Джонатан Коу

ЭКСПО-58

Мы тут все вдохновлены Брюссельским проектом

Собственно, нота бельгийского посла в Лондоне от 3 июня 1954 года была официальным приглашением правительству Ее Величества Королевы Великобритании принять участие во Всемирной выставке в Брюсселе, то бишь Exposition Universelle et Internationale de Bruxelles 1958.

Официальное согласие было получено бельгийским послом пятью месяцами позднее, 24 ноября того же года, по случаю визита в Лондон барона Менс де Фернига, генерального комиссара — устроителя выставки. Правительство Ее Величества изъявило свою готовность приступить к подготовительным работам.

То было событие знаменательное — первая ласточка, первая добрая весть со времен окончания Второй мировой войны. Выставка знаменовала собой сближение европейских наций (ранее — воюющих сторон) под знаменем мирного сотрудничества и даже союзничества — в тот самый момент, когда так опасно обострились отношения между странами НАТО и странами советского блока.

Это было время вдохновенного оптимизма, связанного с последними открытиями в области ядерной физики, но и время тревоги тоже. И впрямь, а что, если все эти достижения будут поставлены на службу сил зла, а не добра? Как символ такого парадоксального положения вещей, на Брюссельской выставке, в самом ее центре, предполагалось возвести Атомиум, огромную монументальную конструкцию из металла, спроектированную бельгийским архитектором английского происхождения Андре Ватеркейном. Стометровый Атомиум должен был изображать гигантскую молекулу железа — в природе она меньше в 165 миллиардов раз.

В официальной ноте бельгийской стороны цели выставки были сформулированы следующим образом:

«…дабы собрать воедино достижения человеческой мысли в области искусства, науки, экономики и всевозможных технологий, чтобы таким образом создать всеохватывающую глобальную картину, осуществить прорыв в духовной и материальной сфере и принять вызов стремительно меняющегося мира. Базовой целью выставки является внести свой вклад в развитие и воссоединение всего человечества на основе уважения к каждой отдельно взятой личности».

История умалчивает, какой именно была реакция британского министра иностранных дел, когда он впервые прочел сии пафосные строки. Но, как полагает наш герой Томас, господину министру нарисовалась весьма безрадостная перспектива: четыре года напряженной подготовки, обсуждений, бесконечных споров плюс финансовые траты… Наверное, в этот момент послание выпало из его безвольных рук, он устало приложил ладонь ко лбу, выдохнув: «О нет… Вот уж эти чертовы бельгийцы…»

Томас был человеком тихим — и только тем примечателен. Работал он в Центральном управлении информации на Бейкер-стрит. Его сослуживцы называли его между собой «Ганди» — Томас был настолько молчалив, словно принял пожизненный обет молчания. Одновременно, и опять же за его спиной, одна группа секретарш нарекла его «Гари» («уж больно он похож на Гари Купера»[1]), а другая группа звала его «Дерком» — потому что глаза его были «прямо как у Дерка Богарта».[2] Как бы то ни было, обе «конкурирующие группы» сходились на том, что Томас очень красив собой. Кстати, сам он чрезвычайно удивился бы столь лестной характеристике и, скорей всего, не знал бы даже, что ответить по этому поводу. Люди, встречавшие его впервые, отмечали про себя чрезвычайную скромность и мягкость его характера, и лишь только со временем (что тоже не факт) вдруг уловили бы в нем некоторые нотки самоуверенности, почти что самодовольства. А пока все сходились на том, что он «честный надежный парень» и «тихий скромняга».

К 1958 году стаж Томаса в ЦУИ насчитывал уже четырнадцать лет. Он пришел сюда в 1944 году, когда ведомство еще называлось Министерством информации, а ему самому было восемнадцать. Сначала Томаса взяли курьером. Он продвигался по службе уверенно, но больно уж медленно, пока не добрался до теперешней должности младшего копирайтера. Так что на сегодня ему было тридцать два, и бо́льшую часть своего рабочего времени он занимался составлением брошюр по здравоохранению и безопасности жизни — например, советовал пешеходам, как и где лучше переходить дорогу, или предупреждал дохлятиков, что стоит избегать массовых скоплений людей, если не хочешь подхватить простуду. Временами Томас предавался воспоминаниям о своем детстве, сравнивая себя с отцом (тот владел пабом), и приходил к выводу, что сам он очень даже неплохо выбился в люди. Но в иные дни работа казалась ему утомительной и никому не нужной — словно вот уже много лет он топчется на одном месте. В такие минуты Томасу хотелось придумать что-нибудь эдакое, чтобы сдвинуться с мертвой точки.

Нет спору, предстоящая Брюссельская выставка внесла в его работу некоторое разнообразие. На ЦУИ была возложена полная ответственность за разработку содержательной стороны британского павильона. Все засуетились, заскрипели мозгами в поисках ответа на вопрос-головоломку: в чем же состоит это самое «британство», которое следует продемонстрировать на ЭКСПО-58? Потребовались люди, которые смогли бы ответить на этот вопрос. И действительно, что означало «быть британцем» в 1958 году? Никто этого не знал. Британия чтила традиции, с этим не поспоришь. Ее блеск и церемониальное великолепие являлись предметом восхищения по всему миру. С другой стороны, те же самые традиции тянули страну назад, и отсюда — страх перед всем новым. Архаичные сословные отличия и трепет перед вовеки неприкасаемым истеблишментом висели на ногах нации, как гири. Так в какую сторону смотреть — вперед или назад, — описывая это самое «британство»?

Вот это была дилемма! Все четыре года, пока готовилась выставка, министр иностранных дел был далеко не единственным человеком, кто в иные дни, засиживаясь допоздна в своем кабинете, бормотал себе под нос: «Проклятые бельгийцы…»

Потому что ответы на вопросы никак не находились.

Впрочем, кое-какие шаги по направлению к цели все же были сделаны. Для создания национального павильона остановились на кандидатуре архитектора Джеймса Гарднера, чьи дизайнерские идеи на Британском фестивале семью годами ранее вызвали множество положительных откликов. Гарднер очень быстро набросал внешний вид павильона, и все сошлись на том, что это и есть грамотный баланс между прошлым и настоящим. Устроители выставки выделили для английского павильона один из самых выигрышных по ландшафту участков. Вся ЭКСПО-58 должна была сконцентрироваться на плато Хейсель, чуть севернее Брюсселя. С внешним видом павильона определились. Но что будет внутри? Ведь на ЭКСПО съедутся миллионы гостей со всего мира, включая даже африканские страны и страны советского блока. Было совершенно очевидно, что американцы с русскими развернутся — одни «во всю Ивановскую», другие — «во всю сэмовскую». А что же британцы? Какой образ, какой посыл следует донести до гостей, с учетом того, что событие-то планетарного масштаба?

И опять никто не знал ответа на этот вопрос. Все сошлись единодушно на том, что, да, павильон Гарднера будет красив во всех отношениях. Можно было утешаться еще и тем, что всем понравилась идея паба или постоялого двора. Ведь посетителей придется чем-то кормить и поить, и, коль уж национальный характер поставлен во главу угла, то возле павильона следует построить паб. Для не особо сообразительных название паба «Британия» не оставит никаких сомнений в английской идентичности.

Как раз сегодня, в описываемый нами зимний день середины февраля 1958 года, Томас сидел на работе и читал гранки составленной им брошюры «Образы Объединенного Королевства» для продажи возле павильона. Текста было немного, зато он перемежался прелестными оттисками с деревянных гравюр Барбары Джонс. Гранки были на французском языке.

«Le Grand-Bretagne vit de son commerce, — читал Томас. — Outre les marchandises, la Grande-Bretagne fait un commerce important de „services“: transports maritimes et aériens, tourisme, service bancaire, services d’assurance. La „City“ de Londres, avec ses célèbres institutions comme la Banque d’Angleterre, la Bourse et la grand compagnie d’assurance „Lloyd’s“, est depuis longtemps la plus grand centre financier du monde».[3]

Тут Томас немного засомневался, правильно ли он употребил артикль la в последнем предложении. Может, следует исправить на мужской род? В этот самый момент зазвонил телефон, и телефонный диспетчер Сьюзан оглушила Томаса удивительным известием: мистер Кук, управляющий отдела по выставкам, приглашает Томаса для беседы! К четырем часам.

Дверь в кабинет мистера Кука была приоткрыта, и оттуда слышались голоса. О, эти вальяжные, бархатные интонации уверенных в себе людей! Так могли разговаривать только представители истеблишмента. Томас хотел было постучаться, но его сковал страх. Вот уже более десяти лет он слышит вокруг себя эти голоса, и пора бы уже привыкнуть. Но он все медлил, и рука дрожала. Словно сегодня должно случиться что-то особенное.

Томас стоял перед дверью и боялся.

— Войдите! — отозвался кто-то, когда, наконец, Томас робко постучал.

Он сделал глубокий вдох, открыл дверь и вошел. Первый раз в жизни он попал в этот кабинет, но именно таким он его и представлял: массивная дубовая мебель, кресла и диваны, обтянутые красной кожей, поглощали все лишние звуки, создавая комфортную атмосферу неспешности и покоя. Из двух огромных раздвижных окон, доходящих почти до пола, открывалась панорама на Регент-парк — было видно, как убаюкивающе качаются на ветру макушки деревьев. Мистер Кук сидел за столом, а справа от него, со стороны окна, расположился его заместитель Мистер Свейн. У камина, спиной к Томасу, стоял незнакомый господин. Томас мог лицезреть его розоватую лысину, отраженную в зеркале с золоченой рамой. На господине был костюм из чесаной шерсти, белая рубашка с крахмальным воротничком, но это ничего не говорило бы о статусе господина, если бы не синий галстук, к которому был прикреплен значок то ли Оксфордского, то ли Кембриджского колледжа.

— А, мистер Фолей! — мистер Кук поднялся с места, чтобы поприветствовать сотрудника. Томас растерянно пожал протянутую руку, крайне обеспокоенный столь теплым приемом.

— Спасибо, что заглянули, мистер Фолей, как это мило с вашей стороны. Ведь у вас, как я понимаю, нынче уйма работы. С мистером Свейном вы, конечно же, знакомы. А это мистер Эллис, из Министерства иностранных дел.

Незнакомец повернулся к Томасу и протянул руку. Рукопожатие его было некрепким, словно сомневающимся:

— Рад знакомству, Фолей. Кук много о вас рассказывал.

Томас буквально не верил своим ушам. Поздоровавшись, он растерянно кивнул, не зная, что ответить. Наконец, мистер Кук жестом пригласил его присесть.

— Ну-с… — произнес мистер Кук, глядя прямо на Томаса из-за своего стола. — Мистер Свейн хорошо отзывается о вашей работе над Брюссельским проектом. Похвально, похвально.

— Благодарю вас, — пробормотал Томас, полуобернувшись к мистеру Свейну и почтительно склонив голову. Чувствуя, что на него имеются какие-то планы, он произнес чуть громче:

— Очень интересная работа. Захватывает тебя целиком.

— О да, мы тут, знаете ли, все вдохновлены Брюссельским проектом. До чрезвычайности, уж поверьте, — вставил мистер Свейн.

— Собственно говоря, — продолжил мистер Кук, — именно поэтому мы и пригласили вас для беседы. Свейн, введите мистера Фолея в курс дела.

Мистер Свейн встал со своего места и, заложив руки за спину, начал вышагивать по комнате на манер учителя латыни, который собирается повторять с классом спряжения глагола.

— Как всем вам уже известно, британский павильон будет поделен на две темы. Первая — это, так сказать, официальная часть и наше детище, над которым корпит все Управление информации. Последние несколько месяцев мы работаем как проклятые, и наш молодой сотрудник Фолей не является тут исключением. Он напридумывал бесконечное количество заголовков, составил массу путеводителей и прочее. Работает с искрой, с огоньком. Конечно же, официальный павильон — важная составляющая и с культурной, и с исторической точки зрения. Времени остается немного, но мы совсем не… эээ… я хотел сказать, еще не достаточно состыковали много всего по мелочам. Но… с основными, базовыми требованиями мы уже справились. Главная наша идея — это продать, или, если выразиться иначе, спроецировать образ британской нации. Держа в голове все аспекты — исторические, культурные, равно как и научные. Мы, конечно же, стараемся оглядываться на нашу богатейшую, полную событий национальную историю. Но одновременно с этим мы всматриваемся вдаль, впереди себя, там где… там где…

Свейн запнулся, пытаясь подобрать слово.

— В будущее? — догадался мистер Эллис.

Лицо мистера Свейна просветленно озарилось:

— Да, совершенно верно. Оглядываемся на прошлое, вглядываясь в будущее. Одновременно и то и другое. Ну, вы меня понимаете.

Мистер Эллис и мистер Кук дружно кивнули. Очевидно, они легко представили себе, как можно одновременно оглядываться назад и вглядываться вперед. Они так старались, что совершенно забыли о существовании Томаса.

— Кроме того, — продолжил мистер Свейн, — будет еще отдельный павильон от «Бритиш Индастриз», но это уже совершенно из другой области. Тот павильон формируется Британским выставочным комитетом, их патронируют крупные промышленники. И у них, в отличие от нас, — узкие, целенаправленные задачи. Частная лавочка, так сказать. Уже много других промышленных компаний выказали желание поучаствовать, так что там предполагается наладить живой и, я надеюсь, успешный бизнес. В Брюсселе только один павильон будет финансироваться из частных источников, и, что весьма лестно, это будет именно «Бритиш Индастриз».

— Частная лавочка, говорите? Ну, еще бы. Нация лавочников, — со сдержанной улыбкой, но не без некоторой доли удовлетворения процитировал мистер Эллис.

Мистер Свейн умолк, сбитый с толку подобным комментарием. Какое-то время он просто тупо смотрел в пустой, нерастопленный, несмотря на холодную февральскую погоду, камин. Наконец, мистер Кук помог ему выйти из ступора.

— Ну что ж, все понятно, Свейн. Мы имеем правительственный павильон, промышленный павильон. Что еще?

— А? Ах, да, конечно, — мистер Свейн снова оживился. — Разумеется, это не все. Есть у нас в запасе нечто такое, что будет располагаться как раз между этими двумя павильонами.

Мистер Свейн повернулся к Томасу:

— Ну же, Фолей, не мне же за вас объяснять. Вы прекрасно знаете, о чем идет речь.

И Томас знал, это уж точно:

— Это будет паб. В стиле постоялого двора.

— Именно! — поддакнул мистер Свейн. — Паб. Под названием «Британия». Старинный постоялый двор, до мозга костей пропитанный английским духом, как… как шляпы-котелки, или рыбопродукты, или картофель… Постоялый двор во всей своей красе, со всем присущим ему английским гостеприимством.

Мистер Эллис передернул плечами:

— Бедные бельгийцы, так вот что мы им предлагаем! Сосиски с картофельным пюре? Недельной давности пирог со свининой? И всю эту красоту можно будет запить пинтой теплого горького пива. Все просто выстроятся в очередь, чтобы к нам эмигрировать.

— В 1949 году, — позволил себе возразить мистер Кук, — на Международной торговой ярмарке в Торонто мы отстроили постоялый двор в йоркширском стиле. Он пользовался огромным успехом. Так что есть надежда повторить этот успех. Будем делать ставку именно на постоялый двор.

— Ну, каждому свое, — полупрезрительно произнес мистер Эллис. — Лично я, очутившись в Брюсселе, с удовольствием закажу себе мидии и бутылку бордо. Между тем моей заботой — нашей заботой — должно стать, чтобы этот постоялый двор, или паб, как вам будет угодно, работал на высшем уровне и под грамотным присмотром.

Томас мысленно пытался понять, что значит — «нашей заботой»? Кто был включен мистером Эллисом в этот круг «озабоченных»? Скорее всего, он все же имел в виду само Министерство иностранных дел.

— Совершенно с вами согласен, Эллис. Тут мы с вами абсолютно солидарны. — Мистер Кук порылся у себя в столе, вытащил из ящика курительную трубку из вишневого дерева и засунул ее в рот, явно не имея никакого намерения раскуривать ее. — Но вся проблема с этим пабом — а чей он, на самом деле? Компания «Уитбред» все отстроит и наладит там работу. То есть, в определенном смысле, мы вроде как ни при чем. Но паб-то будет на нашей территории. И восприниматься он будет как часть британской экспозиции. Поэтому я считаю, что… — (мистер Кук затянулся трубкой, будто она и впрямь набита табаком и весело попыхивает). — Думаю, что это проблема.

— Но вполне решаемая проблема, мистер Кук, — возразил мистер Свейн, отойдя от камина. — Определенно — решаемая. Просто мы должны в этом лично участвовать, в той или иной форме: мероприятие должно проходить под эгидой нашего ведомства, и тогда все будет по высшему разряду.

— Согласен, — кивнул мистер Эллис. — В таком случае, господа, вы должны послать туда своего человека, чтобы он вел все дела или хотя бы приглядывал за всем.

Томас чувствовал себя совершенно по-идиотски, не понимая, почему он должен присутствовать при этом разговоре. Еще больше он удивился, когда мистер Кук взял в руки чье-то личное дело в папке из манильской бумаги и стал пролистывать его.

— Ну-с, дорогой Фолей… Я тут просматривал ваше личное дело… И пара-другая моментов навела меня на определенные мысли. Например, тут у вас сказано… — Кук поднял глаза на Томаса, как будто некоторые сведения, прочитанные им о Томасе, были вполне достойны порицания, — …тут сказано, что ваша мать была бельгийкой. Это так?

Томас кивнул:

— Она вообще-то и сейчас бельгийка. Родилась в Левене, но вынуждена была покинуть страну в начале Первой мировой. Ей тогда было десять лет.

— То есть вы наполовину бельгиец?

— Да. Но я никогда не бывал в Бельгии.

— Левен… Там говорят на фламандском или французском?

— На фламандском.

— Понятно. Владеете каким-то из этих языков?

— Я бы так не сказал. Знаю от силы несколько фраз.

Мистер Кук снова уткнулся в биографию Томаса.

— Я тут прочитал про вашего отца… — Кук закачал головой, пролистывая страницы, словно узнал что-то из ряда вон выходящее. — Вы пишете, что ваш отец держит паб. Это так?

— Боюсь, что нет, сэр.

— О… — Мистер Кук вздохнул, и было непонятно: то ли он разочарован, то ли, наоборот, услышал хорошую весть.

— Нет, мой отец действительно лет двадцать держал паб. «Корона и Роза». В Лезерхеде. Но, к сожалению, он умер три года назад. Хотя мог бы еще пожить. Ему не было и шестидесяти.

Мистер Кук склонил голову:

— Прискорбно слышать об этом.

— У него был рак легких. Он много курил.

Все три господина с изумлением уставились на Томаса.

— Недавние исследования доказали, — осторожно пояснил Томас, — что курение может вызвать рак легких.

— Забавно, — хмыкнул мистер Свейн. — Лично я чувствую прилив сил после пары затяжек хорошей сигарой.

Возникла неловкая пауза.

— Что ж, Фолей, — сказал мистер Кук, — представляю, как вам было тяжело. Мы вам очень даже сочувствуем.

— Спасибо, сэр. Нам с мамой его очень не хватает.

— Гм… Да, да, конечно. Всегда плохо, когда умирает отец, — поспешно произнес мистер Кук, слегка раздраженный тем, что его не так поняли. — Но мы-то имели в виду ваш стартовый, если так можно выразиться, капитал. Отец — хозяин пивной, мать — бельгийка. Да вы просто были связаны по рукам и ногам!

Томас не знал, что и ответить на такое…

— Я понимаю, вы вставили это в свою биографию для проформы, — продолжил мистер Кук. — Ну и правильно сделали. Ведь вы молодец — уже многого добились. Разве не так, джентльмены? Наш молодой Фолей проявил изрядную волю и честолюбие.

— Истинно так, — поддакнул мистер Свейн.

— Совершенно верно, — согласился мистер Эллис.

Все замолчали, и Томасу вдруг все стало совершенно безразлично. Он посмотрел в окно, туда, где шелестел парк. Он ждал, что скажет дальше мистер Кук, но при этом душой был уже на одной из тенистых аллей, мысленно прогуливался с Сильвией, толкая перед собой коляску с ребенком. Вот они идут вместе и смотрят на малышку, сладко сопящую, как звереныш в своей берлоге…

— Ну что ж, Фолей, — заключил управляющий отдела по выставкам, захлопывая папку. — Нам совершенно очевидно, что вы — как раз то, что нам надо. Наш человек.

— В каком смысле? — Томас с трудом оторвался от своих грез.

— Вы будете нашим человеком в Брюсселе.

— В Брюсселе?

— Фолей, вы, вообще, нас внимательно слушали? Мистер Эллис уже объяснил, что нам нужен свой человек от ЦУИ, который бы присматривал за «Британией». Кто-то должен отправиться туда на полгода и постоянно находиться в курсе дел. Этим человеком будете вы.

— Я? Но, сэр…

— Никаких «но». Ваш отец двадцать лет держал паб. И вы наверняка хоть чему-то научились у него.

— Да, но…

— Послушайте, ваша мать — родом из Бельгии. В ваших венах течет бельгийская кровь! Вы там будете как дома.

— Да, но как же моя семья, сэр? Я не могу оставить их на такое долгое время. У меня жена. И у нас недавно дочка родилась.

Мистер Кук благодушно махнул рукой:

— Так летите с ними, если вам так охота. Хотя, честно говоря, большинство мужчин ухватилось бы за такую возможность — полгодика отдохнуть от пеленок и погремушек. Будь я в ваших летах, я именно так и поступил бы.

Мистер Кук окинул присутствующих довольным взглядом:

— Итак, решено, господа?

Томас все же попросил пару дней на размышления. Как раз до понедельника. Мистер Кук был немного уязвлен, но согласился подождать.

После этого разговора Томас уже не мог сконцентрироваться на работе и в полшестого отправился домой. Он был так взволнован, что пошел не к метро, а в сторону ресторанчика «Волонтер», где заказал себе полпинты виски с яблочным соком. В «Волонтере» было полно народу и сильно накурено. Скоро за его столик подсела пара — юная брюнетка и мужчина, многим старше ее. У мужчины были усики явно военного покроя, и, судя по разговору, у него был недвусмысленный роман на стороне с этой девушкой, потому что они громко обсуждали свои планы на выходные. Томас очень быстро устал от их откровенной болтовни. Потом в ресторан ввалилась толпа студентов-музыкантов из Королевской академии: завидев в конце зала свободные столики, они чередой прошли мимо Томаса, то и дело задевая его. Томас быстро допил виски и вышел на улицу.

Уже стемнело, погода сильно испортилась. Порывы ветра выворачивали зонт наизнанку. Дойдя до станции Бейкер-стрит, Томас понял, что запаздывает к ужину и нужно позвонить Сильвии. Он нашел телефонную будку, зашел туда и набрал свой домашний номер. Сильвия ответила почти сразу:

— Тутинг, 25–00, слушаю вас.

— Привет, дорогая, это всего лишь я.

— О, привет.

— Как дела?

— Все хорошо.

— Как наша малышка? Спит?

— Нет еще. А где ты? Что за шум в трубке? Ты что, не на работе?

— Нет, я на Бейкер-стрит.

— На Бейкер-стрит? Что ты там делаешь?

— Да вот забежал в ресторанчик. Немного выпил. Если честно, был повод. Ну и денек, скажу я тебе! Меня сегодня вызывали к руководству и просто ошарашили. У меня новости. Дома расскажу.

— Хорошие или плохие?

— Скорее — хорошие.

— Ты во время обеда не заскочил в аптеку?

— Черт. Забыл.

— Ох, Томас.

— Да-да, прости, я совсем забыл.

— У нас закончилась укропная вода. Ребенок все время хнычет.

— Может, спустишься в аптеку Джексона?

— Они закрываются в пять.

— Но разве у них нет доставки на дом?

— Может быть, но уже неудобно звонить. Ладно, дотерпим до завтра.

— Прости дуралея.

— Дуралей, вот уж точно. И ты опоздал к ужину.

— Что там вкусненького ты приготовила?

— Пастушью запеканку. Ждет тебя уже два часа. Ладно, оставлю кусочек, так и быть.

Закончив разговор, Томас вышел из телефонной будки под дождь. Но он почему-то не спешил спускаться в метро. Просто прислонился к стене, закурил, задумчиво оглядывая спешащих мимо прохожих. Томас думал о своем разговоре с женой. Они, как и прежде, нежны друг с другом, но на душе все равно неспокойно. За последние месяцы произошли некоторые перемены в их отношениях. Конечно, это можно объяснить рождением ребенка, их маленькой Джил. Это событие, с одной стороны, сблизило их, конечно, сблизило, и все же… Сильвия полностью погрузилась в материнство — каждый день то одно, то другое. Она словно вытесняла его из своей жизни. Ничего тут не поделаешь… Еще несколько часов назад, глядя из окна кабинета мистера Кука на Риджент-парк, он представлял себе идиллическую картинку, как гуляет со своей семьей… Только какой ты мужчина, если мечтаешь лишь об этом? А как же честолюбие? Как-то утром на работе его коллеги Карлтон-Браун и Виндраш подслушали, как он успокаивал Сильвию, взвинченную тем, что ребенок все время срыгивает после еды. После этого они подначивали Томаса целую неделю. И поделом. Это недостойно мужчины, это просто смешно! В его возрасте нужно думать о более обстоятельных вещах. Например, о своем положении в обществе.

Нет, он будет полный дурак, если откажется от командировки в Брюссель! Когда через пятьдесят минут Томас стоял возле дверей своего дома, окончательное решение было принято. Но он не будет сразу выкладывать все карты. Сначала нужно определиться — поедет ли он один или возьмет с собой Сильвию и ребенка.

Дома за ужином он рассказал «хорошую новость»: ему якобы повысили пенсионные отчисления…

Что было, то прошло

Когда в 1914 году мать вывезла ее из Бельгии и они поселились в Лондоне, имя ее писалось уж слишком заковыристо: Marte Hendrickx. Поэтому ее мать упростила на английский лад. А после замужества в 1924 году стала уже Мартой Фолей. Странное имя все равно осталось, и все замужество — более тридцати лет — она жила с ним, но фамилия все-таки была нормальная! А теперь человек, чью фамилию она носила, умер, и одиночество обострилось с новой силой.

Как раз в эту минуту Марта Фолей (я это или не я, думалось ей) сидела под навесом автобусной остановки. Так, тридцать две минуты двенадцатого. Автобус прибудет через одиннадцать минут. У Марты такой характер — уж лучше подождать, но прийти пораньше.

Ей пятьдесят три. В сентябре исполнится пятьдесят четыре. При желании и приложив небольшие усилия, Марта могла бы казаться вполне себе красивой женщиной, но вместо этого она одевалась строго, «по возрасту», не закрашивала седину и делала себе матронистую строгую прическу (прямо как королева-мать). Марта полностью отказалась от косметики, хотя иногда пудрилась и, что было совершенно бездумно с ее стороны, красила губы ярко-красной помадой. Во всем же остальном она была чистая матрона. «В конце концов, я уже бабушка, — рассуждала Марта. — Следует соответствовать».

Она сидела на скамейке, озирая безмятежный пейзаж вокруг: волнистую ленту дороги и старый парк, здесь, на окраине городка Лезерхед. В небольшом отдалении вздымались зеленые бархатные холмы графства Суррей. Как и любое воскресное утро в английской провинции, это утро было таким тихим, что закладывало уши.

Автобус придет минут через шесть. Марта вытянула ноги перед собой и блаженно вздохнула. Она так любила эту английскую тишь, и все не могла ею надышаться…

Пять минут первого. Томас подошел к домашнему бару, налил себе виски, добавив немного содовой из сифона. Для Сильвии и своей матери он наполнил два бокала коричневого шерри.

— Прошу вас, мама, это вам, — сказал он, поставив бокал перед Мартой.

Вошла Сильвия, на ходу поправляя волосы. Она хлопотала на кухне — запеченное мясо уже почти готово, осталось только добавить подливку.

— Как поживаете, миссис Фолей? — промолвила Сильвия и наклонилась, чтобы поцеловать свекровь в припудренную щечку. — Утренние автобусы ходят по расписанию? Вот купим машину, и Томас будет забирать вас прямо из Лезерхеда. Такие долгие поездки для вас утомительны.

— Что вы, напротив, мне нравится путешествовать.

— И это правильно, что мама сама себя обслуживает, — сказал Томас.

Миссис Фолей укоризненно посмотрела на сына:

— Ты так говоришь, как будто я уже дряхлая старуха. Вот подожди лет двадцать, а там посмотрим.

— Ну, хорошо, хорошо, — примирительно произнес Томас. — Просто я не думаю, что машина появится так уж скоро. Нам еще выплачивать за дом.

— Что ж, очень разумное вложение денег, — сказала миссис Фолей, окидывая взором комнату. — У вас очень красивый и уютный дом.

Потом возникла долгая пауза — было слышно, как громко тикают каминные часы. Не зная, как еще поддержать разговор, Томас с тоской посмотрел на журнальный столик, где был отложен сегодняшний номер «Observer». Он едва успел его пролистать, хотя там было много всего интересного и парадоксального. Во-первых, сама передовица: яркая, эмоциональная статья Бертрана Рассела в защиту кампании по ядерному разоружению. На следующей странице поставили редакционный материал, написанный в более взвешенном, выдержанном стиле. Автор этой статьи, полемизируя с предыдущей, утверждал, что в порыве запретить распространение ядерного оружия не стоит забывать об огромной пользе ядерной энергии — ведь именно она является дешевым, не загрязняющим окружающую среду источником электричества. Томас еще не решил, с какой из спорящих сторон он готов согласиться. Эх, неплохо было бы перетереть эту тему с кем-нибудь из коллег — да хотя бы с тем же Виндрашем или Трейсперселем! Где-нибудь в столовой, во время обеденного перерыва. С Сильвией бесполезно говорить о политике, потому что у нее нет собственного мнения на этот счет. Да и как можно требовать этого от женщины. Томас и сам не был большим экспертом в области международных отношений, и уж тем более — в области ядерной физики, но он остро ощущал, что это очень важно: находиться в курсе дел. Поэтому он старался много читать на эту тему, ежедневно восполняя пробел за пробелом. Ему очень хотелось верить, что где-то там, за пределами тихого и вязкого, как болотце, Тутинга, есть огромный бушующий мир идей, где все постоянно движется, меняется, совершаются открытия, где одна идея опровергает другую. И этот мир беспрестанно спорит сам с собою, раздувая пламя важного, большого разговора. И, кто знает, может быть, в один прекрасный день в этот хор голосов добавится и его скромный голос — голос Томаса Фолея.

— Ой, я забыла почистить морковь для гарнира, — сказала Сильвия, отставив бокал.

Она хотела было встать из-за стола, но Томас остановил ее:

— Сиди. Я сам.

Он быстро поднялся с места и вышел из комнаты.

Оставшись наедине, Сильвия и миссис Фолей почувствовали некоторую неловкость. Чтобы как-то заполнить паузу, обе пригубили еще вина.

— Какая прелестная фотография, — с наигранной живостью сказала миссис Фолей, кивнув в сторону каминной доски, на которой стояло последнее фото Джил, вставленное в березовую раму. Оно было сделано в фотоателье на Хай-стрит пару недель назад и только вчера утром доставлено на дом посыльным. Малышка Джил сидела на овечьей шкуре. Глаза девочки сияли, а на лысой головке красовался кружевной капор. Фото было черно-белым, но фотограф аккуратно добавил румянца на щечках.

— Такая вырастет красавица, — с уверенностью произнесла миссис Фолей.

— Вы думаете? — Сильвия зарделась, скромно опустив глаза.

— Да-да, ты посмотри. Она вся в тебя. У нее будет такая же персиковая нежная кожа. Вот если б она уродилась в Томаса, хлопот бы не обобрались! У него в юности была ужасная кожа, просто кошмар. Да у него до сих пор вскакивают на лице прыщи. Это по отцовской линии.

Миссис Фолей была человеком прямолинейным. Жизнь многому ее научила, но тактичности — нет.

— Малышка спит? — спросила Марта.

— Да. Пойду, взгляну: как там она.

Сильвии очень хотелось вышмыгнуть из комнаты под любым предлогом, и тут как раз еще в прихожей зазвонил телефон.

— Ой, извините, я сейчас.

Звонила Гвендолин, мать Сильвии, проживающая в Бирмингеме. Томас, который в этот момент чистил на кухне морковь, выглянул в коридор и шепотом попросил:

— Скажи, пусть перезвонит.

Но Сильвия уже покорно внимала щебету в трубке, и Томас обиделся. Когда они вернулись в гостиную, Томас понял, что был не прав.

— Простите, ради бога, — сказала Сильвия, выкладывая тушеные овощи на тарелку свекрови, — но звонила мама и вконец меня расстроила.

— Ой, только не клади мне много картошки, — предупредила мисс Фолей. — Я и так еле застегнула пояс, а если наемся, то вообще не смогу дышать.

— Что там у них стряслось, дорогая? — спросил Томас.

— Да кузина Беатрикс…

Всякий раз, как скажут «кузина Беатрикс» — жди интересных новостей! Из всех родственников Сильвии, Беатрикс была самой колоритной (и наименее ими уважаемой) персоной. Беатрикс жила эмоциями и вечно бросалась в какое-нибудь новое любовное приключение, хотя у нее была годовалая дочь. Сильвия с Томасом частенько на пару перемывали ей косточки, когда на горизонте всплывала какая-нибудь очередная скандальная история. Но хотя они оба посмеивались над ней, в душе очень даже ей завидовали.

— Ой, только не говори, что она бросила своего старика-канадца и наметила себе очередную жертву, — сыронизировал Томас. — Я знал, что этот роман не протянет и пары лет.

Но оказалось, что новость очень даже трагическая.

— Да она в аварию попала, — сказала Сильвия. — Притормозила у развилки, чтобы повернуть, и ей в хвост врезался грузовик.

— О, господи, — выдохнул Том. — Сильно пострадала?

Сильвия грустно кивнула:

— Перелом шейных позвонков. Бедняжка — она в больнице, и это на несколько месяцев точно.

Все трое грустно замолчали, переваривая новость.

— Спасибо, что хоть осталась жива, — сказала, наконец, миссис Фолей.

— Да, слава богу, — согласилась Сильвия.

Печальная пауза возобновилась. Потом Томас произнес:

— Давайте поблагодарим Господа.

— Да, ты прав, — ответила Сильвия, молитвенно сложив руки и закрыв глаза. Остальные двое последовали ее примеру:

— Что бы ни ниспослала нам судьба, за все мы должны быть благодарны Господу нашему…

— Аминь, — заключили Томас и его мать.

Все снова стали есть. И оказалось, что все темы для разговора исчерпаны.

— Какие очаровательные у вас салфетки, — заметила миссис Фолей. — Кажется, тут изображены альпийские пейзажи?

— Угу, — промычал Томас, не отрываясь от еды.

— Я купила их в Базеле, — сказала Сильвия. — Правда, я привезла оттуда сувенир, которому вообще цены нет.

Сильвия лукаво посмотрела на Томаса, но он так был занят поеданием пастушьего пирога, что пропустил этот комментарий мимо ушей.

Сильвия обиженно задержала взгляд на муже. Тот старательно нанизывал еду на вилку, макая ее в соус. Такое безразличие задевало, и Сильвия сейчас испытывала смятенное чувство — любовь, но одновременно и тревогу. Ведь она доверила этому человеку свою судьбу. В последнее время ей казалось, что их брак был ошибкой…

До замужества у Сильвии было не так много романов, и все они заканчивались печально. Замуж за Томаса она вышла поздно, в тридцать два. До тридцати жила с родителями в Бирмингеме, и потратила, по ее собственному мнению, лучшие годы совсем не на того человека. На какого-то коммивояжера с севера Англии, многим ее старше. Мало того, Сильвия успела с ним обручиться. Они познакомились в кафе торгового центра. Сильвия даже помнит, что это была пятница. Он подсел к ней, и они разговорились. А потом он заплатил за ее кофе с эклером. После той первой встречи они не виделись несколько месяцев, но завязалась страстная переписка, за которой, наконец, последовала вторая встреча (на этот раз — в кофейне) и предложение руки и сердца. Даже теперь Сильвия удивлялась: как можно быть такой дурочкой! Они продолжали видеться два-три раза в год. Письма скрашивали разлуку, но приходили все реже и реже. И, наконец, однажды, когда Сильвия пришла на почту за очередным письмом и вскрыла конверт, внутри она обнаружила записку от анонима, в которой сообщалось, что ее «жених» давно имеет семью и троих детей. А таких невест у него — пруд пруди по всей стране.

Сильвия впала в продолжительную депрессию. Доктор прописал ей свежий воздух и подвижный образ жизни. Летом 1955 года родители помогли ей купить поездку в Швейцарию, где предполагался пеший поход в Альпы. Попутчицами Сильвии были две молодые женщины, чьи отцы почему-то оказались подчиненными ее отца. Сильвия знать не знала этих девиц, и, по правде говоря, они не очень-то ей понравились. Но, как оказалось, нет худа без добра. В конце поездки все втроем они остановились на несколько дней в Базеле. Там они решили немножко покуражиться и отправились в винный погребок, где и познакомились с Томасом. Надо же — англичанин, и определенно холостой, уж если путешествует один, — как это было кстати! Молодой человек с радостью присоединился к их компании. Томас отличался обворожительными манерами, да и кто бы мог устоять перед мужественной линией его подбородка? Одна из подруг сказала, что в его светло-голубых глазах (прямо как у Гари Купера) можно утонуть. Вторая настаивала, что он — вылитый Дерк Богарт. Сильвия ничего такого не заметила, но зато почувствовала, что из Томаса получится хороший муж. После нескольких дней женского соперничества победила Сильвия. Правда, на этот раз она была осторожна и не стала форсировать события. По возвращении домой она еще несколько месяцев очень сдержанно принимала ухаживания Томаса, хотя в душе уже все решила. Наконец-то ей повезло. Ее будущий муж работал в Центральном управлении информации, на довольно престижной работе, имел приличное жалованье. Да и переезд в Лондон обещал стать настоящим праздником.

Голос миссис Фолей вернул Сильвию к реальности.

— Простите, миссис Фолей, вы что-то сказали?

— Я спросила, — повторила миссис Фолей, промокнув губы клетчатой бумажной салфеткой, — будете ли вы забирать отжимную машину. Я почти ею не пользуюсь. Многие считают такие приспособления старомодными, но как раз они-то и есть самые надежные. Тем более что с рождением малышки у вас теперь много стирки.

— Как это мило с вашей стороны, — ответила Сильвия. — Дорогой, что скажешь?

Потом проснулась Джил, и Сильвия отправилась наверх, чтобы покормить ее. Томас налил матери чашку чаю, и они вдвоем вышли в сад. Сквозь гущу облаков пробивалось полуденное солнце, и было достаточно тепло. Они присели за столик из кованого железа — Томас купил его прошлым летом, поддавшись порыву. Он намеревался заняться садом и все тут обустроить. Чтобы сидеть на солнышке, читать газеты и приглядывать за дочкой, играющей в песочнице, — до сих пор недостроенной, кстати. До сада у него тоже не дошли руки.

— Тебе надо привести все здесь в порядок, — с укором сказала ему мать.

— Да, я знаю.

— А это что за канава?

— Я хотел сделать прудик и запустить туда золотых рыбок.

— Ты еще собирался выращивать овощи.

— Обязательно. Посажу картошку и бобы. Просто еще рано.

Потом он рассказал матери про свой визит к мистеру Куку, про мистера Свейна и мистера Эллиса из Министерства иностранных дел. И что его хотят отправить на шесть месяцев в Бельгию.

— А как же Сильвия?

— Я ей еще не говорил. Нужно выбрать удобный момент.

— А вы можете поехать все вместе?

— Это предполагается. Но я не уверен. Не думаю, что там будут такие же комфортные условия для проживания. Фактор немаловажный.

Миссис Фолей укоризненно погрозила пальцем:

— Не смей унижать ее, Томас. Ты должен быть хорошим мужем. Вот все это (она махнула рукой куда-то вдаль, за пределы их дома и садика, недостроенного прудика и сарая, в котором Томас хранил незамысловатый садовый инвентарь, куда-то в сторону железнодорожной насыпи и унылой равнины Тутинга) — здесь все для нее чужое. Только представь, каково оказаться вдали от родителей, рядом с мужчиной, который не ставит тебя ни в грош!

Томас прекрасно понимал, что сейчас мать говорит не о нем, а о своих отношениях с покойным мужем. Ему только этого не хватало…

— Ты знаешь, что у твоего отца были романы на стороне?

— Да, ты говорила.

— И я все это сносила. Хотя мне было не все равно.

Миссис Фолей зябко поежилась, кутаясь в шаль:

— Ну, все, пойдем в дом, становится холодно.

Миссис Фолей хотела было подняться из-за стола, но Томас остановил ее:

— Мама, я ведь буду в Брюсселе. Оттуда рукой подать до Левена, до того места, где ты родилась. Это в полутора часах езды. Я туда обязательно загляну. Я знаю, что того дома больше нет, но можно хотя бы посмотреть, поговорить с людьми, пофотографировать.

Миссис Фолей резко поднялась со своего места:

— Нет, прошу тебя, не надо! Мне это ни к чему. Я и думать-то об этом перестала. Что было, то прошло.

Мы живем в современном мире

В полпятого во вторник Томас отправился через Сент-Джеймс парк в сторону Уайтхолла. Несмотря на обильный непрекращающийся дождь, он шел бодрой, пружинистой походкой, мурлыча под нос веселый мотивчик, привязавшийся к нему еще со вчерашнего вечера, — то была «Прогулка по бульвару» Фредерика Керзона.[4]

Выходные прошли спокойно, и все разрешилось благополучно. Вчера во время ужина Томас, наконец, рассказал жене о командировке в Брюссель. Поначалу Сильвия была в шоке. Ведь это означало, что она остается с ребенком одна, на полгода! При этом она даже не спросила (а Томас и не предложил), можно ли поехать втроем. Томас сказал, что будет писать, звонить и прилетать домой на выходные.

Чем больше он расписывал все выгоды поездки, тем больше Сильвия понимала, что отказываться от такого предложения нельзя. Вечерний пудинг был уже съеден, Сильвия успокоилась и взглянула на вещи более прагматично.

— В самом деле, — сказала она, зачерпнув ложечку сгущенки и сдобрив ею тонкий ломоть яблочного пирога, — по-моему, это очень большая честь, что мистер Кук остановился именно на тебе и даже не стал перебирать кандидатуры. Здорово. Перезнакомишься там с массой людей — бельгийцами, французами и даже с американцами.

Итак, Сильвия не возражала. Конечно же, они будут скучать в разлуке, но для Томаса эта поездка означает продвижение по карьерной лестнице! На целых полгода он превратится из клерка в большого человека и внесет свою лепту, пусть даже самую скромную, в международные отношения. Да, такая перспектива приятно щекотала ее самолюбие. Она так ему и сказала.

Не удивительно, что сегодня он шел такой окрыленный. Ему даже казалось, что он прибавил несколько сантиметров в росте. Оказавшись на мосту, ведущему к Birdcage Walk — аллее Птиц, Томас посмотрел на реку. Лондонские чайки парили низко над водой в скользящем полете, и Томас чувствовал сейчас кровное родство с этими птицами.

Через полчаса он уже сидел в конференц-зале номер 191 Министерства иностранных дел. Никогда прежде он не оказывался столь близко к самой сердцевине власти.

Стол для заседаний был огромен и длинен, и за ним не было ни одного пустого места. Воздух посинел от сигаретного дыма. Кое-кого из присутствующих Томас запомнил, ожидая в приемной. Некоторых просто невозможно было не узнать — ведь то были крупные публичные персоны, такие как сэр Филип Хенди, директор Национальной галереи; сэр Бронсон Олбери, знаменитый театральный постановщик; сэр Лоренс Брэгг — прославленный физик, председатель Королевской ассоциации. В зале присутствовал и Джеймс Гарднер, автор проекта национального павильона на предстоящей Брюссельской выставке. Томас несколько раз сталкивался с ним по работе. А вот сэра Джона Болфора, Рыцаря Великого Креста, генерального комиссара павильона Великобритании — человека, с которым сегодня яростно схлестнется Гарднер, — этого господина Томас видел впервые.

Все не заладилось с самого начала. В воздухе витало ощущение нервозности. Выставка открывалась через три месяца, а работы все еще было невпроворот. На столе перед сэром Джоном возвышалась внушительная стопка бумаг, отчего лицо его выражало крайнюю степень брезгливого недовольства.

— Позвольте сказать, господа, — начал он несколько устало, но не без ноток твердости в голосе, — что в последние несколько недель наши бельгийские коллеги состояли с нами в плотной переписке, о чем свидетельствует вот эта гора проделанной нами бумажной работы. Хочу заметить, что это далеко не все, и что мы были избирательны, составляя подборку. Впрочем, каждый из вас получит копию этого пакета документации. Но мне хотелось бы как-то суммировать наши задачи. Присутствует ли в зале уважаемый сэр Малколм?

Как оказалось, сэр Малколм Сарджент, дирижер симфонического оркестра Би-би-си и главный музыкальный консультант от британской стороны, не смог прийти.

— Меня просили передать, что у него репетиции, — высказался со своего места молодой человек в полосатом костюме. Томас сразу решил про себя, что это какая-то мелкая сошка. — Сэр Малколм приносит свои извинения, — продолжил молодой человек. — Но он полностью контролирует подготовку концертной программы.

— При этом он не снабдил вас какими-либо деталями, чтобы поделиться с нами?

— Он назвал пару-другую имен. Естественно, Элгар.[5] Немного Перселла.[6] Ну, и вся остальная компания.

— Прекрасно, — одобрительно кивнул сэр Джон. — От себя хочу добавить, что с бельгийской стороны поступают весьма… эээ… занятные идеи.

Он скользнул взглядом по документу, лежащему наверху стопки:

— «Недельный… обратите внимание — недельный фестиваль электронной музыки и musique concrète — мировые премьеры от Стокхаузена и… мой Бог, не знаю даже, как правильно это произнести — …и Ксенакиса…»

Сэр Джон недоуменно обвел взглядом присутствующих:

— Кто-нибудь слышал эти фамилии? И что сие значит — musique concrète? Что это вообще такое — «конкретная» музыка? И для кого конкретно? Кто-нибудь может просветить меня на сей счет?

Все смущенно замотали головами, и, пока они мотали головами, Томас потерял нить высказывания. Тут внимание его привлекли два странных человека, сидящих в самом дальнем конце стола. Интересно, чем же они так выделялись? Оба с таким же интересом, как и остальные — может, даже с еще более острым — слушали происходящую в зале дискуссию, но одновременно с этим имели весьма отстраненный вид. Нельзя сказать, чтобы они перекинулись друг с другом хотя бы парой фраз или вообще хоть как-то реагировали друг на друга, но сидели при этом, близко сдвинув стулья. Словом, производили впечатление двух молодцов из одного ларца. Оба, насколько мог судить Томас, были средних лет. У первого были напомаженные темные волосы и лунообразное лицо с выражением полного отсутствия и одновременно глубокой вдумчивости. Второй казался более добродушным, но очень рассеянным. На левой щеке его красовался шрам, который, впрочем, не воспринимался как нечто зловещее и никоим образом не разрушал впечатления об этом человеке, как о натуре явно мечтательной и беззлобной. Но именно эти двое не были никак представлены остальным, никто ни разу не произнес их имен. Странно, но присутствие этих господ раздражало.

— …Ну, не знаю, как вам, а по-моему — это блестящая идея, — голос сэра Джона вырвал Томаса из полузабытья, и он вдруг понял, что многое пропустил. Ну да, принимающая сторона просит британскую сторону поучаствовать в Неделе современной музыки. Все присутствующие сошлись на идее барабанного шоу.

— Может, пусть это будут королевские гвардейцы, — предложил кто-то.

— Прекрасно, — сэр Джон кивнул девушке-секретарю, чтобы та сделала соответствующую пометку.

В этот самый момент кто-то, сидящий в дальнем углу, презрительно фыркнул:

— Ха!

Сэр Джон, оскорбленный в самых лучших чувствах, вскинул голову:

— Мистер Гарднер, вы хотите заявить официальный протест с занесением в протокол?

Мистер Гарднер, сухопарый, аскетического вида господин в очках со старомодной оправой, но при этом — с длинной щеголеватой прической, взмахнул рукой и произнес:

— Право же, сэр Джон, причем тут я? Нет, я не хочу заявлять никакого официального протеста. Но ваша секретарь может записать, что все это смехотворно.

— Что же может быть смехотворного в барабанном шоу?

— И вы еще спрашиваете?! Если уж вы не способны понять очевидного, сэр Джон… Остается добавить, что в таком случае вы идеально подходите на роль нашего председателя.

Томасу казалось, что сейчас по залу пробежит сдавленный смешок, но все обескураженно промолчали.

— Мистер Гарднер… — сэр Джон облокотился о стол, сложив ладони остроконечной пирамидкой. — В мои намерения, например, не входило обсуждать ваши недавние идеи по оформлению павильона, но, может, все-таки стоит?

— Это всего лишь идеи, — с вызовом парировал Гарднер.

— Позвольте напомнить вам, господа, что Всемирная выставка в Брюсселе открывается через три месяца. Строительство павильона уже отстает по графику на несколько недель. Так что — не поздновато ли подкидывать всякие идеи сомнительного свойства? Например, ваша идея, мистер Гарднер, связанная с… — сэр Джон сверился со своими записями, — …связанная с историей британского ватерклозета.

— И чем же вам не угодила моя идея?

— Ваша идея, как бы это выразиться поделикатнее… она несколько причудлива.

— Не стоит утруждать себя в деликатностях, сэр Джон, если вы чувствуете, что совершаете над собой усилие. В конце концов, все мы тут — коллеги.

— Хорошо, я позволю себе перефразировать свой комментарий. Ваша идея представляется мне… откровенно глупой и оскорбительной.

Некоторые из сидящих ближе (представительниц женского пола в зале не было, за исключением секретарши) с интересом навострили уши.

— Позвольте не согласиться с вами, сэр Джон, — ответствовал Гарднер. — Вклад королевства Великобритании в дело отработки жизнедеятельности человека до сих пор не был оценен по достоинству. И это не мое личное мнение — это исторический факт.

— Гарднер, хватить молоть чепуху.

— Но позвольте… — смущенно закашлявшись, в разговор вмешался бледный, тщедушный юноша, сидящий слева от Гарднера (очевидно, член его команды). — Это не совсем так, сэр Джон.

Генеральный комиссар удивленно вскинул брови:

— Ах, не совсем так?

Юноша засмущался пуще прежнего, но продолжил:

— Дело в том, что Джим, то есть мистер Гарднер, говорит совершенно очевидные вещи. Туалеты являются неотъемлемой частью нашей каждодневной жизни. Я хочу сказать, что ведь все мы пользуемся… все мы… — юноша нервно сглотнул, — …делаем это.

— Да что мы такого делаем, мистер Сайкс?

— Зачем притворяться, будто мы этого не делаем?

— О чем вы вообще говорите?

— Ну… Мы все справляем нужду.

— Что?!!

— Вот именно! — Гарднер вскочил на ноги и возбужденно заходил вокруг стола. — Сайкс совершенно верно заметил. Мы все делаем это, уважаемый сэр Джон! Включая также и вас! Мы все справляем нужду, разве нет? Конечно, мы предпочитаем умалчивать об этом, мы даже отмахиваемся от самой мысли об этом! Но много лет назад нашелся человек, который сел и задумался, он сидел и думал, сидел и думал, и его интеллектуальные — уж простите — потуги увенчались успехом! И сегодня все мы имеем возможность делать это в чистоте, не подвергая себя конфузу. В результате чего вся нация, да что там говорить — весь мир стал более пригодным для жизни. Это ли не повод для гордости?! Потому что британцы, помимо того, что покорили полмира, одержали еще одну важную историческую победу — победу над своим нутром!

Гарднер, наконец, сел на место. Сэр Джон окинул его холодным взглядом:

— Вы закончили, Гарднер?

Приняв молчание за знак согласия, сэр Джон продолжил:

— Позвольте напомнить вам, что при входе в павильон, в котором вы предлагаете разместить столь нелицеприятный экспонат, — при входе на самом почетном месте посетители будут лицезреть портрет Ее Величества.

Потянувшись вперед, Гарднер заметил:

— Хочу напомнить вам, сэр Джон, что даже Ее Величество, даже Ее Королевское Величество!..

Сэр Джон гневно привстал со своего места:

— Гарднер, если вы сейчас посмеете продолжить, я тотчас же попрошу вас покинуть этот зал!

Взгляды двух спорщиков схлестнулись, в зале повисла напряженная тишина. Когда стало очевидно, что мистер Гарднер не изволит «продолжить», сэр Джон медленно опустился в свое кресло.

— Итак, — произнес он, — надеюсь, вы раз и навсегда распрощаетесь с этой вопиющей идеей и займетесь составлением выставки, которая во всей своей полноте выразит не только честь и славу, но и достоинство нации, проживающей на Британских островах. Ясно?

Все еще красный от досады, не оставляя возможности оппоненту вставить хоть слово, сэр Джон быстро перевернул страницу и машинально произнес текст следующего пункта:

— Далее — проект ZETA. Транспортировка экспоната — копии Британской…

— Гм!.. — предупреждающе кашлянул кто-то.

Сэр Джон оторвался от текста, ища взглядом предупреждающего. Им оказался лунолицый, один из таинственных господ, привлекших внимание Томаса. Луннолицый незаметно поднес палец к губам и укоризненно покачал головой. Странно, но сэр Джон мгновенно сориентировался и с наигранным равнодушием перевернул страницу, текстом вниз:

— Ну да, разумеется. Не самый важный пункт в нашей повестке. Оставим это на потом, у нас есть более насущные вопросы, а именно… Да, конечно же! Паб, знаменитый английский паб!

Черты комиссара разгладились, и он стал всматриваться в присутствующих:

— К нашей команде присоединился еще один человек. Мистер Фолей здесь или нет?

Томас полупривстал со своего места, но потом застеснялся и сел обратно.

— Да, это я, сэр… сэр Джон, — еле выдавил он. Голос его прозвучал тихо и неуверенно.

— Что ж, прекрасно…

Снова возникла долгая выжидательная пауза. Когда стало очевидно, что Томас так и будет продолжать молчать, сэр Джон произнес:

— Мы все хотели бы услышать ваши соображения по поводу данного проекта.

— Да-да, разумеется.

Взгляды самых знаменитых людей сейчас были устремлены только на него. Томас нервно сглотнул и начал говорить:

— Как вам, наверное, уже известно, «Британия» должна стать своего рода точкой притяжения нашего павильона. Изначальной идеей было, как вам, наверное, уже известно… — (Господи, зачем он так повторяется?) — …было воссоздание староанглийской гостиницы, чтобы продемонстрировать гостям наше традиционное британское гостеприимство. Однако наш план подвергся корректировке, и это объясняется двумя важнейшими факторами. Во-первых, бельгийцы отстраивают на территории выставки реконструкцию деревни под названием «La Belgique Joyeuse», что переводится примерно как «Веселая Бельгия». Их реконструкция будет включать в себя дома в стиле восемнадцатого века и даже более раннего периода, а также традиционную старобельгийскую гостиницу. Во-вторых… эээ… Центральное управление информации, да и, как мне кажется, сам мистер Гарднер, хотя я не возьму на себя смелость высказываться от его имени… Но мне кажется, что все мы озабочены — при всем уважении к нашим великим традициям — озабочены тем, что не хотим выглядеть отсталыми и устремленными в прошлое. Именно поэтому перед создателями «Британии» была поставлена задача: найти современные подходы. В конце концов, мы — современная страна. Мы находимся на передовой линии в сфере инноваций, науки и технологий, — прежняя уверенность вернулась к Томасу, и он уже говорил с упоением. — Но при этом сила наша состоит в том, чтобы, двигаясь вперед, не порывать связи с традициями прошлого. Именно этот парадокс и попытались воплотить наши дизайнеры, разрабатывая интерьер «Британии».

На этом месте его мягко оборвали:

— Но глядя на эти фотографии, — изрек один из самых престарелых членов комитета, сидевший справа от Томаса, — я ловлю себя на мысли, что представляю себе английскую гостиницу совсем по-другому. Нет, совсем по-другому.

Говорящий с сомнением покачал головой, перебирая черно-белые фото.

— Ну, в самом деле: а где же лошадиная сбруя с медными бляхами? Где деревянные балки на потолке? Где пена, стекающая по бокам оловянной кружки, с верхом наполненной элем?

— Ничего этого как раз не нужно, — ответил Томас. — Наша «Британия» отстраивается на живописном клочке земли, с видом на искусственное озеро. Мы хотели бы, чтобы она больше походила на морской клуб, если хотите. Высокие окна, белые стены… Светлое, просторное помещение, где много воздуха и легко дышится. В этом и состоит современный подход, понимаете? Ведь мы живем в современном мире! На дворе — 1958 год! Наша страна должна показать свое новое лицо всему миру на этой выставке. Ведь надо всем будет возвышаться «Атомиум» — и мы должны принять этот вызов.

Сэр Джон слушал Томаса с возрастающим интересом. Когда тот закончил, он одобрительно кивнул:

— Великолепно сформулированная концепция, мистер Фолей. Вы совершенно правы. Британия должна найти свое место в новой реальности современного мира. И мы обязаны доказать другим странам, что способны сделать это, не прибегая к разного рода модной чепухе из ряда «конкретных музы́к». И, на мой взгляд, интерьерные эскизы мистера Лонсдейла просто восхитительны. Да, совершенно восхитительны. Вы, насколько я понимаю, будете постоянно находиться в «Британии» и присматривать за процессом?

— Совершенно верно, сэр.

И тут краем глаза Томас отметил про себя, как два таинственных господина переглянулись.

— Пивоварня наняла для нас отдельного управляющего и обслуживающий персонал. А я буду находиться там как представитель ЦУИ. Хочу убедиться, что все будет сделано по высшему разряду, так сказать.

— Прекрасно. Вы уже были на объекте?

— Я вылетаю туда в четверг для ознакомительного визита, сэр.

— Отлично. Желаем вам со всей британской сердечностью успехов на этом поприще, мистер Фолей. Уверен, что мы — вы и я — не единожды пообщаемся в Брюсселе.

Томас учтиво склонил голову перед председателем — то был сдержанный, преисполненный достоинства полупоклон, за которым трудно было угадать, что докладчик проживает сейчас минуты неописуемого триумфа.

Мы просто составляем картинку

Стоя под фонарями на мокрой мостовой возле здания Министерства иностранных дел, Томас медлил, раздумывая, каким же маршрутом отправиться домой, как вдруг услышал за спиной:

— Блистательная речь, мистер Фолей.

— Истинно так. Просто супер.

Томас обернулся. Он никак не думал, что кто-то будет ждать его под дождем. Две фигуры в одинаковых длинных бежевых плащах и одинаковых фетровых шляпах отделились от темноты и вышли на свет. Томас даже не удивился, узнав в незнакомцах тех самых таинственных господ, промолчавших все заседание.

— Премерзкая погодка, а? — завязал разговор первый.

— Жуть, — согласился Томас.

— Вы не возражаете, если мы с вами прогуляемся? — спросил второй.

— Нет, конечно. Вам в какую сторону?

— Ну, это вам решать.

— Нам-то без разницы.

— Понятно, — сказал Томас, на самом деле все меньше понимая, что происходит. — Только я еще не решил, в какую сторону идти.

— А знаете что… — первый взмахнул рукой, и, словно ниоткуда, возле тротуара возник черный «Остин Кембридж». — Давайте-ка мы вас подкинем до дома.

— Чрезвычайно любезно с вашей стороны, — сказал Томас. — Но стоит ли беспокоиться?

— Еще как стоит, приятель.

— Нам это только в радость.

Втроем они с трудом втиснулись на заднее сиденье. Томас оказался посередине, зажатый с двух сторон. Было так тесно, что он даже не мог пошевелить руками.

— Куда едем на этот раз, господа? — поинтересовался водитель.

— В сторону Тутинга, пожалуйста, — сказал первый, словно в Тутинге жил не Томас, а он сам. Поймав изумленный взгляд Томаса, первый извинительно произнес:

— Ну, ладно. Если не хотите домой, говорите, куда вас везти.

— Нет, нет, домой, — спохватился Томас.

— А, то-то же… плохо ведь, когда женушка беспокоится?

— Небось на плите все кипит и булькает. Вкуснятина.

— Вот оно — счастье.

— Сигаретку, мистер Фолей?

Все трое закурили. Потом луннолицый сказал:

— Ну, давайте, что ли, знакомиться. Меня зовут Уэйн.

— Как кинозвезду, — уточнил второй. — Прям смешно, правда? Он и ковбойская шляпа.

— А это — мистер Редфорд, — представил второго мистер Уэйн.

— В тесноте да не в обиде.

Мистер Редфорд с трудом протиснул руку для горячего рукопожатия:

— Рады с вами познакомиться.

— Так вы оба — члены Брюссельского комитета? — поинтересовался Томас.

Двое из ларца хмыкнули.

— О, конечно, нет.

— Упаси боже.

— Даже близко не так, приятель. Но очень, так сказать, интересуемся. На почтительном расстоянии.

— И уже тихо поприсутствовали на нескольких заседаниях.

— Некоторых даже знаем, как родных.

— Этот мистер Гарднер — тот еще субчик, как думаете?

— Чистый лис в курятнике.

— Хотя и надежный человек.

— Абсолютно. Соль земли.

— Твердый, как скала. В глубине души, то есть.

Потом оба господина замолчали. Мистер Редфорд опустил было стекло, чтобы стряхивать пепел с сигареты на улицу, но дождь и ветер ударили в лицо, и он быстро отказался от своей идеи. Пробок на дороге уже не было, и машина быстро продвигалась по маршруту — уже через несколько минут они оказались на Клэпхэм Хай-стрит. Когда «Кембридж» остановился на красный свет, мистер Уэйн посмотрел в окно и сказал:

— Мистер Редфорд, а, мистер Редфорд: уж не та ли это кофейня, в которую мы забегали пару дней назад?

— Похоже на то, — ответствовал мистер Редфорд, вглядываясь в пелену дождя.

— А знаешь что — так захотелось выпить чашечку кофе.

— Аналогично.

— Что скажете, Фолей?

— Не хотите опрокинуть с нами по чашечке кофе?

— Но я… Мне бы хотелось успеть домой к…

— Вот и договорились. Водитель! Остановите вот здесь, пожалуйста.

— Подождите нас за углом, если не затруднит.

— Мы мигом.

Все трое пассажиров вылезли из машины и поспешили по мокрому, мерцающему тротуару в сторону вывески «Кофейня Марио».

Заведение было маленькое, всего на несколько столиков. И ни одного посетителя. Скучающая официантка стояла за барной стойкой и, чтобы хоть как-то убить время, делала себе зеленый маникюр.

— Мне, пожалуйста, кофе, — вежливо, но строго сказал мистер Уэйн. — Со сливками. И два сахара.

— Мне тоже и так же, — подключился мистер Редфорд. — Фолей, что будете заказывать?

— Я вообще-то не большой любитель кофе, — проговорил Томас.

— Три кофе со сливками. И трижды два сахара, — заключил мистер Уэйн.

— И организуйте, чтобы со взбитой пенкой, плиз, — сказал Редфорд. — Ну, как у итальянцев.

— Мы хоть и живем на островах, но такая же Европа, я считаю, — заметил мистер Уэйн, присаживаясь за столик.

— Действительно, — согласился мистер Редфорд, стряхивая с плаща дождевые капли. — Все европейские нации нынче снова собираются вместе.

— Римский договор и все такое.

— И, если уж на то пошло, Брюссельская выставка — все о том же.

— Точно. Вот так и делается история.

— Прямо чувствуем сопричастность.

— Что скажете, Фолей?

— В каком смысле?

— Ну, что вы думаете про всю эту брюссельскую байду? ЭКСПО-58 и все такое? Вы осознаете этот огромный исторический шанс, когда все страны мира соберутся вместе, впервые после войны? Чтобы возродить дух мирного сотрудничества и все такое?

— А может, на самом деле — это просто такая грязная торговля? Идеализм отдыхает, силы капитализма правят бал?

Все эти вопросы посыпались на Томаса, хотя он толком даже не успел устроиться за столом. Даже после такой короткой пробежки он насквозь промок, чувствуя, как от одежды идет пар.

— Но я… Прежде чем выбрать одно из двух, следует хорошенько поразмыслить.

— Отличный ответ, — одобрительно крякнул мистер Уэйн.

— Устами дипломата…

Подошла официантка и поставила на стол сахарницу.

— Кофе будет через минуту. Кофемашина барахлит, никак не можем раскочегарить.

Возвращаясь к барной стойке, она опустила пару монет в музыкальный автомат, и через несколько секунд воздух в кофейне взорвался громкой ритмичной музыкой. Солировали ударники, которым подыгрывала гитара парой-тройкой блатных аккордов. Мужской хрипатый голос полупел-полуорал что-то про поезд, несущийся через расстояния со скоростью ветра, бум-бум-бум. Мистер Уэйн заткнул уши:

— О, боже.

— Чистая какофония!

— Что это?

— По-моему, это рок-н-ролл, — сказал мистер Редфорд.

— А по-моему, это стиль скифл,[7] — предположил Томас.

— Ну-ну, — удивился мистер Уэйн. — Кто бы мог подумать, что вы разбираетесь в музыкальных течениях.

— Я? Нет, что вы. Просто моя жена часто слушает подобные композиции. Я предпочитаю классику.

— Ну, конечно же! Классика. Что может сравниться с классикой! Я полагаю, вы любите Чайковского?

— Еще бы. Кто не любит Чайковского?

— А если пройтись по современным именам? Например, Стравинский?

— О, да. Он прекрасен.

— Шостакович?

— Шостаковича я мало слышал.

— Прокофьев?

Томас одобрительно кивнул, сам не зная зачем. Он вообще не понимал, с какой стати он им сдался со своими предпочтениями в классической музыке.

Официантка принесла кофе. Все трое положили сахар, размешали, сделали по маленькому глотку.

— С другой стороны, — продолжил мистер Редфорд, — большинство предпочитают музыке чтение книг.

— О да, прилечь на диван да с хорошей книгой, — согласился мистер Уэйн.

— Вы много читаете?

— Можно сказать и так. Но хотелось бы посвящать книгам еще больше времени.

— Достоевского знаете? Многие просто помешаны на Достоевском.

— А как вам Толстой?

— Боюсь, что в литературе я — абсолютный провинциал. Люблю Диккенса, Вудхауса — я на нем отдыхаю душой. Простите, но к чему весь этот разговор? Вы все время расспрашиваете меня то про русских композиторов, то про русских писателей…

— Мы просто составляем картинку.

— Хотим знать о ваших предпочтениях и не-предпочтениях.

— Собственно, мне пора домой. Меня жена ждет.

— Конечно, старина. Мы понимаем.

— Полагаю, в ближайшие месяцы вы постараетесь почаще навещать ее?

Томас нахмурился:

— Почему вы спрашиваете?

— Вы ведь отправляетесь в Брюссель один, не так ли?

— Ну, да.

— Шесть месяцев — это большой срок. Вдали от домашнего уюта.

— И всех остальных прелестей семейной жизни.

— Если только, конечно, вам нравится быть семейным человеком.

— Потому что, знаете ли, такая жизнь не для всех. Вот некоторые женятся, но им этого не надо.

— Потому что их интересы лежат за пределами семьи.

— Простите, но, по-моему, это грязная тема.

— Еще какая грязная.

— Вот, например, был у меня один знакомый. Он был женат уже лет как десять. Трое детей. А домой почти не приходил. Предпочитал ошиваться в мужском общественном туалете на углу Гайд-парка.

— Какая гадостная жизнь у этого вашего приятеля.

— Еще бы не гадостная. Так вы в курсе?

— В курсе чего? — не понял Томас.

— Что есть такой туалет.

Томас покачал головой:

— Да нет.

— И правильно. Держитесь подальше от этого места.

— Обходите за сто километров.

— Слушайте, вы на что намекаете? Вы думаете, что я гомосексуалист? — Томас залился пунцовой краской негодования.

Мистер Уэйн расхохотался, как будто ему рассказали хороший анекдот:

— Дружище, с чего вы взяли?!

— Что за странное предположение!

— Нам бы и в голову такое не пришло.

— Ничего даже близкого на эту тему.

— Какой же из вас гомосексуалист? Еще скажите, что вы — коммунист.

— Ну, хорошо, — сказал Томас, немного поостыв. — Просто это из ряда непозволительных шуток.

— Не могу не согласиться с вами, старина.

— Кстати, — вставил мистер Редфорд, — вы точно не коммунист?

— Нет, конечно. Я вообще не понимаю, что вам от меня нужно.

Мистер Уэйн сделал еще один маленький глоток, а потом вытащил карманные часы и щелкнул крышкой, взглянув на время.

— Ой-ей, Фолей, что-то мы с вами совсем заболтались. А вы не беспокойтесь. И вы, и я, и мистер Редфорд — мы играем в одной команде.

— С одной битой на всех.

— Просто вся эта брюссельская байда… В принципе, идея хорошая, но небезопасная.

— В каком смысле?

— Ну, посудите сами. Столько стран соберется в одной точке, да еще на целых полгода. Теоретически идея гениальная, но не стоит забывать о сопутствующих рисках.

— О каких еще рисках?

— Вы же сами сказали сегодня на совещании.

— Что я такого сказал?

— Ну, что мы живем в современном мире. И что наука способна творить чудеса.

— Только не забывайте, что наука — это улица с двусторонним движением.

— Обоюдоострый меч.

— Именно. Мы все должны быть начеку. За все должна быть заплачена своя цена.

С этими словами мистер Уэйн встал и протянул Томасу руку:

— Ну, до свидания, Фолей. Или уж скорее — au revoir.

Томас и мистер Редфорд тоже поднялись со своих мест. Все трое обменялись неуклюжими рукопожатиями.

— Тут, кажется, ходит автобус до вашего дома? — произнес мистер Редфорд. — А то в Тутинг нам не совсем чтобы по дороге.

— Да, я понимаю, — пробормотал Томас, окончательно сбитый с толку.

— Не будем вас больше задерживать. Идите домой. Вас ждет ужин.

— Вас ждет семья.

— За кофе не беспокойтесь. Все за наш счет.

— Сегодня мы угощаем.

— Скромная лепта за удовольствие побеседовать.

Томас невнятно поблагодарил своих «угостителей» и направился к выходу.

Дождь за окном лил еще сильнее. Томас поднял воротник пальто и поежился. Он уже открыл дверь, он уже почувствовал порывы ветра, и капли забарабанили ему в лицо, как вдруг его окликнул мистер Редфорд:

— Кстати, Фолей.

Томас обернулся:

— Да?

— На всякий случай. Этого разговора никогда не было.

«Велком Теруг»

Войдя поздним утром четверга в скромный зал прибытий аэропорта Мельсбрек, Томас поискал глазами человека, который мог бы оказаться работником Британского совета Дэйвидом Картером — имелась предварительная договоренность, что именно он встретит Томаса. Но никаких господ представительной внешности в зале не наблюдалось. Зато от небольшой толпы встречающих отделилась симпатичная девушка в униформе.

— Вы мистер Фолей? — сказала она, протягивая руку. — Меня зовут Аннеке, и я отвезу вас в британский павильон. Пойдемте со мной.

Не дожидаясь ответа, она сразу направилась к ближнему выходу. Немного замявшись, Томас последовал за ней.

— А я думал, что меня заберет мистер Картер. Но вместо него — такой приятный сюрприз.

Аннеке одарила его теплохладной улыбкой — все строго по протоколу:

— Мистер Картер занят. Но он ждет вас на месте.

Униформа на Аннеке была лишена малейшего намека на сексапильность. Туфли на высоких каблуках, но высоких в меру, синяя юбка ниже колен, элегантного покроя темно-бордовый пиджак, из-под которого выглядывала белая рубашка с аккуратным воротничком, и галстук. Комплект завершала умеренно кокетливая шляпа-таблетка. Униформа была безупречной, но Томас был несколько разочарован. С этой милой девушкой было бы гораздо проще общаться, если б на ней была обычная одежда.

— Так вот они какие, знаменитые хостес ЭКСПО-58.

— Неужели знаменитые? Даже в Англии? Обязательно поделюсь этой новостью со своими коллегами. Они будут польщены.

Томас представил себе группу таких юных хостес, двадцати с небольшим лет от роду: вот они сидят стайкой в каком-нибудь брюссельском кафе во время обеденного перерыва и хихикают, обсуждая вновь прибывшую английскую псевдознаменитость. На их фоне Томас чувствовал себя просто древним ископаемым.

Они вышли на улицу, сощурившись на солнышке, уже по-весеннему теплом. Аннеке остановилась в замешательстве, поглядывая по сторонам:

— Наша машина где-то здесь. Пойду, поищу.

Оставшись один, Томас попытался проникнуться торжественностью момента: наконец-то он в Бельгии, на земле предков. Целую неделю он представлял себе, как это случится. Но вдруг ему стало смешно. И что такого? Ну прилетел, ну в Бельгию. Наивно думать, что в нем сразу забурлит фламандская кровь. Все произошло с точностью до наоборот: именно здесь и сейчас Томас почувствовал себя британцем до мозга гостей.

Подъехала машина, «Ситроен» бледно-зеленого цвета: на дверце со стороны водителя красовался логотип ЭКСПО-58 в виде своеобразной звезды. Аннеке вышла из машины и открыла для Томаса заднюю дверь. Через минуту они уже мчались в сторону плато Хейсель.

— Это недалеко, двадцать минут езды отсюда, — пообещала Аннеке.

— Прекрасно. А мы не будем, случаем, проезжать Левен?

— Левен? — удивленно переспросила Аннеке. — Это недалеко отсюда, но в другую сторону. А вы хотели бы туда заехать?

— Ну, тогда не сегодня. В другой раз. Моя мать родом оттуда. Дедушка держал там большое хозяйство.

— О, так ваша мать — бельгийка! Вы говорите на языке?

— Совсем немного.

— Ну что ж, тогда, как говорится, Welkom terug,[8] мистер Фолей.

— Dankuwel, dat is vriendelijk[9], — осторожно подбирая слова, ответил Томас.

Аннеке весело рассмеялась:

— Goed zo![10] Ну ладно, не буду вас больше мучить.

Эта краткая беседа растопила лед между ними, и теперь они легко болтали о том, о сем. Аннеке рассказала, что родилась в Лондерзееле, небольшом городке северо-восточнее Брюсселя и до сих пор живет там вместе с родителями. Ей повезло — она оказалась в числе других двухсот восьмидесяти девушек, прошедших конкурс на должность хостес. Среди обязательных условий было владение французским, датским, немецким и английским языками. Все хостес сейчас курсируют по разным точкам — кто в порт, кто на вокзал или в аэропорт. Все встречают зарубежных гостей (а их будут тысячи) и препровождают их до выставки. Хостес на ЭКСПО-58 — это как послы мира, поэтому они должны соблюдать строгий протокол поведения: никакого жевания жвачки, и не дай бог присесть где-нибудь с вязанием в уголке, даже если выпадет свободная минутка. Запрещено курить, принимать алкоголь, читать постороннюю литературу, не относящуюся к тематике выставки.

— Более того, — прибавила Аннеке, — на территории выставки мне запрещено появляться в компании мужчины, если на то нет письменного распоряжения начальства. К счастью, наше теперешнее общение просто входит в мои обязанности.

Аннеке снова улыбнулась, на этот раз — совершенно искренне, и Томас поймал себя на мысли, что она очень хорошенькая.

Вдруг Аннеке тронула его за плечо и воскликнула, указывая куда-то вперед:

— Смотрите? Вон туда. Видите?

Чуть вдали густо стояли ряды деревьев, а над ними возвышалось какое-то сооружение. Томасу удалось разглядеть лишь фрагмент огромного серебристого шара. Когда машина подъехала ближе к плато, немного сменив угол движения, появились еще три шара — они были соединены друг с другом металлическими трубами, которые сверкали и переливались на солнце. Вся конструкция еще не появилась во всей своей красе, но Томас уже был охвачен чувством встречи с огромным, великим и эпическим, словно чья-то всесильная рука перенесла нечто, что возможно увидеть только в фантастическом кино, — прямо сюда, на плато Хейсель.

— Это и есть Атомиум, — с гордостью произнесла Аннеке. — Когда мы въедем в парк, сможем получше его разглядеть.

Она потянулась вперед к водителю и заговорила на французском.

— Я попросила сразу подвезти нас к британскому павильону. Думаю, вам не терпится взглянуть на него.

Скоро машина остановилась у широких ворот, возле которых по кругу было установлено несколько десятков флагштоков — правда, ни один из флагов еще не был натянут. Рядом стоял не до конца оформленный щит, на котором, впрочем, уже можно было прочитать: «Porte des Nations» — Ворота наций. Улыбчивый охранник, явно знакомый с водителем, бодрым жестом махнул, чтобы тот проезжал. И вот уже «Ситроен» медленно, со скоростью десять километров в час, двигался по трехполосной дороге, называемой Avenue des Nations — проспект Наций.

Быстрее ехать было невозможно, потому что дорогу запрудила техника, снующая туда-сюда. На территории стоял грохот и лязг стройки: повсюду грузовики, краны, здания, еще одетые в леса, груды кирпича, бетонных блоков. Неподалеку, перетаскивая какие-то деревянные балки, ползали, как муравьи, рабочие в смешных шапочках из носовых платков с завязанными узелком краями. Никогда прежде Томас не видел такой бурной деятельности, сосредоточенной внутри небольшого пространства. Отовсюду, на самых мыслимых и немыслимых языках, раздавались подбадривающие крики, начальственные команды, это было настоящее вавилонское столпотворение. Только немного придя в себя от дикого гвалта, Томас стал понемногу выделять отдельные детали. Особенно его внимание привлекло здание слева — воистину впечатляющая диорама из стали, стекла и бетона диаметром больше ста метров. К зданию вела широкая дорога, по обе стороны окаймленная флагштоками. По размаху данное сооружение можно было сравнить разве что с Колоссом Родосским, но в современном исполнении.

— Это и есть американский павильон, — пояснила Аннеке. — А вот там, совсем неподалеку, советский. Что весьма импонирует нашему бельгийскому чувству юмора.

И действительно — советский павильон резко контрастировал с американским. В нем был все тот же размах, но простота и героическое изящество его архитектурного замысла как бы подчеркивали вульгарность и чванство американской постройки. Павильон представлял собой огромный куб из стали и стекла, который тянулся ввысь, к самому небу. Томас выглянул из окна, задрав голову вверх и изумляясь. Стены павильона были выполнены из гофрированного стекла, создавая, несмотря на огромность сооружения, впечатление легкости и воздушности. Очевидно, замысел был таков: опровергнуть представление западного мира о Советах как о закрытой стране.

Потом они свернули налево, на небольшую аллею, и миновали еще один павильон. И хотя он был не столь впечатляющ по размерам, Томас нашел, что он гораздо красивее двух предыдущих: не такой гнетущий, с более плавными линиями, выполненный в более ясных и простых архитектурных традициях. Похоже, Аннеке думала так же:

— Пока что — это самый мой любимый павильон, — сказала она. — Это Чехословакия. Не терпится туда попасть, когда все будет готово.

Они опять свернули налево, вырулив на Avenue de l’Atomium — проспект Атомиум. Наконец Томас увидел Атомиум во всей его сияющей, космической красоте. Чем ближе они подъезжали, тем выше и громадней тот становился, словно вырастал из земли прямо у них на глазах, достигая необъятных размеров. У Томаса захватило дух: только теперь он понял, в каком событии ему предстоит участвовать. Еще в воскресенье он торчал в Тутинге, разливал шерри по бокалам своих дам, Сильвии и матери, чтобы приступить к скучному семейному обеду. Уже тогда он начал отстраняться, мысленно готовясь к отъезду из этого сонного местечка, которое уже проспало не одно великое мировое событие. И вот теперь, каких-то четыре дня спустя, он, Томас, волею чудесных обстоятельств оказался в самом эпицентре таких событий! Ведь именно здесь соберется большое количество стран, со всеми их сложными взаимоотношениями, которые, то притягиваясь друг к другу, то отталкиваясь, формировали общую историю человечества. И в центре всего этого — огромная игрушка Атомиум, с его хитросплетением сфер — огромных, неподвластных тлену. И каждая из этих сфер была повестью о крошечном и таинственном атоме, который Человек только совсем недавно научился расщеплять, обрадовавшись такому открытию и одновременно устрашась его возможных последствий. Томас смотрел на Атомиум, и сердце его бешено колотилось.

Водитель решил сделать полный круг по аллее вокруг Атомиума, чтобы сидящие в машине могли поближе рассмотреть его.

— Ну как? Вам нравится, мистер Фолей? — спросила Аннеке.

— Я потрясен, — сказал Томас, высунувшись из окна. — Я просто влюбился!

Томас произнес эти слова и сам удивился. Что это с ним? Откуда это радостное возбуждение? Может, все дело вовсе не в Атомиуме, а… в Аннеке?

Томас поспешил как можно скорее отогнать от себя подобные мысли.

Они миновали павильоны Франции, Бразилии, Финляндии и Югославии, выполненные в модернистском стиле. Следом за ними расположился павильон Италии — итальянцы, похоже, решили плюнуть на модные тенденции, отстроив нечто в духе горной деревушки. Потом они проехали скандинавский павильон, турецкий и, наконец, израильский. Они пересекли уже целиком Южную Африку и даже Ближний Восток. У Томаса начало все путаться в голове, и он почувствовал себя «обпутешествовавшимся».

— А это что? — спросил вдруг он, когда они проезжали мимо очередного здания в стиле модерн: полукруглой формы павильон, сложенный из блестящих металлических блоков, войти в который можно было, ступив на бегущий наверх и упрятанный в стеклянный туннель эскалатор.

— Это одна из важных составляющих нашей экспозиции, посвященная Бельгийскому Конго и Руанда-Урунди. С другой стороны здания — фрагмент тропического леса с деревушкой. Все как в реальной жизни — с маленькими хижинами, с крышами, крытыми соломой. Устроители даже собираются привезти сюда аборигенов, чтобы они там жили. Ух, мне так интересно на них посмотреть! Я в жизни не видела чернокожих людей, только на фотографиях. Мне кажется, это будет очень забавно.

Томас ничего не ответил, но его резанули эти слова. На улицах Лондона нынче появилось много африканцев, и некоторых из его знакомых это бесило (вспомнить хотя бы недавний жаркий спор с Трейсперселем). Но Томас был свободен от расовых предрассудков, чем и гордился. И если Аннеке ничего не перепутала, тогда ее начальство совершает огромную ошибку.

Может, Томас и высказался бы на этот счет, но машина завернула за угол, и он увидел то, что невозможно было не узнать — павильон Джеймса Гарднера. В реальной жизни он оказался еще более причудливым, чем на фотографиях. Составленный из треугольных секций, с направленными вверх острыми углами, павильон гляделся очень динамично и даже по-модернистски. Но, в то же время, в нем было некоторое сходство с собором, с чередой устремленных в небо церковных шпилей. Машина остановилась у входа. Томас глядел в окно, и на душе у него теплело. Он словно вернулся домой.

Аннеке вышла из машины и открыла перед Томасом дверь. Но вместо того, чтобы повести его к главному входу, возле которого кипела работа (рабочие, взобравшись на высокие стремянки, вставляли оконные пролеты), они нырнули за угол и прошли через небольшую березовую посадку. В этом закутке он увидел искусственное озеро, окруженное рядом небольших построек. А чуть в стороне — нелепый, как и вся остальная разномастная вселенная в миниатюре, через которую Томас умудрился проехать за какие-то полчаса, — виднелся дощатый дом с вывеской по верху фасада: «БРИТАНИЯ».

— Мистер Фолей?

Из «Британии» вышел и спешно спустился по лестнице молодой человек в белом льняном костюме. Его акцент не оставлял сомнения в том, что это — англичанин.

Незнакомец подошел и поприветствовал Томаса крепким рукопожатием:

— Я — Картер. Ради бога, простите, что не смог встретить вас в аэропорту.

— Даже не беспокойтесь. За мной очень хорошо присмотрели.

Польщенно улыбнувшись, Аннеке поздоровалась с мистером Картером, которого она тоже видела в первый раз, а потом обратилась к Томасу:

— Что ж, мне пора. Машина из Британского Совета приедет за вами в четыре и отвезет в аэропорт. Вас обязательно будет сопровождать хостес.

— Надеюсь, это будете вы? — порывисто спросил Томас.

Аннеке слегка отвернулась, пряча смущенную улыбку, а потом ответила:

— Я постараюсь.

Томас и мистер Картер зачарованно смотрели вслед уходящей девушке, пока та не исчезла за деревьями.

— Какова! — присвистнул мистер Картер. — Если мне не изменяет моя наблюдательность, вы произвели на нее неизгладимое впечатление.

— Разве? — удивился Томас. — Я даже и не собирался.

— Конечно, вы не собирались. Но это коварное место, ох и коварное! Разве вы не почувствовали? Если не держать себя в узде, можно здорово вляпаться.

Томас хотел было поинтересоваться, что изволит иметь в виду мистер Картер, но тот расхохотался и хлопнул его по спине:

— Пойдемте уже — проверите на себе, чем будет потчевать «Британия» своих гостей. Судя по вашему виду, вам просто необходимо пропустить рюмочку-другую.

На обогрев души

В пабе никого не было, и, может, оттого «Британия» казалась не такой уж тесной, какой представлялась снаружи. Также, к своему вящему удовлетворению, Томас отметил про себя, что все отделочные работы были почти закончены. Правда, некоторые стены еще оставались голыми. За барной стойкой трое рабочих возились, монтируя электрику, ну а в остальном «Британия» была практически готова к приему гостей. За последние несколько месяцев Томасу довелось пересмотреть множество чертежей, набросков и фотоотчетов о работе, и вот, наконец, он видел все это воочию. Да, сегодня и впрямь день хороших новостей.

Потому что «Британия» ему понравилась. Много света, высокие потолки. В зале на первом этаже три стены обиты понизу сосновой вагонкой, остальная часть — отделана белой штукатуркой. Четвертая стена просто состояла из кирпичной кладки. Пол — в черно-зеленую клетку. По одну сторону зала тянулась длинная барная стойка из дерева светлых и темных пород, увенчанная красной столешницей. Возле стойки примостились стулья на длинных ножках. Вдоль противоположной стены располагались староанглийские деревянные скамьи со стеклянными столами, и к каждому в дополнение были придвинуты стулья в черно-желтой гамме. На некоторых стенах уже висели морские пейзажи, также имелись стеклянные витрины с макетами кораблей, а с потолка, словно замерев в полете, свисала большая модель одноименного самолета «Британия».

Мистер Картер довольно хмыкнул:

— Ну как, нравится? Ох, и трудно же будет вам отогнать меня от этого места! Немножко Англии среди этой брюссельской скукотищи не помешает.

Потом он провел Томаса на второй этаж. Здесь располагались комнаты для частных приемов и небольшой бар для работников павильона. Пол в комнатах был устлан коврами в черно-рыжих тонах, эргономичные стулья, черные кожаные кресла…

Но самое интересное оказалось на третьем этаже, выполненном в стиле выступающей палубы, обитой деревом, с поручнями, как на корабле, со спасательными кругами и углубленной в тень верандой. Отсюда открывался прекрасный вид на парк и уличное кафе. Очень скоро все это пространство заполнится посетителями, которые будут дефилировать от павильона Гарднера к павильону «Бритиш Индастриз» и обратно. Кто-то решит отдохнуть на улице, расположившись за столиками, под яркими круглыми тентами. Чуть дальше за деревьями мерцало искусственное озеро, на краю которого возвышалась металлическая мачта, гордо устремленная в небо — правда, не своей, а чужой державы.

Мистер Картер облокотился о поручни, засмотревшись на воду. Томас деловито походил вокруг, пощупал пилястры, а затем присоединился к Картеру.

— Вот развернулись, а? — откомментировал Картер, кивнув в сторону Avenue des Trembles — Осиновой аллеи, по которой сновали грузовики и множество строительной техники. — Ничего подобного в жизни не видел. Хотите сигаретку?

— Не откажусь.

Они закурили от одной спички.

— А некоторые все равно недовольны, — заметил Томас.

— Ой, и не говорите! Им бы только языком потрепать. Так что…

Картер душевно затянулся и кинул взгляд на Томаса — он явно начал ему симпатизировать.

— Так, значит, ЦУИ прислало вас присматривать за нами?

— Что-то в этом роде. Хотя, по правде говоря, не вижу особого смысла. Пустая трата времени и денег — к тому же, боюсь, немалых.

— А вот это вы зря. Вы ведь еще не познакомились с хозяином заведения?

— Вы о мистере Росситере? Нет пока. Надеюсь, сегодня и познакомимся.

— Непременно. Он внизу, в винном погребе. Вот сейчас мы к нему и отправимся.

— Вы уже составили о нем какое-то мнение?

— Не хочется сразу наговаривать — увидите сами. Нет, но вы мне скажите, удовлетворите уж мое любопытство: почему они выбрали именно вас? Целых шесть месяцев проторчать в Бельгии, это же не шутка. Как там у вас принято — тянули жребий, и вам досталась самая короткая соломинка?

— Разве у меня нет повода радоваться?

Картер призадумался.

— Ну, скажу я вам — могло быть и хуже. Я вот лично работаю в Британском Совете уже десять лет, и куда меня только не кидали! Амман. Берген. Много куда… Но что до бельгийцев, самое ужасное в них — это их эксцентричность.

— Вы это серьезно?

— Эх, старина, скажу вам прямо: сюрреализм тут — норма из норм. Они просто все такие! А что до этого мероприятия, которое затянется на целых полгода, — приготовьтесь к полной шизе.

— Ну да, Аннеке тоже говорила что-то подобное. Поселить рядом американцев и русских — это такой бельгийский юмор…

— Да уж, — хмыкнул Картер, гася сигарету о поручень. — Главные сюрпризы еще впереди. Но точно вам говорю — эти два павильона, американский и советский, будут напичканы шпионами под самую завязку. Но пойдемте — я познакомлю вас с нашим чумовым хозяином.

«Что ж, весьма интригующая характеристика», — подумал Томас и последовал вслед за мистером Картером. Они спустились на первый этаж, где в одной из ниш за стойкой бара находился подвальный люк. Сейчас он был открыт: крутые деревянные ступени вели в просторное, ярко освещенное помещение, уставленное ровными рядами металлических лафетов. И сразу же Картер с Томасом стали свидетелями оживленной перебранки. Высокий чернявый француз во фланелевой рубашке, уже изрядно вспотевший от спора, что-то эмоционально доказывал крепкому, как пенек, коротышке. Тот стоял спиной к вошедшим, руки в бока, с красной от гнева шеей, затянутой в тугой воротник белой рубашки.

Томас достаточно разбирался в пивном деле, чтобы понять, из-за чего сыр-бор. Как он понял, чернявый француз был представителем компании, поставляющей лафеты. А коротышка сетовал на то, что механизм наклона никуда не годится, что он двигается рывками, отчего пивная масса в бочках будет взбалтываться. Томас знал, что в таком случае, во время подачи пива из краников бочки, напиток окажется мутным. Коротышка говорил: почему нельзя обойтись обыкновенными деревянными поддонами, а пиво подавать наверх через шланги? Но чернявый отвечал, что это — прошлый век. Коротышка не очень-то понимал, что ему втолковывают. В конце концов, терпение чернявого лопнуло, и он пошел прочь вверх по ступенькам, отпуская гневные комментарии и сопровождая их эмоциональной жестикуляцией.

Только тут хозяин «Британии» заметил гостей.

— Ох, добрый день, господа, — устало произнес он. — Эээ… bonsoir, mes amis. Comment… Чем могу быть вам полезен?

— Я Картер, — с вежливой улыбкой произнес Картер и протянул руку, чтобы поздороваться. — Я из Британского Совета. Мы с вами вчера встречались мимоходом.

— Ах, да, конечно, помню-помню, — ответствовал Росситер, хотя по его лицу было видно, что в этой кутерьме он много о чем подзабывает.

— А это мистер Фолей, — сказал Картер. — Я вам вчера говорил о нем. Его также направили сюда по работе.

— А, прекрасно, прекрасно, — Росситер пожал руку Томасу. — Росситер, Теренс Росситер. Ага! — Росситер вдруг подхватил двумя пальцами кончик Томасова галстука, пытаясь рассмотреть его. — Знакомо, знакомо. Колледж Редли? Или Мальборо? Но это точно галстук учебного заведения, иначе мне придется признаться в том, что я полный болван.

— Вы совершенно правы, сэр. Это галстук школы Лезерхед.

— О, я все-таки промахнулся. Все-таки школа, а не колледж. И впрямь — что делать, например, выпускнику Редли, в пивном бизнесе? Но пойдемте наверх, господа, посмотрим, чем я смогу вас угостить по части утоления жажды.

Они устроились за стеклянным столиком на первом этаже. Мистер Росситер принес три однопинтовые бутылки светлого пива, рассыпаясь в извинениях за нехватку марок, действительно утоляющих жажду. Компания «Уитбред» создала новый бренд — специально для ЭКСПО. Крепкое, темное, горькое пиво под названием, естественно, «Британия». Но бочки еще не подвезли.

— Весь основной товар доставят за неделю до открытия, — пояснил Росситер. — Но я не знаю, как мы будем поднимать бочки в зал. Если честно, я ни черта не понял, что мне втолковывал этот лягушатник. Представляете, как усложняется ведение дел, когда имеешь дело с иностранцами!

— Этот бельгиец пытался донести до вас, — осмелился сказать Томас, — что деревянные поддоны — это прошлый век.

— Прошлый век? Да в моей «Голове Герцога» в Абингдоне — а я держал этот паб после войны без малого одиннадцать лет — я всегда пользовался деревянными поддонами, и посетители только спасибо говорили, какое хорошее было пиво!

Росситер сделал большой глоток из кружки, и на кончиках его рыжеватых усов повисла пена. Томас не мог не отметить про себя, что это были выдающиеся усы: они торчали строго горизонтально, и их не мешало бы укоротить. Удивительное дело — кончики усов не опускались даже под тяжестью пены и жили своей собственной жизнью, отдельной от лица Росситера, тоже весьма примечательного — усеянного багровыми точками лопнувших сосудов. Нос, впрочем, был не менее багров. В связи с чем напрашивалось умозаключение, что Росситер, всегда имея под рукой алкоголь, тесно сроднился со своей профессией.

— Если честно, — продолжил мистер Росситер, — эти бельгийцы ни черта не разбираются ни в пиве, ни во всем остальном. Точно вам говорю! Во время войны я чуть не потерял ногу, дело было в Эль-Аламейне,[11] так я два года провалялся в тонбриджском[12] госпитале. И вот что я вам скажу: там были два раненых бельгийца — оба куку. Абсолютно чокнутый народ!

— Но в том и состоит цель данной выставки, — вмешался мистер Картер, — чтобы представители самых разных наций, пообщавшись потесней, научились понимать друг друга.

— Чушь собачья, — отрезал Росситер. — Вы уж простите, я человек прямой, как вы уже могли заметить. И эти ваши идеи хороши только на бумажке. В реальной жизни ничего не выйдет. Через полгода мы все разъедемся по домам, так ни черта и не поняв друг о друге. Просто начальники, которые все это затеяли, огребут себе по несколько миллионов, ну и ладно, дай бог им счастья. Я и сам не прочь заработать денежку.

Картер изумленно посмотрел на Томаса, словно ища его поддержки.

— Но вы же понимаете, мистер Росситер, для чего я привел вам мистера Фолея…

— Отлично, что привели. Я могу поставить его за барную стойку. Пока что на это дело подписалась только моя племянница Рут. Я уже давно говорил ребятам из пивоварни, что мне позарез нужны люди. Спасибо, что хоть начали шевелиться.

— Нет, вы меня не совсем поняли, — настаивал Картер. — Мистер Фолей никакой не бармен. Он работает на ЦУИ.

— А это еще что такое?

— Центральное управление информации.

Росситер недоуменно посмотрел на обоих джентльменов:

— Я что-то не очень понял.

— Послушайте, — увещевательно заговорил Томас. — Это прекрасный паб. Но хотя он существует как отдельно взятое заведение, он также является частью британской экспозиции. Поэтому мое начальство посчитало необходимым — о чем и сообщило вам в своем письме, — что кто-то из нашего ведомства должен находиться тут на постоянной основе, чтобы… чтобы…

— Понятно, чтобы держать меня на коротком поводке, — флегматично заключил Росситер.

— Ну уж, я бы так не сказал…

Томас почувствовал себя неловко.

— То есть вы приехали вовсе не затем, чтобы помогать мне? Вы просто будете рыскать повсюду и заглядывать мне через плечо?..

— Мой отец держал паб, — сказал Томас. — И я много в чем разбираюсь. И с радостью помогу вам хоть в чем угодно.

Но слова эти никак не убедили Росситера, и он чувствовал себя очень расстроенным. И когда его гости допили свое пиво, он скрепя сердце провел небольшую экскурсию: показал кухню, где будет заправлять шеф мистер Дейтри, составляя меню традиционной английской кухни. Томас кинул взгляд на Картера: тот хитро улыбнулся и скрестил пальцы. Но мистер Росситер быстро сдулся и начал ворчать, что у него полно дел. Вскоре он спустился обратно в погреб — верно, поразмышлять о непостижимости бельгийской души, о лафетах и вздрагивающих наклонных механизмах.

— Пошел отогреться сердцем, — откомментировал Томас.

Они покинули паб и вышли на улицу.

— Так что вы предупреждены, — сказал Картер. — Думаю, что все будет хорошо, но не спускайте с него глаз. Иначе к девяти утра он на ногах не будет держаться. Тут законы полиберальней, и наш Росситер с радостью будет прикладываться к рюмке до глубокой ночи.

Остальная часть дня пронеслась незаметно. Картер свозил Томаса в Британский Совет, расположенный в самом центре Брюсселя. Они отобедали в корпоративном ресторане, обсуждая планы по организации небольшой вечеринки в честь открытия «Британии». Это мероприятие планировалось на второй день после начала выставки.

Потом за Томасом приехала машина (правда, без хостес), чтобы отвезти его в аэропорт. Томас немного загрустил, что не увидит Аннеке. Но когда он прибыл в аэропорт, за сорок пять минут до рейса, возле накопителя увидел Аннеке.

Они стояли и разговаривали, и голос ее дрожал, и еще она смущенно, как девчонка, переминалась с ноги на ногу, сцепив руки за спиной. Иногда Аннеке опускала голову, словно боясь взглянуть на Томаса. У нее были светло-зеленые глаза с медовыми крапинками, а когда она улыбалась — улыбка ее была ясной и открытой. От прежней официальной Аннеке осталась лишь ее униформа, которую по протоколу она должна была носить весь день. Потом объявили посадку, а Томасу все хотелось сказать ей что-то очень хорошее.

— Ну, надеюсь, мы еще пересечемся во время выставки, — сказала Аннеке.

— Да, конечно, я буду рад увидеть вас еще раз.

Но этих слов Томасу показалось недостаточно, и он добавил:

— Без этой униформы.

Аннеке смущенно зарделась.

— То есть… Я имел в виду… — пробормотал Томас. — Я уверен, что вам очень идут платья.

— Спасибо. Конечно же, я поняла, что вы не имеете в виду ничего такого, — успокоила его Аннеке, хотя румянец еще не схлынул с ее щек.

Они снова немножко помолчали, а потом, наконец, Аннеке воскликнула:

— Ой, вам надо спешить, а то на самолет опоздаете!

Они долго прощались и все никак не могли расцепить рук.

Наконец, уже стало действительно пора.

Томас прошел в зал на регистрацию и, не выдержав, обернулся. Аннеке стояла и махала ему рукой.

Подушечки от натоптышей фирмы «Кэллоуэй»

Вернувшись домой, Томас тут же впал в в радостное ожидание новой командировки в Брюссель и тем самым совершил большую ошибку. Сильвия почувствовала это и начала обижаться. Если прежде она радовалась за него и была согласна потерпеть эти несчастные полгода, то теперь она все чаще поджимала губы и грустила.

Прошло несколько недель. В субботу утром, за два дня до его отъезда, малышка Джил так надрывалась в плаче, что Томас едва не лез на стену. Сильвия срочно отправила мужа в аптеку Джексона. Казалось, что их ребенок буквально подсел на эту несчастную укропную воду! В аптеке была очередь, не меньше чем на десять минут. К своему неудовольствию, Томас увидел перед собой Нормана Спаркса, их соседа. Спаркс был холостяком, проживал вместе со своей сестрой и являлся в глазах Томаса вопиющим занудой. Когда Томас с Сильвией только переехали в Тутинг, Спаркс пригласил их на ужин. Сосед сразу не понравился Томасу, и он еле досидел до конца, зарекшись ходить в гости к этому человеку. Ужин проходил в полной тишине. Молчала сестра Спаркса Джудит, пренеприятная особа лет тридцати, да и ее братец тоже как в рот воды набрал. Потом, ровно в девять, Джудит отправилась спать, так и не дождавшись пудинга. Когда она покинула гостиную, Спаркс вдруг начал рассказывать про ее болячки, сетуя на то, что она почти не встает с постели. Эта чрезмерная откровенность окончательно оттолкнула Томаса от соседа, не говоря уж о том, что тот весь вечер пялился на Сильвию. Но Томас не любил конфликтовать с людьми, и поэтому надел на себя маску вежливости. Сталкиваясь со Спарксом на улице, он всегда здоровался с ним — «привет, Спаркс» — и даже мог переброситься с ним через забор парой фраз, если они вдруг оба одновременно выходили погреться на солнышке. Но Томас хорошо запомнил, как тот пожирал взглядом его жену, и такого он уж точно простить не мог.

И на тебе — он встречает этого самого Спаркса в аптеке!

— Привет, Спаркс. Как поживает ваша бедная сестра?

— Не лучше, но и не хуже, — с готовностью подхватил беседу Спаркс. — Из новенького — у нее появились пролежни. Такие красные и мокрые. По всей, извините, ж… И вот уже две недели я растираю ее специальной мазью.

— В самом деле? — произнес Томас упавшим голосом. Весь ужас состоял в том, что вся очередь слышала этот разговор, так что нужно было срочно сворачивать тему. — Ну, вы-то сами отлично выглядите. Надеюсь, хоть с вами-то все в порядке?

— Это еще как посмотреть, — ответил Спаркс с трагической улыбкой. — Я — жертва натоптышей. Ноги, знаете ли. Ужасно неудачный размер обуви.

Томас посмотрел на обувь страдальца, чей размер не показался ему таким уж экстраординарным.

— Что вы говорите! — учтиво посочувствовал Томас.

— У меня размер с тремя четвертями, — прочувствованно объяснил Спаркс. — Восьмой с половиной мне мал, а девятый велик. Вот что с этим поделать? Я представляю из себя редкостный случай, — с гордостью добавил он.

— Понимаю. То жмет, то натирает, — сочувственно проговорил Томас.

— Именно! Это ж как меж молотом и наковальней.

— Почему бы вам не сделать обувь на заказ? — предложил Томас.

Спаркс расхохотался:

— Ну, вы даете! У меня что, печатный станок? Я не могу себе такого позволить. Это нереально. Я с трудом тащу на себе Джуди. А сам спасаюсь мелочевкой, вроде этого, — и он указал на полку, где среди других препаратов были выставлены маленькие коробочки с надписью: «Хэллоуэй. Подушечки от натоптышей».

Наконец дошла очередь до Спаркса. Изобразив на лице улыбку бабника, что было ужасно смешно, он обратился к молоденькой девушке-провизору:

— А мне, красавица, вон ту красивую упаковочку «Хэллоуэй», пожалуйста. И очередной тюбик той самой мази для нежных мест моей бедной сестрицы.

Когда Томас вышел из аптеки, он был раздосадован, увидев, что Спаркс поджидает его, чтобы вместе отправиться домой. Поневоле пришлось о чем-то говорить. Томасу удалось сменить тему с болячек мисс Спаркс на более уместный разговор о футболе. Когда они уже подходили к дому, вышла еще одна незадача: Сильвия рыхлила землю в палисаднике, чтобы посадить луковицы цветов. Увидев мужа в компании соседа, она выпрямилась, растирая поясницу.

— О, доброе утро, мистер Спаркс. А я как раз чайник поставила. Не хотите ли составить нам компанию?

Скрипя зубами, Томас зашел в дом вслед за женой и незваным гостем. Он прекрасно понимал, что Сильвия сделала это назло. Она быстро расставила чашки с блюдцами. Потом принесла с кухни чайник.

— Знаю-знаю: вы любите покрепче и с сахаром, — сказала она, наполняя чашку для Спаркса. При этом она наклонилась над гостем чуть ниже, чем того требовали приличия. Следует сказать, что Сильвия очень быстро восстановилась после родов, и к ее стройной фигуре добавился пышный бюст, так как она все еще кормила малышку грудью. Сей факт не ускользнул от внимания Спаркса, и он подался вперед, едва ли не засунув нос в ее декольте. Томас просто дрожал от негодования.

— Должен вам сказать, дорогой Фолей, — заметил Спаркс, пока Сильвия отлучилась на кухню, чтобы порезать ореховый торт, — что вы абсолютный болван, если вас интересует мое мнение.

— С чего бы это? — поинтересовался Томас, понимая, что меньше всего его интересует мнение такого соседа.

— Оставлять эту беззащитную женщину одну, без присмотра… Зачем вам сдалась эта Бельгия? На вашем месте я бы не отходил от нее ни на шаг.

Томас положил себе сахар и размешал его, нервно позвякивая ложечкой.

— Ну, сами посудите, шесть месяцев — это ведь так долго. Разве вам не все равно, что она будет скучать?

Вернулась Сильвия с тортом.

— Как мило с вашей стороны, что вы меня поддержали, — сказала она. — Но боюсь, мой муж устроен иначе.

— Я бы даже сказал, что это не по-мужски, — подлил масла в огонь Спаркс.

— Я буду прилетать на выходные. Как можно чаще, — сказал Томас. — Кроме того, мы будем перезваниваться и писать друг другу.

— Да-да, конечно. Мы будем вести страстную переписку, — съязвила Сильвия.

— Как бы то ни было, — с нажимом произнес Спаркс, — мужчина в доме нужен постоянно! Прошу вас, миссис Фолей, если вам потребуется мужчина, я всегда в вашем распоряжении. Только позвоните мне в дверь, и я прибегу по вашему первому зову.

— Ого, мистер Спаркс, что бы все это значило? — лукаво поинтересовалась Сильвия.

Спаркс покраснел до кончиков ушей.

— О, гм… Я всего лишь имел в виду — мало ли что: может, лампочку поменять, подправить полку или что подремонтировать.

— Ах, вот оно что, — Сильвия сделала глоток чая, продолжая улыбаться. — Как это мило с вашей стороны. Правда, дорогой? Мистер Спаркс — настоящий джентльмен.

Томас окинул жену ледяным взглядом и, выдержав паузу, торжественно произнес:

— Кстати, Спаркс признался мне, что он — несчастная жертва натоптышей. Мучается неимоверно. Да я и сам был свидетелем, как он еле дохромал от аптеки до дома.

Но пущенная стрела не достигла своей цели: подобное откровение вовсе не оттолкнуло Сильвию от Спаркса, а даже наоборот. Бросив в сторону соседа взгляд, преисполненный сочувствия, Сильвия воскликнула:

— Боже, какая жалость! Натоптыши ужасно отравляют жизнь. Моя мама годами мучилась из-за этого. И моя бабушка тоже. Это у нас семейное.

— А ваша мама не пробовала вот это? — Спаркс вытащил из кармана коробку с подушечками. — Нужно приложить к болезненной зоне, чтобы дырочка была посередине, и тогда…

Нет, это уж слишком! Томас отправил в рот большой кусок торта и принялся интенсивно жевать, играя желваками.

В прихожей зазвонил телефон, и он был просто счастлив поводу отлучиться! Когда он вернулся в гостиную, тема натоптышей, к счастью, была исчерпана, зато теперь «истинный джентльмен» настоятельно рекомендовал свои услуги уже практически соломенной вдове:

— Без машины вы будете привязаны к дому, — увещевал он. — Так что я всегда могу вас подбросить до магазина, до остановки, куда захотите.

— Неужели, Спаркс, ваша древняя тарахтелка все еще на ходу? — усмехнулся Томас, прекрасно осознавая, что у него-то самого вообще нет машины. — Я думал, она уже давно развалилась.

— А кто звонил? — спросила Сильвия.

— Непонятно. Какой-то треск в трубке.

— О, вчера было тоже самое.

— В самом деле?

— Да. Два раза звонили, и все тот же треск.

Тут мистеру Спарксу пришла пора идти домой — его ждала сестра со своими пролежнями. Томас лично проводил соседа до ворот — он хотел убедиться, что тот не станет торчать под их окнами.

— Боже, какой тупица, — пробормотал Томас, вернувшись в дом. Сильвия стояла в коридоре, приложив к уху телефонную трубку.

— Дорогая, все в порядке?

— Да. Просто я расстроилась из-за телефона.

— Длинный гудок есть?

— Да.

— Самое главное, что работает.

— Просто этот треск появился после того, как приходил монтер.

Томас обернулся на пороге кухни:

— Монтер? Какой еще монтер?

— Он в четверг утром приходил. Сказал, из почтового ведомства. Часа полтора возился с проводами.

— Да? Но почему ты молчала?

Сильвия ничего не ответила. Ведь они оба знали, что почти неделю не разговаривали друг с другом.

— Ты хочешь сказать, — продолжил Томас, — что он просто заявился безо всякого предупреждения?

— Нет, перед этим заходили два господина. И сказали, что пришлют монтера.

— Что еще за два господина?

— Просто два господина. Они были тут в среду.

До Томаса начало медленно доходить, что произошло на самом деле.

— Понятно, — сказал он, помрачнев. — И эти два господина тоже были из почтового ведомства?

— Да. Почему ты спрашиваешь? С какой стати им было врать?

Они вместе прошли на кухню и уселись за столом. Сильвия подробно все рассказала. Как в среду, где-то около трех часов, в дверь позвонили два «милых господина» из почтового ведомства. И сказали, что от жильцов улицы поступают жалобы на плохую связь, отключения во время разговора и прочие неполадки. Два господина интересовались у Сильвии, все ли в порядке с ее домашним телефоном.

— Они только про это спрашивали? Только про телефон?

— Ну да. Я сказала, что ничего такого не замечала. Но они все равно сказали, что пришлют монтера, таков порядок. Да, и еще меня попросили заполнить анкету.

— Анкету?

— Ну да.

— В смысле — имя, фамилия, по какому адресу проживаешь?

— Да. Правда, там были еще вопросы… Довольно странные. Не состою ли я в какой-нибудь политической партии и не езжу ли за границу.

— И все это им было нужно, чтобы просто починить телефон? — язвительно заметил Томас.

— Вот именно, мне это тоже показалось странным.

Сильвия растерянно посмотрела на мужа:

— По-моему, тут что-то не так.

Томас вышел из-за стола:

— Да нет, не думаю. Скорей всего, отлаживают международную связь.

Этот ответ вполне успокоил Сильвию, и лицо ее прибрело прежнюю безмятежность. Иногда Томас находил подобное легковерие жены просто убийственным, но сегодня он был тронут. Он разрешил все сомнения, как настоящий глава семьи. Что же до этой мутной истории с монтером — явно кто-то будет следить за домом во время его отсутствия, но так даже спокойней, если вспомнить про соседа.

Остаток дня прошел мирно, по-семейному. Кстати, миссис Фолей совершила подвиг и отправила Томаса с Сильвией погулять:

— Ты же улетаешь завтра, — сетовала она сыну. — Сходите куда-нибудь вдвоем.

Сначала Сильвия отказалась оставлять ребенка без присмотра, но миссис Фолей все взяла на себя:

— Мне это будет только в радость. К тому же я никогда не ночевала в вашей гостевой комнате.

Итак, Томас с Сильвией сели в метро и доехали до Лестер-Сквер. Свой поход в кино они предварили ужином — погрузились в атмосферу европейской континентальной кухни. Выбрали итальянский ресторанчик, где заказали лазанью под кьянти. Потом начали решать, на какую пойти картину. Томас опять склонялся к итальянской тематике, предложив «Ночи Кабирии» — их как раз прокатывали в кинотеатре «Континентал». Но Сильвия наотрез отказалась — мол, это же фильм о проститутке, категория X!

— Давай пойдем на «Пейтон Плейс[13]», — предложила она.

Этот фильм насоветовала ей миссис Гамильтон с почты, что само по себе уже было не лучшей рекомендацией. Она посмотрела «Пейтон Плейс» аж четыре раза.

— Ой, живут же люди в Америке, — вздыхала миссис Гамильтон, когда Сильвия заходила недавно на почту, чтобы отправить письмо родителям. — Там такие шикарные машины, а дороги какие широченные!.. Дома — картинки… И все это в цвете, представляете? А мужчины, ох, какие там мужчины! Там один актер играет школьного учителя — он весь такой положительный, человек строгих принципов, но вместе с этим… Широкоплеч, носит безукоризненные костюмы… Так и представляешь, как он подхватывает тебя на руки, и… Ах…

Миссис Гамильтон мечтательно закатила глаза, и резиновый штамп в ее руке замер в воздухе на полдороге к конверту. Наконец, она поставила печать и протянула Сильвии сдачу в размере двух шиллингов и шести пенсов.

Томас слушал оживленный пересказ жены за обоюдным поеданием тирамису,[14] но даже это лакомство не подсластило его отношения к миссис Гамильтон и Америке.

Уже много лет назад он составил свое собственное мнение об этой стране и ее людях как о недалеких, вульгарных и имеющих плохие манеры. Он неоднократно наблюдал потуги американцев подать себя всему миру в самых притягательных красках от Technicolor[15] и VistaVision.[16] Но все это скорее походило на лобовую атаку, и Томас оставался равнодушен к американскому кино. Нет, ни за что в жизни он не хотел бы пойти даже на их мелодраму, которая подспудно навязывала бы все тот же ненавистный образ жизни и оттого отдавала пошлятиной! Нужен был компромисс, и Томас с Сильвией пошли на «Погоню за Мрачной Тенью»[17] — английский триллер с Ричардом Тоддом и Энн Бэкстер в главных ролях. Фильм был черно-белый, и, хотя действие разворачивалось на условно испанской вилле, натура явно напоминала милое сердцу графство Хертфордшир. В конце зрителям был уготован неожиданный поворот сюжета, в общем, режиссер неплохо все закольцевал. Выйдя из кинотеатра и сев в поезд метро, Сильвия с Томасом закурили по сигаретке и стали делиться впечатлениями. Оба сошлись на том, что картина — проходная и после нее ничего не остается в голове. Вместо очарования получилось сплошное разочарование. Вечер не удался — он походил на кино с открытым финалом.

На следующее утро миссис Фолей уехала домой в Лезерхед, и весь оставшийся день Томас с Сильвией пытались быть хорошими мужем и женой. Сильвия наглаживала Томасу рубашки, жилетки и нижнее белье и складывала их в чемодан. Сам же Томас, придвинув кресло поближе к гладильной доске, пытался читать вслух воскресную газету, которая пестрила историями о господине Хрущеве, требующем от Америки отозвать испытания ядерного оружия в тихоокеанской зоне. Но Сильвии все это было неинтересно. Она грустила, а когда они собрались пить чай, то по рассеянности забыла намазать тост маслом, просто положив на него сардины. И, опять же, — за столом она только и говорила, что про свое дерево сумах, которое посадила за домом: уже середина апреля, а ветки до сих пор остаются голыми!

— А что, если у него уже вообще никогда не вырастут листья? — вдруг сказала она. — И теперь ни одно дерево сумах не покроется листьями — ни в одном саду, ни у кого на всем белом свете?

Томас никак не мог взять в толк — то ли у Сильвии какие-то свои, собственные страхи, то ли она так отреагировала на все эти статьи о ядерном оружии. Но одно было очевидно: его жена ужасно подавлена, и оба они бессильны что-либо исправить за такой короткий срок.

Мотель «ЭКСПО»

Ближе к полудню, на подлете к аэропорту Мельсбрек, самолет начал заходить на посадку. Все ниже и ниже они пролетали над пригородом Брюсселя, где-то на северо-западе. Томас потянулся к иллюминатору, пытаясь разглядеть сквозь табачный дым в салоне хоть какие-то очертания выставки. Но нет — наверное, они подлетали с другой стороны. Внизу проплывали бесконечные поля, похожие на неровные заплатки, состроченные стежками изгородей и речушек. Вот появилась милая и ухоженная деревушка, а за нею, что было очень странно, вдруг потянулась череда длинных, одноэтажных бараков. Они стояли группами, в четыре ряда, и между ними черным крестом была прочерчена дорога. Томас насчитал сорок рядов таких бараков, разбросанных по голому безжизненному ландшафту, как будто специально выделенному под это странное поселение. Все это можно было бы принять за лагерь для военнопленных, но это были новые, свежие постройки. К тому же Томас не был уверен, что во время войны на территории Бельгии размещали военнопленных.

Однако самолет летел дальше, и поселение исчезло из виду.

Прибыв в аэропорт, Томас дождался своего багажа (два пухлых чемодана) и последовал в зал прибытия. Его встречала девушка-хостес, но на этот раз — не Аннеке. Девушка просто сопроводила Томаса до такси и сказала водителю, куда ехать.

Добирались гораздо медленней, чем в предыдущий раз. Водитель по-французски рассказывал Томасу, что за последние пару месяцев пробки на дорогах становились все длиннее и длиннее, а теперь, когда до открытия выставки остается всего три дня, стало совсем уж невыносимо. Томас рассеянно поддакивал, без особого желания поддерживать разговор. В конверте, который вручила ему девушка-хостес, были указаны координаты, где ему предстоит расположиться. «Мотель ЭКСПО, модуль 419». Томасу сообщалось также, что он будет проживать вместе со своим соотечественником — мистером Эй Джей Баттрессом. Томас попытался не строить никаких предположений, хотя сама формулировка «модуль 419» навевала мысли о спартанских условиях и тесноте.

Минут через двадцать по левую сторону дороги из-за деревьев показались сверкающие шары Атомиума: казалось, на спадающем за горизонт сером вечереющем небе взошло сразу несколько полных серебристых лун. Грусть как рукой сняло. Уже завтра Томас окажется там, под сенью Атомиума! Сама эта мысль наэлектризовывала, как вспышка. Этот огромный монумент символизировал самые большие ожидания Томаса! Он представлял, как на несколько месяцев окажется внутри сложного часового механизма, способного запустить стрелки совершенно иного исторического процесса. И разве возможно усмирить это чувство ликования? Как тут не отдалиться от той, другой жизни, которую он временно отверг, но в которой по-прежнему пребывает его Сильвия? Эта мысль словно делила все его существо пополам.

Еще через десять минут такси свернуло с главной дороги, двигаясь в сторону небольшой деревни Веммель, насчитывающей несколько десятков добротных домиков из красного кирпича. За деревней тянулись луга с мирно пасущимися козами и овцами и снующими повсюду курами. Вся эта живность жила своею безмятежной, преисполненной лености жизнью, и откуда им было знать, что прямо за поворотом назревают великие события?

Миновав деревню, такси свернуло налево. Проехав еще минуту-другую по извилистой и тенистой тополиной аллее, машина остановилась у большого жилого комплекса с длинными домами-времянками. Томас сразу узнал этот «лагерь для военнопленных», хоть и видел его только из окна самолета. Он уже пожалел о таком сравнении.

Поднялся шлагбаум, машина подъехала к небольшому деревянному домику, внутри которого располагался ресепшн. Томас вошел внутрь и увидел сидящего за столом смурного юношу, в котором угадывалось явное сходство с молодым Джозефом Сталиным.

— Здравствуйте, здравствуйте, мистер Фолей, и добро пожаловать в наш мотель «ЭКСПО Веммель»! Мы тут завершаем последние недоделки, но, думаю, вам у нас понравится. Завтракать вы можете в столовой, с семи до девяти. К вашим услугам — прачечная и часовня. Службы будут проводиться по воскресеньям — на английском и других языках. В полночь мы закрываемся. Если вдруг приедете позже — жмите на звонок, вас впустят. Гостям оставаться на ночь запрещено. Вот, пожалуйста, ваш ключ.

Как объяснил «Сталин», модуль 419 располагался в самом конце комплекса. Томас еле тащил свои чемоданы, с трудом лавируя между снующими повсюду строителями. Уже наносился на штакетник последний слой бледно-голубой краски; некоторые рабочие, взобравшись на стремянки, крепили к карнизам яркие тенты, чтобы хоть как-то расцветить эти угрюмые, мрачные постройки из шлакобетона. Откуда-то сбоку выскочил парень с тачкой, с верхом заполненной влажным красновато-бурым грунтом, и чуть не проехался колесом по ноге Томаса. Другой строитель как раз прибивал к двери табличку с цифрой 412, и Томасу теперь легко было ориентироваться.

…Он зашел внутрь и прикрыл за собой дверь. Все звуки улицы сразу исчезли. Томас оглядел комнату: похоже, сосед уже вселился, потому что на одной кровати лежал чемодан. Томас присел на свободную кровать — ту, что ближе к окну, и вздохнул. Спать есть где, мебель тоже имеется: вдоль стены — большой гардероб, стол с приставленным к нему стулом. Есть и небольшая ванная с душевой кабинкой, раковиной и унитазом. Том вернулся в комнату и снова сел на кровать. Через слуховое окно в потолке проглядывало солнце, отбрасывая на линолеум мягкое квадратное пятно света. Кровати были без одеял, подушек и постельного белья — просто прикрыты тонкими стегаными покрывалами. Кажется, у них, континентальных европейцев, это называлось словом duvet. За окном раздавались приглушенные голоса рабочих, но внутри дома стояла полная тишина. Похоже, никто из других соседей еще не вселился.

Томас прилег на кровать, взъерошил волосы, подложив руки под голову. Ну вот, путешествие закончено, он на месте. Что дальше?

Ну да, он распакует чемоданы, разложит все по полкам. Потом возьмет такси и поедет проведать «Британию». Затем нужно будет где-то поужинать, желательно — не в одиночестве. Сейчас полпятого, на час позднее, чем в Лондоне. Томас попытался представить, что из еды приготовит себе Сильвия. И она наверняка будет обедать на кухне. В полном одиночестве.

Он не жалел о своем решении. Конечно, Сильвии придется нелегко, но все-таки она не совсем одна, а с ребенком. Томас поднакопит впечатлений и напишет им через пару дней. Или даже раньше…

Томас проснулся от шорохов и шума воды в ванной и недовольно заворочался в кровати.

— Простите, приятель. Я, кажется, прервал ваш шоколадный сон.

Томас открыл глаза. За окном уже темнело. Он приподнялся на локте и всмотрелся в незнакомца. Тот стоял в дверях ванной и улыбался — мужчина с волнистыми светлыми волосами и в классическом джемпере с острым вырезом. Похоже, они с Томасом были ровесники. Незнакомец уже успел засунуть в рот курительную трубку, но еще не разжег ее.

— Устали с дороги? — поинтересовался незнакомец.

Томас сел, спустив ноги с кровати:

— Ох, простите. Прилег на минутку, и вот нате…

— Я — Баттресс, ваш сосед, — сказал незнакомец, протягивая руку.

— Фолей.

Они обменялись рукопожатием.

— Но можете звать меня просто Тони, — прибавил сосед. — Нам тут обитать вдвоем.

— Разумеется. А я — Томас.

— Отлично. Не возражаете, если я закурю?

— Конечно-конечно. У меня и самого уже рука тянется к сигарете.

— Вот и отлично. Значит, поймем друг друга.

Тони разжег свою трубку, а Томас закурил сигарету. Через минуту табачный дым начал обживать новое пристанище.

— Ну-с, — задумчиво затянувшись, произнес Томас, — как вам сие местечко? Даже близко не шале от Фреда Понтина, да?[18]

— И не говорите. Скорее уж — замок Колдиц.[19]

— Именно так я и подумал, когда мы заходили на посадку. Созерцал всю эту красоту из самолета.

— Нормально долетели?

— Вполне. А вы?

— Могло быть и хуже.

Тони открыл чемодан и начал выкладывать вещи на кровать.

— Ну, и чем вы будете заниматься на этой распрекрасной выставке? Если, конечно, не секрет.

— В Лондоне я числюсь в Центральном управлении информации. Меня послали, чтобы приглядывать за работой паба. То есть за «Британией».

— Ха! Целых полгода пиво будет литься у вас рекой. Отлично устроились!

— Пожалуй. А вы?

— Боюсь, у меня не такое тепленькое местечко. — Тони взял часть вещей и перешел к гардеробу. — Послушайте, дружище, вы не будете возражать, если мои полки будут слева, а ваши — справа? Мне так привычнее. Иначе я могу ненароком схватить ваши носки.

— Как вам будет угодно.

— А рубашки повесим на одну штангу, тем более, что она и так одна. Мир, дружба, так сказать.

— Отлично.

— Я рад. Уверен, мы с вами поладим.

Не прерывая беседы, Тони начал раскладывать по полкам свои пожитки: носки, нижнее белье, галстуки, запонки и прочее и прочее. Поскольку он проделывал все это, засунув голову в шкаф, голос его звучал немного приглушенно. Как из шкафа.

— Что до меня, — продолжил Тони, — я откомандирован сюда Королевской ассоциацией. Звучит по-королевски, это да, но я всего лишь научный консультант нашего павильона. Можете себе такое вообразить?

— Почему бы и нет? Просто я не очень в этом разбираюсь.

Тони высунулся из гардероба, прикидывая, что еще можно туда положить.

— Павильон напичкан огромным количествам самого современного оборудования. Но главный брильянт в короне, так сказать, это аппарат ZETA.

Томас навострил уши. Он прекрасно помнил ту интригу и напряженную паузу на комитетском заседании, когда сэр Джон случайно упомянул проект ZETA, но его заткнули. И сейчас, когда эта аббревиатура снова всплыла в разговоре, Томас решил действовать аккуратно:

— Ну, да. Я что-то читал об этом в газетах несколько месяцев назад…

— Все началось в январе. Это была настоящая бомба.

— И для чего же нужен этот аппарат?

— Для чего он нужен, спрашиваете? Ну, говоря обыденным языком, это такая офигенно мощная печь. Ее хотят разогнать до ста миллионов градусов по Цельсию.

Томас присвистнул:

— Настоящее пекло.

— Да. Правда, пока ее предел — три миллиона градусов.

— Ого. Вполне достаточно, чтобы, решив испечь пастуший пирог, достать оттуда горстку пепла.

— Точно. Хотя предназначение печи — вовсе не шуточное. Видите ли, при таких температурах нейтрон лопается как мыльный пузырь. И происходит ядерный синтез. Такое открытие для ученых — это как обретение чаши Грааля. Ведь тогда все вопросы энергетики будут решаться на раз.

— Неужели такое возможно? И у них получится?

— Кое-кто говорит, что уже получилось. Досточтимый сэр Джон Кокрофт, возглавляющий этот проект, уже объявил прессе, что девяносто процентов пути в этом направлении пройдено. Отсюда вся эта январская шумиха в прессе. Не сомневаюсь, что и янки, и русские тоже бьются над этим, но, похоже, сильно отстают. Механизм работы этой штуковины хранится в строгой тайне. И в павильоне будет демонстрироваться всего лишь его реконструкция, а не оригинал. Но все индикаторы должны мигать и отключаться как положено и в нужный момент, чтобы публика была довольна. Забавное совпадение, скажу я вам: у вас — свой муляж, у меня — свой. Слушайте, да мы с вами оба фокусники, а?

Тони тихо рассмеялся, а потом стал шарить по карманам, вытащив, наконец, небольшой и слегка помятый белый конвертик.

— Вот, кстати, едва не забыл. Джозеф Сталин — ну, тот, что сидит на проходной, — просил передать это вам. Думаю, это какое-то приглашение.

Британцы — это часть Европы

Приглашение было отпечатано на гербовой бумаге Британского посольства в Брюсселе:

Уважаемый мистер Фолли,

Специальный Уполномоченный Комиссар имеет удовольствие пригласить вас на скромный прием, который состоится в ресторане Атомиума вечером 15 апреля, в честь грядущего открытия Британского павильона. Напитки — 18.45, ужин — 19.30, дресс-код — пиджачная пара.

Просим письменно уведомить нас, если вы не сможете прийти.

С уважением, м-р С. Хебблетвейт, руководитель аппарата сэра Джона Болфора.

И хотя фамилия была переврана (ибо мистер Фолли переводится как мистер Глупость), Томас даже не заметил этого, и еще много лет вспоминал об этом приглашении как об одном из главных событий своей жизни.

Было уже почти темно, когда он вошел на территорию парка ЭКСПО через Portes des Attractions[20] и протянул охраннику свой новехонький пропуск делегата (жаль — тот больше никогда его не спрашивал). Минуя по левую руку пока еще неработающий парк аттракционов, Томас пересек Place de Belgique,[21] а затем свернул направо. Здесь тоже царила тишина: высоко над головой зависли пустые кабинки фуникулера: их ребра серебристо поблескивали при свете фонарей, выполненных в футуристическом стиле. Впереди возвышался Атомиум. У Томаса перехватило дыхание: каждый атом серебристо сиял изнутри благодаря крестообразной точечной подсветке — они сияли на фоне космического неба. Впечатление было колоссальным — словно какие-то неведомые инопланетяне в далекой-предалекой галактике справляли свое веселое, инопланетное рождество. Томас устремил взгляд на самый верхний атом — его свечение было желтым, более теплым и домашним. Именно там и находился ресторан. Томасу казалось, словно у него выросли крылья…

У входа внизу его поприветствовал швейцар в ливрее и указал на скоростной лифт, шахтой для которого служила опорная колонна Атомиума.

Томас вошел в лифт и нажал кнопку. Кабина взмыла вверх. Поскольку потолок был стеклянным, создавалось впечатление, будто ты стремительно улетаешь в небо! У Томаса даже заложило уши, как у астронавта. Наконец, лифт с мягким шипением плавно остановился и раскрыл двери, ведущие прямо в ресторан.

На входе стоял работник британского посольства со списком приглашенных.

— Добрый вечер. Вы — мистер… (работник посольства сверился с записям)… мистер Фолли?

— Фолей.

— В самом деле? Вы уверены?

— Абсолютно.

— Отлично. Чик… — мужчина вычеркнул имя Томаса, засчитав его присутствие. — А я — Саймон Хебблетвейт, руководитель аппарата сэра Джона. Вы уже знакомы с сэром Джоном?

— Не совсем. Мы просто… я был на его совещании в Лондоне.

— Ну что ж, очень рад, что вы откликнулись на наше приглашение. Видите ли, в самый последний момент отпал кто-то из господ от «Бритиш Индастриз». Было бы жаль, если бы место пустовало.

— В самом деле — действительно жаль.

— Выбирайте напитки. Советую вам начать с шампанского — его осталось всего несколько бутылок, а потом останется только дешевое местное вино.

Томас взял с подноса у подошедшей официантки бокал с шампанским и оглядел зал: народ стоял, разбившись на группки — вклиниваться в посторонний разговор было бы плохим тоном. Поэтому Томас отошел в сторонку, поближе к панорамному окну. Ему было все равно, что его пригласили в самый последний момент и что никому до него не было тут никакого дела. Зато он мог целую вечность стоять у окна, попивая шампанское и разглядывая раскинувшийся внизу необыкновенный город — ультрасовременный, сверкающий и такой манящий. Создавалось полное ощущение, что ты смотришь сверху на будущее, при этом находясь на недостижимой высоте. Да, в эту минуту Томас ощущал себя почти что демиургом вселенной!..

Потом всех попросили рассаживаться, и Томас занял положенное ему место за столиком для четверых. Похоже, по случаю банкета было забронировано все огромное помещение ресторана. Столик, за который пригласили Томаса, хоть и располагался у панорамного окна (впрочем, как и все остальные столики), но был бесконечно далек от ВИП-зоны, где восседал сэр Джон Болфор со своими приближенными. Зато рядом с Томасом оказался Джеймс Гарднер, создатель Британского павильона — это соседство, с одной стороны, льстило самолюбию, но с другой, памятуя прошлый опыт, несколько шокировало. Также за столиком Томаса сидели: некий Роджер Брейнтри, представившийся секретарем советника по торговым делам при британском посольстве в Брюсселе, и высокая, с прямой спиной и мягким говором бельгийка Ильке Шеерс. Ильке занимала какой-то пост (она так и не объяснила толком — какой именно) в комитете по разработке музыкального контента от каждой из стран-участниц.

— Итак, дамы и господа, — мистер Гарднер поднял бокал. — Давайте выпьем за ЭКСПО-58. Ведь мы справились с нашей задачей, не так ли? И вот мы здесь, пора-пора, осталось навести последний марафет, в четверг — открытие. Лично я считаю, что мы сотворили настоящее чудо и имеем полное право гордиться собою.

— За ЭКСПО-58, — повторил Томас.

— И за Великобританию, — любезно добавила мисс Шеерс. — Ваш вклад в общее дело я нахожу особенно выдающимся.

Все приступили к еде. Первое блюдо состояло из креветок с луком, приправленных каким-то жидким сероватым гарниром, названия для которого Томас так и не смог подыскать. Хотя было довольно вкусно. Роджер Брейнтри полностью сконцентрировался на своей тарелке, быстро и деловито поглощая ее содержимое. И когда мисс Шеерс обратилась к нему с вопросом, отреагировал так, словно эту тарелку у него собираются отнять.

— Мистер Брейнтри, вы будете присутствовать в четверг на церемонии открытия? — поинтересовалась мисс Шеерс.

— Нет, постараюсь как-нибудь отвертеться, — ответил Брейнтри, не переставая жевать.

Мисс Шеерс слегка поморщилась:

— Как можно пропускать такое историческое событие? Разве вам не хочется много лет спустя рассказать эту историю своим внукам?

— А для вас это так важно?

— Разумеется. Это редкостная возможность. Увидеть его величество! Он будет выступать с речью.

Хмыкнув, Роджер Брейнтри подцепил вилкой очередную креветку.

— Ведь вы же британец, — прибавила мисс Шеерс. — Мне казалось, что британцы любят помпезные, праздничные зрелища.

— Ну, этого нам с лихвой хватает и дома.

— Да, но этот день, мистер Брейнтри, — разве вы не находите его уникальным, совершенно неповторимым? Здесь собралось столько стран — а ведь совсем недавно мы воевали друг против друга. Представляете? А теперь Америка и Советский Союз будут стоять плечом к плечу. Какой колоссальный обмен опытом, и, наконец, чувство сопричастности общему будущему, одному на всех.

Сначала Роджер Брейнтри ничего не ответил. Затем, промокнув губы салфеткой, изрек:

— У вас слишком европейский взгляд на вещи.

— Но разве британцы — не часть Европы?

— Это так, но мы более обстоятельны во всем по сравнению с нашими континентальными союзниками. Простите, вы не могли бы передать мне хлеб?

Между тем Томас с мистером Гарднером отлично поладили. Дома, в ЦУИ, его все побаивались, но, как оказалось, совершенно напрасно. Поначалу Томас называл его «сэр», но Гарднер категорически отказался от всякого официоза.

— Помилуйте, ну мы же с вами не в Уайтхолле, — сказал он, уже в который раз подливая себе в бокал вина. Он приветственно поднял его, — впрочем, и на этот раз обойдясь без тоста, — и сделал большой глоток.

— Ну-с, и как поживает ваш паб?

— Собственно, он не совсем чтобы мой…

— О, бросьте вы эти свои английские церемонии.

— Ну, ладно. Все складывается как нельзя лучше. Мы готовы — правда, кое-чего еще недостает. Например, должны были доставить один из якорей «Виктории»,[22] но вышла какая-то заминка.

— Я полагаю, речь идет о копии?

— Разумеется. Якорь изготавливали в Вулверхэмптоне, и мы, если честно, с ним намучались. Как вы знаете, мы будем выставлять в интерьере много исторических вещей.

— Ну да, ну да. Ох, и любим же мы свое имперское прошлое! И все же — вы молодец, внесли в это действо свежую ноту. Обошлись, слава богу, без соломенных крыш и прочей староанглийской бутафории. Представляю, как вам пришлось побороться. Я тоже сцепился тут рогами кое с кем… Потому что надо же понимать, что происходит вокруг нас, — Гарднер кивнул в сторону окна с видом на ярко освещенный проспект, ведущий к Porte Benelux — Воротам Бенелюкса. — Бельгийцы вообще народ без тормозов и подзадоривают остальных. Все здесь просто суперсовременно. Неудивительно, что старина Брейнтри не в восторге от этого.

Следует сказать, что к этому моменту мистер Брейнтри уже откланялся, сославшись на договоренность о важной встрече. Мисс Шеерс, в свою очередь, мило извинившись, пересела к другой компании.

— Вы же видели, как мучился этот бедняга, пытаясь изобразить хоть какую-то радость на лице, — продолжал Гарднер. — Словно камень в гору катил. Грустно и весьма характерно. Вот с какими людьми мне пришлось столкнуться во время работы! Ох, это чертово британское неприятие всего современного, яркого. Они же все мхом поросли. Вы уж не обижайтесь — иначе почему, вы думаете, они отсадили меня сюда, подальше от бравого сэра Джона и его Невеселых Друзей?[23] Для них я всего лишь дизайнер, сумасшедший творец. А я вам говорю, — продолжал Гарднер, все больше и больше распаляясь, — что мы отстали от бельгийцев уже лет на тридцать! Возьмите хотя бы этот ресторанчик. Немного навороченный, местами с перебором, и все же — удивительно красивое местечко, вы не согласны? Так вот — его спроектировал англичанин, родом из Уимблдона, между прочим. Разве ему дали бы построить нечто подобное, останься он в Англии? Нет, британцы категорически не верят в прогресс. Вот поэтому всякие там Роджеры Брейнтри не желают иметь со мной никакого дела. Они будут вежливо кивать, все замечательно, но ни одному моему слову не поверят, не воспримут ни одной идеи. А все потому, что во мне они видят угрозу системе, которая исправно служила им на протяжении сотен и сотен лет. Так что, в отличие от таких вот, я буду присутствовать в четверг на церемонии открытия. Буду стоять там, со снисходительной английской улыбкой на лице. Потому что и дураку понятно, что скажет король: человечество, мол, стоит на перепутье, и перед нами только две дороги: первая ведет к миру, а вторая — к уничтожению друг друга. А что еще он может сказать? Впрочем, неважно. Важно, что мы здесь. И через много лет нам будет что рассказать.

Эмоциональный монолог Гарднера перебила официантка — она принесла блюдо с нарезкой всевозможных сыров. Гарднер подхватил ножом пару кусочков и аккуратно положил их Томасу на тарелку:

— Эх, я многое отдал бы сейчас, чтобы отведать острого, с кисловатым привкусом сыра чеддер или уэнслидейл,[24] — сказал он, грустно вздохнув. — Вы пробовали местный сыр? Это ж все равно что жевать восковую свечку.

Мы оперируем информацией

Утром в четверг 17 апреля 1958 года Всемирную брюссельскую выставку открывал Его Величество Король Бельгии Бодуэн Альберт Карл Леопольд Аксель Мария Густав. Проехав через Porte Royale, Королевские ворота, его кортеж, включающий премьер-министра и членов королевской фамилии, медленно проследовал по Avenue de la Dynastie — проспекту Династии — под восторженные крики толпы, в которой затесался и наш Томас Фолей, а вместе с ним — и Тони Баттресс. Сие знаменательное событие было отмечено пролетом в небе аэропланов, выстроившихся в форме латинской буквы «B» и раскрашенных в цвета национального флага.

Сильвии, смотревшей церемонию дома по черно-белому телевизору, оставалось принять на веру слова диктора, комментировавшего данное событие, из ряда вон выходящее хотя бы потому, что его передавали в прямой трансляции, с самого раннего утра, хотя местное лондонское ITV обычно начинало телевещание несколькими часами позднее. Сильвия ни на минуту не отлучалась от телевизора, жадно, с нарастающим нетерпением пытаясь найти в толпе своего мужа. Посадив малышку Джил на колени, она катала ее «на лошадке», без конца повторяя: «Ну, где там наш папочка? Смотри, где наш папочка?» Но маленькое дитя завороженно смотрело на экран как на бессмысленный калейдоскоп, в котором выкладывались узоры из черно-белых стеклышек. Когда церемония была в самом разгаре, к Сильвии заглянул Норман Спаркс. Он даже специально взял выходной, чтобы не пропустить передачу и посмотреть ее дома, но что-то там случилось с вертикальной разверткой, и теперь он просил временно приютить его. Сильвия сразу же сбагрила ребенка Спарксу и побежала на кухню ставить чайник. Спаркс утютюкал и показывал девочке «козу», словно всю жизнь нянькался с детьми. Малышка Джил довольно гулила.

Доехав до конца Avenue de la Dynastie, Его Величество Король Бодуэн вышел из машины и проследовал вместе со свитой в Церемониальный зал. Часы пробили десять, и он выступил с речью. Корольрассказал о своем взгляде на сегодняшние исторические процессы. Человечество стоит на перепутье, и перед нами только две дороги. Первая ведет к миру, а вторая — к уничтожению друг друга. Его Величество, конечно же, предлагал сворачивать на первую дорогу. Обсуждая позднее речь суверена, все согласились, что это были прекрасные, мудрые и памятные слова. Очень скоро данная речь была выпущена на виниловых пластинках (скорость проигрывания — 45 оборотов в минуту) и роздана всем девушкам-хостес, работающим на выставке.

Итак, король закончил выступление, но толпа не расходилась. «Британия» должна была открыться в полдень, и Томас с трудом проталкивался сквозь толпу, чтобы добраться до места. Он убил целых полчаса, пытаясь преодолеть расстояние в каких-то несчастных пятьдесят метров.

Теренс Росситер был уже на месте — стоял за барной стойкой, натирая до блеска бокалы, а в зале хлопотала высокая жилистая девушка лет двадцати пяти — платиновая блондинка с тяжелым взглядом, выражавшим всю мировую скорбь на свете. Поздоровавшись с Росситером, Томас спросил, как зовут его племянницу.

— О, нет, это не Рут. Рут собиралась прилететь, но прямо на днях ей подвернулась работа секретарши. С хорошим окладом и недалеко от дома. Ей, конечно, хорошо, а мне — головная боль, ведь нужно было срочно найти человека на ее место. Я хотел опубликовать объявление, но мисс Нотт сама нашлась — через знакомых. Конечно же, я ее взял. Не каждая девушка согласится лететь в Бельгию на полгода, да еще когда на сборы дается всего несколько дней.

Росситер обернулся и окликнул официантку:

— Шерли! Иди-ка, познакомься с нашим главным хозяином.

Платиновая блондинка проследовала через зал шиммиобразной походкой, усугубленной чересчур высокими каблуками. Подойдя к Томасу, она поздоровалась с ним.

— Это мистер Фолей из Центрального управления информации, — пояснил Росситер. — Он будет присматривать за нами, чтобы мы не совершили в нашем питейном заведении ничего, похожего на измену родине.

— Оч-чень приятно, — произнесла Шерли, окинув Томаса долгим взглядом, преисполненным неприязни.

— Взаимно, — ответствовал Томас.

Посчитав разговор исчерпанным, Шерли направилась обратно к столикам, бросив один-единственный взгляд через плечо.

— Ну, как там Его Величество? Окончил свои разглагольствования? — поинтересовался Росситер.

— О, да. Вы даже не поприветствовали его кортеж?

— Конечно, нет. Я — подданный Ее Величества Королевы Англии. Что мне их бельгийский король? — категорично произнес Росситер, не переставая полировать бокалы.

Томас хотел было предложить свою помощь, но тут увидел на полке за спиной Росситера стопку пригласительных на сегодняшний вечер. Томас самолично, еще в Лондоне, составлял текст приглашения, выбирал дизайн, относил макет в типографию. Весь тираж должен был поступить в Брюссельский офис Британского Совета, поэтому Томас был так удивлен.

— Мистер Росситер, простите, а откуда у вас пригласительные?

— А, это. Мне их принес на прошлой неделе мистер Картер, тут штук сорок-пятьдесят. Он сказал, что можно раздать всем желающим. Я отдал несколько штук нашим работникам, а себе не взял ни одного.

— Хорошо. Прекрасно. Тогда я… — Томас провел пальцем по стопке пригласительных, — … тогда я возьму парочку на всякий случай.

Один пригласительный Томас припас для Тони Баттресса, а второй, сразу же на следующий день, вложил в конверт и оставил на ресепшн в Главный зал, где сосредоточивалась вся переписка между работниками выставки. Конверт был адресован Аннеке, и текст на карточке гласил: «Очень надеюсь, что вы придете. С искренним расположением, мистер Фолей». Оставив послание, Томас засомневался: не слишком ли он бесцеремонен, ведь его с Аннеке связывал всего лишь один день знакомства?..

Пятничный вечер в «Британии» собрал так много гостей, что к десяти вечера Шерли и все остальные работники буквально валились с ног. Томас с мистером Картером стояли возле барной стойки, терпеливо ожидая, когда их обслужат. Гости в зале громко и оживленно разговаривали на разных языках, и от этого голова еще больше шла кругом. После того как Шерли принесла еще две кружки горького пива «Британия», бочонок оказался пуст, и пришлось срочно просить мистера Росситера, чтобы тот подключал шланг к следующему бочонку. Этот процесс занял довольно много времени — по большей части из-за того, что хозяин заведения вот уже несколько часов кряду не отказывал себе ни в чем. Взгляд его остекленел, а руки плохо слушались.

— О, блин, — тихо воскликнул кто-то слева от Томаса. — Неужели в Англии все такие заторможенные?

— Простите, — сухо ответил через плечо Томас, — просто никто не ожидал такого наплыва народу.

— И что? Знаете ли — я ну очень хочу пить и меня ну очень достало стоять тут и терпеть невежливость этой нерасторопной блондинки.

Томас обернулся, чтобы повнимательнее рассмотреть скандалиста. Судя по наглым заявочкам, наверняка американец! Это был молодой человек лет около тридцати, с короткой стрижкой под «бобрик», очки в роговой оправе. Он стоял возле стойки, размахивая пачкой бельгийских франков перед вконец издерганной Шерли. Н-да, это был верх наглости. Пиджак с широким кроем плеч, накрахмаленная рубашка и узкий галстук. Американец как пить дать!

— Вы позволите взглянуть на ваш пригласительный?

— Что?! — переспросил нахал, повернувшись к Томасу.

— Видите ли, ресторан переполнен, и персонал сбивается с ног, потому что многие заявились без пригласительных.

— Да неужели? — американец снова повернулся к Шерли и свистнул, подзывая ее как собачку.

— Я полагаю, что вы работаете в американском павильоне? — поинтересовался Томас.

— Вы правильно полагаете.

— И в каком качестве, позвольте спросить?

— Отлично, сейчас покажу вам свою визитку. Нет, в конце концов… — американец порылся в кармане пиджака, — вот этого будет довольно? Похоже на пригласительный? Видите? «Эдвард Лонгман, научный сотрудник павильона США».

Буквально на секунду сунув пригласительный под нос Томасу, американец тотчас же убрал его в карман.

Томас сконфуженно притих.

— Послушайте, старина, мне ужасно жаль, что я…

— Какой я вам старина, приятель? Мне двадцать семь. Правда, боюсь, мне стукнет все тридцать к тому времени, когда меня все-таки тут обслужат.

Шерли уже поставила две кружки горького пива для Томаса с Картером.

— Лучше обслужите этого господина, — попросил Томас, протягивая Шерли двадцатифранковую банкноту. — А потом устройте себе перерыв минут на пятнадцать.

— Да не могу, — возразила Шерли. — У нас клиенты.

— И тем не менее! Вы выглядите очень уставшей.

— Но тогда мистер Росситер…

— Мистер Росситер не посмеет. И подсаживайтесь за наш столик — вон там, в углу.

— Ладно. Спасибо, мистер Фолей, — расплылась в улыбке Шерли.

Томас задержался еще немного, чтобы поболтать с Картером, пытаясь подключить к разговору Эдварда Лонгмана, но тот лишь фыркал и выпускал колючки. В конце концов, распрощавшись с Картером, Томас пошел к себе за столик, где его ждал Тони Баттресс. Даже Шерли успела опередить Томаса, пока он разводил политесы с этим американцем. Шерли взяла себе газировки «горький лимон», ну а Тони уже находился на стадии третьей пинты. Он отпускал идиотские шуточки, сам же над ними и смеялся, хорохорился перед Шерли и глядел на нее пьяным и влюбленным взглядом.

Увидев Томаса, он воскликнул:

— О, Томас, здорово. Курево есть?

Томас достал пачку «Player’s Navy Cut» и пустил ее по кругу.

— Над чем смеемся? — спросил он у Тони.

— Да вот, девушка назвала свое имя… Долго пытался понять…

Шерли отстраненно курила, словно слышала эту шутку про собственное имя уже тыщу раз.

— Ну и как, дошло?

— А до вас еще не дошло? Шерли. Шерли Нотт. Surely not.[25] Прикиньте?

— А… — улыбнулся Томас. — Мне даже в голову такое не приходило.

— Неужели вас никогда не подкалывали по поводу вашего имени? — поинтересовался Тони у Шерли.

— Нет, никогда. Даже обидно.

Уловив в голосе Шерли нотки сарказма, Тони произнес:

— Простите, я не хотел вас обидеть. Но это и впрямь забавно.

Шерли вдруг потянулась к Тони, в одно мгновение преобразившись в кокетливую кошечку:

— Да ладно, птенчик, у тебя такие красивые глаза. За такие глаза многое можно простить мужчине.

Тони покраснел, смущенно отстранившись.

— И чем конкретно вы тут занимаетесь? Ну, в смысле, на вашей выставке? — поинтересовалась Шерли.

— Ну, я в команде сотрудников британского павильона. А обязанности — чисто технические.

— Технические? А это как?

Если интерес был притворным, то Шерли была отличной притворщицей. Тони хотел было рассказать о своей работе поподробней, как вдруг над их столом раздался мужской голос — мелодичный, но весьма настойчивый:

— Простите, вы мистер Фолей?

Все трое разом подняли головы. Возле них стоял высокий черноволосый мужчина, подтянутый, спортивного телосложения. Одет он был в светло-серый костюм, в одной руке держал стакан с пивом, а в другой — картофельные чипсы Salt’n’Shake. Мужчина улыбался, обнажив два ряда ослепительно белоснежных зубов. Даже Томас понимал, что перед ними — красавец, такой, что туши свет.

Томас поднялся с места и растерянно поздоровался с незнакомцем.

— Да-а, я Томас Фолей. Простите… а с кем я имею честь…

— Я — Черский, Андрей Черский. Впрочем, уверен, что мое имя вам ни о чем не говорит. Вот визитка.

Шрифт на карточке был русский, но кроме того, что перед ним действительно Андрей Черский, Томас больше ничего не почерпнул о незнакомце.

— Вы позволите к вам присоединиться? — спросил Черский.

— Да, конечно.

Черский присел за стол, и тут же к ним подошел мистер Росситер.

— А ты что тут делаешь? — сказал он, обращаясь к Шерли.

— Мистер Фолей сказал, что я могу…

— Мне плевать, что он там тебе сказал. Ты что, не видишь — мы носимся как взмыленные? А ну марш обратно за стойку.

Обиженно насупившись, Шерли поднялась со своего места. Перед тем как уйти, они протянула руку Тони Баттрессу со словами:

— Очень было приятно с вами пообщаться. Обещайте, что наведаетесь к нам еще.

— Конечно!

Шерли кивком попрощалась с Томасом, а также с мистером Черским, окинув его кратким, оценивающим взглядом. Когда она уходила, пробираясь сквозь толпу посетителей, все трое мужчин глядели ей вслед, но особенно Тони.

— Какая все-таки… милая девушка, — сказал себя под нос мистер Черский и сделал первый глоток пива. — Вы уж простите, что я так навязался, но мне не терпелось познакомиться с вами прямо сегодня.

— Отчего же такая спешка? — удивился Томас.

— Я вам сейчас все объясню. Я журналист и редактор. Приехал сюда на полгода в рамках работы советского павильона. Буду выпускать еженедельный журнал для гостей выставки. Немного просветительский, немного развлекательный. И называется наш журнал… Ну, догадаться, думаю, не трудно: «Спутник», — Черский улыбнулся. — Понимаю, не самое оригинальное название. Но иногда правильный выбор — именно тот, что лежит на поверхности.

Черский замолк на минуту, разглядывая пакет с чипсами и явно заинтригованный надписью.

— Солт-эн-снейк… — завороженно прочитал он. — Простите, а что означает это «n»? Я вроде неплохо знаю английский, но тут я споткнулся.

— «N» — краткая форма «and», — пояснил Томас.

— А для чего? Из экономии типографской краски?

— Нет, просто… Ну, как бы вам объяснить: краткая форма — она более облегченная, ближе к разговорному стилю.

— Понятно. Что-то вроде игры.

Черский разодрал пакет, взял одну чипсину, но и ее он стал разглядывать с непритворным интересом.

— То есть это нужно просто положить в рот и съесть?

— Собственно, да.

Вдруг Томас вспомнил, что не представил мужчин друг другу и быстро исправил эту оплошность. Черский же, протянув пакет новым знакомым и предлагая угоститься, занялся чипсиной, аккуратно откусив самый краешек.

— И как такое может нравиться англичанам? Нечто абсолютно безвкусное и низкокалорийное.

— Но это всего лишь чипсы.

— К тому же вы едите их без соли, — добавил Тони.

— Да? А где она?

— Там у вас в пакетике, на самом дне, должен быть другой крошечный пакетик-саше — такой, синего цвета.

Мистер Черский порыскал рукой на дне пакета и извлек оттуда соль. С надеждой поглядывая на свою «группу поддержки», Черский аккуратно вскрыл саше, заглянул внутрь — действительно, соль! — и высыпал ее на оставшиеся чипсы.

— Потрясающе. И совершенно ожидаемо — ведь англичане такие рачительные. Именно этот дух рачительности и помог вам в свое время завоевать весь мир. — Черский аккуратно положил пакет к себе в бумажник. — Покажу коллегам. А потом отошлю племяннику по почте.

— Вы хотели рассказать про ваш журнал, — подсказал Томас.

— Да, конечно. Могу показать вам первый выпуск.

Черский вытащил из внутреннего кармана свернутый лист бумаги большого формата, расправил его и положил на стол. Это был, скорее уж, не журнал, а газетенка на четырех страницах — впрочем, умещавших изрядное количество статей, набранных мелким компактным шрифтом. Многие из них, естественно, были посвящены прославлению последних советских достижений в области запуска спутников, встречалась информация о научных открытиях и достижениях горнодобывающей промышленности. Также имелась небольшая статья о советском кино.

— Так вы выпускаете журнал на английском? — спросил Томас.

— Разумеется — и на французском тоже, на голландском, немецком и русском языках. У нас в Брюссельском посольстве хороший штат опытных переводчиков. Прошу, — Черский подвинул макет в сторону Томаса. — Я хочу вам это подарить.

— Правда? Весьма любезно с вашей стороны.

— Но в обмен на это, — продолжил Черский, сопровождая свои слова обворожительной улыбкой, — я бы напросился к вам на консультацию. Я так понимаю, что вы — от лондонского Центрального управления информации. Мы в России очень уважаем вашу организацию. И можем только мечтать о том уровне пропаганды, которого вы достигли. Все так… изящно и ненавязчиво. Нам есть чему поучиться у вас.

— Так, минуточку, — возразил Томас. — Деятельность ЦУИ — что угодно, кроме пропаганды.

— В самом деле? А что же это такое, по-вашему?

— Ну, если следовать названию нашей организации, мы оперируем информацией.

— Да, но не все так просто. В своих публикациях или на выставках вы отбираете определенную часть информации, что-то при этом отсекая. И преподносите ее тоже определенным образом. Такая избирательность всегда носит политический характер. Точно так же поступаем и мы. Разве не за этим мы приехали в Брюссель? На ярмарку идей, которые и попытаемся продать друг другу.

— Нет, конечно, нет. Я категорически против такой постановки вопроса!

— Хорошо. У меня есть полгода, чтобы убедить вас в обратном. Так вы согласитесь помочь мне?

— Каким же образом?

— Я прекрасно понимаю, что вы будете очень заняты во время выставки. И я даже не смогу особо отблагодарить вас. Но вы окажете мне неоценимую услугу, если согласитесь почитать наши статьи. Может, у вас возникнут какие-нибудь идеи насчет того, как их можно улучшить. Пара-другая дружеских встреч стала бы для меня неоценимым подарком.

— Что ж, — ответил Томас, весьма польщенный такой просьбой, — дружеские встречи — это всегда прекрасно.

— Так вы согласны? — мистер Черский улыбнулся самой лучезарной улыбкой из своего арсенала. — Тогда, может быть… Может, нам стоит проводить наши встречи прямо здесь, в этом прекрасном заведении?

— Почему бы и нет? По-моему, замечательная идея.

— Мистер Фолей, это такая честь для меня…

— Ну что вы, что вы, я тоже весьма, весьма рад. Разве не для этого мы приехали сюда? Для такого вот дружеского обмена мнениями?

— Вы совершенно правы. И позвольте мне загладить свою вину — я был несколько циничен в своих комментариях. Впереди полгода работы, и нам нельзя быть циничными. Год тысяча девятьсот пятьдесят восьмой должен пройти совершенно под другим знаком.

— Истинно так, — согласился Томас.

— За тысяча девятьсот пятьдесят восьмой! — произнес Тони, подняв кружку с пивом.

— За тысяча девятьсот пятьдесят восьмой! — вторили Томас с Черским, и все чокнулись, щедро отпив за этот тост.

Вдруг чья-то легкая рука легла Томасу на плечо. Тот поднял голову и увидел Аннеке. Томас вскочил и повернулся к ней лицом. Он был так рад и смущен, что не нашел никакого способа поприветствовать Аннеке, кроме как крепко пожать ее руку.

— Как здорово, что вы пришли, — Томас чувствовал, с каким любопытством смотрят на него Черский с Тони. Аннеке была в своей униформе, и она промокла до нитки, а на ее светлых волосах жемчужинами сверкали дождевые капли.

— Боже, неужели на улице ливень?

— Да, а вы даже не заметили?

— Нет. Прошу вас, присаживайтесь к нам.

— Спасибо, было очень мило с вашей стороны прислать мне приглашение. Но я не могу остаться.

— Почему?

— Я только закончила работу. И через десять минут за мной приедет отец, он будет ждать меня возле Porte de L’Esplanade.[26] Я просто заскочила, чтобы поблагодарить вас.

Набравшись смелости, Томас взял девушку за руку:

— Давайте я провожу вас, хотя бы немного.

— Очень мило с вашей стороны.

Они вышли на улицу, покинув гудящую, как улей, «Британию».

— Ну что, праздник удался?

— Думаю, что да. Во всяком случае, от гостей нет отбою.

— Я от многих сегодня слышала хорошие отзывы — и о вашем павильоне, и о пабе тоже.

— Правда? Что ж, это хорошо.

Дождь хлынул с удвоенной силой, и Томас с Аннеке спрятались под деревом возле искусственного озера.

— Поскольку я сегодня не смогла остаться, у меня к вам встречное предложение, — сказала Аннеке. — Я свободна вечером в понедельник, и мы с подругой Кларой хотим сходить в парк аттракционов. Можете к нам присоединиться.

— С огромной радостью. Было бы здорово!

— Можете привести с собой друга, если хотите.

— Отлично, я позову Тони, своего соседа по комнате.

— Вот и хорошо.

Аннеке вскинула голову и улыбнулась. Томас был очарован. Он так давно не виделся с Аннеке, и сегодня она казалась еще прекрасней, чем прежде, несмотря на свою нелепую униформу. Одновременно с этим Томас вдруг подумал, что, наверное, стоило бы рассказать ей, что он женат…

— Я так обрадовалась, когда получила приглашение, — сказала Аннеке. — Я, правда, боялась, что вы про меня забудете. Ведь вы наверняка уже пообщались с другими девушками из нашего эшелона.

Томас подумал, что если они задержатся под этим деревом еще дольше, разговор может приобрести опасный поворот.

— Вот уж заладил этот дождь, — сказал он. — Мне не хочется, чтобы ваш отец беспокоился. Сейчас бы зонтик…

Вдруг из темноты высунулась рука с зонтом:

— Пожал-те.

Из ниоткуда выступили две знакомые фигуры.

— Можете воспользоваться нашим зонтом.

— Всегда рады помочь.

То были мистер Редфорд и мистер Уэйн. Томас просто остолбенел. И как долго они «шифровались», подслушивая в кустах? Может, даже следовали за ними всю дорогу!..

— Добрый вам вечер, Фолей, — сказал мистер Уэйн, протягивая руку. — Мы неизбежно должны были столкнуться тут рано или поздно.

— Мы вам не очень помешали?

— А то не хочется прерывать чужую идиллию.

— Мистер Редфорд, — сказал Редфорд, поздоровавшись с Аннеке.

— Мистер Уэйн.

— Аннеке. — Девушка смущенно смотрела то на одного, то на другого. — Аннеке Хоскенс.

— Вы позволите сопроводить вас до вашего условленного места встречи? — сказал мистер Уэйн. — А то вечер нынче прегадостный.

— И можно схватить смертельную простуду, — добавил мистер Редфорд.

— Берите меня под руку, прячьтесь скорей под зонтик!

— А мы с мистером Фолеем потрусим следом. Мы ведь не боимся простуды, правда?

— Э-ээ… Совершенно верно.

— Еще бы. Мы, британцы, народ крепкий — кремень!

Мистер Уэйн увлек за собой Аннеке с такой скоростью, что та буквально повисла у него на руке. Одновременно Уйэн пытался развлечь ее светской беседой — в своей весьма своеобразной манере. Мистер Редфорд также пребывал в разговорчивом расположении духа:

— Как праздник, Фолей? Все проходит нормально?

— Отлично, просто отлично.

— Никаких сюрпризов? Незваных гостей и так далее?

— Есть парочка.

— Например, этот русский парень.

Томас кинул взгляд на собеседника:

— Откуда вы знаете?

— Наверняка хочет встретиться с вами разок-другой.

— Так оно и есть. Разве это плохо?

— Упаси боже! Свободный, искренний культурный диалог между нациями и все такое. Разве не ради этого вы приехали в Брюссель?

— Конечно. Я рад, что вы рассматриваете все это именно в таком ключе, — примирительно сказал Томас. — Вы же слышали вчерашнюю речь короля? Не будет в мире никакого прогресса, если мы не начнем доверять друг другу.

— Доверять? О каком доверии вы говорите? Конечно же, этому русскому нельзя доверять.

— Почему?

— Потому что нам пока ничего о нем не известно, кроме того факта, что он свободно отправился в ваш паб, в то время как все остальные русские давно спят под замком у себя в гостинице. Уже одна эта деталь вызывает подозрение. Господибожемой, я и близко не имел в виду, что вы должны доверять ему, с чего вы взяли?

— Я просто подумал, что…

— Вы можете видеться с ним сколько угодно. Чем чаще, тем лучше. Просто смотрите во все глаза, слушайте во все уши. И если вдруг он упомянет что-нибудь такое… интересное… сразу же дайте нам знать.

— И как я вас найду?

— На этот счет не беспокойтесь. Мы всегда поблизости. Ну, теперь идите, попрощайтесь с этой милой бельгийкой. Симпатичная, согласен. Уважаю ваш выбор. А за тоскующую супругу не беспокойтесь. Маловероятно, что она прознает, шансов — ноль. Все шито-крыто.

Заключив свои слова зловещей улыбкой, Редфорд взял «под козырек» своей фетровой шляпы и испарился.

Кого хочу — того люблю

В понедельник вечером Томас и Тони решили прогуляться от мотеля до выставки пешком и полюбоваться на заход солнца.

Все время, пока они шли, впереди маячил Атомиум — как живой гигант, он мигал и пульсировал огнями. Томас чувствовал, как все его существо взволнованно вибрирует — и оттого, что он созерцал перед собой это таинственное сооружение, которое довлело над всем ландшафтом вокруг, и оттого, что впереди был богатый впечатлениями вечер.

— Кстати, насчет этой мисс Хоскенс, — сказал Тони. Он уже который раз на дню поднимал эту тему. — По-моему, вы втягиваете себя в опасную игру.

— Я уже говорил, что не играю ни в какие игры.

— Ну, а тогда каковы ваши намерения, вы мне можете объяснить?

— Она просто обаятельная девушка, и пока я тут, я хочу видеться с ней, хочу дружить. И ничего такого.

— Ха! Дружить? Слушайте, старина, но я-то помню, как она глядела на вас в «Британии». В этих люминесцентных бельгийских глазках горел такой огонь… А вы говорите — дружить.

Томас всякий раз открывал в своем новом друге все новые, самые неожиданные черты. Вот откуда, например, он подцепил это странное словечко — «люминесцентный»?

— Даже тот русский с ходу все понял, — продолжил Тони, — хотя уж он-то не производит впечатление сентиментального человека. Говорю же вам — осторожнее на поворотах, иначе вы испортите девчонке жизнь! И потом — у вас жена, а браки разбиваются и по меньшему поводу.

— При всем уважении, ну что вы можете знать о семейной жизни? О ее прелестях? Об ответственности?

— Скажу честно: ничего не знаю. К счастью. Я свободен как ветер, и меня не сдвинешь с этого пути. Поэтому как раз, кстати, я с чистой совестью иду тут, рядом с вами. И если подружка Аннеке хотя бы вполовину такая же хорошенькая, меня ничего не остановит. Ну, посмотрите на меня — я подготовился в лучшем виде! Лучшая рубашка. Лучший галстук. Я сбрызнул себя за ушами туалетной водой и долго чистил зубы этой новомодной зубной пастой, которая выдавливается в виде трех разноцветных полосок. Говорят, содержит какие-то чудодейственные ингредиенты. После этого разве можно устоять передо мною?

Томас улыбнулся, хотя уже слушал Тони вполуха. Напоминание о Черском заставило его припомнить пятничный разговор с мистером Редфордом. Тот просил его приглядывать за русским и докладывать, если возникнут какие-нибудь подозрительные моменты. Кажется, Томас догадывался, что могло взволновать этих двух вездесущих и вечно подозрительных чудиков. Может, и впрямь этот горячий — или, скорее уж, наигранный — интерес Черского к персоне Томаса был просто ширмой, чтобы подобраться через него к Тони. Ведь именно Тони курировал работу самого ценного научного экспоната, технология создания которого хранилась в глубокой тайне. Осененный догадкой, Томас вдруг физически почувствовал головокружение — как тогда, когда стоял у окна на последнем этаже Атомиума и смотрел вниз на землю. Только на этот раз он видел перед собой не причудливые постройки ЭКСПО-58, а весь огромный мир, преисполненный обмана, принимающий то один образ, то другой, как в галлюцинациях, мир со всеми его скрытыми мотивами и верностью родине на грани измены. Да взять хотя бы его недавний разговор с Тони на тему «Си Эн Ди».[27] Ведь Томас был… ну если не шокирован, то, по крайней мере, сильно удивлен, узнав, что

Тони принимал участие в Марше на Олдермастон.[28] Что, конечно, не делало его коммунистом. Но в представлении Томаса это был поступок из ряда тех, что так нервировали господ вроде Уэйна с Редфордом. Все это только усиливало ощущение, что его, Томаса, засасывает в какое-то новое измерение, о существовании которого он даже не подозревал прежде. Такая же двойственность была и в его отношениях с Аннеке. С одной стороны, он прекрасно понимал, что ему не следует проводить с ней время. Ведь он женат, и свои семейные обязательства воспринимает со всей серьезностью. Но с другой стороны, именно по причине своей серьезности он знал, что в этом нет ничего предосудительного. Есть черта, через которую он не переступит никогда! Он сможет вовремя остановиться. Да, ведь они оба найдут в себе силы удержаться, если ситуация начнет выходить из-под контроля. Но не врет ли он себе?..

Когда Томас и Тони подошли к воротам, ведущим в парк аттракционов, время на рефлексии уже не оставалось.

Этот вечер оказался таким же сюрреалистичным, таким же головокружительным, как и вся атмосфера вокруг. Все вчетвером, вместе с Аннеке и ее подружкой Кларой, они катались на «русских горках», потом — на «американских горках» «Большая Медведица». Крутились на огромном чертовом колесе, со свистом проносились по кругу в «космических ракетах». А потом рулили электромобилями, сталкиваясь боками и бамперами и хохоча, словно подростки. Никогда прежде Томас не испытывал подобных ощущений. Все закружилось перед глазами, словно он скинул пару десятков лет, забыв обо всем на свете — и про британский павильон, и про саму «Британию». Все-все — и его офис на Бейкер-стрит, и дом в Тутинге, Сильвия с мамой, и даже его собственная дочка — все закружилось и со свистом улетело прочь из его памяти. Рядом с ним были две молодые девушки, и адреналин ударял в голову, с бешеной скоростью срываясь вниз по кровяному потоку, как на американских горках… Он словно оказался в настоящем, которому не будет конца и в котором все повторяется и повторяется снова, не приводя ни к каким последствиям.

В конце концов, они ужасно проголодались и хотели пить.

— А пойдемте в «Обербайерн»,[29] — предложила Клара.

Наши добрые англичане представления не имели, о чем речь, и потому доверчиво последовали за девушками.

Место, куда привела их Клара, оказалось реконструкцией огромной баварской пивной с просторным танцполом в центре. По своим размахам помещение вполне было сравнимо с каким-нибудь фабричным цехом. Пивная была забита битком — под самые, так сказать, стропила. Стоял дикий шум! Сквозь дым курильщиков (в ходу были не только сигареты, но и трубки) Томас с трудом мог разглядеть объемные столы на козлах, стоящие чуть ли не впритык. Вдоль одной из стен, на небольшом возвышении, была устроена сцена — музыканты, все в кожаных штанах, как на подбор, играли национальную баварскую мелодию с бесконечными рефренами.

Клара с Аннеке отбежали «припудрить носик», а мужчины начали пробиваться сквозь толпу, пытаясь найти место для четверых. Наконец, им повезло, и они сели на скамью.

— Боже мой, — сказал Томас, — это же просто ад какой-то.

Появился официант, и они заказали четыре порции пива, которое было подано тотчас же — в высоченных пивных кружках, и в каждой — чуть ли не по кварте[30] пива.

— Радуйтесь, друг мой, — сказал Томас. — Незабываемый вечер нам гарантирован.

— Боюсь, что так.

— Как вам Клара?

— Ну, по правде говоря… Это не мой тип женщины.

Томас сочувственно покачал головой:

— Да, я это уже заметил. Хотя она ужасно милая.

— Не поймите меня превратно… Да, она и впрямь ужасно милая.

— И компанейская.

— И компанейская тоже. Только вот…

— Я понимаю, о чем вы, — Томас замолчал, подыскивая фразу поделикатнее. — Клара отличается крепким телосложением.

— Вы правильно отметили. Сбитая такая девушка. Просто незаменимая работница где-нибудь в личном подсобном хозяйстве.

— А чем вообще она занимается?

— Живет в том же городке, что и Аннеке. И тоже подавала документы, чтобы получить место хостес. Но ее не взяли. Пристроилась в национальную деревню здесь, на выставке. В рамках La Belgique Joyeuse. Историческая реконструкция.

— Ну да, «Веселая Бельгия». Уже наслышан. Они любят приговаривать: если ты не побывал в «Веселой Бельгии» — ты никогда не был веселым.

— Ну да. Так вот. Клара продает там хлеб. Бедное дитя — каждый день их заставляют надевать исторические костюмы пекарей восемнадцатого века! Сегодня она забыла снять наручные часы и получила нагоняй.

— И как вы намереваетесь поступить? По-моему, она к вам очень тянется.

— Не знаю. Разберусь по ходу дела. Но — т-сс! — они идут.

Пробиравшиеся через толпу Аннеке и Клара являли собой разительный контраст. Аннеке была в летнем платье бледно-голубого цвета с короткими рукавами, этот наряд подчеркивал изящную линию ее рук и стройные лодыжки. Освободившись от нелепой шляпки-таблетки, она распустила волосы, волнистым каскадом ниспадающие до самых плеч. Глаза ее сияли, лицо, хоть и покрытое сплошь веснушками, было загорелым и свежим. Клара же, напротив, была пунцоволицей и коренастой. Короткая, выше колен, юбка, все портила, подчеркивая полноту ног. Но веселый нрав и пышущее здоровье брали верх над всеми этими внешними недостатками. Нет, она определенно вызывала симпатию у Томаса! С другой стороны, если бы она висела на нем весь вечер, как на Тони…

Сегодня Клара была их добрым ангелом и объясняла, что происходит на сцене. Она была родом из той части Бельгии, где многие говорили на немецком, поэтому все песни, которые играл оркестр, были ей знакомы. Усевшись за стол, девушки с аппетитом поедали братвурст[31] с квашеной капустой. А Томас сокрушенно думал, что эти бельгийцы слишком легко восприняли культуру страны, которая всего каких-то пятнадцать лет назад была здесь оккупантом и вовсю зверствовала. Впрочем, сейчас лучше помалкивать на эту тему. Не то время и место…

Взгремел оркестр, заиграв заводную песню. Многие перестали есть и захлопали в ладоши в такт музыке. Перегнувшись через стол, Клара, стараясь перекричать грохот оркестра, объяснила, что это Ein Prosit,[32] баварская застольная песня. Аннеке и Клара тоже стали хлопать, музыка звучала все громче и громче, все быстрее и быстрее, а люди хором подпевали. Две девушки неподалеку вскочили со своих мест, забрались на стол и начали отплясывать, отталкивая ногами тарелки с едой, вызывая всеобщий восторг. Публика ликовала и топала ногами, подпевая:

За ваше здоровье,

За хлеб и за соль,

Мир вашему дому —

Яволь!

Раз, два, три — пей до дна!

Аннеке с Кларой тоже не удержались, вскочили со своих мест, протягивая руки своим кавалерам. Тони засмеялся, потряхивая головой, но танцевать не пошел, а Томас вцепился в свою кружку и стал жадно глотать пиво, только бы его не трогали. Девушки смешливо передернули плечами, махнув руками на своих мужчин, и пустились в пляс.

— Просто какой-то массовый психоз! — прокричал Тони, оглядываясь вокруг. — Уж не такие ли пивнушки привели Гитлера к власти?

— Тихо, что вы! Давайте сегодня обойдемся без политики.

Наконец, когда и музыка, и темп достигли своего апогея, оркестр ушкварил оглушительный финальный аккорд. Народ был заведен до такой степени, что никак не мог угомониться. Аннеке с Кларой, раскрасневшиеся от пляски, бухнулись на скамью и потянулись к своим пивным кружкам.

— Die Gemütlichkeit![33] — воскликнула Клара, подняв кружку и как бы чокаясь со всеми.

— За хорошее настроение! — вторила Аннеке.

Девушки сделали несколько жадных глотков и откинулись назад, быстро захмелев. Снова заиграл оркестр, и на балконе, чуть ли не под самым потолком, вдруг появился хор человек из двадцати — мужчины и женщины в национальных костюмах. Они затянули песню на три голоса. Клара счастливо улыбнулась:

— О, Horch was kommt von draußen rein![34] Обожаю эту песню!

Песня и впрямь была получше предыдущей — без монотонного буханья — не классическая музыка, конечно, но все же в ней была и плавность, и мелодичность, и округленность звуков, все то, что так импонировало Томасу. Публика снова начала хлопать в ладоши, но, по крайней мере, не вскакивала на столы и не впадала в неистовство.

— Наверное, Бавария — веселая земля. Я не слышал пока ни одной грустной песни, — заметил Томас.

— Ой, но у этой песни как раз такие печальные слова, — сказала Клара. — Есть две версии — мужская и женская. По нашей, женской версии, эта песня о том, что сегодня ее возлюбленный женится на другой, и героиня оплакивает его. Но она не сдается. Она будет бороться за своего любимого.

И Клара запела вместе с остальными следующий куплет:

Событья я не тороплю —

Холлахи-холлахо —

Кого хочу, того люблю —

Холлахи ахо!

— Да, кого хочу, того люблю! — пела вместе со всеми Клара, но последнюю строчку она повторяла, уже глядя прямо на Тони:

— Кого хочу, того люблю!

Выбравшись из-за стола, она потянула Тони за руку:

— Пойдемте же танцевать. Неужели вам не хочется танцевать?

Тони побрел за Кларой как ягненок на заклание, беспомощно оглядываясь на Томаса.

Аннеке тоже встала и протянула руки Томасу:

— Ну, вы вообще танцуете хоть иногда?

— Очень редко, — Томас чуть не прибавил, что в последний раз танцевал на собственной свадьбе, но вовремя прикусил язык. Он встал и позволил Аннеке увлечь себя на свободный пятачок между столами. Томас взял ее руку, приобняв за талию. Через тонкую ткань пальцы его коснулись плавной линии бедра. Почувствовав неловкость, Томас перевел руку чуть выше. Господи, какие у нее нежные позвонки… Нет, так еще более неприлично. Тогда Томас просто отстранился, стараясь и вовсе не касаться Аннеке. А вот Клара тесно прильнула к Тони, положив голову ему на плечо. Медленно передвигаясь в танце, она блаженно улыбалась.

— Мы провели прекрасный вечер, — сказала Аннеке.

— Согласен, — ответил Томас. Но их разговору не суждено было продолжиться, потому что рядом раздался знакомый голос со звенящими нотками кокни:

— Здравствуйте, мистер Фолей! Надо же — вот и вы здесь.

Рядом с ними танцевала парочка — Шерли Нотт и тот самый Эд Лонгман собственной персоной, поскандаливший у них в «Британии». Вот чудеса!

Томас поприветствовал обоих. Он не удержался и пошутил, обращаясь к американцу:

— Я так понимаю, вы больше не в обиде на «Британию».

Мистер Лонгман хитро улыбнулся:

— О, да! Теперь я знаю, что такое английское гостеприимство. Я был не прав, и наконец-то я весь ваш, — сказал он, еще теснее прижав к себе Шерли.

Томас вдруг понял, что почти все в этом огромном зале находились в той или иной стадии опьянения, и что прямо сейчас, под эту музыку, завязывалось бесконечное количество международных и даже межконтинентальных любовных романов. К счастью, танец закончился, и можно было вернуться на место, попрощавшись с Шерли и ее кавалером.

Томас сел напротив Аннеке. Улыбнувшись, девушка достала из сумочки пудреницу и провела по лицу бархоткой, придирчиво рассматривая себя в зеркальце.

Рядом возник Тони. Наклонившись к Томасу, он произнес:

— Послушайте, старина. Мне пора линять отсюда.

— Как?!

— Клара удалилась в дамскую комнату, и это мой единственный шанс исчезнуть.

— Вы не можете так поступить! Вы разобьете ей сердце.

— Понимаю, что это не очень хорошо с моей стороны, но вы же меня прикроете? Эта девушка — ну просто вампир какой-то!

— И как я объясню ваше исчезновение?

— Ну, не знаю… Например, скажите, что меня срочно вызвали, что ZETA вот-вот взлетит на воздух. Выдумайте что угодно… Просто… постарайтесь как-нибудь ее успокоить, хорошо?

Томас понимал, что Тони просит о невозможном.

Потому что сердце Клары было разбито.

Народ потихоньку рассасывался. Очень скоро их троица тоже покинула «Обербайерн». Томасу пришлось одному провожать девушек до того места, где их заберет отец Аннеке. Томас осторожно поглядывал на Клару, и видел, как по щекам ее катятся слезы. Он даже не смел заговорить с Аннеке и только обменивался с ней молчаливыми взглядами.

Они расстались у ворот парка аттракционов. Ощущение праздника улетучилось. Единственным утешением был прощальный поцелуй Аннеке — она коснулась губами его щеки, но сделала это с такой нежностью, что сердце его затрепетало. Потом Аннеке взяла подругу за руку, и они вышли из ворот. Обернувшись напоследок, Аннеке послала Томасу воздушный поцелуй.

Когда девушки исчезли из виду, Томас все еще продолжал стоять какое-то время, засунув руки в карманы. Подхваченные легким ветерком, бумажные обертки от хот-догов и пустые сигаретные пачки словно ожили, с шуршанием перекатываясь по асфальту. Томас вздохнул и озабоченно надул щеки.

Прошла уже целая неделя, а он так и не написал Сильвии. Нужно срочно исправляться.

Девушка из штата Висконсин

22 апреля 1958 года.

Дорогая Сильвия!

Ты уж прости, что только сейчас собрался тебе написать. Как мы с тобой уже поняли, телефонная связь между Лондоном и Брюсселем не очень хорошая, к тому же разговоры обходятся недешево. Я был так рад услышать твой родной голос, но боюсь, что нам придется ограничиться письмами.

Между тем порадуйся за меня: я уже вошел в курс дел, и сильные мира сего явно нуждаются в моих услугах. Что до жилищных условий — они почти что спартанские. Нас поселили в «Мотеле ЭКСПО», и это весьма унылое место — голое поле, застроенное домиками из шлакобетона. К тому же это не менее чем в двух милях от самого плато Хейсель, где мы работаем. Порядки в мотеле почти что казарменные — ровно в полночь выключают свет и опускают шлагбаум. Мы тут с Тони Б. уже в шутку строим планы побега, прямо как из плена.

Тони Б. — это Тони Баттресс, мой сосед по комнате, — помнишь, я тебе рассказывал по телефону? Просто преклоняюсь перед этим человеком — очень достойный господин. Тони работает в нашем павильоне в должности научного эксперта, он очень образован, чего только не знает! Но больше всего, как я понимаю, разбирается в ядерной физике. Мы так подружились, что свободное время стараемся проводить вместе. Вчера, например, посетили парк аттракционов — катались на электромобилях, на чертовом колесе, а также посетили пивной зал в баварском стиле со всеми вытекающими из этого обстоятельствами. Было весело, но сегодня я просто труп. Голова раскалывается. Неужели старею?

Если честно, мои функции в «Британии» — весьма неопределенные. С одной стороны, я не обязан ежедневно контролировать работу в пабе, но его хозяин, мистер Росситер, вынуждает меня находиться там денно и нощно. Утром Росситер еще более или менее, но ближе к полудню он начинает потихоньку хмелеть. Хотя, если честно, «хмелеть» — это очень мягко сказано. Где-то к пяти-шести часам он уже пьян в стельку. К счастью, официантка у нас — очень разумная и старательная. И зовут ее Шерли Нотт. (Кстати, догадайся, как можно смешно обыграть ее имя).

Между тем выставка в самом разгаре, и сюда приезжают всевозможные делегации, как они только не называются — язык сломаешь. На этой неделе здесь проходил Международный конгресс офтальмологов, и вчера некоторые из участников обедали у нас в «Британии». Так вот: один офтальмолог был столь близорук, что впечатался головой в модель аэроплана, и его увезли с сотрясением мозга.

Жду от тебя весточки.

Твой Томас.

2 мая 1958 года.

Дорогой Томас, наконец-то я получила от тебя письмо! А то я уж испугалась, что ты по рассеянности забыл свой собственный адрес или что у вас в Бельгии забастовали почтовые работники. Но теперь-то я понимаю, что просто ты очень занят. Могу себе представить, какая у вас была запарка перед самим открытием выставки.

Очень рада, что ты уже с кем-то подружился. Уж кому-кому, а мне хорошо известна твоя страсть к ядерной энергетике, так что теперь ты всласть наговоришься с мистером Баттрессом. А я — какой из меня собеседник? Теперь я начинаю понимать, что в Тутинге ты просто умирал от скуки, поэтому Брюссель для тебя — настоящее спасение. Хотя было бы неплохо, если б уехали туда втроем.

В своем письме ты забыл спросить о нашей дочери. Ну да ничего. Я думаю, ты будешь рад узнать радостную новость — она уже ползает! Если ты помнишь (хотя вряд ли), когда ты уезжал, она уже хорошо держала спинку. И тут в субботу я посадила ее рядом на пол и стала заваривать чай для мистера Спаркса. Я вышла в сад только на минутку, чтобы отнести чай, и вдруг — представляешь? — оборачиваюсь и вижу нашу малышку Джил! Она выползла из кухни и добралась до меня! Вот какой у нас уникальный ребенок!

Ты, наверное, захочешь спросить, а что же делал у нас в саду мистер Спаркс. Знаешь, он мне очень помогает — ведь я мыкаюсь тут одна. В четверг я смотрела церемонию открытия, а потом пришел мистер Спаркс, потому что у него забарахлил телевизор. И мы вместе искали тебя в толпе людей. Ты ведь наверняка был на открытии. А потом мистер Спаркс попросил разрешения осмотреть наш сад и в результате сказал, что там есть недоделки. Ты ведь и впрямь кое-что не довел до конца, дорогой. Например, недовыкопал пруд для золотых рыбок. И мистер Спаркс очень деликатно спросил, не будет ли тебе обидно, если он мне немножко поможет. Я не могла спросить твоего совета, но была уверена, что ты не станешь возражать. Поэтому в субботу мистер Спаркс пришел с лопатой и очень быстро выкопал глубоченный пруд. Надо же — такой худой человек и такой сильный! В воскресенье он заполнил пруд водой и обещал, что в следующие выходные мы съездим в истшинский[35] аквариум и купим рыбок, водяных лилий и всяких водорослей. Думаю, ты будешь рад увидеть всю эту красоту, когда вернешься.

Ну вот, наша малышка проснулась и плачет, зовет свою мамочку. Жду твоего скорейшего ответа, милый. За меня не волнуйся. У меня все хорошо, и скучать мне некогда.

Твоя любящая жена Сильвия.

19 мая 1958 года.

Дорогая Сильвия,

был рад получить от тебя весточку. Что ж, теперь, по крайней мере, я за тебя спокоен. Нам ужасно повезло, что у нас такой хороший сосед. Надеюсь, дорогая, ты не злоупотребляешь добротой мистера Спаркса и что он не появляется у нас каждый божий день. Было бы неправильно отрывать его от забот о собственной болезной сестре. С другой стороны, тебе виднее.

Прости, что не сразу тебе ответил. В последние две недели у меня было очень много работы. Думаю, ты догадываешься, что я постоянно нахожусь в «Британии», куда, кстати, приходят толпы наших соотечественников. А в последние дни мы просто не знаем передышки. Сначала в Британский павильон наведалась делегация из Бристольской торговой палаты. Потом, через несколько дней, в Церемониальном зале играл лондонской симфонический оркестр. Ну и, конечно же, после концерта все музыканты завалились к нам в «Британию», чтобы опрокинуть по кружечке пива. Мы носились, высунув языки, чтобы напоить и накормить каждого — начиная от контрабасистов и заканчивая тарелочниками. Поскольку мистер Росситер в это время мирно дремал в погребе, вся нагрузка легла на остальных. «Свистать всех наверх» к нему не относилось, потому что его было не добудиться. Так что даже Аннеке к нам подключилась.

Да, кстати, кажется, я тебе еще не писал про Аннеке. Аннеке — мой настоящий ангел-хранитель. Она работает хостес, и именно она встречала меня в аэропорту еще во время первой поездки сюда. И теперь мы часто пересекаемся во время работы. В тот день, когда мы обслуживали музыкантов, Аннеке пришла в паб со своей подругой Кларой. Они хотели отдохнуть и перекусить, но вместо этого помогали нам.

Но я тебе еще не все рассказал. Дело в том, что Клара до смерти влюблена в Тони Б., поэтому все свободное время она проводит в британском павильоне, чтобы только увидеть его, а Тони, в свою очередь, от нее прячется. Мне жаль бедную Клару. И из-за Тони, и из-за того, что она работает в магазинчике «Преданье старины глубокой» при своего рода музее под открытом небом «Веселая Бельгия». Клара изображает там пекаря — так что работа у нее не столь престижная, как у Аннеке.

Но что-то я рассплетничался. И совсем забыл рассказать тебе о своем новом друге — мистере Черском. Он редактор из Москвы. Ты удивишься, но он считает меня большим профессионалом в области журналистики. Впрочем, это долгая история, и я расскажу тебе об этом господине в следующем письме.

Надеюсь, ты почерпнула из написанного хотя бы примерное представление, насколько здесь все интересно, несмотря на большую загруженность. Да, я нахожусь под огромным впечатлением от выставки, только очень скучаю по тебе, милая.

Кстати, вчера мы обслуживали еще один банкет — делегатов всемирного конгресса по предотвращению производственных травм. С прискорбием сообщаю, что один из господ оступился и упал с лестницы по дороге в мужской туалет, и его увезли в больницу с переломом ноги.

Береги себя, мой ангел.

Твой любящий муж Томас.

26 мая 1958 года.

Дорогой Томас!

Рада была получить от тебя очередное письмо. И сколько интересных новостей! Вот это да — ты обслуживал лондонский симфонический оркестр! Я, кстати, читала в газетах про девушек-хостес и видела их фото — они все такие симпатичные. Скажи, Аннеке хорошо говорит по-английски или, наоборот, ты подтягиваешь свой бельгийский? Представляю, какая у тебя в голове мешанина, когда все вокруг говорят на разных языках. Как мило, что Аннеке поддерживает тебя. Я так понимаю, что все-таки у вас сложился хороший дружеский коллектив — ты, Аннеке, Тони Б. и эта Клара. Я рада, что ты, по крайней мере, не скучаешь в одиночестве.

Что до меня, я лишена столь бурного общения с людьми. В прошлые выходные я выезжала в город, правда, по грустному поводу. Я как-то поделилась с мистером Спарксом, что меня мучает совесть — ведь я до сих пор не навестила Беатрикс. Как ты знаешь, она лежит в Королевском госпитале в Хэмпстеде. Доехать туда на общественном транспорте не составляет никакого труда, но если ехать с нашей малышкой, мне пришлось бы забираться с коляской сначала в автобус, а потом мучиться в метро. А коляска такая тяжелая — как настоящее передвижное средство. И тут на помощь мне приходит Норман. Я прямо не перестаю удивляться его доброте! Мы прикинули, что если ехать по северной ветке, то я управлюсь менее чем за три часа. И в воскресенье Норман безо всяких проволочек вызвался присмотреть за Джил. Согласись, это очень мило с его стороны. Да и вообще в течение последних двух месяцев он проводит много времени возле нашего ребенка. Например, в прошлый вторник он задержался у нас на несколько часов и поправил в гостиной покосившуюся полку — ту самую, что так тебя раздражала, но у тебя все не доходили руки. Знаешь, Джил так покойно с ним… Просто маленьким детям необходимо мужское присутствие, даже если это не родной отец. И когда я поехала к Беатрикс, то подумала, что если плотно покормить Джил, то она долго проспит, и Норману будет меньше хлопот. Так оно и произошло.

Скажу тебе, поездка оказалась не из приятных. Бедняжка Беатрикс неважно себя чувствует. Шея ее закована в корсет, и она не может даже повернуть головы. Я все-таки надеялась, что она обрадуется мне — я привезла ей большую ветку винограда и модные журналы. Но ты же знаешь, какая она взбалмошная, и теперешнее ее состояние вогнало ее в самое мрачное расположение духа. Я выдержала всего полчаса, а потом ушла. Зато дома все было хорошо, и плохое настроение как рукой сняло. Джил только проснулась и играла на коленях у Нормана. Потом мы попили чаю и немного поболтали.

Ой, прости, мне нужно идти — столько дел по дому. Ты уж, пожалуйста, пиши почаще.

Твоя любящая жена Сильвия.

7 июня 1958 года.

Дорогая Сильвия!

Спасибо тебе за письмо, хотя я очень расстроился из-за Беатрикс. Если ты все-таки соберешься к ней еще раз, передавай от меня привет. Что ж, Спаркс поступил благородно, взяв на себя хлопоты о ребенке, чтобы ты спокойно могла проведать свою кузину. Если честно, я и предположить не мог, что из него выйдет такая хорошая нянька. Но, по зрелому размышлению, ничего удивительного, потому что в Нормане есть что-то бабье.

А у нас тут такие новости… Вернее, целых две. Во-первых, пару дней назад нас посетила одна ВИП-персона. Ясное дело, на саму выставку ежедневно приходит очень много знаменитостей — например, неделю назад проводили что-то вроде Каннского фестиваля брюссельского разлива, и был большой наплыв кинозвезд. Можно было увидеть Ива Монтана и Джину Лоллобриджиду на расстоянии вытянутой руки. Жаль только, что никто из них не заглянул в нашу «Британию». Зато нас осчастливил своим визитом не кто иной, как… Дерик Хескот Эймори! Да-да, наш Канцлер казначейства — собственной персоной! Второе лицо в правительстве Ее Величества! Ах, как бы я хотел живописать тебе, что человек этот был само обаяние, рядом с которым так приятно находиться, потому что демократичность — неотъемлемая черта любого английского аристократа. Но увы, канцлер скорее походил на выброшенную на берег амфибию, причем кусачую. Я уж не знаю, чему там их учат на просторах Итона, но он с жадностью подналег на порцию рыбы, а потом хлестал пиво, заедая его чипсами. И все это — в дешевом, ненастоящем английском пабе. Как будто сто лет человека не кормили. Тони сказал, что, возможно, так он демонстрировал свою злость по поводу отсутствия в меню красной икры или зажаренного лебедя (или что там еще они едят в своих оксфордах).

Впрочем, с господином Икс Эй более плотно общался Тони, а не я, потому что в его обязанности входило продемонстрировать канцлеру научные экспонаты в нашем павильоне. У Тони, как и у меня, тоже сложилось неблагоприятное впечатление об этом человеке. Кстати, я ведь тебе еще не рассказывал: мой дорогой сосед немного радикал, хоть и добрый малый. Например, он поддерживает кампанию за ядерное разоружение, заводится с пол-оборота, если речь заходит о Суэцком канале, да и вообще не является поклонником Кабинета Макмиллана. И когда Хескот Эймори со своей свитой удалились прочь, Тони дал волю эмоциям — выложил все, что о них думает. Аннеке, присутствующая при этом разговоре, была просто в шоке. Она всегда считала британцев натурами флегматичными, а тут — такая буря эмоций! Но, разумеется, Тони достаточно воспитан, чтобы не говорить нечто подобное в лицо канцлеру. Ведь наша задача — представить Британию в самом лучшем свете, так что скандалы нам ни к чему.

Ну, а теперь вторая новость. В ней тоже участвует Тони. Он несколько недель пытался отвязаться от бедной Клары, и, наконец, все дело разрешилось тем, что он стал ухаживать за Эмили, девушкой из американского штата Висконсин. Никто и не помнит, когда она появилась у нас в «Британии», но все помнят, с каким шиком. По словам самой Эмили, она — актриса, с ролями на Бродвее у нее не очень, поэтому она приехала в Брюссель, чтобы изображать молодую домохозяйку на одной из инсталляций американского образа жизни. Суть ее работы состоит в том, чтобы поразить гостей — особенно из стран советского блока — обилием бытовой техники, которая облегчает жизнь каждой домохозяйки в их Свободной стране. Эмили специализируется на пылесосах «Хувер», то есть весь рабочий день со счастливой улыбкой на лице она пылесосит пол в «американской гостиной», а пыль все не кончается, потому что ее все добавляют и добавляют с интервалом в несколько минут. Так вот: в один прекрасный день она заявилась в «Британию» и сразу же завоевала сердце Тони, и теперь он ходит и облизывается, как довольный котище, который дорвался до миски со сметаной. Должен заметить, что Эмили юна и очень хороша собой, и, хотя она живет в каком-то маленьком городишке Куринопометовске или что-то вроде этого, штат Висконсин, Эмили ужасно современна, умеет поддерживать беседу и отличается независимым духом. Нужно отдать должное этим янкам — они напрочь лишены комплексов.

А между тем выставка у нас в самом разгаре. Скоро в Брюссель приезжает Большой театр. Вчера к нам в «Британию» наведалась большая делегация Пятого Европейского конгресса по вопросам предотвращения разрушения зубной эмали путем фторирования. К несчастью, один из гостей сломал себе зуб о корочку нашего фирменного пирога со свининой — и тогда на помощь ему пришли его коллеги-дантисты, немедленно выдрав этот злосчастный зуб.

С любовью, твой Томас.

P.S. Да, кстати — я обещал тебе рассказать про этого загадочного русского по фамилии Черский. Давай уж у следующем письме, хорошо?

28 июня, 1958 года.

Дорогой Томас!

Спасибо тебе за письмо. Ты даже не представляешь, какая это радость для меня — читать твои краткие, но такие захватывающие жизнеописания, столь контрастирующие с моим скучным, полным бытовых забот времяпрепровождением. Твои рассказы — как послания из совершенно другого мира, полного впечатлений, не то что у меня. Мне даже нечего рассказать тебе, любой эпизод из моей жизни — это такая скука по сравнению с тем же визитом в твою «Британию» самого Канцлера казначейства.

Ты каждый день сталкиваешься с великими, знаменитыми людьми, да и сам Брюссель, как я понимаю, располагает к завязыванию множества романтических знакомств. Верно, этот твой Тони очень хорош собой, если все женщины слетаются на него как пчелы на мед. Я даже представляю вашу компанию — ты, Тони и Аннеке с Эмили — как вы ходите вечером прогуляться, любуясь красочным освещением аллей.

Но здесь, в Тутинге — не праздник, а будни. Каждый день — ребенок, пеленки, кормежки да укропная вода. Единственная радость, что на этой неделе мне удалось попасть в кино, да и то благодаря опять все тому же Норману. Я как-то упомянула, что мечтаю посмотреть картину «Пейтон Плейс» (помнишь, как я просила тебя перед отъездом, но ты настоял на другом фильме). Я даже не надеялась, но позавчера, когда я готовила ужин, вдруг на пороге появляется Норман с какой-то незнакомой девушкой. Это оказалась секретарша с его работы, зовут ее Сьюзан. И эта Сьюзан любезно согласилась посидеть с ребенком, потому что Норман приглашает меня в кино! Представляешь мое удивление? Я, конечно, запротестовала, но Норман сказал, что за ребенка можно не беспокоиться и что я заслужила отдых и все такое. Ну, и я побежала наверх, чтобы подкраситься и надеть свое лучшее платье. Потом мы с Норманом доехали на метро до станции Oxford Circus и успели купить билеты на первый вечерний сеанс в «Принце Эдварде». Фильм шел очень долго и закончился в девять часов. Но все равно Норман настоял, чтобы мы сходили куда-нибудь поужинать. Попали мы в ресторанчик «У Джимми», что на Фрит-стрит. Расположен он в полуподвальчике, и там было довольно темно. Меню изобиловало блюдами греческой кухни, такими как мусака,[36] например. Норман сказал, что не надо бояться экспериментировать, но я не рискнула и заказала вместо мусаки телячьи отбивные с картофельным пюре. И было, кстати, довольно вкусно. Потом мы на двоих выпили полбутылки красного вина, представляешь? И когда мы уходили, я так захмелела, что вообще забыла, какое мы смотрели кино и о чем разговаривали за столом. Но про натоптыши точно шла речь. Конечно, ты бы не назвал Нормана блестящим собеседником, и вряд ли он смог бы пообсуждать с тобой и твоими друзьями вопросы ядерного разоружения и атомной энергии… Но зато у него доброе сердце, и он такой предусмотрительный. Для меня это важно.

Прости — письмо получилось не очень длинным. Но ты же видишь, что ничего интересного у меня не происходит. Ну вот, мне пора кормить ребенка, так что на этом заканчиваю.

Твоя Сильвия.

2 июля 1958 года.

Дорогая Сильвия. Я так давно не получал от тебя писем. Надеюсь, дома все в порядке? На днях пытался тебе прозвониться, но связь опять никакая — сплошной треск в трубке. Даже интересно.

Так что за неимением новостей от тебя, расскажу немного, как и обещал, про мистера Черского.

Андрей (мы с ним уже на «ты») — джентльмен из Москвы, и у него многолетний опыт работы в журналах с литературным и художественным уклоном. И вдруг его отправляют сюда в Брюссель, чтобы выпускать еженедельник под названием «Спутник». Я очень сочувствую Андрею, так как он оказался в довольно затруднительном положении: начальство ждет от него обыкновенный набор пропагандистских текстов, что, учитывая профессионализм Андрея, очень занижает планку. Поэтому ему приходится балансировать на грани.

Мне очень приятно, что он обратился ко мне за помощью. Я не думаю, что он слышал обо мне, как об авторе — скорее, ему просто сказали, что из ЦУИ прислали своего человека. Андрей пришел к нам в «Британию» в самый первый день, когда мы открылись. С тех пор мы несколько раз разговаривали — прямо у нас в «Британии». Сначала меня удивляло, почему Андрей выбрал именно «Британию», ведь это не ресторан, но Андрей, как оказалось, большой англофил. Он вдоль и поперек знает всего Шерлока Холмса, держит в голове всю карту нашего метрополитена и, представляешь, стал большим поклонником наших чипсов Salt’n’Shake — благо мистер Росситер следит за регулярностью поставок. Андрей уже собрал целую коллекцию пакетов — будет раздаривать их своим племянникам в Москве. Кстати, это один из плюсов выставки — вдруг узнаешь о себе и о своей культуре какие-то милые сердцу мелочи, на которые сам никогда не обратил бы внимания. В знак благодарности Андрей пригласил нас в театр Де Ля Монне,[37] на балет Большого, после которого состоялся банкет. Какой великодушный жест с его стороны! — ведь я оказал ему совсем небольшую услугу, посоветовав «затушевать» пропагандистский стиль в его журнале, чтобы «уши не торчали», а вместо этого добавить немного юмора. На мой взгляд, в его ситуации — это правильная тактика.

Правда, у меня с Андреем есть некоторое разногласие. Он решил почему-то, что читателям «Спутника» будет интересно поподробней узнать про наш аппарат ZETA. В прошлый раз он пытался выудить из Тони хоть какую-то информацию. По моему скромному мнению, Тони настолько наивен в вопросах политики, что не видит в этом ничего предосудительного, хотя я пытался отговорить его. К тому же я стал замечать, что Тони, Эмили и Андрей очень сдружились. Я тебе не говорил, что наш московский друг очень хорош собой? Иногда я замечаю, что Эмили поглядывает и на него тоже, так что мне уже трудно понять, кто ей нравится больше — Андрей или Тони.

Ну, да хватит об этом. На прошлой неделе тут устраивали очередное крупное мероприятие — Второй ежегодный съезд урологического общества. И в пятницу к нам наведались некоторые его депутаты, чтобы продегустировать наше пиво. К счастью, ничего казусного на этот раз не произошло.

Засим обнимаю, твой Томас.

P.S.

Даже вскрыл конверт, чтобы сказать: пришло от тебя письмо! Как вижу, мистер Спаркс продолжает оказывать тебе знаки внимания. И в кино сходили, а потом в ресторан… А если бы тебе достался ревнивый муж?..

Искусственные стимуляторы

«Некоторые люди, — рассуждал про себя Томас, — притягивают к себе всеобщее внимание, в то время как другие сливаются с общим фоном, оставаясь невидимками. Даже если при этом они говорят очень и очень примечательные вещи». Весьма интересное наблюдение, даже неожиданное. Этим сиюминутным открытием он был обязан той, что сидела сейчас рядом за стеклянным столом, со стопкой водки, поднесенной к губам. Ее взгляд порхал, преисполненный интереса одновременно и к Тони Баттрессу, и к Андрею Черскому, который как раз сейчас расписывал красоты детских летних лагерей у себя на родине. Особой этой, для которой Томас оставался невидимкой, была Эмили, девушка из штата Висконсин.

Зал был полон гостей, и хотя Андрей говорил, что дресс-код необязателен и достаточно пиджачной пары, Томас чувствовал себя неловко, окруженный таким большим количеством фраков. Воздух гудел от разговоров — все обсуждали только что закончившийся балет. Звучало много русской речи, но иностранцев тоже хватало. Томас слушал Андрея вполуха — его взгляд был прикован к Эмили, и не столько потому, что она была хороша (а она действительно была хороша)… Дело было в другом, и Томас никак не мог сформулировать свое впечатление… Да, все дело в ее харизме, в каком-то необъяснимом магнетизме. Или даже, если рассуждать в терминах атомной энергии (что теперь особенно модно), — Эмили излучала особого рода энергию. Эта энергия светилась в ее глазах, ослепительной улыбке — несмотря на угловатые черты лица и фигуру, как у мальчишки.

Тони с Андреем перекидывались шуточками, словно соревнуясь за сердце Эмили. Задорно рассмеявшись, та на секунду повернулась к Томасу. Он тоже засмеялся, но как-то уж больно неуверенно, потому что не участвовал в разговоре. Он вдруг совершенно отчетливо почувствовал себя исключенным, вытесненным из круга этой троицы.

— Ну же, Томас, вы должны поддержать меня, — сказала Эмили. — Этот Черский уверяет нас, что его распрекрасные летние лагеря на Балтике — невинный рай для детского досуга, и что никто никого не оболванивает политическими идеями. Должна сказать, что ваш друг и сосед выдвигает весьма хлипкие контраргументы.

Все замолчали, думая, что Томас что-нибудь да ответит, но тот не проронил ни слова.

— Нет, дело не в этом, — возразил Тони, — просто я прекрасно понимаю Андрея. В конце концов, американские дети тоже живут в летних лагерях.

— Да, только наших детей учат самостоятельности и навыкам выживания в условиях дикой среды, — сказала Эмили.

— Конечно, но попутно им вбивают в головы и все остальные американские ценности, — улыбнулся Андрей. — Разве они не поднимают по утрам национальный флаг? Не поют патриотических песен? Все это есть. Вот поэтому я утверждаю, что Запад ничем не отличается от нас.

— Он дело говорит, — снова согласился Тони, опорожняя уже четвертую или пятую стопку водки. — И там, и там присутствует элемент пропаганды. Честно говоря, мне уже нравится ваш Артек, и я с радостью поехал бы туда отдыхать.

— Дорогой, я начинаю подумывать — может, ты коммунист? — воскликнула Эмили, игриво поднеся пальчик к подбородку Тони. А Томас подумал про себя: интересно, Тони у нее один такой «дорогой» или она со всеми так обращается? Ну да, она же актриса…

— Я поставил целью всех вас перековать в коммунистов, друзья мои, — сказал Черский. — Да. И пусть моим оружием будет балет и водка.

Тони с Эмили рассмеялись, а следом за ними и Томас — правда, этот разговор начинал его напрягать. Не слишком ли снисходительны Тони и Эмили к просоветским замашкам Андрея? Ведь он явно педалировал свою любимую тему. Но когда русский снова подлил всем водки, возражать снова стало как-то неудобно. За возможность посмотреть русский балет приходилось платить распитием русской водки. Томас попытался расслабиться и не впадать в паранойю — ведь они просто отдыхают!

— Мистер Черский, а не слишком ли крепко? — вполне серьезно спросила Эмили. — Ваша водка на вкус — чистый спирт.

Черский сделал «большие глаза»:

— Мисс Паркер, неужели вы думаете, что я вас спаиваю? Перестаньте. Мы же друзья, мы должны доверять друг другу. Ваше здоровье!

И мужчины одним глотком дружно опрокинули свои стопки. Эмили сделала аккуратный глоток и поморщилась, словно ей обожгло горло.

— А я думала, что русские говорят «на здоровье», а не «ваше здоровье», — заметила Эмили.

— Это — распространенное заблуждение. Мы говорим «на здоровье», потакая иностранцам, потому что они больше ничего не знают по-русски. На самом деле мы так не говорим. И вообще — у нас существует целый этикет, связанный с застольем. Для каждого случая — свой тост. Они произносятся в определенной последовательности. Есть тосты, открывающие и закрывающие празднество. Ну, выпьем? А я скажу вам настоящий тост.

Низким бархатным голосом Черский нараспев произнес какую-то фразу на русском. Никто ничего не понял, но звучало красиво. Даже ироничная Эмили «купилась» и опустошила свою стопку.

— Русский язык — очень красивый, — заметила она. — Во всяком случае, в вашем исполнении. И как переводится ваш тост?

— Это новый тост, советских времен. И переводится он так: «Да пребудут исполненными все запланированные дела согласно текущему графику».

Эмили молча схлестнулась взглядом с Черским. Краешки ее губ обиженно задрожали.

— Боже, как поэтично, — язвительно сказала она. Быстро взяв себя в руки, она встала из-за стола:

— Пойду, пожалуй, припудрю носик.

Эмили удалилась в сторону гардероба, за которым находились две заветные комнатки. Мужчины завороженно смотрели ей вслед.

— Ваша дама очаровательна, ну просто очаровательна, — сказал Черский, повернувшись к Тони.

— Благодарю вас. И я того же мнения.

— Господа, если не возражаете, я закажу еще одну бутылку. Музыка Чайковского вознесла меня в такие сферы, что хочется оставаться там подольше, даже если для этого потребуются искусственные стимуляторы.

Андрей встал, но отправился не к барной стойке, а прямо к официанту, и что-то тихо сказал ему. Наверное, попросил какую-то особую бутылку из особых закромов. Томас посмотрел на часы. Этот факт не ускользнул от внимания Тони.

— Что такое, старина? — спросил он.

— Да так… Аннеке обещала прийти. А ее все нет и нет.

Услышав имя Аннеке, Тони помрачнел.

— В чем дело? — удивился Томас. — Я всегда думал, что вы хорошо относитесь к Аннеке.

— Нет, я-то как раз к ней прекрасно отношусь. Мне только не нравится, как относитесь к ней вы.

Томас вздохнул:

— Слушайте, ну сколько можно? Вы мне уже это говорили.

— Ну и что ж, что говорил? Я до сих пор не услышал от вас внятного объяснения: зачем вы это делаете.

— А тут нечего объяснять.

— Вы ей сказали?

— О чем?

— Про жену. Про ребенка.

— А зачем? — немного неуверенно переспросил Томас.

Тони огорченно покачал головой:

— Томас, мне не хочется считать вас подлецом, потому что вы мне симпатичны. Но вы неуклонно подводите меня к такому умозаключению. Либо вы подлец, либо наивный путаник. Эта девушка влюбляется в вас все сильнее и сильнее, и рано или поздно она уже не захочет довольствоваться невинным поцелуем в щечку.

Томас задумался, но так и не нашелся с ответом.

— Слушайте, отстаньте, а? — вдруг произнес он.

— О, да вы пьяны, — удивился Тони.

Вернулась Эмили. Она явно взяла себя в руки, как будто ничего не произошло.

— Дорогой, — сказала она, обращаясь к Тони, — по-моему, сейчас самый удобный момент, чтобы обсудить с мистером Черским платья Анжелы.

Поскольку Томас был не в курсе, она пояснила:

— У меня в Нью-Йорке живет школьная подруга Анжела Торнбери. Она разработала сногсшибательную коллекцию вечерних нарядов, и теперь все это дело нужно продвигать. И я вдруг подумала: почему бы не попросить мистера Черского?

— Я не совсем вас понимаю, — сказал Томас.

— Ну, он ведь главный редактор. Ищет материалы для «Спутника», разве не так?

— Но он печатает исключительно материалы про Советский Союз.

— Что весьма недальновидно с его стороны. Смысл выставки — культурный обмен между странами. Вот если бы появилась такая статья, где сравнивается московская мода с модой в Нью-Йорке — я бы с удовольствием ее прочитала.

— Он так расставит акценты, что советская мода затмит платья вашей подруги.

— Ну, я все равно попробую, — упрямо сказала Эмили.

Когда Андрей вернулся за стол, она сразу взяла быка за рога. Андрей был сама вежливость:

— А знаете, интересная мысль! Действительно: отчего бы не провести сравнение между западным и советским образом жизни? Можно даже развить эту тему, затронув в том числе технологии.

«Да, этот русский вцепился в Тони мертвой хваткой!» — подумал Томас.

— Как я уже говорил, — продолжил Черский, обращаясь уже к Тони, — мы готовим статью о наших достижениях в области ядерного синтеза. Было бы интересно сравнить их с британскими разработками.

— А кто вам мешает? — ответил Тони. — У нас — полная открытость. Это составная часть нашей культуры. Каждый может прийти в наш павильон и посмотреть на аппарат ZETA.

— Ну, конечно. Но это же просто муляж! Впечатляет, конечно, но для ученых не представляет ни малейшего интереса.

— Разумеется, муляж. Так же, как и ваш спутник в советском павильоне.

— Вы правы. Никто не хочет выдавать своих секретов. Да и с какой стати? Было бы глупо выставлять оригиналы. Так что ничего не изменилось: Запад и Восток ведут себя по старинке. Хотя именно вы настаиваете на моральном превосходстве, будто вы — другие, а не такие же, как мы.

— Но мы действительно другие!

— Докажите.

— Каким образом?

— Расскажите нашим читателям про аппарат ZETA.

Тони внимательно посмотрел на Андрея: его явно задело за живое.

— А я так и сделаю. Чтобы доказать, что вы не правы.

— Эй, старина, — Томас предупреждающе положил руку на плечо Тони. — Не говорите глупостей.

Он хотел продолжить свою мысль, но тут появилась Аннеке. Томас поднялся с места, чтобы поприветствовать ее, и возникла неловкая ситуация: он хотел поцеловать ее в щечку, но Аннеке (или ему только показалось из-за бесконечных упреков Тони) подставила лицо для поцелуя в губы. В результате Томас чмокнул ее где-то посередине.

— Простите, что так поздно, — смущенно сказала Аннеке. — Но я только освободилась.

Оказывается, у них случилось небольшое ЧП: одна голландская пара потеряла свою шестилетнюю дочь, и Аннеке вместе с другими девушками-хостес битых два часа бегали по выставке, разыскивая ребенка. В итоге девочку нашли — где бы вы думали? — возле соломенной хижины павильона Бельгийское Конго. Девочка сидела и смотрела как завороженная на полуобнаженного туземца, который, не переставая, дрожал от холода. Томас машинально улыбался, одним ухом слушая рассказ Аннеке, а другим — разговор Тони с Черским. Дело явно принимало нехороший оборот. Тони охотно поддерживал беседу и даже заявил, что с удовольствием побывал бы в Москве. Эмили кидала изумленные взгляды то на одного, то на другого, и Аннеке уже никто не слушал. Потом Черский сказал, что обязательно пригласит Тони в Советский Союз, а Эмили заметила, что это просто здорово, когда два человека из конкурирующих стран хотят дружить: это лишнее доказательство того, что вся эта международная политика — полная мура, а Тони с ней согласился, добавив, что и он такого же мнения, и что гонка ядерного вооружения — пустая трата времени и денег, и вообще: он не верит в агрессивные намерения Советского Союза. Да и что такое этот «западный образ жизни» — сплошное стяжательство и неравенство, а вот коммунизм… Может, в коммунизме есть свои изъяны, но он вовсе не находит такие идеи безумными. В конце концов, Советский Союз доказал это на практике.

— Ага, наконец-то! — воскликнул Андрей. — Вот, пожалуйста: человек живет в Западной Европе, но все прекрасно понимает!

Обняв Тони за плечи, Андрей провозгласил Тони «своим в доску», и потом все трое добавили еще и налили Томасу, и после очередных двух стопок Томас подумал, что водка — просто зверь, гораздо крепче той, что они пили до этого, а потом смутно поймал себя на мысли, что уже перестает понимать, что происходит, хотя совершенно точно видел, как Эмили обвила руку вокруг шеи Тони — нет, черт, как странно — вокруг шеи Андрея, и вслед за этим Томас почувствовал нежное прикосновение рук Сильвии, хотя нет, черт — на самом деле то была Аннеке, ведь Сильвия сейчас в Лондоне, далеко-далеко от него, а потом — господи, да какая разница — ему вдруг стало так весело, ведь они все такие хорошие, и они, и мистер Картер из Британского посольства, потому что он тоже подсел за столик, пытаясь что-то сказать Томасу, только Томас уже не помнил, что он там отвечал, потому что его сознание отключилось на мистере Картере, и больше он уже ничего не помнил, пока, наконец, не очнулся, уже на следующий день, в незнакомом гостиничном номере. Ужасно раскалывалась голова, и зверски хотелось глотка холодной воды, и во рту стоял такой тошнотворный привкус…

Уилкинс

Все тело ломило. Собравшись с силами, Томас приподнялся в кровати и подслеповато огляделся.

Слегка поеденные молью занавески на окнах были задернуты, и понадобилось некоторое время, чтобы привыкнуть к темноте, из которой медленно начали выступать очертания предметов. Но это не прибавило никакой определенности — потому что Томас по-прежнему представления не имел, где находится. Его охватил страх, он резко сел в кровати, отчего кровь бешено застучала в висках, нащупал выключатель светильника на прикроватной тумбочке и зажег свет.

Обстановка в комнате оказалась более чем скромной, без малейшего намека на роскошь. Было слышно, как в ванной капает вода из крана. Томас вдруг понял, что спал одетый. Свесив ноги с кровати, он осторожно встал, опасаясь очередного приступа головной боли. Он подошел к окну — всего три шага — и отдернул занавески. Вид из окна опять же не давал никакой подсказки: он увидел лишь мокрую от дождя заасфальтированную дорожку да глухую кирпичную стену буквально в паре метров напротив. Томас не видел неба и совершенно не представлял, который теперь час. Тут он вспомнил про наручные часы. Они показывали без пятнадцати три.

Томас пошел в ванную, засунул голову под холодную воду, пару минут пытаясь прийти в себя. Вернувшись в комнату, он открыл шкаф и обнаружил на плечиках свой пиджак. Проверил карманы. Бумажник на месте. Напоследок еще раз оглядев комнату — вдруг что-то забыл, — Томас тихо повернул ручку двери и вышел в узкий коридор, застеленный затрапезного вида ковровой дорожкой. Нащупав в кармане ключ от номера, Томас закрыл дверь и прислушался. Было очень тихо. Ни тебе горничной, мирно жужжащей пылесосом или разносящей по номерам чистое белье с вежливым приветствием: «Bonjour!», никого. Только давящая, не прерываемая ни единым звуком тишина.

Лифта, похоже, тут не было, поэтому Томас спустился вниз по ступенькам, миновав три лестничных пролета, и сразу попал в крошечный, тускло освещенный холл. За стойкой портье никого не было. Томас взял в руки колокольчик и позвонил. Почти сразу дверь за стойкой открылась, и оттуда вышел долговязый, бандитского вида мужчина с землистым цветом лица. Мужчина жевал бутерброд.

— Oui? — спросил мужчина.

— Bonjour, monsieur, — произнес Томас, мысленно ругая себя за столь почтительный тон, столь неуместный в его случае, когда сам не знаешь, о чем собираешься спросить.

— Эээ… je voudrais… le check-out?[38] — более уверенно произнес Томас, хотя голос сам собой сорвался на просительно-вопросительную интонацию.

— Какой у вас номер?

Томас взглянул на ключ:

— 301-й.

Мужчина взял ключ и сверился с журнальными записями.

— Платить не нужно, — сказал он и отправился обратно к себе в комнату, а Томас — на выход. Немного поколебавшись, Томас окликнул мужчину:

— Вы хотите сказать, что номер оплачен?

— Да.

— А… известно, кем именно?

Недовольно вздохнув, мужчина снова полез в журнал:

— Платил мсье Уилкинс.

— Уилкинс?

— Уилкинс.

Томас и мужчина молча уставились друг на друга. У Томаса на языке крутилась масса вопросов, но он понимал, что спрашивать, скорее всего, бесполезно.

— Надеюсь, вам у нас понравилось? — спросил портье.

— Да… Да, спасибо, у вас… уютно.

— Bien.[39]

Мужчина откусил от бутерброда и удалился, а Томас толкнул дверь на выход.

За последние пару месяцев Томас почти не выезжал в город, но он подозревал, что все-таки его не увезли дальше Брюсселя, хотя эта улица была ему не знакома. Пройдя метров сто, Томас оказался на широком бульваре с множеством магазинов и ресторанчиков. По проезжей части сновали машины. Погода была сумрачной — солнце все никак не могло протолкнуться сквозь толщу серых облаков, но даже слабый луч света больно резанул по глазам, так что Томас даже зажмурился. Наконец, он увидел впереди очередь из такси и поспешил туда. Усевшись в машину, попросил водителя везти его в мотель «ЭКСПО», что в Веммеле.

Во время поездки его укачало, снова подступила тошнота и сильнее прежнего заболела голова. Когда они были уже на месте, Томас с трудом вылез из машины и расплатился с водителем. Такси уехало, а Томас побрел к проходной. Потихоньку прошмыгнув мимо полусонного Джозефа Сталина, он направился по уже знакомой дорожке. Медленно бредя меж длинных невзрачных домиков, Томас пару раз останавливался, чтобы переждать приступ мигрени, прислонившись к стене. Дойдя до своей двери, Томас с трудом нашарил ключ в кармане и вошел внутрь.

Он надеялся, что хоть тут ему станет легче, но Томасу предстояло испытать еще одно потрясение — самое сильное за этот день.

Во-первых, он сразу же прошел в ванную и подставил голову под струю холодной воды. И тут увидел, что пропала зубная щетка Тони. А вместе со щеткой исчезла его зубная паста (та самая, трехцветная), бритва, крем для бритья… Словом — весь его несессер. Тони вбежал в комнату, открыл шкаф и похолодел: половина Тони была пуста. Исчезло все — его рубашки, галстуки, кофты, нижнее белье — все. Томас заглянул под кровать Тони, но его чемоданов тоже не было.

Томас опустился на свою кровать и нервно потер лоб. Его вдруг охватила нервная дрожь, сердце колотилось, как сумасшедшее. Черт, Тони пропал! Все это было очень странно и не сулило ничего хорошего.

Вдруг в дверь постучали — Томас забыл запереть ее, поэтому кто-то повернул ручку, и… Это был еще один сюрприз — да еще какой!

— Аннеке? Что вы тут делаете?

— Человек на проходной подсказал мне, в каком модуле вы живете. Я решила проведать вас перед сменой.

— Но зачем?

— Хотела убедиться, что с вами все в порядке. Я волновалась.

Аннеке прошла в комнату, и Томас вдруг понял, что ее даже некуда посадить. Он смущенно убрал кипу постельного белья с единственного стула — столь убогого, что даже стыдно было предлагать его девушке.

— Прошу вас, садитесь вот сюда, на кровать, — сказал он.

Аннеке присела, романтично улыбаясь, а Томас примостился на стульчике.

— Ну вот… — сказала Аннеке, продолжая улыбаться и пытаясь освоиться в новой обстановке. — Теперь-то я понимаю, отчего вы с Тони так быстро сдружились. Мужская солидарность? Как вы договариваетесь между собой, если один из вас хочет пригласить в гости даму сердца?

— В том-то и дело, что… Вернее, я не в этом смысле. Просто Тони, похоже, съехал. Исчезли все его вещи.

— Как съехал?

— Ну так. Испарился. Disparu.

Аннеке задумчиво сдвинула брови:

— Ну… Может, он просто ушел на работу?

— На работу? Прихватив свою зубную щетку и два чемодана с одеждой?

— Да, это странно, — согласилась Аннеке, нахмурившись.

— Послушайте, а что вообще вчера произошло?

— С вами? Или с Тони?

— С обоими. Но сначала про меня расскажите.

— Ну… — Аннеке подалась вперед и посмотрела на Томаса. В этом взгляде было все: и тревога за него, и нежность… Хотя он понял это не прямо сейчас, а позже. — Мне показалось, что вы… что вы были очень пьяны.

— Определенно. А я ничего такого ужасного не делал? Ну, не отплясывал на столе под заливистые переборы балалайки или что-то вроде этого?

— Нет, что вы! Вы просто заснули. У меня на коленях. Это было так трогательно. Все остальные тоже сказали, что вы трогательный…

— Все остальные?

— Ну да. И Тони с мисс Паркер, и мистер Черский с мистером Картером.

— Разве с нами был мистер Картер?

— Ну да. Разве вы не помните, как он пришел? Он первый заволновался — потому что мы не могли вас разбудить.

И Аннеке рассказала, как Черский с Картером кое-как выволокли его на улицу, а потом Картер вызвал такси и повез Томаса, как все поняли, в какую-нибудь гостиницу. А потом Картер снова вернулся на банкет.

— Но я к тому времени так устала, — продолжила Аннеке. — И потом: не было смысла там оставаться без вас. Я собиралась заночевать в гостинице в Лакене[40] — ею часто пользуются наши хостес. Тони с мисс Паркер и мистером Черским проводили меня до самых дверей. Они были такие веселые и немножко буйные. Все время распевали какие-то детские песни из пионерского лагеря «Артек», это Черский их научил. Потом мы попрощались, а Тони сказал Черскому: «Ну, пойдем с нами, посмотришь на распечатки». А потом они ушли. Втроем.

Томас в ужасе уставился на Аннеке:

— Распечатки? Какие распечатки?

— Не знаю. Я думала, что вы в курсе.

Томас нервно провел рукой по волосам. Неужели все действительно так плохо?

— Так, погодите. Это могли быть распечатки от подруги Эмили, у нее подруга дизайнер по женской одежде. Они уговаривали Андрея, чтобы он написал о ней в своей газете.

— В самом деле? Но все время, пока я оставалась с ними, они только и говорили, что про аппарат, который обслуживает Тони.

Томас призадумался. Пожалуй, Аннеке права. Он смутно пытался вспомнить детали вчерашнего разговора. Как же так получилось, что Андрей споил его до бессознательного состояния? Сам виноват, нужно было вовремя остановиться. Голова раскалывалась, и каждая мысль давалась с трудом. Сейчас ох как не помешала бы чашка хорошего крепкого кофе!

Аннеке молча смотрела на него, преисполненная нежности. Косые лучи солнца пробились сквозь тучи и осветили сверху пол и комнату, и Аннеке сидела в столпе золотистого света — лицо ее и волосы сияли, и она была так прекрасна, что хотелось прильнуть к ней и поцеловать.

— Нам пора идти, — сказал Томас.

— Да-да, а то я опоздаю на работу.

— Я наведаюсь в наш павильон и порасспрашиваю. Надеюсь, всему произошедшему найдется какое-то внятное объяснение.

Но Томас надеялся напрасно. Зайдя в британский павильон, он обеспокоился пуще прежнего. Потому что в зале отсутствовал один из экспонатов.

Томас подошел к одному из кураторов выставки и спросил, с трудом скрывая волнение:

— Простите, а куда она подевалась? Где ZETA?

— Убрали. Сегодня утром.

— Убрали? Кто приказал?

— Мистер Баттресс. Он лично пришел и отдал распоряжение. Вместе с двумя парнями разобрал аппарат и погрузил его в фургон.

— И куда они уехали?

— Не могу знать, сэр. Но без экспоната в зале образовалась дыра, нужно чем-то ее заполнять. Вроде через пару дней обещали привезти что-то большое — новый вид компьютера.

Томас был в полном замешательстве. Поблагодарив куратора, он поспешил в сторону «Британии». На бегу поприветствовав мистера Росситера, Томас пробрался сквозь толпу к барной стойке, попросил Шерли приготовить двойной кофе и рванул к телефону.

Набрав номер Британского Совета, он попросил позвать мистера Картера:

— Меня зовут Фолей. Скажите, что по крайне срочному делу.

Очень скоро он услышал в трубке добродушный голос Картера:

— Добрый день, Фолей. Ну что, живы?

— Да, более или менее. Я так понимаю, это вы меня вчера выручили. Спасибо.

— Пустяки, старина. У меня работа такая. В следующий раз поосторожней с этой картофельной самогонкой. Так можно и Богу душу отдать. Как вам гостиница? Не очень? Уж простите, не самое роскошное место оказалось. С оплатой все уладили?

— Да, за меня заплатил какой-то Уилкинс.

Мистер Картер пропустил эти слова мимо ушей, и Томасу оставалось только гадать, знает ли он этого господина или нет.

— В любом случае, я вам очень благодарен, остальное неважно. Но, собственно, я звоню по другому поводу. Послушайте, Картер, тут происходят странные вещи… — Томас оглянулся, дабы убедиться, что никто не подслушивает. Рядом находилась только Шерли — готовила Томасу кофе. — Тони исчез, Тони Баттресс. Как сквозь землю провалился! Собрал свои вещи и смотался. Даже записки не оставил. Но это еще не самое страшное… Аппарат тоже исчез, — прибавил он, прикрыв трубку рукой.

На другом конце провода возникла напряженная пауза.

— О чем вы, старина? — наконец, переспросил Картер.

— Аппарат ZETA.

— Исчез? Как это?

— Ну, я так понимаю, Тони заявился утром в павильон, разобрал его и увез. А ведь мы оба с вами слышали вчера, о чем он говорил с Черским — что было бы здорово рассказать русским всю правду!..

Картер опять замолчал. Кажется, он тоже был в шоке.

— Значит так, Фолей, — сказал, наконец, Картер. — Все ясно. Боюсь, мы попали в крайне неприятную ситуацию. Я тут должен посоветоваться с людьми. Мы кое-что проясним, и я вам перезвоню, я или кто-то еще. Вы где сейчас? В пабе?

— Да.

— Оставайтесь там и ждите звонка. Может, через час, может, через два.

— Я понял. Но я хотел сказать…

Томас недоуменно посмотрел на трубку, потому что Картер уже отключился.

В ожидании обещанного звонка Томас пытался как-то занять себя, поднявшись наверх, в зал для частных приемов. Сначала он перевешивал морские гравюры на стенах. Потом протер до блеска бокалы, пересчитал количество бутылок вина на полке за баром, поскольку Росситер, похоже, не очень-то обременял себя этим занятием. Он все еще возился, когда снизу из шумной пивной его позвала Шерли:

— Мистер Фолей! К телефону!

Звонил незнакомый голос с английским акцентом:

— Фолей?

— Да.

— Хорошо, слушайте внимательно. Мы хотим, чтобы вы подошли в парк Иосафата, к девяти часам.

— Простите, что значит «мы»? С кем я разговариваю?

— Выберите скамейку в северо-восточной части. Прихватите с собой газету «De Standaard» и читайте ее на двадцать седьмой странице. Вам все ясно?

— Понятно. Но с кем я…

Что за мода такая — кто-нибудь объяснит? И этот положил трубку. Шерли сочувственно улыбнулась и предложила Томасу еще кофе.

В девять часов было еще довольно светло, но сыро и прохладно, поэтому парк почти опустел. За те несколько минут, пока Томас сидел тут, выбрав условленную скамейку, мимо него прошла только пожилая дама, выгуливающая парочку карликовых пуделей. Томас даже подумал — может, это она? Сегодня такой невероятный день, что он не удивится, если окажется, что он разговаривал по телефону именно с ней — точнее, с мужчиной, переодетым в эту пожилую даму. Вопрос отпал сам собой, когда в конце аллеи появился человек в военнообразном макинтоше и фетровой шляпе. Человека можно было разглядеть даже издалека, несмотря на сгущающиеся сумерки. Томас подался вперед, развернув перед собой газету — букв уже нельзя разглядеть, но уговор есть уговор. Незнакомец подошел и присел на скамейку. Какое-то время он кидал взгляды то на газету, то на Томаса, словно не решаясь заговорить. Наконец, кашлянув, он просил:

— Мистер Фолей?

— Ну, разумеется, зачем вы спрашиваете?! Разве хоть кто-то еще читает тут «De Standaard»?

— Вы открыли ее на двадцать третьей странице, вместо двадцать седьмой.

— Здесь всего двадцать четыре страницы.

— О, в самом деле? Я как-то не подумал об этом. Черт.

Расстроенный нелепой промашкой, незнакомец замолчал. Затем, отбросив сомнения, он решительно поднялся со скамьи и произнес:

— Теперь пойдемте.

Незнакомец шел так быстро, что Томас еле поспевал за ним.

— Простите, но куда мы идем? И, черт, что вообще происходит?

— Скоро узнаете.

— Когда?

— Всему свое время.

— Вы даже не представились.

— Меня зовут Уилкинс.

Они вышли из парка на тротуар. Уилкинс крутил головой, вглядываясь в ряд припаркованных машин. Тут один из автомобилей замигал фарами.

— А, нам туда.

Они подошли к зеленому «Фольксвагену»— «жуку». Водитель откинулся на сиденье и открыл заднюю дверь.

— Какого черта? — раздраженно сказал Уилкинс. — Зачем вы подогнали такую маленькую машину?

Водитель ничего не ответил на это. Обреченно вздохнув, Уилкинс сказал Томасу:

— Ну, попробуем втиснуться.

Это оказалось многотрудной задачей. Уилкинс был довольно полным человеком, да и Томас не отличался худобой. Сначала в салон забрался Томас, а Уилкинс застрял между спинкой переднего сиденья и дверью. Пыхтя и сопя и работая локтями, он все-таки взгромоздился рядом. Было так тесно, что не вздохнуть, не то что пошевелиться.

— А нам далеко ехать? — поинтересовался Томас. — Я, пожалуй, сниму пальто.

Эта процедура оказалась не менее мучительной. Томасу удалось вытащить руку из одного рукава, но при этом он успел заехать локтем в глаз Уилкинсу, что явно не пошло на пользу их добрососедских отношений.

— Какого черта! — воскликнул Уилкинс. — Могли бы и не снимать свое пальто.

— Потерпите еще немного, — сказал Томас, дергая за второй рукав.

Наконец, он сложил пальто у себя на коленях.

— Слушайте, и так невозможно повернуться, да еще что-то упирается мне в бок. Что там у вас в кармане? — спросил Томас.

— Разумеется, пистолет.

Томас замер:

— Пистолет? Вы шутите?! Вы направили на меня свой пистолет в кармане?

— Именно так.

— Но зачем?

— Послушайте, боюсь, что вы не понимаете всей серьезности ситуации. Хватит ворчать, и вот — повяжите это.

Уилкинс протянул Томасу полоску черной ткани.

— Что это?

— Как что? Повязка на глаза. Погодите, дайте я вам помогу, затяну потуже.

— Какого ч…

Но, вспомнив про пистолет, Томас решил воздержаться от всяческого сопротивления, словесного или физического. Он молча позволил Уилкинсу надеть повязку и плотно затянуть на затылке узел.

— Ну вот, отлично, — сказал, наконец Уилкинс. — Сколько я показываю пальцев?

— Три.

— Черт, как вы догадались? Неужели повязка просвечивает?

— Нет, я просто отгадал.

— Не надо ничего отгадывать! Мне нужно, чтобы вы не запомнили маршрут следования. Это вам не игрушки. Сколько пальцев?

— Не знаю. Ни черта не вижу.

— Ну и славненько. Кстати, я показывал вам четыре пальца, но это неважно. А теперь закройте свой рот. Мне и так тесно, и я не расположен вести тут с вами беседы.

Водитель включил мотор. Слегка встряхнувшись, машина тронулась в путь.

В шоколаде

Ехали они довольно долго (по подсчетам Томаса, около полутора часов), и путешествие отнюдь не было комфортным. Где-то минут двадцать они все еще находились в черте Брюсселя. Потом, судя по более редкому жужжанию проезжающих машин, они попали на какую-то большую трассу на выезде из города. «Фольксваген» часто поворачивал то направо, то налево, скорее всего, чтобы запутать Томаса. И только последние пятнадцать минут машина двигалась довольно медленно — кажется, по узкой, в рытвинах, дороге. Наверное, на резких поворотах пассажиров бросало бы из стороны в сторону, если бы они не ехали в такой ужасной тесноте.

Потом автомобиль медленно взбирался вверх по крутой дороге. В какой-то момент водитель остановился, не выключая мотора, и резко свернул направо. Следующие полмили они ехали по проселочной дороге, подпрыгивая на ухабах. Потом — еще поворот налево, и машина остановилась. Водитель выключил мотор. Томас был прав, предполагая, что его привезли в какое-то глухое место, — вокруг стояла тишина, прерываемая одиноким уханьем совы.

— Ну-с, — сказал Уилкинс, — давайте, что ли, выбираться из этого чертовски неудобного логова.

Процесс извлечения себя из машины был столь же мучительным и раздражающим, как и процесс запихивания своих тел внутрь машины некоторое время назад. Для Томаса ситуация усугублялась еще и тем, что на нем была повязка. Когда, наконец, он вышел на волю, то пару минут понаслаждался некоторой свободой, подставив лицо под свежий ветерок. Его больше не укачивало, под ногами была твердая почва — и славно! Томас едва успел расслабиться, как в ребра ему уперлось дуло пистолета.

— Пойдемте со мной, — произнес похититель. — И, пожалуйста, без сюрпризов.

По хрустящему гравию они преодолели совсем небольшое расстояние — где-то около двадцати ярдов. Потом Уилкинс постучал железным молотком (по крайней мере, так представлялось Томасу) по массивной деревянной двери. Кто-то открыл ее, и они вошли внутрь. Никто при этом не произнес ни слова.

Уилкинс повел Томаса по гулкому коридору — очевидно, мощенному каменными плитами. Потом он чуть не споткнулся, потому что Уилкинс не предупредил его, что тут есть небольшая ступенька наверх. Шли они долго, и Томас понимал, что дом, в котором они оказались, довольно большой. Затем раздался скрип двери и его втолкнули внутрь.

— Ну вот. Дом, милый дом, — сказал Уилкинс, сняв с Томаса повязку. В глаза ударил яркий свет от горящей люстры под потолком. Подслеповато щурясь, Томас оглядел комнату — небольшую, простую, но очень комфортную, обставленную массивной мебелью темного цвета. Ставни на окнах были закрыты. По подсчетам Томаса, это был второй этаж. На крашеных стенах светло-горчичного цвета висели репродукции пейзажей во фламандском стиле — вполне вероятно, что это были оригиналы. У стены — добротная массивная кровать, стол и кресло. В любом случае — обстановка более располагающая, чем комната в мотеле.

— Послушайте, — сказал Томас, обернувшись в Уилкинсу. — Я проявил изрядное терпение, не задавая вам никаких вопросов. Но хоть теперь вы не будете так любезны объяснить мне смысл своего абсурдного поведения?

— О, глядите, вам уже и какао принесли, — сказал Уилкинс, кивнув в сторону чашки на прикроватной тумбочке. — Оно поможет вам заснуть, а все остальное — завтра.

— Вы это серьезно? Неужели вы полагаете, что я…

— Спокойной ночи, старина, приятных вам снов. Утром вам будет с кем пообщаться. Вот они все и прояснят для вас.

Не дожидаясь дальнейших препирательств, Уилкинс вышел из комнаты, заперев ее на ключ. Томас подергал ручку двери, но понял, что это бесполезно.

Очень скоро он обнаружил, что и ставни не открываются.

Расстроенный, он присел на кровать и взял в руки кружку с какао. Томас был голоден — за весь день он перекусил разве что пачкой картофельных чипсов Salt’n’Shake в «Британии». Томас осторожно понюхал какао и сделал пару глотков. Напиток не был обжигающе горяч, и Томас выпил его сразу и до конца. Очевидно, в какао подмешали сильное снотворное, потому что проспал он до следующего утра.

Даже звук отпираемой двери не разбудил его. Томас проснулся лишь тогда, когда кто-то раскрыл ставни и комната осветилась веселым утренним солнышком. Томас присел в кровати и увидел пожилую женщину, занимающуюся уборкой в его комнате. Она протерла стол, освободила мусорную корзину, подвинула стул поудобнее. Потом с некоторой брезгливостью взяла с тумбочки чашку из-под какао:

– ‘Ik heb werk te doen, — пробормотала она. — Ik moet deze kamer schoonmaken en klaar maken. Er komt nog iemand vanavond is me gezegd.[41]

Томас поднялся с кровати. Вот уже второй день он спал одетый. Он чувствовал себя немытым и уставшим, и голова болела пуще прежнего.

— Где я нахожусь? — спросил он.

— Naar buiten! Nu! Ontbijt![42] — пробормотала женщина.

Томас подошел к окну.

Какой приятный вид! Комната имела выход на деревянную веранду, сразу же за ней простирался большой, аккуратно постриженный луг. Где-то через сотню ярдов трава уже росла вволю, вперемешку с пестрыми полевыми цветами. Там же, на определенном расстоянии друг от друга, были расставлены скульптуры в стиле модерн. И весь этот прекрасный пейзаж венчала в отдалении дубовая аллея, сквозь которую проглядывала умытая синева летнего неба. Дальше по левую сторону виднелись поля, засеянные пшеницей, а по правую — навес, под которым стояли три каурые лошадки и пони, мирно жующие сено из копенки.

— Kom mee! — настойчиво и нетерпеливо повторила женщина, уже стоя у раскрытой двери. — Naar buiten! Volg me![43]

Томас вышел вслед за женщиной, следуя по тому самому коридору, который вчера ему не было суждено разглядеть. Вдоль стен тянулись полки с книгами и висели картины в темных дубовых рамах. Здесь стоял сумрак. Но, пройдя немного дальше, они повернули направо и ступили в светлую и просторную гостиную, утопленную в нише. Женщина пересекла комнату и открыла французские окна, за которыми оказалась большая, залитая солнцем терраса. На террасе стоял круглый стол с белой скатертью, уже накрытый для завтрака: серебряные кухонные приборы, красивая посуда — все по высшему разряду. А за столом, в ожидании гостя, сидели те самые двое из ларца: казалось, они были вездесущи и Томас был обречен сталкиваться с ними повсюду — даже в этом огромном таинственном особняке.

— О, доброе утро, Фолей, — сказал Редфорд.

— Вот мы и снова вместе, — сказал Уэйн.

— Берите стул.

— Подсаживайтесь к нам.

— Вот кофе.

— Взбодритесь.

— Отменный кофе.

— Если только вы любите континентальную кухню.

Томас молча сел за стол. Не было смысла здороваться, учитывая тот способ, каким его сюда привезли. Он молча позволил мистеру Редфорду налить себе чашку кофе и жадно сделал большой глоток. Завтракали тоже молча. Мистер Уэйн сосредоточенно намазывал свой тост сначала маслом, а потом — клубничным джемом. Мистер Редфорд взял сваренное вкрутую яйцо и тюкнул по нему серебряной ложкой.

— Прекрасное утро, — сказал, наконец, Уэйн.

— Божественное, — согласился Редфорд.

— Старина, вы не передадите мне сахарницу?

— С удовольствием. Вам не подлить молока в кофе?

— Совсем чуть-чуть. Премного благодарен.

Томас молча поедал свой тост и яйцо. Черта с два он будет разговаривать с этими господами, которые прекрасно знали, почему и зачем он тут оказался!

Еще какое-то время все трое молча поедали свой завтрак, любуясь окрестностями.

— Ну что ж, Фолей, — сказал, наконец, Уэйн. — Мы очень рады, что вы все-таки доехали до нас.

— Мне не оставили выбора.

— Что вы имеете в виду, дружище? — удивился Редфорд.

— Ведь вас привез мистер Уилкинс, не так ли?

— Ну да! Он привез меня, насильно затолкав в машину и приставив мне в бок пистолет.

— Пистолет! Какой кошмар!

— Бедный старина Уилкинс!

— До чего дошел человек.

— Перешел всяческую грань.

— Бедняга витает в облаках!

— Книжек начитался. Ну, этих самых…

— Я понял, понял. Как имя автора?

— Флеминг. Вы читали Флеминга, Фолей?

— Не приходилось.

— Напрочь сдвигает мозги.

— Таким парням, как Уилкинс. Он же из нашего ведомства.

— Чистый вымысел, конечно. Герой путешествует по всему миру…

— И мочит людей безо всякого спросу.

— Каждую ночь спит с новой женщиной!

Кажется, это качество героя неприятно поразило говорящих.

— Слушайте, Редфорд, когда с вами это было в последний раз?

— Вы про мочилово?

— Да нет, я про женщин.

— Это — смотря с кем сравнивать.

— Ну, по сравнению с той, с которой вы спали в предпоследний раз.

— Ну, я даже не припомню такого.

— Совсем-совсем?

— Увы, старина.

— Вот, видите? Говорю же вам, Фолей: чистый вымысел.

— Нам очень жаль, что вам доставили столько неудобств.

— Неудобств? Отнюдь. Обожаю автомобильные прогулки с завязанными глазами.

— С завязанными глазами? — ужаснулся Уэйн.

— Вы хотите сказать, — вмешался Редфорд, — что Уилкинс заставил водителя ехать с завязанными глазами?

— Черт, конечно, нет!

— Ну, слава богу!

— А то это было бы слишком…

— Должно же быть хоть какое-то чувство самосохранения.

Томас не выдержал и все-таки спросил:

— Слушайте — где я нахожусь?

— Ну, этого мы вам не можем сказать, старина.

— Иначе зачем, вы думаете, вы ехали с завязанными глазами?

— Но где я? Что это за место?

Двое из ларца переглянулись и, согласно кивнув, встали из-за стола.

— Ну что ж, пойдемте, мы устроим вам небольшую экскурсию.

Они вернулись в дом через французские окна и, свернув направо, прошли по коридору к узкой деревянной лестнице, ведущей наверх. Мансарда тянулась вдоль всего дома, от нее отходило множество небольших комнат по обе стороны длинного прохода. Двери некоторых комнат были приоткрыты, и все они были напичканы электронной аппаратурой — магнитофонами, микрофонами, массивными радиоприемниками и даже компьютерами. Наконец, они вошли в самую большую комнату, также оборудованную всяческой техникой. Две женщины и один мужчина сидели в наушниках возле радиоприемников и стенографировали чьи-то разговоры. Не отрываясь от своей работы, операторы лишь мельком взглянули на вошедших.

— Ну вот, — провозгласил мистер Уэйн. — Добро пожаловать в наш мозговой центр.

— Операция в самом разгаре, — прибавил мистер Редфорд.

— Ну как, впечатляюще?

За спиной у них вдруг возник мужчина в темном костюме:

— Все в порядке, господа?

— О, да!

— Пытаемся обрисовать нашему другу примерную картину.

— Прекрасно. Надеюсь, этого достаточно.

Незнакомец был вежлив, но по-начальственному настойчив. Он явно выпроваживал тройку гостей. Редфорд с Уэйном пошли на выход, а вместе с ними и Томас. Когда он спускался по лестнице следом за своими мучителями, то в первый раз увидел их согбенные плечи.

— А кто это был? — спросил Томас, когда они вернулись втроем на террасу.

— Этот господин, — ответствовал мистер Редфорд не очень довольным тоном, — тот самый человек, чьи приказы мы выполняем.

— Вы ничего в нем такого не заметили? — поинтересовался Уэйн.

— Мне показалось, что он — американец.

— Вот именно, — ответили хором двое из ларца.

И снова предложили Томасу прогуляться. Спустившись по ступенькам террасы, они пересекли стриженую лужайку и отправились дальше. Ступая по высокой траве, Томас оглянулся на дом. Вписанный в этот сельский пейзаж — с диким плющом, обвивающим столбы веранды, и с резной парочкой целующихся голубков на коньке крыши — дом походил на идиллическую картинку из детской книжки. Наверное, будь такая возможность, именно этими словами Томас и описал бы этот особняк своей жене. Он рассказал бы про кладку из кирпича теплого красноватого оттенка, про соломенную крышу и четыре слуховых окна мансарды, в тихой полудреме глядящие на окружающую природу… Невозможно было примирить сказочный облик особняка с тем, что происходило внутри.

Они дошли уже до дубовой аллеи. Редфорд с Уэйном присели на деревянную скамейку, оставив для Томаса место посередине. Редфорд вытащил из пачки три сигареты. Уэйн извлек из кармана коробок со спичками.

— Какое прекрасное место, — заметил мистер Уэйн.

— Жаль только, что его используют по такому грустному назначению, — сказал мистер Редфорд. — Даже обидно.

— А что поделать? — заметил его коллега. — Таково наше жестокое время…

— И не говорите, — горестно вздохнул мистер Редфорд. Совсем немного попечалившись, он повернулся к Томасу и спросил:

— Ну-с, и какова же ваша трактовка?

— Трактовка чего?

— Ну, всей это ситуации, случившейся за последние два дня. Как, по-вашему, что произошло?

— Да, нам интересно знать вашу точку зрения.

Томас с удивлением посмотрел сначала на одного, потому на другого господина. Кажется, их интерес был неподдельным.

— Ну… — сказал Томас. — Я вижу это следующим образом…

Он глубоко затянулся сигаретой и начал излагать:

— Тони, то есть мистер Баттресс, работал в британском павильоне, был научным консультантом по аппарату ZETA и некоторым другим экспонатам. Потом он сдружился с мистером Черским, редактором «Спутника». Я так полагаю, что вы слышали некоторые их разговоры и наверняка встревожились. Тони немножко радикал, в безобидном смысле этого слова. Поддерживает кампанию за ядерное разоружение, голосует за лейбористов и прочее. И случилось так, что над ним возобладали социалистические взгляды, и мистер Черский быстренько перетащил его на свою сторону. А Тони прихватил распечатки чертежей по ZETA и его реконструкции и отдал все это советским ребятам, и вполне может быть, что прямо сейчас он сидит в их посольстве и рассказывает все наши секреты.

Томас взглянул на своих собеседников, ища у них поддержки:

— Ну что, я прав?

Редфорд повернулся к Уэйну:

— Что скажете, коллега?

— Ну, похвальная попытка попасть в цель. Два балла из десяти.

— И еще один — за богатое воображение.

— Ладно, три балла. Мы не жадные.

— Как? — удивился Томас. — Вы хотите сказать, что я не прав?

— Абсолютно.

— Промахнулись по полной.

Томас сердито засопел:

— Тогда — какого черта?! Зачем меня сюда притащили?

— Ну… — сказал Уэйн, стряхивая в траву пепел от сигареты, — во-первых, ваш друг Тони, то есть мистер Баттресс со своим аппаратом. Давайте начнем с него. Он наверняка рассказывал вам, или вы могли прочитать это в прессе, что несколько недель назад руководитель проекта ZETA сэр Джон Кокрофт объявил громогласную новость. Я, конечно, не ученый, не шибко разбираюсь в тонкостях. Может мистер Редфорд нам поможет?

— И мне слабо, — сказал Редфорд, грустно покачав головой. — Я вообще в этом не секу.

— Ну, во всяком случае, в январе этого года сэр Джон объявил, что его команда ученых добилась эффекта нейтронных вспышек, причем в таком количестве, что можно было уже говорить о получении термоядерной реакции. Я правильно формулирую?

— Без понятия. У меня нет научной степени.

— Ну, тогда я продолжу своими словами. Эта штука называется ядерный синтез. И с этой сенсацией сэр Джон вышел к прессе. Первый раз с незапамятных времен британская наука могла позволить себе гордо распустить свой павлиний хвост. Трижды ура, как говорится, сэру Джону, и козья морда — русским, потому что мы молодцы! Ну, и тогда ваши ребятки с Бейкер-стрит предлагают изготовить копию аппарата для демонстрации на Брюссельской ярмарке. Все это было проделано с полным соблюдением секретности, но только копия не раскрывала принципиальных моментов — как все это работает. Вы следите за моей мыслью?

Томас молча кивнул.

— Чудненько. И вот мы все в Брюсселе, отлично проводим время, все сливаются в экстазе, мы прославляем наши достижения перед лицом всего мира… А между тем сэр Джон со своими умниками продолжают корпеть над своим аппаратом, проводя все новые и новые испытания. И вот, как раз на днях — представляете? — еще одно открытие! Прорыв. Правда, не такой революционный по сравнению с прежним. Вдруг их аппарат ZETA выдает нечто неожиданное, не думали не гадали!..

— Так что же это было? — спросил Томас.

— Увы. Аппарат — не работает.

Мистер Уэйн сделал паузу и закурил вторую сигарету. Томас переваривал информацию. Мистер Редфорд просто молчал.

— Похоже, что сэр Джон поспешил объявить о своем открытии, — продолжил, наконец, Уэйн. — Так называемые нейтронные вспышки оказались результатом обычных технических неполадок. И сэра Джона остается только забросать тухлыми яйцами. А между тем копия аппарата — наш позор — стоит на самом видном месте среди наших других экспонатов в Брюсселе, а ваш приятель мистер Баттресс рассказывает всем направо и налево об этом чудесном изобретении, обещающем решить все проблемы человечества, связанные с получением энергии, на несколько веков вперед. Ну, понятно, что Лондон не мог долго мириться с таким положением вещей. И вот, вчера утром позвонили из Уайт-холла и велели быстренько паковать чемоданы, а Тони Баттресс вынужден был подчиниться приказу.

— Так он что, вернулся обратно в Лондон? И больше сюда не приедет?

— Боюсь, что нет, — сказал мистер Уэйн. — Ну, не грустите. Зато теперь вся комната в вашем распоряжении.

— У каждой тучи есть серебряная прокладка и все такое, — поддакнул мистер Редфорд.

Томас смущенно умолк. Он совершенно запутался.

— Но… в таком случае… Если Тони тут ни при чем, тогда при чем тут я?

— Все дело в мистере Черском, — сказал Редфорд. — В нем и в мисс Паркер.

— Вы про Эмили? — удивленно переспросил Томас.

— Именно.

— О девушке из Висконсина.

Мистер Редфорд наклонился поближе к Томасу и спросил:

— Что конкретно вы знаете об этой особе?

— Ваши впечатления? — проидвинулся с другой стороны его товарищ.

— Как она вам?

— Что скажете?

Томас надул щеки, прикидывая:

— Ну, даже не знаю. Очень милая и привлекательная девушка. Я как-то не задумывался на эту тему.

— А следовало бы.

— Вам непременно стоит побольше думать об Эмили, и поменьше — об Аннеке Хоскенс.

Томас сидел совершенно обескураженный.

— Эмили Паркер, — с нажимом произнес мистер Уэйн, — влюблена в Андрея Черского.

— Да откуда вы знаете?

— Я вас умоляю. Вы же видели, какое у нас оборудование. Мы знаем обо всем происходящем на выставке.

— Но она девушка Тони, по крайней мере, была ею последние пару месяцев, — возразил Томас.

— Это вы так думаете. И он так думает. Но мы-то знаем. Все это время она тайно встречалась с Черским, гораздо чаще, чем с мистером Баттрессом.

— Допустим, — сказал Томас, не успевая за мыслью своих собеседников. — И что такого, если молодая американская девушка влюбилась в русского журналиста? Здесь в Брюсселе многие заводят романы. Что в этом необычного?

— Андрей Черский — никакой не журналист, — пояснил мистер Редфорд, — а высокопоставленный чин из КГБ.

— А Эмили Паркер, — продолжил мистер Уэйн, не дав Томасу опомниться, — не простая американская девушка, а дочь профессора Фредерика Паркера, который является светилом в области ядерных исследований.

— Если быть точнее: он разрабатывает ядерное оружие.

Томас не выдержал и встал со скамейки. Какое-то время он нервно вышагивал по аллее, попыхивая сигаретой. Наконец, он бросил бычок и вдавил его в землю. Вернувшись к собеседникам, он сказал в новом приступе упрямства:

— Допустим, все это правда, — сказал он. — Только какое это имеет отношение к нам?

— К нам? — переспросил Уэйн.

— Да, к нам, англичанам. Пусть они и разбираются, американцы и русские. А нам лучше держаться от этого подальше.

Переглянувшись, Уэйн с Редфордом расхохотались.

— Мой друг, все не так просто.

— Так дела не делаются.

— Нынче это и нас касается.

— Приходится принимать чью-то сторону.

— Представьте себе следующее, — сказал Редфорд, поднявшись со скамейки и указав на старинный дом, из которого они вышли. — Вы же видели, что там внутри. И кто, по-вашему, расплачивается за все это? Вы знаете, чье это оборудование? Мы, между прочим, не платим за это ни шиллинга. В обмен за это от нас ожидают ответной услуги.

— Дружественного жеста.

— Рука руку моет.

— Долг платежом красен.

— Допустим, — неохотно согласился Томас. — Но при чем тут я? Я-то при чем?

На этот раз и Уэйн поднялся на ноги и начал выхаживать перед Томасом:

— Поймите вы: мисс Паркер — очень эмоциональный человек, вы не могли этого не заметить. Она романтична и, я даже сказал бы, экзальтированна.

— Недаром же она актриса, — добавил Редфорд.

— Думаю, она приехала в Брюссель за приключениями, чтобы завязать роман с каким-нибудь европейцем. Поначалу это был ваш друг Тони. Затем она потеряла к нему интерес и переключилась на Черского. Так что получается… Получается, что ее легко можно отвлечь.

— Отвлечь?

— Ну да. Нужно, чтобы она переключилась с одного предмета своего воздыхания на другой.

— На какого-нибудь симпатичного парня. И желательно, чтобы им оказались вы.

— Я? Тоже мне — нашли симпатичного парня!

— Ну, не скромничайте.

— Знайте себе цену.

— Ведь вы похожи на Гари Купера.

— И немножко — на Дерка Богарта.

— Ну же, вы понимаете, о чем мы?

— Дошел наш толстый намек?

Томас вскочил на ноги. Наконец-то, до него дошло. В нем боролись сейчас два чувства: тщеславие и страх, и пока счет шел «вничью».

— То есть… вы хотите сказать… — пробормотал он, — что я должен отбить мисс Паркер у Черского?

— Именно.

— Причем срочно.

— Срочно? Слушайте, вы не слишком драматизируете ситуацию? Я понимаю, что не оказался бы здесь без особой на то необходимости, но…

Мистер Уэйн взял Томаса под локоток и проворковал:

— Дорогой вы наш, мы не бросаемся словами просто так. Меры нужно принимать срочно.

— По нашей информации, — сказал мистер Редфорд, — стоит этому русскому поманить ее, и она последует за ним в Москву!

— Вы это серьезно?

— Да-да, серьезно, — передразнил его мистер Уэйн, и Томас вдруг понял, что тот уже с трудом сдерживает себя. — И если она это сделает, знаете, в каком шоколаде мы все окажемся?

Отдельный кабинет

СМЕРШ — государственное ведомство-убийца при советском правительстве. Его сеть работает как внутри страны, так и за рубежом. В 1955 году численность СМЕРШ насчитывала сорок тысяч человек, как мужчин, так и женщин. СМЕРШ — сокращенное название от «смерть шпионам», употребляемое лишь внутри ведомства, а также высшими государственными чинами. Обычные люди боятся даже произносить это слово вслух. Штаб-квартира СМЕРШ (дом 13) располагается в огромном уродливом здании на широкой мрачной улице под названием Сретенка.

Томас читал эти строки двумя днями позднее, сидя на кровати в своей комнате «Мотеля ЭКСПО» — ему нужно было как-то убить время перед тем, как отправиться на ужин с Аннеке. Книгу «Из России с любовью»[44] в твердой обложке он приобрел в англоязычном магазинчике на Sint-Katelijnestraat — улице Святой Катрин в центре Брюсселя.

Этот абзац определенно встревожил его. Неужели жизнь в Советском Союзе до такой степени жестока? Трудно даже представить себе, что остроумный и галантный Черский является частью этой системы. Томас был склонен относить книги Флеминга, ставшие очень популярными в Англии, к области фантазии. Но с другой стороны, автор определенно писал с большим знанием дела. Может, он впрямь когда-то работал на военную разведку? Помнится, Томас читал даже статью об этом писателе, где разбиралась его биография. Будто бы долгое время Флеминг действительно был тайным агентом. Так что не исключено, что этот человек знает, что говорит.

Но хорошенького понемножку, и Томас отложил книгу. Самому ему волноваться не о чем, лично с ним ничего страшного не происходит! Просто он будет помогать мистеру Уэйну и мистеру Редфорду в их многотрудном деле. И тут уже нельзя пойти на попятный. Кстати, почему он все-таки принял их предложение? Трудно сказать. Ну, во-первых, тщеславие. На него делают ставку как на человека, способного поймать женщину в капкан любви. Если начальство считает, что он настолько неотразим — кто бы спорил? Но был и второй мотив. В Томасе взыграло давно забытое чувство патриотизма. За последние два дня он то и дело примеривал на себя сияющий ореол национального героя. Его позвало Отечество, а стало быть, и Ее Величество Королева! Ну, был еще один немаловажный и весьма приятный бонус (хотя Томас не смел себе в этом признаться): ему суждено провести некоторое время (энное количество часов, а может, дней, а может, даже ночей) в приятной компании мисс Паркер!..

Не закрывая книги, Томас положил ее на кровать, корешком вверх, и задумался, глядя в световой люк, над которым сейчас проплывали белые облака. Дело, конечно, весьма деликатного свойства. И ему следует продумать: как бы поаккуратней все объяснить Аннеке…

Мистер Редфорд с мистером Уэйном проявили удивительную тактичность в этом вопросе. Со всем, так сказать, пониманием. Они сами предложили, чтобы Томас ничего не скрывал. Аннеке — милая девушка, сказали они, добрая и простодушная. Конечно же, они проверили ее досье, историю ее семьи — ничего такого, что могло бы вызвать вопросы. Учитывая, что между Томасом и мисс Хоскенс завязались теплые дружеские отношения (хотя Уэйн с Редфордом назвали это по-другому), нужно быть благородным — просто рассказать все, как есть, про Черского и мисс Паркер, и что он, Томас, получил важное задание, поэтому Аннеке должна его понять: теперь ему придется уделять много времени другой девушке. Уэйн с Редфордом подчеркнули, что разговор предстоит трудный, но они призвали Томаса ничего не скрывать и отвечать на все вопросы Аннеке честно. Другими словами, Томас должен поступить как истинный джентльмен. У. и Р. посоветовали пригласить Аннеке на ужин — они даже заказали для них столик в ресторане «Прага» при чехословацком павильоне. «Прага» считалась самым лучшим заведением на выставке. Кстати, Аннеке давно мечтала туда попасть.

С мисс Хоскенс все было понятно. Но как же Сильвия? Тут Уэйн с Редфордом замахали руками. Они даже удивились, когда всплыла тема жены. Нет, ни в коем случае и ни под каким предлогом нельзя рассказывать мисс Паркер, что у него есть жена и ребенок! Это будет самой большой ошибкой. Если Эмили что-то и слышала от Тони Баттресса, нужно заболтать ее и полностью откреститься от этой версии. Ну, скажите, что вы больше не живете вместе, что ваш брак давно дал трещину и что вы вообще не общаетесь и разбитый сосуд не склеить…

Томас внимательно выслушал У. и Р. и согласился последовать их совету. Только, добавил он, дело совсем не в этом. Как семейный человек, он не готов пойти на физическую измену, пусть даже ради исполнения такого важного задания.

Услышав это, Р. И У. удивленно переглянулись. Похоже, что этот вопрос вообще находился вне их компетенции.

— Ну, это вам решать.

— Мы не можем вам ничего посоветовать.

— Чужая душа — потемки.

— В тихом омуте черти водятся…

— Единственно, что…

— В семейной жизни есть свои прелести, мы понимаем…

— И вы дорожите своей семьей…

— Но разве вас это остановило?..

— Что-то вас не очень мучила совесть…

— Когда вы вступили в отношения…

— Вернее сказать, начали общаться…

— С мисс Хоскенс…

— Поймите нас правильно…

— Вы уж не обижайтесь…

— Но нам показалось, что…

— Что вы себе уже достаточно много позволили…

— И получается, что вы весьма вольно интерпретируете…

— Понятие супружеского долга.

— И, кроме того…

— Да, кстати…

— Ваша милая женушка в Тутинге…

— Насколько нам известно…

— Только не подумайте, что мы зубоскалим…

— Или хотим посеять зерна сомнения — ни в коем разе…

— Но все же вероятно и, скорее всего…

— Судя по поступающей к нам информации…

— Ваша жена и ваш сосед…

— Очень сблизились…

— В самом широком смысле этого слова…

— И все это — в ваше отсутствие.

Всем своим видом показывая, что им неловко говорить на подобные темы, мистер Редфорд и мистер Уэйн умолкли, предоставляя Томасу несколько минут на размышления. Но тот еще больше запутался.

Да и теперь, сидя на кровати в своем номере, Томас так и не нашел выхода из этого двусмысленного положения.

Он снова взял с кровати книгу. Интересно, а как бы поступил на его месте Джеймс Бонд? Судя по тем романам, что Томас успел прочитать, его самого ну никак нельзя было сравнить с героем Флеминга. Прежде всего, Джеймс Бонд никогда бы не женился и не осел в Тутинге, не завел бы ребенка и не ходил бы на службу с девяти до пяти. Не погряз бы в долгах и домашних заботах, пеленках, в постоянных мыслях о хлебе насущном и укропной воде…

Томас вздохнул и встал с кровати. Через несколько дней он, в первый раз за все время, полетит на выходные в Лондон. Он уже привык к брюссельской жизни и прекрасно понимал, что визит домой дастся ему нелегко. Именно поэтому он пребывал в неком нервическом возбуждении, ожидая сегодняшнего ужина с Аннеке.

Да, и до отъезда ему предстоит два раза встретиться с Эмили Паркер…

В данный момент на выставке проходили Дни Чехословакии: во всех кинотеатрах показывали чешское кино, а в концертных залах играли чешскую музыку. Неудивительно, что все ломились в «Прагу», где Томасу и предстояло свидание с Аннеке.

Когда в девять часов вечера они заявились туда, народу был полный зал. Но, собственно, это была «Плзень», одна из двух зон «Праги». Здесь цены были подешевле, и все тридцать-сорок столиков оказались заняты. К тому же тут стоял такой шум, что разговаривать было невозможно. Томас предположил, что ему забронировали столик в другой зоне — в ресторане «Де Люкс». Если так, то Редфорд с Уэйном действительно расстарались.

Но, как выяснилось, те не просто постарались, а прямо костьми легли! Потому что Аннеке с Томасом со всем почтением попросили проследовать в отдельный кабинет, где был накрыт столик на двоих, и это было нечто! В центре стола красовалась огромная ваза с каскадом из цветов. Обилие изящной посуды и приборов говорило о том, что ужин обещает быть весьма продолжительным.

— Сэр… Мадам… — официант предусмотрительно отодвинул стулья, предлагая гостям присесть. Затем, вручив каждому меню в белой пухлой обложке с золотым тиснением, он учтиво удалился. Обстановка оказалась куда более интимной, чем можно было ожидать. Аннеке изумленно взглянула на Томаса, и с ее губ соскользнул непроизвольный вопрос:

— А… И вы сможете за все это заплатить?

Отличный повод сказать прямо сейчас, что все расходы берет на себя небольшое ведомство при правительстве Англии, и с этого момента можно плавно перейти к намеченному разговору. Томас уже был готов выложить все, как есть, но вместо этого вдруг изобразил на лице великосветскую (или — глупую и самодовольную, как вам будет угодно) улыбку и с пафосом произнес:

— Конечно.

Это был беспрецедентный ужин. Даже выбор блюд оказался им не по силам, несмотря на имеющийся английский перевод. Пришлось обращаться за помощью к метрдотелю. Блюда сыпались как из рога изобилия. Порции были большими, но столь диковинными и вкусными, что тарелки быстро пустели. Им подали тартар «Колковна»[45] из говяжьей вырезки, приправленный чесночным соусом; чистый, как слеза, говяжий бульон hove˘zí polévku; картофельные оладьи bramboráky; бараний окорок, выдержанный в красном вине; картофель с розмарином; бефстроганофф; шоколадное суфле; яблочный штрудель, а в завершение — блины с творогом и голубикой. Еще перед ужином была раскупорена бутылка игристого вина «Богемия Сект», за ним последовало моравийское «Пино Нуар» с тягучим сливовым вкусом. В конце трапезы Аннеке с Томасом потягивали бренди из огромных суженых кверху бокалов. Как пояснил официант, эти бокалы были выпущены к столетию мозерского стекла и имели шесть разновидностей — ибо, по замыслу создателя этой серии, лица всех людей на земле можно разделить именно на шесть типов. Томасу досталось «Длинное Лицо», а Аннеке — «Стройная Леди».[46] Они пили бренди, и по телу разливалось благостное тепло, и розовели щеки, словно они сидели у огня…

Разговор за столом тек медленно и непринужденно, Томас, по большей части, слушал. Например, дома, когда они усаживались с Сильвией поесть, все разговоры быстро иссякали, переходя в долгое, напряженное молчание. А на работе существовала негласная традиция обедать в обществе коллег-мужчин, а не молоденьких секретарш. Но Аннеке была другая — искренняя, непосредственная. Она рассказывала о своей семье, о старшем брате «с прибабахами», о гиперзаботливом отце и о том, как уже в самом начале, когда она поступила в школу, у нее открылись способности к изучению языков. Будучи еще ребенком, она часами листала огромный атлас в кожаном переплете, мечтая о других странах и о том, как будет путешествовать. Но в южном направлении она продвинулась не дальше Парижа, а в северном — не дальше Амстердама. Томас кивал и лишь вставлял отдельные комментарии. Например, высказал следующее интересное наблюдение: несмотря на то, что английские школы славятся высоким уровнем образования, почему-то англичане, путешествующие по миру, редко владеют иностранными языками. Томас предлагал более широкий взгляд на вещи, но Аннеке это не было интересно. Она больше опиралась на личные впечатления, и ей хотелось ими поделиться. Поэтому Томас молча слушал ее, даже не представляя, как подступиться к щекотливой теме, связанной с Эмили, которая и была его заданием.

Развивая тему путешествий, Аннеке спросила у него:

— А вы не были в павильоне Бельгийского Конго?

— Нет, но я как раз собирался туда на днях.

— Вы опоздали, — сказала Аннеке. — Потому что они уже уехали.

— Кто?

— Аборигены. Вы что, не слышали про эту историю?

— А что случилось?

— Я прочитала в прессе, что аборигены обиделись. Они целыми днями сидели в своих хижинах, занимались национальными ремеслами… А посетители кричали им всякие обидные слова, а некоторые даже (Аннеке хихикнула) пытались кормить их бананами. И аборигены сказали, что они не какие-то там обезьяны в зоопарке. Поэтому они уехали, и хижины теперь стоят пустые.

Аннеке задумчиво нахмурилась:

— Когда я в первый раз туда попала, мне и самой все это не очень понравилось. Это нехорошо, правда, заставлять людей сидеть там, выставляя свою жизнь напоказ, а европейцы приходили туда, как в цирк.

— Да, я слышал об этом, — сказал Томас, — это действительно неприятно. С другой стороны, ведь и у Эмили примерно такая же работа.

— Ну, не совсем так, — сказала Аннеке, задумчиво покусывая губы. — Во всяком случае, впечатление совершенно другое.

— Кстати, если уж речь зашла об Эмили, — произнес Томас, пытаясь повернуть разговор в нужное русло, — мне нужно кое-что вам сказать.

— Да?

— Ну… Я пригласил ее на концерт в четверг. Завтра начинаются Дни Швейцарии, и в Церемониальном зале будет играть их национальный оркестр. Я достал два билета.

— Да? — сказал Аннеке, удивленно откинувшись на стуле. — И вы пригласили мисс Паркер?

— Именно.

Томасу ничего не оставалось, как довести дело до конца. Набрав в легкие побольше воздуха, он пустился в объяснения и, как и советовали мистер Редфорд с мистером Уэйном, разложил все по полочкам. Он сказал, что какое-то время не сможет принадлежать сам себе, что в течение последующих нескольких недель должен будет посвящать много времени Эмили. Эмили на самом деле вовсе не жесткий человек, а напротив — очень доверчивая и совсем неискушенная в вопросах политики. И что американские спецслужбы прознали про ее роман с Черским и пришли в ужас — до какой степени она попала под его обаяние, даже готова поехать за ним хоть в саму Россию! Поэтому американские спецслужбы вошли в контакт со своими английскими коллегами и попросили посодействовать в прекращении этого романа. И эта задача была возложена на него, Томаса. Томас объяснил, что ему ничего не остается, кроме как помочь этим людям.

Какой же реакции ожидал Томас от Аннеке? Воображение рисовало ему, что она будет смотреть на него с любовью и восхищением, впитывая каждое его слово — примерно как Татьяна Романова, юная советская шпионка из книжки «Из России с любовью» — эта Татьяна полностью подчинила свою волю Джеймсу Бонду. Вот и Томас тоже предполагал, что Аннеке будет восхищена его героизмом и самоотдачей. Но в реальной жизни все произошло не так. Услышав его рассказ, Аннеке сникла.

— Поверьте, я меньше всего хотел, чтобы все повернулось именно таким образом, — попытался успокоить ее Томас. Он подумал, что, наверное, следовало бы подойти к этому вопросу поискусней — побольше юмора, поменьше назидательности…

— Все это так нелепо, — продолжил он. — Но что поделать — вот такую игру они затеяли, а я… А я вынужден был согласиться.

— Ничего нелепого я в этом не вижу, — возразила Аннеке. — Напротив — мне кажется, что это очень даже опасно.

— Ну, не знаю. Я не могу воспринимать это настолько уж серьезно. Ну, вы же сами их видели — этих мистера Редфорда и мистера Уэйна.

— Да.

— Разве они не показались вам несколько комичными? В этих своих тренчах и шляпах трилби? Как из дешевого детектива. А уж как они разговаривают…

— А как они разговаривают?

— Ну, всякий раз, когда наша встреча заканчивается или когда они пытаются одернуть меня, знаете, что они говорят? «Этого разговора никогда не было». Я в жизни не слышал, чтобы люди так разговаривали. Это звучит как-то уж слишком театрально, вам не кажется?

Аннеке робко кивнула. Потом она долго молчала и, наконец, сказала, что сегодня опять ночует в гостинице и ей нужно успеть до полуночи, иначе ее не впустят. Она поблагодарила Томаса за прекрасный и незабываемый вечер, добавив, что надеется время от времени видеться с ним на выставке, пока она не закроется.

Аннеке отошла в дамскую комнату, а Томас справился у метрдотеля, все ли улажено с оплатой счета. Потом Аннеке вернулась, и он проводил ее до Porte des Attractions. Стоял теплый летний вечер, и в парке аттракционов, да и в «Веселой Бельгии» было еще полно народу. У ворот они распрощались, и Аннеке сухо поцеловала его в щечку.

Томас стоял и смотрел ей вслед. Когда девушка исчезла из виду, Томас озадаченно почесал в затылке. Черт, как неловко все вышло… И ведь Тони был прав: она действительно привязалась к нему гораздо сильнее, чем можно было себе представить! Одно утешение: он, Томас, не стал ее обманывать. По крайней мере, сказал ей правду.

Свойство счастья

Вечером в четверг, 31 июля 1958 года, Томас поджидал Эмили у входа в Церемониальный зал в северо-западном секторе выставки. В кармане у него лежали два билета на концерт. Первый ряд бельэтажа. Билетами его обеспечили мистер Редфорд с мистером Уэйном.

Эмили пришла без четырех семь, почти впритык. На ней была светло-серая накидка, застегнутая под горлом на одну-единственную декоративную пуговицу. Из-под накидки выглядывало черное бархатное платье. В движениях Эмили проглядывалась та самая грация, перемешанная с некоторой угловатостью, от которой у Томаса перехватывало дыхание. Но он быстро взял себя в руки и поцеловал Эмили руку:

— Мисс Паркер.

— Мистер Фолей. Очень рада видеть вас.

— И я тоже. Очень. Может, зайдем в ресторан и выпьем по бокалу шампанского?

— Идея божественная.

В ресторане, конечно же, было много народу, но они успели занять один из оставшихся столиков — как раз возле панорамного окна с видом на «Веселую Бельгию». Оставив Эмили на несколько минут, Томас вернулся с двумя бокалами шампанского, один сразу протянул Эмили. Та взяла бокал, но, прежде чем сделать глоток, залюбовалась на пузырьки, собирающиеся на поверхности. Глаза ее засияли, а на щеках обозначились ямочки.

— Обожаю шампанское, — сказала Эмили. — О, этот танец пузырьков!..

— Поэтому шампанское и подают в таких больших бокалах, — со знанием дела подхватил Томас, усиленно вспоминая, где он вычитал такое и не перевирает ли. — Потому что в больших бокалах пузырьки дольше держатся.

— В самом деле? Как интересно.

— Ваше здоровье.

Томас приподнял бокал, делая мысленную пометку, что в следующий раз нужно быть осторожней, пытаясь выставить себя умником.

— Ваше здоровье, — сказала Эмили, и они чокнулись.

— Как же я вам благодарна, что вы вытащили меня на этот концерт! Это весьма благородно с вашей стороны.

— Боюсь, что сейчас на моем месте должен был быть Тони… Ведь именно он купил эти билеты. А я просто не хотел, чтобы вы пропустили концерт.

— Какой вы милый! Просто удивительно. Я и впрямь была в шоке, когда Тони уехал вот так, сразу. Он даже не попрощался, хотя мы подружились.

— Я уверен, что Тони напишет вам, ведь он — истинный джентльмен.

— Да, именно так я и полагала. Ну, оставим это, — Эмили взяла программку, которую ей дали при входе. — Кого же мы будем сегодня слушать? Интересно. «„L’Orchestre de la Suisse Romande“.[47] Под руководством Эрнеста Ансерме». Вы в теме?

— Насколько я знаю, они довольно известны. В основном, благодаря исполнению музыки двадцатого века.

— Вы серьезно? Потому что одна уже формулировка — музыка двадцатого века — вызывает у меня содрогание. Современные композиторы вообще подзабыли, что такое гармония. Ну что ж, посмотрим, что нам предлагают…

Эмили стала читать программку:

— Так… Пятый концерт Бетховена, это годится. Дебюсси, «La Mer»…[48] Пока не вижу повода для беспокойства, правда, я не взяла с собой таблетки от морской качки. А это что еще такое? Артур Хонеггер…

Томас пожал плечами:

— Не слышал такого.

— «Артур Хонеггер — один из самых выдающихся швейцарских композиторов двадцатого века…» Гм… звучит угрожающе. «Его цикл из пяти симфоний повествует о самых жестоких временах в новейшей истории. Это крик, исходящий из глубины души. Кульминацией произведения является…» О, господи. Ткнуть людей носами в их собственное несчастье вместо того, чтобы попытаться развеять его!

— Может, не следует делать поспешных выводов?

— Это да, но подобные фразочки меня просто бесят! Ведь в чем призвание артиста? Какой от него толк, если он не говорит о возвышенном? Возможно, я покажусь вам глупой, но художник, артист, в моем понимании, — тот, кто дарит миру красоту, а не отбирает ее. Иначе — это уже не музыка, а визг двух кошек, дерущихся на помойке. Или возьмем скульптуру. Некоторые образцы напоминают высушенный в печи шлепок глины об пол. А картины? Вы видели их картины? Они не вызывают ничего, кроме мигрени. Еще бы: когда ты видишь перед собой лицо со сползшими набок глазами, а с другой стороны прилеплены три носа… — Эмили нервно глотнула шампанского. — Простите. Вас, наверное, удивляет моя категоричность. Но я действительно привыкла говорить, что думаю. И вы поймете, что это так, если… если мы захотим узнать друг друга поближе.

Томас и не знал, что ответить, но, на его счастье, зазвенел звонок. Томас и Эмили быстро допили свое шампанское и встали из-за стола.

— Ну что, пойдем на поле битвы? — сказала Эмили и взяла Томаса под руку. — Посмотрим, чем нас собирается попотчевать мистер Хонеггер.

Первым номером в программе стояла музыкальная поэма Хонеггера «Pastorale d’Eté», написанная в 1920 году. И вот, мсье Ансерме поднял в руке свою дирижерскую палочку и замер. Эмили прищурилась, окинув его ледяным насмешливым взглядом, но заиграла музыка, и девушка начала потихоньку оттаивать.

Вводная музыкальная фраза прозвучала почти полушепотом — на низких переливчатых нотах виолончелей. Затем, нарастая медленной волной и воспарив над звуками французских рожков, в общий перепев инструментов влилась основная тема. Ее длинные, неспешные фразы перекликались с диссонансным ворчанием струнных, но затем мелодию подхватили гобой и флейта, и звуки их воспарили, словно птичья интерлюдия. Казалось, и скрипки, и рожок, и гобой сплетали в воздухе невидимое полотно без единого узелка. И даже если бы вы и не знали, как называется это произведение, вы все равно уже оказались бы там — среди летней пасторали, где время течет медленно, а воздух тягуч, и все окутано теплой золотистой дымкой. Снова зазвучал основной мотив, прерываясь веселым гомоном, который постепенно становился все более отчетливым — и вот уже послышался национальный мотив, выводимый кларнетом, вскоре уступившим место веселому щебету флейт. Достигнув кульминации, интерлюдия начала стихать, словно уносимая ветерком, снова возвращаясь к основной теме, и это уже был разговор старых добрых знакомых, разговор, который то стихал, то опять возобновлялся. Мягко, без пронзительных нот, инструменты словно переговаривались между собой, а потом начали умолкать. И только звенели в воздухе, словно осенняя паутина, скрипки да вечерняя перекличка птиц в исполнении флейты и кларнета. А потом все стихло. Одна пьеса — один летний день.

Когда Эмили с Томасом уже стояли на мостике в парке Оссенгем, опершись о поручни и касаясь локтями друг друга, глядя на мерцающую водную гладь, растворившую в себе желтовато-теплый лунный свет, Эмили захотелось поделиться своими впечатлениями:

— Такая музыка возвращает в летнее детство, вы согласны со мной? Я словно вернулась на двадцать лет назад, когда мы с родителями гостили в доме их друзей на берегу озера Томагавк. Господи, как же там было хорошо! Даже удивительно — ведь этот Хонеггер, когда писал свое произведение, вспоминал о своем собственном лете в Швейцарии, а во мне он всколыхнул личные воспоминания. Кстати, вы бывали в Швейцарии?

— Да, как раз именно летом, четыре года назад, в Базеле. Когда играла музыка, я вспоминал именно это время.

— Да уж, ничего не скажешь… Снимаю шляпу перед мистером Хонеггером. Я была предосудительна и груба. А он подарил мне такую прекрасную музыку. Теперь уж нескоро я окажусь где-нибудь на природе. Посидеть бы на солнышке, прихватив с собой корзину с хорошей едой, бутылкой вина. А потом поваляться на спине, пересчитывая в небе облака… Только нужно, чтобы рядом сидел какой-нибудь необыкновенный мужчина, с которым можно было бы говорить до бесконечности.

Немного взвесив свои возможности, Томас осмелился и произнес:

— Думаю, что это вполне решаемо.

Эмили испытующе посмотрела на него:

— Вы о чем?

— Ну, ведь в окрестностях Брюсселя много красивой природы. Сейчас самый разгар лета. Почему бы нам не отъехать куда-нибудь подальше, ну, когда у вас будет выходной? Возьмем с собой и корзину с едой, и вино… И все будет, как вы мечтали.

Глаза девушки мечтательно загорелись:

— Вы думаете, это возможно? Вот здорово. Просто счастье, как хорошо! Тут, на выставке, все потрясно, конечно, но иногда все достает не знаю как! Я бы выпросила выходной по такому случаю. А у вас есть машина?

— Машины нет, — честно признался Томас, — но я… я что-нибудь придумаю.

Эмили даже захлопала в ладоши, так она заразилась этой идеей:

— Ой, я теперь только и буду думать: когда наступит этот день!

Томас был доволен собой — ему удалось сделать Эмили приятное. Но недолго же он радовался, потому что Эмили сказала:

— Да, и позовем всю нашу компанию, вот будет здорово.

— Какую компанию?

— Ну, всех, с кем мы пировали после балета. Может, и мистер Черский присоединится. И эта милая бельгийка, с которой вы так подружились. Я, правда, забыла ее имя.

— Аннеке.

— Точно. И все остальные — кто хочет, пусть приходит. Чем нас будет больше, тем веселее!

— Ну да, чем больше, тем веселее, — уныло проговорил Томас, что, конечно же, не ускользнуло от внимания Эмили. Она ответила не сразу, а после неловкой паузы:

— Послушайте, мистер Фолей, я понимаю, что это, конечно, не тот пикник, о котором мечтали вы и я, просто… Просто я не хочу вас ничем обязывать только из-за того, что Тони помахал мне ручкой. Вы уже сделали все, что могли, и я вам очень благодарна за это. Мы провели вместе прекрасный, незабываемый вечер!

— Чувство долга тут совершенно ни при чем. Вы меня не так поняли.

— Хорошо, я выражусь иначе. На этом можете считать свою миссию выполненной.

Такая формулировка показалась Томасу весьма странной, даже дикой. Но он постарался не воспринимать ее буквально. У американцев свои речевые обороты, их язык сильно отличается от британского…

— Кстати, уже довольно поздно, — сказала Эмили. — Девочкам пора на покой. Завтра снова сбегутся бельгийские hausfraus,[49] чтобы подивиться моим навыкам владения пылесосом, и, не дай бог, я буду страшна, как крокодил, от недосыпа — тогда меня точно уволят.

— Даже не представляю, как вы все это переносите, — заговорил Томас, пока они медленно шли вдоль озера по направлению к выходу. — Каждый день демонстрировать всю эту технику, выслушивать одни и те же вопросы! От этого можно сойти с ума.

— Уверяю вас, это ничем не хуже, чем играть служанку во втором составе какой-нибудь бродвейской душещипательной пьески, талдыча без конца одну и ту же роль, состоящую из двух фраз: «Извольте, чай подан» или: «Мадам, я нашла этот сверток на улице возле дверей». И так — шесть раз в неделю на протяжении четырех месяцев, плюс утренние спектакли в среду и воскресенье. Но если бы меня позвали хотя бы даже на такую роль, я уехала бы из Брюсселя, ни секунды не сомневаясь.

— Неужели вы вот так взяли бы и все бросили?

— Никто из нас не может знать, сколько мы тут пробудем. А вы? Вы тут надолго?

— Думаю, что до самого конца. Хотя «Британия» работает себе и в моем присутствии не нуждается. Последние пару месяцев я вообще как бы не при деле.

— Тем не менее… — Эмили вскинула взгляд на Томаса. — Нужно радоваться, пока мы здесь. Потому что в любую минуту все может закончиться. Мы не знаем, когда и как. Привстав на цыпочки, она поцеловала его в щеку. — Таково свойство счастья.

Тутинг Коммон[50]

Стоя возле темного дубового стола у себя в гостиной с чашкой сладкого кофе с молоком в руках, Томас задумчиво смотрел через распахнутую дверь на задний дворик. Ему до сих пор не верилось, что он дома. Впечатления последних дней были столь ярки, что провинциальный Тутинг с его размеренной жизнью вообще никак не воспринимался. Томасу было что вспомнить: была шумная попойка после балета Большого театра, была поездка в машине Уилкинса, с черной повязкой на глазах. Были самые невероятные откровения со стороны мистера Уэйна и мистера Редфорда. И еще — ужин с Аннеке в ресторане «Прага», а потом — поход на концерт симфонической музыки в компании с Эмили. Неужели все эти невероятные приключения происходили с ним на той же самой планете, где есть и этот городок, этот дом с аккуратными грядками в саду? И этот безвкусный орнаментированный пруд с запущенными туда рыбками (спасибо мистеру Спарксу), с фигуркой толстого херувима из фальшивой бронзы — с чашей в руках, из которой лилась водопроводная вода…

11 часов утра субботнего утра. Спаркс уже нанес визит вежливости, чтобы сунуть всюду свой нос и засвидетельствовать свое почтение.

— Доброго вам утречка, мистер Фолей, — сказал Спаркс, войдя в гостиную и с ходу шлепнувшись на диван.

Томас как раз был занят чтением газеты, но соседа, похоже, это нимало не смутило:

— Ну, как там в Бельгии?

— Все прекрасно, благодарю вас, — ответствовал Томас, даже не оторвавшись от газеты.

— А мы тут читаем и смотрим новости про выставку, — продолжил Спаркс. — Вот это жизнь! Визиты королевских особ, кинозвезд. Я делаю вырезки и показываю их на работе — мол, мой сосед находится там, в самой гуще событий. Посиять в отраженных лучах чужой славы, как это приятно.

— Действительно, — недружелюбно пробурчал Томас, проглядывая газетные полосы, и все больше убеждаясь, что у него на родине не происходит ничего интересного: сплошные партийные разборки, диспуты на тему профсоюзов да мелкие преступления. Тривиально донельзя! Неужели вот в такой стране он и жил все время?

— Конечно, у нас тут тихая жизнь, без особых событий, — вторя его мыслям, сказал Спаркс. — Сплошной застой, не то что в Брюсселе. Наверное, вам тут скучно? А вы когда возвращаетесь обратно? Завтра вечером?

— Утром в понедельник.

— В самом деле? Думаю, Сильвия будет рада провести с вами лишний денек.

— Послушайте, Спаркс, — Томас наконец отложил газету и придвинулся ближе. — Я вам весьма благодарен за ту заботу, которой вы окружили мою жену. Наверное, это как-то скрашивает ее одиночество. Но не очень-то обольщайтесь. И не рассчитывайте на мое великодушие. Только сегодня утром Сильвия призналась, что она прекрасно справляется со всем сама. Так что, будьте уж любезны, переключите свое внимание на другие проблемы — ваша больная сестра гораздо больше нуждается в вашей опеке, нежели Сильвия.

Сейчас, стоя с чашкой кофе в руках и глядя на задний дворик, Томас пожалел о собственной грубости. В конце концов, этот Спаркс очень даже неплохой малый, к тому же он, Томас, лукавил, делая вид, будто ему не все равно, чем занимается Сильвия в его отсутствие. Тем более что он-то проводит массу времени (пусть даже самым невинным способом) в компании других женщин. Ах, если б он только мог рассказать Сильвии про свои бельгийские приключения, о том, как странно повернулись для него события последних дней, и о том, что ему предстоит выполнять задание самого деликатного свойства! Но он был скован рамками секретности, и, наверное, эта невозможность поведать жене о мучивших его вопросах, это вынужденное молчание и отдалили их друг от друга. Сразу же, как Томас переступил порог собственного дома, он почувствовал эту отстраненность, переросшую в постоянное молчание.

— У тебя есть на сегодня какие-нибудь планы? — спросила Сильвия. Она неслышно вошла в комнату и вдруг возникла подле него.

— Планы? Да ничего особенного, — Томас вымученно улыбнулся. — Может, тебе нужно помочь по дому, пока я тут?

— Да нет. Ты можешь полностью располагать своим временем.

День тянулся долго, скучно, безрадостно. Где-то около пяти приехала миссис Фолей с большой сумкой, чтобы остаться на ночь. Через плечо у нее висел старый, потертый от времени кожаный портфель, и Томас был весьма обескуражен — что бы это значило? Он отнес тяжелую сумку наверх, а затем они всей семьей расположились в гостиной. Миссис Фолей отказалась от бокала шерри, потому что, по ее понятиям, принимать спиртное в пять вечера — неприлично. Но Томас все равно выпил свой бокал под укоризненным взглядом матери.

Мысль о том, что обедать придется в полной тишине, казалась Томасу невыносимой, и он принес с кухни транзисторный приемник, поставив его на сервант. Нашел канал с оркестровой музыкой. Малышка Джил уже проснулась, и Сильвия усадила ее к столу на высоком огороженном стульчике напротив бабушки. Затем она разложила по тарелкам пудинг со стейком и почками, картофельное пюре и стручковую фасоль. Томас налил себе красного вина. Дамы отказались от спиртного и пили минеральную воду. Ели молча, под музыку. Сильвия одновременно кормила Джил с чайной ложечки, засовывая ей в рот маленькие порции картофельного пюре с мясной подливкой.

Потом задернули занавески и включили эстрадное представление по Би-би-си. Но если в иные времена Томас тихо посмеивался, наблюдая ужимки Ричарда Харна в роли мистера Пейстри, то сегодня он не испытывал ничего, кроме раздражения. Ричарда Харна сменил Джек Биллингс с номером «Танцующие ноги» и, наконец, Клаудио Вентурелли в роли итальянской оперной дивы. Томас более не мог выносить этого натужного кривлянья и вышел на улицу. Он выкурил подряд две сигареты, с молчаливым злорадством стряхивая пепел в чашу херувима, потом вернулся в прихожую и, вытащив из кармана сложенный листок, набрал по нему номер телефона.

— Илинг, 4-99-3, — сказал на том конце провода знакомый голос.

— Тони?

— Да.

— Это я, Томас, Томас Фолей.

— О, Томас, привет! Слушайте, как вас хорошо слышно. Вы в Брюсселе?

— Если бы, старина. Я звоню из Тутинга.

— Из Тутинга? А что вы там делаете?

— Приехал на выходные навестить семью. У меня тут Сильвия и ребенок.

— Неужели тюремные власти мотеля «ЭКСПО» сжалились и отпустили вас?

— Что-то вроде этого. Но расскажите лучше: как вы? Почему вы так неожиданно сорвались с места и уехали?

— Приказ. Вы ведь слышали про нашу ZETA? Вот опозорились! Нужно было срочно все сворачивать и перевозить аппарат обратно.

— Так вы не возвращаетесь в Брюссель?

— Нет, мой контракт аннулирован. Вернулся домой, и через два дня поехал в Королевскую ассоциацию заполнять кучу бумаг. Вы лучше скажите мне, как там Эмили? Вы с ней виделись?

— Да, как раз вчера. Водил ее на концерт.

— Да вы что? Ну, вы время даром не теряете. Могли хотя бы сделать перерыв для приличия!

— Вы несправедливы. Эмили очень грустит по поводу вашего отъезда.

— Да? Она и впрямь милая девушка. Но у наших отношений не было будущего. Я не собирался срываться за ней в Соединенные Штаты. Тут у нас в Королевской ассоциации взяли новую секретаршу — просто фантастически хороша! Так что уже сегодня вечером веду ее в кино.

— Да ну? Что ж, похоже, что и вы даром время не теряли.

— Ну, вы же меня знаете. У меня с этим просто.

— А я хотел пригласить вас на кружечку пива. Но, похоже, вы будете заняты.

— Да, я весь в радостном ожидании. Я бы хотел с вами повидаться, но вы же понимаете…

— Что ж, будем на связи.

— Обязательно, старина, обязательно.

Томас положил трубку и какое-то время просто молча сидел в полутемном коридоре возле телефона, пока не почувствовал, что кто-то стоит за его спиной. Томас обернулся и увидел свою мать, сжимающую в руках старый кожаный портфель.

— Мы можем поговорить? — спросила миссис Фолей.

— Конечно. А что ты не смотришь веселое представление? Не нравится?

Ничего не ответив, миссис Фолей прошла в гостиную. Мать и сын присели за стол напротив друг друга.

— Твоя жена несчастна, — вдруг сказала миссис Фолей.

Это было так неожиданно, что Томас слегка опешил.

— Она одинока, она тут скучает без тебя, и вот ты приехал ненадолго и все время ее обижаешь. И не спорь, потому что это так. В чем дело? Почему ты так обращаешься с Сильвией?

— Даже не знаю, что тебе ответить. Ничего такого не происходит, просто смена места. Там, на выставке, все по-другому. А тут все так… мелко.

— У тебя появилась другая?

— Нет, не совсем так.

— Что значит «не совсем»? — миссис Фолей накрыла ладонь сына своей рукой. — Томми, я знаю, что ты хороший человек, ты всегда был хорошим человеком. И люди хорошо к тебе относятся. Пожалуйста, не становись как твой отец.

— Не волнуйся, мама. Ты об этом хотела со мной поговорить?

— Нет. Я хочу кое-что тебе показать.

Миссис Фолей защелкала пряжками портфеля. Это был старый портфель, весь в царапинах и темных пятнах. Томасу показалось странным, что он видел его первый раз в жизни.

— Это твой портфель? — спросил он у матери.

— Ну, естественно. Я ходила с ним в школу, совсем девочкой. Набивала его учебниками. Я никогда тебе его не показывала. Он хранился у твоей бабушки, пока она не умерла. А потом я отнесла его к себе в комнату.

Наконец миссис Фолей выложила на стол немногочисленное содержимое портфеля — горстку писем, открыток и фотографий. Томас потянулся к одной из открыток и взял ее в руки. На картинке было изображено здание в позднеготическом стиле, скорее всего — какой-то собор, украшенный множеством консолей и углубленных ниш со статуями святых. Изначально открытка была черно-белой, но какой-то ретушер раскрасил ее. Открытка была незаполненной, имелась только типографская надпись, гласившая: «Левен, городская ратуша».

— Это очень знаменитая постройка, — сказала миссис Фолей. — Я даже не помню, откуда у нас взялось это фото. В ту ночь, когда мы бежали оттуда, мама наспех собрала некоторые вещи и документы, самое необходимое. Вот, посмотри, — она протянула маленькую, потрескавшуюся от времени черно-белую карточку. — Это дом, в котором я выросла.

Большой сельский дом и ряд хозяйственных построек, на переднем плане — двор. Очень трудно было разглядеть детали, но, кажется, крыша дома была покрыта соломой. На заднем фоне виднелся ряд деревьев. И над всем этим — над деревьями и над крутым скатом крыш — нависало тяжелое серое небо. Судя по ракурсу, фото снимали с корточек. Слева, вдали, виднелся краешек поля и уже едва различимые силуэты двух пасущихся коров.

— Я себе по-другому это представлял, — сказал Томас. — Во всем чувствуется аккуратная хозяйская рука и благополучие.

— Еще бы, — кивнула миссис Фолей, — мой отец был зажиточным человеком и очень хорошо зарабатывал на натуральном хозяйстве. Он усердно трудился, и у него было много наемных работников. На этой фотографии ты не увидишь, — сказала она, проведя рукой по карточке, — но прямо за деревьями — река Дейле. В этом месте она была неширокой — почти что ручей. В детстве мы приходили на берег и играли там. Сейчас я тебе покажу…

Миссис Фолей развернула старую карту, настолько ветхую, что названия на ней уже почти не читались, и прочертила пальцем маршрут вдоль бледно-голубой линии, петлявшей возле центральной линии сгиба:

— Вот, видишь? Это Вийгмаал — в те времена это была совсем небольшая деревушка. Может, сейчас она и разрослась, я не знаю. Именно сюда я ходила в школу. А вот тут был мост — сойдя с него, попадаешь на тропинку вдоль реки. Я тут ходила каждый день — утром в школу, а в полдень — обратно домой. На подходе к дому я сворачивала на тропинку, ходу минут десять, то есть около полумили. Я шла, шла, пока не оказывалась возле вон тех деревьев, вот они на фото, видишь? То были огромные платаны, а за ними начиналось большое поле, оно было такое красивое, особенно летом! Там росло столько луговых лютиков — такие высокие ярко-желтые цветы, они поднимались выше травы. И вот идешь, идешь по этому полю, до самого дома, — палец миссис Фолей остановился возле того места, где карандашом был отмечен крестик. — Вот тут. Тут мы и жили.

Мы с моей мамой, то есть твоей бабушкой, сбежали в Лондон в 1914 году, кажется, это было в конце сентября. Наконец-то мы почувствовали себя в безопасности! В Вийгмаале остались мой отец и два брата. И в течение нескольких месяцев мне не говорили, что с ними. Просто твоя бабушка каждый день повторяла, что скоро они к нам приедут, и папа, и Марк со Стефаном. Но я все ждала — а они не приезжали. А потом приехал папин брат, дядя Пол, и рассказал, как все было. Мама специально отправила меня на улицу погулять — мы тогда жили в районе Шадуэлл, в Ист-Энде. И она уже все знала от дяди Пола, но мне ничего не сказала. Все откладывала. Потому что мне было тогда всего десять лет. Но я и так поняла, что уже никогда не увижу ни отца, ни братьев. Когда мы с мамой убегали, немцы были гораздо ближе от наших мест, чем мы могли себе представить. Задержись мы там на несколько часов, и все. Немцы убили сначала отца, а потом Стефана. Марку удалось бежать, но он все равно погиб на войне. А немцы — они разорили наш дом и все хозяйство, забрали самые ценные вещи, прихватили все, что можно съесть и выпить, а дом сожгли. Дядя Пол рассказал маме, что ничего не осталось — ни единого бревнышка или кирпичика…

Миссис Фолей замолчала. Томас сидел и думал о том, что рассказала ему мать. Он пытался представить себе дедушку и своих дядьев — как их расстреливают немецкие солдаты, как вспыхивает крытая соломой крыша, как все горит кругом… Но картинки не получалось — она отказывалась рисоваться в его голове. Вместо этого ему вдруг припомнилось его собственное детство — такое далекое, что он уже почти забыл про него. Он вспомнил маленькую квартирку в восточной части Лондона, квартирку в трехэтажном доме, прямо над лавкой мясника. Там жила его бабушка. И вместе со своей матерью он приходил навещать ее — ему было тогда лет пять-шесть. А потом еще они были у бабушки в больнице, или то был дом престарелых, он уже не помнит… Но бабушка казалась гораздо моложе всех остальных постояльцев. И от нее исходил резкий запах фиалковых духов, и в какой-то момент бабушка наклонилась, чтобы поцеловать Томаса, а он отпрянул, потому что боялся, что она коснется его своей большой бородавкой на левой щеке…

Дверь в столовую открылась, и вошла Сильвия.

— А что это вы без света сидите? — она щелкнула выключателем. — Ведь уже темно.

Сильвия увидела на столе карту и подошла ближе:

— Что это? Карта спрятанного сокровища?

— Мама показывала мне, где стоял дом ее родителей. Вот, посмотри, — Томас протянул Сильвии фотокарточку.

— Я хочу, чтобы Томми съездил туда, — с присущим ей пафосом и категоричностью вдруг объявила миссис Фолей.

— В самом деле? Но, помнится, ты говорила мне, что…

— Помню-помню. Я долго размышляла над этим и поменяла свое мнение.

— Хорошо, — согласился Томас. — А ты не хочешь, чтобы мы съездили туда вместе?

— Нет, я не поеду. Но для меня очень важно знать, что ты съездил туда и побыл там, где когда-то находился наш дом. И еще я хочу, чтобы ты сделал фотографии, как ты стоишь на фоне лютикового поля, если, конечно, оно сохранилось.

В глазах матери была такая мольба, что Томас даже растерялся.

— Ты сделаешь это ради меня?

— Ну, конечно же, мама.

— Да, по-моему, это прекрасная идея, — заметила Сильвия. — Ну, а теперь давайте пить кофе?

Пока Сильвия хлопотала на кухне и ставила чайник, миссис Фолей сложила карту, сгребла открытки и фотографии и сложила все обратно в свой старый школьный портфель.

— Ты не забудешь о моей просьбе?

— Нет, конечно. И — будут тебе фотографии!

— Я не об этом. Пойми: мы с твоей бабушкой больше никогда не увидели моего отца. Я росла без него. А мама состарилась в одиночестве. И без отца жизнь наша оказалась гораздо труднее. Я не хочу, чтобы твои жена и дочь прошли через то же самое.

С этими словами она застегнула пряжки на портфеле и протянула его сыну через стол, и это было похоже на посвящение.

Воскресное утро 3 августа 1958 порадовало ясной погодой. По сути, это был первый теплый день за все лондонское лето. Томас с Сильвией решили отказаться от шашлыков — на улице слишком жарко, так что баранина подождет до вечера. Вместо этого они приготовили салат с ветчиной и разносолами и позавтракали втроем в саду, а малышка Джил играла возле них в песочнице, достроенной мистером Спарксом. Кстати, он тоже завтракал в саду вместе со своей сестрой — они ели бутерброды с говядиной, запивая их чаем. Да уж, погода была настолько хороша, что даже Джудит выползла на свет божий, хотя ноги ее все равно были укрыты толстым шерстяным одеялом. Томас разомлел на солнышке и перестал злиться на соседа, и они даже немного поболтали, а Сильвия любезно справилась у Джудит о ее здоровье. Наконец, когда завтрак был окончен, следовало проводить миссис Фолей до автобусной остановки. Когда та уехала, Томас с Сильвией отправились гулять по центральной улице: Томас толкал перед собой коляску, а Сильвия шла, держась с ним за руки. Она немножко волновалась, что ребенок перегреется и начнет капризничать. Но верх коляски был опущен, и Джил вела себя прекрасно, и казалось, ничто на свете не способно было испортить сегодняшнего прекрасного настроения. Потом они купили в фургончике мороженое и уселись на травку в парке. Мимо — парами и громкими веселыми компаниями — проходила молодежь с полотенцами и купальниками под мышкой. Все спешили искупаться в открытом бассейне Тутинг Бек Лидо.

И Томас подумал тогда: вот если бы все выходные были как сегодня! Где-то полчаса они с Сильвией просто лежали рядом на траве, взявшись за руки и закрыв глаза от слепящего солнца, которое посылало им свои лучи счастья. И зачем ему Брюссель? — вдруг подумал Томас. Он больше не хотел туда возвращаться. Прямо сейчас и в эту минуту выставка ЭКСПО со всеми ее приключениями казалась миражом. Реальной была только его жизнь, его жена и дочка. Только они держали его на плаву.

Ночью в кровати Томас придвинулся к Сильвии и аккуратно положил руку ей на бедро. Потом, с нежной настойчивостью, он стал задирать ее ночнушку, чтобы подобраться ближе. Вчера, когда он попытался проделать то же самое, Сильвия была холодна и молча отвернулась. Сегодня же она просто лежала, но и не отталкивала его. Когда, наконец, Томас добрался туда, куда хотел, то почувствовал, как откликаются желанием ее горячие и влажные чресла. Сильвия повернулась к мужу, и они слились в поцелуе. Стараясь не спугнуть момент, Томас медленно стянул с себя пижаму и бросил ее на пол. Он включил настольную лампу и снова потянулся к Сильвии, но та удивленно отодвинулась:

— Что ты делаешь?

— Давай при свете. Я хочу видеть тебя.

— Нет, пожалуйста, не надо.

Томас улыбнулся и нежно поцеловал ее в лоб.

— Какая ты у меня стыдливая, воспитанная девочка.

Он выключил ночник, и тут Сильвия, словно раззадоренная его словами, резко стянула через голову ночнушку и обвилась вокруг него с какой-то невообразимой отчаянностью. И тогда Томас вошел в нее. Их любовная схватка сопровождалась жадными поцелуями и очень быстро достигла своего апогея. Но и когда все закончилось, Сильвия не расплела ног и не выпустила его из объятий и в таком положении начала тихонько засыпать. Потом дыхание ее стало более размеренным, с таким знакомым мягким посапыванием, и Томас аккуратно высвободил руку, подложенную под голову Сильвии. Потревоженная, она что-то пробормотала во сне, а потом снова затихла. Но Томас все не мог заснуть. Несколько минут он просто лежал, отчетливо понимая, что его настигла бессонница. Он долго и беспокойно ворочался. В голове закрутились брюссельские воспоминания последних дней, и он с ужасом подумал, что рано утром ему придется туда вернуться. Томас попробовал лечь на живот, но и это не помогло. В довершение всего, в ногах все время болтался какой-то крошечный предмет и досаждал ему. Большим пальцем ноги Томас нащупал его — что это? Какой-то мягкий, как губка, катышек. Потеребив его ногой, Томас не выдержал и сел в кровати. Взял катышек в руки, пощупал его пальцами. Но это не прибавило никакой определенности. Что же это, наконец?

Любопытство было сильнее желания заснуть. Томас натянул пижаму, сунул ноги в тапочки и прошел в ванную. Сонно зевнув, включил свет. Раскрыл ладонь и с ужасом уставился на предмет, который узнал сразу.

Слишком много статистики!

— Ну и видок у вас, мистер Фолей, будто вы пообщались с привидением.

Томас оторвался от окна, в которое он так долго и бессмысленно смотрел, и благодарно кивнул Шерли, поставившей перед ним пинтовую кружку с пивом «Британия».

— И вообще — вы какой-то странный после Лондона, — прибавила Шерли.

— В самом деле? Да нет, вроде ничего такого не произошло. Возможно, подхватил грипп в самолете.

— Вы уж поосторожней. Летняя простуда — она самая коварная.

Шерли вернулась к стойке, а Томас пил пиво, размышляя о том, как точно сказала Шерли. Действительно, призраки. Разве вокруг него — не призраки? И этот паб — он выдуманный, ненастоящий, он тоже призрак — потому что в чистом виде такой Англии не существует. Да и весь этот выдуманный город, состоящий из стран-призраков, и каждая из них построила свой замок на песке. Какая уж там «Веселая Бельгия»?! Ложь и чушь несусветная! А «Обербайерн»? Целая планета-призрак размером с плато Хейсель. Чем больше Томас думал об этом, тем отчетливее понимал, что все вокруг — зыбко и призрачно. Вот эти люди, стоящие за стойкой или сидящие за столиками — они настоящие или нет? Может, они только притворяются настоящими? Еще несколько дней назад Томас был уверен, что мистер Черский (кстати, он сейчас должен подойти) — милый и дружелюбный московский журналист, который просто обратился к нему за советом. А на поверку оказалось — по крайней мере, его пытаются в этом убедить, — что Черский этот большой чин из КГБ. Так где правда, а где ложь? Возможно, что и Шерли — тоже призрак. И даже Эмили, если уж на то пошло, играет, как и все остальные, изображая из себя провинциальную домохозяйку, которая любит убираться в доме. Ну хорошо, допустим, она просто актриса, нанятая для работы в американском павильоне. Но вдруг все эти люди в «Британии» — тоже актеры, все до одного? Например, их наняли мистер Редфорд с мистером Уэйном для своего хитроумного плана, имеющего своей целью окончательно свести его с ума.

Да, сегодня и сейчас Томас мог быть уверен только в одном: ночью в воскресенье, в ногах своего брачного ложа он обнаружил натоптыш, натоптыш фирмы «Кэллоуэй», вот так. А это означает, что в этой же самой кровати, парой дней ранее, находился Норман Спаркс. Вот это была самая реальная реальность на сегодняшний день! А все остальное, может статься, было плодом больного воображения британских спецслужб, включая самого барона Менса де Фернига. И после этого Шерли спрашивает, что с ним. Еще бы, тут недолго и умом тронуться. Ну, как минимум нервный срыв — не за горами.

Томас посмотрел на Шерли — она стояла за барной стойкой и болтала с Эдом Лонгманом. Эти двое стали просто неразлейвода. Радует, что хоть они не заморачиваются. Интересно, сколько романов, зародившихся тут, выдержат испытание временем? Сколько любовей, вспыхнувших в этой пьянящей, но совершенно искусственной атмосфере, доберется до свадьбы? Чтоб были семья и дети? Нет, вот Шерли с Лонгманом — молодцы. Нашептывая ей что-то на ушко, Эд вложил в ладонь девушки какой-то маленький предмет. Поймав на себе взгляд Томаса, Эд весело подмигнул ему.

Вздохнув, Томас сделал еще один глоток пива и посмотрел на часы. Черский опаздывал. Собственно, Томасу все равно, где сидеть и тосковать. Он все думал про измену жены, и не знал, как поступить дальше. Тогда, дома в воскресенье, он пообещал Сильвии, что разбудит ее утром, когда поедет в аэропорт. Но, учитывая обстоятельства, Томас не стал этого делать. О чем он мог говорить с ней? Как он мог смотреть ей в глаза после этого? Тогда, ночью, он даже не нашел в себе сил вернуться обратно в постель и лег в гостевой комнате. А в шесть утра, поцеловав на прощание спящую Джил, крадучись, покинул свой дом. Сегодня уже вторник, но Томас так и не позвонил Сильвии и даже не начал писать ей письмо, в котором, как он понимал, нужно будет объясниться. Единственное, что он сделал по прилете в Брюссель, так это позвонил Эмили, а потом долго и тупо сидел в мотеле, после чего поехал на выставку гулять по барам и кафешкам, где, опять же, просто тупо сидел и тосковал.

— Дорогой мистер Фолей, — раздался, наконец, знакомый голос. — Простите, ради бога, за опоздание.

Это был Черский — он запыхался и, кажется, был чем-то взволнован. При нем была папка с экземплярами «Спутника». Томас уже раздобыл последний номер — он лежал как раз сейчас перед ним на столе. Томас встал, чтобы поприветствовать журналиста, надеясь, что тот не заметит его дурного расположения духа.

— Прошу вас, садитесь, — сказал Томас. — Угостить вас кружечкой пива?

— О, мисс Нотт меня уже увидела и принесет все, что надо, без лишних напоминаний. Вот в чем прелесть настоящего английского паба, особенно когда становишься постоянным клиентом!

— Ну, вы вернетесь в Москву уже настоящим знатоком английского образа жизни, — сказал Томас, вяло пытаясь поддержать разговор.

— Уж надеюсь, надеюсь. Во всяком случае, стремлюсь к этому. Так вы прочитали наш последний номер? Хотелось бы услышать ваше мнение.

— Да, прочитал, — Томас скользнул взглядом по сложенному вдвое бюллетеню, напечатанному на самой дешевой бумаге, — и все это Черский почему-то называл журналом. — Должен заметить, что особых успехов вы не делаете. Все те же недочеты.

— Например?

— Ведь я вам уже говорил. Ну, например, статистика. Тут слишком много статистики.

Томас решил зачитать вслух выборку, прославляющую заботу о детях:

— Вот, посудите сами: «В Советском Союзе одновременно могут получить санаторный отдых 106 тысяч детей; работают на постоянной основе ясли на 965 тысяч мест, летние выездные ясли — на 2 миллиона мест, а также детские сады на 2,5 миллиона мест, как постоянные, так и летние выездные».

— Ну, разве не впечатляет? — поинтересовался Андрей.

— В каком-то смысле — да, но разве так привлекают читателя?

— Прошу прощения, господа… — возле столика появилась Шерли с пинтой горького пива и пакетиком чипсов. — Мистер Черский, это вам. Я ведь все правильно принесла?

— Все правильно, мисс Нотт, спасибо.

— Вернусь домой — обязательно накуплю акций смитсовских чипсов, — сказала Шерли, аккуратно поставив заказ на стол. — Я так думаю, благодаря вам через год вся Россия на них подсядет, и я разбогатею.

— Это точно!

Шерли направилась обратно к стойке, и тут Черский весело окликнул ее:

— Но только ешьте их без соли, мисс Нотт. Вы и так женщина — прямо соль с перцем!

Шерли рассмеялась:

— Ох вы и штучка, мистер Черский…

Весело хохотнув, Андрей сделал глоток пива:

— Вот, осваиваю юмор на английском языке. Кстати, вы заметили, мистер Фолей, что мы приправили наш материал изрядной долей юмора? Ваше благотворное влияние.

— Да, кстати, о вашем так называемом юморе. Устами русских детей.

— По-моему, они просто прелесть.

— А на мой взгляд, звучит очень странно. Например, что это такое: «Мама, а нож — это вилкин муж?»

Запрокинув голову, Черский громко расхохотался.

— Но я не понимаю, что тут смешного, — сказал Томас, и Черский тотчас умолк.

— Я тоже, — сказал он. — Я думал, может, вы мне объясните. А что скажете про это: «Мама, а что если петух забудет, что он не курица, и снесет яйцо?» По-моему, смешно.

— А по-моему, не очень.

— Гм… — разочарованно хмыкнул Черский. — Человек, принесший мне этот материал, сказал, что это шутки — обхохочешься. А я подумал: может, я дурак? Потому что до меня не доходит.

— Я бы на вашем месте пока отказался от подобного юмора.

— Ну, хорошо, возможно, вы правы. Тем более, что наш следующий номер будет полностью посвящен науке. Центральная статья — просто потрясающая. Вот вас трудно удивить, Фолей, но даже вы оцените.

— И о чем же эта статья?

Черский говорил, неотрывно хрустя чипсами с таким выражением лица, будто вкушал высочайший образец haute cuisine.[51]

— Статья — о человеке будущего, — пояснил он. — Написал один известный советский ученый. Он излагает свою версию развития человечества на ближайшие сто лет.

— Ну, и?

— Прочитаете — сами увидите. Очень интересно. Плюс у нас будет материал о ядерном синтезе. И, разумеется, тут мы постарались быть объективными и не могли не сообщить с глубоким прискорбием, что британские ученые поспешили с выводами насчет собственных разработок. Да, кстати, хотел уточнить. Я слышал, что аппарат ZETA убрали с выставки, дабы избежать конфуза. Это так?

И Черский улыбнулся — нагло, с вызовом.

Томас недовольно скривился, но вынужден был признать, что это правда.

— Отлично, — сказал Черский. — Мы так и напишем в своей статье. Просто, согласитесь, подобные факты нужно проверять.

Наконец, все чипсы были съедены, русский аккуратно сложил пакет и засунул его в карман своего пиджака.

— А в следующем номере — думаю, вы порадуетесь — мы поговорим о дамской моде. Сравним, как одеваются наши женщины и американки. Тут мне очень помогла мисс Паркер — предоставила некоторые эскизы. И, уж коль мы заговорили про Эмили (тут Черский изобразил на лице милую улыбку, хотя искренности в ней было ни на грош), — я так понимаю, что предстоит небольшая вылазка на природу?

— Совершенно верно, — осторожно подтвердил Томас, не понимая, откуда это известно Андрею. Хотя объяснений тому можно было найти бесконечное множество.

— По-моему, прекрасная идея. Пикник на природе, в пасторальном уголке Бельгии. Кажется, в субботу?

— Именно так.

— Эмили сказала, что у вас на примете есть какое-то очень красивое местечко. На лугу, усыпанном золотыми лютиками, а рядом протекает река. Где-то в окрестностях Левена.

— Да, это верно, — кивнул Томас. Конечно, это было верно: ведь именно он и именно этими словами живописал картину своих родных мест, разговаривая с Эмили каких-то несколько часов тому назад.

— Ну, тогда остается один вопрос… — Андрей сгреб свои газеты, уложив их в аккуратную стопку. — Во сколько нам за вами подскочить?

Летняя пастораль

Ранним утром субботы 9 августа 1958 года Андрей и Эмили подъехали к воротам мотеля «ЭКСПО» в Веммеле. Как и предполагал Томас, они подготовились к пикнику со всем присущим им шиком. Во-первых, машина. Это был «ЗИС-кабриолет 110» 1956 года выпуска — бледно-голубого цвета, гордость советского автомобилестроения. Погода обещала быть прекрасной, поэтому верх машины опустили, чтобы поймать как можно больше солнца. На Андрее красовались солнцезащитные очки цвета кобальтовой сини с зеркальным напылением, светло-кремовый блейзер, шелковый шейный платок с концами, заправленными в прорезь белой рубашки, расстегнутой на две верхние пуговицы. На Эмили — белая льняная кофта, голубые брюки широкого покроя, на голове — голубая косынка с набивным рисунком «пейсли». Стильные раскосые темные очки делали ее похожей на хитрую кошечку. Молодцы, оба — ну просто парочка кинозвезд! Забираясь на заднее сиденье, Томас чувствовал себя по сравнению с ними чуть ли не отбросом общества.

Расстояние в тридцать пять километров, отделявшее их от Вийгмаала, они преодолели буквально за полчаса. Этот полусонный провинциальный городок разделяла надвое сине-зеленая лента реки Дейле. Появление русской машины произвело настоящий фурор среди местных мальчишек — их было около десятка, они играли в траве возле моста. Увидев незнакомцев, ребята все побросали и понеслись вслед за медленно едущей через мост машиной. «Kom kijken[52]! Kom kijken!» — кричали дети и трогали ладошками горячие бока ЗИСа, словно это была не машина, а огромная кошка, которая не любит, когда ее гладят. Андрей весело махал мальчишкам, сверкая ослепительной белозубой улыбкой, которая лично Томасу уже давно не казалась улыбкой доброго дяди. «Это надо же, — подумал про себя Томас, — ему, видите ли, приятно детское внимание. А сам-то небось раздавил бы их как щенков, если что».

— Красивая машина, — только и сказал Томас, когда они остановились в конце моста и начали выгружаться.

— Да, хороша, — согласился Андрей. — Вот видите: мы, русские, тоже знаем толк в красоте лошадиных сил.

— А я-то полагал, — парировал Томас, забирая из багажника две тяжелые плетеные корзинки с продуктами, — что не каждому посчастливится иметь такую машину. Кроме партийных боссов, конечно.

На какое-то мгновение Андрей напрягся, но очень быстро вернулся в свое прежнее расположение духа:

— У вас не совсем верное представление о порядках в нашей стране. Это посольская машина, я всего лишь попросил ее на время.

— Кто бы мог подумать, что скромный редактор пользуется такой привилегией!

— Хм. У нас, знаете ли, читающая страна. Творческий народ всегда в чести.

— И поэтому вы пользуетесь такой свободой передвижения?

— В каком смысле?

— Да вот, один человек сказал мне, что по вечерам все работники советского павильона сидят по своим номерам и не высовываются. И что их привозят и увозят на автобусе. Они даже Брюссель толком не видели. А вы расхаживаете где ваша душа пожелает.

— Ну, так передайте этому своему человеку, что его неправильно информировали, — сухо ответствовал Андрей. — Куда теперь? Может, туда? Мне кажется, там должны быть красивые места.

Андрей указывал на юг, вверх по течению Дейле, то есть в сторону Левена, но Томас покачал головой и сказал:

— Нет, нам туда, на север от моста. Отсюда не видно, но когда река сделает поворот, откроется потрясающий вид. Ходу отсюда — минут десять.

Эмили, чувствуя некоторое трение между мужчинами, попыталась сгладить ситуацию:

— Томас знает конкретное место для пикника. Похоже, он является большим специалистом по этой части Бельгии.

— Ну, хорошо, доверимся специалисту, — хмуро согласился Андрей.

Как и рассказывала миссис Фолей, в этом месте река и впрямь была неширокой. Хотя когда они сошли с моста, никакой обещанной тропинки вниз не обнаружили — впрочем, спуск не представлял особой сложности. Потом они просто побрели вдоль берега, проторивая себе путь через высокую траву. Томас с Андреем тащили по корзинке, а Эмили несла под мышкой скрученный коврик для пикника.

Кругом было необыкновенно тихо, над всем парило бесконечное лазурное небо. Слева от них, перед тем, как сделать поворот, река замедляла свой ход: под палящим зноем зеленовато-изумрудные воды ее были подернуты сонной белесой пеленой. А справа, там, где река делала плавный изгиб, простиралось поле, испещренное колючками и серо-коричневыми проплешинами пожухлой травы, не вынесшей двухмесячной засухи. Томас шел впереди компании, все время сверяясь с картой, иногда оглядываясь на Черского с Эмили, которые брели почти вплотную и тихо переговаривались о чем-то.

Скоро они дошли до места, где река несла свои воды уже на запад. Перед ними раскинулся большой луг, где было можно найти тень — ее отбрасывали высокие платаны, стоящие в ряд. Так и хотелось свалиться в траву, прямо тут!

Что наши герои и сделали.

Через несколько минут со стороны моста послышались голоса и скрип велосипедов. Томас увидел три фигурки и понял, что нашего полку прибыло. После того как Андрей разрушил его планы о пасторальной прогулке à deux,[53] Томас сдался: пусть придет столько народу, сколько хочется Эмили. И вот они уже тут — Аннеке со своей подругой Кларой и еще какой-то темноволосый юноша, с которым Томас не был знаком. Все трое слезли со своих велосипедов и покатили их вдоль берега тем же маршрутом, каким только что проследовала предыдущая троица. Томас и Эмили решили пойти навстречу вновь прибывшим.

— Ух ты, вот это да! — восторженно воскликнула Эмили, приветствуя Аннеке. — Неужели вы ехали на велосипедах аж от самого Брюсселя?

— На самом деле это не так и далеко. Всего полчаса, — ответствовала Аннеке. — К тому же, как вы понимаете, Бельгия — равнинная страна.

Велосипедная прогулка пошла Аннеке только на пользу: раскрасневшаяся, загорелая, она просто сияла, как само лето! Крепышка Клара, которой тоже пришлось крутить педали, изрядно вспотела, ее тело отдавало тонким сладковатым запахом молодой зверушки, которой неведомы никакие болезни. Но кто этот третий? Томас с интересом разглядывал незнакомого юношу с черными аккуратными усиками. Он был высок, крепко сложен и обладал приличными манерами. Сколько ему? Лет двадцать пять? Взгляд карих глаз был смел и преисполнен дружелюбного любопытства.

— Да, познакомьтесь — это мой друг Федерико, — сказала Аннеке. — Надеюсь, никто не против, что я позвала его.

— И правильно сделали! — воскликнула Эмили. — Итальянский джентльмен — боже, как это экзотично! У нас будет настоящий интернациональный пикник!

Федерико тихо кивнул и улыбнулся.

— Федерико работает официантом в итальянском павильоне, — пояснила Аннеке. — Мы познакомились несколько дней назад. И он почти не говорит по-английски.

— Разве это так важно? — сказала Эмили. — Он сам по себе — уже украшение компании. Пойдемте же к нашему пятачку! У нас там куча всяких вкусностей. Если мы нагуляли зверский аппетит, то что уж говорить о вас!..

Вся компания подошла к Андрею, тот встал и галантно поцеловал ручки дамам, вежливо пожал руку Федерико, а затем разлил вино по бокалам. Когда все присели, держа в приподнятых руках бокалы, он объявил:

— А теперь, если позволите, короткий тост. Мы живем в мире, где между разными нациями возводятся политические барьеры. И, на мой взгляд, совершенно напрасно! Вот мы сидим тут на травке — шесть человек из пяти разных стран — и зачем нам эти барьеры? Это и есть главный посыл ЭКСПО-58. Так поднимем же бокалы за гостеприимную Бельгию и ее народ, за передовое мышление! И за ЭКСПО-58!

— Ура! — отозвались все.

— Также хочу поблагодарить мистера Фолея за то, что привел нас в этот прекрасный уголок природы, — прибавил Андрей. — А скажите нам, Томас, откуда вы узнали про это место? Где раздобыли столь ценную информацию?

— Это была идея моей мамы.

— Вашей мамы?

— Да. Она ведь родом из Бельгии.

— В самом деле? Как же долго вы оберегали от нас этот секрет!

— И вы, и я, мистер Черский, и каждый из нас имеет право на свои секреты, — сказал Томас, столкнувшись с холодным взглядом Андрея. — Что до моей мамы, то она жила в этих местах, совсем недалеко отсюда, и…

Вдруг Томас подумал, что лучше не рассказывать всей этой длинной печальной истории. Здесь и сейчас находились, по меньшей мере, два человека, с которыми лучше было не делиться ею.

— …и она рассказывала про эту речку, как они тут играли, когда были детьми, вот в такой же погожий день, как сегодня, например…

Все немножко помолчали, а потом Эмили сказала:

— Ох, как я ее понимаю! Здесь — настоящий рай.

Аккуратно отставив бокал, Эмили откинулась на локти, подставив лицо солнышку:

— Вы только посмотрите, какое небо. Тишина вокруг. Вот в такие дни — и в таком месте — хочется, чтобы время остановилось и так было всегда, правда?

— Ну, хотя бы сегодня мы можем позволить себе такую роскошь, — заметил Андрей. — Но ваши слова звучат довольно декадентски. Ведь мы — не совсем типичные представители общества, да и обстоятельства, в которых мы находимся, тоже особенные! У нас есть свои привилегии — например, мы смогли приехать сюда, чтобы расслабиться. Мы не знаем, что такое нищета или голод. А между тем рабочий класс во всем мире каждый божий день борется за существование. И у них нет времени, чтобы поваляться на травке. И они отчаянно жаждут прогресса во всех сферах жизни, который облегчил бы им жизнь. Кстати, если уж я заговорил на эту тему… — Андрей вытащил из кармана блейзера аккуратно сложенный номер «Спутника». — Вы еще не читали, Томас? Там как раз статья, о которой я вам рассказывал.

— А, ну да, вы ее так расхваливали, — ответил Томас, принимая из рук Андрея протянутую газету.

— Ой, спасибо, что просветили нас насчет тяжелых жизненных условий рабочего класса, — сказала Эмили, на что Андрей только снисходительно улыбнулся. — Так что там насчет статьи?

— Я обратился к одному из светил нашей науки, чтобы он, как настоящий маг и предсказатель, заглянул в свой хрустальный шар и рассказал нам: что ждет человечество через сто лет. Результаты — самые впечатляющие!

Томас уже нашел нужную статью и с интересом проглядывал вступительный параграф.

— Томас, читайте вслух, — попросила Эмили. — Мы все хотим услышать про это чудо.

— Хорошо, — сказал Томас, складывая газету пополам, чтобы ее было удобней держать в руках. Прокашлявшись, он начал читать: «Люди двадцать первого века. Наука, изучающая жизнедеятельность человека и продукты питания, развивается семимильными шагами. Так каким же будет человек через сто лет? С этим вопросом и обратился наш корреспондент мистер Черский к заслуженному деятелю наук… — хм, звучит впечатляюще, — к заслуженному деятелю науки, профессору Юрию Фролову. Если вкратце, смысл его ответа сводится к следующему.

Представьте, что мы живем в 2058 году. Все грани меж умственным и физическим трудом уже стерты, открывая дорогу гармоничному, как физическому, так и умственному, развитию личности. Человечество вовсю использует атомную энергию во всех областях экономической деятельности, мы покорили стихию во всех ее проявлениях, но при этом человек не стал слабее здоровьем — напротив, он стал гораздо крепче своих предшественников. Люди радостно и легко идут по жизни, и пусть вас это не пугает — они очень мало едят и принимают мало жидкости…»

— А почему меня это должно пугать? — усмехнулась Эмили. — Я и так мало ем. Впрочем, продолжайте, прошу вас.

— «Биохимики XXI века научились синтезировать углеводы и протеин, необходимые для производства продуктов нового поколения — они низкокалорийны, очень вкусны (мясо как мясо, хлеб как хлеб), но при этом занимают совсем маленький объем. Наш организм работает совершенно по-новому, благодаря особым свойствам тяжелого водорода. Принимаемый в минимальных количествах и заменяющий воду, изотоп водорода способен запустить в организме процессы, доселе неизвестные, — он полностью прекращает процесс переваривания пищи и эвакуации отходов…»

— Мамочки родные, вы хотите сказать, что через сто лет не нужно будет ждать возле дамской комнаты, если там образовалась очередь?!

— Похоже на то. Но, слушайте, самое интересное: «Именно поэтому люди будущего будут иметь рост выше среднего. Они всегда будут здоровы, даже если их возраст зашкаливает за сто лет. Пожилым предпочтительнее пить фруктовые соки и дистиллированную воду — в предписанных дозах.

Все — от мала до велика — будут заниматься физкультурой. А города? Каждый из них будет — город-сад, и повсюду — много стадионов, плавательных бассейнов и спортивных клубов. И, что самое примечательное, вы уже не встретите на улице дряхлых седовласых стариков или старух, потому что таких просто не будет. Все люди пожилого возраста будут крепкими, с пружинистой походкой, здоровым цветом лица, и глаза их будут наполнены живым блеском».

— Здорово, — сказала Аннеке. — Жаль только, что никто из нас не доживет до того счастливого времени.

— Ну, может, как-нибудь доковыляем годков эдак до ста сорока, — предположила Эмили.

— «Этот процесс омоложения не произойдет одномоментно, — продолжил Томас, — и будет являться постепенным результатом действий, предпринятых государством… — вот оно, а то я все ждал, когда же они скажут об этом, — действий, направленных на улучшение здоровья населения, с упором на научные изыскания, способные остановить процесс старения.

Но это еще не все. Люди будущего будут жить и работать совершенно по-другому, благодаря феноменальному развитию всех органов чувств. Например, зрение. Оно будет представлять собой более сложную и развитую систему организма. В конце ХХ века ученые постепенно будут наращивать возможности зрительного восприятия более широкого спектра электромагнитных импульсов, появится сложный электронный инструментарий, необходимый для этих целей. Благодаря таким устройствам, человеческий глаз будет способен видеть даже в кромешной тьме, а также он сможет улавливать инфракрасное и ультрафиолетовое излучение. Таким образом, мы получим способность проникать своим взором в самые запретные, скрытые от нас доселе тайны. Мы сможем видеть сквозь все преграды, заглядывая в суть материи, словно рентгеновский луч».

— Упаси боже! — воскликнула Эмили. — Вот еще не хватало, чтобы какой-нибудь мужик просверливал своим рентгеновским взглядом мою одежду или, еще хуже, рассматривал мои внутренние органы. Спасибо, не надо!

— «Благодаря электромагнитным манипуляциям станет возможно сократить частоту звука. И наш Человек Будущего услышит то, что не сможет увидеть: он услышит, как растет трава, как поют молекулы воды в стакане…»

— Ну, это еще куда ни шло, — сказала Эмили, мечтательно глотнув вина и устремив взгляд куда-то далеко-далеко. — Да, мне это определенно нравится — услышать, как растет трава… Вы уж простите меня, Андрей, я понимаю, что это строгая научная статья, но последний пассаж импонирует моей поэтической душе.

Андрей с улыбкой взял руку Эмили в свою:

— Не стоит извиняться. В этом мире всему есть место — и науке, и мечтам. Прелестная и абсолютно женская реакция.

Кинув недоуменный взгляд в сторону Черского, Томас продолжил:

— «Новые познания законов природы сделают возможным усилить наше обоняние. Человек Будущего способен будет распознавать тысячи всевозможных запахов. И более того: благодаря новым технологиям, через обоняние станет возможно определить и формы, а также и габариты предметов.

Новые изыскания в области коротковолновой природы запахов позволят передавать их на большие расстояния. Для этого будет изобретен специальный аппарат для телепортации. Каким будет воздух? Воздух в театрах, домах, на фабриках и в исследовательских лабораториях будет очень чистый, наполненный ароматическими примесями, оказывающими благотворный эффект на нервную систему.

Хотелось бы рассказать как можно больше о людях, которым предстоит жить и работать в 2058 году. Но главное то, что эти мечты уже сегодня становятся частью нашей повседневной жизни».

Закончив читать, Томас отложил газету и посмотрел на остальных. Каждый из них дорисовывал в уме свою картинку несбыточного будущего.

— Ну что ж, интересно в целом, — сказала Клара.

— Мне тоже понравилось, — согласилась Аннеке. — Особенно про передачу запахов на расстоянии.

— Ну да, — откликнулась Эмили. — Если такое и впрямь будет возможно, я первая сниму шляпу. Если кто-то научится вот прямо взять этот воздух и перекачать его в Нью-Йорк, то я «за»! Первая попрошу подышать. Вы чувствуете, какой тут чистый воздух? Ммм… какое разнотравье!..

Все начали дружно втягивать носом воздух.

— Кто-нибудь хочет сигаретку? — вдруг предложил Томас.

Он пустил пачку по кругу. Все закурили.

А потом все уехали, и они остались вдвоем.

Эмили лежала на боку, лицом к Томасу. Приложив ухо к земле, она закрыла глаза, словно заснула, хотя веки ее мелко подрагивали.

Томас раскрыл старую карту, пытаясь свериться с окрестностями, пытаясь представить, что где было пятьдесят лет тому назад, когда его мать была еще совсем девочкой. Потом он зашуршал картой, чтобы сложить ее поудобней, и тут Эмили открыла глаза:

— Т-с-сс!

— А что такое?

— Да я уже почти услышала, точно вам говорю.

— Услышали что?

— Как растет трава.

Томас улыбнулся, отложил карту и растянулся на траве рядом с Эмили. Они лежали, глядя друг на друга как два заговорщика.

— Ну, слышите? — спросила Эмили.

— Что-то пока не очень.

Томас тоже приложил ухо к земле и прислушался. Но ему очень трудно было услышать, как растет трава, потому что рядом находилась Эмили. Они лежали почти лицом к лицу, и можно было отчетливо разглядеть все ее веснушки и даже поры на коже. Веснушки были прелестны — особенно те, что рассыпались по носику. Взгляд ее серо-жемчужных глаз был устремлен на Томаса, отчего у него по коже пошли иголочки.

— Я, кажется, что-то слышу, — сказал он. — Какое-то шуршание.

— Может, это и есть звук растущей травы.

— Ну и как это можно объяснить? Ведь автор этой статьи…

— Это который заслуженный деятель науки?

— Да. Он же сказал, что только через сто лет! А мы уже слышим.

— Я даже не знаю. Может, это место обладает какими-то особыми свойствами?

— Вы так думаете?

— Почему бы и нет! Может, именно тут сконцентрировано большое количество электромагнитных вибраций, о которых говорилось в статье.

— Может быть…

— Вы тоже так считаете?

— Ну, вы же сами сказали.

То ли Томасу показалось, то ли они действительно подвинулись ближе друг другу.

— Мистер Фолей.

— Да, мисс Паркер?

— А что, если я задам вам один очень страшный вопрос?

— Страшный вопрос? — Томас даже напрягся. — Про что?

— А вот про что. Что вы думаете — только честно — про мистера Черского?

Секунду назад Томас представления не имел, что за страшный вопрос она хотела задать, но это точно был не тот вопрос.

— Ну, — сказал Томас. — Мне нужно подумать…

— А вы не спешите. Подумайте хорошенько.

— Если не в общих чертах, а по конкретным наблюдениям…

— Да.

— Тогда мне показалось, что ему не очень-то понравилось, когда вы не поехали с ним в Брюссель, а вместо этого остались со мной.

— Неужели вы заметили?

— Этого нельзя было не заметить.

И действительно — десять минут назад Андрей сказал, что ему пора уезжать: он должен вернуть машину в посольство до четырех. Он полагал, что Томас и Эмили к нему присоединятся. Но Эмили отказалась, заявив, что ей и тут хорошо и что два часа для такого удовольствия мало, и вообще — у нее выходной, и что ей делать в Брюсселе? Андрей был не очень доволен таким положением вещей, но кто он такой, чтобы приказывать Эмили, поэтому он ограничился одним-единственным вполне резонным вопросом: каким образом Эмили с Томасом будут добираться до Брюсселя? Решение было найдено почти сразу: Клара с Федерико, которые спешили на вечернюю смену, предложили оставить свои велосипеды Томасу и Эмили, а они, мол, поедут с Андреем. Пусть Эмили, Томас и Аннеке прокатятся втроем до Брюсселя! Сказать, что Андрей был недоволен — значит, не сказать ничего. Но скрепя сердце он согласился. Эмили такая — всегда своего добьется! Андрей, Клара и Федерико отправились в сторону моста, а Аннеке вызвалась их проводить, чтобы Федерико не сильно обижался на нее. Перед уходом Клара потихоньку наклонилась к Томасу и сказала ему на ушко:

— Вы не волнуйтесь, ей нравитесь только вы, — после чего Клара побежала догонять остальных.

Какое-то время Томас обескураженно смотрел им вслед, пока их фигурки не растворились в солнечной дымке.

— …Я бы даже взял на себя смелость предположить, — сказал Томас, понимая, что слишком много на себя берет, — что мистер Черский влюблен в вас.

— Правда? У вас и впрямь сложилось такое впечатление?

— Да.

— Боже, вы меня просто ошарашили. И что вы мне посоветуете по этому поводу?

— А что я могу вам посоветовать? Если честно, я ему не очень доверяю. Эмили, вы же не будете столь опрометчивы и не броситесь к нему в объятья?

Слова вырвались сами собой, но, к счастью, Эмили не обиделась:

— Я и не собиралась этого делать.

Она привстала, опираясь на локоть, и сказала серьезно:

— Знаете, что бы там про меня ни думали, я не нуждаюсь ни в чьей опеке, и я хочу, чтобы вы это хорошенько усвоили. Я большая девочка и в состоянии сама позаботиться о себе. И не надо меня ни от чего оберегать. И, если уж совсем честно, мне это даже будет неприятно.

Томас покорно кивнул. Тон, которым она это сказала, задел его за живое, но Эмили бесполезно перечить.

— И, кстати, — добавила она, — я, пожалуй, соглашусь с вами. Я тоже не очень доверяю Черскому.

Поставив точку на этом разговоре, девушка растянулась на траве и закрыла глаза. Через минуту Томас тоже лег.

— А вы никогда не хотели завести семью? — вдруг спросила Эмили.

— Вообще-то я женат. То есть в техническом смысле этого слова.

— Вы очень странно выражаетесь, — заметила Эмили. — Что значит: «в техническом смысле»?

— Ну, у меня в Лондоне есть жена и ребенок. Но наш брак разрушен.

Для него самого эти слова прозвучали так странно…

Если бы он сказал их ранее, на концерте (как и планировал), то это было бы ложью. Но прошло девять дней, и вот уже он рассказывает о разрушенной семье и знает, что это чистая правда. Произнеся это «разрушена», он словно подвел черту, после которой уже не было возврата в прошлое.

— Это произошло давно, — прибавил он (что было уже неправдой, но — такова необходимость!), — но мне по-прежнему больно думать об этом (а вот это — чистая правда!).

— И что пошло не так? Извините, что спрашиваю.

— Моя жена изменила мне.

— Ох, простите, я, кажется, разбередила вашу рану.

— Ничего страшного. Я никому не говорил, и я даже рад… то есть мне почему-то захотелось сказать именно вам. Мне кажется, между нами завязывается… некоторая симпатия, что ли.

— Ой, вы определенно заразились этой теорией электромагнитных вибраций, — поморщилась Эмили. — А вы знаете, с кем она вам изменила?

— Да. С соседом. В какой-то степени это и моя вина. Я мало уделял ей внимания.

— Ну, знаете ли, это вряд ли ее оправдывает.

— Согласен. Нет, она правда была несчастлива со мною! Если б вы только видели этого соседа… Только от большого отчаяния можно с таким связаться.

— И как вы отреагировали? Вы же как-то отреагировали?

— Никак. А что я мог поделать?

— Дали бы в нос. Не жене — соседу, конечно.

Томас горько рассмеялся:

— И что бы это изменило?

— Ну, вам бы стало легче. И ваша жена осознала бы, что вы ей не безразличны. И этот ваш сосед перестал бы вести себя по-свински и потом сто раз подумал бы, прежде чем приставать к чужой жене! И никто бы вас не посадил за это. У нас в штате Висконсин именно такие законы.

Томас покачал головой:

— Да нет, это не совсем мой стиль.

— Ну, значит, вам пора его пересмотреть.

Эмили вдруг села, крепко обхватив руками колени. Наморщила лобик, словно подбирая слова, а потом сказала:

— И вообще, порой мы сами себя не знаем. Не знаем своей истинной природы, пока не случится нечто такое, что откроет нам глаза на самих себя. Например, мой отец. Я не знаю более доброго и тихого человека, чем он. Он у меня ученый. И если в нем есть какая-то страстность, то это касается только его работы, его лаборатории. Так вот, много лет назад, мне тогда было десять-одиннадцать, мы пошли втроем в лесной поход. Я, папа и моя сестра Джоанна, она младше меня на три года. Там, в лесу, было очень красиво, но приходилось часто перебираться через камни, и мы с Джоанной очень устали. И где-то в полдень мы сделали привал, чтобы отдохнуть и поесть — отец прихватил с собой кое-какую еду. Я примостилась со своим бутербродом на высоком камне, а Джоанна села прямо на землю возле упавшего дерева. Оно уже было трухлявое и пустое внутри. И вот мы сидим, едим, все здорово, и вдруг мой отец схватил толстую палку и стал медленно подкрадываться к Джоанне. И палка была такая крепкая — прямо как бейсбольная бита! И у него был такой взгляд — я в жизни его таким не видела. Он не сводил глаз с краешка этого упавшего дерева, возле которого примостилась Джоанна. А потом он подошел и со всей силы ударил по земле, прямо рядом с Джоанной. И раздался такой жуткий звук — его невозможно представить, только если ты сам не был там и не слышал собственными ушами… Змеиный вой, я даже не знаю, как сказать… Но мой отец на этом не остановился — он снова размахнулся и все бил и бил это существо, пока от него не осталось сплошное месиво. Джоанна орала как полоумная и сразу же убежала оттуда и прижалась ко мне, дрожа от ужаса. И мы смотрели на отца и не могли поверить собственным глазам. Это был совершенно другой человек, как будто до этого мы никогда его не знали. Его лицо было искажено гримасой, и он тяжело и часто дышал. И в нем было… — вам это покажется странным, что я так говорю, но когда я вспоминаю эти мгновения, то понимаю, что другого слова не подобрать — в нем было столько исступления… Понимаете? Это было сродни экстазу, словно он находился в каком-то измененном состоянии — там, где до этого ему никогда не приходилось побывать. И он все бил и бил палкой это существо, пока оно не умерло!

Пораженный ее рассказом, Томас онемел.

— Так что же это было? — сказал он после долгой паузы охрипшим от волнения голосом.

— Полосатый гремучник. Один из двух смертельных видов змей, что водятся в наших лесах. И змея была огромной, длиной в пять футов, и даже больше.

— Вы думаете, что змея могла укусить вашу сестру?

— Кто знает. Мой отец не собирался проверять, пока она подползет ближе. Потому что, если бы она укусила Джоанну, то сестра бы умерла. Поэтому отец сделал то, что сделал бы любой на его месте — он убил, защищая тех, кто был ему дорог больше всего на свете. Он…

Эмили замешкалась, пытаясь подобрать единственно верные слова, а затем произнесла — угрюмо, с нажимом на каждый слог:

— Он сделал то, что до́лжно.

Еще немного подумав, она добавила:

— Думаю, он и сам не представлял, что способен на такое. Во всяком случае, с тех пор он сильно изменился. Потому что узнал правду о самом себе. И мы с сестрой — тоже. Теперь мы знали, на что способен наш отец.

Эмили обмерила Томаса долгим испытующим взглядом — тот не выдержал и отвел глаза.

— И вот с тех пор я твердо уверовала, — продолжила Эмили, — что когда дело доходит до защиты самого дорогого для тебя — будь то семья, дети или страна, где ты родилась, — нет таких границ, которые ты не способен переступить.

Она улыбнулась какой-то странной, пугающей улыбкой и твердо заключила:

— Так что вам точно следовало врезать вашему соседу по носу!

«То были огромные платаны, а за ними начиналось большое поле, оно было такое красивое, особенно летом. Там росло столько луговых лютиков — такие высокие ярко-желтые цветы, они поднимались выше травы. И вот идешь, идешь по этому полю, до самого дома…»

Лютики и впрямь были высокие — по самый пояс. Томас медленно шел через поле: ему необходимо было побыть одному, побродить тут… Он направлялся к тому месту, которое было отмечено на карте крестиком.

Край поля был огорожен колючей проволокой, растянутой между деревянными столбами. Низко пригнувшись, Томас пролез под проволокой и пошел дальше. Земля под ногами ребрилась, словно когда-то, давным-давно, ее вспахивали плугом. Если верить карте, здесь должно находиться открытое поле, но уже со всех сторон наступал лес. Томас знал, что находится совсем рядом от того места, где стояла ферма его дедушки.

Вдруг за спиной послышались шаги, и Томас обернулся. Это была Аннеке.

— Привет, — сказал Томас.

— Привет. Ничего, что я пошла за вами?

— Конечно. Я рад.

На самом деле Томас предпочел бы сейчас одиночество. Слишком много впечатлений для одного дня. Все это было так неожиданно — рассказ Эмили потряс его до глубины души, он совершенно не ожидал от нее такой глубины эмоций. Нужно было как-то переварить все это, но еще он должен выполнить просьбу своей матери — обойти эти места, ведь не может такого быть, чтобы не сохранилось ни одного напоминания об их семейной истории! А тут еще Аннеке, девушка в светло-голубом платье — том самом, в котором она была, когда они катались на аттракционах, а потом пошли в «Обербайерн»… Аннеке стояла так близко к нему и как будто ждала чего-то. Даже без Клариной подсказки было ясно, что Аннеке привела Федерико просто так, для отвода глаз. Ей был нужен только Томас, и он чувствовал это остро, как никогда. Пылкая, юная, красивая — бесценный дар, а не девушка! Но что-то останавливало Томаса, какой-то внутренний голос.

— Вы ведь не просто так привели сюда всю компанию, — сказала Аннеке. — Есть какая-то важная причина. Здесь произошло что-то важное?

— Да. Она тут жила когда-то. Моя мама.

— Прямо тут?

— Да, думаю, что мы стоим на том самом месте, где когда-то был ее родительский дом. — Как вы думаете, можно найти хоть какие-то следы? Неужели ничего не осталось?

— Я не знаю. Мне кажется, можно попробовать. Так что же случилось?

— Дом сожгли немцы.

Томас двинулся в сторону деревьев, глядя под ноги. Аннеке шла следом.

— Немцы пришли сюда в августе тысяча девятьсот четырнадцатого. Они практически уничтожили два города поблизости — Ааршот и Левен. В Ааршоте расстреляли много народу, включая бургомистра, его сына и многих его родственников. А в Левене…

— Да, я знаю. Они еще и городскую библиотеку уничтожили. Сотни тысяч томов. Это была громкая история.

— Да. И в какой-то из дней, когда немцы ворвались в Ааршот, они согнали жителей и заставили их топать на юг, в сторону Левена. Это была абсолютно бессмысленная затея — мне кажется, они просто таким образом измывались над людьми. И вот, все они проходили где-то здесь. Родители моей мамы знали, что их проведут по этой дороге, и они знали, что их ждет. Немецкие солдаты зверствовали — убивали мужчин, особенно молодых. Так, на всякий случай, потому что те могли оказать сопротивление. А женщин они… ну, в общем… это был кромешный ад. Что до нашей семьи… Мужчины решили, что бабушка с мамой должны попытаться уехать отсюда. Хотя для бабушки это было — как с мясом себя оторвать. Но мужчины решили, что надо бежать, и лучше всего — в Англию. И вот, можете себе такое представить: ночью они сели на велосипеды и уехали. Я не знаю, как уж они добирались, потому что моя мать никогда мне об этом не рассказывала. Я знаю лишь, что в Лондоне они оказались только через два месяца.

— А ваш дедушка? Он сумел спастись?

— Нет. Мама больше никогда не увидела ни его, ни своих старших братьев.

Томас растерянно оглянулся вокруг. Куда все делось? Быльем поросло.

— А ваша мама рассказывала, как она тут жила?

— Да не особо. В то время она была совсем ребенком. Она только говорила, что была тут счастлива. Отец ее содержал семью в достатке. Она ходила в школу в Вийгмаале. Путь туда лежал вдоль реки. Еще она вспоминала, как ездила на ярмарку в Левен. Где-то здесь, — Томас обвел рукой небольшую площадку, — где-то здесь был сеновал, она забиралась наверх с соседским мальчиком по имени Лукас, и они играли там в жару. Как сложилась его дальнейшая жизнь — она не знает.

— Может, все-таки попробовать поискать? — Аннеке опустилась на колени, раздвигая руками траву. — Ведь что-то должно было сохраниться — остатки фундамента хотя бы.

— Да нет. — Томас грустно покачал головой. Он потянул Аннеке за руку, заставив ее подняться. На мгновение его накрыло чувственной волной — такая у нее была теплая ароматная кожа… — но нет, нельзя, нехорошо!

— Искать бесполезно. Пойдемте. Грустно тут находиться.

На обратной дороге они остановились среди лютиков, и Томас протянул Аннеке фотоаппарат, попросив сфотографировать его для матери. Аннеке стояла спиной к солнцу, и вокруг ее волос светился золотой ореол, а лицо оставалось в тени. Тишину разорвал глухой рев самолета, заходившего на посадку в Мельсбреке. Аннеке навела на Томаса фотоаппарат, и тот постарался улыбнуться…

Давненько он не ездил на велосипеде. В последний раз это было в детстве, и он всегда катался один — братьев и сестер у него не было, друзей тоже. Томас помнит, как он крутил педали, носился по проселочным дорогам возле Лезерхеда. А потом пришла война…

Сегодня же он боялся ударить в грязь лицом, боялся, что девушки его обгонят. Но опасения оказались напрасными. Дорога оказалась ровной, без горок и спусков, и ехать было легко. Даже когда они уже въезжали в пригород Брюсселя, Томас все еще был полон сил, и ему хотелось мчаться дальше!

В этой прогулке был еще один плюс — очень хорошо думалось. Мимо проплывал однообразный пейзаж, зато память отчетливо вычленила все события сегодняшнего дня, вплоть до каждого жеста, мелких мизансцен и своей особой, не лишенной очарования, фабулы. Как просто ему далось признание, сделанное Эмили, — «наш брак разрушен»! Правда озвучена, и ему уже не отвертеться. И еще: сегодня с ним произошло нечто удивительное. Тревога и подавленное настроение, с которыми он жил всю последнюю неделю, вдруг куда-то улетучились. Осталась обида, легкая растерянность после измены Сильвии, но Томас больше не чувствовал себя размазанным по стенке. Напротив — удивительное дело, — он вдруг почувствовал себя свободным. Может, это был не удар под дых, а предоставленная возможность жить дальше? Разве в последнее время он не тяготился браком? Разве не хотел раздвинуть прутья клетки, в которую сам себя и загнал? И вот — ему дан шанс: все начать сначала. Да, будет больно, тяжело! Он, конечно же, привязан к Сильвии и дочке, и печать о разводе еще долго будет жечь, как клеймо. Но ведь пути к отступлению нет! Посетив места, где когда-то жили его предки, и не обнаружив там ничего, Томас получил хороший урок: бесполезно ловить прошлое за хвост, возвращаться туда, где ты был когда-то счастлив — выискивать какие-то жалкие осколки. Все же его мать права.

Что было — то прошло.

На повороте впереди показался Атомиум. Обогнав Томаса, Эмили с Аннеке ехали впереди, а в воздухе между ними, словно инопланетные корабли, идущие на посадку, сверкали великолепные шары Андре Ватеркейна. Закатные лучи, преломляясь о причудливые металлические изгибы и эллипсы, серебряными волнами накатывались на макушки деревьев. Томас притормозил, завороженно всматриваясь вдаль. Он знал, что именно так и выглядит его будущее, прежде невозможное, а теперь явившее себя во всем великолепии — оно манило его и дразнило своими фантастическими образами. Это был пророческий закат, перемешанный с рассветом, и все вместе — это было его будущее, которое он проживет уже как современный человек: либо тут, в Европе, вместе с Аннеке, или, может быть, в далекой Америке, если его позовет Эмили — отчаянная девушка, девушка-ртуть. Нужно просто сделать правильный выбор.

Отличная работа, Фолей

Днем в понедельник Томас находился в офисе Британского павильона. Неделю назад из Манчестера прислали объемный транзисторный компьютер, который должен занять место, пустовавшее после изъятия ZETA. К компьютеру прилагалось руководство — объемная брошюра, изобилующая научными терминами. И теперь Томас должен был изложить суть простым и доступным языком, сократив объем до 400–500 слов, так чтобы текст можно было заключить в рамку и повесить на стене. Кроме того, требовался перевод синопсиса на четыре-пять иностранных языков.

Именно этим и занимался Томас, когда зазвонил телефон. Он вздохнул и решил не брать трубку. Это не его стол, и если он ответит, ему придется бегать по всему павильону и искать того человека, которому звонят. Но телефон все звонил и звонил, мешая сосредоточиться, и Томас не выдержал:

— Британский павильон слушает.

— Добрый день, я не мог бы поговорить с мистером Фолеем? Томасом Фолеем.

Голос был незнакомый, но в нем чувствовались начальственные нотки, так что Томас даже выпрямился на стуле и поправил галстук:

— Мистер Фолей у телефона.

— А, вот и прекрасно. Это мистер Кук.

— Мистер Кук? О, здравствуйте, сэр. Какой приятный сюрприз. Как там… как там наша лондонская погода?

— Фолей, я не знаю. Я тут, в Брюсселе.

— В Брюсселе?

— Да. И я, и мистер Свейн тоже. И в настоящий момент мы наслаждаемся гостеприимством «Британии». Вы ведь где-то неподалеку? Нам надо поговорить.

Отложив дела, Томас тотчас же отправился уже привычным маршрутом — по дорожке, огибающей искусственное озеро. От волнения у него колотилось сердце. Только сейчас он понял: как хорошо, когда тебя и твое начальство разделяют сотни и сотни миль…

Но зачем они приехали? Для проверки, разумеется. Хоть бы только Росситер не оказался в стельку пьян, а уж Шерли не должна подвести!

Господа Кук и Свейн сидели за столиком для двоих и обедали. Кук жадно поедал стейк и чипсы, а Свейн меланхолично ковырял вилкой кусок трески. На лбу у него выступил обильный пот.

— А, Фолей! — воскликнул мистер Кук. — Берите стул, подсаживайтесь к нам. Давайте попросим вашу милую официантку, чтобы принесла вам что-нибудь выпить.

— Нет, спасибо, сэр, я не пью в такое время.

— Что весьма благоразумно с вашей стороны. Очень рад слышать это, Фолей. Ну вот, как видите: приехали, так сказать, засвидетельствовать все лично. Весьма и весьма впечатляет! Наша «Британия» засунет всех остальных за пояс.

— Да, сэр, дела и впрямь идут хорошо, посетителей много. И когда же вы прилетели в Брюссель?

— Вчера. Приехали, и жен не забыли. Полагаю, сейчас они слоняются по магазинчикам «Веселой Бельгии». Каждый по-своему соединяет приятное с полезным.

— Я рад, весьма рад…

— О, и еще мы покатались на фуникулере! Потрясающий обзор, скажу я вам. Только вот мистеру Свейну стало нехорошо. Как оказалось, он боится высоты. Думаю, нам теперь не забраться на самый верх Атомиума. Вы там бывали?

— Да, и не однажды.

— Очень странное сооружение, скажу я вам. Но многим нравится. О вкусах не спорят.

— Действительно.

— Утром мы обошли весь павильон. Все в полном порядке. Мистер Гарднер немного чудаковат, но надо отдать ему должное — он держит все в полном порядке. Месторасположение — прекрасное, да и все экспонаты расставлены очень грамотно. Жаль, конечно, что увезли ZETA, ну, ладно, — уже выкрутились. Говорят, нас немного покусали в тутошней советской газетенке. Это так?

— Боюсь, что да.

— Увы, ничего не поделаешь. Зато в основном все пишут о нас только хорошее. Некоторые вообще считают, что наш павильон — лучшее украшение выставки. И вы знаете, что им больше всего в нас нравится? Что мы не воспринимаем себя слишком серьезно — всегда готовы посмеяться над собой, легко воспринимаем чужой юмор. Забавно, правда? Есть наука, новые технологии, культура, история, наконец, — а есть старый добрый английский юмор. Который, кажется, сослужил нам хорошую службу. Это нам урок, мой юный друг Фолей.

— Вы совершенно правы, сэр.

— Вы с нами согласны, мистер Свейн? Бог ты мой… Фолей, я должен извиниться за своего коллегу — кажется, ему не помешает стакан крепкого чаю и глоток свежего воздуха. Эрнест, вы будете доедать свою рыбу или нет? Что с вами?

Мистер Свейн отложил ножик и вилку, протерев лоб фирменной бумажной салфеткой «Британия».

— Ради бога, простите, — сказал он. — Здесь так жарко… И шумно… Черт меня дернул кататься на этом фуникулере.

— Что до самого паба, — сказал мистер Кук, временами кидая на Свейна неодобрительные взгляды, — я почитал отзывы в гостевой книге. Сплошные благодарности за хороший сервис и прекрасную атмосферу! Все очень чисто, красиво, еда… еда нормальная, да и персонал вполне себе профессиональный. И поскольку за все это отвечаете вы, то это и ваша заслуга. Отличная работа, Фолей.

— Спасибо, сэр, — смущенно зардевшись, произнес Томас.

— В свете всего вышесказанного, считаю, что мы с мистером Свейном приняли правильное решение.

Удивленно сглотнув, Томас переспросил:

— Вы приняли решение?..

— Совершенно верно. У нас в ЦУИ произошли некоторые кадровые передвижки. На той неделе Трейсперселя переманили в Министерство иностранных дел. Поэтому мы оказались несколько оголены и подумали, что можем найти для вас лучшее приложение на Бейкер-стрит.

Томас удивленно посмотрел на своих руководителей, чувствуя, как его охватывает паника. Он решительно отказывался верить услышанному.

— Так что собирайтесь домой, Фолей, — добавил мистер Кук, поставив на разговоре жирную точку. — Полетите в конце недели. Обратно к своей семье, родному дому.

Как принцесса

«Дорогая мисс Хоскенс» — так Томас начал свое письмо. Немного подумав, он зачеркнул строчку и написал: «Дорогая Аннеке». Да, так гораздо лучше. Надо соответствовать. Не нужно холодных фраз, никакого официоза — Томас знал, что за ним водится такой грешок.

«Дорогая Аннеке! Когда вы получите это письмо, я, скорее всего, уже буду в Лондоне. Мое начальство из Центрального управления информации посчитало, что я буду более полезен в Лондоне, чем тут, в „Британии“, и вообще на выставке.

Хочу, пользуясь этой возможностью, поблагодарить вас за все…»

За что — «за все»? Томас отложил блокнот и задумчиво оглядел комнату. Он писал письмо, сидя на кровати, а через час с небольшим у него была назначена в «Британии» встреча с Эмили. Сегодня пятница, билеты на завтрашний рейс в девять утра уже забронированы. Его пребывание в Брюсселе заканчивалось. И разве это не трусость — говорить все Аннеке через письмо, а не лично? Но он не совершил ничего дурного, его совесть чиста. По крайней мере, письмо избавит обоих от неловкой сцены прощания.

«Хочу поблагодарить вас за счастливые часы, проведенные в вашем обществе».

Неплохо. Но почему «счастливые часы»? Тут нужно подумать.

«За прекрасные часы…»

«Незабываемые часы…»

«…поблагодарить вас за все незабываемые часы, проведенные в вашем обществе. Память о них я буду нежно хранить долгие годы».

Нет, это ужасно! Он совсем разучился писать нормальные тексты!

«Если у вас появится возможность приехать в Лондон…»

Нет, неправильно. Зачем мучить человека? Кроме того, учитывая свою новую влюбленность (да, Томас воспылал любовью ко всему, что связано с Америкой!), он вряд ли надолго задержится в Лондоне. Теперь его манили совсем другие горизонты.

Значит, так: письмо должно быть простым и лаконичным, но не лишенным теплоты, конечно. Ничего особенного между ними не произошло, и к их отношениям, скорее, подходит определение «теплая дружба», как в свое время он и говорил Тони. Томас почти уверовал в то, что и Аннеке думает и чувствует примерно так же. Тот момент близости, когда они стояли на лугу среди желтых цветов и весь воздух был заряжен нахлынувшим чувством, был не более чем плод его воображения…

Томас опустил голову и провел рукой под воротником рубашки. Черт, ну и жара! Жара стоит уже неделю, да еще влажность повышенная — наверное, приближается гроза. Томас взял деревянную палку и открыл световой люк, но в воздухе все равно стояли жара и морок.

Он снова сел на кровать и взял в руки блокнот. Зачем ломать голову: что да как? Нужно отнестись к письму, как к работе, которую следует сдать вовремя, правильно обозначив целевую аудиторию. Уж в чем в чем, а в этом Томас был дока!

Кроме того, гораздо важнее обдумать свой разговор с Эмили.

Войдя в «Британию», Томас вдруг отчетливо понял, что это его последний визит сюда. Через два месяца выставка закроется, и «Британии» не станет. По крайней мере, он так полагал. Если у начальства и были планы сохранить паб на этом же месте или переместить его куда-то, сие Томасу не было известно. Он оглядел главный зал — людно, шумно, и хотя в основном звучала английская речь, за некоторыми столиками говорили по крайней мере на трех других языках. Мистер Росситер стоял за барной стойкой, пересчитывая мелочь в кассе и, не особо таясь, посасывал виски из бокала, который всегда имел под рукой. Шерли, как обычно, металась между клиентами, успевая при этом принимать ухаживания Эда Лонгмана — в последние дни он буквально не отходил от нее ни на шаг. Все так же свисала с потолка модель аэроплана «Британия», норовя заехать в лоб слишком долговязому посетителю, случись такому пройти по ее курсу…

Все это вместе составляло для Томаса его дом вот уже на протяжении четырех месяцев. И сегодня как никогда он ощутил его призрачную мимолетность. Удивительным было и то, что жизнь его резко поменялась именно здесь, внутри этого миража. Скоро «Британию» закроют, разберут на части — словно сорвут маску, за которой нет лица, а есть только сплошные химеры.

И снова нахлынуло это странное ощущение, что он идет сквозь толпу призраков и что только он, Томас, реален. Он попросил Шерли приготовить два «мартини драй» и с трудом нашел свободный столик на двоих — ближе к выходу, но зато в уголке. Через несколько минут в дверях появилась Эмили, выискивая его глазами. Томас помахал ей, и Эмили, сразу заулыбавшись, направилась к столику. Он подумал: «Нет, вот она тоже — самая что ни на есть настоящая». Не исключено, правда, что ровно так же Эмили улыбается посетителям американского павильона, водя пылесосом по ковру, изображая из себя счастливую домохозяйку.

— Привет, милый, — Эмили чмокнула его в щеку, подвинула стул и присела. — Вы, конечно же, не догадались заказать на мою долю?

— Как раз догадался. Сейчас Шерли все принесет.

— Вы мой ангел-спаситель, потому что я умираю, как хочу выпить!

Эмили уселась поудобнее и пустилась в долгие объяснения: что произошло с ней сегодня. В их павильон пожаловали ученые — западные немцы — и назадавали ей кучу сложных технических вопросов. Про то, как устроен мотор, на котором работает пылесос, и прочее, и прочее. И очень обиделись, когда Эмили сказала, что не знает, как что устроено.

— В итоге они пошли и нажаловались моему супервайзеру, — сказала она. — Ну, честное слово, вот в такие минуты хочется без оглядки сбежать в Манхэттен! Даже отсутствие там работы — и то лучше, чем такое мозгодробительство.

— Возьмите сигаретку, — предложил Томас. — Курение успокаивает.

— Спасибо, вы просто ангел, я говорила вам это?

— Говорили, но повторяйте еще, прошу вас…

Вдвоем они закурили. Потом Шерли принесла два бокала с коктейлем на серебряном подносе.

— Прошу, — сказала она. — Сегодня все — за счет заведения, мистер Фолей. Можете заказывать, сколько вашей душе угодно.

— Спасибо, Шерли. Мне приятно.

— Я просто поверить не могла, когда мистер Росситер сказал, что вы от нас уезжаете. Без вас «Британия» будет уже не той!

— Как? — Эмили резко повернулась к Томасу. — Вы нас покидаете?

— Боюсь, что да, — со вздохом ответил Томас. — Начальство ЦУИ так распорядилось.

— И когда ваш самолет?

— Завтра утром.

Томас был немного разочарован, что Эмили ничего не сказала, а только рассеянно смотрела в сторону уходящей Шерли.

— Теперь вы понимаете, почему мне было так важно увидеться с вами? — сказал Томас.

— М-мм… Ну, да. Слушайте, Томас, вы меня просто ошарашили! Мы только-только подружились, и нате…

— Да. В этом смысле — время самое неподходящее для отъезда.

— Милый мой, я ужасно буду скучать без вас. Ведь правда, — тут не так и много людей, с которыми хочется дружить.

Томас отпил немного мартини и задумчиво помешал его соломинкой с нанизанной на нее оливкой. Он знал, что теперь надо быть осторожным — возможно, сейчас ему придется сказать самые важные слова в своей жизни. На карту поставлено не только его собственное счастье (хотя, чего уж тут, оно-то и было важнее всего!), но и то самое задание от мистера Редфорда и мистера Уэйна, которое он не мог не выполнить. Томас открыл было рот, чтобы начать, но Эмили опять смотрела куда-то в другую сторону. На этот раз ее внимание привлек мистер Лонгман: вот он открыл дверь на улицу и пошел по дорожке вдоль пруда…

— Мисс Паркер… — настойчиво повторил Томас. — Эмили… Наша дружба уже настолько укрепилась, что я подумал: могу ли я задать вам вопрос, который в иной ситуации прозвучал был довольно дерзко?

— Простите, что? — Эмили повернулась к нему — она опять улыбалась своей обезоруживающей улыбкой. — Простите, я вас услышала, но не совсем поняла. Вы как будто бы взяли эти слова из романов Генри Джеймса.

— Ну да, возможно, стоит поставить вопрос… более прямо. Хорошо. В прошлый понедельник, когда мы совершили нашу вылазку на природу…

— Да, и мне очень там понравилось.

— …и я поделился с вами некоторыми фактами о том, как обстоит моя личная жизнь. В связи с этим, могу ли я надеяться… на ответный жест?

— Ответный жест?

— Ну, да. Я подумал, что, может, вы… Хорошо, буду говорить напрямик, мисс Паркер, была не была. Я хотел спросить вас — вы свободны? У вас кто-то есть?

Но даже и после такого вопроса Томас не смог полностью завладеть вниманием Эмили. Она опять кого-то увидела — кого-то из знакомых, пристраивавшихся за столиком неподалеку.

— Ой, Томас, да это же Андрей!

Эмили помахала Андрею:

— Эй, мистер Черский!

Андрей поднял голову, вежливо и несколько недоуменно улыбнувшись. Эмили жестом пригласила его присоединиться к ним. Обернувшись к Томасу, она извинительно сказала:

— Милый, вы не против, если он посидит с нами?

Томас и пикнуть не успел, как Черский покинул свой столик и направился к ним.

— Ну, — сказал он, отодвигая стул, чтобы присесть, — разве это не лишнее доказательство, что британцы приносят удачу? Стоит только прийти в их паб, как обязательно встретишь старых знакомых. Я на несколько минут, если не возражаете.

— Конечно, конечно, — сказал Томас, подкинув в свой ответ побольше ледяных ноток. — Что будете пить?

— О, да у вас мартини! — воскликнул Андрей. — Какие вы, однако, снобы. А я человек простой, и вкусы у меня — пролетарские. Уверен, что Шерли принесет мне мой «фирменный» джентльменский набор.

Андрей обернулся к бару и махнул Шерли. Та понятливо кивнула в ответ.

— Слушайте, Томас, я тут слышал, что вы уезжаете от нас?

— А откуда вы знаете? — удивилась Эмили. — Он сказал мне об этом только что.

— Ну, любая новость, тем более такая важная, распространяется тут со скоростью молнии. Так вы улетаете завтра, если я правильно понял?

— Вы совершенно правильно поняли.

— Да, без вас будет скучно, уж поверьте. Ваши советы были бесценны. Как раз на днях я рассказывал…

Андрей прервался на полуфразе, так как Шерли принесла ему кружку горького пива и традиционный пакет чипсов Salt’n’Shake.

— Мисс Нотт, вот вы — вы всегда приносите одну только радость, — сказал Андрей, приобняв Шерли за талию. — Обещайте, что после выставки поедете со мной в Москву и выйдете за меня замуж, и будете радовать меня британскими деликатесами на серебряном подносе.

— Ой, ну вас, мистер Черский, вы вечно как скажете!..

— Послушайте, — сказал Андрей, открывая чипсы, — по-моему, пакет стал гораздо больше.

— Совершенно верно, — ответила Шерли. — Это спецпоставка. Пакеты-великаны.

— Пакеты-великаны! Потрясающе! — воскликнул Черский. — Жить стало лучше, жить стало веселее. Кажется, у вас есть такая поговорка: «хорошего помножку».

— Хорошего понемножку, — поправил его Томас.

— О, спасибо за подсказку.

— Ну, если что — зовите, — сказала Шерли. — Как я уже говорила — сегодня все за счет заведения.

Когда Шерли ушла, Томас угрюмо присосался к соломинке. Он был зол, что между ними вклинился Андрей — причем в тот момент, когда он уже почти наладил контакт с Эмили! Но самым неприятным было то, что Эмили не возражала против компании Андрея, а стало быть, вообще не была в курсе, что между ее персоной и Томасом налаживался какой-то там контакт. Дальше — хуже: Эмили потихонечку развернула стул в сторону Черского и теперь смотрела только на него. Практически сидя спиной к Томасу. Она наклонилась к этому русскому красавцу, уткнувшись подбородком в ладони. Она улыбалась и глядела ему прямо в глаза. А дальше… Томас просто не мог поверить своим ушам.

— Андрей, — сказала она, обиженно надув губки. — Вообще-то, это меня вы звали в Москву!

— Разумеется, — ответил Черский. — Только вы посмеялись над моими словами. Вы уже достаточно хорошо меня знаете. Я ужасный бабник!

— Да, но вас не поймешь: когда вы говорите серьезно, а когда нет. И как отличить одно от другого?

— А отличить очень просто. Когда я говорю что-то вам, это всегда серьезно.

Эмили хмыкнула, покраснев.

— И, если уж на то пошло, — продолжил Андрей, — то это вы меня дразните. Я же прекрасно понимаю, что вы не поедете за мной! Выставка закончится, вы вернетесь домой и забудете обо мне навсегда. Тяга ко всему американскому все равно перевесит. Другая страна, другая культура…

— Это неправда, — Эмили украла из пакета чипсину и начала медленно ее покусывать, скрестившись взглядом с Андреем. Томас изумленно наблюдал за ними — он первый раз в жизни видел, чтобы женщина пыталась обольстить мужчину, используя для этого чипсы.

— Это неправда, — повторила Эмили. Я очень хочу увидеть вашу страну, ее прекрасную архитектуру: Красную площадь, Большой театр, Зимний дворец в Санкт-Петербурге.

— Это уже Ленинград, — поправил ее Андрей.

— Ну да, я понимаю, что все не так, как мне представляется. И, возможно, я многое романтизирую.

— Ну, как раз большинство жителей с Запада занимается прямо противоположными вещами. Они все опошляют, считая, будто мы живем убогой жизнью.

— Да? Тогда расскажите мне про свою квартиру. Она достаточно комфортабельна?

— Я всего лишь обычный журналист. И живу очень скромно.

Томас презрительно фыркнул. Андрей и Эмили только на секунду глянули на него и сразу же забыли.

— Что ж, в скромном быте есть свои преимущества, — сказала Эмили. — Но все же, время от времени хочется пожить в роскоши, разве не так?

— Пожалуй, только всему есть предел.

— Ну, вот, смотрите… — Эмили посмотрела через плечо на Томаса, понимая, что он подслушивает, поэтому подвинулась еще ближе к Черскому. — Нас поселили в дешевой гостинице. А когда что-то начинает меня доставать ну очень сильно, знаете, как я поступаю?

— Нет, не знаю. А как вы поступаете? — спросил Андрей.

Эмили взяла пригоршню чипсов и с вызовом принялась их есть. Заинтригованный, Андрей проделал то же самое.

— Я звоню своему отцу, и он присылает мне денежку. Чтобы я могла себя побаловать.

— Побаловать?

— Да. Иногда я просто еду и снимаю номер для молодоженов в отеле «Астория». Хочу — принимаю теплую ванну, хочу — заказываю в номер икру с шампанским. И несколько часов живу как принцесса.

— Как принцесса? Замечательно, — Андрей загреб еще немного чипсов. — И что, при этом вы остаетесь в полном одиночестве?

— Да, я совершенно одна… — Эмили снова запустила руку в пакет.

— Ну и… — Андрей доел последние чипсы, свернул пакет и положил его во внутренний карман. — И когда же вы планируете побаловать себя снова столь экстравагантным образом?

— Сегодня вечером. И ключ от номера уже при мне.

Эмили раскрыла сумочку, вытащила оттуда ключ с тяжелой медной биркой, на которой красовался логотип дорогого отеля, и поболтала им перед носом Андрея. Наблюдая все это, Томас был уже готов разразиться гневной тирадой, как вдруг над ним раздался знакомый голос:

— О, привет, Фолей! Вот вы-то мне и нужны.

Томас повернулся и увидел перед собой мистера Картера из британского посольства.

— Вы не присоединитесь к нам? Мы собрались тут с несколькими моими коллегами. Вон там, за барной стойкой. Хотим выпить за ваш bon voyage, ну и перекинуться парой слов.

— Да?..

Томас растерянно посмотрел на Эмили с Андреем. Было ясно, что они с радостью от него избавятся.

— Да, конечно, спасибо. Но только ненадолго.

Картер дружески похлопал Томаса по плечу:

— Без вопросов, старина, — сказал он, увел Томаса в свою компанию, и тому пришлось минуть десять обмениваться любезностями с сотрудниками Британского Совета, с которыми у него не было ничего общего, а еще — пришлось пить пиво, к которому сегодня не лежала душа. Уже собираясь откланяться, Томас глянул в сторону своего столика, который оккупировал Андрей, испортив ему все романтическое свидание. И когда он увидел, что Эмили с Андреем встали и направились к выходу, его охватила паника.

— Черт… — пробормотал он, оборвав на полуслове одного из приятелей Картера, который пытался что-то втолковать ему. Отставив кружку, Томас слез с высокого стула, чтобы кинуться вслед за Эмили, но Картер мягким жестом остановил его:

— Останьтесь с нами, Фолей. Вы еще не допили свое пиво.

— Да бог с ним, с пивом. Разве вы не видите, что происходит? Мисс Паркер уходит с Черским!

Картер грустно кивнул:

— Да, и мне очень жаль. Настоящий удар под дых.

— Дело не только в этом. Мы не можем допустить, чтобы этот человек… Это просто невозможно… — Томас не знал, как объяснить ситуацию Картеру. — Просто все гораздо сложнее, чем вы думаете.

Но мистер Картер, похоже, знал обо всем даже больше, чем Томас.

— Об этом не беспокойтесь, Фолей. Оставьте все на меня. Я доведу до сведения нужных людей, что да как.

Томас заколебался — уходить или нет? Как назло путь преградила веселая компания португальских туристов, и мистер Картер отошел в сторонку. Сделав шаг обратно к Томасу, он сказал:

— Мой вам совет: идите к себе и собирайтесь к отъезду. Или, если хотите, оставайтесь с нами и хорошенько напейтесь. Решайте сами. Но я точно знаю, какой вариант из двух я бы выбрал.

Все очень просто

Томас не хотел напиваться. Пару часов он просто гулял по парку, мысленно прощаясь с выставкой. Потом вдруг вспомнил, что еще не отправил Аннеке письмо.

Он свернул на Avenue de Belgique и отправился в сторону Grand Palais. В небе послышались далекие сухие раскаты грома. Томас пересек Place de Belgique (и это тоже было в последний раз), намереваясь заглянуть в Hall d’Accueil.

Hall d’Accueil еще работал: через стеклянную дверь был виден ярко освещенный вестибюль и множество снующих туда-сюда людей. Томас замешкался и еще раз обернулся на Avenue de Belgique, в конце которого царил Атомиум: девять сфер сияли, как девять клятв — о том, что будущее прекрасно, как символ всех его надежд, возлагаемых на эту выставку. Неужели праздник закончен, закончен с таким позором для него? Боже, Эмили ушла с Андреем — он только свистнул, и она побежала за ним, как собачка. Боже, как это унизительно! За какие-то несколько минут из интеллигентной, независимой девушки она превратилась в похотливую шлюшку. (Да-да, именно так он желает выразиться — именно в такой вольной американской стилистике.) И с какой беззастенчивостью она продемонстрировала ему ключ от своего номера! Да она была готова целовать его ноги!..

Внутри у Томаса все сжалось от одной мысли, сколько несчастий навлекла на себя Эмили, выбрав Черского. И он, Томас, не смог удержать ее! Он подвел свое государство. Он подвел своих американских коллег. Что ему будет за это? Он представления не имел. Он знал лишь одно — что совершенно не разбирается в людях. А он-то мечтал, как они переедут с Эмили в Нью-Йорк, снимут огромный пентхаус… И что там обязательно будет камин, и холодными вечерами в нем будут трещать охваченные пламенем поленья… Он представлял себе, как будет шуршать за окном снежная пороша, когда на Манхэттен опустится зима… А летом — ведь оно обязательно будет долгим — летом они поселятся в деревянном доме где-нибудь возле озера Томагавк. Томас представлял, как пляшут на водной глади лучи охряного заката и как вдвоем с Эмили они любуются на всю эту красоту и жарят на гриле рыбу, пойманную на удочку… Все эти картинки крутились в его возбужденном мозгу ночью накануне, когда он готовился к свиданию…

Невозможно поверить, но Эмили предала его.

— Томас?

Томас обернулся:

— Аннеке?

Должно быть, он не заметил, как Аннеке вышла из Hall d’Accueil, где обычно переодевалась после рабочего дня. Сейчас она спустилась по небольшой лестнице, направляясь в сторону Porte des Attractions.[54] Уже в который раз Томас видел ее все в том же голубом платье — очевидно, другого наряда у нее просто не было. Через руку девушки был перекинут серый дождевик. Она с улыбкой подошла к Томасу и по привычке подставила щеку для поцелуя.

— Что вы тут делаете? — спросила она.

— Собственно, я хотел оставить для вас письмо.

— В самом деле? Вы написали мне письмо?

— Да.

Томас вытащил из кармана конверт — он уже помялся.

— И о чем письмо?

Томас хотел просто вручить конверт Аннеке, но затем положил его обратно в карман.

— Я лучше вам так скажу.

Томас взял Аннеке за руку, и они вместе пошли по Avenue des Attractions. Слева от них угрюмо темнело здание стадиона Хейсель, свет в котором был уже погашен.

— В этом письме я сообщал вам о том, что отправляюсь домой, — сказал Томас.

— Обратно в Лондон? Когда?

— Завтра утром.

Аннеке остановилась и убрала руку. Она явно была поражена такой новостью.

— Я понимаю, что все это так неожиданно для вас, — сказал Томас.

Но дело было не в этом.

— И вы просто намеревались уведомить меня об этом в письменном виде?

Томас молча кивнул.

— Не думаю, что мне было бы приятно прочитать такое письмо, — сухо заметила Аннеке.

— Я понимаю. Только теперь я понял, как это нехорошо. Я рад, что мы все-таки свиделись.

Они снова пошли по дорожке, только Аннеке уже не хотела браться за руки.

— Я должен признаться, — сказал Томас, — что совсем запутался в этой жизни.

— Мне тоже так кажется, — кивнула Аннеке. — Я вообще считаю… — Аннеке замялась, словно готовясь сказать что-то очень ей несвойственное. — Вы просто очень непонятно себя вели! И я на вас злилась…

— Вы на меня злились?

— Да, конечно. От вас нельзя было добиться никакой определенности. Сначала вы пригласили меня с подругой, и вчетвером мы здорово провели время. А потом еще и еще, и все было прекрасно. Но все равно мне ничего не было понятно. И вдруг вы начали проявлять интерес к Эмили, что неудивительно, конечно, потому что она очень красивая. Но у вас даже не хватило смелости честно признаться. И вы зачем-то потащили меня в дорогой ресторан и придумали эту идиотскую отговорку, будто мистер Черский — шпион и эти двое странных людей дали вам задание оградить Эмили от его ухаживаний. Слава богу, что Федерико не такой, как вы. Он не выдумывает никаких бредовых историй. И говорит все, как есть. Мы встречаемся всего две недели, а он уже два раза делал мне предложение.

— В самом деле?

Томас не мог сдержать улыбки. И тут они оба расхохотались. Лед растаял, но в любую минуту мог нарасти снова.

— Послушайте, — сказал он. — Вы правы во многом, и я действительно должен извиниться перед вами. Но сейчас в моей жизни должны произойти большие перемены. Возможно, я оставлю свою теперешнюю работу, устроюсь где-нибудь в другом месте. Я не исключаю, что даже, может, перееду в другую страну!..

Дойдя да ворот парка аттракционов, они снова остановились.

— Послушайте, Томас, почему вы все время говорите только про то, что будет? А про сейчас?

Томас не нашелся с ответом.

— Я не маленькая глупенькая девочка. И не хочу, чтобы меня так воспринимали.

Взгляды их встретились. Потом Аннеке обхватила ладонями его лицо и поцеловала в губы. Поцелуй был мягким, нежным, долгим. Потом они просто стояли, обнявшись. Мимо проходили припозднившиеся посетители выставки: они исчезали за воротами, оказываясь уже совсем в другом мире, чем этот. Аннеке погладила Томаса по щеке и улыбнулась:

— Вот видишь? В этом нет ничего сложного. Все очень просто.

Когда они подошли к мотелю, Томас все переживал, что Джозеф Сталин не пропустит их вдвоем. Но у Аннеке была идея: от других девушек-хостес она знала, что в заборе есть лаз и им многие пользуются.

Довольно скоро они нашли этот лаз и смогли проникнуть на территорию незамеченными.

…Томас задернул занавески, Аннеке включила лампу на прикроватной тумбочке, но свет все равно был ярким и резким. И тогда Аннеке стянула через голову платье и положила его на тряпичный абажур. Окутанная нежно-бирюзовой дымкой, комната сразу преобразилась.

Томас смущенно посмотрел на полуобнаженную Аннеке — та сидела на кровати и ждала, когда он подойдет ближе. Какое-то время они просто молча сидели рядом, чувствуя, как бегает между ними электрическая дуга счастливого ожидания…

…За окном слышались раскаты грома, в небе вспыхивала молния, но дождь все никак не начинался. Было очень душно. Покрывало давно упало на пол, Томас и Аннеке лежали на кровати обнаженные, горячие, их тела были переплетены.

Томасу опять не спалось. Аннеке тихо дремала, и дыхание ее было ровным и счастливым. Томас так долго желал, чтобы между ним и Сильвией все произошло именно так — не под стыдливым покровом темноты, одеял и простынь, которые словно ограждают влюбленных от неодобрительных чужих взглядов, хотя откуда им взяться в чужой спальне. Да, Томасу не хватало этого праздника неприкрытой наготы и бесстыдства. И вот оно случилось — но только не с Сильвией, а совсем с другой женщиной, которая вовсе не являлась его женой. Для Томаса это было одновременно и потрясением и каким-то радостным прорывом. Если честно, он и сам не ожидал от себя такого! Он повернулся к Аннеке, и его захлестнула волна благодарной нежности к этой женщине, которая отдалась ему так просто и безо всяких оговорок. Действительно, ведь все так просто! Томас коснулся губами ее волос. Почувствовав его дыхание, Аннеке зашевелилась, приоткрыла глаза с сонной улыбкой и крепче прижалась к нему.

— Не спится? — спросила она.

— Пока нет, — ответил Томас. — Но я счастлив.

— Я тоже, — сказала Аннеке и нежно поцеловала его в губы.

Через мгновение она уже опять спала. Какое-то время Томас просто лежал рядом, чувствуя, как мягко вздымается ее грудь. Он просто наслаждался их общей негой и покоем. Наконец, он осторожно высвободился из ее объятий и встал с кровати. Прошел в ванную комнату, почистил зубы. Потом — как есть, голый — присел на унитаз. И даже в этом было что-то раскрепощающее и срывающее всякие условности…

Вдруг раздался грохот, потом — раскат грома, потом — испуганный крик Аннеке. Томас вбежал в комнату. Аннеке сидела в кровати, прижав к себе платье.

— Что случилось? — спросил Томас.

— Я увидела вспышку. Вот там, наверху, — сказала Аннеке, указывая на световой люк.

— Так это же молния.

— Не знаю, наверное. Но оттуда раздался какой-то странный шум — будто что-то упало с крыши. Или кто-то.

Томас натянул брюки и выбежал на крыльцо, всматриваясь в темноту. Ему и впрямь померещились шаги — словно кто-то быстро уходил прочь по дорожке между домиков. Потом все стихло.

Томас еще несколько минут постоял на крыльце, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Потом он подставил ладонь под первые капли дождя. Дождь застучал по крыше все чаще и чаще.

Томас вернулся в домик, запер дверь изнутри и лег рядом с Аннеке. Прикрывшись покрывалом, они только в четыре часа провалились в беспокойный сон. Будильник должен был зазвенеть в семь. Ливень что есть силы хлестал по световому стеклу, а Томасу снились рукоплескания. Слушатели рукоплескали Эрнесту Ансерме. Он стоял спиной к своему оркестру и лицом к залу, отвешивая поклоны…

Праздник закончился

Благодаря разнице во времени самолет приземлился в аэропорту Лондона в 8.45, то есть на пятнадцать минут раньше, чем взлетел в Брюсселе.

Когда Томас подъехал к своему дому, было уже начало двенадцатого. Обвешанный двумя тяжеленными чемоданами, он подошел к дому, поставил их на землю и постучал в дверь. Никто не откликнулся. Томас открыл дверь ключом и вошел.

В доме стояла мертвая тишина. Оставив чемоданы в прихожей, Томас прошел на кухню и присел на стул. Какое-то время он просто сидел, собираясь с мыслями. Полное безмолвие прерывалось лишь побулькиванием воды в трубах, да время от времени урчал их новый холодильник-автомат.

Нетерпение Томаса нарастало. Ему предстояло совершить не совсем приятный для него поступок — так что: чем скорее, тем лучше! Откладывать уже дальше некуда.

Томас вышел из дома и уверенно зашагал по садовой дорожке в сторону дома Спарксов. Голова была легкой — результат упоительной и бессонной ночи, — поэтому Томас ни секунды не сомневался в неотвратимости своего поступка. Да, это был кураж: он сейчас пойдет и сделает все так, как советовала Эмили, а именно — даст в нос этому Норману Спарксу! Тот поступил по-свински и сейчас получит за это.

Томас позвонил в колокольчик, но ему пришлось долго ждать, прежде чем в коридоре замаячила медленно бредущая фигура. Наконец дверь открыли: на пороге стояла Джудит, болезная сестра Спаркса, в тонком халатике в цветочек, прыщавая и до невообразимости бледная Джудит. Она подслеповато моргала, словно крот, случайно вылезший на белый свет.

— Доброе утро, мисс Спаркс. Простите, я бы хотел поговорить с вашим братом.

— Мистер Фолей, мне жаль, но он поехал в автосервис, у него машина на ремонте. Но он вот-вот вернется. Проходите, можете подождать у нас.

— Нет, нет, спасибо. Я только вернулся из Брюсселя и еще даже не видел свою жену.

— Передать Норману, чтобы он заглянул к вам?

— Да, если не затруднит.

Несколько разочарованный, пару раз оглянувшись на соседские окна, Томас медленно пошел к себе. Вернувшись на кухню, он поставил чайник, и буквально через несколько минут услышал, как дверь открывают ключом. В дом вошла Сильвия, вернее пыталась войти, потому что в одной руке у нее была набитая продуктами плетеная сумка, а другой она проталкивала в коридор прогулочную коляску с ребенком, но дорогу перегородили чемоданы.

Томас выглянул из кухни, и возникла неловкая пауза. Кажется, оба они очень устали. Прошло уже почти две недели с тех пор, как Томас узнал про измену жены, и за все это время он поговорил с ней только один раз, а именно — в среду, когда нужно было предупредить о своем возвращении. Томас видел, что Сильвия обижена на него — как будто она не понимала причины такой отчужденности. Но Томас был обижен еще сильнее — и причина на то была.

— Привет, дорогой, — сказала Сильвия. — Ты уже вернулся?

— Да. Ты что, не могла меня дождаться?

— Я думала, что у меня есть полтора часа в запасе.

Сильвия расстегнула страховку коляски и поставила Джил на пол. Та неуверенно затопала в сторону отца, хотя для нее это был просто какой-то там дяденька. Томас подхватил дочь на руки и поцеловал ее:

— Привет, маленькая моя. Ты как?

Сильвия с трудом протиснулась на кухню, потому что муж стоял в дверях, загораживая проход, и, пыхтя, поставила корзину с продуктами на стол.

— Где ты была? — поинтересовался Томас.

— Бегала по магазинам.

— Я понял, но где именно?

— Слушай, если ты хочешь чаю, завари и на мою долю.

Не поворачиваясь к мужу, Сильвия начала выкладывать на стол продукты: консервированные овощи, суп, нарезку ветчины из супермаркета, упаковку сосисек и так далее. Томас удрученно подумал, что ему снова придется привыкать к английской пище, да и вообще — никто тут не встречает его с распростертыми объятиями. Так больше не может продолжаться, поэтому этот неприятный для обоих разговор нужно начать прямо сейчас.

Он аккуратно поставил ребенка на пол и сказал:

— Сильвия, нам нужно кое-что обсудить. Это очень важно.

— А подождать нельзя? — ответила Сильвия, продолжая вытаскивать покупки из своей бездонной сумки. Она даже успела побывать в аптеке, потому что на столе появилась детская присыпка, таблетки от мигрени, бутылочка с магнезией.

— Мне трудно говорить об этом, — сказал Томас, — поэтому давай начистоту. Я знаю, что ты возложила на себя большой груз ответственности и что с моей стороны было довольно эгоистично вот так взять и уехать…

Но тут он замер. Подойдя к столу, он взял со стола знакомую упаковку, брезгливо рассматривая ее на расстоянии вытянутой руки.

— Что вообще происходит? — сказал он. — Ты что, уже затовариваешься для Спаркса?

Сильвия недоумевала, почему ее муж с такой свирепостью размахивает перед ее носом коробочкой с натоптышами от «Кэллоуэя».

— С чего ты взял? Это не для Нормана, а для меня.

На какое-то мгновение Томас просто потерял дар речи.

— Для тебя? — наконец произнес он. — С каких это пор у тебя появились натоптыши?

— Пару месяцев назад и появились. Ты что, не помнишь? Я же тебе говорила: у нас в роду многие этим страдают. А фирму мне посоветовал Норман, потому что знает, какие лучше. Слушай, я же при тебе рассказывала — Спаркс как раз был у нас в гостях.

Томас опустился на стул и тупо уставился перед собой.

— Да, я помню. Вспомнил.

— Ну, вот. У меня это началось где-то в мае-июне.

В дверь постучали.

— Отодвиньте щеколду! — крикнула Сильвия, и через несколько секунд — неотвратимо — в дверях появилось улыбающееся лицо Спаркса.

— Доброе утро! — радостно провозгласил он. — Добро пожаловать домой! Сильвия тут сказала, что вас откомандировали обратно. Да уж, прощай, Брюссель, здравствуй, Тутинг! Прощайте, les belles dames de Belgique![55] Да, понимаю, такое трудно пережить. Так вы заходили ко мне, что-то хотели сказать?

Томас медленно поднял глаза на соседа. Он больше не испытывал ни гнева, ни ненависти, ничего. На Томаса навалилась вдруг апатия, полное отупение. Хотя заехать в нос этому Спарксу все же не помешало бы — он это заслужил. Но сейчас это было бы простой констатацией факта.

— Знаете, — сказал Томас размеренным голосом, с трудом выдавливая из себя слова. — Если честно, я и сам забыл, зачем приходил. Просто из головы выскочило, представляете? Я что-то очень устал.

— А! — заговорщически хмыкнул Спаркс (в своей обычной издевательской манере). — Еще бы вы не устали! Сегодня утро, а вчера был вечер, да еще какой, а? И вдруг вас выкинуло обратно в неотвратимую реальность. Брак такое дело — перемелет все, как мельничные жернова. И снова рутина, работа с девяти до пяти, и все такое. Праздник закончился, и я не удивляюсь, что вы такой хмурый.

Быстро пролетело английское лето. Воскресным днем Томас сидел со своей матерью на скамейке в парке Бокс Хилл,[56] откуда в хорошую погоду открывался вид на мемориал Саломона Хаима. Но сегодня было сыро и зябко, и серый туман укрыл собою и поля, и памятник.

Тем не менее мать с сыном все равно смотрели куда-то вдаль. Только что Томас все честно рассказал про себя, прося ее совета, и теперь сидел, не смея посмотреть ей в глаза.

Наконец, Марта заговорила. Ее голос, и без того лишенный каких-либо модуляций, звучал холоднее прежнего, что выдавало в ней сильные эмоции.

— Ты уж прости, — сказала она, — но лично мне совершенно очевидно, как следует поступить. У тебя ребенок, а это предполагает определенные обязательства. Все, что произошло с тобой в Бельгии, это чушь несусветная. Что до Сильвии, то она не способна на измену. Она преданная и верная жена. Не спрашивай, почему я так уверена, но уж поверь мне! Даже после того, как ты оставил ее тут одну на полгода, когда она очень нуждалась в твоей поддержке, она все равно не стала бы тебе изменять. Как ты мог даже представить себе такое? Вот тебе ошибка номер один. Ну, а если говорить об ошибке номер два, этой девушке из Брюсселя — какого ты ждешь от меня совета? Чтобы я сказала — бросай все и живи с ней? Ты что, совсем дурачок? А ты уверен, что ей это нужно? Ну, я, конечно, понимаю, что атмосфера была соответствующей. Тысячи незнакомых людей съехались в одном месте, и многих потянуло на приключения. Эта девушка наверняка уже жалеет о случившемся, корит себя. И постарается забыть обо всем как можно скорее, что будет весьма разумно с ее стороны. Так что послушай мать: выкинь ее из головы. Она тебе не нужна. Тебе нужны твоя жена и ребенок. Сегодня ты чувствуешь себя несчастным. Но ты сам виноват. Это пройдет. Это не любовь.

Мимо прошла пара с двумя маленькими детьми — те носились между родителями, кидая друг другу красный мячик, и воздух оглашался их радостными воплями.

Томас грустно опустил голову.

Слова матери просто добили его. Против воли Томаса они вкладывались ему в уши, сверлили мозг, пробирались в сердце. Когда он поднял голову, счастливое семейство было уже далеко, хотя веселые крики все еще были слышны. И тут он смутно вспомнил, что был тут в детстве со своими родителями, лет двадцать пять тому назад. Кажется, они устроили тут пикник. Странно, но это событие казалось ему сейчас гораздо более близким по времени, чем недельной давности выезд на природу в Вийгмаале.

Словно почувствовав мысли сына, Марта Фолей опять посмотрела на фото, которое держала у себя на коленях — то самое, обещанное ей.

— Красивая картинка, — сказала она. — Мне приятно, что ты выполнил мою просьбу. Правда, я помню совсем другое поле. Ты уверен, что не ошибся местом?..

Томас все никак не мог собраться с духом, чтобы написать письмо Аннеке. Поздним вечером, когда Сильвия уже спала, он подолгу сидел за своим бюро, положив перед собой лист бумаги Basilton Bond, выводя перьевой ручкой слова, которые не складывались во фразы. И тогда он просто смотрел перед собой, сидя в маленьком островке янтарного света от настольной лампы, и ручка его замирала, отбрасывая на бумагу длинную черную тень.

Письмо он все-таки написал — на второй день после своего возвращения на Бейкер-стрит. Задание, полученное им от ЦУИ, не вдохновляло: нужно было составить закадровый текст для короткометражки о вреде подросткового пьянства. Но Томас знал, что не сможет приступить к работе, пока не закончит с письмом.

Когда послание Аннеке было составлено, груз не упал с плеч, да и разве это было возможно? Томас отослал письмо утром в среду, с почтового отделения на одной из центральных улиц Марилебона.[57]

Месяц он ждал ответа, и уже решил, что не дождется. Но письмо пришло — на его рабочий адрес. Конверт был весь обклеен дивными бельгийскими марками и погашен печатью ЭКСПО-58.

«Дорогой мистер Фолей,

Благодарю за письмо. Очень мило с вашей стороны, что вы обрисовали мне сложившуюся ситуацию — иного я и не могла ожидать от истинного английского джентльмена.

Если вы так решили, то что ж… Тогда нам лучше забыть обо всем, что произошло между нами в Брюсселе. Ни в коем случае не хочу ставить вас в неловкое положение или доставлять вам душевные страдания, что, впрочем, в вашем случае — одно и то же.

Можете быть совершенно уверены, что более я вас не побеспокою.

И, кстати, фраза, оброненная вашими двумя таинственными друзьями в одинаковых плащах и шляпах, как нельзя лучше подходит к данной ситуации: „Этого разговора никогда не было“.

С уважением,

Аннеке Хоскенс».

Маета

Сильвия стояла на коленках возле унитаза. Утрешний тост с мармитом был отринут ее желудком. Вот уже третий день, как у нее наблюдались подобные симптомы. Сильвия перевела дух и отмотала туалетной бумаги, чтобы вытереть рот. Почувствовав во рту кислый, тошнотворный привкус, она поморщилась.

В это самое время Томас сидел у себя за столом на Бейкер-стрит, пребывая в крайне дурном расположении духа. Только что он узнал сразу две плохие новости. Новость первая: он получил новое задание — написать статью об опасностях езды в пьяном виде. Похоже, что теперь ему скидывали все темы, связанные с пивнушками, лицензиями на продажу алкоголя и распитием крепких напитков. Вторая плохая новость: его приятель и коллега Карлтон-Браун получил повышение через его, Томаса, голову. К.Б. досталась более престижная и интересная работа — написание сценария высокобюджетного пропагандистского фильма о мерах, которые следует предпринимать населению в случае ядерного удара.

За ужином Сильвия объявила ему:

— Кажется, у нас будет ребенок…

— Кажется, мне пора искать другую работу, — сказал Томас, когда они уже лежали в спальной, взявшись за руки под одеялом.

— Кажется, нам лучше уехать отсюда, — сказала Сильвия уже на следующее утро во время завтрака. — Мне не нравится жить в Лондоне, да и никогда не нравилось. Я бы с радостью переехала куда-нибудь поближе к родителям.

Все закрутилось очень быстро. Томас поделился своими планами еще с одним сослуживцем, Стенли Виндрашем. Информация пошла гулять по этажам, и уже через несколько дней в столовой к Томасу подошел Карлтон-Браун:

— Я знаю одного человека, который знает человека, который сказал, что где-то в центральных графствах одна фирма ищет специалиста по паблик рилейшнз. По-моему, это как раз по твоей части.

Фирма, о которой говорил Стенли, оказалась крупным производителем автомобильных запчастей как для внутреннего, так и для внешнего рынка. Штаб-квартира их находилась в Солихалле, совсем недалеко от Бирмингема и всего в нескольких милях от Кингз Хаз, где проживали родители Сильвии. Утром четверга 16 октября 1958 года Томас сел на электричку на станции Юстон, чтобы поспеть на собеседование как раз к одиннадцати часам. В одиннадцать пятнадцать он уже был принят на работу. С него не потребовали рекомендательных писем, не задавали уточняющих вопросов, чтобы выяснить, насколько Томас пригоден для данной вакансии. Менеджер по подбору кадров просто сказал, что Томас — как раз то, что им надо.

Остальные несколько часов Томас провел в свое удовольствие: он обратился в несколько агентств по недвижимости и побродил по окрестностям. Бирмингем вовсе не показался ему унылым, чем выгодно отличался от Тутинга. Здесь, на юго-востоке, буйствовала зелень, и жилые застройки не были такими плотными. Томас гулял по тихим тенистым улицам Бернвилля, в районе фабрики Кэдбери, и думал о том, что с удовольствием здесь поселится. Он представлял, как ранним весенним утром будет провожать Джил до школьного автобуса, ее маленькая ручка в папиной руке… А по воскресеньям он будет играть на поле в футбол со своим сыном (Томас с Сильвией были почти уверены, что у них родится мальчик, и они назовут его Дейвидом, в честь отца Томаса). Также приятно удивлял тот факт, что здесь можно купить жилье побольше, и при этом останется приличная разница от продажи дома в Тутинге. А это значит, что они вполне смогут позволить себе покупку семейной машины.

Томас вернулся на станцию Нью-стрит заблаговременно, купил в киоске свежий номер «The Times» и, когда подошел поезд, удобно расположился в купе второго класса. Впрочем, он не стал раскрывать газету, а просто смотрел на проплывающий за окном пейзаж, представляя себе, какая у них будет большая и счастливая семья. Все-таки есть свои прелести в том, чтобы жить в достатке и быть респектабельными гражданами, представителями среднего класса. Томас так бы и промечтал всю дорогу, но когда поезд проезжал городок Рагби, дверь в купе открылась и на пороге появился молодой стюард в униформе Британских железных дорог.

— Мистер Фолей? — обратился он к Томасу.

— Да.

— Вам записка.

Стюард протянул Томасу сложенный листок линованной бумаги и тотчас же удалился. Томас развернул записку. Содержание ее было весьма кратким: «Выпить хотите?»

Томас устало поднялся и, прихватив с собой газету, отправился в вагон-ресторан. Он был пуст — лишь на одном из столиков стояли три бокала с виски, рядом с ними одиноко лежал пакет чипсов Salt’n’Shake. На банкетке, как два слипшихся пельменя, сидели мистер Редфорд и мистер Уэйн. Увидев Томаса, оба изобразили на лице радостное удивление.

— О, да это же мистер Фолей!

— Бог ты мой!

— Какими судьбами!

— Надо же — мы едем одним и тем же поездом!

— Скорее присоединяйтесь к нам, дружище.

— Выпейте с нами за компанию, не стесняйтесь.

— Хотите виски? Мы вам тоже заказали.

— Даже не знаю: просто как чувствовали, что свидимся!

— Вот это интуиция!

Томас плюхнулся на банкетку напротив, пораженный, нет — просто взбешенный тем, что Редфорд с Уэйном до сих пор следят за ним. А он-то считал, что эти субчики давно исчезли из его жизни!

— Добрый день, господа, — сказал Томас, добавив в голос как можно больше злорадных ноток. Он опасливо взглянул на бокал предназначенного ему виски.

— Да вы что, он не отравлен, — с обидой произнес мистер Уэйн.

Но Томас решительно отставил бокал.

— Сигаретку? — предложил мистер Редфорд.

— Нет, спасибо. — Томас бросил курить, желая, чтобы и Сильвия последовала его примеру. Но они отложили это на потом — ей все же, наверное, будет лучше выкурить сигарету-другую, чем нервничать во время беременности.

— Ну-с… — мистер Редфорд прикурил от зажигалки с золотым напылением, передав ее затем своему коллеге. — Надеюсь, собеседование прошло нормально?

— Вы что, до сих пор прослушиваете мой телефон?

Мистер Уйэн обиделся пуще прежнего.

— Нет, старина, мы не занимаемся такими вещами!

— Мы же не в Советском Союзе.

— Странно, потому что, как я понимаю, вам все известно о моих перемещениях.

— Мы просто проявляем дружеский интерес, не более!

— Кстати, вот вы, например, не пожелали выйти с нами на связь.

— Ни открытки, ни единой строчки…

— Выйти с вами на связь? — Томас удивленно вскинул брови. — С какой стати?

— Ну, не знаю… Может, мы и сентиментальны, но мне показалось, что мы вроде как подружились в Брюсселе.

— Да неужели?

— Ну, теперь это дела минувших дней, — сказал мистер Уэйн. — Выставка скоро закроется. В выходные все пакуют чемоданы и разъезжаются по домам.

— Думаю, в понедельник газеты отрапортуют, — добавил мистер Редфорд.

Томас продолжал хранить упрямое молчание.

— Правда, вряд ли они напишут обо всем, — поправился Редфорд.

— Да уж, — согласился мистер Уйэн.

Мистер Редфорд грустно покачал головой:

— Например, эта ужасная история с мистером Черским. Слава богу, что хоть об этом не напишут.

— Да, просто кошмар какой-то, — согласился мистер Уэйн.

Томас насторожился и проглотил наживку:

— А что там с мистером Черским?

— Как, вы не знаете, что с ним случилось?

— Нет.

— Правда? Вы меня удивляете.

— Ну, — Томас уже начал терять терпение, — так что там случилось с мистером Черским?

— Ну, конечно же, он умер.

— Как умер?!

— А вот так. От сердечного приступа.

— Его тело было найдено в номере для новобрачных отеля «Астория», — пояснил мистер Редфорд.

Довольные сообщенной новостью, двое из ларца отпили немного виски, ожидая, какой будет реакция Томаса.

— Но ведь… Это Эмили его туда привела, — медленно проговорил Томас.

— В самом деле?

— Вы так уверены?

— Да вы знаете больше нашего!

Томас потянулся вперед, уже не сдерживая своего раздражения:

— Так объясните мне, что, черт возьми, произошло!

— Ну, я даже не знаю… У вас есть какие-то соображения на этот счет, мистер Редфорд?

Мистер Редфорд покачал головой:

— Дело темное.

— И запутанное.

— Но, с другой стороны…

— По зрелом размышлении…

— Мы уже не раз вводили мистера Фолея в курс дел.

— Истинно так.

— И он, в принципе, в теме.

— Да, вы правы.

— Может, хватит? — не выдержал Томас. — Эмили как-то замешана в этом деле? Вы хотите сказать, что ее имя всплывает в связи с данными обстоятельствами?

— Замешана? — удивился мистер Редфорд.

— Всплывает? — вторил ему мистер Уэйн.

— Ну, естественно, замешана.

— Конечно же, всплывает.

— И вы тоже замешаны.

— И тоже всплываете.

— Именно вы сыграли во всей этой операции значительную роль.

— Причем сыграли с блеском!

— Можно даже сказать, что без вашего участия мы вообще бы не справились!

— О какой еще операции вы тут говорите? — удивился Томас. — С чем бы вы без меня не справились?

Двое из ларца обменялись взглядами, словно решая, следует ли доверить Томасу очередную порцию секретов. Похоже, договоренность была достигнута, потому что они наклонились к столу, и мистер Редфорд заговорил тихим голосом:

— Так вот: все началось буквально в первые дни выставки, когда из американского павильона начался слив информации и некоторые секретные данные попали в руки русских. Поэтому американцы обосновались в вашем прекрасном пабе и навострили уши.

— И подключили к этому мисс Паркер?

— Как вы понимаете, это ее ненастоящее имя.

— Разумеется, она была агентом разведки.

— Ну, да вы и без нас это знаете!

— Нет? Но ведь это было совершенно очевидно!

— Ничего очевидного я в этом не вижу, — в отчаянии запротестовал Томас. — Вы сами говорили мне, что она актриса из Висконсина.

— Послушайте, нельзя же все принимать за чистую монету.

— Она просто работала под прикрытием. Мы-то думали, что вы давно ее раскусили.

— Ну да ладно, чего уж там. Очень быстро, еще не зная точки выхода, она определила точку входа, то есть получателя информации.

— Это был мистер Черский.

— Более того, она даже знала, где все это происходит.

— В «Британии».

— В «Британии»? — ошалел Томас.

— Да, в вашем распрекрасном пабе. Тайник был там. Все происходило прямо перед вашим носом.

Нет, это было уже слишком! Томас залпом выпил полпорции своего виски. В эту самую минуту все его восторженные представления об ЭКСПО-58 ушли в небытие.

Огромный сияющий мир, мир-праздник лежал в руинах…

— Но каким образом ему передавали информацию? — спросил, наконец, Томас.

— О, в этом и есть главная фишка!

— Гениальная причем!

— Конечно же, у них был сообщник.

— Кому-то же надо было делать грязную работу.

— Я полагаю, вы догадываетесь, о ком мы?

— Есть какие-нибудь соображения?

Томас терялся в догадках.

— Так вот. Официантка.

Томас раскрыл рот от удивления:

— Официантка? Быть такого не может!

— А вот и может. Именно Шерли Нотт.

— Наконец-то до вас начинает доходить.

— Лучше поздно, чем никогда, старина.

Томас откинулся на сиденье и отпил еще виски. Получив важную деталь головоломки, он уже был способен сам дорисовать остальную картинку.

— В таком случае, я полагаю, — сказал он, — что информацию ей передавал тот самый американец, который постоянно ошивался рядом, то есть мистер Лонгман.

— Совершенно верно. Они же сообщники.

— Оба заодно.

— Однозначно.

— Да еще и, ко всему прочему, оба — коммунисты.

— А вы знаете, как они это проделывали?

— Да, и в этом весь цимес.

— Вся соль, так сказать.

— Мисс Паркер блестяще придумала.

— Вот где был тайник, — сказал мистер Редфорд и поднял над столом пакет с чипсами. — Вот, смотрите, — он открыл пакет, — в каждой упаковке был вот такой маленький пакетик-саше с солью. Лонгман, используя свое служебное положение, добирался до нужных документов в офисе американского павильона, снимал их на микропленку, прятал ее в пакетик из-под соли, который и передавал Шерли.

— …а та, в свою очередь, запрятывала его в упаковку чипсов для мистера Черского.

Двое из ларца торжествующе пожали друг другу руки.

— Блестящая комбинация!

— Просто супер.

— Надо отдать им должное.

— Ну, а потом, — сказал мистер Редфорд, посыпая солью свои чипсы и предлагая угоститься остальным, — потом произошло ЧП. Как раз в ту самую пятницу, когда вы уже собирались уезжать.

— Мисс Паркер стало известно, что исчез недавно полученный документ, на этот раз — очень-очень важный.

— Суперважный.

— Это была сеть.

— Список.

— В алфавитном порядке.

— С именами американских агентов, работающих на советской территории.

— Около пятидесяти человек.

— Со всеми адресами.

— И персональными данными.

— Попади такой список в ненужные руки…

— …каждого из них ждала бы верная смерть.

— Но, по счастливому стечению обстоятельств…

— Но и не только — Эмили отлично сымпровизировала.

— Вы правы, старина. Видите ли, мистер Фолей, в тот вечер, когда мисс Паркер пришла в «Британию», чтобы повидаться с вами, она вдруг поняла, где находится тайник.

— Шерли принесла чипсы и пиво для мистера Черского и сказала нечто такое, что заставило мисс Паркер насторожиться.

— Там промелькнула фраза про «спецпоставку».

— И пакеты-великаны.

— И тут ее осенило!

— Это было как просветление!

— Как вспышка!

Томас очень хорошо помнил тот вечер. Как Эмили загребала пригоршнями чипсы из упаковки, словно не могла насытиться. И то же самое делал Андрей. Они словно соревновались, кто первый доберется до провалившегося на дно пакетика.

— Так что… — Мистер Редфорд допил свое виски и дал знак стюарду, чтобы тот повторил заказ. — Как мы понимаем, она оказалась в сложной ситуации.

— Потому что пакетик-саше остался у мистера Черского.

— Саше был в пакете из-под чипсов.

— А он их всегда складывал и убирал себе в карман.

— Саше — в пакете, пакет — в кармане его пиджака.

— Она не могла упустить его из виду ни на секунду. Ей нужно было забрать микропленку прежде, чем он передаст ее своим людям.

— И тут она проявила железную хватку.

— Она такая.

— Заманила его в отель «Астория», а там…

— Об остальном можно только догадываться.

— Она сделала то, что до́лжно.

Пока стюард готовил новые три порции виски, Томас судорожно пытался вспомнить, где и когда уже слышал эту фразу — слово в слово. И вдруг он похолодел: да это же Эмили ему сказала — «он сделал то, что должно». Тогда, после пикника, она поведала ему историю из своего детства. Как ее отец, тихий кабинетный человек, ученый, впал в ярость, забив палкой полосатого гремучника, который мог укусить его младшую дочь. Неужели и с ней произошла та же самая трансформация? И в каком-то животном исступлении она взяла и убила человека? Как она это сделала — пустила Андрею пулю в сердце? Вонзила кинжал? Или задушила его же собственным галстуком? Тогда, на пикнике, она еще сказала: «…когда дело доходит до защиты самого дорогого для тебя — будь то семья, дети или страна, где ты родилась, — нет таких границ, которых ты не способен переступить…»

— Это было не больно, — сказал мистер Уэйн, словно пытаясь успокоить Томаса, — у Эмили была при себе ампула с мышьяком.

— У всех агентов есть нечто подобное. Стандартный набор, так сказать.

— Она подлила мышьяку в его бокал с шампанским.

— Проще простого.

Да, Томас предполагал, что это мог быть просто яд. Значит, не было Эмили с искаженным от гнева лицом, обрушивающей смертельные удары о голову врага. А была другая, прекрасная Эмили — такая, какой он ее запомнил в Церемониальном зале перед концертом. Он заказал тогда шампанское. Эмили залюбовалась на пузырьки, собирающиеся на поверхности. Глаза ее засияли, а на щеках обозначились ямочки. «Обожаю шампанское, — сказала она тогда. — О, этот танец пузырьков…»

Мог ли Андрей испугаться такой Эмили? Конечно, нет. Ему и в голову не приходило, какая судьба ему уготована.

Томас тяжело сглотнул и произнес:

— Но тогда я совершенно ничего не понимаю. Зачем вы ввязали меня во всю эту историю? Зачем привезли в тот дом, снабдили неверной информацией, которую я взял на вооружение и начал действовать. Я вел себя как последний идиот. Уж увольте — мне совершенно непонятно, каким образом я оказался вам полезным.

— Дорогой вы мой, — певуче проговорил мистер Уэйн. — Вы себя недооцениваете.

— Ваше участие кардинально поменяло весь расклад.

— Каким же образом?

— В самый разгар операции русские засомневались — уж не работает ли мисс Паркер под прикрытием? Мистер Черский уже довольно хорошо знал ее, и он тоже не был уверен, что имеет дело с наивной девушкой-актрисой, дочерью знаменитого профессора Паркера из штата Висконсин. У таких людей, как Черский, это в крови — подвергать сомнению абсолютно все.

— И это правильно, должен вам сказать.

— Поэтому американцы понимали, что нужно как-то убедить его в обратном. Усыпить бдительность.

— И тогда мы предложили задействовать вас.

— Меня?

— Именно. Мы предложили вам пригласить мисс Хоскенс на ужин в чешском ресторане и рассказать ей историю строго по нашему сценарию.

— И чтобы мистер Черский это услышал.

— Будто Эмили Паркер влюблена в него.

Томас недоуменно посмотрел сначала на мистера Уэйна, потом на мистера Редфорда. До него, наконец, начинало доходить. Как до жирафа.

— Вы хотите сказать, что тот кабинет в ресторане… прослушивался?

— Ну, разумеется.

— И вы об этом знали?

— Конечно же.

— То есть вы прекрасно знали, что все, сказанное мною Аннеке…

— Да-да — все это было для ушей русских.

— Которые сразу же передали содержание беседы Черскому.

— Чего мы, собственно говоря, и добивались.

— Видите, как все просто, — сказал мистер Редфорд, разводя руками.

— Проще пареной репы, — пожал плечами мистер Уэйн.

— И все? И только из-за этого я вам понадобился?

Двое из ларца дружно кивнули. И тут на память Томасу пришла еще одна странная фраза, произнесенная Эмили, когда после концерта они гуляли в парке Оссенгем: «На этом можете считать свою миссию выполненной…»

Томас долго смотрел в окно поезда. Мимо проплывали пейзажи Бакингэмшира, одного из самых невзрачных графств королевства, но в свете полуденного осеннего солнца даже эти картинки казались милыми сердцу. Вот бы оказаться сейчас там, в этих полях, почувствовать под ногами влажную и упругую землю, вдыхать чистый прохладный воздух, а не сигаретный дым!.. И голова его прочистилась бы, и он обрел бы время и простор для мыслей, столь необходимые, чтобы обдумать услышанное.

— Так что, — прервал тишину мистер Редфорд, — мы по гроб жизни обязаны вам за вашу помощь, старина.

— Точно, без вас мы бы не справились.

— Поэтому мы и решили оказать вам эту маленькую услугу.

— Какую еще услугу? — Томас повернулся к собеседникам, подозрительно сощурившись.

Мистер Уэйн кашлянул:

— Согласитесь, что вы без труда получили свою новую работу.

— Просто приехали — и победили.

Томас ничего не ответил. Двое из ларца занервничали.

— Мы старались, правда, — сказал мистер Уэйн.

— Как дань благодарности, можно сказать, — прибавил мистер Редфорд.

— Понятно, — с сарказмом обронил Томас и снова уставился в окно. — И вы сделали это прямо-таки бескорыстно, от чистого сердца, и вам ничего не нужно взамен?

— Ну… — мистер Уэйн снова кашлянул. — Не совсем, чтобы…

— Такое время — за все приходится платить свою цену.

— Не бывает бесплатных угощений.

— Ну, так?.. — Томас с вызовом посмотрел на обоих. — Что вы от меня хотите?

— Не стоит так нервничать, прошу вас.

— Лезть в бутылку и все такое.

— Мы ведь разумные люди.

— И даже никакие не чудовища, даже если вам так кажется.

— Все очень просто. Эта компания, куда вы устроились, работает со многими странами, включая страны восточного блока. Польша там, Венгрия, Чехословакия. Время от времени будут поездки.

— Обмен торговыми делегациями и все такое.

— И что, скорее всего, вас будут посылать в подобные командировки.

— И в таких случаях…

— Мы будем просить вас оказывать нам небольшие услуги.

— Просто — как любезность с вашей стороны.

— Сущий пустяк для такого надежного человека, как вы.

— Видите ли, мистер Фолей, нам нравится ваш стиль работы.

— Да, как вы действуете.

— Мы знаем, что вам можно доверять.

— В нашем деле редко встретишь такого человека.

Томас злорадно улыбнулся и покачал головой:

— Вынужден огорчить вас, господа, но я не намерен более оказывать вам никаких услуг, даже самых пустячных. С меня хватит! Вы помогли мне устроиться на работу? Низкий вам поклон за это, но теперь прошу оставить меня в покое. У меня своя жизнь — у вас своя.

Допив виски, он поставил бокал и собрался было встать из-за стола:

— На этом все, господа.

Мистер Уэйн снова озадаченно кашлянул и потянулся к портфелю, стоявшему в ногах. Мистер Редфорд взял Томаса за рукав и произнес:

— Минуточку, старина. Куда вы так заспешили?

Томас был вынужден снова сесть. Внимание его было приковано к мистеру Уэйну — тот вытащил из портфеля дюжину черно-белых фотографий, но вместо того, чтобы положить их на стол, Уэйн разложил их веером в руке — как карты, «рубашками» наружу. Он жарко прижал их к себе, словно игрок в бридж, имеющий наготове хороший козырь.

— Мы, честно, не хотели, чтобы дело дошло до этого, Фолей, — сказал Уэйн.

— Но вы не оставляете нам выбора, — заключил мистер Редфорд.

— Потому что той ночью, пока мисс Паркер выполняла свой долг перед родиной, устраняя угрозу в виде мистера Черского…

— Вы были озабочены совсем другими вещами.

— Вы встретили мисс Хоскенс…

— И привезли ее в мотель «ЭКСПО».

— И в это же самое время — совершенно случайно — наш коллега мистер Уилкинс…

— Вы ведь помните Уилкинса?

— …наш коллега Уилкинс бродил по территории мотеля, и при нем был фотоаппарат.

— Такой вот он человек — сам себе велосипед.

— Гуляет, где ни попадя, как одинокий волк.

— Но фотографии у него получились отменные.

— Вы правы, Редфорд. Взгляните хотя бы вот на эту.

— Ого! У меня нет вопросов.

— Или вот эта.

Двое из ларца дружно хмыкнули.

— Ну, Фолей, вам не откажешь в изобретательности.

— Такой любовник — мечта любой женщины.

— Мне за вами точно не угнаться.

— Так можно и радикулит заработать.

— Ого, а это что такое?

— Где?

— Да вот.

Мистер Уэйн ткнул пальцем в фотографию, и мистер Редфорд придвинул свое лицо ближе, пытаясь что-то там разглядеть.

— А, так это палец Уилкинса. Загородил весь объектив.

— А, понятно.

Мистер Уэйн положил перевернутую стопку фото на стол и сказал:

— Думаю, вы и так получили общее представление. Просто беда, если все это увидит ваша жена. Боюсь, что брак ваш затрещит по швам.

— Мы не ханжи, поэтому не станем говорить, что нужно было думать, прежде чем пуститься во все тяжкие.

Мистер Уэйн убрал фотографии в портфель — все, кроме одной. Двое из ларца сидели перед Томасом, скрестив руки на груди, с наглыми улыбочками на лицах.

— Да, кстати, — мистер Редфорд подвинул к Томасу оставшуюся фотографию, не переворачивая ее. — Возможно, вы захотите оставить это на память.

Томас взял в руки фото. Аннеке была на ней одна. Уилкинс щелкнул ее в тот момент, когда он, Томас, отходил в ванную комнату. Это стало его последним шедевром, перед тем, как он не удержался и с грохотом скатился с крыши, насмерть перепугав Аннеке.

Но на фото она еще спала, спала обнаженной, спала спокойным и безмятежным сном, не ведая, как внешние обстоятельства оплетают ее паутиной лжи и предательства. Боже, как же она прекрасна! Просто сердце разрывается: пусть и невольно, но он втянул Аннеке во всю эту историю. Ужасней всего было еще и то, что он больше никогда ее не увидит. Та ночь удалялась прочь в туннель памяти, поедаемая ею, как химерой.

Что было, то прошло…

Томас сидел и смотрел на фото. Мистер Уэйн с мистером Редфордом, молча кивнув друг другу, тихо (и, даже можно сказать — проявив большую тактичность) вышли из-за стола и удалились.

Когда Томас очнулся, двоих из ларца словно и не было никогда.

Прошло много, очень много лет, а он все пытался понять, зачем и почему согласился на их условия? Почему позволил загнать себя в угол? Было бы гораздо честнее просто послать их ко всем чертям. И так уж было необходимо сохранять семью, заплатив столь высокую цену? В конце концов, самое большое мистическое превращение, произошедшее с ним после пребывания на ЭКСПО (со всеми его приключениями и злоключениями, когда он оказался втянут в очень опасную игру), состояло в том, что за какие-то несколько месяцев были бесповоротно оборваны все эмоциональные связи с Сильвией. Чем ближе подступала старость, тем отчетливей он понимал, что поступил жестоко — нет, не когда женился, а когда решил сохранить этот брак. Вот что было ужасно: своими собственными терзаниями он обрекал Сильвию на жизнь, преисполненную необъяснимой тревоги и маеты.

Холлахи-Холлахо

В воскресенье 19 октября 1958 года Всемирная Брюссельская выставка закончила свою работу. В пол-одиннадцатого вечера отгремел большой фейерверк, и в два часа ночи ворота закрылись для посетителей. С понедельника только имеющие специальные пропуска могли войти на территорию выставки. К плато Хейсель потянулось огромное количество грузовиков, самосвалов, тракторов и эвакуаторов. Начался долгий период разборки зданий. Их увозили в разные точки Бельгии, а также Европы, где они были заново смонтированы и превращены в школьные заведения, в дома для временного или постоянного проживания. Ресторан «Прага» тоже разобрали — вскоре он возродился в одноименном городе, на территории Летнего парка. А некоторое время спустя его переоборудовали под офисы. Впрочем, некоторые сооружения так и доживали свой век на плато Хейсель. Например, Атомиум. Еще долго он оставался открытым для экскурсий. Но время шло, Атомиум дряхлел, и никому не было до него дела.

В понедельник 20 октября 1958 года Томас подал заявление об уходе из Центрального управления информации.

В понедельник 1 декабря 1958 года он вступил в должность PR-менеджера компании «Фокас Индастриз Лимитед» в Солихалле, графство Уорикшир. Незадолго до этого всей семьей они переехали на Моньюмент Лейн в Лики Хилз, что на окраине Бирмингема.

В мае 1959 года Сильвия родила мальчика — его назвали Дейвидом Джеймсом Фолеем, в честь обоих дедушек.

30 июня 1960-го, менее чем через два года после закрытия ЭКСПО-58, бельгийская колония Конго стала независимой страной под названием Демократическая Республика Конго.

В понедельник 26 марта 1962 года на Таунволл-стрит, 41, в Дувре, графство Кент, на месте снесенного винного погребка отстроили новый паб под названием «Британия». Как писала газета «East Kent Mercury» от 23 марта 1962 года, это заведение было создано по образу и подобию «знаменитого одноименного паба, работавшего на Всемирной Брюссельской выставке четыре года назад». В оформлении были использованы оригинальные элементы декора, купленные на аукционе в Бирмингеме двумя годами ранее. Основную гордость новой «Британии» представляла модель аэроплана «Британия». Это был второй паб Объединенного Королевства, где можно было заказать горькое пиво одноименной марки, разработанное компанией «Уитбред» в 1958 году специально для ЭКСПО-58.

В 1963 году Томас посетил Братиславу в составе делегации «Фокас Индастриз». Это была его первая поездка в страны советского блока, и так продолжалось до начала семидесятых.

13 января 1967 года в газете «East Kent Mercury» появилась статья, рассказывающая, что дуврский паб «Британия» «стал одним из самых популярных питейных заведений в мире. Ежегодно его посещают тысячи иностранных туристов, желающих, кроме всего прочего, посмотреть на уникальную коллекцию морских гравюр и литографий, а также на модели кораблей».

В октябре 1970 года мистер Эдвард Перри, унаследовав бизнес от отца, стал новым лицензиатом «Британии», а через пять лет его сменил на этом поприще сын. В 1980-м «Дувр Экспресс» написал, что Таунволл-стрит, на которой расположена «Британия», «стала дорогой с двухсторонним движением, в шесть раз шире своей предшественницы».

В пятницу 4 мая 1979 года, впервые в истории Объединенного Королевства, премьер-министром стала женщина. Звали ее Маргарет Тэтчер.

Дочь Томаса и Сильвии Джил вышла замуж в 1983 году, в возрасте двадцати шести лет. От ее брака родились двое детей — Катарина (1984 г. р.) и Элизабет (1987 г. р.).

В четверг 9 ноября 1989 года правительство ГДР объявило, что отныне все ее граждане могут беспрепятственно посещать Западную Германию, равно как и западную часть Берлина. Толпы восточных немцев устремились к Берлинской стене, которая была разломана буквально в течение нескольких недель. Затем в ход была пущена техника, которая не оставила от стены ни следа.

В 1996 году в семье Дейвида Фолея и его супруги Дженнифер из Мельбурна родился первенец, их единственная дочь Эйми.

Все это время Атомиум оставался стоять все там же — на плато Хейсель в пригороде Брюсселя. Но, как гласили путеводители, «из-за плохой эксплуатации постройка практически пришла в упадок».

Во вторник 15 мая 2001 года в результате осложнений после инсульта, в возрасте 77 лет, скончалась Сильвия Фолей.

В пятницу 3 октября 2003 года в Дувре, в «Британии», состоялся банкет по случаю открытия в его стенах нового ресторана и семейного кафе. Владельцы «Британии» давно поменялись, и новая хозяйка объявила, что отныне сюда будут приходить родители с детьми, что создаст в данном заведении «атмосферу тепла и уюта».

В октябре 2004 года, после 46 лет своего существования, Атомиум впервые был закрыт на реставрационные работы, которые продолжались два года. Основная задача состояла в том, чтобы отремонтировать сферы-атомы, заменив обшивку из потускневшего алюминия на листы из нержавеющей стали. Атомиум и прилегающая к нему территория были вновь открыты для гостей 18 февраля 2006 года. Появились и новшества: выставочные залы, новый ресторан и гостиница для школьных экскурсий, выполненная в традиционном футуристическом стиле.

17 ноября 2005 года владелица «Британии» в Дувре объявила о своем намерении открыть, начиная с Нового года и на постоянной основе, ночной стрип-бар, с танцами вокруг шеста и прочим. Хозяйка гарантировала, что программы ни в коем случае не будут вульгарными! И, специально для прессы, добавила: «Возможно, кому-то из жителей Дувра танцы такого экзотического свойства придутся не по душе. Но — проснитесь, господа! Такие клубы уже существуют по всей Европе». Также, чтобы сразу отмести обвинения в сексизме, она уточнила, что работать у нее будут как стриптизеры, так и стриптизерши. «Дувр Экспресс» опросил ряд постоянных посетителей «Британии», что они думают по этому поводу. Оказалось, что большинство из них совершенно не против. Впрочем, какой-то 53-летний житель сказал, что это признак деградации, прибавив: «Вам тут не Таиланд! Да, а ведь когда-то Дувр был приличным городом».

Весной 2006 года, по настоянию Джил, Томас переехал в пристройку ее дома, что в Оксфордшире.

В воскресенье 8 октября 2006 года, в своем доме, в полном одиночестве, скончалась младшая сестра Сильвии Розамонда. Ей было семьдесят три. Вскрытие указало, что причиной смерти был сердечный приступ.

В четверг 30 ноября 2006 года дуврская «Британия» была переоборудована в круглосуточный ресторан.

А в 2008 году весь Брюссель отмечал пятидесятилетие ЭКСПО-58. Было проведено множество торжественных мероприятий, в том числе — банкет в Атомиуме, на который пригласили 275 граждан Бельгии, родившихся в период между 17 апреля и 19 октября 1958 года. Также была выпущена серия юбилейных марок, а в «Павильоне Временного Счастья», отстроенном специально по торжественному случаю, был проведен ряд памятных выставок с показом документальных фильмов про ЭКСПО-58.

В 2008 году «Британию» окончательно закрыли. Здание было куплено городским советом и простояло не у дел три года. В апреле 2011-го «Британию» снесли с лица земли.

В среду 4 ноября 2009 года 84-летний Томас Фолей проснулся ровно в шесть тридцать утра по радиобудильнику, настроенному на программу четвертого канала «Сегодня». Он резко сел в кровати, точно зная, что ему предстоит особенный день, но в чем именно эта «особенность» заключалась, он вспомнил не сразу.

Ах, да — сегодня он отправится в Лондон: от станции Пэддингтон Томас доедет на электричке до Кингс-Кросс, а там уж сядет на поезд «Евростар» с конечной остановкой в Брюсселе! Он будет на месте где-то после полудня. Потом он оставит кое-какие вещи в забронированном номере в отеле «Марриотт» на Огюст Орстрат и сразу же отправится на центральный вокзал. Купит билет до остановки Антверпен-Берхем, а оттуда уже придется брать такси. В пригороде городка Контих, в одном из ресторанчиков у него была назначена встреча.

Одним словом, Томасу предстоял насыщенный день. Но это даже и хорошо! Потому что в последнее время он редко выходит из дому.

Джил довезла его до станции, и они вдвоем ждали на платформе электричку.

— Пап, обещай там поаккуратней, — попросила Джил. — Не очень хорошо путешествовать в таком возрасте одному.

— Я что, похож на инвалида?

Но Джил оказалась права. Погода в Брюсселе была сырой и туманной. Пока Томас добирался от гостиницы до центрального вокзала вдоль Анфан Изабельстрат, он все-таки навернулся. Правда, лишь немного ободрал локоть, не более того. Две молодые туристки из Америки подскочили к нему и помогли подняться. Но все же — это был звоночек! Томас и впрямь становился старым, слишком старым, чтобы путешествовать без посторонней помощи.

Почему, кстати, она выбрала Антверпен, или, если точнее, его малосимпатичный пригород? Ведь она по-прежнему жила в Лондерзееле, он точно это знал. Поэтому — не проще ли было встретиться в Атомиуме? Во-первых, обоим ближе добираться, а во-вторых, это было более подходящее место для сентиментальной встречи. Томас не видел, каким стал Атомиум после реставрации, и завтра утром, перед возвращением в Лондон, намеревался специально сходить туда.

И почему она выбрала китайский ресторанчик? Стоило же ехать в Бельгию, чтобы есть китайские блюда!..

В полшестого уже начинало темнеть. Томас поймал такси. Они уже ехали по Конинген Астридлан, в плотном потоке машин, и он думал, что для ужина, конечно, рановато, но раз уж она так решила… Стала упрямой на старости лет, к тому же наверняка старалась не есть поздно. Правда, меньше всего Томасу хотелось сейчас чего-то вроде китайской лапшы с курицей.

Кажется, таксист заблудился. Сверяясь с навигатором, он уже сделал три круга по одной и той же дороге. Томас дрожал от холода на заднем сиденье, протирая запотевшее окно, вглядываясь в темно-синие сумерки, перемежающиеся янтарными ореолами фонарей. Туман все сгущался. Наконец таксист не выдержал и, разразившись длинным монологом, состоявшим исключительно из фламандских ругательств, резко крутанул руль влево и съехал с заколдованной дороги, очутившись на площадке перед большим зданием, возле которого были припаркованы несколько автомобилей. Тут он тормознул и остановил машину. Томас вышел, выложив 35 евро, с большим запасом сверху — как благодарность за то, что его пришлось везти в это богом забытое место.

Когда такси уехало, Томас нерешительно замер, разглядывая внушительных размеров деревянную постройку с вывеской «Пекин Вок».[58] Может, стоит зайти внутрь и подождать ее там? Томас приехал немного раньше, так что есть время заказать бокал вина, чтобы справиться с нахлынувшими эмоциями…

Но все решилось само собой. Одна из припаркованных машин замигала ему фарами. На какое-то мгновение Томасу стало не по себе, и он мысленно перенесся в тот летний вечер, пятьдесят лет тому назад, на полутемную улицу возле парка Иосафата, когда этот идиот Уилкинс тащил его куда-то, а потом им замигал фарами зеленый «Фольксваген»-«жук» — маленькая, дурацкая, тесная машина…

Томас замер, пригвожденный к месту, не в силах избавиться от нахлынувшего дежавю. Но из машины вышла женщина. Хлопнув дверцей, она направилась прямо в сторону Томаса. Ее было невозможно не узнать — за эти долгие годы она почти не изменилась.

Клара…

Троекратно поцеловав друг друга в щеку (таков бельгийский обычай), они обнялись, как два медвежонка, потому что оба были в толстых пушистых пальто. Хотя, надо признать, Клара была более эмоциональна. Наконец, высвободив Томаса из объятий, она указала на деревянное здание, которое хоть и находилось всего в двадцати ярдах от них, но уже едва различалось в тумане.

— Ну, что скажете?

А что тут говорить? Определенно, для Клары этот дом был каким-то очень памятным местом.

— Вы что, не узнаете? Вы тут уже бывали однажды.

— В самом деле?

— Конечно, — Клара взглянула на Томаса той самой улыбкой из прошлого — выжидательной улыбкой девушки, которой не везет в любви.

— Ну же, посмотрите внимательно, — продолжила Клара. — Вам не кажется, что в этом заведении есть что-то баварское?

И тут Томаса осенило. Он сразу увидел и низкий скат крыши, и длинную, тянущуюся по всему верху узкую террасу. Несмотря на огромную вывеску WOK, выполненную в ориенталистском стиле, сам дом имел характер добродушного крепыша из какой-нибудь немецкой провинции.

— Черт, неужели «Обербайерн»?

— Ну конечно! — глаза Клары радостно заблестели: сюрприз удался. — После ЭКСПО здание перевезли сюда. Его назначение много раз менялось. Сегодня здесь — китайский ресторанчик. Пойдемте?

В зале царил полусумрак, интерьер ничем не напоминал ту самую баварскую пивную, где пятьдесят один год тому назад Клара, Тони, Аннеке и Томас сидели рядом с другими посетителями за длинным столом на козлах и распивали немецкое пиво из огромных кружек, под бесконечные тосты за «мир вашему дому», под громыхание оркестра, игравшего баварские застольные песни. Теперь столики были на четверых, дизайн помещения отличался аскетичностью, с преобладанием прямых углов, низкими потолками и большим количеством горшечных растений, расставленных по полкам и в нишах, со стойкой для самообслуживания, тянущейся вдоль одной из стен. Томас и Клара выбрали столик поближе к этой стене, сняли пальто и уселись поудобнее.

— Как же я рад видеть вас, — сказал, наконец, Томас.

— Я тоже.

Несколько месяцев назад Клара просто нашла Томаса по Интернету и написала ему письмо на электронную почту. Почему она решила связаться с ним? Мотив был прост, и в своем простодушии Клара его не скрывала. Она интересовалась Тони Баттрессом. Томас сразу же ответил Кларе. Он написал, что после выставки они особо не общались — просто обменивались рождественскими открытками. И так продолжалось до 1998 года. А потом пришла открытка, подписанная женой Тони. Она рассказала, что тот умер по осени, от рака легких. Сгорел буквально за несколько месяцев. «Как грустно узнать об этом, — писала Клара. — У меня ведь тоже в прошлом году муж умер. Не скрою: я надеялась, что ваш друг жив или, может, овдовел. У меня был хороший муж, но я так и не смогла забыть Тони. Мне было бы в радость провести с ним остатки своих дней».

Клара даже словом не обмолвилась об Аннеке, поэтому Томас не выдержал и спросил сам.

«Увы, Аннеке умерла пять лет назад. Мне есть что вам рассказать, но лучше — при личной встрече. Вы, кстати, в Бельгию не собираетесь? Сейчас это просто — сел на поезд и приехал…»

Эта недосказанность и выманила Томаса из дому. Он хотел больше узнать про Аннеке. Но Клара, похоже, не спешила с этим и предпочитала говорить на другие темы. Конечно же, Томас был рад встрече, был рад поделиться общими воспоминаниями. Кларе едва перевалило за семьдесят, но возраст почти не сказался на ней. Ведь когда ей было двадцать, она не казалась молодушкой, было в ее внешности такое забавное свойство. То, что казалось тогда минусом, сейчас пошло в плюс. У Клары была стильная короткая прическа, и рыжие волосы ее молодили. Она по-прежнему оставалась крепышкой, и кожа ее не казалась дряблой, а несколько морщинок вокруг озорных карих глаз ничуть не портили ее миловидности. Томас почувствовал вдруг расположение к этой женщине — ему было приятно и комфортно общаться с нею. Что уж там говорить: тогда, в 1958 году, все было по-другому…

— Понимаете, в тот вечер, когда мы пришли сюда, — Клара обвела рукой помещение, — для меня это было очень важно. Никто из вас и не догадывался почему, да я никому и не объясняла. Но вы не представляете, каково пришлось нашей семье после войны! Мы тогда жили в Лонтцене, это восточные кантоны Бельгии. У этой части страны — трудная история. До самого конца Первой мировой мы относились к Германии. Потом — к Бельгии. А в тысяча девятьсот сороковом немцы опять забрали нас себе. Это раскалывало людей, потому что одни чувствовали себя немцами, а другие — бельгийцами. И после Второй мировой многих жителей восточных кантонов обвиняли в сотрудничестве с нацистами. Но таких было совсем немного. Видите, что они с нами сделали — заставили стыдиться собственного языка и собственной культуры! Наблюдалась некоторая тенденция, чтобы нас, так сказать, разгерманизировать. А потом мы переехали в Лондерзеель и стало еще тяжелее. Это же Фландрия, и многие нас просто ненавидели, всегда давая понять, кто мы такие. Поэтому, когда мы пришли тогда в «Обербайерн»… Столько людей из совершенно разных стран — и им было здорово вместе! Они распевали немецкие песни, ели германские блюда… И я подумала тогда, что всему этому кошмару пришел конец и никто не воспринимает меня тут как чужую. Тот вечер был одним из самых счастливых в моей жизни…

Пока Клара рассказывала, оба они успели опустошить свои тарелки с изрядными порциями. В бутылке оставалось совсем немного рислинга, и Томас разлил его по бокалам.

— А помните, как вы приехали на велосипедах? Помните эту реку близ Левена? — спросил Томас.

Клара рассмеялась:

— Еще бы. Нас было трое — я, Аннеке и Федерико.

— Точно, Федерико, а то я совершенно забыл его имя. Интересно, как сложилась его жизнь.

— Ну, разумеется, Аннеке вышла за него!

Странное дело, но эта новость больно резанула Томаса. Сердце вдруг тоскливо сжалось. Эта тоска давно проросла в нем, как раковая опухоль, просто сейчас она вдруг начала давить с удвоенной силой.

— Вышла замуж, говорите? Она вам сама об этом сказала?

— Конечно. Они обручились еще до окончания выставки. А через несколько месяцев Аннеке уехала вместе с Федерико в Болонью.

— Надо же, я и не знал, что она говорила по-итальянски.

— Нет, она не говорила по-итальянски, но очень быстро его выучила.

— И как они жили?

— У них родилось двое детей. Сначала девочка, Дельфина, а потом мальчик, но его имя я не помню. Кажется, долгое время Аннеке работала продавщицей в магазине. Очень уставала. Федерико был неплохим человеком, но больно уж ленивым. Все время ныл, отпрашивался с работы. А потом и вовсе уволился, причем в молодом возрасте. И увлекся этой итальянской игрой… забыла, как называется… Ну да — бочче. Он стал настоящим фанатом бочче и очень хорошо играл, бросал эти свои шары. У него сложился свой круг друзей, он много ездил на соревнования по всей стране. Аннеке же оставалась одна с детьми, да плюс еще работа в магазине. Но мы давно потеряли связь друг с другом — где-то в шестидесятых… Кстати, у меня есть фото тех времен, Аннеке мне прислала. Вот оно.

Клара протянула Томасу уже поблекшую от времени небольшую фотокарточку размером четыре на четыре дюйма. На фото была изображена Аннеке — она сидела возле стола, посадив на колени ребенка — очаровательную темноволосую девочку лет семи-восьми. Аккуратно держа фото за краешек, Томас вгляделся. Ведь у него дома тоже осталась карточка — только совсем другая, и Аннеке там тоже была другая. Ту, заветную карточку, Томас всегда хранил в запертом ящике стола и очень редко извлекал ее оттуда. Иногда проходили многие годы — и он снова доставал ее из ящика и смотрел на Аннеке. Но теперь он видел перед собой как будто другую женщину — счастливую мать и жену, и это было так странно.

— Если хотите, я могу сделать вам копию, — предложила Клара.

Томас кивнул и скрепя сердце вернул фотографию. Какое-то время он просто молчал, потому что говорить не хотелось. Наверное, Клара почувствовала его эмоции и тоже молчала. Наконец, с наигранной веселостью, она сказала:

— Да, а ведь там, на пикнике, была еще одна девушка. Эмили, американка, помните?

— Да, конечно.

— Ну, да что я спрашиваю — конечно, помните. И я помню, каково мне было находиться среди вас. Эмили с Аннеке — такие красавицы, и вас трое мужчин, все такие интересные. А на меня никто не обращал никакого внимания, — Клара говорила об этом легко и даже непринужденно. — Да я давно к этому привыкла. Ой, нет, вру, наверное! Конечно же, мне было обидно иметь такую внешность, ведь все мужчины помешаны на красотках…. — Клара замолчала и сделала глоток вина. — Да, так вы поддерживали какую-то связь с Эмили? Не знаете, как сложилась жизнь у нее?

— Нет, не знаю, — с неохотой ответил Томас. — Она просто исчезла, испарилась.

— Ну, оно и понятно. Столкнула людей судьба на полгода, а потом все разъехались, и точка.

После этого разговор стал затухать. Ушла радость от встречи. Было только начало восьмого, когда Клара взглянула на свои часы и сказала, что ей пора:

— Мне нужно вернуться до девяти. У нас что-то вроде клуба по интересам — собираемся, играем в бридж. Не бог весть что, но я стараюсь не пропускать. У нас там есть несколько мужчин… Со всеми просто дружеские отношения, но все же… А вдруг? Вдруг наступит завтра, и все поменяется.

Томас настоял на том, чтобы самому оплатить ужин. Потом они надели пальто и вышли во дворик, подсвеченный янтарным светом, сочащимся из окон. Томас поблагодарил Клару, что она вытащила его и заставила встряхнуться. Он был рад побывать в «Обербайерне», в этом призрачном доме. Тот счастливый, незабываемый день, когда они были молоды и устремлены в будущее, когда любое чудо казалось возможным, остался запечатлен здесь, словно бабочка в янтаре.

— Да, — вздохнула Клара. — Разве можно забыть ЭКСПО-58? Особенно тут, в Бельгии.

На прощание они снова обменялись троекратным поцелуем и снова обнялись, и Клара уже пошла в своей машине, как вдруг обернулась и сказала:

— Я и вправду давно потеряла связь с Аннеке. Но не так давно мне случилось свидеться с Федерико.

— Правда? И когда это было?

— Он приезжал в Брюссель в прошлом году — на пятидесятилетие выставки. Они собрали всех, кто там работал, со всех стран. Разве вам не присылали приглашение?

Томас покачал головой:

— Мое имя уже давно вычеркнуто из рассылки Центрального управлении информации.

— Понятно. Так вот — Федерико был там, и мы долго проговорили. И он сказал мне одну любопытную вещь… — Клара замолчала, хотя глаза ее смеялись и на губах играла такая хитрая интригующая улыбка, словно она заготовила для Томаса еще один сюрприз. — Дело в том, что их дочь Дельфина появилась на свет в мае, то есть — через год с момента открытия выставки. Федерико был несколько обескуражен этим. Больно как-то уж рано по срокам. Поэтому он всю жизнь так и считал, что отцом ребенка был кто-то другой…

Клара отвела взгляд и стала перестегивать пуговицы на пальто.

— Но Федерико — хороший, добрый человек, — продолжила Клара. — Он любил Дельфину, как родную дочь. Ей, кстати, сейчас где-то около пятидесяти. Ровесница вашему Дейвиду.

Клара вскинула глаза на Томаса, надеясь, что он скажет хоть что-то. Но Томас молчал. Клара ждала, а Томас молчал. Наконец, она просто сказала:

— Ну, тогда я пришлю вам копию фотокарточки.

— Спасибо, — сказал, наконец, Томас, чувствуя, как у него пересохло в горле. — Для меня это важно.

— Если еще раз соберетесь в Бельгию, — бодро проговорила Клара, — приезжайте летом. Отправимся в Вийгмаал, устроим пикник.

— Да, было бы здорово, — согласился Томас.

— Вас подвезти?

— Нет, благодарю. Я хочу немного прогуляться.

Клара понимающе кивнула и пошла к своей машине, тихо напевая под нос незамысловатую песенку, которую в последний раз Томас слышал пятьдесят лет тому назад:

Событья я не тороплю

— Холлахи-холлахо

— Кого хочу, того люблю

— Холлахи ахо!

Клара села в машину, завела мотор и включила фары. Это был гибридный автомобиль, поэтому двигатель работал почти беззвучно. Клара опустила окно, улыбнулась и помахала ему на прощанье. Когда она выруливала на дорогу, до Томаса снова донеслись слова той ритмичной песенки:

Событья я не тороплю

— Холлахи-холлахо

— Кого хочу, того люблю

— Холлахи ахо!

Правда, на этот раз Томас не был уверен, что пела именно Клара. То ли эта мелодия висела в морозном звенящем воздухе, то ли то был голос далекой памяти, певший в его голове. То ли реальность, то ли почудилось, а может, просто — припомнилось. Порою, когда доживешь до таких лет, уже трудно отличить одно от другого.

Благодарности

Мои главные слова благодарности обращены к Энн Рутвельд, работающей на первом канале Бельгийского радио. Именно она предложила мне в 2010 году провести интервью возле Атомиума. Это грандиозное сооружение разбудило и мою фантазию, и мой огромный интерес к самой истории выставки ЭКСПО-58.

Когда я взялся за дело, Лукас Ванклустер неизменно отвечал на все мои вопросы и помогал мне отыскивать нужный материал. Спасибо Аннелис Бек за ее мудрые советы и за помощь в переводе первоисточников с фламандского языка. Когда книга была закончена, Лукас и Аннелис внимательно ее прочитали, обращая внимания на детали, связанные с фоновыми знаниями. Своими комментариями и правками они оказали мне неоценимую помощь.

Как уже бывало со мною при написании предыдущих книг, хорошие люди помогли мне погрузиться в материал и нужную атмосферу. Несколько раз я приезжал и жил на Вилле Хеллебош во Фландрии. Это дом творчества, финансируемый правительством Фландрии и курируемый из Брюсселя Хетом Бешрийфом.

Хочу лично поблагодарить Александру Кол и Пауля Бюкенгута, а также Илке Фройен и Зигрид Буссе.

Огромное спасибо моим соседям по дому творчества — Иде Хаттемер-Хиггинс, Джоржио Васте, Сашет Станишич, Офейгуру Сигурдсону, Корине Лярошель и Риа Жермен Денкенс.

Очень многим я обязан Марселе Ван Гут — она поделилась со мной воспоминаниями о выставке ЭКСПО-58 и рассказала о своей работе хостес.

Сотрудники Королевской библиотеки Бельгии помогли мне отыскать в архивах сохранившиеся экземпляры журнала «Спутник». Кстати, статью заслуженного деятеля науки, профессора Юрия Фролова «Люди двадцать первого века» я процитировал, не изменив ни слова.

Джейн Хэррисон, штатный работник Королевской ассоциации в Лондоне, помогла мне сделать доклад сэра Лоренса Брэгга касательно участия Великобритании в ЭКСПО-58.

А Соня Мюллет из Британского института кинематографии организовала для меня просмотр архивного киноматериала.

Сколько же людей одарило меня вдохновением, помощью и советом! Среди них — Рудольф Неви, Марк Регебринк, Штефан Хертманс, Пол Дейнтри, Йэн Хиггинс, Тони Пик, Николас Ройл, Чара Коделуппи и многие другие.

При написании романа мною использовалось большое количество первоисточников. Например, мемуары Джеймса Гарднера «Искусный дизайнер» — он выпустил их на собственные средства в 1993 году.[59] Именно из этой книги я узнал историю про аппарат ZETA и его реконструкцию. Также мне помог календарь-ежедневник Жана-Пьера Рорива, в котором великолепно отражена атмосфера самой выставки (издательство Tempus, 2008). Я кропотливо изучил статью Джонатана Эм Вудхэма «Между несколькими мирами: павильон Великобритании на ЭКСПО-58 и его роль в современной архитектуре»[60] (издательство Dexia, 2006) — работа этого автора стала для меня большим подспорьем. Мне хотелось лихо «закрутить» «шпионскую линию» своего романа — для этого я погрузился в весьма познавательное чтение книги Роберта Райела «Всемирные выставки и экспозиции в век прогресса» (издательство Чикагского университета, 1993).[61] Описывая интерьеры «Британии», особенно в главе «На обогрев души», я обратился к книге, купленной мною в сувенирной лавке: «Постоялый двор „Британия“ на Всемирной ярмарке в Брюсселе»[62] (издательство Whitbread, 1958). Чтобы узнать о дальнейшей судьбе этой постройки, перенесенной в Дувр, я заглянул вот на эту интернет-страничку: http://www.dover-kent.com

Примечания

1

Гари Купер (англ. Gary Cooper, 1901–1961) — американский актер, сыгравший в сотне фильмов, получивший два «Оскара» за лучшую мужскую роль (1941, 1952) и почетный «Оскар» за общий вклад в развитие американского кино (1961).

2

Дерк Богард (англ. Dirk Bogarde, 1920–1999) — британский киноактер.

3

«Великобритания активно участвует в международной торговле. Велик ее вклад в международные услуги, такие как морской и воздушный транспорт, туризм, банковское дело и страхование. Не говоря уже о лондонском Сити с его знаменитыми Английским банком, Фондовой биржей и Страховой компанией Ллойда, уже давно и по праву являющейся крупнейшим в мире финансовым центром».

4

Фредерик Керзон (1899–1973) — английский композитор.

5

Эдуард Уильям Элгар (1857–1934) — английский композитор романтического направления.

6

Генри Перселл (1659–1695) — английский композитор, представитель стиля барокко.

7

Скифл — английский популярный музыкальный стиль, введенный певцом и музыкантом Лонни Донеганом в середине 1950-х.

8

Добро пожаловать (нидерл.).

9

Дружеское спасибо (нидерл.).

10

Молодец! (нидерл.)

11

Эль-Аламейне — город на севере Египта.

12

Тонбридж — город на юго-востоке Англии.

13

«Пейтон Плейс» — американская кинодрама режиссера Марка Робсона (1957).

14

Тирамису́ (итал. tiramisù, дословно — «вознеси меня») — итальянский многослойный десерт, в состав которого входят следующие ингредиенты: сыр маскарпоне, кофе (обычно эспрессо), куриные яйца, сахар и печенье савоярди.

15

Техниколор (англ. technicolor) — один из способов получения цветного кинематографического или фотографического изображения, изобретенный в 1917 г. Гербертом Калмусом и Дэниэлом Комстоком.

16

«Виста Вижн» (англ. VistaVision, Vistavision Motion Picture High-Fidelity) — широкоэкранная кинематографическая система, использующая для съемки стандартную 35-мм кинопленку, движущуюся в киносъемочном аппарате горизонтально.

17

Ориг. название — «Chase a Crooked Shadow» (1958), реж. Майкл Андерсон.

18

В 1946 г. Фред Понтин создал туристический бизнес — центры отдыха с проживанием в шале.

19

Средневековый замок в Германии. Во время Второй мировой войны служил местом заключения для особо важных узников и был самой неприступной крепостью Третьего рейха.

20

Portes des Attractions (бельг.) — в данном случае, ворота, ведущие в парк аттракционов.

21

Place de Belgique (бельг.) — Площадь Бельгии.

22

«Виктория» (англ. — HMS Victory) — 104-пушечный линейный корабль первого ранга Королевского флота Великобритании. Заложен 23 июля 1759 года, спущен на воду 7 мая 1765 г. Принимал участие во многих морских боях, в том числе и в Трафальгарском сражении.

23

Аллюзия на Робина Гуда и Его Веселых Друзей.

24

Чеддер и уэнслидейл — английские сорта сыра.

25

Surely not — звучит как офомон имени Шерли Нотт и переводится как: «Конечно, нет».

26

Porte de L’Esplanade (фр.) — ворота, выход к эспланаде.

27

CND — организация «Кампания за ядерное разоружение», созданная в Великобритании в 1957 г.

28

Марш на Олдермастон — антивоенный, 50-мильный марш на оружейный завод в Олдермастон, начавшийся с лондонской Трафальгарской площади. Устроители марша — организация «Комитет прямого действия против ядерной войны» (DAC) и «Кампания за ядерное разоружение» (CND).

29

«Обербайерн» — Верхняя Бавария.

30

1 кварта = 1,14 литра.

31

Братвурст — сарделька из свинины и телятины.

32

Ein Prosit — тост.

33

Die Gemütlichkeit! (нем.) — Мир вашему дому!

34

«Horch was kommt von draußen rein» (нем.) — «Послушайте песню, льющуюся из глубины души».

35

East Sheen — пригород Лондона.

36

Мусака — запеканка с тонкими ломтиками баклажанов, прослоенных мясным фаршем (чаще баранина), с соусом из томатов и овощей, с золотистой сырной корочкой сверху.

37

Де Ля Монне — театр в Брюсселе.

38

Je voudrais… le check-out? — Я хотел бы выписаться из вашего отеля. (В данном случае герой употребляет смесь французского с английским.)

39

Bien (фр.) — хорошо.

40

Лакене — исторический район на севере Брюсселя.

41

— Вот уж на мою голову. Меня попросили тут прибраться. Сказали, вечером будет еще гость.

42

Naar buiten! Nu! Ontbijt! (нидерл.) — Пойдемте, пойдемте. Пора завтракать.

43

Kom mee! Naar buiten! Volg me! (нидерл.) — Эй, на выход! Пойдемте со мной!

44

«Из России с любовью» — книга Яна Флеминга из серии, посвященной Джеймсу Бонду.

45

Колковна — название блюда заимствовано от старинной пражской улицы V Kolkovně, т. е. Монетный двор.

46

Создатель серии «Гигантские Чаши», получившей Гран-при на ЭКСПО-58, — чех Франтишек Хохолаты.

47

«L’Orchestre de la Suisse Romande» — оркестр франкоязычной Швейцарии.

48

La Mer — море (фр.).

49

Hausfraus — домохозяйки (нем.).

50

Тутинг Коммон — парк в г. Тутинг.

51

Haute cuisine — «высокая кухня» (фр.).

52

Kom kijken! (нидерл.) — Смотрите!

53

А deux — вдвоем (фр.).

54

Porte des Attractions — Ворота парка аттракционов (бельг.).

55

Les belles dames de Belgique! (фр.) — Прекрасные бельгийские дамы!

56

Бокс Хилл — высшая точка горного хребта Норт Даунс в графстве Суррей.

57

Марилебон — зажиточный квартал на севере Вестминстера, берущий название от приходской церкви Девы Марии.

58

Вок (wok) — круглая глубокая китайская сковорода с выпуклым дном маленького диаметра.

59

Оригинальное название: «The ARTful Designer».

60

Оригинальное название статьи: «Entre plusieurs mondes: le site Britannique’ in L’Architecture moderne à l’Expo 58».

61

Оригинальное название книги: «World of Fairs: the Century-of-Progress Expositions».

62

Оригинальное название: «The Britannia Inn: Universal and International Exhibition, Brussels».

Content

Джонатан Коу
ЭКСПО-58

Мы тут все вдохновлены Брюссельским проектом

Что было, то прошло

Мы живем в современном мире

Мы просто составляем картинку

«Велком Теруг»

На обогрев души

Подушечки от натоптышей фирмы «Кэллоуэй»

Мотель «ЭКСПО»

Британцы — это часть Европы

Мы оперируем информацией

Кого хочу — того люблю

Девушка из штата Висконсин

Искусственные стимуляторы

Уилкинс

В шоколаде

Отдельный кабинет

Свойство счастья

Тутинг Коммон

Слишком много статистики!

Летняя пастораль

Отличная работа, Фолей

Как принцесса

Все очень просто

Праздник закончился

Маета

Холлахи-Холлахо

Благодарности

Примечания