Елена Усачева

Призраки приходят в дождь

Глава первая

Сезон Цую

Дождь. Третий день. Окно размыло — и теперь везде вода. С утра лило стеной, сейчас моросит. Но все равно тоска.

Так и помереть недолго. Лежишь, смотришь в окно, думаешь о вечном. Или вечное думает о тебе. У этих японцев не разберешь.

Одежда влажная. Футболка, штаны, даже трусы. Волосы слиплись.

Дождь…

Из гостиницы они сегодня не выходили. И не пойдут. Что там, в этом болоте, делать? Приехали, называется…

На Токио опустился туман. Сезон сливовых дождей, сезон цую. Надо не забыть спросить, кто предложил поехать в Японию в конце июня. Почему этого нельзя было сделать раньше? Кажется, Миха! Утопить его на первом же рисовом поле. Подводник!

— Сань… ну, чего ты? — протянул со своей кровати Вадя.

Со своей кровати… смешно сказал. Номер шириной с кровать. Причем одну. А их здесь как бы две.

— Сань…

— Отвали, а? — вяло огрызнулся Санёк. — Все, считайте, что я утонул.

Санёк повернулся на бок. Ощущение, как будто в полной ванне соскользнул с бортика. Влажность сочетается с прохладой из кондиционера. Открываешь шкаф, и оттуда выходит ее величество Осень — дышит промозглостью и насморком. Из туалета тоже дышит. Словно они специально туда червяка сопливого посадили. Сидит теперь, копит сырость в порах, рождает плесень. Ночью проснешься, а тебя уже нет, осталась горка зеленого мха.

— Сань…

— Чего?

Сырая футболка неприятно облепила тело.

А дома тепло. Светит солнышко. Все зеленеет, птички поют… Здесь птиц нет, одни рыбы. И люди тоже — рыбы.

— А чего мы сегодня делаем?

Номер маленький, окно крошечное, под потолком. Смотреть в него не получается. Можно смотреть на него, а оттуда, как будто и нет прозрачной перегородки, льется стекло.

Топиться будем, блин! И так, что ли, непонятно?

— Конничива! О-гэнки дэс ка?[1]

На пороге Каору. Стоит, улыбается, кланяется. И чего он все время улыбается?

— Здорово, брат! — сорвался с кровати Вадя, но, не добежав до Каору, остановился.

Если бы мозги размягчило окончательно, он принялся бы Каору обнимать и жать руку. Но сейчас еще не вечер, чтобы совсем с ума сходить. Вовремя вспомнил, что японцы терпеть не могут панибратства. Обнимешь разок, а потом извиняться вспотеешь. Они здесь все обидчивые до чертиков.

При виде надвигающегося Вади Каору стал быстрее и мельче кланяться, словно воздух перед собой рубил. Не подпускал. Кинься Вадя на Санька с объятиями, Санёк бы тоже не обрадовался. Будут тут всякие тушки у него на шее висеть.

— Конничива! — повторил Каору, мягко округляя звуки, забавно растягивая гласные. — Как поживаете?

— Хреново поживаем, — пожаловался Санёк, спуская ноги с кровати. — Как вы в такой воде обитаете? У меня скоро жабры вырастут.

— Цую, — с благоговением протянул Каору и заулыбался, заставив свои щеки наехать на уши. — Дождь — хорошо. Много риса — хорошо. Аобаамэ — дождь, освежающий зелень молодой листвы.

— Значит, скоро прорастем! — Санёк бухнулся обратно на подушку. Прислушался, не капает ли на пол — матрас виделся большой губкой, наполненной водой. — А утром тоже этот самый обама был?

— Онукэ. Обыкновенный ливень. Для риса тоже хорошо.

— Ты чего пришел-то, Каору? — привычно суетился Вадя. — Дело какое?

У Вади нежный голос и огромные глаза. Людей он берет лаской, добивает ею же. Своим занудством может распилить не только буханку хлеба, но и железные поручни в метро. Вчера проверили — распилил. А все потому, что никто не спешил ему отвечать, на какую станцию они едут. Каору стоял далеко, а внятно выговорить хотя бы одно японское слово никто не мог.

— Дело, дело, — закивал Каору и снова заложил щеки за уши.

Улыбаются тут с большим удовольствием. Их рисом не корми — дай поулыбаться кому-нибудь. Но стоит отвернуться, лицо становится каменным. Культурная нация, силы экономят.

— Императорский сад собираться надо. Слива отцветает. Смотреть надо. Гортензия цветет. Смотреть надо.

— Гортензия! — выкрикнул Санёк, садясь.

Память даже не пыталась подкинуть картинку цветка с неприятным квакающим названием.

— Сань, ты чего? — испугался Вадя.

Который раз за сегодняшний день испугался. Что-то он пугливый. Это к дождю… Или к засухе?

— Вставать надо, — с укором посмотрел на гостей Каору, но губы тянул, соблюдая этикет.

— Надоело, — пробормотал Санёк. — Надоела мне твоя Япония, Каору! Третий день, а надоела! Хочется все послать к черту и наесться нормального черного хлеба.

Каору поклонился. Санёк подумал, что вот, если метнуть в него подушку, он так же будет стоять, изображая радость жизни? Или использует прием карате и забросит всех обратно в Россию? Или наконец-то обидится на их постоянное нытье и пошлет к местному черту?

— Япония — интересная страна. Ее надо полюбить, — пропел Каору и вынул из рукава календарик с видом горы.

Запасливый! Все-то у него есть. После календарика пойдет открытка, следом плакат, видеофильм, а там и сама Япония в красках и запахах.

— Дождь — хорошо. Но он закончится.

— Когда?

Перед Санькиными глазами был потолок. Идеально белый. Идеально ровный. Идеально…

— Завтра. — Каору поклонился. — Завтра мы идем в Восточный парк дворца императора.

Эти слова заставили Санька снова сесть. Даже вода из головы улетучилась.

— На что спорим? — Он поискал глазами — что бы такое заложить? Телевизор? Пульт от телевизора? Провод? Мыло в ванной? Полотенце? Полотенце — хорошая вещь, в дождь полезная…

— Не надо спорить, — мягко повел руками Каору. — Завтра дождь прекратится без спора.

— А сегодня чего? — завел свою шарманку Вадя. — Сань, делать-то чего будем?

— Вниз пойдем. Играть будем.

Вспомнился полутемный холл, выключенный свет в лобби-баре, выступающие из мрака черные кожаные кресла, низенькие столики…

— В прятки, что ли?

Санёк дернулся лечь, но выражение круглого лица Каору заставило отложить заезженное движение.

— В «Сто страшных историй» играть будем.

— Это как? — сделал осторожный шажок назад Вадя.

— Соберемся, будем истории рассказывать. Зажжем свечи. После каждой истории одну свечу будем гасить. Последнюю историю, самую страшную, расскажут в полутьме и погасят свет.

— Круто! — восхитился Санёк. — Девчонок позовем. Пускай повизжат.

Вадя сделал еще пару шагов назад. На этом комната закончилась.

— Я уже всех позвал, — доложил Каору. — И Алису-сан позвал. И… — запнулся, — Илю-сан тоже позвал. Сказали, придут.

Санёк поежился. Движения рождали неприятную зябкость, хотелось закутаться во что-нибудь большое и теплое. Но это было невозможно — все теплое при такой влажности превращалось в холодное и неуютное. От раздражения, что не может согреться, Санёк накинулся на Вадю.

— Чего стоишь, дятел? Видишь, человек ждет! Собирайся, давай!

Вадя дернулся туда-сюда, полез зачем-то под кровать, явив миру свой тощий зад.

— Мы подождем, подождем, — болванчиком закачался Каору. — Не торопись.

Санёк плюнул на идею со свитером и для тепла сложил на груди руки.

— Ну а ты вообще как? Крыша не протекла еще? — приступил он к светскому разговору.

Каору улыбнулся. Его круглое бесстрастное лицо превратилось от этой улыбки в наивное и как будто удивленное. Невысокий, пухлый. Черные короткие волосы зачесаны назад. От ходьбы и вечных кивков челка сползает на лоб и покачивается при каждом шаге. Белая футболка, мятый темный пиджак, синие джинсы. Ничего особенного, человек как человек. Дьявольски пластичный. Здорово танцует. Ему бы не с ними по городу носиться, а в танцзале тренироваться.

— Дождь — это хорошо, — поклонился Каору.

— Конечно, хорошо! — громко согласился Санёк. — Цунами тоже хорошо! Часто они у вас тут бывают?

— Часто, часто, — согласился Каору.

Санёк сощурился. Странная нация. Ну ладно, улыбаются. Ну ладно, старших уважают. А соглашаются-то постоянно с какого перепугу? Не хотят обидеть? И главное — они все время вместе. Толпой. Что на улице толпа, что в метро. Не протолкнешься.

— Ну, чего ты там закопался? — пнул по шевелящемуся заду Санёк.

— Я тапки потерял, — отозвался из-под кровати Вадя.

Что-то прошелестело по окну. Санёк и сам не ожидал, что вздрогнет. От этого еще больше испугался. По телу пробежали неприятные мурашки. И чувство появилось, словно он ждал вот такого подвоха: сейчас что-то произойдет, поэтому и испугался. Пугаются, когда знают, что может быть страшно. А Санёк знал, ждал: откуда-то кто-то должен был выйти. Или вылезти. Или влезть…

— Чего это у вас там? — прошептал Санёк.

За окном стояла морось. Но на мгновение Саньку показалось, что дождь старательно замазывает на стекле отпечаток ладони.

— Ветер. Высоко находимся, — изрек Каору и на мгновение расширил глаза.

Что-то это, вероятно, должно было означать. Но Санёк в тонкости мимики японцев не вникал и вникать не собирался, поэтому толкнул Вадьку, заставляя вылезти на свет и явить миру свою вытянутую физиономию, и грубо произнес:

— Пошли страшилки рассказывать!

Когда они выходили из номера в узкий коридор, по стеклу снова провели пятерней. Но этого уже никто не увидел.

За дверью их ждал сюрприз. Высокий тощий парень с длинными черными волосами, прядками, выкрашенными в коричневый цвет, и очень худым, резко очерченным лицом. Смотрел он не в пример всем остальным — сурово, даже как будто с недоверием. Взгляд исподлобья, губы недовольно поджаты. Вот-вот достанет киянку и с воплем кинется в бой.

Санёк под этим взглядом сломался первый.

— Конничива, — резко произнес он, неловко прижимая ладонь к груди.

Влажную ладонь к влажной футболке. Сердце бабахнуло. Лучше бы дома сидел, честное слово.

Лицо японца мгновенно переменилось. Он вдруг склонил голову, лукаво прищурил глаз и легко улыбнулся.

— Конничива! — взвизгнул он, выкидывая вверх ладонь.

Услышав визг, Вадя, уже почти вышедший из номера, бросился в него обратно. Каору тихонько засмеялся.

— Как я? — бурно зажестикулировал незнакомец, а потом быстро-быстро залопотал по-японски. Они с Каору сцепились руками, стукнулись плечами, обнялись.

— Конничива! — снова пропели у Саньки над ухом, заставив вздрогнуть.

Рядом с ним стояла смерть. В виде высокой японки в черном. Черные волосы собраны в два длинных хвоста. Черная жилетка, черные шорты, черные ботинки на высокой платформе. Черные гетры до колен, перетянутые несчетным количеством ремней. Через голову перекинута черная сумка, бряцает цепочка на замке, с пояса свисает еще пяток цепочек. На шее черное бархатное ожерелье с большим кольцом. Глаза — один сплошной белок с черной точкой зрачка.

Чистая смерть. Без вариантов.

Должно было пройти несколько тактов, несколько тяжелых ударов сердца, прежде чем сквозь парализующий страх дошло, что это линзы. Очень неудобные линзы.

Девушка смотрела не моргая. И улыбалась.

— Мать твою! — ахнул появившийся на пороге Вадя и снова грохнул дверью.

— Не бойтесь, не бойтесь, — замахал рукавом Каору. — Это Гайрайго!

— Конничива, — повторила девушка, кивнула и присела в легком реверансе.

Крашеный парень зажмурился, показав крепкие белые зубы, и что-то крикнул.

— А чего это у нее? — из-за двери подал голос Вадя.

В сердцах Санёк стукнул кулаком по тонкой перегородке — необязательно себя выставлять придурком перед хозяевами в чужой стране.

— Линзы это, выходи!

— Правда, что ли? — выглянул Вадя. Волосом черен, лицом бел — чистый японец.

Гайрайго кивала, не пытаясь издавать звуки. Ее приятель ржал, широко распахнув рот.

— Они извиняются, что испугали, — торопился Каору. — Это мои друзья. Они тоже участвовали в конкурсе, но ничего не выиграли. Это Хироси, а это его партнерша Гайрайго. Сложное имя, да?

— Сама она… сложная, — пробормотал Вадя, стеночкой пробирающийся из номера.

— Не хотела испугать, не хотела, — успокаивал Каору.

Гайрайго продемонстрировала ровный ряд зубов. Ой, лучше бы она это не делала.

— Гот, что ли? — кивнул в ее сторону Санёк.

— Они потом в клуб пойдут работать, — объяснил Каору. — А пока с нами поиграют.

— И как она не уплыла в своей бижутерии? — проворчал Санёк.

Тяжело было осознавать, что ты испугался. Как девчонка. Как Вадя, приравниваемый к девчонкам. Ну, ничего, он им такую страшилку забабахает. Сами испугаются.

— Дождь — хорошо, — заевшей пластинкой пропел Каору и заспешил по коридору.

За ним длинноногой цаплей выступал Хироси. Он все время строил рожицы — то супя брови, то показывая зубы, то жмуря глаза. Видать, был рад сегодняшнему дню. Санёк тоже был рад. Очень. И чем дальше — тем больше.

— Ви надёлго? — прошептали у Санька под боком.

Гайрайго шла на почтительном расстоянии и говорила еле слышно. Санёк знал, что она за ним идет, но все равно вздрогнул, словно со спины подкрался кто-то неизвестный и…

— На неделю, — буркнул Санёк, передергивая плечами, заставляя разбушевавшиеся мурашки отправиться куда подальше. И тут же встретился с вздернутой бровкой, прищуренным сумасшедшим глазом.

Вспомнил! Говорить надо — четко, смотреть — на собеседника. Масса условностей — как говорить, как стоять, как вести себя. Например, они очень уважают жизненное пространство. Никогда не будут говорить по телефону, если вокруг люди. Если чихают, никто не кинется желать здоровья. Даже в толпе они ухитряются идти, не задевая друг друга. Но при этом они всегда вместе. Коллективное сознание. Рис сеять в одиночку нельзя.

Вспомнив все это, Санёк решил показать воспитанность и разнообразить ответ.

— На неделю мы, — крикнул Санёк, боясь, что его не поймут. — Премировали. За хорошее выступление. А вы что танцуете?

— Данс, — закивала Гайрайго. — Кам!

— А где танцуете? — старательно поддерживал беседу Санёк.

О танцах он мог говорить часами. И танцевать. Точно! Вот почему скучно, они уже три дня не репетировали. Надо было ехать с выступлениями, а не просто так.

— Клаб.

Гайрайго была немногословна. Или не так хорошо говорила по-русски, чтобы свободно болтать. Или?.. Да черт с ним, с «или». Что он с ней, говорить, что ли, будет?

Но мысль о танце зацепила. Хотелось посмотреть. Хотелось самому выступить.

Лифт бесшумный. На первом этаже никого. Странная вещь. На улице не протолкнешься. Когда на перекрестке загорается зеленый свет, идет толпа на толпу. А в гостинице тишина и пустота. Даже на завтраке все сидят так, как будто их нет.

За дверями дождь. Тот самый… обама, освежающий зеленую листву. На диванах около лобби-бара девчонки. Заботливый администратор отгородил их от длинного коридора деревянной трехстворчатой черной ширмой.

— О! Какие люди! — протянула Шишкина, перегибаясь через низкую спинку дивана. Ее длинное лошадиное лицо в полумраке выглядело особенно неприятно. Светлые волосы коснулись пола. Специально распустила, чтобы покрасоваться. Сейчас ей Алиска вставит. — Что вы делали?

— Монстров мочили, — буркнул Санёк.

Девчонки захихикали. Дуры. Вцепились в слово «мочить» и стали кивать на окно.

Девчонки у них в танцевальном коллективе «Ласточка» — сила. Солистка — Юлька Шишкина, долговязая, лицо с крупными чертами — гордится своей длиннющей шевелюрой. Ей в затылок дышит Кристя Васильева, мечтает быть на месте Юльки. Ростом не вышла, и двигается она не так хорошо. А потом — у Юльки лицо запоминающееся, а Кристя — отвернешься, забудешь, с кем говорил. Даша Абрамова и тихая Анель Хусаитова — вторая и третья линии. Они ни с кем не спорят, просто танцуют. У Анель блестящие черные волосы, а у Дашки короткий ежик светлых волос. Алиса ее за это ругает — у танцовщицы должны быть длинные волосы, чтобы удобно было собирать в разные прически, но Дашка упрямится. Она и в танце такая же — упрямая, но без фантазий. Вот и сейчас — пришла, села, молчит, смотрит в пол. Муравейник.

— Гайрайго! — гортанно позвал Хироси, и японка с готовностью полезла в свою сумку.

Пока она стояла, опустив глаза, копаясь в своем портфеле, легким шелестом прошло обсуждение ее наряда. А потом японка выпрямилась. Улыбнулась. В руке связка свечей. Белых. Таких же, как и ее глаза.

Шишкина свалилась с дивана, дохлыми змеями за ней поползли волосы. Дашка с Кристи ахнули, а Хусеитова закусила губу.

— Чего орете? — ступил за ширму Вадя. — Это линзы!

Он по-деловому прошел вдоль диванов, устроился между девчонками, брезгливо отодвинув шишкинские волосы. Чистый король. Еще бы! Принес ценную информацию и всех спас. Но девчонок это не успокоило. Шишкина возмущенно цокала языком, смотрела оценивающе. Вслед за ней Абрамова тоже бросала осуждающие взгляды. Анелька с сожалением качала головой. Санёк довольно хмыкнул: наблюдать за их девчонками — одно удовольствие. В зоопарк ходить не надо.

— Гайрайго, проходи, садись, — покровительственно произнес Санёк. — Это наши девчонки. Дуры редкостные, но для игры сойдут.

Шишкина возмущенно фыркнула, пропуская мимо себя японку. Она села на самый краешек дивана напротив.

— Это Шишкина, краса и гордость «Ласточек», — представил солистку Санёк. Юлька демонстративно отвернулась. — Дальше Дашка, Кристя, Анелька, — показывал он специально не на тех. — А это победитель драконов Вадик, — кивнул он на соседа по номеру. — И я — солист Большого театра, звезда и все такое — Санёк.

Девчонки зааплодировали. Санёк поклонился. Гайрайго наградила его ужасающей улыбкой.

— Зажигалка у кого есть? — хмуро перебил представление Вадя, ловко переводя внимание на себя. Он отобрал у Хироси свечи и стал заполнять ими подсвечники. Треножники стояли за диванами, как будто здесь каждый вечер играли в «Поведай страшилку» или «Убей приятеля своим рассказом».

Освобожденный от дела Хироси с любопытством оглядел собравшихся. Шишкина кокетливо подобрала свои волосы и стала, как бы в рассеянности, заплетать кончики в косичку. А потом расплетать. Снова заплетать.

— А они тоже будут с нами играть? — громким шепотом спросила чернобровая Анель, глядя на лучезарно улыбающегося Хироси.

Парень был, конечно, потрясающий. То улыбался, то хмурился, то шерил рот в оскале, то морщил нос, то лукаво подмигивал.

— Будут, будут, — закивал Каору. — Один кайдан вы, один мы.

Санёк невольно хихикнул — за столько дней он еще не привык к его акценту! Выпевая каждое слово, он как будто добавлял ему дополнительно еще несколько значений. И вот уже простое «будут» превращалось в длинную змею, спустившую хвост с ветки баобаба.

— Кайдан — это такой зверек? — прошептала Анель, даже не пытаясь скрывать, что Хироси ей очень понравился. Она побледнела и вся как-то напряглась своими высокими скулами, широко распахнув от природы узкие глаза.

— Кайдан — история, — еще нежнее заулыбался Каору. И дальше заговорил так, как будто сам боялся обидеть Анель ответом: — Страшная история. Может быть, слышали? Кайдан.

— Вот сейчас и услышим! — громко произнесли от лифтов.

Девчонки тут же перестали перемигиваться и хихикать, сели ровно, Вадя стал серьезным, Шишкина спешно стала скручивать свои волосы в жгут, но не успела.

К диванам шла Алиса. Не шла, плыла. Королева, а по совместительству строгий тренер.

Санёк хмыкнул, отворачиваясь.

Все девчонки мечтают быть похожими на Алису. При ее появлении начинаются восторженные охи и ахи. Санёк с Вадей невольно перенимают манеру поведения руководителя — Ильи. На их лицах тут же появляется презрительное выражение. С таким сейчас к диванам и подходил Илья. В отличие от Алисы он невысок и крепок, поэтому с ней в пару никогда не вставал. Танцевал с девчонками. А Алиса… Алиса танцевала в другом клубе с другим партнером. В «Ласточках» только преподавала. Ну и немножко воспитывала. Например, Шишкину. Юльке вечно доставалось.

— Юлиана, сколько раз тебе говорить, что ходить с распущенными волосами — плохо! Дурной тон.

Алиса крепкой рукой наматывала гриву Шишкиной на ладонь. Глаза Шишкиной лезли на лоб, она даже рот распахнула, словно это могло спасти ее кудри. Не спасало. Алиса перехватила волосы в высокий хвост, щелкнула заколкой. Торчащие уши Шишкиной алели. Краснота поползла по щекам, скатилась по шее за пазуху. Красота. Хироси наградил умирающую от смущения Шишкину серией ужасающих гримас. Гайрайго посмотрела на нее немигающим взглядом.

Все, Шишкина, ты убита.

Каору уже вовсю кланялся подходящему Илье. По ходу докладывал:

— Завтра в десять надо выходить. Надо ехать во дворец.

— А дождь? — уточнил Илья.

— Нет дождя, — заверил Каору, прикладывая ладонь к груди. — Два дня. Но возьмите зонтики, лейкопластырь и пакеты с бутербродами. Ходить будем долго.

Санёк развалился на диване, закинув руки на спинку. Забавная страна. Если бы не дождь и масса условностей, она бы ему даже нравилась.

Он расслабился и пропустил удар. Илья перед ним оказался внезапно. Хорошо, под дых не врезал, только изобразил удар.

— Ну, чего ты лыбишься? — Илья навис над Саньком. — Будешь опять выпендриваться, оставим тебя дома!

— А я чего? — сразу закрылся Санёк. — Все же нормально.

— Пока — да, — со значением произнес Илья и отошел.

От этих слов по душе Санька поскреблась тревога. Он глянул на серость за окном. Нет, нет! Это не могло показаться! Там стоял человек. Невысокий японец, в серой шляпе и в сером пальто, с отвислой губой и морщинистыми щеками. Как же Санёк тогда сказал? Какое-то такое слово, которое через день уже и вспомнить не может.

— Зажигаем одиннадцать свечей, — таинственно произнес Каору и даже палец вверх поднял. — Нас одиннадцать. Будет одиннадцать кайданов.

— А обязательно страшные? — пискнула Анель, стараясь сесть так, чтобы быть напротив Хироси.

— Конечно, — щедро разрешил Каору.

— А русские можно? — спросила Шишкина, дергая лицом, чтобы ослабить сильно натянутые волосы.

Алиса посмотрела на нее с осуждением, и Шишкина перестала дергаться. Зато Хироси подарил ей букет улыбок, а Гайрайго — змеиный взгляд.

Щелкнула зажигалка. Огонек вырвался из кулака Каору. Девчонки наперебой заголосили, создавая очередь — каждая хотела зажечь свечу. Алиса села, закинув ногу за ногу. Шишкина присмирела, словно ей еще туже закрутили волосы. Анель придирчиво выбирала свечу, как будто от этого что-то зависело. Кристи с Дашкой кричали и лезли вперед, силой голоса выясняя, кто куда сядет. Каору кланялся. Хироси хихикал. И только Гайрайго переводила очумелый взгляд с одного иностранца на другого. Ей все это было странно. Им, впрочем, тоже.

Холл жадно впитывал звуки. Темнота набухала по углам. Дождь барабанил в стекло. Диваны, отделенные от остального мира загородкой, превратились в остров. Одинокий остров в Тихом океане. Дождь змеиными струйками сбегал со стекла, назойливо вырисовывал профили и силуэты.

Санёк отвернулся. Что это его сегодня так плющит?

— Может быть, Алиса-сан начнет? — склонился чуть ли не до колен Каору.

— Начинайте первые, я послушаю, — царским жестом отклонила предложение тренер.

— Иля-сан? — с неменьшим поклоном повернулся Каору к Илье.

— Вы, ребятишки, играйте, играйте. — Руководитель плотнее укоренился в кресле, доставая сотовый.

Каору снова поклонился. Хироси что-то быстро произнес. Каору хихикнул. Девчонки дежурно заулыбались.

— Тогда я начну. — Очередной поклон Каору был предназначен девчонкам. — Покажу, как надо. Потом будет ваш кайдан. Следом наш.

Он показывал руками, и Санёк невольно заметил, что сидят они на противоположных диванах. Японцы на одной стороне, они на другой. Так в рядочек и расселись.

— Хорошо? Ий?[2]

— Да иее уже некуда, — поторопил Вадя. — Начинай.

— Кайдан о писателе, — произнес Каору и придвинулся к стоящей у него за спиной свече в высоком треножнике.

Дрожащий яркий свет упал на него сверху, четче обозначив щеки, брови, нос, совершенно срезав подбородок.

Санёк нахмурился. Хотелось сказать что-нибудь смешное, чтобы засмеялись, чтобы ушла тревога. И наконец-то исчез призрак из-за высокого, залитого дождем окна.

Глава вторая

Воин Каннай

Слушать, как Каору старательно выговаривает сложные русские слова, было тяжело. От старания он то брови приподнимал, то встряхивал головой, прогоняя непослушную челку. Его мучения тянули за собой ненужные воспоминания вчерашнего дня, когда Каору, так же смешно поднимая брови, объяснял, что происходит…

Свечи трещали. Пламя над головой переводчика прыгало. Светлый день покинул закуток холла, выпустив из углов вечерние сумерки, которые тоже пришли послушать кайдан Каору.

— Один известный писатель сидел у себя дома и писал книгу о воине Каннай. Он уже давно писал, жена дважды звала его отдохнуть и даже занесла ему чашку чая. Писатель поднес чашку к губам, опустил глаза и увидел там лицо воина. Он хотел кинуть чашку, но руки не слушались его. Писатель закричал от страха. И тогда воин начал говорить. Однажды он так же в своей чашке чая увидел отражение самурая. Воин решил не обращать на это внимание и спокойно выпил чай. В конце дня самурай явился к нему домой. Воин сражался смело, но, как только его меч коснулся самурая, тот исчез. Вскоре к воину явились трое слуг самурая: слуги всегда мстят за своего хозяина. Снова завязался бой. Воин еще рассказывал свою историю, когда писатель заметил, что руки его поднимают чашку к губам. Сам не желая этого, он выпил чай. Через какое-то время к писателю пришел издатель, он хотел посмотреть рукопись. Жена ввела его в комнату. Писателя не было. На столе стояла полная чашка чая. В ней мелькнуло лицо писателя.

Каору легко приподнялся и дунул на свечу у себя над головой. Огонек порхнул и исчез. Потянулся вверх сизый дымок, закрутился спиралью, растворяясь в воздухе. Саньку показалось, что дымок, прежде чем пропасть, серым червяком прошелся по венам. От этого неприятно зачесались руки и ноги. Он глянул на Вадю. Тот сидел, приоткрыв рот. В руках бутылка воды. Собирался отпить, но, не донеся горлышко до рта, замер.

— Ой, — прошептала Анель. — Я теперь чай пить не смогу.

— А ты в чашку не смотри, — фыркнула Шишкина и, опомнившись, покосилась на Алису.

Та инспектировала качество лака на ногтях правой руки и качала ногой. Илья улыбался. Санёк тоже решил ограничиться улыбкой. Чего их комментариями баловать?

Японцы переглянулись. Хироси бросил короткое замечание и громко засмеялся. Шишкина восприняла это как вызов и сдвинулась на край дивана. Длинные ноги, сломанные в острых коленках, сократили расстояние между ней и японцами.

— Ну что же, теперь наша очередь. Ий?

— Осаки э до: зо[3], — пропел Хироси, лучезарно улыбаясь.

Анель недовольно хмыкнула. Шишкина сделала движение, как будто перекидывала распущенные волосы через плечо, но тут же опомнилась и помрачнела.

— Не тяни, — вздохнула Алиса.

— Давай уже, — поддакнул Санёк, чтобы прервать бесконечные игры в гляделки.

Заниматься этим девчонки могли часами. Перемигиваться и хихикать. А ему уже хотелось встать и походить, чтобы разогнать кровь. Долго еще эти страшилки будут продолжаться?

— В одном городе жила одна старушка, — начала Шишкина. — Родственников у нее не было. И в гости к ней никто никогда не приходил.

Юлька сделала выразительную паузу, чтобы все прониклись моментом. Хироси состроил трагическую мордочку: старушка одна — какая беда.

— Зато сама старушка каждую пятницу по вечерам отправлялась на кладбище. И подвозил ее обычно один и тот же таксист. Старушка бывала на кладбище до темноты, а потом возвращалась, и руки у нее порой бывали все в земле. И вот раз таксист ее подвез, высадил около кладбища. А ему всегда было интересно, чего это старушка на кладбище делает. Все ведь знали, что у нее никого никогда не было, не к кому на могилу ходить. Дождался он, когда старушка скроется, а сам кустами-кустами — за ней. Смотрит, а она подходит к свежей могиле и начинает ее раскапывать. Испугался водитель и обратно побежал. Подходит к машине, а старушка уже там сидит — руки в земле, а лицо все чем-то красным испачкано. «Бабушка, бабушка, — спрашивает водитель. — А что это ты на кладбище делала? Там же одни покойники!» Старушка и ответила: «А я их ем!»

На последнем слове Шишкина выкинула руку в сторону Хироси и резко наклонилась, заставив свой хвост мертвой селедкой сползти с дивана следом за хозяйкой. Хироси от испуга подлетел на месте и заверещал. Свеча за его спиной качнулась. Брызнул расплавленный парафин. Хироси запрыгал, очищая волосы, завыл. Гайрайго забормотала на одной ноте быстрые японские слова.

— Ну ты, Юлиана, как всегда, — вздохнула Алиса, меняя руку для созерцания.

Девчонки хихикали, поглядывали на Хироси. Он жмурился, собирая губы куриной гузкой. И без перевода было понятно, что он сейчас чувствует себя неуютно. Судя по лицу, собирался он за свою неловкость отомстить.

Санёк с тоской посмотрел в высокий потолок. Было скучно. Детская возня не радовала. По ребрам промаршировали противные мурашки. Они как будто вели затяжную войну, с мелкими перебежками, засадами в кустах и внезапными вылазками. От этого все время хотелось почесаться, чтобы разогнать их по местам, успокоить.

Девчонки завозились, толкая его бедрами. Усаживающаяся на диван Шишкина елозила задом, заставляя соседок двигаться. От этого постоянного движения в воздухе стояло легкое позвякивание. Словно кто-то из них принес колокольчики на жесткой ленте и зачем-то надел на руку или ногу. Теперь этот звон лез в уши. Как напоминание. Как предупреждение. Как предостережение.

— Гайрайго будет рассказывать, — быстро заговорил Каору, прислушиваясь к щебетанию подруги. — Это старый кайдан, вы его, наверное, не слышали.

— Девочки! — перекрыла шмелиное гудение Алиса.

Девчонки, которым рассказ японки был неинтересен, вовсю обсуждали Хироси и как он испугался Юлькиной истории. По всему выходило, что теперь у него в фаворе Шишкина. Юлька победно перекинула через плечо хвост и снова занялась косоплетением. Санёк отвернулся. На душе было муторно. Такое чувство, когда непонятно, что лучше — то ли лечь и умереть, то ли встать и побежать. Но, с другой стороны, ему казалось, что, пока они сидят здесь, пока гасят одну за другой свечи, ничего плохого не произойдет. Рассказы о страхах убивали страхи настоящие.

— Это кайдан о бакэнэке, мстительной кошке. Они обладают волшебными способностями, — переводил Каору щебетание Гайрайго.

Гайрайго села на краешек, развела руки и, глядя прямо перед собой, заговорила медленно-медленно, словами загоняя себя в транс. Еще она потихоньку раскачивалась. Но глаза не закрыла — они остались широко распахнутыми. Смотрела на Шишкину. Та пометалась по дивану, зажатая между Вадей и Анель. Но никто из них не спешил сдвинуться. Вадя жадно пил воду, делая вид, что его проблемы Шишкиной вообще не касаются.

— Жила одна женщина, и была у нее кошка, — заговорил Каору, коротко кивая на каждую реплику японки.

При этом он так немилосердно тянул гласные, что смысл каждой фразы доходил до слушателей не сразу, и от этого было только тревожней. А вдруг что-то не поймешь? А вдруг пропустишь? И что тогда? Тогда все? Переспросишь — засмеют. Уж что-что, а издеваться и подтрунивать в дружном танцевальном коллективе «Ласточка» умели как нигде.

— Эта кошка была особенной. У нее было два хвоста. Соседи советовали кошку выкинуть. У животного не может быть двух хвостов. Но женщина любила кошку и не давала ее в обиду. Тогда соседи стали закидывать кошку камнями, подсыпать отраву в еду. Кошка была очень умная и спасалась. Однажды кошку поймали и отнесли далеко в лес, но она вернулась. Хозяйка переживала за любимицу и пошла поговорить с соседями. Кошка побежала за ней. Соседский мальчишка кинул в кошку камень. Женщина загородила кошку собой. Камень попал в голову, и женщина умерла. Когда сбежались люди, то увидели, кошка сидит на груди убитой и пьет ее кровь. На пришедших кошка зашипела…

Гайрайго соскользнула с дивана на корточки и начала шипеть, клонясь то к одному слушателю, то к другому. Когда бесстрастное белое лицо с сумасшедшими глазами оказалось перед Дашкой с Кристиной, они заорали в голос. Илья добродушно засмеялся. Вскочивший Хироси ухватил Анель за руку, не давая ей убежать. Вадя сполз на пол да так и застыл, стоя на коленях. Алиса недовольно хмурилась.

— Какая глупая шутка, — проворчала она.

— Но это еще не все! — воскликнул Каору, прислушиваясь к словам приятельницы.

Они говорили почти параллельно: последнее слово Гайрайго совпадало с последним словом перевода. Получалось эхо. Очень неприятное эхо. Каору поднял палец, и все стали смотреть на него, забыв о Гайрайго. Японец огляделся, убедился, что его слушают, и важно кивнул. Рассказ продолжился:

— Кошка напилась крови своей хозяйки и убежала. Но с тех пор в деревне стали видеть призрак той женщины. Она ходила от дома к дому, а у ног ее бежала черная кошка с раздвоенным хвостом. И к какому бы дому они ни подходили, там кто-нибудь умирал. Кошку пытались убить, насылали на нее колдунью, но ничего не помогало. И вот однажды кошка пришла не одна, а с котятами. У них тоже были раздвоенные хвосты. Вся деревня вышла просить прощение у кошки и ее хозяйки. Кошка с котятами кинулись на людей и всех убили. Больше в этой деревне никто никогда не жил.

Повисла пауза. Гайрайго с торжественной улыбкой смотрела на слушателей, Даша с Кристиной сидели, вцепившись друг в друга. Вадя допивал воду. Шишкина громко икала. Хироси цвел стоваттной лампочкой. У Санька появилось желание взять один из треножников и шарахнуть неуемного японца по голове. Глядишь, он наконец-то улыбаться перестанет. Но тут лицо Хироси вытянулось. Замершим взглядом он смотрел поверх голов гостей. Все обернулись. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как свеча за спиной Алисы сама собой погасла.

Дашка с Кристиной заголосили. Анель залилась слезами. Вадя уронил бутылочку и тут же полез под диван ее доставать. По Санькиным венам поползли червячки тревоги. Чтобы прогнать зудящее чувство, он вскочил и подбежал к свече.

Вокруг нее поселился полумрак. Он обнимал тонкую ножку подсвечника, льнул к парафиновому столбику.

Откуда эта темень? Санёк глянул на окна. Туман мягко просочился сквозь стекла и пополз по залу. Резвыми щупальцами обхватил Санька за ноги. От лодыжек вверх стрельнуло холодом. Колени одеревенели.

— Санёк, ты чего?

Лицо Вади выплыло из серой пустоты, и с Санька словно сняли заморозку. По телу прокатился жар.

— Ничего, — хрипло отозвался он. — Ничего.

— Ой, ребятки, какие вы смешные! — Илья звонко хлопнул ладонями по коленям. — Что ж вы ерунды-то боитесь! Сейчас я вас рассмешу.

Гайрайго что-то коротко произнесла, на что Хироси состроил мрачную рожицу. Ни дать ни взять самурай перед боем.

— Следующий кайдан? — уточнил Каору.

Вот ведь японцы — во всем им подавай четкость.

— Следующий, — подтвердил Илья. — Готовы слушать?

Дашка с Кристи смотрели на него совиными выпученными глазами. Шишкина вела прицельную стрельбу в сторону Хироси. Напрасно! Он ушел в свою веселость и там топтался. Анель утонула в диване. Вадя хрустел пустой бутылкой.

Илья пересел на край кресла.

— Прочел я это в одной детской книжке, — весело подмигивая, начал руководитель. — Была она черная. Обложка бархатная. И каждая страница у нее тоже была черная.

— Какого же цвета были буквы? — с усмешкой спросила Алиса. Она сидела, обхватив переплетенными пальцами острое колено. — Что-то ты запутался.

— Нет! — торжественно произнес Илья, приподнимаясь. — Буквы были… золотые.

Возглас «вау», вырвавшийся у Хироси, поняли все без перевода.

— Ну и что же было в твоей книге? — не сдавалась Алиса.

Каждый раз, когда Илья пытался произвести на нее впечатление, Алиса заметно скучнела.

— А была там такая история…

Илья сделал паузу, с сомнением глядя на собеседников. Тишина стояла абсолютная. Только Анель хлюпала носом, успокаиваясь.

Санёк внимательно следил, чтобы никто не встал, не попытался подойти к свечам. Взгляд его невольно обратился к окну. Стекло было залито дождем. На улице — пусто.

— В одном темном-темном королевстве… — зловещим голосом начал Илья. — В темном-темном старом городе… На темной-темной заросшей лопухами улице… В темном-темном покосившемся доме… На темном-темном, запыленном этаже… В темной-темной квартире… В темной-претемной, ну, прямо совсем ничего не видно, комнате… — Он вдохнул побольше воздуха, словно впереди у него был еще длинный рассказ. Но вдруг резко сменил тон, заговорив быстро и весело: — Включился телевизор. Все проснулись, пошли в школу и на работу.

— Ха, ха, ха! — раскатилось звонкое эхо по гулкому холлу. — Зачет! — всхлипнула Алиса, вытирая слезу. Все с удивлением на нее уставились. — Отличная страшилка. Санёк, погаси свечу.

Санёк подорвался, как на пружине. Вскочил коленями на диван, перегнулся через мягкую спинку, протянул руку к свече. Он мог поклясться, что не успел коснуться пламени. Свеча погасла сама. На улице неприятно завыла-залаяла собака.

Играть только начали, а уже глюки пошли. Вот ведь черт!

— Сквозняк, наверное. — Алиса снова перекинула ногу на ногу. — Ну, давайте, кто у нас дальше? Наверное, очередь хозяев?

Санёк висел, перегнувшись через спинку дивана, и тупо смотрел на погасшую свечу. За спиной по-своему шебуршились японцы. Девчонки подозрительно затихли.

— Сань, ну, ты чего? — протянул Вадя.

— Ничего. — Рука с ощутимым сопротивлением согнулась, словно сустав в локте задеревенел. — Свечу, не видел, кто погасил?

— Ты, — с уверенностью ответил Вадя. — Забыл уже, что ли?

— Ну конечно я, — сполз со спинки Санёк и еще раз глянул на свою руку.

— Это дух, — прошептал Каору. Он вдруг оказался рядом.

— Какой еще дух? — отстранился Санёк.

— У каждого предмета есть свой дух. У огня тоже. Он решил помочь тебе и погасил свечу. Ничего страшного.

— Я и не испугался, — буркнул Санёк. — Дух так дух, — и глянул в окно. — А у дождя тоже дух?

— Везде и в каждом. Даже в падающей капле есть бог. Духи добры к людям. Их не надо бояться.

— Вот еще дело! — Санёк подпрыгнул на диване, демонстрируя независимость. Рядом с ним возмущенно зашипела Шишкина. Санёк бы и Юльке что-нибудь сказал, но тут встал Хироси, склонился к Анель, дернул ее за льняную свободную рубаху и быстро залопотал.

— Он расскажет историю о кимоно, отомстившем за свою хозяйку, — перевел Каору, возвращаясь на свое место.

— Это он у нее кимоно нашел, что ли? — изобразила презрение Шишкина.

— Кимоно, кимоно, — закивал Хироси, подпрыгивая на корточках около Анели, как мячик.

Легко у него это получалось. Санёк загляделся и пропустил, откуда на него пахнуло чем-то неприятно-тухлым, лицо обдало волной теплого воздуха. Словно он вдруг оказался на жарком летнем рынке, где полно народа, где от солнца лень шевелиться. Он завертел головой. Картинка была чересчур яркой, чтобы оказаться всего лишь его фантазией. И слишком уж это было похоже на правду. Ведь вчера…

А Каору уже вовсю переводил:

— Жил один бедный господин, звали его Соэцу, и была у него красавица жена, Тоёсига, но он не мог ее прокормить — денег совсем не было. И вот стали его родители ругать, что он неудачно женился, что есть девушки более достойные. И даже подыскали ему другую невесту, побогаче. Соэцу очень хотел другой жизни, поэтому он убил свою жену, а всем сказал, что она пропала. Через некоторое время Соэцу женился на богатой Оцую.

Санёк лениво следил за суетой девчонок. Середина дня, а он уже чувствовал себя разбитым, тянуло в сон. Девчонки раздражали. Это надо же быть такими дурами! И о чем они думают?

— Соэцу тосковал по своей прежней жене. Однажды он пришел в свой старый дом и увидел на полу кимоно Тоёсиги. Стоило ему подойти ближе, как кимоно ожило, облепило Соэцу и задушило его.

Голос смолк. Концовка была неожиданной, поэтому Санёк еще какое-то время просидел, прикрыв глаза, пытаясь представить всю ту бредятину, что им сейчас наговорили.

Первой опомнилась Шишкина.

— Все, что ли? — недовольно протянула она.

— Все, все! — закивал Каору и улыбнулся.

Девчонки замерли, ожидая подвоха. Даже Вадя изобразил на лице недовольство.

— И чего? — буркнул он, нервно взбалтывая в бутылке последние капли воды.

— И ничего, — раздраженно припечатала Шишкина. — Конец истории.

— Ни фига не страшно, — проворчал Вадя, вбуравливаясь задом в диван.

Японцы склонились друг к другу, переговариваясь. Хироси довольно потирал руки.

— Непонятно, что он так радуется, — прошептал Вадя. — Не страшно совсем было!

— Страна восходящего солнца! — отозвался Санёк. — У них тут все наоборот. Забыл?

Гайрайго пронзительно вскрикнула, откидываясь на спинку дивана. Все еще не успели понять, что произошло, как Алиса начала медленно вставать.

— Нет, ребятки, — произнесла она, движением руки заставляя Гайрайго утихомириться. — Это все не страшилки. От таких сказок не испугаешься.

Решительно вгоняя каблуки в пол, Алиса обошла диван.

— Вот, я же говорил! — торжественно произнес Вадя. — Сейчас мы их по-настоящему напугаем.

— Дайте-ка теперь я вас побалую.

Алиса сделала приглашающий жест, чтобы Каору начал переводить. Опомнившись, японец забормотал, прикладывая ладонь к груди.

— Я ведь не первый раз в Японии, — произнесла Алиса, гася свечу за Хироси. — В этой гостинице тоже не в первый раз. — Алиса продолжила обход диванов. — И не зря я сначала не хотела здесь селиться. Помните?

Анель испуганно закивала. Шишкина нахмурилась, вспоминая. Хироси изобразил на лице преувеличенное удивление — брови исчезли под челкой, кожа лба собралась некрасивой складкой.

Алиса шла, а за ней начинали тянуться огоньки оставшихся свечей. От этого дрожания становилось как будто темнее, отчетливее проступали погасшие свечи. Горящие смотрелись одинокими стражами порядка и света.

— Готовясь к поездке в этот раз, мы долго решали, что нам важнее — подешевле или поближе к центру. Ваши родители сами выбрали подешевле. Настало время рассказать подробности.

Алиса замолчала, прислушиваясь к бормотанию Каору. Она остановилась за спинкой дивана — девчонки были вынуждены вывернуть шеи, чтобы ее видеть.

— А чего, произошло что-то? — взволнованно спросил Вадя и оглянулся.

Никто на него не смотрел. Девчонки с болезненным вниманием тянулись к руководительнице.

— Произошло, — легко улыбнулась Алиса. — Год назад. Вы же знаете, что японцы очень любят истории о призраках. Эта как раз о них.

Санёк успел удивиться, с чего это Алиса решила, что они все знают. Но у тренера был слишком торжественный вид, чтобы сейчас начинать спорить. Ну, предположим, что они знают это.

— В прошлый раз я была здесь с другой группой. И поселились мы в этой гостинице. В одном номере постоянно тек кран. Это было очень странно для аккуратных японцев. Мы вызывали сантехника. Он приходил, чинил, но не успевал шагнуть за порог, как вода начинала капать опять. Особенно сильно она лилась по ночам. Девчонка, что жила там, никак не могла уснуть. Ей все слышалось, что это не капанье воды раздается из ванной, а шлепанье шагов по мокрому полу. «Топ, топ, топ».

Алиса сделала паузу, посмотрела на слушателей. Ей внимали. Никто и не думал отвлекаться.

— Спать стало невозможно, и девчонка ушла к подружкам. А утром обнаружила, что ее кровать насквозь мокрая. Словно там кто-то лежал, и с него постоянно текла вода. Мы стали спрашивать у администратора, в чем дело. Перед нами извинялись, предлагали заменить номер. А потом все-таки рассказали историю водяного призрака. Однажды к ним в гостиницу приехала пара, он и она. Молодожены. И вот как-то она ушла за покупками, а он остался в номере. Она возвращается, а он с другой, принимают ванну, воркуют о чем-то. Молодая жена так рассердилась, что утопила обоих, а потом и сама утопилась. С тех пор ее призрак стал бродить по гостинице, шлепать босыми ногами, лежать на постелях.

— А что бы она сделала, если бы та девчонка в номере осталась? — прошептала Кристина, с испугом глядя на Анель. Казашка вдруг мелко закивала и сдвинулась на самый краешек дивана, вся превратившись в слух. В кармане у нее что-то легонько звякнуло, железно поскреблось друг о друга.

— Говорили, что она дожидается, когда жертва войдет в ванную, и топит ее.

— А если не заходить в ванную? — не унималась Кристина.

— Ну да, — фыркнул Санёк. — Если у человека запор и он дал обет пять дней не мыться?

Шишкина возмущенно заерзала и показала кулак. Санёк в ее сторону даже не посмотрел. Вот еще, будет он на всякое отвлекаться.

— А как ту девочку звали? — внезапно задал вопрос Илья. — Ну, у которой в номере кран тек?

— Катя… — легко ответила Алиса. — Катя Павлова.

— А… — согласился Илья. — Помню.

Шишкина закивала. Санёк такой девчонки не знал, хоть и два года занимался в «Ласточках». Может, до него такая была?

Громко заговорил Хироси. Про него все как будто забыли. Но тут он вскочил. Глаза огромные, рот перекошен.

— Откуда вы знаете? — не так громко и не столь эмоционально перевел Каору.

— Знаю.

Алиса погасила свечу и, победно топая каблучками, пошла кругом дивана. И снова Саньку показалось, что в холле слишком темно. Одинокие огоньки, черные погасшие свечи… Ночь, что ли, наступила?

— Я слышал об этом! — произнес Хироси в переводе Каору и испуганно завертел головой. Словно сзади уже услышал зловещее топанье. Переводивший его Каору сидел с каменным лицом. — Так вот где это произошло! О том убийстве много писали. Оно прославило район Таито. Водяной призрак все еще убивает девушек? Столько времени прошло, а он все мстит. Есть верное заклинание против него. Надо зажмуриться, закрыть лицо руками и сказать: «Меня здесь нет!»

Проговорив все это, он сел, схватил Гайрайго за руку, что-то быстро ей сказал. Она отрицательно мотнула головой.

— Что это они? — удивился Илья.

— Хотят уйти, — перевел Каору. Он был бледен, в голосе появилось напряжение.

— С чего вдруг?

— Да боятся они, — протянул Санёк.

— Игра еще не закончилась, — с улыбкой заметила Алиса, по второму разу начав инспектировать свои ногти. — Не все свечи потушены.

Вадя то открывал, то закрывал рот, как будто собирался что-то сказать. Несчастная пластиковая бутылка скрипела в его ладонях.

— А давайте не будем доигрывать? — жалобно попросила Анель.

— Да! — поддержала ее соседка по номеру, Кристинка. — Пойдемте куда-нибудь. В парк! Хорошая идея! Мы вчера в нем были, а в музей не зашли. В музее можно от дождя спрятаться…

Каору не успел доперевести последние реплики, когда Хироси громко засмеялся. Он хохотал, запрокидываясь назад, звонко хлопая себя по коленям.

— Без шутки ни минутки, — прокомментировал странную веселость японца Санёк.

Хироси коротко крикнул и снова повалился на спину от хохота.

Анель в панике сунула ладонь в рот.

Гайрайго и Каору с недоумением уставились на приятеля. Хироси смеялся, падая на диван, болтал в воздухе ногами.

— Он сказал, что это все розыгрыш, — голосом беспристрастного робота сообщил Каору.

— Так и знал, что они врут, — процедил Санёк, чувствуя, как его медленно отпускает внезапно вцепившаяся в горло тревога. Вид радующегося японца встревожил. С чего вдруг японцу радоваться, если только он не совершил какой гадости.

— Да? — удивился Илья. — А я поверил.

— Это обман? — обрадовалась Шишкина.

— Ну… не знаю, не знаю… — решила растянуть удовольствие от победы Алиса.

Хироси гоготал, рухнув на бок. Гайрайго сидела, потупив глаза. Каору бледно улыбался.

— Так вы все выдумали! — наконец-то поняла Анель. — Ничего нет! Ой, а я так перепугалась! У нас в номере кран как раз капает.

— Вентиль надо нормально заворачивать, — проворчала Алиса и стала нервно вычищать несуществующую грязь из-под ногтей.

Развеселившиеся было девчонки снова испуганно притихли. Алиса не выдержала:

— Что вы на меня уставились? Мы играем, чтобы напугать друг друга, или собрались здесь сказки рассказывать?

— Все отлично! — Вадя гоготнул, резко свернул крышечку на бутылке и сделал скупой глоток.

Анель взволнованно глянула на девчонок и попыталась исправиться:

— Ой, а давайте я вам свою историю расскажу? Казахскую. Я ее от деда Алексея слышала.

Она сунула руку в карман. Что-то у нее там заскреблось. И Санёк понял, откуда шел этот странный звук, словно железочки перекатывали. На ладони Анель держала два медных шарика, они покачивались и, задевая друг о друга, позвякивали.

— Чего, такая же настоящая, как предыдущая? — с подозрением спросил Вадя.

— Такая же, такая же, ты слушай, — грубо перебила его Шишкина. Что-то ее волновало, она постоянно дергалась, ерзала на месте.

— Конечно, настоящая! — искренне возмутилась Анель и потрясла зажатыми в кулаке шариками. — У меня был известный дед, родной брат моей бабки. Походник. Эту историю дед принес с хребта Тар-Багатай.

— Тар… чего? — не унимался Вадя.

— По башке тебе тар, — злилась Шишкина.

— Тише, тише, — хлопнула в ладоши Алиса.

— Мой дед был известный поэт, — дрожащим от обиды голосом вскрикнула Анель. — Сарым Кудерин. Он у нас школу альпинизма организовал.

— Ну, хватит уже, — недовольно протянула Алиса и зевнула.

Анель шмыгнула носом.

— История на самом деле произошла. Мой дед с друзьями поднимался на хребет. — Анель на секунду замолчала, нахмурилась, поднесла звенящий кулак ко лбу. — Они тогда все были молоды и ничего не боялись! Но пришла ночь. В холодных палатках не уснуть. В темноте выли волки. Пришлось жечь костры, чтобы отпугнуть их… — С каждым новым предложением Анель начинала говорить громче, словно ее слушатели стали хуже слышать. — И вот, чтобы друзьям не было страшно, мой дед взял гитару и на ходу сочинил песню. В горах ходят легенды о Черном Альпинисте. Рассказывали, что это призрак разбившегося парня. Лезли на гору двое, были они в одной связке. Один оборвался, утянул за собой второго. Двоих веревка выдержать не могла, тогда один отрезал другого от страховки. Тот, что висел внизу, упал и разбился, а второй благополучно выбрался. С тех пор дух обиженного Черного Альпиниста бродит по всем-всем горам. Кому-то он помогает, кого-то затягивает в пропасть. Вот про этого Черного Альпиниста и была эта песня.

Анель вскочила, звякнула колокольчиками и вдруг начала петь. Звонкий голос трепетал, как огонек свечи, колокольчики сбивались с такта.

Альпинисты на площадке, продолжая трудный путь,

Собрались в своей палатке перед траверсом уснуть.

Она пела, пританцовывая, ритмично позвякивая, подтопывая. Она была чертовски пластична, эта Анелька. Без видимых усилий гнулась то в одну, то в другую сторону. Кулачок с зажатыми колокольчиками вертелся. Глухим стуком отзывались железные шарики.

Вот уже четыре года в ледяном своем гробу.

Клятву дал: людскому роду мстить за страшную судьбу.

Она еще стала прищелкивать и прихлопывать, так что у слушателей даже мысли не было прервать эту бесконечную песню. Завороженный ритмом Илья первым стал кивать головой. Потрясенный Каору молчал. Хироси поначалу еще улыбался, но чем дальше текла страшная история о встрече туристов с Черным Альпинистом, тем мрачнее становилось его лицо и тем сильнее и сильнее он начинал покачивать головой, словно соглашался с каждым тактом песни.

Ушбы[4] грозные вершины нависали позади.

Прямо вверх, на седловину, по стене вели следы.

Песня отзвучала. Последний раз жалобно перекатились железные шарики внутри стальной сферы. Анель скользнула на свое место.

— И чего? — шепотом спросила Кристинка.

— Они потом все погибли, — прошептала Анель. По щеке ее бежала быстрая слеза. — Все, кто слышал песню Сарыма. Дух Черного Альпиниста не простил им эту песню. Погибли они в разное время, в разных местах при нелепых обстоятельствах.

— А дед? — спросила Кристина, окончательно сраженная дополнением к песне.

— Дед тоже погиб. Во время восхождения на Чатын-Тау произошел обвал. Там, на Кавказе, даже плиту специальную положили в память о моем деде. Это было давно.

— Выжил только один, — теперь Анель было еле слышно. — Всегда один выживает, чтобы было кому рассказать о случившемся. Он сейчас древний старик, дед Алексей, известный археолог. А раньше тоже в походы ходил, с дедом дружил.

Каору закончил переводить. Повисла тишина. Санёк напряженно наблюдал за оставшимися пятью свечами. И вдруг среди тишины Вадя задал вопрос:

— Это чего, мы теперь все умрем, что ли?

Глава третья

Четыре свечи

Девчонки испуганно заозирались. Японцы сидели с серьезными лицами. Алиса выпрямилась и наконец оторвалась от своих ногтей — сжала кулаки.

— Вообще-то не должны, — пролепетала Анель. — Это ведь давно было. И песню эту часто поют.

— Ну да, — закивал Вадя. — Песню поют, а альпинисты все бьются и бьются.

— Ты чего, в горы собрался? — фыркнул Санёк.

— Погоди! — отпихнул его Вадя и придвинулся ближе к Анель. — Нам-то ты ее зачем спела?

— Я должна была вас напугать, — с искренним изумлением произнесла казашка.

— Ну да… — Вадя с треском сжал в ладонях пластиковую бутылку. — Напугать! Вы тут как будто все с крыш попрыгали. Вы либо пугаете, либо проклятья раздаете направо и налево! Разницу, чего, не чувствуете?

Бедная бутылка хрустела от немилосердного обращения. Вадя все сильнее и сильнее пытался закрутить крышку, сворачивая горлышко. Неприятный выходил звук. Очень неприятный.

Первым сломался Санёк. Коротким ударом он вогнал источник раздражения хозяину бутылки в грудь. Вадя поперхнулся воздухом и вытаращил глаза, пытаясь продышаться.

— Остынь! Все играют, а ты орешь, — с угрозой произнес Санёк и нежно улыбнулся Гайрайго. Японка в ответ расцвела добрейшей улыбкой.

— Вы еще подеритесь, — равнодушно, с заметным опозданием подал голос Илья.

Над диванами повисла тишина, только попискивали клавиши на телефоне у Ильи — игра была в самом разгаре. Даша, Кристина и Шишкина сцепились друг с другом руками. Оборону держали. Анель сидела отдельно на краешке дивана, теребила подол шорт, позвякивала бубенчиками. Японцы смотрели кто куда. Каору ждал, кто что скажет, чтобы начать переводить. Хироси развалился, сильно раскинув ноги, задвинув Гайрайго в угол. Японка продолжала нежно улыбаться. Белое лицо, белые сумасшедшие глаза, растянутые губы, а за ними как будто черные, не попадающие в свет зубы. Или их просто нет? Или они и на самом деле черные?

Никто не спешил заговорить первым, словно от того, чья история будет следующей, зависела его жизнь.

Первым оказался Хироси. Он оживился, поднял руку и под быстрое бормотание снова начал сползать с дивана.

— Он говорит, что хочет рассказать кайдан, — перевел Каору.

— На всех свечей не хватит, — заметил Илья, удовлетворенно покачивая головой — бой с тарелками шел удачно.

— Он не за себя расскажет, — торопился с переводом Каору.

И прежде, чем он закончил реплику, Хироси с напряженной улыбкой показал на Кристину. Васильева от такого внимания разулыбалась, словно ей приз выдали, высвободилась из захвата подруг. И чтобы не упустить награду, сразу согласно замотала башкой.

— Ой, ну подумаешь, — фыркнула Шишкина, демонстративно отодвигаясь.

— Он просит разрешения забрать твое место истории, — перевел Каору.

— Пускай сначала свечу потушит, — проворчала Шишкина.

Она выразительно посмотрела на последний со стороны японцев источник света. Хироси все понял. Неуклюже взобрался коленями на диван и дунул на трепетавшее пламя.

— «Так пойдет?» — спрашивает он, — перевел Каору.

Четыре свечи освещали затылки гостей и лица хозяев. От такого неровного освещения из-за спин японцев поднималась мгла. Она клубилась вместе с туманом, выдавая то призрачный силуэт мертвеца, то очертания нависшего сухого дерева.

— Он хочет рассказать про район Таито, — стал переводить быструю речь друга Каору. — Здесь действительно произошла одна неприятная история. В парке Уэно…

— Уэно… — повторил Хироси и стал показывать в сторону залитого дождем окна.

Саньку снова показалось, что за стеной воды кто-то стоит. Но он отвернулся. Если где-то кто-то кого-то ждет, то это его дело, не Санька.

— Уэно! — в третий раз произнес Хироси, вглядываясь в лица собеседников. Сам был серьезен, глаза сузил, губы поджал.

Санёк ждал, что японец сейчас рассмеется. Их предупреждали, что в Стране восходящего солнца все наоборот. Сузил глаза — ни фига не злится и не пытается напугать. Вот такое у них дурацкое веселье…

— Это старый парк, самый известный в городе. Ему сто сорок пять лет. Раньше парк принадлежал императорской семье.

Вадя солидно качал головой, словно понимал, что кроется за словосочетанием «императорская семья». Ничего он, конечно, не понимал. Ему что семья императора, что семья слонов, и те и другие любят на травке поваляться.

— Там все есть. Четыре музея есть, зоопарк есть, концертный зал. И даже институт есть, искусств. А еще в нашем районе есть старый-старый храм, Сэнсо-дзи, а рядом с ним древний квартал гейш. В этом-то квартале и жила Садако. Сто лет назад это было. Она жила в Асакуса и ходила в храм Сэнсо-дзи. — Для наглядности Хироси руками стал показывать, как все могло быть. — И туда же, в этот храм, ходил начинающий художник Ёкояма Тайкан.

Санёк зажмурился, мгновенно путаясь в сложных именах. Яма-дзи, парк, гейши… Чего он там упустил?

— Есть такой художник, — совсем другим тоном сообщил Каору, останавливая приятеля. — Очень известный. Где-то здесь его музей. Он в доме, где художник жил. — И повторил: — Очень известный. Его картины все знают.

— И куда переехал? — с недоверием спросил Илья, отрываясь от игры. Телефон в его руках недовольно попискивал.

— Никуда не переехал. Умер. Семьдесят лет как умер.

Илья с пониманием кивнул и вернулся к своим занятиям. Что ж, умер… бывает. Особенно в Японии.

Хироси немного подождал, ожидая, что еще скажет Илья, но тот больше не отвлекался, поэтому рассказ потек дальше.

— И вот художник заметил Садако. Очень она ему понравилась. И решил он написать ее портрет. Долго работал художник, но все у него не получалось. Тогда он попросил Садако попозировать ему. Встречались они как раз в парке Уэно. Через месяц у Тайкана портрет был готов. Но когда Садако увидела картину, то очень удивилась. Там не было ее. Там была нарисована снежная гора, а вокруг нее летела журавлиная стая. Один журавль вырвался вперед. Он летел, чуть приподняв голову. Очень красивая была картина. Но с Садако после того, как она увидела картину, что-то сделалось. Она вдруг загрустила, ушла в глубь парка и не вернулась. Тайкан искал ее повсюду. В квартале гейш ему сказали, что она пропала. В храм Садако тоже больше не заходила. Художник решил, что девушке не понравилась картина и она уехала.

— Вот дурак, — прошептал Вадя, прижимая к щеке бутылку.

— Он тосковал по Садако, — продолжил Каору. — Часто ходил в парк, сидел на том месте, где видел ее последний раз. И вот Тайкан дождался Садако. Однажды он увидел, как она шла по высокой траве. Тайкан стал звать ее, но девушка только махнула рукой и исчезла за деревьями. Художник побежал следом, но никого не нашел. С тех пор в парке Уэно стали часто видеть Садако. Она всегда словно плыла над травой — ног не было видно. Чтобы разгадать эту тайну, Тайкан сходил к прорицателю, и тот объяснил, что художник не девушку изобразил на своем портрете, а ее душу. И вот теперь, оставшись без души, Садако бродит в поиске замены. Ее ни в коем случае нельзя окликать. Если встретиться с ней взглядами, то она может забрать твою душу, и тогда уже ты будешь бродить по парку вместо нее.

— И что же, так ей никто своей души и не отдал? — тихо спросил Вадя.

Санёк от раздражения пнул его ногой:

— Если такой жалостливый, беги и спаси ее.

— Садако можно видеть в дождливую погоду, — уже от себя добавил Каору. — Она всегда ходит без зонтика. Длинные мокрые черные волосы облепляют ее тело.

Некстати в голову полезли кадры из фильма «Звонок». Какие-то они здесь все мокрые и с распущенными волосами.

— Ты все еще хочешь сходить в этот парк? — с усмешкой спросила Шишкина.

Кристинка мотнула головой — сначала отрицательно, потом утвердительно и тут же снова затрясла ею, отказываясь.

— Чего ты стесняешься? Может, у тебя две души? Заодно и проверим.

— А зачем он так поступил? — прошептала впечатлительная Анель.

— Он не хотел. Так получилось. Он был талантливый художник и очень любил Садако.

Гайрайго заговорила неожиданно. Она сидела в глубине дивана, не шевелилась, и про нее забыли. А тут вдруг восстала из небытия.

— Ханако! — воскликнула она. — Ханако!

И добавила еще несколько японских слов.

— Она говорит, что, если случится беда, надо звать Ханако, — перевел Каору.

Гайрайго замолчала, плотно сжав губы. Больше ничего добавлять она не собиралась.

— Это про то же самое? — уточнил Вадя.

— Ты чего, не понял? — толкнула его Шишкина. — Это уже другое!

— Но тогда у них будет еще одна история! — Вадя кивнул на крайнюю свечу, под которой сидел.

— Не все ли равно? — прошептала Кристина, шмыгнув носом.

— А как же свечи? — не унимался Вадя и с хрустом открыл бутылочку. Остатки воды в ней были уже подозрительно взбаламучены странной взвесью, но он все равно собрался ее пить — поднес горлышко к губам.

— Да иди ты со своими свечами!

Раздраженная Шишкина накинулась на Вадю. Бутылочка выкатилась у него из рук, разбрызгивая свое скудное содержимое по Вадиной одежде.

— Ну, блин! — взвился Вадя.

— Чего Ханако-то? — как ни в чем ни бывало спросила Шишкина.

— Ну, ты вообще что ли? — возмущался Вадя, горестно глядя на свои залитые штаны и футболку. Шишкина к нему даже головы не повернула.

— Ханако! — как заведенная повторила Гайрайго. И улыбнулась. Анель тихо охнула.

— Это известная легенда о школьном призраке, — взялся за объяснение Каору. — Ханако изнасиловали и убили. А потом спрятали тело в школьном туалете. И теперь она бродит по школам. Если в туалете громко крикнуть ее имя, она появится. Если ты ей понравишься, она будет помогать. А если нет — накинется и убьет.

— И как ей понравиться? — снова вклинился в разговор Вадя. — Каких она предпочитает? Невысоких шатенов? Или долговязых брюнетов?

Санёк пнул раньше, чем Вадя отпрыгнул.

— Эй! Аллё! — завопил Вадя.

Он завертелся, пытаясь разглядеть, оставила ли Санькина подошва на его заду отпечаток. Сердобольная Анель хлопнула его ладошкой по испачканному месту.

— Какого! — заверещал Вадя.

— Ой, держите меня! — захохотала Шишкина.

— Я тебе сейчас такого брюнета сделаю! — пообещал Санёк, показав Вадику кулак.

Японцы сидели притихшие, с тревогой поглядывали на возню гостей.

— А чего она! — обиженно вскрикнул Вадя.

— Слепцов! — утомленно произнесла Алиса. — Такой, как ты, понравится любой девушке. Утихомирься!

— Ну да! Вот так вызовешь, а она из тебя быстренько Черного Альпиниста сделает, — проворчал Вадя.

Анель отшатнулась.

— Слепцов! — звонко крикнула Алиса.

— Идиот, — прошипела Шишкина.

— Тупой, что ли? — кинулся на Вадю Санёк.

Слепцов шустрой змейкой запрыгнул на спинку дивана, резко отклонился назад. Подсвечник за его спиной закачался, плеснул расплавленный воск. Пламя на секунду повисло в воздухе, оторвавшись от фитилька. Серый дымок быстро растаял в темноте.

— Что вы творите?! — Алиса потянулась, чтобы стащить прыгающего по дивану Вадю на пол.

Японцы сидели застывшими статуями. Глаза их были широко распахнуты. Санёк успел мстительно подумать, что сейчас они этих японцев уделают. И без страшилок покажут, кто тут главный. Вон как вылупились, чистые совы.

— А чего? — отбрыкивался Вадя. — Я виноват, что ли? Виноват?

— Завянь!

Санёк скинул Вадю со спинки, придавив Шишкину. Юлиана брезгливо отодвинулась.

— Ну… все? — крикнула Алиса, и вдруг наступила тишина.

Оставшиеся три свечи выхватывали сидящих рядом Илью с Алисой, бледную Анель, Дашу Абрамову, сложившую руки на груди. Она сосредоточенно смотрела на мыски своих туфель, и, словно по мыслительному приказу, эти самые мыски шевелились. Японцы шушукались. На них это представление здорово подействовало.

— Может, вы устали? — приложил к груди руку Каору. — Может быть, время обеда?

— Осталось три свечи! — упрямо поджала губы Алиса. — Доиграем!

— Ну, чего ты? — тихо возразил Илья. — Смотри, мальчишки извелись.

— Извелись? Веселее потом будет в номере сидеть, — отрезала Алиса. — Слепцов! Раз ты такой веселый, напугай нас.

— Хватит нас пугать! — вскочила Даша. — Надоело!

Шишкина дернула ее обратно. Из глаз Абрамовой брызнули слезы.

— Ну… вот… — протянул Илья.

Юлиана лукаво сверкнула глазами и стала что-то шептать Дашке. Та поначалу отстранялась, а потом шмыгнула носом и заинтересованно заморгала.

— Что, все? — смерила своих подопечных презрительным взглядом Алиса. — Кто у нас следующий? И правда, пора закругляться.

— Слепцов следующий! — встрепенулась Шишкина. — А где он?

Вади не было. Санёк успел испугаться — куда это исчез сосед. То все рядом сидел, прыгал, мешал слушать, а то вдруг слева как будто пустота образовалась.

— Его Ханако к себе утащила, — зло прошептала Абрамова.

— Или он пошел водяному привидению жаловаться, — добавила Кристина.

— Не, — Илья зевнул, потягиваясь, — его Черный Альпинист к себе забрал.

— И забросил в парк, где он встретится с Садако, — подхватила Шишкина.

— Если он станет Садако, то интересно, кто будет следующей жертвой, — холодным ледоколом вклинилась в общее веселье Алиса. — У меня есть пара версий.

Девчонки принялись хихикать, поглядывая друг на друга. А потом дружно уставились на Шишкину.

— Да идите вы! — взмахнула рукой Юлиана. — Я в этот парк и не пойду. Нужно больно!

Но ее перебил Илья:

— А пойти тебе придется. Мы завтра в императорский дворец, а послезавтра в музей. Он как раз в этом парке. И я не уверен, что наш милый Каору согласится продержать солнечную погоду на два дня.

— Послезавтра дождь, — подтвердил Каору. — Завтра солнце. Но все равно зонтики возьмите. И бутерброды. А послезавтра только зонтики. Там хорошая столовая.

— Все на встречу с Садако! — торжественно заключил Илья.

От этих разговоров становилось тоскливо. В животе поселилась пустота.

— А давайте уже чего-нибудь поедим, — предложил Санёк.

— Да, действительно! — оживился Илья.

— А где Слепцов? — напомнила Шишкина.

— Не расходитесь! — крикнули из-за ширмы. — Вы хотели от меня страшилку!

Вадя шел к диванам, что-то протягивая на открытой ладони.

Санёк быстро перебрал в памяти вещи, которые видел у соседа. Телефон? Тюбик зубной пасты? Пульт от телевизора? Мыло? Скомканные носки? Что он такое может нести? Чем испугать?

— Вот, у меня часы!

Ах, часы… Сначала вспомнилось, а потом он их увидел. Кругляшок, заключенный в серебряную оправу. Пазы для браслета. Один погнут — никогда этим часам на руках уже не быть. Два бугорка регуляторов. Один большой — часы, минуты, дата. Второй черт знает для чего. Вадя нашел их вчера в урне около ресторана, и приятели весь вечер думали, зачем нужен второй регулятор, что он настраивает.

Словно прочитав его мысли, Вадя повернулся к Саньку.

— Вчера ты все спрашивал, зачем вторая кнопка! Теперь я знаю. Что? Съел?

Он сунул часы Саньку.

Бодрая секундная стрелка. Ленивая минутная. Мертвая часовая. Второе июля.

— Что? — буркнул Санёк, отодвигаясь. — Я тебе говорил, брось часы, может, они какие заразные. Вон, у тебя уже явные признаки бешенства.

— Ага! — радостно взвизгнул Вадя. — Это у вас сейчас бешенство будет. Потому что, смотрите!

Вадя побежал вдоль сидящих, каждому под нос подсовывая кругляшок.

— Смотрите, — азартно кричал он. — Стрелку видите? Видите?

Японцы не стали ждать, когда до них доберутся, они сами встали и с легким поклоном посмотрели в раскрытую ладонь. Каору с уважением — еще бы, техника, — Гайрайго с растерянной улыбкой, а Хироси с явным испугом. Он даже отшатнулся сразу после того, как бросил быстрый взгляд на Вадину находку, и коротко что-то произнес.

— Он спрашивает: «Откуда у вас часы»? — перевел Каору.

— Где взяли, там больше нет, — ответил Вадя, довольный реакцией зрителей. И как заправский фокусник стал поддергивать вверх рукава рубашки. — Так вот зачем эта вторая кнопка.

Осторожно, словно это был заводной механизм у бомбы, двумя пальцами он вытянул регулятор. Осторожно положил часы обратно на ладонь.

— Вот! — торжественно сообщил Вадя и снова понес часы по кругу.

Ничего в них не изменилось. Они все так же были круглы, оправа все так же была серебриста. Одно ушко для браслета погнуто. Три стрелки — быстрая, ленивая и мертвая. Санёк слегка наклонил голову, прислушиваясь — тикают. Может, не так громко, как у них в номере, но вполне себе живой организм. Японцы не вставали: сидели и ждали, что будет. Осторожными стали.

— Не увидели, да? — радовался Вадя. — Слепые! Вы видите, куда стрелка идет!

Тут уже с дивана сорвались все. Даже Илья протиснулся через острые девчачьи локти.

Секундная стрелка и правда резво бежала, но в обратную сторону. Покинув «двенадцать», она стала заваливаться назад, прошуршала мимо «одиннадцати», сбила «десять», оставила над собой «девять», мазнула «восемь» и «семь», качнулась над «шестью» и побрела в горку.

— Долго будешь так стоять? — услышал над собой Санёк.

Оказывается, все разошлись, а он все топтался на месте, изучая маршрут стрелки.

— Ничего особенного! — крикнула Шишкина, обиженная, что всеобщее внимание снова ее покинуло. — Где же история?

— А историй не будет. — Вадя презрительно скривился, словно перед ним сидели не его друзья из танцевального коллектива «Ласточки», а заклятые враги. — Будет только энд, но без хеппи. Я поставил эти часы на два ночи. Тут есть специальная стрелка. И сейчас от этого времени они идут назад. В два часа ночи для всех нас случится конец света. А чтобы никто не подумал повернуть часы обратно…

Он присел, положил часы на пол, взмахнул рукой.

Звон, хруст стекла. Запрыгали между диванами резвые шестеренки.

— Молоток-то ты где взял? — первым пришел в себя Илья.

— Там, около окна, был. Что-то по-японски, а под стеклом — он.

Шестеренки все еще прыгали по полу, вертелись.

На японцев напал столбняк. Все трое сидели с вытаращенными глазами и отвисшими челюстями. Гайрайго забыла про улыбки.

— Ну ты придурок, — прошептала Шишкина.

Анель поджимала ноги — прямо перед ней совершала свой танец смерти последняя деталька из хронометра.

Часы было жалко. Они казались и правда необычными. Теперь ничего необычного в них не было. Стекло, покореженная оправа и шестеренки.

— Все, — вытер о штаны вспотевшую ладонь Вадя. — Можете начинать звонить своим мамочкам и прощаться. У вас осталось пять часов.

— Ай! — совсем по-русски вскрикнул Хироси и заговорил, заговорил, яростно жестикулируя.

— Он спрашивает, можно ли этому верить? — дрожащим голосом перевел Каору. — Он спрашивает, зачем это сделано?

— Можно верить.

С высоко поднятой головой Вадя дошел до своего места на диване, подхватил брошенную пустую бутылку, брякнулся между Саньком и Шишкиной.

— Чего? Совсем, что ли? — зашипела на него Кристина.

— Это игра! — развел руками Вадя. И тут же от избытка чувств подскочил на месте, заставив соседей подпрыгивать на диване вместе с ним.

За спиной Алисы горела свеча, поэтому было хорошо видно, как тренер медленно наполнялась раздражением. Она нервно постукивала ноготками по подлокотнику. Так и представлялось — она встает и со всего размаху впивается ими в лицо довольного Вади.

Дожидаться этого момента Вадя не стал. По-девчачьи, снизу вверх, через голову запустил в свечу молотком. Железный треножник с грохотом покатился по полу, врезался в ширму. Эхом разнесся металлический звон упавшего молотка. Лицо Алисы из раздраженного мгновенно превратилось в испуганное — молоток пролетел над ее плечом.

— Слепцов! Ты где находишься? — заорала Алиса. — Ты что себе позволяешь? А если бы ты разбил что-нибудь? Сейчас сюда прибегут! Объясняться придется! Деньги платить!

— Это теперь неважно! — отмахнулся Вадя, снова устраиваясь на диване. — Теперь уже все неважно.

— Больной? — коротко прокомментировала падение свечи Шишкина. — На всю голову!

Каору стоял около Алисы и коротко кланялся.

— Ничего, ничего, — шептал он. — Это нестрашно. Это бывает. Никакого ущерба.

Лицо Алисы пошло красным пятнами. Будь это на тренировке дома, она бы уже испепелила Слепцова, разорвала бы его на кусочки.

Каору все кланялся и кланялся:

— Молоток на место положить надо. Это на случай землетрясений и тайфунов. Если надо через окно выйти.

— Ага, — не выдержал Санёк, — с тридцатого этажа!

— Сань! — осторожно напомнил о себе Илья.

— Это правда, да? — У Анель глаза снова были на мокром месте. — Слепцов!

— Чушь какая! — прошипела Абрамова.

Японцы негромко шушукались, Хироси тыкал в разбитые часы.

— Сейчас какую-нибудь примету приплетут, — поморщился Санёк. — Ты, Слепец, прежде чем что-то делать, хоть бы книжки почитал. Может, для них разбитые часы — смертный грех. Сейчас как посадят тебя на ростки бамбука, и через пару часов будешь уже нанизан на травинку.

— Ничего, без книг обойдемся! — нервно бормотал Вадя. — Ничего, — подбадривал он сам себя. — Это будет получше, чем призрак в парке. Я вам про этих призраков могу вагон всего напридумывать. А тут — чистая правда! Все видели! Стрелка назад шла. А я перед этим часовую подкрутил. Так что все в ажуре. Пугайтесь! Чего вылупилась? — накинулся он на Кристину. — Свою историю придумать не смогла, стало завидно? Ну, давай, давай, расскажи что-нибудь! Ага! Слабо? — Он оглядел собравшихся. — Ну что! Хорошую я вам байку из склепа рассказал?

— Дурацкую!

Шишкина вскочила. Длинный хвост полыхнул темнотой. Она вплотную подошла к японцам, так что Хироси с Гайрайго одновременно отодвинулись к спинке дивана.

— За нами еще две истории остались, — показала она им два пальца. — Две! Я вот за нее расскажу!

Она кивнула себе за спину и, вышагивая, как цапля, прошествовала вдоль дивана.

Из должников по историям остались только Абрамова и Санёк. Увлекшись страшилками, Санёк и забыл, что от него тоже что-то ждут. Всего было так много, что он потерял счет. Шишкина напомнила. И он мысленно заметался. Никогда не был мастером рассказывать байки, врать и приукрашать. Даже на уроках отвечал только то, что написано в учебнике или тетради, без отсебятины. А тут — целый рассказ. Что же он придумает? Не про детский же сад рассказывать, где остались Красные Руки и Черные Зубы, Восставшие покойники и Зеленые сопли. Все эти писающие котята, клацающие челюсти, туфли с булавками казались ему слишком легковесными рядом с настоящими историями, которые сейчас рассказывались. Что придумать? Чем удивить? Это же японцы сочинили про Годзиллу и призрак из колодца, у них водяные девы и кошки с раздвоенным хвостом. А у них только Вий да упыри…

Санёк снова глянул в окно. Вода струилась по стеклу, словно всю гостиницу опустили в огромный бассейн, а потом вынули — и вот теперь она обтекает. Показалось, что на мгновение к стеклу приблизился призрачный силуэт и тут же отошел. Отпечаталась пятерня. Стала неприятно давить стоящая слишком близко перегородка. Не хватало воздуха, не хватало пространства. Взгляд постоянно упирался во что-то — в угол, стену или стекло. Хоть бы одна форточка! Вот ведь японцы, им лишь бы от мира отгородиться, спрятаться, запереться в своем домике.

Шишкина решительно сдернула с волос резиночку и, хрустя деталями от часов, потопала к свече, что как раз торчала у Даши за спиной. Сильно склонилась к огню. Распущенные волосы обрамляли лицо, занавеской отгородив свет от остальных — казалось, Шишкина вот-вот вспыхнет.

— Юля! Подбери волосы, — предупредила Алиса.

— История на самом деле простая, — тихо начала она, пропуская реплику тренера мимо ушей.

Ее голос время от времени перекрывал быстрый шепоток Каору. Он постоянно кланялся и смущенно улыбался, как бы извиняясь, что вклинивается в рассказ.

— Перед тем как поехать в Японию, я прочитала одну книгу. Называется «Кухня Дьявола». Она рассказывает о том, какие эксперименты японские ученые проводили над людьми во время Второй мировой войны. Хотели на Россию бомбу сбросить, чтобы всех заразить чумой.

Каору несколько мгновений сидел, вслушиваясь в то, что говорила Юлька. Лицо его было сосредоточенное. Шишкина ждала, когда он начнет переводить. Но Каору тянул. Хироси коротко спросил. Каору не ответил. Гайрайго перестала улыбаться.

— Моримура! — произнес Хироси, и Каору резко повернулся к нему. Они заговорили, перебивая друг друга. Лицо Хироси помрачнело.

— Продолжайте, — тихо попросил Каору. — Мы знаем этот труд Моримура Сэйити. Японцы не всегда были правы в том, что делали.

— Это он о чем? — засуетился Вадя, придвигаясь ближе к Саньку.

— Да слушай ты, — отпихнул его Санёк, которого сейчас больше волновало, что произойдет после того, как Шишкина закончит свой душещипательный рассказ про очередную бабушку.

— Бомбу они сбросить не успели. Война закончилась, — снова заговорила Шишкина.

Вадя все никак не мог успокоиться:

— Это какая война? Русско-японская?

— Сам ты — японская, — пихнул его Санёк. — Первая мировая.

— Сань! Ну, ты чего? — Илья устало потер глаза, откладывая телефон. — Какая Первая?

— Это когда Ленин пришел к власти, — блеснула интеллектом Кристинка.

— Народ! Аллё! О чем вы? — Алиса снова пошла пятнами. — Что за каша? Конец Второй мировой войны. Тысяча девятьсот сорок пятый. Американцы сбросили на Японию атомную бомбу.

— Во, я же говорю — русско-японская, — подвел итог Вадя.

Илья коснулся экрана своего телефона, возобновляя игру.

— Давай, Юля, чего у тебя там, на кухне? — пробормотал он, понимая, что никому ничего уже объяснить нельзя.

— Или русско-финская? — громко прошептал Вадя, склонившись к Саньку.

— Да иди ты! — замахал руками Санёк. — Русско-шведская. Когда Петр Первый был.

— Так бы и сказали, — удовлетворился Вадя. — Шишкина! Чего застыла? Вещай, давай!

Юлька не торопилась прерывать спор. Для нее было важно, чтобы все прониклись моментом, чтобы подготовились — сейчас будет страшно.

— Когда японским ученым не дали сбросить бомбу с чумой, они стали изобретать луч смерти. Зачем проводить страшные многолетние войны? Достаточно навести пушку, выпустить луч смерти, и все умрут. Они долго экспериментировали с разными излучателями, и вот наконец придумали. Это было невероятно просто. Даже пушки не понадобилось. Луч смерти помещался в обыкновенную лампочку. И стрелять из нее не надо было. Вкручиваешь в люстру, зажигаешь свет, и она начинает работать — через минуту все в комнате мертвы. Только у этого луча смерти была одна особенность — умершие не сразу понимали, что они умерли. Так же ходили, так же говорили, так же общались друг с другом. Много таких лампочек успели наделать и до времени складывали все в тайном месте. Но вот выяснилось, что одна коробка с лампочками была отправлена не туда. Хотели ее военным послать, а увезли в магазин. В магазине лампочки быстро раскупили — уж больно они ярко и хорошо горели. И вот засияли лампочки с лучом смерти в домах и школах, больницах и магазинах. И целый город умер. Только люди не знали, что умерли, потому что так же ходили и разговаривали друг с другом. Эти лампочки до сих пор горят. Может быть, даже здесь, в Токио. В нашем отеле. Вы заметили, что на завтраке всегда очень светло? В ресторане яркие хорошие лампочки.

Еще никто не успел осознать, что услышал, а Шишкина уже легко дунула, гася свечу.

Глава четвертая

Тот, кто стоит за стеклом

В первую секунду всем показалось, что и вторая свеча тоже погасла. Закуток погрузился в кромешную тьму, но потом оставшийся яркий солдатик света стал разгонять непроглядность. Сначала несмело, а потом все уверенней и уверенней, как будто отвоевывал право всех свечей мира гореть ярко, во всю силу.

Японцы смотрели на плывущую в сумерках Шишкину, как на богиню.

— И чего? — возмутился Вадя. — Прикол-то в чем?

— У тебя в номере лампочка какая? — с явным презрением спросила Абрамова, которая вдруг подключилась к игре.

— Круглая, — отозвался Вадя.

— Вот то-то и оно, что круглая. Ты последнее время себя как чувствуешь?

— Знаешь, Абрамова! — Вадя заскрипел диваном. — Последнее время я себя особенно хорошо чувствую.

— А знаешь почему? — заскрипела диваном ему навстречу Абрамова.

— Почему?

Вадя замер, ожидая ответа.

Санёк успел подумать, что стоило хотя бы из мужской солидарности предупредить соседа, чтобы он не препирался с Дашкой. Но, с другой стороны, дураков все же лучше лечить сразу, а не по частям. Пускай получит по полной программе. Реанимацией заняться можно будет в номере.

— Потому что ты покойник! — торжественно произнесла Абрамова.

Диван взвизгнул под Вадей.

— Сама ты покойник, — запоздало воскликнул Вадя, хватая себя за коленки.

Притихших японцев накрыло — они сидели тремя совами, забыв о своей дурацкой манере кланяться. Это было хорошо. Как дополнительный бонус к проигранной русско-японской кампании. Пускай знают, как отвоевывать у нас Порт-Артур.

— Мы приносим свои извинения, — забормотал Каору, прижимая ладонь к груди.

Чего он все время извиняется? Что за идиотская манера?

— На том свете сочтемся, — мрачно произнес Санёк. — Даже если кто-то еще не помер, Слепцов в два часа ночи с косой придет и подчистит.

Каору перевел. Хироси вяло улыбнулся.

— Ну что, закончили? — встрепенулся Илья. На экране его телефона летали радужные шарики — он выиграл партию. — Есть хочется.

— Чего это? Еще Санёк не рассказывал, — выдала солиста Шишкина.

Санёк мысленно чертыхнулся. Надо ей, пожалуй, на первой же репетиции подножку поставить, так чтобы с костылем недельку походила. А то больно шустрая стала.

— Нельзя выходить отсюда, пока не рассказаны все истории, — прошелестел Каору.

Ага! Забыл уже, как смотаться хотел полчаса назад.

— Это считается плохой приметой. Круг света, — показал Каору рукой. — Пока горит свеча, все должны рассказать.

— Давай уже, не тяни! — по-королевски разрешила Шишкина.

Санёк пересел удобней. Зачем-то снова посмотрел на окно. А чего он, собственно, тянет? Вот же она! Настоящая история!

— Чего ты, Санёк! Давай! — подбодрил его Вадя, лучась зубастой улыбкой.

Его бы за уши да к стенке прибить, пускай бы работал солнышком, чем даром такую энергию разбазаривать.

— Ну, ты еще тут будешь спектакли разыгрывать, — раздраженно протянула Алиса.

Ее ноготочки уже не просто постукивали по коленке, а долбили, как назойливые птички долбят клювиками пустую кормушку.

— Ну, ладно!

Санёк встал, потом сел. Снова вскочил. Стоя говорить было привычней. Как урок отвечать.

— Все было вчера. И вы это все видели.

— Чего видели? — вылезла вперед Шишкина.

Санёк замолчал, вспоминая вчерашний день.

Сначала шел дождь, потом он прекратился, и начало парить. От асфальта, от стен тянулся удушливый туман. Они плыли в нем, как в воде. По сторонам — клетки с животными. Зоопарк. Обещали панд, но их было всего две штуки, и те какие-то понурые. В остальном — разве что чуть побольше московского. Девчонки стали канючить, что устали, что хотят есть. Илья, как всегда, поддерживал идею с обедом. Алиса предлагала дойти до гостиницы. Вадя громко перечислял, какую рыбу он есть будет, а какую нет. От таких рассуждений бурчало в животе. Людей на улице прибавлялось с каждой минутой. Когда стояли на перекрестке, противоположная сторона казалась густым лесом, сплошной стеной. Вот сейчас загорится зеленый, и стена двинется на тебя, растопчет, задавит. С таким дурацким настроением Санёк и вошел в наугад выбранную забегаловку. Каору как-то неуверенно кивнул, вглядываясь в стеклянные витрины. То ли от запаха, то ли от голода, то ли еще из-за чего Санёк стал громко обсуждать все, что видел вокруг. И того старика тоже.

— Какая-то столовка, — коротко описал он все то, что сейчас вспомнил. — Мы обедали.

— А! — Вадя радостно хлопнул в ладоши. — С дурацкой лапшой?

— Наверное, с лапшой. — Санёк был готов соглашаться со всем, хотя никакую лапшу не помнил. Были водоросли и рис. Но пускай это все называется лапша. Поскорей бы рассказать и уйти отсюда, от таких близких окон, за которыми постоянно кто-то видится. — Там еще старик был. Ну… такой… Чудной.

— С губой отвисшей! — ликовал Вадя. — И глаз один закрыт.

— Хорош встревать! — пнула его Шишкина.

— А чего, ты не помнишь, что ли? — не унимался Вадя.

— Да помню, помню, — зашипела Шишкина.

— Ну вот, — выдохнул Санёк и сел.

— Чего «вот»? — не поняла Кристина. — История-то где?

— Чего рассказывать, если вы все это видели? — заторопился Санёк. Коленки его, как пружинки, сами распрямились, заставляя встать. — Я смеялся над этим стариком, передразнивал, как он смешно лапшу в рот забрасывал, как губой пришлепывал. Вы еще все подначивали — давай еще, давай еще. Старик ругался.

— А я говорила, — решила ввернуть свое веское слово Алиса. — Вел ты себя безобразно.

— Проехали уже! — Илья без игры скучал, ждал, когда можно будет пойти к автомату, стоящему напротив рецепции, и купить бутерброд.

Санёк заулыбался. Он вспомнил, как весело ему было. Как смешно обижался старик, как дергалась его обвисшая губа, как распахивался в гневе черный глаз. Он тогда грозил кулаком, стучал ногами и что-то кричал. В ответ все смеялись, потому что движения его были нелепы, неуклюжи. А когда старик уходил, бросив свою лапшу, все со стульев попадали от хохота. Старик приволакивал ногу и вообще шел слегка боком.

— Ну вот, мы тогда повеселились, я и забыл. — Санёк и сам не заметил, как стал от волнения ковырять кожицу на большом пальце правой руки. — Мы еще погуляли. В магазин этот зашли. Ну… короче, вечером я снова увидел этого старика. Мы сидели в забегаловке здесь, за углом, я поворачиваюсь, а старик на улице стоит и через стекло на меня смотрит. Я сначала думал, что ошибся. Может, у них этих стариков здесь вагон. Выпустили из зверинца, вот и ходят. Он посмотрел на меня и руку поднял. Как будто помахал.

— Вот, доигрался, — фыркнула Алиса.

— Чего сразу я? — От расстройства Санёк присел. — Может, он в этом районе живет? Заметил нас, постоял да пошел. Чего ему? А он как приклеился — стоит и стоит. Смотрит. Я среди ночи проснулся — еще ливень начался, — чуть с кровати не свалился от страха — смотрю, в окне этот дед.

— Это чего, кошмар такой? — тихо спросил Вадя.

— Какой кошмар? На самом деле все! — кипятился Санёк.

Чем больше он рассказывал, тем больше убеждался, что никакая это не шутка и не розыгрыш, что все на самом деле, а потому все очень и очень плохо.

— Я теперь его везде вижу. В номере утром сидели, он постоянно появлялся за окном. То пройдет тенью, то ладонь приложит.

— У тебя этаж-то какой? — глухо спросил Илья.

— Десятый, — повернулся в его сторону Санёк, словно в вопросе услышал предложение помочь и спасти.

— Может, Карлсон? — с серьезным видом спросил Вадя. — Чего-то я никого не видел.

— Может, и Карлсон…

Санёк почувствовал неприятный страх, спиралькой свернувшийся под сердцем. Между лопаток пробежала капля пота. Думал, расскажет, станет легче, а вышло, что сам себя еще больше накрутил.

— Только он и по земле ходит. Мы вот с вами здесь сидим, а он вон там стоит. Смотрите! — Санёк показал на злополучное окно, в котором опять появился сумрачный силуэт. — Как будто что-то хочет. Видите?

Словно дождавшись внимания к себе, тень шевельнулась, прошла вдоль залитого дождем окна. Идущий оперся о стекло, отпечатав на нем пятерню.

Первой заорала Анель. Она свалилась с дивана и, визжа, на четвереньках поползла подальше от окна. Следом вскрикнула Даша.

— Ага! Вон он! Вижу! — радостно заголосил Вадя.

Кристина, прыгнув через спинку дивана, рванула к лифтам. Задетая свеча закачалась. Плеснул парафин. На мгновение все стало предельно четко — мечущиеся девчонки, вытянутое лицо Алисы, хмурое Ильи, радостное Вади и припечатанное со стороны улицы лицо человека, подошедшего вплотную к стеклу.

Свеча погасла, погрузив закуток в глухой мрак. Анель орала за диваном — на нее попал расплавленный воск. Грохотали удаляющиеся шаги.

Мгновенная темнота всех ослепила.

— Я с тобой в номере поговорю, — донеслась угроза Алисы.

— Да не бери ты в голову, — отозвался Илья и чертыхнулся. — Телефон мой кто видел?

Вздрагивал диван: кто-то на него постоянно налетал. Вадя ржал.

Санёк вдруг почувствовал на своей руке холодные пальцы, а потом из темноты выплыло белое лицо Каору. Черные глаза горели как уголья.

— Это был призрак.

Санёк дернулся, но Каору держал насмерть. Он говорил, поджимая губы, словно сдерживал рвущиеся на язык слова.

— Ты заработал проклятье.

— Какое проклятье? — Санёк стал отгибать железные пальцы японца. — Отвали!

Сквозь стекло как будто просочился дождь. Влажная футболка прилипла к плечам, стала холодить. Промаршировали по телу резвые мурашки, возобновляя военные действия.

— Ты посмеялся над стариком. Он на тебя обиделся. Теперь ты проклят. Обида… Он теперь каждый раз посылает к тебе свою обиду. В Японии это самое страшное — носить в себе обиду. Ты должен ее искупить.

Санёк вырывался, но Каору оказался неожиданно силен. По руке прокатился жар.

— Подумаешь, — еще пытался храбриться Санёк. — Я могу и прощения попросить.

Глаза у Каору были черные-пречерные, как будто два колодца, и в каждом по призраку.

— Нет. Старика уже нет. Есть его обида. Она будет жива, пока ты жив.

— Я не один был. Все ржали, — оправдывался Санёк.

— Он выбрал тебя. Пока идет дождь, призрак будет рядом.

— На русских ваша зараза не распространяется, — прошептал Санёк.

— Будь осторожен, — повторил Каору и разжал руку. На Санькином запястье расцвел красный отпечаток. — Вы странно себя ведете. Каждый раз пытаетесь друг друга задеть. У нас так не принято. За такое отношение — смерть.

Он что-то коротко бросил друзьям, и они поднялись с дивана. Стояли, смотрели на Санька, как два болванчика. Хироси поклонился. Гайрайго натужно улыбнулась.

— Чего сразу смерть-то? — тер запястье Санёк. — Дали бы неделю, как во всех нормальных страшилках.

— День, два, не больше, — покачал головой Каору.

И так спокойно это сказал! Он бы еще меч предложил, чтобы Санёк себе харакири сделал. Для них же смерть — обычное явление. Через день себе головы отрубают.

— Ты погоди! — теперь уже Санёк цеплялся за Каору, но тот изящно убирал от него руку. — Куда торопишься! Ты объясни. Чего за призрак?

За спиной Каору быстро заговорил Хироси.

— Им надо уходить, — перевел извинения Каору. — У них сегодня выступления. Они приглашают. Если хотите, я через час за вами зайду. Это клуб. Я вас могу туда отвести.

— Нам сейчас только клубов не хватает! — отозвалась Алиса. — Свет здесь где включается?

— Нет здесь света.

Что-то заскрежетало, и у Санька по душе пробежала толпа кошек с острыми когтями. Каору двигал стеклянную ширму. Без нее в закутке стало чуть светлее. Бросились в глаза валяющиеся на полу подсвечники.

— Я позвоню, Алиса-сан, — поклонился тренеру Каору. — Спасибо за хорошо проведенный вечер. Это была достойная игра.

— А кто выиграл? — Вадя ногой гонял подсвечник, пытаясь его подцепить мыском, но тот постоянно укатывался от него.

— Победила дружба! — Илья шел от рецепции, на ходу открывая пластиковую упаковку с бутербродами. — Что, будем теперь этих гавриков собирать обратно, чтобы на ужин вести?

— Дружба — это неинтересно, — недовольно протянул Вадя. — Вон у Санька какая история была! Все сразу разбежались.

— Сидеть надоело, вот и разбежались, — не согласился Илья. — А ты чего, Санёк, такой бледный? Японцу этому поверил?

Санёк сглотнул, невольно дернув головой.

— Да ладно тебе! Это ж игра! Еще скажи, что ты кошку с двумя хвостами видел. Нормальную ты историю придумал, дельную. Видишь, как всех подняло! Шишкина только зря вылезла со своими экспериментами. Японцы могли обидеться. Они здесь все, видишь, какие обидчивые. Так что ты с ними поосторожней. Нам еще возвращаться. Это дома можешь все, что угодно, делать. Конечно, цирк вы им сегодня показали. Не могли хотя бы пару часов нормально себя вести. Прыгали, дрались, ругались.

— А они чего, правда экспериментировали на людях? — спросил Вадя.

Илья подхватил выпадающий из бутерброда огурец.

— Еще как экспериментировали. И побольше немцев. Ты давай метнись, собери девчонок, скажи, что после ужина идем в клуб на танцоров смотреть.

Вадя «метнулся» к лифтам. Все жили на одном этаже, много бегать не придется.

— Илья! — недовольно позвала Алиса.

Илья боролся с вылезшим из бутерброда кетчупом, поэтому ничего ответить не мог, только глаза округлял.

— Я против клуба!

— Пускай посмотрят, как местные танцуют, — облизал он губы. — Сидят по номерам, придумывают страшилки, вот им и не спится по ночам. Пацанчик этот позвонит, скажи, что мы пойдем.

Он надкусил бутерброд. С одной стороны рта у него вылез белый соус, с другой попытался выскочить кружок соленья. Илья застыл, выпучив глаза и пытаясь продышаться.

— Какая гадость! — припечатала Алиса.

Она почему-то пошла вдоль окон прочь от лестницы, словно собиралась о чем-то поболтать с администратором на входе. Илья, давясь бутербродом и пытаясь сквозь сжатые зубы говорить, потопал за ней.

Рот Санька наполнился слюной. Неприятное чувство. Очень. Вроде как тошнит, а может, и не тошнит — может, сердце бьется. И как будто что-то скребется внутри. Шурк, шурк… норку роет, хочет дырку прокопать, чтобы кровь вылить, воду влить, самого призраком сделать.

— Сань, ну, ты чего? — дернул его за подол футболки Вадя. — Как неживой стоишь.

— Чего это я сразу неживой? — отшатнулся Санёк. — Нормальный. А ты уже за девчонками сбегал?

— Они вот там все стоят, выйти боятся. — И он кивнул в сторону лифтов.

Лифт сломался. Он то бесшумно открывал створки, показывая сгрудившихся в глубине кабины девчонок, то закрывал их. Еле слышно дрынькал колокольчик, сообщая о том, что кабина на этаже. Створки открывались. Глаза у девчонок были огромные, словно прямо перед ними расхаживала сильно уменьшенная, но от этого не менее страшная копия Годзиллы, убитого последний раз в американском фильме больше пятнадцати лет назад.

— Сань, а чего они не уезжают?

— Не хотят.

Санёк отодвинул непонятно чего испугавшегося Вадю и направился к лифтам. Первые несколько метров он прошел спокойно. Девчонки все так же смотрели на него широко распахнутыми глазами. Створки все так же открывались и закрывались. Но стоило ему войти в круг света, падавшего из лифта, они завизжали. Шишкина первая. Видимо, Санькина ненависть на нее начала действовать — психика необратимо разрушалась. Сейчас за костылями в аптеку побежит.

— Дуры, — коротко бросил Санёк, перешагивая границу кабинки. Створки дернулись, но передумали закрываться и с легким шипом вошли в пазы. — У вас кнопка запала.

Он щелкнул по клавише. Кругляшок недовольно цокнул, выходя из своего гнезда. Над головами брякнул колокольчик, предупреждая о приходе лифта.

— Вам куда? — как ни в чем не бывало спросил Санёк.

— На десятый, — икнула Кристина.

— Вот и валите на свой десятый!

Он нажал на кнопку и вышел в холл.

Створки сомкнулись, зашипел в пазах воздух. Вадя, стоящий рядом, напряженно засопел. Лифт еле слышно загудел, взбираясь наверх.

— А чего мы с ними не поехали? — спросил Вадя, глядя, как меняются красные цифры на табло над лифтом.

— Перегруз, — отозвался Санёк.

В лифт лезть не хотелось. Замкнутое пространство рождало тревогу. Вот так войдешь в кабинку, а стены начнут сжиматься. И уже не спасешься. Как у них тут, в Японии, проклятия действуют? Телевизоры на голову падают? Ток сквозь воду бьется? Змеи из-под кровати вылезают? А может, трос в лифтах обрывается?

Санёк прислушался. Было тихо. Лифт благополучно донес свою ношу до пункта назначения.

Ну, значит, в следующий раз оборвется.

— А с часами-то у тебя чего получилось? — спросил он, только бы о чем-нибудь поговорить.

Двигаться не хотелось. По крови растекся холодный яд страха. Руки и ноги стали ледяными, что было странно в такой жаре. Их словно отдельно сейчас держали в студеной воде.

— А круто я придумал, да? — Вадя нажал кнопку, заставляя лифт вернуться. — Часы идут назад!

— А на самом деле куда они идут?

— Вперед. А если пипсу ту вытащить, то назад. Мы просто не заметили. Реально крутятся стрелки в обратку. Я, когда это увидел, думал, шиза накрыла. А потом смотрю, нет, все нормально. Они такие с самого начала, задом наперед.

— Зачетно, — согласился Санёк.

Лифт прошуршал створками. Санёк посмотрел на сияющее светом нутро кабины и повернул к лестнице.

— Эй, Санёк, ты чего? — прилипчивым комаром зудел Вадя. — Вон, лифт пришел.

— На фига он сдался! — Санёк открыл дверь на лестницу. Секунду помедлил, решая: объяснять или нет причину, почему он собирается идти пешком. — Лифты — самый травмоопасный способ перемещения внутри дома. Это еще Кинг говорил. Книжку «Сияние» читал?

— Да? — удивился внезапному утверждению Вадя и шагнул в распахнутый зев кабинки.

А Санёк помчался по ступенькам.

Сердце у него при этом стучало странно. То шуршало свою непонятную песню, то начинало так громко барабанить, что закладывало уши и перехватывало дыхание.

Неужели он и правда испугался? Неужели проклятие существует? Нет! Не может быть. Подумаешь, посидели, сказочки друг другу порассказывали… Каждый хотел, чтобы в его сказку поверили, чтобы она стала реальностью. Что же вышло? Открывайте шире рот — желания исполняются?

На пятом этаже дыхание сбилось и Санёк остановился.

Старик бесшумно выступил из-за угла. Все в нем было таким же, как вчера. Свободная холщовая рубашка навыпуск, холщовые штаны, черные ботинки. Седая трясущаяся голова, редкая борода, отвисшая губа, прикрытый веком правый глаз, черный пронзительный — левый. Большие уши, ежик реденьких волос. Морщинистая кожа. Около носа некрасивая бородавка с волосками.

Внезапный кашель заставил согнуться.

— Ты чего? — сквозь удушье прохрипел Санёк.

Старик кособоко шагнул вперед.

— Чего ты?

От накрывшего страха ноги одеревенели. Санёк попытался отступить, но получилось это неуклюже. Правая нога превратилась в неподъемную чугунную тумбу.

Старик приближался.

— Что тебе надо? — заорал Санёк.

Он крутил головой, не в силах понять, где здесь дверь, где окно, где можно спрятаться, кого позвать на помощь. Вдруг его со всех сторон обступила тишина абсолютно пустой гостиницы. Дома, где нет ни одной живой души.

Старик подошел вплотную.

— Что ты хочешь? — Ноги не слушались. Он отшатнулся, потерял равновесие и упал на пол. — Чтобы я извинился? Но я же не один смеялся! Все там были! Что ты ко мне пристал?

Старик начал наклоняться. Он действовал как игрушечный болванчик с шарниром в месте соединения тела с ногами. Старик не сгибал шею, не шевелил спиной. Он как будто ломал себя в области таза, заставляя приблизиться к сидящему на полу.

— Ну, извини, извини! — завизжал Санёк. — Я не специально!

Его обдало холодным воздухом с запахом чего-то тухлого и кислого. Почему-то вспомнился бутерброд Ильи. Во рту появился привкус горечи. Санёк резко выпрямился, и давнишний обед, готовый выйти из него, застрял в горле.

Старика не было. С легким шорохом дождь облизывал окно. Санёк подобрал под себя ноги, с удивлением понимая, что конечности вполне себе слушаются. Что никаким клеем его к полу не припечатали. Что тело до сих пор его, отзывчивое и покорное.

Сердце бабахало в груди, мешая дышать. Вело себя оно странно. Болело, отчего дыхание становилось хриплым. Санёк посмотрел наверх. Почему-то перед глазами все плыло, ступеньки были нечеткие. В мутной голове желание идти на свой этаж пешком пропало. Два шага — и заболят ноги, появится одышка, сердце заколотит так сильно, что в глазах как будто появится экранчик, ограничивающий обзор.

Лучше вниз. Один пролет — и будет коридор. Вызвать лифт и спокойненько поехать на свой этаж. Япония надежная страна, ничего здесь не падает и не обрывается, лифты прочные. А если какая атомная станция и дала сбой — так в этом тайфун виноват. И вообще, все, что ни делается, все к лучшему. Скоро ужин. Можно будет заказать рис с соусом и чай. Вечером не стоит много есть.

Перед глазами появилась нога в черном ботинке. Секунду Санёк смотрел на странное видение, пытаясь осознать, что произошло. Вроде бы все было на месте. Тело комфортно себя чувствовало и в одежде, и в обуви… Но черные ботинки? Таких у него в жизни не было.

Медленно поднял руки. Они неприятно тряслись — Санёк не чувствовал этого мелкого безостановочного движения — и были ужасны. Старая морщинистая кожа, коричневые пятна, скрюченные пальцы. Санёк тут же схватил себя за лицо. Нет, борода не нащупалась, но лицо было не его. Оно как будто опустилось, натянув кожу. Обвисшую губу холодил легкий сквознячок из окна.

Окно! Санёк глянул на улицу. Все тот же дождь, та же хмарь. Но теперь там никого не было. Потому что все было здесь.

Сознание старательно сопротивлялось тому, что видели глаза. Санёк ощупывал себя, оглаживал, чтобы убедиться: это сон, легкий испуг, вылившийся вот в такую галлюцинацию. Руки тряслись, губу хотелось подобрать, резкие движения рождали непривычную боль в суставах, пальцы не сжимались в плотный кулак.

«Это проклятие, — вкрадывался в сознание тихий шепот Каору. — Это смерть».

Какая смерть? За что?

Санёк приблизился к стеклу. Нет, там не отразился старик. Там отразился кто-то другой. Это был Санёк. И он был обречен умереть.

Глава пятая

Парк Уэно

Коридор этой чертовой гостиницы сверкал своей вылизанностью и абсолютной пустотой, даже микробы не шарахались по углам. И это было хорошо.

Санёк двигался, держась рукой за стенку, словно это могло спасти. Словно, выйди он на середину коридора, тут-то все страшное и произойдет: взбесится ковровая дорожка, сквозь стену пройдет призрак, с потолка тяжелой каплей свалится на голову местный черт. А так, вдоль стеночки… вполне себе безопасно, надежненько.

В груди булькало отчаяние. Оно мешало дышать. Оно щипало глаза непрошеными слезами. Все виноваты! Все! Все идиоты и дураки!

Дернул ручку двери своего номера. Заперто. Вадя либо еще не дошел до номера, либо умотал ужинать.

Хорошо… Очень хорошо…

Бормоча бессмысленное: «Хорошо», Санёк сунул карточку в щель. Еле слышно щелкнул замок. Из номера пахнуло стылым воздухом от кондиционера. Сейчас он был выключен. Надо вставить карточку в щель над кнопками выключателей, чтобы заработало электричество, появился свет, забурчал кондиционер.

Вадя заходил. В чемодане его все перевернуто, на полу валяются футболки. От этого по комнате стало невозможно пройти. Одна брошенная рубашка занимала отпущенное на двух человек свободное пространство.

Вот принесла их нелегкая в Японию! Зачем они вообще выиграли этого конкурс? Заняли бы второе место и остались бы дома. Нет, Алиса три шкуры драла, чтобы они отличились и заполучили путевку. Как будто им в этой Японии медом намазано. Старик еще этот…

Вспомнив про старика, Санёк побежал в ванную.

Он был уверен, что увидит в зеркале самого себя. Невысокого, крепкого, с вихрастой русой головой, круглолицего и улыбчивого. Передний зуб сколот.

Переднего зуба не было вообще. Бледные бесцветные губы не получалось растянуть в улыбку — мешала обвисшая губа. Сухая кожа лица. Нижние веки покраснели и вытянулись, обнажая болезненно-красную внутреннюю сторону века. Желтоватый с красными прожилками белок глаза. Черные угольки радужки.

Это был он, но только вдруг постаревший, сгорбившийся, уродливый.

Санёк закрыл глаза. Загадал: откроет, все вернется на место. Надо лишь досчитать до десяти.

Раз, два, три, четыре…

В комнате что-то загудело. Санёк испуганно оглянулся.

Пять, шесть, семь…

И снова глянул на себя.

— Восемь, девять, десять…

Последние цифры он проговорил вслух, глядя в морщинистое лицо.

Нет! Есть другой верный способ! Надо лечь в кровать. Ведь это все сон. Страшный, невозможный сон. И чтобы не задержаться в этом кошмаре, надо просто уснуть, чтобы потом просто проснуться. Покрепче зажмуриться и начать считать.

Раз, два, три, четыре…

Щелкнула, открываясь, дверь, прошуршали шаги.

Пять, шесть, семь…

— Санёк, ну, ты чего? — из коридора спросил Вадя. — Мы тебя там ждем, а ты тут разлегся.

— Не ждите! — в согнутый локоть буркнул Санёк.

— А как же ужин?

В голову полезли чужие мысли о рисе и чае.

— Я не хочу, — глухо отозвался Санёк, зарываясь в подушку.

— Санёк, ты чего? Обиделся? Из-за часов, что ли?

— Пошел ты со своими часами!

Так и тянуло повернуться и врезать тупому Ваде по башке.

Санёк сильнее натянул на голову одеяло.

— Ну и пойду! Больно ты нужен, — обиделся Вадя.

Дверь шарахнула, и наступила тишина, словно Слепцов вышел не из гостиничного номера, а шагнул в другое измерение. Это там — шум, крики, жизнь. Здесь — тишина и покой. Никто не ходит, никто не дышит, никто не живет.

Санёк резко сел в кровати. Сбежать бы туда, в коридор. Присоединиться бы к жизни.

Он сделал эти несколько шагов до двери, постоял, поглаживая ладонью холодный пластик обшивки. Какое-то время тупо смотрел на не свою руку. Тонкое запястье, узкая кисть, маленькие пальцы. Захотелось натянуть рукав на локти, чтобы спрятать все это. Но у футболки рукав слишком короткий, чтобы он мог вообще хоть что-то прикрыть.

Нет, надо поспать. Закрыть глаза, провалиться в преисподнюю добрых снов и злых кошмаров и вернуться победителем.

Сначала в нос ударил сильный неприятный запах кислятины. Это было похоже на испортившееся молоко, на лежалые носки, на заплесневелый хлеб. И уже потом он услышал негромкое недовольное бормотание.

На его кровати сидел… Сразу и не разберешь. То ли дед, то ли бабка. Сгорбленная спина, тело прикрыто чем-то балахонистым. Голова трясется. Около ног пристроился козел. Или коза. Борода. Быстрые черные глаза, жернова постоянно работающих челюстей. Желтенькие рожки.

— Божественный век длился до вступления на престол императора Дзимму. Было это еще до нашей эры. До правления императора Суйко длился Древний период истории Японии. С пятьсот девяносто второго года — период политических реформ, от императрицы Суйко до императора Иоомэй Хэйд-зео-кео.

— Ч-чего?

Последнее длинное слово особенно смутило. Разве могут императора так по-дурацки звать?

— Не перебивай! — дернул башкой козел и стал жевать еще активнее. — Это эпоха Нара. Следом пришла эпоха Хэйан. Это уже двенадцатый век. До середины четырнадцатого века эпоха Камакуры.

— Ты кто? — Санёк смотрел только на козла. Не подававшая признаков жизни старуха его не интересовала.

— Сейчас собьюсь, — затряс бородой козел. — Конец четырнадцатого века Кэмо и Иосину. Эпоха Муромачи, от возвращения Императора Гокамэяма до вступления, по призыву императора Оогимачи, Ода Нобунага в Киото.

— Тебе чего?

От осознания того, что говорит все-таки козел, становилось нехорошо. Славно так говорит. Четко. Никаких искажений или ошибок. Прямо русский зверь, выросший на привольных полях лесостепной зоны.

— Эпоха Эдо длилась двести шестьдесят семь лет, а потом еще сорок пять лет эпохи Мэйдзи. Так родилась великая японская империя.

Козел замер, перестав жевать, дергаться, потряхивать бородой и даже смотреть стал по-другому, пристально, не мигая. Молчание было тяжелым, нестерпимо тяжелым. Каждая секунда была похожа на удар молота.

— И чего? — хриплым голосом сломал тишину Санёк.

— И все! — открывая пасть, четко произнес козел.

Санёк бы в этот момент умер от ужаса, но тут громко постучали в дверь.

— Конничива! — донесся голос Каору. — Вы там? Извините!

От неожиданности и страха Санёк подпрыгнул, оступился на разбросанных вещах и плашмя грохнулся в Вадин чемодан.

— Извините! — барабанил в дверь Каору.

Неприятный кислый запах козла особенно полез в нос, словно зверь подошел вплотную. Санёк вскрикнул, закрываясь руками, боясь, что на него сейчас должны наступить.

— Извините! — с истинно японской настойчивостью ломился в номер Каору. — У вас все хорошо?

— Офигительно просто, — отозвался Санёк, упираясь взглядом в свою пустую кровать. Ни бабки, ни козла. Ничего себе он глюк словил.

Ручка двери дергалась, но с той стороны уже молчали. Почему-то представилось, что в коридоре на задних ногах возвышается все тот же козел и настойчиво долбит передним копытом по ручке. А потому стоит открыть дверь, как он впрыгнет в номер и снова понесет всю эту чушь про императоров и самураев.

Санёк вывалился из чемодана и, разбрасывая чужие шмотки, на четвереньках пополз к своей кровати.

Щелкала ручка запертой двери.

Три раза. Тишина. Еще три раза. И снова тишина. Каору больше не звал. Только ручка железно постукивала.

Тук, тук…

Или уже не так?

Кап, кап…

Санёк резко сел. Дверь?.. Ничего с дверью не было. Никто ручку не трогал. И тишина в коридоре была вполне себе нормальная тишина. Потому что там никто не стоял. Все давно ушли в столовку. Жрут лапшу и рис, вспоминают игру, смеются. Захотелось на всех наслать одного большого тираннозавра Рэкса из «Парка юрского периода». Чтобы он прошел и… нет, не надо никого есть. Достаточно просто наступить. Или махнуть хвостом. Одно движение — и Саньку сразу стало бы легче.

Чертовы японцы со своими «Ста свечами»! Не могли игру другую придумать. Ведь если бы Санёк не рассказал случай с дедом, ничего и не было бы.

Кап, кап, кап…

Из крана вода капает. Чего ей капать-то? Все было хорошо закручено. Или это Вадя? Обессилел вконец, ручку до конца опустить не может.

Санёк встал. Сейчас он этот кран закрутит и…

Неправильно как-то там капало. Звонко слишком. Не в раковину, а на кафель, отчего вздрагивало звонкое эхо.

Санёк уже почти добрался до двери в туалет, но остановился. Ручка двери, большая металлическая загогулина, щелкнула и начала медленно опускаться. Оттуда шли. На секунду родилось идиотское предположение, что это Вадя. Заявился, позвал его и тут же нырнул в туалет. Сейчас руки помоет и ужинать побежит.

Санёк замотал головой, избавляясь от этой мысли.

Вадя ушел. Еще дверью хлопнул так, что тонкие японские стенки задрожали.

Нет Вади там, нет.

Ручка продолжала медленно опускаться. Капанье становилось все настойчивей. Из-под двери показалась вода. Она растеклась широкой лужей, намочив ковровое покрытие на полу — темное пятно увеличивалось.

Санёк прыжком преодолел оставшееся расстояние до двери и навалился на нее плечом. Дверь грохнула, закрываясь. Ага! Значит, оттуда уже почти вышел… Кто? Водяной призрак?

Ручка вырвалась из пальцев, резко уйдя вниз. Кто-то упрямо пытался проникнуть из ванной в комнату. Рывки с той стороны болью отдавались в плече.

— Извините! Вы там? — произнесли Саньку чуть ли не в ухо, и он вздрогнул, испугавшись, что за его спиной уже стоят.

Не было там никого. А вот дверь снова стала приоткрываться. И в уже получившуюся щель с шумом стала биться вода.

Санёк успел подхватить стул. Захлопнул дверь. Низкая спинка стула удачно уперлась в ручку. Но это показалось ненадежным. Под столом свернутой змейкой пристроился шнур от Интернета. Санёк дернул его. И он неожиданно легко вышел из стены, оборвав соединительное гнездо. Проводом примотал стул к ручке и отступил к кровати.

Ручка еще пару раз дернулась и затихла. Шум воды спал. Мокрое пятно перед дверью больше не росло.

Дрожащей рукой Санёк нашел край своей кровати и медленно опустился на нее. Вопросы «почему?» и «за что?» вымылись из головы. Он настолько остро ощущал каждую секунду, что отвлекаться на лишнее времени не было.

Общий свет в комнате с треском мигнул, попытался погаснуть, но передумал: наоборот, загорелся очень ярко. Словно кто-то невидимый пролетел вдоль каждой лампочки и вдохнул в нее новую жизнь.

Ослепительно-белый свет залил комнату, разбросанные вещи, особо выделив темное пятно на ковре. Санька передернуло, как будто его и правда пронзил луч смерти. И тут же из коридора раздался шум — ребята возвращались.

Они сейчас войдут сюда и все это увидят! По ним тоже ударит луч смерти!

Санёк схватил пульт от телевизора и, подпрыгнув, стукнул черной коробочкой по лампочке в напольном торшере, чей широкий конус плафона смотрел в потолок. Лампочка обиженно крякнула, забирая никому не нужный свет. Следом полетели обе лампы на тумбочках. Звон стекла поглощал свет. Оставались две лампочки в коридоре. Они были встроены в навесной полоток, и, сколько Санёк ни прыгал, толку не было. Пульт раскрошился, обсыпавшись ему в запрокинутое лицо, кусочек пластика попал в распахнутый рот. Санёк закашлялся, оседая на пол.

Козел попытался пройти через комнату. Тонкими ножками запутался в рубашке и озадаченно остановился.

— До середины девятнадцатого века Япония была закрытой страной, — с укоризной произнес он. — Правительство последовательно вело политику изоляции…

Козел споткнулся о край чемодана и вопросительно проблеял в сторону запертой ванной комнаты.

Санёк чуть приподнялся и осторожно вынул карточку из паза. Свет в номере погас.

Его долго не было. Ни когда Санёк выскакивал за дверь, ни когда он бежал по коридору, ни на лестнице. Сознание то включалось, то выключалось, как будто он время от времени терял его.

Пришел в себя Санёк от холода.

Он сидел на коленях перед разбитым окном. Сквозняком в образовавшуюся дырку задувало дождь.

Сотовый телефон в кулаке казался маленьким и хрупким.

— Ну, ты там чего? — надрывалась трубка голосом отца. — Эй, рыжий! Чего? Денег хватает?

Санёк уцепился за первый за весь сегодняшний день нормальный вопрос.

— Хватает, — быстро заговорил он. — Ты понимаешь, тут такое…

— Деньги-то не трать, — спокойно отозвался отец. — Приедешь, расскажешь.

— Я не могу потом! — заорал Санёк.

Ничем ему отец не поможет.

— Деньги не трать! — уперся в свое отец. — От матери получим. Ты ей звонил?

Саньку показалось, что отец сейчас даст отбой. В горле заклокотало. Холодный комок страха толкнулся из груди в голову.

— Погоди! — взвыл он. — Я тут…

Глазами обшарил мокрый пол, разбитое стекло, валяющийся в стороне молоток, свои залитые дождем колени.

— Потратился, что ли? — по-своему понял возникшее молчание отец. — Я тебе на карточку кину, не парься.

Санёк сглотнул, чувствуя, как пересохло во рту, как прилип язык к гортани. По спине прокатилась капелька пота.

— И на телефон доложу, — неожиданно легко расщедрился отец. — Ты долго только не болтай. Чего там осталось? Четыре дня — и уже дома.

Сто лет Санёк не плакал — от набежавших слез стало нестерпимо больно. Защипали глаза, заболело горло, заложило нос.

— Ну, ты там чего? — докрикивался отец. — Скучаешь, что ли? Матери позвони. Сань!

— Я! — горлом булькнул Санёк и опустил трубку.

Порыв ветра бросил в него дождь. Пахнуло духотой. Сезон Цую сбавлял обороты.

Очень хотелось в случившемся обвинить кого-нибудь. Вадю, Алису с Ильей, девчонок. Не получалось. Они были и виноваты, и нет. Да, все дружно поддержали его шуточки, но начал-то он.

Шмыгнул носом, протер глаза, проморгался. Тяжело дыша, посмотрел на экран телефона. Кто ему сейчас может помочь? Что он знает? Что обидел старика, и тот наслал на него какое-то проклятие. Что на других это проклятие не подействовало, только на него. Бонусом к страшной внешности он стал видеть призраков. Они начали на него сходить, как незатормозившие сноубордисты. Козел еще этот. Что он нес? Что-то про эпохи и империю. Историю начитывал.

Санёк выжал из глаз последние слезы, поднял телефон и вошел в Интернет.

В голове металась паника. Дышал он с трудом.

Какая есть зацепка? Японские имена и безостановочные буквы «ё» запрыгали у Санька перед носом. Ухватился за знакомое слово «самураи». Эпоха самураев, смелых воинов, с улыбкой распарывающих себе животы.

Информационные строчки казались бестолковым набором букв.

Полная изоляция. Отказ принимать послов. Закрытая торговля. Выращивание риса. Трудолюбие. Тщательность.

Что-то во всем этом наверняка было, но самостоятельно Санёк решить это не мог. Нужна была помощь.

Ветер залил дождем колени. Старческие руки покрылись мурашками.

Звякнула эсэмэска и следом вторая — пришли деньги на карточку и на телефон. Словно дождавшись райского момента богатства, телефон тут же заработал, выплюнув из себя саундтрек из сериала «Шерлок». Деловой такой музончик. Сразу захотелось выпрямиться, щелкнуть пальцами и, пока Ватсон ставит чашку на стол, найти ответ на возникшую загадку.

— Санёк, ну, ты чего? — канючил Вадя.

— Ничего, — буркнул Санёк.

Ватсон чашку поставил, задача осталась нерешенной. А все потому, что Санёк не успел щелкнуть пальцами.

— Мы в клуб. А ты где?

Общим фоном слышались голоса ребят, громкий смех Шишкиной, Алиса кого-то отчитывала. Даже как будто звуки игрушки Ильи вплетались в общий шум.

Спазм перехватил горло. Они там все вместе, им хорошо. А он… он…

Через боль заставил горло проглотить колючий комок, глубоко вздохнул.

— Я в номере…

Сказал и тут же испугался, что Вадя уже заходил и видел тот бардак, что он устроил.

— Болит чего? — в голосе Вади послышалось сочувствие.

Прерывая все же накопившиеся всхлипывания, Санёк открыл рот, чтобы послать и Вадю, и всю их компанию, когда в телефонной трубке возник другой голос.

— Конничива! — пропел Каору. — О-гэнки дэс ка?

— Да хреново все, чего там? — на выдохе пробормотал Санёк и устало откинулся на стенку.

— Я заходил, — пел Каору, видимо, не расслышав, что сказал Санёк. — Извините! Где вы?

— Гуляю. — Санёк не понимал, что говорит.

— Парк Уэно очень красивое место. Там жил сам император.

— Отвали ты со своим императором, — машинально отозвался Санёк.

— Там находится один из древних храмов Тосё-гу. Очень красиво.

На такую неожиданную информацию о достопримечательностях Токио Санёк не нашел что ответить. Он просто слушал.

— Вечером хорошая подсветка. А зонтик можно взять в гостинице. Около выхода есть стойка. Мы вернемся через два часа. Я буду рад вас видеть. Извините!

Каору как будто отошел в сторону, из фона исчезли знакомые голоса, больше не ржала трубно Шишкина, не подхихикивала Абрамова, замолчала Алиса. Зато появился какой-то другой звук. Что-то как будто журчало. Каору словно встал под водосточную трубу. Или сунул голову вместе с телефоном под кран.

Санёк не сразу сообразил, что сделала его рука. Сотовый шмякнулся о стенку в нише окна. Отскочила крышечка, запрыгал к подоконнику аккумулятор. Но все это было неважно. Главное, из ушей исчез противный певучий голос, рассказывающий о том, что еще можно сделать в Токио. Ничего здесь больше не сделаешь. Только бежать. Не зря прежние императоры выдерживали режим изоляции. Любому европейцу здесь смерть.

Аккумулятор решил не падать из окна, остановился в лужице и принялся купаться. Санёк одеревеневшими пальцами подобрал его и сунул в карман. Туда же крышечку и сам телефон. Пускай пока побудут отдельно друг от друга.

В окно на него смотрел тот самый парк Уэно, куда ненавязчиво пригласил его Каору. Сверху — зеленый мохнатый ковер с холмами-деревьями и провалами-лужайками. Как его там? Обама, дождь освежающий молодую листву, и правда освежил по полной. Вероятно, где-то там, за этими деревьями, прятался храм. Там же спали после долгого дня зоопарк и с десяток музеев. Там же бродила Садако.

Какие они еще истории рассказывали? О кошке с двумя хвостами. Гайрайго смешно шипела. Шишкина влезла с тупой бабкой. Алиса рассказала о водяном призраке. Реально так рассказала. Вполне себе похоже на правду. Каору — о писателе, но, кажется, Санёк это уже где-то видел или слышал.

Взгляд упал на лужицы на подоконнике. Как там было? Писатель наклонился и увидел отражение воина.

Ничего Санёк в луже не увидел. Только черную тень, которую сам же и отбросил.

Была еще история о взбесившемся кимоно. О Черном Альпинисте!

Санёк снова посмотрел в окно. Может, Альпинист не только в горах помогает? А что, если Санёк сейчас изобразит Человека-паука и вылезет в окно, прикрепившись к стене порванной футболкой? Появится Альпинист или нет?

Дождь забарабанил по затылку. Санёк убрал голову из окна и снова сел в нише.

Где Эверест, а где Фудзияма! Альпинист не добежит. Не успеет.

Заметил молоточек на полу. У Вади был точно такой же! Стащил с окна на их этаже. Камикадзе… Часы разбил…

Часы! Время, идущее вспять. А что, если их еще можно найти и собрать? Что, если можно запустить время в обратную сторону? Он тогда будет сидеть в той забегаловке, где они вчера обедали, и глаз не поднимет. Нет! Он вообще не пойдет в лапшичную, постоит на улице. А лучше полежит в номере гостиницы. Еще лучше — вообще не поедет в Японию. Ведь Миха не поехал. Валяется сейчас в больнице с аппендицитом, счастливчик.

Санёк бросился к лестнице. В душе он отлично понимал, что разбитые часы собрать не удастся. Он помнил, как звенело стекло, как разлетались шестеренки. Как Анель ногой поддевала хрупкие детали. Но если все это собрать в горсть и отнести мастеру — в Японии самые лучшие мастера, — может, получится что-то восстановить?

В первую секунду, когда он увидел идеально блестящий пол вокруг диванов, где они сидели какие-нибудь пару часов назад, Санёк решил, что ошибся. Что спустился не по той лестнице. Что пришел не на тот этаж.

Но стоящая в стороне ширма, знакомый вид на окно, диваны, которые, казалось, еще хранили отпечатки сидевших здесь людей, — все говорило о том, что пришел он правильно. Но на полу — ни винтика, ни гаечки. Молоток исчез. Стекла испарились.

А если поискать в том же месте, где нашли эти часы? Пробежаться по помойкам? Может, там отыщутся другие, тоже идущие вспять?

Санёк рванул на выход.

Узкий коридор, стойка регистрации. Улыбнулась худенькая девушка, администратор. Уже около двери вспомнились слова Каору о зонтиках. Высокая деревянная стойка хранила единственный зонт. Черная ручка. Черный железный каркас, прозрачная полиэтиленовая ткань.

Зонт как будто сразу подстроился под Саньку: закорючка ручки удобно легла в ладонь.

Распахнутые двери впустили в холл гостиницы душный токийский вечер. Одежда пропиталась сыростью. Зонт щелкнул.

Уже бредя по улице, Санёк понял, что не найдет ничего. Прошел целый день. Трудолюбивые японцы давно собрали весь мусор. Встреченные урны сверкали чистотой. Заглядывать в каждую при таком скоплении народа было неудобно. Оставалось только плыть вслед за всеми, просто переставляя ноги.

Толпа! Откуда на этом острове такая толпа? Ешь рис и размножаешься почкованием?

Санёк пер напролом, шагал по лужам, разбрызгивая воду, но… никого так и не смог коснуться. Японцы неуловимыми движениями обходили его. Даже зонтик его ни разу не был задет.

Эта осторожность и деликатность начинала бесить. Культурные нашлись! Добрые! А как проклятья на других насылать? Где их доброта?

Толпа на перекрестке копилась. Вновь подходящие спокойно занимали свободное место, не пытаясь пролезть вперед, притереться теснее или занять более выгодную позицию. Все стояли спокойно, прячась под своими зонтиками. И даже капли с зонтов не попадали на людей.

Ярость ударила в голову. Захотелось сложить прозрачный купол и начать лупить им направо и налево. Захотелось пробиться вперед и броситься под чинно идущие с правильной скоростью машины. Захотелось домой, где все неправильно, где люди ближе друг другу, где нет этой холодной отчужденности.

Загорелся зеленый, и толпа хлынула на толпу. Санёк пошел в общем потоке.

Сейчас эти две толпы сойдутся, и начнется драка, из которой живыми выйдут не все. Кто-то потеряется, растворится, растает в каплях дождя.

Ничего не произошло. Санька благополучно потоком донесло до пешеходной дорожки. Потом он еще немного прошел, подчиняясь общему направлению движения. В какой-то момент ему это даже понравилось — просто идти, куда все, подстраиваться под чужой ритм, под чужое желание.

Он споткнулся, когда понял, что идут люди все-таки не просто так, а по делам. Идут куда-то. А он — никуда. Поэтому их пути ну никак не совпадали. Тогда он уже сам свернул с ярко освещенной улицы и оказался там, куда не собирался, но куда его настойчиво звали.

В парке Уэно.

Дождь почти закончился. Невесомые капли пронизали воздух, покрыв зелень серым налетом. Все здесь было тихо, спокойно, недвижимо.

Санёк стоял на краю дорожки, смотрел на аккуратно подстриженный газончик, и в нем уже ничего не рождалось. Ни ненависти, ни зависти. Ему теперь никто не поможет. Он не обратится ни к Шишкиной, ни к Алисе, не расскажет обо всем Илье, не ответит на бесконечные вопросы Вади. Да, он может позвонить матери, пожаловаться отцу, но они не поверят. Они знают своего сына Санька, а то, что перед ними предстанет, Саньком быть никак не может. Он обречен. Остается только умереть.

На фоне серой листвы ярким пятном выделялась клумба с резко-голубыми цветами. Они дружными кубышками теснились на ветках. И даже как будто чувствовался их запах, такой же резкий и голубой.

Вид цветов вырвал Санька из грустных мыслей. Голубой цвет раздражал. Отвлекал. И еще больше отвлекала склонившаяся над цветами белесая фигура. Это была девушка, одетая в национальный японский костюм — несколько халатов торчали друг из-под друга, а сверху все это венчало что-то явно тяжелое с широким поясом. Как его там? Кимоно… И только волосы были распущенные и мокрые. Маленький тряпичный зонтик девушку не спасал, хотя она его и держала над головой. У девушки было сильно набеленное лицо с ярко подведенными бровями и глазами. Они словно были заново нарисованы на абсолютно белом фоне. Алые губы выделялись на белом тревожной каплей.

Девушка уже давно не смотрела на цветы, а уставилась на Санька. Чего сам Санёк понял не сразу. Он все пялился и пялился на девушку, и в голову ему почему-то закралась идея, что красили ее не вручную, а на каком-нибудь специальном станке. Пристроил лицо в подставку для подбородка, а дальше шмяк один раз — белила; шмяк второй раз — черная краска; шмяк третий — губы. Следующий.

Когда девушка улыбнулась ему и поклонилась, Санёк покинул мир будущего, где все станут делать машины, и попятился, как будто девушка могла прочитать его глупые мысли и обидеться.

Нет, она не обижалась. Улыбалась, пела свое: «Конничива! О-гэнки дэс ка».

— Нормально у меня все, — отозвался Санёк, крепче сжимая ручку зонтика.

— Оу! — вдруг воскликнула японка, забавно округлив рот. При этом стало видно, что зубы у нее черные.

— Хай! — поднял руку Санёк, отступая еще дальше.

Японка дошла до границы зеленой лужайки с дорожкой и остановилась. Больше она ничего не говорила, только с интересом смотрела. Глаза огромные, черные, оторвать от них взгляд невозможно. Но Санёк за сегодня уже не первый раз преодолевал чужую волю. Вот и сейчас он отклеил свой взгляд от лица японки и опустил глаза.

Кажется, все-таки волосы у него на голове зашевелились. Или это ветерок погладил его по макушке? Или капля скатилась с затылка?

Ног у японки не было. Легким привидением она висела над травой. Улыбалась. А как же без этого? Здесь все улыбаются.

Санёк сглотнул и почувствовал, что у него тоже с ногами что-то не то. Он их не чувствовал. Вроде как они были, но не с ним. Отошли на минутку.

Так они и стояли с японкой друг напротив друга. Без ног.

Глава шестая

Выбор

Японка молчала. Смотрела ласково, улыбалась, пугая черными зубами. За мгновение Санёк вспомнил, что резкие голубые цветы скорее всего называются гортензиями, в сезон Цую они как раз цветут. Каору говорил. Японка — это Садако. И торчит она здесь не просто так, а мечтает обменять свое вечное блуждание по парку на чью-нибудь душу, потому что ее так заколдовал художник. А так как они уже давно друг на друга пялятся, то выходит, что Санькина душа ей не подходит.

Садако прижала ладони к груди, чуть склонила голову и вдруг выбросила руки вперед.

— Это чего? — Санёк сдержался, чтобы не дать деру. — Чего хочешь?

Садако потупилась, озадаченно глянула на траву перед собой, как будто впервые поняла, что балериной ей в ближайшее время не быть.

— Идти дальше не можешь, что ли? — проявил догадливость Санёк.

Японка снова прижала руки к груди и резким движением выпрямила их. Некрасиво так улыбнулась.

— Отдать чего хочешь? — предположил Санёк. — А иди ты со своей щедростью! — решил он отказаться от сомнительного дара. — Не нужно мне ничего. Как-нибудь без тебя. Ищи в призраки местного. Я сам… того…

Садако склонила голову на правое плечо и лукаво подмигнула.

Не понравилось все это Саньку. Она как будто заигрывала с ним. Тоже — выбрала себе парня.

— Пошел я, — не совсем вежливо буркнул Санёк, отступая.

То, что он снова стал чувствовать свои ноги, сильно взбодрило. Не все еще потеряно. Жить будет.

Садако ухмыльнулась. На лице ее нарисовалась задумчивость. Она повела глазами вокруг себя, задрала их вверх.

— Оу! — воскликнула она, опуская зонтик.

Она стала тянуть его к Саньку, предлагая взять.

— Зачем? — крепче сжал ручку своего зонтика Санёк.

Садако знаками активно показывала на зонтик из прозрачного полиэтилена, а сама между тем трясла своим, маленьким тряпичным зонтиком с узором из райских птиц.

— Меняешься, что ли? Совсем, что ли? — уперся Санёк.

Говорить с японкой не получалось. Что она от него хотела, непонятно. Стоять дальше — бессмысленно. Может, в этом зонтике какое проклятие или иголка внутри ручки спрятана? Санёк возьмет, уколется и помрет.

— Оу! — тихо вскрикивала Садако, настойчиво кивая на зонтик Санька.

— Зачем? — не понимал Санёк. — Что тебе от этого обмена? Промокла, что ли? Своего не хватает?

Японка положила зонтик на траву, а сама стала тянуться к зонтику Санька. Выглядело это жутко. Она тянулась, сильно выбрасывая тело и руки вперед, нависала над тропинкой, на которую не могла ступить.

— Обменяться? Зачем? — тупил Санёк. — Ты меня в призрака превратить хочешь?

Садако замотала головой. Мокрые волосы прилипли к щекам. Смотрелось это, как будто на белую основу наложили черные линии.

Японка перестала дергаться и выпрямилась. Показала на свой зонт, перевела палец на Санька, а потом ткнула в пустоту рядом с ним.

— Ты хочешь, чтобы я его отдал? — повторил свою догадку Санёк.

Девушка провела руками перед собой, на мгновение скрыв лицо за ладонями. Потом сжала кулаки и перебросила что-то невидимое в траву рядом с собой.

— Я могу передать твое проклятие? — пытался читать жесты Санёк.

Садако мотнула головой, поджала губы, категорично ткнула пальцем в Санька, а потом резко показала в сторону. Взмахнула рукой, словно что-то выбрасывала.

— Я могу передать свое проклятие? — с ударением на «я» спросил Санёк.

Лицо Садако вновь расцвело жуткой чернозубой улыбкой. Она кивнула и приложила ладонь к груди.

— Как ты передашь свое проклятие встречному, так и я могу отдать его другому?

Санёк заоглядывался. Эх, жаль, в парке никого. А то бы он первого же схватил за грудки. Это какое облегчение! Значит, все можно исправить!

И снова черные волосы упали на белое лицо. Что-то Санёк сказал не так. Проклятие отдать можно не каждому?

— А кому? — заволновался Санёк.

Садако стала что-то показывать. Она как будто ела, а потом спала, шла и даже самолет изобразила. К каждому этому жесту подходило определение «любой», но японку оно не устраивало. И тут она снова потребовала зонт. Не понимая еще, что должно за этим произойти, Санёк протянул руку и вложил черную ручку в маленькие белые пальчики. Прозрачный купол скрыл Садако чуть ли не по плечи. Она теперь нечетко виделась сквозь полиэтилен.

Без зонтика Санёк почувствовал себя неуютно, словно его вдруг раздели. Или одного бросили посреди незнакомого места. И тут он понял, кому он может передать проклятие.

— Своим? — коротко спросил он. — Тем, кто был тогда в ресторане?

Садако улыбалась. Отступала к клумбе с гортензиями и демонстрировала свои крашеные зубы.

Все вокруг стало чуть ярче и контрастней. Санёк задрал голову. Дождь кончился. Тучи в небе истончились, словно в них кончился запас воды.

Садако не было. Она исчезла вместе с зонтиком. С лепестков гортензии падали утомленные капли.

Санёк глянул на оставшийся зонтик. Он был. Значит, обмен произошел. Осторожно присел. Пальцами коснулся деревянных наконечников спиц. Под качнувшейся ручкой чуть скрипнул песок. Сначала Санька удивило, что он так четко все слышит и видит. А потом он разглядел свою руку.

Это была его рука. Рука, с которой он прожил пятнадцать лет. Небольшая круглая ладонь с крепкими короткими пальцами, короткое запястье. Никаких морщин, никаких пигментных пятен. Глянул на ноги. Черные ботинки исчезли, вернув на место белые, насквозь промокшие кроссовки.

Ручка у зонтика была ледяная, как будто перед этим побывала в объятиях Снежной королевы. Санькина ладонь быстро согревала ее. Он несся с уже ненужным зонтиком в руках, снова не чувствуя под собой ног. Но уже от распиравшего его счастья.

Он еще оглядывался по сторонам, боясь, что его проклятие бежит рядом, что оно вот-вот вспрыгнет к нему на плечи. Но вокруг были только озабоченные своими делам японцы. Теперь они не всегда успевали увернуться от летящего Санька. Он натыкался на них, толкал плечами, но неизменно кричал в настороженные круглые лица:

— Гомэн насай!

Орал, так четко выговаривая звуки, что вряд ли японцы понимали, что перед ними извиняются.

Дождь кончился! Проклятие кончилось! До следующего дождя. Об этом говорил Хироси — призраки проявляются по вечерам в дождь около водоемов. Следующий дождь будет через день. Сутки! Целые сутки на то, чтобы избавиться от проклятья. Да за это время он три раза вокруг Токио оббежит, а не только передаст проклятие.

После дождя город словно перекрасили. Все вокруг стало разноцветным — мигающие вывески, неоновые витрины, улыбающиеся люди. Исчезли зонтики. Только что они были у каждого в руках, а теперь их спрятали. Не было ни одного сложенного зонтика. Словно все люди дождя разошлись, и теперь на улицу вышли люди лета. Стало меньше черного и серого. Появились яркие цвета в одеждах — кислотно-зеленый в куртках и дождевиках, красный в волосах, ультрамарин в коротких юбках, открывающих тонкие ноги. Широкие улыбки. Японцы шли и улыбались. Санёк тоже им пытался улыбаться — получалось не очень. Потому что японцы улыбались с каким-то тайным смыслом. И все время смотрели мимо Санька.

Вдруг он понял, что все люди как люди, один он топает с открытым зонтиком. Маленьким тряпичным зонтиком, расписанным райскими птицами.

Следом за проклятием пришло сумасшествие? Так, наверное, бывает.

Санёк сложил зонтик, сунул под мышку и, ссутулившись, зашагал быстрее. Первое время он не очень смотрел, куда идет. Радость свободы настолько окрылила его, что минут двадцать он бежал вместе с толпой. Когда вспомнил про зонтик, пошел в противоположную сторону, а потом и вовсе остановился.

Улица. Люди. Неоновые вывески, подсветки витрин. За стеклами техника, техника, техника. Санёк метнулся обратно, пробежал квартал, но по сторонам все так и тянулись магазины с компьютерами, телефонами и прочей навороченностью. Яркими страницами распахнулась витрина книжного. Потекли бесконечные комиксы. Табличка с иероглифами, а под ним на английском. «Акихабара Электрик Таун».

Город электроники. Очень похоже.

Санёк вспомнил про свой телефон, покопался в карманах. Даже после купания мобильный еще пытался бодриться. Зависая, загрузил телефонную книгу.

— Алло! Санёк! Алло!

Голос у Вади взволнованный.

— Санёк, ну, ты чего? — протянул он.

— Ничего! — привычно отозвался Санёк. — Вы вернулись?

— А ты где? — как истинный разведчик вопросом на вопрос ответил Вадя.

— Потерялся я, — честно признался Санёк.

— А у тебя все хорошо?

«Кто это? — послышался из трубки далекий голос Алисы. — Саша? Дай сюда!»

«Что-то они быстро вернулись», — мелькнуло в Санькиной голове. Раздавшийся в трубке голос заставил вздрогнуть.

— Конничива! — мягко пропел Каору. — Извините! Где вы находитесь?

Санёк снова прочитал табличку, но от волнения спутал буквы.

— Абрахам какой-то. Магазины техники кругом.

— Вы в квартале «Электрик Таун». Это недалеко отсюда. Вам надо пройти до конца улицы и свернуть направо.

Санёк слушал описание дороги, а сам прокручивал в голове варианты — почему все так рано вернулись? Ведь еще не прошло двух часов. И если вернулись, то побывал ли Вадя в комнате? Если побывал, успел ли рассказать Алисе?

Вторая половина маршрута прошла мимо Санькиного сознания.

— Вадю дай, — грубо оборвал он японца.

Повисла пауза. Каору не сразу понял, что разговор с ним закончили, благодарностей не будет, расшаркиваний тоже.

— Извините.

В трубке зашуршало — ее передавали из рук в руки.

— Сань, ты иди осторожненько, — посоветовал Илья. — Давай уже. Мы идем тебе навстречу.

Телефон пискнул. То ли деньги кончились, то ли сотовая связь Японии не могла больше терпеть такой беспредел.

Чувствуя себя как в безвоздушном пространстве, Санёк поплыл по улице, свернул направо. Долго он шел, сворачивал, смотрел на светофоры, уступал дорогу пожилым японцам. Улыбался.

— Я тебя сейчас убью! — прошипела у него над головой Алиса.

Тренер была в ярости. Ее всегда бледное чуть вытянутое лицо с узким подбородком шло пунцовыми пятнами. Вокруг глаз обозначились морщинки возмущения. Она стала некрасивой.

— Свободу почувствовал? Деньги лишние у отца появились?

Вид у Ильи был виноватый, словно это он мысленно разрешил Саньку все то, в чем его сейчас обвиняла Алиса.

— Вылетишь у меня из коллектива как пробка! — бушевала тренер. — И пока все не приведешь в порядок, я тебя на улицу не выпущу!

Санёк искал глазами Вадю, но натыкался все время почему-то на девчонок. Шишкина стояла с видом примы-балерины. Рядом с ней Абрамова щурит глазки, демонстрирует зубы. Испуганная Анель. Куда-то делась Кристя.

— Что это у тебя?

Алиса дернула зонтик. Мокрая ткань больно резанула по внутренней стороне руки.

— Сувенирчики прикупил? — накручивала себя криком Алиса. — По городу гулял? Нагадил — и гулять пошел?

Алиса трясла зонтиком, и у Санька перед глазами все поплыло. Он уже видел, как вместе с каплями дождя на Алису переходит его проклятие. Как стареет ее некрасивое лицо, как покрываются морщинками руки, как опускаются плечи, как прогибаются в коленях ноги.

Холодная ткань зонта обожгла ладонь. Санёк и сам не заметил, как отобрал зонт.

— Это не мое, — прошептал он.

Что такое? Почему он не оставил зонт? Зачем понадобилось его выхватывать?

Алиса молчала. Ее раздувающиеся ноздри говорили больше, чем вся ругань, которую она могла обрушить на голову подопечного. Вывод был короткий: «Не жилец!»

В следующую секунду она уже уходила, демонстрируя типичную походку танцовщицы — спина ровная, работают только ноги, мыски идут чуть вразлет.

— Ну что, Санечка, доигрался? — приветственно помахала ему пальчиками Шишкина. — Совсем ку-ку стал?

— Да пошла ты…

Санёк сунул зонтик обратно под мышку. Из ехидных улыбочек и сочувственных взглядов нарисовался Вадя.

— Сань, ты чего? — шмыгнул он красным носом. Ревел, что ли? Вокруг глаз краснота. — Чего было-то?

— В номер заходил? — уточнил Санёк, хотя это уже было лишнее.

— Я думал, тебя украли. Илья в полицию собирался звонить. А тут ты сам. Каору все твердит, что ничего, а Алиса боится, что счет большой выставят. Ты там все лампы переколотил и потоп устроил.

— Это не я.

Злость на Алису росла. Зря отобрал зонтик. Надо было отдать. Вот бы он через день посмотрел на ее испуганные глаза, послушал бы, как она орет, но уже из-за другого. А лучше подарить зонтик Шишкиной. Дорого бы он дал, чтобы увидеть, как с ее лица сходит ехидная усмешечка, как она из королевы превращается в замарашку.

— А кто?

Алиса ушла, девчонки стояли в сторонке: подойти — значит, проявить сочувствие. Первое, чему учит спорт — никакой жалости к поверженному противнику. Рядом испуганный Вадя и насупленный Илья. Это он задал вопрос.

Санёк посмотрел на промытую дождем улицу, на цветную ночь, на бойких японцев.

— Я в ванной был, а в номере свет вырубили. Пока дошел до двери, наверное, что-то задел.

— И так двадцать два раза, — устало кивнул Илья. — Такое ощущение, что ты не один к двери шел, а маленьким табунком. Водяной призрак по дороге не встретился?

Начав врать, Санёк собирался и дальше все отрицать. Но тут он не смог удержаться и кивнул.

— Тогда надо было не бегать, а остановиться, закрыть лицо ладонями и громко произнести…

Илья взмахнул рукой. Слова он забыл.

— Или позвать эту девчонку из туалета, — поддакнула Шишкина. — Как ее? Ханука.

Санёк крепче сжал зонтик, так что спицы хрустнули.

Все! Решено! Шишкиной недолго осталось наслаждаться жизнью.

Из толпы японцев вынырнул Каору. Он был слегка взлохмачен. Костюм сидел криво и был заметно помят, словно он в нем успел вздремнуть.

— Конничива! — запел он, не доходя нескольких шагов, и в полупоклоне сложил на груди руки. — Я рад, что все закончилось хорошо.

Санька резануло слово «закончилось». Как будто Каору знал: что-то начиналось.

— Он просто гулял! — кинулся на защиту приятеля Вадя. — Видишь, какой зонтик купил!

Вадя схватил зонтик, желая показать его Каору. Санёк мгновенно с ног до головы покрылся холодным потом, но все же не сразу выдернул зонтик из Вадиной руки. Сердце успело несколько раз глухо бухнуть, в голове вяло всплыло и погасло: «Свободен!» — и он рванул зонтик на себя.

— Не лапай! — хрипло произнес он. — И так весь замацали.

Каору с улыбкой проследил за этой странной борьбой. Снова поклонился.

— Извините, — пролепетал он. — Уже поздно. Надо отдыхать. Завтра в десять я приду. Подготовьтесь. Мы будем много ходить. — Он мягко ступил вперед, но зонтика не коснулся, только показал: — И такие нам не понадобятся. Возьмите что-нибудь небольшое.

Он долго, слишком долго для такого простого жеста смотрел на зонтик, на райских птиц, на белые деревянные наконечники спиц. А потом так же медленно поднял глаза на Санька. Или не медленно и Саньку это уже начинает казаться?

— Будет так, как будет. Событий не изменить. Все предопределено. Только внутренняя гармония сохраняет нас в этом мире. Извините! Хорошей ночи! До завтра!

Каору поклонился и растворился в толпе.

— Ладно, — вздохнул за спинами подопечных Илья. — Утром поговорим. Ты не голодный?

Санёк мотнул головой, роняя мокрую челку на глаза.

— Вы там приберитесь. А утром… утром все решим. Делов-то… не дороже денег! Пошли.

Все послушно потянулись за руководителем. Санёк смотрел Илье в спину, мысленно вычеркивая его из списка обреченных. Илье он зонтик не отдаст ни за что. Шишкиной отдаст. Да, решено.

— А чего, правда, свет вырубили? — прилип к нему Вадя. — А мы внизу сидели, ничего. Может, пробки выбило? Я тебя искал. Зря не ходил с нами. Классно они работают. Гайрайго так вообще как будто ничего не весит — такое вытворяла. Закончили быстро. Я думал, часа два. Девчонки потанцевать хотели, но Алиска всех увела. Прикинь? А я вошел в номер и реально решил, что тебя украли. Такой погром. Лампочки перебиты, мои вещи разбросаны. Вода хлещет через край. Каору спросил тетку на регистрации, она говорит, ты сам вышел, еще зонтик взял от дождя. Зонты у них какие-то странные, — добавил он, косясь на Санькин зонтик. — От какого дождя они спасают? Я и смотрю, ты весь мокрый. Слушай, — схватил он Санька за локоть. — А может, это грабители были? Дождались, пока ты уйдешь, и влезли. Только не взяли ничего. Мои вещи зачем-то раскидали. И воняет там, как в хлеву. Может, тут эти… которые не любят европейцев? Местные скинхеды?

Под взволнованный рассказ они добрались до номера. Вадя заторопился вперед, чтобы прокомментировать, в каком виде он застал номер, как потом бегал к Алисе, как девчонки сначала ломились к ним, а потом с визгом бежали прочь…

Номер мало что не скрипел от чистоты и свежести. Аккуратно застеленные кровати с подогнутыми уголками. Прикрытый Вадин чемодан. Приглушенный свет лампочек — и на тумбочках около кроватей, и в торшере. Скромно пристроившийся около телевизора пульт. Вокруг ножки стола спиралью свернувшийся шнур Интернета. Приоткрытая дверь в ванную. Сухое ковровое покрытие около порожка.

— Ничего себе! — присвистнул Вадя. — Вот это скорость! Вот это японцы! Вот это я понимаю! Это, пока мы тебя искали, они прошустрили весь номер! Ты смотри, ни одного осколочка не осталось!

Наверное, Вадя слишком громко орал, и дверь они не закрыли…

— Не переживай! Все включат в твой счет!

Шишкина злорадствовала. На ее пухлом лице цвела такая торжествующая улыбка, как будто она выиграла мировой танцевальный конкурс.

— А что же ты, Санечка, ничего больше не купил? Денег не хватило?

Шишкина крутила зонтик, засовывала руку под спицы, ища, как он открывается.

— Это правильно! — Ее голос доносился из-под сложенного купола. Она чуть ли не целиком влезла в него, но открыть так и не смогла. — Тебе теперь бабло беречь надо. Экономить. Деньги понадобятся. Большие деньги.

— Катись отсюда! — вступился за друга Вадя.

Он дернул зонтик за ручку, и механизм сработал. Щелкнула пружина, распахивая поле с летящими райскими птицами.

— Круть! — выдохнула освободившаяся Шишкина. — Поношенное только слегка.

— Что ты понимаешь? — тыкал зонтиком в Шишкину Вадя. — Это раритет. Антиквариат.

— Старье, — неубедительно пыжилась Шишкина — глаз оторвать от птиц она не могла.

«Дарю! — мысленно подсказал сам себе Санёк. — Носи и не кашляй».

— Не про твою честь! — Вадя отжимал зонтиком назойливую Шишкину к двери. — Иди побегай, поищи такой.

— Ой, подумаешь! — держала оборону Шишкина. — Захочу, он мне его подарит! А? Санёк! — Она выглянула из-за зонта. — Подаришь? А я тебя поцелую.

«Дарю!»

— Я подумаю. — Санёк отобрал у Вади зонтик и осторожно сложил. — Может быть.

Лицо Шишкиной мало что не стало в два раза шире — до того довольно она улыбнулась.

— Ты чего? — кинулся Вадя к Саньку. — Кому ты собрался зонт дарить? Этой кикиморе?

— Ой, на себя посмотри! — Шишкина поплыла к выходу. Она качала бедрами, на каждом шаге оглядывалась — разыгрывала женщину-вамп.

— Я подумаю, — хрипло повторил Санёк. — Подумаю.

— Не дари! — Вадя подбежал к двери, чтобы плотнее ее за Шишкиной закрыть. — Она же потом трезвонить начнет, что ты зонт для нее купил, вешаться на тебя станет. Ну ее.

— Тебя не спросили! — сквозь зубы процедил Санёк, бросая зонт под кровать.

Он злился на себя. Выбор! Он должен сделать выбор, но у него это не получалось. Нет ничего сложного — протянуть руку и отдать. Что будет дальше, не его проблемы. Почему он медлит?

— А чего тут спрашивать? — искренне возмущался Вадя, разваливаясь на своей кровати. — Никому не отдавай. Себе оставь. Ты же для матери купил? Мне такой же надо своей затарить. Покажешь где?

На секунду от ярости у Санька все потемнело перед глазами. Он, как взведенная пружина, подпрыгнул на месте, навис над Вадей и заорал:

— Да пошел ты со своими советами! Сопливых мы еще не слышали! Кому захочу, тому и отдам. Захочу — вообще об колено сломаю. Кто просил тебя лезть со своими указаниями, козел ты безрогий!

Ему хотелось ударить Вадю, вдавить в кровать и мутузить, мутузить, пока не перестанут на него смотреть эти огромные, полные слез глаза. Он уже подтянул кулаки к груди, но силой заставил себя отклониться. Белым росчерком появилась щель между дверью и косяком в ванную комнату, и он шагнул в нее.

Руки тряслись. Хотелось плакать, потому что все это было бессмысленно и бесполезно. Санёк вытащил из кармана телефон и быстро набрал номер отца.

— Ну чего, наследник? Деньги получил? — довольно хохотнул отец. — Теперь на все гуляешь?

— Папа, — начал Санёк. Губы слиплись, и произнести такое знакомое слово получилось не с первого раза.

— Затосковал, что ли? — добродушно басил отец. — Матери позвони!

Мать — это хорошо. Мать засыплет вопросами о еде и сне, о достопримечательностях и Шишкиной, о подарках.

— Пап, — заторопился Санёк. — У меня тут проблема.

И замолчал, не зная, что говорить дальше.

— Ну, чего? — Голос отца стал серьезным.

Санёк прислушался к шебуршанию за дверью и врубил воду.

— Я в историю попал, но никто еще не знает, что это из-за меня. Я могу на кого-нибудь это свалить. На кого угодно. Мне поверят.

— Вали, — коротко перебил его отец. — Не думай о других. Думай о себе! Сын, это твоя жизнь!

— Папа! Я не могу! — перешел на шепот Санёк. — У меня не получается!

— Что ты несешь? — завелся отец. — Как таскать конфеты без спроса — у него получается. У тебя чего, своих проблем мало?

— Папа! Но это же навсегда!

— Навсегда — это смерть. А пока человек жив, ничего навсегда не бывает! Перемелется! Не думай о других. Ты меня понял?

— Понял. — Губы опять склеились.

— Ну, вот и все! Отдыхай там! И подарок матери привези. Веер там. Или зонт.

— Привезу, — уже спокойным голосом ответил Санёк. — Пока.

— И нос не вешай! Держись за ветер! Прорвемся.

— Угу, — совсем неуверенно поддакнул Санёк.

Связь прервалась.

Вода шумела и пенилась в раковине. В зеркале отражался Санёк. Мокрые волосы пристали ко лбу, облепили уши. От пережитых волнений лицо посерело, глаза были красные.

Отец прав. С этим надо заканчивать. Какое ему дело до того, какие проблемы будут у других?

Он ударил по рычагу смесителя и вышел из ванной.

Вадя лежал на кровати, утопив лицо в подушку.

— Ладно, проехали, — попытался замять ссору Санёк. — Метнись к Шишкиной. Пускай за зонтом приходит.

— Шнурки завязываю и падаю, — глухо отозвался Вадя, шурша подушкой.

Санёк немного постоял, удивляясь, что ему вообще в голову пришла идея послать за Шишкиной Вадю. Сосед в нее влюблен. После такого подарка от Санька Шишкина и вовсе в сторону Вади не посмотрит. Ну, ничего, полюбит кого-нибудь другого. Шишкина теперь будет слишком озабочена своей внешностью.

Санёк хмыкнул, представляя, что произойдет завтра, и пошел в коридор. Тело казалось чужим. Вроде бы все было правильно. Проблема должна быть решена, и он ее решает. Но с другой стороны. Ни фига не решает, а только усложняет. Но об этом сейчас лучше не думать.

Он постучал в номер.

— Кто? — испуганно спросила Абрамова.

— Свои! — Для храбрости Санёк ухмыльнулся. — Шишкину давай.

Щелкнул замок.

Глаза у Дашки были по пять копеек, как будто вместо Санька она ожидала увидеть в коридоре японского императора. Абрамова быстро стала объяснять, что Шишкина пошла к девчонкам, а они собирались вниз, но перед этим должны были дойти до Алисы, которая вместе с Ильей…

Хлопнула дверь. В полутемном коридоре мелькнула тень.

— Слепцов! — завопил Санёк. — Стоять!

Убегающая фигура шоркнула по стене и провалилась направо, к лестницам. Санёк не отставал.

— Идиот! Вернись! — перегнулся он через перила. — Это не зонт! Это проклятие!

— Сам ты проклятие! — многоголосым эхо завопил Вадя. — Только попробуй Юльке его подарить!

Санёк мчался вниз, не видя ступенек.

Хлопнула рама окна.

Санёк налетел за замершего Вадю, сбил его с ног, сунул голову в форточку.

Ему показалось! Нет, он был уверен! Этаж четвертый или третий, хорошо виден темный двор, и кто-то черный, схвативший зонтик.

Вадя еще катился со ступеньки на ступеньку, а Санёк уже мчался по пустому холлу первого этажа. Вывалился через вертушку двери. И врезался во входящего. Брызнули золотом волосы.

Глава седьмая

Пропажа

— Гомэн насай!

Хироси был сильно напуган. Глаза сузил. Стоит так, как будто сейчас подпрыгнет и улетит.

— Гомэн… — растерянно пробормотал Санёк.

Появление японца сбило с толку. Этот-то что здесь делает? Ночь на дворе.

— Окаэринасай! — склонился в поклоне Хироси и вдруг ткнул пальцем вверх: — Гайрайго.

— И эта кукушка тут? — пробормотал Санёк, обходя японца стороной.

Он, конечно, сбегал во двор. Конечно, ничего не нашел. Потопал ногой по асфальту. Прочно. Никакие зыбучие пески пробиться не могли. Деревьев не было. Не застрял. Испарилось его проклятие. Или оно теперь на Вадьке? Или никуда не делось?

Санёк помчался обратно. Внутри поселилась неприятная легкость, словно все внутренности вынули, остался воздух.

— Санёк, ну, ты чего? — приступил к нему Вадя.

Он стоял около вертящихся дверей. Словно испугавшись шума, из-за конторки исчезла администратор.

Вадю надо было, конечно, прибить. Схватить за грудки и шарахнуть о стойку с зонтами. Но силы вдруг закончились. Сегодня столько было отчаяния и одиночества. На вечер ничего не осталось.

— Все плохо, — пробормотал Санёк, направляясь к лифтам.

— Да пошел этот зонт… — еще хорохорясь, еще пытаясь быть достойным соперником, произнес Вадя.

— Никуда он не пойдет, — покачал головой Санёк и… все рассказал.

Лифт первый раз приехал, распахнул створки и после долгого ожидания возмущенно хлопнул ими. Уехал. Второй раз вопросительно глянул на стоящих людей лампочками под потолком кабинки. Снова умчался по своим делам. Привез людей, нетерпеливо подмигнул тревожно-желтым освещением. Звякнул и закрылся.

— И ты собирался его отдать Шишкиной? — сделал мрачный вывод Вадя. — Санёк, ну, ты чего?

— Не отдал бы я его никому. — Санёк нажал вызов лифта. — Не смог бы. Ты видел.

Словно обидевшись, что до этого на него не обращали внимания, лифт долго не приезжал.

Вадя смотрел в сторону. Уже было непонятно, кто на кого дуется и за что. А Санёк все говорил и говорил, не в силах остановиться.

— Я отцу звонил, он говорит: «Отдавай!» А как отдашь? Ладно бы ерунда какая или что еще. А это же страшно. На всю жизнь. Даже в самолет не сядешь, до того уродливым становишься…

— А ты его нашел? — встрепенулся Вадя. — Я бросил… Что потом?

— Да разве его теперь найдешь? — горько усмехнулся Санёк. — Такая вещь…

— И чего? А, Сань?

— Ничего! Как дождь пойдет, все станет понятно.

Звякнуло. Из желтоватого сияния лифта в холл ступила Шишкина и Гайрайго — улыбка от ушей до ушей.

Санёк думал, что за сегодняшний день он уже достаточно наудивлялся. Лимит исчерпан. Но все же челюсть у него непроизвольно пошла вниз.

— Вы чего это вдвоем? — спросил он Шишкину, а сам, не отрываясь, смотрел на улыбающуюся японку, на ее сумасшедшие глаза, на эти ее бесконечные цепи.

— Тебя забыли спросить, — повела плечиком Шишкина, проплывая мимо.

— Зонт она взяла? — кивнул на Гайрайго Санёк.

— Ты, я смотрю, со своим зонтом просто помешался. Он что, единственный во всей Японии?

— Такой — единственный, — заступил дорогу Шишкиной Вадя. — Зонт гони.

— Мальчики! — покрутила пальцем у виска Шишкина. — У вас сенная лихорадка. От дождя. Каору предупреждал. Лечиться надо. В кровати лежать.

— У вас у всех сейчас начнется лихорадка, если вы отсюда не уберетесь, — упал на них глас свыше.

Алиса шла по винтовой лестнице от бара, в руке стакан с чем-то, засыпанным льдом. За ней следовал невероятно довольный Илья.

— Это что за явление, акт первый? — попытался вернуть на лицо строгость руководитель. — Брысь по номерам и спать. Завтра у нас прием у императора.

Санёк во все глаза смотрел на спускающуюся пару, и в его голову закрадывалось нехорошее подозрение, что зонтик могли взять они. До земли он не долетел. Застрял между этажами. Или зацепился за окно. А тут как раз Алиса с Ильей.

Алиса была в узкой белой блузке с глубоким декольте и короткой юбке в складочку. Если и засовывать куда зонтик, так…

— Брат, ты чего?

Илья положил Саньку руку на плечо, отчего тот вздрогнул.

— Ты взгляд-то попроще сделай. Не в музее.

Санёк моргнул раз, другой, но отвести глаз от Алисы не смог.

— Вы чего тут носитесь?

Говорил один Илья, остальные с недоумением смотрели друг на друга. Кроме Гайрайго, которая никуда конкретно не смотрела, только улыбалась и слегка кланялась.

— Они зонт у Санька стырили! — выпалил Вадя, хватая Шишкину за локоть.

Санёк поперхнулся воздухом, отлично понимая, что за этим может последовать. Но Шишкина стерпела такое запанибратство. И осмелевший Вадя понесся дальше:

— Это не простой зонт. В нем проклятие. Тот, кто его возьмет, превратится в дряхлого человека. А она взяла и не признается!

Санёк сжал кулаки, чтобы прервать словесные излияния соседа, но это за него сделала Шишкина. Она оттолкнула Вадю и покрутила пальцем у виска.

— Совсем? — поинтересовалась она. — Иди поспи!

И поволокла улыбающуюся Гайрайго к выходу, где ждал ее прилипший к стенке Хироси.

— А еще он Садако видел! — крикнул ей в спину Вадя. — В парке Уэно. И водяного призрака. И Черного Альпиниста.

Санёк слишком поздно пнул Вадю под коленку — тот успел наговорить много лишнего. Конечно же, ему не поверили. Ни единому слову. Вот кто его просил про Черного Альпиниста вворачивать?

— Идите спать, — мрачно посоветовал Илья. — Скоро ваш час икс придет, а вы не в постели. Нехорошо на тот свет неподготовленными отправляться.

— Чего это он придет-то? — Вадя коснулся носа, словно проверял его наличие, остроту, длину.

— Сам же часы поставил на два часа! — Илья прищурился, вглядываясь вдаль. — А сейчас — двенадцать. Осталось совсем чуть-чуть. Пора готовиться. Ритуальные костры складывать, чистую одежду доставать, родным звонить. Все, дуй отсюда!

И как по заказу приехал лифт. Брякнул предупреждающим звонком. Прожужжал дверями. Мигнул лампочкой.

Санёк первым вошел в кабину, следом с высоко поднятой головой втянулся Вадя.

— Ты видел, как мы их? — торжествовал он. — Теперь точно вернут.

Санёк видел другое. От этого руки чесались надавать Ваде хороших оплеух. Но он вдруг устал. Закрыть бы глаза и правда уснуть. Чего они бегают? Как там сказал Каору? Все предопределено, все будет так, как будет. Если проклятие ушло, значит, ушло. Что он еще может сделать?

А девчонки не поверили. Никто не поверит. Зонт, превращающий человека в урода, когда идет дождь. Райские птицы. Лучше бы он его по дороге выбросил. Или у Садако оставил, чем нести в гостиницу.

— Зачем ты его только взял? — Санёк съехал по стенке кабины на корточки. Глаза сами собой закрывались. — Хотел сам Шишкиной подарить?

Вадя тут же сдулся: плечи согнулись, голова пошла вниз.

— Наоборот, не хотел. Зачем он ей? У нее своих три.

— Был бы четвертый. — Санёк мотнул головой и уставился в зеркало. На то, чтобы усмехнуться, сил тоже не было.

— Все равно она тебя не замечает!

— Ну и что! — Щеки Слепцова порозовели. — Она же нормальная, все в конце концов поймет.

Утверждение было спорным, но вот как раз спорить Саньку больше не хотелось. Хотелось уснуть.

Вадя забыться не давал. Вспомнив про зонт, он вдруг с азартом заговорил:

— А я сразу понял, что этот зонт не просто так зонт. Ты бы матери такой никогда не купил. Вижу, что избавиться хочешь, вот и помог. А чего? Может, твое проклятие больше не действует? Зонта нет, и проклятия нет. Все же логично. Кто его взял, тот и будет дураком. — И сам себе возразил: — Хотя ты говорил, что передать проклятие можно только своим… А если взял не свой? Может, тогда все и закончилось, а? Может, это как болезнь. У японцев на нее иммунитет. И только на русских действует. Еще бы, конечно, этого старика найти. Прощения там попросить или чего еще сделать. Через дорогу перевести. Сумки с продуктами до дома подбросить. Посуду помыть. Глядишь, подобреет, и зонт уже никому не понадобится. День без дождя — это много. Целый день! Столько всего придумать можно!

В номере Санёк первым делом полез под кровать. Пусто. Зонт не вернулся. А значит, проклятие от него ушло. К кому? Неужели к Ваде?

Санёк с сочувствием посмотрел на трещащего без умолку Слепцова. Кажется, Вадя и сам понимал, что все так просто закончиться не может. Не давая себе возможности остановиться и подумать, он продолжал строить фантастические планы на будущее.

— Завтра из дворца сразу в лапшичную. Не найдем там старика, по улицам пройдемся. Черт! Это же как в сказке «Карлик Нос». Травка нужна заговоренная. И гусыня.

В дверь постучали. Вадя испуганно посмотрел на Санька.

— Вот и гусыня, — вздохнул Санёк. Спать хотелось смертельно.

— Чего это? — спросил Вадя, с ногами забираясь на кровать.

— Зонт принесли. — Санёк через силу встал. — Японцы — деловая нация. Пока все в порядок не приведут, не успокоятся.

Вадя громко сглотнул и уставился на дверь немигающими глазами.

Появившаяся на пороге Анель успела сменить шорты и футболку на нечто длинное и белое, похожее на ночнушку. Санёк сдержал комментарий на тему перепончатолапых.

— Ты правда видел Черного Альпиниста? — с ходу спросила Анель и прикрыла за собой дверь. — Где?

— Да вот тут прямо и видел, — устало произнес Санёк. — В окно влез. Мы к нему. Вопросы разные задаем, чего, мол, и как. Вышло: номером ошибся. К тебе шел, не дошел. Сейчас вокруг гостиницы обойдет и вновь поднимется с другой стороны. Ты бубен свой далеко не прячь.

А сам показал Ваде кулак, чтобы на будущее думал, о чем болтает.

— Это тебе Шишкина про Черного Альпиниста сказала? — поморщился Вадя.

— Даша.

Санёк прикинул, какой сложный маршрут преодолела история, прежде чем попала к Анель. Интересно, они это обсуждают как байку или как реальные события. Чтобы Шишкина — и поверила? Кажется, Земля начинает вращаться в другую сторону.

— А зонт правда проклятый? — не остановилась на достигнутом Хусеитова. — Ты можешь им кого угодно убить?

— Шишкину в первую очередь. — Санёк удобно расположился на кровати. — Ну, и еще пару твоих недоброжелателей, если попросишь. Беру за каждое злое дело по десять поцелуев.

Все-таки девчонки — это сила. Надо будет как-нибудь использовать их способности передавать информацию. В мирных целях.

— Юлька сама ничего не понимает, — обиделась за подругу Анель. — И не брала она у тебя никакой зонт. Ты его где-нибудь потерял, а теперь все на нее сваливаешь.

— А вот послезавтра и увидим, — рванул вперед Вадя. — Если зонт у нее, она превратится в лягушку!

— Дурак! — бросила Анель, отбегая к двери. Но не вышла. — А ты правда Садако видел?

— Они на пару с Черным Альпинистом заходили, — поддакнул Санёк.

— Дурак! — повторилась Анель. — Если бы я встретила Черного Альпиниста, я бы у него про деда спросила. Он должен был его запомнить! Дед про него песню написал.

— Ну, вот и иди к себе, он тебя ждет.

Анель резко отвернулась, так что ее черные волосы взлетели, и тихо прикрыла за собой дверь.

— Трепло! — коротко бросил Санёк, растягиваясь на покрывале.

Задача теперь становилась совсем нерешаемой. Зонта нет, а проклятие где-то есть.

— Наоборот, все круто выходит! — заговорил Вадя. — Нас теперь все бояться будут. Скажем, что зонт нашли, а кто будет плохо себя вести, тому его и отдадим. Они откупаться начнут. Мы разбогатеем.

— Ты будешь богатеть, а я становиться уродом?

Раздражения больше не было. По сознанию холодным языком прошло равнодушие.

— Так ведь это ненадолго! Всего лишь на время дождя да по вечерам. А потом ведь все проходит. Слушай! Если я Садако встречу, она мне тоже что-нибудь даст?

— Догонит и добавит. — Глаза слипались.

На новый стук приятели даже не стали приподниматься с кроватей.

— Кто там? — лениво повернул голову Санёк.

На пороге нарисовалась Шишкина.

— Ну, и какая она? — грозно спросила Юлиана.

Из-за ее плеча виднелась макушка Абрамовой. Кристина явственно не вырисовывалась, но был слышен ее взволнованный шепот: «Ты спроси! Спроси! А?»

— В зеркало посмотри, поймешь. В руках еще коса.

— Я спрашиваю про Садако! Она правда существует?

Шишкина вплыла в номер, критично оглядела сверкающие чистотой стены и пол, глянула в распахнутую дверь ванной комнаты.

Санёк сел на кровати, мотнул головой, прогоняя серые сумерки из мозгов. Шишкина это не человек, а долото. Продолбит любой асфальт, не говоря уже о черепной коробке.

— Ты зонт брала? — спросил Санёк, отметая ненужные разговоры о призраках и красоте.

— Не брала я твой зонт. Я и в номере у тебя не была.

— Он не в номере. Его Слепцов в окно выбросил, а кто-то поднял.

— Зачем в окно? — Во взгляде Шишкиной было столько сочувствия, как будто Вадя не просто умом тронулся. Как будто все уже случилось: за ним приехала карета «Скорой помощи», и врачи тянут свои руки к его худым плечам.

— Мир спасти хотел, — выпалил Вадя.

Санёк грустно покачал головой. «Имя твое неизвестно. Подвиг твой бессмертен». Кажется, так написано на Могиле Неизвестного Солдата. Хладный труп Вади надо положить поблизости.

— Не видела я зонта! Может, он у Гайрайго?

Шишкина по-деловому выдвинула на середину комнаты стул и взгромоздилась на него. Справа и слева за ее спиной встали верные оруженосцы.

— А ей-то он зачем? — встряла в разговор Кристина. — Ты про Садако расскажи. Она правда существует?

— Сходи, проверь! — откинулся на стену Санёк. Сон потихонечку уходил. Девчонки своим жужжанием мертвого из могилы поднимут.

— Дурак! — присоединилась к мнению Анель Шишкина. — Если Садако есть, то и все остальное есть! Эти гаснущие свечи, эти истории. Нас заколдовали!

Вадя смотрел на Шишкину, открыв рот, и непроизвольно качал головой на каждое ее слово, от голоса впадая в транс. Санёк метнул в него подушкой, чтобы не сидел дундуком.

— Ну, так присоединяйся к Анельке. — Санёк подтащил к себе отскочившую подушку. — Она пошла Черного Альпиниста встречать. Хлеб, соль там, все дела…

Это было забавно — все три девчонки одинаково поджали губы и сощурились, изображая на лицах обиду.

— А проклятия на тебе тоже нет?

— Оно не у него! — торопился вставить свое слово Вадя. — Оно теперь у кого-то другого!

— Например, у Слепцова, — согласился Санёк. — Он последний держал зонт.

Вадя замер с открытым ртом, испуганно оглядел всех и сорвался с кровати. Шарахнула дверь ванной.

— Ты же все выдумал, так? — тихо спросила Шишкина.

— Чистейшая правда. — Санёк потянулся — тело нехотя, но просыпалось. — У кого из наших зонт, у того и проклятие. Выглядит оно так, как будто в тебя вселяется кто-то старый. Про рис с чаем постоянно думает. Действует по вечерам, пока идет дождь.

Снова грохнула о стену дверь.

— Я зонт отдал. Проклятие не у меня! — выпалил Вадя. — А этот вообще хотел тебе его отдать, — не моргнув глазом заложил приятеля Слепцов.

Взгляд Шишкиной потяжелел.

— Ты сама хотела его взять, — напомнил Санёк.

— Ну, спасибо! — уронила сто килограмм презрения Шишкина.

— Как ты мог! — выпалила Абрамова, но ее заряд пролетел мимо.

— Я-то тут при чем? Сама из рук рвала, а я не давал. У меня, вон, свидетели.

Санёк кивнул на девчонок. Шишкина отбирала зонт при всех.

Юлиана замерла, оценивая позицию. Наступать не получалось. Оставалось идти в обход.

— Я тебе не верю. Про зонт. Ты все выдумал.

— В два часа ночи узнаем. — Саньку было все равно, верят ему или нет. — Если все истории сбываются, то через пару часов наступит конец света.

В коридоре что-то с грохотом упало, словно Анелька уронила десяток бубнов.

— Вот! — поднял палец Санёк. — Черный Альпинист уже пришел.

Девчонки зашевелились, в лицах появилась растерянность. Враг готов был сдаться.

— Значит, тебе, Шишкина, пора собирать вещи на кладбище, — довольно произнес Санёк, удобней устраиваясь на кровати. — Ты же первая историю рассказывала. Наверняка в парке найдется подходящий могильник. Там и Садако подтянется. Пучок гортензий принесет. Она их дюже любит.

Юлиана встала. Все, Бородинское сражение закончилось, Наполеон складывает чемоданы на ближайший поезд до Франции.

— Как глупо, — с придыханием произнесла Шишкина и потопала на выход.

Вадя проводил ее взглядом преданного щенка. Мало что хвостом не махал.

— Ну вот, теперь можно и поспать, — забросил подушку за спину Санёк.

— Какое спать! — рванул подушку на себя Вадя. — Оно что, теперь у меня? Твое проклятье?

— Нечего было с зонтом бегать! — Санёк к страданию соседа был равнодушен.

— Я Шишкину спасти хотел!

— Ну, так иди и скажи ей об этом! Может быть, она тебя поцелует. Какая-никакая память перед смертью.

— Это же ты во всем виноват! Зачем ты смеялся над стариком?

— Чего ты дергаешься? Все равно до первого дождя ничего не известно. — Санёк повернулся к стенке.

— Он тебе обедать мешал?

В животе у Санька булькнуло, напоминая о том, что он сегодня не ужинал. Придется на завтраке наверстывать. Что бы ему такое съесть? Мюсли? Нет, это для девчонок. Алиса их гоняет, велит следить за фигурой. Тем более сейчас, когда нет тренировок. Он лучше себе бутербродов наделает, да побольше. Кофе с молоком. Банан возьмет. И салатик. Они здесь вкусные.

Он проснулся от шебуршания. Спросонья решил, что идет дождь, и мгновенно покрылся холодным потом. Вскочил, ломанулся в ванную. Резкий свет ударил в глаза.

Шебуршался Вадя. Он сидел на своей кровати и стучал чем-то по ладони.

— Ты чего? — спросил он, прерывая свое занятие.

— А ты чего? — Санёк плеснул в лицо водой, приходя в себя. Вид воды родил неприятные ощущения.

— Часы остановились. В два и остановились.

— Сам же говорил — конец света.

— Я шутил, — признался Вадя.

— Вот и с тобой сейчас кто-то шутит.

Санёк вновь завернулся в одеяло, но сон ушел. Так он и проворочался до рассвета. Два часа ночи — это по-каковски? Может, по-московски? Тогда наступят они гораздо позже. Страшилки дурацкие, вечно какие-то условия ставят.

Утром мальчишки встали с больными головами, невыспавшиеся. Друг на друга старались не смотреть.

— У! — радостно приветствовал их Илья. — Я гляжу, конец света встретили во всеоружии! А что это за история с зонтом?

Санёк нашел глазами Шишкину. Нет, это все-таки не человек, а ретранслятор. Шишкина хрустела мюсли, изображая презрение ко всему человечеству.

— Шишкина сперла, а всем растрепала, что на нем проклятие. — Санёк сам не заметил, как наложил в тарелку горку колбасы с сыром. На салатик места не осталось. Ну и ладно. Есть не хотелось. Совсем.

— А Юлька на Гайрайго все валит, — сделал брови домиком Илья.

— Ну да, японцы без зонта на улицу не выходят. Особенно когда он чужой.

— Кстати, о чужом, — вспомнил Илья. — На рецепции спрашивали, ты зонт им вернешь?

Руки похолодели. На память почему-то опять пришли райские птицы.

— Какой зонт?

Вот и голос стал хриплый. Нет, не нравилась ему Япония. Совсем не нравилась.

— Ты, когда уходил, в стойке фирменный зонт отеля брал? Администратор утром лопотала, что брал. Потерял, что ли?

Санёк кивнул, а потом замотал головой.

— Ну, так верни. А сувенир себе какой-нибудь другой возьми. Шапочку из ванной. Или шампунь.

Илья ушел за столик к Алисе. Санёк еще какое-то время постоял, соображая, что делать. Бежать в парк и брать у Садако зонт обратно? А что он ей отдаст? Райских птиц больше нет. В магазине фирменный зонт он не найдет. Заплатить деньги? Сейчас как выставят счет в сто баксов.

Санёк поставил тарелку и вышел из столовой. Над зоной регистрации горел слабый свет. Администратор, склонив голову, что-то писала. Стойка для зонтов была пуста. Простая идея — украсть, а потом выдать за свой, провалилась.

Бесшумно крутанулись двери.

— Конничива! О-гэнки дэс ка? — согнулся в легком поклоне Каору.

Он улыбался. Но в этой улыбке не было добродушия. В ней сквозило злорадство.

— А зонт-то — тю-тю, — прошептал Санёк. — Говорят, у Гайрайго он. Пускай вернет.

Каору внимательно слушал. Не отвешивал больше свои поклоны, не бормотал бесконечные приветствия и пожелания всех благ. Не извинялся.

— И деда мне этого найди. До дождя найди.

Каору не шевелился.

— Все было специально, да? Проверка на вшивость? Игра эта… Свечи… Не понравилось тебе, как мы себя ведем? А мы вот такие! Веселые! И никто ни на кого за это не обижается!

Смотрит. Молчит. Санёк тоже замолчал. Чего распаляться, когда на тебя смотрят, как на умалишенного. Каору поднял руку, коснулся пальцами своего лба.

— Пока глаза черны… — произнес он. — Ищите причину в себе. Выпустите страхи. — И без перехода: — Извините. Бутерброды сделали? Зонты взяли?

Он пошел к столовой, а Санёк остался. Теперь он запутался окончательно — кто куда идет и зачем. Какую роль здесь играют японцы? Им-то зонт, а вернее, его проклятие зачем? Или они тоже во все это не верят. Может, и не было ничего? Может, Саньку все показалось? Дождь этот кого угодно с ума сведет, вот и увидел, чего нет. И деда этого, и игру. Нет, игра была. Всего остального — не было.

Или было?

Вот, например, стоит за дверями этот дед? Что делать? Бежать за ним? Извиняться? На каком языке? Куда этот Каору почесал, когда он здесь нужен?

Медленно крутились входные двери, то показывая сквозь стеклянные стенки, то скрывая деда. Того самого. Страшненького, с отвисшей губой, с тяжелыми мешками под глазами, с реденькой бородкой, сутулого, в свободной рубахе и штанах, в черных ботинках.

Дверь повернулась, стирая стоящего на улице человека. Санёк бросился за ним.

— Эй! Стой! — закричал он, оказавшись в неожиданной пустоте. — Дед! Остановись! Ну, ты чего? Обиделся? Ну, извини!

Он метался туда-сюда, не понимая, куда с такой скоростью мог учесать пенсионер.

В толпе мелькнула черная спина. Мятая, застиранная рубашка. Они тут все с утра были как будто из мешка вытащенные — мятые, хмурые, в пиджаках не по размеру.

— Стой!

Санёк помчался на толпу. Безликие люди шли ровным строем, не торопясь ни обгонять, ни отставать. Шли чинно, спокойно. Сквозь такой строй было почти невозможно пробиться. Они не пускали.

— Не уходи! Ну, что ты? Ну, прости! Слышишь? Дед!

Санёк почти догнал его, когда кто-то осторожно коснулся плеча.

В первую секунду показалось, что перед ним Каору, и он стал быстро объяснять, просить перевести, но слова повисли в безвоздушном пространстве непонимания.

Не Каору. Кто-то другой, очень похожий, как и все японцы друг на друга. Этот кто-то заговорил, вежливо кланяясь и даже отходя чуть назад — выдерживал приличную дистанцию.

Кланялся и говорил. И снова кланялся, как будто за что-то извинялся.

— Да мне объяснить только надо, — встрял в песню японских слов Санёк.

Японец — мятое улыбающееся лицо, пожеванный пиджак, размера на два больше, чем хозяин, стоптанные пыльные ботинки — поклонился. Так и тянуло врезать ему по макушке.

Санёк обернулся. Куда мог уйти старик? И встретился взглядом с выцветшими глазами. Старик посмотрел на него и медленно пошел прочь. Санёк осторожно обошел все еще бормочущего что-то свое японца и направился следом за стариком.

Теперь дед никуда не спешил. Топал, еле переставляя ноги. Санёк послушно прошел за ним пару кварталов. Движение помогло рассеяться путанице в голове. Зачем он идет с японцем? Он все равно не поймет, что тот говорит. Может, никакого проклятья нет? Просто дед сидел рядом с ними в кафе, выбрал Санька и распылил специальный яд. Вчера ведь рассказывали о луче смерти. Его запретили, так эти японцы наверняка еще чего-нибудь придумали, галлюциногенный газ без цвета и запаха, например.

Старик скрылся в толпе, больше ни разу не обернувшись. А чего ему оборачиваться? Свое черное дело он сделал, проклятье передал.

Санёк похлопал себя по карманам. И ничего ему и не подаришь, так чтобы откупиться от обиды. И авоськи в руке у деда не видно, нечего забирать, чтобы помочь донести. И вряд ли этот дед сильно заметит, когда в его квартире уберутся. Если у него вообще есть где-то квартира.

Телефонный звонок заставил вернуться в действительность.

— Ну что, сын? Как ты там? — как всегда радостно вещал отец. — Матери позвонил?

— Нет еще, — хрипло после долгого бега отозвался Санёк.

— А чего так тихо говоришь? Спишь?

— Нет, все нормально.

— С проблемой-то справился? Сделал, как я сказал?

— Не совсем еще, — откашлялся Санёк. — Завтра все закончится. Слушай, пап, я тут зонт потерял. Из гостиницы.

— Забей! Говори, что вернул. Давай! Не кисни там!

Телефон пискнул, отключаясь.

Старик ушел. Санёк побрел обратно. Сейчас, когда миновала ночь, все уже казалось сном. Может, и правда ничего не было? А зонт… ну, подобрал где-то. Бывает. Нашел же Вадя часы. Нашел и грохнул молотком. Вот и Санёк нашел зонт, а Вадя его в окошко выбросил.

Глава восьмая

Ясли не танцуют

Народ стоял около гостиницы. Девчонки нарядились в короткие юбочки, босоножки. Ага, весь день ходить они собрались. Путешественницы. У каждой при себе сумка или пакет. Видно, что подготовились. Запасливые здесь все становятся, ну, прямо как японцы.

Алиса, заметив Санька, покачала головой. Вадя радостно всплеснул руками, как будто переживал. Каору близко не подошел. Только коротко поклонился.

Дружно пошли, широко перегородив улицу, шумно перекрикиваясь. Японцы встревоженно отстранялись, давая дорогу, кланялись, извиняясь. Санёк отстал. Ему вдруг все страшно наскучило. Захотелось вернуться и лечь на кровать. Он уже почти решился на это. Но тут вспомнил, что пройти придется мимо рецепции. Более того, попросить у администратора ключ. А он возьмет и вспомнит, что не вернули зонт.

Все как-то запуталось. Значит, в гостиницу нельзя. Остается шагать вместе со всеми. Он мысленно уже сделал это, а вот ногами споткнулся и чуть не грохнулся на асфальт.

Шишкина убрала отставленную ногу, на которую налетел Санёк, и сокрушенно глянула на размахивающего руками приятеля.

— В бабочку играешь? — придушенным голосом спросила она.

— Тебе чего, Чебурашкина? — разозлился Санёк. Мало того, что чуть не уронила, еще и издевается.

— Ничего, смотрю, как ты туда-сюда бегаешь.

— От вас убежишь!

— Отрываешься от коллектива! Пока тебя не было, Алиса предложила вечером устроить репетицию. Хироси позвать.

— Я тогда Гайрайго приглашу, — закивал Санёк. — Для симметрии. Вы вроде как задружились!

— Никто никого вчера не приглашал, — вспылила Шишкина. — Они сами приперлись! И сегодня могут спокойно прийти. Ты лучше скажи, зонт нашел?

— Нет еще.

— А если найдешь, что будешь делать?

— Тебе подарю. — Очень уж хотелось от Шишкиной избавиться.

— А могу я попросить? — прильнула к Саньку Шишкина.

Сразу стало жалко Вадю. Санёк был уверен, что вредная Юлька решила избавиться от навязчивого ухажера.

Вадя, как почувствовал, что сейчас будут говорить о нем, заоглядывался.

— Это тебе будет дорого стоить, — предупредил Санёк.

— Знаю! Десять поцелуев. — Шишкина куда-то очень торопилась, поэтому заговорила быстрее. — Если ты найдешь зонт, можешь его подсунуть Дашке?

Юлькина рука осторожно выбралась из-под Санькиного локтя. И вот уже сама Шишкина широким шагом догоняла остальных. Санёк же никого не догонял. Тупо смотрел, как Юлькин хвост размазывает по спине неприбранные волосы.

Ну, девчонки! Ну, дают! Чтоб кто-нибудь когда-нибудь понял, что у них в головах происходит. Это же Юлька сейчас Дашку заложила, подружку свою, свою соперницу. Чистая змея.

Смотреть домик императора расхотелось. Санёк сунул руки в карманы и пошел обратно. Зеленый светофор долго не загорался. Народ все прибывал. Людей было столько, что они перестали помещаться на тротуаре. Со спины начали чуть заметно толкать. Санёк уперся ногами, чтобы его не выпихнули на мостовую.

Загорелся зеленый. Толпа хлынула. Стенка на стенку. Черные на черных. Мгновение — и они столкнулись. Но не перемешались, не сбили направление, а хлынули каждый на свой берег, выплеснулись на тротуар и разбежались в разные стороны. По своим делам.

Санька среди них не было.

Он даже не сильно удивился этому. Давно подозревал, что толпа не может быть безобидной, что кто-то должен теряться. Не удивило его и то, что он вновь оказался в парке Уэно, что утро превратилось в серые сумерки, а вместо солнца накрапывает дождь. Мелко так, почти невесомо, даже рубашка не промокает.

Он брел по дорожке, понимая, что это сон и что ему как-то надо проснуться. Иначе съедят. Вот этот и съест, что наступает сейчас на него.

Туман завихрился, вылепил фигуру и сразу раздавил ее, размял, разделил на части. Серый цвет сгустился, из-за него стала напирать темная масса, наделив туман неожиданным синим переливом.

Клуб тумана заволновался, стал расти, навис над Саньком, словно разинул гигантскую беззубую пасть.

Тонк, тонк — завздыхали в стороне. Пулеметной очередью затарахтели быстрые клавиши.

Санёк сунул руки в карманы и замер. Они хотят, чтобы он шел и совал голову в пасть чудовищу? Ага, сейчас! Пускай сами подходят.

Прочитав его мысли, туман расступился, наконец показав то, что светилось синим — пушистый куст, как ковром покрытый тугими кисточками голубых цветов. Они казались такими огромными, что просто обязаны были пахнуть. Резко, тяжело. Но запаха не было. Он невольно придумывался, заставлял раздувать ноздри, пытаясь уловить хоть что-то. Услышать… Почувствовать…

Куст оказался неожиданно близко. Санёк чуть не ступил в хрусткую пышность, уперся руками, отламывая веточку. В каждом цветке было четыре крупных бархатных лепестка, с выступающей покато-выпуклой серединкой. Сиреневый цвет разбавлялся натужными фиолетовыми прожилками. Цветы толпились на веточке. Веточек в кисти было с десяток. Мохнатый колобок из сиреневой нежности.

Санёк сглотнул, понимая, что опять в его мозгу начали гулять чужие мысли. Откуда этот бред? Сиреневая нежность? Натужная прожилка.

Он сунул макушку кисти в рот и, медленно жуя горькие лепестки, поискал глазами хозяина мыслей.

Нашел.

Не старик.

Некто молодой, подтянутый, с широким разворотом хорошо накачанных плеч — рельеф мышц проглядывался сквозь футболку. Суровое лицо, чуть выдающийся вперед подбородок. Черные, сведенные к переносице брови, оттопыренные уши, зачесанные наверх волосы. Он был совершенно не похож на тех японцев, что видел сегодня Санёк. Слишком собранный для них. Слишком аккуратный.

— Душа упирается в малое, — чинно произнес незнакомец, церемонно поклонившись. — Если научиться видеть то, что находится вокруг тебя, разглядеть в этом вселенную, остальной мир покажется скучным.

— Да что ты?

Санёк оторвал половину кисти цветка и снова сунул в рот. Вкус был неприятный. Зато от этой горечи прояснялось в голове, ноги чувствовали землю.

— Жизнь предопределена, и нам остается только следовать предначертанному, — гнул свое японец.

Он плавно повел правой рукой, качнул телом, выдвинул вперед левую руку. Костяшки пальцев побелели — с таким напряжением японец держал деревянные ножны катаны. Раскрытая ладонь правой руки медленно поплыла к рукояти.

Горечь встала колом в горле.

— Эй, спокойно! — закашлялся Санёк. Он хотел выплюнуть противную жвачку, но цветок увяз на языке, прицепился к небу.

— В душе должен быть мир! Верни его.

Свистнуло освобождаемое лезвие. Сверкнула хорошо отточенная сталь. Подол светлой футболки японца обжегся красным. Катана прорвала ткань, уткнувшись в живот. Сильная рука повернула меч в ране и потянула его в сторону.

Санёк поперхнулся цветком, попятился, споткнулся о свою же ногу и тяжело плюхнулся на дорожку.

Японец скорчился, повалился в траву, и туман тут же накрыл его.

— Бред какой, — прошептал Санёк, чувствуя неприятный холодок в желудке. Лежи там сейчас хотя бы один бутерброд, он бы запросился наружу.

Туман заволновался, стал карабкаться на куст гортензий, подбирая длинный шлейф. Пулеметная дробь разогнала остатки мути, выпуская вперед темный стол, сгорбленную фигуру за ней, бодро долбящую по клавишам. Около пишущей машинки стояла широкая чашка без ручки.

Писатель еще не успел оторваться от работы, чтобы отпить чая, а в воздухе уже слышался хриплый скрежет часов, отсчитывающих секунды.

— Я, между прочим, извинился, — крикнул Санёк писателю, который упорно не хотел его замечать. — Он и правда был уродлив.

Ответом ему была тишина.

Оправдываться надоело. Чего он говорит, а они молчат?

И уже совсем скиснув, добавил:

— У нас бы над таким точно посмеялись. А чего не посмеяться-то…

Между столом и Саньком пролетело ярко-розовое кимоно, в глаза плеснул разноцветный хвост павлина на спине платья.

— Да идите вы! — отмахнулся Санёк, и кимоно, утянутое сквозняком, улетело прочь, стерев по дороге писателя с его столом.

Из тумана выступила Садако, аккуратно присев, подобрала брошенный меч.

— В каждом предмете есть душа. Она направляет. Куда направляет тебя твоя душа?

— Подальше отсюда. — Санёк удивился, что Садако вдруг заговорила по-русски, до этого все жестами общалась. — Мой зонт у тебя далеко? Мне его вернуть надо. И… это… твой зонт тю-тю. Сбондили его. Видишь, куда его душа-то увела. Из окна выбросился.

Садако вопросительно посмотрела на свои руки. Катана матово блестела сквозь пятна крови и превратилась в зонт. Тот самый. Зеленый. С птицами.

«Сейчас предлагать начнет», — мелькнуло в голове у Санька, и он на всякий случай попятился, чтобы до него не могли дотянуться.

— Раз зонта у меня нет, значит, все?

Мгновение — и зонт стал таять.

— Слушай себя, — прошептала Садако. — Твой дух тебя проведет. Все уже определено.

Садако исчезла в тумане.

— Прям как отец, — буркнул Санёк, вглядываясь в серую взвесь.

— Раз, два, три! Шишкина! Ты работать сегодня будешь? Слепцов! Не обгоняй Анель. Так! Я не пойму, мне теперь по-казахски считать? Хусеитова, ты вообще меня слышишь?

Голос пробивался сквозь вату тумана, то приближаясь, то удаляясь, ветер гонял его туда-сюда.

— Раз, два, три! — Алиса говорила жестко, хлопки одинокими щелчками разносились по парку. — Саша! У тебя живот болит? Что ты согнулся? Где твоя спина?

— Ничего у меня не болит, — прошептал Санёк.

Туман заволновался, словно кто-то там, за ним, замахал руками, ногами или несколько человек принялись активно прыгать и бегать. Послышалась музыка: «Та-та та-та-та-ра-ра-ра-ра-ра-пам».

Как у Вади на мобильном. Из фильма «Миссия невыполнима».

Санёк и сам не заметил, как выпрямился, как расправил плечи, как ноги встали под уголок.

Туман пахнул в лицо, на секунду приоткрывая репетиционный зал. Вадя халтурит, не дотягивает ногу и путает движение. Даша пытается встать впереди Шишкиной, отчего у Юльки глаза наливаются чернотой.

Эту черноту заштриховывает туман. Все исчезает.

— Я кому сказала? — несется умирающий крик Алисы.

Туман ударил в лицо, заставляя Санька попятиться.

— Ну ладно, волшебники, блин, — прошептал он. — Писатели!..

— Сань, а? — ворвался ему в уши встревоженный голос Вади.

Рядом с Саньком словно включили пылесос. Он шумно засосал в себя туман, кусты гортензии, зеленую травку, дорожку, крик Алисы, парк Уэно. Осталась лишь толстобрюхая статуя святого. В его пупке отражалось солнце, затертое облаками.

— Ну, чего ты? — нудел Слепцов.

— Чего? — переспросил Санёк.

— Чего ты весь день как немой? — Вадя расстроенно шмыгнул носом. — Мы тут ходим, а ты уперся в эту статую и молчишь.

— Где ходим?

От резкой смены картинки голова отказывалась принимать действительность. Но пупок светился, солнце хоть и сквозь облака, но сверлило затылок, а капризный голос Вади вскрывал черепную коробку не хуже любого хирурга.

— По парку. Ты чего, забыл? Мы же во дворец императора пошли.

Санёк шевельнулся, чувствуя, как затекло тело, как нехотя оживают мышцы. Дворец не вспоминался, парк был незнаком.

— Понасажали тут елок, — буркнул он, отмахиваясь от нависшей над ним ветки с длинными разлапистыми иголками.

— Это не елка. Это сосна, — с обидой за дерево произнес Вадя. — Японская. Нам Каору рассказывал. Она у них сама вывелась, вместо всех остальных деревьев.

Санёк на мгновение завис, глядя на тоскующего приятеля. Не покатил ему парк с елками. Вон — глаз красный, взгляд невеселый, рубашка мятая.

На солнце набежала более уверенная тучка. Стало темнее.

— Мы домой-то когда? — громко спросил Санёк, прислушиваясь к звукам своего голоса: так ли он слышит, как говорит. — Жрать охота.

— Ага, — согласился Вадя. — Каору сказал, что мы здесь будем есть, ресторан поблизости хороший.

Каору… Зачесанные вверх черные волосы, вздернутые удивленными домиками бровки.

Поесть — это хорошо. Пускай и в ресторане. Хотя дома лучше. Представилось, как Каору босиком проходит вдоль небольшого стола на коротеньких ножках, кланяется, легко присаживается на пятки, расправляет уставшую спину. Чья-то рука ставит перед ним небольшую пиалу с прозрачной, слабо окрашенной в зеленый цвет жидкостью.

Санёк и сам сейчас с удовольствием прошел бы вдоль другого края стола. Босая нога ощутит приятную прохладу циновки. Устроится в позе сэйдза на удобный татами. Захрустит под коленями сухой тростник подстилки. Усесться на пятках, выпрямить спину, посмотреть вверх и вознести хвалу богам, итадакимасу. Еда — это всегда хорошо. Благословен тот стол, на котором стоит рис. Осибори освежит руки и лицо после долгого дня. Обед достойно начать с чашки чая. Терпкий напиток омоет горло. После чая так приятно съесть несколько ломтиков свежей рыбы, сасими, обмакнув их в соус. А потом не спеша насладиться рисом. И пока рисинки медленно пережевываются, можно уже поглядывать на прикрытый крышечкой суп. Гадать, какой сегодня? Мисосиру?[5] Бутадзиру?[6] Имони?[7] Одэн?[8] Санёк моргнул раз, другой, поискал и не нашел плошек с крышечками. По цвету посуды можно предположить, какой суп приготовили.

По спине прокатился холодный пот, лоб покрыла испарина. Это были не его мысли… Чужие… Кто-то другой хотел вытереть руки теплым влажным полотенцем, помолиться и приступить к трапезе.

Тучка набралась наглости и выключила дневной свет, оставив тревожный ночник сумерек. Ветер принес с собой первые капли дождя.

Дождь… Каору обещал…

Дождь!

Санёк уставился на Вадю, пытаясь заметить в нем начало изменений. Как это, интересно, происходит? Медленно, морщинка за морщинкой? Или в одну секунду, как будто нового человека перед тобой поставили?

Вадя в ответ уставился на Санька. В лице — удивление. Смотрел, но не торопился кричать от ужаса или падать в обморок.

Значит, не сейчас…

Ветер подул сильнее, убрал воду, хлопнул ладошкой по небесному выключателю. Посветлело. Тучу разбросало по небу.

— Сань, ты чего? — прошептал Вадя.

Санёк часто-часто заморгал, прогоняя из памяти чужие видения стола с рисом и супом.

— Сейчас дождь пойдет, а у меня зонта нет, — неловко брякнул он.

— Я бы с тобой поделился. — Вадя потряс пакетом с запасами.

— Потом! — остановил его Санёк. — Ты лучше дай пожевать. У тебя же там бутерброды…

В голове прояснилось окончательно. Желание нормального бутерброда с хлебом и колбасой вытеснило воспоминание о супе с рисом.

— А чего ты на меня так странно смотришь? — спросил Вадя, копаясь в пакете.

— Ты не стал меняться.

Вадя схватил себя за щеку, провел рукой по лбу, потрогал нос.

— А должен?

Санёк молча показал на тучу.

— Ты думаешь, что я?.. — Вадя пихнул Саньку пакет с бутербродами и побежал по дорожке.

— Ничего я уже не думаю, — пробормотал Санёк.

От пакета вкусно пахло колбасой. Так вкусно, что потекли слюньки, а во рту появился привкус выпитого чая. Он даже зубами скрипнул, представляя, как они перемалывают рисинки… И завыл от ярости. Сколько можно! Впился зубами в бутерброд.

— Врешь, — бормотал он, глядя, как Вадя бежит обратно. Смешно бежит, по-девчачьи размахивая руками.

— А давай уже отдадим кому-нибудь это проклятие! — крикнул Вадя, приближаясь. — Идея, а? Сань! Хорошая идея!

— Ты о чем?

Колбаса показалась сухой и невкусной. Хлеб крошился.

— Другому отдадим! Кто сможет с ним что-то сделать.

— Кому? — Ярость появилась в кончиках пальцев, шевельнула волосы на голове, заставила сжать кулек с бутербродами и сунуть обратно хозяину. — Шишкина, вон, предлагала Дашке подложить. У тебя тоже есть свой кандидат?

— Дашке? Зачем Дашке? — Вадя убрал бутерброды в пакет. — Алисе надо отдавать!

— Почему Алисе? — опешил Санёк.

— Она взрослая, — как-то слишком буднично объяснил Вадя. — Взрослые со всем сами справятся. Помнишь, наш подвал затопило? Пока Алиса не пришла, Илья ничего сделать не мог. А когда костюмы улетели в другой город? Она за два часа нашла, в чем нам выступать. Алиса все легко решит!

— А ты чего, маленький? — тихо спросил Санёк.

В плечах накопилась тяжесть. Она горячей каплей сползла по локтю к кулакам.

Крик и звуки борьбы спугнули воробьев с ближайших кустов.

Вадя пропустил несколько первых ударов, зато стал ловко уходить от них сразу, как только опомнился. Санёк напрыгивал, как бычок, склонив голову, Вадя больше отступал, уклонялся.

Шарахнулись в сторону оказавшиеся поблизости японцы.

— Молодцы! — холодно уронила на затылки дерущихся Алиса. — Отличились.

По дорожке семенящей походкой вприпрыжку торопился полицейский. Лицо у него было в контраст с окружающими улыбками — печальное. Словно его сильно расстроило то, что он увидел. Или он заранее переживает за судьбу тех, кого бежит арестовывать?

Санёк припечатал напоследок Вадю спиной к постаменту с Буддой. Бог снисходительно улыбнулся.

— Придурок! — заорал Вадя. — Я помочь хотел!

— Себе помоги!

Закланялся, залопотал полицейский. Каору, отвечая поклонами и изображая на лице неменьший трагизм, стал оправдываться. Девчонки сгрудились за спиной Ильи. Вот уж здесь с лицами все было в порядке. Торжество в каждом. Радость, что кому-то сейчас попадет. А у Шишкиной целый букет злорадства. И только Анель готова расплакаться.

— Башкой тебя надо в воду окунуть, чтобы ты понял, что это такое! — крикнул Санёк.

Будда повел бровью, то ли соглашаясь, то ли нет.

Полицейский недовольно качал головой, сокрушенно вздыхал, мол, ничего не поделаешь, придется провинившимся отрубить голову. Санёк не стал ждать, когда японцы подойдут. Скатился по склону к небольшому прудику, проехал по мягкому песчанику, обогнул кривой ствол сосны и затормозил около ног туристов.

— Экзит где? — накинулся на людей.

Ему показали. Легкой рысцой Санёк побежал по дорожке и спрятался за первой же дверью.

Запах еды снова напомнил, что не мешало бы уже что-то съесть, раз он все равно оказался в забегаловке. Одинокий кусок колбасы, упавший в пустой желудок, затосковал там от одиночества.

Вроде бы никто за ним не бежал. Случилось так, как хотел Вадька — Алиса разбирается с их проблемами. Вот ведь жук навозный! Ему лишь бы на кого спихнуть неприятное дело! Да! Еще вчера он сам был готов отдать свое проклятие кому угодно. Но теперь он понял, что не сможет никого подставить, что все решит сам.

Звеня мелочью в кармане, Санёк подошел к кассе, соображая, что здесь сколько может стоить. Похоже на Макдоналдс. Значит, какой-нибудь гамбургер не больше двух долларов. Двести иен…

Перед ним на картинках не было привычных булок с котлетами. Что-то зеленое, завернутое во что-то желтое. И стоит гораздо дешевле.

Санёк наугад показал пальцем и протянул кулак с мелочью — пускай сами считают. Продавец несколько секунд смотрел с ужасом, а потом вдруг замигал, как сова, и замотал головой.

— Чего ты? — испугался Санёк такому приему. — Это же деньги! Ваши иены.

Продавец попятился и стал тыкать в сторону. Из-за плеча Санька появился небольшой подносик. Худенький мальчик с поклоном протягивал его и легонько встряхивал. При этом не забывал что-то лопотать.

— На всю голову, что ли, больные? — разозлился Санёк. — Денег взять не можете нормально. Ну, нате, берите!

Мелочь зазвенела по железу. Подносик поплыл к кассе, около которой стоял Санёк. Продавец мгновенно сменил выражение лица и, блаженно жмурясь и кивая, быстренько отсчитал монеты, завернул в бумагу заказ. Подносик поплыл обратно. На нем лежало три желтеньких десянчика.

— А! — щедро махнул рукой Санёк. — Забирай себе.

И взял с прилавка с поклоном выданный ему кулек с едой.

Желудок забунтовал, требуя немедленного питания. Поэтому Санёк не сразу заметил выражение лица маленького японца. Оно стало трагичным. Глаза округлились, уголки рта поползли вниз. Он весь странно изогнулся над своим подносиком, словно собирался его сейчас съесть.

Японец что-то резко сказал. Звякнули монетки на подносике.

— Чего тебе? — устало спросил Санёк. — Это тебе! Забирай!

И подтолкнул подносик к японцу. Подносик чуть сдвинулся в сторону подавальщика, а потом как будто отпрыгнул обратно. Японец поджал губы и замотал головой.

— А чего не так-то? — Знакомая обида так же, как сейчас монетки по железу, зазвенела в Санькиной груди. — Брать не хочешь?

Все, японец сломался. Он закрыл глаза и тяжело вздохнул.

— Ну ладно, ладно, извини, — сгреб монеты с подносика Санёк. — Извини, говорю. — Он склонился над японцем, чтобы тому было лучше слышно. — Не сердись! Я ж не знал, что у тебя сегодня зарплата и деньги не нужны. Не сердишься? Нет?

Японец что-то пискнул, прижал к груди подносик и, кланяясь, отступил за стойку.

— Только попробуй обидеться, — погрозил кульком Санёк. — Я сам к тебе тогда приду. И не в дождь, а по первому снежку. Понял?

Японец последний раз поклонился и исчез. Санёк внимательно оглядел всех, кто в этот момент был в ресторанчике. Все улыбались и коротко кланялись Саньку. Все были довольны.

Как же тяжело было общаться с этими жителями Страны восходящего солнца. Пытка настоящая! Все-то у них не как у людей. Чаевые они не берут! Обижаются почем зря!

— Будем считать, что обиженных тут нет, — повернулся к выходу Санёк. — Я пошел! Бывайте! Оу?

— Оу! Оу! — легко согласился продавец.

Забыв о полицейском и о том, что его все еще могут искать, Санёк с невероятным наслаждением вывалился на улицу.

Уф, как же здесь с ними тяжело! Все обидчивые до чертиков! Вообще больше никому слова не скажет. Будет молчать, кивать и улыбаться!

Он откусил от кулька, пожевал, оценивая вкус. Ничего, есть можно. Чувствовалось что-то похожее на огурец, майонез, который тут же попытался вытечь, яйцо и жестковатый салат.

Сейчас поест и подумает, что делать дальше. Главное — ни с кем не общаться и никого не задевать. Хватит с него обиженных. Жалко, русские на других обиду кинуть не могут. А то пришла бы японская обида, следом русская, и стали бы они выяснять отношения, а сам бы Санёк в первом ряду сел. Или лучше в третьем, чтобы со сцены ничего на него не летело.

Звонка сотового Санёк ждал, поэтому несколько тактов пропустил. Пускай послушают веселенький музончик вместо гудков. Коротенький обрубок огурца попытался выскользнуть из-под желтого наворота, капнул соус. Испачканной рукой Санёк полез в карман за телефоном. Мысленно чертыхнулся. И что же это у него за жизнь — что ни делает, все на него обижаются.

Голос Ильи не обещал ничего хорошего.

— Ты где? — с угрозой спросил он.

— К выходу иду.

— Вот и иди, — с нажимом на последнее слово произнес руководитель. — И будь там. Если я тебя у ворот не увижу, можешь вообще нигде не появляться! Ты меня понял?

Санёк готов был ответить что-нибудь едкое, чтобы Илья не думал, что он его боится. Но теперь уже потек кетчуп, надо было с этим нашествием бороться, и он всего лишь угукнул.

Столкнуть две обиды. А то и третью подтянуть. Хорошая мысль!

Первой в бой пошла Алиса. Она легким белым катером проплыла между группками экскурсантов и вышла четко на сидящего под елкой Санька.

— Лисичкин! Знаешь, чем все это закончится?

Санёк знал, поэтому молча встал и скромно вытер перепачканную в соусе руку о штаны.

Они замерли напротив него. Вся в белом — Алиса. В глазах ярость, на лице презрение. Макушкой маячит около ее плеча Илья. Раздосадован. А что такого произошло? Ничего. Живем! Вадя жмется к девчонкам. На скуле хороший синяк и ссадина. Правильно, может, начнет думать, прежде чем глупости ляпать. Шишкина впереди планеты всей. Рядом все еще ее соперница Дашка Абрамова. Анель и Кристи в сторонке.

Посмотрел Санёк на всех и захотелось ему закрыть глаза — до того ему эти лица надоели.

— Домой поедем, — буркнул он, потому как домой вдруг страшно захотелось.

И тут Шишкина фыркнула. Громко так и демонстративно. Мол, кто-то поедет, а кто-то здесь останется.

— Или не поедем, — легко согласился Санёк. — Пока непонятно.

— Что непонятно? — взвилась Алиса. — А я тебе объясню! Взрослым себя почувствовал? Хочешь показать, какой ты крутой? Что окружающие для тебя ничто? Разочарую! Все, что ты вытворяешь — детский сад! Ты младенчик в подгузничках, потому что чудишь всем назло. Взрослый отвечает за свои поступки. А ты просто мелкий пакостник. Работать с тобой неинтересно. И даже разговаривать с тобой мне сейчас неинтересно. Ясли не танцуют. И сегодня на репетиции я тебя видеть не хочу. Делай что хочешь!

Алиса направились к выходу. Девчонки потянулись за ней в кильватере. Вадя грустно покачал головой: мол, я тебе говорил, дай взрослым все решить. Шишкина наградила его внимательным взглядом и многозначительно приподняла бровь. Санёк отвернулся. Он бы сейчас с удовольствием опять куда-нибудь ушел, но голос Ильи остановил его.

— Ну, и что ты собираешься делать?

— Мир спасать, — буркнул Санёк.

— А если без шуточек?

— И без шуточек — спасать.

— Ты все про свой зонт? — Илья вздохнул. — Ты чего на Слепцова полез?

— Он обижаться на меня не хотел. А мне очень нужна была его обида.

— Сань, нарываешься, — предупредил Илья, грустно глядя на подопечного. — У тебя сейчас обид будет выше крыши. И моя ляжет последней.

Санёк глянул себе под ноги. Обиды представились плоскими безжизненными тенями. И вот ложатся они друг на друга, ложатся, стараются, но высоты у стопки никакой. Но тут сверху опускаются обиды Алисы в виде тяжелой гири, прошибают собой стопку чужих обид, асфальт, землю, камни и долетают до центра планеты, где тают в обжигающей магме. Аут. Конец света.

— Что произошло? — проявил назойливость Илья и встал так, что Санькиным воображаемым обидам падать уже было некуда.

И Санёк сдался. Кто-то все равно должен знать «что произошло». На всякий случай. Чтобы потом не гадать и не придумывать лишнее.

— Этот барсук предложил отдать зонт Алисе, чтобы она сама уже разбиралась с проклятием.

Илья напрягся челюстями, сощурил глаза. Новость ему не понравилась.

— А с ним один человек разобраться не сможет, — торопился объяснять Санёк. — Оно как бы на всех.

— Проклятие? — уточнил Илья. — Того деда, что был позавчера в лапшичной? — Руководитель чуть склонился к Саньку, словно хотел принюхаться или коснуться губами лба. — Я говорил с Каору. Он сказал, что надо уважительно ко всем относиться, вот и не будет всякое казаться.

Санёк закивал, соглашаясь. Такое объяснение было очень удобным. Легче заявить: «Бред!» — чем принять существование водяного призрака, луча смерти и Черного Альпиниста. Потому что с этим потом надо будет что-то делать. А раз нет — значит, и делать ничего не надо.

Санёк попятился, но за спиной его неожиданно оказался гнутый ствол хвойного насаждения. Как предупреждение, что бежать некуда.

Санёк смотрел на Илью, такого, по мнению Вади, взрослого, и понимал, что как раз взрослые ничего сделать не могут. Ни отец со своими советами, ни руководитель со своей уверенностью, что все хорошо.

Он сделает все сам.

Налетевший ветер обдал лицо парким жаром. В нем послышался знакомый гнилостный запах. Санёк усмехнулся. А вот и нет! А вот и не дождетесь!

— Нет так нет, — соврал Санёк. — Я чего? Я не против.

— Тогда пошли обедать. Доберемся до дома и немного порепетируем. Вы тут какие-то засидевшиеся. То все как чертики прыгали от радости, что выиграли конкурс и поехали в Японию, а то кукситесь. Все в порядке! Живем! Подумаешь, жарко! Завтра вот в Асакусу какую-то пойдем. — Илья на секунду прервал свой спитч о счастливой жизни и с вернувшейся тревогой глянул на Санька. — Или ты уже наелся?

— Можно и еще что-нибудь поесть.

Догонять остальных не пришлось. Алиса, демонстративно постукивая мыском туфельки, держала всю группу перед выходом. По идее Саньку должно было стать в этот момент стыдно. Не становилось. Ему было по барабану. Хорошее чувство. Правильное.

Алиса изображала на лице обиду. Вадя тоже. Шишкина так сразу две обиды — за себя и за соседку. Анель смотрела с тихим сожалением. Ей всегда и всех было жалко.

Глава девятая

Закон извинений

Каору шел впереди. За ним тесной группкой остальные. Санёк плелся в хвосте. Проклятие отделило его от своих, сделало как будто немного другим. Каждый в беде барахтается как может. Как в танце. У тебя либо получается, либо нет. Только у тебя. Никто не поможет.

Но помимо танца были остальные. Если один танцует плохо, вся программа катится к черту. Споткнется солист — собьется подтанцовка. Нарушит рисунок задний ряд — первый потеряет внимание зрителей. Они не одиночки. Они все вместе.

А вот японцы могут быть каждый сам. Вроде и вместе, но все же по отдельности. Проклятие и пытается их всех наказать по отдельности. Если зонт вернется и вновь надо будет решать, кому передать его, — каждый станет бороться за себя. А они должны остаться едины. Чтобы танец прошел успешно. Чтобы рисунок не сбился.

Санёк остановился.

Перед ним маячили спины девчонок. Но вот их загородили спины тех, кто обогнал застывшего Санька. Девчонок стало почти не видно. Но тут из-за черных спин, словно белый камешек в темных водах сумеречной реки, появилась Анель. Она оглянулась, сбила шаг, и ее теперь тоже стали обгонять.

Нет, не быть им по одному. Они вместе. И никакое японское проклятие этому не помешает.

После обеда Вадя демонстративно отправился пить чай с девчонками. Анель захватила из дома маленький чайничек, накупила сладостей. Вадю звали с Саньком. Даже не так. Анелька звала Санька, а Вадя вылез вперед со своим согласием.

Санёк ничего не сказал. Он как будто был за, но никуда идти не собирался.

Уже ставший родным номер встретил его идеальной убранностью и двумя зонтами. Черная ручка, прозрачный полиэтилен купола — около двери в ванную. Маленький зеленый с райскими птицами — на его кровати.

Вернулся. Побывал в чьих-то руках и вернулся. Шелковая ткань заметно попачкалась, словно его возили долго по лужам.

— Кто же тебя брал? — пробормотал Санёк, усаживаясь рядом. — Кому ты не понравился? Или дух сам решил тебя вернуть?

Сам зонт отвечать наотрез отказывался, молчал. Райские птицы поворачивались спиной. Тогда Санёк полез в Интернет, чтобы сделать то, что, по-хорошему, должен был сделать дома. Прочитать про Японию. С первой же ссылки он попал на таблицу эпох.

— Божественный век, — бормотал он, пальцем прогоняя картинку вверх. — Древний период… Политические реформы.

Вспомнилась коза или козел, который уже читал ему лекцию об этом. До какой эпохи он дошел? Что-то блеял о политике изоляции.

Изоляции…

Санёк с ногами забрался на кровать.

Харакири. Самураи. Романтический век рыцарства. Замелькали картинки. И вдруг — фотография. Знакомое лицо. Юкио Мисима. Известный писатель. Романы… пьесы… рассказы… Занимался бодибилдингом, в совершенстве владел мечом.

Ударило в груди сердце.

Попытался подговорить военных устроить переворот, призывал вернуться к исконным японским традициям. Когда его не послушались, провел ритуал харакири… Договорился с друзьями, что, если не умрет сразу, ему отрубят голову. Отрубить получилось не с первого раза, потом друг…

Санёк покосился на зонтик с птицами.

Так вот какие вы, японцы…

Лицо писателя предстало перед ним как живое. Вот он выходит из тумана, медленно, очень медленно выводит сначала левую руку вперед, волна движения через все тело докатывается до правого плеча, показывается правая рука с длинным тонким мечом. В уши полезли назойливые слова Каору: «Все предопределено. Надо думать о себе». Меч упирается в футболку, рвет ткань. Выступает кровь. Один хотел перевернуть весь мир, был уверен, это возможно.

Санёк сорвался с кровати.

Фильм «Семь самураев». Точно! Он его смотрел. По телику показывали. Отец тогда уселся с пивом, стал нахваливать, а Санёк еще подумал: «Ну что могут семеро бойцов против банды? Здесь тоже банда нужна. Да побольше!» Теперь Санёк понимал, что, когда ты сам за себя, ты дерешься злее. Не на кого рассчитывать. А у них всегда есть на кого рассчитывать. И пускай они вчера во время игры поддевали друг друга, пытаясь обидеть посильнее. У них на такие обиды не обижаются, а только злее отвечают. Не учли японцы русских особенностей. А зря. Сейчас он это проклятие на щепки разнесет.

Не собирался Санёк в Японии репетировать, поэтому не было у него с собой спортивного трико. Достал треники, по номеру ходить можно. Появишься перед девчонками, засмеют. Фиг с ними. Пускай повеселятся. Натянул футболку. Чешек нет. Будут кеды. Хорошо, не кроссовки. За кроссовки Алиса снимает шкурку. Медленно. Слой за слоем, открепляет каждый волосок. И никто не обижается. Потому что есть правила.

Краны закрутил потуже, чтобы не капало. Свет выключил. Карточку вынул. Устроил под мышкой оба зонтика.

Ну, все.

Он старался идти как можно тише, чтобы никого не обидеть шумом. Мало ли кто где спит. Могли устать после долгого дня. Бегай потом, перед всеми извиняйся.

Глянул вдоль пустого коридора. Окон нет. Лампочки светят тускло. Было, как всегда, тихо. Даже за дверью Анель, где должны были пить чай, ни звука. Как будто все ушли. Алиса могла привести угрозу в исполнение — репетиция началась без него.

Кабинка лифта встретила мягким желтым светом. Зеркала. Санёк вгляделся в отражение. Показалось: не он. Кто-то чужой стоял с двумя зонтами, выглядывающими из-под руки. Взгляд настороженный. Мятая футболка. За мятость Алиса тоже не спустит. Строгая она. Какой и должен быть тренер.

Холл гол. Прячутся в сумраке диваны. Матовое стекло окна создает ощущение постоянного вечера. Следов дождя не видно. Еще есть время. Мелькают со стороны улицы тени. Ни одна не задерживается. Все спешат мимо.

Стойка около входа, как по волшебству, оказалась полна. Словно зонтики сходили на работу и теперь вернулись, отдыхают. Хотелось коснуться их, чтобы убедиться, что зонты настоящие.

— Конничива! — пропели от стойки регистрации.

Он крутанулся, прогоняя резкими движениями морок. Все в порядке, никакой чертовщины. Просто скоро дождь, вот к нему и подготовились. Япония…

— Конничива! Конничива! — быстрым речитативом отозвался Санёк. — Короче, тут такое дело. Я зонт принес! — Он потряс отелевским зонтиком. — Кладу его обратно. — Он преувеличено показал, что он делает. Собратья по мокрому делу как будто довольно зашебуршались. — Вот мой номер. — Санёк щелкнул по столешнице карточкой-ключом. — Вы там себе запишите, что я отдал, чтобы обид не было? Хорошо?

Невысокая девушка с коротенькой стрижкой смотрела на него с искренним изумлением и кивала. По лицу было видно — ничего не понимает.

— Оу! — рявкнул Санёк.

Девушка вздрогнула и улыбнулась.

— Оу, оу, — запела она и что-то быстро заговорила, не забывая кланяться.

— А танцуют наши где? — крикнул Санёк, как будто громкость могла как-то донести до девушки смысл вопроса. — Дэнс, дэнс, дэнс?

— Дэнс? — еще шире заулыбалась девушка и с той же скоростью, что и по-японски, заговорила по-английски.

И без того скудные знания в английском от такого потока слов смешались, ссыпались в бесполезную кучку и тут же были выдуты сквозняком.

— Ага! — согласился Санёк, пока девушка не начала задавать вопросы. Ради приличия пришлось бы отвечать. А это было бы уже чистой смертью. — Понял я, понял!

И он побрел обратно. Но тут вспомнил.

Он прыгнул к стойке, потряс перед обалдевшим администратором зонтом с птицами.

— Кто с этим зонтом в гостиницу пришел? Кто его принес? Ху… это… дид… или не дид? А! Ху броут ит?

Девушка улыбалась. Часто-часто моргала и улыбалась, изображая абсолютнейшую чистоту сознания.

— Зис из умбрелла! — предпринял последнюю попытку Санёк. — Хау дид ит… — дыхалка сбилась, — ин май рум?

Вдруг глаза девушки озарились радостью.

— Гёрл! — заговорила она. — Джапан гёрл. Зейр френдс ар дансинг нау ин зе секонд лайн.

По-хорошему Саньку нечего было удивляться. Все было и так понятно. Гайрайго. Девочка со странным именем, сдвигом в башке и дурацкими линзами.

Санёк побежал через холл, нашел лестницу около лифтов, по которой вчера спускались Алиса с Ильей.

Второй этаж был полон неожиданного света. Вдалеке, около высоких дымчатых окон разминались. Стекла заменяли зеркала репетиционного зала. Алиса отсчитывала ритм ударами мыска туфельки. В сторону Санька не глянула.

Так, так. Девчонки успели переодеться. У всех, как на заказ, трико. Словно чуяли, что будет репа, набили чемоданы шмотьем. Вадя босиком, в шортах. Тощие коленки нелепо топорщатся во время приседания. Все мазнули по Саньку взглядами и отвернулись. Без любви посмотрели, а некоторые и с ненавистью. Одна Анель радостно махнула рукой, мол, присоединяйся. Вот ведь хороший человек, надо будет ей шоколадку купить.

Устроившийся в кресле Илья проходил очередной уровень игры. Заметив Санька, запыхтел, показав: не рад, но раз уж пришел… Задержал взгляд на зонте, приподнял бровь. Из телефона донеслась тревожная музыка — его героя подстрелили, — и Илья перестал отвлекаться на мелочи.

Хироси изобразил маленький вулкан эмоций. Задергал руками, состроил рожицу, тряхнул волосами. И как его понимать? То ли рад, то ли предупреждает, чтобы к нему близко никто не подходил, то ли советует прикрыть голову от летящего метеорита. Гайрайго сидит в уголочке на диване, головы не поднимает. В этот раз на ней черные легинсы, короткая черная юбка из какой-то прозрачной ткани, но слоев много, так что ноги не просвечивает, и неожиданный розовый топ с массой значков. В глазах все те же линзы. У, кикимора болотная! Вряд ли линзы помешали ей разглядеть, с чем пришел Санёк.

Санёк дошел до границы бара и остановился, демонстративно опершись на зонтик. Не увидеть его сейчас мог только Слепой Пью. Но таковых здесь не было. Поэтому разминка застопорилась.

— Ну что, что встали? — хлопнула в ладоши Алиса. — Стоять в метро будете! А здесь мы работаем!

Илья оторвался от игры, что-то решительно нажав, с прищуром оценил явление.

— Мы тебе вроде стучали, — произнес он. — Далеко собрался? На улице дождь?

Чувствуя знакомое напряжение мышц, приятный зуд в кончиках пальцев, Санёк пошел к окну. Пока шел, начал разминаться — шевельнул плечами, поработал стопами, чуть присел, качнул туда-сюда головой, дернул бедрами, заставляя тело проснуться.

Он встал у следующего окна за Шишкиной. Они солисты. Они должны были стоять здесь. Шишкина ухмыльнулась и кивнула на зонт. Кажется, Дашка что-то поняла в этих переглядываниях и побледнела. Шишкина еще шире улыбнулась, но тут же болезненно поморщилась — волосы у нее были схвачены в тугой-претугой хвост, кожа на лбу и висках слегка покраснела. Будет дальше хмыкать, без скальпа останется.

Санёк уставился на свое отражение в зеркале. Выглядит он сейчас как клоун.

— Так! — привлекла к себе внимание Алиса. — Продолжим!

Санёк припечатал округлой макушкой зонта пол, присел, резко выкинул ногу в сторону.

— Раз, два, три! — холодно отсчитывала Алиса. — Шишкина! Ты работать сегодня будешь? От постоянного оглядывания некоторые падают.

Юлиана перестала вертеть башкой и уперлась взглядом в свое отражение.

— И… раз! И… два, — противно тянула это свое «и» Алиса, заставляя замирать в неудобной позе. — Слепцов! Не обгоняй Анель. Она на тебя смотрит.

Наступившая после крика тишина заставила покачнуться. Санёк глянул на тренера. Алиса тяжелым взглядом смотрела на средний ряд. Никто не поворачивался, но все и так знали, кому сейчас достанется.

— Так! — тяжело произнесла Алиса. — Я не пойму, мне теперь по-казахски считать? Хусеитова, ты вообще меня слышишь?

Санёк перепрыгнул с ноги на ногу и снова стукнул зонтом об пол. Все это было до боли знакомо.

— Раз, два, три! — Алиса говорила жестко, хлопки одинокими щелчками разносились по этажу. — Саша! У тебя живот болит? Что ты согнулся? Где твоя спина?

— Ничего у меня не болит, — прошептал Санёк. И тут его как будто потянуло вниз. Тело перестало подчиняться. В голову полезли мысли о рисе.

Он силой заставил себя посмотреть в окно. На стекло упали первые капли дождя. Какой-то там обама, освежающий зелень листвы. Вечер подкрался незаметно. Вода и сумерки — лучшие друзья призраков.

— Тебе зонт не мешает?

Санёк заметил, что не двигается, что стоит, тупо глядя на себя.

— Давай я заберу.

Алиса протянула руку. Охнул на краю сознания Вадя.

— Не мешает! — крикнул Санёк, заставляя себя вновь включиться в репетицию. — Он нам пригодится. — И добавил на выдохе: — Для чего-нибудь.

— Для чего, Лисичкин? — Фамилию Санька Алиса вспоминала, только когда хотела обидеть. — Боишься, потолок протечет? — И заметив, что все замерли с открытыми ртами, смотрят, резко хлопнула в ладоши, отчего впечатлительная Дашка вздрогнула. — Раз, два! Не стоим!

— Гайрайго обещала показать танец с зонтиками, — соврал Санёк, отрывая закостеневшие ноги от пола.

Колени не гнулись, плечи налились тяжестью. Но он силой выпрямился, прогоняя чужое. Встроился в рисунок танца, повторяя за Шишкиной, отражение которой подозрительно троилось в стекле. Каждая копия пыталась забежать вперед, задевая соперницу, сделать упражнение по-другому.

— Раз, два, три! — считала Алиса.

Ее голос ударялся в стекло, дробился каплями дождя, стекал вниз, падал в ноги. Шевелиться было все труднее. Санёк старался не отрывать взгляда от своего отражения. Было оно размытым, нечетким…

— Вторая линия вперед, первая за ними! И…

Санёк снова стукнул зонтом об пол и тут же потерял точку опоры. Отбегающая назад Шишкина поддела райских птиц, и тупенький кончик зонта чуть не задел выходящую вперед Дашку. Абрамова шарахнулась, сбивая с ног безмолвную Кристи. Вадя успел прыгнуть вперед, поддерживая ее. Ряды выстроились. Дашка дрожащими руками одернула на себе футболку.

— Ну что, что? — сорвалась на крик Алиса. — Ходить разучились? Хусеитова, что у тебя с глазами? Что ты их трешь? И… Раз, два, три. Следим за руками! И уберите уже наконец этот зонт, иначе я его выкину.

Санёк крепче сжал зонт. Не хватало еще, чтобы его отобрали.

— Сошлись!

Шишкина резко придвинулась, врезавшись в Санькино бедро.

— Упадешь! — шумно выдохнула она.

Санёк оттолкнул прилипшую к нему Шишкину, почувствовал, что в руках у него ничего нет.

— Подержи!

Шишкина, продолжая движение, сделала шаг вперед, навстречу отступающей первой линии. Прошуршали шаги. Дашка грудью налетела на протянутый зонт и машинально прижала его к себе. Несколько тактов она не понимала, что происходит.

— Раз, два, три! Вернулись!

Дашка встала лицом к зеркалу и вдруг согнулась.

— Держим линию! Абрамова, что случилось?

Анель повернулась к соседке, но та уже выпрямилась. Волосы упали на лицо занавеской. Анель успела заглянуть за них и тут же качнулась назад. Вадя сверкнул своими коленками мимо Санька.

— Ну что, что столпились?

Санёк медленно пошел к Дашке. Фантазия подсовывала жуткие картинки.

Абрамова стояла, опустив голову, бессильно уронив руки с зажатым зонтом. Санёк с Вадей потянулись к зонту одновременно. Санёк, как всегда, оказался первым.

Зонт был холоден, словно его только-только вынули из холодильника. Когда-то он об этом уже думал. Когда получил зонт из рук Садако.

Садако! Джапан гёрл!

Бумканье сердца раскалывало череп, рвало грудь. Ноги подломились.

То, что зонта у него больше нет, он понял по тому, как все тише и тише стало стучать его сердце. В глаза брызнуло зеленым светом. Анель распахнула зонтик, прячась за него.

— Я не поняла! Это что происходит? — бушевала Алиса.

— Ну, хватит уже, — сжала кулачки Шишкина.

Она толкнула Кристи, стоящую у нее на дороге. Васильева, распахнув руки, опрокинулась на расправленный зонт. Тканевый купол покатился по полу. Санёк с Шишкиной прыгнули к нему с разных сторон, толкнули, подгоняя к ногам сидящей Гайрайго. Японка чуть подобрала ноги в черных туфельках, чтобы их не коснулись деревянные наконечники зонта.

Санёк затормозил, понимая, что если Шишкина возьмет зонт, если возьмет…

Юлиана тоже догадалась, что, взяв зонт, может с ним уже никуда не дойти, и остановилась.

— Ну, что же ты? — шепнул Санёк.

— Это — твое, — дернула бровью Шишкина. — Или отказываешься?

Вот так бы взять ее сейчас за хвост да башкой об стену. Может, заодно кнопка соображалки включится.

— Мое терпение кончилось! — надрывалась Алиса. — Илья! Выкини этот зонт к черту!

— Ну, чего вы?

Илья выбрался из кресла, потянулся к зеленой ткани. Вадя поднырнул под рукой тренера, грудью упал на зонт.

— Мое! — успел крикнуть он, врезаясь в кресло Гайрайго.

— Что за бардак? — орала Алиса.

Зонтик проскрипел по полу деревянными наконечниками. Спица подломилась.

Гайрайго залезла в кресло с ногами.

— Абрамовой отдай! — завопила Шишкина.

Что-то Вадя делал. То ли полз, то ли изображал, что плывет. Ручка зонта была зажата в сведенных пальцах. Они казались странно скрюченными, рука морщинистая, старая…

— Ну ладно, чего ты там?

Санёк вырвал из страшных пальцев зонт. Крутанул его, глядя, как сломанным крылом бьет порушенная спица.

— И чего? — кричала Алиса. — С потолка капает, что ли? Саня? Что ты там устроил?

— Дай-ка я пока подержу, — тихо предложил Илья. — Не нарывайся ты сегодня. Уже через край.

Тело вдруг стало чужим. Словно Санёк разом отсидел все мышцы и вот теперь остается только ждать противных мурашек, которые вот-вот побегут по коже. Во рту появился привкус риса.

Илья не дотянулся до зонта. Санёк резко сложил зеленый купол. Сверху шелковую ткань накрыла узкая ладонь Шишкиной.

— Я сказала, отдай!

— Нет! — вскрикнула Дашка.

— Мне это уже надоело! — Алиса дернула зонт к себе.

Санёк еще пытался удержать зонт за спицу. Затрещала ткань, хрустнули деревянные ребра.

Алиса глухо замычала. Ее пальцы свело. Она с изумлением смотрела на руку, которая перестала ей подчиняться. Санёк отлично представил, что тренер сейчас чувствует.

«Забери, забери!» — билось в голове.

Вадя смотрел на Алису с восторгом, как будто она прямо сейчас должна была решить ту самую проблему, о которой он говорил в императорском парке.

— Это все я, я!

Анель легким перышком скользнула между застывшими танцорами, налетела на Алису, выбивая зонт.

— Стой! — рванул за ней Санёк.

Анель прижала к себе зонт, огромными, перепуганными глазами посмотрела на всех и стала пятиться. Слезинка выкатилась на щеку, оставляя за собой некрасивый морщинистый след.

— Я не должна была петь песню, — всхлипнула Анель. — Извините.

Санёк проскочил между Кристей и рыдающей Дашкой, схватил зонт за ручку.

— Отдай! Ты тут ни при чем.

Анель сильно-сильно прижала к груди руки, затрясла головой, так что неубранные в прическу волосы упали на лицо, сделав его некрасивым. Или это успело поработать проклятие? Но нет! Анель была все такая же — гладкое личико с высокими скулами, выбившиеся из тугих косичек пушистые темные волосы.

— Отдай! — изо всех сил рванул Санёк, сдернув Анель с места. Зонт все-таки немного вырвался у нее из-под сведенных локтей. Тупенькие кончики зацепились за футболку.

Трак, трак!

— Уйди, уйди! — истерично заверещала Анель, когда зонт, делая в футболке хорошие прорехи, вырвался из ее объятия.

— Ты чего, дура совсем?

Санёк резко отпустил. Упирающаяся Анель потеряла равновесие, взмахнула руками, выпуская зонт, и опрокинулась на спину.

Санёк встряхнул трофей. У него оказалась еще пара сломанных спиц.

— Вот так-то!

Было неловко смотреть на сверкающее сквозь дырки тело Анель, и Санёк отвел глаза. Хотелось извиниться, но делать это сейчас казалось мучительно стыдным делом. Невозможно было представить, что он подойдет, протянет руку, поможет встать, еще, может, отряхнет, предложит свою футболку взамен испорченной. Но что-то надо было делать! Только так, чтобы потом не смеялись, не вспоминали как главный прокол в его жизни.

Санёк невольно глянул в окно. По нему текли ленивые ручейки какого-то там обамы. Сумрак сгущался. Руки налились тяжестью. Вкус риса заполнил рот, мысли стали неповоротливыми и ленивыми. Плечи повело вниз. Санёк еще пытался вспоминать, что есть мама, что надо позвонить отцу, что теперь он ну никак не потянет на свой возраст в паспорте, а значит, возникнут проблемы на границе. Эти мысли, которые еще цеплялись за прежнего Санька, быстро стирались, их заносило песком, после которого не оставалось ничего.

С трудом удерживая ускользающие воспоминания, Санёк сжал жалобно хрустнувший зонтик двумя руками и перегнул. Сухая ручка неожиданно легко сломалась, спицы треснули.

— Ты… это… извини, что толкнул, — хрипло произнес Санёк и с удивлением увидел свою руку, тянущуюся к Анель. Со странным запозданием почувствовал, что согнулся, подхватил Анель под локоть и легко потянул, ставя на ноги. — Ну, ты это… — слова шли хуже, чем движения, — почти сама. А футболка… Хочешь, свою отдам?

Анель отрицательно замотала головой, так что по спине запрыгали косички, последние слезы дождиком слетели с ее крутых щек.

— Ничего, — прошептала она, пальцем смахивая последнюю слезинку. — Это я сама.

Можно было еще отряхнуть ее попу от пыли, которую они успели натоптать. Но бездумность порывов закончилась. Санёк показал на Анелькин бок и буркнул:

— Ты тут… испачкалась.

Анель стала отряхиваться, извиняюще улыбаться, бормотать «спасибо», оглядывать себя и свои повреждения.

Ветер бросил в стекло горсть дождя, вторую, третью, загудел, недовольный, что его в такую плохую погоду заставляют работать, постучался, но его не пустили, и он успокоился.

Санёк посмотрел на свои руки, которые все еще сжимали остатки зонта. Самого обыкновенного зонта с райскими птицами на зеленом куполе.

— Ну, и зачем ты это сделал? — Голос Алисы скребся о сознание колючим ершиком.

— Извините, — прошептал Санёк.

Упавший зонт глухо стукнулся об пол, словно, поломавшись, потерял способность к громким звукам.

— Извините? — передразнила его Алиса. — Шустрый какой! Думаешь, одними извинениями тут обойдешься?

Санёк почувствовал себя глупо. А поэтому кивнул и от стеснения улыбнулся. Всегда суровая Алиса в ответ дернула губами, изображая улыбку. Все как-то сразу зашевелились. Алиса громко перекатилась с мыска на пятку, припечатав подошву, словно гвоздь заколотила.

— Да… — протянула она, улыбаясь уже широко и так же широко оглядывая своих подопечных. — С вами только у диких племен выступать. Распустились, блин… Тоже мне танцевальный коллектив.

Демонстративно громко топая, Алиса подошла к дивану, на котором все время репетиции просидел Илья, и со всего своего исполинского роста упала на него. Из кресла тут же послышалась музыка.

— Ой, — удивилась тренер.

— Ого! — щелкнул пальцами Илья. — Что-то знакомое! Уж не на мой ли ты телефон села?

Хироси громко хохотнул и показал на Гайрайго. Та с поклоном выбралась из кресла.

— Это же их музыка! — вскрикнула Дашка. — Они вчера под нее танцевали!

— Точно! — хлопнула в ладоши Юлька.

Хироси вскочил, прогнал волну от кончиков пальцев левой руки через плечи к пальцам на правой. Сделал такую же волну ногами.

Девчонки закивали, с восторгом глядя на представление.

— А чего? — буркнул Илья, неожиданно краснея. — Я вчера в клубе записал. Прикольненько так…

Хироси вскрикнул, руками подзывая Гайрайго к себе, взмахнул, ловя ритм. Гайрайго скользнула ближе. Тело Хироси вновь ожило — руки, ноги, плечи, шея. Он танцевал, и казалось, что не музыка диктует ему, как двигаться, а сам танец создает музыку. Гайрайго отзеркаливала движения Хироси, подбрасывала ему, как мячик, новый жест. Он включал его в свой рисунок и танцевал, танцевал!

Санёк и сам не заметил, как стал покачиваться вперед-назад, невольно заразившись ритмом движения. Забывшая о поражении Шишкина пританцовывала, приманивая к себе ближе Дашку. Абрамова мгновение смотрела на Юльку недоверчиво.

— Да ладно тебе! — воскликнула Шишкина, подхлопывая в такт музыке.

И Дашка сдалась. Звякнули бубенцы в руках Анель. Кристина сделала несколько шагов, не сразу попадая в танец. Вадя перекинул себя на руки, плавно опуская тело, перекатился от груди через живот к коленям, легко оттолкнулся мысками от пола и отправил волну обратно к груди. Прокачав себя туда-сюда несколько раз, он перевернулся, вскинув ноги вверх, закрутился на копчике.

Анель с Кристинкой стояли в паре, выделывая сумасшедшие па с поддержками. Анель шептала тихие извинения, если не попадала в движение партнерши.

Алиса так и сидела, закинув ноги на высокий подлокотник дивана. Музыка заполняла все вокруг.

— Приглашаю. — Илья протянул руку.

Алиса осторожно, словно боялась, что они сломаются, опустила ноги, сдвинулась на край дивана. Музыка зазвучала громче, к ней прибавилась вибрация. Алиса встала, оставив за спиной сияющий разноцветными огоньками мобильный. Илья резко прижал к себе партнершу, сразу встроившись в ритм, и они затанцевали, засоревновались, выдавая что-то среднее между аргентинским танго и испанским пасодоблем.

Музыка оборвалась так же внезапно, как и началась. В наступившей тишине каждый еще дозавершал свое движение, а потом остановился, кто легко, а кто с трудом переводя дыхание.

— Сань, а чего это, а? — прогундел Вадя.

— Извини, заряд у телефона кончился, — ответил Санёк.

И все засмеялись.

Объяснение

Каору обижался. Он сидел на диване в так ни разу и не заработавшем лобби-баре. Весь такой собранный, брови сдвинул, губы поджал. Девчонки проходили мимо, здоровались. Он не шевелился. Истинный самурай — решил превратиться в статую и превращается.

Они собирались в Асакусу. Начитавшийся Интернета Вадя вещал собравшимся вокруг него девчонкам о ханамати, районе гейш неподалеку от храма, куда они и хотели попасть. Вадя подбивал сбежать от всех и пройтись по кварталу. Девчонки переглядывались и хихикали.

На улице было солнце. Не дождь. Каору ошибся. И это тоже добавляло ему расстройств.

— Привет! — Санёк сел рядом с Каору. — Извини, не отвлекаю?

Каору повел в его сторону глазами и тут же вернулся к изучению точки на полу около своих ног. Рубашка у него была, как всегда, мятая и даже как будто немного пыльная, волосы топорщились, на кеде зияла дырка.

— Ну, ты чего? За вчерашнее дуешься? — пытался все же вступить в контакт с инопланетной цивилизацией Санёк.

— Извините, все хорошо, — бесцветным голосом отзывался Каору.

Все вчера объяснилось сразу же после танца.

Это была его идея — устроить игру «Сто свечей». Каору хотел наказать Санька за то, что тот грубо обошелся с пожилым человеком, потому что в Японии так себя не ведут. Каору был уверен, что обида старика как-то должна проявиться, для этого нужна была лишь подходящая обстановка.

Все случилось, как он хотел. Проклятие, построенное на обиде, сильной обиде старика, заработало. Они рассказывали страшилки по всем правилам, и они стали действовать. Санёк испугался. Санёк бегал в парк и вернулся оттуда с зонтом. Вмешалась Гайрайго, ей не хотелось, чтобы Санёк страдал. Хироси ее поддерживал. Поэтому и пришел вечером в гостиницу вместе с Гайрайго. Но Каору был непреклонен. В Японии даже гости должны чтить традиции.

Это он ночью пошел в парк Уэно и нашел там зонт из гостиницы, а рядом зонт с райскими птицами. Выброшенное проклятие вернулось к своей хозяйке. Каору исправил ошибку.

И все бы произошло так, как ему хотелось, проклятие убило бы Санька, если бы не потасовка на репетиции. Проклятие разрушилось, когда несколько человек пытались спасти друг друга, отбирая зонт.

После танца Хироси все рассказал. Рассказал, как мог, помогая жестами, — обиженный Каору не стал ничего переводить, попросту исчезнув.

Все думали, что Каору больше не появится, раз такой обидчивый.

Пришел. Сел. Надулся.

— Ну, ладно, извини, — легонько стукнул его кулаком по плечу Санёк. — Не думали мы никого обижать. Ну, так получилось. Мы ж не знали, что у вас тут все строго. Будем знать.

Не шевелится. Прожег пол взглядом.

Входная дверь впустила в холл гостиницы жару улицы, фреон из кондиционера тут же поглотил ее.

Впереди шагал как всегда жизнерадостно улыбающийся Хироси. Он широко размахивал руками, постоянно поддергивая сползающие рукава невероятно большого для него пиджака. Узкое лицо лучилось всеми мыслимыми морщинками — японец то улыбался, то морщился, то жмурился, то хмыкал одним уголком рта. Девчонки кинулись к нему, бросив Вадю одного. Но он как будто и не заметил этого, потому что стоял, открыв рот, и глядел на того, кто вошел следом за Хироси.

Белоснежная короткая юбка, розовые легинсы, желтые кеды на высокой платформе, розовая футболка с котенком «Хеллоу Кити», широкие розовые пряди в волосах, огромные круглые солнцезащитные очки в желтой оправе. Пальчики с ярко-розовым маникюром приспустили очки на кончик носа. Лукаво глянули темные глаза.

Гайрайго!

Это была она и в то же время не она. Еще и жвачку жевала, растягивая розовые губы в улыбке.

Разглядев ее, все тоже радостно повизжали, потом поохали. Довосхищаться неожиданным преобразованием японки не успели, потому что пришли Илья с Алисой. Под их суровыми взглядами девчонки быстро утихомирились и стройными рядами вышли на улицу. Хироси с Гайрайго махали им вслед. Им сегодня надо было тренироваться, а потом снова выступать в клубе.

Санёк шел вместе со всеми, но ему вдруг захотелось обернуться и посмотреть — ушли японцы или еще стоят.

Они стояли. Гайрайго крутила в руках очки. Заметив Санькин взгляд, помахала ладошкой, а Хироси еще и подпрыгнул, что-то крикнув.

Тычок в плечо был внушительным, Санька развернуло, и он лицом к лицу столкнулся со стариком! Японец остановился в недоумении. Морщинистое лицо, пыльная мятая одежда. Седой. Губы недовольно поджаты.

— Извините! — приложил ладонь к груди Санёк. — Гомэн насай!

Японец на мгновение прикрыл глаза и что-то негромко сказал.

— Что? — Саньку очень важно было понять, что ему ответили. Он это ощутил вдруг. Болезненно. Требовательно.

— Он принял извинения и не сердится, — знакомо растягивая гласные, перевел Каору.

Санёк еще немного постоял, соображая, не надо ли добежать до старика, сказать еще какое ободряющее слово.

— Сань, ты что? — тронул его за локоть Вадя.

— Ничего, — с трудом оторвал взгляд от толпы Санёк. — Все отлично!

Он посмотрел на небо. Солнце припекало. Не будет дождя.

Примечания

1

Добрый день. Как поживаете? (яп.)

2

Да (яп.).

3

Только после вас (яп.)

4

Одна из вершин Большого Кавказа.

5

Суп с растворенной в нем пастой из бобовых, риса, ячменя, пшеницы.

6

Суп со свининой и овощами, заправленный мисосиру.

7

Густой суп, рагу с картофелем, мясом, овощами.

8

В составе супа вареные яйца, дайкон, рыбные котлеты.

Content

Елена Усачева
Призраки приходят в дождь

Глава первая Сезон Цую

Глава вторая Воин Каннай

Глава третья Четыре свечи

Глава четвертая Тот, кто стоит за стеклом

Глава пятая Парк Уэно

Глава шестая Выбор

Глава седьмая Пропажа

Глава восьмая Ясли не танцуют

Глава девятая Закон извинений

Объяснение

Примечания