Елена Усачева

Маяк мертвых

Глава первая

Утро

* * *

Прошлое — коварная штука. Что-то было — хорошее или плохое, — а теперь этого нет, но люди упорно об этом помнят. Ведут дневники. Пишут книги. Ставят памятники. Огораживают могилки. Одним словом, боятся забыть.

Прошлое цепляет, прошлое утягивает к себе. Зачем? Чтобы убить. Прошлому будущее не нужно. Примешься думать о будущем — забудешь прошлое. Так вам и дали это сделать. Не дадут. Застрянете в своих воспоминаниях, ни одной мысли в будущем не останется. Кое-кто, конечно, вырывается, но об этих мы забудем.

Воспоминания требуют пищи. Засушенный цветочек, билет в кино, куда ты ходила с ним, валентинка от нее, ворох записок («ах! подружки!») — все это держит, привязывает, оттягивает руки, сковывает шаг. Поставьте крест на своих мечтах! Вы обречены остаться в прошлом. Вы сами станете прошлым. Я вам это обещаю.

Остров Хийумаа в Балтийском море — воспоминание. Раньше здесь жили шведы, потом пришли русские. Екатерина Вторая побоялась оставлять на своих северных границах обиженный Петром Великим народ и в 1781 году переселила их в Малороссию. А сюда привезла податливых эстонцев. Они вечно были под кем-то — немцы, шведы, русские, — не все ли равно? Так на острове появилось воспоминание о тех, кого здесь нет.

Дорога шумит монотонным гулом. Выныривает из леса и в лес уходит. Широкая парковка зовет машины остановиться. Какая-нибудь нет-нет да и притормозит, съедет на шуршащий гравий, взревет последний раз мотором, выплюнет из себя вонючий газ и замолчит. Остывая, она будет потрескивать. Дорожка в сосновом лесу сухая, земля чуть пружинит под ногой, перекатываются сосновые иголки, скользит гладкая подошва. Желтые тропинки отчаяния среди зеленых холмиков черники и брусники. Мох мягкий. Положи на него ладонь, обопрись — провалишься по локоть. Золотые стволы сосен, темные внизу, светлые к макушке, стоят верными стражами, топорщатся сухими ветками. Куда дотягивается рука, все сучки обломаны.

Для крестов.

Веточка, на нее перекладинка, обмотать травинкой, завязать потуже, чувствуя, как рвутся зеленые ворсинки листика. Поискать глазами место.

Вот кустик жимолости, а за ним стайка деревянных крестов. Один широкий, покрашенный в голубой цвет — пришедшие подготовились. Есть высокие, в человеческий рост, прочные, надежные, как сама память. Есть маленькие и хрупкие. Есть железные, с кружевными оконечниками.

Тропинка натоптана, люди сюда приходят часто. Их манит любопытство — посмотреть на место, где что-то произошло. Ставят кресты. Тянут они потом свои корявые руки-перекладины вслед уходящим, сверлят спины глазами-сучками. Думаете, что ушли? Нет, вы остались.

В этот раз крестик был маленький. В землю воткнешь — его и не видно будет. А должно быть заметно. Чтобы и другим память.

Нашлось место. Поставила на развилку сосны, подперла шишкой. Лбом прислонилась к стволу. Оставила метку смолы на щеке. Не скоро отмоется. Да и зачем? Теперь-то?

Кресты деревянные. Кресты железные. Кресты из камешков. Вот этот сложил маленький мальчик. Камешки в один размер, как узелки на позвоночнике. Эти узелки были хорошо видны сквозь футболку, когда мальчик наклонялся.

Все побывают здесь. Каждый останется воспоминанием.

Ветка треснула под ногой, шепнул неосторожное слово ветер. Что это было? Показалось… Тень мелькнула, прошелестело легкое дыхание, послышался незнакомый запах. А так ведь никого нет. Нет настоящего. Нет будущего. Есть только прошлое.

Она шла и вспоминала, что было вчера. Она умерла для настоящего. А машина? Что машина? Постоит, постоит, ее и заберут. Машина не помнит прежних хозяев. Она знает только настоящих. Что ей помнить?

Здесь кто-то прошел? Не видела. И не надо так топать. Земля сухая, гулкая. Она может отозваться, заставить вернуться, заставить умереть для настоящего.

* * *

Чайные ложки стащили домовые. Им было скучно. Вечером долго вздыхали, бродили по коридорам, постукивали по стенам, скрипели дверями. Самый шустрый залез в кран и гудел в трубу, с завываниями, неприятно. После хорошей работы позвали соседей и пили чай до утра. Звенели фарфоровые чашечки, скребли ложечки по донышку розеток, выбирая варенье. Домовые любят сахар, конфеты и сухари.

Хрум, хрум, шырк, шырк.

Попробуйте тихо съесть сухарь. Накройтесь одеялом, подлезьте под подушку, усыпьтесь крошками. Есть сухарь — дело очень громкое. Даже когда тебе удается разгрызть его тихо, в голове стоит такой грохот, что птицы снимаются с насиженных мест. А птиц на острове Хийумаа много. Очень. Целый птичий базар.

— Чего застыла?

Мама подкралась сзади, положила подбородок на плечо.

Столько раз говорили: «Не надо так делать!» Взрослые, а памяти никакой.

— Ложек нет, — шепотом сообщила Алена, опуская плечо, чтобы подбородок исчез.

— Ушли?

— Домовые разобрали.

Мама выпрямилась, вопросительно глядя на пустой лоток. Вилок много, ножей ворох, большие ложки лежат. Кому нужны большие ложки на завтраке, если здесь нет каши? Они бы еще половник вынесли.

Хлям-блям… Чаепитие под половицами. Так и уснули с чашками в руках. Привалились кто к чему — кто к печке, кто к стенке, кто к окну. Из чашек льется чай, капает на войлочные тапки. В войлоке шаг бесшумный. Подкрадись, к кому захочешь. Бери, на что глаз ляжет. Только бы ложки не звякали. Их много, они металлические. Шуму-то, шуму! Скрежета, позвякивания, шороха. Но сейчас ложечки лежат, утонув в чайных лужицах, ткнувшись носиками в крошки сухарей.

— Аля, — жалобно прошептала мама, — ты не заметила, у тебя ничего не стащили?

— Чего сразу у меня-то? — тут же забыла о ложках Алена.

— Все знают, что домовые любят чай, сухари и яркие бусики.

Когда мама сказала про сухари, Алена вздрогнула — надо же, какое совпадение, она тоже об этом думала, — а упоминание о бусиках заставило задержать дыхание.

Так, так. Что было утром? Проснулись, потянулись, умылись, повисели на подоконнике, глядя на узкий колодец двора, где ничего не происходило, повалялись на кровати, задрав ноги. Мама собралась, пошли на завтрак. Украшения… Она их куда-то вчера положила. А утром? Нет, косметичку не проверяла. Лежала Алена на подоконнике, значит, они были не там. На тумбочку бросала книгу, читанную перед сном, — значит, не на тумбочке. Ой, мамочки! Она не помнит, видела ли косметичку утром. Точно — видела… Или нет, не видела. Не до косметички ей было!

Алена схватила себя за запястье. Головы быков на браслете тяжело качнулись, зацепившись рогами за цветочки бус. Папин подарок из Испании — серебряная цепочка с прикрепленными к ней пятью плоскими фигурками круторогих быков, покрытых разноцветной смальтой.

Пока отцепляла, смотрела на лоток со столовыми приборами. Где чайные ложки? Нет! Она за ними подошла. Чайных ложек нет, украшений тоже нет. Ее любимых, любимых и трижды любимых!

Эти быки вечно все задевали, рвали шарфы и вязаные кофточки. Сколько раз зарекалась их носить. Нет, опять нацепила. Или это они за нее специально зацепились, чтобы не попасть в жадные руки домовых, как остальные.

Пока разделяла упрямые сочленения, пока уговаривала быков вести себя прилично, добежала до номера: по лестнице вниз, коридор, направо, еще раз направо, снова вниз, пригнуть голову, чтобы не врезаться в арку свода, по гулкому подвалу до конца. Карточку в паз. Раз, другой…

Номер узкий. Две кровати, между ними тумбочка. Высокое окно в глубокой нише забрано решеткой. За ним глухой колодец двора соседнего дома, трава лезет на стекло…

Вот же она, косметичка! Лежит себе на месте, занимает всю нижнюю полку тумбочки, распахнула жадный зев.

И тут же вспомнила, как доставала браслет, как распутывала цветочки. Как подумала — странное сочетание: быки и ромашки. Хотя…

Мама!

Коснулась своего сокровища, только чтобы убедиться, что все на месте, что ничего не показалось. А то мало ли как бывает… И помчалась обратно. По длинному подвалу, пригнуть голову, по лестнице, поворот, узкий коридор, мимо дверного проема, загороженного шторой.

Мама сидела в углу столовой за длинным столом и лениво помешивала ложечкой в чашке с кофе. Алена проползла вдоль лавки к окну.

— Ну, что домовые? — В глазах у мамы тридцать три чертика, на губах двадцать два блика от солнца.

— За ложками пошли, — буркнула Алена, завершая свое бесконечное движение и утомленно падая на место. — Обещали, что скоро все принесут.

— Уже принесли. — Мама покачала перед своим лицом ложечкой. — Извинялись, что задержали. Теперь, сказали, пошли твои сокровища пересчитывать.

— Мама! — простонала Алена, картинно опуская лоб на сложенные руки.

— Ты-то им счет не знаешь, — доверительно склонилась к Алене мама.

За лето на лице у нее появились веснушки, загар сделал лицо тоньше и худее, волосы выгорели и закурчавились. Серые глаза как будто тоже набрали солнца и заискрились пятнышками, словно старую ириску раскрошили на множество осколков. Смотришь в эти глаза и ловишь себя на мысли, что не узнаешь. Может, это не мама?

— А домовые до чужих сокровищ падки, — шептала мама. — Они несут их гномам и вместе прячут под корягами и камнями. Там колечко, здесь браслетик — так и набирается клад. А потом они зовут дракона, чтобы он охранял. И с тех пор каждый, кто к сокровищам прикоснется, сам станет драконом.

— Мама! — подпрыгнула Алена и поползла по лавке обратно к выходу из-за стола. — Эти вечные твои сказки…

— Возьми мне круассанчик, — бросила ей вслед мама.

Алена повернулась, чтобы испепелить маму взглядом, чтобы пригвоздить ее к лавке, чтобы…

Мама смотрела на нее, чуть опустив голову и склонив ее набок, быстро-быстро моргала, улыбалась одним краешком рта, так что только две морщинки появились на щеках. Алена прыснула. Мама заморгала еще быстрее.

— Ну, мама! — простонала Алена, отходя к раздаточным столам.

Мама — невозможный человек. У всех родители как родители, строгие, но справедливые, ведут себя по-взрослому, а у нее? Вечно хихикает, вечно что-то придумывает. Сейчас она ей такой круассанчик принесет. В сердцах дернула рукой, очередной бык очередными рогами зацепился за кофту, тарелка полетела на пол.

В тихой столовой повисла гробовая тишина.

— Извините, — пробормотала Алена, приседая на корточки и искоса глядя на маму.

Она улыбалась, но смотрела мимо. Не на Алену. Проследить за взглядом некогда. Один круассан откатился под столик. Алене показалось… нет, она была уверена, к нему протянулись быстрые ручки, но тут же исчезли. Алена и сама не поняла, как это произошло — щелчком отправила круассан дальше под стол, пробормотав: «Не шали!»

— Я все видела, — перегнулась через стол мама.

— Что ты видела? — Алена спрятала глаза, с трудом сдерживая улыбку — надо же так попасть. Дожили, домовых стала кормить.

Стол покрыт серой льняной скатертью. Толстые нити ткани неровные, то широкие, то узенькие, то с узелочками. Проводишь рукой — чувствуется шероховатость.

— Ничего ты не видела! — хлопнула ладонью по столу Алена.

— Ты взяла три круассана! В юбку не влезешь!

Мама подхватила с тарелки рогалик. Алена открыла рот, чтобы закричать, чтобы выразить все свое возмущение, чтобы сказать, что она думает о сегодняшнем утре и о пропавших ложечках, о…

— О! — прошептала мама, откладывая круассан. — Смотри, кто пришел… Ой, не могу.

Алена обернулась.

Да! Это был он! Высокий стройный парень с очень тонким худым лицом. А руки! Какие у него были руки! Длинные нервные пальцы с крупными узелками суставов, аккуратные красивые ногти, голубые венки на тыльной стороне ладони… Мама засопела, закрыв глаза и растянув губы в самой глупой улыбке, какую только могла изобразить.

— Моя любовь, — прошептала мама.

— И не только твоя, — проворчала Алена, досматривая спектакль до конца.

Следом за парнем вошла пухленькая девушка с длинными темными волосами. Круглое румяное лицо и маленький вздернутый носик. Она довольно громко что-то говорила своему спутнику, поминутно взрываясь громким смехом. На что красавец скромно улыбался. Лицо его становилось еще прекрасней.

На девушку Алена не смотрела. Хватит, насмотрелась уже. Ее больше интересовал парень. Так приятно было фантазировать на тему, что ему может нравиться или хотя бы воображать, как его зовут. Третий день, а его имя все еще загадка — ни мама, ни Алена не смогли с ним заговорить.

— Ну и пожалуйста, — проворчала Алена, утыкаясь носом в чашку. — Не одна ты в него влюблена. Он всех здесь успел очаровать.

Да, да, парень оказался общителен, почти с каждым обитателем гостиницы перебрасывался парой слов. И всем мило улыбался. Особенно женщинам.

— Ой, подумаешь! — игриво дернула плечиком мама. — А вдруг это судьба?

Алена хорошо знала подобные «судьбы» — мама обожала кокетничать с парнями. Что только на это скажет папа?

Ничего не скажет, порадуется, что у мамы хорошее настроение. Ох уж эти ее родители… Все-то у них не как у нормальных людей.

— Зато я сегодня видела Эдика! — мстительно произнесла Алена.

— Он в желтой футболке? — тут же переключилась мама.

Нет, она все-таки фантастический человек. Ее, случайно, инопланетяне не подменили? Вот и чайных ложек нет. Может, она чайными ложками питается? По ночам. Пока никто не видит.

— Нет, в красной! — злорадно ответила Алена и стала запихивать в рот круассан, чтобы больше на вопросы не отвечать. Никакого Эдика она еще не успела увидеть, тем более не знает, какая на нем сегодня будет футболка.

А во всем виновата проклятая мамина влюбчивость. Вечно она кем-то увлечена. Способна мгновенно потерять голову от мимолетного взгляда, брошенного случайным встречным, или очароваться человеком на фотографии. Она так искренне всеми вокруг восхищалась, что не заразиться от нее этим было никак нельзя.

Алена крепилась. Она говорила: нет, нет, нет! Но этот парень с тонкими длинными пальцами был необычайно красив. А Эдик на рецепции — настоящий викинг с рыжими вихрами и широкими плечами. А старый смотритель маяка Кыпу похож на сказочного деда и рассказывает потрясающие истории. Они с мамой еще потом долго обсуждали его бороду, его манеру дергать кустистыми бровями, его постоянные причмокивания, покашливания.

И всех их мама так описывала, что Алена тоже влюблялась, восхищалась, надевала на лицо самую глупую улыбку, какую только можно себе представить.

Но сегодня — все. Никаких влюбленностей! После злого розыгрыша с украшением Алена не поведется на сказки. Пускай мама рассказывает их у себя в библиотеке.

Алена вновь поползла вдоль лавки из-за стола. Вот как сейчас возьмет и уйдет отсюда далеко-далеко. На край света. Сядет там и будет болтать ножками, пока не приедет прекрасный принц на белом коне и не спасет ее. А те, кто останется здесь, будут вздыхать: какого хорошего человека в одночасье потеряли.

Алена прошла мимо парня с девушкой, гордо подняв голову. Нет ей дела до чужих красавцев в чужой стране. Прошла через пустой холл, где обычно за стойкой сидит администратор. Но сегодня нет Эдика, поэтому и неважно, кто тут должен скучать.

Раз так, то все неважно. Если жизнь катится в пропасть, то пускай она начнет это делать с гостиницы «Маяк» города Кярдлы острова Хийумаа страны Эстонии. Алена Курочкина пойдет вперед, не оглядываясь, пересечет Балтийское море, доберется до Северного полюса, где ее смогут оценить белые медведи и морские котики. Пережив сотню приключений, она найдет настоящую любовь, а не уже занятого толстой девчонкой парня с изящными руками.

Вперед — навстречу приключениям!

— А! Алена? Здорово!

Футболка была оранжевая. Не красная. И волосы сегодня как-то по-особенному рыжи, и весь Эдик жизнерадостен, как солнышко.

— Ой, привет!

Только и смогла сказать Алена, расплываясь в глупой улыбке. Когда твои губы так тянет непонятная сила, ты уже ничего не можешь: ни говорить, ни делать, ни думать. Только смотреть. Только улыбаться.

Эдик между тем закидал вопросами, поделился сведениями о погоде, рассказал новости. Когда в его словах всплыло имя мамы, Алена перестала улыбаться и немного пришла в себя.

— Мама завтракает, — мстительно ответила Алена. — Там как раз этот, красавчик пришел. Ну, тот, что со всеми болтает.

— А! Молодожены, — легко согласился Эдик, пропустив намек на то, что мама кем-то увлечена. — А вы куда собираетесь сегодня?

Вот так… и никакой романтики. Они не родственники, не друзья и даже не парень с девушкой. Они уже муж и жена. Могли бы это и раньше у Эдика узнать.

— Чего тут собираться? — буркнула Алена, заметно скучнея. — Мы едем на маяк. Тот, что ближайший. Нам сказали, что там лабиринт прикольный есть.

— А! Тахкуна, — снова непонятно чему обрадовался Эдик. — Хорошее место. И лабиринт там есть. А еще есть памятник детям, погибшим на пароме «Эстония». Слышала про такой?

Алена поджала губы. Ни про какие паромы она ничего не слышала. И говорит сейчас Эдик явно не о том, о чем хотелось бы Алене. А хотелось бы ей, чтобы он прямо сейчас сказал, что Алена красивая, что она гораздо красивее мамы, что тот молодожен дурак и что сейчас они вдвоем поедут на край света.

Но Эдик не спешил читать ее мысли. Он говорил о своем, продолжая копаться в машине:

— Лет двадцать назад в сентябре в сильный шторм перевернулся паром. Он назывался «Эстония». Чуть ли не тысячу человек погибло.

— Как печально, — через силу выдавила Алена. Хотелось плакать. Ну, почему этот мир так несправедлив!

Эдик выбрался из-под капота машины и внимательно посмотрел на Алену.

— А по дороге можно заехать на Гору Крестов, Ристимяги. Потрясающее место.

— Ага, — скривилась Алена.

И зачем она встретила Эдика? Была бы уже на подходе к Северному полюсу.

— Представляешь: лес, земля покрыта мхом, кустики черники, редкие лиственницы, сосны, и все-все вокруг в крестах.

Алена все это хорошо представила. А представив, вздрогнула.

— Почему в крестах?

— Место такое! Легендарное. С любовью связанное.

Алена фыркнула. Опять любовь. Как будто без нее жить нельзя.

— Все легенды про любовь, — недовольно буркнула она.

— Эта особенная. Рассказывать? — Эдик вытер руки тряпкой, присел на крыло, готовый рассказывать.

Алена стрельнула глазами в сторону гостиницы. Мама вряд ли так быстро появится. Пока красавчик не уйдет из столовой, ее из-за стола не вытащишь.

Алена опустилась на ступеньку крыльца. Делать решительно было нечего.

— Давай рассказывай.

Эдик бросил тряпку в салон и захлопнул капот.

— Встретились на узкой дороге две свадебные процессии, и ни одна не хотела уступать дорогу. Ругались, ругались, пока не подрались. В драке убили жениха и невесту из разных свадеб. Испугавшиеся гости разбежались. С тех пор на этой горке каждый оставляет крестик.

— Как на могиле? — Настроение у Алены не поднималось. — А чего они сразу убивать-то кинулись?

— Легенда, — развел руками Эдик и покосился на свою машину. — Если вы сейчас соберетесь, могу подбросить до Тахкуна. Все равно мне в сторону Кыпу ехать.

Заколдованное место этот остров Хийумаа: куда ни повернешься, все будет в сторону Кыпу.

На Кыпу Алена уже была. Это самый старый маяк на острове. Огромный, белый, с красной шапочкой, он толстоногим монстром смотрится от прибрежных скал. Усеченный конус основания, четыре ребра, упирающиеся в бока для прочности. Кажется, что он так и вырос прямо из этой каменистой земли, уперся в нее лапами — ни упасть, ни отойти. Когда подъезжаешь к нему, дух захватывает — до того он красив. Бешеный ветер бьется лбом о его прочные стены, словно пытается сдвинуть с места, но он не дается. Бросает дальний свет кораблям, предупреждает об опасности. Белой громадой нависает над маленькими человечками, стоящими на земле. Что люди ему, когда он повелевает расстояниями и немножко временем.

На северной точке острова тоже есть маяк. Тахкуна называется. Кыпский маяк самый старый, в Тахкуна самый высокий. Говорят, с него в хорошую погоду видна Финляндия. С финского берега Тахкуна заметен по ночам — светит-то ярко.

А ведь такси можно и отменить. Ехать с Эдиком гораздо интересней.

— Я сейчас сбегаю, спрошу! — подпрыгнула Алена, забыв о своей обиде, о своем желании никогда-никогда больше не общаться с мамой, о своем начавшемся походе к белым медведям.

Поехать с Эдиком к неведомой Горе Крестов, это же… это же…

Долго искать маму не пришлось. Стоило Алене оказаться в полутемной прихожей, как она услышала мамин смех. Она шла из столовой. Не одна. Вместе с красавцем. Держала его под руку. Рядом топала его жизнерадостная подруга. Они мило болтали по-английски. Красавец так же, как и до этого своей спутнице, скромно улыбался маме.

Они не заметили Алену в темноте. Но даже если бы Алена вышла к ним навстречу, они бы все равно не заметили, потому что были слишком увлечены собой и беседой о прелестях жизни на островах. О том, что отсюда помимо парома можно еще и на катере уехать. Что до ближайших островов рукой подать. Что неплохо было бы съездить на Сааремаа или Муху, а то и до Вормси добраться. И хоть бы слово про Алену. Может, она не хочет ехать на продуваемом всеми ветрами катере через Балтику? Если у них тут тонут паромы, то что говорить о маленькой лодочке?

Дверь открылась, впустив ветер, свет, шум улицы, и закрылась, забрав все это с собой.

Алена выглянула в стеклянную вставку. Они свернули налево, к высокой деревянной башне с часами. Неужели они сейчас договорятся куда-нибудь съездить и Алену забудут? Ведь так они и уплыть без нее могут. Мама такая, мама может…

Онемевшей рукой Алена открыла дверь, постояла на пороге, чувствуя приятную прохладу на лице, и шагнула к машине Эдика. Он в очередной раз вылез из-под капота, посмотрел вопросительно: ну, что решила?

— Мама согласна, — прошептала Алена, осторожно садясь в машину. — Она меня потом подберет. На такси. — И чуть помедлив, добавила: — Я договорилась.

Эдик оглядывался, словно чего-то ждал. Не верил?

— Думаешь?

И почему взрослым всегда все надо уточнять?

— Конечно! — В Алене проснулась кипучая энергия. — Все дороги лежат в сторону Кыпу. К Тахкуна тоже в ту сторону. Ты едешь?

— А мама?

— Мама задержится… Я позвоню, она меня заберет.

И они поехали. Первые пять минут Алена все ждала, что Эдик развернется или потребует позвонить маме. Но он был настоящий эстонец. Спокойный. Раз уж решил, мнения своего не менял.

* * *

Что самое сложное? Нет, не ждать. Для настоящего охотника ожидание — увлекательная игра. Кто кого пересидит, кто переиграет. Игра с человеком — это великое искусство. Человек самый наглый и хитрый хищник. Раньше таким был волк. Сейчас он стал другим. Пугливым. Вымирает. Остается человек. У него много слабых мест, но он все равно живет. А зачем? С таким набором проблем это бестолковое занятие. Но живет и не дает жить другим. Прыгает, суетится — а ведь все напрасно. Жизнь конечна, а потому бессмысленна. Жить так, как живут все взрослые, глупо. Жить по-другому никто не даст. Поэтому собирайтесь в стада и бредите следом за погонщиком.

А выход есть — не оставлять воспоминаний. Все должно быть коротко и быстро. Чтобы не запомнилось.

Со мной не спорят — соглашаются. Я слишком давно здесь и все хорошо знаю. Чем больше воспоминаний, тем короче жизнь. Все, что висит на плечах, тянет ко дну. Чем тяжелее груз, тем меньше шансов всплыть. Но расставаться с грузом не хотят. Гребут под себя — дни рождения, обиды, мелкие радости, слепые надежды, бывшие дружбы, первую любовь, вторую, третью. Детский сад, школа, институтские дружки, коллеги по работе… Начальные классы топят особенно сильно.

Жалости к ним нет. Есть любопытство: как долго это будет продолжаться. Сколько еще надо будет снести на моей Горе Крестов.

* * *

Камешек к камешку. Друг за другом. Чаще попадаются темно-серые, с зеленцой. Маленькие. Неровные. Вот этот похож на треугольничек с обломанным зазубренным краем. Пять, шестой темненький. Седьмой беленький, крепенький кругляшок-кулачок. Будет последним. Теперь нужна перекладинка. Первый камешек маленький светло-коричневый, недокормыш, с узловатой серединкой, словно его, прежде чем затвердить, долго замешивали. Следом бухнулся тяжелый гигант. Получилось некрасиво. Как капля. Камешки поменялись местами, но красоты от этого не прибавилось. Где же взять камешек?

Вытоптанная широкая тропинки чиста, словно по ней прошли веником — ни палочки, ни камешка. Люди на Гору Крестов приезжают не всегда подготовленные, делают кресты из того, что найдут. И Алена за сегодняшний день не первая. На парковке, где ее высадил Эдик, стояла одинокая машина. Но в самом лесу никого. Словно человек пропал. Или он шел не на Гору Крестов? Или шел сюда, но не затем, чтобы полюбоваться красотами, а чтобы закопаться в мох? Или попрыгать по гладким стволам? Или искупаться в болоте? Очень удобно — разок нырнул, разок не вынырнул.

Ристимяги начинается как самый обыкновенный лес. Сосна, лиственница, холмики, заросшие брусникой, между ними вьются тропинки.

Ветер поскрипел соснами, пошуршал отстающими шелушинками коры, пошелестел листьями брусники. Словно кто-то прошел. Высокий, в светлом, задел длинным подолом кустики.

Показалось.

От долгого вглядывания все стало четким, кресты приблизились, резче обозначились контрастные цвета.

«У-у-у-у», — пронеслось по лесу.

«Иду!»

На душе стало нестерпимо печально, слезы горячим угольком обожгли переносицу, защипало глаза.

Зачем она сюда приехала? Зачем складывает крест? О чем хочет оставить память? О сегодняшней ссоре? О том, как убежала от матери, не взяв телефон.

Тоска заставила выпрямиться, задышать глубже.

Как все нестерпимо обидно и глупо. Вернуться? Извиниться? А толку? Все будет так же — ее умильные взоры, глупые улыбки, влюбчивость. Каникулы испорчены.

Алена медленно встала. Все равно, что произойдет дальше. А если не произойдет — тем лучше.

Окинула взглядом мрачную картину — деревья, пригорки с кустиками брусники, мох, желтую широкую тропинку и кресты, кресты, кресты.

Жизнь тяжела… страдания вечны…

Кто это говорит? Или это она сама так думает?

Да, сама.

Алена побежала, а кресты все не кончались. Они мелькали по сторонам, звали к себе. Забыть, забыть, скорее забыть…

— Алеееена! — зовет знакомый голос, но он с трудом пробивается сквозь прочно поселившееся в душе отчаяние.

Нет, нет, нет!

Алена сжимает голову и бежит быстрее.

— Аааааалён!

В пропасть, с обрыва, в болото — куда угодно, только подальше.

— Аля!

Алена остановилась.

— Ты куда?

Эдик запыхался. От бега его шевелюра разметалась, к футболке пристали хвоинки, на плече желтое пятно смолы.

— Еле догнал!

От улыбки на щеках ямочки. С запозданием Алена заметила, что тоже улыбается. Самой глупой улыбкой… Вот ведь! Эдик! Пришел! За ней! Это любовь!

— Так чесанула!

Эдик еле переводит дыхание. Алена кашлянула, прогоняя мысли о судьбе и прочей маминой ерунде. И вдруг поняла, что сама она дышит ровно. Словно и не бежала. Словно кто нес.

— Хотела посмотреть, где гора кончается, — пролепетала Алена, с ужасом прислушиваясь к себе. Что с ней было? Что? — Где нет крестов.

Эдик ничего не заметил. На Алену не смотрел, вертел головой. Что-то ищет? Или кого?

— Она в болото скатывается, — произнес он быстро. — Дожди были. Сейчас там топко.

Болото… Перед глазами еще мелькают странные картинки, голова гудит от ярости… На кого? Из-за чего?

Эдик все оглядывает и оглядывается. Кого еще потерял?

— Ты тут не видела? — начал он вопрос, но замялся. — Девушка должна была быть. Худая, высокая, лет двадцать.

— Не было никого.

— Сюда пошла. Машина ее на стоянке. Серая такая. До сих пор стоит.

Как-то все стало очевидно, а потому грустно.

— Ты из-за нее вернулся?

Черт! Лучше бы в болоте утонула. Никому Алена не нужна. Даже Эдику. Он уже кем-то увлечен. Не Аленой. У мамы тонкорукий красавец, у Эдика девушка из машины, а у Алены… у Алены домовые. Чудесная компания. От такого расклада опять захотелось плакать.

Эдик всматривался в голые стволы, хмурился.

— Странно, — пробормотал себе под нос. — Она не собиралась сюда ехать.

Его взгляд скакал по частоколу крестов.

— Может, не она? — вздохнула Алена, чувствуя, как слезы уходят из глаз — плакать расхотелось. — Мало ли кто приехал на такой же машине?

— Ты забываешь, что это остров. Здесь новое появляется по большим праздникам.

— И когда приходит паром. А приходит он четыре раза в день.

— Нет, это ее машина. Там кошар на торпеде[1].

Эдик постоял, вслушиваясь в звенящую тишину леса.

— Что ты так переживаешь? — Алена отфутболила попавшуюся под ногу шишку. — Мало ли какие у нее дела. Захотела побыть одна, предаться воспоминаниям.

Между деревьями как будто кто-то прошел. Или ветка качнулась? Порхнула птица?

— А! Конечно. — Эдик тряхнул головой, отбрасывая сомнения. — Я чего вернулся? Уже почти до поворота на Кыпу доехал, а тут вдруг машину вспомнил и понял, чья это. Вот и рванул. Мать звонила?

Алена не выдержала и отвела глаза. Не умела она врать легко и открыто, а говорить правду Эдику не хотелось — не было договоренности с матерью, не было даже с собой мобильного.

— Нет еще.

Все вокруг разом стало скучно и неинтересно.

— Поехали тогда, я тебя до маяка подброшу.

— Я здесь еще не все посмотрела, — неожиданно для себя уперлась Алена. Чего тут делать? Кресты и кресты. Тоска.

— Поехали. Нехорошее место.

Снова в воздухе что-то хлопнуло. В душе у Алены защемило. Больно-больно. Выбило слезу в уголок глаза. Вокруг стало пусто и тихо.

— Что это? — дернулась Алена.

— Птица, — вяло отозвался Эдик.

Ветка. Кривой сучок. Шишка качается на ветру.

— Нет птиц, — прошептала Алена, невольно хватая Эдика за локоть.

— Болото близко. Может, какие газы выходят. Я же говорю, дурное место.

— Почему? Покойники могут выйти?

Стало страшно. Мурашки злыми ватагами носились по коже, холодили руки, делали бесчувственными ноги.

— Покойники после двенадцати не ходят, — мрачно сообщил Эдик. — Не их время. А так здесь разное происходит. Прямо черная дыра какая-то.

Мимо как будто что-то пронеслось. Но никак не черное. Скорее белое. Словно тополиный пух собрали в полупрозрачное полотно.

Снова на душе стало тяжело. С чего вдруг? Алена уже двумя руками вцепилась в Эдика. Локоть у него был теплый. Эдик руку согнул, чтобы Алене было удобней держаться. Она бросила на него взгляд… Нет, не смотрит, думает о своем.

— Не бойся, — назидательно, по-взрослому произнес Эдик и похлопал Алену по плечу.

По плечу. Эдик… Алена словно в себя пришла и отодвинулась. Эдик согласно опустил руку — задерживать ее он не собирался, жалеть дальше тоже.

— Есть такие места в космосе, — заговорил он бесцветным голосом. — Черные дыры называются. Что туда ни попадет, все пропадает.

— Что пропадает? — шепотом спросила Алена, борясь с желанием снова взять Эдика под локоть.

— Все. Есть черные дыры и на Земле.

Эдик смотрел перед собой. Что видел? Какой след высматривал?

— Там тоже пропадают? — В этом дурацком лесу стало совсем неуютно. Вот принесла их нелегкая в Эстонию. Все-то у них тут не слава богу.

— Когда как. — Эдик равнодушно пожал плечами. — Но чаще всего кончают с собой. С мостов прыгают или с недостроенных домов. Знаешь, есть такой мост в Америке, Золотые Ворота называется. В Сан-Франциско. Там каждые две недели кто-нибудь кончает с собой. Думаешь почему? Потому что место такое. Туда тянет всяких ненормальных. А вот еще, я знаю, в Москве есть одно общежитие. Там тоже постоянно из окон падают. Ну, или с ума сходят.

— Они просто психи! — Сил терпеть эти рассказы уже не было. Хотелось кричать. Хотелось бежать.

Эдик смотрел очень серьезно.

— Тяжело узнать — псих или не псих, если ты уже мертв. Идем отсюда.

Знакомая машина все еще стояла на парковке. Длинная, серая. Символа на решетке радиатора не было, поэтому Алена не смогла определить марку. Из-за лобового окна смотрел грустными глазами небольшой плюшевый кот. Рыжий. В полоску. Смотрел и словно спрашивал: «Что же вы вернулись, а хозяйку не привели? Эх вы… люди…»

Эдик дернул дверь. Заперто. Постоял, глядя в пыльное стекло.

— У нас месяц назад тоже девчонка пропала, — заговорил он медленно. — Столько времени, а от нее ни слуху ни духу. Как в болото канула. Поначалу думали, что на материк подалась. Если сбежала, в розыск вроде объявлять глупо. И правда, что здесь делать? Смотреть, как ветер мельницы крутит?

— Нашли?

— Кого? — Эдик с трудом оторвал взгляд от игрушки.

— Девчонку.

— Нет. И дома она не появилась. И вещей никаких не взяла. Словно в воду канула. Знаешь, сколько таких пропавших по всему миру? Сотни тысяч. Чему ж удивляться, если и тут люди пропадают. Как в Бермудском треугольнике.

— Почему треугольнике?

Эдик развернулся, поискал глазами какие-то ориентиры и ткнул рукой в пространство.

— Три маяка. Получается треугольник. А на этой Горе Крестов как будто свет клином сошелся. Все сюда едут. Все кресты ставят. Зачем?

Алена не знала зачем. Оставалось только растерянно жать плечами:

— Наверное, так принято. На память.

— На чью память? — резко отвернулся от чужой машины Эдик. — Кресты ставят на могилах. А здесь… как будто каждый заживо себя хоронит.

Замечание было неприятно своим откровением.

— Но ведь не только на могилах, — заторопилась Алена. — Я видела кресты перед городами. Как защита от темных сил.

— Сюда звали священника из Пюхалепа. Не поехал. Из Кайна — отказался.

Эдик как-то вдруг скис. Стоял около машины, опустив свои могучие плечи.

— Да что ты! — заволновалась Алена. — Вернется твоя девушка!

— Вернется, — грустно согласился Эдик. — Поехали к маяку.

* * *

Уезжают. Нет! Стойте! Она не должна была уехать! Этот противный человек увозил добычу. А добыча — это не то, что так просто можно вырвать из рук.

Шишка, подпиравшая крестик, свалилась. Крестик стал медленно заваливаться набок. Ударился о землю. Травинка порвалась. Теперь это были просто две палочки, больше ничего.

Не о чем помнить.

Глава вторая

День

Дорога шла через лес. Петляла между соснами, словно какой-то чудак специально прочертил на карте зигзаг, объезжая все деревья.

Бесконечный лес. У поворота стволы сосен соединяются, словно запрещают ехать дальше. Хвоинки цепляются друг за друга, склеиваются смолой. Сильнее, сильнее, ниже, ниже. Не пропустят. Не надо туда ехать. Ничего хорошего там нет.

Деревья с шелестом недовольства расступились, дорога сделала последний поворот. Маяк внезапно вырос на фоне мрачного неба. Белая махина с красной крышей. Стальные перетяжки, как ребра. Цепочка крошечных окошек.

Лес придвинулся к берегу, но камни — серые холодные камни — встали грозной преградой.

Ветер бил в лицо, шипел прибой.

— Пока! — махнул рукой из окна машины Эдик. — Еще увидимся!

Кивок у Алены получился неуверенный. Она и согласна была с этим, а вроде как и нет. Игра в обиду надоела. Хотелось домой. Здесь так сильно дул ветер и было так холодно, что тонкая кофта, в которой Алена выскочила из столовой, не спасала.

Машина уехала, оставив дымный след. Его сдул колючий бриз. Он бил в лицо Алене, толкал в спины деревья. Все вокруг гнулось и скрипело. И только маяк стоял, не шелохнувшись. Сто пятьдесят лет простоял и еще простоит.

Алена прошла мимо маяка к морю. Лабиринт, выложенный камешками, просто перешагнула. Настроения не было доказывать самой себе, что умная. Да и зрителей, способных это оценить, не было. За лабиринтом на каменной площадке странная конструкция. Наклоненный параллелепипед из железных брусьев. Через центральную плоскость проходит шест с закрепленным на нем колоколом. Все это висит отвесно мимо основания, словно тянется к морю. На колоколе… выпуклый рисунок. Издалека особенно видно не было. Что-то округлое. Алена подошла ближе, и ей вдруг стало страшно. Это были детские пухлощекие мордочки. Еще шаг, и она разглядела, что глаза у всех закрыты.

«Паром «Эстония»… В сентябре перевернулся… Лет двадцать назад… Погибло много детей…»

Алена отшатнулась. Ей показалось, что дети сейчас откроют глаза и с укором посмотрят на нее. И скажут: «Спаси нас. Отдай нам свою жизнь!»

Спотыкаясь, Алена побежала обратно к маяку. Ветер бил в лицо, заставляя пригибаться.

«Боммммм», — глухо раздалось за спиной. Никого у колокола не было. Это ветер гулко отзывался в его бронзовых боках, заставляя вспоминать, не давая забыть.

Алена нырнула за маяк, прячась и от ветра, и от колокольного мерзкого звука. Купила билет и потянула на себя железную, тяжело скрипевшую дверь.

Изнутри маяк был не таким интересным, как снаружи. Железная лестница бесконечными изломами вела наверх. Железные перекрытия с ребристой поверхностью. Квадратные дырки в полу и потолке. Узкие, забранные в двойной ряд стекол окошки. С каждым «этажом» из них открывался все новый и новый вид. Сначала были домики и сосны. Потом домики, сосны и макушки белых ветряков. Дальше домики превратились в крошечные кубики, сосны — в зеленый ковер, разрезанный темной полоской дороги, зато белые великаны-ветряки встали во весь свой гигантский рост. Справа наступало море. Оно шипело и пенилось у камней на берегу, холодно тянулось к горизонту. В море уходила длинная тонкая коса из камней. Она была полна птиц, кричащих, раздраженных морских жителей. Между маяком и морем сто метров берега — памятник и лабиринт.

«Бомм», — напомнил о себе колокол. Алена зажала уши, зажмурилась, но гудение продолжалось, словно оно поселилось в мозгу.

Открыла глаза и неожиданно для себя увидела, что по выложенному белыми камешками лабиринту кто-то шагает. Крошечная фигурка.

Ну вот, и еще кому-то не холодно.

Алена обошла смотровую площадку маяка, глянула на домики, на припаркованные около них машины. Новой не появилось — мама не приехала. Почему, когда мама нужна, ее нет. Стоит попросить, чтобы она не появлялась, — она тут как тут.

Ей, наверное, все равно. Ей будет все равно, даже если Алена сейчас спрыгнет с площадки. Не вспомнит о том, что у нее была дочь, что они вместе приехали в Эстонию, что хотели попутешествовать, побывать на болотах и в старых усадьбах. А вот теперь они навечно застряли на этом острове с бермудским треугольником маяков.

С наветренной стороны было море. Чайки скандалили, угрожающе взлетали, чтобы тут же опуститься, подпрыгивали, взмахивая крыльями. Им было мало места. Остров крошечный, все не помещаются — птицы, люди, маяки.

Ветер с остервенением сдувал со смотровой площадки, но Алена не уходила. Пальцы, вцепившиеся в железные поручни, посинели, руки покрылись морозными цыпками. Замерзнуть и превратиться в очередной памятник. Чтобы все знали и помнили. А лучше являться в апрельское полнолуние праздным туристам, манить их за собой и исчезать. Как Хаапсальский призрак.

От мыслей о вечном Алену отвлек кто-то, настойчиво штурмующий дорожки лабиринта. Лабиринт круглый, сверху кажется крошечным. Круг, еще круг, маленький разрыв. Фигурка бродит туда-сюда с постоянством робота. Человек останавливался бы, думал, бежал то быстрее, то медленнее. А этот идет и идет, без передышек, без остановок. Рядом скачет собака. Или это комок бумаги ветер носит?

Ветер… Руки не чувствовались, ног уже давно не было, кожа превратилась в обледенелый панцирь. Начнешь двигаться — развалишься на мелкие кусочки, расколешься, как стекло…

Было скучно и немного тревожно. Неинтересно убегать, когда тебя никто не ищет, не волнуется. Где эту маму носит, когда она нужна? Вот как пойдет Алена домой через лес, вот как заблудится… Поищут они ее тогда, попрыгают.

Но прятаться одной тоскливо. Нужна компания. А хорошая компания…

Снова пришлось сунуться на ветер, чтобы убедиться — лабиринт еще не пройден таинственным исследователем. А вдруг это парень? Вдруг — красивый? Вдруг «это судьба», как говорит мама. Плевать на маму! Сейчас Алена была готова общаться с кем угодно, лишь бы не томиться в ожидании.

Железные ступени звенели под быстрыми ногами. Никто не шел навстречу, никому не был интересен этот маяк.

Пока бежала вниз, пока продиралась сквозь кусты и ограду, успела решить, что все показалось, что в лабиринте не человек. Показалось ведь на Горе Крестов.

Белый пудель меховым комком подкатился под ноги, запрыгал, затявкал. Чуть не тяпнул за лодыжку, а получив пинок под брюхо, с возмущенным лаем понесся обратно. К лабиринту. К девчонке, стоящей в его центре.

Девчонка? Вот ведь…

У незнакомки были длинные светлые волосы, беспощадно растрепанные ветром. Серая кофта. Серые брюки. Черные ботинки. Лицо… Обыкновенное. Бледное. Тонкий шелушащийся носик.

Пудель неистовствовал. Бегал на границе лабиринта. Внутрь не совался.

— Чего это он? — спросила Алена.

Девчонка скривила губы. Не понимает, что ли? Ах, ну да! Они тут с русским не очень. Забывать стали.

— Ты ему не нравишься, — по-русски ответила девчонка.

Легкий акцент. Но ведь говорит! Очень приятно. Не надо напрягаться, не надо составлять эти бесконечные английские фразы.

— Чего это я ему не нравлюсь? — проворчала Алена, но решила не обращать на глупую зверюгу внимания. Ее сейчас больше интересовала девчонка. Что она здесь делает? Почему говорит по-русски? Получится ли с ней задружиться или лучше этого не делать? — Ты прошла лабиринт?

— Как видишь, — повела рукой девчонка, показывая на свои ноги.

Черные ботинки. Летом. Что-то она не по сезону одета. И вообще, все это неказисто и немодно. О чем можно говорить с человеком, который так одевается?

Пудель надрывался.

— Ты чего тут делаешь?

Девчонка улыбнулась. Улыбка была немного странная. Растянутые губы, демонстрирующие ровный прикус. Пудель хрипел.

— Я здесь живу! — И без перехода: — Пойдем к морю.

Она легко перешагнула ходы, по которым недавно так старательно кружила, и, не оглядываясь, направилась к заливу. Алена побежала следом, еще не понимая, что заставляет ее слушаться эту странную девочку. Ничего интересного в незнакомке нет. Какая из нее компания в далеком путешествии? Она ведь даже не парень. Разве только лабиринт. И собака. И улыбка. И вообще, куда она так почесала?

— Красиво здесь, правда? Хочется жить и никуда не уезжать.

Девчонка легко балансировала на острых камнях. Вода билась о подошву ботинок.

Алена с трудом оторвала взгляд от странных башмаков и посмотрела на горизонт. Он был неласков. Пасмурное небо сливалось с морем — не поймешь, где начинается одно и заканчивается другое. Алена с трудом держалась на камнях. Острые грани резали тонкую подошву сандалий.

Девчонка побрела вдоль кромки воды, свернула на уходящую в море косу. Заволновались, закричали чайки.

— Ты куда? — вместе с чайками заволновалась Алена.

— Пойдем, — поманила девчонка. — Там красиво. Будет потом что вспомнить!

— Когда вспомнить?

И тут же подумала: кто все это будет вспоминать, если они навернутся, если их смоет холодная балтийская волна.

Идти не хотелось. Мокрые камни оказались покрыты скользким илом — Алена успела черпануть сандалетами, и теперь нога сползала из обувки, норовя порвать кожаные хлястики. Ветер продувал легкую кофту, звякал длинной цепочкой бус.

— Ну… потом. Когда ты уйдешь отсюда.

Девчонка прыгала по камням, а со стороны казалось, что она вышагивает прямо по морю — серые камни сливались с водой. Если бы не чайки, постоянно срывающиеся в короткий полет, границу земли было бы не определить. Крики птиц нарастали, некоторые уже кружились над непрошеными гостями, грозно разевая клюв. Пуделек забился в камнях, растеряв последнюю храбрость. Девчонка шагала к краю мира. Казалось, что она сейчас дойдет до последнего камешка, сядет там и примется болтать ножками. А Балтийское море так и польется вниз, с обрыва. Это, должно быть, красиво. Жалко маяк. Если вся вода выльется, кому он будет светить?

Алена вспомнила, что это она собиралась сидеть на краю земли, только не здесь, а на Северном полюсе, и заторопилась, чтобы у нее не украли осуществление мечты.

Чайка пролетела над самой головой. Ветер от крыльев взъерошил волосы. Алена остановилась. Ноги промокли, идти в сандалиях стало невозможно, стоять на острых камнях больно. Алена вспомнила ботинки незнакомки, они бы ей сейчас не помешали. Ветер назойливо вбуравливался в плечи, бил в грудь. Чайки орали все громче.

Надо позвать девчонку! Как ее имя? Они даже не познакомились.

— Эй! — крикнула неуверенно. — Возвращайся! Ты навернешься.

Девчонка махнула рукой. Отсюда уже не очень хорошо было видно: она идет или стоит. Кажется, все-таки идет — чайки голосят, стая над головой незнакомки множится. Как бы они ее не заклевали — птиц уже было столько, что они загораживали тонкую серую фигурку.

— Стой! — звала Алена. — Ты куда?

Жалобно подвякнул пуделек. Птицы одновременно замолчали и упали на камни.

Девчонка шла обратно. Смотрела под ноги. Спотыкалась. И все это среди полной тишины. Как будто уши заложило.

Зачем-то вспомнились чайные ложки, домовые, лешие в лесу. Там болото, а тут море. Значит, должен быть Кракен. Сейчас он выставит из воды щупальце и схватит. Подойдет еще русалка, внезапно вынырнувшая на камешки. Или гигантская волна.

— Сумасшедшая! — взвизгнула Алена, стирая из воображения ужасы. — Ты зачем туда пошла?

— Зато ты меня теперь не забудешь. — Девчонка снова растянула губы, демонстрируя хороший оскал.

— Чего ты уперлась в это «забудешь — не забудешь»?

— Так просто.

Девчонка спрыгнула с валуна — за рядом больших камней шел мелкий галечник. Пуделек тут же пристроился к ее ноге, стал заискивающе смотреть вверх, словно оправдывался, что вот, хозяйка, такая незадача получилась, охранял я тебя, охранял, а тут отвлекся, не справился с обстоятельствами.

— Тебя как зовут?

Она опередила с вопросом. И еще посмотрела так… пристально. В глазах колючки.

Алена неловко представилась и, не удержавшись, спросила:

— Ты местная? Хорошо говоришь по-русски.

— Местная. Я видела тебя на Ристимяги. Быстро ушла. Тебе не понравилось?

Ристимяги… Мяге что?

— Ну, Горе Крестов. Ты же там сегодня была?

Ах, ну да… Свадьба, шведы…

— А чего там долго делать? — Алена передернула плечами, прогоняя озноб от воспоминания — вот где она ни за что не хотела бы оказаться ночью. — Кресты и кресты. Нет больше ничего.

— Здесь много что есть. — Девчонка выразительно посмотрела на красную шапочку маяка. — Остров большой. Есть о чем вспомнить. Видишь, памятник? — ткнула пальцем в сторону. — Знаешь, как называется?

— Детям, погибшим… — забормотала Алена.

— «Колокол душ». Кто в него позвонит, тот оставит здесь свою душу.

Девчонка козой поскакала в сторону памятника.

— Стой! — крикнула Алена, заранее поднимая руки к ушам. Снова слышать этот звук…

«Боммм», — казалось, сам воздух задрожал.

А девчонка уже стояла рядом, смотрела задорно.

— Надолго здесь? — В ее лице появилась озабоченность, словно от ответа зависело, успеют они сделать все, что запланировали.

— Неделю, потом поедем в Хаапсалу. На полнолуние.

— Призрак Белой Девы[2]… — презрительно бросила девчонка. — Чушь! Обыкновенная игра света.

— Интересно же посмотреть.

Ответы девчонки были слишком категоричные. С чего она решила, что может командовать?

— Ничего интересного! Свет луны падает через окно на зеркало и отражается на другое окно — вот тебе и призрак. Форма окна похожа на стоящую женщину. Какой в этом фокус?

Алена во все глаза смотрела на новую знакомую. У нее были тонкие черты лица, бледная кожа и бесцветные глаза. От ветра кончик носа слегка покраснел. Волосы постоянно взлетали вокруг головы, как будто это были не отдельные прядки, а живые змеи. Губы шелушились и от того же ветра, вероятно, были слегка голубоваты. И ни одного украшения — ни на пальцах, ни на шее, ни в ушах. Дикая какая-то.

От осознания своего превосходства Алена выпрямилась, привычно подцепила длинную нитку бусиков и стала перебирать цветы.

— Ну и что? Мы все равно поедем, — глупо, по-детски ответила Алена.

— Езжайте! — с непонятной обидой отозвалась девчонка и пошла прочь. Мимо лабиринта, к маяку. Топала с таким напором, словно собиралась чесать так до другого конца острова. Собака путалась под ногами.

— Если тебе надо в Кярдлу, то скоро приедет моя мама, — сделала несколько шагов следом Алена. — Она тебя отвезет.

Почему Алена все это говорит? Почему вообще отчитывается перед незнакомкой?

Девчонка резко остановилась, секунду постояла, о чем-то думая, и пошла обратно.

— Я живу не в Кярдлу. Я живу около Ристимяги. Там у нас… — Она окинула взглядом макушки далеких сосен, как будто вспоминала слово. — У нас дом. Мыза. Надо пройти через Горку, и в лесу увидишь… — Она снова запнулась. Но теперь уже смотрела в ноги. — Я приглашаю тебя в гости.

Говорила девчонка с непонятным напором. Не приглашала — требовала.

— Эдик предупреждал, что там болото, — пролепетала Алена.

— Врет твой Эдик.

Повисла пауза. Надо было что-то сказать, как-то поддержать разговор, возразить, в конце концов. Но Алена молчала. Странно как-то все получалось.

— Придешь? — Девчонка приблизилась, чуть не затоптав своего пуделька. — Посидим, поболтаем, будет что вспомнить.

— Не знаю… Как мама… Я уже была на этой Горе…

Девчонка ждала нужного ей ответа. Смотрела исподлобья. Взгляд тяжелый, нехороший.

— Меня зовут Эбба, — произнесла она наконец. — Я буду ждать.

И снова это прозвучало как приказ.

— Я… постараюсь. Только зачем тебе?.. Чтобы я пришла?..

Еще никто никогда Алену так не звал в гости. Было и интересно, и боязно. Странная она, эта Эбба.

Улыбка! Опять! И этот взгляд. Шевельнулся на камнях пуделек.

— Это Ули. Он первый тебя увидел. И он тоже будет ждать. А в гости ходят, чтобы потом было что вспомнить.

Пуделек вяло помел хвостом. Возможно, и будет. Возможно, и ждать.

— Я постараюсь, — неубедительно поддакнула Алена, начиная искать причины, чтобы никуда не пойти.

— Придешь — не пожалеешь, — с угрозой добавила Эбба.

— Конечно, конечно. — Алена попятилась. Этот взгляд. Эта странная улыбка. Этот ветер, что все трепал и трепал светлые волосы.

Взвизгнув шинами, на парковку въехала серая машина Эдика.

Он вернулся? За ней?

— А ты оставь нам что-нибудь… — крикнула Эбба, не давая Алене уйти. — На память.

А может, это и не Эдик. Мало ли на острове серых машин? И если не местных, то приезжих — паром четыре раза ходит на Большую землю и обратно…

Эбба просто стояла и просто смотрела. Ветер рвал волосы, бросал ей в лицо, но она не убирала их, хотя сквозь такую завесу смотреть наверняка было неудобно.

— Что оставить? Зачем?

Она ответила быстро. Словно ждала этого вопроса:

— Мне будет приятно тебя вспомнить. Даже если ты не придешь.

— Приду я, чего ты…

Алена снова перебрала цветочки на бусиках. Взгляд Эббы сполз с ее лица на руки. Алена сбросила пару звеньев, понимая, что Эбба смотрит не просто так. Она выбрала.

— Ну… я не знаю.

— Что-нибудь!

У Алены, как назло, ничего не было. Только браслет с мадридскими быками, бусики и колечко с бирюзой.

— Такое подойдет? — Она протянула руку, показывая быков. Ах, как было жалко с ними расставаться. Они еще цеплялись за рукав кофты. Сами не хотели уходить. А вдруг? — Но тогда ты тоже должна будешь мне что-то подарить! — нашелся спасительный выход. — Чтобы было по-честному!

У девчонки ничего не было! Она не сможет отдариться. Быки останутся у Алены.

Замочек раскрылся. Быки прощально звякнули.

Ухмыляясь, Эбба рассматривала цепочку, повесив ее на указательный палец.

— Хороший подарок…

Она пошла мимо, словно браслет тянул ее прочь от моря, от маяка, от новой знакомой.

— А ты мне что дашь? — заволновалась Алена. Ведь уйдет! Ведь унесет!

Эбба словно в себя пришла. Резко обернулась. Глаза бегали в растерянности.

— Держи! — Она запустила руку в карман кофты. Показалось, что ничего не достала, ладонь пуста. — На память.

Не пуста. Между пальцами перекладинки креста из тонких веточек. Серединка перевязана былинкой.

На секунду Алена обиделась — неравный получился обмен. Мелькнула идея отобрать, вернуть обратно. Но как? Кинуться и вырвать? А повод? Малейший повод… Его не было.

Знакомый сигнал, знакомая рыжая шевелюра в окне. Эдик машет рукой — это все-таки он.

— А ты на машине или пешком?

За спиной шумело море, гудел ветер, ударяясь о стены маяка. Кричали чайки. Шуршал гравий.

— Где же ты?

Эббы не было. Пуделек исчез.

На секунду стало страшно. Потому что люди не умеют так быстро уходить. Только если они не бегут в мягких кроссовках по удобной дорожке. Но здесь таких дорожек не было. Гравий немилосердно проваливается и шумит. Камни бросаются под ноги, заставляют спотыкаться. Ветер дует в лицо, заставляет вернуться. Негде спрятаться.

И все же Эббы не было.

— Чего потеряла?

Эдик идет от машины, жмурится на ветер. За ним скачет Андрей, гонит рваным кедом камешек.

— Ничего не потеряла, — пробормотала Алена, сразу обидевшись за Андрея.

Всем Эдик хорош кроме своего племянника. Андрей это вообще не человек, а чистый вурдалак. И зубы у него, вон, выступают. И смотрит исподлобья. И бледен как смерть. И руки у него в вечных царапинах с траурной каемкой под ногтями. Крайне неприятный субъект.

Алена бы отвернулась и ушла, но куда уйдешь, когда здесь Эдик?

— Глюк словила, да? — обрадовался Андрей. — Перезагрузись!

Андрей злой. Щербато улыбается. Конопушки на носу скачут. Одним словом, вурдалак.

— А ты сходи и умойся, — ответила Алена.

Что за день? Сначала ложки пропали, теперь чертовщина вокруг творится. Если ничего не было, то куда делся браслет? И откуда у нее в руке крестик?

Алене захотелось нажать «Delete», чтобы все стереть. Чтобы вернуться на прежний уровень игры. Чтобы опять было утро и круассаны. И домовые звенели чашечками.

Она сжала кулак, ломая крестик.

* * *

Пуделек завыл, заволновался от этого хруста, с тоской посмотрел на хозяйку. Ветер дыбил ему шерсть. Но хозяйка не повернулась к нему. На ее пальце все так же покачивалась цепочка с быками.

Почему люди не могут уйти от своих воспоминаний? Зачем им это вечное мучение: вспоминать, переигрывать давно прошедшие события. Не проще ли все забывать, стереть из памяти, чтобы там оставалось только самое нужное? Люди так цепляются за мелочи, за ерунду. Эта ерунда их и губит.

Яркие головки быков жаркими пятнами выступали среди серых стволов лиственницы и желтых сосен. Ветер поигрывал цепочкой, прислушивался к легкому звону. Больше никого на Горе Крестов не было.

Глава третья

Вечер

Эдик опять умотал. По делам. В гостинице и правда пропали все чайные ложки. У домовых оказался недельный загул — пьют чай без передышки. Скоро исчезнут стаканы, заварка и сахар в кубиках. А потом дороги занесет снегом, и уже никто не сможет отсюда выбраться. Так они и сгинут здесь все, на острове Хийумаа.

Алена вздохнула, устраиваясь удобней на подоконнике. В номере сидеть скучно. Мама все еще не вернулась. Обедом Алену накормил Эдик за компанию с Андреем. И теперь они вместе с вурдалаком болтались на рецепции, потому что делать решительно было нечего. Эдик вернется часа через два. Купит все, что нужно — в первую очередь чайные ложки, — и вернется к своей смене. То есть к девяти. Вурдалак останется на ночь в гостинице (вот ведь радость-то!), и только завтра дневным паромом его отправят к матери в Таллин. До девяти еще масса времени, и смотреть фильмы на эстонском или финском сил больше нет.

— К маме в Таллллллиииин, — вредничала Алена, но теперь уже не столько, чтобы задеть, сколько по инерции. Ругаться надоело, сидеть здесь надоело, видеть перед собой вурдалака тем более надоело.

— Сама дура, — лениво парировал Андрей.

Алена попыталась вложить в свой взгляд побольше презрения. Но на вурдалака это не действовало. Сидит, качает ногой, разглядывает в упор. Нет чтобы посмотреть в другую сторону или вообще уйти — не приклеен же он. А может, и приклеен, поэтому презрительно кривит губу. Демонстрирует независимость. Что он себе воображает?

— Маменькин сынок… — не унималась Алена.

— Вали отсюда! — дернул ногой вурдалак.

— Сам вали! Я здесь живу. — Как же было лень произносить слова.

— А я везде живу. — Вурдалак щербато улыбался. С места не сходил. Все-таки приклеился.

День какой-то дурацкий. Мамы нет. Быков зачем-то отдала.

Алена коснулась запястья. Браслета не было. Обмен произошел. Но почему тогда кажется, что все это она придумала?

Пойти, проверить? Заглянуть на Гору Крестов? Ой, нет, спасибо, она сегодня там уже набегалась. Не сунется больше в это страшное место. Да и нет там ничего, обманула девчонка. Наговорила с три короба, чтобы выманить подарок.

— Далеко собралась?

Вопрос догнал в дверях. Алена обернулась, подбирая слова для колкого ответа. Во-первых, не его дело. Во-вторых, сам дурак. В-третьих, чего он тут уселся и пялится, шел бы уже куда-нибудь.

Ничего не сказала. Прожгла взглядом. В ответ получила ухмылку. От бессилия вернулась от порога в холл.

Андрей все так же сидел на подоконнике, болтал ногами. Торопиться ему было некуда. Кеды пыльные, тощие коленки, желтые волоски на худых лодыжках. Как же он надоел!

— Чего вылупилась? Нравлюсь? — нагло спросил он и разулыбался.

На секунду Алена задохнулась от возмущения.

— Что в тебе может нравиться? — ахнула она. — Вурдалак он и в Африке вурдалак.

Андрей довольно гоготнул. Черт! Так бы и прибила.

Алена отвернулась, посмотрела в окно. Ничего, даже люди не ходят. Захотелось чаю. Горячего, крепкого. С тортиком. Сладкие вафли чтобы таяли во рту, а потом все это смывал терпкий чай. Чай… его сейчас можно только в гостях получить. На болоте. Чтобы не видеть эту наглую улыбку, Алена уже готова была и на болото отправиться.

А вурдалак словно специально злил — запрокинув голову, смотрел из-под прикрытых век. Картинка выходила препротивная.

— Эд сказал, что ты была в Ристимяги, — скрипуче протянул он. — Дурное местечко.

— Я уже слышала это, — вспылила Алена. Какое ему вообще дело, где она была и почему. — И к твоему сведению, Эд меня сам туда отвез.

— Жалко, меня с вами не было, я бы тебя местному привидению скормил.

— А тебя двум привидениям!

Алена раздраженно уставилась в окно. На улице ничего интересного: сосны, дорожки, кусты ежевики. А здесь вурдалак. А за конторкой рецепции улыбчивая Наташа. А в номере тишина и пустота. Вот ведь жизнь-то удалась!

— Там и правда живет привидение. — Вурдалак расширил глаза. — Утаскивает к себе в болото всяких девчонок.

— А пацанов оставляет, да?

Вурдалак глядел долго. Задрал подбородок и буравил сквозь щелочки век.

— С пацанами она не справится!

— Ну, конечно! Кому вы на фиг нужны?

Вурдалак словно и не замечал этих подколок. Все так же тянул сухие потрескавшиеся губы в ухмылке.

— Ты же призрака видела! У маяка. Ясное дело!

От таких слов по плечам пробежал озноб. Спорить с этим задавалой не хотелось. Пускай говорит что хочет.

— Сама сказала, что девчонка исчезла. Чистый призрак. А еще собака.

— Собака-то чем тебе не угодила?

— Собаки — дурные вестники.

— Ты их ни с кем не путаешь? С кошками, например?

Вурдалак помолчал, загадочно поиграл реденькими бровями.

— Верняк. Призрак, — вынес он свой приговор.

— Что-то у вас много призраков на одну Эстонию, — скривилась Алена. — И здесь, и в Хаапсалу.

— Нормально. Нам хватает.

Сидит вальяжно, улыбается нагло. Тоска-то какая! И мамы, как назло, нет. А за окном одно и то же — сосны, дорожки, кусты ежевики. Да еще наглое лицо в конопушках отражается.

— Врешь ты все, — протянула Алена лениво.

Посмотрела на запястье. Там теперь новый браслетик. Тонкая цепочка, а на ней висит розовый ботиночек. Не быки, конечно, но тоже красиво. Съездить, что ли, в гости, обменять на что-нибудь быков? Да хоть на того же самого вурдалака. Сказать: «Вот, бери на долгую память».

— Чего мне врать?

— Потому что дурак!

Алена медленно оттолкнулась от стены, около которой стояла, и медленно пошла в коридор. Желание уехать в гости становилось все сильнее. Терпеть наглого Андрюшеньку сил больше не было. Она не нанималась развлекать его весь вечер.

Администратор Наташа оторвала взгляд от листка бумаги. Что-то она там вычерчивала, что-то высчитывала. Тоже ложки ищет?

— Я возьму велосипед? — повисла на столе Алена. — Пятый.

— Внесу в счет, — жизнерадостно улыбнулась Наташа. — И возвращайся до одиннадцати.

А это уже как получится.

Алена провела рукой по юбке, придавая себе больше решимости — и одета неважно, и время уже позднее.

— Ты чего? На Ристимяги? — налетел сзади вурдалак. — Не езди! Она тебя утащит.

— Это тебя утащит! — прошипела Алена в конопатое лицо. — А меня в гости позвали!

Велосипеды стояли справа от входа за железным заборчиком. «Пятый» с удобным широким сиденьем и корзинкой сзади. У остальных корзина прикреплена спереди, колесо не видно, можно и в ямину навернуться. А этот очень удобный. Красненький.

— Какие гости? У тебя крыша уехала?

Он стоял перед велосипедом, не давая выехать из решетки.

— Слушай! — отпихнула его Алена. — Если тебя никуда не зовут, это не значит, что никто другой в гости не ходит! И вообще, что ты стоишь на дороге?

— Ага, в гости на кладбище? Как смешно!

Упырю было плевать, что она проехала по его ногам. Теперь еще и за руль стал хватать.

— Посмейся без меня! — рявкнула ему в лицо Алена.

— На похоронах обычно не смеются!

Он все-таки вывернул у нее руль. Велосипед накренился.

Это был страшный позор: Алена взвизгнула и оказалась в объятиях Андрея. Велосипед грохнулся на асфальт.

— Что ты ко мне привязался! — Алена стукнула кулаками по его тощей груди. — Тебе делать нечего? Иди поспи, время и пройдет.

— Ищи тебя потом, дуру, — как-то очень по-будничному, по-мужицки произнес вурдалак.

Это взбесило. Как он смеет так с ней говорить! Кто он? Ее парень? Пускай слюни сначала подберет и цветочек подарит, а потом будет из себя невесть что строить!

Алена вырвалась из рук Андрея, одернула на себе кофточку, смахнула с кедиков воображаемую пыль.

— Покойники после двенадцати не принимают! — прошипела она, ставя велосипед на колеса. — Сейчас на болоте остались только живые.

— У нас каждый младенец знает, что туда нельзя соваться. Особенно ночью.

— Да пошел ты! — бросила через плечо Алена.

Назло поедет. В самую чащу на велосипеде заберется. В болото провалится. Лишь бы вурдалака позлить.

— Ты еще не видела Марту! Она единственная, кто оттуда выбрался живой.

Чтобы сделать круг, пришлось резко завернуть руль, рискуя снова упасть.

— Что за Марта?

— Разрушенную мызу у поворота помнишь?

— Что еще за мызу? — передернула ударение у чужого слова Алена.

Вурдалак растерялся. Дернул подбородком. В глазах удивление.

— Мыза… Ну, это дом такой. Стоит отдельно. Хозяйство. Ферма.

— Дом?

В первую секунду представилось что-то деревянное, сильно покосившееся.

— Большой каменный дом, — как молотком вдалбливал слова вурдалак. — Заброшенный.

Ах да… Эти полуразвалившиеся каменные стены не заметить трудно. Они тяжелым проклятием выступают из кустов, когда выезжаешь на дорогу от гостиницы.

— Там нет никого.

А перед глазами уже всплыла картинка. Двухэтажный обгоревший дом, с голыми просветами окон, горки битого кирпича, просевшая крыша. Если там кто и мог быть — так только привидения.

— Марта — дурочка, — как-то очень искренне переживал вурдалак.

— Врешь ты все.

— Ну и поезжай на свое болото. Пропадешь — плакать никто не будет!

И еще камешек наподдал. Тот резво запрыгал по асфальту, чиркнул по ободу колеса.

Это стало последней каплей. Алена дернула велосипед, выравнивая, а он все заваливался и заваливался, заставляя некрасиво балансировать на одной ноге. Алена прокляла все на свете и уже готова была бросить этот чертов драндулет, который оказался заодно с этим чертовым вурдалаком. Но в последний момент велосипед выровнялся, уверенно брякнул звонком. И тут Алена опять чуть не навернулась, потому что велосипед поехал, а она все смотрела на вурдалака. И взгляд у него был нехороший. Глаза его как будто потемнели, да и сам он весь стал немного другим. Алена вдруг представила, что этот взгляд будет последним, что она вспомнит перед смертью, и чуть снова не упала. При чем здесь смерть?

Алена сильнее надавила на педали. Ветер ударил в лицо, разглаживая морщины на лице.

Плевать, плевать, на все плевать! Надоел! Смертельно! Если что-то и произойдет, виноват будет вурдалак.

Движение прогнало лишние мысли. Внимание к дороге не давало отвлекаться. О чем ей там говорили? Ничего не помнит. Надо только объехать эту трещинку, не попасть в ямину, спрыгнуть с бордюра.

Машины сновали туда-сюда, от постоянного сквозняка надувалась юбка, оголяя колени. Гигантский грузовик своей махиной спихнул с дороги на обочину. Колесо вильнуло.

Алена подняла глаза и чуть не вскрикнула. Темная громада каменных стен выступила из-за кустов, посмотрела с укоризной. Казалось, что дом не стоит на месте, а двигается. Что вот-вот под тяжелой стопой затрещат кусты, и дом попрет на непрошеного гостя, перемелет его, выплюнет и потопает дальше.

Пронеслась по дороге вереница машин, возвращая чувство реальности. Никуда дом не шел, стоял на месте. Это облака бежали, да кусты с каждой минутой наливались темнотой. Чтобы окончательно избавиться от наваждения, Алена пошла через зеленые ограждения, намеренно громко треща ими.

Если какая-то Марта и живет здесь, то она действительно чокнутая. В этом доме жить невозможно. Конечно, если ты не прикидываешься летучей мышью. Многовато их здесь что-то.

Алена почти победила кусты, когда на нее налетела огромная серая тень. Она спикировала с дерева и умчалась за развалины.

Сердце заколотилось, рождая невольное желание бежать. Бежать как можно быстрее. Бежать, чтобы встретиться с вурдалаком и послушать его мерзкий хохот.

Когда-то эта мыза принадлежала богатым людям. До сих пор лужайка сохранила аккуратный вид, сквозь камешки дорожки почти не пробивалась трава. Даже кусты вокруг палисадника еще хранили былую подстриженность.

Предположим, что в доме кто-то живет. Но где? С фасада дом выглядит заброшенным. А если обойти по дорожке и заглянуть сзади?

Четыре ступеньки крыльца, трапецией выступает вперед эркер входа. Кирпич еще сохранил красную краску, белые наличники подернулись серой гнилью. Дом горел много-много лет назад — почерневший камень успел вымыться дождями и снегом. В голое окно виден деревянный проломанный пол, горки кирпича. Осколки в траве.

Осколки… Почему-то представилось, как тонкая белая рука касается этих осколков, как на них остаются следы крови. Глубокий порез. Красная струйка бежит по пальцу, в ладонь, по запястью.

Шаркнула под ногой галька.

Алена остановилась, посмотрела на свои руки. Что за бред? Она не резала руки о стекло!

Ладошки вспотели. Зачем она сюда пришла? Кто-то словно под локоть толкнул — иди, смотри. А что смотреть? Старый горелый дом. Кто тут может жить?

Но для очистки совести стоило обойти мызу кругом. Чтобы потом никакие вурдалаки не могли над ней смеяться. Может, удастся внутрь войти, залезть в четырехугольную башенку?

Ну вот, пожалуйста! Ничего здесь нет. Ничего и никого. Пристройка, правда, каменная есть, полукруглая. Окна забраны досками. За пристройкой открытая галерея с аркадой — несколько арок, опирающихся на колонны, за ней башенка, в верхних окнах еще сохранились стекла. Вроде и правда никого. Дверь в пристройку перекосилась. На гнилых перильцах висит тряпка. С нее капает вода.

Капает вода.

Капелька. Еще.

Откуда здесь вода?

Ветер есть, а дождя не было. Только ветер. И облака. Густые. Тревожные. А дождя нет. Значит, тряпку кто-то намочил. Кто-то здесь только что был.

Алена успела отпрыгнуть. Тот, кто хотел ее схватить, промахнулся. Тощая женщина в сером плаще. У нее были светлые, сильно спутанные волосы. Очень бледное, до бескровности лицо, тонкие синие губы и огромные темные распахнутые глаза. Вокруг глаз густая сеть морщинок, темные мешки под ними. Марта тяжело дышала, глядя на свои изрезанные стеклом руки. Она с трудом выдавила из себя несколько хриплых фраз.

— Я уже ухожу, — пролепетала Алена, в ужасе глядя на перекошенное страданием лицо.

В руках Марта сжимала серую тряпку, пытаясь сама у себя ее перетянуть. То одна рука, то другая побеждала. Тряпка трещала.

— Память. Память, — по-русски пролаяла Марта, резко дергая головой.

Она шла вперед, мучительно переставляя ноги — по двадцать килограмм на каждой, не меньше. Трещала разрываемая тряпка. Но вот Марта остановилась и быстро-быстро заговорила по-эстонски, проводя перед собой рукой, будто гладила кого-то по головке. Лицо ее исказилось ужасной гримасой.

Алена попятилась, тут же запуталась в каких-то ветках. Они немилосердно затрещали. Марта с удивлением повернулась на звук.

— Не надо! — беспомощно подняла руку Алена.

Эта сумасшедшая сейчас кинется, сейчас начнет бить.

— Нельзя! Так нельзя! — тоненько всхлипнула Марта. — Это не забыть!

Она согнулась, закрывая лицо, и забормотала, забормотала свою бесконечную неразборчивую присказку. Алена оглянулась. Никто рядом не стоял, не держал. Что же она медлит?

Марта выпрямилась. В ее словах появилась ярость. С губ летели брызги слюны. Алена замотала головой. Что бы ни говорила эта сумасшедшая, Алена все равно ничего не понимает, ни с кем не соглашается.

Секунду Марта смотрела жалостливо, словно просила о чем, что-то хотела сказать. Но тут ее глаза налились темнотой, скулы напряглись, дрогнули крылышки тонкого носа. Бросив короткую фразу, Марта прыгнула к крыльцу, подхватила бак с водой — без сомнения тяжелый, на руках и шее напряглись жилы, выступили вены — и опрокинула его содержимое себе на голову. С потоками воды из бака вывалилась какая-то трава. Она застряла в волосах, повисла на ухе, прилипла кривой дорожкой ко лбу.

Бак с грохотом полетел в сторону. Алена успела испуганно втянуть голову в плечи. Скрипнуло под мокрыми ногами крыльцо, дверь закрылась.

Ничего себе представленьице… Алена сглотнула, осторожно втянула в себя воздух, проверяя, жива ли она еще.

В ноги стрельнула запоздалая тяжесть, колени дрогнули. Сердце заколотилось часто-часто и стихло, словно испугалось, что его могут услышать.

Надо было бежать отсюда — ноги не слушались, колени все норовили согнуться в другую сторону. Руки дрожали, и никак не удавалось подцепить кончики воротника кофты, чтобы по привычке одернуть его.

Вот ведь, а? Вот ведь…

Она стала медленно отступать, не совсем понимая, куда идет и зачем. Как будто со скрипом повернулась голова. Словно кто подсказал: смотри!

Марта медленно шла по первому этажу мызы. Задумчиво останавливалась, поднимала то камешек, то дощечку и, тут же забыв о поднятом, роняла. Шлеп… падали либо камешек, либо дощечка.

Шлеп… Как в воду. Как в болото. Как в омут. И ни следа, ни памяти.

Прыжок был стремителен. Алена неслась вдоль дома, боясь, что за ней начнется погоня, что ее настигнут, что заставят снова и снова смотреть, как медленно поднимается тонкая рука, как падает из безвольных пальцев камешек. Или дощечка. В болото. Чтобы никакой памяти.

Продралась сквозь кусты. На секунду испугалась, что велосипед пропал. Что она обречена остаться здесь.

Нет! Вот он. Красненький. В корзину сзади опустилась ветка.

Алена дернула велосипед, забыв снять его с подножки. Железная приступка тут же запуталась в траве. Алена споткнулась, ударилась ногой.

Черт! Черт! Черт!

Удар по железке. Подножка плавно ушла в свой паз.

— Алена!

Паника стукнула в затылок. Ее отсюда не выпустят. Ее уже заколдовали.

Велосипед вилял, не желая вставать ровно. Рывок, еще рывок!

— Алёоооона!

Педали крутились через силу, словно кто-то уцепился за корзину.

— Стой!

— Не дождетесь! — бросила, не поворачиваясь.

— Дура!

Уже что-то знакомое. Но потом, потом!

Гравий под колесом брызнул, заставил пройти юзом. Но вот велосипед вырулил на асфальт, и дело пошло веселее.

Стучало сердце, в такт ему поднимались и опускались колени. Свобода! Ветер в лицо! Дыхание сбивается от скорости.

Она так разогналась, что чуть не пролетела поворот на Ристимяги. Немного постояла, приходя в себя. Заодно пропуская машины. Что-то грузовики разошлись. Куда им тут ехать-то? Неужели здесь, на острове, нужно столько товаров?

Теперь ей Эбба должна не один подарок, а двадцать пять. Столько всего пережить. Это же мрак какой-то. Так вообще ни в какие гости идти не захочется.

В потоке машин появился просвет, Алена нырнула в него, пересекая дорогу. Серая машина все так и стояла на парковке. Показалось, что с утра она немного запылилась. Колесо заскользило на хвое. Зашуршала пересохшая земля.

Первые же деревья отрезали от дорожного шума. Сразу стало тише.

Под соснами уже поселились сумерки. От серого мрака повеяло сыростью. Она обхватила голые лодыжки, коснулась открытой шеи, щелкнула по носу.

«Трррр», — запоздало донесся звук мотора. И все снова стихло. Кресты безмолвно выступили из-за деревьев. Звякнул на кочке велосипед. Надо было, конечно, давно слезть с него и идти пешком — Алене все казалось, что она что-то пропускает, несясь на всех парах, что она не заметит нужный поворот.

Велосипед сам решил остановиться. Колесо налетело на торчащий корень, жестко спружинило, подбросив в седле.

Когда все отзвенело и отгремело, гору снова накрыла тишина. Но тишина не абсолютная. Были в ней легкие шорохи, скользящие топотки, перешептывания. Алена глянула вперед, назад, и на секунду в голове у нее все перемешалось, потому что ей показалось, что в обе стороны дорога одинаковая. Абсолютно. С такими же голыми лиственницами, таким же изгибом дорожки, таким же большим белым крестом на взгорке. Она даже попятилась, потому что все это рождало непонятную тревогу. Не стоило сюда идти одной. Надо было кого-нибудь взять. С тем же самым вурдалаком было бы не так страшно. Хотя он сюда вряд ли сунулся бы. Трус. Как все мальчишки. Вон Эбба, живет где-то здесь, каждый раз ходит по этим дорожкам мимо крестов, и ничего.

Конечно, ничего! А что такого может произойти? Еще светло. Спокойно пересечет гору. Где-то же эти кресты заканчиваются. А за ними лужайка и мыза. Веселенький красивенький домик с палисадником. Будет лаять Ули. Эбба очень удивится, увидев Алену. В гости, конечно, звала, но чтобы вот так, сразу. Ай да Алена, ай да молодец!

«Молодец, молодец», — приговаривала Алена, подгоняя себя вперед. А велосипед, как нарочно, ехать не хотел. Все за что-то цеплялся, руль выворачивался, железная рама била по ногам, задевало колючее колесо цепи. И уже когда Алена подумывала бросить непослушного железного коня под ближайшим холмиком, она снова уперлась взглядом в знакомый поворот тропинки, в белый крест, в облезлую лиственницу.

— А! — дрожащим эхо пронеслось по лесу.

— У! — отозвалось.

Нет, это было не то же самое место. Что-то яркое болталось на ветке. Алена еще не успела подойти, как фантазия услужливо бросила в нее видение браслета с быками — красная круторогая головка, синяя, зеленая. От накрывшего волнения споткнулась, а когда подняла голову, ничего на ветке не висело.

— Спокойно, спокойно, — бормотала Алена, вытирая вспотевшие руки.

— А! — дрогнул воздух.

— Эх, — вздохнули рядом.

— Кто здесь? — Алена крутанулась на пятках, скользкая подошва кед проехала вперед, и Алена шмякнулась, растянув руку в попытке удержаться за что-нибудь.

И снова вокруг была тишина. С шорохами, с шепотком, с пришаркиванием.

Некстати в голову полезли все эти истории про нехорошие места, куда ходить не надо, но все идут, как будто им там медом намазано. А она чего пошла? Она пошла в гости. Нет, не так. Она сбежала от вурдалака.

Не успела о нем подумать, как вурдалак явился во всей своей красе. Выехал на велосипеде и чуть Алену не задавил.

— Ты чего тут расселась? — сразу накинулся он.

— Тебя жду.

Место сразу потеряло свою таинственность, превратившись в самый обыкновенный лес.

— Дождалась! Поехали отсюда.

— Чего это я буду с тобой ехать, если я в гости иду!

— Тоже мне, Красная Шапочка нашлась. — Андрей пнул красный велосипед ногой. — Тебя сейчас волк съест. Домой пора!

Он даже попытался ухватить ее за руку. Вот так прямо Алена и далась. Она подпрыгнула, отпихивая от себя велосипед, который уже несколько раз ее сегодня предал.

— Отвали от меня! Куда хочу, туда и иду! — крикнула, а сама успела подумать, что сегодня ее мечты слишком быстро сбываются. Захотела компанию — встретила Эббу, захотела оказаться на Горе Крестов с вурдалаком — получите и распишитесь.

— Ну и катись! — вдруг закричал Андрей. — Больно надо мне было за тобой таскаться. Чтобы я еще когда-нибудь девчонкам помогал.

— Нужна твоя помощь!

— Еще как нужна! Ты сейчас заблудишься!

— Сам не заблудись! Здесь идти-то некуда! Напоминаю для тех, кто туповат: это остров.

— Посмотрю я, как ты кругами ходить начнешь!

— А вот и не начну!

— А вот и начнешь.

Алена набрала в грудь побольше воздуха, чтобы закричать, чтобы уничтожить, но тут словно сам лес вздохнул, а на ветке качнулась знакомая цепочка. Или незнакомая?

— Дура, — зло бросил Андрей, разворачивая велосипед. — Чтобы я еще раз слушал Эда!

Цепочка покачивалась, шептались голоса:

— На память…

— На память…

Вурдалак укатил в сторону дороги. Алена смотрела ему вслед, и ей снова казалось, что тропинка назад такая же, как и та, что ждала ее впереди. Цепочка опять исчезла.

Алена прокашлялась, прогоняя комок в горле. Бояться было нечего. Она просто будет идти вперед, пока не выберется к дому Эббы. А шумы всякие… Чего их пугаться? Это лес. Мало ли кто тут вздыхает. А вурдалак хорош! Защитник выискался. Эд ему сказал. А прыгнуть с пятого этажа Эд ему не сказал?

Алена толкнула велосипед. Забряцали, зазвенели железяки. Звук получился глухой. Он и не улетал никуда. Так и падал около колес, закапывался в хвою. Алена покосилась на знакомый белый крест. Вот ведь фантазии кому-то не хватило! Лепят одинаковые кресты. Как будто их продают на въезде.

Звякнул впереди звонок. С насупленным лицом, приосанившись из-за поворота вырулил Андрей.

Из-за поворота, куда Алена собиралась идти.

Вурдалак не удивился. Остановился, спустил ногу на землю и тяжело оперся локтями о руль.

— Началось, — вздохнул он.

Это была Аленина победа. Великая и единовластная.

— Дорогой ошибся? — с приторной ухмылочкой спросила она. — Заблудился?

— Дура! Мы оба здесь заблудились!

Глава четвертая

Ночь

Сумерки плотно обступили каждое дерево, прикрыли кресты. Алена упрямо толкала перед собой велосипед: «Пятый» номер — на удачу». Но удача сегодня села в седло другой техники. И вообще, это был не пятый номер, а какой-то двадцать шестой.

Андрей с упорством вурдалака катил вперед. Его рыжая шевелюра в сумерках стала угольно-черной. Тропинка петляла среди холмиков брусники и черники. То тут, то там из кустиков выглядывали лукавые крестики, манили перекладинками, вздыхали. Обещанный светлый домик с лужайкой не появлялся.

Алена прошла очередной поворот с очередной облезлой лиственницей за белым крестом и остановилась.

Он сидел на земле около вздыбившего колесо велосипеда. Колесо вяло крутилось. Хорошо не поскрипывало. Было бы совсем зловеще.

— Что на этот раз? — спросила Алена.

— Камеру проколол.

Вурдалак головы не поднимал, постукивал палочкой по багажнику.

— Поздравляю!

Красный велосипед под номером «пять» с грохотом полетел на дорожку. Жаль, что переднее колесо не стало крутиться, а то были бы два близнеца-брата. Если уж терять, то оба, если находить… Алена посмотрела вперед, назад, посчитала лиственницы и утомленно присела на корточки. Хотелось есть. Когда в этом гостеприимном лесу ужин?

— Ты ведь говорил, что парней здесь не трогают.

— Меня и не тронут, — мотнул башкой вурдалак и улыбнулся. Своей мрачной вурдалачьей ухмылкой. — Они хотят, чтобы ты одна шла.

— Бегу и падаю. — Алена упала в мох, стала вытирать вспотевшие ладошки о юбку. — От тебя хотят, ты и беги.

— Мне и тут хорошо, — еле слышно отозвался Андрей. Тоже стал утомляться. Ругались они больше часа. А то и все два. Любой нормальный человек устанет.

— Ладно, Эббы здесь нет, — миролюбиво начала Алена, — но Эдик говорил, что за горой идет болото. Его тоже нет?

— А чего ты такая спокойная?

— А чего мне плакать? Идем, гуляем, время хорошо проводим. Так бы сидели дома, скучали.

— Ага, здесь весело, конечно, — и стукнул по колесу. Оно только успокоилось, а тут опять принялось вертеться. В глазах зарябило.

— Чего ты дергаешься? Всему можно найти свое объяснение. Может, нас гномы водят? Не понравились мы им. А скорее всего ты. Если тебя утопить, я выйду к Эббе.

— Да пошла ты! — не слишком галантно отозвался Андрей и уже собрался снова стукнуть по колесу, но передумал. — Сто раз здесь был, никогда не блудил. С чего вдруг?

И уставился на Алену. Нехорошо так. Как змея, гипнотизирующая кроликов.

— И не утопишь ведь тебя, — задумчиво произнесла Алена, смахивая с коленки соринку. — Болото не нашли. Значит, надо что-то оставить. Если леших задобрить, они дорогу укажут.

— Велосипеды, — щедро предложил вурдалак.

— Нужно ценное. Ухо. Или глаз.

Алена окинула себя взглядом. Браслет, пара колечек, подвеска с хризопластом. В ушах еще сережки. Вот сейчас она все бросит и начнет оставлять свои украшения. Легче вурдалака потерять, чем с нее очередную цепочку снять.

А вурдалак сидит, ничего не придумывает. Нашел веточку и щепит ее, стружку бросает на дорожку.

— В гостинице как-то мужик рассказывал, — произнес лениво вурдалак. — У него знакомая в этих местах пропала. И вот как-то снится она ему. Приходит вся такая белая и говорит, что холодно ей. Свитер нужен. А как ей свитер-то передать? Только если с покойником. Вот он и пошел на кладбище, видит, покойника хоронят. Он к людям. Объясняет, что надо свитер передать, положить в гроб с запиской, что для нее. Они его чуть не побили. Месяц так ходил, пока не нашлись люди, что согласились помочь. И сразу же ему сон снится, приходит его знакомая, а на ней свитер. Спасибо, говорит, теперь все хорошо.

И за новую веточку принялся. Алена чуть не подпрыгнула от возмущения:

— А ты почему не пугаешься? — ехидно поинтересовалась она. — Мы же заблудились! Мы не можем найти дорогу домой!

— Подумаешь, — устало отозвался вурдалак, — давно я призраков не видел.

— Нет здесь никакого призрака! Все это ваши сказки!

— И телефоны почему-то не работают.

— Это твой не работает, потому что его хозяин дупло!

«Шшшшш», — пронеслось над головами.

— Эбба! — испуганно вскрикнула Алена.

Шуршание стихло.

— Знаешь, как это имя переводится с древнеэстонского? — тихо спросил Андрей.

Алена отвернулась. Ей уже ничего не было интересно. Удивляло только, что мама до сих пор не хватилась, не приехала спасать. Неужели ей все равно, где единственная дочь пропадает? Целый день уже все равно.

— «Дикая». А знаешь, кто приехал сюда на машине, которая все еще стоит на парковке?

Алене показалось, что на ветке мелькнул знакомый браслетик. Как будто кто-то дразнит, играет с ней. Может, и правда гномы? Булкой на завтраке подавились, пришли сюда болотной водицей запить.

— Маринка, девушка Эда. Я ей посоветовал сюда съездить, посмотреть. Вот она и пропала. Потому что я так захотел. Здесь девчонки в болоте постоянно тонут.

От таких слов Алена взвилась:

— Слушай! А я и не знала, что рядом со мной такой мощный колдун! Что же ты не захочешь сейчас оказаться дома у мамочки в Таллине?

— Если ты тоже пропадешь, Эд догадается про Маринку. Поэтому мне тебя лучше вернуть.

Алена фыркнула, с трудом поднялась на ноги. Как все просто объясняется. Как все всегда просто объясняется. А она-то успела представить, что вурдалак почесал за ней из-за большой любви. А вышло, что он самый обыкновенный тетерев. Теперь она от него нарочно спрячется. Пускай побесится, спасатель.

— Значит, здесь ничего нет?

— Говорю же — есть. Люди пропадают.

— Как ваша Марта?

— Она чуть в болоте не утонула. Ее вытащили. А Марта взяла да хозяйский дом спалила.

— Это мызу-то?

— Мызу, мызу. Она Крузенштерну принадлежала.

— Тому самому? — утомленно удивилась Алена. Ну и горазд же был Андрюха завирать. То у него демоны кругом, то мореплаватели на острове обосновались.

— Внуку его, — не моргнув глазом исправился Андрюха. — Потом при русских там детский дом был. После войны. А совсем недавно ее купили.

— Тоже внуки?

Вурдалак вопрос пропустил мимо ушей.

— Марта служила в этом доме. А пять лет назад у нее крыша поехала, потому что на Ристимяги сходила.

— Как трогательно, — скривилась Алена. — Прямо Джейн Эйр. И она сожгла неверного мужа прямо в постели с любовницей.

— Дура! Ты не представляешь, как полыхало. Хотели всех из Кярдлу эвакуировать.

— При чем здесь Ристимяги? Психи есть везде.

— Она все время твердила, что на болоте встретила призрак девочки с собакой. Девочка попросила что-нибудь на память, Марта не дала, убежала. А потом чуть не утонула.

Вурдалак изобразил испуг. Реальный испуг. Глаза его забегали, руками он стал обрывать траву вокруг себя. Вот так экологические катастрофы и случаются, от испуга.

— Если это был призрак, от него не убежишь, — с удовольствием поддакнула Алена. Пускай вурдалак еще попугается. Это у него хорошо выходит. — Чего я, призраков не знаю?

— Что ты можешь знать?

Алена победно усмехнулась. Ну что же, вы сами просили.

— Призраки никогда свою жертву не отпускают, — произнесла она как можно более зловеще. И еще посмотрела на Андрея исподлобья, чтобы его проняло до костей. — Они ходят, они шепчут на ухо слова. Вот и тебя призрак запомнил. И это уже на всю жизнь!

Андрей мало что не подпрыгнул. Качнулся назад, врезался в велосипед, заставив переднее колесо вращаться.

— Да иди ты!

Алена оправила юбку, топнула кедиками, смахивая травинки.

— Я-то пойду. У меня здесь дело. А ты сиди, жди призрака! Ты же Маринку убил. Теперь она будет тебе по ночам являться, цепями звенеть, зубами клацать. Свитер просить.

Лицо вурдалака вытянулось, он даже рот открыл. Как будто речь собирался произнести. Алена презрительно махнула ладошкой.

— Ладно, не плачь! Не утонула твоя Марина, а просто сбежала от Эдика. Он ей надоел. Это у вас семейное — занудство.

— Эд поехал в полицию, — взволнованно воскликнул Андрей.

— Пускай заодно и ложки найдут! Их домовые под кроватями прячут. Чтобы по ночам чай пить.

Вурдалак скривился, отворачиваясь.

Сотовый у него не работает! Вот ведь врун!

— А ты все сидишь? — склонилась над вурдалаком Алена. — Ну и сиди! Скучно с тобой! И холодно.

— Я не знаю, куда идти. — Андрей сломал ветку и долго мял ее в руке, пока она не превратилась в древесную крошку. — Мы заблудились. Лучше сидеть на месте, нас тогда найдут. Девять уже было, Эд вернулся в гостиницу, он ищет меня.

Ищет он… Алена постояла, разглядывая разные стороны тропинки с лиственницей, взгорком, крестом, и шагнула в кусты брусники. Если по дороге не получается, надо идти поперек. Если Марте на болоте встретилась Эбба, то это хорошо. Непонятно только, с чего она Эббу приняла за призрака, да и Ули не так уж и страшен. А попросить Эбба могла, это да. Не даром, а в обмен. Надо будет порасспрашивать, что тогда произошло. С чего вдруг человек умом повредился? Хотя… проведи здесь ночку — и не только в поджигатели подашься. Алене вот прибить кое-кого хочется. Но она держит себя в руках. Пока держит.

Веточки больно кололи голые лодыжки, кеды скользили по мху. Сам мох под ногой все больше и больше пружинил. Кедики промокли. Последний раз Алена с чавканьем вытащила ногу и поняла, что проваливается. Она пыталась перекинуть тело вперед, чтобы шагнуть, чтобы вытащить себя. Нога уходила вниз, и надо было держать равновесие, чтобы не упасть. Потому что если упадешь…

— Эй! Куда! Эй!

Алена взмахнула руками и плюхнулась на попу. Трусы сразу промокли, неприятный холод вбуравился в поясницу.

— Держись!

Андрей вывалился из кустов, плашмя брякнулся на пузо, протянул растопыренную пятерню.

— Ой, мамочки! — Алена извернулась, чтобы ухватиться за маячившую перед ней руку, но от резкого движения только сильнее погрузилась в болото.

— Какого! — заорал Андрей, рывками приближая себя к Алене. Вокруг него бурлила вода — он тоже начинал проваливаться.

Грязные пальцы скользили, не в силах уцепиться за что-нибудь. В какой-то момент Алене показалось, что ее схватили, что держат, что сейчас потянут вниз. Алена дернулась. Запястье резануло, что-то холодное прокатилось по предплечью. Браслетик! Тонкая цепочка с розовым ботиночком оборвалась и упала. Забыв о том, что тонет, Алена двумя руками погрузилась в грязь, надеясь нащупать, надеясь найти…

— Мой браслет!

— Какой браслет? — задохнулся Андрей, последний раз бросая себя вперед и наконец хватаясь за Аленины плечи. Больно выдирая волосы, он потянул ее на себя. И болото вдруг легко отпустило. Чавкнула последний раз жижа, выплевывая из себя застрявшую ногу.

Кедики как будто подменили. Были оранжевые, стали грязно-зеленые.

— Дура, — коротко бросил Андрей, отползая.

Алена не сводила глаз с того места, где остался браслет. Ей показалось, что кто-то мелькнул под кочкой. Протянулась быстрая рука. Алена задергалась, заставляя себя отползти подальше.

— Да подавись ты! — заорала она истерично. Сорвала с пальчика колечко с бирюзой, бросила с остервенением в еще колышущуюся жижу. — На, на, жри! — рванула сережки, чуть не раскровянив уши. — Не захлебнись.

— Ты чего? — испуганно приподнялся Андрей.

— Ничего! — Алена ползком выбралась из низинки, села, чувствуя, как неприятная прохлада прокатилась по спине, как потекла грязь по плечами. Вот ведь гадство какое! — Надоело все. Домой хочу. И ты мне надоел.

Мокрые кеды еще больше скользили, чем раньше. Она встала, чтобы уйти отсюда как можно дальше, но тут же забуксовала, теряя равновесие. Падая, Алена успела подставить плечо, чтобы не удариться голыми коленками, перекатилась на спину, долгую минуту смотрела в темное пасмурное небо. А потом села, понимая, что уже никогда никуда не побежит. Здесь либо болото, либо вечные лысые лиственницы.

На другой стороне низинки, за елочками, виднелся домик. Серенький, аккуратненький, с темной крышей. От неожиданности Алена икнула.

— Вышли, — пробормотала она. — Смотри! Вышли!

Первым ее желанием было, конечно, бежать через топь, но она вовремя сообразила: бежать надо кругом.

Кричал Андрей. Его бестолковые «Стой! Вернись! Потонешь!» пролетали мимо. Алене было все равно.

Деревья скрыли домик от глаз, родив тревогу. Еще два шага… Еще три… а там ничего не будет. Но вот деревья расступились.

Лужайки не было. Около крыльца росла густая елка. У палисадника был покосившийся заборчик, охранявший заросли папоротника. Где же огород? Где же белые овечки и зеленая травка?

— Эбба! — крикнула Алена, ожидая, что на ее голос отзовется хотя бы Ули.

Тишина.

А домик выглядит неказистенько. Под стать хозяйке в серых брюках. Теперь и неудивительно, что она так нелепо одевается. Откуда здесь взяться ювелирному магазину? Или захудалой парфюмерии?

Алена попыталась одернуть на себе юбку, но она была такая грязная и мокрая, что отказывалась отлипать от ног. Кедики бессовестно чавкали на голой ступне. Видок у нее сейчас тоже не очень. Сережки зачем-то сорвала. Нервные все стали последнее время. Где этот малахольный?

Вурдалака не было. Вроде бы сидел вон там, на пригорке, через низинку, а теперь пропал. Обиду пошел копить. Еще бы! Он же не верил в то, что здесь кто-то может быть, кроме прозрачных призраков в балахонах, гремящих цепями.

— Эбба! — позвала громче.

Показалось: где-то что-то шаркает. Или гавкает. Скрипят макушки сосен и лиственниц.

Вообще-то холодно. Можно было уже давно на чай пригласить. Хорошо бы и высушиться.

— Эбба!

Ули гавкнул до того неожиданно, что Алена подпрыгнула. Тут же забылся и холод и голод. Пудель рычал, изображая из себя грозного сторожевого пса.

— Ули! — присела на корточки Алена. — Ты не узнаешь меня? А где хозяйка? Где Эбба?

Собака внимательно выслушала все, что ей сказали, и снова звонко залаяла, заставив Алену подняться.

— Дурак, что ли? — удивилась она такому неласковому приему. — Эббу зови.

Звать пес никого не спешил. Он прыгал на месте мячиком, клацал зубами, норовя укусить гостью за коленку. Не кусал лишь оттого, что была эта коленка страшно грязная и исцарапанная.

— Ну и пошел отсюда. — Алена отпихнула псину, направляясь к крыльцу. В конце концов, ее звали в гости или нет? Будут тут всякие на нее гавкать.

От крыльца шаркающий звук стал особенно слышен. Никакое это было не гавканье. Это копали. Причем совсем близко. Алена сделала шаг за крыльцо, и перед ней тут же появилась Эбба. С лопатой в руке. Комки земли на полотне жирно лоснились.

— Ой, привет! — по-настоящему обрадовалась Алена. — А я кричу, кричу.

В лице Эббы ни радости, ни удивления. Она смотрела чуть исподлобья, поджав тонкие сухие губы. Как будто и не ждала. Как будто и не рада.

— Ты меня не узнаешь? — заволновалась Алена. — Это же я! Мы на маяке сегодня встретились.

— Пойдем! — сухо произнесла Эбба, легко вогнала лопату в землю и шагнула к крыльцу. Прямо как заправский землекопатель. А внешне не скажешь, что она занимается перемещением земли в пространстве. Хотя… Серые штаны. Серая кофта. Черные ботинки. Когда опустила руку, звякнул браслет.

— Ой, ты носишь! — восхитилась Алена. — А я, представляешь, чуть не утонула, браслет потеряла. И как ты ходишь по этим тропинкам? Потеряться же можно! Или вы другой дорогой ходите? А родители твои уже дома? Мне бы переодеться во что-нибудь. И маме надо позвонить. А то я тут уже давно брожу. Представляешь, хожу, хожу, все повороты одинаковые. Кресты еще эти. Ты не боишься?

— Нет.

Алена почти и не услышала ответа, потому что произнесла его Эбба себе под нос, переступая порог дома по скрипучему деревянному настилу.

— А я, представляешь, на одну мызу заезжала, так там сумасшедшая живет. Вылила на себя целое ведро воды. Говорят, кого-то у вас здесь встретила. Не тебя, случайно?

— Не было никого, — хрипло отозвалась Эбба, тяжело поднимаясь по ступенькам крыльца, как будто вдруг постарела лет на двести, а то и триста.

— А вы здесь давно живете? Марта лет пять назад, говорят, в болоте купалась, а потом побежала хозяйский дом поджигать.

— Всю жизнь живем. Никого не было.

— А я так и подумала, что вурдалак врет…

Алена запнулась — ее не слушали. Эбба скрылась за дверью.

Что-то там хлопнуло. Алена заспешила следом, успела заметить в дверном проеме окно большой комнаты, длинный стол, лавку. От всего этого повеяло как будто бы теплом и летом, настоящим южным летом. Алена сделала последний шаг. В нос ударил запах старого гниющего дерева, в углу как будто пискнули.

— А я, представляешь, вся промокла, — пробормотала Алена, теряясь, — не знаю даже, как домой идти. И велосипед в лесу оставила. Там еще Андрюха.

Все представлялось не так. Где белый уютный домик? Где столы с кружевными скатертями? Где угощения? Где родители Эббы, которые должны говорить, как они рады, как им нравится новая знакомая их дочери.

Эбба дошла до угла комнаты и остановилась, уставившись там на что-то.

Алена пошарила взглядом по пустым стенам, по одинокому чайнику на плите, по вешалке, полной темных бесформенных вещей.

— Я не вовремя, да? Ты вроде не сказала, когда приходить… Я и решила, вечером. Думала, ждешь, скучаешь. А ты не скучаешь, да?

И замолчала, теребя тонкую цепочку на груди. Эбба медленно повернулась. Взгляд ее ожил. Она смотрела на нервные движения Алены.

«Сейчас попросит», — испуганно подумала Алена и заторопилась:

— У тебя нет во что переодеться, пока эта высохнет?

Эбба на мгновение закрыла глаза, а когда открыла их, лицо у нее опять было пустым и равнодушным.

— Есть одно платье. Тебе подойдет.

— А еще чаю бы, — неслась вперед Алена. — Холодно очень. Ты покажешь, как от тебя выйти, хорошо? Тут, наверное, другая дорога есть. Короче. А то через болото идти опять. Я в темноте в него упаду. А вурдалака рядом и не будет.

И неожиданно для себя глупо хихикнула.

— Есть другая дорога, — согласилась Эбба и застыла с чем-то невзрачно-серым в руках. Сейчас она была неспешная. Совсем не такая, как утром. Около маяка она прыгала по камням, гоняла чаек и рассуждала о скуке жизни на острове. А сейчас она словно постоянно забывала, кто она и где находится.

Вот и сейчас протянула серую шерстяную кофту и стоит, ждет, что будет дальше. Взгляд пустой. Наверное, Алена не вовремя пришла. Может, Эбба, как ящерица, в сумерках от холода перестает двигаться?

Это был длинный свитер со свалявшейся шерстью. Ворот хомутом свисал на грудь. Рукавов не было. Зато были глубокие оттопыренные карманы, в которые так приятно было спрятать руки. И хоть кулаки все еще были в грязи, зато стали потихоньку отогреваться. Алена села на лавку — сквозь мягкий свитер она не казалась такой уж жесткой, — вытянула ноги, пошевелила голыми пальцами. С них посыпалась болотная труха. Жизнь с каждой минутой становилась все лучше.

А дом, видимо, очень старый. Сухое дерево стен, между бревен торчат ворсинки мха, который проложили для тепла. Ни зеркала, ни картиночки, ни кусочка обоев — дом как построили, так он и стоял. Темные доски потолка рассохлись и зияли щелями. Окно было врезано в стену и не имело даже подоконника. Штор оно тоже не знало. Зато около этого окна стояла настоящая плита, газовая. Неожиданно белая и как будто новая — ее поверхности блестели. А вот чайник на ней был не первой молодости. Он как будто побывал под обвалом: здорово помят, некогда горделивый носик смотрит в сторону. Были еще стол и лавка, но не было кровати. Может, кровать за другой дверью? В отдельной комнате? На улице под навесом? А что? Здесь все возможно. Люди закаленные.

— Слушай, а чем ты тут занимаешься? — спросила Алена, наконец поняв, что нет в комнате и телевизора. Даже радио и того не видно. — У тебя же ничего нет. По вечерам в окно, что ли, смотришь? И как можно жить без Интернета? Чего делать-то?

Эбба стояла около плиты, покачивая в руке чайник. Вода в нем плескалась, рождая воспоминание о болоте. Вновь послышался запах гнили, кислятины. Алене показалось, что она все еще в болоте, что продолжает барахтаться. Что сквозь мутную пелену воды и полуобморочного страха видит, как вверх по склону бежит Андрей. Не спасал он ее, а мчался прочь. Как заяц.

— Сейчас лето. Людей много, — ответила Эбба, возвращая Алену в комнату.

— А зимой? — заерзала Алена на лавке, обрадовавшись ответу. — Ну, после школы. Куда податься?

Эбба не ответила. Или не успела ответить. Потому что за дверью, не той, через которую они вошли, а в противоположной стене, где, по Алениным представлениям, должна была распологаться спальня, что-то грохнуло, покатилось с глухим керамическим звуком, врезалось в стену и недовольно зашипело.

— Чего это? — подобрала ноги Алена.

Почему-то представилась крыса. Огромная толстая крыса, как она переваливается с лапки на лапку и жалуется на свою жизнь.

Эбба продолжала смотреть. И от этого ее неспешного поведения в комнате вдруг резко потемнело. Или это в окно кто заглянул, загородил последний свет.

Заволновался, затявкал на улице пудель и тут же замолчал, словно признал проходящего мимо за своего.

Теперь Эбба смотрела в окно. И опять не шевелилась.

Черт! Да что с ней происходит?

— А чего мы все в темноте сидим? — не выдержала Алена и, легко спрыгнув с лавки, щелкнула выключателем. Как все выключатели, этот жил около входной двери, был допотопен — черная, захватанная сотней пальцев поворотная пластина.

— Нет!

Свет вспыхнул и тут же погас. Но в эту секунду Алена успела разглядеть на стенах сотню фотографий. Люди, люди, люди. Разных возрастов, в разных одеждах. По одному и группами, взявшись за руки и чинно сидящие на стульях. Они были разные, но с одинаковым взглядом безысходной тоски. И все эти люди как будто шагнули с фотографий в комнату. Пол дрогнул от этого тяжелого шага.

А потом все исчезло. Прошло еще несколько тактов, прежде чем глаза снова привыкли к темноте и смогли разглядеть, что никого в комнате нет. Стены пусты.

— Ты чего орешь? — буркнула Алена, и испуганные мурашки волной скатились к пяткам. — Я уж подумала…

Эбба медленно поставила чайник на плиту и, не оборачиваясь, пошла вдоль стены к выходу.

— Пробки выбило, — пробормотала она. — Хотела предупредить, что надо сначала маленький свет включить, а потом большой. Если сразу большой, пробки выбивает. Здесь проводка плохая, слабая. Мы даже электрический чайник поставить не можем. Его вырубает все время.

Это была очень длинная речь для Эббы. Алена не нашла что ответить.

Дверь закрылась. Огонь под чайником загорелся.

Алена почти дошла до плиты, чтобы разглядеть тот фокус, что зажег огонь, но тут снова в чулане что-то грохнуло, кулак ударил в стену (или голова, или коленка?), так что чайник на плите недовольно булькнул.

— Эй! Кто там?

Видимо, Алена очень долго смотрела на огонь. После этого комната показалась особенно темной, в углах поселились вздыхающие призраки, а прямо перед глазами запрыгали веселые огонечки. Они нагло хихикнули. Смех звоном отдался в стекле.

Чайник засипел, и вдогонку ему в закрытой комнате послышалось что-то, похожее на топоток. Алена глянула в окно — веселые огоньки были уже на улице. Ули недовольно подтявкнул на их появление. Но досмотреть это представление не получилось, потому что в соседней комнате снова что-то опрокинулось, дверь на секунду распахнулась. Алене в ноги полетела деревянная плошка, больно ударила по голой ступне и запрыгала по полу.

— Кис-кис-кис, — позвала Алена, заглядывая внутрь. Кто еще может так топать и орать? Конечно, кошка. — Иди сюда, чего дам.

Комнатка оказалась тесной коморкой, заваленной досками и еще чем-то деревянным. Все это радостно загремело, словно невидимая рука с дурной силой. Эхом на улице залаял Ули.

Вспыхнул свет.

Эбба стояла на пороге и тяжело смотрела исподлобья.

— Ой, — вдруг смутилась Алена, словно ее застали за чем-то неприличным. — А тут что-то гремело, я и решила посмотреть.

— Поздно пришла.

— Так ведь… заблудилась…

— Я думала, ты не скоро придешь. Куда было так торопиться?

Алена не нашла что ответить на такой уж совсем неласковый прием. Стояла, открыв рот. И тут вдруг поняла, что чайник перестал сипеть.

— Э… а куда?

Перестал сипеть, потому что исчез. И огонь погас. Рука, которой Алена показывала на плиту, подрагивала.

— Забрали, — грустно произнесла Эбба, садясь на лавку. — Пришла, значит, время наступило. Поздно уже. Спать пора.

Вот уж чего точно Алена не собиралась делать, так оставаться здесь на ночь. Хватит, нагостились!

— А я не могу спать, — резко ответила Алена. — Мне домой надо. Мама будет волноваться. Еще и Эдик искать примется. Андрюха потерялся. Слушай, от тебя позвонить можно? Родители твои когда придут?

Эбба равнодушно мазнула взглядом по голым стенам, словно ответ про звонок и родителей находился где-то там.

А дом у нее совсем дряхлый. Пропитался временем и гнилью. Такие дома не разваливаются, они уходят в землю по самую крышу, становятся частью леса, болота, елок.

— Ладно, подождем, — согласилась Эбба и из-под стола достала две чашки. Белые, керамические. Почти такие же были в гостинице. Чайник вновь запел на плите, и Алене пришлось задержать дыхание, чтобы не вскрикнуть — до того все это было неправильно и немного страшно. Что за место такое, где из ниоткуда в никуда пропадают, а потом появляются чайники? Может, Эбба фокусник, из семьи потомственных чародеев? Задавать вопросы не хотелось, потому что было страшно услышать ответ.

Чайник закипел. Эбба из горсти сыпанула в чашки чай, налила кипятка.

От заварки шел пряный аромат трав с ноткой чего-то кисленького.

— А чайник где был? — запрыгала по лавке ближе к чашкам Алена. — Его же не было.

— Вернули, — без всякой эмоции отозвалась Эбба.

— Извини, я без угощения, — запоздало предупредила Алена. — Понимаешь, я так быстро собиралась. Даже не собиралась вовсе. Если бы не вурдалак… ну, этот, Андрюха, я бы нормально собралась. Оделась бы поприличней, купила бы тортик. А из-за этого Андрюхи пришлось срываться и бежать. Он такой приставучий. Ты, кстати, тут Маринку не видела? Это девушка Эдика. Она сюда утром приехала и потерялась. Ах, ну да! Тебя же утром здесь не было. Ну, потом, вечером?.. Ее уже с полицией ищут.

— Я никого не видела, — холодно ответила Эбба. — Сюда… — выделила она слово, сделав паузу, — никто не приходил.

— Ну да… — Чай был невероятно вкусный. — Это Андрюха все пугал, что сюда ходить нельзя, что здесь одни утопленницы.

Эбба смотрела. Тяжело. Неприятно.

— А чего ты там копала, когда я пришла? Сажаешь чего?

Заскулил Ули. Эбба медленно повернулась к окну.

— У меня кое-что есть для тебя, — медленно произнесла она, встала и вернулась к столу с тарелкой круассанов.

Маленьких, туго закрученных.

— Угощайся!

А сама смотрит… Неприятно так. Долгий взгляд. Протягивает тарелку и смотрит. Быки на запястье качаются. Эбба перехватила Аленин взгляд, и пришлось срочно смотреть в окно. Там набухали последние сумерки, ничего не было видно. Лишь угадывались близкие деревья. А за ними, вероятно, еще деревья. И еще. Алена представила, как идет среди этих деревьев, и ей стало знобко. Даже в теплом свитере с такими уютными карманами.

— А ты чего все одна и одна? — пробормотала Алена, беря круассан. — Родители придут?

Эбба ответила, хотя до этого многие вопросы пропускала:

— Придут, но позже. После двенадцати. Мы уже спать будем.

Алена отхлебнула чаю, откусила от круассана. Вкус такой же, как у них в гостинице. Стало грустно, захотелось домой. Чего она тут сидит? Давно бы пошла. Снова представила себя между деревьев, и грусть по дому слегка уменьшилась. Далеко она по такой темени не уйдет. Надо ждать родителей Эббы, они выведут. Или дадут телефон позвонить. И как она ухитрилась целый день прожить без мобильного? Там, наверное, неотвеченных звонков набралось, сообщений…

— Они не всегда приходят, — вдруг заговорила Эбба. — Надо спать лечь, они тогда и придут.

— А на чем они придут? Пешком?

Вдруг у них машина и они смогут ее довезти! Вот это было бы совсем здорово!

— Здесь только пешком ходят, — отрезала Эбба и стала медленно тянуть свой чай.

Алена откусила еще кусочек булки, и вдруг ей вспомнилось утро, как она загоняла под стол угощение для домовых. Пальцы дрогнули, хвостик круассана упал. Все было не так, как представлялось, и от этого хотелось плакать.

Алена опустила нос в чашку. В гости звали, а неприветливые. Ночь кругом, никто Алену не ищет. И вообще, чай вкусный.

— Это у тебя на травках? — спросила Алена, чтобы разбить гнетущую тишину, и взяла новый круассан. Есть не хотелось. Хотелось спать. А еще плакать.

— У меня другой заварки нет, — ворчливо отозвалась Эбба.

Кривая дверь в чуланчик распахнулась, на пороге мелькнула мешковатая тень. Алена почувствовала, как по ноге ее мазнуло что-то щекотное и теплое. Эбба плеснула перед собой чай. Вода не долетела до пола. Выкатившееся из чулана нечто распахнуло свою гигантскую пасть, став похожим на большой пыльный мешок. Чай исчез в пасти. Нечто еще больше потемнело и довольно булькнуло. Алена выронила круассан, он успел прокатиться по полу, а потом сверху его накрыла жадная пасть.

— Ули! — тихо произнесла Эбба.

Белый пудель возник посреди комнаты, словно на него вылили проявитель. Шерсть на загривке вздыбленная, зубы оскалил. Он рычал вполне себе убедительно. Пыльный мешок потянулся к чуланчику, по дороге опрокинув стул и сдернув пальто с вешалки.

Ули залаял, подгоняя его.

— И дверь закрой!

Дверь закрылась, брякнула дужка замка, защелкивая ушедшего в его конуре.

Алена икнула и осторожно поставила чашку. Ей не хотелось, чтобы вновь появлялся этот черный, если она что-то прольет.

— Молодец, — сухо похвалила пса Эбба и тоже поставила чашку. Ули смотрел вопросительно, словно ждал новых указаний.

— Что? Нет больше никого?

Ули мотнул мордой и даже чихнул, подтверждая, что нет. Кого?

— А это кто был? — осторожно спросила Алена, прерывая странную пантомиму между псом и хозяйкой.

— Боггарт, — равнодушно ответила Алена. — Он местный. Всегда здесь был. Ладно, спать давай.

Боггарт, боггарт, что-то знакомое. Как будто из Гарри Поттера. Домовой? Или эльф?

Эбба стала сдергивать с вешалки оставшуюся одежду и бросать на пол.

Мысли о домовых вылетели у Алены из головы — перспектива спать на полу была ужасней всех призраков, вместе взятых. Когда это она говорила, что у них в гостинице плохо? Да у них рай земной. Она хочет туда, на свою кровать.

— А мы разве не будем ждать твоих родителей? — пискнула Алена.

В душе зрела паника. Спать на полу! Вот ведь попала! Домой, домой! Скорее домой! Где у них тут кнопка «Reset»? Где «Escape»? Ей требуется срочная перезагрузка и возвращение на прежний уровень!

— Их не надо ждать. Придут, когда надо будет. Если дел никаких не будет, не придут.

«После двенадцати покойники не принимают», — вспомнилась присказка Эдика, и на душе стало как-то нехорошо. Это после двенадцати дня, а после двенадцати ночи самые приемные часы.

— Ты им позвонить не можешь? — засуетилась Алена. — Позвать. Вы же как-то друг с другом договариваетесь?

— Это живых позвать можно. Позвонить. А мертвых чего звать? Только если надо вести. А так их месяцами не видно.

— Кого?

На секунду Алене показалось, что она исчезла. Что нет этой пустой комнаты, нет лавки, на которой она сидит, нет горы пыльных вещей на полу, нет говорящей страшные слова Эббы. Что все это сон. Страшный сон, который вот-вот закончится. Ах, и почему снова запахло чем-то гнилым?

По рукам и ногам промаршировал холод, возвращая чувство реальности. Выгоняя из головы неприятный запах.

— У тебя родители умерли? — прошептала одними губами.

— Умерли.

От последнего брошенного на пол халата вверх взвилось облачко пыли.

За окном завыл Ули.

— Зачем они тогда придут? — спросила Алена, чувствуя, как от жалости к самой себе у нее задрожал голос.

— Ты же хотела их видеть.

Алена заерзала на лавке, не понимая, то ли хочет встать, то ли хочет вцепиться в нее, чтобы не оторвать.

— Ой, знаешь, — забормотала она онемевшими губами. — Я передумала. Обойдемся без родителей. Что их напрягать? Мы сейчас тут с тобой поспим…

Эбба уставилась на сброшенные тряпки, потом медленно перевела взгляд на Алену.

— Может, и поспим, — тихо произнесла она, к чему-то прислушиваясь.

В голове было холодно и пусто, удавалось удержать только последние слова, но понять, к чему они произносятся, уже не получалось.

— Поспим, это хорошо, — бормотала Алена, пытаясь запахнуть себя в свитер. — Сон жизнь продлевает. Я отдохну и пойду. А хочешь, мы вместе пойдем? У меня мама добрая, она тебя примет. А если не хочешь отсюда уезжать, то оставайся, мы тебе станем деньги присылать…

— Зачем деньги? — с тревогой спросила Эбба. — Не нужно, чтобы сюда ходили!

— А как же ты будешь жить?

Ули захлебнулся воем, подумал и взвыл по новой, заставив Алену вздрогнуть. Эбба растянула губы в своей сумасшедшей улыбке, глаза налились холодом.

— А я не живу, — еле слышно произнесла она.

И замолчала. Она что-то не договаривала. Что-то было еще. Что-то важное. Родители умерли. А она? Как умерли ее родители?

Захотелось уйти. Выбежать на улицу и шагать, шагать, шагать через эти проклятые елки. Когда-нибудь они кончатся. Когда-нибудь начнется нормальная жизнь с машинами, со светом фонарей, с шумом и музыкой.

Ули поперхнулся, но наступившая тишина была страшнее воя.

— Ты, наверное, уже давно одна, — быстро заговорила Алена, отползая на край лавки, чтобы убежать. — Ты, наверное, уже привыкла.

— Привыкла. — Эбба медленно склонила голову на правое плечо, улыбка ее как будто тоже съехала направо. — Триста лет уже так.

— Сколько?

Не ожидавшая такого ответа Алена грохнулась с лавки. Снова вернулось ощущение болота. В волосы вплелась тина, ноги закоченели, к щеке присосалась пиявка. Алена глубоко вдохнула, прогоняя наваждение.

Психи! Кругом одни психи. Одна воду себе на голову льет, другой девушек в болото спроваживает, третья про покойников рассказывает. Ничего себе островок!

— А вот и родители, — радостно сообщила Эбба. — Ты спрашивала.

Алена замотала головой, выставила вперед руку, словно это могло защитить от того ужаса, что на нее надвигался.

Шарахнула дверь каморки, пыльный мешок перевалился через порог. Уличная дверь в комнату стала приоткрываться.

— Не надо! — икая, ловя ртом воздух, булькнула Алена. — Они же мертвые!

— Тут все мертвые.

— Как это все? Где все? Живые мы!

— И ты тоже.

— Неправда! — не чувствуя, как говорит, выкрикнула Алена.

И вновь была награждена улыбкой. Глаза у Эббы расширились. Она была рада тому, что говорила.

— Правда. Ты утонула в болоте.

Глава пятая

Утро

Родители сидели на лавке и мило улыбались. Они даже были чем-то похожи друг на друга.

Мать высокая, ширококостная, с длинными распущенными, тщательно вычесанными волосами, заведенными за уши. От этого лицо ее выглядело доверчиво-округлым, открытым. У отца волосы тоже были аккуратно расчесаны на идеально ровный пробор и чем-то намазаны — держались они волосок к волоску. Родители были одеты в рубахи и штаны из грубой серой ткани, с красивой вышивкой по воротникам и манжетам рубах. На румяных щеках от улыбок обозначились ямочки.

И все равно это были не люди. Потому что ни один человек не сможет просидеть без движения столько времени. И улыбаться так долго тоже не сможет.

Эбба сидела напротив и мрачно смотрела в их довольные лица. Они уже давно не шевелились. Несколько часов. За окном как будто начиналась заря.

— Я их ненавижу, — тихо говорила Эбба. — Ненавижу. Память им подавай! Решили, что самые умные, что всех перехитрили. А все уехали, уехали! Одни вы тут со своей памятью. Проводники!

Алене очень хотелось сбежать, но стоило ей шевельнуться, как мать или отец поворачивались к ней, и от этого взгляда все внутри холодело, ноги переставали слушаться, а сердце колотилось так, что закладывало уши.

— Это же из-за них! — шипела Эбба. — Все из-за них! Кресты эти! Люди бегают, в болоте тонут. Новые кресты появляются. На память! Эта память не отпускает. Держит. И так триста лет. А потом еще триста! И еще!

Она ударилась обеими руками о стол, чуть не приложившись к краю лбом.

— Уходите! Уходите отсюда все! Я вас ненавижу!

Алена икнула и тут же получила тяжелый взгляд отца.

— А чего он так смотрит? — жалобно спросила она.

— Тебя ждет, — глухо произнесла Эбба.

— Я с ним не пойду, — замотала головой Алена.

— Солнце встает. Пора. По первой зорьке дорогу найдете. Они проводят.

Эбба устало ссутулилась, согнула плечи, спрятав голову под столешницей.

— Ик, — ответила Алена.

Пальцами она намертво вцепилась в лавку, от напряжения их свело судорогой. Каждая мышца звенела, крича о жизни.

Мертва, говорите? Вранье! Мертвые не могут так себя чувствовать, она-то знала.

— Иди. — Эбба на нее не смотрела.

— Нет! — сквозь сжатые зубы процедила Алена. — Меня мама ждет. Меня Эдик найдет.

— Тебя уже искали, — холодно возразила Эбба. — Мимо прошли. Всю ночь по горе бродили. Твой друг сбежал, как только ты провалилась. Поехал к своим и рассказал, что ты попала в болото, а он не успел тебя вытащить.

Алена отлично помнила болото. Помнила, как холодная жижа затягивала в себя, помнила, как Андрюха тянул ее, выдирая волосы. Помнила потерянный браслет. Если она утонула, то откуда это полное убеждение, что ее вытащили? Или это всего-навсего ее желание. Несбывшееся желание, чтобы ее Андрюха спас.

— Я за кочку зацепилась, — показала она пустую руку. — Браслет сорвался. А потом еще сережки бросала. Это было после того, как меня вытащили.

— Пикси балуются. — Эбба все еще не поднимала голову, словно ей было неловко за гостью. — Они любят снимать вещи с утопленников.

Алена глянула на запястье. Рука как рука, чуть загорела за лето, усыпана солнечными конопушками, под ногтями грязь. Костяшки сбиты, но уже успели зарасти корочками. Серый свитер… уже не свитер, а просто мешок. Висит на шее ворот хомутом. По телу прокатилась дрожь, жаром растеклась по голове, пересчитав все волоски. В глазах помутилось, но тут же стало все очень четким. Она видела мертвецов на лавке, видела комнату, видела склонившуюся Эббу. Она чувствовала себя. Чувствовала, как ставший жестким свитер корябает плечо, как тело под ним чешется после купания в болоте.

Темнота за окном набухла, в ней появился багряный отсвет — предвестник скорого рассвета.

— Пора! А то так и до полудня досидеть можно.

Родители вяло шевельнулись.

— Нет! — сжала кулак Алена. — Я не утонула ни в каком болоте. Я в гости шла. И пришла. Ты сама меня позвала! Так бы я даже близко к этим крестам не сунулась бы. Значит, ты это сделала нарочно? А если бы я тебя не заметила там, на маяке? А если бы прошла мимо?

— Это Ули. Он породы Гримов, вестников смерти. Это он тебя нашел, предсказал смерть, поэтому я и позвала. Ты бы в любом случае умерла. Я не думала, что это так быстро произойдет. Всегда есть два-три дня. А ты вдруг взяла и… пришла.

— А браслет зачем взяла? Сама говорила, подарок. На память!

Слова вылетали, но в голове все так же было пусто. Слова ткались из холода и пустоты. Алена успела испугаться, что сейчас скажет что-то не то. Согласится, например.

Эбба встала. Родители все еще улыбались, но теперь уже около двери. В каморке ворочался боггарт, злой домовой, любящий пошалить.

— Тут кругом одна сплошная память. Больше о себе памяти оставишь, дольше будешь мучиться. Обычно уходят быстрее. Ты что-то задержалась.

Встать на ноги Алена не могла. Ноги задеревенели. Так и представлялось, что, если их сейчас выпрямить, сломаются.

— А что ты копала, когда я пришла? Что это было?

— Я закапывала воспоминания о тебе. Крест готовила. Теперь ты тоже будешь жить здесь памятью.

Эбба говорила спокойно. В голосе не было ни торжества, ни ехидства. Она просто делала то, что делала всегда. Ничего особенного сегодня не происходило.

— Выведи меня отсюда, — тихо попросила Алена. — Ну, пожалуйста.

Слезы побежали по щекам. Алена пыталась их удержать, но они текли и текли, щекотали в носу, собирались на кончике тяжелой каплей.

Алена всхлипнула, и вдруг с этим звуком в ней словно что-то изменилось. Жалость к себе ушла. Пришла злость. Как они смеют так с ней обращаться? Кто они такие? Она жива! Она выбралась из болота!

В комнате словно что-то появилось. Алена одновременно и сидела на лавке, и тонула в болоте, и ехала на велосипеде к гостинице, и поднималась по лестнице к своей квартире. Она знала, что вернется домой. Что ее ждет мама. Знала, что впереди у нее еще много-много лет жизни. А поэтому никакая она сейчас не мертвая.

Родители мигнули и перестали улыбаться. Глаза Эббы стали огромными. В них отражались все болота мира. Вся их тухлая память.

— Хочешь, я тебе отдам цепочку? — твердо предложила Алена, касаясь кулона на груди. — Просто так. Без обмена.

Пальцы на удивление быстро открыли замочек — они больше не дрожали. Кулон скользнул в ладонь. Ни пожалеть, ни попрощаться в голову не пришло.

Эбба потянула губы в улыбке. Холодной, равнодушной улыбке.

— Что ты готова отдать за жизнь? — спросила она.

— Все, что угодно! Любые украшения. Приходи! Забирай!

— Не приду. — Эбба отвернулась, и у Алены захолонуло сердце. Неужели она ошиблась? Неужели это не подействует? — Два раза не умирают.

По телу снова прокатилась волна, но теперь уже горячей решимости. Ноги сами собой выпрямились.

— Беги! — коротко приказала Эбба.

Алена шагнула к входной двери. Родители стояли на пороге непреодолимой преградой.

— Не туда! — взмахнула руками Эбба. — Через боггарта. Он сытый. Он пропустит.

Боггарт лежал тряпкой через порог и не был похож на добродушного хозяина, готового всех пропускать туда и обратно. Алена прыгнула прямо в доски. Вокруг загремело и посыпалось. Она готова была к тому, что сейчас врежется, что разобьется о стену. В лицо ударила утренняя прохлада.

Мимо трусил Ули. Морду задрал, хвостом помахивает. Уши домиком. Подтявкивает. Чем-то недоволен.

Грим, страшная собака, предвещающая смерть… Ошибся! В первый раз ошибся!

Ули плюхнулся на хвост и стал чесать задней лапой за ухом. Пискнул, брякнулся на спину, принялся кататься по земле, блаженно повизгивая.

Алена вдруг поняла, что пес ее не видел. Он лаял только на тех, на ком была печать. На Алене такой печати больше не было. Помогла цепочка? Помогла Эбба?

Вспомнила, что не попрощалась, не поблагодарила. Обернулась. Эбба стояла на крыльце своего дома. Серые брюки, серая кофта, невозможные черные ботинки.

«Не оглядывайся! Не вспоминай! — раздалось у Алены в голове. — Не возвращайся».

— А Марина? Марина здесь была? Девушка. Она на серой машине приехала.

— Она заблудилась и вышла на дорогу в другом месте. Торопись! У тебя осталось мало воздуха. Теперь только ты сможешь себя спасти. Только ты!

— Я успею! — заорала, чувствуя, что воздуха вокруг и правда мало, что в нем слишком много воды. Она забивает горло, занимает нос, мешает вдохнуть. Закашлялась, чуть не упала. — Успею, — зло прорычала мху под ногами. — Успею…

Лес вокруг был темен. Он стоял тяжелой стеной воды. Кроны колыхались, как тина в болоте. Алена бежала по кочкам. Воздуха становилось все меньше. Голова кружилась. От этого по телу прокатывались мурашки, отключая ноги и руки. Их Алена уже не чувствовала. Видела только, что еще не падает, что еще бежит.

Не бежит. Катится кувырком к болоту. Позвоночник встретился со всеми кочками, которые здесь были. Лицом утонула в вонючем мху. Приподнялась на руках, по локоть уходя в трясину.

Болото! Где-то здесь она и утонула! Но где, если ее вытащили? Андрей! Вот почему его не было. Он остался там, в настоящем, а она пошла на дно…

Под босыми ногами зачавкало, затоптанный мох выжимал из себя воду, но держал крепко. Она заметила кочку, на которой еще висела цепочка браслета. Это было здесь.

Следующий шаг утопил по колено. Трясина обхватила ногу, попробовала силы. Но утащить к себе пока еще не могла. И тогда Алена увидела! Темные волосы! Они распластались по грязи, запутались в тине.

Голову! Надо поднять голову, чтобы удалось вдохнуть.

Водила рукой, не попадая. Сил не было. Воздуха тоже.

Но тут пальцы нащупали волосы, и Алена потянула за них, удивляясь, как легко они подались вверх.

Перед глазами мелькнуло что-то белое и страшное. Вместо глаз черные провалы, пиявки на скуле и брови, полный рот тины.

Алена заорала без звука и без воздуха и, потеряв равновесие, полетела головой в трясину.

* * *

Это случилось неожиданно. Родители пришли и сказали, что мы уезжаем. Навсегда. Что нас всех отсюда прогоняют. Что российская императрица Екатерина[3] решила переселить местных шведов в Малороссию. Там солнце и тепло, там много земли, там нет болот. Мужчины поговаривали, что императрица боится бунтов, что без сильной власти шведы могут потребовать свои земли назад. Говорили, что в Хаапсалу уже разместили гарнизон, нас поведут с солдатами.

Родители много спорили. Мать торопила с отъездом, отец отказывался. А потом он вдруг позвал меня и сказал, что поведет прощаться, что надо последний раз поклониться земле предков. Велел ничего не брать с собой.

Отец все сделал один. А потом сам же шагнул в трясину.

Нас долго искали, я видела. Но мы не оставили никаких знаков. Поэтому нас не нашли. Тогда появились первые три креста. Два невысоких и один белый большой под лысой лиственницей. Для меня. Чтобы земля помнила. Эти кресты приковали нас к этому месту. Мы теперь не можем ни уйти, ни забыться.

Память — самое страшное, что есть у людей. Прошлое выжигает настоящее, не дает идти вперед.

Я ненавижу воспоминания, стараюсь ничего не помнить. Иначе мне придется постоянно видеть перед собой лицо отца, держащего меня под водой, пока я не захлебнулась.

Я смотрю на браслет с разноцветными головами быков. Они мне что-то пытаются рассказать. Что? Но я ничего не помню.

* * *

Алену выворачивало наизнанку. В желудке ничего не осталось, а ее все тошнило, скручивая желудок узлами спазмов. Эдик на корточках сидел поблизости с бутылкой воды наготове и ждал, когда Алена перестанет дергаться. С каждым судорожным всхлипом Алене казалось, что она обратно проваливается в болото. Что опять пропадет воздух. Что вернется вода.

— Ну, ну, все прошло.

Эдик медленно лил воду ей на лицо. Алена фыркала, отворачиваясь, и все хватала Эдика за руку. Чтобы не утонуть. За его спиной двигались, говорили люди. Слышался смех. Кто-то все время заглядывал через его плечо.

— Спокойно, спокойно, — шептал Эдик. — Все закончилось.

Алена подставила губы под воду. В ее голове что-то вяло вспомнилось, какая-то картинка. Кто-то пил точно так же, подставив под выплеснутый чай рот. Нет, не вспомнилось. Обрывок сна быстро таял.

— Марина не здесь, — хрипло произнесла Алена, снова находя локоть Эдика. — Она заблудилась. Вышла с другой стороны. Она жива.

— Я знаю, — тихо отозвался Эдик. — Она уже уехала с острова.

Глаза отводит.

— Почему уехала?

Эдик отворачивался.

— Мы расстались.

Вспомнила, как накаркала это расставание, и снова закашлялась. Прохрипела:

— Прости.

— Ты-то тут при чем? — грустно усмехнулся Эдик. — Это наши дела. Как ты? — И он стал поправлять на ее плечах плед. Он не грел, только еще больше прижимал к телу холодную липкую грязь. — Почти ночь в болоте просидела.

— Ночь? — эхом повторила Алена, подхватывая убегающие концы одеяла. А у самой в голове билось: «Ночь… покойники… шведы… вырвалась…»

— Ты попала в воздушный пузырь, поэтому и не задохнулась. Воздуха хватило в самый раз. Как подгадала.

Обмен?

Алена схватила себя за шею, за запястье, коснулась ушей. Украшений не было.

— А как вы?..

Горло скрутило болью. Алена подавилась воздухом, падая руками на землю.

— Ну, ну, ну… — похлопал ее по спине Эдик.

Алена больше не кашляла. Только сейчас она заметила, что между ней и Эдиком лежит большой белый крест.

— Что это? — спросила хрипло, попыталась отодвинуться.

— А! Крест, — просто ответил Эдик. — Мы уже почти уходили, как вдруг услышали тебя. Побежали сюда, и надо было что-то бросить в трясину, чтобы добраться. Дернули крест, он из земли вышел. Его и бросили. Мы его потом обратно поставим.

Алена смотрела на него непонимающе. Белый крест на краю болота. Все закончилось. Шведы уехали. Память стерлась. И вдруг — как молния:

— А где вурдалак? То есть Андрей. Где велосипеды?

— В гостинице. Это он приехал и сообщил, что ты в болото попала. Скажи ему спасибо.

— Не скажу, — буркнула Алена, поднимаясь на ноги. — Я сама себя спасла, без всяких помощников. Сама! Захотела и спаслась! А твой Андрей!..

— Странное место, — устало пробормотал Эдик. — Мы всю ночь искали, но ничего не нашли. А потом здесь стала лаять собака. Белая собака на болоте. Мы вернулись. И вдруг из трясины поднимаешься ты. Как с того света. Тебя там мать в машине ждет. Сходи к ней…

Все сразу забылось и стало неважным.

— Мама! — заорала Алена, делая два неверных шага в темноту, к людям. — Мама!

— Аля! Алечка!

Мама неслась с пригорка с такой скоростью, словно собиралась пробежать мимо, перескочить болото и мчаться дальше.

— Аля!

Она налетела на Алену стремительно, бурно, обдала знакомым запахом духов, звоном бус, защекотала волосами.

— Дорогая моя! Солнышко! Что же ты натворила?! Что же мы натворили?!

И тогда пришел черед слезам. Алена плакала тихо и утомленно, слезы сами выпадали из глаз и крупными каплями стекали по щекам, промывая чистые дорожки.

— Мамочка, — торопилась Алена. — Прости, пожалуйста, мне было скучно.

— И ты меня прости, Алечка! Мне тоже было скучно, и поэтому…

Мама замолчала, глядя в лицо Алены. А потом стала целовать, целовать, глотая слезы и произнося непонятные слова. В этом была очередная недосказанность. Словно от Алены опять хотели что-то скрыть.

Она стала вырываться.

— Что? Произошло? — резко спросила она.

Мама спрятала лицо в ладони. Плечи дрожали. Сейчас она была похожа на скомканный в плотный шар газетный лист. Мелькали знакомые буквы, но слов прочесть было невозможно.

— Не переживайте, — произнес Эдик. Он уже свернул веревки, сложил железные, с наконечниками палки, собрал разбросанные одеяла. Вдалеке тарахтели машины, вяло взблескивала синяя полицейская мигалка. — Его еще, может быть, найдут.

Мама выпрямилась, бросила взгляд на Эдика и заговорила быстро-быстро:

— Алечка, ты же не будешь на меня сердиться? Это получилось очень глупо. Я и сама не могла представить. Совершенно случайно. Не сердись. Я тебе новое куплю.

— Что новое? — Алена не понимала ничего из того, что говорила мама.

— Этот парень. Ну, такой красавчик. Ну, еще с девушкой.

— Эго зовут Адам, — с ударением на первый слог произнес Эдик. — Профессиональный вор на доверии. Он ограбил почти всех в гостинице.

— Я его всего на минутку пригласила к нам в номер. Просто на секундочку мы сели на кровать. Я не успела и моргнуть, как он уже ушел. А я и не сразу хватилась. Но… потом поняла, что ничего нет. Ни денег, ни моих драгоценностей, ни твоих украшений.

«Что ты готова отдать за жизнь?» — эхом колыхнулось в мозгу.

«Не вспоминай! — вторил другой голос. — Не привязывай себя ничем».

— Так ложки — это не домовые? — разочарованно протянула Алена.

Внутри словно спустили пружинку. Напряжение уходило, все становилось неинтересным, серым, скучным. Веки отяжелели.

— Я не знаю, зачем ему ложки. — Эдик стал взбираться наверх, показывая, что пора идти. Хватит уже топтать мох болот. — Когда мы отправились тебя искать, он прошелся по всем номерам. А потом исчез. Паромы еще не ходят. Далеко он не уйдет. Если только на моторке в сторону Сааремаа подался. Но это уже дело полиции.

— А можно мою шкатулку не возвращать? — попросила Алена. — Она мне больше не нужна. — А поймав удивленный мамин взгляд, добавила: — И покупать мне больше ничего не надо.

Глава шестая

День

Велосипед под номером «пять» стоял в своем загончике. Его отчистили, отмыли, и теперь он блестел подозрительной аккуратностью.

Смена Эдика давно закончилась, но вурдалак так и не уехал к маме. Он сидел на перилах перед велосипедами и скучающе качал ногой.

— Я думал, ты до вечера не проснешься, — сказал он, увидев на пороге Алену.

— Я думала, ты уже на дороге к Таллину, — отозвалась она, крутанув на пальце ключ от «пятого» велосипеда.

— Опять на Ристимяги?

Вурдалак был невозмутим. Шевелюра его все так же пламенела, веснушки были все такими же вызывающими. Ухмылка сохраняла свою щербатость. Все при нем.

Что с ним разговаривать? Противно. Некогда. Надоел. Произошедшее ночью вспоминалось злой сказкой, рассказанной перед сном. Как будто ничего не было. Все показалось. Приснилось.

Алена отстегнула велосипед и вывела его на дорожку.

— А ты ведь соврал про Марту? — спросила, не поворачиваясь. — Она обыкновенная дурочка.

— Подумаешь, соврал, — равнодушно пожал плечами Андрей. — Зато ты поверила.

— Если встретил Грима, от смерти не уйти. А она увидела всего лишь белого пуделя.

Больше говорить с Андреем было не о чем, и Алена покатила прочь.

— Эй, погоди! Ты куда? — с запозданием спросил Андрей.

Дело. У Алены было чрезвычайно важное дело. Она и проснулась с мыслью, что история не завершена.

Парковка у Горы Крестов была пуста. Серую машину забрали. Алена оставила велосипед — не хотелось снова тащить его по кочкам. Кресты выступали вперед, нагло выставляли свои перекладины. Алена прошла мимо, не обращая на них внимания. За горой начиналось болото. То самое, о котором говорил Эдик. На краю болота стояло три креста. Два небольших и один высокий, белый, под облезлой лиственницей. Его и правда поставили на место. Обстоятельные эстонцы вернули месту прежний вид. Но Алену не зря спасали именно этим крестом. Он больше не должен стоять.

Два меленьких креста повалились легко и быстро. Обглоданные временем основания выскользнули из земли. Просыпала свои хвоинки близкая сосна. Белый крест стоял прочнее. Алена налетела на него, уперлась руками в омытый дождями и ветрами остов. Старое дерево застонало, жалуясь на непростую жизнь.

— Давай же! — разозлилась Алена. — Ну!

Она вдохнула в себя как можно больше воздуха, с радостью ощущая, как он входит в легкие. Ударила в крест плечом.

Он очень старался. Он держался до последнего. Он даже жалобно скрипел, падая в топь.

— Вот так! — победно выкрикнула Алена, останавливаясь, чтобы не полететь следом за крестом.

Два других креста она тоже бросила в болото, и они нехотя стали погружаться в жадную жижу. Когда среди осоки уже невозможно было рассмотреть остатки дерева, Алена оглянулась. На взгорке как будто мелькнула серая фигура с белым пушистым комком около ног.

Но это Алене могло и показаться.

«Бомммм», — отозвался далекий «Колокол души».

* * *

День катился скучный и неинтересный. Ничего не происходило. Дневник, что ли, завести, чтобы туда записывать разные события? Чтобы хоть какую-то память о прошлом оставить.

Примечания

1

Приборная панель в автомобиле.

2

В Эстонском городе Хаапсалу живет легенда о Белой Деве. Она появляется в окне местной церкви в августовское полнолуние. Есть легенда, что в этом монастыре погибли двое — монах и его возлюбленная. Ради любимого девушка, переодевшись в мужское платье, поселилась в монастыре. Но обман был открыт. Девушку замуровали в стену, а монаха бросили в келью, откуда были слышны крики страдающей возлюбленной. С тех пор призрак погибшей девушки бродит по монастырю.

3

Екатерина Вторая действительно распорядилась переселить шведов с острова Хийумаа в Малороссию. Выехало несколько тысяч человек, только половина добралась до места. После революции потомки тех переселенцев вернулись домой.

Content

Елена Усачева
Маяк мертвых

Глава первая Утро

Глава вторая День

Глава третья Вечер

Глава четвертая Ночь

Глава пятая Утро

Глава шестая День

Примечания