председателя райисполкома:

— Карпов, ты чего там чудишь? Какой такой суд проводить надумал?

— Народный.

— А кого судить?

— Всех.

— Слушай, ты не тронулся? Может, тебе врача подослать?

— Не беспокойтесь, я в своем уме.

— Ну а если в уме, то сейчас же сними объявление и скажи всем, что это ошибка.

— Теперь уже…

Но председатель райисполкома бросил трубку.

А за окном все валил и валил снег, не сбиваясь, размеренно, толстым, пушистым слоем накрывал село и округу.

Жохов вломился с треском и с грохотом. Трахнул дверями и заговорил, а показалось, что закричал — тесен был кабинет для его голоса.

— Выходит, меня судить?! Выходит, я за алкашей отвечать обязан?! Обязан, спрашиваю?! Пятнадцать лет из лесосеки не вылезаю! А орден мне что, за красивые глазки дали?! Я его вот этими руками заработал, вот, видишь? — Он растопырил две пятерни, крепких и желтоватых от мозолей, отполированных работой, как ручка старой лопаты. — Они водку жрали, жили в свое удовольствие, а я вкалывал! А теперь за них отвечать? Не выйдет! Плевал я на твой суд и на тебя вместе с ним! Плевал! Понял? В гробу видал, в белых тапочках! Если уж судить, так тебя! Чего ты их по головке гладил, садить надо было!

Карпов слушал Жохова и понимал — ничего ему сейчас не втолкуешь. Жохов половинок за душой не держал, и если уж говорил так, значит, верил в то, что говорил.

— В райком пожалуюсь! Из партии тебя вытурить за такие штуки!

— А на суд все-таки приди.

— Издеваешься?! Ноги моей не будет! За эту дрянь я не ответчик!

Уходя, Жохов еще раз трахнул дверями.

Зазвонил телефон. Карпов трубку не поднимал. Ему сейчас совсем ни к чему разговаривать с председателем райисполкома. Снова могут прийти сомнения, а они ему не нужны. Сегодня, скорее не умом, а сердцем, дошел он до одной простой мысли: у каждого человека наступает в жизни минута, когда он должен строго и отчужденно взглянуть на самого себя и на дело, которое делает. Взглянуть и дать оценку по совести. Он решился и взглянул, вздрогнул и увидел: он плохо справлялся со своим делом. Он отдалился от людей. И люди перестали ему верить. Карпов уже вынес себе приговор — с председателей ему придется уйти. Но прежде, чем уйти, он устроит такой набат, который услышат даже глухие. Он сможет, найдет в себе силы и достучится до оконешниковских жителей, смоет с их глаз привычную пелену и передаст тот неприкрытый ужас, ту леденящую оторопь, какую испытывал сам: гибнут люди, живые люди, гибнут при общем молчании и спокойствии.

— Митрий Палыч, — в дверь кабинета просунулась Мотя. — К телефону кличут.

— Скажи, что меня нет.

Мотя исчезла, но через некоторое время просунулась снова.

— Шибко строжатся, Митрий Палыч, найдите, говорят, и все. Из райисполкому звонят.

Карпов подумал и пошел к общему телефону, который стоял в коридоре на старом стуле. Снова звонил председатель райисполкома.

— Ты не прячься, Карпов. Меня не проведешь. Почему объявление не снял?

«Кто же все-таки доносит? Ведь сидит кто-то и звонит.»

— Я не прячусь.

— Ну, ну. Вставляй очки. Я тебя, Карпов, насквозь вижу, ты что, хочешь ход конем сделать? Вот, мол, глядите, не я один виноват. Нет, дружок, за чужими спинами не спрячешься, за все ответишь. И за дурость сегодняшнюю тоже ответишь. Короче, я шутить с тобой не собираюсь. Сейчас же сними объявление! Сними и доложи мне!

Карпов положил трубку и вернулся к себе в кабинет.

В коридоре послышались шаги и он, усмехнувшись, подумал: «Кто там еще?!» Пришел Иван Иванович Ерофеев. Он аккуратно стряхнул снег с шапки, внимательно оглядел председательский кабинет, словно был тут впервые, и сел на дальний стул. Было в его поведении, в том, как он зашел и сел, что-то новое. Что? Карпов с интересом ждал, когда Ерофеев заговорит.

Иван Иваныч не торопился. Еще раз оглядел кабинет, аккуратно кашлянул в кулак, посуровел лицом и в глазах его, когда он бросил взгляд на Карпова, тоже появилась суровость.

— Я вот что, товарищ Карпов. Заявление хочу сделать, как депутат. С вашей выдумкой насчет суда я не согласен. И на мои сигналы раньше вы тоже не реагировали. Поэтому я на вас буду жаловаться, официально.

Карпов усмехнулся. Он понял, что Иван Иваныч на нем, как на председателе сельсовета, поставил крест. В мыслях уже снял с поста, теперь старается отмежеваться и, загадывая наперед, обеспечивает себе прежнюю жизнь — на виду. «Какого же черта, спрашивается, он столько лет при мне был? Его же гнать надо было в три шеи и на пушечный выстрел к сельсовету не подпускать. Эх, поздно понял!» И тут же Карпов подумал: «А ведь выплывет, и при новом председателе выплывет. Опять, как дерьмо, на виду и наверху будет…»

— А знаешь, Иван Иваныч, ты, кажется, поторопился. С председателей-то меня не снимут. Я тебе точно говорю. Поторопился. Останусь я. И уж тогда, будь спокоен, я тебя сниму.

Ерофеев удивленно вытянул лицо, глаза у него тревожно забегали, видно было, что он лихорадочно соображал и за короткий момент успел о многом подумать. Решил для себя и сказал:

— Нет уж, Дмитрий Палыч, и не надейся, снимут, как пить дать, снимут. От заявления своего я не отказываюсь.

После его ухода Карпов долго не мог отдышаться от злости, и в этой злости родилась мысль: а почему он заранее приговорил себя, почему он заранее смирился с тем, что его снимут. Ведь именно теперь, когда все понял, он должен остаться на своем месте. Именно теперь! Сейчас слова его будут доходить до людей, потому что слова эти в будущем Карпов будет произносить не только по должности и по обязанности, но от боли своей выстраданной будет произносить их. А такие слова не могут не дойти до души. Да только такие слова и дойдут. Не те, измусоленные на бумагах и в пустопорожней говорильне, а те, что говорятся так, будто рвут живое тело. «Проникнись, сукин сын, застрадай, заболей, заплачь, а уж только потом иди к людям и говори с ними! Нет, голубчик, ты останешься, до последней возможности останешься и всю жизнь оставшуюся будешь покрывать свой грех!» Окончательно решившись, окончательно остановившись на этой мысли, Карпов испытал что-то похожее на просветление. Будто шел он темной непролазной дорогой, потеряв ориентиры, и вдруг увидел впереди в кромешной темноте яркий и верно светящийся огонек. Огонек не шарахался, не колебался, светил строго и стойко, и этим самым придавал уверенности.

Закрыв глаза ладонью, задумавшись, Карпов и не заметил, как тихо вошла в кабинет Домна Игнатьевна. Она громко поздоровалась, и он вздрогнул. Домна Игнатьевна села напротив и стала внимательно его разглядывать.

— С лица-то тебя перевернуло. И то сказать, дело-то непростое. Не думала, что насмелишься, а ты, оказывается, рисковый.

— Как думаешь, Домна, испортился народ, нет?

— На-ак, народ-от не мясо, на жаре не прокиснет. Народ-то никогда не испортится, а вот запашком кое от кого потянуло. А раз уж учуяли, что гнильцой тянет, кричать надо, во всю ивановскую кричать. Чтоб все слышали. Я седни на суде все скажу. Ты мне бумажки-то мои верни, я и про них скажу.

Домна Игнатьевна спрятала бумажки в карман фуфайки, посидела, помолчала и поднялась.

— Ладно, пойду я.

Улыбаясь, Дмитрий Павлович смотрел в окно и видел, как Домна Игнатьевна, поправляя платок, перешла дорогу и направилась вдоль улицы скорой, торопливой походкой, переваливаясь уточкой с боку на бок.

— Здорово, чудо горохово!

С такими словами шагнул через порог директор леспромхоза. Тиснул худую, длинную ладонь Карпова и потребовал:

— Давай рассказывай, чего напридумывал. Я сегодня из города, в райисполком захожу, а там только про тебя и разговоры. Долго думал?

— Порядком. Объявление читал?

— Ну.

— Там все сказано.

— А ты не лезь в бутылку, не лезь! Я, может, тебе помочь хочу.

— Уговаривать пришел? Только по-честному?

— Послушай, зачем тебе все это надо? А? Тебе ж после этого такого пинка наладят — лететь и кувыркаться… Ну, случилось, не смертельно, было и хуже, рядовой, можно сказать, случай. Потрясут и забудут, чего ты добьешься своим судом?

Карпов поднялся из-за стола, сгорбился, сунул руки в карманы и медленно стал прохаживаться, изредка поглядывая в окно, за которым по-прежнему ровно и сильно шел снег. Снег сегодня успокаивал Карпова, и он, отрываясь от своих мыслей, бросал взгляды в окно, про себя отмечал: «Идет, молодец.» И тихо радовался упорству снега.

— Товарищ директор Оконешниковского леспромхоза, вы опоздали с уговорами. До начала суда осталось два часа. Теперь, даже если снять объявления, люди все равно придут. Я доволен, что они не сняты.

— Брось дурака валять. Я по-серьезному.

— А ты думаешь, я ради шуток за это взялся?! Года не те — дурачка валять. Пусть каждый самого себя спросит — как мы людей проглядели? Ведь они здесь, у нас, докатились, на наших глазах. Выходит, что мы уже друг за друга не ответчики. Ты вот хоть раз говорил с ними? Не как директор, а по-человечески? Да тебе ж некогда! Некогда! У тебя время только на десять минут хватает, чтобы стружку снять. Что, не так?

— Попер, попер, один я, выходит, виноват.

— Все так говорят. А понять не могут — каждый из нас виноват. Григорьев сказал, что меня надо посадить вместе с ними. Может быть, и надо. Знаешь, за что? За то, что я эти слова только теперь говорю, мне их надо было говорить раньше. Раньше надо было? О людях думать, а не о справках. У нас ведь как? Вызвал, наорал, бумагу сочинил — готово! Ты работу провел, ты свое дело сделал, ни одна комиссия не подкопается. Лишь бы бумаги были. Вот они, бумаги! — Карпов схватил несколько папок и шваркнул их об стол. — Тут про все написано. А людей-то в деревне нет. Людей в тюрьму посадят. А мы все собираемся, совещаемся, пустомелим. Столько воды с трибуны нальем — захлебнуться можно. А дойдет дело до конкретного Васьки, до конкретной Файки — руками разводим. Потому что не знаем их и знать не хотим, они нашему спокойствию мешают.

— А я не поп, чтобы каждого исповедовать! У меня план, у меня работа, совещания чуть не каждый день. То в райком, то в райисполком, то к черту на кулички. Когда мне с ними по душам разговаривать? У меня этих душ триста штук с лишним! И еще. Все виноваты! А они? Сами? О них ты ни слова не сказал!

— А они уже наказаны. Они сами себя из нормальной жизни вычеркнули. Но мы-то не должны были этого допустить! Проспали, прозевали… И опять шестеренки…

— Какие шестеренки?

— Да так… На разных берегах, на том народ, а тут мы с тобой, еще и хотим, чтобы нас услышали.

— Ты и на суде будешь это говорить?

— Буду.

— Снимут тебя с работы. Точно. И ничего не докажешь. Ты же через край хватил. И кто тебе право такое дал?

— Кто право дал? Машина здесь твоя? Поехали.

— Куда?

— Поехали, узнаешь.

Через несколько минут они были возле больницы. Посреди высокого крыльца, усыпанного снегом, была вытоптана мокрая дорожка до самых дверей, обитых синим шерстяным одеялом. В стороне от дорожки, у перил, переминался с ноги на ногу Кузьма Дугин, держал в руках стакан, обернутый бумагой и перевязанный нитками.

— Ты чего тут?

— Сало это, барсучье… от простуды…

Выглядел Кузьма пришибленным, суетливым, заглядывал в глаза то директору леспромхоза, то Карпову и обжимал стакан ладонями, словно грел сало.

Карпов первым прошел в больницу, за ним, неохотно, директор леспромхоза и последним — Кузьма. Они остановились в коридоре. Остановились сразу, как по команде. В нос ударил удушливый запах лекарств, а в уши — громкий, надсадный крик. Он долетал из палаты, расположенной напротив. Через матовое стекло было видно, как там метались неясные тени. Из палаты вывалилась грузная, в поту, врач Борисенкова. А следом за ней еще громче, яснее и злей крик:

— Уйдите! Гады! Не хочу! Уйдите! Ненавижу! Всех ненавижу! Га-а-а-ды-ы!

Это кричала Поля.

Раздался звон стекла, забрякали осколки, крик осекся, Борисенкова метнулась назад. Голос у Поли сорвался, она захрипела что-то невнятное, потом и хрип прекратился, стало слышно, как она всхлипывает. Через несколько минут все стихло. Вышла Борисенкова, тяжело опустилась на стул.

— Плохо, Дмитрий Павлович. У нее воспаление легких, но это полбеды, вылечим. Жить она не хочет… понимаете?

Карпов повернулся, чтобы уйти. Глаза у Борисенковой закрывались. Директора в коридоре уже не было. Кузьма все еще стоял, обжимая руками свой стакан.

— Дмитрий Павлович, да как же так, а? Да что же это? Что случилось?

Кузьма растерянно переводил взгляд со стакана на Карпова и ждал ответа.

— Как? А вот так! — со злостью, сквозь зубы, процедил Карпов, саданул в дверь плечом и выбежал на крыльцо.

Директор сидел в машине и курил. Они молча доехали до клуба.

Часы показывали ровно семь.

Карпов вышел на сцену и глянул в зал. Зал был набит битком.

Как раз в это время появился в проходе председатель райисполкома и с ним еще какие-то люди — разглядывать их не было времени, последним, согнувшись, торопливо проскочил Григорьев. «Вот кто звонил!» — успел подумать Карпов. Руки у него мелко дрожали, тогда он взялся за край полированного стола, крепко, до хруста, сжал пальцы и почувствовал, что страхи, сомнения — позади, а сам он, вырвавшись из них, спокоен и уверен.

Еще раз глянул в зал и отчеканил:

— Встать! Суд идет!

Захлопали сиденья, заперешептывались, вставая, люди, шум долго плавал, тыкаясь в стены, наконец, медленно сполз вниз, на пол.

Тихо-тихо стало в зале.

Рассказы

Волшебная дудочка

А утро начиналось так.

Далеко-далеко, за Обью, за дальними синими буграми, неторопливо поднималось солнце. Чем выше оно поднималось, тем ярче и стремительней летели к земле его лучи. Один из них бесшумно проскользнул в окно, упал на лицо Леньке, и тот проснулся. Пусто и тихо было в избе, только на окне тонко сверлила оса. Отец давно ушел на работу, а тетка Матрена тяпает в огороде картошку. Она еще вчера собиралась.

Ленька взбрыкнул ногами, скинул одеяло, через темные сенки выскочил на крыльцо и попрыгал от радости на ступеньках. Хорошо, светло, вольно кругом. Надо попроведать котенка. Он еще совсем маленький, ползает с закрытыми глазами, пищит, тычется носом куда попало. Кошка сердито мяукала, ходила вокруг Леньки, пока он держал на руках котенка и трогал пальцем его мокрый нос. Сначала пушистых комочков было четыре. Тетка Матрена строжилась и выговаривала отцу:

— Развели тут ферму! Все половики в избе сбуровят!

Позавчера Ленька встал утром и увидел, что котенок один. А другие, как объяснил отец, ушли к чужой кошке, которая живет на бугре. Леньке очень хотелось поглядеть на них и на чужую кошку, но бугор за протокой, а лодки ему не дают.

Котенок вдруг заверещал, закрутил головой, и его пришлось положить на старый половик в углу сенок. Кошка стала его облизывать.

Ленька снова вышел на крыльцо, залез на перила. Отсюда было видно, как в конце огорода, согнувшись, тяпает картошку тетка Матрена.

— Я ись хочу!

Она разогнулась, придерживаясь рукой за поясницу, оглянулась. Ленька запросто может показать, как она это делает — сначала вздохнет, потом начинает выпрямляться. И обязательно скажет:

— Охтим нешеньки, всю спину скололо!

Во время завтрака тетка Матрена строго-настрого наказывает ему не ходить на речку, не брать топор и не шляться по соседям. Последнее Леньке особенно не нравится — он любит бегать по гостям. Соседей, правда, мало: всего четыре дома стоят на отшибе за деревней. Свой дом Ленька считает самым лучшим. Стоит только залезть на подызбицу, где пахнет сухими березовыми вениками и пылью, как увидишь, что в одной доске горит красный фонарик. Кругом темнота, а этот фонарик светится, будто чей-то глаз за тобой подсматривает. Тетка Матрена говорит, что это просто сучок в доске, солнце на него падает, вот он и светит. Но Ленька не верит ей. Она всегда недовольная и ворчит. Один раз они поспорили с отцом, и тот сказал, что к ней, хоть она и сестра ему, на драной козе не подъедешь. Ленька представил, как отец сидит на козе бабы Тани и подъезжает к тетке Матрене. Коза у бабки Тани хромая, низенькая и смирная, она отцу как раз по колено будет. Представив это, Ленька засмеялся. Крошка хлеба попала куда-то не туда, и он подавился, вытаращил глаза и с открытым ртом забегал по кухне. Тетка Матрена поймала его за руку и стала колошматить по спине. Крошка проскочила.

— Да оно хто с им, с робенком?! Вот золото досталось! Да за какие грехи я с им мучаюсь!

Теперь ее не переслушать. Она все вспомнит. И что мать Ленькина, покойница, разбаловала его, и что надоело жить в чужом дому — своя изба без догляда стоит, и если отец вскорости не женится, она обязательно уйдет. Ленька присмирел. Вытер выскочившие слезы, подался в комнату. В комнате было по-прежнему пусто и тихо. Желтая оса с перетянутым брюхом все елозила по оконному стеклу, вверх-вниз, направо-налево, хотела выбраться на улицу. Леньке ее жалко, он бы и рад помочь, но боится — а вдруг тяпнет.

Стало совсем скучно. И он забыл все наказы тетки Матрены. Незаметно шмыгнул через сенки в ограду, из ограды — на тропинку и через кусты выбрался на берег протоки. Чья-то непривязанная лодка покачивалась на воде, а под беседкой лежало правильное весло. Протока неширокая, сразу сообразил Ленька, и если хорошенько оттолкнуться, можно доплыть до середины, а там уж и веслом догрести. Страшновато брать чужую лодку, но и на котят тоже хочется посмотреть. А бугор совсем рядом, рукой подать. Эх, была не была! Ленька закатал штаны до колен, взялся за нос долбленки и оттолкнулся. Лодка легко, так быстро пошла, что он не успел в нее заскочить, упал животом на борт, ноги в воде. Кое-как залез, взял весло, но ничего не получалось: лодка вертелась и плыла вдоль по протоке.

— Я вот уши тебе оборву! Ты зачем, паршивец, чужую лодку взял?

На берегу стоял дядя Гриша Забыкин и махал ему кулаком. Ленька совсем растерялся, заторопился, тяжелое, мокрое весло выскользнуло из рук, нырнуло и выплыло далеко от лодки. Теперь его не достанешь.

— А ну-ка сиди, а то сбулькаешь!

Дядя Гриша изловчился и длинной жердью подтянул лодку к берегу. Нужно было выходить, и Леньке стало совсем страшно. Надо же было появиться на берегу не кому-нибудь, а именно дяде Грише. Даже спина похолодела под горячей от солнца рубашкой. Он глянул на сердитое лицо дяди Гриши и увидел, как подрагивают ноздри широкого носа. Этого подрагивания Ленька боялся больше всего. С того мартовского дня, когда они шли с отцом с кладбища. Поначалу, после смерти матери, отец каждое воскресенье водил его на могилу, подолгу сидел у железной, еще не покрашенной оградки и вздыхал. А Ленька скучал и топтался рядом. Он не верил отцу и тетке Матрене, что матери никогда не будет. Будет, думал он, вот только пройдет немного времени, и она появится в избе, веселая, вечно хлопочущая. Такая, какой он ее помнит. Поэтому не мог понять Ленька, почему так тяжело вздыхает отец и вытирает слезы.

И вот шли они, а навстречу им из своей ограды выбежал дядя Гриша. Шлепал сапогами по талому снегу, а следом торопилась, задыхаясь, его толстая жена тетка Марья.

— Григорий, не дури! Григорий!

— А, идешь! — закричал дядя Гриша и схватил отца за грудки. — Проведал, да? Плачешь? Плачь, вой, так тебе и надо. Подавился чужим-то, ворованным!

— Уйди, Григорий, не доводи до греха, парень тут.

— Пусть знает, пусть знает, что вор ты! Бабу-то увел от меня! Моя она была! Моя!

— Сама ушла, Григорий, сама не захотела с тобой жить. Брось, не зли.

— Григорий… Да сколько лет уж прошло, не дури! — уговаривала тетка Мария.

— Уйди с моих глаз!

Долго еще ругался дядя Гриша, размахивая кулаками, дрожали у него ноздри, и Ленька боялся, что он кинется драться.

…Страх этот и теперь не отпускал его. Он поскользнулся на глине, упал, но дядя Гриша поймал за рубашку, поставил на ноги. Присел и долго смотрел ему в глаза. Ленька сжался, ожидая подзатыльника.

— Похож, вылитый в мать, — дядя Гриша сморщился, повел голову в сторону, у него снова задрожали ноздри. Поднялся и легонько оттолкнул Леньку от себя. — Дуй домой, а вечером скажи отцу, чтобы выпорол.

Ленька кинулся вдоль по берегу протоки. Забежал за кусты черемухи, лег на спину и уставился в небо. От протоки наносило почти неразличимым запахом воды и рыбы, трава пахла медом, чирикали птицы где-то над головой, и все это Леньке было привычно, знакомо. Как знакома эта протока, черемуха и ветлы на ее берегу. Хорошо им, черемухе, ветлам и протоке, их никто не ругает, никто над ними не строжится, и им не надо думать, почему дядя Гриша такой злой и как это отец украл у него Ленькину мать.

Лениво раскинув крылья, только изредка шевеля ими, кругами плавал над протокой коршун. Он, наверное, осоловел от жары, ему, как и Леньке, лень что-нибудь делать. Разморил жаркий день.

Но надо вставать. Ленька уже захотел есть, да и тетка Матрена, наверное, закончила копать огород, скоро хватится искать. Он поднялся и пошел. Как ни отворачивал голову, как ни старался идти быстрей, а все-таки остановился возле дома Забыкиных и посмотрел в садик. Там росли большие кусты малины и кое-где уже краснели крупные ягоды. Ленька будто приклеился к доскам забора.

— Иди, деточка, попробуй, иди, мой хороший…

Оказывается, даже не заметил, что в садике сидит на скамейке, тетка Мария Забыкина. Она толстая, даже кофта на животе не застегивается, дышит тяжело, а лицо в поту. Иногда тетка Мария зевает и прикрывает рот ладонью. «Сидит, зевает целыми днями, вот и прет, как на дрожжах, — говорит про нее тетка Матрена. — Потому и болезнь замаяла. Заставить бы работать, жир бы сразу спал.»

— Да иди, угостись…

Третьего приглашения Ленька дожидаться не стал, быстренько шмыгнул в садик. Земля под малиновыми кустами была мягкой и прохладной, он ползал на четвереньках, срывал и клал в рот ягоды, не сразу их проглатывал, а сначала давил языком, и от этого они становились еще вкуснее. Сбоку донесся голос тетки Марии:

— Мамоньку-то свою помнишь?

— Помню.

— Глупенький, сиротинка, на похоронах-то все тебя забыли, а ты сидишь в кабине, рулишь. Я тебя и привела к могилке.

Ленька помнит тот солнечный день. Дорога черная, снег грязный. Толпилось вокруг много народу, и куда бы Ленька ни ткнулся, везде плакали, обнимали его, целовали и гладили по голове. А потом куда-то пошли, забыли. Он сидел в кабине машины, рулил и гудел. Солнце резало глаза, и Ленька их по очереди прищуривал. Прищурит левый — крест из-за сосны видать, прищурит правый — не видно.

— Ты ешь, ешь, для тебя разве жалко. Погоди-ка, я конфеток принесу.

Тетка Мария, тяжело переваливаясь, пошла в избу. Вернулась с кулечком из газеты, в нем лежали конфеты, они наполовину растаяли, слиплись в комок.

В это время загудела машина. Ленька сразу угадал, что едет отец, его лесовоз от других он отличает по звуку. Чтобы сократить путь, Ленька перелез прямо через забор садика и побежал в пыли за прицепом. Возле дома лесовоз остановился, от мотора несло сухим запахом бензина и жаром накаленного железа, Отец схватил Леньку, подбросил вверх, поймал и прижал к себе.

— Погоди, чего там у тебя за пазухой?

— Вот.

Вытащил конфеты в кулечке. Отец сразу перестал улыбаться.

— Опять у тетки Марьи был?

— Ну…

— Дай-ка, — кулек с конфетами полетел далеко в огород. — Не ходи к ним, не ходи. Сколько раз тебе говорить!

— У них малина есть…

— Фу ты! Нельзя к ним ходить, нельзя, понимаешь!

Ленька ничего не понимал, но кивнул головой.

После обеда, когда отец уехал, он пошел к бабе Тане. У нее есть коза, большой драчливый петух и пес Барин, которому она всегда выговаривает:

— Барин так барин, уродилась же скотиняка, гавкнуть лень.

Барин лежал возле будки, уши у него повисли, словно повяли от жары, глаза были закрыты. И даже когда Ленька прошел мимо, он их все равно не открыл.

— Садись, рассказывай новости.

Баба Таня сидела на стуле и быстро сматывала в большой клубок тоненько нарезанные тряпочки, из которых будет потом прясть половики на продажу.

— Не берут нынче половики, — жаловалась она Леньке. — Всем ковры подавай. Наверно, брошу, толку нет. Рассказывай про новости, чего молчишь.

Ленька примостился рядом и стал рассказывать. Про котят на бугре, про лодку и про то, как отец выбросил конфеты.

— Не журись, я вот управлюсь с делами, сплаваем с тобой за протоку, может, и котят увидим. А что отец конфеты выбросил — не беда. Да и то сказать, — пользы от них мало — только зубы болят.

Ленька покатал готовый клубок по полу, забил четыре «гола», попав между ножками табуретки, уморился и вздремнул под лавкой.

Проснулся он на кровати, огляделся — бабы Тани не было, видно, ушла куда-то. Барин все так же лежал, закрыв глаза и опустив уши, только место поменял, подполз к самой стене, в тень.

И вдруг на крыльце Ленька увидел… Эх, елки-палки, почти настоящая сабля лежала на крыльце! Не какой-то там прутик. Изогнутая, с ручкой, такая самую толстую крапиву срубит. Направо, налево — только посвистывает. Значит, пока спал, к бабе Тане приходил Володя, она его зятем называет. Володя вместе с отцом работает на лесовозе, вчера прокатил Леньку и пообещал ему сделать саблю. Значит, не забыл, вот она, тяжелая, острая. Ленька сразу чувствует себя сильным, никого он не побоится. За оградой с маху врубился в высокую крапиву и рубил ее, рубил. Она падала, вздрагивая верхушками. Весь заплот от нее очистил, сабля позеленела.

А солнце тем временем ложилось на макушки ветел. В его алом свете начали качаться тучи мошек, из кустов выплывали коровы, обмахиваясь хвостами, степенно расходились по домам. Пора и Леньке. Он уже совсем было собрался, вытер саблю, но тут из ограды вышел дядя Гриша и поманил к себе:

— Ты сказал отцу, чтоб он тебя выпорол?

Ленька внимательно смотрел себе под ноги.

— Не сказал, значит, — дядя Гриша хитровато улыбнулся. — Дома давно был? Значит, давно. А отец тебе новую мамку привез. Беги-ка, посмотри.

Изо всех сил Ленька полетел домой. Отец уже вернулся с работы и сидел за столом.

— Пап, а мамка где?

Отец вздрогнул и повернулся к нему, медленно, боязливо.

— Мамка новая где? Дядя Гриша сказал, что ты мамку новую привез. Где она?

— Господи, и везде-то встрянет. — Тетка Матрена грохнула кастрюлю на стол. — Мой ноги и спать.

— Помолчи, не заводись.

— И вот всегда так! Потакаешь ему. Женился бы, я хоть и сестра тебе, а надоела эта свистопляска. Он ить, тюха, всем верит!

— Хватит! Иди, Ленька, спать, никакой мамки я не привез.

Мыть ноги холодной водой из железной бочки, которая стояла в углу ограды, совсем не хотелось. Ленька для вида топтался на крыльце и слышал, как отец кричал тетке Матрене:

— Да как я женюсь! Она у меня живая перед глазами!

Когда Ленька вернулся в избу, они сразу замолчали. Втроем молча поужинали.

Ленька долго ворочался в мягкой, удобной постели, и ему долго не засыпалось. Раньше мать всегда ему рассказывала на ночь сказки, хорошие сказки, особенно он любил одну из них — про волшебную дудочку, Полюбили парень с девушкой друг друга, хотели сыграть свадьбу, а злые люди убили девушку, а оживить ее могла только волшебная дудочка. И сел тогда парень на коня, взял копье и поехал добывать дудочку. Всех врагов, всех злодеев победил и добыл ее, оживил девушку. А у Леньки тоже есть сабля, почти настоящая, он вот завтра поднимется пораньше и тоже отправится добывать дудочку, а потом, когда добудет, придет на кладбище, на мамину могилу, и заиграет в нее. И мать оживет. И все будет по-прежнему, все будет хорошо. Уже во сне Ленька увидел мать, она сидела на краешке кровати, гладила его по голове и приговаривала:

— Потягухи, потягухи, растем, растем, завтра встанем — большие будем…

В полночь его разбудили громкие голоса. Открыв глаза и увидев, что в окне нет солнечного света, он удивился. Голоса доносились из кухни. На дверях была задернута только одна занавеска: в узком светлом проеме Ленька увидел Володю, который держал отца под руку, тетку Матрену и какого-то незнакомого дядьку.

— Где он был-то?! Господи, да разве так можно!

— С кладбища притащили, опять на могилке…

Отец некрепко стоял на ногах и, когда Володя его отпускал, начинал шататься. Его посадили на стул. Тетка Матрена охала и тыкалась лицом в платок.

— Да как же это так, мужики? А? Как Леньку без нее растить? Ну, скажите?!

Отец стукнул кулаком по столу, и чашки отозвались дребезжанием, а на вопрос ему никто не ответил. Отец казался чужим, незнакомым, вот он снова ударил кулаком по столу, и Ленька вздрогнул, забился в промежуток между стеной и подушкой.

— А этот Забыкин, чего ему надо?! Пацана-то зачем втравливать! Зачем смеяться? Прибью!

— Брось, руки марать не стоит.

— А ему стоит?! Ему стоит?!

Ленька натянул одеяло на голову, еще сильнее вжался в подушку и заплакал. Тихо. Про себя. Он понял — нету на свете никакой волшебной дудочки, и матери больше не будет. Ему было больно. Плакал, понимая, что боль эта совсем не та, когда он стукнется или оцарапается, эта боль новая, и быстро она не пройдет.

Белые коромысла

Вечером, после работы, у Арефьевых случился скандал. Николай в пух и прах разругался со своей женой Людмилой. Мужик он был горячий, на слово скорый; не особо подбирая выражения, громко объяснял жене, кто она такая и какое завихрение в мозгах у нее происходит… Слова быстро у него кончились, больше он уже ничего нового сказать не мог и только удивленно, растерянно, зло повторял:

— Это ж надо! Это же надо додуматься! Это ж только додуматься надо!

От греха подальше — знал Николай за собой дурную привычку доказывать правоту руками — выскочил из избы на крыльцо под холодный, режущий ветерок. Бухнулся на нижнюю ступеньку, припорошенную снегом, сжал ручищами лохматую голову, раскачивал ее, словно маялся зубной болью, и все повторял, не переставая, одно и то же:

— Это только додуматься! Додуматься надо!

Сыр-бор разгорелся вот по какому случаю. В районном универмаге, на видном месте, вывесили шубы. Французские. Продавали их «под мясо». «Под мясо» значит так: сдаешь в заготконтору свинину или говядину, получаешь талон и с этим талоном шагаешь за покупкой.

Людмила пристала, как с ножом к горлу: хочу французскую одежку. Николай взбеленился.

Сейчас сидел на нижней ступеньке крыльца, остывал, уже не мотал головой и ничего не говорил, только тоскливо думал, что в жизни у них с Людмилой происходит… он и слова-то такого придумать не мог… черт-те что происходит. Быка, за которым целый год ходили, взять и поменять на шубу. Если здраво посудить — дурость одна. Ведь он, бык, сам не растет, за ним ходить надо, воды из колонки притащить, навоз выгрести… Да это еще ладно. Сено. Вот проблема. Накоси, сгреби, смечи, привези. Хватаешь погожие дни, как угли из печки. А с леспромхозовской работы, со своего трелевочного трактора, шибко не убежишь, никто не отпустит, тут уж сам, как знаешь, выворачивайся, хоть наизнанку. А теперь, выходит, менять надо целый год работы и быка впридачу на какую-то шубу.

Нет, хоть убей, не понимал Николай такой раскладки.

Он поднялся с крыльца, прошел в пригон. Бык лениво жевал, поднял голову, глянул на хозяина тусклым, сытым взглядом и отвернулся.

— Ишь, друг ситный, морду воротишь. А я тут за тебя оборону держу. Завалю вот завтра, будешь знать. В обмен на шубу. Из самого Парижу прислали.

Николай ткнул быка кулаком в крутой упругий бок, почувствовал тупую отдачу — отъелась животина за лето. Бык лениво повернул голову, словно спрашивал хозяина — чего ты?

— А ничего! — зло сказал Николай и снова ткнул быка в бок. — Будешь тогда знать. А за мясом на базар с кошелкой!

Пока сидел на крыльце, пока был в пригоне, он мало-помалу успокоился — в таких случаях Николай всегда быстро отходил — и вернулся в избу.

Людмила успела убрать со стола, вымыла посуду, уложила сынишку спать и теперь разбирала постель. Николай, делая вид, что жены для него не существует, что вместо нее — пустое место, взял с полки книжку и уселся на диван. Сам же, исподтишка, смотрел за Людмилой. Вот в такой момент он и горел, сам того не замечая, как не замечал, что взял с полки школьный учебник сына. Людмила, тонким бабьим чутьем уловив этот момент, ничего не говорила, не торопила событий и ждала. Знала — ночная кукушка, она всегда перекукует.

В прошлом году ее подружка ездила в Болгарию и привезла оттуда в подарок платье не платье, рубаху не рубаху, а балахон какой-то: хитрость его заключается в том, что он насквозь просвечивал. Вроде бы есть одежка, а в то же время ее как бы и нету… Людмила надела этот балахон, прошлась несколько раз перед Николаем, сильнее обычного покачивая бедрами, без нужды переложила с места на место рубашки сына и легла. Николай обо всем забыл, отбросил в сторону учебник, в котором не вычитал ни буквы, и погасил свет.

Участь быка была решена.

Утром Николай позвал соседа, к обеду они управились, а после обеда сели пробовать свеженину.

Шубу купили.

А через три дня, возвращаясь с работы, Николай шел мимо универмага. Лучше бы ему по другой дороге идти, лучше бы в диспетчерской с мужиками лишний раз козла забить, лучше бы ему… эх, кабы знать, где падать, да соломки подстелить. Ничего еще не знал Николай. Шел и шел, как каждый день с работы ходил. Замерз, проголодался, устал и по сторонам не оглядывался. Чего смотреть? На сто раз известно. И все-таки глянул — судьба, видно, вела — когда проходил мимо универмага, на крылечко. Глянул и замер, как вкопанный. Не поверил, протер глаза. Нет, не поблазнилось. Стоял и боялся шагнуть. Нехорошим предчувствием дохнуло на него, будто заглянул вперед и увидел, что там, впереди, будет. И пока стоял в нерешительности, разом, мигом, успел о многом подумать. Прежде всего о жене директора леспромхоза, которая спускалась с крылечка универмага, осторожно ставя ноги на обледенелые ступеньки. Была на ней точно такая же шуба, в какой форсила теперь Людмила. Да откуда же директор мясо взял? Откуда оно у него? В райцентре всем известно, что живет он в трехэтажном, коммунальном доме и что сроду ни куренка, ни котенка не держал. Зачем держать, если ему и так из столовой привезут? Откуда же тогда? Значит…

Николай секунду еще колебался и шагнул вперед, навстречу жене директора леспромхоза. Не только злость и обида толкали его, но еще и желание понять — как, каким образом это можно делать? Всех обмануть и всем обманутым показать, как их ловко провели за нос. Спросить надо напрямик. Что в ответ скажут? Николай шагнул раз, еще раз и, леденея от ожидания, пересек дорогу жене директора леспромхоза. Набрался терпения и как можно вежливее сказал:

— Извините, можно вас на минуточку?

Она удивленно подняла тонкие, крашеные брови, на лице отразилось недоумение, но ответила:

— Я слушаю. Что вы хотите?

Николай подвинулся к ней совсем близко, так, что услышал по особому явственный на морозе запах духов. Он хотел видеть ее глаза.

— Откуда шуба у вас? Где вы взяли?

Жена директора еще удивленней и выше вскинула тонкие брови, усмехнулась, криво так усмехнулась, и ее красивое лицо от этой усмешки словно огрубело. Николай все-таки заглянул ей в глаза. Они были бесстрастными и холодными, они Николая не видели, не замечали, для этих глаз он не существовал, как будто его вообще не было в мире, как будто он не ходил по земле.

— Я не обязана перед вами отчитываться, — сказала жена директора и опустила удивленно вскинутые брови. — Кто вы такой? И что за идиотский вопрос?

Николай же свой вопрос идиотским не считал, хотел все понять и уяснить до конца. Он потащил жену директора в универмаг.

Неужели он такой, что его можно не замечать и водить за нос, как вздумается? Что же получается? — хотел спросить Николай у жены директора и у продавцов. Спокойно хотел спросить, но вспыхнула ярость, обдала жаром и в универмаге, увидев все те же, без чувств, глаза продавцов, увидев, что и они его не замечают, сорвался на крик и ругань.

Все закончилось тем, что вызвали милицию и Николая посадили на пятнадцать суток. За хулиганство. Когда его забирали, он не протестовал, не ругался, не доказывал, что трезвый, хотя продавцы хором обзывали его алкашом, он разом сник и растерялся. Неожиданно открыл и наглядно убедился, что есть люди, для которых он не существует. Это открытие и придавило его. А когда придавило, Николаю все стало безразличным. Пусто и равнодушно, будто весь мир засыпало серым пеплом. Он послушно сдался милиционерам, послушно вышел из универмага и сел в воронок.

Рано утром основательно замерзших бедолаг — в милиции уже какой год не могли наладить отопление — поднял дежурный сержант. Сержант был совсем молодой, недавно вернувшийся из армии, где он два года выполнял команды, теперь же право командовать он получил сам и пользовался им с нескрываемым удовольствием. Построил злых и невыспавшихся мужиков в темном коридоре, прищурив глаз, покачивая головой, критически оглядел.

— Граждане указники, вид у вас не парадный. А учреждение, где вы находитесь, не пивнушка. Десять минут на туалет, и быть готовыми к работе. Действуйте.

Когда мужики привели себя кое-как в божеский вид и снова построились в коридоре, он отсчитал четырех человек, в том числе и Николая, и велел следовать за ним.

Мороз придавил землю. В нынешнем году он был ранний и злой, свалился внезапно, вместе с первым снегом, и свирепствовал без удержу. Густая, молочная изморозь висела над райцентром. Скрип шагов подолгу слышался в застоявшемся, тугом воздухе. Хорошо, что Николай возвращался с работы в своей обычной форме: валенки, ватные штаны, старый, замасленный полушубок. Три его спутника, местные ханыги, неуловимо похожие друг на друга испитыми, унылыми лицами, одеты были не по сезону, кто во что, и неслись вприпрыжку, то и дело обгоняя сержанта. Властным окриком сержант возвращал их назад и вышагивал по-прежнему неторопливо, с достоинством. Сдвигал на одно ухо шапку, а другое отогревал рукой в перчатке. Развязывать тесемки и опускать клапана он, видимо, считал ниже своего достоинства.

Пришли в поссовет. Заместитель председателя, молодой парень, сосед Николая, увидел его в коридоре рядом с тремя ханыгами и сержантом, удивленно вытянул лицо, но тут же понимающе закивал головой и махнул рукой — вспомнил, наверняка знал, что случилось в универмаге. Отозвал в сторону сержанта, что-то ему сказал и ушел в кабинет.

— Граждане указники! Значит, задача такая, — четко и раздельно ставя слова, заговорил сержант. — Умер одинокий старик, хоронить его некому. Требуется выкопать могилу, ну и все остальное — по-человечески. Ясно? Действуйте.

Здесь же, в поссовете, взяли ломы, кирку, лопаты и отправились на кладбище. Улицы и переулки райцентра потихоньку оживали — народ спешил на работу. Николай подумал, что его могут увидеть знакомые, могут даже спросить — за что, мол, но подумал вяло, ничуть не волнуясь. То, что произошло вчера в универмаге, словно вышибло все мысли, и вместо них осталась лишь одна унылая серость.

Место для могилы отвели в самом дальнем конце кладбища, под старой, корявой сосной. Пока добирались по сугробам, ханыги совсем окоченели, и самый старший из них, отличавшийся тем, что у него сквозь щетину розовела недавняя царапина, выбивая зубами чечетку, ругался:

— Чче, он, ссука, подождать не ммог… Ддо весны… Ттеперь горбаться ттут на ннего…

— Давай пошевеливайся! Труд согревает человека! Действуйте, граждане указники! — покрикивал сержант, который упорно не хотел развязывать тесемки и опускать клапана у шапки, уши у него были малиновыми.

За оградой кладбища кучей лежали дрова. Быстро притащили несколько охапок звонких березовых поленьев, разгребли глубокий, не успевший слежаться снег, на обнажившейся, черной земле развели костер. Ханыги повеселели, тянули скрюченные пальцы к огню. Когда земля оттаяла, головешки раскидали и принялись за дело. Николай орудовал киркой и лопатой, зачищал стенки и дно могилы, но делал все равнодушно и тупо, до него не доходило, что копают они не просто яму, а последний приют незнакомому человеку. На душе было пусто и холодно, как в глухом, зимнем поле.

Копали до обеда. После обеда сержант снова повел их в поселок. На тихой окраинной улочке, плотно забитой снегом, с единственной и вилюжистой тропинкой, сразу бросалась в глаза похильнувшаяся на один бок избушка с низкими, подслеповатыми окнами. Машина в улочку пробиться не могла, она стояла на соседней улице, туда и нужно было донести гроб. Что и говорить, неудобное время выбрал старик для своей смерти.

Сержант пропустил всех четырех в избушку, а сам остался на улице — молодые не любят смотреть на покойников, когда возможно, стараются уйти в сторону.

В тесных сенках кое-как нашарили ручку и со скрипом открыли дверь. В избушке сидели две темные старухи, без которых в округе не обходились ни одни похороны. Услышав скрип, старухи, словно по команде, подняли головы и любопытными взглядами обшарили вошедших. Николай хотел поздороваться, но передумал.

Убранство избушки поражало убогостью, внутри она была голая: давно не беленные, никогда не штукатуренные стены, большой пустой стол, обшарпанная, остывшая печка, наверху которой и под ней было пусто. Лишь немного оживляли запущенный и тоскливый вид аккуратно сложенные в углу, ослепительно белые березовые коромысла. Они были старательно обстроганы и отшлифованы, гладкие и ловкие для плеча даже на вид. Здесь же, рядом, лежали на некрашеном полу заготовки: длинные березовые поленья, маленькие чурочки и дощечки. Они тоже были ослепительно белыми.

Стараясь не смотреть в передний угол, где на двух табуретках стоял гроб, еще не видя покойника, Николай сразу догадался, кто это был.

По воскресеньям на райцентровском базаре появлялся невысокий, худенький старичок с редкой, седой бороденкой, с маленькими блеклыми глазами, глубоко упрятанными среди морщин, под развесистыми белыми бровями. Зимой и летом старичок ходил в одной и той же неизменной фуфаечке. Он незаметно присаживался на самом краю торгового ряда, на низкой и толстой сосновой чурке, глубоко вдавленной в песок. Прямо на земле раскладывал свой нехитрый товар: коромысла, толкушки, мутовки — самый мелкий и самый необходимый в хозяйстве инструмент. Разложив его, старичок сворачивал самокрутку, закуривал и подолгу, внимательно смотрел на шумящую, суетящуюся перед ним базарную толпу.

Торговал старичок странно. Когда его спрашивали о цене, он непременно отвечал одно и то же: сколько дашь. Если покупатель, окинув взглядом его замызганную фуфаечку и старенькие штаны с неумело наложенными на коленях заплатами, совал слишком крупные деньги, старичок отвечал, что нет сдачи.

Появился он на базаре лет десять назад, а откуда — никто не знал. Даже фамилию не знали, а если изредка вспоминали, когда в хозяйстве обнаруживалась недостача его изделий, то говорили — старик, который на базаре коромыслами торгует. О цене с ним никогда не рядились, сколько считали нужным, столько и давали, знали, если передадут — вернет обратно. Он равнодушно засовывал деньги в карман фуфайки и по-прежнему спокойно смотрел на шумящую перед ним базарную толпу.

Месяца четыре назад Николай с Людмилой тоже покупали у него коромысло, хорошее, доброе коромысло, сделанное на совесть. Белое, отшлифованное дерево словно излучало тепло, руки сами тянулись к нему прикоснуться. Когда возвращались с базара, Людмила, помнится, вздохнула: «Господи, как еще люди живут». А Николай подумал об этом еще раньше, когда давал старику деньги.

Он положил снятую шапку на холодную печку, шагнул в передний угол, к гробу. И больше не мог сделать ни одного шага. Ноги будто вросли в некрашеные половицы. Николай чувствовал, как побежали у него по спине мурашки, и все шире, шире открывал удивленные глаза.

Старичок улыбался. Непостижимо, непонятно, но он улыбался, как живой. Маленькое, сморщенное лицо его с синеватой холодной бледностью казалось от этой улыбки значительным, мудрым и бесконечно счастливым.

Но какое, какое может быть счастье?! В голых стенах, одному, как перст, ведь даже хоронят чужие люди, обормоты какие-то?! Да не может тут быть никакого счастья, упорно и настойчиво твердил самому себе Николай — он топорщился, никак не хотел, всеми силами не хотел воспринимать стариковскую улыбку. Безразличное равнодушие, какое поселилось в нем после скандала в универмаге, которое прочно и цепко держало его, словно осыпав жизнь серым пеплом, теперь разлеталось, не оставляя следа. На смену приходило совсем другое — яростное несогласие с тем, что он видел своими собственными глазами.

Старичок с ним не спорил. Он только улыбался.

— Давай, земеля, чо присох. Скорей отволокем, да баланды пошамать, — с блатным присвистом зашептал Николаю на ухо старший из ханыг, суетливо подталкивая его к гробу.

Николай дернул плечом. Ему хотелось смотреть еще и еще. Мертвое счастливое лицо с такой же счастливой и живой улыбкой завораживало его, притягивало к себе, хотелось вникнуть и разгадать тайный смысл всего этого. А разгадав, найти веские доводы и не согласиться ни с улыбкой, ни со счастливым лицом. Неосознанно, еще не понимая себя, Николай боялся одного — вот только он сейчас согласится, и сразу его привычный, устоявшийся мир перевернется кверху ногами. Перевернется, ударится и рассыплется.

И вдруг вспомнился, вроде совсем некстати, тот взгляд, которым смотрела на него жена директора леспромхоза. Вспомнился потому, что тогда, на базаре, он, Николай, точно таким же взглядом смотрел на старичка. Этот взгляд был одного происхождения и смысла: от жены директора к Николаю, а от него — к старичку.

По случаю воскресенья одетый в новый костюм, выбритый, благодушный от выпитой перед обедом рюмочки, он стоял перед разложенными на земле коромыслами и смотрел на них, а когда подавал деньги и взглянул на старичка, подумав о том, что как еще живут люди, то его взгляд тоже словно упирался бы в пустое место. Сидящего перед ним старичка для Николая не существовало. Да, все так.

Наконец он оторвал ноги от пола и сделал два шага, встал вплотную у гроба. Смотрел еще и еще, ему надо было докопаться до самого дна, до самого последнего конца, чтобы увидеть — что там?

Но ханыги ему не дали этого сделать. Оттерли в сторону и стали суетиться вокруг гроба, переругиваясь друг с другом свистящим шепотом. Один предлагал нести крышку отдельно, а двое других, чтобы лишний раз не возиться, решили ее тут же, в избушке, и приколотить. Темные старухи осуждающе качали головами и вздрагивали от стука молотка.

Вчетвером подняли гроб с табуреток — он оказался легкий, словно был пустой — толкаясь в низких дверях и в тесных сенках, вынесли его на улицу, где мерз, ожидая их, сержант с малиновыми ушами, и потащили дальше, к машине на соседней улице.

Николай шел сбоку тропинки, придерживал угол гроба, проваливался в неутоптанный снег, смотрел на плохо обстроганную, ничем не обитую крышку, видел неубранные заусеницы, наполовину выколотый сосновый сучок, а перед глазами у него, одновременно, плыла загадочная улыбка старика. Так чему же он все-таки улыбался? Не смерти же, в конце концов?!

Гроб благополучно донесли до машины, затолкали в кузов, покрытый брезентом, сержант придирчиво осмотрел, как все расположились, сам сел в кабину, и машина тронулась. Николай держался за борт кузова, смотрел в щель прорванного брезента, видел проплывающую мимо по-деревенски пустынную улицу, дома, белые шапки на их крышах, нахлобученные по самые окна, утоптанные тропинки, тянувшиеся к калиткам, — все видел, но как бы вторым, не главным зрением, а первым и главным — стариковскую улыбку. Она плыла, не исчезала, навсегда запечатленная, как на фотографии, и казалось, что обращена именно к нему, Николаю Арефьеву, и тайна заключается как раз в том, как он ее воспримет.

«Да что за черт! — пытался остановить себя Николай. — Великое дело — старик умер. Может, он и не улыбался вовсе, может… да мало ли что может быть! Не ломай голову, лучше о себе подумай. Пробухаешь вот пятнадцать суток за здорово живешь, тогда почешешься!»

Так он пытался думать и пытался ругать самого себя. Но мысли его словно ходили по одному, строго очерченному кругу, снова и снова возвращались к стариковской улыбке.

Машина пересекла центральную улицу, въехала в узкий, но расчищенный от снега переулок, который вел к кладбищу. Переулок был с ухабами, машину потряхивало, и ханыги, ежась от мороза и согревая дыханием холодные руки, ногами придерживали гроб, чтобы он не ползал по кузову. Жалели о том, что старик одинокий и поминок не будет. А жрать охота. Скорей бы уж закончить с этим делом.

Николай негромко, но властно сказал, чтобы они убрали ноги. Присел на корточки и стал придерживать гроб руками. У него было сейчас такое чувство, словно он давным-давно знал старика, но даже и это знание не помогало ему разгадать тайну. А она, догадывался Николай, очень проста.

Чему может улыбаться человек, перешагивая роковую черту, зная, что за ней никого и ничего нет? Пустота. Пустоте не улыбаются, дальше тянул свою ниточку Николай, улыбаются, когда смотрят на жизнь. Значит, в прожитой жизни старика было что-то такое, чему он, оглянувшись в последнюю минуту, смог тихо и спокойно улыбнуться. А чему он улыбался — это навсегда останется тайной.

Машина резко затормозила. Николай качнулся, ударился плечом в борт кузова, оторвался рукой от крышки гроба, успевшей нахолодать, и словно бы вернулся к действительности. Машина стояла у ворот кладбища. На воротах сидела черная, съеженная от холода ворона. Почему она здесь? Ведь в такие морозы всякая птица тянется ближе к человеческому жилью? Николай огляделся и догадался — ворона надеялась отогреться под солнцем. Хоть и во второй половине дня, но оно сумело все-таки пробиться сквозь молочную изморозь, блестело и растворяло ее.

Над промороженной, застывшей округой, лишенной, казалось бы, всякой жизни, властвовал искрящийся, режущий глаза свет. Озаренная этим светом, плыла стариковская улыбка, она была к месту и как нельзя кстати в этом мире, плыла мудро и снисходительно.

Сын родился

Ночью, часа в три, когда в доме все стихло, Галина осторожно потрясла Петра за плечо и зашептала: «Петя, кажется… пора. Петя…» Она боялась застонать, сдерживала себя изо всех сил, придавливая внутри этот стон, и шепот был прерывистый, невнятный, испуганный. Петр после длинной смены — весь день пахал пары — спал без задних ног, как всегда легонько похрапывая; он недовольно буркнул что-то в ответ и полез головой под подушку, но смысл слов, не сами слова, а их смысл дошел до него, хоть и с опозданием; он вскочил:

— А? Уже? Куда теперь?

— Тише. Одевайся, поедем. Пора, кажется.

На улице брезжил ранний летний рассвет, и Петр заметил, что лицо у нее такое же белое, как ночная рубаха, глянул со страхом на большой живот, обхваченный руками, и мигом слетел с кровати, заметался, забегал по комнате.

— Да тише, тише.

— Я быстро, черт, куда штаны делись!

— Да вон на кровати, на спинке они.

И подумать бы никогда не мог, что он, Петр Кудрявцев, может так испугаться. Нога в штанину не лезла, у рубахи не застегивались пуговицы, а голова ничего не соображала, будто ахнули из-за угла мешком. Но тут проснулись тесть с тещей, прибежали к молодым и внесли кое-какой порядок. Тесть выгнал за ворота «Москвич», теща собрала в узелок нужные вещички. За рулем Петр немного пришел в себя, но страх не отпускал. Галину усадили на переднее сиденье, она теперь уже не могла сдерживать себя и стонала изменившимся, хриплым голосом.

Сухо щелкнула скорость, и «Москвич» тронулся.

— Сильно больно?

Галина не ответила. Закусив губу, она смотрела вперед остановившимися глазами. Как доехали до райцентра, как подрулили к роддому, Петр потом и вспомнить не мог. Все словно в тумане. В чистенькой белой прихожей Галину у него перехватила медсестра и повела ее дальше по коридору. Он сунулся следом, но тут вышла навстречу еще одна медсестра, остановила:

— А ты куда лезешь? Ну-ка живо на крыльцо!

Доски крыльца были еще холодными с ночи, влажными от росы. Утро только-только начиналось. Больничный двор понемногу оживал: проехала санитарная машина, две женщины в серых халатах тащили какие-то бачки, переговаривались между собой и смеялись, потом засновали служивый люд и больные. Сидя на верхней ступеньке, Петр тупо на все глядел и старательно слушал. По рассказам он хорошо знал, что женщины в таких случаях громко кричат, а потом, следом за этим криком, раздается голос ребенка. Но ни Галина, ни сын голоса не подавали. О том, что у него может родиться девочка, Петр никогда и не думал, даже мысли такой не допускал. Только сын, только Максим Кудрявцев. Звучит!

Оперся ладонями о доски крыльца и заметил, что они уже сухие. Так сколько времени он сидит здесь? Откуда-то появился бродячий телок, подошел к «Москвичу», обнюхал колеса, поднял голову и добрыми, глупыми глазами посмотрел на Петра. Тот ему подмигнул. Телок радостно взбрыкнул задними ногами и резво стриганул по двору, выставив трубой хвост. Петра это рассмешило, и он заулыбался, поворачивая голову на звук открывшейся двери. Над ним, сунув руки в карманы халата, стояла та самая медсестра, которая его выпроводила.

— Ждешь? Ишь, разулыбался. Сын у тебя. Такой боровичок — четыре триста. Все нормально, здоровы.

— Правда? — еще не поняв всего сказанного, недоверчиво переспросил Петр.

— Какие-то вы все не того…

— А посмотреть можно?

— Ишь, скорый. Завтра. Фу-у-ух! Опять жара будет, хоть бы дождик плеснул…

Петр выехал из райцентра, на краю бора остановил машину и упал спиной на мягкую влажную траву. Вокруг него костериками цвели огоньки, чуть покачивались на своих крепких высоких ножках и взблескивали на солнце редкими каплями. Снизу ему особенно хорошо было видно, как они взблескивали и как от этих капель отскакивал мгновенный, неуловимый свет. Все было чистым, свежим в лесу и на поляне, усеянной огоньками, чисто, прозрачно было в небе и в воздухе, и сам Петр тоже чувствовал себя чистым, легким, как будто только что нахлестался в жаркой бане березовым веником.

«Благодать-то какая, — негромко говорил он самому себе. — И я отец. Я, Петька Кудрявцев, отец. Сын у меня Максим. Мой. Из нас с Галиной — Максим».

Он повернулся на живот, положил на руки голову и, вдыхая густой запах прелой земли, засмеялся.

Дома Петр поставил машину в гараж, известил тестя и тещу и отправился на поле — пахать пары. Все у него шло сегодня вразброд, не знал, за что хвататься, и понимал, что только на работе успокоится душа. Трактор по-прежнему стоял на краю загонки, где он вчера его оставил. На этом поле пары уже заканчивали, и Петр пахал один. Сегодня это ему было даже на руку: никто не мешал, не тревожил. Мотор трактора гудел ровно, тащилось за ним легкое облако пыли, и от лемехов плуга на разворотах отскакивали солнечные зайчики. Отваливаясь, пласты черной земли жирно блестели. И на смену раздерганным, несуразным мыслям, на смену шальной радости приходило тихое, приятное спокойствие. И Петр думал не торопясь.

На будущее он загадывал: как только сын чуть подрастет, он ему купит велосипед, сначала трехколесный, маленький, а потом большой, двухколесный, научит Максима кататься. О велосипеде прежде всего он думал потому, что сам рос без родителей, у тетки, и в пацанах ему очень, до слез, хотелось иметь велосипед. Но у тетки лишние деньги не водились. Еще он накупит Максимке самых разных игрушек. Хотя дело, конечно, не в игрушках — купить все можно, но все равно пусть будут. А главное, он постарается, чтобы Максимка рос толковым, не капризным. Как это сделать, Петр еще не знал, но верил, что научится, придумает.

И о прошлом тоже вспоминал, догадывался, что с сегодняшнего дня в жизни у него еще одна зарубка сделана, что на новую дорогу он теперь заезжает. Ему вспомнились остановившиеся черные глаза Галины, и он вздохнул. Каково ей, бедняге! Такого боровичка в четыре с лишним кило выродить. Петр всегда жалел ее, а за эти девять месяцев — особенно, потому что Галина всего боялась. А тут еще подружка ее, Марина Галышева, они обе учительницы, придет и начинает одну историю страшнее другой. Вообще-то он терпеливый, терпенья много, но уж если оно кончится… Взял он как-то Марину за руку, вывел из дома:

— После родов придешь. А раньше чтоб ноги не было. Нечего стращать.

Марина сначала обиделась, а потом рассмеялась:

— Ну, петух, ну, петух! Молодец.

Ходить она не перестала, но старалась теперь попадать так, чтобы Петра дома не было, и страшных разговоров больше не заводила.

И еще он думал о том, что с женой ему здорово повезло. Скоро уж два года, как живут, и ни разу не поссорились. А уж как тесть с тещей не хотели, чтобы они поженились. Галина институт закончила, они ей жениха, как тесть говорил, посправней искали. А тут на тебе, Петька Кудрявцев, механизатор широкого профиля и узкой колеи. И ничего бы, наверное, не получилось, если бы не уперлась Галина. Настояла на своем, уломала родителей. Петр вошел в их дом, потому что теткина избушка, доставшаяся в наследство, совсем развалилась. Он всегда надеялся на хорошее и верил, что обязательно понравится им. По хозяйству все делал, не пил, тестю порядком побитый «Москвич» перебрал до последней гайки. Изо всех сил старался, и все-таки чувствовал временами, что он здесь по-прежнему нежеланный. Галина, ни слова не говоря, понимала все и старалась, чтобы он ничего не замечал. И Петр старался ничего не замечать. Все перемелется, мука будет, думал он. Им с Галиной жилось хорошо, и покоя нарушать не хотелось. Только однажды случилось так, что он чуть было не сорвался, чуть было не лопнуло его терпение. На Новый год тесть, крепко под хмельком, когда они перекуривали на крыльце, вдруг ляпнул:

— Ты что, думаешь, прижился у нас, всем угодил? Не, парень, не люблю я тебя, не то слово — терпеть не могу. Ты не Гальку у меня украл, ты мечту мою своровал. Во, гляди, видишь? Не руки, а грабли. Считай, тридцать лет из них вил не выпускал, все на ферме, на ферме. Ждал, думал, что дочь и за меня, и за себя поживет, высоко чтобы, на почете, на достатке. А ты…

— Денег, что ли, мало? Да я больше другого инженера получаю.

— У меня и без твоих хватит. Высоты, высоты надо. А у тебя какая высота? Полтора метра от земли, как на трактор сядешь.

Тесть смотрел прямо ему в глаза, тонкие губы подрагивали. И Петру пришла шальная мысль: если он сейчас приложится своим кулаком к этим губам, то от них останется одна каша. И кулак уже сжал, и рука напружинилась, но тут выбежала на крыльцо Галина и заторопила к гостям.

Да что говорить, чужой он, Петька Кудрявцев, тестю Ивану Спиридонычу, чужой. И, как всегда, добравшись до этих думок, Петр постарался о них забыть. Это у него ловко получалось. Попытался представить сына. Интересно — какой он, на кого похож? Лучше, конечно, чтобы на него самого, только пусть глаза будут Галинины, большие, черные…

Одна борозда ложилась к другой, все то же легонькое облачко тянулось за трактором, и солнце уже перевалило на вторую половину. Мир широкий, открытый, как эта пашня, лежал вокруг, и в этом мире гудел трактор, шелестел ветер в ближнем колке, и в этом мире был сам Петр, и сильно, упруго стукало его счастливое сердце, и далеко отсюда, но в этом же мире стукало еще ничего не понимающее сердчишко его сына.

От мыслей оторвал сосед по улице, Алексей Дерягин. Он прикатил на своем потрепанном скрипучем мотоцикле и, еще не заглушив его, перекрывая мотор трактора, заорал:

— Ты чо, чокнутый?! От деятель! Слезай! — Алексей по привычке размахивал руками, шумел и слушал только самого себя. — Сын родился, а он на работе! Я бы уж давно носом в кювет, а он работает. Сын! Это ж такое… Тьфу, ну и дурак ты. Да если б у меня мужик, да я бы… Тут хоть лбом бейся — вторая девка. Слезай, я пахать буду.

— Ты же в отпуске.

— Ну и что! За один день не убудет, — Алексей полез в кабину и уже оттуда крикнул: — Ты крестины не зажми. Коньяк мне поставишь!

Петр постоял на краю поля, улыбнулся на шебутного сменщика и тихонько подался домой. Он шел напрямки цветущим полем, по дороге, на которой лежала глубокая, притоптанная пыль, через колок, и все, что попадало навстречу, было ярким, разноцветным, сочным, как всегда бывает в июне, в самом начале лета.

Вечером вместе с тестем и тещей Петр поехал в роддом. Еще ни разу он не испытывал такой нежной жалости к жене, как сейчас, увидев в окне ее посеревшее, похудевшее лицо, увидев в ее глазах новый, глубокий свет — казалось, что взгляд Галины обращен не на него, а в глубь самой себя. Он что-то спрашивал, ненужное, лишнее, то же самое спрашивали тесть с тещей, Галина, устало и умиротворенно улыбаясь, отвечала тихим, едва слышным голосом.

В палату вошла няня, сказала несколько слов, и женщины, оглядываясь на окно, задвигались на постелях.

— Сейчас кормить принесут. Посмотрите.

Петр вспрыгнул на фундамент, ухватился за толстые наличники окна и прижался к стеклу. Несли его сына. Он сразу его узнал, будто видел раньше. И эти припухлые закрытые глазки, и недовольно сморщенные, опущенные вниз губешки, и редкие белесые волосы, сквозь которые просвечивала розовая головка.

— Папенька голимый, — определила теща, и нельзя было понять, то ли она радуется этому, то ли огорчается. Тесть крякнул и ничего не сказал. Петр даже не замечал их, даже Галины теперь не видел, а видел только сына. Тонкие губешки дрогнули, расползлись, и Максимка заплакал.

— Ну, все. До завтра. Певец будет, соловьем заливается. — Няня отдала сверток Галине и задернула занавеску.

Домой ехали молча. Иван Спиридоныч хмурился своим узким, вытянутым лицом и невесело размышлял. Когда приехали домой и Петр пошел на свою половину переставлять диван, Иван Спиридоныч не сдержался.

— Вот, все, сработали, — распаляя самого себя, начал он. — В люди выбились. А уж как планировали, как планировали, как по-писаному все..

— Да хватит тебе, отец, чего еще надо-то! Живут хорошо, и мужик неплохой, не всем же за начальниками быть.

— И ты туда, дура! Я всю жизнь на низу, и она вот. Эк, принц — Петька Кудрявцев! Все, пропало. Теперь, с пацаном, не разойдутся. Все, живите, тут вам и место, раз котелок не работает. Ну, чего ты руками на меня машешь? И откуда только выперло его, паразита, откуда он на ее вылетел!

Тут он оглянулся и увидел в дверях Петра. Лицо у Петра было в красных пятнах. Но Иван Спиридоныч уже не мог остановиться:

— Ты на меня буркалы свои не выставляй. Я скажу! Что думаю, то и скажу!

Петр, не закрыв дверь, осторожно вышел в сенки. В глазах у него было темно, и он на ощупь нашел под лавкой тяжелый колун с гладким, оттертым топорищем, по-прежнему ничего не видя перед собой, взвесил его на руках. Взвизгнула теща. Попятился к окну Иван Спиридоныч. Петр выбрался на крыльцо, дохнул полной грудью, и в глазах у него посветлело.

В углу ограды валялось несколько старых закоряженных чурок, отрезанных от комля березы. Он поставил одну из них на попа, занес над головой колун и с остервенением ахнул в самую середку. Брызнули от колуна тонкие трещины, чурка не поддалась. Петр вытащил колун и снова ахнул. Он хрипел, ругался шепотом и бил, бил в старую, железной крепости чурку, пока не развалилась она на две половины, обнажив чуть желтоватую середку.

До самой темноты он пластался с чурками и бросил их только потому, что колун начал выскальзывать из рук. Пришел в свою комнату, лег на диван и долго, ни о чем не думая, смотрел в потолок. В голове у него было пусто. Так и уснул.

Утром эта мысль пришла к нему самой первой, будто она созрела, когда он спал. Сын!.. Вот что главное. Это как же он будет смотреть на отца, когда про него такое говорят, он ведь подрастет и все станет понимать. Вот какой у него отец, не свое место занял. «Готовился, игрушки собирался покупать, — думал Петр, — диван переставлял, надо же не игрушки, а себя для сына готовить, наждачкой чистить»…

В конторе Петр подождал, когда закончится планерка, и зашел в председательский кабинет. Председатель был в хорошем настроении и встретил его с улыбкой:

— Ну, с чем пожаловал, молодой папаша? Поздравляю, слышал. Молодец!

— Мне квартиру надо.

— Постой. Разве так к начальству ходят? Как палкой по голове. Ты садись. У вас же там целые хоромы.

— Мне отдельную надо.

— А что загорелось-то? Ты расскажи.

Петр боялся, что председатель его не поймет, и рассказывал долго, как ему казалось, убедительно. Председатель слушал.

— Значит, о сыне беспокоишься. Да, далеко смотришь. Допустим, я тебя вроде понял. Но где тебе квартиру возьму? Дом еще не сдали, да и квартиры все распределили.

Петр догадался, что председатель ничего не понял, догадался, что тот все это считает блажью и теперь начнет крутить.

— Я тогда уволюсь. Меня в лесничество давно звали.

— Ну, брат, ты нахал!

— Мне нужно.

Председатель упирался, Петр напирал. Вызвали агронома с парторгом. Терять такого механизатора никому не хотелось, и квартиру скрепя сердце решили все-таки выделить.

На следующий день было воскресенье, но в доме копошились строители, заканчивали отделку. Петр вместе со своим дружком Алексеем нашли выделенную квартиру, посмотрели ее, и Алексей тихо свистнул. Полы были настланы из сырых досок, их покоробило, и щели зияли толщиной в палец, стекла еще не вставляли, а двери и рамы покрасили в ядовито-зеленый цвет.

— Вы что тут делаете? — просунулся в дверь бригадир строителей.

— Чтоб тебе оградку последнюю дети таким цветом покрасили, — отрезал Алексей.

Бригадир все понял и исчез.

— Петро, да мы тут за две недели не управимся.

— Управимся.

И Петр взялся отрывать плинтуса. Через три дня квартира была готова. Блестела и светилась.

Петр, не разговаривая ни с тестем, ни с тещей, перевозил вещи. Все самое тяжелое было для него сегодня легким, будто он скинул давно висевший за плечами груз. Такое чувство у него случалось раньше, в детстве. Ходишь на покосе весь день в тяжелых кирзовых сапогах, а вечером скинешь их и побежишь купаться, так прытко побежишь, что не чувствуешь собственных ног, только беги и беги.

Теща плакала, тесть сопел.

Петр, перед тем как уехать, подошел к ним и, удивляясь своему спокойствию, сказал:

— До свиданья. Приходите в гости. Зла на вас не держу, а жить с вами не могу.

Он потом оглянулся, когда отъехал, две фигуры показались ему одинокими, жалкими. Екнуло сердце, но он только сильнее нажал на педаль, и машина помчалась быстрее.

Они купали первый раз Максимку вдвоем. Согнувшись над ванной, Петр держал на ладони теплую головку, и пот катил с него градом. Потом, когда все закончили, он едва разогнулся — так свело спину, будто две смены не вылезал из трактора.

— Ну и работенка.

— Это сначала, потом легче будет.

Галина посмотрела на него своими большими изменившимися глазами с глубоким внутренним светом, и этот свет согревал, успокаивал, ни в чем не винил.

Петр стоял у окна, держал на руках крохотный комок, завернутый в пеленки, слышал теплое дыхание, смотрел на маленькие, но уже знакомые черты лица и чувствовал на плече теплую руку Галины.

Content

Михаил Щукин
Жестокий спрос
Повести, рассказы

Повести

Жестокий спрос

Рядовой случай

Рассказы

Волшебная дудочка

Белые коромысла

Сын родился