Джон Бойнтон Пристли

При блеске дня

Посвящаю жене за 14 сентября

При блеске дня ехидна выползает…

Уильям Шекспир. Юлий Цезарь[1]

Глава первая

Поехать в Тралорну и остановиться в гостинице «Ройял оушен» мне предложил Брент, кинопродюсер. По его заказу я писал сценарий для фильма «Леди наносит ответный удар» — точнее, несколько месяцев валял дурака, пока Брент внезапно не заявил, что сценарий ему нужен как можно скорее. Чтобы закончить работу в сжатые сроки, мне было просто необходимо куда-нибудь уехать. Брент предложил Тралорну и «Ройял оушен». В прошлом году они снимали в Корнуолле фильм и останавливались там со съемочной группой. «Лучше места не придумаешь, Грег, — сказал он. — Делать там совершенно нечего, только работать. Номер у тебя будет размером с кинопавильон, кормежка никудышная, а большинство постояльцев приехали туда доживать последние дни. Словом, голодно и скучно — идеальные условия для работы. Смотри не обмолвись хозяевам о нашем знакомстве: они меня на дух не переносят. Бар в гостинице, кстати, приличный, но советую тебе там не засиживаться. Чтобы к середине следующего месяца сценарий был готов!»

И я поехал. А Брент (который всегда говорит так, что невольно сомневаешься в любых его суждениях) вновь меня удивил: все его суждения по поводу гостиницы «Ройял оушен» оказались совершенно справедливы. О лучшем месте для работы нельзя было и мечтать. Меня поселили в огромном номере на самом верху башни, и, работая высоко над сверкающим морем, я чувствовал себя смотрителем маяка. Кормили и впрямь скверно, а крошечные порции строго выверенных размеров наводили на мысль о бригаде физиков в поварских колпаках; большинство постояльцев действительно выглядели так, словно приехали сюда доживать последние деньки, а некоторые — словно уже дожили и призраками навек поселились в этих стенах. Мне было голодно, скучно, и я много работал.

Бар действительно оказался неплохим, а Брента и съемочную группу хозяева вспоминали так, как жители разоренного города вспоминают армию оккупантов. Гостиница была больше, чем я ожидал; она стояла на высоком утесе, за окнами столовой кричали чайки, а где-то далеко внизу ворчал и вздрагивал Атлантический океан. На стенах коридора и вестибюля висело множество бутафорских копий, алебард, щитов и доспехов — сплошные свирепые львы и отдыхающие леопарды. Такое впечатление, что кинокомпания «Метро-Голдвин-Майер» недавно снимала здесь малобюджетный фильм «Айвенго».

Мой режим труда и отдыха был простым и скучным, как тарелка холодной овсянки. Все утро я тарабанил двумя пальцами по клавишам пишущей машинки у себя в башне, затем спускался к позднему обеду в столовую. Днем я бездельничал и отправлялся на прогулку то в деревню, то по дорожкам вдоль обрыва. Выпив чаю раньше положенного, я возвращался в башню и вкалывал до восьми, после чего торопливо шел в бар, где выпивал стаканчик розового джина, а потом принимался за одинокий ужин в углу столовой. К девяти часам я обязательно приходил в вестибюль послушать новости: среди свирепых и отдыхающих зверей гремело радио, сотрясая стены своей беззаветной уверенностью в будущем и рассказами слепцов о земле обетованной. Когда же трио (о них я поведаю позже) вновь принималось играть Эрика Коутса или Коула Портера, я прятался в баре или возвращался к себе, где порой разговаривал по телефону с Брентом или Георгом Адонаем, режиссером фильма, а чаще просто набрасывал план завтрашней работы — и непременно читал американские детективы самого низкого пошиба, многие из которых вышли из-под пера моих вечно пьяных голливудских коллег.

В Корнуолле царила весна, о том говорили все приметы: хлесткий дождь внезапно сменялся ослепительным солнцем, по небу стремительно плыли облака, похожие на ветхие паруса, внизу бесновался зеленый океан, вдоль обрыва цвел утесник, а рядом с гостиницей красовались пышные подушки примул. Однако все это словно бы происходило где-то в стороне и не имело ко мне никакого отношения. Весна не входила в мои рабочие планы, скучные и безотрадные, как и обещал Брент, — а значит, ничто не отвлекало меня от писанины.

Сцена за сценой, кадр за кадром нового фильма «Леди наносит ответный удар» появлялись на бумаге, точно по волшебству. Впрочем, это вовсе не значит, что мне не пришлось потрудиться. Когда пишешь сценарий, работает только одна часть мозга, зато работает на износ: старое доброе подсознание в таких делах не помощник. Как ни бейся, в глубинах разума сокровищ не найдешь, остается только работать извилинами и потеть.

Тут я должен заметить — это имеет значение для моего рассказа, — что будущий фильм был вовсе не так прост, как может показаться на первый взгляд и каковым он предстал бы в пресс-релизах. Мы не хотели снимать обыкновенную полуторачасовую комедию с парочкой трюизмов в финале. По сути своей картина была жесткой и холодной; ее игрушечные герои существовали в мире черного льда. Мы — Брент, я и Георг — хотели исподволь внушить миллионам и миллионам зрителей, расслабленно сидящих во мраке кинозалов, одну мысль: от этого мира нельзя ждать ничего хорошего, дальше будет только хуже, не позволяйте водить себя за нос. И хотя мы никогда не заикались об этом даже друг другу, каждый прекрасно знал, что делает и что остальные двое тоже это знают. Вот она, главная тайна кинопроизводства (пусть рекламные агенты, прокатчики и критики о ней не догадываются), самое настоящее волшебство кинематографа — это тихое нашептывание в темноте на ухо пятидесяти миллионам. Наверное, ошибочно утверждать, будто подсознание не играет в моем деле никакой роли, однако факт остается фактом: каждую сцену, каждую реплику ты спокойно и сознательно продумываешь и выписываешь. Это тяжелый труд.

В гостинице было около сорока постояльцев — сплошь старики да несколько молодых пар, которые заново познавали друг друга после войны. Каждый день я перекидывался с кем-нибудь парой слов — главным образом в баре, — но намеренно не заводил близких знакомств, ведь я приехал сюда работать, а не отдыхать. Особенно тщательно я избегал компании в первые дни, пока раскачивался; впрочем, я и потом продолжал держаться особняком, просто потому что никто меня особо не заинтересовал. И все же одна пара, поселившаяся в гостинице несколькими днями позже, пробудила во мне любопытство. В столовой они сидели всего через два столика от меня. На вид они были весьма состоятельны, даже богаты — обоим под шестьдесят, оба высокие, худые и какие-то иссохшие, словно бескровные. Как часто бывает с престарелыми супружескими парами, на первый взгляд они казались удивительно похожими друг на друга. Примерно одного роста, одинаково сухие, серые, почти прозрачные, с маленькими головами и плоскими лицами. Но вскоре я заметил, что у него глаза были голубые, холодные и мутноватые, а у нее — темные, беспокойные и по-прежнему ясные. Все говорило о том, что некогда она была очень красивой женщиной, однако из-за многочисленных процедур по возвращению молодости выглядела она гораздо старше и хуже своих сверстниц, которые не могли тратить столько времени и денег на внешность. Ее супруг был моложав, розовощек и вроде бы приятен в общении, но что-то в его взгляде говорило о склонности чрезмерно потакать собственным слабостям, которая свойственна многим престарелым зажиточным англичанам и всегда вызывала во мне отторжение.

Любопытство во мне проснулось от смутного чувства, что я уже где-то видел этих людей. Или они просто напомнили мне каких-то давних знакомых… Но кого? Когда и при каких обстоятельствах мы встречались? То и дело за обедом и ужином я напряженно изучал супружескую чету, силясь раскопать в памяти хоть что-нибудь… Все было тщетно. Эта маленькая неразгаданная тайна вскоре начала действовать мне на нервы, и потому несколько дней спустя я решил навести справки об этих загадочных и неприятных людях, которые, между прочим, не проявляли ко мне ни малейшего интереса. Я задал несколько вопросов завсегдатаям бара и в конце концов разузнал, что супружеская чета — лорд и леди Харндин. Он раньше был успешным коммерсантом и прямо перед войной получил дворянский титул.

Все эти сведения никак мне не помогли. Фамилию «Харндин» я слышал впервые.

— Раньше его звали иначе, — припомнил мой собеседник, мужчина по имени Хорнкасл. — Вот только не помню как. Во время войны он работал на правительство, но сейчас, конечно, все бросил. Может, вы на войне встречались?

Я точно знал, что нет.

— Если мы и встречались, то намного раньше. Из Америки я вернулся в начале сорокового и прожил там десять лет — в основном в Голливуде.

— В Голливуде! — сразу оживился Хорнкасл.

Удивительно, как часто люди оживляются при упоминании Голливуда — даже умудренные жизнью старики. Они могут не знать по имени ни единого продюсера, режиссера, сценариста, однако слово «Голливуд» неизменно заставляет их расплываться в улыбке. Звезды кино! Блондинки на миллион долларов! Оргии и пирушки!.. Хорнкасл едва не облизнулся от любопытства.

— Вы работаете в кино, Доусон?

— Да. Пишу сценарии.

— Стало быть, придумываете все, что будут говорить и делать на экране?

— По большей части.

Выкладывать ему сочные подробности голливудской закулисной жизни я не собирался, поэтому сослался на то, что у меня много работы, и отбыл. На обратном пути я принял решение выбросить несчастных Харндинов из головы. В конце концов спонсоры мне не нужны, так с какой стати я днями напролет думаю о титулованных богачах? Тем более они сами никакого интереса ко мне не проявляют. Довольно, сказал я себе, отныне никаких Харндинов.

Наверное, я бы так и не вспомнил, кто они такие, если бы не Шуберт.

Вот и настала пора рассказать о музыкальном трио. За роялем сидел старый чех по имени Зенек, который попусту растрачивал свой талант в баре; выяснилось, что я знаком с его братом, похожим на него как две капли воды, только гораздо ниже ростом и чистоплотнее, — тот работал помощником режиссера в «Парамаунте». Скрипачка Сьюзен и виолончелистка Синтия, взъерошенные, но милые девушки из Королевского колледжа, приехали сюда ради бесплатного отдыха на море играть в баре Кольриджа-Тейлора, Эрика Коутса, Джерома Керна и иже с ними. Сьюзен была бойкая коротышка, а Синтия — очень высокая и тихого нрава. Девушки меня забавляли, причем не столько своей непохожестью друг на друга, сколько неизмеримым презрением к гостинице «Ройял оушен» и всем ее постояльцам. После чая и короткого разговора с Зенеком о его брате я обыкновенно перекидывался с девушками парой слов и высмеивал их репертуар (надо сказать, они относились к себе очень серьезно). Я шутил, что до настоящих музыкантов им как до луны, и ужасно злил этим обеих девушек, но в особенности бойкую Сьюзен. Назло мне они однажды решили сыграть Шуберта — и так я познакомился с четой Харндинов.

Я спустился к чаю с небольшим опозданием, когда трио уже оттарабанило подборку вещиц из «Плавучего театра». Я заметил, что Сьюзен смотрит на меня особенно дерзко — у нее были очень выразительные темные глаза, — а высокая Синтия, обернувшаяся вокруг виолончели, уж очень робеет. Старик Зенек копался в нотах и весело ухмылялся. Я понял, что следующая композиция будет исполнена специально для меня. Музыканты вознамерились показать себя во всей красе. Я огляделся. Почти все постояльцы уже разошлись, и было очень тихо. Харндины все еще сидели за своим столиком; я строго велел себе не обращать на них внимания и стал ждать музыку, которую, подозреваю, не только выбрали, но и хорошенько отрепетировали. Наконец Сьюзен бросила на меня взгляд, в котором ясно читалось: «А вот съешь-ка!», и музыканты заиграли.

То была медленная часть трио Шуберта си-бемоль мажор, которое я сразу же узнал по виолончели, чей изящный голос медленно и мрачно покачивался на волнах бездонной нежности. Несколькими мгновениями позже, когда виолончель тихо зароптала где-то на втором плане, мелодию подхватила пронзительно-щемящая скрипка, но я был уже далеко, в давно забытом мире и забытой поре. Я — молодой Грегори Доусон восемнадцати лет, застенчивый и неуклюжий — вновь очутился в гостиной Элингтонов в Браддерсфорде. Это было полжизни назад, еще до начала Первой мировой. Тонкая лента музыки отодвигала один занавес за другим. Люди и места, которые, казалось, давно растворились в легчайших, почти незримых оттенках моей памяти или превратились в смазанные каракули на пожелтевших страницах старого дневника, начали внезапно вспыхивать перед моим взором, ослепительно живые, — а музыка все змеилась сквозь мое сердце подобно медленной процессии поджигателей. Дом Элингтонов, контора и склад на Кэнэл-стрит, домики на вересковых пустошах, сами Элингтоны: Оливер, Ева, Бриджит, Джоан и их друзья, дядя Майлс, тетя Хильда и вист… Экворт, старик Сэм и прочие мои коллеги с Кэнэл-стрит… Под пальцами вновь зашуршала голубая бумага для упаковки образцов шерсти, и словно по волшебству до меня донесся давно забытый аромат сирени, прибитой дождем летней пыли, чего-то горького… и над Бродстонской пустошью вновь вспархивали жаворонки. Когда музыка умолкла — случилось это скоро, поскольку трио сыграло лишь небольшой отрывок, — я с большим трудом вырвался из забытья, улыбнулся и похлопал музыкантам. В ту же секунду я вспомнил, кто такие лорд и леди Харндин: они по-прежнему чопорно сидели за столом, не разговаривая и не слушая музыку, а лишь молча и упорно борясь с дремотой этого праздного часа. Я поразился тому, что не узнал их сразу, ведь теперь мне было совершенно ясно — ошибки быть не могло, — это Малькольм Никси и его жена Элеонора, столь внезапно появившиеся в доме Элингтонов под эту самую музыку больше тридцати лет назад. Все мы с тех пор изменились, но как же я мог их не узнать?!

Конечно, они ничего не вспомнили; обратное было бы странно и совершенно для них противоестественно. Муж и жена сидели прямо, как штыки, и даже не помышляли о далеком 1913-м, — создания, вышедшие из троянского коня, которого мы столь неосмотрительно втащили в наш осажденный город. Малькольм и Элеонора Никси, внезапно нагрянувшие из Лондона и отобравшие у нас все самое дорогое, чтобы потом стать лордом и леди Харндин, теперь сидели в гостинице «Ройял оушен» Тралорна и гадали, куда себя деть.

Я вовсе не хотел с ними разговаривать; между нами не могло состояться радушной беседы. Однако желание встретиться с ними лицом к лицу оказалось слишком велико.

— Вот уже четыре дня я гадаю, где мы с вами могли видеться, — обратился я к Харндинам, — и наконец вспомнил.

Они любезно поздоровались, но не сумели скрыть некоторого смущения. Богатые люди должны быть осторожны.

— Меня зовут Грегори Доусон, больше тридцати лет назад мы с вами встречались в Браддерсфорде. Мы даже вместе работали — «Хавес и компания», помните?

Да конечно, теперь они вспомнили. Переглянувшись, супруги и меня одарили милой ностальгической улыбкой, непоколебимо уверенные в том, что я отдаю себе отчет, каким далеким и нелепым было наше браддерсфордское прошлое. В конце концов я ведь тоже отдыхаю в гостинице «Ройял оушен», не так ли? Состоятельный господин средних лет… Что ж, надо непременно встретиться за коктейлем или чашечкой кофе с ликером и вспомнить старые добрые времена. Примерно к этому, как я и предполагал, свелся наш разговор.

— Позвольте-ка, — все еще улыбаясь, сказал лорд Харндин, — вы ведь записались добровольцем, не так ли? А потом что? Торговлей больше не занимались?

— Нет, после демобилизации в 1919-м я получил работу на Флит-стрит, был несколько лет журналистом, написал пару романов, пьесу и в конечном итоге попал в Голливуд.

— А-а… кинематограф.

Я заметил, что Элеоноре тоже понравилось, как это звучит. Выходит, юный Доусон неплохо устроился. Кино — прибыльное дело.

— Помню-помню, — медленно проговорила она, бросив на меня весьма лестный взгляд по-прежнему красивых глаз, разом уничтоживший две мировые войны и годы неразберихи между ними, — вы и тогда были смышленым юношей, уже что-то писали.

— Больше болтал, чем писал. А теперь наоборот: приходится писать и помалкивать. Ну, мне пора, работа ждет, сроки горят. Еще увидимся — быть может.

Теперь лорд и леди смотрели на меня совсем другими глазами, нежели чем когда я впервые обратился к ним со словами о нашем общем прошлом. И все же в их взгляде сквозила неуверенность: они не могли решить, что думать о писателях, которые, как показывал опыт, могли быть и бездельниками, и могущественными злыми колдунами. В итоге Харндины на всякий случай попросили меня поскорее составить им компанию. (Настолько им было скучно и одиноко.) Я пообещал исполнить их просьбу и спешно удалился, ничем не выдав, что минуту назад передо мной разверзлась пропасть воспоминаний, — словно Браддерсфорд остался для меня в таком же далеком прошлом, как и для Харндинов, и словно Шуберт не нашептывал мне только что из могилы.

Глава вторая

Есть несомненные преимущества в том, что тебе пятьдесят и за плечами — серьезный профессиональный опыт. Я поднялся в номер с намерением долго работать — и работал. Пусть Браддерсфорд, Элингтоны, дядя Майлс и все остальные только что занимали мои мысли без остатка, усилием воли я отодвинул их на второй план и попросил подождать. Написанные в тот вечер сцены оказались ничуть не хуже и не лучше утренних или вчерашних; пожалуй, сначала мне было трудно сосредоточиться — но и только. Однако, спустившись вечером к ужину, я понял, что не смогу побеседовать с Малькольмом и Элеонорой Никси (называть их Харндинами язык не поворачивался), пока не приведу в порядок воспоминания о своей жизни в Браддерсфорде. А вдруг выяснится, что я в них ошибался? Была и другая опасность: если бы я не попытался воскресить в памяти события тех дней, не познакомился заново с четой Никси, то в непринужденной атмосфере посиделок за кофе, на фоне стариковской болтовни и успеха в высоком обществе я мог опуститься до такого же снисходительного отношения к собственной молодости, мог из одной только лени принять идеалы и воззрения Харндинов. В этом случае великое движение жизни и вызов, что звучали в медленной мелодии Шуберта, потеряли бы всякий смысл. А я хотел, чтобы они что-то значили. Это было мне необходимо, насколько нечто подобное вообще может быть необходимо человеку. Чтобы шагнуть вперед, я сперва должен сделать шаг назад.

Поэтому, когда после ужина я вошел в бар и увидел, как Никси выжидательно смотрят по сторонам (Малькольм даже помахал мне рукой), я подошел к их столику и сказал, что вынужден как можно скорее вернуться к работе. Они расстроились — причем искренне — и спросили, когда у меня будет свободное время. Быть может, завтра?

— А знаете, Доусон, — произнес Малькольм после минутного колебания, — по-моему, вы тоже давненько не вспоминали старый добрый Браддерсфорд. Столько воды утекло… Благодаря вам мы весь день предаемся воспоминаниям: Элеонора помнит одно, я другое. Люди, имена… Все это в некотором смысле любопытно.

— Не все наши воспоминания сходятся, — с улыбкой добавила его жена. На ней было черное платье, и она явно тщательно готовилась к ужину. Несмотря на старческую дряблую кожу и чересчур яркий макияж, который скорее подчеркивал возраст, нежели скрывал, в золотистом свете бара леди Харндин все еще была весьма привлекательна и не так уж безнадежно отличалась от Элеоноры Никси из моего прошлого. — Мы надеялись, вы нас рассудите, мистер Доусон. Если, конечно, из-за Голливуда и прочего память не подводит вас еще досаднее, чем нас.

— Посмотрим. Я действительно давно не думал о Браддерсфорде, — ответил я, — но память у меня хорошая. Так что продолжайте ностальгировать, а я присоединюсь к вам позже.

Тут кто-то подошел к столику и предложил Никси сыграть партию в бридж, поэтому я смог улизнуть. В номере — его изрядные размеры позволяли легко забыть, что это спальня, — я включил электрический камин, надел удобную пижаму, халат и тапочки, погрузился в кресло, закурил сигару, несколько минут слушал завывание ветра за окном башни и шелест прилива внизу, а затем отправился в далекое прошлое — прямиком в довоенный Браддерсфорд.

В Уэст-Райдинге живет немало Доусонов, однако в Браддерсфорде родилась моя мать, а не отец (он родом из Кента). В девичестве ее звали Лофтхаус, и они с отцом познакомились в Скарборо, если не ошибаюсь, во время его первого приезда домой из Индии, где он был на государственной службе. О своем раннем и позднем детстве я решил не писать — в тот вечер я о них не вспоминал, — так что предлагаю пропустить эту пору моей жизни и сразу перейти к рассказу о том, как я попал в Браддерсфорд.

Я был единственным ребенком в семье; поэтому, когда меня отправили учиться в частную школу (недорогую и малоизвестную), мама уехала к отцу в Индию и большую часть времени жила там. В последний год моей учебы — всего за несколько недель до сдачи вступительного экзамена в Кембридж, — мой отец, человек добросовестный и крайне упрямый, слег со страшной лихорадкой, а мама примчалась его выхаживать и пала жертвой той же эпидемии. В считанные дни я остался без обоих родителей. Потрясенный и раздавленный горем, я при всем желании не смог бы сдать вступительный экзамен. Порой мне казалось, что я тоже умер и превратился в привидение. Взрослея, мы часто забываем, что в юности отчаяние еще более громадно и всепоглощающе, чем оптимизм: никогда больше перед нами не вырастают столь неприступные голые стены печали. С годами я многое повидал — торчал в окопах по пояс в воде, угодил под пулеметный огонь, пережил бомбежку и отравление ядовитым газом, считал последние шиллинги, терял всех друзей до единого, видел, как мою работу портят чужие люди, и портил ее сам, но никогда меня не обуревали такое горе и безысходность, как в те последние месяцы учебы. Говорю я это лишь затем, чтобы вы поняли, какие чувства я испытывал — и продолжаю испытывать — в отношении тех двух лет в Браддерсфорде. Я поднялся на холмы Уэст-Райдинга прямиком из болота.

А помогли мне из него выбраться заботливые руки дяди Майлса, единственного брата моей матери, и его жены, тети Хильды. Своих детей у них не было, и меня они любили так же сильно, как я их. Мы договорились, что после окончания учебы я приеду жить в Браддерсфорд, где, разумеется, я уже не раз бывал. Если позднее я все-таки захочу поступить в Кембридж, они об этом позаботятся (им пришлось бы почти целиком оплатить мое образование, поскольку наследство мне досталось весьма скромное). Однако я заверил их, что поступать никуда не хочу и учеба больше меня не интересует. А вот чего мне по-настоящему хотелось, так это писать, но я пока не знал, что именно. Большую часть времени я только воображал, как буду писателем — неким абстрактным тружеником пера, — вместо того чтобы всерьез задуматься о своем призвании. Это простительно для юноши и губительно для взрослого человека. Раз или два я намекнул дяде с тетей о своей мечте, и те в ответ разумно заметили, что при всем желании не смогут сделать из меня писателя — это под силу лишь мне самому. А тем временем, раз уж я не хочу поступать в университет, почему бы не заняться чем-нибудь полезным и не подзаработать денег? В конечном итоге было решено: после праздников дядя Майлс попробует подыскать мне какую-нибудь работу в области производства или торговли шерстью. Так я попал в Браддерсфорд, где вскоре устроился в «Хавес и компанию» и познакомился с Элингтонами, а также с их окружением, в том числе Малькольмом и Элеонорой Никси.

Дядя с тетей жили в районе Бригг-Террас, молодом и растущем пригороде на севере Браддесфорда, между лаврово-араукариевой роскошью и великолепием особняков Мертон-парка, где жили богатые коммерсанты и владельцы шерстяных фабрик, и длинной мрачной Уэбли-роуд, по которой сродни призракам бродили туда-сюда трамваи. Дом был совсем скромный, но очень уютный. Мне выделили большую спальню в задней его части, где я спал и проводил досуг. В двух книжных шкафчиках поместилась моя небольшая библиотека, и я с достоинством королевского библиотекаря регулярно переставлял с полки на полку томики двух собраний классической литературы — «Библиотеки для всех» издательства «Рэндом хаус» и оксфордской «Мировой классики», а также немногочисленную коллекцию современных произведений. Стены я завесил собственными фотографиями и репродукциями шедевров изобразительного искусства. В углу поместился шумный газовый камин. С чердака я притащил в свою комнату старое дедушкино бюро и два покосившихся кожаных кресла. Так спальня превратилась в гостиную, где я мог бы принимать друга — как только друг найдется. Источниками света служили две злобные калильные сетки, небольшие, зато яркие и словно бы трепещущие от гнева. Помню я и вид из двух моих окон. Одно выходило на довольно унылую панораму задних садов, пыльных зарослей бирючины, бельевых веревок и сваленных в кучу досок на пустыре, а сбоку возвышалась огромная труба Хигденской фабрики — в то время это была самая большая труба самой большой шерстяной фабрики в мире. В другом окне за россыпью крыш виднелся в дымке краешек вересковой пустоши. Разумеется, я был в восторге от своей комнаты, и никакое другое жилье потом не рождало в моей груди столь приятного чувства обладания — хотя мне доводилось жить и в Амальфи, и в Санта-Барбаре. Впрочем, я был молод и непоседлив, поэтому проводил в своей комнате только ночи; самое большое удовольствие я получал просто от осознания, что такая комната у меня есть.

Дом в Бригг-Террас почти сразу стал мне как родной и вовсе не потому, что все мое детство прошло в разъездах, а благодаря стараниям тети и дяди. Я одинаково любил их обоих, но они были настолько разными людьми, что подчас казались мне дуэтом комедиантов. У тети Хильды отсутствовало чувство юмора — то есть вообще, начисто. При этом она без конца делала что-нибудь по дому: великолепная хозяйка и неутомимый борец за чистоту, она служила высшим идеалам безупречности, нам с дядей Майлсом не доступным. При этом тетя прекрасно готовила — и вот это мы вполне могли постичь. У нее работала одна служанка, пухлая и постоянно фыркающая Элис, дочь горняка с Барнсли-уэй. Еще была поденщица миссис Спеллман — невысокая и тощая, но с оглушительным браддерсфордским голосищем, который всегда звучал одинаково громко: самые незначительные саркастические замечания сотрясали стены всего дома, а любые комментарии, сделанные во время мытья передней, были слышны далеко за пределами веранды. Тетя Хильда заваливала прислугу работой, не жалея, — но себя она жалела еще меньше. В компании же, одетая в строгое черное платье практически без украшений — а те немногие украшения, что у нее были, всегда имели похоронный вид, — бледная и болезненно красивая, тетя Хильда производила впечатление человека, медленно приходящего в себя после страшной утраты. На пикниках и вечерах, посвященных игре в вист, она выглядела так, словно пришла на чтение завещания. У тети были правильные черты лица, своей бледностью наводившего на мысль о мраморных статуях; уголки ее рта всегда были опущены, словно от неизбывного горя, и потому верхняя губа со временем удлинилась; говорила она низким скорбным голосом. Выбираясь на встречу с друзьями, больше всего тетя Хильда любила поболтать о своих недугах, из пустяковых превратившихся в серьезные, об операциях и катастрофическом упадке сил, о полном крахе и грядущей смерти. Другой ее излюбленной темой была недвижимость, потому что кое-какую собственность она унаследовала сама (подозреваю, благодаря этому они могли позволить себе содержание дома в Бригг-Террас) и в те годы говорить о недвижимости в Браддерсфорде было модно. Два пожилых респектабельных горожанина могли отправиться на долгую прогулку и беседовать исключительно о рынке жилья. По воскресеньям тетя Хильда (как и тысячи других браддерсфордцев) любила прогуливаться по дорожкам огромного кладбища за лесом Уэбли и там обсуждать с приятелями и приятельницами бесчисленные симптомы страшных болезней, смерти, похороны, завещания и дома.

Однако за этой скорбной маской скрывался неисчерпаемый запас доброты. Она с удовольствием принимала гостей и была щедрой хозяйкой, а также твердо придерживалась старомодного женского убеждения, что мужчин, сколько бы неприятностей они ни доставляли, необходимо часто, обильно и вкусно кормить. Причем тетя Хильда была весьма разборчива и привередлива. Мысль об этой ее черте заставила меня вспомнить и двух сестер Синглтон, которые держали небольшую кондитерскую лавку недалеко от Мертон-парка. То была любимая лавка моей тети — воплощение ее представлений об идеальном магазине. Сестры Синглтон, робкие и застенчивые старушки, неизменно краснели, сообщая, что вся выпечка уже распродана (казалось, в их крошечной лавке вообще никогда ничего не было, кроме этих извинений и пунцовых морщинистых щек), однако они настолько самоотверженно служили некому гастрономическому идеалу — заодно с тетей Хильдой и еще парочкой столь же разборчивых матрон, — что успевали испечь лишь десятую часть того, что могли бы продать. Любого современного дельца сестры Синглтон довели бы до отчаяния и самоубийства. В своем упорном желании продавать лучшее и только лучшее они превратили кондитерскую лавку в неприступную крепость хорошего вкуса и добросовестности. И если наша Вселенная — не просто бестолковая машина для перемалывания вещества, то в каком-нибудь причудливом, но уютном измерении моя тетушка Хильда по сей день бредет в лавку сестер Синглтон за последним ржаным хлебом и шестью эклсскими слойками.

Я сидел в номере гостиницы «Ройял оушен», за окнами башни выл ветер, где-то внизу грохотал Атлантический океан, и сквозь года я вновь услышал тетушкино укоризненное: «Ну что же ты, Майлс!» Однако когда она произносила эти слова — а произносила она их очень часто, — в ее темно-карих глазах всегда появлялся едва уловимый озорной блеск. Теперь-то я понимаю, тетино неодобрение было напускным, а в душе она восхищенно аплодировала всем причудам и капризам своего мужа, коих у него был изрядный запас. В юности я, конечно, никогда всерьез не задумывался об их отношениях; они казались мне чем-то незыблемым и вечным, как Пеннинские горы. Но сейчас, плавая среди обломков чужих браков, я сознаю, каким необычайно крепким и счастливым был их союз. Временами они ругались, однако ничего даже отдаленно напоминающего серьезную ссору я не припомню. Тетя с дядей безупречно дополняли друг друга. Тайная подсознательная жизнь одного отражалась на лице другого. Печальные хлопоты, смертные одры и надгробные памятники, до которых дяде Майлсу не было никакого дела, давно стали привычным реквизитом тетиной общественной жизни; непринужденное сибаритство и паясничанье, что тетя сурово в себе подавляла, гордо выставлял напоказ дядя.

Он был приятным и добродушным толстяком, стабильно набиравшим вес, с внушительным и красивым лицом — такие часто бывают у американских политиков, которые обещают больше, чем в состоянии исполнить. Густая копна волос, пышные усы, танцующие голубые глаза и сияющие румяные щеки — так он выглядел. (Я перепробовал все современные приборы для бритья вплоть до последних чудес техники, но того поразительного эффекта, какого дядя добивался при помощи обыкновенной опасной бритвы, мне достичь не удалось.) У него было собственное маленькое дело — что-то загадочное, связанное с отходами шерстяного производства и идеально подходящее для человека с широким кругом интересов. Если йоркширский крикетный клуб играл на стадионе «Лордс» или «Овал», у дядюшки всегда находился повод отправиться по делам в Лондон; если же он хотел отдохнуть недельку в Моркаме, Фили или Йоркшир-Дейлз, то работа от этого ничуть не страдала; притом даже в рабочие дни у него оставалась масса времени на домино и шахматы, любители которых собирались в курительных комнатах многочисленных кофеен близ шерстяной биржи. Словом, то было идеальное занятие для весельчака, чья жена унаследовала кое-какую недвижимость. Браддерсфордская текстильная промышленность беспечной довоенной поры без труда кормила сотни подобных везунчиков. Я буквально вижу, как они сидят за шахматными досками в дымке душистой «Виргинии» или «Латакии», неспешно шагают на трамвайную остановку или садятся в поезд, отправляясь смотреть крикет в Лондон или ловить треску на Уорфе. Днем дядя Майлс курил исключительно трубку — всегда одну и ту же смесь «Биржевую» из магазинчика Порсона на Маркет-стрит (весьма недурную, я бы и сейчас от нее не отказался); вечером же, потягивая коктейль за томиком Уильяма Джекобса, он любил выкурить сигару. Дядя вообще много чего любил: прогулки по вересковым пустошам, черничный пирог, парное молоко; сидеть на солнечной стороне крикетного стадиона, любуясь игрой Хирста, Родса или Хэйга; кларнеты и флейты гвардейского духового оркестра в парке, играющего Делиба или Массне; Генделя в старательном исполнении браддерсфордского любительского хора; кривлянья Маленького Тича и Роби, «Шестерых счастливчиков» или Фреда Карно в мюзик-холле «Империал»; пироги со свининой, телятиной или ветчиной, чай с капелькой рома; коварно обставить противников в вист, а затем устроить шумную игру в шарады; резкие выпады Ллойда Джорджа или Филипа Сноудена против тори и разгромные статьи ведущих авторов «Манчестер гардиан». Нет, в моем дяде не было ничего бунтарского, и разжечь огонь революции ему бы никогда не удалось — да не шибко-то и хотелось, — однако он придерживался твердых прогрессивных взглядов, всегда готов был их отстаивать и часто поражал меня умением вести подобные споры. Дядя Майлс до сих пор жил в той свежей и полной надежд атмосфере раннего лейборизма, когда партия еще не знала предательств, а ее структура не успела стать излишне запутанной. В те дни, казалось, старая добрая Англия — с ее крикетом, Уильямом Джекобсом, «Биржевой» табачной смесью, свиными и черничными пирогами и июньскими утрами на рыбалке — все еще поджидала нас за ближайшим углом.

В нашем доме часто бывали гости — друзья семьи. Дядя и тетя ездили с ними отдыхать в Йоркшир-Дейлз, ужинали и играли в вист. С кем-то они познакомились в Конгрегационалистском молитвенном доме Парксайда, который регулярно посещали. Другие, понятно, были соседи, ибо в Браддерсфорде той поры, а может, и в теперешнем Браддерсфорде, но уж точно не в других современных городах соседи быстро становились друзьями; никто и помыслить не мог об одинокой жизни в унылых коробках, которая в тридцатых годах ХХ века едва не свела с ума тысячи домохозяек из пригородов. Люди скромно и непринужденно делились друг с другом теплом и принимали его как должное. Потому-то в нашем доме так часто бывали гости. И хотя мой дядя и его друзья иногда посещали концерты, театры и мюзик-холлы, все же гораздо чаще, чем принято теперь, они развлекались сами и развлекали других, не перекладывая это бремя на плечи киношников и работников радио. Пусть я пилю сук, на котором сижу, но я твердо уверен: людям того времени жилось куда веселее, чем безвольным толпам нынешних кинозрителей и радиослушателей. Быть может, если бы широкая публика и сегодня умела развлекаться самостоятельно, современные фильмы и радиопередачи были бы вынуждены соответствовать куда более высоким требованиям: в противном случае люди, не страдающие от скуки, просто не стали бы их смотреть и слушать.

Однако тут мне пора остановиться, — ведь если я начну вспоминать всех чудаков, с которыми дружил мой дядя, я никогда не доберусь до Элингтонов. Ничего не поделаешь, рано или поздно кое-кто из них все равно появится в моем повествовании — так же внезапно, как они появлялись в нашем доме, — но провоцировать я их не буду.

Итак, мне — молодому человеку восемнадцати лет — надо было как-то устраиваться в жизни и в Браддерсфорде. Обживаясь в своей комнате, будучи в самых добрых и теплых отношениях с дядей и тетей, потихоньку приходя в чувство после потери родителей, еще не мужчина, но уже не школьник, я начал оглядываться по сторонам и познавать этот новый мир шерсти, фабрик и вересковых пустошей. Затерянный в дыму среди Пеннинских гор, ощетинившийся высокими фабричными трубами, с лицом из почерневшего камня, Браддерсфорд считается неприглядным городом. Однако его неприглядность зачастую не отталкивает, а наоборот, притягивает; он мрачен, но не убог. Вересковые пустоши были здесь испокон веку, и горизонт испокон веку вселял надежду. Ни один браддерсфордец не мыслил жизни без гор и голубого воздуха; одна его нога всегда была по колено в вереске; стоило лишь заплатить два пенса за проезд в трамвае и затем полчаса карабкаться вверх, чтобы услышать жаворонков и кроншнепов, понежиться на древних скалах, прогретых солнцем, и полюбоваться дрожащими на ветру колокольчиками. В ясные дни, когда вдали хорошо просматривались горы, улочки центрального Браддесфорда под зыбким пологом дыма казались мне особенными и по-своему очаровательными: они существовали на грани между тусклым золотом и серой мглой. Вот и теперь на любом задымленном железнодорожном вокзале ярким солнечным днем я сразу вспоминаю Браддерсфорд: как я изо дня в день шагал на работу в «Хавес и компанию» по Кэнэл-стрит. И еще мне приходят на ум строчки из Йейтса, Хаусмана, де ла Мара и Ральфа Ходжсона — просто потому что в те дни они подобно жирным золотым пчелам непрестанно жужжали у меня в голове. Я подолгу размышлял о смысле стихов у себя в комнате, носил самые выразительные и волшебные строки с собой по улицам и порой орал их во все горло, как дурак — пугая овец, — посреди ветреных вересковых пустошей. Все говорят, что современная поэзия очень хороша, но я что-то не представляю, как ее можно орать с горной вершины; я вообще ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь цитировал современных поэтов. Да, все меняется, и поэзия тоже. Однако те стихи, которыми я восхищался в 1912-м, можно было твердить про себя снова и снова, как волшебное заклинание, или вытащить наружу и носить, как яркий шарф.

Примерно в то же время, когда мы начинаем восхищаться волшебством поэзии, в нашей жизни появляется и другая магия — ее творят удивительные незнакомцы и незнакомки, которых мы лишь мимоходом видим в трамвае и даже не чаем узнать поближе. Среди каменных джунглей города, по которому мы бродим, нам встречаются чудесные создания из неведомого и доселе невообразимого племени. Потом, становясь старше, мы тоже знакомимся с интересными людьми, но это уже не то: загадка, магия, мечты о ярких неизведанных мирах нас более не преследуют. Я до сих пор помню, как они преследовали меня в те первые месяцы в Браддерсфорде.

Самая короткая дорога из района Бригг-Террас в центр города — это мрачная и унылая Уэбли-роуд, по которой, стеная и раскачиваясь, бродят туда-сюда высокие трамваи. На них я и ездил, одинокий и неприкаянный, мучимый той сумасшедшей смесью гордости и застенчивости, какая обычно свойственна молодым людям. Именно в трамвае я впервые заметил одну любопытную компанию, в ней обычно было от трех до восьми-девяти человек, но удивительный дух ее при этом оставался неизменным. Они принадлежали тому самому загадочному и чудесному племени, живущему более полной жизнью, чем я. В трамвае я старался сесть как можно ближе к ним; встречая их случайно на улице, я непременно переходил дорогу, чтобы идти с ними по одному тротуару. Если же на несколько дней они исчезали, мне начинало казаться, что вступил в силу страшный и несправедливый приговор к изгнанию — причем изгнали не их, а меня.

Я понимал, что сердце компании составляет какое-то семейство, однако отличить родственников от друзей мне не удавалось. Несколько раз я видел в трамвае возможного отца: довольно высокий и темноволосый человек без шляпы, в старом твидовом костюме, с большими залысинами спереди, но густыми седеющими волосами сзади и овальным добродушным лицом. Матерью была, как я догадывался, красивая женщина тихого нрава. Но кто были дети, а кто — друзья детей, оставалось для меня загадкой. Был среди них один юноша на год или два старше меня, в костюме из плотного твида и развевающемся галстуке, всегда растрепанный, громко хохочущий и с вишневой курительной трубкой. Я не хотел признавать, что он мне интересен, однако в глубине души испытывал восхищение и чувствовал себя почти униженным, видя и слыша его браваду. Руки у него постоянно были чем-то заняты — книгами, пластинками или даже продуктами, — и он мог в три секунды занять четверть трамвайного салона. Но особенный душевный трепет вызывали во мне девушки — королевы и принцессы великолепного таинственного племени. Среди них была одна совсем юная, чуть неряшливая, всегда сверкавшая зеленым взбудораженным взором. Другая девушка — нежная, улыбчивая, белокурая — часто ехала в сопровождении высокого черноволосого юноши, которому я страшно завидовал. Третья, постарше, со сливочно-белым лицом, темными бровями и огромными серыми глазами, первой обратила на меня внимание в трамвае: она бросила на меня веселый взгляд и тем самым как бы отметила мое присутствие — до сих пор я для чудесного племени не существовал. Все они были чрезвычайно увлечены собой и своими делами. Подгоняемые неопрятным юнцом и зеленоглазкой, они каждый вечер спешили на какое-нибудь увлекательное мероприятие или возвращались домой, где их ждало что-то еще более увлекательное. Разговорчивые члены компании без конца болтали и часто спорили, но даже молчаливые оставляли четкий след на волшебной ауре группы. Я смотрел на них из внешнего мрака, разинув рот, околдованный и печальный. Они жили дальше по Уэбли-роуд, чем я; больше я ничего об этой компании не знал. Порой в надежде на встречу я ходил в том направлении гулять. В глубине моей души теплилась дерзкая вера в то, что когда-нибудь в результате удивительного стечения обстоятельств я попаду в зачарованный сад их дома и передо мной откроется дверь в светлую гостиную, полную улыбчивых и яркоглазых девушек, — чтобы впредь никогда не закрываться. Однако я лишь вновь и вновь блуждал в лабиринте пригородных улочек и переулков, не находя заветного дома. Чудесные создания встречались мне — всегда внезапно и как по волшебству — исключительно на Уэбли-роуд. Оставалось загадкой и то, кто они такие. Когда я ехал в трамвае с тетей или дядей, как назло, их в нем не было, а мои подчеркнуто небрежные расспросы результатов не дали. Пришел октябрь с его едким запахом дыма, а я все бродил по меркнущим улицам и переулкам, пиная кучи мокрых кленовых листьев. Загадочная компания мне уже давно не встречалась. Точно бабочки-малинницы, они исчезли вместе с летним солнцем.

— Что ж, Грег, — сказал дядя Майлс одним октябрьским днем, — похоже, я тебя устроил. Конечно, тебе придется сходить в контору и самому посмотреть, ответить на несколько вопросов и все такое, но дело в шляпе.

Я сразу понял, что речь идет о моей работе, поскольку он хлопотал на этот счет с начала сентября. С несколько преувеличенным восторгом я спросил, куда меня берут. Дядя Майлс сиял и ликовал.

— Работа немного не по моей части, — ответил дядя, который иногда всерьез считал себя очень деловым человеком. — Она связана с торговлей шерстью, а не с производством.

— Рада слышать, — вставила тетя Хильда. — Там вертятся настоящие деньги, Грегори. С сырьем никогда не прогадаешь: покупай себе да продавай, даже руки пачкать не придется. Вмиг заработаешь целое состояние.

— Ну, тут я бы поспорил, — возразил дядя.

— Не глупи, Майлс. У нас миллион таких знакомых. Богачи! А ведь двадцать лет назад многие из них ютились в крошечных домишках, за душой у них и десяти фунтов не было. Вспомни хотя бы двоюродного брата мужа Харриет, того самого, чья жена безвременно скончалась. Помню, видела бедняжку у доктора Фосета…

— Вот привязалась ты к этому доктору Фосету! — вскричал дядя Майлс, подмигнув мне. — Грегу неинтересно слушать про врачей, он хочет узнать про свою новую работу, верно я говорю? Ну так слушай, фирма называется «Хавес и компания», их контора находится на Кэнэл-стрит. Они малость отличаются от остальных шерстяных фирм, ребята с манерами и претензией, так сказать. Тебе как раз по душе придутся. Вообще-то это лондонская контора, а здесь у них филиал. Торгуют немытой шерстью, кроссбредной и мериносовой, работают и на внутреннем, и на международном рынке. Джо Экворт на них трудится, — сказал он тете, которая, очевидно, была знакома с Джо Эквортом. — Я встретил его сегодня в «Тублине»…

— А что это ты с утра пораньше делал в «Тублине»? — спросила тетя Хильда. «Тублин» был известным баром-рестораном на Маркет-стрит.

— Рассказывал Джо Экворту про Грегори, — поспешно ответил дядя и снова обратился ко мне. — Завтра идешь в контору на собеседование. Джо говорит, что это вообще-то не его дело, он закупщик, но все будет хорошо. Я ему сказал, что ты немного знаешь французский и немецкий, Грег. И что тебе очень хочется освоить профессию. Джо пообещал замолвить словечко. Он завтра будет в конторе, но тебе надо спросить мистера Элингтона, это твой будущий начальник. Я про него слышал, хотя лично не знаком. Он не местный, из Лондона приехал.

— Элингтон? — Моя тетя принялась рыться в обширных кладовых своей памяти. — Кажется, миссис Рэнкин знакома с этой семьей. Они живут за кладбищем, со стороны Уэбли-вуд. Помню, миссис Рэнкин рассказывала, как миссис Элингтон натерпелась горя с одним из детей — ребенок чуть не умер от аппендицита. — Тетя повернулась ко мне: — Надень завтра свой синий костюмчик, хорошо?

— Да он в любой одежде будет выглядеть лучше Джо Экворта, — сказал дядя.

— Ну что же ты, Майлс! Наш Грегори не Джо Экворт, он должен выглядеть опрятно и произвести хорошее впечатление. Это уже половина дела! — заявила тетя, ни разу в жизни не бывавшая в конторе фирмы, торгующей шерстью. — Тем более мистер Элингтон не местный, наверняка какой-нибудь лондонский щеголь, разряженный в пух и прах. — Тете Хильде, как и большинству браддерсфордцев тех лет, казалось, что в Лондоне живут сплошные денди и распутники.

Итак, на следующее утро я сел в трамвай и отправился в город, сам разряженный в пух и прах: на мне был мой лучший синий костюм, высокий накрахмаленный воротничок и черный вязаный галстук — из тех, что пользовались страшной популярностью в те годы, а сегодня их нигде не увидишь. От Смитсон-сквер я пошел вниз по Кэнэл-стрит — короткой улице, бегущей промеж высоких каменных складов, похожих на черные крепости, — и оказался в незнакомом мне квартале: между закопченной громадой Мидлэндского вокзала и жирным гороховым супом канала. Копыта огромных ломовых лошадей вышибали искры из мостовой. Всюду сновали мужчины в матерчатых кепках и клетчатых рабочих комбинезонах либо в фартуках, которые местные называют передниками. И еще этот квартал очень дурно пах; особенно отталкивающий смрад шел от кожевни.

Контора «Хавеса и компании» находилась на первом этаже мрачного темного здания. Немного помедлив, я постучал в маленькое закопченное окошко под надписью «Справочная». Оно тут же распахнулось, и в нем возник рыжий веснушчатый подросток лет пятнадцати. Я представился ему и объяснил, зачем пришел. Откуда-то изнутри тут же раздался оглушительный злой голос, который с ярко выраженным йоркширским акцентом произнес:

— Пусть идет ко мне!

Мальчишка открыл дверь и впихнул меня в длинную узкую комнату. Вдоль стены с окнами помещалась длинная стойка, а противоположная стена была до потолка заставлена корзинами и коробками с образцами шерсти, завернутыми в голубую бумагу. К стойке привалился крепкий человек средних лет с широким грубым лицом, на котором тоже были передник и старая матерчатая кепка — совсем крошечная и оттого делавшая его похожим на комедианта. Человек посасывал пустую трубку, кряхтел, страшно хмурился и всем своим видом напоминал разъяренного кабана.

— Вот он, мистер Экворт, — сказал мальчишка.

— Знаю! — проорал мистер Экворт. — А теперь бегом в испытательный центр, живо, живо!

Мальчишка, чьи рыжие волосы и веснушки в этом свете горели еще ярче, ничуть не испугался этого оглушительного крика. Он кивнул, весело улыбнулся, сорвал с себя передник, бросил его на крючок у двери и, посвистывая, удалился.

Мистер Экворт хорошенько ко мне пригляделся, а я, помню, мгновенно почувствовал себя болваном: угораздило же меня так вырядиться!

— Ты тот самый малый, о котором вчера толковал старый Майлс Лофтхаус? — закричал мистер Экворт. — Как бишь тебя? Запамятовал!

— Грегори Доусон, — ответил я, напуская на себя беспечный вид.

— А, ну да, ну да. Как я мог забыть? — Он перестал кричать и перешел на невнятное бормотание. — Знавал я твою матушку. Мы с ней вместе пели в Конгрегационалистском хоре Парксайда лет двадцать пять назад, когда я был еще молод и сдуру решил, что умею петь. Худшего тенора этот хор еще не видал, ты уж мне поверь. Она вышла замуж за малого по имени Доусон и упорхнула с ним в Индию, так было дело? — Он снова окинул меня внимательным взглядом. — А ты, что ли, франт?

Тут я рискнул и улыбнулся:

— Нисколько. Это тетя меня заставила надеть все самое лучшее.

— Так и подумал. — Мистер Экворт издал что-то вроде сдавленного смешка. — Мы с ней знакомы. Она из очень благовоспитанной семьи. Для некоторых ее родственников эта благовоспитанность оказалась несовместима с жизнью. В нашем деле что-нибудь смыслишь?

Я честно признался, что нет.

— Не беда. Я еще и не таких малых на бирже встречал: должности ого какие, а в шерсти разбираются не лучше, чем я в женином рукоделье. Ну, говори, что это? — Мистер Экворт грохнул кулаком по стойке, подняв облачко пыли, взял голубой сверток и, развернув, показал мне.

— Немытая шерсть, насколько я понимаю.

— Неправильно понимаешь! — проорал мистер Экворт и вытряхнул содержимое свертка на стойку. — Это верблюжья шерсть, со всей положенной мерзостью. — Он показал пальцем на грязь и кусочки засохшего навоза. — Она приехала сюда прямиком из какой-нибудь пустыни, так что присмотрись к ней хорошенько. Ты небось думал, что в Браддерсфорде одни темные неучи да простаки живут, так вот знай: мы бываем во всех частях света, и все части света бывают здесь. Заруби это себе на носу, малый.

Тут его позвали к телефону, который висел рядом с дверью. По телефону мистер Экворт разговаривал еще более грубо и без обиняков.

— Ты своему Бутройду скажи, чтоб не наглел! — закричал он в трубку. — Цену свою мы назвали, и сверх того он ни пенни не получит! Слышал я эти байки да не раз. Стоит вам товаром разжиться, так сразу песню заводите: кроссбредная, мол, дорожает… Хватит! Или я беру шерсть, как договаривались, или ищите себе другого покупателя, мне плевать! — Он с грохотом водрузил трубку на место и с улыбкой повернулся ко мне. — Поднять цену вздумали. Ох уж этот Бутройд! К обеду они примут мое предложение, вот увидишь. Ладно, попробуй завернуть этот образец.

С первым заданием я справился хуже некуда — боялся испачкать костюм, да к тому же шерсть и грязь не желали помещаться в жалкий огрызок бумаги. Однако моя неудача как будто пришлась мистеру Экворту по душе.

— Да не так надо! — проорал он и оттолкнул меня в сторону. — Вот гляди, малый. Как следует все уминаешь, потом заворачиваешь. Смотри и учись, тебе этим делом часто придется заниматься, если будешь со мной работать. И вот еще что. Мистер Элингтон может дать тебе должность в конторе, а юного Эллиса назначить мне в помощники, но я бы на твоем месте остался здесь: со мной уму-разуму быстро научишься.

Я сказал, что для этого и пришел.

— Ага, — кивнул он без намека на одобрение, — уж наверняка. Однако работу тебе еще не дали, учти. Решение принимаю не я, я могу только словечко замолвить. Главный у нас мистер Элингтон, повидайся сперва с ним.

— Мне так и сказали. Он сейчас у себя?

— Да, но пока занят. Мы вообще-то делом занимаемся, а не только языками треплем. Погоди, я схожу гляну.

Мистер Экворт вышел в другую дверь, которая вела, по всей видимости, в контору: оттуда донесся стрекот пишущей машинки и чей-то голос, разговаривающий по телефону. Минутой позже донесся вопль мистера Экворта: он приглашал меня войти. Я очутился в сравнительно небольшом кабинете на несколько человек, с высокими бюро и длинноногими табуретами, словно сошедшими со страниц диккенсовских романов. Чувствуя себя почти Николасом Никльби, я прошел контору насквозь и встал рядом с мистером Эквортом в дверях личного кабинета мистера Элингтона.

— Вот он, — объявил мистер Экворт. — Грегори Доусон. Я знаком с его дядей, а раньше знавал и матушку. По-моему, славный и разумный малый. — С этими словами он вышел вон, оставив меня наедине с мистером Элингтоном.

— Здравствуйте! — с улыбкой произнес тот. — Присаживайтесь и минутку подождите, хорошо? — Он начал подписывать какие-то письма.

Задержи мистер Элингтон взгляд на две-три секунды, он, пожалуй, счел бы меня полоумным. Я глядел на него с разинутым ртом. Меня, как любили говорить в Браддерсфорде, точно обухом по голове огрели. Если бы за дверью очутился царь Приам или колдун Мерлин, я бы вряд ли удивился сильнее. Мистер Элингтон оказался тем самым высоким темноволосым отцом волшебного семейства из трамвая.

Он поднял голову, и его овальное, довольно морщинистое лицо расплылось в улыбке.

— Не первый раз меня видите?

— Д-да, сэр, — выдавил я.

— У вас на лице написано. — Он вновь широко улыбнулся, показывая, что ничего страшного в этом нет. — Я уже почти закончил.

Я бы скорее принял его за доброго и веселого школьного учителя, нежели за серьезного коммерсанта. Залысины, обрамленные густыми курчавыми волосами, похожими на стружку темного олова, придавали ему сходство с высоколобым профессором. У него были густые брови и довольно глубоко посаженные глаза зеленовато-коричневого цвета, которые то и дело чудесно вспыхивали. (Наверняка он приходится отцом той девушке с горящим взором зеленых глаз.) Нос был небольшой, а верхняя губа и длинный узкий подбородок придавали лицу комичную вытянутость. Было в его внешности что-то от актера — что-то драматично-шекспиро-бенсоновское — и одновременно от учителя. А может, немного и от поэта или художника? Он был одет в старый твидовый пиджак, серую шерстяную рубашку и вылинявший зеленый галстук из поплина. Словом, ни намека на щегольской синий костюм или высокий воротник. Мне тут же захотелось сказать, что и я не имею обыкновения так одеваться.

— Так где мы встречались? — спросил он, по всей видимости, закончив с письмами.

Я немного поколебался и ответил, что видел его в трамвае на Уэбли-роуд.

— Мы кого хочешь заболтаем, правда? Мои родные часто ведут себя так, словно им принадлежат все на свете трамваи, особенно сын и младшая дочь.

— Которая с зелеными глазами и всегда чем-то взволнована?

Мистер Элингтон рассмеялся:

— Это Бриджит. А вы наблюдательны, Доусон.

— Я не мог не заметить этих девушек, сэр. Две другие тоже красавицы, одна брюнетка, одна блондинка.

— Ну, к вашему сведению, брюнетку зовут Джоан, а блондинку — Ева. — Тут он умолк, перестал улыбаться и нахмурил густые брови, чем на секунду меня встревожил. Но потом я заметил, что строгость эта наигранная. — Послушайте, молодой человек, я вас пригласил не затем, чтобы о моей семье поболтать. Если вы желаете работать на нас, то будьте добры ответить на несколько вопросов, ясно? Впрочем, вы тоже наверняка хотите о многом расспросить. Итак, посмотрим…

Следующие несколько минут я рассказывал ему о себе. Преодолев первое потрясение и робость, я обнаружил, что с мистером Элингтоном очень легко и приятно беседовать. Он не ждал почтительного обращения, не выставлялся и не вел себя покровительственно, и это сразу мне понравилось. Убедившись, что считать я умею, он попросил меня немного попереводить с французского, затем я кое-как объяснился с ним по-немецки. Все прошло как нельзя лучше.

— Что ж, Доусон, — задумчиво глядя на меня, сказал мистер Элингтон, — можешь приступать к работе, как только захочешь. Платить будем фунт в неделю — больше ты на первых порах нигде и не заработаешь. Можешь начать в конторе, а можешь помогать мистеру Экворту с образцами. Ему нужен помощник, а Эллис, сдается, предпочел бы работать в конторе. Вы с мистером Эквортом уже познакомились, он наш закупщик — и весьма дельный. Как тебе кажется, вы смогли бы найти общий язык?

Я честно ответил, что смогли бы, поскольку разгадал за громким голосом и скверным нравом мистера Экворта лишь игру в колоритного браддерсфордца.

— Значит, ты умнее юного Эллиса, — с улыбкой произнес мистер Элингтон. — С мистером Эквортом ты многому научишься, да с ним и куда интереснее. Однако трудиться будешь не покладая рук, Доусон. Как тебя зовут? Грегори? Работа грязная, так что обзаведись парой комбинезонов и фартуков — передников. Открываемся мы в девять утра. Твое место, стало быть, в комнате для образцов.

Напоследок мистер Элингтон задал мне еще один вопрос:

— Кстати, Грегори, интересы у тебя есть? Хобби, увлечения?

— Ну, я пытаюсь немножко писать…

— Стихи или прозу?

— И то и другое. Еще я много читаю, люблю гулять, слушать музыку…

Он просиял:

— Молодец, молодец! Я тоже все это люблю, разве что писать не пытаюсь — давно поставил на этом крест. Думаю, мы поладим. Твой предшественник, который уволился пару недель назад, ничем не интересовался, кроме марок. Глупое стариковское увлечение — меня это всегда беспокоило. А теперь ступай, Грегори, и передай мистеру Экворту, что у него появился помощник.

Не знаю, удалось бы мне вспомнить, что я тогда сказал мистеру Экворту и каков был его ответ (что куда интересней), но ровно в ту секунду, когда я возвращался из конторы в комнату для образцов, тридцать с лишним лет спустя в моем номере гостиницы «Ройял оушен» зазвонил телефон. Это был Брент, разумеется.

— Как дела, Грег? — спросил он.

Я ответил, что очень продуктивно поработал сегодня и не вижу причин, почему бы не повторить успех завтра.

— Не повторишь, — сухо произнес он. — Сегодня прилетела Элизабет — на две недели раньше условленного. — Брент имел в виду Элизабет Эрл, голливудскую звезду первой величины, которую мы пригласили сниматься в «Леди наносит ответный удар». — Она хотела поговорить с тобой по телефону — мол, вы давние друзья, — но я велел ей укладываться спать, после перелета она немного не в своей тарелке. Суть не в этом. Завтра она приедет к тебе в гости. Говорит, хочет прочесть сценарий и не светиться пока в городе. Я занят по горло, так что с ней приедет Адонай, ему как раз на месте не сидится, бродит всюду как неприкаянный. И Джейка я отправлю с ними. — Джейк был рекламный агент. — Они прибудут к чаю, номера уже забронированы, поэтому тебе ничего делать не надо. Если ты и впрямь такой душка, как говорит Элизабет, просто ублажай ее и не расстраивай. Она немного не в себе из-за перелета, конечно. Проблем с ней быть не должно. Но у меня есть подозрение, что она с Адонаем не поладит.

— Мне тоже так кажется. Лучше бы они ненавидели друг друга в Лондоне. Лучше бы сюда вообще никто не приезжал. Впрочем, как я понимаю, этому уже нельзя помешать.

— Даже не пытайся, — сказал Брент. — Чем ты там занимаешься? Пьешь? Думаешь? Или и то и другое?

— Просто думаю. О своем прошлом.

— А Элизабет в этом прошлом есть? Судя по ее тону, да.

— Нет, разумеется. В те времена, которые я сейчас вспоминал, она еще пешком под стол ходила. Я думал о довоенной поре. О 1912 годе, если точнее. Я ведь уже старик, Брент.

— Завтра вечером ты будешь другого мнения. — Он хохотнул. — Погоди, пока не увидишь Элизабет. Она, конечно, не в моем вкусе, но посмотреть на нее приятно. Ну, бывай! Ее душевное спокойствие на твоей совести.

На минуту-другую меня одолели одиночество и печаль, как бывает после междугороднего звонка от давнего приятеля. Хотя было уже поздно, мне захотелось одеться и пропустить рюмочку в баре, заодно и поболтать с кем-нибудь. Я поборол это желание, занявшись делом: прочистил трубку и открыл новую жестянку табака (одна из маленьких радостей моей жизни). Затем я вернулся в кресло, выбросил из головы все мысли об Элизабет Эрл, Георге Адонае и завтрашнем дне; поплутав несколько минут в воспоминаниях, я вновь очутился в довоенном Браддерсфорде.

Глава третья

Когда начинаешь усердно что-нибудь вспоминать, удивительно, сколько всплывает подробностей — подчас самых мелких и ничтожных. Но разумеется, все вспомнить нельзя. Например, в моей памяти сохранилось, что рыжеволосого мальчишку из конторы звали Бернард (менее подходящее имя при всем желании не придумаешь), а вот его фамилию я начисто забыл. То же самое с пухлой белокурой машинисткой в очках, часто запотевавших от слез, которая состояла в долгой безотрадной помолвке с учителем физики из Векфилда: помню лишь, что ее звали Берта. Кроме них, в «Хавесе и компании» работали только два человека: Гарольд Эллис, всего на год или два старше меня, и кассир Крокстон. Эллис, вероятно, жил полной и увлекательной жизнью за пределами конторы (насколько я знаю, его высоко ценили в местных фотографических кругах), но на работе он был настолько тускл и невыразителен, что казался ненастоящим. Зато очень даже настоящим был Крокстон, и я его недолюбливал. Холостяк средних лет, опрятный и хорошо одетый, с длинным носом и востренькими усами, он усердно пытался избавиться от местного говора, и потому его речь звучала как-то особенно фальшиво. Вообще-то человек он был способный и талантливый, владел многими иностранными языками, и дело у него ладилось, но за фальшивой речью и помпезностью то и дело проскальзывало что-то крысиное и суетливое: спустя тридцать лет такого типа люди неизбежно превращались в коллаборационистов и квислингов. Он невзлюбил меня с первого взгляда, главным образом потому, что его мнения о моей кандидатуре никто не спрашивал. Прирожденный интриган, он решил, что Джо Экворт (которому он всегда завидовал) нанял меня за ним шпионить.

К счастью, мне почти не приходилось бывать в конторе, поскольку большую часть времени я работал с мистером Эквортом. Свободное от упаковывания и доставки образцов время я проводил наверху, на складе, занимавшем всю остальную часть здания. Заправлял складом чудаковатый старик Сэм. В молодости он служил сержантом в армии, побывал и в Африке, и в Индии, где покалечил одну руку и потому всегда ходил в одной перчатке. Странные глаза были воплощением его двойственной натуры: один, неподвижный, смотрел свирепо, по-военному, а другой жил отдельной жизнью, бегал туда-сюда и дружелюбно подмигивал. Когда настроение у старика Сэма менялось, он всегда поворачивался к вам соответствующим глазом. Они с Джо Эквортом часто ссорились и, стоя примерно в ярде друг от друга, грозно орали во всю силу своих легких. Примерно дважды в месяц старик Сэм напивался вдрызг, обычно по пятницам, и на следующее утро приходил поздно, с подбитым глазом или щекой, держался очень холодно и по-военному чопорно. Он был ярым последователем свободомыслия и в обеденное время, сидя в своей грязной каморке, медленно проговаривал излюбленные отрывки из философских произведений. Порой, когда я вместе с ним дожидался какого-нибудь груза, мы вступали в дружеские, но бессмысленные споры о Боге, церквях и церковных лицах. Он нес много вздора — хотя, подозреваю, я тоже. Любимым выражением старика Сэма, которое он употреблял к месту и не к месту, было «это разумно». Его суждения были тем «разумнее», чем сумасброднее. Зато он разделял мою нелюбовь к Крокстону, который постоянно совал свой нос в складские дела; и хотя они с Джо Эквортом регулярно спорили, вскоре я обнаружил, что старик Сэм, как и я, питает к последнему самые теплые чувства.

Изюминка Джо Экворта, к которому я очень быстро проникся, заключалась в его готовности неустанно, днем и ночью играть одну и ту же характерную роль. Такое поведение — в точности до жеста — было свойственно многим браддерсфордским коммерсантам той поры. По долгу службы им приходилось много путешествовать и бывать в самых разных частях света; и вот они решили, что, раз настоящими космополитами им все равно не бывать, надо вести себя как можно более простецки и нарочно утрировать все черты жителей Уэст-Райдинга — говорить с подчеркнутым акцентом, напускать на себя безразличие и сварливость, делать вид, что их интересуют только деньги, еда, спиртное и толстые сигары. (Уильям Хадсон писал, что один его такой знакомый каждый год ездит в один и тот же лес слушать соловьев.) Именно таким человеком был Джо Экворт. За грозным криком и пустыми угрозами скрывался чувствительный романтик, куда более чуткий, чем жеманный и утонченный Крокстон. Среди прочего он очень любил розы и даже занимался выведением новых сортов, каждый год посылая подборку своих цветов на знаменитую выставку в Солтейре. Как я вскоре с удивлением выяснил, мистер Экворт был человеком начитанным, хорошо разбирался в исторической и классической литературе; именно он дал мне собрание русской прозы в переводах миссис Гарнетт. «Вот будет тебе пища для размышлений, — сказал он. — Эти ребята писали про настоящую жизнь, никаких тебе волшебных сказочек для школьников. Я бывал в России — всего раз, — и вот что я скажу: если они когда-нибудь захотят избавиться от своих великих князей, весь мир вздрогнет. Запомни мои слова». Я запомнил — и в будущем вспоминал его пророчество не раз.

Мистер Элингтон понимал и ценил Джо Экворта, и хотя временами они не сходились во мнении (однажды я стал свидетелем крупной ссоры: мистер Элингтон побелел от гнева, а Джо побагровел от ярости), все же стали отличной командой, в которой каждый знал свое место и предназначение. Экворт — он занимался не только закупками, но и сбытом — никогда не замахивался на самых крупных зарубежных клиентов, считая, что с ними куда лучше справится обходительный мистер Элингтон. Тот, в свою очередь, разумно полагал, что Джо нет равных на местном рынке. Мистер Элингтон часто бывал и в комнате для образцов, и на складе (кроме того, его иногда вызывали в лондонскую штаб-квартиру «Хавеса и компании», а порой он отправлялся в короткие командировки на континент), однако меня постигло разочарование: хотя мы нередко общались, ближе к его волшебному семейству я так и не стал. За пределами конторы я мистера Элингтона никогда не видел, и больше о своих родных он не заговаривал. Все это было вполне понятно и ожидаемо, тем не менее после чудесной встречи с патриархом заветного семейства я надеялся на большее. Вдобавок теперь, когда я видел мистера Элингтона каждый день и был с ним практически на дружеской ноге, они почему-то перестали встречаться мне в трамвае. Я смутно подозревал, что это вина самого мистера Элингтона, что он каким-то образом развеял волшебные чары, и невольно я стал проникаться бо´льшим уважением к мистеру Экворту, нежели к нему. Мистер Экворт, впрочем, был очень высокого мнения об Элингтоне — необычайно высокого, если учесть, что последний приехал с предательского и вероломного Юга.

Однако, немного разочарованный и утративший веру в волшебство, я все же потихоньку обживался в Браддерсфорде. Я записался в центральную библиотеку, которая находилась неподалеку от Кэнэл-стрит, и таскал домой увесистые тома Уэллса и Беннетта, Честертона и Шоу, Йейтса и Джорджа Мура — все в одинаковом темном переплете. Я охотился за дешевыми букинистическими изданиями на крытом Большом рынке, питался скудно, но замысловато в восточных кафе с бамбуковой мебелью, вкусно, дешево и обильно на рынке, где, сидя на деревянной лавке, уминал огромные порции картофельно-мясной запеканки, жареного хека или трески. Я ходил на литературные чтения в Браддерсфордском обществе театралов, где завел несколько друзей и испытал первые смутные порывы страсти к хорошенькой школьной учительнице, которая была старше меня на десять лет и даже не догадывалась о моем существовании. Я покупал билеты на ежемесячные концерты музыкального общества в огромном «Глэдстон-холле», где оркестр Халле исполнял для нас Бетховена и Брамса, а также ходил на все нечастые воскресные концерты Браддерсфордского симфонического оркестра — в нем играли две самые нерешительные валторны, какие мне доводилось слышать, столь робкие, сомневающиеся и скорбные, что все слушатели с облегчением выдыхали в конце соло. А порой в компании дяди Майлса (когда тетя Хильда отпускала его из дома) я отправлялся на «ночное» представление в мюзик-холле «Империал», где, сидя на протертых плюшевых сиденьях в бельэтаже (билет на эти места стоил один шиллинг шесть пенсов), мы слушали Маленького Тича и Джорджа Роби, Весту Тилли и Мэйди Скотт (потрясающе бойких комедианток), Джека и Эвелин (Джек был невероятно талантливый юморист-импровизатор), а также великолепного комика с круглым лицом, невозможными усищами и потешными ужимками — то был Джимми Лирмаут, один из лучших комиков на свете, который много пил и умер молодым. Мы читали в газетах о фантастических гонорарах этих звезд (сто фунтов в неделю!), и тогда, конечно, я и подумать не мог, что однажды стану работать с актерами, гонорары которых будут в десять раз больше, а талант — в десять раз меньше. Сомнительное достижение. Вспоминая те водевили и делая скидку на свою юность, а также на заразительный восторг дяди Майлса, я теперь сознаю, что в тех шумных дымных залах с протертым плюшем и тусклой позолотой, скверными оркестрами и разноцветными прожекторами на галерке мы наслаждались восхитительным бабьим летом народного искусства — уникального искусства, полного смака и иронии, душевного подъема и безграничного юмора английских рабочих, трудящихся на фабриках, в литейных цехах и закопченных многолюдных городишках; искусство это успело расцвести и прийти в упадок в течение одного века, но, прежде чем растерять последние жизненные силы, заронило семена теплой человечности по всему темнеющему миру — и отправило безвестного комика Чаплина в Калифорнию, откуда он покорил всю планету.

Обзаведясь работой, домом и приятным досугом, я был более чем доволен своей жизнью. Но именно тогда мне захотелось — и с тех пор хотелось всегда — чуть большего: ощущать прикосновение того чудесного и волшебного, что позволяет забыть об устройстве жизни, о бухгалтерских книгах удовольствия и скуки (все это, полагаю, означает только одно: я по сути своей безнадежный романтик). Куда же пропали заветная компания и таинственный яркий мир, который сулили эти люди? Спокойные туманно-дымные летние утра осыпались мертвыми листьями, и пришла зима: черный дождь падал на Уэбли-роуд, на Кэнэл-стрит и Смитсон-сквер, через которую я часто бегал на почту отправлять образцы, а ясными днями вдалеке виднелись припорошенные снегом горы. В Бригг-Террас начался сезон виста и закупки карточек с прикрепленными к ним карандашами (для игры в «променад»), призов самым лучшим и самым худшим игрокам, а тетя Хильда и ее подруги пекли вкуснейшие фунтовые кексы и пропитанные хересом бисквиты. На воротах церквей появлялись (с каждым годом все раньше) афиши с датами «Мессии» Генделя. Ватный снег и искусственные листья остролиста в витринах уже намекали на приближение Рождества. «Мистер Пафф», автор театральной колонки в «Браддерсфорд ивнинг экспресс», начинал упоминать имена возможных «главных мальчиков» и комиков в ежегодной гранд-пантомиме Королевского театра. И вдруг без всякого предупреждения, словно какой-то полубог дернул за ниточку, началась моя настоящая браддерсфордская история.

Помню ее скромный пролог. Однажды, ближе к концу рабочего дня, когда Бернард — конторский служащий — отправился по делам, а за дверью следить оставили меня, я услышал, как она хлопнула. Я сразу вышел навстречу посетителю, поскольку мы ждали доставки образцов. Но это был не курьер, а девушка — я мгновенно узнал ту самую, из трамвая, которая однажды бросила на меня заинтересованный взгляд: бледное лицо, темные брови и большие серые глаза принадлежали дочери мистера Элингтона по имени Джоан.

— Мой отец… мистер Элингтон у себя? — спросила она, пряча взгляд.

— Э-э… пока нет, — виновато произнес я, словно это была моя вина. — Но должен скоро вернуться, — добавил я, хотя понятия не имел, куда он ушел и скоро ли будет. — Подождете в его кабинете?

Немного помедлив, она ответила, что подождет, и я проводил ее в кабинет мистера Элингтона — хотя дорогу она, конечно, знала. Там Джоан окинула меня внимательным взглядом (серьезный, ровный и открытый, он производил куда большее впечатление, чем ее речь), и я четко помню, как покраснел.

— Вы Грегори Доусон? — спросила она.

В тот миг я испытал абсолютное, кристально-чистое счастье. Я существовал. Мало того, о моем существовании знала волшебная компания. Запинаясь и робея я ответил «да».

— А я Джоан Элингтон, — произнесла она, сверкая спокойными и ясными серыми глазами в обрамлении темных ресниц. — Я пару раз видела вас в трамвае.

— Да. — Я немного помедлил, затем все же набрался храбрости и выпалил: — Я все гадал, кто вы такие. Наверно, вы заметили, как я глазею…

— Было такое. — Она улыбнулась. — Но я вас понимаю. Мы всегда ужасно шумим.

— Нет, дело не в этом. Вы показались мне… интересными.

Это жалкое слово я почему-то выдавил извиняющимся тоном.

— Я неинтересная, — серьезно и без ложной скромности ответила Джоан. — Не очень по крайней мере. А вот остальные — да.

Минуту-другую мы молча размышляли о незаурядной интересности остальных. А потом у меня перехватило дух, потому что Джоан как бы невзначай спросила:

— Папа говорит, вы хотите стать писателем. Что вы пишете?

То, что мистер Элингтон рассказал своей семье о моих интересах, было чудесно. Однако вопрос Джоан застал меня врасплох. В восемнадцать, если ты не гений, ты пишешь все подряд — и ничего. Где-то за углом поджидают эпические поэмы о падении Атлантиды («Вот появится немного свободного времени…»), пьесы в пяти актах, целиком написанные белым стихом, огромные сатирические романы; очень трудно говорить о серьезности своих намерений, когда за душой у тебя лишь несколько заметок да пара чудовищных зачинов. Поэтому я ужасно смутился — наверняка это было написано у меня на лбу — и пробормотал что-то про стихи и эссе.

Заметив мое смущение, Джоан сменила тему:

— Я слышала, вы любите музыку. А на концерты музыкального общества ходите?

Элингтоны и их друзья ходили, но по разным причинам вынуждены были пропустить последние два концерта. Однако в следующую пятницу они непременно пойдут.

— А вы? О, значит, там и увидимся. Мы всегда сидим в первом ряду западной галереи. Папа говорит, оттуда слышно лучше всего.

Мистер Элингтон действительно вернулся очень скоро, и я снова взялся за образцы. Теперь надо было как-то дожить до следующей пятницы. Думаю, уже тогда я понял, что это начало моей истории; по крайней мере я точно сознавал, что грядущая пятница покажет, войду я в волшебную компанию или навсегда останусь для них чужаком. Следующие несколько дней я запихивал шерсть в голубую бумагу, писал количество и цены на маленьких скользких карточках, ездил на трамвае и ходил по мокрым улицам — все как во сне.

В плане архитектуры «Глэдстон-холл» — неприметный концертный зал, вмещающий около четырех тысяч человек, — зато акустика там великолепная, особенно на хорах. Билет, который обошелся мне в девять пенсов, давал право прохода в одну из галерей — северную, но не давал права занимать определенное место (этой привилегии удостаивалась лишь почтенная публика западной галереи), поэтому я постарался одним из первых подняться по длинной лестнице, освещенной газовыми светильниками, и занять сиденье в центре первого ряда: оттуда было прекрасно видно первый ряд западной галереи. В тот вечер играл оркестр Халле, и я до сих пор помню программу: прелюдия к третьему акту «Нюрнбергских мейстерзингеров», симфоническая поэма «Дон Кихот» Штрауса и четвертая симфония Брамса. В те дни основное освещение «Глэдстон-холла» было электрическое, но у нас над головами по-прежнему висел огромный газовый канделябр, похожий на рой мерцающих пчел и придававший большому залу уютную золотистую дымчатость, приглушенный октябрьский свет, который навсегда исчез из концертных залов вместе с газовым освещением. Перед тем как гобой жалобно подал ноту для настройки оркестра, я несколько минут глазел через эту золотую дымку на Элингтонов и их компанию в полном составе — настолько обширном, что я не очень понимал, где она начинается и где заканчивается. Сам мистер Элингтон тоже пришел, а рядом сидела та самая красивая тихая женщина — очевидно, миссис Элингтон.

К яркому созвездию девушек — Джоан, Бриджит (подпрыгивавшей на месте от восторга) и сонной улыбчивой Евы — присоединились две незнакомки. Увидел я и сына мистера Элингтона — неопрятного юношу в твиде — и чернокудрого здоровяка, который мне не нравился, и еще одного человека, которого я раньше встречал на собраниях общества театралов: высокий, костлявый, но могучий мужчина средних лет с проседью и смуглым лицом, всегда выглядевший расслабленным и веселым. Пока компания рассаживалась по местам и готовилась к бою, внизу начали настраиваться музыканты. Брамс, Вагнер и Штраус ждали за кулисами, чтобы своей музыкой усилить волшебство. Джоан заметила меня, узнала и помахала рукой, затем сказала обо мне отцу, который тоже улыбнулся и помахал. Вслед за ним еще несколько человек посмотрели в мою сторону. Я испытал удивительное чувство, знакомое всем детям, редко посещающее молодых людей и почти никогда — взрослых (мужчин по крайней мере): чувство уютного довольства и успокоения от того, что все самые важные на свете люди собрались под одной крышей с тобой. Именно поэтому дети так любят Рождество.

Сперва в воздухе величественно переплетались темы «Мейстерзингеров». Затем огромный сверкающий оркестр Штрауса показал нам мельницы, овец и сбитого с толку Санчо, если не душу самого Дон Кихота; впрочем, я был слишком увлечен человеком с ветродувом и почти не обращал внимания на музыку. Наступил антракт, и, поскольку в зале курить не разрешалось, мужчины и оркестранты вышли с трубками в коридор. Сквозь голубой дым за западной галереей я увидел выразительное лицо мистера Элингтона.

— Здравствуй, Грегори! Ну как, нравится тебе музыка? Оливер, познакомься, это Грегори Доусон, мы вместе работаем. Оливер только что вернулся домой из Кембриджа.

Оливером, понятное дело, оказался юнец в твиде, пыхающий огромной вишневой трубкой. Да еще этот Кембридж!.. Я был глубоко впечатлен и совсем оробел. К счастью, Оливер светился восторгом и без умолку тараторил, как и положено студентам.

— Я слышал, как Штрауса играет Никиш! — воскликнул он. — Куда лучше! Вот у кого есть запал! Вот это я понимаю блеск и размах! Дьявольщина! Дьявольщина прет у Никиша из ушей. Но сейчас, друзья, мне не терпится услышать Брамса. Ах, это скерцо! Там-там-там-там-та-да! Сказка! Шлямпумпиттер!

Последнее слово он практически проорал.

— Что? — крикнул я в ответ, смущенный и напуганный.

— Все это! Шлямпумпиттер!

— Не обращай внимания, Грегори, — сказал его отец. — Это ничего не значит. Очередная его выдумка. Познакомься, это Бен Керри, а это Джок Барнистон.

Бен Керри был тот самый чернокудрый здоровяк: лишь сегодня я заметил его мрачную жгучую красоту, от которой сходят с ума женщины, но которая не понравилась мне тогда и не нравится по сей день. Джок Барнистон был могучий, жилистый и жизнерадостный человек. Он ничего мне не сказал, только дружески подмигнул. Керри в принципе тоже вел себя дружелюбно, однако в его обществе я все равно почувствовал себя ничтожеством. Он мгновенно вернул меня на землю.

Мистер Элингтон тут же вознес меня обратно на седьмое небо.

— Так-так, Грегори, а ты ведь живешь в нашей части света, не правда ли? Тогда приглашаю тебя после концерта на кофе с кексом. Закончится он не очень поздно, и мы любим переваривать музыку в компании.

— Кекс неплох, — сказал Оливер, — даже очень хорош. А вот кофе — редкостная дрянь, предупреждаю. Они просто не умеют его варить. Одна вода, да и только!

— Это потому что ночью мы хотим спать, — объяснил его отец. — По крайней мере я хочу, а уж как ты — не знаю. Здесь тебе не Кембридж. И завтра нам на работу, верно, Грегори?

— Оркестр вернулся, — объявил Керри и зашагал прочь.

— Встретимся в трамвае, мистер Элингтон! — воскликнул я.

— Я тебя найду! — прокричал Оливер. — Шлямпумпиттер!

Едва я успел вернуться на свое место, как зазвучали первые такты Брамса: струнные перекликались дивными короткими фразами, точно неземные голоса в странном доме. Однако в тот вечер я едва ли оценил по заслугам прекрасную игру оркестра, ведь мне не терпелось сесть в трамвай и первый раз в жизни поехать вместе с волшебной компанией. Концерт действительно закончился не поздно: в те дни концерты начинались рано, и полдевятого мы все стояли на Смитсон-сквер в ожидании трамвая. Меня уже представили Бриджит и Еве, а кроме того, я узнал, что красивая спокойная дама — в самом деле их мать, миссис Элингтон. Керри, Барнистон и две незнакомые девушки тоже поехали с нами, и я сидел в нескольких рядах от остальных с Джоком Барнистоном. Буквально в первые же минуты нашей поездки — когда трамвай еще не выехал на Уэбли-роуд, — я понял, что выражение расслабленного веселья на его лице вызвано отнюдь не высокомерием или надменностью. Я и сегодня благодарю счастливый случай за то, что в тот вечер оказался в трамвае рядом с Джоком. Намного старше меня — ему было лет сорок, — он общался со мной на равных: заинтересованно расспрашивал обо всем подряд и пытался успокоить, догадавшись, что я взволнован и смущен. Поскольку дорога занимала около получаса, я тоже успел задать Джоку несколько вопросов. Например, я узнал, что зеленоглазая Бриджит серьезно занимается скрипкой и две другие девушки — ее подруги с музыкальных классов, а Бен Керри, талантливый молодой автор «Браддерсфорд ивнинг экспресс», которому самое место на Флит-стрит, практически обручен с Евой Элингтон. Еще Джок сказал, чтобы я не боялся миссис Элингтон: людям незнающим она часто кажется неприветливой, но это лишь потому, что по натуре она застенчива и сдержанна — в отличие от всей ее семьи — и часто уходит в себя, не умея и не желая растрачивать силы попусту. Здесь я должен прерваться и рассказать о Джоке Барнистоне, хотя это и прервет нить моего повествования. Он был из тех редких людей — за всю жизнь мы, как правило, почти таких не встречаем, — которые не делают ничего выдающегося, не пытаются привлечь внимание, довольствуются малым, однако всегда оставляют впечатление честности и порядочности, огромных неиспользованных сил, небрежно завуалированного величия. В Индии Джока Барнистона наверняка бы приняли за адепта карма-йоги, который, вероятно, с легким сердцем отдыхает между двумя блистательными инкарнациями. В его образе жизни не было ничего экстравагантного: соучредитель небольшого агентства недвижимости, он жил со старшей сестрой скромным холостяцким бытом; у него было много подруг, но ни одной любовницы; никаких признаков эмоциональной привязанности к знакомым или приятелям он тоже не проявлял.

Однажды во время забастовки — за год или два до моего приезда в Браддерсфорд — он произнес самую прочувствованную и красивую речь, какую горожанам только приходилось слышать. А судя по нескольким письмам, опубликованным в местной прессе, из него мог бы получиться первоклассный журналист. Он отказывался лезть в политику и никогда не принимал заманчивых предложений, зато всегда с готовностью помогал людям, попавшим в беду. В случае чего вы всегда знали, к кому можно обратиться за помощью. При этом он всегда оставался спокойным, веселым и дружелюбным: доброжелатель, посланный к нам из другого, лучшего, мира. Его жизнь не поддавалась никаким разумным объяснениям, и, хотя я всегда вспоминаю о нем с теплом, Джок остается для меня загадкой. В августе 1914-го он записался добровольцем в местный территориальный батальон и капралом (он настоял на том, чтобы остаться капралом) ушел на войну, где ходил по окопам, точно они были продолжением Маркет-стрит, и погиб в битве на Сомме в 1916-м. Посмертно его наградили крестом Виктории, но даже это показалось солдатам его батальона недостаточным знаком признания. Возможно, в тот декабрьский день 1912-го, когда мы разговаривали с ним в трамвае, Джок уже знал, что очень скоро телесная оболочка, которую он надел, как пальто, чтобы пожить среди нас, превратится в кровавые куски мяса; и это знание делало его еще более спокойным и веселым. Человек-загадка, переодетый король, Джок Барнистон словно бы прилетел к нам с далекой планеты, чтобы выпить кофе и пива, выкурить трубку, выслушать наши жалобы и сгинуть в кровавой резне Первой мировой, а потом весело отчитаться о жизни на Земле руководству какой-нибудь планеты за пределами Солнечной системы. Тут я строго приказываю себе не выдумывать, но все же Джок с его странной отрешенностью, чувством собственного достоинства, скрытого величия и могущества, по общему мнению всех его знакомых, действительно был загадкой. Вот такой человек оплатил мою первую поездку на трамвае в гости к Элингтонам.

Хотя к дому мы подошли уже в темноте, я сразу узнал квадратный особняк: во время поисков волшебной компании я не раз проходил мимо него. Это открытие, которое должно было вызвать лишь радость, пробудило во мне чувство утраты: я потерял того себя, что два или три месяца назад бродил, неприкаянный, по этим переулкам. Именно он должен был сейчас войти в эти каменные ворота. Но я теперешний тоже был вполне взволнован и счастлив. Дом, конечно, был гораздо больше нашего в Бригг-Террас, и атмосфера в нем стояла иная. Куда менее прибранный и вовсе не безупречный, он сразу производил впечатление уютного обиталища беззаботных по большей части молодых людей, и дома, в котором всегда бывают гости. Пусть здесь не придавали большого значения некоторым мелочам, ты сразу понимал, что это не просто здание, а дом — и отнюдь не только для тех, кто в нем живет. Я не мог знать, что случится со мной в этом доме; возможно, уже через час я буду разбит и подавлен; но почему-то я чувствовал, что стану здесь частым гостем, таким же частым, как те девушки, Бен Керри и Джок Барнистон. Помимо ощущения новизны и радости, во мне поселилась странная вера, что я наконец попал туда, где мне самое место.

Мы вошли в большую комнату слева от передней — здесь стоял рояль, битком забитые книжные шкафы и несколько разрозненных предметов мебели, которыми давно и часто пользовались. У камина сидел и читал книгу мальчик лет четырнадцати. То был самый юный Элингтон — Дэвид. Волосы у него были, как у отца, а глаза, большие и сияющие — как у матери. Вел он себя вовсе не как застенчивый школьник: четко выражал свои мысли, как будто уже составил собственное мнение практически по всем вопросам; может показаться, что он был несносным подростком, но нет, ничего подобного. Мне он сразу понравился, хотя я и не мог объяснить чем.

— Вы тоже были на концерте? — спросил меня Дэвид.

— Да. А ты не пошел?

— Не пошел. Мне эти концерты не нравятся, уж очень много шума и суеты. Сначала оркестр гремит, потом слушатели хлопают как сумасшедшие, так и оглохнуть недолго. Я читаю книжку по астрономии. Вы что-нибудь понимаете в астрономии?

— Не особенно. Помню, я брался за подобные книжки с большим увлечением, но, как только начинались всякие научные подробности, быстро терял интерес.

Он кивнул:

— Этот автор считает, что жизнь есть только на Земле. Глупости! Наверняка существа на других планетах тоже спорят, есть ли жизнь на нашей. Вам нравится Герберт Уэллс?

Я честно ответил, что да. Он и сейчас мне нравится.

— Мне тоже. Его вещи про любовь, политику и всякое такое мне не очень по душе, а вот другие… Бриджит говорит, они страшные. Мол, на самом деле Уэллс на стороне инопланетян и предпочел бы жить среди чудищ на Марсе или на Луне, чем среди обыкновенных людей. Но я с ней не согласен. Просто у него немного скверный нрав, вот и все. Ему бы немного успокоиться и стать терпимее. — Дэвид посмотрел на меня взглядом юного мандарина. — Чем вы занимаетесь?

Я сказал, что с недавних пор работаю на его отца в «Хавесе и компании».

— Папа считает, что я тоже должен со временем заняться торговлей шерстью. Он не очень настаивает — не то что строгие отцы во всяких поучительных романах, — но ему это кажется хорошей идеей. Тем более Оливер наотрез отказывается иметь дело с торговлей. Он вообще не любит работать от звонка до звонка. Ему проще вкалывать днями и ночами, а потом несколько недель бить баклуши: торговля такого отношения не терпит, верно? Я сам не такой, но мне неинтересно просто покупать и продавать: по-моему, это бессмысленная трата времени. — Дэвид понизил голос: — Папа на самом деле тоже так думает, просто не признается.

— Хотите кекс? — К нам подошла Джоан Элингтон. Она улыбнулась мне как старому другу. — Тебе пора спать, Дэвид.

— Верно. Вот сейчас поем кекс и пойду. — Он посмотрел на меня. — А вы ступайте к остальным и поболтайте с ними. Предупреждаю, подруги Бриджит ужасно глупые, особенно толстая брюнетка.

Он имел в виду Дороти Соули, и несколько минут спустя, обменявшись с ней парой фраз, я уже был готов согласиться с Дэвидом. Толстой она не была, скорее пухленькой, с круглым румяным лицом и полными влажными губами. Бриджит пригласила ее, потому что она хорошо играла на виолончели. Есть на свете люди, которым до конца жизни суждено оставаться грубо гогочущими и неприлично глазеющими селянами. Дороти Соули показалась мне именно такой. Что-то во мне (я так и не понял, что именно) заставляло ее хихикать; она делала это постоянно и, наверное, хихикает по сей день, когда меня вспоминает. Вторая девушка по имени Уилсон была маленькой, хорошенькой и очень серьезной. Она играла на фортепиано, однако у Элингтонов ей блеснуть не удалось: мистер Элингтон сам любил поиграть и делал это с большим воодушевлением, хотя и несколько небрежно. Я побеседовал с обеими девушками, а потом подали кофе, и в гостиную вошли миссис Элингтон, Ева и Бриджит.

Если бы Джок не предупредил меня о миссис Элингтон, я бы точно решил, что не нравлюсь ей, постарался уйти пораньше и никогда не вернулся. Ее красота словно была покрыта тонким слоем льда, и кроткая равнодушная улыбка ничуть не спасала положение; говорила она тоже холодно и четко выражала мысли, почти как Дэвид, только это производило куда более пугающее впечатление, ведь она была взрослой женщиной и хозяйкой дома.

— Муж о вас рассказывал, — сказала она, передавая мне кофе. — Ему интересны все сотрудники конторы. Да и дети постоянно его расспрашивают. Вам нравится Браддерсфорд?

Я ответил, что нравится, но я еще мало кого знаю. Боюсь, по моему тону она решила, что я очень высокого мнения о собственной персоне и весь Браддерсфорд придет от меня в восторг, когда узнает. По крайней мере ее улыбка предполагала что-то в этом роде.

— Поначалу мне не очень здесь нравилось, — сказал я. — Люди казались холодными, грубыми и сварливыми. Теперь все иначе.

— Вам не дали сахару. Ева, принеси сахар.

Так я оказался лицом к лицу с Евой, которая принесла сахар и вместе с ним — свою сногсшибательную красоту, похожую на глазированную сливу. Дома она была все тем же золотисто-пушистым улыбчивым созданием, что и в трамвае: обстановка никак не отражалась на Еве Элингтон, чего нельзя было сказать о Бриджит, которая в одном месте выглядела почти дурнушкой, а в другом — ослепительной красавицей. Ева словно бы жила в прозрачном конверте, оберегающем ее от внешних погодных условий и влияний, и в этом конверте всегда царил яркий сонный полдень. Впрочем, позже мы убедились, что конверт этот подвержен разрушению; уже тогда, с первого потрясенного взгляда на волшебную сияющую красоту Евы, я как будто угадал за безоблачным голубым взором, гладким лбом, улыбающимися губами и томным голосом слишком слабый дух, слишком пассивный — то, что мы теперь называем пораженчеством. Младшая Бриджит была совсем другой: юной и воинственной.

— Вы поете или играете? — спросила меня Ева.

— Почти нет, — ответил я, твердо убежденный, что никакое мое занятие не в состоянии ее заинтересовать. — А вы?

Если бы она отвернулась, не ответив, я бы даже не удивился.

Но Ева ответила:

— Немножко пою, правда, получается у меня не очень хорошо. Верно, Бриджит?

— Верно, — вполне серьезно ответила ее сестра, переводя взгляд на меня.

Глаза у нее в самом деле были зеленые даже вблизи. Чуть младше меня — буквально на несколько месяцев, она, неудержимо искренняя, прямолинейная и бойкая, вела себя почти как ребенок. Попав в поле ее зрения, вы немедленно начинали склоняться к абсолютной честности, без всяких «взрослых» любезностей и обиняков. Я почувствовал это сразу же и был не менее потрясен, смущен и раздавлен, чем минуту назад с Евой. Между двумя этими девушками я ощутил себя заикой и убогим карликом.

— Вы пишете, не так ли? — перехватила меня Бриджит. — А чтения устраиваете?

— Нет, — пробормотал я. — Пока не устраивал.

Наверно, в этом доме писатели постоянно читали свои произведения. Бен Керри мог начать в любую минуту. Поэтому тон у меня был извиняющийся.

— Сомнительное удовольствие, — произнесла Бриджит.

Ева рассмеялась медленным ленивым смехом из другого мира, из далекой страны спелой кукурузы, извилистых рек и теплого солнца. Бриджит пропустила его мимо ушей.

— Вам может показаться, что я несправедлива, — продолжала Бриджит, пристально глядя на меня, — потому что меня саму хлебом не корми, дай поиграть на скрипке. Но это совсем другое.

— А вот и нет, милая моя, — сказала Ева.

— Да, другое. Чьи-то сочинения играть не так стыдно, — тараторила Бриджит, обращаясь главным образом ко мне. — Я и сама люблю почитать стихи или рассказы знакомых, но избавьте меня от прилюдных чтений! Ужасно глупо выглядит и звучит. Мне становится неловко за человека, потом я начинаю злиться… Сплошное расстройство! Я вас предупредила, Грегори Доусон.

Я ответил, что не нуждаюсь в предупреждениях.

— И вообще, — добавил я, немного расхрабрившись от упоминания моего имени. — Я и не хочу, чтобы про меня думали, будто я писатель. Я еще толком и не начал писать. Ваш отец просто спросил меня об увлечениях, вот я и ответил. Не переживайте, я вам ничего читать не буду.

Тон у меня, вероятно, был почти оскорбленный, и я уже забыл, как обрадовался, что мистер Элингтон рассказал семье о моем хобби.

— Ладно, не злитесь, — сказала Бриджит.

— Ты первая начала, — произнесла Ева.

— Не будь такой занудой! — воскликнула Бриджит, повернувшись к сестре. — И вообще, Ева, ты последнее время ужасно важничаешь. — Она кивнула мне. — Не позволяйте ей важничать. Взяла такую моду недавно!.. Съешьте-ка еще кекса. — Она обернулась и крикнула, чтобы нам принесли кекс.

Оливер, беседовавший с Керри и Джоком Барнистоном, подошел и предложил нам по куску отличного толстого кекса, промазанного кремом и вареньем.

— Самое лучшее здесь — это кексы. Говорят, оркестр Халле лучше Лондонского симфонического, но нет, и лучше бывает. Кекс, мягкий и сочный кекс! — проорал он и взмахнул другой рукой, в которой держал огромную вишневую трубку. Из нее вырвалось облако пепла.

— Осторожнее, идиот! — воскликнула Бриджит. — Ну, что там с песнями?

— Вот проклятие, забыл! Ходил-ходил по своей комнате, думал-думал, зачем пришел… Решил, что надо в стирку вещи собрать, а оказывается, песни! Пе-е-есни! — пропел Оливер.

— Доддерит, — свирепо проговорила Бриджит.

— Мамбоди! — скорбно прокричал Оливер, закрыл глаза и склонил голову. Затем он преподнес мне остатки кекса, вновь опасно взмахнул трубкой, широко улыбнулся и вскричал: — Ну да, песни! Шлямпумпиттер! — И тут же унесся.

— Ничего не понял, — признался я.

Ева улыбнулась.

— Объясни ему, — сказала она подошедшей Джоан, а сама поплыла, улыбаясь, к Бену Керри. Увидев ее, тот сразу просиял.

— У Оливера и Бриджит свой язык, — объяснила мне Джоан, пока ее младшая сестра жадно поедала огромный кусок кекса. — И свои ритуалы. Правда, большую их часть они давно забросили. Что они сейчас делали?

— Оливер забыл взять ноты, — сказала Бриджит.

— Тогда, наверное, он говорил про Доддерит и Мамбоди, — догадалась Джоан. — Эти словечки еще ничего, довольно подходящие, я иногда сама ими пользуюсь.

— Хотя тебе никто не разрешал, — пробубнила Бриджит с набитым ртом.

— Не будь такой противной. Смотри, на пол накрошила! — Джоан повернулась ко мне. — Не подумайте, что мы сумасшедшие, Грегори.

— Я и не думаю.

— Мне надо к девочкам, — пробормотала Бриджит и убежала.

— Вы ехали в трамвае с Джоком Барнистоном, да? — спросила Джоан, глядя на меня красивыми серьезными глазами. У нее была привычка — скорее черта характера, нежели попытка привлечь внимание, — задавать такие пустяковые вопросы заинтересованным и важным тоном, словно между вами вот-вот состоится весьма откровенная беседа.

— Да. Сначала он меня расспрашивал, потом я его. Мне он понравился.

— Джок всем нравится. Папа с ним сразу подружился, как приехал в Браддерсфорд. — Джоан огляделась по сторонам. — А где папа?

И тут до меня дошло, что я его еще не видел.

— Он ведь не мог лечь спать?

Джоан рассмеялась.

— Вот уж чего не стоит бояться! Он всегда ложится последним. Да и время раннее… Наверно, он просто забыл кому-нибудь написать — такое иногда случается. На работе он тоже рассеянный?

— Если честно, понятия не имею, — сознался я. — У меня совсем мелкая должность. Я просто заворачиваю шерсть в бумагу и приклеиваю на свертки бумажки с ценами.

— Да что вы! Это и я могла бы делать!

— Разумеется. Только я бы на вашем месте не стал.

— Отчего вы не найдете занятие поинтереснее?

— Да я нашел…

Возможно, она спросила бы меня, что это за занятие, но в эту минуту в гостиной появился мистер Элингтон. Я все еще держал блюдо с кексом, и он подошел, чтобы взять себе кусочек.

— Мне надо было написать пару писем, — объяснился он. — Что тут у вас происходит?

— Едим, пьем, болтаем, — ответила Джоан. — А Оливер пошел за нотами тех песен, о которых говорил.

— Наверняка опять какой-нибудь замысловатый аккомпанемент, — проворчал мистер Элингтон. — Я лучше постою в сторонке. — Он повернулся ко мне. — Вы читали эссе Бена Керри? Он печатается в «Йоркшир пост» и «Ивнинг экспресс». Талантливый юноша.

Я вспомнил, что действительно видел несколько его коротких, тщательно выписанных книжных рецензий и эссе о прогулках в Йоркшир-Дейлз. Тогда в газетах еще печатали подобные вещи.

— Да, кое-что читал, — осторожно ответил я.

— Вам как будто не очень понравилось, — отметила Джоан.

Уже тогда, в восемнадцать лет, я не стеснялся говорить о своих литературных вкусах.

— Ну, уж очень отдает Конрадом, вам не кажется?

— Вообще говоря, Бен сейчас очень увлечен Конрадом, — спокойно ответил мистер Элингтон. — А что в этом дурного, Грегори?

Джоан бросила на меня еще один ободряющий взгляд, как бы позволяя высказать свое мнение. Так я и сделал.

— В самом Конраде нет ничего дурного. Но зачем ему подражать? Он пишет не по-английски, мистер Элингтон. Такое чувство, что эссе Керри переводят с других языков. И мне показалось, хотя прочел я не так уж много, что стиль не соответствует поднимаемым темам. Впрочем, это только мое мнение, — неловко закончил я.

— Полностью согласна! — заявила Джоан к моему величайшему облегчению.

— Так-так, — сказал мистер Элингтон удивленным, но ничуть не снисходительным тоном. — И все же я читаю его статьи с большим удовольствием. По-моему, Бен очень толковый парень и скоро сделает себе имя. Вот увидите. Здесь он надолго не задержится. Поэтому давайте наслаждаться его обществом, пока есть такая возможность.

— Предоставим это Еве, — заметила Джоан беззлобно, но с некоторой долей ехидства. Я понял, что Бен Керри ей не по душе.

— Бедненький котенок, бедненький котенок, — нараспев произнес мистер Элингтон, точно играя в известную салонную игру.

— Нет, пап! — возразила Джоан. — Я не со зла это говорю. Ева в самом деле…

Тут она умолкла, осознав, что я тоже стою и слушаю. Я сразу сконфузился. Видимо, она это заметила и одарила меня теплой дружеской улыбкой.

— Ах, бедный! Вы так и держите кекс!.. Давайте его сюда.

— Надо же, кто пришел! — воскликнул мистер Элингтон.

В гостиную вошла маленькая женщина с виноватым румяным лицом, а следом за ней — крепкий коротышка с проницательными глазками, решительным носом и громким резким голосом. То был советник Нотт и его жена. Я никогда не видел советника Нотта, однако слышал о нем немало: как от дяди Майлса, который всегда отзывался о нем с изумленным восхищением, так и от других местных. Кроме того, о советнике часто и неодобрительно писали в местных газетах. В Браддерсфорде он был весьма важной птицей — один из самых неутомимых и воинственных социалистов городского совета, не шедший на уступки ни багровеющим от ярости тори, ни мягко протестующим либералам. Когда городу доставалось от королевских щедрот, именно советник вскакивал и громко возмущался подачкам, требуя революции и провозглашения республики. Он с готовностью поддерживал любые нападки на богатых предпринимателей и говорил им, что они набивают себе пузо за счет нищих детей. Нотта невозможно было запугать, подавить или хотя бы утихомирить. Мало кто из браддерсфордцев его поддерживал, однако многие ценили твердый характер и уже по одной этой причине любили его. Оказалось, что Нотты — соседи Элингтонов и часто заходят к ним в гости.

— О, миссис Элингтон, — залепетала миссис Нотт, — я сказала Фреду, что вы вряд ли захотите видеть нас в столь поздний час, но он так настаивал… Вы же знаете, какой он упертый.

— И правильно сделали, что зашли! — с улыбкой воскликнул мистер Элингтон. — Время еще детское. Мы хотели устроить небольшой концерт. Как дела, Фред?

— Ох мы и задали им жару сегодня, Джон! — ответил мистер Нотт. — По крайней мере я задал. Даже испугался, что старика Тапворта хватит удар, так он потрясал кулачищем. Я ему: «Послушайте, полковник, здесь вам не народное ополчение. Не размахивайте руками. Напрягите лучше извилины, если они у вас есть». Наживаются на бедных школьниках, сволочи! Ну ничего, мы это исправим.

— Рад за вас! — вскричал мистер Элингтон. Джоан и еще несколько человек поддержали его подобными репликами.

— Нет, мы не голодны, спасибо, голубка, — сказал Нотт одной из сестер, предложившей ему закусить. — По дороге поели.

— Знаете, что он учудил? — улыбнулась миссис Нотт, и на ее щеках появились очаровательные ямочки. — Купил рыбу с картошкой и ел из бумажного пакета прямо на улице! Нет, Фред, все-таки ты невыносим.

Она посмотрела на него восторженным взглядом преданной и любящей жены, которая, однако, не в состоянии управлять напористым нравом мужа, остающимся для нее загадочной и непостижимой силой.

— Кажется, тебе эта еда тоже пришлась по вкусу, — парировал Нотт, чем вызвал взрыв хохота у окружающих и заставил миссис Нотт покраснеть.

— Раз уж ты все равно опозорил нас обоих, я решила, что голодать мне незачем.

— Конечно, незачем, Сьюзи! — вставил Джок Барнистон. — И этот раунд она выиграла, Фред. А теперь расскажи, что случилось на сегодняшнем заседании Совета.

— Мы своего добьемся, — проговорил Нотт, раскуривая маленькую пузатую трубку, похожую на него самого. — Либералы, понятное дело, уже изменили свое мнение. Полковник Тапворт, глупый старик Брогтон и вся их шайка-лейка, как обычно, рвали и метали. Мол, мы снимаем с родителей всякую ответственность — да еще за счет налогоплательщиков. Словом, все как всегда. Один торговец занимается оптовой торговлей бакалеей, и фирма ему досталась от отца, сам он палец о палец не ударил, но без конца твердит про предприимчивость, — в общем, он считает, что мы помешаем детям развивать инициативность. «Ну-ну, — говорю. — Допустим, мы будем кормить голодных детей булочками с молоком и тушеным мясом с рисовым пудингом. Так что именно, булочки или мясо, отобьет у них инициативность? Если б я голодал в школе, мне бы и то и другое только прибавило инициативности». А он: «Да я не про детей говорю!» Тут я его и подловил: «Вот именно, что тебе до детей никакого дела нет. А нам есть. Походи сперва на уроки с прилипшим к спине животом…»

— Фред! — воскликнула его жена. — Ты безнадежен. Помолчи немного и дай другим вставить словечко.

— Да уж, — сказал Нотт, подмигнув мне (просто потому что я стоял ближе). — Я за день уже наговорился. А что там с музыкой?

— Вот они, ноты! — воскликнул Оливер, входя в гостиную с охапкой нот. — Хочу послушать эти песни.

— А если мы не хотим? — спросил его отец.

— Да вы же говорили, что хотите! Причем все! — негодующе ответил Оливер.

— Хотим, хотим, — с улыбкой произнесла миссис Элингтон. Она явно питала к сыну особые чувства. Оливер улыбнулся ей в ответ, и я заметил за его шумным поведением и клоунадой тонкий шарм, от которого миссис Элингтон наверняка была без ума.

— У двух песен из трех, — прокричал Оливер сестрам, — трио в аккомпанементе! Все ноты у меня есть. Лучше оставь это дело дамам, пап. Ну, девчата, поехали!

— Вот и славно, а мы сядем и помолчим немного! — взревел советник Нотт и тут же уселся на пол, а я пристроился рядом. — Разговоров я наслушался вдоволь, теперь хочется музыки. Я бы на твоем месте приглушил свет, Джон.

— Ты что это раскомандовался, Фред? — спросила его жена. — Кто в этом доме хозяин? Уж не ты ли?

— Он совершенно прав, — сказал мистер Элингтон и выключил светильник рядом с камином. — Он часто бывает прав, как ни жаль это признавать.

Пока Бриджит и Дороти Соули настраивали инструменты — скрипку и виолончель, — а Уилсон и Оливер раскладывали ноты, советник Нотт заново прикурил закопченную трубку, от которой ужасно воняло, и тихо обратился ко мне:

— Ты ведь работаешь на Джона в конторе «Хавеса и компании», так, малый? Кто-то мне про тебя рассказывал. Ну так знай, Джон — человек достойный. Я бы не сказал, что он боец — вовсе нет, и слишком уж смахивает на либерала, — однако таких людей еще поискать. Дело свое знает и не прогибается под рынок в отличие от некоторых. Умеет получать удовольствие от жизни. А мы большего и не хотим: главное, чтобы работящие люди могли наслаждаться жизнью, растить детей, встречаться с друзьями, смеяться и болтать, гулять по вересковым пустошам в выходные, читать хорошие книги, ходить в театр и слушать музыку. Джон с семьей так и живет — потому что им повезло. Да, мы только этого и просим: дать простым трудягам шанс жить точно так же, а не вкалывать круглыми сутками на фабриках, чтобы потом напиваться в баре. Немного ведь просим-то! Раньше у правящего класса куда больше просили, а взамен хотели делать куда меньше. Но попомни мои слова, малый: социализм грядет. Его уже не остановить, как бы тори ни пытались. Вот увидишь. Если они и дальше будут упираться рогом, им несдобровать. Теперь у них вариантов немного, малый. Запомни мои слова. «Да-да, именно так и говорил Фред Нотт», — скажешь потом. И вот еще что. Про меня болтают, что я злобный и дрянной человек, что я вечно против всего, что на уме у меня одни рабочие часы и зарплата. Так вот, это неправда. Я боец, и только. А сражаюсь я — и буду сражаться до последнего — за хорошую жизнь для хороших людей, особенно для несчастных работяг, которые сами ничего не смыслят и постоять за себя не могут. Пусть у них будет все, что есть у меня, пусть они так же наслаждаются жизнью — и даже больше! А если у Джона Элингтона можно послушать хорошую музыку, так я с удовольствием послушаю. И с радостью почитаю хорошие стихи, Шелли, Уитмена да Уильяма Морриса, и пусть они помогают мне бороться. Тебе я советую заняться тем же самым, малый, и как можно скорее.

Я не последовал его совету, потому что выбрал другой путь, но забыть я его не забыл. Фред Нотт воплощал собой молодое рабочее движение, когда оно еще не было испорчено властью, не было озлоблено потерей своих лидеров, когда его по-прежнему озарял свет чистых и благородных устремлений. Он был ограниченным человеком, не без детского тщеславия, однако я увидел в нем то, чего позднее не хватало многим более влиятельным лейбористам, которые знали намного больше, но словно забыли что-то очень важное, о чем Нотт всегда помнил.

Пока советник беседовал со мной, остальные рассаживались по местам в тусклом свете камина, а музыканты под большим торшером возле рояля готовились начать. Песни были главным образом современные, Оливер слышал их в Кембридже, а я ни одной не знал. Только две оказались на английском, остальные — на русском, французском и немецком. Все они обладали удивительной выразительностью, свойственной всему странному и восхитительному, непонятному, но от того не менее красивому. Пока звучали эти песни, я ненадолго оказывался в чужих непостижимых жизнях… шел по далеким лесам, мрачным и печальным, к разрушенным башням… маленькое окошко открывалось на сад, озаренный сиянием дивного цветка… влюбленные встречались в полночь на улицах Праги или Будапешта… на траве-мураве алела кровь умирающего гусара… поэты в черных плащах брели вдоль серых дюн… под высокой голубой луной по кукурузным полям шла таинственная процессия… девушки ждали своих любимых в разрушенных домах, а потом смотрелись в зеркало и видели там старух… в поисках китайской принцессы с лютней и изумрудными птицами мы погибали от жажды в пустыне… ведьмы перешептывались с палачами… мы жили, собирали розы и пили вино, смеялись и умирали, и жили снова. Но все это время я видел в противоположном темном углу бледное и серьезное, зловеще-загадочное лицо Джоан. Раз или два, подавая сигнал из своей тайной страны, она мне улыбнулась. Я видел Бриджит в ярком свете торшера: глаза ее были прикрыты вуалеткой, а черты контрастно и благородно обрисованы светом, отчего ее лицо засияло строгой красотой, которую я и не подозревал в этой девушке. По другую сторону рояля, купаясь в желтом свете, стояла Ева и иногда пела высоким чистым голоском — золотая красавица, сонная принцесса заколдованных трамваев, по-прежнему казавшаяся мне чудом. В тот вечер, увидев дочерей мистера Элингтона сквозь дымку музыки, я влюбился разом во всех трех. Такое возможно лишь в восемнадцать лет, когда любовь еще не открытое влечение, а волшебство, когда она вздымается в нас подобно волне, на гребне которой несется разум, когда она может быть сильной, острой и одновременно рассредоточенной, радужным куполом накрывающей целую компанию. Уже одно то, что я находился в тот миг в доме Элингтонов, казалось мне лучшим из чудес. Только бы этот вечер никогда не заканчивался!

— Почаще заходи к нам в гости, Грегори, — сказал мистер Элингтон на прощание, когда мы с Джоком Барнистоном и Уилсон собрались уходить.

— Обязательно, спасибо большое, мистер Элингтон!

Но когда, когда я могу прийти? Из гостиной доносился смех девушек, которые наверняка уже забыли обо мне, и между нами выросла волшебная изгородь из колючего шиповника. Бросив напоследок еще один взгляд на вытянутое выразительное лицо мистера Элингтона, я мгновенно пришел к выводу, что его жизнь — лучшая из возможных. Вот он — пример для подражания, и мне не нужно покидать ни Браддерсфорд, ни даже контору, чтобы получить все желаемое.

На этом, оставив себя, молодого и полного надежд, на пороге дома Элингтонов в декабре 1912-го, я сознательно прекратил вспоминать прошлое. Было уже поздно, и я начал готовиться ко сну. Воскресив в памяти ощущение, испытанное за дверью заветного особняка, — что мне достаточно лишь в точности повторить путь Элингтона, и жизнь моя будет чудесна, — я спросил себя, стоя над раковиной в спальне, не спряталось ли это безумное убеждение так глубоко, чтобы я уже никогда не смог его потревожить, но чтобы оно могло вечно тревожить меня. Не этим ли объясняется моя неспособность к размеренной жизни? Не потому ли я всегда отказывался от стабильной работы, метался между городами и континентами, так легко тратил деньги на что попало, а теперь вот очутился в этой огромной дурацкой спальне с двумя старыми чемоданами, пишущей машинкой и в полном одиночестве? Раньше я думал, что во всем виновата война — Первая мировая. Но теперь стал склоняться к мысли, что корень моей неприкаянности сокрыт в более далеком прошлом: он сгинул вместе с фирмой Элингтона. Укладываясь в постель, я решил, что хотя бы по этой причине должен как можно тщательнее вспомнить годы своей жизни в Браддерсфорде.

— Ладно, Доусон, — сказал я вслух (пора было этим стенам услышать человеческий голос), — на сегодня хватит. Завтра у тебя много дел. Раз уж ты вернулся из прошлого, пусть оно подождет до следующего раза.

И как ни странно, я почти сразу уснул.

Глава четвертая

Наутро я проснулся в тяжелом смятении, какое часто одолевает меня в начале трудного дня, хотя еще не успел вспомнить, что именно меня ожидает. Потихоньку все прояснилось. Утро придется целиком посвятить работе. Почему? Ах да, к чаю сюда приедут Элизабет, Георг Адонай и Джейк Вест, мы будем до ночи обсуждать сценарий, и поработать уже не удастся.

Я решил как можно скорее вернуться в прошлое: днем, пожалуй, я смог бы вырваться на обрыв и немного подышать воздухом, предаваясь воспоминаниям. Не знаю, что мое подсознание делало ночью, однако с ним произошли какие-то изменения: я проснулся с убеждением, что вспомнить прошлое для меня столь же важно, как закончить сценарий. За ночь оно стало не менее, а более значимым, и приезд Элизабет (хотя я очень ее любил), Адоная и Джейка Веста теперь казался лишь досадной помехой. Я не хотел разговаривать ни с ними, ни с кем бы то ни было еще, пока не вспомню во всех подробностях, что случилось после приезда четы Никси в Браддерсфорд.

Все утро я просидел за работой, а в полпервого уже отправился обедать. Впервые за окнами столовой не грохотал ветер: день выдался теплый и ясный. Между гостиницей и следующей бухтой вдоль края высокого утеса вилась узкая тропа. Чуть в стороне от нее я нашел небольшую ложбинку и уселся там с двумя трубками. Яркое солнце словно выжимало аромат из цветущего утесника и травы; в голубом воздухе кричали чайки, а прибой облизывал гальку на берегу. Однако уже через несколько минут я перестал замечать великолепную сверкающую процессию весеннего дня и вновь очутился в Браддерсфорде, в слякотном и темном декабре 1912-го. Я был мужчиной средних лет, греющимся на корнуэльском солнце, и одновременно — зеленым юнцом, недавно поселившимся в Уэст-Райдинге. При этом я чувствовал, что на самом деле я ни тот ни другой, что оба они лишь персонажи в соответствующих декорациях, и оба приключения, говоря на моем профессиональном жаргоне, — лишь эпизоды фильма, который показывают бог знает где и бог знает кому.

После первого визита к Элингтонам наступила пора, почти ничем мне не запомнившаяся, разве что одной ссорой в конторе. Бухгалтер Крокстон был крайне тщеславен и любил считать себя торговцем на все руки, а не обыкновенным бухгалтером. Посему при малейшей возможности заходил в комнату для образцов и давал мне поручения. Мистер Экворт, мой непосредственный начальник, велел мне не обращать внимания на Крокстона и его приказы. Из-за этого мне все время было неловко перед Крокстоном, и то обстоятельство, что он невзлюбил меня с первого дня, только подливало масла в огонь. Однажды мистер Экворт простудился и ушел домой пораньше, а я остался убирать комнату для образцов. Тут на пороге появился Крокстон и в своей фирменной напыщенно-суетливой манере сказал мне, что сегодня мы должны поработать сверхурочно и отправить нашему немецкому агенту несколько образцов.

— Давай пошевеливайся! — вскричал он, едва не лопаясь от чувства собственной важности. — Нечего на меня дуться, Доусон. Дело есть дело.

— Да я разве против? Но…

— Никаких «но»! — сердито отрезал он, бросая на стойку ворох ярлыков. — Делай, что говорят, да помалкивай!

— Мистер Экворт велел…

Длинный нос Крокстона задрожал от возмущения.

— Слышать ничего не хочу! Мистера Экворта здесь нет, а я есть! Эти образцы нужно отправить сегодня же. Если постараться, успеем до отхода почтового поезда. Заверни эти кроссбреды, да живо!

Я полез на стремянку, бурча себе под нос.

— Что ты там ворчишь?!

— Не ворчу я! Только говорю, что мистер Экворт не велел мне посылать образцы без его…

— Ну что за болван! — воскликнул Крокстон. — Он имел в виду, что это его работа. Но Экворта здесь нет, верно? Значит, мне придется сделать его работу за него. Давай не стой как истукан! Заворачивай кроссбреды.

Совершенно случайно, видимо, потому что у меня дрожали руки, я задел грязный тяжелый сверток с немытой шерстью, и тот свалился прямо на Крокстона, глубоко оскорбив его достоинство. В ярости он затряс стремянку, а когда я спрыгнул, хотел встряхнуть и меня. Однако я был крепче и сильнее Крокстона, хоть и младше на двадцать лет, поэтому без труда его оттолкнул. Его гнев сменился ледяным белым спокойствием.

— Что ж, Доусон, с меня хватит. Надевай шляпу и проваливай. Утром я поговорю насчет тебя с мистером Элингтоном.

Он отвернулся и позвал Эллиса, чтобы тот помог ему с образцами. Если бы мистер Элингтон был у себя, я бы сразу пошел к нему и объяснился, но он уехал в Лондон и должен был вернуться только ночью.

Наутро мы получили записку от мистера Экворта: он решил отлежаться дома. Мистер Элингтон пришел позднее обычного и потому пригласил меня к себе только ближе к полудню. Он не улыбался.

— Мистер Крокстон рассказал о твоем проступке. Это очень серьезно, Грегори. — Лицо у него было скорее печальное, чем сердитое. — Он говорит, что вчера попросил тебя задержаться на работе, ты же сперва надулся, а потом и вовсе вышел из себя, швырнув в него сверток с шерстью… Нас с мистером Эквортом не было, поэтому мы оставили за главного мистера Крокстона. Почему ты не выполнил его просьбу?

— Я не выходил из себя и ничем не швырялся, — возразил я. — Это неправда. Сверток упал случайно. Мистер Крокстон сам вышел из себя…

— Не важно, — оборвал меня мистер Элингтон. — Я хочу знать, почему ты отказался поработать сверхурочно, раз это было необходимо.

В юности, когда мы полны надежд, но еще не уверены в себе, несправедливость обрушивается на нас подобно железному занавесу, и мы сразу же начинаем бороться и кричать.

— Да не отказывался я, мистер Элингтон! — вскричал я. — Все было не так. Он меня недолюбливает…

— Хватит орать. Если тебе есть что сказать, скажи по-хорошему.

На несколько секунд я лишился дара речи и стоял молча, наверняка производя впечатление нагловатого юнца, который вполне может швырнуть что угодно и в кого угодно.

Мистер Элингтон вздохнул и бросил нетерпеливый взгляд на стопку писем у него на столе.

— Ну?

— Мистер Элингтон, — начал я осторожно, — мистер Крокстон попросил меня завернуть и отправить образцы нашему немецкому агенту. Я пытался объяснить ему, что мистер Экворт не велел отправлять образцы, пока он лично их не проверит — или вы, разумеется. И еще он сказал, чтобы я не подчинялся мистеру Крокстону.

— А мистеру Крокстону ты это объяснил?

— Нет, он не стал слушать! Я и слова вставить не успел, как он взбесился.

Мистер Элингтон приподнял удивительные густые брови, которые всегда жили собственной жизнью, точно два мохнатых зверька. Его длинное лицо немного скривилось, словно он хотел улыбнуться, но передумал.

— Так ты не выходил из себя?

— Нет, сэр. Потом он начал трясти подо мной стремянку, а когда я кое-как спрыгнул, схватил меня за грудки. Зачем он так? Мог бы и послушать, что я говорю. Ведь я только пытался передать ему слова мистера Экворта. Вы сами сказали, что я работаю под его началом.

— Да, однако он заболел. Кто-то должен был его заменить. — Мистер Элингтон снова стал суровым. — В следующий раз, когда мистер Крокстон останется за главного, просто выполняй его поручения, Грегори, и все.

— Но что я могу сделать, если…

Он снова меня оборвал:

— Хватит. Возвращайся к себе и приступай к работе. Я вполне понимаю, почему мистеру Крокстону не понравилась твоя запальчивость, Грегори. Мне она тоже не нравится. Поработай над собой.

В юности нас чаще обычного посещают не только обида и замешательство, но и внезапные озарения. Отвернувшись от мистера Элингтона и внутренне решив, что его подменили сварливым и неразумным чужаком, я вдруг осознал: он вернулся из Лондона встревоженный и озабоченный. Я почувствовал в нем слабость духа, которая не позволяла ему уладить конфликт между Эквортом и Крокстоном. Он свалил вину на другого, чтобы, по своему обыкновению, спрятать эту слабость даже от самого себя. Мне же оставалось только одно.

— Хорошо, мистер Элингтон, — смиренно произнес я и вышел.

На следующее утро мистер Экворт пришел на работу мрачнее тучи. Простуда выбила его из колеи. Войдя в комнату для образцов и заглянув в журнал, куда мы вносили отправленные образцы, он тут же начал орать:

— Это еще что за новости?! Иди сюда, малый, иди сюда. Тут список кроссбредов, отправленных позавчера в Германию. Вот посмотри. Держу пари, это Крокстон постарался, узнаю его почерк. Стоило мне отвернуться!

Он бухнул журнал об стол и смерил себя злобным взглядом.

— Да что толку с тобой разговаривать! Все равно что со стенкой. Я же тебе сказал: ты работаешь в комнате для образцов со мной и больше ни с кем! Если меня нет на месте, твоя задача — следить за порядком и не пускать сюда всяких балбесов. Говорил я такое или нет?! Надрать бы тебе задницу…

— Ну все, хватит с меня! — рассвирепел я. — Из-за того, что вы мне велели, я поссорился с Крокстоном! А потом он нажаловался мистеру Элингтону, и от него мне тоже попало! А теперь еще вы… Разве я виноват, что вы не можете разобраться со своими обязанностями?

— Так, малый, еще раз позволишь себе такой тон…

— К черту! — Я сорвал с себя передник и швырнул его в угол. — Надоело. Говорю вам, я не виноват…

— Верно, это я виноват.

В дверях комнаты стоял мистер Элингтон. На его лице сияла улыбка. Я сразу почувствовал себя дураком.

— Вы не ослышались, это моя вина, — продолжил он. — Куда ты собрался, Грегори?

— Не знаю, — пробубнил я. — Домой, наверно.

Он приподнял брови.

— Так ты хочешь от нас уйти?

— Нет, мистер Элингтон, не хочу, — искренне ответил я. — Но это ужасно несправедливо, что мистер Экворт начал на меня орать…

— Ладно, малый, помолчи уже, — перебил меня мистер Экворт. — Надевай передник и за работу. Значит так, вот список образцов, которые надо отправить как можно скорее…

— Минутку, Грегори, — уже без улыбки проговорил мистер Элингтон. — Я действительно считаю, что ты не виноват.

— Не виноват, — признал Экворт. — Но мог бы и поскромнее себя вести.

— В будущем мы постараемся уладить все так, чтобы у тебя не возникало сомнений насчет своих обязанностей, — сказал мистер Элингтон, вновь улыбаясь. — Теперь займись образцами, но разбирай их в дальнем углу, пожалуйста. Мне надо поговорить с мистером Эквортом.

Пока я заворачивал образцы в дальнем углу, они склонились над стойкой и тихо о чем-то беседовали. Я расслышал всего несколько слов, но этого было достаточно, чтобы понять: они обсуждают не нашу маленькую ссору, а что-то связанное со штаб-квартирой в Лондоне, о которой я ровным счетом ничего не знал. Вот что я сумел разобрать: старый Кто-то-там решил отойти от дел, и большая часть его акций достанется некому Бакнеру. Мистеру Элингтону это очень не понравилось, и Экворту тоже. Тут я подошел к стойке за журналом и услышал вот что: «…Да, молодой племянник Бакнера по фамилии Никси. Я пару раз с ним общался. Вроде бы приятный человек…» В тот день я впервые услышал имя Никси.

Конечно, тогда оно меня не заинтересовало. Бакнеры и их племянники были мне безразличны. Я ничего не знал о лондонской конторе и не был знаком с тамошними сотрудниками. А вот то, что мистер Элингтон извинился и снова разговаривал со мной не как с запальчивым мальчишкой, а на равных, согрело мне душу. Однако в наших отношениях до и после ссоры все же была разница (для меня очень серьезная): я опять почувствовал себя неловко, как в самом начале, и не решался пойти в гости к Элингтонам. Да, он сам меня пригласил, но если я пойду в ближайшие дни, он может подумать, что я хочу использовать нашу ссору в своих интересах. По крайней мере так я воспринимал сложившееся положение, и мне не пришло в голову, что мистер Элингтон может и не видеть все в таком мрачном свете. Никто мне не говорил, что взрослые куда проще смотрят на отношения, а молодежь часто бывает излишне мнительна.

Рождество было на носу, и я рассчитывал на чудесные рождественские посиделки у Элингтонов. Я уже видел, как пирую в их славном кругу — не в само Рождество, разумеется, но накануне или на второй день, а может, и на третий или четвертый: в Браддерсфорде тех лет рождественские праздники растягивались на много дней и отличались особой пышностью. С возрастом я стал воспринимать эту пору, которая начиналась уже в ноябре, как повод для продавцов сувенирных лавок и магазинов заработать побольше денег, как аферу для повышения зимних прибылей. Но в те годы Йоркшир еще не пал жертвой потребительской лихорадки, люди праздновали Рождество весело и от души. Праздники начинались точно вовремя, 24 декабря, и тогда уж браддерсфордцев было не остановить (даже снег шел будто бы чаще). На улицах играли оркестры и пели хоры; вы обходили дюжину домов, съедали тонны кексов и мясных пирогов, запивая их галлонами пива и портвейна, виски и рома; сигарный дым так густо пропитывал воздух, что, казалось, его выдувают фабричные трубы; подарки исчислялись сотнями; интерьер любого дома напоминал фламандские натюрморты с индейками, гусями, ветчиной, пудингами, засахаренными фруктами, винными бутылками, инжиром, финиками, шоколадом, остролистом и пестрыми бумажными шляпами. То была сказочная страна молочных рек и кисельных берегов, и с тех пор мир не знал ничего подобного — да и вряд ли когда-нибудь узнает.

В контору, хоть это наверняка было запрещено законом, постоянно прибывали ящики со спиртным, сигарами и прочими гостинцами от фирм, с которыми мы работали, а Джо Экворт, полностью поправившийся и уже пахнущий виски и гаванскими сигарами, превратился в коренастого, безбородого и сварливого Санта Клауса. Крокстон выдал нам двойное жалованье и стал понемногу воплощать в жизнь свои представления о том, как кассир-джентльмен должен радоваться Рождеству. Мистер Элингтон носился туда-сюда с пакетами и свертками. Наверху, на складе, старик Сэм каким-то чудом успел напиться в обеденный перерыв и остаток дня спорил о религии с тремя сортировщиками шерсти, которые не отличались ни набожностью, ни интересом к теологии, зато любили поспорить со стариком Сэмом.

— Иди сюда, Грег! — крикнул он, увидев меня на пороге склада. Его «военный» глаз остекленел, зато другой, гражданский и независимый, попеременно подмигивал и слезился. — Вот этот малый понимает, что к чему. Держу пари, он со мной согласится. А почему? Потому что я говорю разумные вещи! Мир и благоволение? Да пожалуйста, я только «за»! Рождество и все такое прочее… Только не надо мне рассказывать про богов, сыновья которых рождаются в хлеву, чушь это собачья! Я головой думаю в отличие от вас.

— А чем ты думал, когда велел поставить сюда эти тюки? — спросил неизвестно откуда взявшийся Джо Экворт. — Ты посмотри-ка! Что я тебе говорил?

— Головой я думал, головой! — проорал старик Сэм (он всегда орал на Экворта, даже когда был трезв). — Здесь им самое место, потому что они пойдут вперед мериносов. Забыл небось, а? Ну а я не забыл! Все разумно.

— Ладно, твое дело! — крикнул в ответ Экворт. — Сигару-то будешь, нет?

— Отчего же нет! — рявкнул старик Сэм. — И эти парни тоже не откажутся. Хорош кочевряжиться, мистер Экворт, давай сюда свои сигары.

Все еще сердясь и бранясь, Экворт быстро раздал всем сигары.

— Кубинские «партагас»!.. Вам-то все одно, что курить — хоть капусту.

Один или два сортировщика тут же закурили, и на складе сразу наступило Рождество.

Экворт позвал меня обратно в комнату для образцов.

— Значится так, малый, — начал он сердитым тоном, как будто я снова провинился. — Ты мой адрес знаешь, нет? Дом называется «Розарий», предпоследний справа, если идти в сторону лощины Уэбли. Доезжаешь на трамвае до конечной, потом четверть часа топаешь пешком на холм. Я это к чему? Мы даем большой званый ужин на второй день Рождества. Если не хочешь, не приходи! — злобно проорал он. — Как душе будет угодно, чтоб тебя! А если все-таки надумаешь, милости просим.

Я поблагодарил его, но сказал, что пока не знаю дядиных и тетиных планов на этот вечер. На самом деле они никуда не собирались, просто я еще надеялся получить приглашение от Элингтонов. Я бы с удовольствием навестил Джо Экворта и его «Розарий», однако меня по-прежнему манила лишь волшебная компания: их магия, увы, высосала все краски из прочих радостей жизни. Канун Рождества и само Рождество я пообещал провести с дядей, тетей и их друзьями, но никакого волшебства в этом не было, я лишь выполнял свой долг перед семьей. А поскольку мистер Элингтон, к моему великому разочарованию, так и не пригласил меня в гости на праздники, я покинул контору в безрадостном и почти скверном настроении.

Всю свою жизнь, стоило мне на что-нибудь понадеяться, меня ждало глубокое разочарование. И наоборот, когда я смирялся с неизбежной повседневностью, мироздание удивляло меня чем-нибудь приятным. Так произошло и в это Рождество. Все устроилось наилучшим образом, как говорят в Йоркшире, «складно да ладно». Я ожидал, что мне предстоят скучные праздники в кругу стариков (ради тети и дяди я пошел бы и не на такое), а вышло по-настоящему весело. Канун Рождества, как было заведено в те годы, мы провели в гостях — в основном у игроков в вист, которые часто собирались дома у дяди и тети. Среди них оказалось множество удивительных и презабавных личностей. (Сидя на корнуэльском обрыве в то утро, я невольно задался вопросом, существуют ли такие персонажи в наши дни. Если да, я их не встречал.) Например, некий мистер Пекель — невероятно толстый и с высоким визгливым голоском — на удивление хорошо показывал фокусы и смешно робел перед собственной женой, крошечной и бойкой леди. Мистер Варквуд, похожий на Авраама Линкольна, вновь и вновь зачитывал Герберта Спенсера и, будучи завзятым индивидуалистом, вел нескончаемую войну со сборщиками налогов. Супруга у него была пухлая и веселая дама, которая не понимала ни слова из разглагольствований мужа, зато славилась своей выпечкой. Мистер Данстер, грозный здоровяк и брюзга, ужасно сквернословил у себя на фабрике, но в часы досуга мог пройти тридцать миль по вересковым пустошам, любуясь полевыми цветочками. Выпив несколько бокалов виски, мистер Данстер страшным басом пел «Уснули в пучине». Еще один дядюшкин друг, чье имя я забыл, — главный зарубежный корреспондент одного крупного издания, свободно владел дюжиной языков. Его романтичная супруга, обвешанная экзотическими украшениями, была родом с юга страны, и у людей невольно складывалось впечатление, что мужу она досталась в придачу к иностранным языкам как образец нездешних манер и поведения. Я всегда удивлялся, что они не говорят на ломаном английском, по крайней мере где-то в глубине души они наверняка его ломали. Еще был мистер Блэкшоу, торговец отходами шерстяного производства, крупный и очень серьезный, очень добрый и щедрый человек без намека на чувство юмора: дядя Майлс и прочие остряки постоянно его разыгрывали. Однако главным сообщником дяди и моим любимцем был весельчак и оптовый торговец табаком Джонни Лакетт: у него были густые волнистые волосы и огромные черные усы, одевался он очень стильно и, по-моему, всегда был слегка подшофе. Две сестры Джонни Лакетта играли в театре, поэтому сам он и его жена — могучая беспечная женщина с могучим беспечным голосом, которая временами пела на концертах, — казалось, тоже имели отношение к сцене. Они ходили на все местные спектакли, знали все театральные сплетни и часто посещали загадочные фуршеты в гостинице «Корона». Джонни мог часами играть на пианино и знал наизусть сотни юмористических песенок. Исполнив несколько таких номеров, они с миссис Лакетт принимались петь «В старом Мадриде» и «Я грезил», а потом с потрясающей уверенностью и мастерством исполняли «Скажи, красавица» из комедийного мюзикла «Флородора». Они восхищали меня, эти Лакетты, и я до сих пор жалею, что не познакомился с ними поближе.

Последней супружеской четой, к которой мы зашли в гости тем вечером, были Пакрапы — скромные, добрые и застенчивые люди, на которых неожиданно свалилось изрядное наследство. Теперь они жили в мрачном старинном поместье среди десятка слуг, которых боялись до потери пульса, и робко устраивали шикарнейшие приемы. Я по сей день вижу, как маленький мистер Пакрап с виноватым видом наливает мне отменный выдержанный бренди, словно это выдохшееся пиво, а миссис Пакрап протягивает дрожащую руку к шнурку колокольчика.

Однако мне совестно описывать этих людей вот так, коротко и хладнокровно, словно зверей в зоопарке. Они жили в атмосфере дружбы, любви, гостеприимства и старомодных розыгрышей. Конечно, у них тоже были свои печали и заботы, просто я по молодости о них не догадывался. Сами они не считали свой мир таким уж уютным, безопасным и теплым, каким его воспринимал я. Тем не менее с 1914 года, когда засвистели пули и начали расти горы трупов, никогда и нигде я больше не находил такого уюта и тепла. Любое веселье — на Рождество и прочие праздники — стало казаться мне наигранным и натужным. Дядя Майлс и его друзья не пытались забыться. Страшные воспоминания их не преследовали. Они еще не догадывались о жестокости людей; их сердце не было разбито. Они совершенно искренне, без иронии радовались звону колокольчиков и рождественским песнопениям. Веселое Рождество праздновали от всей души.

Отмечали его и мы. Правда, само Рождество оказалось чуть менее веселым, чем его канун. К половине первого в дом начали стекаться дальние родственники, многих из которых я видел впервые. Мне они представлялись фантастическими существами наподобие динозавров: всевозможные усатые-бородатые двоюродные дедушки и скрипучие бабушки громко обсуждали генеалогию за столом, а после, устроившись в дремотной полуденной гостиной, пахнущей сливовым пирогом и ромом, снимали свои невероятные вставные челюсти, что-то бормотали и храпели. Вечером, зевающие и немного раздраженные после невероятного количества съеденной выпечки и мясных пирогов, мы играли в карты на ракушки и цветные фишки, а одна ужасная старая тетка постоянно мошенничала.

Эти древние ископаемые обсуждали меня весь день напролет, словно меня не было за столом или я не знал английского (впрочем, ярко выраженный йоркширский говор действительно мешал мне их понимать). Окинув меня внимательным взглядом, они умилялись: «Ну, Майлс, он точная копия матери! Ее нос и глаза. Смотрю на него — и прямо в прошлое возвращаюсь. Слышишь, Хильда? Точная копия матери!» Перед уходом один из двоюродных прадедушек (по виду у него за душой не было и пенса) вложил мне в ладонь пять соверенов, а когда я растерянно пробормотал, что это слишком много, он пронзил меня сердитым взглядом и вскричал: «А ты не перечь, малый! Ты еще можешь тратить деньги на всякие глупости, а я уже нет. Бери молча!» В этом обществе даже дядя Майлс и тетя Хильда казались юными, а я — так и вовсе новорожденным. Некоторые беседы за столом меня заворожили: они касались самой зловещей поры индустриализации в Уэст-Райдинге, когда комедианты еще развлекали публику, изображая безудержный кашель, и даже в ткацких цехах стояла атмосфера «Грозового Перевала». Однако к концу дня мне не терпелось увидеть молодое лицо и глаза человека, принадлежащего к моему поколению. Я пропах нафталином и к тому же переел.

На второй день Рождества, когда весь Браддерсфорд, казалось, заперли в большом холодном шкафу, куда иногда проникали лишь снежные вихри, я отправился на долгую прогулку с дядей Майлсом: ему тоже не терпелось подышать свежим воздухом. Вечером они с тетей собирались к Данстерам, а мне дядя посоветовал принять приглашение Джо Экворта. «Дома в такой вечер сидеть одному негоже, — сказал он, — а мы вряд ли скоро вернемся, будем играть в вист».

Итак, я надел свой лучший костюм, закутался в теплое пальто и поехал на трамвае до конечной, откуда сквозь метель стал взбираться на холм, чувствуя себя покорителем Севера.

— Вот молодец! Рад видеть, — взревел мистер Экворт, помогая мне снять тяжелое пальто. — Неплохая шерсть, между прочим. Небось дядя Майлс помогал пальто выбирать? Значит так, кое-кого ты тут знаешь, но в основном люди тебе незнакомые, наши соседи. Ты уж знакомься сам, я не буду этим заниматься, малый. Вот с женой разве что познакомлю, не то потом получу от нее нагоняй. Энни, это Грегори Доусон, мой помощник.

— Очень приятно, — проговорила миссис Экворт низким голосом.

Она была статной и весьма красивой женщиной, которая однажды решила, что ее чувства собственного достоинства должно хватить на двоих, и оттого напоминала герцогиню из какого-нибудь мюзикла Джорджа Эдвардса.

— Погода по сезону, не находите? — пробасила она.

— Да, и этому малому надо бы плеснуть горячительного, — сказал мистер Экворт, подмигнул и тут же повел меня в небольшую комнатку, от пола до потолка заставленную книжными полками. Велев чувствовать себя как дома, он ненадолго вышел и скоро вернулся с большим стаканом чего-то дымящегося.

— Горячий эль. Вмиг согреешься!

Крепче напитка я еще не пробовал, но он был горячий, и я быстренько осушил стакан. Меня сразу потянуло смеяться. Мистер и миссис Экворт и их гости, которых я еще даже не видел, внезапно стали казаться мне удивительно потешными. Вскоре я попал в гостиную, до отказа набитую людьми, многие из которых были очень толсты и красны. Браддерсфордский агент «Кэнэл компани» пытался прикрепить хвост к нарисованному ослу. И тут я увидел сестер Элингтон: Джоан, Еву и Бриджит. Они улыбнулись, и я стал пробираться в их угол сквозь сплошную массу разгоряченных торговцев шерстью и их жен. Я наконец-то вошел в волшебный круг! И вечеринка была великолепная.

— Вы сегодня какой-то необычный, — сказала Ева, улыбаясь своей обворожительной сонной улыбкой.

— Я выпил стакан горячего эля.

— Да и сама вечеринка, — с жаром произнесла Бриджит, — необычная!

— Остальные тоже здесь? — спросил я.

— Нет, только мы, — ответила Джоан. — Остальные пошли в гости к другим людям. А разве нас вам недостаточно?

— Что вы! Я очень рад, совсем не ожидал вас всех тут встретить. И вообще я очень расстроился, что на Рождество мы так и не увидимся.

Бриджит уставилась на меня широко распахнутыми глазами.

— Я вас не понимаю! Мы даже немного поспорили. С кем из нас вы бы хотели познакомиться поближе?

— Со всеми, — честно ответил я. — Нет, правда! В смысле… я хотел сказать… — Тут я умолк, не зная, как продолжить, и молча переводил взгляд с одной девушки на другую. Бриджит все еще смотрела на меня; Джоан озадаченно хмурилась; Ева лениво улыбалась из своего таинственного золотистого утра.

Тем временем игра продолжалась: глаза завязали крупной женщине с багровым лицом.

— Ты полегче, Салли! — прокричал мистер Экворт сквозь шум и гам. — А то весь дом нам разворотишь! Не разворачивай ее, Артур, посмотрим, куда она прилепит этот хвост.

— Обожаю мистера Экворта, — мечтательно произнесла Ева.

— Он ничего, — настороженно подхватила Бриджит, — но сейчас наверняка начнут играть в мерзкие игры с поцелуями. Вот увидите. Господи, что за духота!

— Да, очень хочется пить, — сказала Джоан.

— Я сейчас принесу! — воскликнул я и стал пробиваться в другой конец комнаты. Там я нашел чашу с крюшоном и вернулся к девушкам с тремя бокалами прохладного напитка.

— Ах, спасибо, Грегори! — вскричала Джоан, обратив на меня теплый добродушный взгляд.

— Прекрати, Джоан, — оборвала ее Бриджит.

— Что прекратить?

— Сама знаешь что, — мрачно ответила Бриджит.

Джоан посмотрела на меня и приподняла брови, поэтому я тоже приподнял. Мне было совершенно непонятно, о чем они говорят, но я не хотел этого показывать. Бриджит разозлилась еще больше.

— Ну и чурбан же вы, Грегори!

— Правда? Не знал.

— Теперь знаете. — Бриджит переключила внимание на вечеринку. — А сейчас что будет?

Мистер Экворт прокричал, что теперь пришла пора развлечь молодежь.

— И себя я тоже имею в виду!

— Ну вот, начинается, — пробормотала Бриджит.

В самом деле гости начали играть в поцелуи. Поначалу наш угол не трогали, но скоро пришел черед мистера Экворта, и он выбрал Джоан, а потом она выбрала меня, и мы вышли в коридор.

Я ужасно робел — не столько потому, что она была на несколько лет старше, сколько по другой причине: Джоан принадлежала к волшебному кругу, и я боялся, обидев ее, разрушить чары.

— Не так, — прошептала Джоан, — а вот так, Грегори!

Поцелуй был легкий, но решительный и очень приятный. Сидя на корнуэльском обрыве тридцать лет спустя, я вспомнил все так, словно это случилось минуту назад. Столько воды утекло с тех пор, столько всего случилось, однако воспоминание о быстром прикосновении девичьих губ никуда не исчезло. И тут на душистый весенний день у моря опустился тяжелый груз печали. Я почувствовал себя мертвецом, и умер я много-много лет назад, хотя понял это только сейчас. Усилием воли я вырвался из золотисто-голубого дня, в котором жизни теперь было не больше, чем в разрисованном занавесе, и вернулся в дом Джо Экворта.

— А ты кого выберешь? Миссис Экворт? — спросила Джоан.

— Нет уж!.. — Тут я вспомнил, с каким отвращением Бриджит отзывалась об игре. — Наверное, Еву.

— Так и знала, — с легким пренебрежением сказала Джоан. — Все вы одинаковые!

Ко мне вышла улыбчивая Ева. На ней было длинное светло-голубое платье скромного фасона, какой тогда носили девушки. Она вплыла в мои объятия, и я несколько раз ее поцеловал. Конечно, мне было очень приятно, но отчего-то поцелуи не принесли удовлетворения: страна золотистых лугов и мерцающих рек распростерлась прямо передо мной, а я не мог ступить и шагу.

Когда я вернулся в гостиную, Бриджит ела засахаренные фрукты и сердито облизывалась.

— Вы все мне отвратительны, — проворчала она. — И вечеринка отвратительная! Не буду я тут играть, даже если меня попросят на коленях. На таких праздниках только есть и можно, вот и объемся до отвала.

Тут к нам подошел человек по фамилии Литон, которого я несколько раз видел в конторе: он страховал наши грузы — высокий костлявый мужчина с грубым браддерсфордским голосом, язвительный и насмешливый.

— Не вы ли дочери Элингтона? — спросил он.

Я представил Литона девушкам, и он продолжил:

— Ваш отец сказал мне, что кто-то из вас играет на скрипке. Кто же?

— Я, — равнодушно ответила Бриджит.

— Что ж, чуть позже предлагаю вам сыграть дуэтом, — потирая костлявые руки, сказал Литон. — У Экворта здесь неплохой рояль… «Стейнвей».

— А вы играете? — по-прежнему без намека на интерес спросила Бриджит.

— Немного. Орган и фортепиано — мое хобби, можно сказать. Вы скрипку взяли?

Бриджит ответила, что по особой просьбе мистера Экворта действительно взяла скрипку и ноты, однако играть не в настроении.

— Думаю, позже оно у вас появится, — с улыбкой сказал Литон, отчего показался еще более неотесанным, чем прежде. — Когда толпа перейдет в другую комнату, можем попробовать. — С этими словами он удалился.

— Вот еще! — пробормотала Бриджит. — Вы его знаете, Грегори? Чем он занимается?

— Страховой агент, — ответил я.

— Ха! Наверняка ужасно играет.

— Откуда тебе знать? — рявкнула на нее Джоан. — Хватит чваниться, Бриджит!

— Ты мне сегодня не нравишься, Джоан. И вы тоже, — бросила она мне. — Мне вообще здесь плохо, лучше бы я осталась дома! Сплошная духота, обжорство и торговцы шерстью!

Предложили игру, для которой был нужен бильярдный стол, и большинство гостей отправились в другую комнату, а наша компания осталась в гостиной. Через несколько минут с едой и напитками появился мистер Экворт.

— Если народ останется там, я могу позвать Герберта Литона. Послушаем музыку.

— А он умеет играть? — свысока спросила Бриджит.

С мистером Эквортом такое поведение не прошло.

— Это ты брось, девчонка, — с улыбкой сказал он. — Хватит нос задирать! Думаешь, раз Герберт занимается страховкой и на вид чурбан чурбаном, так и музыкант из него никудышный? А вот и нет. Герберт мог бы запросто зарабатывать на жизнь музыкой, но он малый независимый и поэтому выбрал другое призвание. Так что сотри-ка с лица усмешечку, юная леди, — строго добавил он.

— Хорошо, мистер Экворт, — скромно ответила Бриджит. — Мы с удовольствием его послушаем.

— А ты что принесла? Надеюсь, что-нибудь стоящее? А то нам всякие безделицы не по душе. Мы, местные, любим настоящую музыку. Ну, ступай за нотами.

Бриджит послушно удалилась.

Ева воскликнула:

— Умеете же вы ее приструнить! Мистер Экворт, переезжайте к нам!

— Ни за какие коврижки. Я люблю тишину и покой, — серьезно ответил он.

Джоан рассмеялась:

— Никогда бы не подумала, мистер Экворт!

— Я тоже, — улыбнулся я. — Наверное, мы все думаем, что любим тишину и покой. Только каждый понимает под этим что-то свое.

— Вот что я вам скажу, — обратился Экворт к девушкам, — наш Грегори любит поумничать. И однажды он станет либо выдающимся человеком, либо занудой, с которым никто не захочет иметь дела.

Я потрясенно уставился на него: эта оценка полностью совпадала с моим собственным мнением о себе. Мистер Экворт заговорщицки подмигнул. Я перевел взгляд на девушек. Ева выглядела чуть озадаченной, а Джоан мудро кивала. То был очень странный момент, и я запомнил его на всю жизнь.

К нам снова подошел Герберт Литон: он все потирал свои костлявые руки и разминал пальцы, щелкая суставами. За ним шла Бриджит со скрипкой и папкой для нот.

— Сядь-ка, Герберт, — сказал мистер Экворт с еще более выраженным браддерсфордским выговором, чем обычно. — Плесну тебе превосходного виски — особая штука, дружище, — а потом ты нам что-нибудь сыграешь. Покажешь этим деткам, как надо играть, а то они возомнили о себе бог весть что. Вот тебе виски, а я пойду приготовлю инструмент.

Литон хохотнул и сразу стал похож на долговязого актера пантомимы.

— Благодарствую, Джо! За меня и за мужа моей жены! — С этими словами он в один присест осушил стакан.

Бриджит скривилась. К этому времени мистер Экворт уже убрал с крышки рояля пустые тарелки и поднял ее. Литон, слегка пошатываясь и неистово щелкая суставами, пошел на свое место.

— Что тебе сыграть, Джо?

— Да что душе угодно, — ответил мистер Экворт. — Впрочем, от Баха я бы не отказался.

— Я тоже! — воскликнул Литон и согнулся в три погибели, раскинув длинные руки над клавиатурой.

Бриджит как будто удивилась, перестала возиться с нотами и села слушать.

Одним чистым ударом по клавишам Литон развеял все наши предрассудки о страховых агентах, торговле шерстью, Браддерсфорде, пропорол насквозь XX век и очутился в XVIII — веке Иоганна Себастьяна Баха. Каждая нота была слышна в игре огромных костлявых рук — безошибочной и кристально чистой. Эти руки смогли передать то, что дается отнюдь не всем пианистам, играющим Баха: напевность, теплота и яркость, как у солнечного луча на мраморном полу. Прелюдии и фуги пели и взбирались все выше, затем с грохотом обрушивались вниз… Рояль Джо Экворта превратился в целый мир сменяющихся оттенков и красок.

— Нет-нет-нет! — закричала Бриджит, когда он закончил. Она подбежала к Литону и едва не обняла его. — Играйте еще, ну пожалуйста, я очень вас прошу! Продолжайте! Мистер Литон, умоляю, не останавливайтесь! — Ее голос дрожал, глаза блестели.

— Ну что, прав я был? — самодовольно спросил мистер Экворт. — Вы, молодняк, еще ни черта не понимаете. Глотни виски, Герберт!

— Какой виски! — воскликнула Бриджит. — Вы правы, я ничего не понимаю. Но скажите ему, чтобы играл дальше! Он великолепен. А я теперь точно не стану играть.

Литон развернулся к ней:

— Это еще почему?

— После вас мне стыдно…

— Да брось! — Литон протянул одну руку к стакану с виски, а другую к папке с нотами. — Что тут у нас? Давай-ка глянем. Вижу Баха…

— Нет-нет, я не смогу! После вас… — Бриджит пританцовывала на месте от восторга. — После вас — это преступление! Джоан, Грегори, поддержите меня! Скажите ему!

— А как насчет Сезара Франка? — предложила Джоан.

— Ну… можно было бы попробовать…

— Для нас с Гербертом он пустоват, — вновь удивил меня Экворт.

— Сойдет, сойдет, Джо, — сказал Литон.

— А вы его играли? — спросила Бриджит.

— Ну да…

— А не тогда ли, в «Глэдстоне», когда их концертмейстер Как-бишь-его не появился? — спросил мистер Экворт.

— Не надо об этом, Джо.

— Так давайте сыграем, мистер Литон. А что за концертмейстер? — спросила Бриджит.

Герберт Литон усмехнулся и подмигнул, отчего приобрел совсем уж нелепый вид.

— Изаи.

— Изаи! — едва не взвизгнула Бриджит. Затем резко села и закрыла лицо руками. — Боже, Боже, Боже, Боже! Какой кошмар! Послушайте… я никогда не пойму здешних людей и здешнюю жизнь. Мне надо уехать и жить в каком-нибудь в другом месте. Сперва ты идешь на фуршет и встречаешь там кучу людей, все такие воспитанные и образованные, но никто из них ничего не понимает. И ты думаешь: ладно, эти ничего не понимают. А потом ты идешь на другой прием, и там все совсем уж без затей, но вдруг кто-нибудь вроде вас, — она показала на Литона, — берет и играет Баха как Бог! При этом сначала вы делаете вид, что занимаетесь какой-то чепухой вроде страхования, затем предлагаете вместе сыграть Сезара Франка, и тут выясняется, что вы играли с Изаи! А вы, мистер Экворт, ничем не лучше, потому что я понятия не имела, что вы разбираетесь в музыке…

— Говорю тебе, деточка, ты покамест ничего не знаешь. Но не спеши, времени впереди много.

— Говорите что хотите, — проворчала Бриджит. — Вы все думаете, что я маленькая и глупая. Может, это и правда, хотя лично мне так не кажется. Однако же Браддерсфорд — странный город. Верно, Грегори? Ты ведь тоже это заметил?

— Да, заметил. Бриджит права. Здесь никогда не знаешь, что твой собеседник скажет или сделает в следующую минуту. Люди вроде бы современные на самом деле ничего не понимают. А те, кто на первый взгляд ничего не понимает, не устают удивлять! Мне тоже трудно к этому привыкнуть.

— Ну все, хватит рассусоливать, деточки, — прервал нас мистер Экворт. — Если ты согласна играть, Бриджит, начинайте.

Так Бриджит и Литон сыграли сонату Сезара Франка, и спустя две мировые войны я по-прежнему мог закрыть глаза от корнуэльского солнца, выбросить из головы беспокойный современный мир, наполовину лежащий в руинах, и услышать их музыку. Я слышал смелую, пусть немного неуверенную скрипку Бриджит, в голосе которой нарастали нежность и темная страсть, и легкое текучее фортепиано Литона. А приложив небольшое усилие, я мог увидеть его сгорбленный над клавиатурой силуэт, маленькое нахмуренное лицо Бриджит и ее спадающие на плечи волосы. Потом, помню, мы вновь слушали Баха, вновь ели, пили и играли с остальными в глупые салонные игры. Бриджит до конца вечера пребывала в восторженно-приподнятом настроении. Еще помню, как сквозь вьюгу и темную ночь я провожал сестер Элингтон домой, а потом брел к себе в Бригг-Террас: поскальзываясь и утопая в снегу, снова поскальзываясь и снова утопая. Изнутри меня грели смутные и грандиозные юношеские мечты. Не тогда ли, среди снега и мрака, начал раскрываться подобно цветку мой мир?

Впрочем, через пару дней меня постигло разочарование. Я вышел на работу, но праздники пока не закончились: пирогов, миндаля и изюма было еще хоть отбавляй. Однажды вечером я решил заглянуть в гости к Элингтонам. После позднего домашнего полдника я надел свой лучший костюм и отправился ловить трамвай на углу Уэбли-роуд. (Пожалуй, в моем браддерсфордском повествовании никак не обойтись без трамвая. Наши дни начинались и заканчивались в трамваях, и в этом транспорте я испытал чувства куда более сильные, нежели во всех последующих автомобилях, автобусах, поездах, пароходах и самолетах, вместе взятых.) Итак, я вновь очутился перед заветным домом, на сей раз в полном одиночестве и без приглашения; сердце бешено колотилось в груди. Я помедлил минуту, потом уверенно зашагал по узенькой дорожке к крыльцу. Смелость и инициативность наверняка будут щедро вознаграждены, думал я. Вечер удастся на славу! С наступлением темноты я стану полноправным членом волшебной компании… Я позвонил в дверь и стал ждать ответа, слушая собственное сердцебиение.

Дверь отворилась: все Элингтоны столпились в коридоре, закутанные в теплые пальто и шарфы.

— Это кеб? — услышал я чей-то голос.

Какая-то из девушек ответила, что нет. Я почувствовал себя так, словно пробежал без передышки целую милю. Красный и заикающийся, я стоял в коридоре и должен был как-то объясниться.

— А, Грегори! — удивился мистер Элингтон, делая шаг мне навстречу. — Надеюсь, ничего не случилось?

Я вспомнил, что сегодня он ушел с работы пораньше, и я бы, признаться, очень хотел сообщить ему, что контора сгорела дотла, или мистер Экворт спятил, или из Лондона пришла какая-нибудь срочная телеграмма… да что угодно!

— Н-нет, мистер Элингтон. Я… я просто шел мимо и р-решил зайти…

— Ах какая досада! — сказала миссис Элингтон милым спокойным голосом, который в ту секунду резанул меня больнее ножа. — Мы все идем на танцы к Форестам…

Джоан и Ева (Бриджит я не увидел) рассеянно улыбнулись — очень рассеянно, словно даже не видели меня и в душе безудержно плясали на приеме у таинственных и величественных Форестов.

— Да уж, извини, Грегори, — похожим рассеянным тоном произнес мистер Элингтон. — Лучше закрыть дверь, дует. Заглянешь на минутку?

— Нет-нет, спасибо. Я только мимо проходил… вот и подумал… — сипло проговорил я, после чего мгновенно удалился, не дав никому и слова сказать: презренный и всеми отвергнутый карлик. Однако по дороге домой я превратился в одинокого и беспощадного великана, которого Форесты — кем бы они ни были — чуть ли не на коленях умоляли прийти к ним на танцы. «Ну, хоть разочек! — причитали они. — У нас будут все Элингтоны!» Вот еще!

Вернувшись домой, я пошел прямиком в свою комнату и за один присест написал рассказ в триста сорок пять слов — столь насмешливый, холодный и язвительный, что через два дня сам не смог его читать.

На протяжении нескольких дней контору «Хавеса и компании» на Кэнэл-стрит посещал невозмутимый мрачный интеллектуал, неподвластный каким-либо колдовским чарам. Мистер Экворт, который не понимал моих изощренных метаний духа, решил, что я подхватил простуду, и посоветовал мне настойку хинина на нашатырном спирте и горячее виски с сахаром и лимоном. Я был подчеркнуто холоден и отрешен с мистером Элингтоном, однако он этого не замечал: я решил, что у него опять какие-то неприятности с немецким агентом. Ни мистер Элингтон, ни мистер Экворт не одобряли нового немецкого агента, выбранного против их воли лондонским начальством. Играя роль нелюдимого студента, отшельника-интеллектуала, я заперся в своей спальне, зажег шумный газовый камин и читал «Sartor Resartus»[2] Карлейля и «Уолдена» Торо — два литературных шедевра, будто специально написанных для хандрящих юнцов. Затем мистер Элингтон решил лично съездить в Германию, и мы с мистером Эквортом занялись подборкой нового портфолио образцов для наших немецких клиентов. Работали мы допоздна, и мистер Элингтон тоже задержался, чтобы написать несколько писем. Когда я уже собрался уходить, он позвал меня в свой кабинет.

— Грегори… что же я хотел сказать? А, вспомнил! Мы всей семьей собрались завтра на пантомиму, а я не смогу пойти. Хочешь пойти вместо меня?

То был идеальный момент, чтобы показать Элингтонам, с кем они имеют дело: с одиноким и независимым студентом, потерявшим к ним всякий интерес. Но этот неправдоподобный персонаж уже ретировался. Я услышал собственный голос:

— О да, мистер Элингтон, конечно! Спасибо за предложение! Встретимся в театре?

— Да и у тебя скорее всего не будет времени заехать домой после работы. Так что предлагаю поужинать потом у нас. Я предупрежу остальных, что ты идешь. Оливер захватит твой билет.

Места были очень хорошие, аккурат посредине первого ряда бельэтажа. Нас было восемь человек: я, миссис Элингтон, три сестры, Оливер, маленький Дэвид и чернокудрый Бен Керри, сегодня настроенный куда более дружелюбно, чем в тот вечер после концерта. Я сидел между Бриджит и Джоан. По правую руку от Джоан сидел Оливер. Он был в отличном расположении духа и время от времени пугал соседей оглушительным «Шлямпумпиттер!» Они с Бриджит играли в замысловатую игру, пытаясь находить среди зрителей различных литературных персонажей: перегибаясь через нас с Джоан, четким громким голосом обменивались самыми фантастическими сведениями. Я родился в такое время и был так воспитан, что презирал пантомиму (хотя тогда она была гораздо лучше, великая пора мюзик-холлов еще не минула). Впрочем, именно та пантомима — «Золушка» — мне пришлась очень даже по душе. Старого потрепанного барона играл отличный комедиант, чье имя я давно забыл, но по сей день вспоминаю, как он потешно крутил тростью, вилял задом и постоянно твердил: «Ох какой ужасный день. Ужасный день!» Все эти трюки мы с Оливером нещадно эксплуатировали в течение нескольких недель. Безобразные сестры Золушки в одной великолепной сцене переколотили на сцене огромное количество посуды — к вящему восторгу Бриджит. У самой Золушки были игривые черные кудряшки. В конце они хором со зрителями спели песенку с припевом-скороговоркой. Словом, пантомима удалась на славу. Думаю, я бы оценил ее по достоинству, даже если бы пришел один. А в уютном окружении Элингтонов, по-прежнему очарованный, я просто влюбился в постановку и почувствовал себя едва ли не персонажем сказки. Три часа я пребывал в счастливом сне. Пантомима стала не просто красочным дополнением жизни, а самой жизнью — новой и все это время поджидавшей меня за углом. Мюзик-холльные чары вместе с чарами Элингтонов подтолкнули меня за этот угол и открыли потайную дверь. И я чувствовал, как всегда бывает в подобные моменты, что стал лучше и богаче на всех уровнях своего бытия. Глядя на сцену и попеременно обмениваясь быстрыми взглядами с Бриджит, Джоан и Оливером, я не сомневался, что множество великолепных историй и снов ждут, когда я о них напишу, и что жизнь прекрасна, плодотворна и несет лишь добро.

Когда мы забились в трамвай, пересказывая друг другу самые забавные моменты пантомимы, все еще близкие и дорогие друг другу, объединенные юмором, я наконец почувствовал, что действительно знаю эту семью и почти с ними породнился. Даже миссис Элингтон, которая, как я ошибочно думал ранее, меня недолюбливала, была теперь добродушна и относилась ко мне почти по-матерински. А Бен Керри, производивший впечатление чопорного и тщеславного человека, оказался остроумным и веселым малым с неиссякаемым запасом смешных историй о журналистах. Мы веселились на протяжении всего ужина — обильного и беспорядочного, так не похожего на тщательно продуманные застолья тети Хильды. Теперь, освоившись в новой компании, я неожиданно обнаружил в себе шутовскую жилку и дурачился напропалую вместе с Оливером и Бриджит. Серьезный Дэвид краснел, как помидор, а потом громко заливался смехом. Ева и Бен Керри улыбались друг другу и после ужина куда-то исчезли. Миссис Элингтон занялась Дэвидом и ушла укладывать его в постель. Бриджит и Оливер, которые никак не желали спускаться обратно на землю, внезапно решили что-нибудь сыграть. Я настоял на том, чтобы помочь Джоан с посудой. У Элингтонов была служанка, но сегодня она легла спать пораньше.

— Как любезно с твоей стороны, Грегори, — сказала Джоан, когда я стал вытирать мытую посуду. — Но лучше бы ты не утруждался: погода ужасная, не хватало тебе еще опоздать на трамвай.

— Не имеет значения! — Я не лукавил, хотя погода действительно стояла премерзкая: мокрый снег превратился в слякоть. — И не так уж это любезно с моей стороны. Во-первых, мне приятно побыть с тобой…

— На старой грязной кухне? — Джоан рассмеялась.

— Да. И еще я не хочу, чтобы сегодняшний вечер заканчивался, не хочу его отпускать. Он такой чудесный! А если он закончится, то, возможно, я потеряю его навсегда… Заблужусь в лесу и больше не найду дороги в волшебный дом, где был так счастлив.

— Ты такой чудак, Грегори.

Мне никогда не приходило в голову, что эти необыкновенные люди могут и во мне видеть что-то необыкновенное. Я неуклюже попытался объяснить это Джоан.

— Напротив, мы обычные, а ты — нет. Расскажи о себе. У тебя ведь нет родителей?

Я коротко рассказал ей про смерть отца с матерью и про то, как я приехал жить в Браддерсфорд. К тому моменту, когда я закончил, грязная посуда уже была вымыта, и Джоан вытирала руки. Глядя в тусклом свете кухни на ее бледное лицо, обрамленное темными волосами, я подумал, как странно, что именно она — самая старшая и совсем уже взрослая — интересуется мною больше всех. Я робко сказал об этом Джоан.

— О, так это очень легко объяснить, — непринужденно ответила она. — Видишь ли, с Оливером вы еще плохо знакомы, а он в душе застенчив. Весь интерес, который Ева испытывает к людям вне семьи, сосредоточен сейчас на Бене. А Бриджит — ну, она пока не очень-то интересуется людьми, она больше увлечена собой, музыкой и всякими безумными идеями. Остаюсь только я, если не считать папы, мамы — им обоим ты очень нравишься, — и Дэвида, который еще в бессознательном возрасте. Так что пока тебе придется ограничиться мной, Грегори. — Она улыбнулась и подошла ближе, пристально глядя на меня огромными скорбными глазами, готовыми вот-вот наполниться слезами. — Грегори, у меня к тебе большая просьба. Я волнуюсь за отца.

— Почему? — удивился я. — С ним вроде бы все хорошо.

— Да-да, — спешно зашептала Джоан, — но я волнуюсь, потому что иногда он кажется очень встревоженным. Это началось недавно. Думаю, причину надо искать на работе, больше негде. Ты в конторе все время рядом с ним и должен знать что-то, чего не знаем мы, поэтому очень тебя прошу: если что-нибудь разведаешь, сообщи мне. Нет, сейчас мы это обсуждать не будем, мама вот-вот спустится. Но ты помни мою просьбу, хорошо, Грегори?

И она очень серьезно на меня посмотрела, словно мы с ней только что обнаружили, как опасна жизнь и как она не похожа на пантомиму. Затем Джоан на миг стиснула мою руку.

— Мама идет! Ей ни слова.

— Посуда вымыта! — доложил я миссис Элингтон. — Я побегу, а то опоздаю на последний трамвай. Вечер был чудесный, я никогда его не забуду, никогда! Спасибо огромное.

Ее как будто удивила моя искренность, но она велела мне как можно скорее приходить в гости. На трамвай я опоздал и две долгие мили брел сквозь кромешную тьму, мокрый снег и слякоть. Однако внутри меня блистал и сиял огнями другой мир: в нем играл оркестр, плясали танцовщицы, на столе ждал вкусный ужин, а лица людей вокруг меня обещали вечную дружбу и бессмертную любовь.

Тут в моей памяти случился провал. Как ни пытался я вспомнить хоть какое-нибудь событие следующих трех-четырех месяцев, ничего не выходило. Конечно, я часто бывал у Элингтонов, ходил с ними, Беном Керри и Джоком Барнистоном на концерты, в театр и мюзик-холл. Примерно тогда в «Ивнинг экспресс» напечатали несколько моих юмористических зарисовок из браддерсфордской жизни (во многом благодаря Бену Керри). Дядя Майлс всюду таскал с собой эти газетные вырезки и гордо показывал своим друзьям, любителям виста. Это придало мне некий статус в среде местной интеллигенции и перспективных людей города и даже впечатлило Бриджит Элингтон. Смутно помню, что в конторе работы было немного, мистер Элингтон часто уезжал по делам, и докладывать Джоан мне оказалось нечего. Раз или два я посетил «Художественный клуб Браддерсфорда», обзавелся парой грубых башмаков и чудовищным твидовым костюмом — так одевались в ту пору представители творческих профессий. Наконец пришла весна, столь же долгожданная в слякотных Пеннинских горах того времени, сколь и для поэтов Средневековья. Браддерсфордские окна распахнулись навстречу апрелю. На конечной остановке трамвая людей поджидали душистые вересковые пустоши. Там, где за каменной стеной скрывалась последняя заводская труба, начинались мягкие травы, а из них в небо взмывали поющие жаворонки. В мае соленый горный воздух смягчился, горы согрелись на солнце, а тропинки на пустошах мягко пружинили под ногами или сверкали в солнечных лучах, словно омытые чистыми незримыми волнами. В погожий день здесь, на крыше мира, уже можно было поймать голубое лето: гораздо раньше, чем оно приходило на городские улицы.

В те дни неподалеку от Бродстонской пустоши стояли крепкие и ладные каменные домики: их сдавали за шиллинг или восемнадцать пенсов в неделю самым разным жителям Браддерсфорда, которые ради глотка свежего воздуха с радостью отказывались от благ цивилизации. Элингтоны сняли два смежных домика, похожих на маленькие крепости (и с такими же узкими окошками), в деревне Балсден на краю Бродстонской пустоши. Как только погода наладилась, они стали проводить там все выходные и там же принимать гостей.

Однажды солнечным майским утром Джок Барнистон и я, собрав в рюкзак еды, отправились туда пешком. Мы встретились на Уэбли-роуд незадолго до звона церковных колоколов и, обратив взоры к пустошам, мужественно зашагали вперед. Минуло уже больше тридцати лет, а я до сих пор помню запах и красоту того великолепного воскресного утра, вижу свежую зеленую листву на деревьях в парке слева и золотистый воздух на пустых улицах справа, слышу наши тяжелые уверенные шаги по мостовой. Джок надел старое выцветшее твидовое пальто зеленоватого цвета и темно-синюю рубашку. Он казался выше и смуглее, чем обычно, но по-прежнему производил впечатление человека, только что прибывшего из далекой неведомой страны. Вот любопытно: я постоянно встречал Джока на улицах и в кафе, ходил с ним по разным заведениям, он редко уезжал из Браддерсфорда, однако меня не покидало ощущение, что он недавно вернулся из долгого и необычного путешествия: из Патагонии, с Луны или из другой Солнечной системы. При этом Джок никогда не напускал на себя загадочный или отрешенный вид; он всегда был весел, общителен, готов в любой момент отправиться хоть на край света и сделать что угодно — в пределах разумного. Этакий молодой дядюшка, так я его воспринимал. Но благодаря какой-то странной особенности души, некой внутренней отрешенности он казался мне великим путешественником, лишь ненадолго остановившимся в наших краях.

Мы шли, шли — Джок был великолепный ходок, и мне, несмотря на приличный рост, тяжело было за ним угнаться, — и разговаривали. Утро, как я воодушевленно отметил вслух, выдалось превосходное, и день обещал быть таким же. Мы собирались провести в Балсдене весь день, а вечером, после чая, вернуться к Элингтонам и послушать музыку: чудесный план.

Джок минуту-другую молчал, а потом неуверенно произнес:

— У моей сестры было дурное предчувствие.

— Насчет сегодня?

— Да… только не насчет погоды. Она сказала, что день закончится плохо для всех нас.

Я смутно помнил, что сестра у Джока какая-то особенная, но никогда ее не встречал и прежде мы о ней не заговаривали. Я инстинктивно сбавил шаг.

— Что она имела в виду, Джок?

— Иногда после бессонной ночи — сестра тяжело больна и плохо спит — она мне рассказывает всякое… У нее дар вроде ясновидения. Я думал, ты в курсе.

— Понятия не имел, — отдуваясь, ответил я.

Джок продолжал шагать вперед на всех парах. Странную мы завели тему для такого солнечного весеннего утра на пустой дороге. Поверить его словам было невозможно, однако не верить Джоку тоже было нельзя.

— И что же, она всегда права?

— Не всегда, но часто. Сегодня утром она была весьма уверена в своих словах. Впрочем, давай не будем гадать, будь что будет.

— Но что должно произойти?

— Она не знает, — ответил Джок. — По крайней мере мне не сказала. Что-то неожиданное, и ничего хорошего это событие не сулит.

Я смотрел вперед и гадал, за каким участком безоблачной синевы, быть может, начинает скапливаться темнота. Джок явно не хотел распространяться на эту тему, поэтому я молчал.

— Ничего не говори Элингтонам, Грегори, — наконец произнес он. — Просто забудь, что я сказал. И давай сюда рюкзак, моя очередь нести. Как дела в конторе?

— Сейчас скучновато. Скоро из Лондона к нам на обучение пришлют новенького, племянника какого-то богача из лондонского начальства. Джо Экворту и мистеру Элингтону он не по душе. Я иногда слышу, как они перешептываются об этом, но мне они, конечно, ничего не говорят. Оба уверены, что я ненадолго в шерстяной торговле — и они правы. Я ведь хочу писать, Джок.

— Да, ни в коем случае не прекращай, — сказал он.

Джок всегда подбадривал друзей: читал их рукописи, слушал музыку, разглядывал картины, выслушивал нытье. При этом ему были свойственны предусмотрительность и благоразумие. Он, как мудрый священник, был не от мира сего, но знал его законы.

— И все же не торопись уходить из торговли, Грегори. Повремени. Я знаю, ты мог бы найти работу в какой-нибудь газете — Бен Керри недавно говорил, но я бы не советовал. Проще писать что хочется, работая в конторе. Бен сам поговаривает о Флит-стрит, однако меня одолевают серьезные сомнения.

Меня вдруг охватила зависть. У Бена было все: ум, уверенность, огромный запас сил, внешность и Ева Элингтон. Я всегда немного завидовал Бену.

— Вот интересно, чем бы мог заниматься мистер Элингтон, — с нарочитой непринужденностью сменил я тему. — То есть, конечно, много чем. Как ты думаешь, не зря он выбрал торговлю?

Джок задумался:

— Не знаю, чем бы он мог заниматься. Наверно, преподаватель из него вышел бы неплохой. Слышал когда-нибудь, как он рассказывает? Заслушаешься! Я однажды ходил с ним в фабианскую летнюю школу. Ему тогда сделали несколько предложений, но с такой большой семьей он, видимо, решил не рисковать. Жаль, конечно. По-моему, в шерстяной торговле ему не место.

Я удивился:

— Вроде бы дело ему дается. Почему ты так думаешь?

— Ему просто повезло с фирмой. «Хавес и компания» сильно отличается от своих конкурентов. Однако в случае чего Джон скорее прогнется под обстоятельства и не выстоит.

Я вспомнил, что иногда тоже думал так о мистере Элингтоне.

— Может, ты и прав. Джо Экворт покрепче будет. Кремень, а не человек! Но все же мне кажется, что мистер Элингтон пока приносит фирме больше пользы, чем старик Джо. Он находчив и энергичен, знает, когда надо потрудиться, а когда игра не стоит свеч. В торговле стойкость не главное.

— Я видел поболе твоего, Грегори, пусть сам никогда и не торговал. С первого взгляда это дело нехитрое, но где-то за курением трубок, питьем кофе и настольными играми прячется поле боя. Поэтому я и не полез в коммерцию. Не люблю воевать, — с усмешкой заключил Джок. Сестра не предупредила его, что повоевать ему все же придется: одно из сражений принесет ему Крест Виктории и смерть. А может, как раз предупредила?.. Джок плавно и мощно шагал вперед, его смуглое лицо вновь приняло невозмутимое выражение — ни дать ни взять вождь благородного племени.

Мы покинули Браддерсфорд и обратили взоры к горам. Воздух оглашали пение жаворонков и блеянье овец. По обе стороны от дороги протянулись серые каменные заборы, конца которым не было до самых высоких пустошей. Последние облачка тумана растаяли, синева над головой стала выше и глубже, а золотой свет, казалось, можно потрогать — и мягкое тепло тоже. Меня тянуло еще поговорить об Элингтонах, но я не знал, с чего начать. Словно прочтя мои мысли, Джок сказал:

— Я бы на твоем месте не привязывался сильно к Элингтонам.

— Что… почему, Джок? — пробормотал я. — Почему ты так говоришь? Послушай, только ответь честно, я ведь не выставил себя дураком, а? — В нежном возрасте мы все боимся выставить себя дураками, но сами не замечаем, когда это действительно происходит.

— Нисколько, — ответил Джок. — Никто над тобой не смеется. Сестры раньше иногда хихикали, но ты ведь знаешь девушек, им только дай повод.

Я девушек не знал, однако спешно ответил, что знаю.

— Тогда что ты имел в виду, Джок? Почему я не должен привязываться к Элингтонам?

— Я не говорю, что мы вообще не должны привязываться. Что мы не можем любить других людей и быть преданными друзьями.

— Да я так и не подумал… Но что ты имел в виду?

Прежде чем ответить, Джок попросил меня описать свои чувства к Элингтонам в тот день, когда я впервые заметил их в трамвае. Я честно рассказал ему про волшебство, которое от них исходило.

— Наверное, если бы сестры не были так хороши собой, я бы воспринял их иначе, — заключил я. — Но одной только красотой девушек этого не объяснить. Мне словно бы открылась чужая жизнь, насыщенная и полная радости… а сам я мог только смотреть на нее со стороны.

— Хорошо сказано, Грегори. Какой ты все же необычный юноша! Иногда ты мудр, как сова, а иногда наивен, как дитя… Все дело в том, что ты приехал сюда один, без семьи — дядя с тетей не считаются — и вдруг встретил Элингтонов. Конечно, они произвели на тебя впечатление. Неудивительно. Я тоже их люблю, ты знаешь. Но не надо их идеализировать, не делай из них богов. Мужчинам это свойственно, особенно когда им вскружит голову какая-нибудь бедовая девушка. Волшебство должно быть не в людях.

— Но где-то оно должно быть!

Я верил в это тогда и верю по сей день. Жизнь без волшебства быстро начинает увядать.

— Лучше искать его вне человека, и в этом наши предки были мудрее нас: в их вселенной было место волшебству, однако они знали, что обращаться с ним надо осторожно. Мы же притворяемся, что его не существует, а потом протаскиваем в свой мир контрабандой. Мне кажется, именно так ты и поступаешь.

— Лишь потому, что мне нравятся Элингтоны? И потому что я позволил себе немножко пофантазировать? Извини, Джок, но это чепуха.

— Хорошо, пусть чепуха. Но дай мне договорить, Грег, а потом я замолчу, обещаю. Элингтоны — интересная и очаровательная семья, они умны и веселы, я их тоже очень люблю. Только не приписывай им того, чего в них нет. Не возводи их на пьедестал, не сотворяй себе кумира. Забудь про волшебство — оно живет в тебе, а не в них. Ты околдовал сам себя и решил, что это дело рук Элингтонов. Относись к ним проще. Ты понимаешь, о чем я?

— Не совсем, — мрачно ответил я. — Ты пытаешься меня предостеречь, понятно.

— Не от дружбы с ними, — подчеркнул он. — Просто обрати внимание на свое отношение к ним. Я уверен, впереди у тебя долгий и славный путь, если ты пойдешь налегке и не станешь превозносить встречных людей, оставлять позади кусочки души, оледеневшие под властью колдовских чар.

Наверное, уже тогда я понял Джока, хотя и сделал вид, что не понимаю. Сейчас, став намного старше, чем Джок в ту пору, я полностью с ним согласен. Но в то утро я немного обиделся, решив, что он специально подпортил мне чудесный день.

— Смотри-ка, «Белая лошадь». Открыто! Давай выпьем пива, — предложил Джок.

То был отличный старый паб на краю Балсдена. Безумно скучаю по тому удовольствию — боюсь, ничего подобного мне уже не испытать, — с каким мы нырнули из солнечного утра в приятный полумрак паба, пропахший пивом, свежими опилками и жареными яйцами с ветчиной. Когда я последний раз был в тех краях, на месте «Белой лошади» стояла большая придорожная гостиница с собственным оркестром и ужасными мартини. Видимо, «Белую лошадь» я теперь увижу лишь среди улыбающихся райских садов.

У стойки расположился странного вида тип с длинным толстым туловищем и маленькой головой, увенчанной густой копной белых волос. При нем был ящик художника и этюдник.

— Здоро´во, Джок! — воскликнул он, улыбнувшись до ушей: все его обветренное и загорелое лицо словно бы пошло трещинами. — Пропусти-ка со мной кружечку!

Джок нас познакомил. Стэнли Мервин был художник, в основном писал акварельные пейзажи и жил на другом конце Балсдена. Я слышал о нем много славного и видел несколько его работ у Элингтонов. Они были очень хороши и полны размаха, легкости и стремительной игры света и цвета, свойственных лишь старой английской акварели.

— Мы идем к Элингтонам, — сказал Джок.

— Я тоже, дружище, я тоже! — воскликнул Мервин. — Моя хозяйка с минуты на минуту будет здесь, потеряла меня небось! Вот выпью быстренько пинту и пойду. Я с утра был на Бродстонской пустоши, пытал удачу с тем живописным мосточком. Уж сколько я над ним бился! Добрую дюжину холстов перепортил, никак мне цвета не даются. Но на сей раз, кажись, я его уговорил. Вот сами посмотрите, ребята.

Он подвел нас к этюднику, и в крошечном окошке мы увидели его работу. На толстой грубой бумаге, сведенные к самым простым контурам застыли сверкающий бегущий ручей, каменная арка моста, омытая утренним солнцем, вересковая пустошь и холмы. То было весеннее утро, запечатленное навсегда. Маленькое чудо и большое искусство. Я восторженно охнул и пожалел, что не могу купить картину прямо здесь и сейчас. Джок одобрительно кивнул.

Мервин тоже закивал и заулыбался.

— С этим мосточком не всякий справится, но на сей раз я попал в яблочко, черт подери! А ты небось Грегори Доусон? — Он задумчиво уставился на меня налитыми кровью глазками. — Не твои ли статейки я намедни видел в «Браддерсфорд ивнинг экспресс»? Недурные, очень даже недурные. Правду говорю, Джок? Только послушай моего совета, малый, не пытайся умничать. Пиши просто и ясно. В этом беда Бена Керри, если хотите знать мое мнение. Вечно он пытается умником прослыть. Через пару лет, если станешь писать просто и ясно, Бен Керри тебе в подметки не будет годиться, вот увидишь. Ты еще молод, времени впереди навалом. Эх, мне бы хоть немножко этого времени… Поздно я начал, а теперь уж пора заканчивать.

— Да брось, — сказал ему Джок. — Ты еще лет тридцать будешь прыгать по пустошам.

(Впервые Джок ошибся. Осенью 1914-го Стэнли Мервина хватил удар, а два года спустя во Франции я прочел о его смерти в браддерсфордской газете, которую мне переслал один приятель.) Хихикая, Мервин собрал свои вещи, и мы втроем вновь очутились на слепящем майском солнце. У меня сложилось впечатление, что Мервин лично знаком со всеми, кто околачивался вокруг паба: громким хриплым голосом он обменивался приветствиями почти с каждым. Он совсем не соответствовал моим представлениям о художниках, и мне по молодости было очень трудно связать этого деревенского простака с искусными и скрупулезными акварелями, выходившими из-под его кисти.

— Надеюсь, вы еду прихватили? Я своей хозяйке велел хорошенько запастись провизией. Ничего не скажу против Джона Элингтона, но кормят они мудрено и несытно, так-то. А я ем просто и много, особенно когда встану в такую рань. Ух как я проголодался!

Мы с Джоком заверили его, что рюкзак у нас битком набит едой.

Когда мы дошли до конца деревенской улицы, Мервин с широкой ухмылкой повернулся ко мне и спросил:

— Ну, в какую из трех девиц ты втрескался?

— Мне тоже интересно, — добавил Джок.

— Во всех, полагаю, — ответил я с улыбкой. — Но Джоан старше меня, а сердце Евы уже занято…

— Значит, остается юная Бриджит, — кивнул Мервин. — Как по мне, так она лучшая из этой троицы, хотя и против остальных я ничего не имею. И все же Бриджит самая достойная из сестер, попомни мои слова. Души не чаю в этой девчушке. Конечно, в живописи она ни черта не понимает, зато хорошую работу от плохой запросто может отличить. Эта ей понравится, вот увидишь.

— Не больше, чем мне, — сказал я. — Взглянуть бы еще разок!

— Взглянешь еще, малый, взглянешь.

— Может, скажу глупость… мне сразу захотелось стать лучше, самому сотворить что-нибудь красивое, когда я увидел эту вашу акварель, мистер Мервин.

Он пихнул меня в бок:

— Если это и глупость, то мне такие глупости по душе, малый! На самом деле ничего глупого ты не сказал. И не слушай, если тебя попытаются убедить в обратном. Вот уж где глупость — надоело хуже горькой редьки! — так это в бесконечной трепотне о подорожании мериносовой шерсти и падении цен на кроссбредов. Двадцать лет я занимался этой ерундой, рисуя только по выходным, а потом в одно прекрасное утро сказал жене, что зря теряю время. А она мне: точно, теряешь, ступай скорее на работу. Я ей: нет, послушай-ка, Элис, ни на какую работу я больше не пойду. Хватит просиживать штаны в конторах, пустое это дело! Если и дальше так пойдет, я помру быстрей, чем ты успеешь оглянуться. Она мне: ну тогда скажи им, что заболел, и возьми несколько выходных. А я: скажу, что в жизни так хорошо себя не чувствовал и поэтому остаток этой жизни работать не собираюсь. Жена: нет уж, Стэнли, мы себе этого позволить не можем, милый. А я: очень даже можем, милая. Она: как же мы будем содержать такой большой дом? Я: пусть кто-нибудь другой его содержит! Ты все жаловалась, что не справляешься, ну так хватит мучиться! Давай купим небольшой домик у Бродстонской пустоши.

Так мы и сделали и никогда об этом не жалели. Первые года два нам пришлось тяжело, жили на фунт в неделю, зато я мог в любой день пойти рисовать, а коли не хотел, так и не шел. С тех пор я — самый счастливый человек в Йоркшире, точно тебе говорю! Мериносы могут дорожать сколько угодно, а кроссбреды пусть летят в тартарары, плевать я на них хотел! Однако Джону Элингтону я отдам должное: может, он и не бросил торговлю, но мыслит складно и говорит разумно, как живой человек, а не как белая мышь в клетке.

Домики Элингтонов расположились посередине улицы из шести домов между Балсденом и пустошью. Окна выходили на ровное зеленое поле, сразу за которым резко поднималась ввысь скалистая пустошь. Мы сошли с дороги на это поле и помахали нескольким знакомым. Оливер уехал обратно в Кембридж; остальные Элингтоны были здесь, а с ними и миссис Мервин — пухлая и веселая хохотушка. Бен Керри не смог приехать из-за срочной работы, но к вечеру собирался прийти домой к Элингтонам. В обоих домиках первый этаж представлял собой одну большую комнату, выкрашенную яркой краской и очень светлую. Там нас ждал великолепный шумный обед: мясная нарезка, салат, фруктовые пирожные с кремом и сыр уэнслидейл — вкуснейший сыр, который, насколько мне известно, исчез с лица этой земли вместе с миром и благоволением.

За столом, помню, долго и жарко спорили о будущем. Мистер Элингтон, пребывавший в чудесном расположении духа, был настроен еще более оптимистично, чем обычно, и заявил, что война между великими державами невозможна. Слишком уж много чести и внимания уделяют причудам относительно мелкой воинственной группировки в Германии; мы не должны забывать, что позиции немецкого социализма и либерализма крепнут с каждым днем. Люди не настолько глупы, чтобы бросать миллионные армии, тысячи орудий и огромные флоты в адово пекло войны. Мы уже научены горьким опытом, мы слишком цивилизованны. Миссис Элингтон, впервые на моей памяти высказавшая свое мнение, ласково согласилась с мужем.

— Тогда для чего все это? — спросил Мервин. — Все эти пушки, пулеметы, военные корабли, самолеты и прочая, и прочая? Зачем они нужны?

— Чтобы запугивать друг друга и тем самым удерживать от военных действий.

— Чепуха! — вскричал Мервин. — Когда обстановка накалится до предела, кому-то достаточно будет спустить курок, и все это оружие мигом пустят в дело! Ты запудрил себе мозги, Джон. Что же до нашей цивилизованности, не вижу, чем мы лучше наших прапрадедов, по мне — так во многом хуже.

— Ты ничего не понимаешь, Стэнли, — сказал мистер Элингтон.

— Точно, — резко ответил художник. — И ты тоже, Джон. Одно я знаю наверняка: чем больше злить народ, чем больше давать им читать глупые газетенки и играть большими пушками, тем сильнее громыхнет.

— Очень уж ты плохо думаешь о людях.

— О тех, с кем меня свела жизнь, я думаю очень даже хорошо. Но сейчас все так смешалось, что добром это не кончится. А ты как полагаешь, Джок?

Джок вынул изо рта трубку — хоть мы и сидели за столом, все уже доели, — и строго посмотрел на мундштук, словно с ним было что-то неладно.

— Война сегодня — это безумие, конечно…

— Вот именно! — воскликнул мистер Элингтон.

— Но толпа всегда безумна. Безумие дается толпе гораздо проще, чем здравомыслие, и приносит больше облегчения.

— Глупости какие, — промолвила миссис Элингтон.

— А вот и нет! — резко возразила Джоан. — Продолжай, Джок.

— Да я закончил, — с некоторым удивлением проговорил он. — Мы все закончили. Незачем тратить на глупые споры такой прекрасный день. Как насчет прогулки по пустоши?

— Сперва крикет, — вставил юный Дэвид. Пусть он был странным, немного отрешенным мальчиком и усердно учился, все же кое-какие увлечения роднили его с обычными сорванцами Уэст-Райдинга. — Мы с папой разобьем всех на команды. Чур, я с Грегори!

— Чур, ты помогаешь убирать со стола, — сказала его мать поднимаясь.

Мы все взялись за уборку, а тем временем мистер Элингтон и Дэвид разбили присутствующих на команды. Пока остальные раскладывали чистую посуду по шкафам, Дэвид, Джок и я отправились на зеленое поле и подготовили линию подачи. Играли мы довольно тяжелым красным резиновым мячом. В моей команде были Дэвид, Бриджит (шумная, но умелая), миссис Элингтон и миссис Мервин. В команде соперников собрались мистер Элингтон — искусный и неторопливый боулер, Мервин — могучий и слишком стремительный, оттого неточный боулер, Джоан и Джок — активные, однако не вполне ловкие игроки, а также Ева — изящная, мечтательная и совершенно бесполезная. В зрителях были три маленьких мальчика и два дородных господина в тесных воскресных костюмах, которые наблюдали за нами с таким серьезным выражением лиц, словно на поле играли Хирст и Родс. Моя команда обошла соперников на двадцать семь очков — несмотря на то что миссис Мервин и миссис Элингтон быстро потеряли всякий интерес к игре, а Бриджит покинула нас, чтобы «серьезно побеседовать» с подругой-виолончелисткой — той самой румяной и пухлой Дороти Соули, приехавшей посреди игры. Я был звездой матча, но Бриджит велела мне «не задаваться» на этот счет, а Дороти Соули без конца хихикала, подтверждая свою репутацию гогочущей и неприлично глазеющей селянки. Один из дородных джентльменов с торжественным и загадочным видом отвел меня в сторонку, сказал, что имеет «связи» в крикетном клубе Балсдена и, если я захочу, устроит мне пробную игру, по результатам которой меня могут взять во вторую команду.

После крикета мы набили закусками две корзины, которые по очереди несли Джок, Мервин, мистер Элингтон и я, и отправились на пустошь, сияющую, как фольга, в ярком дневном солнце. Там мы нашли потайную лощинку, пронзившую зеленым клином пустошь: под нами меж замшелых камней и высоких берегов, поросших папоротником, сверкал запечатленный Мервином ручеек. Оглядываясь на тот далекий день, я отчего-то не могу вспомнить, о чем мы говорили и что делали в лощине, помню только время, место и золотистый воздух. Возможно, память подводит меня нарочно, и художник, погребенный в моем подсознании, ратующий за самый дерзкий импрессионизм, решил не показывать моему разуму ничего, кроме размытых пятен солнечного света, зелени и сверкающей воды, девичьего смеха и давно исчезнувших добродушных лиц, хлеба с вареньем и счастливой пустой болтовни в утраченной Аркадии.

Устроившись на краю корнуэльского обрыва — к этому времени мне надоело сидеть в ложбинке, — я никак не мог поверить, что, если сесть в поезд и пройти пешком несколько миль, можно вновь оказаться в той самой лощине на Бродстонской пустоши: для меня это было бы все равно что сесть в машину и отправиться на поиски Розалинды и Оселка в Арденнском лесу. Впрочем, вспоминал я не очень-то усердно. Наверное, морщась и кривясь, я нарочно уходил подальше от опасной зоны, где лежал оголенный нерв, который от малейшего прикосновения пронзил бы меня дикой болью. Наверное, я сознательно прикрыл занавесом дорогие лица в солнечных зайчиках, золотисто-зеленый полумрак под сенью деревьев, бегущую по камням воду и эхо веселых криков. Зато я отчетливо помню, как мы попрощались с Мервинами и зашагали обратно сквозь душистую вечернюю прохладу — навстречу Браддерсфорду и обязательному трамваю. Если не считать Дороти Соули, которая нервно вцепилась в свой чехол с виолончелью, нам всем теперь стало невероятно легко и радостно в обществе друг друга, мы были немного навеселе от свежего воздуха и солнца, и каждый казался почти что пародией на самого себя: мы сознательно преувеличивали свои реакции и ответы на чужие слова. Даже Джок, самый сдержанный и невозмутимый из нас, дал себе волю: от трамвая до дома они с Джоан шли чуть впереди, и она часто смеялась.

— Джоан на седьмом небе, — сказала мне Ева в своей обычной ленивой манере.

— Почему это?

— Джок полностью в ее распоряжении.

Я удивился:

— А что, она так уж этого хотела?

— Конечно! Она его обожает! Ты разве не знал?

Я честно ответил, что не знал.

— Ты уверена?

— Не глупи, разумеется, я уверена! Спроси Бриджит.

Мне не хотелось спрашивать Бриджит, да к тому же она стала требовать музыку, как только мы вошли в дом.

— И никаких писем! — заявила она отцу. — Никакого чтения и прочих глупостей. Не зря же я заставила бедняжку Дороти тащить виолончель! Мы обязательно должны сыграть.

— Хорошо, — ответил мистер Элингтон. — Сыграем Шуберта, если остальные не возражают.

— Остальные, — строго проговорила Бриджит, — будут в восторге! Правда, Грегори?

Я сказал, что только «за».

— Вообще-то я как раз собирался предложить музыку — чудесное завершение чудесного дня.

— Порой, Грегори, ты просто ужасен, — сказала Бриджит, вспыхнув зелеными глазами, — но иной раз ты гораздо лучше всех, кто приходит к нам в гости.

— И когда я бываю ужасен? — полюбопытствовал я.

— Когда задаешься, умничаешь и притворяешься, что много знаешь. В конце концов ты только на год старше меня — или того меньше — и не так уж много знаешь. Помнишь, как ты глазел на нас в трамвае? Я ужасно злилась, Ева хихикала, и только Джоан за тебя заступалась. Впрочем, Джоан вообще за всех заступается. Думаю, она это ради Джока Барнистона делает, хочет ему угодить. У него для каждого ласковое слово найдется, такой он добренький — прямо убить иногда хочется! По-моему, он совсем ничего не понимает в музыке, просто умеет внимательно слушать, как Джоан, но большой любви к музыке у него нет. А вот у тебя есть. Я знаю, потому что наблюдала за тобой.

— Никогда не замечал, Бриджит.

— Ну так знай, я за тобой приглядываю. Ты слышал, я в следующем году могу уехать учиться в Лейпциг? Папу я уже почти уговорила. После сегодняшней игры я его еще раз попрошу, и, если он согласится, вот тогда это будет действительно чудесный день!

— Я бы очень этого хотел. Потому что для меня день был чудесный.

— Еще не вечер. Ой! — Мы только что свернули на дорожку, ведущую к их дому. Джоан, Джок Барнистон и Ева стояли у крыльца и беседовали с Беном Керри, который, по всей видимости, ждал нашего возвращения. Бриджит остановилась, положила руку — у нее были маленькие угловатые руки, немного неряшливые, — на мое плечо и пристально смотрела на меня. Я заметил, что у нее на носу появилось несколько новых веснушек.

— В чем дело? — Наверно, мы что-то забыли в домике на пустоши: скрипку, ноты или еще что-нибудь…

— Почему нельзя остановить время? Почему мы не можем взять и признаться себе: вот это — самое главное в жизни, больше нам ничего не нужно, мы будем беречь это и никому не позволим нарушить идиллию. Почему так нельзя, Грегори? Отвечай!.. — Бриджит говорила запальчиво и все дергала меня за руку, словно пытаясь вытянуть ответ.

Я был ошарашен и, не исключаю, уставился на нее с разинутым ртом. Я не понял, что она хочет сказать. Зато я внезапно осознал, что передо мной стоит настоящая Бриджит, какой я прежде ее не видел, — взрослая женщина, которой она скоро станет; ее немного угловатое лицо с нелепым вздернутым носиком и большим ртом засияло необыкновенной нежностью и хрупкостью, я увидел перед собой удивительную и до страшного уязвимую красавицу. Ее большие глаза светились трагической беспомощностью.

— Что ты такое говоришь, Бриджит? — выдавил я, смущенный скорее увиденным, нежели услышанным. — Ничего не понимаю. Что я должен сделать?

— Ничего, ничего! — бросила Бриджит, досадуя не только на меня. — Вздор это все. — Она развернулась и побежала к дому.

В комнатах включили свет, но шторы не задернули. Бриджит и Дороти Соули настраивали инструменты. Мистер Элингтон курил трубку и хмурил брови, изучая партию фортепиано для трио Шуберта си-бемоль мажор. Бен Керри и Ева, чернокудрый принц и Златовласка, сидели рядышком, не глядя друг на друга, но словно под надежным колпаком, в своем собственном маленьком мире. Джоан улыбалась неизвестно чему, ее глаза прятались в черной тени, а Джок безмятежно курил — путник на отдыхе. Юный Дэвид, румяный и сонный, прильнул к миссис Элингтон, а она то и дело окидывала любящим материнским взглядом всех своих детей. Я очутился в заветном сне, в волшебном окружении зеленых фантомов. За окнами и дверями чернела нежная ночь.

Мистер Элингтон решил подурачиться и изобразил заезжую знаменитость.

— Лэди и жэнтльмены! — напыщенно объявил он. — По шпециальной прощьбе наших многоуважаемых зрителей — тр-р-ио Шубер-рта си-бемоль мажор-р-р! Скрипка — ми-ис Бриджи-ит Элингтон. Виолоншэль — ми-ис Дороти Шоули-и. За роялем ваш покор-рный шлуга Джон Элингтон! Прошу вашего внимания!

Музыканты заиграли и очень скоро добрались до того медленного пассажа, который я услышал недавно в баре гостиницы «Ройял оушен» и который вмиг перенес меня в далекое прошлое. Виолончель сперва мурлыкала и покачивалась, а затем, стеная, уплыла на второй план, и скрипка пронзительно и сладко подхватила ту же мелодию. Внезапно среди осколков и щепок Шуберта в дверях гостиной появились два незнакомца — мужчина и женщина.

— Мистер Элингтон, покорнейше прошу меня извинить, — сказал мужчина. — Мы звонили в дверь, но никто не подошел. Я подумал, надо известить вас о нашем приезде.

Нас представили друг другу. Знакомьтесь, Малькольм Никси, приехавший из Лондона, чтобы какое-то время поработать с нами в конторе. Его жена Элеонора. Нет-нет, жилье они нашли, остановились на пару дней в «Мидлэнде», затем решили заглянуть сюда и дать знать о своем приезде. Да, они уже поели. Почему бы нам не вернуться к музыке? И Бриджит, нахмурившись, ответила: «Нет уж, спасибо».

И мужу, и жене было под тридцать, и я заметил в них удивительное сходство. Не внешнее — она была ослепительная брюнетка, а он — обыкновенный щеголь; скорее, они выросли в одинаковых семьях, имели одинаковые взгляды и предпочтения: люди из большого города, приехавшие в глубокую провинцию. Конечно, открыто они своего снисхождения не показывали, напротив, были очень любезны и всячески старались польстить хозяевам, загладить вину за испорченный вечер. Они говорили быстро и четко, почти колюче. Оба явно привыкли вращаться в обществе. Никси знал, что я тоже работаю в «Хавесе и компании», и сказал, что завтра мы непременно увидимся в конторе, попытавшись завязать между нами деловые отношения. Миссис Никси легко и непринужденно обрабатывала миссис Элингтон, Еву и Джоан, которые заметно стеснялись (Бриджит и Дороти Соули недовольно бормотали в углу). Она даже отпустила две-три шуточки о журналистах в адрес Бена Керри: тот, судя по всему, пришел в восторг. Да, Элеонора была редкой красавицей: ясные глаза, сливочная кожа и чудесная гордая шея. Черный лебедь, царственная особа из далекой неведомой страны.

В тот самый миг, когда я пытался вспомнить образ молодой Элеоноры Никси, меня потревожил звук приближавшихся шагов. Я обернулся и увидел на тропинке пожилую леди с прямой спиной, тяжело опирающуюся на трость. То была леди Харндин: Элеонора Никси тридцать лет спустя. Она подошла ближе, посмотрела на меня прежними ясными глазами, узнала и улыбнулась. Я испытал странное тревожное чувство, от которого по спине пробежала дрожь. Мне внезапно открылось, что истинная Элеонора Никси — не та красавица из моего прошлого и не старуха, что стоит теперь передо мной. Обе они — лишь искаженные отражения, а настоящая Элеонора прячется где-то за ними, неподвластная времени и переменам. Конечно, так можно было сказать про каждого. Внезапное это осознание потрясло меня до глубины души, и я пришел одновременно в ужас и в экстаз.

— Надо же, мистер Доусон, — сказала она, — по-моему, я вас напугала. Вы о чем-то задумались — о работе, наверное, а я вас потревожила. Прошу прощения! Вы собираетесь обратно в гостиницу?

— Да, пора пить чай.

Мы медленно зашагали по тропинке.

— Думал я не о работе, а между прочим, о вас. Я вернулся в далекое прошлое — и провел там весь день. Как раз сейчас вспоминал тот воскресный вечер, в конце мая 1913-го, когда вы с супругом неожиданно появились в доме Элингтонов. Мы слушали трио Шуберта, если помните.

— А… Элингтоны, да-да. Позвольте вспомнить. Про музыку не скажу — не стану делать вид, что смыслю в ней хоть что-нибудь, и Малькольм тоже, но я помню, как мы пришли к Элингтонам сразу по приезде в Браддерсфорд. — Несколько секунд она молчала, а потом непринужденно добавила: — Все это в прошлом, не так ли? А сейчас вся гостиница взбудоражена вестью о приезде киношников. Расскажите о них!

— Элизабет Эрл и Георг Адонай. Вы наверняка ее видели — голливудская знаменитость, хотя родилась в Англии. Она будет играть главную роль в фильме, сценарий которого я сейчас пытаюсь закончить. А Георг Адонай — режиссер картины. Он венгр.

Говоря все это, я чувствовал, что Элеонора отмела мои воспоминания об их приезде в Браддерсфорд не вполне искренне, с напускной непринужденностью. Уж слишком легко и быстро она сменила тему. Я совсем не ожидал от нее особого интереса к событиям тех лет, однако по ее реакции понял, что они до сих пор ее волнуют.

Вдруг, когда мы подошли к небольшой гостиничной калитке, она положила руку мне на плечо и с улыбкой посмотрела на меня.

— Как я была одета в тот вечер?

Я очень удивился.

— Когда? В 1913-м, когда вы впервые приехали к Элингтонам?

— Да. Вы говорите, что вспоминали тот вечер. Как я была одета?

— Господи… Понятия не имею!

Элеонора уже не видела меня и смотрела вперед сквозь могилы и руины двух мировых войн.

— Помню, на мне была огромная нелепая шляпка, — мечтательно произнесла она, — и черная крепдешиновая узкая юбка «рыбий хвост» с воздушной кремовой блузкой. Я выглядела очень эффектно и шикарно — особенно для Браддерсфорда.

— Не сомневаюсь, — кивнул я.

Глава пятая

В гостинице я узнал, что Элизабет и остальные еще не приехали, поэтому быстро выпил чай и поднялся к себе. Мне хотелось кое-что исправить в первых двух сценах, прежде чем Элизабет увидит мою работу. Разобравшись с этим, я стал читать дальше и сделал еще несколько исправлений. Прошло уже около часа, когда в дверь вдруг постучали.

— Входите! — крикнул я, решив, что это горничная.

В дверях стояла Элизабет, знаменитая Элизабет Эрл — в сером дорожном костюме и бледно-желтом шарфике. Она была очень красива и словно вышла из кадра цветного фильма.

— Радость моя! — вскричала она, замерла на миг, а затем подлетела ко мне с поцелуями.

Я был удивлен. За двадцать лет работы в театре и кино я привык к подобным вскрикам и поцелуям, однако вот эта «Радость моя!» как будто шла от самого сердца. И поцелуи были горячие. Словно нас с Элизабет связывали романтические отношения — при этом ничего подобного между нами никогда не было. Мы крепко дружили — даже в Голливуде, где крепкой дружбы днем с огнем не сыскать; к тому же Лиз всегда была искренней девушкой, неиспорченной фальшивым киношным блеском. Но все равно я очень удивился.

Она окинула меня взглядом и села.

— Ты похудел, Грег.

— Кормежка скудная. Да и пью я куда меньше, чем пил на побережье.

— И поседел. Впрочем, седина тебе идет. А я? Изменилась?

— Ты забываешь, Лиз, что после отъезда из Голливуда я регулярно вижу тебя на киноэкране. Прежде чем позвать тебя на эту роль, мы с Джорджем Брентом отсмотрели несколько миль кинопленки с твоим участием. Милая моя девочка, ты можешь похвастаться одним из самых узнаваемых лиц на планете!

Она улыбнулась, но не последней моей фразе.

— Меня никто не называл милой моей девочкой с тех пор, как мы с тобой распрощались в Глендейле. Приятно. Но ты не ответил на мой вопрос. Фильмы не считаются, я стою перед тобой!

Я внимательно ее осмотрел. Элизабет сейчас больше походила на себя «киношную» — блистательная таинственная красавица с загадочной улыбкой, широким низким лбом, широко расставленными и чуть раскосыми глазами, маленьким вздернутым носиком, — чем тогда, когда мы прощались с ней в Глендейле. Наверное, ей приходилось много работать, и времени побыть собой просто не было. Зато в ее внешности ясно проявилась одна любопытная деталь, о которой я совсем забыл.

— Какая? — с беспокойством спросила Элизабет.

— То, чего не может передать ни один оператор даже сегодня, в эпоху цвета. У тебя серые глаза, причем не просто серые, а какие-то бархатные… Очень необычно, Лиз. Жаль, на экране этого не видно, даже когда снимают крупным планом.

— А в остальном? — спросила Элизабет.

— Все прекрасно. Ты выглядишь чуть более зрелой, но это тебе идет. Стала больше похожа на своих героинь — а я, как ты знаешь, всегда питал слабость к изящным загадочным созданиям, даже если в сумочке у них украденное ожерелье.

Она состроила недовольную мину.

— Я думала, ты будешь встречать меня в вестибюле!

— Вы задержались, а я вспомнил, что хотел внести в сценарий несколько исправлений. Для тебя стараюсь, между прочим.

— Мне так не терпится его прочитать! Сюжет увлекательный, но я запретила Бренту рассказывать конец. — Она улыбнулась, а потом посмотрела на меня своим фирменным серьезным взглядом. — Я очень рада, что вернулась, Грег. Мне и радостно, и грустно. Ночью я даже плакала.

— Почему?

— Сама не знаю.

Лиз никогда не утруждала себя самокопанием и попытками объяснить свои чувства. Уже по этой причине с ней не было скучно в отличие от большинства актрис, которые могут часами напролет разглагольствовать о собственных переживаниях.

— Брент сказал, что полет выбил тебя из колеи, поэтому ты сразу пойдешь спать.

— Это отговорка, — ответила Лиз. — Не то чтобы Брент мне неприятен, просто он любит устраивать вечеринки, а я сегодня не настроена на общение с людьми. Ты не в счет, разумеется. Я хотела позвонить тебе еще вчера, но Брент заворчал, и я решила приехать лично. Так гораздо лучше, правда? Какая милая и нелепая английская гостиница! — Она окинула мой номер довольным и уютным взглядом, словно мы только что остановились здесь вдвоем. — Твой номер точь-в-точь как мой. Меня поселили этажом ниже. Наши номера соединяет маленькая лесенка, ты заметил?

— Если ты прямо подо мной, я буду докучать тебе своими хождениями из угла в угол. Я ложусь поздно. Советую поменять номер.

— Нет, я ничего не имею против. Если я усну, то меня уж ничто не разбудит. А если нет, то слушать твои шаги будет даже приятно. И потом я всегда могу подняться и поболтать с тобой, если заскучаю.

— Должен предупредить тебя, Лиз, — сказал я, — хоть в эти огромные номера можно было бы втиснуть и гостиную, и кабинет, и столовую, в сущности, это спальни. Так что аккуратнее.

— Чепуха! Управляющая сказала мне, что свободных гостиных, увы, нет, но эти башенные комнаты — так она их назвала, кажется, прекрасно сойдут за гостиные. Так что нечего осторожничать. Сам-то ты соблюдаешь приличия?

Я рассмеялся:

— Мне даже думать об этом некогда. Я все время работаю.

— Да, знаю, Брент мне рассказал. — Она помолчала секунду. — Как ты поживаешь, милый Грег?

— Хорошо, Лиз, спасибо за заботу. Вот гну спину над сценарием.

— Ты изменился. Не внешне, а внутри. Часом не влюбился в кого-нибудь по секрету?

— Еще чего! Мне уже тысячу лет. В свободное время я думаю о далеком прошлом — ты в те годы еще пешком под стол ходила. И больше мне рассказать о себе нечего…

— Вот уж вряд ли, — загадочно произнесла она. — Дело явно нечисто. Ладно, коли хочешь сменить тему, пожалуйста, я не возражаю.

— Как тебе Георг Адонай?

— Пока не очень. Расскажи о нем.

— Ну, я тебе уже писал, если помнишь…

— Да, что он замечательный режиссер и все такое. Я не это имела в виду, ты же знаешь.

Я стал раскуривать трубку и тем временем обдумывал вопрос Элизабет. Ответить на него было не так просто, ведь нам всем предстояло работать в команде, при этом я хотел оставаться абсолютно честным с Лиз.

— Начнем с того, — медленно произнес я, — что Георг Адонай искренне предан кинематографу и не потому, что это престижно или приносит много денег. Когда он обсуждает сюжет, или актеров, или декорации, когда работает на съемочной площадке, он творит жизнь — такую, какой хочет ее видеть, — и придает ей собственный смысл. Он из Центральной Европы, наполовину еврей, очень умен, мрачен и при этом распутник. Пессимизм у него бездонный, как часто бывает у людей из тех краев. Он полон разочарования, как старый метрдотель, и считает всех нас наивными детьми, хотя порой сам ужасно наивен.

— У него грустные блестящие глаза, как у обезьянки, — задумчиво произнесла Элизабет. — Расскажи еще, пока он не пришел.

— Да больше нечего рассказывать. Мы не слишком близки. Мне всегда кажется, что он глубоко несчастлив в Англии, несмотря на огромный успех. Он презирает нас, потому что мы глуповаты, недолюбливает и немножко побаивается, потому что мы прекрасно обходимся и без большого ума. Впрочем, надо отдать ему должное, он был одним из первых пострадавших, поскольку открыто не одобрял Гитлера, когда вся эта каша только заваривалась. Чудом ушел от гестапо. Но мне иногда кажется, что он втайне разочарован нашей победой и не понимает, как это нам удалось. Почему-то глупость нацистов его не смущает: вот уж кто действительно умом не блистал. Словом, он многого не видит и не понимает, хотя умен, как дьявол. Этим — и больше ничем — он напоминает мне американцев.

— Не смотри так на меня, милый. Я не американка и раньше сама часами напролет пыталась им втолковать, что к чему. Помнишь, ты мне писал, что большинство американцев просто не хотят видеть настоящую Британию и знают только липовую, голливудскую. Господи, как ты был прав! Сколько раз меня просили сыграть «хозяйку поместья», ты бы знал! Ну так вот, я пыталась их вразумить, но они ни черта не понимали. Что ж, если я хочу поужинать внизу, мне надо принять ванну и переодеться. Можно я возьму с собой первые две сцены?

Она уже стояла у двери. Я подошел и вложил сценарий ей в руки. Потом мы постояли немного, молча глядя друг на друга. Я внезапно ощутил прилив нежности к Элизабет.

— Что такое, Грег?

— Я очень рад тебя видеть, Лиз. Меня вдруг такая радость охватила…

— До сих пор мой приезд тебя не очень-то радовал, правда? — тихо спросила она. — Я сразу почувствовала. И расстроилась. И обиделась.

— Прости. У меня есть оправдание. В такие места я приезжаю работать, а не разговаривать. Я ни с кем не общаюсь и ухожу глубоко в себя. А чтобы потом вынырнуть на поверхность, нужно время. Вот и все. — На самом деле это была не вся правда, хотя почти вся.

— Можешь не объяснять, — ответила Элизабет. — Я уже не обижаюсь. Мне пора.

Она на миг прильнула щекой к моей щеке, чмокнула меня куда-то в левое ухо и быстро, но грациозно вышла за дверь.

Я ощутил смятение и беспокойство. Понял, что работать больше не смогу, а сидеть и думать не хотелось, поэтому я надел единственный приличный костюм, который взял с собой, и спустился к Адонаю и Джейку Весту. Они сидели в дальнем углу бара и пили виски. Странная была парочка: щеголеватый и стройный коротышка Георг Адонай с непропорционально большой головой и вытянутым белым лицом, а рядом — почти тучный Джейк Вест с опухшей багровой физиономией и сиплым голосом, всегда чуть подгулявший, машинально и каждую минуту жизни излучающий неиссякаемое добродушие человека из рекламного мира. Больше в их углу бара никого не было, поскольку для желающих пропустить стаканчик перед ужином час еще не пришел.

— Георг хочет знать, — широко улыбаясь, сказал Вест, — чем ты лучше его?

— Ну, на этот вопрос легко ответить. — Улыбнулся я в ответ. — Но с какой стати его это волнует?

— Объяснись, Георг, — сказал Джейк. — А я пока закажу еще по стаканчику. Будешь виски, Грегори? Понял, сиди. А ты все-таки скажи ему, Георг.

Адонай бросил на меня скорбный и укоризненный взгляд: я сразу же понял, что это не просто очередная плоская шутка Джейка.

— Полагаю, я немного зол на тебя, Грегори, — начал он в своей обычной педантичной манере. — Не потому, разумеется, что ты чем-то лучше меня. Глупости! Но мы все должны думать о фильме. Ты мог бы предупредить нас… Или, если Брент в курсе, он мог бы предупредить меня.

— О чем? Что ты несешь?

— Мне должны были сказать, поскольку это очень важно и может повлечь за собой неприятности, что Элизабет Эрл в тебя влюблена.

— И поэтому он желает знать, чем ты лучше его. — Джейк вернулся с напитками.

— Помолчи, Джейк! Проблема серьезная. — Адонай строго посмотрел на меня. — И решить ее надо как можно скорее.

— Нечего тут решать! — рявкнул я. — Тебе ничего не сказали, потому что и говорить не о чем. Между мной и Элизабет ничего нет даже близко. Мы давние друзья, только и всего.

— Ты ведь понимаешь, как важно мне знать о таких вещах, — тем же строгим тоном продолжал Адонай. — Я режиссер картины. Для Брента это пока самый большой фильм в его карьере. Элизабет Эрл — звезда первой величины. Ты пишешь сценарий. И если между вами…

— Да-да, — нетерпеливо перебил его я. — Обойдусь без подсказок, Георг. Повторяю, между нами ничего нет и никогда не было. Пойми наконец!

Адонай явно смутился.

— Но ее слова и поведение говорят об обратном. Она явно влюблена в тебя. Джейк тоже так думает.

— Нет, Георг, я только сказал, что так запросто может быть, — встрял Джейк, который не любил вставать на чью-либо сторону. — Я подчеркнул, что Грегори вернулся в Англию… когда? В сороковом? И с тех пор отверг множество выгоднейших предложений из Голливуда.

— Но мы оба сошлись на том, что они с Элизабет могли поссориться, а тут помирились. — Адонай подозрительно покосился на меня.

— Ради бога, хватит выдумывать! — вскричал я. — Тоже мне, школьницы!

— Когда на кону пятьсот тысяч фунтов, — сказал Адонай, — да еще моя режиссерская репутация, я никогда не веду себя, как школьница. На самом деле каких только оскорблений я ни наслушался за свою жизнь, но школьницей меня еще не называли. Ужасное сравнение. Однако в данный момент меня интересует только одно: вся правда о ваших отношениях, Грегори. И побыстрее, пожалуйста. — Не сводя с меня глаз, он осушил свой стакан.

— Ладно, молчи и слушай. — Я хотел казаться спокойным. — Ничего странного или таинственного в моих отношениях с Элизабет нет, надо только примерно знать, что нас связывает. В 1936-м ей дали первую роль в театре на Вест-Энде спустя долгие годы репетиций и разъездов. Роль была небольшая и никакого шума не подняла, однако Элизабет чудом заметил Мелфой, голливудский агент. Видимо, ему тогда катастрофически не хватало актеров…

— Еще как! Что он тут вытворял, мы только диву давались! — мечтательно ухмыляясь, проговорил Джейк. — Нанял двух официантов из «Гриля», а потом выгнал одну из горничных Дрю прямо на Авеню-роуд. Бедный старина Мелфой! Но агент он был хороший, ничего не скажу.

— Ну так вот, он уговорил Мерца подписать с Элизабет контракт, — продолжал я, — и она приехала на побережье. Здесь по этому поводу очень разволновались, ты, верно, помнишь, Джейк? А там ее пригласили на пару прослушиваний и отправили восвояси.

— Вот дураки! — сказал Адонай, которого хлебом не корми — дай поглумиться над Голливудом. — Искра божья наверняка была в ней и тогда.

— Если и была, то хорошо пряталась, — пожал я плечами. — Элизабет еще не научилась правильно преподносить свою внешность. И была всего лишь второсортной английской актриской с никому не нужным и чересчур богатым театральным опытом. Словом, в Голливуде ее не захотели, а когда тебя не хотят в Голливуде, ты это понимаешь быстро. К тебе относятся как к прокаженному. Я в то время тоже работал на Мерца и видел, что происходит. А поскольку она была англичанкой и отнюдь не глупой девушкой, поскольку нас связывала любовь к одним людям и местам, я решил взять ее под крыло. Давал советы, знакомил с нужными людьми, убедил сменить прическу и заняться своей внешностью. Потом я ушел от Мерца к Сэму Грумэну и уговорил последнего дать ей шанс. Написал для нее роль в новом сценарии — небольшую, но именно в той картине она заблистала по-настоящему. Сэм предложил ей новый контракт, повысил гонорары, выхолил, а затем снял с Терри Блеком в «Желтых розах».

— Это ведь был не твой сценарий? — спросил Адонай.

— Нет, я не имел к этой картине никакого отношения.

— Очень рад. Ужасное кино.

— Мне и самому не понравилось, — сказал я, — тем не менее оно собрало в прокате три миллиона долларов. И мгновенно сделало Элизабет знаменитой. — Я допил виски. Мне вдруг стало тошно, накатили жуткая усталость и вялость — откуда что взялось?

— Но это не конец истории, — сказал Адонай.

— Нет, не совсем. Как ты, наверное, помнишь, она вышла замуж за Терри Блека. Для нее это был первый брак, для него — четвертый, как писали в колонках светской хроники. Потом мы не виделись несколько месяцев, главным образом потому, что я Блека на дух не переносил, и он меня тоже. Брак распался, разумеется; Элизабет от него ушла. Я как мог утешал ее и в конце концов отправил на ранчо старухи Этель Ферримэн в пустыне Мохаве. Иногда я тоже туда приезжал и проводил там несколько дней, а потом договорился с Сэмом Грумэном, который уже начинал паниковать, что напишу для нее сценарий. То была «Одинокая охотница», мы продюсировали ее вместе с Сэмом, и поэтому я часто виделся с Элизабет — как на съемочной площадке, так и вне ее. Фильм принес ей «Оскара» и, разумеется, мировую славу. Потом началась война, мой контракт закончился, и я вернулся в Англию. С тех пор мы с Лиз не виделись. Но мы переписываемся и рассказываем друг другу все новости. Мы действительно друзья. Поверь, даже в нашем деле, если очень постараться, можно завести друзей.

Адонай задумался:

— Да, все это вполне правдоподобно, хотя и несколько неожиданно.

— Эту историю я уже слышал, — сказал Джейк, который непременно хотел казаться всезнайкой. — Я сейчас вспомнил, что Элизабет очень хорошо отзывалась о тебе в интервью, Грег. Причем уже после твоего возвращения в Англию, так что это была не рекламная болтовня перед премьерой вашего фильма.

— Хочу добавить только одно, — продолжил я. — О самой Элизабет. Это поможет нам с фильмом, вот увидите. — Я помолчал минуту, силясь пробиться сквозь тяжелый дух изнеможения. В баре становилось все шумнее, а я мог говорить только тихо. И все же мне было важно донести до них свою мысль. — Не мне вам говорить, что звезды ее уровня находятся в крайне нелепом положении. Они не в силах жить так, как подобает жить людям их величины. Они словно сидят на шляпке гриба высотой в милю. Это все равно что подарить простому бармену пол-Китая. Поэтому некоторые буквально слетают с катушек, пытаясь выяснить, что же в них нашли миллионы поклонников. Другие думают, что в самом деле обладают неким великим даром, и строят из себя неронов да клеопатр… Ну, вы поняли.

Они поняли. И назвали несколько имен в подтверждение моих слов.

— Однако есть актеры, — сказал я, — их совсем мало, признаюсь, которые остаются собой до последнего.

— Это невозможно, — отрезал Адонай. — И не убеждай меня. Они могут притворяться добрыми и скромными, общаясь с давними друзьями, но внутри они уже другие. Слава так просто не дается. Хочешь сказать, Элизабет — одна из этих немногих?

— Именно. И я объясню почему. Безумцы выходят либо из талантливых гениев, либо из обыкновенных работяг и буфетчиц, которым случайно досталась лампа Аладдина. Но те немногие звезды, что остались собой, не относятся ни к тем, ни к другим. Как Элизабет. Она начинала как трудолюбивая и разумная девочка, не слишком талантливая, — таких полезно иметь в запасе. А вот с внешностью, голосом и манерами ей повезло: хороший сценарист и умный режиссер всегда найдут этому правильное применение. И вот она уже сияет на самом верху. При этом не считает себя новой Дузе или Сарой Бернар. Элизабет прилежно проработала восемнадцать с лишним лет на киношной ниве, поэтому и буфетчицей с лампой Аладдина ее не назовешь. Она — трудолюбивый и добросовестный профессионал, отдающий себе отчет, что ей очень повезло в жизни. Поэтому не волнуйся, Георг, тебе будет легко с ней работать.

— В конце концов у нее прекрасная репутация, — вставил Джейк. — Хотя Брент и сказал, что вчера она была немного не в своей тарелке. Наверняка ее утомил долгий перелет.

— Посмотрим, — недоверчиво протянул Георг Адонай, теребя пухлую нижнюю губу, — посмотрим. Боюсь, ты в данном случае не самый беспристрастный судья, Грег. Прости, что сую нос в твою личную жизнь, ты же понимаешь, зачем я это делаю.

Я сказал, что понимаю, но с какой стати я не могу беспристрастно судить о характере и мировоззрении женщины, которую так хорошо знаю?

Адонай охотно ответил:

— Потому что с тобой она другая. Ты пожалел ее, когда она была никем, взял под крылышко, дал ей работу, писал для нее хорошие сценарии, никогда не пытался закрутить с ней роман, как многие другие мужчины, всегда оставался надежным и невозмутимым англичанином, отцом, которого у нее не было, старшим братом, строгим учителем, маэстро, перед которыми юные девушки благоговеют до конца своих лет…

— Ну все, хватит, Георг. Звонят к ужину. Кстати, Элизабет тоже хочет спуститься.

— Знаю, — сказал Джейк. — Я уже позаботился о столике. Мы как раз успеем пропустить по рюмке.

Я покачал головой, а Адонай скорбно ответил:

— О нет, спасибо, Джейк. Я уже и так хватил лишнего. Слишком много виски на голодный желудок. Пойдемте отсюда, ненавижу эту публику.

Джейк ухмыльнулся:

— Это наши зрители, Георг.

— А я не знал.

Мы вышли из бара как раз в тот момент, когда Лиз вплывала в вестибюль. На ней было длинное черное платье, и выглядела она очень довольной, словно все вокруг приносило ей радость. Пока она шла нам навстречу, я заметил, что Адонай смотрит на нее холодным профессиональным взглядом — вероятно, продумывая общий план для первой сцены.

— Уже выпили? — спросила Лиз. — О чем говорили?

— О вас, разумеется, мисс Эрл, — ответил Адонай.

Лиз, чуть приподняв брови, посмотрела на меня.

— Не волнуйся. Говорил в основном я. И только о работе. Пойдемте есть, но не рассчитывайте на многое. Мы тут живем скромно, без черного рынка-то.

Публика в столовой «Ройял оушен» сделала все, чтобы соблюсти благородную традицию полного пренебрежения знаменитыми гостями. Однако большинству ужинающих это удалось бы лучше, если бы мы привели с собой огромного изумрудного слона с расписным хоботом. Они так старательно отводили взгляды от нашего столика, что я почти слышал скрип глазниц. И я с удивлением заметил, что за соседними столами наконец оживленно беседуют, причем громким шепотом: мы словно очутились на съезде заговорщиков. Самые молоденькие официантки стояли, разинув рты, и открыто глазели на нас. Адонай, съев ложку супа-пюре, с отвращением отставил тарелку и тотчас заметил, какой эффект произвело появление Элизабет в столовой.

— Только взгляните на этих леди и джентльменов, — язвительно произнес он. — Мне кажется, у них даже руки дрожат. Омерзительный суп капает на скатерти. И все благодаря вам, мисс Эрл.

— Правда?! — с искренним удивлением воскликнула Лиз. — А я, наоборот, наслаждаюсь тишиной!

— Вы забыли: здесь Англия, не Америка, — сказал Адонай. — Сейчас тут стоит ужасный шум. Даже прибытие министра не произвело бы такого эффекта. Грегори со мной согласится, а уж он-то знает, что к чему, прожив здесь несколько недель.

— Ты прав. Все очень взбудоражены. Температура в зале поднялась на несколько градусов.

— Вот она, сила кино, — медленно и скорбно произнес Адонай. — Право, мне иногда становится страшно. Мы называем кинематограф индустрией развлечений. На самом деле все куда сложней и глубже. Мы заполняем огромную черную бездну, где раньше жили боги и богини, а потом святые и ангелы-хранители. Мы — творцы мифов. Высококвалифицированные некроманты и колдуны, шаманы и лекари. Мы не только даем пищу разуму, но и питаем глубокое подсознание. Ты считаешь, Грегори, что мисс Эрл — просто хорошая актриса с красивым фотогеничным лицом и фигурой. Но это не так. Она — воплощение заветной мечты всего мира. Вот почему дрожат руки даже почтенных англичанок и англичан — а в некоторых странах нам пришлось бы вызывать полицию, чтобы уберечь нашу звезду от беды. Потому что в этой столовой сейчас находится улыбчивый и обольстительный демон из магической черной бездны. Кино! Индустрия развлечений! Ха! Ученые экспериментируют с атомом, и все в страхе и благоговении следят за их опытами, верно? А мы экспериментируем с бессознательным, мы ставим опыты на психике, в одушевленной темноте рисуем сияющие символы, заполняя незанятые ад и рай!.. Принесите, пожалуйста, еще порцию цыпленка, — попросил он старшего официанта, который стоял рядышком, потрясенно внимая.

— Боюсь, не положено, сэр.

— Тогда уходите, не стойте тут. Впрочем, можете принести нам выпить. Что ты думаешь о напитках, Джейк?

Лиз мне подмигнула. Пока Адонай и Джейк обсуждали винную карту, мы с Лиз ненадолго остались наедине. Она смотрела по сторонам широко распахнутыми глазами, как маленькая девочка на долгожданном балу. Я никак не мог взять в толк, чему она так рада.

— Какая ты довольная, прямо светишься, — сказал я.

— Я действительно очень довольна и рада, милый мой! Сценарий великолепен. И здесь так весело! Хочешь, расскажу одну тайну? — Она подалась вперед. — Я еще никогда не жила в такой гостинице в Англии. Заработок у меня был скромный, я не могла себе этого позволить.

— На теперешние гонорары ты могла бы купить всю гостиницу, — проворчал я, решив, что Лиз скромничает.

Она расстроилась, и я понял, что ошибся.

— Это не одно и то же. Попробуй меня понять. Я ведь не была в Англии много лет.

— Извини, — пробормотал я.

Джейк и Адонай наконец определились с выбором алкоголя.

— Тут есть несколько моих знакомых, — хриплым заговорщицким шепотом произнес Джейк. — Лондонские коммерсанты. На заре кинематографа удачно вложили в него средства и разбогатели. Вон того зовут Хорнкасл. А еще один получил титул при Чемберлене.

Адонай презрительно фыркнул, но я был заинтригован. Уж не Никси ли это?

— Его зовут лорд Харндин?

— Он самый. Неужели вы знакомы? Сухарь и зануда. Вы здесь встретились?

— Встретились-то здесь, — осторожно ответил я, — а вот познакомились давненько. Его и его жену я знаю еще с Браддерсфорда, до войны мы работали в одной конторе, торговавшей шерстью.

Лиз сразу сообразила, что к чему.

— Так вот почему ты вспомнил прошлое? Ты мне говорил, помнишь? Это из-за неожиданной встречи со старыми знакомыми?

— Да наверное, — как можно непринужденнее ответил я. Мне следовало помнить, что Лиз тонко чувствует мои настроения: видимо, потому что мы долгое время дружили и проводили вместе много времени, не тратя силы на цветные туманы и грозовые страсти. Я нарочно отмахнулся от ее предположения — мне вовсе не хотелось сейчас вспоминать о былом. Похоже, Лиз уловила и это. Не ушло от ее внимания и то обстоятельство, что чета Никси много для меня значит. Однако обуздать свое любопытство ей не удалось.

— Где они? Покажите, — попросила она Джейка.

— Отсюда не видно, — ответил он. — Да и смотреть не на что: два сухаря, да и только. Но вот что я думаю, мисс Эрл, — с деловым видом добавил Джейк. — Вам бы не помешало полчасика — не больше — провести вечером в баре, и я вас познакомлю с этими людьми. Получится, что вы и не чрезмерно общительны, и не задаетесь. Я не думаю, что это знакомство вам пригодится, однако по-своему они очень влиятельны и когда-нибудь могут вернуться в город…

— Я не против, — сказала Лиз. — Сделаю все, что вы посчитаете нужным.

— Джейк прав, — кивнул Адонай. — Полчаса — потом исчезаете. Это произведет нужный эффект.

Лиз вопросительно взглянула на меня, но я промолчал.

— Я все устрою, — заверил Джейк. — Мы торопиться не будем, пусть они придут первыми. Я попрошу, чтобы кофе нам подали туда и бренди, если у них вообще есть приличное бренди.

— Есть, — сказал я. — Но Элизабет не пьет, я не хочу, а Георг и так уже набрался.

— Это было перед ужином, — мрачно уточнил Адонай. — А сейчас я бы выпил еще. И потом я заметил несколько интересных персонажей: они куда правдоподобнее, чем наши характерные актеры, которые не знают разницы между театром и кино. В итоге у них получается ужасная фальшь. Это проклятие британского кино: атмосфера театра, которая просачивается в картину вместе с второстепенными персонажами. Голливуду тут повезло, приличных театров-то у них нет. Верно, мисс Эрл?

Мы благополучно проговорили об этом до конца ужина. Я почти все время молчал, хотя Лиз несколько раз обращалась ко мне с вопросами. Я снова чувствовал себя так, словно очутился в пустыне среди высохших скелетов: мне было тошно и муторно. Жизнь казалась пустой, как и фильмы, которые они обсуждали. Я смотрел на Элизабет взглядом древнего кладбищенского привидения, увидевшего невесту. С какой стати она так светится? Может, дело в том, что она еще молода и регулярно получает необходимую дозу витаминов? (Или даже больше, чем необходимую?) Мне было куда лучше, пока эти люди не ворвались в мою тихую жизнь: я спокойно работал, а в свободное время заново проживал свое прошлое. Эта мысль мне не понравилась. Все-таки я искренне люблю Элизабет, а она так радуется нашей встрече… Тем не менее факт остается фактом, как бы меня это ни злило: сегодня на обрыве, вернувшись в Браддерсфорд к Элингтонам, я был полон жизни, а теперь превратился в старую перечницу.

Все двинулись к бару, и мы с Лиз ненадолго остались вдвоем.

— Что случилось, Грег? — тихо спросила она.

— Да ничего, правда! Просто чувствую себя стариком. Усталость, наверное. Или весна. В юности меня пичкали всяким романтическим бредом об этой поре. Теперь всем плевать — и в этом, полагаю, наша беда.

— Я приехала ненадолго.

— Я тоже, Лиз. Я нигде надолго не задерживаюсь.

В противоположном углу бара трио играло подборку из «Тоски».

— Кстати, тебе стоит познакомиться с музыкантами — не сегодня, а когда будет потише. Пианист — чех, брат коротышки Зенека, помощника режиссера из «Парамаунта». А девушки учатся в Королевском колледже и очень милы, особенно скрипачка Сьюзен. Я порой высмеиваю музыку, которую им приходится играть, и тогда они выдают какой-нибудь шедевр: приятный для меня и полезный для них. Тебе они понравятся, Лиз… Ну, началось.

К нам шел Джейк Вест, излучающий профессиональное добродушие: он вел первых счастливчиков, удостоившихся быть представленными королеве серебряного экрана. Сперва Лиз познакомили с человеком по фамилии Хорнкасл — очень похожим на самого Джейка, только более смуглым, лощеным и родом скорее из делового района, нежели с Флит-стрит. Затем ей представили мрачную и носатую чету Линсингов — из тех богачей, что подвергают себя добровольной изоляции и, кажется, без конца приезжают и уезжают на колоссальных зловещих «роллс-ройсах». Наконец, пришел черед лорда и леди Харндин — моих давних друзей (как они сами тут же заявили), Малькольма и Элеоноры Никси.

Спустя несколько минут Джейк уже вел увлеченную пьяную беседу с Хорнкаслом, а Адонай злобно и быстро говорил о чем-то с Линсингами, которые с ужасом глазели на белолицего маленького беса. Я же стоял рядом и наблюдал за Никси: муж и жена усмехались, подмигивали и вежливо гримасничали, как свойственно всем пожилым людям такого типа, когда их вытаскивают из привычной среды и окунают в тепло и калифорнийское сияние Элизабет, ее мировой славы и контрактов на двести тысяч долларов.

То было очень странное, неловкое и неожиданное смешение двух миров, и Время уже обманывало их обоих. В глубине моего сознания, ожидая, когда включат свет в театре моей памяти, притаились Никси: молодые, уверенные в себе и улыбчивые, они стояли в дверях гостиной Элингтонов. И одновременно беседовали с Элизабет. Джейк, не задумываясь, обозвал их «сухарями», и я прекрасно его понял. Да, они полностью высохли: ломкие, обескровленные, тонкие, бумажные, стерильные. Дело не только в возрасте. Им всегда недоставало чего-то жизненно важного — быть может, целого измерения. Пусть они преуспевали во всех своих делах, эти успехи, вырезанные из тончайшего картона, имели значение лишь в Плоском мире. Опираясь на спинку стула Элизабет, я смотрел на них, однако толком не слушал и вдруг понял, что так настораживало меня в чете Никси. Это была их заурядность. Они превратились в самых обыкновенных людей, какие живут в подобных гостиницах. Я мог отличить их от прочих постояльцев лишь потому, что давным-давно судьба уже столкнула меня с ними. Но ведь тогда они казались мне весьма незаурядными людьми. Сперва я решил, что дело в моем возрасте. Но нет, причина в другом: то, что когда-то было крошечной пятой колонной, теперь стало полнокровной и всем известной армией оккупантов. Допустим, в наши дни есть и куда более беспринципные, алчные до наживы паразиты. Но это открытие, если его можно так назвать, не объясняло случившегося со мной в ту секунду. Изнеможение внезапно исчезло, а на смену ему пришло ошеломительное и болезненное чувство утраты. Скорбь застала меня врасплох и была совершенно необъяснима. Я понял, что больше ни минуты не могу оставаться в шумной атмосфере бара, и спешно направился через вестибюль к входной двери. Однако на улицу было не выйти: началась обещанная буря, и несколько минут я просто стоял на пороге, глядя на покачивающиеся струи — темные вешние воды.

Затем я поднялся к себе и там включил маленький светильник у двери. Нелепая комната предстала в неожиданном свете: казалось, бар находится в тысяче миль отсюда, а я попал в некий затерянный замок, за окнами которого бушует непогода, в приют для заблудившихся путников; и здесь под нескончаемую барабанную дробь весны я вновь вернулся в свою молодость.

Глава шестая

Первые несколько месяцев Малькольм Никси главным образом работал с Крокстоном, и в комнате для образцов мы его практически не видели. Должен признаться, поначалу я не испытывал к нему неприязни. В целом он мне даже нравился. Подтянутый, щеголеватый человек лет тридцати: узкое лицо, волосы по моде гладко зачесаны назад, подстриженные усы, бегающие глазки. Он много улыбался и часто смеялся отрывистым механическим смехом, свойственным людям, у которых всегда наготове какая-нибудь плоская шуточка, но чувство юмора отсутствует. Одевался он модно и аккуратно, а когда договаривался с кем-нибудь о встрече, записывал время и место золотым карандашиком в изящный блокнот. В нем сразу угадывался столичный житель. Наконец-то я познакомился с настоящим светским львом! Даже в Браддерсфорде он умудрялся вести вест-эндский образ жизни: то и дело куда-нибудь «забегал», транжиря деньги на новые развлечения и кушанья. Неудивительно, что этот яркий человек меня покорил.

Он был обходителен и любезен со всеми без исключения, даже с Джо Эквортом, который не скрывал своей неприязни к «столичному хлыщу». Остальные конторские служащие — плаксивая Берта, тусклый Гарольд Эллис и мальчишка Бернард — были заворожены Малькольмом. Со мной, мелкой сошкой, он был не просто учтив, а прямо-таки чрезвычайно любезен и добродушен.

— Послушай, старина, — говорил он, входя в комнату для образцов (Джо Экворт бросал мне какой-нибудь совет и демонстративно удалялся), — я не очень соображаю, что тут к чему. Объяснишь?

Поскольку я и сам был новенький — да к тому же не местный, — своим поведением Малькольм как бы намекал, что мы с ним в одной лодке. А раз я работал в комнате для образцов, он, видимо, решил, что я знаю о торговле шерстью куда больше, чем знал на самом деле (по этому вопросу Крокстон вполне мог его просветить, однако Малькольм вряд ли верил каждому слову Крокстона). С мистером Элингтоном он всегда держался очень спокойно и почтительно, как с человеком старше и опытнее себя, директором браддерсфордского филиала, но при этом явно считал себя ровней Элингтону и знал, что за ним — вся лондонская штаб-квартира и некие загадочные могущественные силы. Все это беспокоило мистера Элингтона, и оттого при Никси он никогда не был самим собой. Атмосфера в конторе полностью поменялась. Мы все почувствовали, что за нами наблюдает чужой человек.

Когда Никси приходил помочь с образцами — однажды мистер Элингтон сказал Экворту, что так распорядилось лондонское начальство, — он быстро все схватывал и беседовал с нами очень уважительно, никогда не притворяясь, что знает больше, чем на самом деле. Джо Экворту с его огромным опытом он готов был поклоняться. Но мы всегда чувствовали, что его мысли на самом деле не с нами. От прежней непринужденной обстановки в конторе не осталось и следа. А как-то раз в конце лета Экворт проводил Малькольма Никси недовольным взглядом (тот отправился на первую встречу с нашими браддерсфордскими партнерами) и впервые поделился со мной своими соображениями.

— Знаешь, малый, — сказал Экворт, глядя на то место, где только что стоял Никси, и громко затянулся пустой трубкой, — этот прохвост что-то задумал.

— Никси?

— Он самый. И если у него добро на уме, то я — мартышка. На месте Джо Элингтона, — продолжал он бубнить себе под нос, — я бы поставил лондонскому начальству ультиматум: либо я, либо он. И плевать я хотел, чей он племянник. Джон уж очень мягкотелый. — Тут до него дошло, что он сболтнул лишнего. — Ну, чего рот разинул? Тащи сюда мериносов и принимайся за дело, а то весь вечер тут просидим.

Несколько дней спустя мы закончили работу около половины седьмого, и я собирался поехать в город: дядя с тетей были в отъезде. Сходив с Бернардом на почту (нужно было отправить большой груз с образцами, поэтому мне потребовался помощник), я вдруг вспомнил, что оставил на работе книжку Джока Барнистона. Поскольку я хотел почитать ее перед сном, а делать все равно было нечего, я решил вернуться. Открыв дверь между комнатой для образцов и конторой, я увидел Никси и Крокстона: они сидели за столом, заговорщицки склонив головы, и курили.

Крокстон испугался, потом рассердился.

— Кой черт ты тут делаешь, Доусон? — проорал он.

— Да забыл кое-что. Услышал голоса, решил заглянуть.

Вспышка Крокстона отвлекла мое внимание от Никси, поэтому я не заметил, испугался ли он. Теперь он с улыбкой шагнул мне навстречу.

— Я сижу без работы, вот и решил рассказать мистеру Крокстону про Лондон.

— Да, и мне уже пора, — пробормотал Крокстон и собрал со стола все вещи, сделав это чуть более тщательно, чем следовало.

— Чем займешься? — спросил меня Никси.

— Да ничем… Еще не решил.

— Я тоже. Не хочешь ли отужинать со мной, а потом… ну, не знаю, сходить куда-нибудь? — Он, видимо, заметил мою неуверенность и сразу же разгадал ее причину. — Угощаю! Сегодня я в настроении промотать немного денег. Пойдем в «Маркет-гриль»? — Никси обернулся к Крокстону. — Не забудь, что я рассказал тебе про Южную Африку. Такие вещи полезно знать. Мне рассказал это дядя, а он всегда в курсе дел — умный бес! Пошли, Доусон. Доброго вечера, старина Крокстон.

В «Маркет-гриль» богатые и плотные браддерсфордцы приходили за таким же богатым и плотным ужином. Ресторан славился своими стейками и бараньими отбивными. (Я таких кусков мяса не видал много лет и сейчас вряд ли справился бы даже с одним.) Мне много рассказывали об этом заведении, но сам я здесь никогда не бывал: ужин в «Маркет-гриле» был мне не по карману. Никси, очевидно, вполне мог себе позволить такой ужин и слыл здесь завсегдатаем. Сделав заказ, он предложил посетить девятичасовое представление (мы называли его «ночным») в мюзик-холле «Империал». Я согласился, и тогда Никси сразу попросил официанта позвонить туда и забронировать два места — именно так в моем представлении вели себя столичные светские львы.

Никси был радушен и щедр — особенно с такой мелкой и зеленой сошкой, как я, — но все равно его компания пришлась мне не по душе (хотя я, разумеется, был признателен и восхищен). Казалось бы, с таким-то человеком можно отлично провести время — и он наверняка думал, что мне весело. Однако его мысли постоянно где-то блуждали, а само его присутствие имело некое плоское, тонкое и непостоянное свойство. Например, хоть мы и ужинали в шикарном ресторане, к еде он почти не притронулся, только ковырял вилкой в тарелке и постоянно бегал взглядом от одного столика к другому. Время от времени Никси замечал какого-нибудь знакомого, кивал, улыбался и махал рукой. Он задавал мне много вопросов (и это не могло не льстить), но, стоило мне разговориться, быстро терял интерес. Сейчас-то я знаю немало подобных людей, а тогда его поведение было мне в диковинку. Он уже где-то прослышал, что я печатаюсь в местной газете, и рассказал мне о двух лондонских журналистах да еще об одном знакомом, который «собаку съел на комедийных скетчах». Юношеская интуиция подсказала мне, что не стоит и пытаться рассказывать Никси о своих взглядах на литературу — вот я и не пытался. Время от времени он сводил разговор к «Хавесу и компании» и неустанно давал понять, что мы оба здесь чужие и скоро покинем Браддерсфорд.

— Расскажи мне про Экворта, — сказал Никси. — Ты с ним уже давно работаешь. В Лондоне ему бы ничего не светило, но здесь, как я понимаю, такие типы пользуются уважением. Правильно я говорю?

— Кто-то мне говорил, что он самый известный и уважаемый торговец на рынке шерсти, — ответил я. — И он это знает. Его неотесанность напускная, уж такого персонажа он решил играть. Многие здесь выбрали себе эту роль.

— Терпеть меня не может, — произнес Никси. — И что я ему сделал?

— Да он со всеми такой, — пожал я плечами, хотя прекрасно понимал, что к Никси это не относится. — Вот узнаете его получше и сразу поймете, что он достойный человек.

— Крокстон работает с ним много лет. И до сих пор они не ладят.

Поскольку Никси и Крокстон явно спелись, я не хотел отзываться плохо о последнем и лишь пробормотал:

— Просто они друг друга недолюбливают.

— На то есть особая причина, старина?

Его излюбленное словечко «старина» тоже имело мимолетное свойство. Оно не предполагало, что вы давние друзья, а лишь указывало на легкие, ни к чему не обязывающие приятельские отношения, делая и вас таким же светским львом.

— Что ж, — осторожно ответил я, — Экворт считает, что Крокстону не следует лезть в торговлю, пусть занимается бухгалтерией. Мы несколько раз повздорили, когда Крокстон пытался давать мне поручения насчет образцов. Перед Рождеством я из-за этого едва не уволился.

Никси тут же заинтересовался — я увидел это по его глазам. Наконец-то он целиком и полностью был со мной.

— А что случилось? Между нами, разумеется, старина…

Рассказывать не хотелось, но Никси все-таки был старше и к тому же угостил меня превосходным ужином, да еще собрался вести в «Империал», поэтому я чувствовал, что обязан с ним поделиться. Слушал он очень внимательно.

— Значит, мистер Элингтон извинился, — подытожил он, когда я закончил свой рассказ. — Видать, ты ему действительно нравишься.

— Думаю, да, — ответил я. — Я часто провожу вечера у них дома. Помните, я гостил у Элингтонов и в тот день, когда приехали вы с миссис Никси? Но извинился он не поэтому. Просто он понял, что напрасно вспылил. Он бы извинился перед кем угодно. Такой человек.

Это не произвело впечатления на Никси.

— А конфликт между Крокстоном и Эквортом он уладил? Проблем с тех пор нет?

— Пару раз мы снова чуть не поссорились, — неохотно отвечал я. — Вот и недавно такое было, помните? В общем, это основная причина, почему Крокстон и Экворт не ладят. Лично я на стороне Экворта. Крокстон мне тоже не по душе. — Нет, я не забыл, что Никси в хороших отношениях с бухгалтером. Просто мне было все равно, что он подумает.

— Крокстон неглупый малый, — промолвил Никси. — И если уж хочешь знать, что я думаю (между нами, старина, между нами), так я бы позволил ему заниматься не только бухгалтерией. Впрочем, это только мое мнение. Но я не премину поделиться им с мистером Элингтоном, если представится удобный случай. — Никси быстро обвел взглядом зал и улыбнулся. — Я так понял, конкуренция на шерстяном рынке становится все более жесткой, особенно по части экспорта, и требования к торговцам растут. Элингтон хорош — достойный человек, сообразительный, толковый, — но годится ли он для этого дела? Сомневаюсь. Между нами, разумеется. Очень сомневаюсь. Пока у меня складывается впечатление, что делу он не помогает. Даже наоборот. Все это между нами, старина, договорились? Ну, пора идти.

Он не дал мне возможности ответить: мы тут же встали из-за стола и пошли в «Империал», а позже мне показалось неправильным снова поднимать эту тему. Я бы сказал ему, что он ошибается насчет мистера Элингтона, однако, шагая по Маркет-стрит, я с горечью сознавал, что Никси вполне прав, особенно если смотреть на дело с точки зрения лондонского начальства. Чтобы положить конец своим терзаниям, я спросил его о миссис Никси. Он непринужденно ответил, что его супруга прекрасно себя чувствует и весело проводит время неизвестно где.

— Мы не висим друг у друга на шее, как принято здесь, — добавил Никси. — Мы можем отдыхать и вместе, и порознь — по обстоятельствам. Кажется, сегодня она собиралась в театр с этим вашим писакой… Керри.

— С Беном Керри? — удивился я.

— Ну да. А что такого?

— Ну… не знаю. Вроде бы он практически обручен с одной из сестер Элингтон. С Евой, если помните — такая хорошенькая блондинка.

— Неужели? — В голосе Никси проскочила и сразу исчезла резкая нота. — Что ж, я его понимаю, выглядит она сногсшибательно… Впрочем, отчего бы им не пойти в театр? Элеонора любит театр, а я терпеть не могу — мне подавай водевили. Будем надеяться, что эта девица Элингтон не начнет ревновать. А то моя женушка может и разозлиться. — Он засмеялся. Я надолго запомнил этот смех.

Я так часто ходил в «Империал» и сохранил столько ярких, но разрозненных воспоминаний о тех концертах, что практически ничего не помню о выступлении того вечера. Я полностью увлекся происходящим, чего нельзя было сказать о моем спутнике: он лишь смотрел пустыми глазами на сцену и почти не слушал. Я вообще люблю отдаваться развлечениям, выжимать из них все, что можно, тем самым выражая свое уважение к выступающим; если же шоу не стоит и столь малого усилия, я обычно покидаю зал. Никси же, казалось, вообще не мог полностью увлечься чем-либо. Он то и дело отпускал комментарии, озирался по сторонам или норовил удрать в бар. Это меня раздражало, поскольку, хотя выступление меня и захватило, я постоянно чувствовал рядом присутствие Никси и не мог его игнорировать. Я решил, что не гожусь ему в спутники и никуда больше с ним не пойду.

В финале, как обычно, включили старый мерцающий биоскоп — о как бы я удивился, если б кто-нибудь сказал мне, что долгие годы я буду писать сценарии для его собрата! Никси шепнул: «Ну, пошли отсюда. Смотреть все равно уже не на что, зато хоть выйдем спокойно, без толкучки». Мы покинули полный дыма зал и очутились посреди огромной и безмятежной летней ночи.

— Недурно, очень недурно, — сказал он. — Видал я и похуже. Не хочешь ли заглянуть ко мне и пропустить стаканчик? Мы тут рядом живем, в пяти минутах. Сняли комнаты в одном из здоровенных старых особняков на Леггетт-лейн.

Я сказал, что должен поймать последний трамвай, но поблагодарил за приглашение и вообще за прекрасный вечер, после чего быстрой и легкой походкой удалился. Домой я все равно пошел пешком: хотелось подышать воздухом и размяться. Пока я шел по царственным и нежным ночным улицам, половина моего разума, еще не одержимая мрачными тайнами, была занята мыслями о Никси. В нем не было ничего откровенно дурного, однако, что бы он вам ни предлагал — в своей щеголеватой и приятной манере, — все представлялось каким-то порочным или неправильным. Мысли его витали; он словно был повернут к вам лишь единственной тонкой гранью своей души. Его глаза ничего не говорили. И если его душа была в каком-то другом месте, то где? И что там творилось? Загадка.

Тут я усилием воли заставил себя вернуться в гостиницу «Ройял оушен» и вспомнил, что внизу играет в бридж или все еще ведет пустую беседу с Элизабет некий пожилой господин, лорд Харндин — тот самый Малькольм Никси, что угостил меня ужином в «Маркет-гриле» и сводил на концерт в «Империале». Мною завладело желание броситься вниз, вывести его из бара, приволочь сюда или вытащить в холодную мокрую ночь и сказать: «Сейчас — конец лета 1913 года, мы только что покинули „Империал“, и я отверг ваше приглашение в гости, весьма лестное для юноши моего возраста. И вот вы идете домой один, думая… О чем? Что вы чувствуете? Дайте мне взглянуть на вас, увидеть вашу суть — хотя бы в те пять минут, и больше я не задам вам ни единого вопроса. Отвечайте, Никси, черт вас дери!» Разумеется, ничего подобного я не сделал. Я снова закурил трубку, походил пару минут по комнате, а затем вернулся в Браддерсфорд и лето 1913-го, последнее лето эпохи.

Что тогда происходило с Элингтонами? Мне пришлось изрядно покопаться в памяти. Наконец я вспомнил: была пора каникул и отпусков, Оливер уехал куда-то с однокурсниками, Бриджит исчезла с подругами из музыкальной школы, а Еву я почти не видел — ей тем летом нездоровилось. Я и сам уехал на две недели в Силвердейл с тетей и дядей, где они сняли меблированный домик, окна которого выходили на устье реки и безграничные песчаные пляжи. Вместе с нами в доме поселилось семейство дородного и серьезного мистера Блэкшоу: миссис Блэкшоу, неукротимая и неопрятная дама с рыжими волосами и веснушками; их сын, мой ровесник, неохотно покинувший на лето технический колледж, где он лелеял свою страсть к электротехнике (мы с ним невзлюбили друг друга с первого взгляда — к вящему разочарованию его матушки и тети Хильды); венчала же это сомнительное сборище девятилетняя девчушка с совершенно неподходящим именем Лаура, в которой объединились серьезность отца и рыжая неукротимость матери. Она бегала за мной, как хвостик, и угощала липкими конфетами. (В дождливые дни мне приходилось играть с ней в настольные игры.) Несомненно, мы проводили время с большой пользой для здоровья (в чем клятвенно уверяла меня тетя Хильда), однако в семействе Блэкшоу никакого волшебства я не видел. Впрочем, настала середина сентября, и разъехавшиеся по всему свету Элингтоны возвращались домой.

На следующий день после нашей встречи с Никси я отправился в испытательный центр; сбежав по темной лестнице к выходу из конторы, за стенами которой царил яркий золотой полдень, я едва не сшиб с ног Бриджит Элингтон, загорелую и оттого похожую на зеленоглазую цыганку.

— Вот это да! — с восторженной улыбкой воскликнул я. — Ты вернулась! Очень рад. Мистера Элингтона еще нет.

— Знаю, — с достоинством ответила она, словно за время каникул очень повзрослела и твердо решила мне это доказать. — Между прочим, я пришла не к нему, а к тебе.

— О… надо же! Ну вот он я, Бриджит. — Представляю, какой радостный и глупый у меня был вид.

— Да что с тобой? Чего ты разулыбался? — строго спросила она. — Надо мной, что ли, смеешься?

Я заверил Бриджит, что просто вышел из душного темного офиса на яркое солнце да еще вдруг встретил ее — все это самым естественным образом вызвало у меня улыбку.

— Ну хорошо. Помнишь того странного господина, с которым мы познакомились на Рождество у мистера Экворта? Ну, который блестяще играл на рояле? Мистер Литон? Так вот, мы с Оливером сегодня идем к нему в гости — я буду играть, — и мы решили тебя тоже пригласить. Не хочешь — не иди, — высокомерно добавила она. — Но мистер Литон сказал, чтобы мы тебя позвали, и Оливер был «за». Встречаемся там около половины девятого. Вот адрес.

Я взглянул на клочок бумаги с адресом, а когда поднял глаза, Бриджит уже торопливо шагала вниз по Кэнэл-стрит — походкой, которую можно назвать деловой и величественной. Что-то в Бриджит изменилось: юбки стали длиннее, волосы убраны выше, а сама она, по-видимому, превратилась в юную леди. Я глазел на нее сквозь золотистую дымку Кэнэл-стрит с восторгом и нежностью.

Герберт Литон жил в перестроенном фермерском доме на краю лощины, неподалеку от Джо Экворта. Бриджит с Оливером уже приехали, и их развлекала обеспокоенная миссис Литон: маленькая тревожная женщина, которая выглядела так, словно до сих пор не сумела оправиться от шока, что вышла замуж за такого странного человека. (Впрочем, подобно большинству женщин, связанных с несговорчивыми, упрямыми и загадочными мужчинами, она была предана ему всей душой.) Сам мистер Литон ненадолго куда-то вышел. Мы вчетвером столпились в крошечной гостиной, набитой претенциозными безделушками, — жуткое было место. Миссис Литон сыпала скучными банальностями, нервно улыбаясь, а в ее глазах проглядывало попеременно то замешательство, то отчаяние. Оливер, славный малый, всячески пытался спасти положение (с моей помощью), а вот у Бриджит на лице уже читались тоска и смятение. Она явно гадала, не почудился ли нам тот мистер Литон, с которым мы познакомились на празднике у Джо Экворта. Наконец она пробормотала Оливеру:

— Доддерит! — и сокрушенно добавила: — Мамбоди!

— Прошу прощения?! — растерянно спросила миссис Литон.

Бриджит покраснела, но Оливер тут же пришел ей на помощь.

— Ох уж мне эти музыканты! — сказал он миссис Литон. — Разве мистер Литон не такой? Сестра может часами напролет бормотать какую-то чепуху про аллегро и рубато. Почему нельзя то же самое говорить по-английски? Не понимаю.

Миссис Литон с облегчением закивала:

— Я в этом ничего не понимаю, но мне нравится слушать, как Герберт играет, особенно если мелодия приятная. Он надо мной смеется, но я не возражаю. Не всем же быть музыкантами, верно? Впрочем, хобби достойное, ничего не скажу.

Бриджит в ужасе глазела на нее, однако миссис Литон уже увереннее и веселее спросила:

— Сварить вам кофе сейчас или подождете? Герберт хотел выпить кофе попозже, вы же его знаете… Хорошо, позже так позже. Словом, да, музыка стала для него прекрасным хобби, но на жизнь ею не заработаешь. Я так ему и сказала, когда он спросил мое мнение. Конечно, он спрашивал! «Ты, — говорит, — гораздо практичнее меня, вот и решай, чем мне заниматься». А я и сказала: «Знаешь, что бы там люди ни говорили, Герберт, страхование верней будет». И он выбрал страхование.

— А, так вот почему он не стал профессиональным музыкантом! — довольно враждебным тоном произнесла Бриджит. — Это вы его отговорили!

— Да, я, — важно ответила миссис Литон. — И снова отговорю, если придется. В музыке я не разбираюсь, зато Герберта знаю хорошо. Он очень независим. Вот я и сказала ему: «Если музыка будет только твоим хобби, ты сохранишь независимость, а страхование нас прокормит». Конечно, музыка и сейчас приносит нам неплохой доход — я прямо диву даюсь, — но полагаться на нее нельзя. Я считаю, мы все сделали правильно. Наш жизненный уклад идеально подходит такому человеку, как Герберт. — И она кивнула Бриджит, словно этот аргумент разбивал любые доводы противника.

— А вот и я, Энни! Гости приехали? — услышали мы громогласный зов мистера Литона из передней. В следующий миг он ворвался в гостиную — надо сказать, в этой крошечной комнатке он выглядел еще более высоким и костлявым, чем мы запомнили. — Простите, что задержался. Надо было срочно переговорить с Сэмом Экройдом. Как дела? Как поживаете? Рад знакомству, молодой человек. — Последняя фраза была адресована Оливеру. Затем мистер Литон повернулся к Бриджит. — Надеюсь, вы сегодня в форме, юная леди, потому что мне так и хочется устроить кому-нибудь головомойку. А что это вы тут расселись? Так дело не пойдет, здесь Энни угощает чаем с плюшками своих подруг. Нам подавай что-нибудь попросторнее. А ну идем, идем! — И он, потирая огромные костлявые руки, повел нас куда-то по коридору. До его прихода мы все важничали, но сейчас безропотно засеменили следом, точно дрессированные мыши.

— Вот моя берлога, проходите, — объявил он.

Мы очутились в длинной комнате в задней части дома, пустой, за исключением великолепного концертного рояля «Стейнвей», нескольких стульев и пюпитров, да полок с нотами.

Бриджит мигом просияла.

— То, что надо! — воскликнула она, оглядываясь по сторонам.

— Конечно! — проорал Литон. — Конечно! Мне пришлось повоевать за эту комнату. Ну, ребятки, рассаживайтесь. Если хотите курить, здесь есть сигареты и недурной табак, угощайтесь. И поройтесь на полках, выберите, что сегодня будем играть. Мне приятель как раз привез новой музыки из Лейпцига.

Он направился прямиком к роялю, щелкая пальцами, а Бриджит жадно набросилась на ноты. Мы с Оливером, строя из себя настоящих мужчин, уселись курить.

— Я как футболист: перед игрой обязательно разминаюсь, — провозгласил Литон, усаживаясь за блестящий «Стейнвей». — Прямо рук не чую, пока как следует не разогреюсь. — И он тут же, с места, на всех парах принялся за вариации Брамса на темы Паганини, закружив нас в водовороте звуков.

— Вот это да! — вскричал Оливер и вытаращил глаза сначала на меня, а потом на Бриджит, которая торжествующе кивнула, словно бы говоря: «Ну, теперь понял?»

В комнату прокралась миссис Литон и села: спина у нее была прямая, как у гордой обладательницы выступающих на сцене дрессированных слонов.

Литон играл, временами гримасничая от напряжения, а временами поглядывая на нас и кивая, снова и снова закладывая виражи на ледяных склонах Брамса-Паганини.

— Музыка для позеров, — объявил он в конце, — но разогревает хорошо. А теперь сыграем что-нибудь основательное. Бриджит, доставай скрипку!

Мы разошлись после полуночи, напившись кофе и пива и наевшись кексов и йоркширских овсяных пряников. Голова у всех кружилась от музыки. Впрочем, самые яркие воспоминания оставила даже не музыка, а именно наше возвращение домой. Дорога была совершенно пуста (автомобилисты в те годы еще не решались ездить по ночам), и мы заняли ее целиком. Стояла сентябрьская ночь — последняя из беспечных ночей, что мы провели вместе, ведь то был уже 1913-й, — и на темно-синем фоне неба чернели хребты Пеннинских гор. Было безветренно и тепло. Наверху мерцали белые звезды, а внизу — желтые созвездия уличных фонарей на склонах холмов. Оливер нес скрипку сестры, я взял папку с нотами, а Бриджит скакала между нами, держа нас за руки. Большую часть пути мы просто дурачились или строили планы на будущее: грандиозные и неопределенные, как ночь. Бриджит совсем разошлась, поскольку весь вечер провела в напряжении, пытаясь не ударить в грязь лицом перед мистером Литоном, и ликовала, поскольку заслужила его искреннюю похвалу. Мы с Оливером тоже веселились напропалую, потому что весь вечер слушали музыку — хоть и самозабвенно, как слушаешь только в юности, — и теперь чувствовали, что пришел наш черед. Бриджит собиралась пожить годок тут, годок там — Лейпциг, Одесса, Брюссель, — а потом покорить весь мир. Я мечтал перепробовать себя во всех возможных жанрах и превзойти в литературном мастерстве всех когда-либо живших писателей. (О том, что в итоге все свелось к сценариям для Сэма Грумэна и Брента, я промолчу.) Оливер — из тех умных и восторженных юношей, что с энтузиазмом хватаются за самые разные науки и ремесла, но настоящей творческой жилки не имеют, недавно внес лепту в создание очередной студенческой газеты. То была помпезная сатира с гневными передовицами ни о чем и мрачными стихами о замеченных издалека проститутках. Теперь Оливер видел себя редактором и издателем, дерзко экспериментирующим с форматами и открывающим новые и неожиданные грани идеализма, объединяющим под одной обложкой (каждая будет все более яркого оранжевого цвета, чем предыдущая) творения его избранных знакомых (включая меня), готовых в любой момент взорвать наш запыленный и дряхлый земной шар.

— Шлямпумпиттер! — заорал Оливер. — Говорю вам, душечки, мы с Форбсом и Эриком Сидом все продумали как нельзя лучше, до последней мелочи. До зари сидели! А было это, чтобы вы знали, в конце учебного года, когда мы на праздничном балу напились шампанского, и Форбс вдруг заявил: «Слушай, Элингтон, ну и тоска смертная! Давай поймаем Эрика и пойдем в мою комнату пить пиво и болтать!» Так мы и сделали, проболтали до пяти утра — или до шести? — и все-все продумали. Эрик будет заниматься оформлением, а мы с Форбсом — содержанием. Печатать будем все исключительно новое, включая рекламу. Говорю вам, у нас столько потрясающих идей, вы ахнете! У Форбса есть средства — на все не хватит, но он меня заверил, что запросто сможет привлечь спонсоров, — а Эрик знает отличное место для редакции… Напомни мне, Грегори, как-нибудь рассказать все поподробней. И ты, Бриджит, если тебе интересно. Начнем с ежемесячного издания, потом напечатаем несколько книжек — и тогда уж нас никто не остановит!

Минуту или две Оливер что-то напевал, затем умолк, чтобы перевести дух, поднял лицо к звездам и закричал:

— Жизнь, братцы мои, вот она, жизнь! Никаких компромиссов, полный вперед! Большинство людей сидят в своих норах и дрожат от страха. Но я хочу жить полной жизнью, ясно вам? Вкусить все ее плоды, черт побери! Слышите? — проорал он планетам и мерцающим солнцам, черным безднам, где притаились неведомые вселенные. — Вы дьявольски чудесны! Шлямпумпиттер!

Да, тот вечер запомнился мне именно словами и поведением Оливера, а не Бриджит — наверно, потому что больше я никогда его таким не видел. Времени у нас оставалось совсем немного. Жизнь Элингтонов очень скоро пошла прахом; а нас с Оливером в следующем году (мы оба записались добровольцами) разлучила война. Его убили под Живанши в конце мая 1915-го, о чем мне рассказал одноногий капитан, служивший с Оливером в одном батальоне, — мы вместе лежали в военном госпитале. «Наш сволочной командир его терпеть не мог, — сказал капитан. — Считал его чудаком и ненадежным малым, но все остальные знали: он наш человек. Сестрички у него были прехорошенькие, я видел фотографии. Им мы не стали говорить, что от него только горстка фарша и осталась…»

Больше я об Оливере Элингтоне ничего не слышал и ни разу даже не вспоминал его имя до того вечера с Джоан, в начале 1919-го. Однако теперь, сидя в номере гостиницы «Ройял оушен» много лет спустя, я вновь увидел Оливера: обратив лицо к звездам, он кричал: «Шлямпумпиттер!»

Прошло немало времени после нашего визита к Литонам, когда на Кэнэл-стрит произошло нечто неожиданное и повлекшее за собой большие перемены. Однажды утром, когда Бернард умчался по каким-то делам, а я сторожил дверь, в контору вошел молодой иностранец в светло-сером тесноватом костюме. Он не удостоил меня даже взглядом и надменно представился мистером Альбертом Харфнером. Я понял, что он имеет какое-то отношение к крупной немецкой фирме — нашим важнейшим зарубежным клиентам. Я часто слышал из уст Экворта и мистера Элингтона имя старика Юлия Харфнера — директора-распорядителя этой фирмы и давнего друга мистера Элингтона. Я догадался — и потом убедился в своей правоте, — что передо мной стоит сын старика: рослый, с покатыми плечами, еще не толстый, но румяный и гладкий, как яйцо, подобно многим немцам. Хотя он носил очки без оправы, его лицо казалось неприлично голым, словно он сознательно решил его оголить. Я сразу его невзлюбил, в ту же секунду, пока объяснял, что мистера Элингтона нет на месте. И тут началось.

Из конторы выскочил Малькольм Никси, а из комнаты для образцов тут же вырвался, отдуваясь и краснея, Джо Экворт. Заговорили они хором, однако Харфнер повернулся к Никси и приветствовал его со всем радушием, на какое только способны подобные типы. Видимо, они познакомились еще в Лондоне и успели подружиться. И когда Экворт, на которого гость совершенно не обращал внимания, впервые на моей памяти растерялся, Никси быстро подхватил Харфнера под руку, увлек в кабинет мистера Элингтона и закрыл за собой дверь.

Экворт, громко топая и пыхтя, вернулся в комнату для образцов. Даже волосы на шее у него встали дыбом. Я молча пошел следом. Он обернулся и прогремел:

— С какой стати ты позволил этому прохвосту увести его в контору?!

— А что я мог сделать? — спросил я. — При чем тут вообще я? Они с Никси давно знакомы, вот он и обратился сперва к нему, а не к вам.

— Так-то оно так, да только ты мог бы меня предупредить, что Харфнер явился!

— Я не успел. Вы с Никси сразу прибежали…

— Знаю, знаю, — пророкотал Экворт. — Помолчи, мне надо подумать. — Он втянул дым и погрузился в размышления, а потом тихим заговорщицким тоном молвил: — Открой-ка вон ту дверь. — Экворт показал пальцем на дверь из комнаты для образцов в небольшую переднюю, где несколько минут назад разыгралась сцена с Харфнером. — Хочу поймать мистера Элингтона прежде, чем он пройдет в свой кабинет и увидит там эту парочку.

Через десять минут в дверь вошел мистер Элингтон. Экворт успел его перехватить и отвел в дальний угол комнаты для образцов, а я тем временем не торопясь закрывал дверь. Услышал я немного, однако успел понять, что так тревожит Экворта. Мистеру Элингтону не нравился Альберт Харфнер: он был совсем не похож на своего отца, и иметь с ним дело оказалось неприятно. Однако мистер Элингтон не придал большого значения тому, что сын занял место отца: старику последние годы нездоровилось. Да, теперь сотрудничать с их фирмой станет труднее, а уж о дружбе и речи быть не может, но ничего страшного не случилось. Однако Джо Экворт — его хриплый шепот было очень легко разобрать — разволновался не на шутку. Ему не давало покоя внезапное прибытие Харфнера (совпавшее с появлением Никси), а также то обстоятельство, что они с Никси добрые приятели. Экворту виделась за всем этим какая-то афера.

— Брось, Джо, — услышал я мистера Элингтона. — Всюду ты видишь заговоры! Я знал, что Альберт Харфнер приезжал в лондонскую контору; они мне говорили незадолго до прибытия Никси.

— Вот-вот, — проговорил Экворт.

Мистер Элингтон рассмеялся:

— Ну и что с того? Почему они не могут быть друзьями? Никси, наверное, показал ему Лондон… они примерно одного возраста и наверняка вкусы у них одинаковые, как у нас с Юлием. В этом нет ничего предосудительного, хотя признаю, что Никси повел себя нехорошо: заперся с Харфнером в моем кабинете…

— Именно! — вскричал Экворт, даже не пытаясь говорить тише. — Я такого нахала в жизни не видал! Малый вольготно устроился: ни черта не знает о шерсти, проработал здесь пару недель, а уже тащит наших лучших клиентов в твой кабинет и чувствует себя здесь как дома! Хотя… — мрачно добавил Экворт, — он небось так и думает… что скоро контора ему отойдет.

— Джо, я ведь уже говорил…

Но Экворт в большом душевном смятении, какого я за ним прежде не замечал, перебил его:

— Нет, Джон, ты меня выслушай, пожалуйста, а потом я закрою рот и больше ни слова не скажу. Мы с тобой проработали вместе много лет, ты меня знаешь, а я знаю тебя. Сгоряча я могу ляпнуть гадость и потом пожалеть, но сейчас я выложу все как на духу — и жалеть не буду. Это серьезно, Джон, предупреждаю! Никси сюда не просто так прислали. И у него, и у них дурное на уме. Скоро ты сам увидишь, что мы ни одного заказа без Никси получить не сможем. Потом лондонское начальство начнет спрашивать, с какой стати мы теряем лучших зарубежных клиентов, а потом…

Тут он умолк, потому что я услышал шаги Никси и Харфнера и вынужден был прервать их разговор. Мистер Элингтон бросился встречать гостя, и Никси вернулся в контору. Пробыл он там недолго, потому что Экворт, все еще багровый от гнева и ощетинившийся, криком позвал его в комнату для образцов. На сей раз он не пытался что-либо от меня скрывать (а может, просто забыл о моем существовании). Никси вошел в комнату с улыбкой на губах, но я заметил легкую настороженность в его поведении.

— Так, слушай сюда, мистер Никси, — загрохотал Экворт, с трудом пытаясь обуздать свой гнев. — Не знаю, кто ты и чем занимаешься в Лондоне — мне плевать, — но сюда ты приехал учиться делу, о котором знаешь не больше, чем наш мальчик на побегушках.

— Верно, и я очень стараюсь, — спокойно ответил Никси. — Что в этом дурного?

Экворт взорвался, а Никси как будто был только рад.

— Что в этом дурного?! А на кой черт ты поволок Харфнера в кабинет мистера Элингтона? Ты кем себя возомнил? Когда мы решим доверить тебе дело и наших лучших клиентов, мы тебе сообщим, но произойдет это не скоро, имей в виду.

Никси побелел и сощурился.

— Мой дядя, мистер Бакнер, купил большую долю акций этой фирмы и устроил так, чтобы я приехал сюда учиться вашему ремеслу. Так уж вышло, что мы с мистером Харфнером хорошо знакомы, а повел я его в кабинет мистера Элингтона потому, что там никого не было. Если мистер Элингтон возражает, пусть сам мне скажет. Это его кабинет, а не ваш. Вы закончили?

— Нет, — злобно отрезал Экворт. — Имей в виду, ты сюда приехал учиться, а не мешать. И лучше держись от меня подальше. — Он отвернулся от Никси. Тот уже взял себя в руки, едва заметно мне улыбнулся и вышел вон.

Днем Харфнер снова явился в контору и вместе с мистером Элингтоном и Джо Эквортом изучил образцы шерсти. Никаких сделок они не заключили. Я видел, что манера Харфнера — надменная и снисходительная — разозлила Экворта и встревожила мистера Элингтона. Немец провел в Браддерсфорде меньше недели, и, разумеется, у него было много других дел. Мистер Элингтон, желая проявить радушие и гостеприимство, пригласил его на ужин, однако Харфнер довольно сухо отверг приглашение, сославшись на занятость. Он не производил впечатления человека, который работает по вечерам и отказывает себе в развлечениях, поэтому я догадался, что развлекать его будет Никси.

Как-то раз после отъезда Харфнера, когда я убирал образцы, мистер Элингтон вошел в комнату и замер, потирая подбородок. Экворт был занят составлением списков для отправки и молчал. В воздухе повис какой-то печальный дух упадка и поражения. Мистер Элингтон бросил через стойку несколько тихих замечаний и тяжело облокотился на нее.

— Мне всегда нравился старый Юлий Харфнер, Джо, — уже громче и медленней произнес он. — Иногда он бывал скуповат, конечно: дай ему волю, без гроша тебя оставит. Но слово свое он держал, и, закончив с делами, мы чудесно проводили время: ходили в театры, на концерты, просто беседовали — о политике, философии, да о чем угодно. У нас было много общего. Не знаю, почему я говорю о нем в прошедшем времени — он не умер, просто состарился…

— Для нас, считай, умер, — мрачно проговорил Экворт.

— Надеюсь, это не так. Я очень люблю Юлия — и старую Германию, старую либеральную Германию: немножко ограниченную, скучноватую, но культурную, благородную и добрую. А его сын… Альберт… это новая Германия, Джо. Люди начинают ее бояться и, возможно, не зря. Мы со стариком Юлием понимали друг друга почти во всем, а что не понимали — просто принимали. Этот же… причем таких теперь очень много… этот не видит во мне ничего, а я ничего не вижу в нем, кроме своенравного характера, грохочущего в пустом ведре души. Мне, конечно, было досадно, что он не нашел для моей семьи свободного вечера, но одновременно я испытал облегчение… Я бы не знал, что с ним делать и как его развлекать. В молодых немцах есть какая-то надменная пустота, сонная оцепенелость, они похожи на лунатиков: как будто бы в их голове живет одна-единственная завораживающая, гипнотическая мысль. Конечно, их не большинство… это, как правило, военные или зажиточные офицеры запаса вроде Альберта Харфнера. Ты понимаешь мои чувства, Джо?

— Более или менее, — ответил Экворт. — Только не думай, что у этого малого нет приятелей. Еще как есть — вот хотя бы Никси. Держу пари, уж для Никси-то он нашел свободный вечерок — и не один. Попомни мои слова.

Мистер Элингтон не поверил. Однако наша с Эквортом догадка подтвердилась: в последующие вечера Никси и Харфнера не раз видели вместе. Позже, когда мистер Элингтон и Экворт ушли, а я чистил стойку, Никси непринужденно вошел в комнату для образцов с таким видом, словно собирается уходить. Он задал мне несколько вопросов о самых дорогих наших кроссбредах, и, хотя я не понял, зачем ему это надо, причин не ответить ему не нашел.

— Спасибо, старик. Я люблю быть в курсе дела, а Экворт в последнее время молчит как рыба и только сверлит меня злобным взглядом. Кстати, помнишь молодого Харфнера? Я завтра устраиваю для него небольшую вечеринку у себя дома — так, ничего особенного, посидим да выпьем, попробуем забыть, что это воскресный вечер в Браддерсфорде. Не хочешь заглянуть? В любое время после восьми. Наш адрес — Леггетт-лейн, 14, мы занимаем первый этаж. Жена будет тебе рада, старина.

Я не заметил особых признаков радости в Элеоноре Никси, когда увидел ее следующим вечером на крыльце дома. Сперва она вся просияла, но потом разглядела, кто пришел, и ее лицо слегка омрачилось, словно она ждала кого-то другого. Выглядела она прекрасно, в ярком красно-черно-белом наряде, блистательная и неподражаемая. Элеонора весело пригласила меня в гостиную, где собралось около двадцати человек: все они ели, пили и болтали, а толстяк за фортепиано играл регтайм. Никси переходил от одного гостя к другому, улыбаясь, кивая и предлагая напитки; глаза его, как обычно, бегали туда-сюда, он не получал истинного удовольствия от вечеринки и думал о чем-то своем. Харфнер, разумеется, тоже был там: гололицый и еще более румяный, чем тогда в конторе, он уже явно пропустил несколько рюмок. Я к нему не подходил. «Пиликай, скрипач, пиликай», — пел толстяк, и крашеные кудри у него на затылке лоснились от пота. Стоявшая рядом со мной огромная дама, больше похожая на мягкий диван, вдруг отошла в сторону, и за ней обнаружился мистер Крокстон, утонченный как никогда, но уже с характерным пьяным блеском в глазах. Две девушки, явно подражавшие во всем Элеоноре Никси, только ниже ростом и проще, подошли к роялю и запели хором с толстяком: «Давай же, скрипач, хватай свою скрипку и пиликай, пи-ли-кай!» Тут Крокстон узнал в робком юноше с кружкой пива молодого Грегори Доусона и дважды кивнул. Затем ко мне подошел мужчина в клетчатом твидовом пиджаке и с иссиня-черными усами, удивительно похожий на киношных злодеев той поры, свирепо уставился на меня и спросил: «Ты Джимми Марчисон? Отвечай!» Когда я заверил его, что нет, он обознался, злодей вновь удивил меня, дружески подмигнув, словно все страшные тайны Марчисонов остались под его надежной защитой. Два господина за моей спиной быстро и тихо о чем-то переговаривались: «…Я предложил ему пятьдесят три… Последнее предложение… А потом говорю: „Ну тогда пусть будет семьдесят восемь“… Так мы избавились от старика Джимми». Дама, похожая на перезрелый персик, попросила меня принести ей бокал шампанского. Я принес, и тогда она погладила меня по щеке пухлой белой рукой в бриллиантовых кольцах и проворковала, что я хороший мальчик. «Солнце, глянь-ка, глянь-ка, глянь-ка ты сюда», — пел толстяк, а две девушки по бокам от него пропели в ответ: «Что такое, милый, что такое?» Усач в клетчатом пиджаке поймал мой взгляд и снова медленно подмигнул. Примерно в это время я осознал — и потом убеждался в этом не раз, — что на таких вечеринках надо стараться как можно быстрей проникнуться общим настроением, иначе происходящее будет казаться унылым сумасбродством. Вечеринка Никси не совпадала с моим внутренним настроем; хотя было еще рано, я начал подумывать о том, как бы улизнуть домой.

В следующий миг толстяк и девушки умолкли, чтобы промочить горло, и во внезапной тишине раздался звонкий девичий смех. То была Элеонора Никси, я сразу узнал ее голос, но сам смех очень меня удивил: слишком веселый, искренний и самозабвенный для этой женщины и этой вечеринки. Она стояла в дверях и беседовала с новым гостем — Беном Керри, который тоже смеялся. Интересно, кто так удачно пошутил? Не сразу до меня дошло, что никто не шутил, просто они чему-то рады — возможно, рады видеть друг друга. Не попрощавшись с Никси (тот о чем-то болтал с Харфнером и двумя девушками), я пошел к выходу.

— Добрый вечер, Керри!

Он удивился встрече не меньше моего. И по-моему, немного смутился.

— Привет, Доусон! Не ожидал тебя тут увидеть.

Я напомнил ему, что работаю вместе с Никси. А потом как можно более непринужденно спросил:

— Давно не был у Элингтонов?

— Давненько. Они ведь все разъехались на лето. Ева точно уезжала. А ты смог куда-нибудь выбраться? — Не дождавшись моего ответа, он затараторил: — Кстати, видел на днях твой последний очерк — по-моему, это лучшее из того, что ты пока написал. — Керри повернулся к миссис Никси, которая подошла к нам с двумя стаканами виски в руках. — Знаете, Грегори Доусон пишет для нас очень неплохие штучки. Советую вам следить за его работой. Если, конечно, вы любите читать… Но вы не любите.

— Люблю, — ответила Элеонора. — Читаю запоем!

Они оба рассмеялись: чуть тише, чем первый раз, однако так же искренне и самозабвенно. Смеясь, они смотрели друг на друга. Оба были обворожительны: Керри моложе на несколько лет, рослый, румяный, со слабинкой внутри, но могучий и крепкий снаружи; Элеонора Никси — жизнерадостная, сухощавая и грациозная, похожая на огненное колесо с цветными искрами по краям и дымящейся серединой. Что-то было неладно, разбалансированно в этой двоице, да и не следовало им так друг на друга смотреть. Я попрощался, но они как будто не услышали.

Спустя столько лет нелегко расставить во времени самые яркие события той поры. Возможно, целые недели канули в забвение, навек растворились в дыму и дожде той осени. Когда я пришел в гости к Джоку Барнистону и его сестре? Сразу после вечеринки у Никси? Не помню. Зато на мерцающей сцене моей памяти теперь возникла и полностью ее заняла чудовищная женщина, которая появилась в моей жизни лишь однажды, но запомнилась навсегда: сестра Джока Барнистона. В ту пору мы с Джоком виделись один-два раза в неделю, даже если не договаривались о встрече, и вскоре после воскресного приема у Никси Джок меня удивил (и удивил бы любого своего знакомого), как ни в чем не бывало пригласив меня поужинать с ним и его сестрой. Ее будто бы заинтересовал один мой очерк, вот она и попросила меня привести, чего на моей памяти не случалось еще ни разу. Ни Элингтоны, ни прочие его друзья не были знакомы с сестрой Джока. Все знали, что она немного не в себе, заботится о Джоке и ведет хозяйство, а он вынужден заботиться о ней, оттого и никогда не уезжает из города надолго. Из дома она не выходила — по крайней мере никто об этом не знал. Джок не распространялся о сестре. (Впрочем, он всегда шел своей дорогой, сочувствуя и помогая каждому, но неизменно оставаясь в стороне: создание с другой планеты, более древней и мудрой, чем наша.) И вдруг он пригласил меня познакомиться с этой таинственной особой. Я был поражен, польщен и сгорал от любопытства.

Они жили в мрачном особнячке на площади, что располагалась слишком близко к центру растущего города, и оттого этот район постепенно лишился респектабельности: мелкие фабриканты и торговцы соседствовали здесь с дешевыми зубными врачами, мастерами по изготовлению корсетов и гастролирующими актерами. Коридор и комнаты на первом этаже тонули в полумраке и были набиты громоздкой мебелью: огромные буфеты и массивные книжные шкафы так и норовили тебя раздавить. Я сразу решил, что Джок тут ни при чем: это его сестра, заставшая лучшие времена, не желала расставаться с фамильным богатством. Она вышла к нам не сразу, и я подумал, что она на кухне помогает готовить ужин. Однако позже я понял, что ошибался: ее невозможно было вообразить ни на одной кухне.

— Дороти, — сказал Джок, спокойный и веселый, как всегда, — познакомься, это Грегори Доусон. Помнишь, тебе понравилась его статья в «Ивнинг экспресс»?

— Конечно. — Она взяла мою протянутую руку и минуту-другую держала ее, буравя меня взглядом. — Одно или два предложения в вашем очерке меня заинтересовали… да, они мне очень понравились… весьма. — Все это она проговорила без улыбки, низким рокочущим голосом, похожим на пение далекой виолончели, глядя на меня странными темно-фиолетовыми глазами.

Мне она показалась едва ли не дьяволицей. Если бы мы встретились при каких-нибудь иных обстоятельствах, я бы дал деру. Мне было трудно допустить мысль, что эта женщина приходится кому-то сестрой (даже Джоку) и зовется Дороти. Она была высоченной и тощей, как жердь, завернутая в ярды и ярды бледно-желтой материи, — словно мы собрались на некий невообразимый викторианский пикник. В те годы женщины носили пышные прически, но Дороти даже не попыталась прикрыть свои жидкие седеющие кудри, похожие на завитки, венчающие высокую конструкцию. Это создание нельзя было представить не только на кухне, но и в любой другой комнате любого дома: она пришла из иного мира, просочилась сквозь трещину в обыденной реальности. Особенно пугало то, что при всех необыкновенных своих чертах, включая темно-фиолетовые глаза, Дороти была практически копией Джока, только удлиненной, без пола и возраста, обретающейся в дурных снах. В глубинах нашего подсознания есть дверь, которая на закате дня отворяется, чтобы впустить вот таких созданий: странных, непропорциональных, живущих на обратной стороне Луны и что-то бормочущих нам на ухо, но при этом дьявольски похожих на наших друзей.

Весь вечер, дом, обстановка, наш разговор сразу приобрели характер сновидения. Мы сели ужинать; чем угощали, я не помню — думаю, я и тогда не обратил внимания на еду. Джок разговаривал обычным непринужденным тоном, мне же было не под силу отделаться от стеснения и страха, когда напротив возвышалась чудовищная мисс Барнистон. Некоторое время она молчала, ковыряясь вилкой в тарелке, и только изредка смотрела на меня глазами, похожими на тропическую ночь.

Наконец она тихо произнесла:

— Ваша мать… она умерла, не так ли?

— Д-да… — выдавил я. — В Индии, два года назад. Отец тоже.

— Я была знакома с вашей мамой… Давным-давно. Я ее видела.

Вообще-то Дороти вполне могла быть знакома с моей матерью, в этом не было ничего странного; однако мне стало не по себе. И что значит она ее «видела»? Когда, где, как?

— А вы ведь пишете для нее, — продолжала мисс Барнистон размеренно, низким голосом, который словно доносился издалека. — Я узнала ее в ваших статьях… Помнишь, Джок? Хотя еще ничего о вас не слышала. — Она снова уставилась на меня. — Когда вы пишете… бывает ли так, что на вас находит неожиданное вдохновение… словно некая сила помогает?

Даже тогда, в юности, мне не нравился такой подход к писательству; меня страшно раздражали две категории людей — прагматики, которые при знакомстве сразу выпрашивали «экземплярчик», как они это называли, и романтики, которых интересовало, подолгу ли я «жду вдохновения». Мисс Барнистон оказалась из последних, если не считать одного нюанса.

— Даже не знаю, — промямлил я. — Еще не успел разобраться. Конечно, иногда мне пишется легко, а иногда… ну, не очень.

— Поверьте, все обстоит совершенно иначе… — проворковала она. — С живыми и мертвыми тоже… Некоторые живые на самом деле мертвы… А мертвые — живы.

— Ну хватит, Дороти, — остановил ее Джок, но не резко, а веселым любящим тоном, словно ее речи могли не напугать меня, а скорее утомить. Тем временем я пытался отогнать навязчивую картинку: весь Браддерсфорд кишит роботами, и между ними снуют по своим неведомым делам незримые улыбающиеся мертвецы. Поскольку ко всему этому примешалась мысль о моей матери, фантазия разбередила еще незажившие раны.

— Да, дорогой, — с неожиданной покорностью проговорила Дороти и умолкла, предоставив нам с Джоком беседовать о своем до конца ужина.

После еды, развалившись в креслах у камина, мы курили и болтали, а она сидела, прямая, как штык, за маленьким столиком в углу и раскладывала пасьянс. В душной, заставленной громоздкой мебелью, тускло освещенной комнате с темными углами у меня было ощущение, что мы далеко-далеко от всего мира. Браддерсфорд с его трамваями, пабами и разносчиками газет крохотной точкой мерцал где-то внизу. Старые часы неумолчно тикали, словно двигатель, уносящий нас неведомо куда. Все это было очень странно и ничуть мне не понравилось, хоть я и делал вид, что весело болтаю о всякой чепухе.

Вдруг мисс Барнистон испуганно вскрикнула. Я обернулся: она смотрела на карты так, будто гадала по ним, а вовсе не раскладывала пасьянс. Дороти виновато взглянула на брата.

— Полагаю… я должна погадать Грегори Доусону, — объявила она.

— Вряд ли он захочет, Дороти.

Она посмотрела на меня, а я сказал, что нисколько не возражаю, напротив, буду очень рад. Я помешал колоду, затем по ее просьбе снял сверху несколько карт, а Джок тем временем молча курил, глубоко погрузившись в свои мысли. Мне не впервые предсказывали судьбу, и я был относительно знаком с чепухой о пиковых королях, червовых дамах, дорогах, казенных домах и мелких неприятностях. Все это казалось мне обыкновенным салонным трюком.

Однако здесь, в отсутствие хихикающих девушек и прочих атрибутов веселья, все виделось иначе. То была не вечеринка, а сеанс гадания у великой прорицательницы мисс Барнистон. Пусть она выжила из ума, пусть она была бормочущим созданием из другого мира, но мне стало страшно и вовсе не до шуток. Я поглядывал на нее с тайным ужасом, а она смотрела на карты, и ее узкое костлявое лицо и худые руки словно бы удлинялись и уходили в перспективу. Старые часы в углу грохотали, а не тикали, унося нас в неведомую и грозную даль.

— Всюду одно и то же, — вдруг отчетливо проговорила мисс Барнистон. — Одно и то же! На кого ни гадай… Перемены, конец… Большие перемены… конец и потом снова начало. К нам текут реки крови… реки крови.

Джок не выдержал, видимо, потому что в ее голосе зазвучали пронзительные нотки.

— Не волнуйся так, Дороти. Ты мне это уже говорила, а Грегори не желает знать.

— Желает, — не глядя на меня, возразила мисс Барнистон. — И он должен знать… чтобы подготовиться… Нет, к такому не подготовишься… слишком страшные перемены… какая-то часть его души навсегда останется позади, хотя сам он будет жить… да, он будет жить… в отличие от многих других… но он изменится… потеряет веру… потеряет часть души…

Наконец я обрел дар речи:

— Вы можете сказать, что со мной произойдет? Я останусь в Браддерсфорде? А если нет, то куда поеду и что буду делать?

— Нет, не останетесь, — уверенно заявила мисс Барнистон. — Меньше чем через год вы уедете… навсегда… вас будут часто подстерегать опасности… очень часто. Но ваша жизнь переменится еще раньше… То, к чему вы привязаны, будет раздавлено и уничтожено… Близится смерть… конец любви и доверию. — Она мрачно посмотрела на брата. — Я вижу в его судьбе то же, что и в твоей, Джок. Только ему придется гораздо хуже… естественно.

— Почему «естественно»? — вырвалось у меня.

Она улыбнулась впервые за вечер:

— Потому что Джоку все нипочем. Вы ведь это знаете, не так ли?

Поскольку я в самом деле знал или по крайней мере смутно догадывался, я уставился на нее с разинутым ртом.

— Несмотря на беды и опасности, — быстро проговорила мисс Барнистон как бы в заключение привычного ритуала, — вы проживете долгую жизнь. Да, и будете много писать, хотя и не то, что думаете. Вы отправитесь на другую сторону света и заработаете там большие деньги, которые не принесут вам счастья. Утратив нечто важное, вы будете глубоко несчастны. Лишь много лет спустя вы обретете… покой… выполните свое предназначение.

Мисс Барнистон встала во весь рост, и я тоже поднялся, сообразив, что она нас покидает. Она сделала шаг вперед и положила руки мне на плечи. Вид у нее был изможденный, она вдруг превратилась в обычную женщину, и я с потрясением увидел в ее глазах слезы.

— Я все расскажу вашей маме, Грегори, — тихо произнесла она. — Очень рада нашему знакомству. Ведите себя хорошо. Мы больше никогда не увидимся… здесь.

С этими словами мисс Барнистон стремительно вышла.

Она оказалась права, мы больше не виделись, и я даже не знаю, когда и как она умерла. Воцарилось тягостное молчание, и я сел обратно в кресло. Джок все молчал, и тогда я не выдержал:

— Эти часы меня с ума сведут!

Джок ухмыльнулся:

— Правда? А мне они даже нравятся. Чем они плохи?

— Не знаю. Мне все время чудится, что тиканье уносит нас прочь.

— Такого не может быть. — Он курил медленно и с удовольствием, отчего всегда складывалось впечатление, что его табак гораздо лучше вашего, хотя в действительности ему было все равно, что курить. — Я не рассказывал тебе прежде о Дороти, потому что ты бы отнесся к ней с предубеждением, и она бы это почувствовала. Она… особенная, как ты уже понял, и иногда ведет себя еще хуже, гораздо хуже, чем сегодня. Примерно пятнадцать лет тому назад она пережила страшный удар, который навсегда… как бы повернул ее боком к остальному миру, если ты меня понимаешь. Одна Дороти долго не протянет, да и я без нее уже не могу.

— То есть ты никогда ее не покинешь?

— Здесь она без меня жить не сможет, — ответил Джок, — но, если мне придется уехать, у нее есть подруга в Ворфдейле. Возможно, мы расстанемся уже очень скоро.

Я удивился:

— А куда ты уезжаешь, Джок? Часом не жениться надумал?

Он рассмеялся:

— Нет, я никогда не женюсь. Но скоро начнется война… да, я знаю, что думают об этом Элингтоны, однако война в самом деле не за горами.

Для меня это было новостью: не сама вероятность войны, а то, что он так твердо в нее верит.

— Допустим, но ты-то здесь при чем?

— Мы все будем воевать, Грегори, все. И ты тоже. Вот что имела в виду Дороти. Может, она это почерпнула из моей головы, или я набрался от нее, или мы узнали из разных источников. Так или иначе, это правда. Примерно через год или даже раньше начнется война. — Он произнес это спокойно (Джок никогда не пытался произвести впечатление на собеседника), просто констатируя факт.

Я принялся спешно вспоминать другие предсказания его сестры.

— Значит, вот что она имела в виду… Прости, Джок, но я ей не верю.

— Вот и славно, Грегори. — Он широко улыбнулся. — Что нынче дают в «Империале»?

Браддерсфорд, ждавший меня за стенами особняка, тоже не поверил Дороти: даже уличные фонари, казалось, говорили, что я провел вечер в компании чудаков. Но часть моей души — та, что с опаской вглядывалась в темные углы, ожидая, что в любую минуту луч света выхватит из мрака создание из ночного кошмара, — вовсе не была так уверена. «Да ведь она чокнутая!» — говорил я этой части своей души. «Я тоже», — шептала в ответ она.

На следующий же вечер, это я четко помню, я отправился в гости к Элингтонам, хотя и не знал, кто из них будет дома. Погода была скверная, с порывистым ветром и моросящим дождем. Но мне было необходимо с кем-нибудь поговорить и желательно с кем-нибудь из Элингтонов. Дверь открыла Джоан. Она сказала, что внизу сейчас только она и маленький Дэвид. У Евы разболелась голова, и она легла спать; Бриджит где-то репетирует; мистер и миссис Элингтон наверху собирают вещи — утром мистер Элингтон отправляется в командировку на материк. (Оливер, понятное дело, был в Кембридже.) Мы вошли в длинную гостиную, и Дэвид на четыре секунды оторвался от книги, чтобы спокойно и четко со мной поздороваться. Мы сели, однако Джоан явно не сиделось.

— Как там на улице? — спросила она.

— Темно, ветрено и мокро, — ответил я.

Она вскочила.

— Давай прогуляемся. Умираю, как хочу подышать воздухом. Пойдем, у тебя хороший плащ, у меня тоже.

Спустя тридцать с лишним лет я по-прежнему вижу, как мы собирались на прогулку: Джоан застегнула плащ и надела твидовую шляпу с мягкими обвислыми полями, которая придала ее красивому бледному лицу этакую разнузданную притягательность; мутные желтые пятна уличных фонарей; мерцание влажных листьев лавра и бирючины; рокот далеких трамваев, ползущих по дорогам подобно золотым жукам. Я вновь ощущал руку Джоан на своей руке, когда мы, борясь с непогодой, сворачивали за углы, и щеки мне жег ледяной ветер с черных гор.

— Ты бы лучше гулял с Бриджит или Евой! — прокричала Джоан с напускным весельем, что было совершенно на нее не похоже. — Только не забывай, из всех Элингтонов мне одной по-настоящему есть до тебя дело, Грегори.

— Конечно, — ответил я, чувствуя, что она говорит правду — хоть и не всерьез. — Я пришел, потому что очень хотел поговорить с кем-нибудь из вас, и теперь понимаю, что лучшего собеседника и пожелать было нельзя!

— Между прочим, ты прав, — уже почти всерьез произнесла Джоан. — Я тоже давно хочу с тобой поговорить. — На нас вновь набросился ледяной ветер. — Давай найдем какое-нибудь тихое место!

— Куда пойдем? — проорал я.

— В лес Уэбли? — предложила она. Ей опять пришлось кричать, потому что вся улица воинственно грохотала под порывами ветра.

— Быстрей!

Взявшись за руки, мы двинулись дальше наперекор буре.

Когда мы свернули к лесу, ветер немного утих, зато редкие крупные капли воды, которые он то и дело швырял в нас, сменились настоящим дождем.

— Это уж слишком, — сказала Джоан. — Если не найдем укрытия, придется возвращаться! От деревьев в это время года никакого проку.

— Чуть дальше близ дороги стоит полуразрушенная хижина, — вспомнил я. — Если там никого нет, сможем укрыться и поговорить. Бежим!

Я взял ее за руку, и сквозь дождь мы помчались к темной лощине впереди. Там мы сошли с дороги и уже через минуту нашли укрытие, о котором я говорил. Оно было свободно. Вокруг нас капала черная ночь, а мы стояли рядышком, прислонившись к листу гофрированного железа, и радостно отдувались. Через пару минут я закурил и в свете спички успел заметить ласковый блеск серых глаз Джоан. Дождь барабанил по крыше и плевался, но нам было уютно в этом крошечном убежище: нас грело новообретенное чувство близости и предвкушения тайн.

— Грегори, — начала Джоан, как только я раскурил трубку и мог больше не отвлекаться, — помнишь, ты обещал рассказывать мне о делах в конторе? Когда я сказала, что очень волнуюсь за отца? Ты обещал, так ведь? Ну вот, сейчас я волнуюсь за папу еще больше, а ты ничего не рассказываешь. Нет, погоди, дай договорю. Я слышала, как он сказал маме, что не хочет опять срываться в Германию, но выбора у него нет. Что происходит? И кто такой этот Никси — ах да, и еще Харфнер, только другой Харфнер — прежний-то был замечательный старичок. Что там творится?

— Ладно, сейчас расскажу. Я знаю, что обещал, и уже очень давно хочу с тобой поговорить.

— Так что же ты не приходил? Да, наедине мы остаемся нечасто, но это легко можно было устроить. Так нельзя, Грегори!

— Прости, Джоан, в конторе столько разного происходило в последние дни… у меня было чувство, что надо еще немного подождать и тогда уж рассказать про все сразу. Во-первых, Никси…

— Какой же он мерзкий! — перебила меня Джоан. — Никому из нас он не нравится. Надеюсь, тебе тоже? — Она пихнула меня в бок, словно бы наших голосов в такой темноте было недостаточно. — Ну же, отвечай. А потом расскажи о нем все, что знаешь.

— Мне он тоже не по душе, — ответил я. — Хотя ничего дурного, признаться, он мне не сделал. Напротив, всегда очень дружелюбен, если про его поведение вообще можно так сказать. Богатый дядя, выкупивший большую долю акций нашей фирмы, прислал его сюда изучать азы торговли. Самого дяди мы ни разу не видели, но твой отец, думаю, с ним встречался. Еще я думаю, и Экворт тоже в этом убежден, что Малькольм Никси приехал вовсе не учиться ремеслу, а потом работать в лондонской конторе. Он хочет заполучить нашу или по крайней мере стать здесь начальником. По-моему, Никси интриган и аферист, он задумал прибрать к рукам все, что плохо лежит. Причем каждую минуту своей жизни он помнит об этой цели и из любой ситуации пытается извлечь выгоду.

— Не сомневаюсь! — вскричала Джоан. В ее тоне я услышал голос Бриджит: видимо, они уже не раз перемывали косточки Никси.

— Я слышал, как Экворт несколько раз предупреждал об этом твоего отца…

— А папа его не слушал!

— Похоже на то. Но сейчас и он забеспокоился, ты права. Здесь стоит рассказать о Харфнере. Старший Харфнер заболел и прислал к нам своего сына, Альберта. Они с Никси проводили вместе каждый вечер. А потом Харфнер уехал, так и не сделав заказа, причем его фирма — чуть ли не крупнейший наш клиент. Твой отец решил, что он просто хочет обсудить все условия с отцом: старик Юлий по-прежнему заправляет их фирмой. Затем мистер Элингтон написал им письмо и отправил свежую партию образцов…

— Постой, Грегори, — перебила Джоан, — только не надо рассказывать мне про образцы, цены, кроссбреды и всякую чепуху, я все равно ничего не понимаю и только запутаюсь.

— Я и не собирался. Суть в том, что вчера мы получили письмо от фирмы Харфнера: в этом сезоне они ничего у нас не купят. Это, конечно, был страшный удар, потому что твой отец и Джо Экворт очень надеялись на их заказ. Экворт сказал, что дело дрянь, и даже назвал Никси прохвостом. А когда они обсуждали письмо от Харфнера, в комнату вошел Никси, и я увидел его лицо. Клянусь, на секунду, даже на долю секунды в его глазах мелькнуло злорадство. Я уверен, что он заранее знал о письме.

— Ясно, Грегори, — тонким слабым голосом произнесла Джоан. — Это все? Ой, я не в том смысле, что этого мало, но… в общем, ты понял.

— Нет, это еще не все. Сегодня утром твой отец сказал, что вынужден опять ехать в Германию разбираться, что случилось, и велел нашему бухгалтеру Крокстону, приятелю Никси, подготовить для него деньги. А потом в комнату для образцов (мистер Элингтон проработал с нами все утро) вошел Никси и заявил, что тоже должен поехать в Германию, мол, Альберт Харфнер предпочел бы повидаться с ним, а не с мистером Элингтоном. Разгорелась жуткая ссора. Экворт, разумеется, вышел из себя, но он с Никси всегда такой, твой отец тоже потерял терпение, я еще никогда не видел его таким злым…

— Он весь побелел… да?

— Да.

— Он всегда белеет, когда по-настоящему рассердится. Бедный папа! Никси тоже разозлился?

— Нет, в этом его хитрость, — ответил я. — Он всегда держит себя в руках. А если и перестает улыбаться, то в худшем случае выглядит огорченным, оттого его собеседник сразу чувствует вину. Он сказал, что вынужден сообщить об этом лондонскому начальству, а твой отец велел ему катиться и рассказывать что угодно и кому угодно: в Браддерсфорде он главный и не потерпит, чтобы Никси здесь распоряжался. «Либо немедленно вернитесь в контору, либо уходите навсегда и езжайте обратно в Лондон», — заявил мистер Элингтон. Никси минуту сверлил его взглядом — ладно, не целую минуту, но ужасно долго, — а потом кивнул и вернулся в контору. Когда я сегодня уходил, они с Крокстоном все еще были на месте и вряд ли работали.

— Плевать на них, — сказала Джоан. — Что было с отцом? После ссоры?

— Ну… — Я помедлил. — Он был очень подавлен. Экворт предложил ему уйти домой пораньше, но он отказался.

— Вот, значит, как… — медленно проговорила Джоан. — Я чувствовала, что-то неладно. И мама тоже. Это ужасно…

— Погоди-ка, Джоан…

— Нет-нет, меня не твой рассказ напугал… Хотя ничего хорошего это не сулит… особенно если ты и сам так думаешь. Мне страшно не поэтому… мне кажется, к нам подступает какое-то зло, грядут какие-то страшные перемены… Что такое?

Она спросила это, потому что я невольно вскрикнул, мигом вспомнив речи Дороти Барнистон. И сейчас, в темноте, вчерашний сеанс гадания на картах дома у великой и ужасной пифии приобрел глубину и целую бездну самых невообразимых смыслов, которые в дневной сутолоке стерлись и потерялись. Однако объяснить это было невозможно, не стоило и пытаться, поэтому я лишь отмахнулся:

— Ничего, ничего. Так, мысль одна пришла. Продолжай.

Ее рука скользнула под мою, и тонкие пальцы ухватили меня за рукав. Снаружи вновь поднялся ветер: он отогнал дождь, и черный лес теперь трещал и шелестел под его порывами. Кромешный мрак немного рассеялся, стало хоть что-то видно, однако и серая даль, и черные ветви — все казалось сырым, блеклым и бесприютным. Джоан содрогнулась.

— Пойдем обратно, если хочешь, — произнесла она монотонно. — Дождь почти перестал.

— Давай еще подождем, — сказал я. — Или ты замерзла?

— Я дрожала не от холода. Ох, Грегори… — Джоан умолкла.

— Что?

— Не знаю… — прошептала она. — Не знаю.

— Ну, тогда и волноваться нечего, — решительно заявил я. — Знаешь, я ведь был на вечеринке, которую Никси устроил для Харфнера. Решил за ними немного пошпионить. Там один толстяк с потными кудрями играл регтайм и пел: «Пиликай, скрипач, пиликай!» — Я попытался вспомнить остальные слова.

Она рассмеялась и стиснула мою ладонь.

— Ты очень милый, Грегори, и будь ты хоть на пару лет старше… нет, лет на пять-шесть… я бы точно в тебя влюбилась. Но сейчас ты в безопасности. И кто был на этой жуткой вечеринке? Она ведь была жуткая, я надеюсь?

— Хуже некуда.

Я рассказал ей немножко про вечеринку, не упомянув встречу Бена Керри и миссис Никси. Хватит с бедной Евы и одной головной боли.

— А теперь, — сказала Джоан, чем немало меня удивила (я тогда еще не знал, что от женщин так просто не отделаешься), — расскажи, почему ты вскрикнул, когда я сказала о своем недобром предчувствии. Ну же, не таись!

— Вчера я познакомился с сестрой Джока Барнистона, — начал я.

— Господи! И какая она? Скорей рассказывай, я уже много лет сгораю от любопытства.

— Ну… она необычная, — осторожно начал я.

— Сумасшедшая, верно? — прошептала мне на ухо Джоан.

Там, в темноте, я описал вечер в гостях у Барнистонов, фантастическую Дороти, сеанс гадания и наш разговор с Джоком после того, как его сестра нас покинула. Закончив, я вдруг заметил, что плечом Джоан крепко прижалась ко мне, а вот бледного овала ее лица больше не видно. Она отвернулась. Она плакала. И тогда я понял, что она в самом деле влюблена в Джока, а мой рассказ про надвигающуюся катастрофу лишил ее последней надежды выйти за него замуж.

— Прости, я не должен был рассказывать, — выпалил я, заглядывая ей в лицо. Мне хотелось утешить Джоан, поэтому я обнял ее и крепко прижал к себе.

Жалким сдавленным голосом она пробормотала что-то, а я только и смог сказать, чтобы она не переживала так и не плакала. Одной рукой я обнимал ее за талию, а второй попытался отнять ее ладони от лица и повернуть его к себе. Я поцеловал сперва ее мокрые соленые щеки, а потом и губы. В следующий миг Джоан обвила руками мою шею и прильнула ко мне бархатистыми губами: у них был странный аромат моря, и вот, вспыхнув, в них уже занялась дикая безудержная жизнь, похожая на огонь, который я не мог не разделить. Так вот к чему все шло, наконец понял я в исступленном напряжении. Но где-то в глубине души, плененной двойным таинством кипящей в жилах крови и огромной черной ночи вокруг, которая нарочно нас сблизила, я сознавал, что целую не Джоан Элингтон, а сладко-соленые губы любой абстрактной девушки, а она целует не меня, а образ другого мужчины.

Вдруг, словно тоже осознав эту губительную истину, Джоан отвернулась, и я ощутил на губах вкус мокрого твида. Она резко отстранилась и с силой оттолкнула меня обеими руками.

— Не глупи! — гневно закричала она, словно последние пять минут мы не целовались, а дрались. — Ох, хватит, глупый мальчишка! Мне надо домой.

— Хорошо, — пробормотал я, рассердившись не меньше Джоан. Впервые в жизни я понял, почему с женщинами иногда так скверно обращаются: во мне поднялась волна страшной силы, которую надо было каким-то образом выпустить. Я отстранился и сунул руки в карманы плаща. — Пойдем. Я тебя не останавливаю.

Сквозь черные мокрые деревья мы выбрались на дорогу. Хотя час был не поздний, мне казалось, что уже глубокая ночь: ясная и холодная, присыпанная блестками звезд. Какое-то время мы шагали молча.

— Если ты кому-нибудь об этом расскажешь, — наконец произнесла Джоан, — клянусь, я никогда не буду с тобой разговаривать.

— Зачем мне это? — громко и презрительно спросил я.

— Ты разозлился?

— Да, я зол. Почему-то я не люблю, когда меня называют глупым мальчишкой, особенно если это девушка, которая только что сама меня поцеловала…

— Ох, молчи! — воскликнула она.

— Конечно, — произнес я напыщенно и благородно, как умеют только юнцы.

До самого дома Элингтонов я не раскрыл рта, а потом Джоан меня удивила. Она заговорила почти виновато:

— Знаешь, я ведь не на тебя рассердилась, а на себя. Грегори, я не понимала и не слышала, что несу, просто мне надо было как-то остановиться. Я не считаю тебя глупым мальчишкой. И ты был очень добр ко мне… наверное, слишком добр.

— Ладно, — проворчал я.

Вообще-то я уже не обижался, но сменить тон так быстро не смог. Это свойственно юношам; с возрастом мужчины все же осваивают несколько полезных приемов. Джоан остановилась в зеленоватом свете фонаря, склонила голову и печально мне улыбнулась. Она была бледна, красива и одухотворена, почти как Джоан Элингтон, к которой я привык, но еще не совсем. Мне снова стало хорошо, однако в глубине души теплился огонек гнева, который не потух до нашей новой встречи пять лет спустя.

— Давай все это забудем, хорошо? — тихо попросила она.

— Хорошо, — ответил я, не желая ссориться. Больше всего мне хотелось вернуться домой и целый час непрерывно писать.

— Мир?

— Конечно, Джоан, о чем речь, — доброжелательно ответил я. Видимо, чересчур доброжелательно, потому что она тут же пробуравила меня подозрительным взглядом.

— Ну, дальше не ходи, возвращайся домой, — выпалила она. — Спасибо за прогулку. Спокойной ночи.

Было уже поздно, когда я добрался до дома: даже дядя Майлс, который любил на ночь обменяться со мной парой острот, лег спать. Прогулка, непогода и волнения очень меня утомили, однако спустя много лет, сидя в номере гостиницы «Ройял оушен», я вспомнил это со всей ясностью: я заставил себя сесть за стол и писал целый час, как умею делать по сей день. «И в этом, дружище Доусон, — сказал я себе, разминая затекшую спину, — твое большое преимущество перед бедняжкой Джоан».

Минуту или две я мерил шагами номер: Браддерсфорд 1913-го постепенно удалялся и таял. Так бывает, когда приходишь в себя после яркого и насыщенного событиями сна: в первые секунды помнишь все очень хорошо, а затем тонкий расписной занавес распадается на блеклые дразнящие нити. Вот и теперь, раскурив очередную трубку и вернувшись в кресло, я помнил, как после расставания с Джоан писал, не разгибаясь… но что было дальше?.. Короткие дни и работа на Кэнэл-стрит… отъезд мистера Элингтона… тайное ликование Никси… Я как мог избегал Джоан — скорее ради нее, чем ради себя, а потом, когда мы все-таки встретились в обществе, она даже бровью не повела, словно нашего поцелуя в лесу Уэбли никогда и не было. Ссора с Бриджит?.. Когда это случилось и почему? Впервые моя память выдала абсолютно чистый лист. Зато я вспомнил одну вечеринку, которую совсем не хотел вспоминать. Странно, что я, даже в юности не любивший вечеринок, регулярно их посещал: причем не только посещал, но и запоминал во всех подробностях, тогда как более важные происшествия, как, например, ссора с Бриджит, стирались из моей памяти. Вечеринка, о которой пойдет речь, случилась вскоре после нашей прогулки с Джоан, за неделю или две до Рождества.

То была театральная вечеринка воскресным вечером в отдельном зале на втором этаже «Короны», большого и шумного бара напротив мюзик-холла «Империал», где часто бывали гастролеры и артисты эстрады. Как ни странно, на это фееричное и богемное мероприятие я попал благодаря дядиным друзьям — любителям виста.

Кроме почтенных Блэкшоу, Варквудов и Данстеров, наш дом, как я уже говорил, посещали Джонни Лакетт и его супруга; у Джонни было две сестры-актрисы, да и сама миссис Лакетт время от времени пела на сцене. Они ходили на все спектакли и представления в Брэдфорде, Лидсе и прочих окрестных городах, постоянно общались с актерами и певцами, знали все театральные сплетни, частенько напивались и опаздывали на поезда. (Мне их жизнь казалась чудесной; даже сейчас я отнюдь не уверен, что это было не так и что современный кинематограф смог бы их чем-нибудь удивить. В первый же год войны Джонни — беспечный владелец табачной фабрики — обанкротился, и вскоре после этого в Мертон-парке нашли его труп. Но все же в отличие от многих из нас он успел пожить в свое удовольствие.) В тот воскресный декабрьский вечер я случайно встретил Джонни Лакетта на улице: он тоже вышел прогуляться, чтобы растрясти плотный ужин и восемь порций виски. Огромные черные усы, яркий клетчатый костюм и властный взгляд придавали ему сходство не то с подгулявшим фокусником, не то с дрессировщиком львов. Он приветствовал меня так сердечно, словно мы были две одинокие баржи в тумане.

— Так-так-так! Юный Грегори Доусон! Издалека видно писаку! Слыхал, ты теперь сочиняешь для газет?

Я кивнул и не стал распространяться на эту тему: я все равно не смог бы объяснить ему разницу между моими высокими литературными устремлениями и «сочинительством».

— Ну-ка, ну-ка… — Он вытащил из кармана длинную черную сигару — такую же, какую курил сам. — Угощайся!

— Спасибо, мистер Лакетт. Хорошие?

— Прислали образец из Южной Африки. Хуже не бывает, черт подери! — Он расхохотался. — Я сегодня сам по себе, благоверную в последний момент позвали в Лидс петь ораторию, кто-то у них там заболел. Господи, ненавижу оратории, они мне попортили кровь! Так, малыш Грегори, — он с серьезным видом поправил мне галстук, обдав резкой вонью сигар, виски и напомаженных усов, — раз ты сочиняешь для газет, то небось должен всякое в жизни повидать и попробовать. Как насчет веселой пирушки?

Я пробормотал что-то о встрече с друзьями, но Джонни Лакетт только отмахнулся.

— Повидаешься с друзьями в другой раз, мой мальчик. Сегодня одна известная личность устраивает вечеринку в «Короне» — закрытый банкет на втором этаже. Неплохая компания подбирается, скажу я тебе. Будет несколько актеров пантомимы, они недавно приехали из Лондона (там выступали в Королевском театре) и еще даже не начали репетировать, ну и несколько местных придет. В общем, ты понял. Они будут рады видеть любого моего приятеля, особенно если он сочиняет для газет. Ну, где встречаемся? Давай прямо в баре «Короны» ровно в восемь. Костюм оставь этот, а галстук надо поменять, уж больно скучный. И не кури эту сигару. Скажи дяде, чтобы угостил ею Блэкшоу. А я пойду домой, вздремну малость. Ну, будь здоров! Увидимся в восемь!

Не знаю, вздремнул Джонни в тот вечер или нет, но перед нашей встречей в «Короне» он явно успел выпить еще несколько порций виски. Нельзя сказать, что он был вдрызг пьян — такого с ним вообще не случалось, — скорее он был менее трезв, чем обычно. Джонни познакомил меня с комиком по имени Табби Фуллер и громко прошептал: «Стабильно получает восемьдесят в неделю — и недаром. Обхохочешься!» Чуть позже он столь же громко прошептал на ухо Табби: «Умнейший юноша в городе, сочиняет для всех газет на Севере, очень влиятелен». Это удивительное заявление, с которым я не мог поспорить, поскольку оно не предназначалось для моих ушей, выставило меня в ложном свете. По-видимому, Табби сообщил своим коллегам, что любому артисту достаточно со мной побеседовать, чтобы его имя появилось во всех газетах. С той минуты мне не давали прохода.

— Послушай, дружище, — говорил какой-нибудь незнакомец, — рыбак рыбака видит издалека. Мы оба — звезды первой величины, верно? Каждый в своей области, ясное дело. Ну так вот, в Шеффилде меня на коленях умоляли остаться еще на сезон, это, притом что я уже три года подряд там отыграл в рождественской пантомиме, но я наотрез отказался: «Нет уж, ребятки, в этом году меня позвали в Браддерсфорд, там мои друзья (именно так я и сказал), вы уж не взыщите, но я еду в Браддерсфорд, в старый добрый Браддерсфорд». Можешь так и написать, старина.

Огромные белокурые Королевы Фей едва не протыкали меня душистыми сверкающими бюстами, воркуя:

— У вас прекрасный музыкальный вкус, мистер Доусон, я всегда читаю вашу колонку. Не мне вам говорить, что попытка исполнить настоящую оперную арию в пантомиме — это гораздо больше, чем просто новшество, хотя и новшество, конечно, тоже, можете так и написать. Когда я сказала об этом старику Томми Спарку — ах, что бы мы без него делали? — он ответил: «Ну, дорогуша, раз это новшество, давай рискнем». А вы ведь знаете, какой зритель в Халле — очень консервативный, мистер Доусон, — так вот, они все были в восторге, полные залы собирались даже на дневные спектакли! Если вам нужны фотографии, напишите мне, я пришлю.

Словом, благодаря Джонни Лакетту я стал чуть ли не гвоздем программы и чувствовал себя одновременно обманщиком и болваном.

В те дни, которые уже были сочтены, гастролирующие актеры и артисты эстрады не пытались притворяться обыкновенными гражданами и налогоплательщиками. Во-первых, они совершенно иначе выглядели. С точки зрения респектабельных буржуа они одевались чудовищно и вульгарно: слишком толстый твид, слишком броские узоры, слишком глубокие вырезы и слишком яркие галстуки, пальто слишком длинные и свободные, шляпы просто невозможные. Даже мужчины не до конца смывали грим: оставались голубовато-серые разводы вокруг глаз, щеки алели и лоснились не от крепкого здоровья, но от смеси румян и какао-масла. Среди мужчин все еще была мода на удлиненные вьющиеся волосы, очень пышные с боков. Дамы красились так густо, что ни у кого не возникало сомнений в роде их деятельности. Сегодня, вероятно, такой макияж не привлек бы моего внимания, но в те дни он выглядел в высшей степени вульгарно: я никак не мог оторвать глаз от их лиц и вместе с тем не испытывал никакого желания приближаться к этим раскрашенным и жеманным созданиям. Представители обоих полов держались то с огромным профессиональным достоинством (совершенно чуждым местным фабрикантам и коммерсантам), то вели себя развязно, грубо выражаясь и рассказывая весьма скабрезные анекдоты в смешанной компании. Впрочем, благодаря своей наивности и простоте они не вызывали отвращения. Несмотря на все эти странности, актеры и актрисы тогда нравились мне куда больше, чем теперь, когда я проработал с ними много лет, и вовсе не потому, что я был молод и глуп, а теперь стар и мудр. Нет, мне кажется, что артисты были здоровее духом, когда сознательно подчеркивали и утрировали разницу между собой и публикой. Теперь же они тщательно скрывают свои знаки отличия, выглядят и ведут себя как обычные адвокаты, зубные врачи, домохозяйки и дочери священников: то, что не может выйти наружу, со временем пробирается глубоко внутрь, тайком разрушая сердца и рассудки.

Словом, на том банкете в «Короне» у меня было ощущение, что я очутился среди иностранцев и цыган, которые зарабатывали восемьдесят фунтов в неделю. Ясное дело, я чувствовал себя мошенником: эти чужеземцы подходили ко мне один за другим и делились всевозможными материалами для моих воображаемых колонок. И все же тогда мне было проще и легче с ними, чем было бы теперь. Придя к такому выводу, я решил не вспоминать подробности банкета в «Короне», а припомнить похожие вечеринки в Голливуде. Может, уговорить Элизабет хоть раз проанализировать свои чувства и сравнить их с собственными?

Нет, так не пойдет. Надо быть осторожней, не то разноцветные нити окончательно распадутся. Почему, интересно, я вообще вспомнил о том банкете? Ведь я думал не об актерах, а хотел лишь заново пережить свою юность в Браддерсфорде и дружбу с Элингтонами. Я пробился обратно в тот дымный и шумный банкетный зал, переполненный энергетикой театра, вновь окружил себя гримасничающими комедиантами и улыбчивыми субретками 1913 года и принялся с серьезным видом слушать их рассказы, которым было не суждено выйти в печать. Я ел пирог с телятиной и ветчиной, пил крюшон и ждал, что будет дальше. Не зря же я вспомнил именно эту вечеринку!

Я покосился на выход. В дверях стояла Элеонора Никси, блистательная и веселая, готовая в полной мере насладиться банкетом (при этом она тонко демонстрировала, что оказалась здесь случайно и никакого отношения к собравшимся не имеет), а с нею — Бен Керри, румяный, запыхавшийся и уже немного пьяный. Мне стало ясно, что именно он пригласил ее на вечеринку, ведь иногда он писал колонки светской хроники для местных газет, и его просто не могли не позвать на такое мероприятие. Конечно, в этом не было ничего дурного — подумаешь, Керри захотел развлечь миссис Никси, однако я сразу же сообразил, что они часто бывают вместе. Пусть они еще ничего не затеяли, обожаемый Евой Бен и беспокойная красотка из Лондона явно воображали себя парой: что-то связывало их и одновременно отделяло от остальных. Меня они не заметили; минуту спустя я сам к ним подошел. К тому времени Бена уже поймали две актриски, и он с несколько раздраженным видом слушал то же самое, что я выслушивал целый вечер. Элеонора Никси стояла рядом и даже не пыталась делать вид, что слушает, а смотрела на актрис с холодной усмешкой.

— Здравствуйте, миссис Никси! — воскликнул я, широко улыбаясь (к тому времени я уже выпил несколько чашек крюшона и весь светился).

— О… добрый вечер! — с улыбкой ответила она на мое приветствие. — Как странно, опять мы случайно встретились! Вам нравятся такие вечеринки?

— Когда как, — ответил я, строя из себя светского льва. — Слишком уж явный профессиональный налет у этого мероприятия, не находите?

Она кивнула:

— Ну и сборище! Терпеть не могу второсортных актеришек, но Бен сказал, что ему обязательно надо сюда заглянуть, а мне, возможно, будет весело.

Еще неопытный в таких делах, я сразу понял: ей прямо не терпелось вовлечь его в разговор, даже звук его имени доставлял Элеоноре радость. И ей было решительно все равно, что я подумаю.

Иначе обстояло дело с Беном. В этот миг он повернулся, увидел меня, и первая реакция его выдала: лицо сразу омрачилось, и он ожег меня яростным взглядом. Напрасно я попал на эту вечеринку, говорил его взгляд. Затем Бен отвернулся, словно актриски рассказывали ему что-то невероятно любопытное, и едва заметно пожал плечами. Миссис Никси была спокойна и весела.

— Я слышал, Еве Элингтон нездоровится, — сказал я.

Она приподняла брови:

— Да что вы! Это такая белокурая девочка? У нее, должно быть, анемия. Выглядит она анемичной. Впрочем, я уже давно не видела сестер Элингтон. Меня они не так интересуют, как вас.

Я не спасовал:

— Возможно. А вот Бена я частенько видел в их обществе.

— Да, он большой друг семьи. Отец у них душка, хотя Малькольм и говорит, что коммерсант из него вышел неважный. Впрочем, меня это не волнует, — продолжала она с улыбкой, — коммерция вообще мне не интересна, равно как и коммерсанты. Все это тоска смертная, не правда ли?

Ответить я не смог, гейм пришлось бросить на счете 30:30, поскольку Бен уже вновь был с нами и буравил меня взглядом рассвирепевшего быка.

— Мы отойдем на минуту, Элеонора, — сказал он и утащил меня в укромный угол рядом с дверью. На миг мне показалось, что сейчас он вышибет из меня дух. — Я слышал, что ты говорил миссис Никси, — начал Бен, по-прежнему сверля меня злобным взглядом. — Что с тобой такое, Доусон? Эх, расквасил бы я твой любопытный нос! Не лезь в чужие дела, ясно?

Я сказал, что никуда не лезу.

— Мы с тобой познакомились у Элингтонов, — добавил я. — С ней тоже. Вот я и упомянул наших общих знакомых…

— Упомянул, как же! — прорычал он. — Я все слышал. Вижусь я с Евой или нет — не твое дело.

— Я и не говорил, что мое. Да я и не знал, что вы не видитесь…

— Ладно, не лезь, куда не просят — и все дела.

Я до сих пор помню, как он смотрел на меня тогда, как его красивое лицо пылало от спиртного, растерянности и гнева; по сей день я чувствую тот укол страха — все-таки Бен был намного выше и крепче меня. Наконец он отошел. Бен относился к той категории мужчин, которые всегда были мне не по душе: в молодости эти жгучие мощные красавцы купаются в женском внимании, а позже становятся жертвами алкоголизма и высокого давления.

Однако теперь, заново переживая ту встречу с Беном, почти забытым, но по-прежнему грозным персонажем, я заметил, что думаю о нем с состраданием. Его разрывали на части две красавицы: любвеобильная, бледная, изысканная Ева, с которой наверняка часто бывало скучно, и хитрая, искушенная светская львица, чужая жена. У него было много забот, помимо бесконечной борьбы с собственными желаниями и совестью; ему хотелось работать и наконец обрести собственный почерк (трудная пора для любого писателя). Еще, возможно, Бен хотел жить насыщенной жизнью и набираться опыта: его сознание раздирали ошеломляющие и противоречивые порывы, а подсознание уже нашептывало, что время на исходе. Дни Бена Керри были сочтены. Однажды утром в 1916 году в битве на Сомме враг разотрет в пыль два браддерсфордских батальона: среди убитых младших офицеров окажется и Бен. А потом некоторые люди — политики, газетчики, влиятельные работодатели и им подобные — начнут скорбно удивляться, куда подевались умные и бойкие молодые люди. Искать их надо в прахе войны, среди окопов.

Впрочем, все это не помогло развеять туман между мной и Рождеством 1913-го. Я так и не вспомнил, почему поссорился с Бриджит, хотя знал, что ссора была неожиданная и жестокая, затеяла ее она, но вскоре мы помирились. Произошла она перед Рождеством. Итак, я очутился на пороге последнего Рождества старого мира, однако память мою застилал столь густой туман, что я не мог разглядеть даже мишуру в витринах магазинов. Несколько недель моей жизни, полные событий, вероятно, судьбоносных событий, повлиявших позднее на все принимаемые мною решения, исчезли, испарились, канули в Лету, не оставив мне ни единой подсказки. Я не устал вспоминать, дело было вовсе не в этом. Посмотрев на часы, я увидел, что еще не поздно, только близится полночь. Мучить и насиловать память нельзя, я это прекрасно знал, однако в нетерпении и раздражении все-таки предпринял такую попытку: несколько минут я мрачно расхаживал по комнате, когда вдруг услышал, что кто-то скребется в дверь.

Глава седьмая

То была Элизабет, о чем я догадался еще прежде, чем открыл дверь.

— Лиз, напрасно ты так, — сказал я, впуская ее в номер. — Помнишь, что я говорил? Надо быть осторожнее.

— А я снова тебе отвечу: вздор! — воскликнула она. — Вся эта башня в нашем распоряжении, и мне нужно было лишь подняться по крошечной лестнице, на которой никого не встретишь. Давай сменим освещение, Грег, умоляю! Очень уж здесь мрачно, как будто детектив снимают. Нет, я сама. — Лиз стала возиться с двумя выключателями и в итоге добилась, чтобы наши кресла окутал уютный приглушенный свет. — Так-то лучше. Неудивительно, что тебе не спится в такой комнате.

Лиз села и улыбнулась. На ней был бархатный бирюзовый халат с красно-белым плетеным поясом. Она выглядела обворожительно и знала это.

— Красивый, правда? Я купила его перед самым отъездом и надеялась, что ты увидишь меня в обновке. Сядь и успокойся, милый, хватит хмуриться и говорить шепотом. Честное слово, вокруг ни души. А если бы кто-нибудь и был, мне все равно. К тому же я тебя предупреждала, помнишь? Если услышу твои шаги, непременно загляну и узнаю, в чем дело. Муки творчества?

— Нет, с творчеством все в порядке, Лиз. Сценарий продуман до последней сцены, осталось лишь все записать и немного потрудиться над финальным диалогом. Постой, я тебя, случайно, не разбудил?

— Нет, конечно! Шагов почти и не слышно было, просто захотелось с тобой поговорить. Особенно после того, как ты сбежал с вечеринки, — укоризненно добавила Лиз.

— Вообще-то ты говорила, что пробудешь внизу не больше получаса, — проворчал я. — Кажется, столько тебе отвел Джейк Вест?

— Да, пришлось задержаться. Пока я гадала, куда ты делся и вернешься ли, Адонай затащил меня в угол и начал рассказывать, как он видит мою роль. Дал несколько толковых советов, между прочим… Все равно мне он не нравится. Что он вообразил насчет нас, Грег?

— Да уж, навоображал всякого, — ответил я, вспомнив наш предобеденный разговор в баре. — Пришлось подробно ему все рассказать. И заодно объяснить, что ты за человек.

Элизабет посерьезнела:

— И что ты ему сказал?

Этот вопрос непременно задают все актрисы, и каждый раз я теряюсь с ответом. Дело, наверное, в некой фундаментальной разнице полов. Большинство женщин с готовностью отвечают на подобные вопросы, большинство мужчин — нет.

— Вкратце описал тебя, вот и все. Сказал только то, что режиссер должен знать об актрисе, играющей главную роль в его фильме. Мне не очень хотелось это делать, но мы все-таки вместе работаем над картиной.

Она сменила тему. Надо отдать ей должное: Лиз никогда не упорствовала в подобных вещах.

— Я немного волнуюсь. Ты как-то странно выглядел, когда убегал: я как раз беседовала с твоими давними знакомыми из Йоркшира.

— Да мне вдруг все это обрыдло. Надоело смотреть на Джейка за работой. Вот я и вернулся к себе.

— Работать?

— Нет, Лиз, не работать. Иногда и разгибаться надо. Я просто курил и думал.

Она кивнула, словно я подтвердил какую-то ее догадку.

— Грег, я хочу с тобой поговорить. Ради твоего же блага и ради моего. Начну с себя — хотя это не так важно. Понимаешь, милый, дело не только в том, что мы давние друзья и не виделись много лет. Я очень взволнована… всю жизнь я была здесь никем, а теперь вернулась знаменитостью. Обсудить мне это больше не с кем; а ты тоже англичанин и долго работал в Голливуде, ты понимаешь и «английские» мои переживания, и «голливудские», да к тому же… Ох да что я говорю!

— Все правильно, Лиз.

— Ты сегодня не в духе, — сказала она насупившись.

— Отнюдь.

Несколько мгновений Лиз молча меня разглядывала, а потом ностальгически улыбнулась.

— Помнишь, как ты нашел меня зареванной возле писательского бунгало на площадке Мерца? Я думала, что никому не нужна и гроша ломаного не стою.

— Да. Сдается, в этом беда Голливуда: слишком много людей ползает по краю черной ямы.

Лиз не была настроена обсуждать Голливуд.

— А потом, — продолжала она, — я развелась с Терри и была в ужасном состоянии, как через мясорубку пропустили. Ты заставил меня поехать с Этель Ферримэн на ранчо в пустыне Мохаве. Я тебе никогда не рассказывала, какое это было чудовищное ранчо: всюду липа, всюду обман! Мерзкая пахта и магазинные салаты… да еще пыльные бури через день. А по домам в креслах-качалках сидят бедные забытые всеми голливудские жены — злые как собаки.

— Первый раз слышу, — сказал я. — Мне и самому там не нравилось. Но в твоем тогдашнем состоянии лишь это и могло тебе помочь. И помогло.

Ее красивое лицо просияло.

— Помогли мне твои визиты и твой чудесный сценарий. Помнишь, как ты приезжал поздно вечером, по пятницам, и я тебя ждала? Ох, ну и скандалила я с кухаркой — та ни в какую не хотела готовить нам нормальную еду! Мы с тобой часами обсуждали сценарий, и уже тогда я знала, что фильм получится необыкновенный. Конечно, так и вышло, но с теми нашими вечерами ничто не сравнится. При луне, если не было пыльной бури, мы выходили на улицу и просто стояли, прислонившись к забору: говорили, говорили… Этель была абсолютно уверена, что мы все это время занимаемся любовью. Она обижалась, что я ничего ей не рассказываю… Бедняжка Этель! Чудесное время.

— И то правда. — Я ответил совершенно искренне, проникшись ее ностальгией. Однако, признаться, тогда мне это время не казалось таким уж чудесным: долгая поездка на ранчо и обратно (в воскресенье вечером) меня очень утомляла. Я шел на такие подвиги лишь потому, что после развода с Терри Элизабет была сама не своя, и потому что я предостерегал ее от этого брака, и потому что без меня она бы не справилась. Все это заставляло меня вновь и вновь тащиться через пустыню Мохаве, каждый акр которой я ненавидел всей душой. — Да, славная была пора, — добавил я, в самом деле так считая. Как же легко себя обмануть!

Но Элизабет обмануть было непросто.

— Что-то по твоему голосу так не скажешь, — с укоризной ответила она.

Если бы нас кто-нибудь подслушивал, он бы решил, что мы женаты несколько лет и я начал пренебрегать супругой. А если бы кто-нибудь увидел Лиз в этом кресле, он бы сказал мне, что я должен быть глубоко польщен. Но я не был польщен, я даже слегка досадовал. Элизабет вела себя странно, и наша давняя дружба не оправдывала этих ночных упреков. Видимо, выражение лица меня выдало: она подлетела, поцеловала меня и, к счастью, не задержалась подле, а мигом вернулась в кресло. Я чуть дрожащими руками набил трубку, чтобы чем-то себя занять, а потом, старчески кряхтя, принялся ее раскуривать.

— Но это не главное, милый, — серьезно проговорила она, глядя на меня совсем как в кино (у меня возникло чувство, что мы разыгрываем сцену), — я хотела поговорить с тобой о другом. О тебе, а не о себе. Что происходит, Грег? Что-то ведь происходит? Я сразу это почувствовала, как только мы встретились. После ужина ты выглядел очень странно — напряженно, а потом внезапно сбежал. И теперь… то же самое. Я тебе рада, а ты мне не очень. Нет, я знаю, что ты рад, и все же твои мысли заняты чем-то другим. Я понимаю, иногда так бывает: даже если ты любишь человека, все твои мысли где-то в другом месте. Но с нами ведь такого никогда не бывало… Хотя нет, когда я вышла за Терри, и ты знал, чем все закончится… какая я была дура! Но я очень ждала нашей встречи после стольких лет, а ты… ты не со мной, милый. Что случилось? Ты ведешь себя, как будто влюбился.

— Нет, я не влюбился, Лиз, — сказал я. — Можешь сразу выбросить это из головы. Наверное, просто устал. Англию война порядком встряхнула, не то что Америку. Ты заметишь, что все мы стали немного странные…

— Вздор! — нетерпеливо воскликнула она. — Дело совсем не в этом! Про войну я все понимаю, но тут другое. Что-то происходит именно с тобой, Грег. Не отрицай.

Она уставилась на меня озадаченным, но любящим и почти материнским взглядом, и это меня потрясло, ведь до сих пор я играл роль старшего брата. Прежде я никогда не видел в Лиз этой жилки, даже не догадывался о ее существовании. И вдруг ни с того ни с сего я почувствовал себя сыном, который вернулся из университета сильно изменившимся, а мать не может меня узнать и волнуется. Я едва не сказал это вслух.

— Да, я волнуюсь, — продолжала Лиз, словно прочитав мои мысли. Она подалась вперед, уперев локти в колени и опустив на ладони подбородок. В ее больших серых глазах светились любовь и замешательство. Я сразу почувствовал себя героем греческой легенды, удостоившимся аудиенции богини. Странно, что одновременно с происходящим в номере «Ройял оушен» где-то далеко и давно юный Грегори Доусон исправно ходил на работу, а вечером возвращался домой.

— Ты говорил, что встреча с теми занудными старикашками пробудила в тебе какие-то воспоминания, — задумчиво глядя на меня, продолжала Элизабет. — Они, между прочим, тоже хорошо тебя помнят.

— Правда? — Я выпрямился. — Что они сказали?

— Нет, ну надо же! — воскликнула Лиз. — Сразу преобразился! Значит, дело все-таки в этом, я была права. Что они сказали? Ах да… не помню правда, кто именно… словом, они говорят, что сразу заприметили в тебе талант. Ты был умный и, как я поняла, даже дерзкий юноша. Впрочем, ничего интересного я от них не добилась, ужасные они зануды и сухари. Но ведь именно поэтому ты сам не свой, верно? Тебя не отпускает прошлое — причем давнее прошлое, и я никак не возьму в толк почему. — Она с вызовом посмотрела на меня.

Я не стал отрицать.

— Да, наверно, дело в этом. Хотя как знать. Впрочем, с вечеринки я сбежал именно потому, что начал думать об этих Харндинах — раньше их фамилия была Никси, — и вдруг почувствовал, что должен непременно вспомнить все, что случилось.

— Почему это так важно? — спросила Лиз. — Ты никогда мне о них не рассказывал, даже про торговлю шерстью ни словом не обмолвился. Милый Грег, я ничего не понимаю!

— Я тоже… пока. Но скоро надеюсь понять.

— Спать не хочешь?

— Нет, — ответил я. — А вот тебе пора укладываться. Ты должна хорошенько отдохнуть.

— Я лучше попозже встану. И вообще я пока не хочу спать. Так что рассказывай.

— Не сейчас, Лиз, — мягко произнес я. — Я еще не все вспомнил, не все обдумал. Мне нужно время. Это как со сценарием.

— Ну а потом ты мне расскажешь? — взмолилась она.

— Если захочешь, — кивнул я. — Тебе наверняка быстро наскучит моя история. Она важна только для меня, хотя я и сам пока не понял чем. — Я задумался. — Все мы ошибочно полагаем, что теперешние мы — это и есть мы настоящие, хотя на самом деле это лишь тонкий верхний слой нашей личности. На самом деле события прошлого никуда не деваются и продолжают оказывать на нас влияние.

— Это психоанализ? — серьезно спросила Лиз. Во всем, что не касается работы, Лиз чиста и невежественна, как подписчик «Книги месяца», безропотно поедающий все, что ему присылают.

— Не совсем. — Тут я широко улыбнулся: — Давай больше не будем об этом.

— Нечего надо мной смеяться! — вскинулась она. — Я так хотела с тобой увидеться — ты мой лучший друг! А теперь из-за этих чертовых сухарей между нами выросла огромная стена. Я ужасно расстроена… — В голосе Лиз появился намек на слезы, что было вовсе на нее не похоже.

— Брось, — примирительно сказал я, тоже вставая, — я вовсе не хотел, чтобы между нами выросла стена. И я страшно рад тебя видеть.

Я сел на подлокотник ее кресла, она притянула к себе мое лицо, и мы несколько раз поцеловались — как никогда не целовались прежде. В теплой светлой комнате на вершине башни, посреди черной ночи, мы словно остались вдвоем, далеко-далеко от остальных людей. И я знал, что должен сделать следующий шаг — прочь или навстречу. Я питал к Элизабет очень теплые чувства и потому не хотел начинать теперь ничего такого, на что мы до сих пор не решились и чему не могли пока полностью отдаться. Я не знал, готов ли я к этому. Слишком я заплутал в собственном прошлом и оттого не мог ясно думать о настоящем, об Элизабет и ком бы то ни было. Нет, так нельзя. Я встал и отошел в сторону. На столе лежали сигареты, я взял одну и медленно раскурил, словно то была гаванская сигара за пятнадцать шиллингов.

— Грег, признай, пожалуйста, одну вещь, — сказала Лиз вставая. — И я сразу уйду. У тебя внутри все смешалось, верно? Раньше такого не было… когда мы оба работали в Голливуде.

— С тех пор много воды утекло.

— Ты имеешь в виду войну и все такое?

— Да. Войну и все такое.

— Я не об этом, — возразила Лиз. — Про войну я как раз понимаю. Тут дело только в тебе… Тебя словно перетряхнули и взболтали… верно?

— Наверное, Лиз, — кивнул я. — Все это было во мне и раньше, а вот болтанка началась недавно.

— Я приехала только на пару дней, Грег. Обещаешь, что объяснишь мне все до моего отъезда? Хотя бы попытаешься. Я волнуюсь, а волноваться я не люблю.

— Обещаю рассказать тебе все, что можно рассказать, даже если на это потребуется целый день.

— Послезавтра, может быть? — предложила она, просияв: Лиз обожала планировать и устраивать пикники. — Я узнаю, где можно взять машину.

Она кивнула, улыбнулась и двинулась к выходу. Почему-то мне было больно на нее смотреть. У двери Лиз развернулась и еще раз на меня взглянула; только тут я заметил, как она устала — долгий перелет через Атлантику не прошел даром. Она показалась мне какой-то покинутой, всеми брошенной, и ее знакомая ослепительная красота приобрела странную мягкость; она могла бы быть заколдованной королевой из какой-нибудь легенды. Даже в этот миг я лихорадочно соображал, нельзя ли сочинить какую-нибудь сцену для нового фильма, в которой она выглядела бы вот так.

Прозвучал ожидаемый вопрос:

— О чем ты думаешь?

— Я думал, что надо немного изменить финальную сцену, — ответил я. — Чтобы ты выглядела точь-в-точь как сейчас. Ну, беги, девочка, тебе надо выспаться.

— Тебе тоже. Хватит расхаживать по комнате, Грег. Будет чертовски обидно, если я не смогу заснуть из-за твоих браддерсфордских любовных похождений. Увидимся за обедом… Как приятно это знать, правда?

— Правда, Лиз. Сладких снов, дорогая моя.

Когда она ушла, комната показалась мне дьявольски пустой и одинокой. Я чувствовал себя плоским и холодным, как остывший блин. Мне бы не помешало выпить виски, но в номере его не было. Спать по-прежнему не хотелось, а я не люблю ложиться поздно, когда работаю: главным образом потому, что на следующий день мне не работается. Раздевшись, я проглотил две таблетки мединала и запил последние горькие крошки стаканом воды. Я знал, что мединал действует на меня медленно, но ничего другого у меня не было: если тихонько полежать, ни о чем не думая, рано или поздно снотворное сделает свое дело. Так и ночь пройдет. Мы, повелители Земли, теперь постоянно пытаемся убить время и, как правило, тупым предметом. Постельное белье было холодным: видимо, его хранили в рефрижераторной камере. Я подумал, что наши ученые, вместо того чтобы возиться с атомом, могли бы предложить своим боссам какой-нибудь способ поместить треть населения планеты в холодильник на пару-тройку месяцев, разом решив проблемы с питанием и транспортом. Если бы засыпание было приятным и мы бы знали, что никакого вреда здоровью такой сон не причинит, миллионы людей не стали бы дожидаться, пока их выберут для эксперимента, а выстроились бы в очередь у дверей нового министерства. (Человеческий холодильник — челхолод?) Я несколько минут раздумывал, не пригодится ли эта идея для нового сценария. Добровольцы, у которых было время на сон и которые на несколько месяцев избавлялись от бесконечного нытья, обмана и запугиваний, после пробуждения начали бы громко хохотать над нашей нелепой политической, экономической и социальной жизнью, а потом без промедления учинили бы революцию, погрузив тысячи важных персон — чиновников и всевозможных начальников — в долговременный челхолод. Как часто бывает с идеями, приходящими поздно ночью, я не мог понять, стоит она чего-нибудь или я просто брежу. В любом случае теперь это не важно, нашептывал мединал, не важно… не важно. Я уснул. И при этом бодрствовал. Браддерсфордский туман рассеялся, и я очутился на новогодней вечеринке у Элингтонов. Праздник удался: так хорошо и весело мне не было с тех пор, как приехали Никси. Установилось что-то вроде Рождественского перемирия, вспомнил я. Мистер Элингтон приехал из-за границы, решив извлечь максимум пользы из присутствия Никси в конторе. Никси не возражал. Даже с Джо Эквортом они обменялись несколькими любезностями. Оливер Элингтон вернулся домой, разумеется, и это несколько оживило обстановку. Бена Керри вновь стали часто видеть с Евой — с Элеонорой Никси он явно больше не встречался. Мою статью напечатали в лондонской еженедельной газете, после чего я купил себе черный бархатный галстук и огромную изогнутую трубку фирмы «Петерсон». Иногда бывает так: тяжелый больной внезапно идет на поправку, начинает садиться и улыбаться, строить планы; то же нередко случается и с обществом, конец которого близок, — наступает короткое затишье, все вздыхают свободно и тешат себя жестокой иллюзией здоровья и благополучия. Именно в такой отрезок прошлого я угодил, и праздничный рождественский антураж лишь усиливал ложное ощущение всеобщего счастья. Чтобы проводить старый год и встретить новый, Элингтоны устроили эту вечеринку. В числе приглашенных был Джо Экворт с супругой и, разумеется, Джок Барнистон; про остальных я ничего не ведал. Когда я прибыл, во мне вновь пробудились старые колдовские чары; казалось, лишь вчера я восхищенно взирал на волшебное семейство с подножки трамвая.

Дверь открыла Ева, улыбчивая королева из сказки, закутанная в тончайший шелк. Мы не встречались в последние месяцы, а потому я очень обрадовался, увидев ее веселой и в добром здравии; я даже не расстроился, что ждала она Бена Керри и не смогла скрыть разочарования, увидев на пороге меня. Однако поговорить нам не удалось: Джо Экворт и советник Нотт, воинственный социалист, стояли в коридоре и громко спорили о политике, выпуская друг в друга клубы сигарного дыма.

— Дались тебе эти либералы, Джо! — орал Нотт. — Недолгой будет ваша песня, попомни мои слова. Лет через десять — да даже раньше! — от либералов и следа не останется.

— Да будь же ты разумен, в конце концов! — рявкнул в ответ Экворт. — Хоть для разнообразия скажи что-нибудь умное!

— А я и говорю: пора тебе решать, Джо, на чьей ты стороне. Ты за рабочих или за правящий класс? Определяйся, дружище.

— Рабочие или правящий класс! Ох, опять ты за свое!

— Да, за свое! — прокричал Нотт. — И буду твердить это раз за разом, покуда не вобью хоть немного разума в ваши дубовые головы! Выбирай, на чьей ты стороне, Джо. Хорош метаться!

— Кто это мечется? — взревел Экворт. — Когда это я метался, скажи мне? Вот Рамсей Макдональд ваш мечется, это да! Я его на прошлой неделе слушал, так он целый час болтал ни о чем. Ллойд Джордж сотни таких стоит…

— Вот оно, вот же! — ощетинился, точно терьер, советник Нотт. — Никаких принципов, никакого курса, одни только имена на уме. Твоя беда, Джо Экворт, в легкомыслии. Ветер у тебя в головушке гуляет!

Эти слова повергли Экворта в громогласное отчаяние.

— Бог ты мой, кем меня только не называли, но чтоб легкомысленным!.. Нет, дружище Фред, ты явно умом повредился, любой дурак скажет…

— А ну хватит! — Из гостиной в коридор выскочила Бриджит. — Перестаньте! Стоите тут и орете друг на друга. Разве так можно?

Они заулыбались, даже как будто оробели и под строгим взглядом Бриджит ушли в гостиную. Затем она повернулась ко мне:

— Здравствуй, Грегори! Тебе Ева открыла?

— Да. А потом сразу исчезла.

— Ждет Бена, — с отвращением прошептала Бриджит. — У нее от любви уже крыша съехала. Честное слово, меня прямо жуть берет. Она так в него втрескалась, словно он… ну, не знаю, Крейслер какой-нибудь! А Джоан свихнулась на Джоке, хотя ему до нее дела нет. Теперь вот и Оливер без конца твердит про какую-то рыжеволосую девицу из Гиртона. Ума не приложу, что стряслось с семьей.

— Ну, на меня можешь не смотреть, Бриджит, — с улыбкой ответил я. — Я ничего поделать не могу.

— А я разве прошу? — Она чуть нахмурилась. — Я хотела что-то сказать… а, ну да, вспомнила! Вам с Оливером надо выбрать себе команды, будем играть в шарады. Как только войдешь в гостиную, сразу это обсудите. Я чур в твоей команде, — непринужденно добавила она. — Оливер такой глупый!

Мы вошли, и, поздоровавшись со всеми гостями, я выполнил ее распоряжение: отвел Оливера в угол и стал обсуждать с ним предстоящую игру. Тем временем в гостиную вплыла Ева, за ней шел Бен Керри, и выглядела она так, словно выиграла в лотерею. В итоге в гостиной собралось четырнадцать человек. В мою команду вошли Бриджит, Джоан, миссис Элингтон, Джо Экворт, миссис Нотт и маленький Дэвид, которого я заприметил только что: он сидел на низком стуле за обширной спиной миссис Экворт и читал учебник по астрономии. Первой выступала команда Оливера. Он вывел за собой Еву, Бена Керри, отца, Джока Барнистона, миссис Экворт и советника Нотта. Все, кто остался в гостиной ждать их выступления, внезапно притихли. Стало слышно, как по дому, громко крича и гогоча, бегают члены водящей команды.

— Боже мой, — вздохнула миссис Элингтон. — Надеюсь, они не перевернут все вверх дном!

— Перевернут, как иначе. В этом соль игры, — спокойно сказал Дэвид и вернулся к своему учебнику.

Мы с Джоан стали освобождать место для выступления, а когда наконец сели, оказалось, рядом больше никого нет. Мы молча жевали миндаль и изюм, когда я вдруг заметил, что она внимательно разглядывает меня из-под своих длинных черных ресниц. Бледная и сдержанная, Джоан была очень красива, но с того вечера в лесу Уэбли я хорошо уяснил: ее внешность обманчива, а характер скрывает весьма неприятные черты. То, что изначально я принял за застенчивость, было лукавством, а за внешним спокойствием таилась некая порочность. Новая Джоан пробуждала похоть. Я глазел на ее удивительно пухлую белую шею с тремя милыми складочками.

— Ну ты уже придумал слово, Грегори? — спросила она с легкой издевкой.

— Нет. Есть предложения? Два слога или три?

— Двух достаточно, а то уж очень долго выходит. Правда, так и разгадать будет проще. Но мы можем немного сжульничать. Например, слово «штора» разбить на «что» и «ра».

— Нет, это уж совсем непонятно. Как насчет «беды»?

— Слишком просто, да и было. Грегори, ты ведь у нас литератор, тебе ничего не стоит придумать хорошее слово!

— Мне нравится «разлука». Схитрим и разобьем ее на два слога вместо трех. Довольно просто, но мы напустим тумана. «Раз» не так-то просто угадать, можно показать школу танцев и вальсовый счет на «раз-два-три». Про «луку» — что-нибудь с лошадьми и седлами. А в конце обобщим все сценой прощания. Да, давай возьмем это слово, Джоан.

Я потянулся к блюду с изюмом и миндалем, она тоже. Мне почудилось, что она нарочно дотронулась до моей руки, но, когда я поднял глаза, Джоан выглядела безучастной и отстраненной.

— Что ж, решено, пусть будет «разлука», — кивнула она. — Кстати, мы еще двоих ждем. Твоих друзей — Никси. Да-да, их пригласили, и они приняли приглашение. Опаздывают, разумеется — кто бы сомневался? Бен, похоже, не догадывается, что они придут, — многозначительно добавила Джоан. — А вот Ева прекрасно все знает.

— Так ты в курсе?

— Конечно. Ты тоже был в курсе, причем давно. И молчал.

— Я пару раз видел Бена и миссис Никси вместе. Вид у них был… ну…

— Влюбленный? — договорила за меня Джоан.

— Не знаю насчет влюбленности, — осторожно ответил я, — но у меня сложилось впечатление, что они очень дружны. И счастливы вместе. Как-то раз я даже повздорил с Беном по этому поводу.

Я рассказал ей про театральную вечеринку в «Короне». Когда я закончил, в гостиную как раз вошел игрок из команды Оливера — они решили сперва показать второй слог.

Действие происходило в какой-то сумасшедшей лавке. Величественная миссис Экворт, которая казалась собой, даже несмотря на безумный наряд, старательно угождала покупателям в лице мистера Элингтона, Барнистона и Нотта. Все они были в чужих пальто и шляпах, то болтали наперебой, то разом умолкали — словом, выглядели точь-в-точь как три серьезных господина, пытающихся играть в шарады. Первый акт им не очень удался.

Дэвид, отложивший книгу и внимательно наблюдавший за игрой, степенно произнес:

— Сдается, второй слог…

— Нет, милый, пока не говори, — остановила его мать. — Давай подождем, а потом отгадаем все слово.

— Меня не спрашивайте! — вскричала миссис Нотт, безудержно хохоча. — Я понятия не имею! Фред в этом пальто просто невозможный! Ох, ох… — И она вновь захохотала. Женщина она была веселая, и насмешить ее не составляло труда.

Следующая сценка вышла намного лучше. Сперва мы услышали гонг, а потом вошел Оливер, замотанный в пестрые тряпки и полотенца. По тому как часто и раболепно он кланялся, мы поняли, что дело происходит в неком восточном дворце. Принцессу изображала Ева: из вороха блестящих тканей она соорудила замысловатый восточный костюм и выглядела поистине обворожительно. Наша команда восторженно забормотала.

— Эх, Евочка! — вскрикнул Джо Экворт, уже изрядно принявший на душу. — Смотрю на тебя — душа радуется! Нет, это решительно лучше пантомимы.

Тут я случайно взглянул на Джоан и увидел на ее лице вместо восхищенной улыбки сощуренные глаза и поджатые губы. В следующий миг она заметила, что я на нее смотрю, опомнилась, распахнула глаза и заулыбалась.

Ева, надменная и безмолвная Турандот, прямо сидела на троне. Оливер, кланяясь, вышел, а его место занял Бен Керри — видимо, он изображал сватающегося принца. На нем были импровизированный тюрбан и накидка из зеленой бархатной скатерти. Наряд, хоть и сооруженный наскоро, придавал его облику царственность и величие. Он приветствовал надменную принцессу (та вся просияла, увидев Бена), опустился перед ней на одно колено и начал тараторить на каком-то псевдовосточном языке. Принцесса изящно протянула ему руку, он взял ее, поцеловал, и в этот миг в гостиной появились Никси.

Они принялись извиняться, а миссис Элингтон стала их приветствовать, и игру на несколько минут пришлось прервать. Потом актеры спешно закончили сценку, но жизни в ней больше не было. Вероятно, ее убил первый же испепеляющий взгляд Элеоноры Никси: прежде чем она успела взять себя в руки, ее глаза жарко вспыхнули. Бен был неприятно удивлен, а лицо Евы омрачилось.

— Выглядело очень правдоподобно, — сказала миссис Никси, когда Бен и Ева ушли переодеваться. — Надеюсь, мы не испортили вам удовольствие?

— Ну что вы! — ответила миссис Элингтон, исправно играя роль хозяйки. — Дети предложили сыграть в шарады. Надеюсь, вы не против?

— Вы тоже можете поиграть, — глядя прямо в глаза Никси, сказала Бриджит. — Еще не поздно.

— О нет, это не мое, — с улыбкой ответил он.

— А вы хоть раз пробовали?

— Да нет, не сказал бы…

— Ну так попробуйте, — встрял Экворт. — Вреда не будет.

— Какой уж там вред! Сплошная польза, — воскликнула Бриджит, и ее зеленые глаза сверкнули.

— Почему вы так думаете? — с намеренной снисходительной ноткой в голосе спросила миссис Никси.

— Потому что людям бывает полезно иногда повалять дурака, — отрезала Бриджит. Ее тон недвусмысленно говорил, что Никси многое пошло бы на пользу: столько в них недостатков.

— Бриджит! — воскликнула миссис Элингтон с удовольствием, словно признавая победу за дочерью. — Проходите и садитесь, миссис Никси. Кто-нибудь… Грегори, принеси мистеру Никси выпить.

Я провел его к столику в углу, и он налил себе виски.

— Ты тоже играешь, старина? — шепотом спросил он. Я ответил, что моя команда выступает следующей, и они с женой могут присоединиться, если хотят.

— Такие развлечения мне не по вкусу, — ответил Никси. — Терпеть не могу наряжаться и дурачиться. Элеонора любит наряды, она постоянно переодевается, но играть не станет. Впрочем, Доусон, эта белокурая дочка Элингтона и впрямь хороша, верно? Я и забыл, какая она красотка. Где я сижу?

— Вон там.

Я показал ему на свое прежнее место рядом с Джоан и стал с интересом наблюдать, как они будут общаться.

Ко мне подошла Бриджит со стаканом лимонада и зашептала мне на ухо:

— Черт бы их побрал! Да, ты понял кого. Они все испортят, вот увидишь. Скорей бы уже доиграть и убраться отсюда. — Она крикнула в сторону двери: — Быстрей, Оливер! Весь вечер там торчать будешь?

Последняя обобщающая сцена получилась из рук вон плохо, причем ни Бен, ни Ева в ней участия не принимали. Я то и дело поглядывал на чету Никси: с моего места их было хорошо видно. Миссис Никси явно отдавала себе отчет, что Ева с Беном остались вдвоем, и не сводила глаз с двери. Мистер Никси спокойно и задумчиво рассматривал мистера Элингтона, который безуспешно пытался изображать болвана в вывернутом наизнанку пальто. Бриджит, все еще стоявшая рядом, вдруг зашептала:

— Бедный папа! Он, наверное, чувствует, что Никси над ним смеется. Раньше он чудесно играл, я в детстве обожала смотреть. Ох, скорее бы уже все закончилось.

Наконец все закончилось, и Оливер, вытираясь одним из полотенец, потребовал назвать загаданное слово.

— Ну, ребята, вы даже меня загнали в тупик, — заявил Джо Экворт, отчего-то возомнивший себя большим знатоком шарад.

— Да «восторг» это, — со спокойным отвращением произнес маленький Дэвид.

Так и было. Пока остальные наперебой объясняли, почему не смогли отгадать слово, а Дэвид вернулся к астрономии, в гостиную вошли Ева и Бен Керри, смущенные и растерянные. Ева и Элеонора обменялись быстрыми взглядами, равнодушными и вместе с тем искательными — это было очень по-женски. Бен не смотрел ни на ту, ни на другую и сразу подошел к моему столику, чтобы плеснуть себе виски. Налил он почти полный бокал.

— Еще не распробовал эту штуку, Доусон?

— Нет, для меня слишком крепко, — ответил я, скромный юнец.

— Для тебя тоже, — строго заметила Бриджит.

— Позволь уж мне решать, Бриджит, — широко улыбаясь, ответил Бен. — Я же не прошу тебя есть меньше молочного шоколада.

— Терпеть не могу молочный шоколад! — отрезала она и ушла.

— Избаловали ее, вот что, — сказал Бен. — Ну, твое здоровье! Умираю, как хочу выпить. Тебе тоже когда-нибудь захочется, вот увидишь. Особенно если возьмешь в жены Бриджит. Ты ведь на нее глаз положил, Доусон?

— Разве? — Мне не понравился его тон. — Она действительно нравится мне больше других. Впрочем, с Евой я плохо знаком.

— Она прелесть, — пробормотал Бен. — Слишком хороша для любого из нас, кроме Джока, быть может. Да вот только ему никто не нужен. Ну, давай собирай свою команду, развлекайте нас.

Мы ушли в столовую, заваленную костюмами и реквизитом первой команды: миссис Элингтон и миссис Экворт огорченно зацокали. Я предложил им слово «разлука», и все согласились. Пока остальные обсуждали возможные сценки, юный Дэвид, наконец превратившись в дитя, убежал наверх и примчался, довольный и запыхавшийся, с большой коробкой, доверху набитой фальшивыми усами, носами и блестящими розовыми масками.

— Так и знал, что папа с Оливером все забудут! — ликующе заявил он.

— Милый мой! — воскликнула миссис Элингтон, глядя на него с такой любовью, какой я никогда прежде за ней не замечал. Мне не верилось, что я когда-то считал ее холодной.

— Так, слушайте! — проорал мистер Экворт. — Мне плевать на сценки, но я чур буду играть маленького мальчика. Обычно все приходят в восторг. И женушка небось ждет не дождется.

— А я могу быть учителем танцев, — воодушевился Дэвид. — Надену вот этот нос и усищи.

— Ладно, — сказал я. — Первая сцена — урок танцев. Ты, Дэвид, будешь считать: «Раз-два-три, раз-два-три».

Бриджит тем временем уничтожала свое платье, набивая под него старые тряпки. Она решила участвовать в первой сцене, а Джоан, миссис Элингтон и миссис Экворт сказали, что лучше примут участие во второй, с лошадьми, для которой нужно долго и тщательно одеваться. Итак, Дэвид, преобразившийся в ужасного коротышку-учителя с красным носом и издевательской ухмылкой, повел в гостиную своих учеников: Грегори Доусона — гротескную личность неопределенного пола и рода занятий, Бриджит — сумасшедшую деревенскую девку, и Джо Экворта — мальчишку с румяным лицом, сияющим под крошечной кепкой. Благодаря Дэвиду, которому великолепно удался издевательский менторский тон, мы показали отличный номер, гораздо лучше обыкновенных шарадных выступлений. (Даже в юности я ценил хорошую игру.) Громче всех хохотала царственная миссис Экворт.

— А в последней сцене покажем толстяков! — закричал Дэвид, когда мы вернулись в столовую.

— Что такое «толстяки»? — поинтересовался Джо Экворт, которому полагалось знать ответ на свой вопрос, ведь он и сам был из них.

— Мы раньше часто их показывали, — ответила миссис Элингтон, которая в наше отсутствие превратилась в нелепейшую матрону. — Дети обожали набивать под одежду подушки и изображать огромных толстяков. Бриджит, возьми с собой Грегори и поищите вместе реквизит.

Пока миссис Экворт, миссис Элингтон и Джоан показывали свою сценку, Бриджит повела меня наверх рыться в гардеробных, шкафах и старых сундуках. Снизу доносились взрывы смеха. Чердаки были доверху набиты хламом: здесь притаилось все прошлое этой большой семьи.

— У меня никогда не было столько родных, — сказал я. — Наверное, поэтому я вам всем и приглянулся.

— Семейная жизнь — особая штука, — ответила Бриджит, не прекращая поисков. — Вот возьми, Грегори. Обычно она кажется ужасной даже в праздники. Но потом, когда оглядываешься на прошлое, все равно улыбаешься.

— Это не только про семейную жизнь, а вообще про все.

— С семьей так вдвойне! Ты по-прежнему очарован нашим семейством?

— Да, в некотором смысле. Конечно, вы мне уже не кажетесь такими странными, — ответил я.

— Правда? Ну ты погоди с выводами, — проворчала Бриджит из шкафа. — Уф, ненавижу нафталин! По мне так лучше с молью жить, чем нюхать эту гадость. Мы намного страннее, чем ты думаешь.

— Тогда расскажи чем. Очень любопытно. И я никогда тебя раньше не спрашивал.

— Ну, начать надо с того, что мальчики в нашей семье лучше девочек. Правда.

— А как же Ева?

Бриджит фыркнула и сразу чихнула.

— До чего же вонючая дрянь!.. Так, держи вот это и это. Ну… Ева, конечно, красивая, и поэтому все с ней церемонятся. Кроме мамы, та считает ее глупой. Она и вправду глупая, ужасно слабая и при этом упрямая, хотя сразу и не скажешь. На Еву хорошо смотреть и воображать про нее всякое. Что угодно можно вообразить.

— А Джоан?

— Я ждала, что ты спросишь. Так, держи еще, и хватит. — Бриджит взглянула на меня. — Джоан старшая, самая добрая, ответственная и серьезная. В школе ее вечно ставили мне в пример. Но это все игра, а внутри она на самом деле прескверная. Ужасно, правда?.. Я их всех очень люблю, но надо же тебя предупредить. Ты такой чувствительный и сентиментальный, Грегори!

— Чувствительный! Сентиментальный! — взбесился я. Грегори Доусон, такой юный, но такой циничный и искушенный, твердый и холодный, как гранит… — Уж я-то!

— Да, ты. Остальные этого не видят, а я вижу. Поосторожней с чувствами, не то они испортят тебе все книжки. Ох, прямо вижу, как это случится!

Снизу кричали, но я не обращал внимания. Слова Бриджит задели меня за живое.

— Послушай, Бриджит, ты перегнула палку. Ничего ты не знаешь…

— Знаю, — насмешливо перебила меня она. — И палку я не перегнула. Нас зовут, между прочим.

— Слышу. Пусть зовут. Объясни, что ты имела в виду…

— Бедняжка Грегори! Не волнуйся так. Ты, верно, ничего не можешь с этим поделать…

— Да замолчи ты! Я не сентиментальнее тебя.

— Ну-ну! Я вовсе не сентиментальная… я сильная, вот увидишь. Но это не значит, что ты мне не нравишься, остолоп! Вот тебе! — Бриджит обхватила мое лицо ладонями и поцеловала меня в губы. — Ну, бежим! — С этими словами она умчалась, а мне пришлось одному тащить вниз все тряпки.

— Что вы там делали? — спросила Джоан.

— Искали вещи и обсуждали тебя, — ответила Бриджит. — Ну, скорей же, давайте делать «толстяков»! Сценку назовем «Прощай, жир!»

Порой с годами мы придаем воспоминаниям о таком вот дуракавалянии огромное значение, оно обрастает налетом почти лирическим и никогда уже не забывается. Такая судьба ждала нашу нелепую сценку с толстяками. Часто в окопах, дрожа на стрелковой ступени или свернувшись в крошечной яме, пахнувшей могилой, я с великим удовольствием и вновь пробуждавшейся надеждой вспоминал наших «толстяков». Громкая и блистательная сцена служила мне костром, у которого я всегда мог обогреться. Помню, нам никак не удавалось раздуть щеки, потому что мы то и дело закатывались истерическим хохотом; Дэвид, Джоан, Бриджит и я выступили неплохо; миссис Элингтон, тучная вдова, и крошечная миссис Нотт пяти футов толщиной — эти нелепые футы придавали что-то зловещее ее облику, оказались еще лучше, а мистер Экворт (все-таки у него перед нами было природное преимущество) нашел где-то огромный накладной нос с красными блестящими щеками и произвел настоящий фурор, эдакий Фальстаф от шерстяной торговли. Покачиваясь и врезаясь друг в друга, мы протопали в гостиную, где нас встретили бурными овациями. Затем мы приняли некое таинственное зелье и стали прощаться с килограммами. Мы говорили «прощай» нашим гигантским брюхам, задам и добрым четырем дюймам жира на ребрах; мы заняли собой все свободное пространство гостиной; мы были говорящие ламантины и гиппопотамы, ожившее почечное сало и лярд, горы плоти, обдуваемые порывами неистового смеха. Я помню, как смотрел на согнувшегося вдвое и багрового мистера Элингтона и думал, что никогда его таким не видел. Да больше и не увижу.

— Прощай, бульон с клецками! — орал Джо Экворт, отчаянно импровизируя. — Прощайте, свиные ножки, требуха и картофельное пюре, сливовые пудинги, пудинги с патокой и изюмные кексы, свиные отбивные, шкварочки и шоколадные торты. Разлучаемся навсегда, мои…

— Ну все, пора заканчивать, — сказала миссис Элингтон своим обычным голосом, который в тот момент прозвучал очень странно. — Смотрите, уже почти полночь!

— Да-да, — сказал мистер Элингтон, вскакивая на ноги. — Почти полночь, кто-нибудь должен впустить Новый год!

— Прощайте, прощайте, прощайте, — не унимался мистер Экворт.

— Да хватит уже, Джо! — воскликнула его жена. — Вы загадали «разлуку»! Все, умолкни!

Мы, толстяки, убежали обратно в столовую, чтобы скинуть там нелепые наряды, а тем временем все остальные решали, кого отправить за дверь — впускать Новый год. Следовало выбрать брюнета, причем мистер Элингтон, хозяин дома, не годился — он брал на себя эту приятную обязанность в прошлом году. («И вот что вышло…» — подумали все.) Уже через три минуты мы вернулись в гостиную.

— Кто-нибудь выходил на улицу? — спросила миссис Элингтон. — Надо выйти, дождаться полуночи, а потом войти, впустив в дом Новый год.

— Да, — ответил мистер Элингтон. — Мистер Никси вышел.

— Нет уж! — вскричала Бриджит. — Так нельзя! Надо выбрать кого-нибудь другого!

Хором заговорили несколько человек, но звонкий негодующий голос Бриджит было слышно лучше всех.

— Бен, ты у нас брюнет! — нашлась Ева. — Иди, иди скорее!

Она вытолкала его из гостиной, а через несколько секунд за ним хлопнула входная дверь. Оливер, его отец и мать принялись разливать и раздавать напитки. Остальные молча дожидались — кто с улыбкой, кто с тревогой — смерти старого года. Наконец издалека донесся полуночный звон курантов, и сразу же грянули церковные колокола. В дверь громко постучали.

— Там уже ждет Ева, — с улыбкой произнесла миссис Элингтон. — Вам тоже лучше пойти в переднюю встречать мужа.

— Правда? — переспросила Элеонора и выплыла из гостиной.

Рядом со мной стояли Нотты. Они с любовью взглянули друг на друга, позабыв обо всех остальных — два крепких, потрепанных жизнью бойца, — и на миг отгородились от мира стеной взаимного доверия и нежности.

— Ну, милый мой Фред, — услышал я ее тихий голос, — счастливого Нового года тебе!

Советник Нотт поцеловал жену.

— И тебе, старушка. Надеюсь, таким он и будет. — Однако улыбка его была печальной, а взгляд серьезным.

— Всех с Новым годом! — воскликнули Никси и Бен Керри, торжественно входя в гостиную и впуская в дом Новый год. Следом молча, с напряженными лицами шли Ева и Элеонора Никси. Такое начало года добра не сулит, подумал я (и наверняка не я один).

— Спасибо, господа! — воскликнул мистер Элингтон с напускным радушием человека, задушившего в себе все тревоги. — Ну, бокалы полны? Прекрасно! Давайте выпьем за Новый год, год 1914-й, и все, что он нам несет: мир, процветание, дружбу!

Когда все выпили, чей-то бокал упал и вдребезги разбился о каминную решетку.

— Ева, что такое? — воскликнул Дэвид.

Она безудержно разрыдалась, и мама спешно вывела ее из комнаты.

Мы пытались сделать вид, что ничего не произошло, однако тщетно: праздник был испорчен…

И вновь, пока я лежал в постели, уже ощущая действие мединала (в гостиной Элингтонов сгущались сумерки), меня охватила боль, словно от незалеченной раны: то же горькое чувство утраты и опустошения, что охватило меня внизу. Я заснул, но спал беспокойно и видел множество снов: в них я не был ни юнцом в Браддерсфорде, ни постояльцем отеля «Ройял оушен», я превратился в некое существо без возраста и тела, порхающее меж бесконечных, уходящих в перспективу картин: известняковые окопы Пикардии выходили на площадь Пиккадилли, а Бригг-Террас и Кэнэл-стрит сливались с улицами Голливуда и Беверли-Хиллз. Всюду этот мятущийся дух кричал: «Все пропало, пропало!» — и продолжал тщетные поиски того, что непременно должен был найти…

Глава восьмая

Я почувствовал на себе пристальный взгляд. Продрав глаза, я посмотрел по сторонам и увидел Георга Адоная в черном шелковом халате и красном платке. Он был похож на желтого изможденного гномика с опухшими глазами. Кто-то раздернул шторы, и мою комнату заливал яркий свет.

— Что случилось? — спросил я, стряхивая остатки сна.

— Мы с тобой завтракаем, Грегори, — ответил он и помахал мне рукой.

— Неправда. Завтрак в номера не подают.

— Я уже все устроил. Подобные недоразумения всегда можно уладить, а нам с тобой надо обсудить сценарий. Если сделаем это здесь и сейчас, сэкономим время. Мы с Джейком хотим успеть на поезд, который отходит в половине двенадцатого. На завтрак у тебя овсяная каша, кофе и рыбные котлеты.

— Славно. Люблю рыбные котлеты, — с улыбкой ответил я.

— Знаю, поэтому и заказал. Для тебя. Сам я их на дух не переношу. А сценарий хороший, — добавил Адонай. — Разумеется, это я тоже знал. Осталось только убрать из него овсянку и рыбные котлеты.

Я выбрался из постели и пошел умываться.

— Это мы еще посмотрим, Георг. Накрывай на стол, будем разговаривать. Отличная идея, кстати, сам бы я не додумался.

В ванной я решил, что идея вовсе не так хороша. Вчера ночью я слишком много и слишком поздно курил, да в придачу еще несколько часов мне предстояло бороться с действием мединала: от всего этого у меня разболелась голова и испортилось настроение. Вообще-то я люблю обсуждать сценарий с хорошим режиссером — а Георг Адонай был очень хорошим режиссером, — но он либо выбрал не то утро, либо начал слишком рано. Я надел свой толстый старый халат и неслышным шагом вернулся в номер. Завтрак уже подали, и Адонай вручал официантам изрядные чаевые.

— Два старых колдуна, а? — хмыкнул я, когда мы сели друг против друга за стол.

Однако сегодня Адонай был настроен серьезно.

— После твоего вчерашнего ухода я переговорил с Элизабет Эрл, — начал он. — Сдается, ты был прав. Работать с ней легко, она послушная и сыграет великолепно. Я сегодня же встречусь с Брентом и скажу, что очень доволен. — Он напомнил мне горделивого заморского маэстро, которого пригласили дирижировать оперой «Кольцо Нибелунгов» в Зальцбурге. Адонай почти не притронулся к еде и большую часть времени курил, пока я с аппетитом уминал кашу и рыбные котлеты.

— Однако я по-прежнему считаю, что Элизабет в тебя влюблена, — сказал он, глотнув кофе. — Просто любит тебя не страстно — она вообще не страстная женщина, — а крепко и по-настоящему, как примерная английская школьница.

— Давай не будем об этом, Георг. Времени у нас немного, и я не хочу посвятить все утро обсуждению Элизабет.

Он кивнул:

— Ладно, поговорим о сценарии. Как я уже говорил, мне он понравился.

— Открою тебе секрет, — прошептал я. — Строго между нами, Георг. Я начинаю ненавидеть этот проклятый сценарий.

Он бросил на меня холодный испытующий взгляд.

— Почему? Что не так?

— Да не знаю… Может, потому что такого в жизни не бывает. Наскучило мне все это.

Адонай полистал мою работу, добрался до последней сцены, которую я закончил только вчера, и многозначительно постучал по ней пальцем.

— Вот где она кроется, твоя скука. В сцене побега. Может, у тебя глаз замылился — ты ведь работаешь как проклятый в этой дыре, здесь даже поговорить не с кем. Иногда надо так поработать, я и сам так делаю, но тут важно не переборщить. Ладно, обсудим это позже. Сейчас меня больше волнуют твои слова про то, что в жизни так не бывает. Мы ведь кино снимаем, разве нет? И у тебя получилась отличная история для кино, полная неожиданных поворотов и маленьких сюрпризов, да и актерам будет где разгуляться. Кроме того, вспомни, Грегори, как мы в самом начале обсуждали твой замысел. Все согласились, что в твоем сценарии отражен особый взгляд на мир.

— Ну, значит, мне этот взгляд больше не нравится. Или я просто недоумеваю, с какой стати мы должны сочинять такие неправдоподобные истории.

— Потому что они нравятся зрителям, — ответил Адонай. — Это ведь своего рода сказка.

— Я порой сомневаюсь, что у зрителей, людей, которым мы якобы стараемся угодить, вообще есть право выбора. Большинство просто идут в кино наудачу.

Адонаю, очевидно, не хотелось спорить на эту тему. Он начал листать сценарий.

— Знаешь, Георг, я ведь старше тебя. Мне пятьдесят. Иногда я об этом забываю, а порой не могу выкинуть из головы, вот как сегодня утром. Мне пятьдесят.

Он бросил на меня улыбающийся взгляд.

— Ты выглядишь моложе. Да и что плохого в том, что тебе пятьдесят? Какое отношение твой возраст имеет к нашему фильму «Леди наносит ответный удар»?

— Может, ответный удар хочет нанести не леди, а джентльмен? Да, сценарий хороший, в нем есть все, что нужно тебе и зрителю. А есть ли в нем то, что нужно мне? Вот о чем я себя спрашиваю, и в пятьдесят такие вопросы задевают за живое, Георг.

— Будь у нас больше времени, я бы с удовольствием с тобой поспорил.

— Ладно, вернемся к делу. — Я показал на сценарий. — Тебя беспокоит сцена с побегом, так? Отсюда и намеки на овсянку с рыбными котлетами. Чем же она тебе не угодила?

— Я бы не смог ее снять при всем желании, — резко ответил он. — Когда я себя спрашиваю почему и прокручиваю в голове сценарий, я вижу, что эти сцены ты не до конца проработал.

— Ты про сцены в гостинице?

— Да, вот именно, все гостиничные сцены. Они очень важны, ведь мы впервые видим ее за пределами собственного дома. Все должно быть кристально ясно, а у тебя получилось размыто и туманно, Грегори. Видимо, ты и впрямь заскучал…

— Нет, не заскучал. Да, я говорил, что мне становится скучно, но на работе это никак не отражается. Я же не сказал, что мне скучно гнать халтуру.

У Адоная был странный, взрывной характер.

— Именно! — заорал он. — Тоска и халтура, вот как ты относишься к работе!

— Либо успокойся, либо уходи, Георг. Ты не на съемочной площадке, а я не мальчик на побегушках. Я продюсировал кино в Голливуде, когда ты еще орал на рабочих в мегафон. Брент предлагал мне продюсировать и эту картину, но я отказался, сославшись на усталость и желание сменить обстановку. Мне надоели ваши чертовы студии, но это не значит, что я стал халтурить. Брент предложил мне хорошие условия, к тому же я чувствую ответственность за Элизабет. Тебе не нравятся гостиничные сцены, а мне нравятся. Они получились ровно такими, какими я хотел.

— Тут сплошная муть! Ничего толком не проработано! — возразил он уже гораздо спокойнее.

— Так и задумывалось. Посуди сам: после ссоры она от него убегает, в ярости снимает номер в гостинице, и что же? Все кажется странным и неправильным. Даже люди вокруг странные, творят невесть что. Она ловит обрывки каких-то безумных разговоров… Все как во сне: зловеще, бредово. Она не знает, то ли сошла с ума, то ли это правда. И мы тоже не знаем…

— Мы должны знать, — перебил меня Адонай. — Мы снимаем кино, а не пишем мудреный рассказ. Зритель должен понимать все без исключения.

— Да Бога ради, позволь зрителю включить воображение хоть на десять минут! — воскликнул я.

— Нет у него воображения.

— Оттого что мы все разжевываем и раскладываем по полочкам, публика уже зевает в кино! Хорошо, пусть мы работаем для идиотов. Но ты допускаешь грубейшую ошибку, считая их еще глупее, чем они есть. Так давай же и сами повеселимся, и порадуем более умного зрителя. Не говори мне, что не сможешь такое снять.

— Нет-нет, если ты так все и задумывал, я прекрасно смогу это снять, — пробормотал Адонай, не глядя на меня. — На самом деле я однажды и сам хотел сделать такое кино… очень субъективное. Герой, невротик, намерен покончить с собой, и ему постоянно кажется, что вокруг происходят преступления и убийства и мир полон насилия. Тогда, понимаешь ли, мир еще не был полон насилия. Я был молод и наивен, жил на родине, а не в чужой стране, где меня приютили из милости и потехи ради.

Адонай выглядел маленьким и несчастным, я сразу вспомнил, как Элизабет назвала его глазки обезьяньими.

— Георг, вчера я принял снотворное, которое толком не подействовало, — сказал я. — А ты знаешь, каково это. Я сегодня не в лучшей форме. Прости, если был резок. И напрасно я сказал тебе, что история мне наскучила. Хотя, как я уже говорил, ты неправильно меня понял. Я не извинялся за плохой сценарий, а лишь объяснял, что происходит в глубине моей души. Обещаю, если все будет хорошо, на следующей неделе я вернусь в город с готовым сценарием, по которому ты с удовольствием снимешь фильм. И если ты доволен Элизабет, она будет довольна тобой, Георг. Все условия для плодотворной работы.

Вместо того чтобы ворчать, Адонай смотрел на меня новым взглядом блестящих печальных глаз: как на своего первого друга в этой стране. Подобно большинству людей, добившихся успеха и нацепивших личину эдакого сурового нелюдима, в душе Георг оставался грустным и одиноким человеком. Приехав сюда и начав жизнь практически с нуля, во враждебной среде, он наверняка проглотил множество обид и унижений. Однако он всей душой любил кинематограф: это было его призвание.

— Я поговорю с Брентом про гостиничные сцены, — тихо произнес он. — Хорошо бы ты рассказал о них Элизабет, чтобы к следующей встрече с Брентом она тоже все понимала. Приходи ко мне в гости — я приготовлю вкусный ужин, мы все обсудим и побеседуем о настоящем кино. Если эта картина соберет хорошую кассу, возможно, нам позволят еще поэкспериментировать. — Он взял сценарий, встал и аккуратно стряхнул пепел с халата. — Я когда-то был женат. Тогда все было по-другому. Я возвращался домой и мог поговорить. Теперь у меня много любовниц, а поговорить не с кем. Чем ты занимаешься, Грегори?

— Да ничем, — ответил я. — В основном вспоминаю былое.

— Этим страдает большинство англичан. Их внутренние лица — истинные — всегда обращены в прошлое. Их жизнь заканчивается в двадцать один. Тебе бы жениться, друг, пока еще нравишься женщинам и можешь выбирать. На Элизабет, к примеру, хотя… на такой знаменитой актрисе, может, и не стоит. — Он посмотрел на меня так, словно надеялся услышать откровенное признание, которое окончательно сделало бы нас друзьями. Хотя признания он не получил, расстались мы действительно друзьями.

Когда я оделся и сел работать, прошла уже добрая половина утра. В тяжелой голове по-прежнему гуляло снотворное, однако я не разгибался до часу дня. Все это время меня не покидало чувство, что половина моей души по-прежнему с Элингтонами, в Браддерсфорде, но ведь не зря я профессионал: не обращая внимания на эту половину, я упорно выписывал все новые и новые приключения моей обольстительной, агрессивной и ненастоящей леди, чья жизнь на кинопленке, казалось, теперь принадлежала не мне, а Бренту, Элизабет и Адонаю. Странно: мне в самом деле все меньше нравилась эта роковая красавица и ее нелепые выходки.

Внизу меня уже ждала Элизабет. Она надела огромные очки в роговой оправе, достойные китайского философа, и сквозь них с восторгом читала «Таймс».

— Вот это реклама, Грег! — воскликнула она. — Я и забыла, какая она потрясающая… английская до мозга костей. В Америке я любила только варьете. Как было бы здорово все это смешать: провинциальных аристократок с луковицами нарциссов и эрдельтерьерами, отставных майоров-садоводов и тамошних «звезд шоу-биза»! Ты не выспался, милый?

— Нет, — кивнул я. Мы вошли в столовую. — Я слишком увлекся сновидениями. А потом меня бесцеремонно разбудил Адонай, когда я еще не был готов к дневному свету.

— Он мне сказал, что вы позавтракали вместе и обсудили сценарий. Они с Джейком Вестом уже укатили.

Мы заказали обед, и я предупредил Лиз, что в меню все блюда выглядят куда лучше, чем на столе. Обедающие за соседними столиками дамы с любопытством косились на кинозвезду, пытаясь разглядеть ее в дневном свете. Я почти слышал, как они говорят своим мужьям, что выглядит она немного старше, чем они ожидали.

— Кстати, — произнесла Лиз с виноватой ноткой в голосе, — не думай, что теперь мы остались одни. Я получила телеграмму. Сюда едет Лео Блатт.

— Лео Блатт! — Я пронзил ее гневным взглядом, словно это было ее рук дело. — Здесь он нам не нужен. По крайней мере мне.

— Он хочет повидаться с нами обоими, — сказала Лиз. — В конце концов он мой агент.

— Но не мой! — буркнул я.

— Когда-то был, разве нет? Вроде ты что-то такое рассказывал. И вообще ты же сам нас свел. Сказал мне, что он лучший агент в Голливуде. И я по-прежнему так считаю.

— Я даже не знал, что он здесь, — проворчал я.

— Он вылетел за день до меня. В Лондоне мы, конечно, разминулись. Вот он и решил приехать всего на пару часов…

— Почему он не мог дождаться тебя в Лондоне? — спросил я, хотя прекрасно знал манеру Блатта: он и не спрашивал Лиз, хочет ли она его видеть, просто поставил ее перед фактом. — Впрочем, надо же ему как-то отрабатывать свои бешеные гонорары. Поездка из Лондона в Корнуолл ради короткой встречи с нами едва ли не единственный способ доказать, какой он прекрасный агент. Дома он, верно, установил бы прожектора на верхушку «Радио-сити» или воспользовался бы военным флотом.

Элизабет моя речь не насмешила. Она обдала меня ледяным взглядом.

— Через день или два Блатт улетает в Америку, а нам надо кое-что обсудить. Если не хочешь его видеть, никто тебя не заставляет. Он все-таки мой агент, Грег!

— Ладно, Лиз, ладно, — раздраженно ответил я. — Ни слова больше не скажу. Прими его как можно радушнее и хорошенько обо всем поговорите.

— А с чего ты вдруг строишь из себя чопорного британца? Чем перед тобой провинился бедный Лео?

— Ничем, — мрачно ответил я. — Просто мысль о его веселом тявканье не приносит мне большой радости. Ничего дурного в Лео Блатте нет, кроме того, что он практически невыносим. Именно из-за таких личностей здесь недолюбливают американцев. Эдакие предупредительные, энергичные и щедрые богачи… мы, бедные, полуголодные европейцы, на дух их не переносим.

— Чепуха! — с жаром возразила Элизабет и с удивлением посмотрела на меня. — Еще несколько лет назад ты бы такое не сказал. Англия тебя изменила. Ты начинаешь отзываться о Штатах так, как тамошние изоляционисты отзываются о Британии.

Она говорила серьезно, и я счел необходимым ответить ей серьезно. Подумав немного, я сказал:

— Очень неприятно это слышать, Лиз. Должно быть, я действительно сгреб в кучу все предрассудки об американцах. Но мы, английские киношники, все какие-то озлобленные. Посуди сама: наши люди воевали, жили, как крысы, в подвалах, их бомбили и поливали огненным дождем. А когда им удавалось ненадолго вылезти из подвала и наскрести пару шиллингов на кино, что же они видели? Голливудскую версию войны. Американский образ жизни. Янки, выигрывающих битву за демократию! «Марш времени»! Иногда, если повезет, можно было увидеть фильм про Лондон, кишащий герцогами и беззубыми уличными торговцами. Как правило, такие фильмы снимали англичане, которые в 39-м сбежали за океан и совсем забыли настоящую Англию.

— Ты ведь знаешь, что я и сама снялась в двух таких фильмах, — пожала плечами Лиз. — Америке они принесли много пользы.

— Допустим, но Англии они никакой пользы не принесли. В этом вся суть. Почему наши люди должны жрать дешевую голливудскую бурду? Они не хотят это смотреть!

— Так зачем идут в кино? — спросила Элизабет.

— А ты представь, Лиз, какого-нибудь рабочего авиационного завода или железнодорожника! — с досадой воскликнул я. — Или обыкновенного солдата, или летчика. Выдался тебе один-единственный выходной, и ты хочешь сходить куда-нибудь с женой или подругой. Куда же пойти, как не в ближайший кинотеатр? Тебе еще повезет, если раздобудешь билеты. Ты понятия не имеешь, что какие-то люди, живущие за шесть тысяч миль отсюда, плевать хотели на твою несчастную жизнь, им бы только впихнуть тебе свою дешевую бурду. А бурда эта полностью вытеснила с экранов более или менее честные фильмы о войне, сделанные местными киношниками, которые на войне побывали и все знают. Да, и вот что, Лиз… — Я умолк.

— Ничего, Грег, договаривай, — с еле заметной улыбкой, отчасти ироничной, отчасти любящей, произнесла Элизабет. Давно я при ней так не горячился. — Еще немножко я перенесу.

— Теперь о нас, — сказал я. — Я вернулся в Англию, чтобы писать сценарии, если они кому-нибудь пригодятся. Больше я ничего не умею. Мои сценарии пригодились. Я кое-что написал и время от времени продюсировал фильмы. Пусть не шедевры — условия были ужасные, постоянные налеты и перебои с электричеством, вечно не хватало персонала и площадок, — зато мне за них не стыдно. Ты писала, спрашивала, как идут дела. Иногда я подробно рассказывал. Почему? Потому что у себя в Голливуде ты не видела ни одной из этих картин.

— Одну видела, про фабрику, — тихо произнесла Элизабет. — Сэм Грумэн показал ее мне у себя в студии. Я сидела и плакала, Грег.

— Ну да, им случайно досталась пленка, вот они и прокрутили ее для тебя по доброте душевной. Единственный фильм из всех, что я снял за последние пять лет. Я это к тому, что в Америке английское кино не показывают, а наши люди вынуждены смотреть все, что приходит из Голливуда, даже если это унизительно и обидно. Теперь понимаешь?

— Да, — неуверенно произнесла Элизабет. — Но я разговаривала с прокатчиками, они говорят, что им нужны громкие имена… и…

— Им все время что-нибудь нужно! — гневно перебил ее я. — Слышал не раз. Когда мы посылаем им картину, она должна пройти отбор: там сто фильмов на одно место. Вот и нам стоило бы так фильтровать мусор, который они на нас сваливают. Конечно, Лео Блатт тут ни при чем.

— Только ты почему-то считаешь его невыносимым. Напрасно. Он и впрямь похож на тявкающую собачку, зато он щедрый и добрый, жизнерадостный и смешной. А скольким людям он помог!

— Знаю, знаю, — простонал я. — Будь он отъявленным мерзавцем, все было бы проще. Но он хороший человек. Даже не тщеславный, во многом скромный. Однако чувствуется в нем некое коллективное тщеславие, которое я считаю современным проклятием Америки, — сознание абсолютного превосходства над остальным миром. Викторианская Англия была такой же. Из-за этого даже порядочные люди кажутся бесчувственными нахалами.

— Они хотя бы живые, — резко возразила Элизабет. — А половина здешних постояльцев уже умерли!

С этим я не мог поспорить. Я и сам так думал. Но что-то ведь надо было ответить.

— Это не англичане. Ты прямо как те американки, что кроме «Ритц», Беркли-сквер и «Клэриджес» в Лондоне ничего не видели, однако с удовольствием пишут статьи о британской демократии.

— Давай выпьем кофе.

Я пошел за ней в бар. За окном стоял ослепительно яркий ветреный день, иногда хлещущий дождем — весной на юго-западе Англии такая погода не редкость. На улицу совсем не хотелось. Пока Лиз не успела предложить мне прогуляться (ей явно не сиделось на месте), я сказал, что хочу немного отдохнуть, а потом до самого ужина буду работать.

— Возможно, к тому времени я найду в себе силы встретиться с Лео Блаттом.

— Знаешь, Грег, — тихо проговорила Элизабет. — Мы ведь спорили не о Блатте, Голливуде, Америке и Британии, вовсе нет. Мы просто ссорились.

— Ты очень проницательна, Лиз, — сказал я, действительно имея это в виду. Раньше я не замечал за ней такой проницательности и тонкого внутреннего чутья.

— Это на нас не похоже. Почему мы ссоримся?

Мне следовало ответить: «Из-за вчерашнего», но я промолчал. Сейчас не время для такого разговора. Мне стало ясно, что отныне мы — противники; не прежние друзья, но пока и не любовники, мы застряли на ничейной земле. Я знал, что это ненадолго: скоро мы начнем либо сближаться, либо отдаляться, а потом и вовсе избегать друг друга. Как бы то ни было, прежних отношений уже не вернуть. Как странно: долгие годы со мной ровным счетом ничего не происходило, а теперь я чуть ли не каждый час вынужден принимать решения, последствия которых могут быть самыми серьезными. И я догадывался, что в течение недели или около того моя жизнь резко изменится. Обо всем этом, конечно, я не мог сказать Элизабет.

— Прости меня, Лиз, — ответил я. — Я почти не спал, да еще вынужден был завтракать с Адонаем, хотя в это время суток предпочитаю одиночество. Завтра я исправлюсь, честно. По крайней мере сделаю все возможное. А сегодня в полвосьмого спущусь в бар. Но до тех пор не подпускай ко мне Лео Блатта, я должен работать.

И я действительно проработал пять часов подряд. Около половины восьмого мне позвонил Брент:

— Я только что беседовал с Георгом Адонаем. Он говорит, у тебя какой-то новый подход к сценам в гостинице.

— Не то чтобы новый подход, скорее захотел немного изменить атмосферу, — ответил я. — Мне никогда не нравился первоначальный замысел, я хотел придать ему цвета и жизни.

— Ладно, пробуй, только не тяни со сдачей сценария. Когда он будет готов?

— Четыре полноценных рабочих дня — и сценарий твой.

— Отлично! — воскликнул Брент тонким голоском.

— Да, но сегодня мне пришлось отвлечься, и завтра я хочу устроить себе выходной, а то глаз замыливается. Иными словами, четыре дня растянутся примерно на неделю. Разумеется, я сделаю все, чтобы не торчать тут дольше необходимого. Хочу наконец поесть и выпить там, где это делают продюсеры.

— Уже скоро, потерпи. Как дела у Элизабет?

— Мы за обедом немного поссорились… С ней все хорошо.

— Георг предупреждает, что она в тебя влюбилась…

— Ага, значит, он не выбросил этот вздор из головы, — с досадой сказал я. — Я-то думал, что разубедил его. — Тут я решил поскорей сменить тему: — Кстати, сегодня приезжает Лео Блатт.

Мой трюк сработал.

— Неужели? Мне говорили, что он спрашивал про Элизабет.

— Ну, он все-таки ее агент. А раньше был и моим.

— Послушай, Грегори, он ведь станет звать тебя обратно…

— Ему меня не уговорить. Возвращаться в Голливуд я не намерен. Но сейчас я должен с ним встретиться, так что пока!

В баре, набитом бесцветными посетителями, их не оказалось. Они сидели в углу вестибюля, где Блатт рассказывал напуганной до полусмерти официантке, как готовить нужный ему ромовый коктейль. Он выглядел точь-в-точь, как я его запомнил, по-прежнему носил костюм странного коричневого оттенка, кремовую рубашку и ярко-оранжевый галстук, по-прежнему производил впечатление человека на грани нервного срыва, который тридцать ночей подряд просидел на телефоне и не видел солнца, но все же был полон энергии, которой хватило бы на маленькую электростанцию. Говорил он фирменным простуженным голосом и одновременно делал еще тысячу дел: писал что-то в блокноте, звонил в колокольчик, передавал коктейли, угощал собеседников сигаретами, чиркал зажигалкой, вскакивал и снова садился — словом, человек-оркестр. Уверен, таким поведением Блатт уморил не одного руководителя студии: изможденные и лишенные сил, они принимали его условия, лишь бы от него избавиться.

— Так-так-так, Грегори Доусон! — воскликнул он густым сиплым голосом, который, казалось, вот-вот сорвется. — Сколько лет, сколько зим! Вернулся на родину, чтобы помочь ей в беде, а нас бросил. Знаешь, Грег, я тебя понимаю. И уважаю. Раньше я этого не говорил, но сейчас скажу. Элизабет уже сказал. На твоем месте я поступил бы точно так же. Случись беда, я бы вернулся к родным. Как они? — Он посмотрел на меня сопереживающим взглядом.

— У меня никого нет, — сухо ответил я.

Элизабет хихикнула.

— Ты ее напоил, что ли? — спросил я. — Она так хихикает, только когда выпьет.

— Я выпила всего один мартини!

— Немножко не повредит, — кивнул Блатт. — Мартини здесь отвратительные. Зато я им объяснил, как надо обращаться с ромом. Что ж… давно мы не виделись, Грег. Выглядишь ты отменно. И Элизабет говорит, что ты сочинил для нее шикарный сценарий. Не потерял, стало быть, сноровки, а? — Он посмотрел на меня с наигранным восхищением. — Единственный сценарист, которому старик Сэм Грумэн заплатил роялти от проката. За «Одинокую охотницу», — пояснил он Элизабет. — Бешеный был успех! Ручаюсь, ты получил не меньше сотни, мне до сих пор приходят славные маленькие чеки из конторы Сэма. Что ты сделал с таким состоянием? Я уж не говорю про остальные гонорары…

— Задекларировал доходы здесь, — ответил я.

— Ага, значит, вся кучка осела на родине. Чем обзавелся? Дюжиной магазинов и молочной фермой?

— Двумя чемоданами, старым дорожным сундуком да ворохом квитанций из налоговой. Здесь после выплаты налогов почти ничего не остается, Лео.

Подали коктейли: около восьми бокалов. Блатт с важным видом пригубил свой напиток, прежде чем позволить нам с Элизабет попробовать наши.

— Спасибо, — сказал он официантке, давая чаевые. — Передайте бармену, что для первого раза очень недурно. Только льда маловато. Где англичане хранят лед? В сейфах? Значит так, Элизабет, два коктейля для тебя — не бойся, тут спиртного кот наплакал, даже на один приличный коктейль не наберется, — и по три штуки нам с Грегом. Ну, ребята, ваше здоровье!

Мы принялись за коктейли.

— Есть новости? — спросил я Блатта.

— Есть одна. Я вчера разговаривал с Сэмом Грумэном, он сейчас в Нью-Йорке, и нам выделили отменную линию, я даже слышал, как щелкают его вставные челюсти, ей богу!.. Так вот, он сказал…

— Лео, не сейчас, — перебила его Элизабет. — Скоро ведь ужин.

— Ах да. Ладно, потом.

Я все понял: не только то, что Сэм Грумэн велел Блатту любой ценой вернуть меня в Голливуд, но и то, что они с Элизабет уже обсудили его предложение. На душе сразу стало гадко.

— Впрочем, новостей еще много, — продолжал Лео Блатт. — Цветное кино набирает популярность. Телевидение тоже. И только не смейся, на сей раз это правда, скоро мы начнем смотреть стереофильмы. Куда ни глянь, везде сплошные новшества, Грег!

— Они вам скоро пригодятся, Лео, — сказал я. — Публика уже зевает от скуки. Звуковое кино сейчас на той же стадии, что и немое перед выходом «Певца джаза» с Элом Джолсоном. Нужны либо новые технологии, либо новые идеи.

— Получите и то и другое, — с неубедительным оптимизмом заверил меня Блатт. Он начал болтать о финансовых интересах киностудий, кассовых сборах и оборотах, но я быстро его остановил.

— Не надо, Лео, не мечи бисер. Элизабет все равно не понимает, а мне плевать. — Я допил последний коктейль и с удивлением ощутил на себе действие гремучей смеси. — Я пришел к выводу, что все эти люди, о которых ты говоришь — воротилы киноиндустрии, — самые настоящие паразиты, высасывающие из кино всю кровь. Они испортили лучшее средство для развлечения людей за последние две тысячи лет. Они решают, какие фильмы снимать, хотя сами не умеют ни писать сценарии, ни режиссировать, ни играть, ни строить декорации, ни монтировать отснятый…

— Погоди-ка, Грег! — возмутился Блатт. — Зато эти воротилы дают работу куче людей! Они организуют и финансируют производство, а потом рекламируют готовый продукт.

— И что? Я не говорю, что нам не нужны менеджеры, бухгалтеры и продавцы. Но не они должны нанимать художников, а художники должны нанимать их! У вас же все наоборот. Всегда было наоборот, за редким исключением — именно благодаря таким исключениям появилось несколько шедевров. Эти ростовщики, торгаши, второсортные стряпчие и карьеристы испортили прекрасный инструмент, с помощью которого можно было сделать практически что угодно!

Блатт с усмешкой повернулся к Элизабет:

— Уж не красные ли завербовали нашего Грега?

Она встала:

— Хватит пить, давайте лучше поедим.

На протяжении всего ужина Лиз побуждала Блатта говорить исключительно о наших общих голливудских знакомых, и мы много смеялись. Потом она почувствовала, что время пришло, и послала ему какой-то незаметный сигнал: Лео мгновенно посерьезнел.

— Слушай, Грег, — начал он. — Я вчера разговаривал с Сэмом Грумэном. Он хочет, чтобы ты вернулся. У него большие планы, с ним теперь работают Бенни Кон и Шварц. Тебя тоже зовут в команду. Будешь сценаристом и продюсером, если захочешь. Конечно, у него есть и свои идеи: он купил права на экранизацию трех бродвейских мюзиклов и парочки книг. Но к тебе он прислушается, даю слово. Контракт на три года, условия даже меня удивили, хотя я ему не признался. В общем…

— Не надо, Лео, бесполезно. Передай старику Сэму горячий привет и скажи, что я не теряю надежды на встречу. Но в Голливуд я не вернусь, — услышал я собственный голос. — Никогда.

— Грег! — Элизабет растерянно смотрела на меня, и отчего-то мне стало грустно.

— Послушай, Грег, я понимаю твои чувства, — предпринял последнюю попытку Блатт. — Меня и самого иногда посещают такие мысли. Ты вернулся на родину, воевал… Брент и остальные ребята хорошо тебя встретили, и, несмотря на трудности, вам удалось выпустить несколько пристойных картин. Жаль, конечно, что их плохо встретили у нас, но ты ведь знаешь, как все устроено…

— Вот именно, знаю, — мрачно произнес я.

Блатт поднял глаза. Его лицо ожесточилось, в нем произошла резкая перемена.

— Я не жду от англичан понимания фактов, они их попросту не знают, потому что пришли недавно. Но ты-то давно варишься в этом котле! Ты должен понимать, что в Америке никто не строит из себя художников, творящих ради искусства. Кинематограф — это огромная индустрия, в которой крутится очень много славных американских долларов. И если надо действовать жестко, мы будем действовать жестко. Уж ты-то должен это знать, Грегори!

— Давай не будем спорить, Лео, — тихо сказал я. — Это бессмысленно.

— А вот и нет! — вскричал он. — Я тебя предупреждаю, не лезь туда, где скоро станет очень холодно!

— Что ж, я рискну. Поблагодари Сэма, но скажи, что я не вернусь. Останусь здесь.

— Зачем, Грег? — спросила Элизабет. — Что ты будешь делать? Работать на Брента?

— Вот уж на кого я бы не стал рассчитывать, — с ухмылкой проговорил Блатт. — Ты ведь знаешь киношников. Голливуд уже сделал Бренту пару предложений. Пока он отказывался, но однажды может и согласиться.

— Я ни на кого не рассчитываю, — ответил я обоим. — И я не знаю, что буду делать. Я только знаю, чего не стану делать ни за что на свете.

Элизабет хотела что-то сказать, но Блатт ее перебил:

— Я захватил с собой покерные фишки. Давай пригласим людей — ты наверняка подружился с кем-нибудь, кто хоть отдаленно напоминает живого человека, — и сыграем. Разрядим обстановку, а если потом захотим поговорить о деле, время еще будет.

Я вспомнил, что Элизабет всегда любила покер. Я и сам когда-то играл с удовольствием. Элизабет просияла и вопросительно посмотрела на меня.

Я покачал головой:

— Спасибо за предложение, Лео, но это не мое. Я давным-давно не играл, да и поработать еще надо. Попробуй пригласить кого-нибудь из своих новых знакомых, Лиз…

— Лео уже кое с кем познакомился. Пригласим их, когда вернемся в вестибюль. Ты точно не хочешь?

Мы вышли из бара и сели на диванчик. Блатт отправился собирать людей, а мы с Элизабет молча смотрели друг на друга поверх кофейных чашек.

— Ты сказал Лео правду?

— Да, Лиз.

Она нахмурилась:

— А мне ты не говорил, что не вернешься в Голливуд.

— Потому что сам не знал. Сегодня, когда Блатт сделал мне предложение, я четко понял, что больше не хочу там работать.

В ее глазах стояло отчаяние.

— Я перестала тебя понимать, Грег! Что-то случилось… Давай завтра прокатимся куда-нибудь — я возьму напрокат машину, — и ты мне все расскажешь?

— Расскажу, что смогу, Лиз.

Она кивнула и улыбнулась, сделав вид, что все нормально. Мы молчали. Зато мои друзья-музыканты старались вовсю, и я начал им подпевать. Элизабет взглянула на трио.

— Вон та невысокая девица со скрипкой — прелесть, — сказала она. — Я за чаем успела с ней поболтать. Она все время смотрит на тебя, как будто хочет привлечь твое внимание.

— Так и есть. Они играют трио Шуберта специально для меня и хотят, чтобы я их заметил. Впервые они сыграли его… дня два или три назад. — Неужели это было так недавно? — А теперь решили повторить.

Мы снова замолчали, попав на остров, омываемый потоками музыки.

— О чем ты думаешь? — наконец спросила Элизабет.

Я поднял взгляд и увидел Лео Блатта: он уже собрал людей и шел к нам. Я встал.

— О смерти, — ответил я. — И с моей стороны было бы непорядочно думать о ней здесь. Спокойной ночи, Лиз. Хорошей игры.

Глава девятая

Поднявшись в номер, я вернулся к мыслям о смерти. Сказав Лиз и Блатту, что не хочу играть в покер, я решил сразу подняться к себе и вспомнить про Элингтонов все, что еще не успел. А потом, когда мы с Элизабет молча сидели в вестибюле и слушали Шуберта, память внезапно перенесла меня в июньский день 1914-го, на утес Пикли-Скар: я даже увидел выпученные глаза Лауры Блэкшоу и себя, пробиравшегося по скалам вместе с Джоком Барнистоном к тому месту, где лежала Ева Элингтон. Итак, обещанная смерть произошла, но погибла не только Ева. Я размышлял о гибели времени и того мирка, который стал частью моей души. Долгое время я ни разу не вспоминал тот страшный июньский день, но теперь, поскольку я заново пережил два года в Браддерсфорде, где-то в глубине моей души словно открылся огромный чулан: я, долговязый юноша, испуганно и удивленно озирался по сторонам, пока вокруг со скрипом отворялись двери шкафов и буфетов, поднимались крышки сундуков, в темноте сверкали глаза и звучали полузабытые голоса людей. Чувство это посетило меня еще внизу, когда Элизабет задала вопрос о трио, а Блатт собирал желающих сыграть в покер. Однако, стоило мне вернуться в номер, Элизабет и Блатт превратились в крошечную светлую точку, а шкафы и сундуки — в дома, конторы и поля довоенного Браддерсфорда и Уэст-Райдинга.

Минувшей ночью в моей памяти обнаружилось несколько дыр, о существовании которых я не догадывался. Дыры эти никуда не делись и сегодня, но зато я понял, что не утратил ничего важного: забылись лишь подробности повседневной жизни, пустые недели, связывающие между собой события.

Я четко помнил день, когда уволился Джо Экворт. Это случилось где-то между Пасхой и Троицей. Уже два месяца Никси работал с нами, в комнате для образцов. Его перевели (к вящему недовольству Экворта) сразу после поездки мистера Элингтона в Лондон, где ему, должно быть, строго наказали не мешать Никси. Я ждал страшных ссор между ним и Эквортом, однако они не обменялись ни единым бранным словом. Малькольм, понятное дело, умел держать себя в руках, а вот Экворт меня удивил. Я должен был понимать, что вспыхивал и кричал он только по пустякам, а теперь, помрачневший и молчаливый, он разозлился по-настоящему.

В то утро Джо Экворт опоздал на работу.

— Надо быстрее отправить образцы наших лучших кроссбредов в Гетеборг и Бреслау. Ну, малый, где они?

— Не знаю, — ответил я. — Сам ищу.

— Мы же вчера вечером их достали! — буркнул Экворт, шагая туда-сюда вдоль стойки.

— Да, но теперь их здесь нет.

— Где Никси? Небось он знает.

— Может быть, да только я его не видел. Я сам пятнадцать минут назад пришел. Вы же мне велели заглянуть с утра к Хейли, помните?

— Велел, правильно. Ну и где же Никси? И что самое главное — где образцы? Не под землю же они провалились! Где-то тут лежат… Давай еще поищем, малый.

Мы все еще искали кроссбреды, когда из конторы вышел Крокстон.

На его неприятном лице пряталась злорадная ухмылка, быть может, в подергивающихся усах. Он важно кашлянул.

— Чего тебе? — уставился на него Экворт.

— Утром заходил Никси, — начал Крокстон.

— Что значит «заходил»? — мгновенно вспыхнул Экворт.

— Он торопился на лондонский поезд, — самодовольно пояснил бухгалтер. — И зашел за образцами.

— Ах он черт! — взревел Экворт. — Хочешь сказать, Никси укатил в Лондон с нашими образцами, не отпросившись у меня или мистера Элингтона? Кто велел ему ехать в Лондон? Кто разрешил взять образцы?

Крокстон пожал плечами и пощупал свои усы.

— Видимо, начальство распорядилось. В конце концов он ведь их представитель, так?

— Первый раз слышу, — тихо ответил Экворт, сверля Крокстона злым взглядом. — А вот ты, как я вижу, давно в курсе. Пройди-ка сюда, Крокстон, и закрой за собой дверь. Потолкуем.

— Я занят…

— Закрывай чертову дверь! — рявкнул Экворт.

Крокстон повиновался, закрыл дверь и с опаской замер возле нее.

— Давай потолкуем, — тихо продолжал Экворт. — Мы с тобой никогда особо не ладили, и вины в этом не меньше моей, чем твоей. Но все же ты должен быть на стороне мистера Элингтона, на стороне нашего филиала. А мы что видим? Ты с первого дня стал якшаться с Никси, небось наболтал ему всякого. Я твою породу знаю: своей головы на плечах у тебя нет. Когда Никси тут объявился, ты подумал: «Ага, малый смекалистый, да к тому же из Лондона — надо с ним дружить». Ну так вот, ум у Никси и впрямь острый, этого не отнять — такой острый, что обрезаться недолго. Ты должен понимать: такие ребята приезжают не для того, чтоб учиться торговле. Торговля для слабаков и простаков, думают они. Когда я уйду, а мистера Элингтона выживут, дело достанется вам с Никси. И я не удивлюсь, если однажды утром ты придешь в контору, а твой дружок на пару с дядей уже все продал. Когда это случится, не проси у меня работы, потому что я и тридцати шиллингов в неделю тебе не дам…

— Пропади ты пропадом со своей работой, Экворт… — начал Крокстон, побелев от гнева. Его нос и усы дрожали.

— Я закончил, Крокстон, — резко оборвал его Экворт. — Больше мне сказать нечего. Впрочем, нет, тебе будет приятно знать, что ты приложил руку к развалу одной из лучших торговых фирм Браддерсфорда. И добра с этого не выйдет ни тебе, ни другим. Ну, все, за работу.

После ухода Крокстона Экворт с силой выдохнул в пустую трубку, оперся на стойку и погрузился в мрачные мысли.

— Мистер Элингтон ведь еще не пришел? — наконец спросил он. — Кажется, он собирался с утра заехать на чесальную фабрику Уэбли?

Я кивнул и рискнул задать вопрос:

— Это правда… ну, что вы сказали Крокстону про планы Никси?

— Так, малой, — с подчеркнутым браддерсфордским выговором буркнул он, — это не для твоих ушей было сказано. Ты здесь вообще ни при чем, мелкая сошка, хоть и пишешь для «Ивнинг пресс» и воображаешь о себе всякое, понятно?

— Понятно, мистер Экворт, — ответил я. — Я и не думал вмешиваться. Но ведь я тоже здесь работаю, конечно, мне хочется знать, что происходит.

— Твоя правда, малый, твоя правда. И я сам помог тебе получить эту работу, потому что знал твою матушку. — Минуту-другую он молчал. — Я дам тебе совет, Грегори, а ты слушай и мотай на ус. Когда ты чуешь, что дело неладно, сразу же начинай противиться этому что есть мочи. Не сдавайся, потому что иначе тебя будут теснить и теснить к краю, покуда не поймешь, что бороться уже поздно. А потом еще один крохотный толчок — и ты уже летишь с обрыва.

(В будущем, когда я оказался на войне, а потом устроился в газету и на киностудию, я часто вспоминал слова Джо Экворта. На моих глазах достойных, но слабых людей сталкивали с обрыва лишь потому, что они поздно начали сопротивляться. Многие считали меня слишком вспыльчивым и агрессивным — возможно, они были правы. Но я лишь следовал мудрым наставлениям Джо Экворта. Двадцать лет спустя фашисты показали всему миру пример такой наступательной тактики, и растерянное движение жертвы к краю пропасти мы назвали «политикой умиротворения».)

Я понял, что Экворт имеет в виду мистера Элингтона, который должен был сразу же высказать свою точку зрения лондонскому начальству, когда они еще только собирались прислать сюда Никси. Я промолчал. Мы стали подбирать новые образцы для Гетеборга и Бреслау, и за работой Экворт разговорился.

— Вот что я тебе еще скажу, малой. Когда человек хочет обучиться ремеслу, вреда от него не будет. Потому-то я и не люблю эдаких умников: они не выучиться хотят, а как можно быстрее нажиться. Их стало очень много, а скоро станет еще больше. Это новая лондонская манера: ты ни черта не смыслишь в торговле, ни черта не знаешь о шерсти, но зато увидел возможность быстро подзаработать. Поэтому сегодня будет шерсть, а завтра еще что-нибудь. Вот увидишь, этот Никси и его дядя Бакнер после шерсти займутся пилюлями для печени, потом хлопком, потом автомобилями… На само дело им плевать, главное — нажива. Ты ведь слыхал наши споры с Ноттом о социализме… так вот, когда речь заходит об этой новой породе, которые знай только деньги считают, я на его стороне. Если человек всерьез берется за дело — будь то шерсть, хлопок, сталь, лес или что угодно, — он уважает свой труд и заботится о клиентах. Этим же умникам плевать на клиентов, они сегодня здесь, а завтра там, и уважают они только одно: деньги. Говорю тебе, малый, добра от них не будет не им самим, ни остальным. Попомни мои слова.

Я так и сделал. Джо оказался прав. За тридцать лет я не раз в этом убеждался: все, кто по-настоящему знал и любил свое дело, внутри были людьми порядочными и честными. Те же, кто думал только о деньгах и прибыли, всегда оставляли неприятный осадок. В кинематографе, который с самого начала притягивал любителей наживы, разница между двумя этими категориями людей особенно заметна. Все плохое в кино принесли именно те, кого привлекла возможность быстро и много заработать. Разумеется, большинство истинных художников тоже любят деньги — да и кто их не любит в мире, где богатство открывает столько дверей и окон? — однако движет ими любовь к кино и желание его снимать; в этом их главное отличие.

Вскоре после этой речи Экворта в контору вернулся мистер Элингтон. Он сразу прошел в комнату для образцов.

— На чесальной фабрике возникли кое-какие трудности, Джо… — начал он, а потом осекся. — Что случилось?

— Джон, нам надо поговорить. — Экворт подошел вплотную к нему и тихо продолжал: — Я долго терпел этого мерзавца в основном ради тебя, но теперь с меня хватит. Мало того что Никси укатил в Лондон, никому не сказав, он еще и прихватил с собой комплект образцов!

— Ах вот как! — воскликнул мистер Элингтон. — Что он творит?

— То, о чем я тебя предупреждал, — сухо ответил Экворт.

— Джо, пойдем в мой кабинет, — спешно проговорил мистер Элингтон.

Больше я ни слова не услышал, только время от времени из кабинета доносились крики беснующегося Экворта. Через полчаса я отправился в испытательный центр, и Экворт куда-то ушел: весь день мне помогал мистер Элингтон. Дважды он отходил к телефону — звонили из Лондона. А в пятницу, когда мы с Эквортом остались вдвоем и готовили к отправке новые образцы, он сообщил мне новость.

— Что ж, Грегори, — сказал Экворт, — мы собираем вместе последнюю партию. Я ухожу.

Я растерянно уставился на него:

— Как… насовсем?

— Да, насовсем. Сэм Хейли уже несколько лет предлагает мне место в его фирме, так что теперь я буду работать на Сэма. Он мой давний друг и сам себе хозяин, никакие лондонцы ему не указ. И все же мне жаль с тобой расставаться. Мы хорошо ладили. То есть… ты, конечно, не раз попадал мне под горячую руку. Но я желал тебе только добра, малыш Грегори.

— Знаю, — все еще не сводя с него глаз, ответил я. Мне никак не удавалось представить комнату для образцов без Экворта. Она станет совсем другой — тесной, холодной и унылой. — Я не хочу, чтобы вы уходили.

— Я тоже не хочу, — пробормотал он оглядываясь. — В этой каморке мне хорошо работалось… я буду по ней скучать. — Затем Экворт подошел ближе и пристально посмотрел на меня. У него были умные воспаленные маленькие глаза, и всякий раз когда я их вспоминаю, то вижу их именно такими. — Послушай, малый, что ты надумал делать со своей жизнью? Пора тебе решать.

Я уже все решил.

— В торговле я не останусь, мистер Экворт. Хочу заняться сочинительством.

— Ну, я так и думал. Дело это рискованное, ненадежное, однако у тебя есть талант. Если постараешься, все получится.

— Я много об этом думал, — проговорил я с колоссальной юношеской серьезностью. — Очень много, мистер Экворт. И обсудил все с друзьями. Как только мне представится возможность зарабатывать на жизнь писательством, я ее не упущу. Недавно мою статью взяли в лондонскую газету.

— Отлично! Что ж, раз ты все решил, мне сказать больше нечего. Здесь ты только убиваешь время. А если б было иначе, — уже тише произнес он, — я бы тебе посоветовал следовать моему примеру и убираться отсюда. Джон Элингтон — хороший человек, каких мало в торговле, но… Что-то с ним неладно, он где-то витает… как будто не может решиться… Нездоровится ему или что…

— Мне тоже так показалось, — кивнул я. — Он и выглядит хуже, правда? Когда я только устроился, он был совсем другой. Не знаете, что случилось?

— Не знаю, малый. Хотел бы я знать. Но вот что я скажу: если он не приструнит этого мерзавца Никси, скоро здесь начнутся большие неприятности. Впрочем, тебе это без разницы, ты ведь не остаешься в торговле. На твоем месте я бы даже потянул время, глядишь, сможешь чем-то помочь Джону. Ладно, малый, еще увидимся. Правда, я теперь буду все время в разъездах: Сэм Хейли хочет, чтобы я занялся продажами.

Так мы попрощались. После этого я встретил его лишь раз, на похоронах Евы Элингтон, а потом началась война, и я уехал из Браддерсфорда. (На побывку я туда не возвращался, потому что в самом начале войны тетя и дядя унаследовали еще несколько тысяч фунтов и переехали в Саутпорт.) Однако в 1918-м я однажды пришел в офицерский клуб в Булони и встретил там одного знакомого из Браддерсфорда: потягивая пиво из маленьких бутылочек экспортного «Гиннеса», он рассказал мне, что Сэм Хейли и Джо Экворт сколотили изрядное состояние, а в начале 1917-го Экворта хватил удар, и полгода спустя он умер.

Никси вернулся из Лондона в понедельник (Экворт уволился в пятницу), и они с мистером Элингтоном долго беседовали, запершись у него в кабинете — я так и не узнал о чем. На место Экворта никто не пришел. Мистер Элингтон теперь проводил куда больше времени в комнате для образцов, чем прежде, изо всех сил стараясь делать вид, что ничего не случилось, хотя любому было ясно, что это не так. Иногда нам помогал и Крокстон, с которым мы постоянно вздорили. Никси хранил спокойствие и молчание, от работы не отлынивал. Я мало что запомнил о том времени, только общую тягостную атмосферу: как будто за ширмой повседневных забот все потихоньку разваливалось на части. Окрыленный несколькими успехами на новом поприще, я много писал и мало общался с людьми. А потом, вскоре после Троицы, настало то роковое воскресенье. Мистер Элингтон пригласил меня провести день с ними: вся семья и несколько друзей, в том числе Джок Барнистон, собирались на природу — они хотели забраться на Пикли-Скар, знаменитый известняковый утес, в жизни отнюдь не столь живописный и романтичный, как можно подумать по полотнам многих художников. И все же это неплохое место для отдыха. Здесь можно полюбоваться двумя видами природных красот: с вершины утеса видны расстилающиеся внизу голые зеленые холмы (сразу понимаешь, что очутился в горах), а у подножия растет дремучий лес с прудами, скалами и невысокими водопадами, среди зеленой листвы бежит речка. И подножие холма, и его вершина — хорошее место для пикника и долгих прогулок в ясную теплую погоду. Сам я уже бывал там пару раз, но с Элингтонами поехал впервые.

Мы с Джоком Барнистоном всегда чувствовали, что Элингтоны хотят сначала побыть в узком кругу семьи, поэтому мы договорились встретиться поутру, взять с собой еды и отправиться на Пикли-Скар обедать, после чего провести остаток дня с Элингтонами. Когда же я рассказал о своих планах дяде и тете, они, к моему большому неудовольствию, уговорили взять с собой Лауру Блэкшоу, девчонку, которая успела изрядно надоесть мне прошлым летом в Силвердейле. Моя тетя взяла ее к себе на выходные, потому что сами Блэкшоу вместе с сыном были в отъезде. Стоило десятилетней наглянке (упертой, как отец, и бойкой, как рыжеволосая мать) услышать про воскресный пикник, как она тут же потребовала взять ее с собой, поклявшись, что я обещал свозить ее на природу. Видимо, я заметно помрачнел от ее слов: тетя отвела меня в сторонку и сказала, что они будут очень мне признательны, если я возьму маленькую Лауру с собой, да и ребенок порадуется. Пришлось ей уступить.

Когда мы с Джоком встретились наутро на вокзале Уэбли, он был очень удивлен нашей спутнице — веснушчатой девчонке с толстыми косами и миниатюрным рюкзачком за спиной. Но Джок любил детей и хорошо с ними ладил, поэтому сразу сказал Лауре, что очень рад ее обществу, которое, несомненно, только украсит пикник. Почти пустой поезд тронулся и, пыхтя, покатил в сторону Йоркшир-Дейлз сквозь праздное золотое утро. (Таких поездов сейчас нет — пустых, праздных и веселых. Современный транспорт — это сплошная суета, толпы людей, дождь и ярость.) На зеленых полях за окном, полыхающих маргаритками, лютиками и одуванчиками, царил ослепительный июнь. Стараясь ничего не пропустить, Лаура внимательно смотрела в окно с одной стороны поезда, а потом перебегала на другую сторону и смотрела в противоположное окно, рассказывая нам все, что видит. Мы с Джоком курили и болтали. Обычно он был весел и спокоен, но сегодня что-то его тревожило. Когда я задал ему прямой вопрос, он признался, что волнуется за Еву Элингтон.

— Почему коровы так глазеют? — спросила Лаура, не отлипая от окна.

— Они не глазеют, — ответил Джок. — Они просто молча жуют свой обед и думают.

— О чем же?

— Никто не знает. Посмотри на них повнимательней, может, ты догадаешься?

— А что не так с Евой? — спросил я.

— Я везу ей письмо от Бена, он просил передать, — тихо ответил Джок. — Я не знаю, что в этом письме, но на пикник Бен не приедет, а Ева его очень ждет. Письмо наверняка объясняет, почему он решил остаться в городе. Боюсь, у Евы сегодня будет скверный день.

— Бен спутался с женой Никси, — сказал я. — Вряд ли он сам признается, но это правда. И чем скорей Ева ее узнает, тем лучше. Он ее не достоин.

— Достоин, хотя ты его и не любишь. Бен на самом деле безвреден, временами глуп, как и все мы. Но Еве он подходит, и она прекрасно это знает. В общем, сегодня надо ей помочь. У меня дурное предчувствие, Грег. — Он многозначительно посмотрел на меня, точно благородный и печальный индейский вождь.

Несколько минут мы молчали. Вряд ли меня тогда волновала судьба Евы Элингтон или кого бы то ни было; однако меня охватило чувство беспомощности и подступающей паники. Я еще не знал, что скоро все рухнет, но понял, что не имею власти над событиями, которые приобретали собственный узор и цвет, не имевший никакого отношения к золотисто-изумрудному дню: за яркими полями, поросшими папоротником и вереском, словно бы крылся совсем иной пейзаж, земля страдающего сердца и смятенного разума.

Тут мы наконец заметили, что Лаура отошла от окна и укоризненно смотрит на нас. Мы вели себя совершенно неправильно. В такое чудесное золотое утро с коровами, цветущими лютиками и приближающимся пикником мы с Джоком мрачно молчали.

— Что такое? — спросила она. — Чего вы насупились?

Джок рассмеялся и ответил:

— Не знаю, Лаура. Наверно, что-то с нами не так.

— Может, проголодались? — с надеждой предположила она.

— Да нет, не особо… — протянул Джок. — А вот ты наверняка что-нибудь бы съела.

Лаура кивнула:

— Какой вы догадливый, мистер Джок. Я бы с удовольствием перекусила.

Лаура принялась за еду, нам с Джоком полегчало, по крайней мере мне точно полегчало, и мы возобновили беседу. Поезд уже полз по долине — зеленой впадине среди известняковых кряжей. Около двенадцати мы прибыли на крошечную станцию Пикли. Как только поезд поехал дальше, на нас опустилась тяжелая тишина знойного летнего полдня. Джок вел нас по полям к тому месту, где мы договорились встретиться с Элингтонами. Лаура восторженно скакала вокруг нас, точно щенок с танцующими глазами. (Тогда я впервые заметил, что у нее очень красивые глаза — теплый блестящий янтарь.) Мы с Джоком молча шагали вперед, поднимаясь в гору, и хотя известняковые скалы вокруг дрожали на горячем солнце, кожу обдувал прохладный ветерок.

Впереди показались два знакомых силуэта. Путники несли тяжести и двигались очень медленно, поэтому мы скоро их нагнали. То были Стэнли Мервин с женой. Лицо художника под копной белых волос было кирпично-красное и блестело от пота, да и его пухлой спутнице явно было очень жарко.

— Какие люди! — вскричал Мервин. — Мы встали в шесть утра, и если б я знал, сколько времени занимает дорога от Балсдена до Пикли в воскресенье, ноги бы нашей тут не было! Вы поглядите на мою женушку — пудинг на водяной бане, да и только! А ты как себя чувствуешь, голубка? — серьезно обратился он к Лауре, пожимая ей руку.

Лаура сразу сообразила, что перед ней милый и презабавный дядя. С широкой улыбкой она ответила, что чувствует себя прекрасно.

— Оно и видно, — подмигнув, сказал Мервин. — А вот я сейчас сварюсь.

— Конечно, так нагрузился! — воскликнула его жена. — Ты ведь не будешь сегодня рисовать, так зачем мы потащили твои пожитки? Все, я сажусь. — Она уселась на траву среди маргариток, Лаура села рядышком.

Мервины взяли с собой изрядное количество еды, не говоря уже об этюднике и прочих художественных инструментах. Мы с Джоком взяли у них часть груза и начали делить между собой.

— Ну нет, ребята, я еще не старик! — запротестовал Мервин.

— Но и не юноша, — заметила его жена, помогавшая Лауре плести венок из маргариток. — А все-таки какой чудесный день! Только не кури, Стэнли, пока не отдышался.

— Тебе лишь бы запрещать, — добродушно проворчал Мервин, — то одно нельзя, то другое! Небось в свободное время списки составляешь: нельзя курить, когда запыхался, нельзя пить, когда жарко, нельзя работать, когда устал, нельзя спать, когда надо работать. И так далее, и тому подобное.

— Никто тебя не слушает, — сказала его жена.

— Я слушаю! — заявила Лаура. — По-моему, он очень смешной.

— Так и есть, дитя, — кивнула миссис Мервин. — Животик надорвешь.

— Пора идти дальше, — сказал Джок и принялся нагружаться. Я последовал его примеру.

Мы с Мервином чуть отстали от остальных.

— Вообще-то моя благоверная права. Напрасно я столько всего взял, работать-то не буду. Я здесь бывал пару раз, но ничего путного у меня так и не получилось. И у этих академистов тоже ни черта не выходит, когда они сюда с полными телегами полотен и красок приезжают: хотят, понимаешь, Пикли-Скар во всей красоте запечатлеть. Я бы за такие работы и гроша не дал. — Он окинул пейзаж взглядом знатока. — Эту известняковую землю надо рисовать карандашом, и больше ничем. Серый, зеленый, а потом — когда солнышко лизнет, — тут такие розовые оттенки появляются, что глазам своим не веришь. Передать их невозможно. А нет цвета — нет картины. Знаю, — обратился он к пейзажу, — ты меня нарочно дразнишь, хочешь, чтоб я еще разок попробовал. Даже не подумаю! — Тут он умолк ненадолго. — Или сделать пару эскизов?..

Я засмеялся:

— Часто вспоминаю ваши слова про то, что, бросив торговлю шерстью и занявшись любимым делом, вы стали самым счастливым человеком в Йоркшире.

— Верно, малый. Я только об одном жалею: что не начал раньше и потратил столько времени на ерунду. Я ведь уже старик. Врач говорит, чтоб я берегся, давление у меня шибко высокое. Как знать, может, мне и недолго осталось… Я дам тебе один совет, Грегори, потому что ты малый сообразительный и талантливый. — Он умолк.

— Говорите, — сказал я.

— Если почувствуешь, что внутри у тебя что-то бьется и донимает тебя днями и ночами напролет, брось все и попытайся это выпустить. Жизнь-то твоя, малый, так что не слушай никого и делай как знаешь. Ежели ты эту маету не выпустишь наружу, она тебе внутри все разворотит. А как выпустишь, так сразу оживешь — пусть на ужин будет один хлеб с подливкой. Это куда важнее, чем думают богатеи, от которых за версту несет деньгами. Они только и знают, что зарабатывать да тратить: покупают то одно, то другое, лишь бы живыми себя почувствовать. Но на самом деле они ни черта не видят, не слышат и не чувствуют. Они сами себя заточили в тюрьму, да не просто в тюрьму — в одиночную камеру!

— Про мистера Элингтона я бы так не сказал, — заметил я, догадываясь, что и Мервин о нем другого мнения. Мне захотелось узнать какого.

— О чем речь, он совсем не такой! Я говорю про больших людей, вроде моего прежнего босса — он теперь сэр Джозеф Рэбисон. Через два или три года после увольнения я встретил его в Лидсе. Он спросил, как мои дела. Ну, я и ответил, что поселился в домике у Бродстонской пустоши, пишу картины, живу на тридцать шиллингов в неделю. Он посмотрел на меня и говорит: «Раньше, когда ты с нами работал, тебе куда лучше жилось». А я ему: «Нет, не лучше. Такое счастье, как у меня, ты ни за какие деньги не купишь, даже если свое дело продашь». Он тогда очень удивился. Но Джон Элингтон совсем другой. Беда Джона в чем… он наш человек, который никогда не занимался тем, чем хотел. Может, потому что плохо хотел. Он из тех людей — я только пару таких знаю, — кто пытается и деньги заработать, и про свои увлечения не забыть. Все равно что по канату идти. Дурного в этом ничего нет, если равновесие умеешь держать. Но тяжело это — земли под собой не чуять. А если толкнет кто? Полетишь вниз и, чего доброго, шею свернешь. Джон молодец, и семья у него хорошая, но нынче он уже не тот, что прежде… Если в торговле дела пойдут еще хуже, не знаю, сколько он протянет. На твоем месте я бы не брал с него примера, малый…

Мы шли по фермерской земле — впереди ферм больше не было на несколько миль, — и я знал, что скоро мы выйдем на тропу, в конце которой через четверть мили будет развилка: по левой тропинке можно забраться на вершину утеса, а по правой — спуститься к лесу и ручью у подножия.

— Я небось уже говорил, — продолжал Мервин, когда мы покинули фермерскую землю, — но скажу еще раз. Коли тебе нравятся сестры Элингтон — и я пойму, если они все тебе одинаково любы, — выбирай младшую Бриджит. Хорошая девчурка, и характер у нее правильный. Порой, конечно, рычит, как тигрица, но ее избраннику повезет. Вот только даю десять к одному, что Бриджит выберет какого-нибудь олуха и наглеца. Она с ним и в огонь и в воду… Моя женушка тоже так думает, а уж она знает, о чем говорит, — сама такая. Кажись, вон они!

В тени двух низкорослых деревьев, справа от развилки, сидели Элингтоны: отец и мать семейства, Джоан, Ева и Бриджит. (У Дэвида началась аллергия, и он остался дома, к счастью, как потом выяснилось.) В золотых лучах солнца нам открылась очаровательная картина: на траве сидели девушки в летних платьях пастельных тонов — Джоан в голубом, Ева в розовом, Бриджит в желтом. Казалось, от них веет улыбчивой, домашней праздностью, легкостью и уютом 60-х, и у одной из девушек в руках непременно должен быть новый томик Теннисона.

— Попробуй-ка такое нарисуй, — услышал я бормотание Мервина. — Мосточки, пустоши — это прекрасно, а такая красота только душу вынимает, потому что ее не нарисуешь. — В следующий миг он заревел: — А вот и мы! Чем угостишь, Джон?

Ева, Бриджит и мистер Элингтон вскочили и поспешили к нам. Маленькая Лаура, вдруг застеснявшись, спряталась за меня, точно щенок, испугавшийся, что его не примут. Потом я увидел, как Ева замерла на месте и отвернулась, расстроенная почти до слез, что среди нас нет Бена. Пока мы все наперебой болтали, Джок подошел к Еве и отвел ее подальше от остальных, видимо, чтобы отдать письмо. И еще я заметил, что Джоан, раскладывая и нарезая еду, часто бросала взгляды в ее сторону. Бриджит взяла на себя Лауру, и через пару минут они куда-то исчезли. Наконец угощения были готовы, и мы стали громко созывать всех к столу. Пришлось довольно долго ждать Джока, который вернулся вместе с заплаканной Евой. Некоторые воспоминания, скажем, как сестры Элингтон сидели в тени деревьев, поджидая нас, сохраняются в нашей памяти в мельчайших подробностях; другие же, не менее, а то и более важные, попросту исчезают. Как ни пытался, я не смог воссоздать в памяти тот обед на природе. Он не запомнился мне ни единым словом, ни единым взглядом. По-видимому, он продолжался довольно долго, потому что разбрелись в разные стороны мы уже в середине дня — огромного, сонного, набрякшего тяжелым солнцем. Мервины, а также мистер и миссис Элингтон устали и решили еще немного посидеть в тени, разрешив остальным гулять где захочется. Бриджит предложила Лауре поплескаться в ручье, и я пошел с ними. Когда мы уходили, я услышал краем уха, как Ева просит Джока подняться с нею на вершину утеса. Джоан резко заявила, что тоже пойдет. Итак, их компания пошла по левой тропинке наверх, а мы с Бриджит и Лаурой стали спускаться по довольно крутой тропе, вьющейся меж скал, направо — к лесу и мерцающей воде.

Полчаса или около того мы плескались в ручье, пока нам с Бриджит это не надоело, а затем уселись на замшелый камень и болтали. Лаура побрела вверх по ручью, к самому подножию утеса, и скоро скрылась из виду. Сонные чары витали вокруг того места, где сидели мы с Бриджит: ручей журчал и переливался солнечными бликами у наших ног, над головами шелестело золотисто-зеленое кружево листвы, где-то сзади перекликались птицы. Бриджит, часто бывавшая со мной грубой и насмешливой, на сей раз была очень приветлива, проста и добра. Я понимал ее с полуслова, и это было чудесно. Мы говорили о музыке, потом о моих статьях, и каждый вмиг догадывался, что имеет в виду другой, волшебным образом преодолевая пропасти в нашей жаркой, но запинающейся юношеской беседе. Мы ни слова не сказали о своих чувствах, однако я сознавал, что люблю Бриджит, как никогда и никого больше не полюблю, и, возможно, скоро она тоже меня полюбит. Однако мы не были веселы и взбудоражены, как это свойственно влюбленным юношам и девушкам. И мы говорили о себе и о своих мечтах так, словно приглядывались друг к другу и прикидывали, какой могла бы быть наша совместная жизнь. Быть может, это иллюзия, но мне кажется, что в тот золотистый летний день за нашими сбивчивыми речами и многозначительными взглядами уже стояла печальная тень, как будто мы смутно догадывались, что прощаемся.

Нас прервал Джок:

— Я оставил Еву и Джоан на небольшом уступе у самой вершины утеса. Знаете где это? Пойдите, погрейтесь там на солнышке. А я тут остыну.

Бриджит подняла голову:

— Что случилось, Джок? Это из-за Евы?

Он кивнул:

— Я передал ей письмо от Бена. В нем он признается, что влюблен в другую…

— Мы даже знаем в кого, — презрительно сказала Бриджит. — Как он мог? Ева и… эта глупая паучиха! Фу…

— Для Евы это большой удар, — продолжал обеспокоенно Джок, — и ей сейчас очень плохо. А у Джоан скверное настроение…

— Она ревнует, потому что вы носитесь с Евой! — воскликнула Бриджит и тут же встала. — Джоан иногда бывает очень плохой. Меня даже жуть берет. Вы хотите, чтобы я поднялась к ним?

Она спустилась со скалы, на которой мы сидели, а потом обернулась и взглянула на меня. Больше она никогда так на меня не смотрела.

— Спасибо тебе большое за чудесный разговор, Грегори. Мне очень понравилось.

И она ушла — навсегда.

Джок отер лицо и медленно набил трубку.

— Я чувствовал себя неловко с ними, да и помощи от меня никакой. Только портил все. Им нужна Бриджит. По крайней мере Еве она точно нужна. Поэтому я и спустился. А где девочка… Лаура?

— Все еще купается в ручье. С ней все хорошо, но я на всякий случай ее крикну.

Лаура тут же откликнулась, и мы стали сонно курить трубки.

А потом день вздрогнул и раскололся. Со стороны утеса раздался крик — протяжный и резкий, рассекший пополам золотистую негу и полдюжины жизней. Мы с Джоком переглянулись и поспешили вверх по ручью, перепрыгивая через камни и продираясь сквозь папоротники. Там, где утес взмывал на двести футов вверх, стояла Лаура. Мы велели ей оставаться на месте, но я успел заметить, что ее лицо было похоже на белую маску с огромными глазами. Здесь, где деревья заканчивались, и у подножия громоздились лишь голые скалы, солнце палило нещадно. Все вокруг вдруг разом изменилось, стало жутким.

— Господи… смотри! — Джок тяжело дышал. — Вон там!

Смятая розовая материя выглядела так, словно на голых скалах распустились какие-то странные цветы. Мне показалось, что я заметил движение, но Ева уже умерла. Сперва я не понял, что Ева действительно мертва: она была по-прежнему прелестной, очень юной и словно застыла в каком-то глупом удивлении. Однако когда мы с Джоком подняли ее и положили на плоский камень, это была уже не Ева, а безжизненное тело. Золотая пушистая красавица сгинула, а мы смотрели на то, что от нее осталось. Было тихо, жарко, неподвижно и душно, меня замутило. А потом с вершины утеса донеслись крики, и все ожило. Следующие шестьдесят минут вокруг царил хаос. И вытащила меня из него маленькая Лаура. Девочка испытала страшный шок: она не плакала, только молчала и смотрела вокруг невидящими глазами. Мистер Мервин сказал, что мне лучше отвезти ее домой. Поэтому в самый страшный час, когда миссис Элингтон и Джоан обессиленно сидели в траве, а Бриджит и ее отец, осунувшиеся и с поджатыми губами, были на грани срыва, мы с Лаурой молча шагали по полям к вокзалу. Нам пришлось ждать поезда — одинокие карлики посреди огромного розового дня, клонившегося к закату. Внезапно девочка захныкала без слез и прижалась ко мне; я крепко ее обнял. Прибыл поезд, мы сели в угол вагона, и я пытался разговорить Лауру, спрашивал про школу и дом. Раз или два, нервно сглатывая и волнуясь, девочка как будто хотела в чем-то признаться, но я, считая, что поступаю мудро (потом-то я сокрушался, что не дал ей сказать), всякий раз вмешивался и переводил ее внимание на что-нибудь другое. Поля за окном были все так же ослепительны, цветущий боярышник все так же роскошен; серые известняковые кряжи розовели в солнечных лучах позднего дня; мы с Лаурой сидели под стеклянным колпаком ужаса и горя. Ехали очень долго, целую вечность. А потом, когда мы угрюмо брели по Бригг-Террас, бедная Лаура остановилась, стиснула мою ладонь и повернула ко мне лицо, по которому наконец побежали слезы. Она забыла на утесе свой рюкзачок.

Я понял, что не хочу вспоминать подробности следствия: сопоставив все путаные показания, следователи установили, что Ева Элингтон скончалась в результате несчастного случая, сорвавшись с уступа на вершине Пикли-Скар. Не помню я и черного ужаса похорон, не имеющих никакого отношения к нежной золотой красавице, которая отныне жила только в моей памяти и навсегда осталась в томном солнечном полдне. На следующий день после похорон в контору передали сообщение, что мистер Элингтон слег. За главных остались Крокстон и Никси — они явно были очень довольны, хотя открыто не торжествовали. Я хотел демонстративно уйти и обсудил это с дядей Майлсом, но в итоге остался, не потому что в конторе ко мне хорошо относились, а потому что чувствовал: скоро все закончится, и жесты более не имеют значения. (В Сараево уже убили австрийского эрцгерцога, но я не знал, какие роковые перемены повлечет за собой это событие.) Итак, я остался. Работы, к счастью, почти не было — летом в делах наступало затишье, и те солнечные июньские и июльские дни были странно пустыми.

К Элингтонам я не заходил, ибо знал, что миссис Элингтон ухаживает за больным мужем, а Бриджит, Джоан, Дэвид и Оливер, вернувшийся из Кембриджа на следующий день после смерти Евы, уехали. Несколько раз я встречал Джока, и мы обменивались новостями. Я много читал, пытался писать, слонялся без дела. Потом я узнал от Джока, что Бриджит и Оливер вернулись домой; воскресным вечером, когда мистер Элингтон проболел уже почти две недели, я набрался храбрости и позвонил в дверь их особняка. Меня впустил Оливер; он сказал, что отцу по-прежнему нездоровится, и провел меня в длинную гостиную, где мы стали без особого воодушевления разговаривать. Примерно через десять минут в дверь позвонили, и он вернулся из передней в обществе Малькольма и Элеоноры Никси. Те наперебой говорили ему, что и не думали проходить, а хотели только справиться о самочувствии мистера Элингтона. По-видимому, вместе с новыми гостями всегда следует ждать новых событий; Оливер, не очень соображая, что делает, пошел наверх — узнать подробности о папином здоровье. Никси остались сидеть на диванчике напротив меня: элегантные, веселые и улыбчивые, они непринужденно обсуждали погоду и светские новости.

Однако в гостиную скоро вошел не Оливер, а Бриджит; лицо у нее было белое, как бумага, а зеленые глаза пылали. Она быстро кивнула мне, а затем тут же накинулась на Никси:

— Вы хотели знать, как чувствует себя мой отец, — начала она с неприкрытым презрением и горечью в голосе. — Ему очень плохо. Заболел он из-за смерти Евы и неприятностей на работе. Все это ваших рук дело. Да, вы приехали и все испортили…

— Послушайте, — перебил ее Никси, чуть заметно подаваясь к выходу, — вы не знаете, что говорите…

— Прекрасно знаю. — Она перегородила дверь. — И вы не уйдете, пока я не выскажу все, что о вас думаю! Вы хапуги, жадные и хитрые рвачи, вот вы кто! Оба! — Она уставилась на Малькольма. — Вы приехали, чтобы украдкой отобрать у отца дело. Он был счастлив и доволен жизнью, а вы взяли и все испортили! Теперь, получив свое, вы уже наверняка заскучали и думаете, чем бы еще поживиться. В бреду мой отец часами твердил одно и то же — мама рассказывала, — что вы только гребете под себя и гребете…

— У девочки истерика! — воскликнула Элеонора. — Пойдем, Малькольм.

Бриджит переключилась на нее:

— Через минуту вы уйдете — и никогда сюда не вернетесь! Но прежде вам придется меня выслушать. Вы такая же хапуга, как ваш муж. Вы отобрали у моей сестры Бена Керри просто так, ради развлечения. А теперь Ева умерла — вряд ли ей хотелось жить. Вы помогли ей умереть. А теперь убирайтесь оба, и чтобы ноги вашей здесь не было!

Она распахнула дверь в гостиную, проводила их взглядом и стояла неподвижно, пока за ними не захлопнулась входная дверь. Потом шагнула ко мне и разрыдалась.

— Я не могла молчать! Не могла! Ох как я их ненавижу, ненавижу!..

Я обнял ее, стараясь утешить, и сказал, что она совершенно права. Несколько секунд она прижималась ко мне, дрожа от слез, а я бормотал какие-то нелепые слова утешения. Затем Бриджит в гневе отпрянула.

— Нет, нет, это все глупости! — закричала она, вызывающе глядя на меня. — Я скоро уезжаю! Прощай.

Я отчетливо помню, как приоткрыл рот от удивления. Что я сделал? Почему ее настроение так резко переменилось? И что означает это странное «прощай»? Интуиция не подвела Бриджит, она оказалась права. Через несколько дней она уехала на море, куда вскоре отправились и мать с отцом, а потом началась война, и я исчез в рядах армии. Однажды я настрочил ей длинное письмо, но ответа не получил и больше не писал. Судьба сводила меня со множеством людей, часто не самых приятных, однако Бриджит Элингтон я больше не встречал. И это, мрачно подумал я, забираясь в постель, был конец (если не считать жалкого эпиграфа — встречи с Джоан в 1919-м), самый конец моей браддерсфордской истории. Поскольку я по-прежнему гадал, зачем все это случилось в моей жизни и как на меня повлияло, уснуть в ту ночь оказалось непросто.

Глава десятая

Наутро, когда я завтракал внизу, к моему столику подошел, очень меня удивив, поскольку я не ждал увидеть его в гостинице, Лео Блатт.

— Ты должен вернуться на побережье хотя бы затем, чтобы вспомнить вкус настоящего кофе, Грег, — сказал он.

— Мы пьем и едим, стараясь об этом не думать, Лео, — ответил я. — Мы бедняки. Мы отдали все, что у нас было, в общую казну. Как вчера поиграли?

— Да никак. Я заработал двадцать пять долларов и головную боль. Скоро уезжаю. — Он выжидательно посмотрел на меня. Я молчал. — Слушай, Грег, мы вчера так ни о чем и не договорились. Что мне сказать Сэму?

— Передай ему горячий привет, поблагодари за щедрое предложение и скажи, что я не могу его принять.

— Грег, насчет налогов можешь не беспокоиться. Мы придумаем способ, чтобы тебе все равно досталась приличная сумма…

— Дело не в этом, Лео.

— А в чем тогда? Сэм сейчас на самом верху и…

— Я в этом ничуть не сомневаюсь. Но я просто не хочу обратно в Голливуд.

Он серьезно посмотрел на меня:

— Я не собираюсь поносить английский кинематограф, Грег, в конце концов вы снимаете неплохие картины… Но Голливуд, как ни крути, на два-три шага впереди вас, и так будет всегда. Не рассчитывай…

— Лео, я ни на что не рассчитываю. Ты не понимаешь… — Я умолк и задумался: что можно ему сказать, а чего говорить не стоит?

— Допустим, Грег, так объясни мне! Черт подери, я ведь не просто предложение Сэма пытаюсь тебе впихнуть. Мне нетрудно найти хорошего сценариста. Но нас многое связывает, правда? Мы приятели. Расскажи, что тебя гложет.

— Я сам точно не знаю, Лео. Если б знал, сказал бы. Просто наступает время, когда любому человеку хочется перемен. Для меня такое время наступило. Если бы я умел делать что-то другое, кроме как писать сценарии, я бы занялся чем-нибудь другим. Мне все опостылело. Возвращение в Голливуд делу не поможет, наоборот: придется еще плотнее заняться тем, от чего я устал. Не спрашивай, чем я хочу заняться, — понятия не имею. Я только знаю, чем не хочу заниматься. И не стану, даже если ты предложишь мне всю «Эм-Джи-Эм».

Он кивнул:

— Хочешь верь, хочешь нет, но, если бы у тебя в брюхе сейчас варились стейки с апельсиновым соком, ты бы по-другому пел. Думаешь, у тебя какие-то духовные поиски… А вот и нет, это все физиология. Так-то, сэр. Нехватка витаминов.

— Может быть, — ответил я. — Но это лишь часть проблемы.

— Элизабет очень расстроилась, — сказал Лео. — Она мечтала о твоем возвращении. Ты ведь знал, Грег?

— Да, и мне больно это слышать. — Я встал. — Попозже я с ней поговорю, но сейчас мне надо работать. Сроки поджимают, поэтому я сюда и приехал. Да ты и сам все знаешь…

— Конечно. Уж за двадцать-то лет успел узнать. В Лондон в ближайшее время не собираешься?

— Смотря когда закончу сценарий, Лео.

— Тогда не станем договариваться о встрече. Но помни, Грег, тебе надо только дать добро — и я мигом пристрою тебя куда нужно, даже если предложение Сэма будет уже не в силе.

Мы сентиментально распрощались — не только потому что Лео любил так прощаться, но и потому что я вдруг почувствовал, что больше мы никогда не увидимся (вслух я этого не сказал). В конце концов мы отлично поработали вместе. Прощаясь с Лео, я прощался с самой Америкой.

Я писал около часа, когда мне принесли сообщение от Элизабет: она ждала меня внизу. Я спустился. Она беседовала с водителем огромной «Минервы», каких я не видел уже несколько лет. Автомобиль был размером с десантное судно и весил на полтонны больше.

— Водитель говорит, что знает неплохое местечко примерно в тридцати милях отсюда, где можно пообедать, — пояснила Элизабет, улыбаясь нам обоим. Она обожала подобные вылазки и почти всегда ждала от них чудес. — Прекрасный день, не так ли?

День был не так уж и прекрасен: солнце выглянуло ненадолго, и с запада явно надвигались дождевые тучи. Я не отважился сказать ей об этом, и водитель тоже смолчал, хотя по его взгляду было ясно, что он знает о приближении дождя побольше моего. Но кто мы такие, чтобы портить настроение счастливой леди?

— Чудесный! — воскликнул я и многозначительно посмотрел на водителя. Мы забрались в салон автомобиля и очутились едва ли не в полноценной гостиной, украшенной букетами примул и фиалок в железных вазочках, которые Элизабет наградила восторженным взглядом.

— Жаль, нет камина и книжного шкафа, — сказал я. — А так — неплохая квартирка.

— Я велела ехать медленно, — сказала Элизабет.

Автомобиль неторопливо покатил вперед.

— А иначе линкор по корнуэльским дорогам и не проедет. — Водитель, отстраненно смотревший на дорогу и отрезанный от нас необычайно толстой стеклянной перегородкой, явно не мог подслушать нашу беседу. — Но для разговора по душам лучше автомобиля не найти, Лиз.

— Я тоже так подумала. Идеальная машина! Кстати, я сегодня успела встретиться с Лео Блаттом. Он говорит, что успел потолковать с тобой за завтраком, и у тебя авитаминоз.

Я хмыкнул:

— Мне он тоже так сказал. Мол, апельсиновый сок и стейки вернут мне волю к жизни.

— Звучит, конечно, глупо, — серьезно произнесла Лиз, — но доля правды в этом есть. По его словам, даже продюсеры на студии стали какие-то заторможенные, раньше, мол, были гораздо шустрей. Лео считает, это от недоедания.

— Он прав. Но к писателю, который ведет сидячий образ жизни и может позволить себе обед в хорошем ресторане, это не относится. Выбрось из головы всякие глупости, Лиз. Я объяснил Лео, почему не хочу возвращаться в Голливуд.

— Да, и он передал мне твои слова: якобы ты закостенел и хочешь перемен. Мне кажется, ты слишком увлекся самокопанием. Объяснишь мне, что происходит?

— Постараюсь.

Я немного помолчал. Мы катили по узкой дороге среди холмов: казалось, мы попали в зеленый туннель. Приятный полумрак, почти как в джунглях, уютно окутал нас и отрезал от остального мира.

— Я только вспоминал два года своей жизни, после которых в 1914-м началась война. Разбередила мою память встреча с этими людьми — ныне Харндинами, а прежде их фамилия была Никси. Дело не только в том, что я познакомился с ними в Браддерсфорде. Уже тогда я думал и думаю по сей день, что именно они разрушили и растоптали почти все, что было мне дорого. Пойми, я уже практически забыл и этих людей, и Браддерсфорд. Но, заставив себя вспомнить то время во всех подробностях, я начал сознавать, что к лету 1914-го навсегда потерял нечто очень важное. Быть может, эта утрата и сделала меня таким, какой я есть. В пятьдесят, оглядываясь на собственное прошлое, ты сперва думаешь, что в восемнадцать был нелеп и глуп, что твои мысли и поступки тех лет никакого значения не имели… но теперь я понимаю, что это не так. События времен твоей молодости формируют и окрашивают жизнь, как никакие другие. Именно это «я» ты несешь потом дальше, Лиз. И еще одно. Я осознал, что произошедшее со мной в те годы имеет гораздо большее значение, чем я думал раньше. Я пытался заново пережить некоторые события, и порой меня одолевали чувства, о существовании которых я даже не догадывался.

Лиз сидела в своем углу, откинувшись на спинку и наполовину развернувшись ко мне. Только сейчас я заметил, что она пристально и задумчиво смотрит на меня темными, широко раскрытыми глазами.

— Понимаю. Или мне кажется, что понимаю? Я ведь сразу почувствовала, что ты какой-то другой. Подумала, с тобой недавно случилось что-то из ряда вон… влюбился, что ли? А оказалось, это произошло за много-много лет до нашего знакомства. Но… — Она помедлила и сосредоточенно нахмурилась. — Это ведь почти то же самое, правда, Грег? Ну, что ты открываешь в себе новое… важное и давным-давно запрятанное. Нет, не отвечай. Лучше расскажи, что ты вспомнил.

Итак, когда мы выехали из зеленого полумрака и покатили по дороге вдоль побережья, я стал рассказывать Элизабет о том, как приехал в Браддерсфорд, устроился на работу в «Хавес и компанию» и вступил в заколдованный кружок Элингтонов — словом, обо всем, что имело значение. Вплоть до того вечера, когда Бриджит высказала Малькольму и Элеоноре Никси все, что о них думала. Не успел я закончить, как солнце скрылось и по окнам автомобиля заструился дождь.

— Попрощайся с чудесным днем, Лиз, — сказал я.

— Да… Обидно. И что было потом?

— Ничего особенного, — ответил я. — Я ушел воевать и больше в Браддерсфорд не возвращался. Экран темнеет, идут титры.

— Но что случилось со всеми остальными? Неужели ты больше никого не видел?

— Оливер Элингтон, Джок Барнистон и Бен Керри погибли на войне. Очень много людей погибло, Лиз. С тех пор мое поколение только и делает, что пытается заполнить дыры. Сам Элингтон тоже умер во время войны: болезнь его все-таки подкосила.

— А девушки? — нетерпеливо спросила она, словно мужчины ее мало волновали. — Ева умерла, а Бриджит и Джоан? Ты их больше не видел?

— Видел… один раз, — ответил я и замолк: машина остановилась.

Похоже, мы подъехали к тому самому отелю, где можно было хорошо пообедать. Пробегая по дорожке к входу, мы едва успели разглядеть сам отель — в самом деле очень милый, — и столь же милую бухточку внизу. В вестибюле, где в ожидании обеда уже собрались постояльцы, Лиз сказала:

— Остальное непременно расскажешь за едой. Ступай, выпей что-нибудь. Я не хочу… мне надо отлучиться и, помимо прочего, позвонить в нашу гостиницу. Возможно, это займет время.

В глубине отеля обнаружился небольшой бар. Он был совершенно пуст, если не считать пожилого бармена с багровым лицом, а из напитков выбирать пришлось из двух сортов бутылочного пива.

— Последние капли спиртного ушли позавчера вечером, — пояснил бармен. — Попробуйте вот это пиво в маленьких бутылочках. Если вылить две в большую кружку, получается вкусней.

Я так и сделал, а потом уселся со своей кружкой в углу и закурил трубку.

Дождь зарядил по-настоящему, и в баре стало темно. Темно и грустно.

— Не такой уж погожий денек оказался, — сказал бармен. — Ох и непредсказуемая погода у нас весной! — Он вздохнул. — Остаетесь на обед?

Я кивнул и добавил, что нас только двое.

— Пойду передам на кухню.

Бармен еще раз вздохнул и вышел. Видимо, он же был и хозяином этого отеля: сам по себе отель был очень приятный, а вот бар — мрачнее не придумаешь. Я прихлебывал пиво, курил и смотрел на бегущие по окну струйки, размышляя, как лучше ответить на вопрос Элизабет, если она повторит его за обедом. А потом начал вспоминать нашу последнюю встречу с Джоан Элингтон.

Была ранняя весна 1919-го, и я только что прибыл из Франции на вокзал Виктория в Лондоне, очень довольный собой. Формально я приехал на побывку, но был почти уверен, что скоро придет приказ о моей демобилизации. Итак, бывалый вояка Грегори Доусон, изрядно принявший на грудь (свежее спиртное уже мешалось со вчерашним, выпитым в Булони), стоял на перроне. Был самый разгар дня. Я оставил вещмешок в камере хранения и, взяв с собой только небольшую сумку, зашагал к выходу. В голове у меня начинали складываться планы на вечер, поэтому я не очень-то смотрел, куда иду, и в результате столкнулся с девушкой, волочившей большой чемодан. Она досадливо вскрикнула и выпустила его из рук. Лицо девушки я сначала не увидел: оно скрывалось за большими полями модной шляпы.

— Простите, пожалуйста. Я такой разиня! Давайте я помогу вам с чемоданом, он для вас слишком тяжел.

— Грегори Доусон! — воскликнула она, посмотрев мне прямо в глаза. Я наконец увидел ее лицо.

С нашей последней встречи минуло пять лет; в моей жизни много всего произошло, и оттого я не сразу узнал в девушке Джоан Элингтон. Конечно, она тоже изменилась. Ей было под тридцать, лицо ее похудело, осунулось и стало еще бледней.

— Ты совсем другой, — сказала она. — Только по голосу тебя и узнала. У тебя всегда был странный, очень низкий голос, Грегори.

Она улыбнулась и сразу похорошела.

— Что ж, Джоан, — сказал я, поднимая ее чемодан, — куда идем?

Она рассказала, что преподает в школе для девочек где-то в Суссексе, но сейчас Пасха, занятий нет, поэтому она решила пожить пару дней на квартире родственницы в Эрлс-Корте.

— Решено, туда и поедем, — сказал я. — Конечно, если твоя родственница не против угостить меня чаем.

— О… так она уехала на всю неделю, — с загадочной маленькой улыбочкой ответила Джоан (я очень хорошо запомнил эту улыбочку). — Поэтому ее можно не спрашивать. Ты в самом деле выпьешь со мной чаю, Грегори? Я была бы очень рада. Так чудесно, что мы встретились!

С бравой солдатской дерзостью, которой я набрался за последние несколько лет, я ответил, что теперь она от меня не избавится. Мы поймали такси и покатили в довольно ветхий район где-то между Западным Кенсингтоном и Эрлс-Кортом, где я втащил чемодан по четырем длинным лестничным пролетам в квартиру родственницы. По дороге Джоан рассказала мне о своей жизни в школе для девочек, которую она ненавидела. Про семью она ни словом не обмолвилась, а я, зная о смерти мистера Элингтона и Оливера, лишних вопросов не задавал.

В квартире оказалась довольно просторная гостиная в металлически-зеленых цветах и с репродукциями импрессионистов на стенах. Я растянулся на массивном диване и курил, пока Джоан распаковывала вещи в спальне. Вышла она в кремовой блузке и темно-синей юбке странной длины — ни то ни се, — какие тогда все еще были в моде. На первый взгляд она была похожа на скромную молоденькую учительницу из хорошей школы, но при ближайшем рассмотрении в ее лице обнаруживалась какая-то неуловимая червоточина: в хорошую школу девушку с таким лицом вряд ли бы взяли. Заглянув на крошечную кухню, Джоан сказала, что к чаю ничего нет, поэтому нам лучше пойти в кафе. Я ответил, что пока обойдусь без закусок, а вечером непременно куда-нибудь сходим. Мы стали пить чай, сидя у огромного полуразвалившегося газового камина и глядя друг на друга. Было уютно, но грустно и совсем не так, как я себе представлял, когда столкнулся с Джоан на вокзале.

Наконец она не выдержала.

— Ты ведь знаешь, — почти укоризненно проговорила она, — что ты чуть ли не единственный остался в живых? Оливер. Джок. Бен Керри. Ты, наверное, в курсе?

— Да, Джоан, — мягко ответил я. — Я все знаю. Это ужасно.

— Я предчувствовала, что Джока убьют, — странным монотонным голосом произнесла она. — С самого начала. Он, думаю, тоже это знал. Его это не пугало, знаешь ли… смерть его не пугала. Мне кажется, он не придавал такого значения собственной жизни, как все остальные. Ты меня понимаешь?

— Да, я тоже всегда что-то такое чувствовал.

— Угости меня, пожалуйста, сигаретой.

Она стала дерзко и неумело курить, ни слова не говоря.

— Я и про твоего отца знаю, — сказал я через минуту-другую, решив покончить со списком жертв и больше к нему не возвращаться.

Джоан молча кивнула. Когда она подалась вперед и посмотрела на огонь, я заметил слезы в ее глазах, но по щекам они не потекли.

— А что остальные? Где они? — спросил я.

— Мама переехала в Дорсет к сестре — моей тете. Дэвид, понятное дело, живет с ними. Он сейчас учится в Кембридже, его все считают очень умным и талантливым.

— В чем же? — Конечно, эта весть меня нисколько не удивила.

— А… в математике, физике и всяком таком. Здоровье у него слабое, поэтому в армию его не взяли.

Я помолчал:

— А что Бриджит?

Она искоса посмотрела на меня и криво усмехнулась.

— А я все думала, когда ты спросишь. Ну, Бриджит занималась музыкой, потом поработала на войне, а теперь вышла замуж. Минувшей осенью, за красавца по имени Коннолли — Майкл Коннолли. Он из тех обворожительных черноволосых ирландцев с голубыми глазами…

— Да-да, я таких встречал.

— Бриджит молиться на него готова. Впрочем, это, наверное, в ее духе.

— А почему он тебе не нравится?

— Легко было догадаться, правда? Что ж, я считаю, он подкупает внешностью. В душе он слаб и себялюбив, добра от него не жди. Бриджит влюбилась в Майкла по глупости. Она, знаешь ли, иногда бывает глупа.

— Мы все бываем. Где они живут?

— В Ирландии, под Дублином. Бриджит еще не успела в нем разочароваться. Но у них ничего не выйдет, вот увидишь.

— Вряд ли увижу.

Она внимательно посмотрела на меня:

— Ты ей писал, не так ли?

— Да, и ответа не получил.

— Бриджит упоминала. Ей надо было с кем-то поговорить, Ева умерла, а Оливер ушел на войну. Она подумала, что, если между вами завяжется переписка, ты придашь этим письмам особое значение… А она тогда сама не могла разобраться в своих чувствах, поэтому решила тебя не обнадеживать. Когда в ее жизни появился Майкл, — не без удовольствия добавила Джоан, — все случилось очень быстро. Она влюбилась моментально.

— Я не удивлен, — ответил я, стараясь не показывать ревности, которую хотела пробудить во мне Джоан. — Черные как смоль волосы, голубые глаза, ирландское обаяние… Гремучая смесь! А я, Джоан, никогда не считал себя красавцем.

— Напрасно, Грегори, — она осмотрела меня с ног до головы, — мне ты всегда нравился. Хотя ты был смешным и неуклюжим юнцом, когда мы познакомились. А сейчас ты выглядишь даже лучше, чем я представляла. Форма тебе очень идет.

Она все говорила и говорила, но я слушал в пол-уха. Мне отчего-то было не по себе, и я думал, что никогда особо не любил Джоан, что все новости я узнал, квартира ужасная, лучше бы мне отсюда убраться и поскорей начать получать удовольствие от жизни.

Видимо, я выдал свои мысли каким-то нетерпеливым жестом или взглядом. Джоан вскочила, положила руку мне на плечо и посмотрела на меня томными серыми глазами.

— Я уже жаловалась тебе на свою скучную жизнь, — чуть понурившись, сказала она. — И ты сам знаешь, как все изменилось… никого больше нет. Я ведь была добра к тебе, когда ты, бедный одинокий мальчишка, прибился к нашей семье. Верно? Ну, так теперь твоя очередь. Ох, Грегори, прости!.. Я знаю, нельзя так разговаривать с мужчиной, я такая дура…

Я тоже так подумал. Но в ее глазах стояли слезы, а рука на моем плече судорожно сжималась и разжималась.

— Хорошо, Джоан. С удовольствием. Чего бы ты хотела?

— Своди меня куда-нибудь! — воскликнула она. — Где сам любишь бывать. Я хочу повеселиться. Если ты сейчас уйдешь и бросишь меня одну, я не вынесу… Не представляешь, каково приходится девушке, когда все ее друзья погибли и жизнь пошла прахом. Только один вечер, Грегори, только сегодня!

Я снял ее руку с плеча — жаркие пальчики все еще сжимались и разжимались, — и встал.

— Я и сам хотел тебя пригласить, Джоан. Давай поужинаем, сходим в театр, а потом потанцуем.

Ее глаза загорелись. Она заявила, что я — прекрасный принц и крестная фея в одном лице.

— Лучше не придумаешь! Ты такой душка, Грегори!

И она поцеловала меня — с жаром, но неумело, так же, как и курила.

— Я бы налила тебе стаканчик, но здесь ничего нет.

— Не волнуйся, у меня в сумке есть бутылка виски. Я выпью и сделаю несколько звонков — забронировать места в театре и все такое, — а ты пока переодевайся. Когда закончишь, я хочу принять ванну.

— Конечно, сперва я, а потом ты! — восторженно заявила Джоан, трепеща и едва не прыгая на месте от волнения. Она очень похорошела.

Когда я обзвонил все заведения и выпил виски, Джоан — почти румяная, — выглянула из-за двери и сообщила, что ванна для меня уже набирается. Я стал отмокать, думая о Джоан: теперь, когда мы встретились на другом берегу войны, она выглядела моложе, чем я. Казалось, пока я взрослел, она молодела. Правда, от элингтонского волшебства в бедняжке Джоан почти ничего не осталось, но ни Элингтоны, ни довоенная жизнь меня теперь не волновали. Я был еще слишком молод, чтобы принимать себя восемнадцатилетнего всерьез.

Через несколько минут, после того как я вышел из ванной, в гостиной появилась нарядная Джоан. Из ненависти к школьным правилам она хлебнула моего виски, но тут же закашлялась. Она была неудержимо весела, отчего мне почему-то стало неловко. Мы поужинали в маленьком французском кафе на Грик-стрит и выпили бутылку крепкого бургундского, которое в заведении так старательно пытались не охладить, что почти подогрели. Еда была вкусной, но само кафе оказалось чересчур душным и шумным: в таком месте хочется не разговаривать, а набивать брюхо. Я широко улыбался Джоан, а она то и дело бросала мне царственные, едва заметные улыбки. Она выглядела теперь совсем иначе, чем на вокзале Виктория: ее глаза сияли, на щеках появился легкий румянец, и они уже не казались впавшими.

— Спасибо, Грегори, — сказала Джоан, когда я ждал сдачу. — Было чудесно! То, что нужно. Чем будешь развлекать меня теперь?

— Скоро увидишь. Думаю, что комедиантами, женскими ножками, разноцветными огнями, дымом и гамом!

— Как в старом добром «Империале»… Помнишь?

— Конечно. Только всего будет еще больше. Нам лучше поспешить.

Мы попали на шумное и разнузданное ревю, какие были популярны в то время — по проходам в зал вбегали десятки полураздетых хористок, а подгулявшие жирные коммерсанты в ложах размахивали погремушками. Представление было задумано с тем, чтобы не дать ни единой мысли возникнуть в головах зрителей: ни остроумия, ни смешных шуток, ни искусства. Я был немного пьян, в увольнительной и с девушкой, но все равно не получил никакого удовольствия от зрелища. Публика вокруг — хохочущие толстяки с вульгарными девицами — меня убивала. Эта грязь, эта жадная до развлечений толпа не стоила жизни даже одного заикающегося солдатика. А сколько прекрасных, самых лучших людей полегло, чтобы худшие могли жить и жиреть. Так вот она какая, хваленая победа?..

Но все же я не преподавал в школе для девочек, питаясь пастушьими запеканками и черносливом, подавая пример избалованным бетти и непослушным дорис, мои родные и любимые не погибли на войне… Поэтому, когда я взглянул на Джоан и увидел ее сияющие глаза, ее радость, я не осудил ее и постарался сделать такое же довольное лицо. Но раз или два, хотя довоенная браддерсфордская жизнь почти ничего для меня не значила, я невольно вспоминал, как мы — Бриджит, Ева, Оливер, мистер Элингтон и Джок, — купались в золотистом сиянии Глэдстон-холла, внизу гремел Брамс и Вагнер, и позже, дома у Элингтонов, мы снова слушали музыку.

— Знаю, это все дрянь, — сказала Джоан, вцепившись в мою руку, когда мы выбирались из битком набитого вестибюля, — но мне понравилось. Тебе нет, я сразу поняла. Ты только притворялся… ради меня, верно?

— Да я насмотрелся таких ревю во время последней увольнительной… Видно, приелись. Но ты довольна, это главное.

— Да, я очень довольна. Куда пойдем танцевать?

— В ночной клуб.

— Никогда не была в ночном клубе. Ты прелесть, Грегори, прямо читаешь мои мысли!

Она стиснула мою руку.

Усилием воли я заставил себя вспомнить, что это одна из волшебных девушек, на которых я глазел в браддерсфордском трамвае, та самая, что пришла однажды в контору и пригласила меня на пятничный концерт, с которой я разговаривал по душам в Балсдене и на Бродстонской пустоши, под ярким солнцем, более не греющим нашу планету. Она превратилась в самую обыкновенную девицу, каких я не раз водил в ночные клубы. Один из нас — или мы оба? — слишком изменились за последние пять лет. Это было странно и грустно.

Ночной клуб был из небольших — я не раз приходил сюда во время прошлой увольнительной, — не слишком модный и дорогой, но и не самый дешевый, хотя неприятная публика встречалась и тут. В зале было не продохнуть, но я умудрился занять крошечный столик в углу и заказал сандвичи, джин с тоником для Джоан и прескверное виски для себя. С одной стороны от нас сидели две женщины в рубашках с накрахмаленными воротничками и черных бабочках, с густо напудренными лицами — такими белыми и неподвижными, что их обладательницы напоминали двух печальных клоунов; по другую сторону громоздился ворчливый толстяк весом не меньше восемнадцати стоунов, рядом с которым сидела изможденная блондинка лет восемнадцати. Как только на сцене заиграл ансамбль — казалось, то были не живые музыканты, а четыре марионетки, управляемые припадочным кукловодом, — мы все дружно поднялись и пошли танцевать. Чахоточные официанты из трущоб Неаполя и Салоников подносили шампанское молодым проституткам, пребывающим в компании пьяных клиентов, а затем отходили к стене и зевали, насмешливо поглядывая на толпу. Война кончилась, демократия спасена, и вот она — наша старая добрая Англия!

Джоан танцевать не умела, я тоже, но на тесной танцплощадке это не имело никакого значения, поэтому мы неуклюже дергались вместе с разгоряченной толпой. Когда я выпил несколько стаканов прескверного виски — настоящей огненной воды, — мягкая податливая Джоан показалась мне вполне желанной и желающей: ее большие глаза сияли, мягкие губы приоткрылись, и в нашем распоряжении была пустая квартира. Я вдруг вспомнил тот дождливый вечер, когда мы укрылись в лесной хижине, долго разговаривали, а потом она оттолкнула меня и назвала глупым мальчишкой.

— Где ты ночуешь, Грегори? — спросила она, когда мы вернулись за столик после бесконечно долгого шарканья и дерганья под музыку.

Я широко улыбнулся.

— Точного адреса не помню, но это рядом с Эрлс-Кортом… четвертый этаж, зеленая гостиная… импрессионисты на стенах. Знаешь это местечко?

Она искоса поглядела на меня и почти незаметно улыбнулась.

— Кажется, знаю. Что ж, оставайся у меня, если хочешь, можешь спать на диване в гостиной. Я в прошлый раз на нем спала, ничего.

— Весьма удобный! Я ведь уже на нем посидел, помнишь? Ты уже хочешь домой?

— Давай еще немножко потанцуем, Грегори. Эти люди такие удивительные… мерзкие, но удивительные. И я бы еще выпила, если можно. Все время хочется пить, здесь так душно!

Если бы мы ушли, когда я предложил, история бы наверняка закончилась иначе. Но мы задержались, я выпил по меньшей мере два стакана огненной воды, а Джоан — еще один коктейль, который оказался лишним. В результате ее настроение резко поднялось, а мое упало — со мной всегда так, если переборщу со спиртным. Голова моя была ясной, видел и слышал я по-прежнему четко, но от веселья и влечения не осталось и следа; из глубин подсознания выползали черные тени; я начал слишком много думать и погрустнел. «К черту все! Не хочу Джоан! Может, кого-то и хочу, но уж точно не ее», — говорил я себе.

Внизу, вопя сквозь дождь, ловил такси пьяный морской пехотинец, у которого на шее висела блондинка, похожая на взбесившуюся белую лошадь. Наконец, побратавшись с пехотинцем, мы все вместе уселись в такси, но они вышли уже в Найтсбридже. Остаток пути Джоан льнула ко мне и клевала носом, мы оба молчали. Я все еще грустил и, когда мы добрались до квартиры, заявил, что сам постелю себе постель: в конце концов я бывалый вояка и все умею. Джоан ушла, а когда вернулась — какая-то маленькая, в домашних тапочках и закутанная в шаль, снова бледная, усталая, но с блестящими глазами и взбудораженная, — я сидел на краю постели и предавался мрачным размышлениям.

— Грегори! — воскликнула она. — Милый Грегори, ты подарил мне чудесный вечер. Я только об этом и мечтала! И ты был так мил, так любезен… Пойми, для меня это очень много значит, ведь мы с тобой не только что познакомились… ты из прошлого, из моего чудесного прошлого… единственный, кто выжил! Ах, Грегори, люби меня!

И она обвила руками мою шею и начала покрывать меня страстными, неловкими поцелуями, которые не доставляли мне никакого удовольствия. Я встал, крепко и бесстрастно поцеловал ее, а потом взял за локти и усадил в большое кресло напротив, где она то смеялась, то плакала, гадая, что я буду делать дальше. Я сел на диван и закурил.

— Что такое, Грегори? Почему ты так смотришь? Я… я тебе не нравлюсь?

— Конечно, нравишься, Джоан. А теперь успокойся.

Минувшей ночью я лег очень поздно, день был длинный, и, хотя спать не хотелось, я был очень утомлен и подавлен. Вечер не принес мне никакой радости, ничего кроме плохого алкоголя, дыма, шума и затхлого влечения. Но сказать что-то надо было.

— Твои слова заставили меня задуматься.

— О чем? — беспокойно спросила Джоан.

— О нашей жизни до войны… о Браддерсфорде, твоем отце… о Джоке… и Еве.

Джоан молча смотрела на меня из глубин огромного плетеного кресла. Она вся превратилась в глаза и сидела абсолютно неподвижно: лишь рука то и дело судорожно сжимала подлокотник.

— Я так и не понял, что случилось с Евой. Я слышал, как читали твои показания… ты сама тогда не пришла, врач сказал, тебе нездоровится… Но я знаю этот уступ на вершине Пикли-Скар… и то, что Ева оступилась, кажется мне маловероятным.

Она выпрямилась:

— Что ты хочешь сказать?

— Я только спрашиваю, что случилось на самом деле, Джоан. Меня долго мучил этот вопрос, но задать его я не решался.

— Ты был такой же, как все остальные! — запальчиво, почти в истерике воскликнула Джоан. — И Джок туда же! Вы все преклонялись перед Евой, потому что она была такая красотка. Но в голове у нее было пусто, она целую вечность не могла поверить, что Бен Керри влюблен в ту женщину, все притворялась, что ничего не произошло… Пока он не сказал ей прямо, в том письме, что все кончено! И тогда она не выдержала. Я велела ей не глупить, Бен того не стоил… Джок все суетился вокруг нее, и ты бы на его месте тоже бы суетился, я же видела, как вы на нее смотрели…

— Ну хватит, Джоан, — утомленно произнес я. — Не заводись. Суть в том, что она не могла сорваться с того уступа, там нет ни единого опасного места…

— Она не сорвалась! — Джоан вскочила и уставилась на меня горящими глазами, кусая губы, похожая на сумасшедшую. — Если хочешь знать, она сбросилась! Я не смогла ее остановить. Она кинулась к краю… и прыгнула вниз! Так и было, Грегори… да… да!..

— Успокойся ты, ради Бога! — вскричал я.

Она выбежала из гостиной, рыдая, и захлопнула за собой дверь. Через минуту-другую я разделся, выключил свет и закутался в одеяло. Я пытался не думать ни о Джоан, ни о Еве; хотелось спать; но, разумеется, уснуть я не смог. Меня немного мутило от скверного виски, по-прежнему вспыхивающего в разных частях тела. Примерно через час этой адовой муки я услышал какой-то шум, а потом увидел полоску света под дверью. Я притворился спящим, но все же, не поворачивая головы, украдкой посмотрел на дверь: в проеме стояла Джоан в ночной сорочке. Она подождала минуту, пока я ровно и тяжело дышал…

— Ах, вот ты где! — воскликнула Элизабет, мигом выдернув меня из прошлого. — Обед уже подали, и времени у нас немного…

— Прости, Лиз, — сказал я и вышел вслед за ней из бара.

Мы сели обедать.

— А почему у нас мало времени? — спросил я. — Куда спешим?

По лицу Элизабет — озабоченному и деловитому, — я понял, что она уже вовсю строит планы на остаток дня.

— Поэтому я и звонила в гостиницу, — ответила она. — Попросила собрать мои вещи. Я хочу успеть на ближайший лондонский поезд, милый. Супа не надо, спасибо. — Последние слова она с ослепительной улыбкой адресовала официантке, которая вся тряслась от восторга и обожания.

— Неожиданно.

— Вовсе нет, Грег. Ты хочешь как можно скорей закончить сценарий — мы все этого хотим. Здесь мне делать нечего, а в Лондоне куча хлопот. Надо обсудить с костюмерами одежду; да еще Брент с утра позвонил, сказал, что закатывает в мою честь коктейльную вечеринку… ну, да ты сам все знаешь, милый.

Я в самом деле знал; но еще я знал, что истинной причины своего спешного отъезда Элизабет не назвала. А причина была в каких-то моих словах. И еще мне стало ясно, что между нами выросла стена. Мы и так не были близки с тех пор, как минувшей ночью Лиз поднялась ко мне в номер, и расстояние между нами постепенно увеличивалось; однако эта стена появилась только что и по воле Лиз.

— В твоей очаровательной головке творится какая-то неразбериха, — сказал я.

— Ничего подобного. В общем, нам надо поскорей возвращаться в «Ройял оушен», я должна успеть забрать вещи, оплатить счет и раздать чаевые. Этот же водитель отвезет меня на вокзал. А ты сможешь спокойно поработать, верно, Грег?

— Откуда этот зловещий милый тон, Лиз? Что я такого натворил? Да, мне нужно работать, но ведь я работаю не только ради себя!

Лиз с улыбкой кивнула и ничем себя не выдала. Она больше не просила меня рассказывать о прошлом — и прекрасно, потому что в столовой стало очень людно: слишком много любопытных глаз и ушей. Мы ели, обмениваясь ничего не значащими замечаниями, а Лиз сияла. Зато когда мы вновь оказались одни в гостиной «Минервы», Лиз почти сразу открыла огонь:

— Так кого из сестер Элингтон, говоришь, ты встретил через пять лет? Славную маленькую Бриджит?

— Нет, славную маленькую Джоан. Мы встретились случайно, когда я уже почти отслужил. Я повел ее по кафе и ночным клубам, а потом она выпила лишнего и устроила истерику.

— Из-за чего?

— Из-за смерти Евы. Я стал ее расспрашивать, и Джоан заявила, что Ева не случайно сорвалась, а нарочно прыгнула с утеса.

— Какой ужас! Судя по всему, вы засиделись допоздна. Занимались любовью?

— Нет. Я спал в гостиной на диване. Между прочим, я с ней даже не попрощался — ушел спозаранку, когда она только просыпалась. Больше мы не виделись.

— Что она рассказала тебе про Бриджит? — последовал чересчур непринужденный вопрос.

— Что Бриджит вышла замуж за красавчика-ирландца — Джоан его недолюбливала, — по имени Коннолли, и они живут в Ирландии. Остальные — миссис Элингтон и Дэвид, который тогда уже учился в Кембридже и подавал большие надежды, — уехали из Браддерсфорда. И это в самом деле конец моей истории, Лиз. Я больше ничего не знаю об этих людях. Жизнь не кино. Последняя сцена — жалкая неразбериха и сплошное разочарование. Ни один уважающий себя продюсер такого бы не допустил. Но я предупреждал, что будет скучно.

Элизабет с мудрым видом покачала головой. Затем, поймав мой взгляд, осторожно и загадочно улыбнулась.

— Ладно, Монна Лиз, — осторожно и дружелюбно проворчал я, — я все рассказал. А теперь, если все эти мудрые кивки и многозначительные улыбки хоть что-то значат, скажи мне, в чем дело.

— Какой ты гадкий! — воскликнула Лиз, и я понял, что действительно ее обидел.

— Прости, Лиз, я не хотел. Так, придуриваюсь… Если ты хочешь что-то сказать, не тяни. По правде говоря, мне бы пригодилась твоя помощь.

Мои слова ей польстили.

— Ты первый раз в этом признался, Грег! — тепло воскликнула она. — Но зачем тебе моя помощь?

В самом деле зачем? На минуту-другую я задумался.

— Видишь ли, я не мог рассказать тебе свою историю во всех подробностях, — медленно начал я. — Пришлось многое опустить, включая чувства, переживания, краски. Тем не менее теперь ты все знаешь, и я не могу понять, чем эта история так уж важна и значительна… Однако для меня, Лиз, она почему-то важна. Видишь, я изменился от одних этих воспоминаний. Хотя, быть может, перемены уже и так назревали, а мысли о прошлом лишь подтолкнули их…

— Нет, мне кажется, наоборот, — серьезно проговорила Элизабет. — Воспоминания тебя изменили. Помнишь, когда мы только встретились, я сразу сказала, что ты другой. И еще спросила, уж не влюбился ли, помнишь? Так вот теперь стало еще хуже, Грег. Только взгляни на нас… вспомни, какие мы плели интриги, как пытались устроить, чтобы я вернулась в Англию и мы снова были вместе. И вот мы вместе, а что толку? Даже в Голливуде мы были гораздо ближе. Причем дело не во мне, а в тебе. Нет, не говори ничего, а то я расплачусь! Не хочу плакать. Твой отказ возвращаться в Голливуд, твои странные речи… все это ужасно, Грег! Мне кажется, что-то очень важное вышло на поверхность, какая-то давно погребенная часть твоей души… Нет, не перебивай, ты же сам просил меня высказаться. Я скажу две вещи. Одна из них очень тебя удивит.

Тут она замолчала — не ради эффекта, а потому что наш автомобиль въехал на узкую деревенскую дорогу, по которой шло стадо коров. За нами ехала еще одна машина, и вокруг поднялся жуткий рев коров и клаксонов.

— Продолжай, Лиз, — сказал я, когда все утихло и мы снова поехали.

— Около полутора лет назад я встретила одного из твоих Элингтонов, — спокойно произнесла она.

— В самом деле, милая, ты меня очень удивила. Неужели? Когда, где и кого ты встретила?

— Я уже сказала когда. Это было в Вашингтоне, на вечеринке. Меня познакомили с приятным застенчивым англичанином, который приехал заниматься какой-то таинственной научной деятельностью. Он помогал создавать атомную бомбу, разумеется, сейчас мне это очевидно. Его звали сэр Дэвид Элингтон.

— Сэр Дэвид Элингтон? Да, я видел это имя в газетах… Он известный физик. Но, Лиз, вряд ли это тот самый мальчик.

— Он, он! Мы тогда проговорили около получаса. Он на несколько лет младше тебя, хотя с виду не скажешь, и я помню, как он рассказывал мне про Кембридж и Браддерсфорд. — Элизабет ликующе взглянула на меня.

— Тогда это в самом деле он… Господи! Я помню его маленьким невозмутимым мальчиком, очень умным, неизменно закопанным в книги. А теперь он — сэр Дэвид и помогает создавать атомные бомбы, чтобы стереть нас всех с лица Земли… Лиз, у меня мурашки бегут по спине. Не из-за бомбы… подумать только, как распоряжаются нами Судьба, Время и Случай… как они тасуют и вновь раскладывают карты. Если б мы только могли сделать шаг назад и получше рассмотреть меняющиеся комбинации!..

— Да, милый. Но позволь мне закончить. Я помню наш разговор с этим Элингтоном про Великобританию и английскую кухню, ничего особенного, зато он упомянул, что отправляет несколько посылок с едой своей сестре в Англию… мол, она вдова с двумя или тремя детьми. У меня сложилось впечатление, что эта овдовевшая сестра — все, что осталось от его семьи. Понимаешь, что это значит?

— Ну… — осторожно проронил я.

— Это значит, — торжественно подхватила Лиз, — что твоя Бриджит по-прежнему жива, даже если остальные нет. Сейчас я припоминаю, что он называл это имя… Бриджит.

— Возможно, ты права. Только она не «моя» Бриджит.

— Но ведь в этом вся соль, Грег! Начало и конец! Конечно, она не твоя, но ты всегда считал ее своей…

— Погоди-ка, Лиз. Я не видел ее тридцать два года…

— Какая разница! — воскликнула она. — Это не имеет значения! Мне совершенно ясно, что у всей этой неразберихи есть простейшее объяснение, понятное всякой женщине: юношей ты влюбился в эту Бриджит и с тех пор, сам того не зная, втайне ее любишь!

— Бред, — резко оборвал ее я. — Это было бы слишком просто. Я готов признать, что меня заворожил и пленил некий образ жизни…

— Образ жизни, ха! Да ты влюбился в нее и сам не понял! Это многое объясняет в твоем характере, Грег. И это объясняет перемены, которые с тобой произошли. Ты не мог думать обо мне, потому что твоя голова была занята воспоминаниями о юной Бриджит! Если б не она, ты бы никогда и не вспомнил этих жалких сухарей Харндинов, они не стоят и пяти минут твоей жизни… это всякому ясно! Все дело в Бриджит, и только в ней.

— Напрасно ты так, Лиз.

— Послушай, Грег, давай больше не будем об этом. Прошу тебя. Ты только обдумай мои слова, хорошо? Который час? По-моему, водитель едет очень медленно, а мне надо успеть на поезд.

Взглянув на часы, я сказал, что она успеет на свой поезд, если только не задержится в гостинице.

— Мне хватит десяти минут. Ты будешь по мне скучать, Грег?

Я уверенно посмотрел на нее:

— Конечно. В основном потому, что не успел в полной мере насладиться твоим обществом. Без тебя в гостинице станет совсем уныло. Но я буду писать, не разгибаясь, и очень скоро закончу сценарий.

Она улыбалась, пока я говорил, что буду скучать, но потом бросила на меня резкий укоризненный взгляд.

— Сценарий тебе осточертел, так ведь? Георг Адонай мне намекнул. И то, как ты разговаривал с Лео Блаттом…

Я постарался ответить точно и искренне. В конце концов Лиз не только мой друг, но и великая звезда: она приехала сюда по моему настоянию, и на кону стоит ее репутация, не говоря уж об огромных деньгах.

— Ты немного запуталась, Лиз, и поэтому несправедлива ко мне. — Я подумал, что еще несколько лет назад, когда мы вместе работали в Голливуде и я был ее учителем, помощником, она бы не посмела так со мной разговаривать. — Мне в самом деле наскучило такое кино. Быть может, я написал слишком много похожих сценариев. Правда и то, что на заключительном этапе работы, выписывая последние сцены, я часто бываю подвержен скуке. А почему, собственно, нет? Мы мусолим эту идею уже несколько месяцев, сплетаем и расплетаем сюжетные линии… Естественно, интерес угасает. Да, мне надоела эта чертова красотка, которая наносит ответный удар. Но это не значит, что я, проработав в кинематографе двадцать лет, не в силах закончить сценарий. Все будет хорошо, обещаю. И давай больше не будем об этом.

Она положила твердую крупную ладонь — ее руки смотрелись немного странно в сочетании с экзотической маской ее теперешнего лица, — на мою и сказала:

— Прости, мой дорогой Грег. Я ведь не за сценарий волнуюсь, а за тебя.

Мы подъехали к гостинице в полной тишине, и в ней было больше взаимопонимания, чем во всем нашем сегодняшнем разговоре. Лиз настояла, чтобы я не провожал ее, а сразу пошел к себе и принялся за работу.

— Скоро встретимся в Лондоне. Я остановлюсь в «Дорчестере». Обязательно позвоню.

Она произнесла эту последнюю фразу с особым выражением, и я сразу догадался: Лиз что-то задумала. Однако я лишь кивнул, улыбнулся и пожелал ей счастливого пути, а затем оставил у регистрационной стойки, где она стала просить счет. Поднявшись в номер, я почувствовал себя каким-то раздавленным: работать совсем не хотелось. Средство от этого есть только одно (открытое мною много лет назад): работать, несмотря ни на что. Сперва почти всегда получается ерунда; ты это осознаешь, рвешь на кусочки сделанное и потом уже без всяких дополнительных усилий приступаешь к настоящей работе. Фокус удался и на этот раз — я благополучно проработал до восьми вечера. Спустившись к ужину в столовую, я вдруг осознал, что сказал Элизабет чистую правду — без нее мне стало одиноко. Как будто выключили половину светильников. И столовая, и постояльцы казались скучными и безрадостными. Впереди простирался бесконечный унылый вечер, похожий на длинную мокрую улицу. Я уже не мог вернуться в номер и погрузиться в свое браддерсфордское прошлое: с прошлым было покончено. Элизабет тоже уехала. И вот ведь парадокс: пока она была здесь, я предпочитал ей прогулки по Браддерсфорду. Эта мысль напомнила мне о Харндинах. Я оглянулся и увидел их неподалеку: они тут же заулыбались, как будто давно пытались привлечь мое внимание. Последнее время я много о них думал, но так ни разу с ними и не поговорил. А ведь когда мы только встретились, они говорили что-то про «старый добрый Браддерсфорд». Что ж, теперь, когда я хорошенько все вспомнил, можно и с ними поболтать о той поре.

Они вышли из столовой первыми. Я поднялся в номер за сигарой, а потом спустился и обнаружил лорда Харндина в углу вестибюля: он был один и допивал кофе. Было странно видеть его здесь, ведь мы совсем недавно стояли с ним в гостиной Элингтонов, а на дворе был июль 1914-го.

— А, Доусон, садитесь! — воскликнул Харндин, искренне обрадовавшись моему появлению. — Элеонора пошла наверх собирать вещи. Утром мы уезжаем. Я пообещал Линсингу сыграть с ним сегодня в бридж, но они еще не спустились. Знаменитая Элизабет Эрл нас покинула?

— Да, уехала сегодня днем, — ответил я. — Кстати, вы ведь помните Элингтонов из Браддерсфорда… Она рассказала мне, что в прошлом году познакомилась с младшим из них, он теперь сэр Дэвид Элингтон, один из создателей атомной бомбы.

— Правда? Хорошо устроился, а? Что-то я его не припомню…

— Он тогда был совсем мальчиком.

— Нет, не могу вспомнить. Вот девушки — это да. Очень хорошенькие были. Одна сорвалась с обрыва, так ведь? Что случилось с остальными?

— Почти все умерли.

Я с любопытством взглянул на своего собеседника: сухого и ломкого, но по-прежнему щеголеватого. Да, это был тот самый Малькольм Никси, с теми же беспокойными глазками. Много воды утекло с нашей последней встречи: он сколотил состояние, каким-то образом угодил Чемберлену, получил титул… Словом, настоящая история успеха. И все же, глядя на него, я чувствовал, что на самом деле с ним ничего не случилось, он так и не получил необходимого жизненного опыта, не познал ни истинной боли, ни истинного счастья: с тех пор как мы расстались, он только и делал, что высчитывал прибыль, болтал по телефону и ходил на совещания — все не выходя из стеклянного ящика. Мое изначальное подозрение, что он не может ничем увлечься по-настоящему, подтвердилось.

— Я много думал о нашем браддерсфордском прошлом, — сказал я. — Вспоминал людей, о которых не думал уже много лет.

— Правда? Ну, я уже говорил вам, что мы с женой тоже обсуждали то время. Выпьете, Доусон?

— Не сейчас, спасибо. Ответьте мне на один вопрос. — Я помолчал. — Когда дядя отправил вас в Браддерсфорд якобы для обучения торговому делу, в действительности вы с самого начала задумали выжить Элингтона из конторы? Знаю, это было давно и сейчас не имеет никакого значения, но мне интересно.

— В самом деле… Дайте-ка подумать. — Мой вопрос его ничуть не задел. — Дядя познакомился с Элингтоном в Лондоне и считал, что коммерсант из него никудышный. Школьный учитель или там профессор — это да, но не бизнесмен. Понимаете?

— Пожалуй, вы правы, — сухо ответил я.

— Несомненно. Мой дядя знал, что грядет война, но Элингтон ему не верил в основном потому, что немцы его поколения были старомодными либералами, а мы с дядей уже успели познакомиться с новой породой. В общем, дядин замысел был таков: пока есть возможность, как можно больше торговать с немцами и одновременно быстро расти на внутреннем рынке, чтобы, как только начнется война, можно было воспользоваться ситуацией. Мы не думали оставаться в деле, торговля шерстью нас не особо интересовала, и я, разумеется, не хотел торчать в Браддерсфорде до скончания века. Нам надо было быстро вырасти и продать фирму на пике рынка, что мы и сделали уже после вашего ухода, конечно.

— Да, помню, старик Экворт именно это и предсказывал.

— Экворт? А… старый торговец шерстью, да?

Он рассмеялся:

— На дух меня не выносил! И бывал со мной чертовски груб, надо сказать. Но если б в конторе остался он, а не Элингтон, нам с дядей пришлось бы туго. Смерть дочери сразу подкосила Элингтона. Странное было происшествие, признаться.

— Ее старшая сестра позднее призналась мне, что Ева покончила с собой, — медленно проговорил я.

— Неудивительно. Они все были слегка неуравновешенные. Младшая сестра однажды на нас накинулась… такую нелепую истерику устроила!

— Знаю. Это случилось при мне.

— Разве? Ах да… точно. Ну, тогда вы помните, какая она была неуравновешенная.

— Однако же, — добродушно заметил я, — девушка оказалась совершенно права.

— Едва ли, — процедил Харндин. — Да и забыл я, что она тогда несла. Помню только, что с ней случилась истерика.

— Ей нелегко пришлось, сперва одно, потом другое… Сестра умерла, отец тяжело заболел.

Он расслабился.

— Ваша правда. Ну, расскажите мне про кинематограф. Я вложился в одну из местных кинокомпаний, но особо в дела не вдаюсь.

— Я вам расскажу про кинематограф, — ответил я. — Только позвольте сначала задать еще один вопрос. Вероятно, он покажется вам необычным… но мы, писатели, — народ необычный и любопытный.

Как я и рассчитывал, мои слова ему понравились. Пока писателей считают чокнутыми чудаками, у малькольмов никси этого мира все будет хорошо. Когда Англия переняла мировоззрение коммерсантов и дельцов, а теперь даже профсоюзы не гнушаются общением с коммерсантами, все творческие люди мгновенно оказались на обочине.

— Скажите, — продолжал я, бросив на него чудаковатый взгляд, — что вы из всего этого извлекли?

Он нахмурился скорее в удивлении, чем в недовольстве.

— Не вполне вас понимаю.

— Ну как же, Малькольм, он спрашивает, что ты из всего этого извлек?

Последняя реплика, разумеется, прозвучала из уст его жены, которая незаметно подошла к Харндину со спины.

— А, вот ты где, дорогая! — не без облегчения воскликнул он. — Все собрала?

— На сегодня — все. Ты же хотел играть в бридж с Линсингами.

— Да-да, я их жду. Мы с Доусоном как раз болтали про ту браддерсфордскую контору. О, вот и Линсинг! Чем займешься, дорогая?

Она устроилась в кресле поудобнее.

— Останусь тут и побеседую с мистером Доусоном — расскажу, что ты из всего этого извлек. А потом лягу спать… тебя ждать не буду, очень устала.

Малькольм удалился.

— Выпьете со мной? — предложил я, звоня в колокольчик.

Она согласилась и приняла у меня сигарету. Пока официантка не принесла напитки, мы молчали. Музыканты играли тихую музыку, и в нашем углу вестибюля было безлюдно. Элеонора, уставшая и заскучавшая, наконец смогла расслабиться. Между нами вдруг установилась атмосфера неожиданной близости.

— Почему вы задали Малькольму этот вопрос? — с легкой улыбкой спросила она.

— Потому что хотел знать ответ. Мы разговаривали о Браддерсфорде, и я прекрасно помню свои тогдашние чувства… Особенно хорошо мне запомнился один вечер, который мы провели вместе. Мне показалось, что ваш муж ни от чего не получает истинного удовольствия, ничем не может увлечься. Да, он добился успеха, но я по-прежнему гадаю, извлек ли он из всего этого хоть что-нибудь…

— Ну, вряд ли мне стоит отвечать за него, — с той же едва заметной улыбкой произнесла Элеонора. — Но вам, возможно, будет интересно узнать, что родители Малькольма были люди небогатые. Его взял под крыло богатый дядюшка, которого я ненавидела, и он меня недолюбливал. Даже после смерти дяди Малькольм пытался ему угождать. Кроме этого, пожалуй, с Малькольмом в самом деле ничего не случилось. — Она помолчала, затем пристально взглянула на меня. — Вы часто думаете о Браддерсфорде, не так ли?

— Да. Как вы узнали?

— Ну, во-первых, я заметила, как вы на меня смотрели… Вопросительно, задумчиво, словно спрашивая себя: «Неужели это та самая женщина?»

— В самом деле. Не думал, что вы заметите.

— О, я такие вещи замечаю. Я не Малькольм, знаете ли. И к тому же ваша подруга, мисс Эрл, сказала мне, что вы стали часто предаваться воспоминаниям о далеком прошлом. Это было вчера вечером, за покером. Примчался какой-то странный американец, сыграл с нами в покер и исчез.

— Это голливудский агент, — пояснил я. — Они все такие. Значит, Элизабет вам все рассказала?..

— Да, и спросила, каким вы были в молодости. Я ответила: умным и дерзким мальчиком, считавшим нас с Малькольмом зловещими незваными гостями. Как и та девица, что набросилась на нас у Элингтонов… помните?

Я уставился на Элеонору. Она спокойно и довольно улыбалась. Хорошо бы встряхнуть ее разок-другой, подумал я.

— Да, я прекрасно помню тот вечер. Ваш муж тоже. Я ему уже сказал, что считаю слова Бриджит справедливыми. В 1919-м я встретился с Джоан, старшей из сестер Элингтон, которая была вместе с Евой на утесе Пикли-Скар. Она призналась, что Ева не сорвалась, а сама бросилась вниз.

Элеонора перестала улыбаться.

— И вы ей поверили?

— Джоан вела себя очень странно, едва ли не истерику закатила, когда рассказывала об этом. Но я не представляю, зачем бы ей понадобилось лгать. Очевидно, она много думала о том происшествии. Жилось ей не очень хорошо, брата убили на войне, Джока Барнистона тоже — человека, в которого она была влюблена. Отец умер. С того рокового дня на Пикли-Скар жизнь всей семьи пошла прахом.

— А до нашего с Малькольмом приезда они были счастливы, так?

— Думаю, да, — уверенно ответил я, выдержав ее пытливый взгляд. — По крайней мере мне так казалось. Я был с ними счастлив, это точно. С тех пор я ни к одной семье не испытывал подобных чувств.

— А я вообще не испытывала никаких чувств к семьям, — резко ответила Элеонора. — То, что случилось с Элингтонами, потом произошло с миллионами семей по всей Европе. Они не единственные пострадавшие. А вы не единственный человек с хорошей памятью.

Я вопросительно посмотрел на нее, но решил ничего не говорить. Трио на сцене играло вальс Вальдтейфеля, и получалось у них очень грубо. В противоположном углу вестибюля громко загоготал бриджист. В нашем углу по-прежнему никого не было: самое место и время для откровенного признания. Поэтому я молча ждал.

— Утром мы уезжаем, и мы с вами едва ли когда-нибудь встретимся. Поэтому я скажу вам то, что никому прежде не говорила. — В ее тоне не было ни капли тепла, ни намека на чувство: голос звучал спокойно, остро и точно, как скальпель. — Все это осталось в далеком прошлом, но раз уж мы оба предались воспоминаниям, то давайте расставим точки над i. Вы по-прежнему думаете, что я отбила Бена Керри у той несчастной девушки, чтобы развлечься и скоротать время? Ну разумеется. Всю эту неделю я читала упреки в вашем взгляде. Однако вы глубоко заблуждаетесь. — Элеонора умолкла, и я даже испугался, что больше она ничего не скажет. Я вопросительно посмотрел на нее, она помолчала секунду-другую, глядя мне в глаза, а затем без тени смущения или робости опустила голову. — В те годы я легко могла поступить именно так. Но нет, я не играла с Беном. Я его любила. Он был единственной настоящей любовью в моей жизни. Та девица — да и любая девица ее возраста — никогда бы не смогла понять моих чувств к Бену. За него я легко бы отдала жизнь. Когда его убили — сразу после очередной и последней увольнительной — я едва не сошла с ума. Я до сих пор помню каждую секунду, что мы провели вместе. Поэтому я и сказала, что вы не единственный человек с хорошей памятью, мистер Доусон. А теперь спокойной ночи… хотя лучше сказать «прощайте».

Я обнаружил, что прошло уже по меньшей мере две минуты, а я все стоял и потрясенно смотрел ей вслед.

Глава одиннадцатая

В гостинице не осталось интересных собеседников, и я вспомнил все, что хотел, поэтому следующие несколько дней я не покладая рук трудился над двумя заключительными сценами фильма. Возможно, мне работалось так хорошо еще и потому, что в свободное время я чувствовал себя пустым и неприкаянным. К тому же дождь зарядил всерьез и надолго: прогулки вдоль обрыва меня не манили. Два дня я совсем не выходил на улицу и писал с утра до поздней ночи, делая перерывы лишь на обед и ужин. Как водится, я много курил, почти не двигался и оттого скверно спал, просыпаясь в поту между тревожными снами. Я стал очень раздражительным и то и дело срывался по телефону на Брента. Впрочем, я сказал ему, что почти закончил сценарий, так что он не обижался. А потом — поздно вечером в понедельник — из «Дорчестера» мне позвонила Элизабет, с которой мы до сих пор не обменялись ни единым словом. У нее был очень довольный голос, и я ворчливо сказал об этом в трубку.

— А у тебя презлющий, — ответила она. — Что случилось? Брент говорит, ты доволен своей работой…

— Доволен. И либо сегодня ночью, либо завтра утром сценарий будет готов.

Она восторженно заохала:

— Когда же ты вернешься в Лондон, Грег?!

— Завтра в полдень сяду в поезд.

Элизабет ответила, что это прекрасно.

— По двум причинам, — продолжала она взволнованным голосом, полным надежд и планов. — Слушай внимательно. В четверг Брент устраивает для меня грандиозную коктейльную вечеринку в «Клэриджес», ты обязательно должен там быть! И второе. Ты мог бы заехать ко мне в среду? Скажем, часов в пять? Это очень важно.

Я ответил, что могу.

— С удовольствием, Лиз. Что у тебя на уме?

Вопрос прозвучал не слишком любезно, однако я услышал в трубке самодовольное покашливание.

— Тогда договорились, в среду приходишь на чай. И не только со мной… там будет человек, которого ты давно хотел увидеть.

— Лиз, ты знаешь, что я терпеть не могу загадки, тем более по телефону. Кто это?

— Увидишь в среду! — радостно воскликнула Элизабет. — До встречи, милый!

Я вновь почувствовал себя покинутым, как всегда бывает со мной после междугороднего звонка от близкого человека. Чтобы стряхнуть хандру, я поспешил вниз, где успел поймать собирающихся музыкантов.

— Здоро´во! — крикнул я.

Старый Зенек, пианист, поднял голову и улыбнулся.

— И вам здравствуйте! — ответила Сьюзен, маленькая бойкая девица. Вторая, Синтия, была высокой и застенчивой сверх всякой меры. — А я думала, вы про нас совсем забыли!

— Ну что вы, — сказал я. — Просто я очень много работал, да еще коллеги понаехали…

— В числе которых блистательная кинодива! — заметила Сьюзен. — Мы вас видели. Конечно, тут и свое имя позабудешь — какая она шикарная! Хотя немного постарела…

— Неправда, — ответил я. — Это вы только вчера вылупились.

— Я что-то такое пытался ей сказать, — вздохнув, вставил Зенек.

— Завтра я возвращаюсь в Лондон, — сказал я.

— Очень жаль. Хотя мы тоже в конце недели уезжаем, в сезон здесь играют танцевальную музыку.

— То же мне музыка! — воскликнула Сьюзен.

И тут безмолвная Синтия, похожая на вытянутую лань и смотревшая на меня большими испуганными глазами, вдруг широко улыбнулась, чем несказанно меня удивила.

— Так вот, я хотел вас троих пригласить завтра на обед, — сказал я. — Не здесь, конечно, а в этом местечке… «Ловушка для омаров», кажется? — Я имел в виду небольшой отель на другом конце Тралорны, в котором, по слухам, иногда кормили превосходными обедами.

Зенек отказался: по четвергам он давал уроки в соседнем городишке. Зато девушки с шумным восторгом приняли мое приглашение.

— Когда приезжал отец Синтии, мы великолепно пообедали в «Ловушке»! Но им сперва надо позвонить, сказать, что это очень важно и все такое… Не забудьте, мистер Доусон!

— Не забуду. Позвоню туда с утра пораньше и скажу, что это ужасно важно. Увидимся около часа дня.

Мне стало лучше, я с легким сердцем вернулся к работе и не отрывался от нее до финальных титров. Было полвторого ночи. На гостиницу набросился весенний ураган, и за окнами моей башни завывала ночь. Я сидел за столом, уставившись на последнюю страничку сценария.

Момент получился торжественный. Сценарий фильма «Леди наносит ответный удар» был закончен, и вместе с ним закончилась целая глава моей жизни. Невольно вспомнилось начало этой главы, когда я — в другом веке и в другой жизни, — уехал из Нью-Йорка в Голливуд. Не скажу, что мне было плохо — уж куда лучше, чем многим другим авторам, с которыми Голливуд обошелся как нельзя более жестоко (если верить их биографиям), — но я покончил с ним раз и навсегда. Роковые леди пусть наносят свои ответные удары, Элизабет и прочие кинодивы пусть подыскивают картины себе под стать, а сэмы грумэны и бренты этого мира пусть дальше загоняют публику в царство грез, но уже без моей помощи. Довольно. Никакие деньги, крутящиеся в этой раздутой, точно пончик с джемом, индустрии, не заставят меня вернуться. Если у тебя достаточно опыта и мастерства, ты сможешь заработать на хлеб и без того, чтобы пугать зрителей намеками на истинное положение дел; однако я уже немолод и не получаю удовольствия от легких дуновений цинизма. Я старею в мире, полном трагедий, и если уж мне хочется что-то сказать, я попытаюсь это сделать, пусть зрители потом с криками убегут из кинотеатра. Не желаю больше раздавать больным анестетики; пора заняться лечением, даже если у меня пока не было ни единого настоящего пациента.

Итак, в этот поздний и одинокий час настал черед прощальной сцены.

— Прощай, великолепная, обворожительная, роковая леди, — пробормотал я. — Ты не смогла бы сделать и двух вдохов в нашем душном, больном и потном мире, но ступай покажи миллионам зрителей, как ты наносишь ответный удар и вновь обретаешь счастье. Ради Элизабет, ради Брента, ради всех остальных заклинаю тебя: получи за это не меньше четверти миллиона стерлингов. Удачи и успеха тебе, голубушка. Прощай навсегда.

Спал я недолго, но крепко, а утром проснулся с чувством, какое всегда посещает меня в день отъезда — все вокруг выглядело зловеще идеальным. За окнами по-прежнему выл ветер, и море грозно урчало и пенилось, но в голубом небе ярко светило солнце, на краю обрыва утесник полыхал желтым огнем, а поля и живые изгороди выглядели так, словно их создали сегодня утром. Умывшись и собрав вещи, я решил прогуляться — до обеда было еще полно времени. Оглядываясь по сторонам, я испытывал странное сожаление, которое нельзя было передать словами или даже сколько-нибудь определенными образами. Как будто эта Тралорна, надевшая на проводы свой лучший наряд, предложила мне нечто прекрасное, а я навек покидаю ее, даже не узнав, что потерял.

Сьюзен и Синтия ждали меня у входа в «Ловушку для лобстеров» — чистенькие, нарядные, скромные и очень радостные.

— Вы не забыли позвонить? — громким шепотом спросила меня Сьюзен.

— Нет, — мастерски пародируя ее шепот, ответил я. — Они знают, что это очень важно. Идемте.

Мы сели у небольшого окошка в столовой; еда оказалась в самом деле неплохой, а порции — куда более щедрыми, чем те, что выдавала бригада физиков в «Ройял оушен».

Девушки с аппетитом ели и пили сидр.

— Вкуснятина! — сказала Сьюзен, пережевывая пирог с патокой. — Мы тут все время голодаем, правда, Синтия?

— Да, — кивнула та. — Приходится покупать булочки, — добавила она, глядя на меня огромными глазами испуганной лани.

— В животе вечно один крахмал! — сказала Сьюзен. — И эта несчастная женщина, у которой мы живем, всякий раз жалуется нам на свою жизнь, рассказывает ужасные истории. У ее мужа что-то с сердцем, он целый день лежит, ее саму разбил артрит, а все дети умерли. И стоит ей хоть слово поперек сказать, она тут же заводится: как ее милая деточка кричала два дня без перерыва, какая красивая она была в гробу… Мы, конечно, сразу в слезы и напрочь забываем про свои беды. А потом она опять кормит нас какими-то жуткими костями с морковью, и это просто невыносимо! Зато как здесь вкусно! Первый класс!

Я спросил их о планах. Как выяснилось, они решили на пару-тройку семестров вернуться в Королевский колледж. Сьюзен еще раз попытает счастья с концертом Брамса, а Синтия возьмется за концерт Элгара для виолончели. Потом девушки рассказали мне про учебу в колледже и тамошних студентов.

— Лучший пианист там мальчик по фамилии Форшоу, ему всего восемнадцать и он немножко не в себе. Но как играет! И Брамса второй концерт, и что захочешь, — тараторила Сьюзен. — А еще есть скрипачка Шейла Коннолли, примерно моего возраста, так вот она недавно сыграла с Лондонским симфоническим только Мендельсона, но все же настоящий концерт… везет некоторым!

— Откуда она? — спросил я.

— Не знаю. А ты, Синтия, не знаешь?

— Нет… — робко и мечтательно молвила она. — Терпеть ее не могу!

— Синтия терпеть ее не может, — повторила Сьюзен. — Я тоже не очень-то ее люблю. Нет, мы не завидуем, не подумайте. У нее великолепная техника, и ее наверняка ждет большой успех.

— В чем же тогда дело?

Синтия что-то пробормотала, и Сьюзен вновь взяла на себя обязанности переводчика:

— Да-да, вот именно. Синтия говорит, что Конналли чересчур замкнута, никогда не участвует в мероприятиях, ни с кем не разговаривает, всюду она одна. Нам с Синтией кажется, что это слышно и в ее игре. Очень уж холодная и выверенная музыка у нее получается. Бьюсь об заклад, Мендельсон в ее исполнении был ужасно скучный, но все хлопали, конечно, потому что она так молода и неплохо смотрится на сцене.

— Она ирландка?

— Говорит как обычно, без акцента, — ответила Сьюзен. — Глаза у нее какие-то странные, но многие считают ее красоткой. Обед был волшебный, мистер Доусон!

— Давайте выпьем кофе на улице, — предложил я. — Там потеплело, и я хочу подышать воздухом перед поездом.

Мы сидели на солнце, на ветру, и нам было очень хорошо. Я спросил, понравилось ли им в «Ройял оушен».

— Нет, — ответила Сьюзен. — Сперва было весело, но уже через несколько дней мы повеситься были готовы. Синтия даже хотела уехать, правда, Синтия?

— Скучно играть такую ерунду? — спросил я.

— Нет, не в этом дело… хотя, конечно, музыка подливала масла в огонь. Больше всего нас раздражали люди. Старика Зенека тоже.

— Дрянь, — пробормотала Синтия.

— Вот-вот, дрянь, а не люди! — воскликнула Сьюзен. — Кроме вас, разумеется. Ну и Элизабет Эрл была душка, очень мило с нами побеседовала. А все остальные на нас даже не смотрели, музыку не слушали и вообще… ну прямо мертвецы! Сидят и знай себе бубнят: бу-бу-бу… Чтоб я еще хоть раз согласилась играть в такой гостинице! Ни за какие коврижки! Теперь-то я знаю, что собой представляют эти богатенькие старики. Мистер Зенек с нами согласен. Внутри у них… как будто умерло все. Никогда больше не буду играть для таких людей. Да и без толку это. Музыка им не нужна, им вообще ничего не нужно. Уф! Жуть нагоняют… как те деревянные манекены из сказки Джорджа Макдональда: голову тебе расшибут и не заметят. Ужасно рада, что уезжаю!

Сьюзен уставилась перед собой, наверняка рисуя в воображении пустырь, на котором толпились полумертвые зажиточные англичане; я почти увидел в толпе Малькольма Никси.

Синтия пробормотала что-то про своего отца.

— Правильно! — воскликнула переводчица. — У Синтии отличный папа — он бы вам понравился, — так вот он говорит, что эти люди всю жизнь морили голодом свое воображение. И вот теперь они превратились в зомби. Можете смеяться, но вам бы тоже не понравилось каждый вечер играть для зомби…

Синтия внезапно улыбнулась.

— Одни — зомби, другие — дрянь! Есть разница.

— Всех ненавижу! — крикнула Сьюзен. — Что ж, нам пора. Вам тоже нельзя опаздывать, верно?

Они от всей души поблагодарили меня за обед.

— Я получил не меньше удовольствия, чем вы, а то и больше, — сказал я. — Когда вернетесь в Королевский колледж, надо как-нибудь вместе сходить на концерт. — Я дал им свой адрес, и тут я что-то вспомнил. — Да, кстати… а у этой скрипачки Коннолли какого цвета глаза? Зеленые?

Сьюзен кивнула, а Синтия сказала, что точно не помнит.

На этом мы расстались. Я поспешил обратно в гостиницу, вспомнив, что хотел отправить телеграмму и заказать машину в Ватерлоо, куда мой корнуэльский поезд прибывал за полночь. В действительности он прибыл в час пятнадцать, но мой водитель постоянно обслуживал студию Брента и поэтому терпеливо дожидался на месте; примерно без четверти три я уже был в своей квартире на Кавендиш-сквер. Квартира была неплохая, я жил в ней почти три года, но в ту ночь она показалась мне не уютнее телефонной будки. Пришла длинная телеграмма от Сэма Грумэна, в которой он повторял то же самое предложение, которое так усердно пытался впихнуть мне Лео Блатт. Признаться, после этой телеграммы моя решимость никогда не возвращаться в Голливуд заметно поубавилась, но лишь на минуту. Меня поманили не деньги и слава. Нет, я захотел уехать как можно дальше от всеобъемлющего лондонского сумрака, от печальной квартиры, от подогретого чая и отвратительных сосисок, которые принесет утром брюзгливая тетка, все это было почти ничем не лучше войны. На тихоокеанском побережье, говорил я себе, есть хотя бы солнце, воздух и краски, не говоря уж о приличном кофе, фруктах и нормальной еде. Здесь меня ничто не держало: я не знал, чем хочу заниматься, и у меня не было даже намека на план. Думается, если бы в ту минуту мне позвонил Сэм или Лео, я бы в конце концов поддался на их уговоры. А если бы ко мне пришла лично Элизабет, ей бы и уговаривать не пришлось. Но поскольку никого из них рядом не было, я в ярости разорвал телеграмму, оставил на столе стопку нераспечатанных писем и лег в постель. Поздно утром меня разбудил звонок Брента. Я согласился привезти сценарий на студию и пообедать с ним. Когда я приехал, там был и Георг Адонай. Следующие два часа мы обсуждали сценарий: они сомневались насчет некоторых эпизодов, но я сумел отстоять свое мнение. Однако в заключительной части фильма все же была одна сцена, которая требовала доработки, и я пообещал все исправить в ближайшие двадцать четыре часа. Адонай обрадовался и, напомнив, что мы собирались вместе поужинать, отбыл. Брент тоже был доволен. Видимо, они оба приготовились спорить со мной весь день напролет и потому испытали огромное облегчение, когда делать этого не пришлось.

— Отменная работа, — сказал Брент, когда мы отправились обедать. — Держу пари, твоя лучшая. У Георга есть несколько стоящих идей, так что вместе с ним и прекрасной Элизабет мы снимем отличное кино. Ты был прав насчет нее, Грегори. Она достойная и разумная женщина, работать с ней приятно и легко. Поначалу я в этом сомневался, но мы с ней здорово поладили. Завтра я устраиваю для нее большую вечеринку в «Клэриджес», это будет ее первое появление в свете. Джейк кого только не пригласил… ну да ты сам все знаешь.

— Могу себе представить, — с отрешенным энтузиазмом ответил я.

— Что-то случилось, старина?

— Нет-нет, ничего. Разве что малость проголодался. Где пообедаем?

Брент обнаружил очередной маленький клуб, где ему оказывали особое внимание. Уже через минуту мы были на месте, и это особое внимание буквально клубилось вокруг нас. Надо отдать должное кинопродюсерам: они по-прежнему пользуются огромным почтением окружающих, которое все остальные давно потеряли. Случись революция, фильмы наверняка очутились бы на самой вершине списка промышленных товаров. Брент неизменно получал все, что хотел. Сдается, поэтому у него и не было умных зрителей: плохо хотел. Сейчас он пожелал приличной еды и выпивки, и они не заставили себя ждать.

— Беда таких заведений в том, что они не могут вечно поддерживать высокий уровень, — сказал Брент. — Наверное, посетителей становится слишком много. Поэтому надо успеть взять от них все. Скажи им свое имя, пусть запишут тебя в постоянные клиенты.

— Нет, спасибо. Обед очень вкусный, Брент, но я не люблю такие места. Разлюбил.

Он мельком взглянул на меня. Брент был не дурак, хотя иногда говорил глупости.

— Заработался? Или Тралорна тебя подкосила? А может, случилось что? Утром ты был в неплохой форме…

— Хотел поскорей разделаться с работой, — нетерпеливо вставил я.

— Да-да, конечно. Но признаться, старина, вид у тебя какой-то недовольный. Если я могу помочь… ладно, хорошо, забудем об этом. Я слышал, Сэм Грумэн сделал тебе заманчивое предложение.

Я не стал спрашивать, откуда ему это известно. Такие слухи быстро распространяются. Наверно, в эту минуту кто-то уже звонит в Голливуд и рассказывает Сэму, что мы с Брентом обедаем.

— Да, со мной говорил Лео Блатт. А потом еще и телеграмма от Сэма пришла. Но я отказался.

Брент не стал скрывать восторга:

— Отлично. Я боялся, ты еще обдумываешь предложение.

Он махнул рукой нескольким людям, которые шли к нашему столику и, видимо, хотели с ним переговорить. Одним отточенным жестом он и поприветствовал их, и попросил не мешать, — пожалуй, именно этот дар делает продюсеров могущественнее всех режиссеров и сценаристов, руки которых не умеют говорить «Здоро´во! Не суйся».

Брент подался вперед.

— Если эта картина соберет хотя бы половину того, на что она способна, я все равно буду очень тебе признателен, Грегори. Не только за сценарий, но и за Элизабет. Дай мне неделю-другую, — я могу справиться и побыстрей, но ты ведь знаешь, как тяжело делать кино в сжатые сроки, — и мы обсудим планы на будущее.

Я покачал головой:

— У меня нет никаких планов.

— Конечно-конечно, ты работал как проклятый над этим сценарием, но у меня есть несколько идей — шикарных идей, — и я смогу отблагодарить тебя за верность нашей студии, вот увидишь.

Я мог бы ответить — и едва не ответил, — что не планирую работать на студии, да и никакого интереса к его шикарным идеям не имею. Но это было бы несправедливо. Уж очень искренне он радовался, да к тому же угостил меня превосходным обедом. Была и другая причина: я по-прежнему не имел ни малейшего представления о том, что буду делать или хотя бы хочу делать. Поэтому я решил не торопиться.

— Спасибо за обед, Брент, — сказал я, когда мы встали из-за стола. — Чудесно здесь кормят. Сегодня мы оба уходим в забой…

— Не надо, Грег. Я ничего не могу поделать…

— Да нет, нет, я знаю. Только хотел сказать, что подкрепились мы впрок. Даже чересчур. Сегодня я встречаюсь с Элизабет в «Дорчестере» — наверно, пойду пешком и самой длинной дорогой. А вечером перепишу ту сцену.

Я пошел по Пиккадилли, затем поднялся до самого Найтсбриджа, свернул в парк и быстро шагал еще полчаса, неся с собой легкую, но противную головную боль — результат продюсерского гостеприимства. Я был не в духе и сомневался, что смогу адекватно отреагировать на чудесный сюрприз, который подготовила для меня Элизабет. Конечно, у меня была одна догадка насчет этого сюрприза: возможно, сэр Дэвид Элингтон вернулся в Англию и согласился выпить с ней чаю. Но я не тешил себя мыслью, что выдающийся кембриджский ученый сильно обрадуется встрече с давним и не слишком близким знакомым. Очередная глупая выдумка Элизабет, заключил я, неся свою досаду и головную боль через Парк-лейн.

Когда она открыла мне дверь, я сразу заметил, что она по-прежнему ликует. Некая ее смелая задумка увенчалась успехом. На ней был бледно-желтый костюм и нелепая высокая шляпка с алыми перьями. Однако выглядела Лиз потрясающе — в десять тысяч раз лучше, чем кто-либо и что-либо в Лондоне.

— Ну, что ты задумала, Лиз? — начал я.

Она покачала головой, улыбнулась и провела меня в гостиную. На диванчике сидела невысокая женщина средних лет. Лица я не видел: его закрывали поля старой фетровой шляпы. Выглядела она бедно, и я решил, что женщина эта — швея, которая пришла от костюмеров снимать мерки. Поэтому я вопросительно посмотрел на Элизабет. Та стояла в дверях и как будто собиралась уходить. Только я открыл рот, как она скорчила недовольную гримаску.

— Итак, все готово! — ликующе воскликнула она. — Чай подадут через минуту, я распорядилась. Мне надо выйти на часок, но вы, думаю, не будете возражать.

Великолепное создание многозначительно улыбнулось сперва женщине на диванчике, а затем мне. Я присмотрелся к ней повнимательней: на сей раз она подняла голову, и под ужасной шляпой открылось ее лицо. На улице я бы ее не узнал, да и так тоже — если бы не слова Элизабет. Тридцать два года — это все-таки полжизни, а мы не виделись именно тридцать два года. Передо мной была Бриджит Элингтон.

— А вот и чай! — весело воскликнула Элизабет, сияя и переливаясь от счастья. — Чудесно, не правда ли? Если вам захочется еще чего-нибудь, не стесняйтесь, просите. Приятной беседы!

С этими словами она исчезла, точно золотое лето, и официант начал возиться с чайным сервизом: в унылом сером номере остались три безмолвных человека средних лет. Нет, я не грустил — скорее досадовал. Бриджит тоже не улыбалась, ее лицо словно было застегнуто на все пуговицы (подозреваю, она застегнула его, как только вошла в гостиницу). До ухода официанта мы не обменялись ни единым словом.

— Что ж, Бриджит, — с напускным восторгом произнес я, — признаться, я удивлен! Какая встреча!

— В самом деле, — без намека на чувство произнесла она. — Давай я разолью чай.

Я пододвинул стул, принял у Бриджит чашку чая, передал ей блюдо с бутербродами и внимательно к ней присмотрелся. Зеленые глаза не изменились, но теперь они смотрели с крупного и увядшего лица, очень сурового — я такие не люблю. Пламя и искры, которые я запомнил, давно прогорели, оставив за собой черную окалину. Передо мной сидела женщина, на долю которой пришлось больше невзгод, чем радости, но она, стиснув зубы, упорно шла вперед. Моя Бриджит теперь была так же далеко, как и Ева с Оливером.

— Но как же Элизабет… мисс Эрл тебя нашла? Через Дэвида?

Она кивнула:

— Я теперь живу в Лондоне… в Илинге. Так что это было несложно.

— Ты живешь в Лондоне из-за дочери — скрипачки Шейлы?

Словно кто-то щелкнул выключателем: ее лицо вмиг озарилось.

— Да-да, из-за Шейлы. Ты о ней слышал?

— Буквально позавчера. Шейла Коннолли. Много лет назад я случайно встретил Джоан, и она рассказала мне, что ты вышла замуж за ирландца по фамилии Коннолли. Расскажи мне о нем, хорошо? Но сперва ответь: что стало с Джоан?

Бриджит нахмурилась:

— Она умерла — лет десять назад. Остались только мы с Дэвидом. Я тогда еще жила в Ирландии — мой муж был очень болен, — и я так и не выяснила толком, что случилось. Она стала неуравновешенной, странной, бросила школу и принимала много снотворных. Однако, — добавила она с некоторым вызовом в голосе, — в итоге ее подвело сердце, так мне сказали врачи. Еще чаю?

— Спасибо, — вежливо ответил я. Может, напрасно я так говорил, но у меня в самом деле было ощущение, что мы чужие люди, у которых много лет назад были общие друзья и знакомые. — Ты хоть раз возвращалась в Браддерсфорд?

— Нет. А ты?

— Тоже нет. Я немного пожил в Лондоне, а потом уехал в Америку и вернулся уже в войну. Но недавно я встретил чету Никси — помнишь их? — и отчего-то начал вспоминать прошлое.

— Да, мисс Эрл мне говорила.

Бриджит произнесла это так, словно я сообщил ей о своем увлечении римскими монетами, китайским фарфором или рыбалкой. Я взял чашку и передал ей блюдо с кексами.

— Скажи, Бриджит, — произнес я, стараясь говорить как можно проникновеннее, — как ты живешь?

История ее жизни, последовавшая в виде ответов на мои вопросы, ничуть меня не удивила. Брак с Коннолли оказался не слишком благополучным, хотя Бриджит этого не признала. Муж был человеком расточительным и беспомощным, за семь лет до смерти — примерно в 1936-м — он стал инвалидом. У них было трое детей: Майкл, который остался жить в Ирландии и работал в агентстве недвижимости; Шейла, скрипачка, и Джон, который сейчас учится в шестом классе школы Святого Павла, подавал большие надежды и, как я понял, был протеже своего знаменитого дядюшки Дэвида. Бриджит тащила на себе всю семью: играла в оркестрах, давала уроки, готовила, штопала, кормила и вообще круглосуточно несла бремя материнства. Когда самые страшные бомбежки прекратились, с помощью Дэвида она переехала в Лондон, чтобы дать Шейле и Джону достойное образование.

— Смышленые у тебя дети, как я погляжу, — сказал я и невольно подумал, что именно в Шейле и Джоне мог бы сейчас хоть одним глазком увидеть юную Бриджит Элингтон.

— О да! — воскликнула она и стала рассказывать, что говорят маэстро и критики про игру Шейлы, а учителя — про маленького Джона. Раз или два ее зеленые глаза вспыхивали, и она вновь становилась прежней Бриджит. Но лишь на миг.

— Тогда ты имеешь полное право ими гордиться. У тебя была нелегкая жизнь, но ты справилась. Молодец.

Я подумал, где сейчас Элизабет и о чем, по ее мнению, мы разговариваем. Не удивлюсь, если она воображает, как мы рыдаем в объятиях друг друга над разбитыми чайными чашками, а фоном звучит какая-нибудь подходящая музычка. Лиз из Голливуда!

— Да, мне было нелегко, — сказала она с легким и более чем оправданным налетом самодовольства. — Хотя самое худшее позади. Я все еще даю уроки, но больше не играю. Конечно, я никогда не играла так, как Шейла. А Джон, когда дурачится, иногда напоминает мне Оливера… помнишь его?

— Конечно, помню. — И тут я рискнул: — Помню один вечер, когда мы — я, ты и Оливер — пошли в гости к Литону… такому странному костлявому страховому агенту, который чудесно играл на фортепиано. А потом мы возвращались домой в лунном свете и несли всякий вздор. — Я ностальгически улыбнулся.

Она тоже улыбнулась, вежливо и сдержанно, глаза ее были пусты.

— Это было так давно, столько всего случилось с тех пор… Но я помню, что мы тогда вообще несли много вздора, как и положено детям. Ты не женат?

Я предложил ей сигарету, и она, к моему удивлению, ее приняла. Мне сразу стало поуютней, даже если в действительности между нами ничего не изменилось.

— Нет. Так и не сподобился.

— Ты говоришь как американец, — с упреком проговорила Бриджит.

— Набрался там всяких словечек, — констатировал я факт, даже не думая извиняться. — Впрочем, все местные киношники говорят как американцы. Наверное, так мы надеемся приманить удачу.

— Не понимаю.

— А, не обращай внимания, — поспешно сказал я. — Просто шучу.

— Я редко хожу в кино, — заявила она.

— И я тебя не виню.

— Майкл, мой старший сын, подумывал стать актером. Он как отец — высокий, черноволосый и очень красивый. Больше похож на ирландца, чем остальные двое. Он совсем не верит в войну.

— А во что он тогда верит? — резко спросил я, сразу невзлюбив красивого молодого Майкла. — В Дахау и Освенцим? Ладно, не будем об этом. — Тут я перешел к главному. — Два дня назад я беседовал с Никси — они теперь лорд и леди Харндин, — о том воскресном вечере, когда они зашли проведать твоего отца, а ты набросилась на них с упреками. Только не говори, что забыла.

— Нет, я все помню. Вот только не пойму, зачем ты сейчас это вспоминаешь. Я была тогда младше Шейлы и немногим старше Джона.

— Да-да, это уже не имеет никакого значения… Но Элеонора Никси очень меня удивила. Она сказала, что отбила Бена Керри у Евы не из шалости, как мы думали, а потому что любила его всем сердцем.

— Неужели? Насколько я помню, эта женщина вообще не могла никого любить, кроме самой себя.

— И все же мне думается, что она сказала правду. Я немного ее встряхнул. Видишь ли, в 1919-м я встречался с Джоан, и она рассказала, что Ева не случайно упала с утеса Пикли-Скар, а покончила с собой.

— Чушь какая! — презрительно фыркнула Бриджит. — Джоан могла что угодно сказать, лишь бы привлечь к себе внимание. Ты никогда не понимал ее истинную сущность… Да и нашу с Евой тоже. Мы часто посмеивались над тобой — по-доброму, конечно, — но из-за одиночества, сентиментальности и романтизма ты всегда воспринимал нас не такими, какими мы были на самом деле. Ну и еще потому, что хотел быть писателем, наверное. Это единственная причина…

Бриджит резко умолкла.

— Причина чего?

— Ну, ты ведь мне написал однажды из армии, а я не ответила. Именно поэтому. Я только сейчас вспомнила, впервые за много лет. Видишь ли, у меня есть дела поважнее, чем думать о своей юности, когда я была глупым подростком и ничего не понимала в жизни.

В ее взгляде я легко прочитал, что, будь у меня голова на плечах, я бы тоже не вспоминал сейчас прошлое, а рассказывал бы ей, как мой сын служит в военно-воздушных силах, а дочь собирается поступать в Кембридж.

— Хорошо, Бриджит, — с некоторой досадой ответил я, — может, ты и права. Я ничего не знал о сестрах Элингтон тогда и напрасно трачу время сейчас. Ты ведь это хотела сказать? Но мое предположение ничем не хуже твоего, а может и лучше: не зря же я столько времени вспоминал прошлое. Так вот, я считаю, что именно события тех лет сделали тебя той, кем ты стала. Ко мне это тоже относится, конечно. В какой-то момент — думаю, после смерти Оливера и отца — ты перестала оглядываться назад, потому что не смела: прошлое лежало в руинах. А потом ты вышла замуж за человека, который — глубоко в душе ты знала это уже тогда — заставит тебя тащить на себе всю семью. И тот факт, что он родом из другой страны, еще более чудной, чем наша, не облегчил твою участь. Да ты и не хотела ее облегчать, напротив, ты устроила для себя грандиозную гонку с препятствиями, за победу в которой тебе досталась счастливая любящая семья. И в следующий раз, когда ты захочешь сказать, что тебе некогда вспоминать юность, подумай: Шейла и Джон сейчас живут примерно в таком же мире, который я пытался вспомнить…

— Неправда! — воскликнула Бриджит. — Он совсем другой.

— Хорошо, допустим. Но если ты не помнишь того мира, как ты увидишь разницу?

Она зло посмотрела на меня и резко встала.

— Я не понимаю, что ты хочешь этим сказать, и мне кажется в высшей степени глупым спорить вот так, когда мы не виделись больше тридцати лет! Мы не знаем друг друга. Я теперь совсем другая, разумеется.

— Разумеется, — пробормотал я.

— А вот ты, мне кажется, не изменился, — продолжала она, смягчившись и с некоторым материнским снисхождением. — По-прежнему выдумываешь. Наверно, все писатели так устроены.

— Доля правды в этом есть, — устало произнес я.

Тут в номер вплыла, подобно галеону с золотого Запада, Элизабет.

— Вы ведь не уходите, миссис Коннолли? — спросила она.

— Мне давно пора, — с демонстративной и неуклюжей гордостью ответила Бриджит, вновь превращаясь в потрепанную женщину средних лет. — Я ведь говорила, что не смогу прийти надолго. До Илинга так долго добираться. Спасибо за чай, мисс Эрл. И прощай… э-э… Грегори.

Я все еще стоял посреди комнаты, когда Элизабет вернулась.

— Ну?! — весело воскликнула она. — Садись и рассказывай.

— Нет.

— Ты злишься?

Я посмотрел на нее:

— Вовсе нет. Но это была ужасно глупая задумка, Лиз. И я очень удивлен, что она приняла твое приглашение.

— Она не очень-то хотела, — с озорным огоньком в глазах сказала Элизабет. — Мне даже показалось, что она согласилась только затем, чтобы потом рассказать дочери, как выглядит вблизи кинозвезда. Может, я ошибаюсь…

— Думаю, отчасти ты права. Шейлу и Джона ждет за ужином увлекательный рассказ. Ну, Лиз, мне тоже пора.

— Не уходи! Скоро ко мне придут гости, потом мы все вместе идем ужинать — ты их знаешь, так почему бы тебе не остаться? Тебе это только на пользу пойдет, Грегори. Да, я вижу, что ты не злишься — у тебя депрессия.

— Это ближе к истине. Но я не хочу идти с вами, Лиз. Не настроен вести прекраснодушные беседы о кинематографе, да к тому же мне надо переписать одну сцену.

— Понятно. Ну, один стаканчик я тебя все равно заставлю выпить. Стой на месте!.. Нет, лучше сядь.

Я не сел, а упрямо остался на месте и принялся неспешно набивать трубку. Элизабет вручила мне большой стакан виски.

— Вот, пей.

Она ласково чмокнула меня в щеку, изящно погрузилась в кресло и выжидательно посмотрела на меня блестящими глазами.

— Наверно, странно было встретить ее спустя столько лет? Ну, расскажи!

— Это была твоя идея, Лиз, не моя. Конечно, она уже не та Бриджит Элингтон. Есть люди, которые почти не меняются с годами, но она не из таких. И я вовсе не уверен, что у нее не было выбора, хотя ей пришлось много лет быть той львицей, что защищает своих львят. Это храбрые и любящие женщины, разумеется, но я всегда относился к ним настороженно.

— Но вы ведь поговорили о прошлом?

— Нет, ничего не вышло. Прошлое ее не волнует. Впрочем, спасибо тебе за заботу, Лиз. Мне в самом деле пора.

— Еще минутку, Грег.

Она подошла ко мне, уже не озорная и не ликующая, а по-настоящему встревоженная.

— Я не хочу, чтобы ты так уходил. Ты ужасно расстроен, правда?

Я обдумал ее слова:

— Нет. Просто чувствую себя пустым… сдувшимся… Я как будто зашел в тупик.

— Но почему?

— Все, Лиз, забудь об этом. Прости, но здесь слишком много всего смешалось… это сложнее, чем тебе кажется… давай закроем тему. Увидимся завтра на вечеринке.

Было только без четверти шесть, домой возвращаться не хотелось. Сцену я успел бы переписать и после ужина, а при необходимости — даже ночью. Я проехал на автобусе по Парк-лейн, затем по тому концу Пиккадилли, где находится Грин-парк, прошел пешком до самого ипподрома, поднялся по Чаринг-кросс-роуд, а затем на кольце Кембридж-серкус свернул на Шафтсбери-авеню. У меня было смутное желание посмотреть какой-нибудь фильм или спектакль, но ничего интересного я не нашел. Улицы, особенно Кавентри-стрит, полнились вечерними толпами. Лондон, похожий на захудалый район какого-нибудь третьесортного американского городишки, внушал тоску и ужас. На месте приличных магазинов теперь были рюмочные, торгующие контрафактным спиртным, увеселительные заведения и лавки, где продавались дешевые сувениры и порнография. Женщины по большей части выглядели как проститутки, а мужчины — как зазывалы на черном рынке. Никакого достоинства или искреннего веселья. Атмосфера была ни английской, ни материковой, ни американской — омерзительные тухлые помои, мешанина военных предприятий, лагерей янки, душных квартирок, склочных провинциальных семей… ад, в котором торгаши обманывают покупателей, а тем остаются лишь безыскусные развлечения, секс без любви и страсти, громкая суетная жизнь без надежды и перспектив. Лондон все это сносил. Но много ли он еще снесет?

И много ли снесу я?

Уйдя от освещенных вестибюлей и касс, я отправился к своему клубу, где решил поужинать. Внезапно меня охватило чувство, что все кончено, руки и ноги мои уперлись в стену тупика. Я отправился на поиски неведомых сокровищ в прошлое, в Браддерсфорд, и вернулся с пустыми руками. Я отверг Элизабет. Мне не нужен был Голливуд, не нужен был Брент, хотя умел я только писать сценарии и продюсировать фильмы (никаких иллюзий о том, чтобы спустя столько лет стать настоящим писателем, романистом или драматургом, я не имел). Я не знал, куда податься, причем это касалось и работы, и отдыха, если допустить, что мне действительно нужен был отдых. Да, я и прежде испытывал трудности, когда сидел без гроша в Лондоне, Нью-Йорке и Голливуде, но у меня всегда были какие-то планы, перед глазами маячили посадочные площадки и бухты будущего. А теперь — ничего; пусто внутри и снаружи, здесь и где бы то ни было, сейчас и в следующем году. Пусть я иду в клуб, где скоро закажу вкусную еду и выпью виски, а потом начну имитировать разговор, все же как человек чувствующий, мечтающий и думающий, я умер.

Таким же покойником — а может, и еще мертвее — я пришел на вечеринку в честь Элизабет. В большом зале на первом этаже «Клэриджес» собрались представители английской киноиндустрии, газетчики и просто светские персонажи, которых неизвестно зачем всегда приглашают на такие мероприятия. Золотые и янтарные потоки мартини, хереса и виски каскадами струились по глоткам знаменитых или полезных гостей. Джейк Вест, почти трезвый, радостно потел. Брент, который всегда любил подобные мероприятия, вел себя так, словно идея устроить коктейльную вечеринку впервые пришла ему в голову. Георг Адонай, печальный и влюбленный, томно шептал что-то на ухо высокой белокурой девушке, похожей на чахоточную сомнамбулу. Я смотрел на этих людей и не испытывал ни малейшего желания их видеть. Кроме Элизабет, разумеется: в великолепном черном платье и бриллиантах она была похожа на королеву. Однако и те несколько минут, что мы провели в обществе друг друга, вогнали меня в тоску.

— Здесь разговаривать бесполезно, Грег, — пролепетала она. — Меня все время дергают. Ты думаешь, что я напилась, но на самом деле я выпила одну крошечную рюмочку. Это все из-за людей!

— Знаю. Почему-то на меня эти люди оказывают прямо противоположный эффект.

Она пропустила мои слова мимо ушей, а может, и вовсе не услышала. Лиз была в таком восторге, что пронять ее мог разве что лязг цепей злобного привидения.

— Я только хотела сказать, милый, что Брент уже прислал мне переписанную сцену. Грег, ты просто чудо, ей-богу! Ты так тонко меня чувствуешь, каждое слово — в точку! И спорить ни о чем не надо. Ах какое это облегчение, ты не представляешь! С тех пор как ты уехал, я только и делаю, что целыми днями спорю, спорю, спорю… Но у тебя всегда получаются блестящие сценарии. Я очень благодарна.

Я понимал, что она говорит искренне, хотя и звучало это как типичная тирада актрисы на коктейльной вечеринке. Однако за избитыми профессиональными выражениями крылось душевное тепло, и оно же лучилось из ее бархатных глаз.

Я пробормотал какой-то ответ, но с языка так и рвалось: «Слушай, Лиз, я раздавлен, выпотрошен и пришпилен к голой стене. Ты не обязана мне ничем, особенно после наших недавних встреч, но я так нуждаюсь в тепле! Пойдем отсюда и поговорим как люди».

Впоследствии я часто спрашивал себя, что бы она сделала, если бы я сказал все это вслух, что бы произошло потом между нами. Но я ничего такого не сказал.

— Не уходи, Грег, — поспешно проговорила она. — У тебя такой вид, как будто ты хочешь поджать хвост и сбежать отсюда. Большинство гостей скоро уйдут, а мы с Брентом хотим поужинать в узком кругу…

— И ты приглашен, — сказал Брент, подошедший к нам с улыбкой гордого собственника на лице. — Не отказывайся, прошу. Элизабет, с тобой мечтают познакомиться одни очень хорошие люди.

— Беги, Лиз. Я все равно ухожу. Рад, что сценарий тебе понравился.

— Грег!

Мы посмотрели друг на друга, и Брент, гости и вся вечеринка на миг куда-то исчезли. Мы остались наедине. Это было прощание, и мы оба это знали. Один из нас стоял на палубе корабля, а другой махал с удаляющейся набережной. Потом я улыбнулся — по крайней мере я очень надеюсь, что мне это удалось, — и пошел прочь с тяжелой, как свинец, душой. Лиз пронзительно вскрикнула, но Брент тут же отпустил какую-то шутку, и она засмеялась, уходя с ним в глубину зала. Однако я убежден, что она все поняла.

— Простите! — пробурчал я, столкнувшись с кем-то в дверях.

— Доусон, вас-то я и искал!

Я потрясенно смотрел на механическую улыбку и беспокойные пустые глазки Малькольма Никси, барона Харндина или кем он там себя считал. Я издал приглушенный, срезанный смешок.

— Вы тоже здесь?

— Получил приглашение от этого Веста, — ответил Никси. — Элеонора где-то в зале. — Мы шли по коридору. — Но искал я именно вас. Пытался вам позвонить, но никто не взял трубку.

— Пойдемте вон туда, — предложил я. У самого выхода, когда мы наконец оказались в тишине, я остановился и вопросительно посмотрел на него. — В чем дело? Кроме причудливого стечения обстоятельств, разумеется.

— Стечения обстоятельств?

— А, не обращайте на меня внимания, я просто думаю вслух. Вот что делают со мной вечеринки.

— Да я и сам давно уже не любитель. Но Элеонора любит такие мероприятия.

Я ответил, что знаю. Однако ни словом не обмолвился о том, что из-за него отправился на поиски сокровищ в далекое прошлое, но вернулся с пустыми руками и пустым сердцем, потеряв прежнего себя и не обретя нового. Если же он, Малькольм, теперь не сотворит чуда, я сочту его просто жестокой издевкой судьбы.

— Зачем вы меня искали?

Глава двенадцатая

— Видите ли, я вхожу в некий комитет, — начал Харндин. — Его организовали еще в войну — министр труда поручил нам заниматься вопросами женской занятости, — и я уже давно хочу из него выйти. Но вчера я сходил на очередное заседание и пообщался там с одной дамой, некой миссис Чайлдс, которая представляет один из крупнейших женских профсоюзов. Эдакая железная кадровичка, ярая социалистка. Так вот, миссис Чайлдс спросила, нет ли у меня знакомых киношников, и я ответил, что как раз познакомился с несколькими в Корнуолле, где недавно отдыхал. Я упомянул ваше имя, сказал, что вы много лет проработали в Голливуде и вообще профи. Она тут же заявила — ох уж эти женщины, сразу загораются, — что я прямо-таки обязан вас познакомить. Ну, я вашего адреса не знал, но подумал, что наверняка где-нибудь с вами встречусь — поэтому она дала мне вот это. — Он вручил мне карточку с нацарапанным на ней телефоном. — Позвоните ей, пожалуйста, как можно скорей.

— Понял. — Я убрал карточку в карман. — Что ж, спасибо. И простите за беспокойство.

— Что вы, Доусон, какое беспокойство! Ладно, пойду искать жену. Надеюсь, вы как-нибудь с нами отужинаете. — С этими словами он ушел.

Время ужина еще не наступило, поэтому в вестибюле было относительно тихо. Я сел в кресло у входа, чувствуя, что не хочу надевать пальто и шляпу, покуда не разберусь в своих желаниях. Я уже начисто забыл про Харндина и миссис Чайлдс; я думал об Элизабет. Туман и волны между нами словно бы чуть разошлись, и в этом просвете я увидел ее: красивую и добрую женщину, великую звезду на единственном небе, с которого на меня еще может просыпаться манна. Она долгие годы была мне верным другом, вместе мы могли без малейшего труда заработать огромное состояние, и недавно она намекнула, что готова стать мне не просто другом. Но я отверг ее — ради чего? Чтобы сидеть и гадать о собственном будущем. У меня было чувство, что я не сам ушел с вечеринки, а меня выгнали. Я высмеял Бриджит, но она-то сейчас вовсю хлопочет над ужином для Шейлы и Джона, предвкушая их удивление и радость. А я чем занят? Даже лорд Малькольм Никси-Харндин, никогда по-настоящему не живший, может посещать заседания комитетов и водить жену по вечеринкам.

Я вытащил из кармана карточку и равнодушно ее рассмотрел. Наверняка у этой дамы какая-нибудь племянница ходит на курсы актерского мастерства и мечтает стать второй Элизабет Эрл. Или же с ее братом в Новой Зеландии приключилось любопытнейшее происшествие, которое стоит увековечить на кинопленке. И то и другое меня нисколько не интересовало. Мои пальцы, точно ими одними овладела ярость, разорвали карточку пополам. Видимо, этим действием я выпустил часть пара: мне сразу стало лучше, я сложил карточку и подошел к телефону на регистрационной стойке.

— Говорит миссис Чайлдс, — раздался четкий, строгий, деловой голос с легким северным акцентом — необычное сочетание.

— Меня зовут Грегори Доусон. Лорд Харндин только что передал мне ваш телефон. Вы хотели о чем-то со мной поговорить.

Несмотря на свою строгость, занятость и северное происхождение, миссис Чайлдс не на шутку обрадовалась — это я услышал сразу.

— О да, очень хотела! Как я рада, что вы позвонили!

— В чем дело? — спросил я. — Сразу говорю, если вы намерены замолвить словечко за красивую племянницу, мечтающую стать актрисой…

Она рассмеялась, и я тут же осекся.

— Нет-нет, ничего подобного! У меня нет красивых племянниц. Мы обсуждаем создание нового киноколлектива… большое и важное дело. Я собрала несколько молодых и талантливых кинематографистов, сегодня вечером у нас первая встреча. Вы не могли бы к нам прийти, мистер Доусон?

— Даже не знаю, — неуверенно протянул я, хорошо представляя себе эту молодежь. Начинающие волшебники-документалисты, помощники операторов и монтажеров, нечесаные девицы-сценаристки… все сидят на полу и обсуждают, как снять дерзкое левацкое кино за четыре пенса. — Я старый киношник, да к тому же циник. Сомневаюсь…

— Да-да, я знаю, — перебила меня миссис Чайлдс. — Именно вас-то мы и искали. Пожалуйста, приходите!

Ну что ж, хоть кому-то я нужен… пусть и для сущей чепухи. Я пообещал заглянуть, и она продиктовала мне адрес на Ганновер-сквер (спасибо, что не в Голдерс-Грине или Блэкхете). Как только мне наскучат их прекраснодушные мечтания, я смогу за несколько минут пешком дойти до дома — не придется сидеть до конца, надеясь, что меня кто-нибудь подвезет.

Она предложила встретиться в восемь часов, и я был на Ганновер-сквер около половины девятого. Миссис Чайлдс оказалась миниатюрной женщиной лет сорока, с рыжими волосами и грубоватым лицом; впрочем, я не успел толком ее рассмотреть, потому что она сразу увлекла меня в гостиную, полную табачного дыма и тех самых юношей и девиц, которых я так живо себе представил: они сидели на полу, спорили и громко смеялись. Не могу сказать, что я обрадовался виду этого прокуренного обезьянника. Однако я признал в одном из самых громкоголосых гостей одного весьма неплохого и увлеченного монтажера по фамилии Хинчклиф, который работал на студии Брента. Он вскочил и пожал мне руку.

— Смотрите, кто пришел! — закричал он. — Всем цыц! Джордж, Хильда, умолкните! Это Грегори Доусон, и лучше сценариста вы не найдете, миссис Чайлдс. Давайте введем его в курс дела.

Меня усадили в самое большое кресло (правда, на подлокотниках уже сидели две девицы), и следующие двадцать минут я молча слушал. Говорили в основном миссис Чайлдс и Хинчклиф, хотя время от времени пару слов вставлял кто-нибудь из присутствующих. Услышанное приятно меня удивило. Задумка была интересная, стоящая и разительно отличалась от того, что я так часто слышал от Брента, Адоная, Лео Блатта и всей шайки-лейки. Миссис Чайлдс — такая же деловая и строгая, как по телефону, — поведала мне, что ее и многих других в профсоюзе очень волнует, какое кино смотрят сейчас англичане — и не просто смотрят, а тратят на него деньги. Большинство этих фильмов несут миру совершенно неправильные ценности. Разумеется, в кино не место политической или экономической пропаганде, но фильмы должны отражать настоящую жизнь настоящих людей. Если они создадут новое производство, готовое снимать кино по этому принципу, необходимый капитал не заставит себя ждать, и многие профсоюзы готовы приложить все силы для распространения этих фильмов. Хинчклиф сказал, что самым талантливым киношникам давно надоело снимать бессмыслицу, и он запросто сможет собрать команду из достойных операторов, звукооператоров, монтажеров и прочих. Новую студию построить удастся еще не скоро, зато, насколько он понял, правительство хочет отменить реквизицию старой студии Уиллесдена. Он, Хильда и Тед недавно пробрались туда и все осмотрели: тесновато, конечно, многое устарело, но на первое время сгодится. Дальше Хинчклиф передал слово Теду, который должен был прочитать нам отчет об оборудовании — именно в оборудовании, понятное дело, была основная загвоздка. Тед — высоченный здоровяк в синем свитере и с бородой, — больше походил на рыбака, чем на работника кино (впрочем, работники кино никогда на себя не похожи). Краснея и заикаясь, он стал зачитывать свой отчет, весьма дельный, пока его не принялась добродушно дразнить одна веселая барышня, сидевшая в задымленном углу. Тогда к беседе подключилось одновременно полдюжины молодых людей. Миссис Чайлдс и Хинчклиф с трудом их утихомирили и повернулись ко мне.

Первым делом я поднял две проблемы: где в наше время найти приличное оборудование, если его не хватает даже на крупных богатых студиях, и как добиться адекватного проката в кинотеатрах. Затем я перешел к собственным соображениям на тему.

— Я сценарист, хотя в свое время успел побыть и продюсером, и режиссером. Конечно, я смотрю на все со сценаристской точки зрения. Есть тут еще сценаристы?

Бойкая девица, сидевшая на левом подлокотнике моего кресла, гордо заявила, что она сценарист, и два парня тут же подняли ее на смех. Миссис Чайлдс одарила меня улыбкой, мгновенно озарившей ее грубоватое лицо, и меня посетило какое-то смутное воспоминание.

— Тогда я буду говорить за нас обоих, хорошо? — спросил я девушку.

Та бурно закивала и едва не свалилась мне на колени.

— Много лет я пытаюсь доказать, что в основе любого хорошего кино лежит правильно построенный сюжет. Если сюжет никуда не годится, никакие актеры, никакая режиссура или затейливая операторская работа ничего не дадут. На основе сюжета пишется выверенный до мелочей режиссерский сценарий, который экономит всем время и деньги. — Я привел несколько примеров таких работ, снятых как на американских, так и на британских студиях. Не скрою, мне польстило их внимательное отношение и бурное согласие со всеми моими словами. — Если вам удастся запустить производство, — продолжал я, — то на первых порах, конечно, придется затянуть пояса. Тем не менее некоторые расходы неизбежны. Если попытаться их урезать, это приведет к катастрофе. Однако очень часто студии выбрасывают огромные деньги на ветер лишь потому, что люди, ответственные за финансовые вопросы, сами не знают, чего хотят, но настаивают на своем и в итоге останавливаются на дурацком сюжете, по которому написан совершенно непродуманный режиссерский сценарий. Да вы и сами знаете, как это бывает. — Все принялись громогласно соглашаться, миссис Чайлдс улыбнулась, — и вновь что-то кольнуло у меня в душе.

Настояв на важности первоклассного сценарного цеха и на том, чтобы его представитель обязательно вошел в правление новой студии, я предостерег собравшихся от роковой ошибки: ни в коем случае нельзя отказываться от накопленного Голливудом опыта.

— Такую ошибку допускали многие. Голливудские ценности — ерунда, от них можно и нужно избавляться. А вот голливудская техника — по возможности развлекательная подача, связный и понятный сценарий, никакой театральности в малых характерных ролях, внимание к мелочам, превосходные картинка и звук, которым нипочем плохое оборудование (в провинциальных кинотеатрах редко бывает хорошее), — все это очень важно, не отказывайтесь от этого, пока не найдете достойной замены. А теперь о финансах.

Тут началось. Все их приблизительные подсчеты никуда не годились; мне пришлось с пеной у рта доказывать этим воинственным юнцам, что за такие деньги невозможно снять достойное кино с известными актерами, даже при условии разумной экономии на методах производства. Однако я услышал и несколько блестящих идей, которые никогда не приходили мне в голову.

Пока мы обменивались мыслями, миссис Чайлдс и еще две девушки принесли пиво, кофе и кексы.

Хинчклиф отвел меня в сторону:

— Скоро все разойдутся. Вы не могли бы задержаться? Хочу кое о чем с вами поговорить. И миссис Чайлдс тоже.

Я согласился, но добавил, что вечеринка — а собрание превратилось в вечеринку, — вроде бы еще не подходит к концу. Он подмигнул и сказал, что они с миссис Чайлдс знают свое дело и все устроят. Примерно через пятнадцать минут (которые я проболтал с девицами на подлокотниках, испанским цыганом и рыбаком Тедом) два распылителя принялись за работу — добродушно, но эффективно. В считанные минуты от гостей не осталось и следа: я уже открывал окна, чтобы проветрить гостиную, а Хинчклиф и хозяйка понесли чашки и кружки на кухню. Пока их не было, я успел осмотреть комнату: над невысокими книжными стеллажами висели недурные акварели, и в целом мне здесь понравилось. Первым делом, решил я, надо составить представление о хозяйке дома, которая по-прежнему оставалась для меня загадочной фигурой — притом что загадочной женщиной ее никак нельзя было назвать. Мы сели возле камина и погрузились в атмосферу уюта и душевной близости, которая всегда воцаряется в доме после ухода основной массы гостей.

— Утром я слышал, что вы отвергли весьма выгодное предложение из Голливуда, — обратился ко мне Хинчклиф.

— Верно.

— Элизабет Эрл останется в Англии после съемок этого фильма?

Я приподнял брови:

— Понятия не имею! Маловероятно. Ее связывают контрактные обязательства, и Брент выпросил ее только на один фильм. А что?

— Просто спросил. — Он не переглянулся с миссис Чайлдс. — Вы планируете и дальше работать на Брента?

— Не планирую. Он этого хочет, но я пока ничего не сказал ему о своих планах.

— Послушайте… надеюсь, мой вопрос не покажется вам неуместным… но что вы собираетесь делать?

— Ваш вопрос вполне уместен. К сожалению, ответа на него я не знаю. Я только знаю, чего не хочу делать.

— На то есть какая-то особая причина? — тихо спросила миссис Чайлдс из глубин своего кресла.

— Вряд ли, — протянул я. — Разве что я слишком долго варился в этом котле, все надоело. Я уезжал на море, очень много работал и думал о себе.

— Продолжайте, — сказала она Хинчклифу, который взглянул на часы, подскочил и навис надо мной.

— Почему бы вам не поработать с нами? — с жаром предложил он. — Вы бы внесли неоценимый вклад! У вас такой огромный опыт! Давайте снимать настоящее кино. Конечно, больших денег мы вам предложить не сможем…

— О деньгах не беспокойтесь, — перебил его я. — Гонорары только душу травят: все равно после выплаты налогов почти ничего не остается. Да и содержать мне некого. Поэтому не переживайте насчет денег. Что вы можете предложить, кроме них?

— Вы войдете в правление, — ответила миссис Чайлдс.

— Будете писать, учить молодых сценаристов, продюсировать, искать режиссеров, звезд — словом, делать что угодно и как угодно! Никто вам слова поперек не скажет! — вскричал Хинчклиф. — Мне уже пора, я живу в Хэрроу и обещал не задерживаться. Поговорите с ним, миссис Чайлдс, нипочем его не отпускайте! Ну, я пошел.

Мы услышали, как хлопнули две двери, и в наступившей тишине обменялись неуверенными улыбками.

— Вы устали, — сказал я, привставая и давая понять, что тоже готов уйти.

— Я устала от толпы, — ответила она. — Сегодня три собрания провела. Но спать мне пока не хочется, если вы об этом, мне еще рано. Вы не пили ни кофе, ни пива, так ведь? Я тоже. Может, чаю? Виски у меня нет. Чаю? Хорошо, пойду поставлю чайник.

Пока она хлопотала на кухне, я начал лихорадочно думать, что ей сказать. В голове у меня была каша, но я снова почувствовал себя живым — даже очень живым.

Вскоре миссис Чайлдс вернулась с чайным подносом, и я наконец смог как следует ее рассмотреть. Ее никак нельзя было назвать хорошенькой, но, полагаю, многие близкие знакомые считали ее красивой. Красота миссис Чайлдс была совсем не такая, как у Элизабет — создания из дивного сна с золотой маской вместо лица, — нет, то была красота сильного человека с глубокими мыслями и жизненным опытом. Секунду-другую она тоже смотрела на меня, и в ее темно-янтарных глазах блестел вызов, как будто она говорила: «Что ж, вот она я. Думайте что хотите». Затем миссис Чайлдс погасила верхний свет, и мы остались в уютном полумраке торшера.

— Лорд Харндин, — начала она, передавая мне чашку чая, — сказал, что наверняка встретит вас на какой-то грандиозной коктейльной вечеринке в «Клэриджес». Хинчклиф тоже говорил, что вы там будете. Интересно, что вы подумали про наше шумное сборище после такого мероприятия?

— Я вам отвечу. — Я отпил из чашки и осторожно ее поставил. — Во-первых, мне ужасно надоели киношные вечеринки — слишком много их выпало на мою долю. Это и не работа, и не развлечение, а нечто среднее и совершенно бессмысленное. Что же до вашего сборища… как ни странно, оно мне приглянулось. Конечно, почти всю эту молодежь я уже встречал на студиях — лица не новые, — но посмотрел я на них по-новому. Когда поблизости нет начальства, все вместе они смело высказываются, горят желанием делать что-то стоящее и искренне радуются друг другу. Я получил не только удовольствие, но и пользу. — Тут я умолк, почувствовал, что заболтался.

— Говорите, не стесняйтесь, — тихо произнесла миссис Чайлдс.

— Я вдруг осознал, что эти юноши и девушки хоть и не очень-то похожи на меня в молодости — я говорю о самых молодых, почти детях, — все же в них есть что-то такое… Ох! Смесь восторженности, тепла, увлеченности, радости общения… я думал, всего этого уже не осталось в мире, а оказывается, мы просто не знали, где искать. Но вам мои речи ни к чему…

— А вот и нет. Вы забываете, что это я уговорила вас прийти. Это очень важное дело, часть моей работы.

— Понятно. Работаете сверхурочно? Время-то уже позднее.

Она рассмеялась:

— И все же мне любопытно. То, что вы сказали Хинчклифу — про выгодные предложения из Голливуда, скуку и закостенелость, — по-моему, вы имели в виду нечто большее. Словом, я заинтригована. Что же с вами происходит? Простите, если лезу не в свое дело…

— Мне тоже любопытно. Если я расскажу, вам это покажется сущим пустяком и ерундой. В Корнуолле, куда я уехал работать, я повстречал давних знакомых, и эта встреча заставила меня погрузиться в воспоминания о своей довоенной юности. — Миссис Чайлдс вдруг встрепенулась, но тут же осадила себя; поскольку мне хотелось скорей покончить с объяснениями, я продолжал: — Воспоминания не пошли мне на пользу. Конечно, чего я ждал? Я зашел в тупик, хотя мне и открылось несколько удивительных, неизвестных ранее обстоятельств. Возможно, мне в самом деле наскучила однообразная работа… так или иначе, полуночные визиты в прошлое лишили запаха и красок мое настоящее. Мне больше не хотелось писать сценарии, работать с теми же людьми… я даже испортил очень теплые и близкие отношения с одним человеком.

— С Элизабет Эрл?

— Проклятие! Неужели всем известно все, что происходит в мире кинематографа?

Она рассмеялась:

— Мне почти ничего неизвестно об этом мире. Догадаться несложно. И Харндин, и Хинчклиф рассказали мне, что вы большие друзья, а сегодня вы должны были пойти на вечеринку в ее честь. Вы ушли оттуда рано и больше не хотите работать с этими людьми… и вдобавок обмолвились об испорченных отношениях…

— Да, вы правы, догадаться легко. Словом, вот так обстоят дела — я предупреждал, что вам мои переживания покажутся чепухой. И вот почему встреча с вашими друзьями пошла мне на пользу. Последние два дня я чувствую себя не то покойником, не то старым привидением. И позвонил я вам после вечеринки не потому, что надеялся услышать что-то интересное и связанное с кино, а потому что не знал, куда еще себя деть.

Миссис Чайлдс кивнула, как-то странно посмотрела на меня — без улыбки, но тепло и по-доброму, — а затем сняла со стены напротив одну из картин. Она поднесла ее к торшеру, и я тоже подошел посмотреть. В этот миг передо мной словно распахнулось окно в другой мир, в солнечное утро, навек утраченное и почти забытое… На глаза тут же навернулись слезы. В руках у миссис Чайлдс была та самая акварель, которую Стэнли Мервин показывал нам с Джоком в балсденском пабе воскресным утром, перед приездом Никси: сверкающий ручей бежал под каменной аркой моста, а вокруг раскинулись горы и вересковая пустошь.

— Он показывал ее нам с Джоком в «Белой лошади»! — воскликнул я. — Он написал ее в то самое утро, перед нашей встречей. Помню, он еще сказал: «Я с утра был на пустоши, пытал удачу с тем живописным мосточком. Уж сколько я над ним бился, добрую дюжину холстов перепортил, никак мне цвета не даются. Но на сей раз, кажись, я его уговорил». А я, посмотрев на картину, сказал, что это — маленькое чудо. И вот оно… вот оно! Все, что осталось от золотого мая… Джок шел большими шагами, точно индейский вождь… стояла жара, а в пабе было темно и прохладно… старик Мервин улыбался, потягивая пиво… Элингтоны сняли маленький домик на пустоши, и мы с Евой, Джоан и Бриджит играли в крикет на зеленой лужайке… то было другое время, другой мир, навсегда забытый и утраченный.

Я сидел в кресле, глядя невидящими глазами на огонь в камине.

— Но ведь вы его не забыли, — сказала миссис Чайлдс.

Она тоже стояла возле камина и пристально смотрела на меня. Почему-то мне захотелось, чтобы она отвернулась.

— И мир этот никуда не делся. Даже мостик цел. Я видела его прошлым летом. Лучше в прошлое не возвращаться — это скользкая дорожка. Десять лет назад, потеряв мужа, я тоже увлеклась такими путешествиями. Мы были очень счастливы вместе, но наше счастье длилось недолго. Помню, как я твердила про себя: «Все пропало, пропало, ничего не вернуть!» А потом я одумалась и заставила себя вернуться к жизни, ведь смерть близких и перемены — тоже ее неотъемлемая часть. Замкнуться, замереть, сжаться в комок, не позволять жизни течь сквозь тебя — хуже этого ничего быть не может. Вы меня понимаете, Грегори? — Она осеклась и добавила уже совсем другим тоном: — Ваше имя недаром выскочило так запросто… мы с вами были знакомы. Но вы, конечно, меня не помните.

— Неправда. Память у меня превосходная. Ваши глаза и улыбка сразу показались мне знакомыми. Теперь я понял. Вы — Лаура Блэкшоу, не так ли?

— Мне было только десять! — воскликнула она. — И мы больше не виделись после того страшного пикника на утесе. Удивительно, что вы меня помните!

Она потянулась ко мне, я взял ее за руки и долго сжимал улыбаясь. Она тоже отвечала мне улыбкой и теперь выглядела совсем иначе, легче и живее, чем та деловая и строгая женщина, что впустила меня в квартиру.

— Наверняка я чудовищно вам надоедала в Силвердейле! А вы были очень добры и вели себя как настоящий джентльмен. Потом я напросилась с вами на пикник. Помню тот ужасный летний день, адское пекло… Но как же мне понравилось ехать в поезде с вами и Джоком Барнистоном! Остальное… остальное преследовало меня долгие годы.

Она села и уставилась на огонь.

— Простите. Для ребенка это страшное потрясение — стать свидетелем такой беды…

— Вы были очень добры! — воскликнула она с улыбкой. — Просто чудо для юноши вашего возраста… сколько вам было? Восемнадцать? Я потом еще много лет вас обожала.

— Я очень боялся, что вы не перенесете удара. В последнее время я много думаю о той поре.

Я рассказал Лауре про встречу с Джоан в 1919-м, когда та закатила истерику и призналась мне, что Ева совершила самоубийство.

— Удивительно, вчера я виделся с Бриджит — помните ее? От моего рассказа она сразу подскочила и заявила, что Джоан могла ляпнуть что угодно, лишь бы привлечь мое внимание.

— А что с ней стало… с Джоан? — настороженным тоном спросила Лаура.

— Умерла несколько лет назад. Как я понял, сошла с ума. Уже в 1919-м она была слегка не в себе.

— А Бриджит теперь какая?

Я рассказал про Бриджит и добавил:

— Мы стали совсем чужие… и не очень-то понравились друг другу. Глупая была затея. Хорошо, что не моя и не ее. Нашу встречу устроил другой человек.

Лаура кивнула и, к моему облегчению, не стала расспрашивать об этом человеке. Только заметила:

— А мне кажется, что затея была не так уж глупа.

Думаю, мы смотрели друг на друга примерно одинаково: с улыбкой, с любопытством. Она хотела что-то сказать, но промолчала. Я вопросительно приподнял брови. Она улыбнулась и покачала головой. В камине тихо шипело пламя. За стеной гремело радио. Чувство тягостного ожидания, словно все происходит в замедленной съемке, охватило нас обоих.

— Что ж, Лаура, — произнес я, разрушая чары, — объясните, почему вы заговорили про Элингтонов. На то должна быть особая причина, верно?

— Мне сейчас за сорок, — сказала она, — а тогда было всего десять. Не верится, что это по-прежнему может иметь какое-то значение. Дело, должно быть, в том, что я очень долго не будила воспоминания о том дне, закупорила их в бутылку и спрятала подальше.

— Вы имеете в виду пикник на утесе?

— Да. Я никогда и никому об этом не рассказывала. Но раз уж вы вспомнили ту пору и к тому же были так добры ко мне, пытались утешить, теперь я вам все расскажу.

А потом я увидел нечто необычайное: мне показалось, что я снова сижу в том поезде и растерянно смотрю на безмолвное перепуганное дитя. Выпущенный на свободу и давно погребенный в подсознании ужас словно бы стер на время все минувшие годы, и на лице Лауры появилась печать детского страха. Сердце защемило от боли за эту девочку.

— Видите ли, после того несчастья никто не задавал мне вопросов. А я была слишком потрясена, чтобы признаться самой. Помните, я тогда ушла от вас с Бриджит? Я почувствовала, что мешаю, и пошла дальше по ручью. Вскоре я заметила наверху, на том самом уступе, Еву и Джоан. Я слышала их голоса, но слов было не разобрать. Они начали ссориться. Ева влепила Джоан пощечину, та набросилась на сестру и… О, столько лет я убеждала себя, что ничего не видела, что мне показалось… Но нет. Джоан столкнула Еву с уступа.

— Так вот как все было!..

— Да.

Слезы покатились по ее щекам, и она с досадой вытерла их рукой. Маленькая Лаура, которая не пролила ни единой слезы за всю дорогу — и расплакалась лишь возле самого дома, когда вспомнила про забытый на утесе рюкзак, — на миг вернулась, чтобы наконец выпустить на волю затаенный ужас.

— Простите. Веду себя как дура. Ничего не могу поделать.

— Ах да к черту Элингтонов! — воскликнул я, вставая и не зная, как ее утешить. — Джоан всегда была немного с приветом. Теперь вы все мне рассказали и можете спокойно забыть. Покончим с этим, Лаура, и пойдем дальше!

Она на мгновение опустила глаза, а потом встала и улыбнулась. Я сделал шаг назад, и мы посмотрели друг на друга.

— Я ведь только что говорила вам то же самое, — пробормотала она.

— Так уж оно устроено. Люди иногда должны говорить друг другу разумные вещи. Сперва вы, потом я. — Я замолчал, надеясь на ответ, но Лаура ничего не сказала и лишь с надеждой смотрела на меня.

Я широко улыбнулся:

— Даже мой давний коллега, Малькольм Никси — а ныне лорд Харндин, — не зря коптит небо.

Она рассмеялась, и я сразу понял, что мы с ней примерно одного мнения о его светлости.

— Что вы хотите этим сказать?

— Когда-нибудь объясню. Недавно я обнаружил себя припертым к высокой черной стене. Ладно, допустим, я сам годами ее строил, потихоньку замуровывал себя, но лишь после случайной встречи с Малькольмом Никси в Корнуолле я принялся носиться туда-сюда в темноте и нашел эту стену. А сегодня вечером я осознал, что в этой стене нет ни единого глазка или щербинки, и тут же появился Харндин, рассказал мне про вас и дал мне карточку с вашим телефоном.

Я посмотрел на огонь, гадая, не слишком ли я заговорился. Но Лаура что-то прошептала, и я принял это за просьбу не останавливаться.

— Ваша карточка и стала первой трещиной в стене, — продолжал я распаляясь. — Последние два часа эта трещина растет, сквозь нее проникает все больше света, и теперь я точно знаю, что за стеной есть целый мир. Пусть не такой уютный и безопасный, каким я его запомнил, — ему здорово досталось в войну, он оголодал и обозлился, — но, если я смогу жить и работать в этом мире, однажды, быть может, он начнет приносить мне столько же радости.

Лаура нахмурилась. Я понял, что мои слова пришлись ей не по душе.

— Я говорю серьезно. Вы уж простите мне высокопарные речи, я так привык писать дешевые киношные…

— Так перестаньте! — вспыхнула она. — Чего я терпеть не могу, так это людей, которые сознательно и добровольно выполняют хорошо оплачиваемую и престижную работу, а потом в личных беседах язвительно отзываются о ней, показывая свое благородство и превосходство. Социалисты, пишущие колонки для тори… Вожди пролетариата, вспоминающие о своем происхождении только после вечернего стаканчика виски… Сентиментальные тетки, ведущие бухгалтерию для аферистов. Писатели…

— Хорошо, я вас понял, Лаура, — решительно перебил ее я. — Ваши чувства мне понятны, но не все так просто. Тут больше привычки, чем сознательного желания.

— Возможно, — ответила она. — Вы мне объясните и это, хорошо? Только не сегодня, — быстро добавила она.

— Верно. Я пошел. Вы устали. Но как же мне было приятно увидеть эту чудесную акварель старика Мервина… Кстати, где вы ее взяли?

— Мне подарила ее миссис Мервин. Я часто проводила у них летние каникулы, когда училась в университете. А что такое?

— Когда мы шли с ним по полю в то воскресное утро, он дал мне совет. Если я почувствую, что внутри что-то бьется и донимает меня целыми днями и ночами, надо все бросить и попытаться это выпустить. А если не выпущу, мне будет очень плохо. После войны я решил, что опыта и мудрости мне и самому хватает, не хватало еще слушать советы стариков с йоркширским выговором. Я думал, что уже все знаю об этой жизни.

Лаура кивнула:

— Простите, что не сдержалась, Грегори. Просто ваша метафора со стеной, трещиной и льющимся светом немного меня смутила. Я привыкла мыслить просто и буквально. — Она помолчала. — Вы будете с нами работать?

— Да, если я вам нужен.

— Очень. — Тут Лаура не сдержалась и зевнула. — Простите. Вы действительно очень нам нужны!

— Тогда нас ждет большое дело. Завтра я переговорю с Хинчклифом. У меня есть несколько идей, о которых сегодня упоминать не имело смысла. Надеюсь, вы согласитесь завтра со мной поужинать, Лаура?

— У меня собрание, но я постараюсь с него удрать. Дадите ваш телефон? Я не нашла его в справочнике.

Через две минуты я уже был на Ганновер-сквер. Стояла приятная ночь, сквозь тонкий зыбкий занавес облаков мерцали звезды. Спать не хотелось. У меня в голове, в ярком свете рамп и софитов, скакали и резвились на сцене идеи; в темном зале, откуда смотрели вечные зрители, стояла атмосфера священной и нежной любви к жизни. Этого чувства — радости созидания — я не испытывал уже много лет. Как знать, быть может, из него выйдет что-то хорошее.

~

J.B. Priestley Bright Day

Печатается с разрешения автора и литературных агентств United Agents Ltd и Synopsis.

© J.B. Priestley, 1946

Школа перевода В. Баканова, 2013

© Издание на русском языке AST Publishers, 2014

Примечания

1

Перевод П. Козлова.

2

«Sartor Resartus» — «Перекроенный портной» (лат.).

Content

Джон Бойнтон Пристли
При блеске дня

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

~

Примечания