Мо Янь

Перемены

Mo Yan

CHANGE

Copyright © Seagull Books, 2010

Published by arrangement with Seagull Books. All rights reserved.

© Власова Н., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

(1)

Вообще-то, я должен был описывать то, что происходило после 1979 года, но мои мысли постоянно прорывались через этот рубеж, перенося меня в солнечный осенний день 1969-го, когда цвели золотистые хризантемы, а дикие гуси летели на юг.

В этот момент я уже неотделим от собственных воспоминаний. В моей памяти – тогдашний «я», одинокий, выгнанный из школы мальчик, которого привлекли громкие крики и который боязливо пробрался через неохраняемый главный вход, преодолел длинный темный коридор и прошел в самое сердце школы – во двор, окруженный со всех сторон зданиями. Слева во дворе высился дубовый шест, на его верхушке проволокой закрепили поперечную балку, с которой свисал железный колокол, пятнистый от ржавчины. Справа стоял простой стол для настольного тенниса из бетона и кирпичей, вокруг которого собралась целая толпа поглазеть на матч между двумя игроками, отсюда и крики. Это самый разгар осенних каникул, так что большая часть собравшихся вокруг стола – преподаватели, помимо них присутствовали еще несколько симпатичных школьниц – гордость школы, члены школьной команды по настольному теннису. Они собирались участвовать в уездных соревнованиях в честь годовщины образования КНР[1], а потому не отдыхали на каникулах, а тренировались в школе. Все они были дочерьми кадровых работников местного колхоза, и с первого взгляда было видно, как разительно они отличаются от нас, деревенской бедноты, поскольку они нормально питались и росли, у них была белая кожа, они ни в чем не нуждались и одевались в яркие платья. Мы смотрели на них снизу вверх, но эти девочки нас не замечали, глядя прямо перед собой. Одним из игроков оказался учитель Лю Тяньгуан, который раньше преподавал у меня математику: низенький человек с удивительно большим ртом. Поговаривали, что он может засунуть себе в рот кулак, но при нас он ни разу подобное не проделывал. В моей памяти часто всплывает картинка – учитель Лю зевает, стоя на кафедре, его разинутая пасть выглядит внушительно. Лю прозвали «бегемотом», но среди нас никто не видал бегемотов, зато по-китайски «жаба» и «бегемот» звучат очень похоже, и у жабы тоже огромный рот, так что «бегемот Лю» естественным образом превратилось в прозвище «жаба Лю». Это не я придумал, хотя после проверок и расспросов почему-то решили, что я. Жаба Лю был сыном героя, павшего в революционной борьбе, да и сам занимал пост заместителя председателя школьного революционного комитета, а потому давать ему обидные прозвища, разумеется, ужасное преступление, за которое меня неизбежно исключили из школы и выставили за дверь.

Я с детства ни на что не гожусь, вечно мне не везет, я мастер испортить все хорошие начинания. Зачастую, когда я пытался подлизаться к кому-то из учителей, они ошибочно полагали, что я хочу навлечь на них неприятности. Мать неоднократно со вздохом говорила: «Сынок, ты как та сова, что пытается принести добрые вести, да репутация уже испорчена!» И правда, обо мне никто не мог подумать ничего хорошего, но если речь шла о дурных поступках, то их непременно приписывали именно мне. Многие считали, что я малолетний бандит, идеология у меня хромает, и вообще, я ненавижу школу и учителей. Но это неправда на сто процентов. На самом деле я искренне любил школу, а к большеротому учителю Лю и вовсе питал особые чувства, а все потому, что был таким же большеротым, как и он. Я написал повесть, которая называется «Большой рот», так вот главный герой списан с меня самого. На самом деле мы с большеротым учителем Лю – товарищи по несчастью. Нам бы стоило сочувствовать друг другу, иначе говоря, поддерживать себе подобного. Если бы я и стал придумывать кому-то прозвища, так уж точно не ему. Это ясно как день, но не для учителя Лю. Он схватил меня за волосы и, притащив в свой кабинет, пнул так, что я упал на пол, и сказал:

– Знаешь, как это называется? Ворона смеется над черной свиньей! Напруди-ка лужу мочи да посмотри на отражение своего «миленького» ротика!

Я пытался объяснить учителю Лю, но он меня не слушал. Вот так хорошего паренька, Большеротого Мо, который всегда относился к Большеротому Лю с симпатией, исключили из школы. Мое ничтожество проявилось вот в чем: несмотря на то что учитель Лю объявил о моем исключении перед всеми преподавателями и учениками, я по-прежнему любил школу и каждый день, неся за спиной прохудившийся ранец, искал возможность проникнуть тайком на ее территорию…

Сначала учитель Лю лично требовал, чтобы я убрался, но я не уходил, и тогда он выволакивал меня за ухо или за волосы, но не успевал даже вернуться к себе в кабинет, как я уже тайком пробирался внутрь. Потом он стал отправлять нескольких высоких крепких ребят прогнать меня, но я все равно не уходил, и тогда они хватали меня за руки и за ноги, выносили за ворота и выкидывали на улицу. Но еще раньше, чем они возвращались в класс и усаживались за парты, я опять оказывался на школьном дворе. Я забивался в угол, изо всех сил съеживался, чтобы не привлекать к себе внимания окружающих, но вызвать у них сочувствие, и торчал во дворе, слушая, как школьники весело болтают и хохочут, глядя, как они бегают вприпрыжку. Но больше всего мне нравилось наблюдать за игрой в настольный теннис, причем увлекался я настолько, что на глаза часто наворачивались слезы, и я кусал кулак… А потом всем уже просто надоело меня прогонять.

В тот осенний день сорок лет назад я тоже жался к стене, глядя, как Жаба Лю, размахивая самодельной ракеткой, размером больше обычной, а по форме напоминающей саперную лопатку, сражается с моей бывшей одноклассницей и соседкой по парте Лу Вэньли. На самом деле Лу Вэньли тоже большеротая, но ей большой рот идет и не кажется таким огромным, как у нас с учителем Лю. Даже тогда, во времена, когда крупный рот не являлся признаком красоты, она считалась почти что самой красивой девочкой в школе. Тем более ее отец работал в совхозе водителем, ездил на советском «ГАЗ-51», скоростном и внушительном. В те годы профессия водителя считалась очень почетной. Как-то раз классный руководитель задал нам написать сочинение на тему «Моя мечта», так половина мальчишек из класса написали, что хотят стать водителями. А Хэ Чжиу, самый рослый и крепкий парень в нашем классе, с прыщами по всему лицу и усиками над верхней губой, который вполне сошел бы за двадцатипятилетнего, написал просто: «У меня нет никаких других желаний. Мечтаю лишь об одном. Хочу быть папой Лу Вэньли».

Учитель Чжан любил на уроке зачитывать лучшие и худшие, на его взгляд, сочинения. Он не называл имен авторов, а просил нас угадать. В те времена в селе поднимали на смех всех, кто говорил на путунхуа, даже школа не была исключением. Учитель Чжан – единственный в школе преподаватель, кто осмелился вести занятия на путунхуа. Он окончил педагогическое училище и едва перешагнул двадцатилетний рубеж. У него было худое вытянутое бледное лицо и волосы на косой пробор, а носил он застиранную синюю габардиновую гимнастерку, на воротнике которой красовались две скрепки, а на рукавах – темно-синие нарукавники. Наверняка он носил и какие-то другие цвета и фасоны, не мог же он ходить круглый год в одной и той же одежде, но в моей памяти его образ неразрывно связан с этим нарядом. Я всегда сначала вспоминаю нарукавники и скрепки на воротнике, затем саму гимнастерку и только потом его черты, голос и выражение лица. Если нарушить порядок, то наружность учителя Чжана мне не вспомнить ни за что на свете. Тогдашнего учителя Чжана, говоря на языке 80-х, можно было назвать «симпатягой», на сленге 90-х – «улетным», а сейчас про таких ведь говорят просто «красавчик»?

Возможно, нынче есть и более модные и популярные словечки, какими можно описать привлекательного молодого человека, я проконсультируюсь с соседской дочкой и тогда узнаю. Хэ Чжиу на вид казался куда старше преподавателя Чжана, ну, в отцы не годился – слишком громко сказано, но если назвать его дядей учителя Чжана, никто бы не усомнился. Помню, как преподаватель Чжан зачитывал сочинение Хэ Чжиу язвительным тоном, с нарочитым пафосом: «У меня нет никаких других желаний. Мечтаю лишь об одном. Хочу быть папой Лу Вэньли».

На мгновение воцарилась тишина, а потом класс разразился дружным хохотом. В сочинении Хэ Чжиу всего три предложения. Учитель Чжан, взяв тетрадку за угол, трясет ею, словно хочет вытряхнуть изнутри шпаргалки…

– Гениально, просто гениально! – приговаривает учитель Чжан. – Догадайтесь, чье это талантливое сочинение?

Никто не знал, мы вертели головами и оборачивались во все стороны, выискивая глазами, кто же этот «гениальный» автор. Вскоре все взгляды были устремлены на Хэ Чжиу, он был самым рослым и самым сильным и любил обижать соседей по парте, потому учитель Чжан посадил его за последнюю парту в одиночестве. Под взглядами одноклассников он вроде бы покраснел, но едва заметно. Лицо приобрело чуть смущенное выражение, но опять же не то чтобы сильно. Он даже слегка возгордился, поскольку на лице появилась глуповатая, противная и хитрая улыбочка. У него довольно короткая верхняя губа, а потому при улыбке обнажается верхняя челюсть – фиолетовая десна, желтые зубы и щель между передними зубами. У Хэ Чжиу есть особый талант – пускать через эту щель пузыри, которые потом летают перед его лицом, притягивая всеобщее внимание. Вот и сейчас он начал пускать пузыри. Учитель Чжан метнул в него тетрадку, как летающий диск, но по дороге тетрадка упала перед Ду Баохуа, а она вообще-то хорошо учится… Она взяла тетрадку двумя пальцами и с отвращением швырнула за спину. Учитель Чжан спросил:

– Хэ Чжиу, расскажи-ка нам, почему ты хочешь быть папой Лу Вэньли?

Но Хэ Чжиу продолжал пускать пузыри.

– Ну-ка, встань! – громко крикнул учитель Чжан.

Хэ Чжиу поднялся, при этом он выглядел надменным и безразличным одновременно.

– Говори, почему ты хочешь быть папой Лу Вэньли?

Класс снова разразился громким хохотом, а под этот хохот Лу Вэньли, сидевшая рядом со мной, вдруг уткнулась лицом в парту и горько разрыдалась.

До сих пор не понимаю, почему она заплакала.

Хэ Чжиу так и не ответил на вопрос учителя Чжана, а лицо его приобрело еще более надменное выражение. Из-за слез Лу Вэньли ситуация, изначально пустяковая, усложнилась, а поведение Хэ Чжиу бросало вызов непререкаемому авторитету учителя Чжана. Догадываюсь, что если бы учитель Чжан предполагал, что дойдет до такого, то не стал бы зачитывать сочинение перед всем классом, но пути назад не было, так что пришлось ему, стиснув зубы, процедить:

– Катись отсюда!

И тут наш «гениальный» одноклассник Хэ Чжиу, который вымахал выше учителя Чжана, прижал к груди ранец, лег на пол, свернулся калачиком и покатился по проходу между рядами парт по направлению к двери. Смех застрял у нас в горле, поскольку ситуация приобретала серьезный оборот и обстановка в классе не располагала к смеху, серьезность ситуации придавали мертвенно-бледное лицо учителя Чжана и судорожные рыдания Лу Вэньли.

У Хэ Чжиу выходило не совсем гладко, поскольку, пока он катился, не мог правильно определить направление и то и дело натыкался на ножки столов и скамеек, а стоило удариться, как приходилось корректировать направление. Пол в классе был сложен из высокопрочного кирпича, но из-за грязи, которую мы приносили на подошвах, кирпич размокал, и пол стал бугристым. Могу себе представить, как неудобно было ему катиться. Но еще неудобнее чувствовал себя преподаватель Чжан. Неудобства, которые испытывал Хэ Чжиу, были чисто физическими, а учитель Чжан испытывал психологический дискомфорт. Истязать себя физически, чтобы кого-то наказать, – это не героизм, а хулиганство. Но тот, кто способен на такой поступок, не просто мелкий хулиган. Во всяком серьезном хулиганстве есть что-то от героизма, как и в подвиге – что-то от хулиганства. Так был ли Хэ Чжиу Хулиганом или Героем? Ладно, ладно, ладно, я и сам не знаю, но в любом случае он главный герой этой книги, а что он за человек – судить читателям.

Так Хэ Чжиу выкатился из класса. Он поднялся, весь в грязи, и пошел прочь, не оглядываясь. Учитель Чжан закричал:

– Ну-ка, стой!

Но Хэ Чжиу ушел, не обернувшись. Во дворе ярко светило солнце, на тополе, росшем перед окном класса, галдели две сороки. Мне показалось, что от тела Хэ Чжиу исходит золотистое сияние, не знаю, что думали другие, но в тот момент Хэ Чжиу уже стал героем в моих глазах. Он шел вперед широкими шагами, честь обязывала идти до конца, не оглядываясь. Потом из его рук полетели разномастные клочки бумаги, которые кружились в воздухе и падали на землю. Не скажу за одноклассников, но мое сердце в тот миг бешено заколотилось. Он разорвал учебник в клочья! И тетрадку разорвал! Он окончательно и бесповоротно порвал со школой, оставив ее далеко позади и растоптав учителей. Хэ Чжиу, словно птица, вырвавшаяся из клетки, обрел свободу. Бесконечные школьные правила его больше не касаются, а нам и дальше терпеть постоянный контроль учителей. Сложность заключается в том, что, когда Хэ Чжиу выкатился из класса, порвал учебник и распрощался со школой, я в глубине души восхищался им и мечтал, что в один прекрасный день совершу такой же героический поступок. Но когда вскоре после случившегося Большеротый Лю исключил меня из школы, сердце мое переполнила печаль, я так горячо любил школу, был связан с ней тысячами нитей и не находил себе места. Кто тут герой, а кто тряпка? По этой мелочи сразу понятно.

Когда Хэ Чжиу ушел прочь, Лу Вэньли все еще плакала. Учитель Чжан, явно потеряв терпение, сказал:

– Хватит уже! Хэ Чжиу хотел сказать, что хочет, как твой папа, быть водителем, а не по-настоящему твоим папой, кроме того, даже если бы он и впрямь хотел стать твоим папой, разве такое возможно?

Когда учитель Чжан произнес эти слова, Лу Вэньли подняла голову, достала цветастый носовой платок, вытерла глаза и перестала плакать. Глаза у нее были большие и довольно широко расставленные, из-за чего, когда Лу Вэньли на кого-то смотрела не мигая, лицо приобретало глуповатое выражение.

Почему отец Лу Вэньли стал нашим идеалом? Все дело в скорости. Все мальчишки обожают скорость. Если дома за едой мы слышали звук ревущего мотора, то бросали все и бежали к началу проулка, чтобы посмотреть, как отец Лу Вэньли на «ГАЗ-51» цвета хаки несется на всех парах через деревню с запада или с востока.

Куры, которые копались в грязи в поисках пищи, в страхе разлетались, а псы, беззаботно прогуливавшиеся по улицам, поспешно ныряли в канавы. Короче говоря, при приближении грузовика начиналась настоящая суматоха, прямо-таки иллюстрация выражения, каким описывают переполох: «куры разлетаются, собаки разбегаются». Несмотря на то что частенько эти самые куры и собаки попадали под колеса и погибали, грузовик отца Лу Вэньли не снижал скорости. Хозяева кур и собак молча уносили или отволакивали трупы, но никто никогда не протестовал и не причинял беспокойства отцу Лу Вэньли. Автомобиль и должен быть быстрым, а иначе какой это автомобиль? Куры и собаки должны уворачиваться, а не наоборот. Поговаривали, что этот «ГАЗ-51» – советский грузовик, оставшийся со времен движения за сопротивление американской агрессии[2], на кузове еще остались следы от пуль после американского авианалета. Другими словами, это заслуженный грузовик со славной историей, пока бушевала война, он, несмотря на ураганный огонь, доблестно прокладывал себе путь под градом пуль, а в мирное время продолжал носиться по дорогам, поднимая облака пыли. Когда грузовик проезжал мимо нас, через стекло мы видели самодовольное лицо папы Лу Вэньли. Иногда он надевал темные очки, иногда – нет, иногда носил белые перчатки, иногда был без них. Мне больше всего нравилось, когда на нем и темные очки, и белые перчатки, поскольку мы смотрели один фильм, в котором наш героический разведчик в белоснежных перчатках и солнцезащитных очках, выдавая себя за неприятельского командира, отправился в тыл врага на огневые позиции. Он сунул руку в белоснежной перчатке в орудийный ствол, перчатка стала черной, и тогда он командным тоном спросил, мол, это так вы следите за пушками?

Форма вражеской армии в американском стиле выглядела действительно красиво, и наш неустрашимый разведчик в этой форме, белоснежных перчатках и темных очках казался воплощением героического духа и был бесконечно элегантным. После просмотра фильма мы долго еще любили изображать героя, копируя его жесты и слова: это так вы следите за пушками? Но без белых перчаток выходило не похоже. Мы мечтали раздобыть где-нибудь пару белых перчаток, а уж о военной форме, темных очках и револьвере, который болтался у разведчика на ремне, и мечтать не смели, это уже высший пилотаж. Многие мальчики из нашего класса и даже некоторые девочки восхищались Хэ Чжиу, и не только потому, что он покинул школу столь необычным образом, но и потому, что вскоре после ухода Хэ Чжиу устроил перед всеми учениками и учителями экстравагантное представление.

Произошло это первого июня, в День защиты детей, когда все ученики и учителя собрались на стадионе за воротами школы на торжественную церемонию поднятия флага. Хотя наша школа и находилась в захолустье, но поблизости располагался колхоз, а среди одаренных молодых людей, которых объявили «правыми» и направили туда трудиться, некоторые особенно хорошо разбирались в культуре и спорте и стали работать у нас в школе подменяющими учителями. Они так натренировали Лу Вэньли, что она выиграла в уезде Гаоми[3] чемпионат по настольному теннису среди юниоров, а Хоу Дэцзюнь победил в первенстве по прыжкам с шестом в Чанвэй. А еще они организовали в школе образцовый военный оркестр. Оркестр укомплектовали одним большим и десятью маленькими барабанами, двумя парами тарелок, десятью корнетами, десятью тромбонами и двумя блестящими тубами, которые висели на поясе и смотрели в небо. Деревенские жители и раньше видели ударные инструменты, они привыкли к грохоту барабанов, ударам гонга и звону тарелок: бом-бом-дзинь, бом-бом-дзинь, бом-дзинь-бом-дзинь. Скучный и монотонный шум. Когда наш военный оркестр впервые показал на спортплощадке, на что он способен – стиль, манеры, интерес, а еще бравурные ритмы и мелодии, мы буквально раскрыли односельчанам глаза и уши. Кто из них видел раньше почетный караул? Кто слышал подобную музыку? В школе каждому участнику оркестра выдали униформу: мальчикам – синие шорты и белые рубашки, девочкам – белые рубашки и синие юбочки, на ногах у всех белые гольфы и белые кеды, на лицах – румяна, брови подведены угольным карандашом, у девочек в волосах красные ленты, а у мальчиков на шее повязаны красные галстуки, действительно очень красиво. Более того, на руки им надели тонкие белые перчатки! Все эти инструменты и одежда потребовали огромных затрат, если бы мы продали все школьные парты и стулья и вдобавок этот ржавый железный колокол, все равно не хватило бы. Но для колхоза «Цзяохэ» такие расходы все равно что перышко с курицы, я не говорю «капля в море», поскольку это было бы преувеличением. Колхоз «Цзяохэ» описан во многих моих повестях, как и «правые элементы», которые, по моему мнению, вели разгульную жизнь и веселились на полную катушку. В моей повести «Забег на длинную дистанцию тридцатилетней давности» речь в основном именно о «правых элементах», заинтересовавшиеся читатели могут найти и ознакомиться. Но события той повести я по большей части выдумал, эта же главным образом соткана из воспоминаний, если что-то не соответствует действительным фактам, так это потому, что дело было давным-давно, память меня подвела.

«Цзяохэ» – коллективное хозяйство, изначально бывшее частью Синьцзянского производственно-строительного корпуса[4], который существует и поныне. В основном членами колхоза были отставные военные, но впоследствии в его ряды влилась и группа образованной молодежи из Циндао[5]. В начале 60-х, когда мы в деревне все еще находились на стадии примитивных сельхозорудий – запрягали волов в телеги и пахали деревянными плугами, – колхоз «Цзяохэ» приобрел красный комбайн советского производства. Когда эта махина с грохотом двигалась по колхозной ниве площадью в десять тысяч му[6], мы испытали потрясение, сравнимое с тем, что испытали наши дедушки и бабушки, когда в 1904 году по железной дороге Цзяоцзи, связавшей Циндао и Цзинань, мимо нашей деревни проехал первый поезд – немецкий локомотив, извергавший клубы черного дыма. Для такой организации, как эта, оснастить военный оркестр ближайшей начальной школы – это все равно что Чжан Фэю[7] съесть тарелочку бобовых ростков. Да простят меня читатели за многословность, просто у меня в голове целый рой воспоминаний, я не собирался записывать их, это они сами вырываются наружу.

Почему колхоз «Цзяохэ» захотел оснастить военный оркестр нашей школы? Потому что у многих дети здесь учатся. Почему колхозники прислали «правых» преподавать в школе? Опять же – потому что у многих дети здесь учатся. Просто среди местных учителей самым образованным был учитель Чжан, окончивший педучилище, а у Большеротого Лю и вовсе за плечами лишь начальная школа средней ступени[8]. А «правые элементы», которых прислал колхоз, – все с высшим образованием. Уверен, все уже поняли, что наша начальная школа в тот момент была лучшей на всем Шаньдунском полуострове. Меня исключили в пятом классе, но впоследствии, вступив в ряды вооруженных сил, я обнаружил, что вполне могу давать уроки сослуживцам, окончившим среднюю школу. Если бы мне позволили тогда доучиться в младшей школе, возможно, в 1977 году, когда вернули единый государственный экзамен для поступления в вузы, я со своим начальным образованием поступил бы в Пекинский университет или в университет Цинхуа.

Оркестр исполнял «Восток заалел»[9], а мы, задрав головы, смотрели, как красный флаг с пятью звездами медленно поднимается по шесту, и в этот момент на самом видном месте спортплощадки появился Хэ Чжиу, одетый в вылинявшую от бесконечных стирок старую военную форму. На голове его красовалась почти новая фуражка с большим козырьком, он был в белых перчатках и в темных очках, а в руках держал самодельный хлыст. Почему во время поднятия флага мы исполняли не государственный гимн, а «Восток заалел»? Да потому, что авторы слов и музыки государственного гимна стали жертвами Культурной революции. Где Хэ Чжиу раздобыл этот наряд? Мы в тот момент не знали. Спустя много лет, когда мы с ним встретились в Циндао, я спросил Хэ Чжиу про тот случай, и он с улыбкой – то ли в шутку, то ли всерьез – ответил:

– Взял взаймы у папы Лу Вэньли!

Хотя наряд Хэ Чжиу не выдерживал сравнения с экипировкой героя-разведчика в фильме, но этого хватило, чтобы все мы просто остолбенели. А Хэ Чжиу без тени страха прошел широкими уверенными шагами, высоко подняв голову и гордо выпятив грудь, в промежуток между рядами учеников и администрации школы. Он шел, тыкая в нашу сторону хлыстом, и приговаривал, подражая интонации героя:

– Это так вы следите за пушками?

Школьное начальство словно бы обалдело, они беспомощно наблюдали, как Хэ Чжиу с гордым видом прошелся перед ними сначала в одну сторону, потом в другую, а потом, насвистывая, скрылся в переулке. Мы провожали его глазами, глядя, как он поднимается по берегу реки, а потом спускается и исчезает из виду. Мы понимали, что там вода, и воображали, что Хэ Чжиу подошел к самой кромке, может, решил скинуть одежду и искупаться? Или просто любуется своим отражением. Все дальнейшие мероприятия, организованные школой, на самом деле утратили всякий смысл: ни чтение стихов с выражением, ни комические сценки на злобу дня не смогли вернуть нас с берега реки, где мы мысленно были. Большеротый Лю свирепо заявил:

– Надо с ним разобраться!

Но мы так и не услышали, чтобы учитель Лю разобрался с Хэ Чжиу. Отец Хэ Чжиу много десятилетий отработал батраком на местных помещиков, а мать Хэ Чжиу дольше всех в деревне состояла в коммунистической партии: рябая женщина с огромными ступнями[10] и взрывным характером, которая частенько без видимых причин вставала на камень перед их домом и ругалась на всю улицу. При этом левой рукой она упиралась в бок, а правую задирала, становясь похожей на старомодный чайник. Хэ Чжиу – самый старший в семье, у него было три младших брата и две сестренки. Жила семья в полуразвалившемся доме с тремя комнатами, у них на кане[11] даже соломенной циновки не было. С Хэ Чжиу, родившимся в такой семье, и председатель Мао не смог бы разобраться, появись он здесь, не говоря уж о Большеротом Лю, что с ним поделаешь?

Осенью 1973 года я нашел временную работу на хлопковом заводе благодаря протекции дяди, который трудился там бухгалтером. Временную-то временную, но после того, как каждый месяц я выплачивал производственной бригаде двадцать четыре юаня, еще оставалось пятнадцать. Тогда на семь цзяо[12] можно было купить полкило свинины, яйца стоили по шесть фыней[13] за штуку, – короче, на пятнадцать юаней можно много чего себе позволить. Я стал модно одеваться, отпустил волосы, приобрел несколько пар белых перчаток и слегка зазнался. Однажды, когда я закончил работу, ко мне пришел Хэ Чжиу. На нем были рваные туфли, через прорехи в которых виднелись пальцы, а на плечи накинуто старое клетчатое одеяло. Всклокоченные волосы Хэ Чжиу торчали во все стороны, на лице виднелась густая щетина, а на лбу – три глубокие морщины. Он попросил:

– Одолжи мне десять юаней! Я собираюсь поехать на северо-восток.

Я говорю:

– Вот ты уедешь, а что будет с твоими родителями, братьями и сестрами?

– Коммунистическая партия не даст им умереть с голоду.

– А что ты будешь делать на северо-востоке?

– Не знаю, но всяко лучше, чем загибаться здесь, так ведь? Ты глянь на меня, скоро уже тридцать, а даже женой обзавестись не могу. Надо уезжать. Как говорится, дерево на новом месте умирает, а человек оживает.

Честно сказать, я не хотел давать ему деньги, в те времена десять юаней были немалой суммой. Он говорит:

– Давай так условимся. Если я выбьюсь в люди, то денег тебе возвращать не стану, а если не смогу, то кровь за деньги сдам, но долг тебе верну.

Я, честно говоря, не смог уловить логики Хэ Чжиу, долго сопротивлялся, но в итоге одолжил-таки ему десять юаней.

Вернемся к событиям того дня, когда я, прислонившись к стене, наблюдал, как Большеротый Лю и Лу Вэньли играют в настольный теннис. Учитель Лю игроком был средненьким, но страстно любил настольный теннис, особенно ему нравилось соревноваться с девочками. Все девочки, которых отобрали в школьную команду, были далеко не уродинами, а Лу Вэньли среди них и вовсе самая красивая, а потому учитель Лю предпочитал играть с ней. Подавая, учитель Лю невольно разевал свой огромный рот, но не просто разевал – из его глотки раздавались странные квакающие звуки, словно внутри поселилось несколько жаб. Когда учитель Лю играл в настольный теннис, на него было неприятно смотреть, да и слушать тоже. Я знал, что Лу Вэньли очень не хотелось играть с учителем Лю, но он член администрации школы, так что она не смела отказаться. Поэтому, когда она играла с учителем Лю, на ее лице появлялись отвращение и брезгливость, а движения становились размашистыми и небрежными. Я столько всего наболтал, чтобы обрисовать вот такую драматическую сцену: учитель Лю, разинув свой большой рот, с кваканьем подал мяч, Лу Вэньли кое-как отбила, и тут блестящий белый шарик, словно бы обретя зрение, залетел прямиком в рот учителя Лю. Зрители на мгновение остолбенели, а потом расхохотались, у одной учительницы по фамилии Ма лицо, и так красное, от смеха стало алым, как петушиный гребень. Даже Лу Вэньли, которая сначала стояла с кислым видом, тоже хихикнула. Только я не смеялся, я был ошеломлен, как могло так получиться, и вспомнил историю, которую поведал дедушка Ван Гуй, известный в деревне рассказчик. Когда Цзян Цзыя[14] волей судьбы опустился на самое дно, то, взявшись торговать мукой, попал в страшный ураган; когда решил продавать уголь, то зима выдалась теплой, тогда бедняга лег навзничь и издал протяжный вздох, и тут ему в рот попал птичий помет. Ровно через двадцать лет, осенью 1999 года, когда я садился в метро, чтобы ехать на работу в газету «Цзяньча жибао», то в вагоне продавец газет громко зазывал покупателей:

– Посмотрите только, во время Второй мировой войны советский снаряд попал прямиком в орудийный ствол немцев!

Его слова тут же навеяли воспоминания о том случае, когда Лу Вэньли попала шариком в рот учителя Лю. Тогда случилось вот что: все засмеялись, но почувствовали, что смех неуместен, и тут же прекратили. В соответствии со здравым смыслом учитель Лю должен был тут же выплюнуть шарик и отшутиться – он славился своим чувством юмора, – Лу Вэньли, краснея, извинилась бы, а потом они продолжили играть. Но ситуация приняла неожиданный оборот. Мы увидели, что учитель Лю не выплевывает шарик, а, напротив, вытянув шею и выпучив глаза, старательно пытается его проглотить. Плечи учителя подергивались вверх-вниз, а из горла доносились странные булькающие звуки. Он чем-то напоминал курицу, проглотившую ядовитого жука. Мы остолбенели и не знали, что делать, а через мгновение к бедолаге подскочил учитель Чжан и начал колотить по спине, затем подбежал учитель Юй и попробовал схватить учителя Лю за шею, но тот вырвался. Учитель Ван из числа «правых элементов», выпускник медицинского университета, имел опыт в таких делах. Он крикнул, чтобы Чжан и Юй отошли, а сам вытянул длинные, как у обезьяны, руки, сзади крепко ухватил Лю за талию и резко дернул – мячик вылетел изо рта учителя Лю, сначала ударился о стол для пинг-понга, отскочил, несколько раз подпрыгнул, а потом приземлился и почти сразу остановился, не покатившись дальше. Ван отпустил руки, учитель Лю странно крякнул и осел на землю, словно ком глины. Лу Вэньли бросила ракетку на стол и убежала, спрятав лицо в ладонях и рыдая. Учитель Ван несколько минут растирал учителя Лю, лежавшего на земле, и только тогда он с помощью окружающих поднялся на ноги и, оглядываясь по сторонам, хриплым голосом заорал:

– Где эта Лу Вэньли? Где она? Эта девчонка чуть меня не угробила!

(2)

Когда я проводил Хэ Чжиу, на душе стало неспокойно. Хотя временно работать на хлопковом заводе все равно лучше, чем в деревне трудиться в поле, однако мой социальный статус не изменился, я продолжал считаться крестьянином, а если все так и останется, то ты человек низшего сорта. На заводе в тот момент с десяток людей перевели с временной работы на постоянную. Они щеголяли в кожаных ботинках и часах, всячески демонстрировали свое превосходство и посматривали на остальных свысока. К тому времени я уже прочел классические романы «Троецарствие», «Сон в красном тереме» и «Путешествие на запад», знал наизусть несколько десятков танских и сунских стихотворений[15] и красиво писал иероглифы ручкой. Я частенько помогал одному старому рабочему, вышедшему на пенсию, писать письма его сыну, который служил в Ханчжоу.

Письма у меня получались наполовину на современном языке, наполовину на вэньяне[16] с нагромождениями всяких цветистых фраз, до сих пор как вспомню, так уши горят. Тот старик всем меня нахваливал, говорил, что я «молодой представитель мелкой интеллигенции», да я и сам считал себя непризнанным талантом и грезил, как смогу широко заявить о своих способностях. Ясно, что на заводе я долго не задержусь, но при мысли о возвращении в деревню я чувствовал себя точно скаковая лошадь, которую заперли в коровнике. В то время в университеты принимали без экзаменов, по рекомендации крестьян-бедняков и середняков, и хотя теоретически я подходил для поступления, фактически это было невозможно. Каждый год небольшого количества мест не хватало для детей местных партработников, так что очередь вообще не могла дойти до меня, паренька с пятью классами образования, выходца из семьи середняков, большеротого, со странной внешностью. Я очень долго думал и понял, что пойти служить – единственный способ сбежать из деревни и изменить судьбу. Попасть в армию было хоть и сложно, но попроще, чем в университет. С 1973 года я каждый год регистрировался как призывник, сдавал физическую подготовку, но всегда получал отказ. Наконец в феврале 1976-го, после бесконечных перипетий, я получил-таки повестку благодаря протекции многих уважаемых людей. И вот в одно снежное утро, пройдя пешком пятьдесят ли[17], я переоделся в военную форму, влез в грузовик и поехал в уезд Хуан, где поселился на территории бывшей усадьбы рода Дин[18] и начал проходить курс молодого бойца. Я снова посетил былые места осенью 1999 года. В этот момент уезд Хуан переименовали в город Лункоу, а усадьбу рода Дин, где некогда расквартировывали солдат, превратили в музей. Дом, который тогда производил впечатление огромного и величественного, показался маленьким и приземистым, это значит, что мой кругозор расширился. После того как закончился курс молодого бойца, нас с тремя новобранцами распределили в так называемый «секретный отдел министерства обороны». Многие односельчане завидовали тому, что я попал в хорошее место, но, прибыв туда, я испытал крайнее разочарование. Оказалось, что это всего лишь станция радиоперехвата, которую в скором времени собираются расформировать. Вышестоящая инстанция находилась аж в Пекине, поэтому мы подчинялись тридцать четвертому полку гарнизона Пэнлай на территории уезда Хуан. Но полк нас не контролировал, даже не то чтобы не контролировал, скорее не мог с нами справиться. Наша часть носила номер двести шестьдесят три. Даже присказку сочинили: «Наша часть – для всего полка напасть». Теперь вы понимаете, в какую хреновую часть я попал. В мои обязанности, помимо боевых дежурств, входила еще и работа в поле. Единственным, что вызывало теплые чувства, был грузовик, точь-в-точь как грузовик отца Лу Вэньли. Та же модель, тот же цвет, тот же возраст. Водил грузовик офицер лет сорока, по фамилии Чжан, – низкорослый мужичок с седыми волосами и половиной вставных зубов. Мы его звали техником Чжаном. Он был второй раз женат, вторая жена с дочерью перебралась в Цзинань, где устроилась на работу, а сам он с сыном от первого брака жил в части. Оба, и отец и сын, обожали баскетбол и частенько на баскетбольной площадке бросали мяч в кольцо с какого-то определенного места, а тот, кто проигрывал, должен был с середины площадки довести мяч до кольца, ударяя по нему головой. Когда я только-только приехал, то частенько видел, как техник Чжан заставляет сына на карачках передвигаться по площадке, отбивая мяч. Через год, наоборот, в основном сын заставлял отца отбивать мяч. Кстати, парню дали диковинное имя – Циньбин, то есть «личный охранник», так вот этот Циньбин безо всякого сожаления бил палкой по высоко поднятому заду техника Чжана, приговаривая: «Быстрее давай, быстрее! А то ползешь, как росток фасоли в выгребной яме, который выдает себя за длиннохвостую личинку мухи!»

Я в тот момент уже не питал иллюзий касательно будущего, поскольку в этой крошечной части, где служило чуть больше десяти человек, совершенно не было перспектив для роста. Я услышал от бывалых солдат, что из новичков надо выбрать одного, чтобы техник Чжан обучил его водить машину, и размечтался, что этот жребий падет на меня. В деревне я мог лишь, вылупив глаза, смотреть, как отец Лу Вэньли проносится мимо на грузовике «ГАЗ-51», поднимая клубы пыли. Единственный раз мне удалось приблизиться к грузовику, за что я чуть не поплатился своей ничтожной жизнью – отец Лу Вэньли припарковал грузовик на улице перед снабженческо-сбытовым кооперативом и пошел купить сигарет, а я воспользовался возможностью, чтобы ощутить всю прелесть грузовика, и залез на бампер, уцепившись за задний борт. Отец Лу Вэньли купил сигареты, вышел, запрыгнул в кабину и помчался прочь, обдав меня облаком пыли, от которого стало трудно дышать, я разжал руки, и меня отбросило на землю, словно кусок глины. Я поднялся на ноги лишь через некоторое время, с разбитой физиономией, полным ртом крови, полдня приходил в себя, но в итоге так и не понял, как такое могло приключиться, лишь позднее до меня дошло, что это была инерция. Сейчас мне каждую неделю удавалось проехаться на «ГАЗ-51», чтобы добраться до колхоза, находившегося в двадцати ли от казармы. У нас в части служило всего шестнадцать человек, а возделать надо было сорок му земли. Из шестнадцати человек девять были офицерами, они по очереди дежурили на кряхтевшей установке, то есть на полях трудиться могли только шестеро. Но из нас шестерых двое балагуров из Тяньцзиня, которые умели трепать языком, постоянно отлынивали от работы, в итоге реально работали только мы вчетвером. Техник Чжан вез нас на поля, несясь на всех парах по песчаной дороге вдоль моря. В кабине на пассажирском сиденье сидел или его сын, или кто-то из офицеров. Мы же ехали стоя в кузове, ухватившись за борта, засунув фуражки в карманы брюк, ветер дул в лицо и трепал волосы, и мы чувствовали себя счастливыми. Вспоминая о том случае, когда я чуть не лишился жизни из-за желания испытать на себе скорость грузовика «ГАЗ-51», я про себя считал, что пойти в армию того стоило.

Техник Чжан водил с безумной скоростью, просто лихач какой-то. В те времена машин было мало, во всем Китае не было ни сантиметра скоростных шоссе. Говорили, что эта дорога вдоль моря самая лучшая, ее построили японцы во время вторжения в Китай, но ширины хватало, только чтобы разойтись двум автомобилям. По обочинам ездили велосипедисты, которые исчезали в облаке пыли от нашего грузовика. Мы часто слышали, как велосипедисты ругались последними словами вслед машине. Здешние жители были побойчее, чем мои земляки. Отец Лу Вэньли столько раз сбивал в нашей деревне псов и кур, а ему никто и слова не сказал. Но стоило технику Чжану переехать старую курицу, как ее хозяйка, прихватив дохлую птицу, опираясь на клюку, дошла до наших казарм, встала на пороге командного помещения и начала колотить по двери клюкой, ругаясь на чем свет стоит. Впоследствии я узнал, что эта старуха стала прототипом героини фильма «Минная война», храброй женщины, вступившей в ополчение, и оба сына ее были старшими офицерами Народно-освободительной армии. Она в ярости приговаривала:

– Какая вы Восьмая армия[19]? Японские черти[20], когда вошли в деревню, и то так не лихачили!

Наши начальники тотчас принялись кланяться и извиняться и предложили старухе компенсацию в десять юаней.

– Десять юаней? Моя курица каждый день несет по яйцу с двумя желтками, так что за год получается триста шестьдесят пять таких яиц. Пять яиц – цзинь[21], цзинь стоит пять юаней восемь фыней. Ну-ка, сосчитайте, сколько получается?

Командир уламывал ее и так и сяк, в итоге выпроводил старуху, вручив ей двадцать юаней. Кто бы мог подумать, что она уйдет и тут же вернется в казарму и потребует от руководства привести к ней водителя?

– Дайте посмотреть, что же это за человек такой, – прошамкала она, – что у него старый грузовик несется точно дикий заяц, напуганный выстрелом?

Делать нечего, командиру пришлось отправить за техником Чжаном. Техник Чжан как увидел старуху, так вытянулся по стойке смирно, неискренне отдал честь, а потом сказал:

– Тетушка-революционерка, ваш младший товарищ признает свою вину!

Старуха ответила:

– Если признаешь, то надо исправлять! Впредь, когда проезжаешь по деревне, снижай скорость до двадцати пяти километров в час, а не то я прямо на улице закопаю несколько мин и взорву тебя к чертям собачьим, ублюдок!

Потом говорили, что сообразительный техник Чжан навестил старуху, принес ей сластей и даже попросил стать названой матерью. В 1979 году, за два месяца до того, как меня перевели в округ Баодин в провинции Хэбэй, техника Чжана тоже перевели в крупную часть военного округа провинции Цзинань, где он стал помощником по материально-техническому обеспечению и после стольких лет разлуки воссоединился с женой. Его сына Циньбина, хоть тому исполнилось всего пятнадцать, тоже зачислили в ряды вооруженных сил, он стал членом художественной агитбригады, где под руководством прославленного артиста Гао Юаньцзюня изучал шаньдунский сказ[22]. Говорили, что старший сын той старухи был важным начальником в военном округе и своим переводом техник Чжан обязан ей.

Техник Чжан во многом был не похож на солдата – например, он всегда надевал фуражку набекрень, расстегивал шинель и ходил вразвалочку, как типичный бандюган из фильмов. Он любил выпить молодого вина, но пьянел уже с небольшого количества, два ляна[23] – и готово, а как напивался, так принимался напевать себе под нос известную вульгарную песенку «Вторая сестрица Ван скучает по мужу». А еще он любил заигрывать с деревенскими девушками, каждый раз, как он ехал в город, в грузовике вместе с ним ехала какая-нибудь из девушек постарше. Особенно близкие отношения сложились у него с одной девицей по имени Ку Мэйцзы[24]. Ее отец держал свиноматку и, когда та принесла восемь поросят, захотел поехать в уездный город продать их, так техник Чжан загрузил свиноматку с поросятами в наш грузовик и с особой осторожностью довез до мясного рынка в уездном городе. Несмотря на свои недостатки, техник Чжан очень заботился о грузовике. Каждую субботу он занимался техобслуживанием машины. Чжан знал грузовик как свои пять пальцев, так что по одному только звуку понимал, где возникли неполадки. Если бы не обслуживание техника Чжана, наш «ГАЗ-51», переживший град пуль во время Корейской войны, давно уже превратился бы в груду металлолома. Техник Чжан очень хорошо ко мне относился. Всякий раз, загоняя свой грузовик на техобслуживание, он звал меня помочь помыть или отремонтировать машину. Приехавшие вместе со мной новобранцы в один голос говорили, что техник Чжан готовит из меня смену, я и сам так думал. От техника Чжана я узнал принцип работы двигателя и понял, почему грузовик может мчаться так быстро. Я рассказал о грузовике «ГАЗ-51», принадлежавшем колхозу «Цзяохэ», на котором разъезжал папа Лу Вэньли. Техник Чжан удивленно сказал:

– Я-то считал, во всем Китае остался только один такой раритетный грузовик в рабочем состоянии, не думал, что у вас сохранился еще один. – А затем продолжил: – Когда выдастся возможность, съездим туда, чтобы два грузовика встретились.

Он считал, что у машин есть душа, и так же, как в старых деревьях заводятся привидения, привидения могут завестись и в грузовике, который сновал под пулями и который обагрила кровь героев. А что будет, когда встретятся два таких грузовика с привидениями? Техник Чжан говорил, что он девятый водитель этого грузовика. Первый пал смертью храбрых прямо за рулем: вражеская пуля или осколок снаряда разбили вдребезги стекло грузовика, а героический водитель, несмотря на тяжелое ранение, умудрился вывести машину с окутанного густым дымом и охваченного огнем поля боя. Техник Чжан перечислял мне имена и места рождения предыдущих восьми водителей, словно потомок, который рассказывает кому-то свою родословную. Грузовик изготовили в 1951 году на советском заводе имени Горького, так что он был всего на четыре года старше меня. Услышав из уст Чжана историю боевой славы этого грузовика, я проникся к нему почтительным уважением, а потому при мысли о машине отца Лу Вэньли почувствовал, что два этих грузовика словно сестры-близнецы, давным-давно разлученные. Почему именно сестры, а не братья или не двойняшки брат с сестрой, я и сам не мог сказать, просто это было первое, что пришло на ум, а потом так и застряло в голове. А еще мне подумалось, что меня изначально приписали к гарнизону Пэнлай в Цзинаньском военном округе, а то, что я попал в эту маленькую часть, подотчетную генеральному штабу, – чистая случайность, вероятность такого стечения обстоятельств выше, чем вероятность того, что Лу Вэньли с одного удара попадет мячиком в рот учителя Лю, но не намного. И когда техник Чжан до конца поведал мне славную историю грузовика, я понял, что мое распределение было предначертано судьбой и мой долг помочь воссоединиться двум разлученным на долгие годы сестрам.

В январе 1978 года наш новый командир закупил сорок корзин яблок и сто связок лука и велел технику Чжану доставить это начальству. Наши начальники сидели в глухих горах, в пригороде Пекина, по прямой от нас – тысяча двести километров. Чтобы было кому помочь ему в дороге, техник Чжан выбрал меня в качестве сопровождающего помощника. Завидное назначение. Мы выдвинулись за полночь и изначально планировали к вечеру следующего дня добраться до места. Но стоило нам проехать город Вэйфан, как в грузовике возникли неполадки. На малой скорости, до пятидесяти километров в час, все было в порядке, но стоило превысить эту отметку, как из выхлопной трубы очередями выстреливал густой дым. Первым делом техник Чжан подумал, что проблема в подаче топлива, но когда он заполз под грузовик с фонариком и все проверил, то не обнаружил никаких неполадок. Стоило набрать скорость, произошло то же самое. Это случилось в самый темный предрассветный час в лютый холод, вокруг повсюду лежал иней. Техник Чжан расстелил на земле ватник, залез под грузовик и еще раз шаг за шагом все проверил, но так ничего и не нашел. Мы забрались в кабину и закурили, техник Чжан пробормотал себе под нос:

– Что за чертовщина, мать твою! Грузовик, дружище, ты что это? Я на тебе десять с лишним лет езжу, никогда тебя не подводил!

Когда он так сказал, у меня от его слов сердце затрепетало от ужаса, я не знал, что же будет дальше, но сразу же припомнил грузовик отца Лу Вэньли в колхозе «Цзяохэ», до колхоза ехать около ста километров, для машины совсем не далеко, неужто два грузовика торопятся увидеться? Техник Чжан тем временем приговаривал:

– Старина, помоги мне выполнить задание, отвезти яблоки и лук в Пекин, а на обратном пути мы обязательно сделаем небольшой крюк и заедем в колхоз «Цзяохэ», повидаться с твоей сестрицей.

Видимо, мы с Чжаном понимали друг друга без слов, сердцем. Взошло солнце, по обе стороны от дороги простиралась белизна – то ли иней, то ли солончак. Мы тихонько въехали в уездный город Шоугуан, чтобы найти местечко перекусить. В то время Шоугуан был пустынным и полуразрушенным городом-призраком: на весь город единственная дорога и единственный придорожный ресторанчик, на дверях которого написано, что он откроется в восемь утра, но на самом деле открылся лишь в девять. Еды никакой не оказалось, кроме вчерашних холодных пампушек. Увидев, что мы в военной форме, официантка оказала нам любезность и пообещала побыстрее разогреть для нас пампушки, а еще бесплатно принесла термос с горячей водой и тарелку солений. Тогда одну пампушку можно было получить за две карточки на питание номиналом по сто граммов, но я взял с собой только карточки крупного номинала, которые принимали во всей стране. Официантка не нашла сдачи, сбегала к начальнику, который решил, что мы заплатим живыми деньгами из расчета три цзяо за карточку номиналом в пятьсот граммов.

В 2003 году меня пригласили в Шоугуан поучаствовать в овощной ярмарке. Теперь это был современный город с лесом высоток и широкими проспектами, а на некогда пустынных землях теснились ряды пластиковых теплиц. Эти теплицы изменили меню китайского народа, нарушив сезонность овощей и традиционные места их выращивания. Местные жители выращивали в теплицах неслыханные и невиданные овощи и фрукты, при виде которых иностранные торговцы и китайская публика ахали от удивления.

Мы наелись и снова двинулись в путь, а наш старенький «ГАЗ-51» продолжил капризничать, в итоге пришлось всю дорогу ползти, выпуская клубы дыма, и мы с трудом дотащились до уездного города округа Хуэйминь, где отогнали грузовик в автомастерскую и попросили старого мастера помочь нам разобраться, в чем дело, и отремонтировать. У седого как лунь старика на левой руке не хватало двух пальцев, но делал он все четко, вызывая всеобщее восхищение. Как только мастер увидел наш старый грузовик, глаза у него заблестели, и он сказал:

– Ого, такой ветеран, а еще бегает.

Техник Чжан предложил старику папиросу, и тот разговорился. Оказалось, что он участвовал в движении за сопротивление американской агрессии в составе мотопехоты и был боевым товарищем того самого первого водителя, который погиб за баранкой грузовика. Старик, разволновавшись, кружил вокруг машины, поглаживая борта рукой, точно наездник, увидевший клячу, бывшую лошадью, которую он потерял много лет назад. Он запрыгнул в кабину и проехал десять с лишним кругов по дорожке вокруг автомастерской, потом вылез и сказал, что проблема с подачей топлива. Несколько раз все тщательно проверил, но не нашел никаких неполадок. В итоге мастер сказал:

– Старая машинка, приспосабливайтесь.

Мы хотели заплатить, но старик отмахнулся. Мы снова выехали на шоссе, но стоило набрать скорость, как опять повалил дым. Техник Чжан припарковал грузовик на обочине, положил голову на руль и долго не двигался. В конце концов я сказал:

– Товарищ Чжан, давайте разберем систему подачи топлива и еще раз все проверим. Может, перед поездкой, когда мы отгоняли грузовик на капитальный ремонт в службу материально-технического обеспечения, они что-то не то туда засунули.

– Да что они могли засунуть? От уезда Хуан и до Вэйфана выдавал восемьдесят в час и бежал бодренько!

Тем не менее техник Чжан вылез из кабины и принялся наблюдать, как я разбираю систему подачи топлива. Добравшись до масляных фильтров, я достал изнутри керамический фильтр. Техник Чжан закричал:

– Мать моя женщина! Это что еще за штуковина?

Оказалось, что наши ремонтники из лучших побуждений вставили керамический фильтр, но поскольку отверстия в фильтре были слишком маленькими, подача топлива оказалась недостаточной, поэтому грузовик и не мог нормально разогнаться. Чжан с силой швырнул фильтр на землю, затем схватил гаечный ключ, чтобы вернуть систему подачи масла на место, вытер руки тряпкой, надел перчатки, запрыгнул в кабину, нажал педаль газа. Грузовик с ворчанием поехал, скорость дошла до отметки сто километров в час – ни хлопков, ни дыма, все было нормально.

– Твою ж мать! Чуть не сгубили моего жеребчика! – ругался Чжан. Он вошел в раж, словно наездник на превосходном рысаке; когда мы добрались до Цанчжоу, солнце уже закатилось, пришлось искать ночлег.

В гостиницах мест не было, но одна девушка из персонала, добродушная толстушка, заметив наш усталый вид, сказала, мол, товарищи солдаты, если вы не против, я могу постелить вам два матраса прямо на полу. Толстушка постелила нам матрасы, а еще принесла два тазика с горячей водой вымыть ноги. Мы были очень растроганы. Лежа на земле, когда ремонтировал грузовик, техник Чжан простыл и беспрерывно кашлял, я сбегал на улицу, нашел аптеку и купил ему лекарства от простуды. Я специально сделал крюк, чтобы проведать наш грузовик. Грузовик стоял на обочине, кабина накрыта брезентом, плотно так укутана. Я потрепал грузовик по капоту, приговаривая:

– Туго тебе пришлось!

В ту ночь я спал крепко. Наутро и техник Чжан поправился. Толстушка сказала, что мы можем в гостинице позавтракать ютяо[25], лепешками и жидкой кашей, но если нам все это не по вкусу, то она может сходить купить нам пельмени, но только после восьми часов. Мы сказали, что нас вполне устроит все вышеперечисленное. Мы поели и снова отправились в путь. Около полудня, после того как мы проехали уезд Тун, мы попали в Пекин и оказались на проспекте Чанъань, техник Чжан разошелся не на шутку, и старенький «ГАЗ» помчался быстрее, чем легковушки. Нас остановил полицейский в синей форме с белыми нарукавниками и с жезлом в руке. Он сурово отругал техника Чжана за превышение скорости. Чжан, не переставая извиняться, сказал, что впервые в Пекине и правил не понимает. Пекин, боже, это же Пекин! Кто бы мог подумать, что я, бедный парень из уезда Гаоми, 18 января 1978 года окажусь в Пекине? Я увидел все эти белые и черные легковушки и зеленые армейские джипы. Увидел все эти высотки и многоэтажки. Увидел целую толпу голубоглазых и длинноносых иностранцев. Тогда Пекин по площади не достигал и десятой части современного Пекина, но в моих глазах он уже был громаден настолько, что внушал трепет.

(3)

Мы выехали из Пекина и двинулись на север по извилистой петляющей горной дороге, миновали заставу Цзюйюнгуань[26], еще час с лишним ехали на север и наконец добрались до штаб-квартиры командования. Яблоки и лук, которые мы привезли, вызвали у всех бурю восторга. Когда мы выгрузили продукты, то грузовик загрузили по новой: стол для настольного тенниса, четыре баскетбольных мяча, десять учебных штык-ножей, четыре защитных приспособления для штыкового боя, двадцать деревянных учебных ручных гранат и два кожаных пальто для дежурных, после чего мы отправились в обратный путь. Сюда ехали вдвоем, а обратно прибавился еще один человек. С нами поехал новый водитель, отправленный в нашу часть. Это был новобранец 1977 года, только что окончивший курсы вождения, звали его Тянь Ху, уроженец уезда Ишуй провинции Шаньдун, большеглазый и белозубый, с совершенно детским лицом. Мы с таким трудом добрались до Пекина, кто знает, сможем ли еще раз сюда приехать, так разве не обидно просто так проехать через город и даже не остановиться? Перед отъездом мы обратились к начальнику службы тыла, попросили разрешения задержаться в Пекине на несколько дней, хотя бы на один день, зато мы сходим сфотографируемся на Тяньаньмэнь[27], и то не зря ехали. Тот начальник любезно разрешил задержаться в Пекине на три дня да еще и помог связаться с гостиницей нашего ведомства. В те времена у нас не было никаких удостоверений личности, офицерских удостоверений и военных билетов, поэтому некоторые гостиницы при регистрации требовали рекомендательное письмо. Начальник выдал три пустых бланка рекомендательных писем с печатью организации, чтобы мы могли в дороге использовать их по мере надобности.

Первым делом мы поехали на Тяньаньмэнь, постояли в очереди, чтобы сфотографироваться на площади, потом постояли в очереди в мавзолей Мао Цзэдуна, чтобы засвидетельствовать свое почтение останкам председателя Мао. Пристально глядя на тело, лежащее в хрустальном гробу, я вспомнил свой шок, когда два года назад впервые услышал новость о его кончине. Я осознал, что в этом мире нет бессмертных, раньше мы даже во сне представить не могли, что председатель Мао может умереть, а он взял и умер. Мы тогда считали, что стоит ему умереть – и все, Китаю конец, но прошло уже два года, а Китай по-прежнему существует, и ситуация даже постепенно улучшается. В университетах вновь набирают студентов, в деревнях с владельцев земель и зажиточных крестьян поснимали ярлыки, крестьяне стали питаться лучше, а скот, принадлежавший производственным бригадам, тоже потучнел. Даже такой, как я, смог фотографироваться на площади Тяньаньмэнь, более того, своими глазами увидеть останки председателя Мао. За следующие три дня мы посетили парк Бэйхай, Храм Неба и музей естествознания, где на меня глубокое впечатление произвел огромный скелет динозавра. Кроме того, мы сходили в Запретный город, в парки Цзиншань и Ихэюань, в зоопарк, а еще прогулялись по оживленной улице Ванфуцзин, в магазине в районе Сидань приобрели себе три черных портфеля из искусственной кожи, а я еще заодно купил два таких портфеля для сослуживцев, а для невесты – розовый платок. С этой девушкой меня познакомил один из ее дальних родственников, еще когда я временно работал на хлопковом заводе. Я засомневался, а тот человек достаточно жестко сказал мне, мол, не глупи, а то как в пословице: жирная свинья лезет в ворота, а хозяин думает, что скребется собака, не понимая, какое счастье привалило.

Впоследствии он признался, что хотел познакомить меня с дочерью дальних родственников, поскольку мой дядя работал на заводе в бухгалтерии, и он надеялся воспользоваться блатом, чтобы получить постоянную работу на хлопковом заводе. После свадьбы жена сказала, что до меня член постоянного комитета местного парткома Лю хотел сосватать ее за племянника заместителя секретаря парткома. Ей не понравилось, что у этого парня глаза слишком маленькие, и она не согласилась. Когда мы решили пожениться, Лю сказал, мол, тебе глаза племянника заместителя секретаря парткома не понравились, а теперь, типа, нашла себе женишка «большеглазого»? На что она ответила, дескать, у того парня глаза маленькие и безжизненные, а у Сяо Мо маленькие, но сияют, есть разница. Много лет спустя, когда я уже стал известным писателем, Лю при встрече со мной сказал, что жена моя хорошо разбирается в людях.

А еще мы отстояли два часа в пельменную в районе Сидань, чтобы съесть по порции пельменей. Это были пельмени машинной лепки с начинкой из жирного мяса, стоило укусить, как наружу брызгал жир. Машина по лепке пельменей работала в помещении, позади прилавка высотой в половину человеческого роста, а снаружи стояло с десяток столиков. Тогда этот аппарат показался мне величайшим изобретением: закладываешь с одной стороны муку, воду и мясо, а с другого конца один за другим в котел с кипящей водой падают готовые пельмени. Просто уму непостижимо. Вернувшись домой, я рассказал об этом матери, так она не поверила. Сейчас я вспоминаю, что у пельменей из этого пельменного агрегата тесто было толстое, начинки мало, половина начинки оставалась в бульоне, на самом деле пельмени были некрасивые и невкусные, но в тот момент, когда мы отведали у рынка Сидань пельмени машинной лепки, у нас появился повод, вернувшись домой, похвастаться перед земляками. Сейчас пельмени машинной лепки давно уже никто не ест, на всех вывесках в пельменных специально оговаривается, что пельмени ручной лепки. Раньше считалось, чем мясо жирнее, тем вкуснее, а сейчас в моде овощные начинки. Мир изменился, даже по одному этому понятно.

На обратной дороге техник Чжан передал руль Тянь Ху, а сам втиснулся на пассажирское сиденье рядом со мной. Стоило появиться Тянь Ху, как мои надежды стать шофером растаяли. Чжан увидел, что я пал духом, и тихонько стал меня убеждать:

– Сяо Мо, ты такой талантливый, зачем тебе быть каким-то вонючим шофером, разве ж можно из зенитки палить по комарам? Погоди, удача тебя еще отыщет.

Его слова меня немного успокоили, но при мысли о будущем я все равно терялся. Неужели я зря потратил столько усилий, чтобы вырваться из западни, зря страдал два года, чтобы снова вернуться, ничего собой не представляя? Нет уж, я не вернусь, я должен бороться! Нужно сражаться из последних сил!

В Пекине мне как-то раз приснился сон, якобы мы с техником Чжаном приехали в мою деревню, и два грузовика, наш и отца Лу Вэньли, стоят на спортплощадке рядом со школой. Два «ГАЗ-51», на кабинах привязаны красные ленты, а к решеткам радиаторов прикреплены большие красные цветы из шелка. Школьный оркестр трубит и стучит в барабаны, а еще куча школьников, размахивая платками, танцует танец с простыми движениями и четким ритмом. А потом сгущается ночь, всходит луна. Я в одиночестве прихожу на спортплощадку и вижу, как два грузовика, словно два щенка, нос к носу, вдыхают запахи друг друга, чтобы понять, кто это рядом. Грузовики постоянно издают звонкие крики, словно два осленка, встретившиеся после долгой разлуки. А потом они разъезжаются на несколько десятков метров и несутся вперед, сталкиваясь носами. Проделав это несколько раз, грузовик отца Лу Вэньли лягается одним колесом и мчится вперед, а наш грузовик едет вплотную за ним. Два «ГАЗа» гоняются друг за другом, наматывая круги по спортплощадке, словно осел за ослицей. И тут я внезапно понял, что никакие они не сестренки-близняшки, они любовники. Так они гоняются друг за другом, а потом совокупляются, и у них рождается маленький «ГАЗ»… Я пересказал этот сон технику Чжану и Тянь Ху. Чжан заметил:

– Видимо, нужно нам съездить в колхоз «Цзяохэ».

А Тянь Ху сказал:

– Моему отцу тоже снился подобный сон, а на следующий день он попал в аварию.

Отец Тянь Ху тоже был водителем. Техник Чжан воскликнул:

– Ну ты, салага, не каркай!

Тянь Ху своими дурными предсказаниями нарушил табу техника Чжана, до этого он говорил только о хорошем, но когда мы добрались до Вэйфана, то передумал. Был уже вечер, десятый час, на небе сияли звезды. Техник Чжан сказал:

– Мы уже давно из дома уехали. У меня эти дни глаз дергается, на душе неспокойно, волнуюсь, что что-то случилось с сыном. Раз уж мы тут, давай я тебя отвезу на станцию, съездишь на поезде домой, проведаешь домашних. А я вернусь и получу тебе увольнительную, если будут проблемы, то все решу. Мы с Сяо Тянем вернемся по шоссе Яньвэй.

Я понимал чувства техника Чжана, и хотя мечты о торжественном появлении в деревне на грузовике «ГАЗ-51», которые я столько раз проигрывал мысленно, лопнули, словно мыльный пузырь, и я чувствовал глубокое разочарование, но возможность вернуться домой, повидать родных после двух лет службы легко не дается. Техник Чжан и Сяо Тянь высадили меня перед железнодорожной станцией в Вэйфане, а сами уехали. Я проводил взглядом красные огни задних габаритов грузовика, пока они не скрылись из виду, и только тогда пошел за билетом.

Во второй раз в жизни я ехал на поезде. Впервые я ехал на поезде весной того года, когда мне исполнилось восемнадцать, сопровождал старшего брата и племянника в Циндао, где они садились на корабль до Шанхая. В те годы прокатиться на поезде было настоящим событием, я вернулся из Циндао и хвастался этим. Второй раз тоже было довольно волнительно. Народу в поезд набилось битком, в вагоне воняло мочой. Два парня подрались из-за туалета, один разбил другому нос, а тот ему в ответ – ухо. Тогда это не казалось мне какой-то дикостью. От Вэйфана до Гаоми сто с лишним километров, а трястись надо было почти четыре часа. В 2008 году высокоскоростной поезд CRH пролетает весь путь от Пекина до Гаоми длиной около восьмисот километров всего за пять с чем-то часов.

Когда поезд прибыл в Гаоми, уже наступило утро, солнце всходило, по небу разливалась заря. Я предъявил билет и вышел – и тут же услышал, как из магазинчика на привокзальной площади, торгующего ютяо и соевым молоком, доносится дунбэйская опера «маоцян»[28], которую я так давно не слышал. Это была известная ария старухи из оперы «Лушань цзи» из традиционного репертуара, медленная, трагическая и тоскливая, вибрирующая, от нее у меня на глаза навернулись слезы. Несколько дней назад, когда я выступал в передаче о традиционной опере «маоцян» на одном из каналов CCTV, посвященном музыкальной драме, то упомянул об этом случае. Я купил тогда ютяо и чашку соевого молока, ел и слушал. По обе стороны от привокзальной площади продавали разную снедь и торговцы громкими криками завлекали покупателей. За два года до этого съестным торговали только государственные столовые, и официантки там работали крайне невежливые. Через два года с ними стали конкурировать частные ресторанчики. Еще через несколько лет частные предприятия начали расти, словно побеги бамбука после дождя, а общенародные, коллективные столовые, снабженческие кооперативы и магазины постепенно закрывались.

Я сел на автобус, который шел в родную деревню, и добрался до дома только в три часа. Когда я увидел наш покосившийся дом и еще более одряхлевших родителей, то ощутил ни с чем на сравнимое отчаяние. Я рассказал отцу и матери о том, что творится у нас в части: карьерного роста никакого, выучиться на шофера надежды нет, максимум еще два года проваландаюсь и вернусь домой. Мать сказала:

– А мы-то думали, из тебя выйдет толк.

Я ответил, что во всем виновата моя злая судьба, раз попал я в такое место, если бы попал в полевую армию, так, может, уже и офицером стал бы, кто знает. Отец заметил:

– Что толку рассуждать. Ты увидел, что дома творится. Возвращайся да честно трудись, не бойся перенапрячься, люди от болезней умирают, а не от усталости. Если будешь работать не жалея сил, то и начальство тебя заметит. Пусть ты не можешь продвинуться по службе и выучиться на водителя, все равно надо найти способ вступить в партию. Отец твой всю жизнь был предан идеалам КПК, мечтал вступить в партию, да так и не вышло, у меня в этой жизни в партию вступить уже не получится, вся надежда на вас. Вступай в партию, демобилизуйся и возвращайся, уже приобретешь себе репутацию.

(4)

Когда я вернулся в часть, командир вызвал меня на ковер и сообщил, что вышестоящая инстанция включила меня в число претендентов для поступления в Инженерно-технический институт Народно-освободительной армии в Чжэнчжоу, руководство изучило вопрос и решило, что надо мне повторить школьную программу и подготовиться к экзаменам. У меня в голове что-то загудело, и мозг на долгое время отключился. Я явственно помню, что в тот день на обед в рамках программы повышения довольствия нам выдали по мясной тефтеле, редкий деликатес в те годы, но я словно бы попробовал воск. Впервые за всю свою жизнь я ел и не чувствовал вкуса еды. Почему? Да потому, что командование решило отправить меня на экзамены только по той причине, что меня приняли за выпускника школы. А на самом деле я проучился всего пять классов, язык, политподготовку я, может, еще и одолею, но в точных науках – математике, физике, химии – ни в зуб ногой. Специальность, на которую я поступал, – техническое обслуживание компьютерных терминалов, для меня реально слишком сложная. Но если бы я раскрыл истинное положение вещей, то поставил бы крест на самом себе. Собравшись с духом, я согласился. В нашей части служил радиоинженер по фамилии Ма, уроженец провинции Хэнань, примерно одних со мной лет. Он неплохо ко мне относился, а потому подбодрил, сказав, что, по его данным, нам дали квоту на поступление, чтобы задобрить нашу удаленную часть, экзамен только для видимости, если не сдашь пустой экзаменационный лист, то поступишь. Я сказал, что не знаю ни арифметических действий, ни операций с дробями. На это Ма ответил:

– Я тебя научу, у тебя такая светлая башка, че, не научишься, что ли? Тем более еще впереди полгода.

И я принял решение бороться до последнего. Я написал письмо домой и попросил прислать мне все школьные учебники старшего брата. Каждый вечер я шел к радиоинженеру Ма на урок. С разрешения командования мне на складе поставили стол и стул и позволили, чтобы в свободное от боевых дежурств время я приходил туда заниматься. Чтобы я смог сосредоточиться на учебе, мои обязанности заместителя помощника командира отделения временно возложили на одного парня, призванного в армию в 1977 году.

Поскольку мой старший брат первым в Гаоми стал студентом, я ощутил ту славу, которую он принес нашей семье, а потому с детства мечтал поступить в университет, а сейчас у меня появилась возможность воплотить мечту. Но нужно за полгода самостоятельно освоить в свободное время всю школьную программу по точным наукам – задача не из легких. У меня совершенно не было времени на упражнения, я просто читал учебники, переваривал и шел дальше. Все это множество формул я запоминал механически, словно бы выпивая залпом. Я карандашом исписал формулами всю стену склада. Я метался между надеждой и отчаянием. Отчаяние становилось все сильнее, а надежда постепенно приобретала все более туманные очертания. Я похудел, у меня был болезненный вид, волосы торчали во все стороны, наш политрук сказал, что я стал похож на арестанта. Как-то раз он вызвал меня на разговор и сообщил:

– Только что звонили сверху, сказали, что ту квоту аннулировали, надеюсь, ты нормально отреагируешь.

С одной стороны, у меня словно гора с плеч свалилась, но с другой – я был страшно разочарован. Политрук объявил эту новость на построении, а заодно сказал, что меня восстанавливают в должности заместителя помощника командира. В тот период был как раз подъем движения за грамотность армии, и политрук велел мне преподавать сослуживцам математику. Только в процессе преподавания я понял, что немало выучил за эти полгода. Позднее начальство приехало к нам с проверкой, посетило мое занятие по тригонометрии и пришло к выводу, что у меня неплохо получается. Именно благодаря этому занятию меня смогли перевести в учебную часть в Баодине и назначить инструктором. Мечты о поступлении в вуз рассыпались, но все сильнее росло желание заниматься литературой. В тот момент можно было прославиться, даже написав один-единственный рассказ. Я подписался на два журнала – «Народная литература» и «Литература НОАК[29]» – и с сентября 1979 года начал изучать литературное творчество. Сначала я написал рассказ «Мама», а потом пьесу в шести актах под названием «Развод». Почту нам доставлял слепой на левый глаз почтальон, маленького росточка и средних лет, фамилия его была Сунь, все его звали Лао Сунь[30], а еще Одноглазый Дракон. Каждый раз, когда я слышал звук его мотоцикла, мое сердце начинало бешено колотиться, поскольку я отправил обе рукописи и ждал добрых вестей. Увы, самая хорошая новость заключалась в том, что редакция «Литературы НОАК» прислала мне отказ, написанный карандашом, в котором мне сообщили, что пьеса «Развод» слишком длинная, и предложили отправить ее еще куда-нибудь. Накануне перевода в Баодин я подсознательно решил освободиться от лишнего груза и начать все сначала, а потому кинул обе рукописи в печь и сжег их. Когда в 1999 году я вернулся навестить былые места, казарму уже превратили в птицеферму. Я пошел посмотреть на бывший склад, и там на стене еще были различимы мои каракули – формулы по математике, физике и химии.

(5)

1979 год стал очень важным как для меня, так и для страны. Сначала 17 февраля китайские войска после многочисленных провокаций начали контратаку против Вьетнама. Двести тысяч солдат в провинциях Гуанси и Юньнань пересекли границу и вторглись на территорию Вьетнама. На следующее утро, во время завтрака, мы услышали историю о герое по имени Ли Чэньвэнь, который пожертвовал собой, чтобы взорвать вражеское укрепление. Многие из тех, кто вместе с нами начинал службу, отправились на передовую, и в глубине души я им завидовал. Я надеялся, что мне тоже выпадет такая возможность – попасть на поле боя, стать героем, если прорвусь, то получу награды и возможность продвижения, а если погибну, то родители будут считаться членами семьи павшего воина, что кардинально изменит статус моей семьи, и отец с матерью поймут, что не зря воспитали меня. На самом деле тогда не только я так думал. Возможно, эта идея слишком примитивная и ребяческая, но то было деформированное мировосприятие детей крестьян-середняков, хлебнувших полную чашу политического угнетения: лучше уж с помпой умереть, чем влачить жалкое существование. Пока на фронте шли сражения, наша часть тоже изменила привычной расхлябанности, и мы теперь все делали на совесть и с удвоенным усердием – строевые учения, тренировки, дежурства, работу в поле. Но война быстро закончилась, и все вернулось на круги своя.

В конце июня того же года с разрешения командиров я вернулся домой, чтобы жениться. Свадьбу сыграли третьего июля, в тот день шел проливной дождь. Во время побывки по случаю свадьбы я повидался с несколькими боевыми друзьями, вернувшимися с фронта. Они все отличились на войне, двое получили повышение, и я в душе завидовал им, когда уж мне-то повезет? Возможно, еще через пару месяцев я демобилизуюсь и вернусь в родные края.

На следующий день после свадьбы я поехал на велосипеде в колхоз «Цзяохэ». Сказал, что еду повидать школьных друзей, но на самом деле хотел взглянуть на «ГАЗ-51», едва меня не угробивший, тот самый, на котором ездил отец Лу Вэньли. Я обнаружил грузовик на колхозной автостоянке. Отец Лу Вэньли красил грузовик масляной краской. Я подошел, вытащил сигареты и угостил его одной, а потом спросил:

– Мастер Лу, не узнаете меня?

Он с улыбкой покачал головой.

– Я в начальной школе учился в одном классе с Лу Вэньли. Моя фамилия Мо.

Он затараторил:

– А! Я вспомнил, вспомнил! В тот год я припарковал у вас в деревне грузовик, так вы его вскрыли и стащили белые перчатки.

– Это не я, это Хэ Чжиу. Он не только перчатки стащил, но и шины спустил.

– Вот гаденыш, я так и знал. Он ведь с детства рос хулиганом, вечно придумывал какие-нибудь гадости. Он не только мне шины спустил, но и ниппели скрутил с колес! А потом еще начал торговаться со мной, чтобы я дал ему поносить мою форму и фуражку, дескать, если не дам, то он на улице растянет колючую проволоку и проткнет мне шины.

Я тут же вспомнил картинку – десять с лишним лет назад грузовик отца Лу Вэньли стоит посреди улицы, из шести колес[31] четыре спущены, отец Лу Вэньли мечет громы и молнии и извергает проклятия. В школе тогда меня сочли главным подозреваемым и очень долго допрашивали. Большеротый учитель Лю махал раскаленным докрасна крюком у меня перед лицом, требовал, чтобы я признался в содеянном. Поскольку мне не в чем было признаваться, то я и раскаленного крюка особо не боялся. Я спросил, как поживает Лу Вэньли. Он сказал, что она устроилась работать на местный каучуковый завод. Я сказал:

– Вот в колхозе работать здорово, это общенародная собственность, а каучуковый завод – коллективная.

– Ты что, не знаешь? Колхоз вернули уезду, земли будут раздавать в аренду, скоро мы ничем не будем отличаться от крестьян.

Я показал на наполовину покрашенный «ГАЗ-51» и другие потрепанные машины и спросил, что с ними будет. Он ответил:

– То, что можно продать, продадим, а что нельзя, то пусть и дальше гниет.

– И «ГАЗ-51» продадут?

– Несколько дней назад этот самый Хэ Чжиу прислал мне телеграмму из Внутренней Монголии, сказал, что даст за эту рухлядь восемь тысяч юаней. У этого малого, наверное, в голове что-то помутилось. Еще пять бы добавил и мог бы купить новый грузовик марки «Освобождение» прямо с завода. Как ты думаешь, он меня обдурить хочет?

Меня обуяла буря эмоций, про себя я подумал: «Эх, Хэ Чжиу, что на этот раз придумал твой гениальный мозг? Раз ты можешь выложить такую кучу денег за грузовик, значит, разбогател, тогда почему хочешь приобрести допотопную развалину? Неужели только ради воспоминаний, и денег не жалко?» А вслух я сказал:

– Мастер Лу, я не знаю, зачем ему так делать, но уверен, что он вас не обманет.

– Ну, пусть покупает, вот только я не уверен, что хочу продавать, ты только подумай, сколько мы с этим грузовиком уже вместе! Я к нему очень привязался.

Сказав это, отец Лу Вэньли взял кисточку, сделал пару мазков по кабине, а потом опять спросил:

– Парень, а ты где служишь-то?

– В уезде Хуан.

– Тридцать четвертый полк гарнизона Пэнлай?

– Мы подчиняемся генеральному штабу, но тридцать четвертый полк нас контролирует.

– Мы с командиром тридцать четвертого полка Сюем боевые товарищи. Я был командиром роты, а он офицером-инструктором в полку.

Я с воодушевлением сказал:

– Мне однажды довелось послушать доклад командира Сюя! Какое совпадение! Не хотите ничего ему передать? Я послезавтра возвращаюсь в часть.

Он удрученно ответил:

– Сюй важный командир, а я вонючий водитель. Не стану я заискивать.

Я хотел сказать еще что-то, но он уже занялся покраской грузовика. Естественно, я давно уже знал, что с ним случилось. Когда он вернулся с корейского фронта на родину, его сделали командиром роты и дали звание капитана. Перед ним открывались прекрасные перспективы, но, как и в случае со многими молодыми да ранними, «сзади мешал хвост, спереди перевешивал хрен», короче, надменность и любвеобильность разрушили всю его блестящую карьеру.

В день возвращения в часть я с утра пораньше поехал в уездный центр купить билет на автобус дальнего следования до уезда Хуан. До отправления оставалось еще два часа. Городок был очень маленький, я за полчаса быстрым шагом дошел до каучукового завода, который находился в южной части, и сказал старому охраннику на воротах, что я ищу Лу Вэньли. Охранник ответил, что она вроде в ночную смену работала, а потом принялся допытываться, кем я ей прихожусь. Я ответил, что мы с ней вместе учились, оказался тут проездом, поскольку навещал родственников, хотел заодно ее проведать. Старик, видимо, увидел, что я в военной форме, и спросил, не позвать ли ее. Я его поблагодарил. Старик сказал:

– Постой за меня на воротах, я за ней схожу.

Я время от времени смотрел на часы на запястье – я одолжил у одного из своих боевых товарищей часы марки «Чжуншань», которые стоили тридцать юаней, – очень боялся опоздать на автобус. Спустя довольно долгое время охранник вернулся вместе с Лу Вэньли. Она был в коротком пальтишке, в красных кальсонах и шлепанцах без задников, волосы растрепаны, полусонная и беспрерывно зевающая. Я поспешно подошел и окликнул ее по имени. Она осмотрела меня с головы до пят и холодно сказала:

– А, это ты, что надо?

Мне стало неловко, и я забормотал:

– Ничего… просто возвращаюсь в часть… до автобуса еще есть время… решил заодно проведать одноклассницу… позавчера ездил в колхоз, видел папу твоего, он мне сказал, что ты здесь работаешь…

Она нетерпеливо перебила:

– Ну, раз ничего, то я пошла спать.

Повернулась и ушла, а я смотрел ей вслед и чувствовал горечь в душе.

Не прошло и двух месяцев после возвращения в часть, как я получил приказ о переводе в учебную часть в Баодине. Тот земляк, что давал мне поносить часы на свадьбу, со вздохом заметил:

– Видимо, женитьба приносит удачу, я через несколько дней тоже возвращаюсь домой жениться.

Перед самым моим отъездом между нами и командным составом устроили матч по баскетболу. В тот день мне везло, я почти все время попадал. Это была лучшая игра за всю мою жизнь.

Десятого сентября мы вместе с техником Ма, которому нужно было в Пекин по делам, покинули уезд Хуан. Тянь Ху на грузовике отвез нас на станцию в Вэйфане. «ГАЗ-51», до свидания! Хотя на самом деле не «до свидания», а «прощай». Этот грузовик я больше так никогда и не увидел, где сейчас его останки? А «ГАЗ-51», который принадлежал отцу Лу Вэньли, как сообщили деревенские, действительно купил Хэ Чжиу. Он много раз проехался по кругу на грузовике, по улицам и по школьной спортплощадке, действительно воплотив в жизнь мечту «быть папой Лу Вэньли», а потом уехал куда глаза глядят, подняв облако пыли.

Когда я прибыл в Баодин, сначала меня назначили командиром отделения, я обучал курсантов, которых набрали в этом году после окончания средней школы. Они учились два года, получали аналог высшего специального образования, а после выпуска становились офицерами, которым присваивался двадцать третий разряд. У их специальности было очень длинное название, а на самом деле нужно было, надев наушники, расшифровывать радиосигналы.

Через месяц, после окончания курса, меня оставили в полку сначала в боевой службе безопасности, а потом на должности политрука, я должен был учить курсантов философии и политэкономии. Я почти ничего не знал в этих предметах, совсем как в поговорке про то, что утку на насест можно загнать только силой. В самом начале я очень уставал, но после семестра преподавания постепенно втянулся, и работа пошла. А потом опять взыграли мои еще не умершие литературные амбиции. После целого ряда неудач, в сентябре 1981 года в местном журнале «Ляньчи»[32] опубликовали мою первую повесть, «Ливень весенней ночью». На второй год весной все в том же журнале опубликовали рассказ «Уродливый солдат». Простой рядовой, который выполнял обязанности офицера и беспрерывно, до хрипоты в голосе рассказывал курсантам об основных принципах марксизма, а при этом еще и книжки писал, всегда привлекал внимание окружающих. 3 ноября 1981 года у меня родилась дочь, и старший брат, который работал в тот момент в Хунани, предложил назвать ее Айлянь[33], во-первых, в честь того, что моя первая повесть появилась в журнале «Лотосовый пруд», а во-вторых, в честь знаменитого сочинения сунского философа и литератора Чжоу Дуньи «О любви к лотосам». Мне это имя показалось слишком банальным, а потому я назвал дочку Сяосяо, подобрав редкие иероглифы – «бамбуковая флейта». Но когда она пошла в младшую школу, то учительнице показалось, что в иероглифах слишком много черт, а потому она выбрала более простые с аналогичным звучанием – «улыбка», так оно и прилипло к ней до сих пор.

Благодаря помощи многих уважаемых людей из вышестоящей инстанции в разгар лета 1982 года, отправившись домой на побывку, я узнал, что меня, вопреки правилам, порекомендовали повысить до офицера. Тот приказ, в котором говорится о назначении меня на должность инструктора, и сейчас должен храниться в моем досье. Я четко помню письмо, которое принес домой отец. Когда я передал ему эту счастливую весть, у него в глазах засиял свет, от которого мне стало одновременно тепло и скорбно. Он ничего не сказал, лишь взвалил мотыгу на плечо и пошел в поле. Поведение отца заставило меня вспомнить, как отреагировал один дальний родственник по отцовской линии, когда его сына повысили, он прошелся по всей деревне, бил в гонг и кричал:

– Моему сыну дали звание офицера! Офицера!

То, что мой отец промолчал, позволило мне глубоко прочувствовать и его характер, и моральные качества, и личный опыт.

Осенью 1984 года я поступил на факультет литературы Академии искусств НОАК, а вскоре написал известное произведение «Прозрачная морковь», потом опубликовал и повесть «Красный гаолян», вызвавшую шумиху. В 1986 году, во время летних каникул, я покупал овощи на рынке в родной деревне и столкнулся с одним парнем по фамилии Вань из соседнего села. Он схватил меня за руку и, выпучив глаза, заорал:

– Говорят, ты разбогател? Продал тираж одной повести на миллион?

Сейчас заработать миллион на продаже одной книги вполне возможно, но в те времена это, без сомнения, был бред чистой воды. Земляк не дал мне начать оправдываться, сказав:

– Не бойся, я не буду у тебя деньги занимать, у меня сын сдал экзамены и поехал в Америку учиться, через пару лет будет и у нас куча зеленых!

В 1987 году Чжан Имоу привез Гун Ли, Цзян Вэня[34] и съемочную группу в Гаоми, чтобы снимать «Красный гаолян», который изначально хотели назвать «Девятый день девятого месяца в Циншакоу»[35], именно такое название красным цветом написали на боку одного из микроавтобусов, принадлежавших съемочной группе. Почему сразу не назвали «Красный гаолян», а переименовали лишь после окончания съемок? Я не спрашивал, а они не говорили. Тогда для жителей Гаоми съемки фильма были в новинку. С тех пор, как Паньгу[36] разделил небо и землю, никто не приезжал в наше захолустье снимать кино. Но еще до начала работы я пригласил основных членов съемочной группы к себе домой на обед. Чжан Имоу и Цзян Вэнь пришли с выбритыми налысо головами, загорелые до черноты. Гун Ли была в простом холщовом халате и с прической, какие женщины носят в деревнях, а без косметики выглядела, как обычная, ничем не примечательная сельская девушка. Местные жители раньше думали, что актрисы – это небожительницы, спустившиеся на землю, но, увидев Гун Ли, были крайне разочарованы. Но кто тогда мог подумать, что за десять с небольшим лет Гун Ли превратиться в звезду мирового масштаба, будет держаться легко, утонченно, словно аристократка, поглядывать искоса, с кокетством? В день съемок собралась огромная толпа, зрители буквально стояли стеной: и обычные люди, которые проехали несколько десятков ли, добираясь из соседних уездов, и местные чиновники, которых привезли легковые автомобили. Все приехали воодушевленные, а уехали разочарованные.

Съемочная группа разместилась в местной гостинице, в комнатах не было ни кондиционера, ни туалета, но в те времена гостиницы уездного уровня почти все так выглядели. Да и актеры тогда не были важными шишками, не то что нынче. Когда съемочная группа уехала, один мой приятель из местных сказал:

– Многим актеры не понравились. Особенно Цзян Вэнь, позвонил по междугородней связи и болтал четыре часа.

Я спросил:

– Он оплатил звонок?

– Оплатил.

– Так какая тебе разница?

Сейчас я не могу себе представить, чтобы кому-то вообще до этого было дело. Раньше все китайцы любили совать нос в чужие дела, теперь на передний план вышла защита частной жизни, и это огромный прогресс. Не так давно я по телевизору видел одного актера, которого в начале 1980-х за «аморалку» посадили на десять лет, и он жаловался на несправедливость приговора. Да, он не скрывал, что имел сексуальную связь с несколькими женщинами, но все по обоюдному желанию, а тогда это считалось серьезным правонарушением, это дело прогремело на всю страну, большинство китайцев сочли, что он получил по заслугам, никто не думал, что мера наказания не соответствует проступку. Если бы мы мерили по стандартам той эпохи современные взаимоотношения полов… сколько бы тюрем понадобилось!

Когда я увидел потрепанный грузовик, который съемочная группа невесть откуда взяла, я тут же подумал о том «ГАЗ-51», на котором ездил отец Лу Вэньли и который купил потом Хэ Чжиу. Они были примерно одного цвета, но при ближайшем рассмотрении я увидел, что капот не такой. Односельчане говорили, что Хэ Чжиу во Внутренней Монголии. Служит ли ему все еще тот «ГАЗ-51»?

(6)

В августе 1988 года я поступил в аспирантуру, которую организовывали совместно Пекинский педагогический университет и Литературный институт имени Лу Синя. Если сравнивать с моим поступлением в 1984 году в Академию искусств НОАК, то в этот раз я не испытывал особого воодушевления. В 1984 году, получив письменное уведомление о зачислении, я действительно ликовал. Во-первых, наконец, сбылась мечта об университете, а во-вторых, сбылась мечта о литературном творчестве. А сейчас, хоть и можно было после окончания аспирантуры получить степень магистра, но поскольку я уже был довольно известен и имел некие представления о профессии литератора, я понимал, что для писателя имеют значение лишь его произведения, с ними не сравняться никакие ученые степени, а потому сначала даже не хотел ходить на занятия. Потом один знакомый посоветовал мне расширить кругозор и воспользоваться этой возможностью подучить английский, мол, в будущем пригодится. Без сомнения, он был совершенно прав. Я действительно усердно проучился пару месяцев и запомнил несколько десятков простых слов. Но вскоре начались студенческие волнения, обстановка накалялась с каждым днем, многим расхотелось ходить на занятия. Мне всегда не хватало твердости характера, поэтому я воспользовался этим предлогом для самоуспокоения и отложил изучение английского в долгий ящик. Впоследствии мне частенько пришлось ездить за границу, и каждый раз я жалел, что тогда не выучил английский. Несколько лет назад у меня еще были мысли выучить хоть какие-то обиходные выражения, но теперь я уже и от мыслей таких отказался. Надеюсь только на то, что изобретатели скоро придумают какое-нибудь простое портативное устройство для быстрого и точного перевода с одного языка на другой, что облегчит мои поездки за рубеж.

Весной 1990 года я вернулся в уездный город, где снесли несколько старых зданий и за месяц построили четыре новых дома. Пока я отсутствовал, из института несколько раз присылали телеграммы с требованием вернуться, а когда я вернулся, руководство университета стало убеждать меня уйти по собственному желанию, и я согласился, не раздумывая. Впоследствии за меня вступились многие мои однокурсники, и благодаря неоценимой помощи профессора Туна из Педагогического университета мне удалось получить право вернуться. В день нашего окончания разразилась война в Персидском заливе. Выпускную церемонию быстренько свернули, никаких тебе банкетов, никаких танцев. Один из киношников подвез меня до части на трехколесном мотоцикле, общаги не было, так что пришлось устроиться на складе, полном всякого хлама. По складу толпами бегали крысы. Одна крыса устроила себе гнездо в моем чемодане и родила там крысят. Даже несколько лет спустя моя одежда и постельные принадлежности словно бы воняют крысиной мочой. На складе стояло несколько гипсовых статуй председателя Мао, я расположил их у двери и возле импровизированной постели, как дозорных. Когда меня приходили навещать друзья из литературных кругов, обманом прорвавшись через несколько постов охраны, то, увидев эту картину, они в один голос говорили, что я первый, кто заставил нескольких председателей Мао охранять себя и свой сон. Через два года моя часть выделила мне двухкомнатную квартиру, я переехал со склада, но часто вспоминаю о тех временах, когда жил бок о бок с несколькими председателями Мао.

Весной 1992 года в мою дверь внезапно постучали. Когда я открыл, оказалось, что это Хэ Чжиу, с которым мы не виделись много лет. Я спросил, как он меня нашел, на что он лишь улыбнулся, но не ответил, а потом сказал:

– Как говорится, без надобности в буддийский храм не ходят.

– А что тебе нужно? Если могу чем-то помочь, то приложу все усилия.

Хэ Чжиу сказал, что работает во Внутренней Монголии, в комитете по транспорту, причем в штате, но хочет перевестись в Гаоми, чтобы заботиться о стареньких родителях. Я написал письмо начальнику уезда Гаоми, отдал Хэ Чжиу и велел отправиться прямо к начальнику. Я тогда спросил его, а где сейчас тот «ГАЗ-51»? Хэ Чжиу выпучил глаза и спросил:

– Ты что, не знаешь? Я ж его продал съемочной группе Чжан Имоу. Тот грузовик, в который Цзян Вэй и товарищи грузят кувшины с гаоляновым вином, превращая его в бомбу на колесах, – это «ГАЗ-51», принадлежавший отцу Лу Вэньли. Видишь, я тоже внес вклад в твой фильм «Красный гаолян».

Я сказал:

– Крышка капота не очень похожа.

– Что ж ты тупой-то такой, в съемочной бригаде талантов много, разве они могли использовать советский грузовик в его первоначальном виде и выдать его за японский? Это был бы ляп!

– А за сколько ты его продал?

– Да попросил как за металлолом. Грузовик все время стоял во дворе у отца, я не знал, что с ним делать. Наконец подвернулась такая возможность, и я устроил ему грандиозный финал.

В начале 1993 года я вернулся в Гаоми на праздник Китайского Нового года, Хэ Чжиу зашел навестить меня и сказал, что его уже перевели поближе к дому, он начал работать в региональном отделении в Циндао. Я заметил, что у него действительно есть необходимые навыки, а он возразил, что все это благодаря тому письму.

В последующие годы он часто приезжал ко мне в Пекин и каждый раз приглашал в дорогой ресторан. Судя по всему, разбогател. Он много раз звал меня в Циндао, говорил, что ему теперь в Гаоми ездить незачем, сейчас он открыл свою фирму, дела идут хорошо, если я приеду, то все расходы он берет на себя.

От него я узнал, что стало с нашими одноклассниками, причем Хэ Чжиу был в курсе не только новостей об одноклассниках, но и подробностей жизни учителей тоже. Он рассказал, что учитель Чжан, под руководством которого мы писали сочинения, давно уже ушел на пенсию со своей должности завуча в местном профтехучилище, из двух его сыновей один занимается лесом, а второй стал секретарем комсомольской организации в Чэннань. А Большеротый учитель Лю дослужился до заместителя начальника уездного комитета по образованию и, когда умерла его супруга, взял в жены овдовевшую Лу Вэньли. Первый раз Лу Вэньли вышла замуж за сына большого уездного начальника, но этот парень любил выпить, увлекался азартными играми, волочился за каждой юбкой и готов был пуститься во все тяжкие; поговаривали, что он частенько ее поколачивал. В итоге он в пьяном угаре врезался на мотоцикле в дерево и погиб. Как могло получиться, что Лу Вэньли сошлась с учителем Лю? Я воскликнул:

– Невероятно!

Хэ Чжиу со смехом спросил:

– А шариком попасть сопернику в рот – вероятно?

Да уж, тоже невероятное событие, таким образом, понятно, что все в мире бесконечно меняется, судьба странным образом связывает людей, часто обстоятельства складываются и неудачно, а порой причудливо, так сразу и не скажешь.

(7)

В августе 2008 года я специально поехал в Циндао повидаться с Хэ Чжиу. До этого я часто приезжал в Циндао: или лекции читал, или в собраниях участвовал, расписание всегда было напряженным, а Хэ Чжиу обижался и говорил:

– Ты что, не можешь специально приехать, мы с тобой проболтаем трое суток, мне столько всего нужно тебе рассказать, ручаюсь, я смогу подстегнуть твое вдохновение, и ты напишешь хорошую книгу. Ты мне тогда дал десять юаней, а сейчас я верну тебе долг материалом для повести.

Хэ Чжиу поселил меня в номере люкс отеля «Династия», с панорамным видом на море. Как только мы сели за стол в ресторане, так он тут же начал излагать, что с ним случилось за эти тридцать с лишним лет. В последующие три дня, неважно, пили ли мы вино друг напротив друга или прогуливались на пляже, Хэ Чжиу не закрывал рта. Он назаказывал столько изысканных деликатесов, и почти все пришлось есть мне одному. Я ему говорил, мол, ешь давай, такие дорогие блюда, жаль, если пропадут. А он отнекивался, дескать, сам ешь, а то я, как говорится, достиг «трех высот», у меня повышенное давление, холестерин и сахар, я такое есть не могу. Зато он пил, курил и без остановки говорил. Он тогда отпустил шофера, сам сел за руль и повез меня по побережью. Я возражал:

– Ты столько выпил, сможешь вести?

– Успокойся. Я, как У Сун[37], под градусом только лучше со всем справляюсь.

– Главное, чтоб полиция не остановила.

Он рассмеялся:

– Чего им меня останавливать?

Даже за рулем Хэ Чжиу все равно болтал без умолку, да еще и жестикулировал. Я взмолился:

– Братишка, ты лучше сосредоточься на дороге.

– Да успокойся, у меня ж стаж водительский больше тридцати лет, как сажусь на водительское кресло, так становлюсь одним целым с автомобилем. Вот Лу Тяньгун какой был превосходный водитель, за деревней мостик каменный едва вмещал его «ГАЗ-51», а он проносился по мосту, не сбавляя скорости.

Я хотел было спросить, кто такой Лу Тяньгун, но тут же понял, о ком речь, и осознал разницу между собой и Хэ Чжиу. Он мне рассказал:

– Я тогда с твоими десятью юанями пошел на вокзал, купил за один юань и два мао билет на поезд до Вэйфана. Этот поезд шел из Циндао до Шэньяна, и хотя билет я купил только до Вэйфана, но решил во что бы то ни стало добраться до Шэньяна. В поезд сажали строго по билетам, каждый раз пара милиционеров, сопровождающих состав, держала двери, чтобы никто не мог проскользнуть незамеченным. Если поймают, в лучшем случае просто выкинут из поезда, а в худшем – сначала побьют, а потом выкинут. Напротив меня ехал парень в солдатской форме, с траурной повязкой на плече, судя по всему потерявший кого-то из родителей. А ты же знаешь, что я у дедушки Вана научился физиогномике Ма И[38].

Вообще-то, я об этом не знал.

– Короче, завел я с ним знакомство и все сильнее втирался в доверие. Я его обманул, сказав, что его только что умерший отец был моим закадычным другом, а он безоговорочно поверил каждому слову. А потом я сказал: «Братишка, у меня проблема, надеюсь, ты мне поможешь». Солдатик вытащил из кармана билет до Шэньяна и тихонько сказал, мол, ты сначала покажи, а потом подсунь под мою чашку. Когда пришли проверяющие, то он, взяв из рук проводника чайник, с энтузиазмом налил остальным пассажирам чаю. Все сказали, что он живое воплощение Лэй Фэна[39]. В те годы авторитет солдат Народно-освободительной армии был очень высок, и с помощью того солдата я благополучно добрался до Шэньяна. До сих пор я с большой теплотой отношусь к военным. Моя старшая дочь замужем за капитаном подводной лодки Северного флота, а младшая встречается с политкомиссаром с той же лодки. Я их выбор всецело одобряю. Выдал замуж дочек за капитана и комиссара, и считай, управляешь подводной лодкой. Ха-ха-ха! – громко расхохотался он. – Моя жена – русская, из аристократического рода, ее предки бежали в страхе перед большевиками в прошлом веке, а она родилась и выросла в Китае, полноправная гражданка Китая. В 1979 году я уже разбогател, у меня в банке тогда лежало тридцать восемь тысяч юаней! Я смелый, люблю рисковать, но рискую всегда после тщательного изучения вопроса. В 1978 году, после третьего пленума ЦК КПК одиннадцатого созыва, в деревнях начали проводить реформы: народные коммуны распустили, земли стали раздавать в аренду. Я тут же подумал, что крестьянам, получившим землю, в первую очередь потребуется крупный скот, лошади и коровы. В тот момент во Внутренней Монголии хорошую лошадь можно было купить всего за четыреста юаней, а к югу от Великой стены такая стоила уже тысячу. Молодого вола можно было взять за двести, а тут уже продать минимум за шестьсот. Я в тот момент имел фотоателье в уездном городе, дела шли отлично. Чтобы заработать побольше, я продал фотоателье за десять тысяч юаней, поехал к скотоводам во Внутреннюю Монголию и приобрел тридцать лошадей. Затем нанял одного из скотоводов, чтобы он помог мне отогнать табун на юг. Но когда мы добрались до границы с Хэбэй, то устал и погонщик, и лошади, да и травы им поесть не нашлось. Я опечалился, но потом кое-что придумал. Пригнал лошадей к уездной управе уезда Сюаньхуа, а сам прямиком пошел к начальнику уезда, сказал, что я скотовод из Внутренней Монголии, слышал, что во внутренних районах Китая крестьяне получают земельные подряды, вот уже пахота на носу, а у них скота мало, так что я и пригнал тридцать лошадей, которых хочу подарить, совершенно бесплатно. Начальник уезда по фамилии Бай оцепенел, а потом закатил глаза. Я сказал, что и впрямь хочу раздарить их крестьянам. Начальник сходил во двор, взглянул на прекрасных лошадей и сказал, мол, давай так сделаем: я тебе заплачу за них, по восемьсот юаней за каждую. Я ответил, что это слишком много, назвал цену в шестьсот и добавил, что если ему нужно еще, то я вернусь и пригоню еще сто, можно отправить со мной кого-то, я помогу выбрать и купить. Так в тот весенний денек я стал торговцем лошадьми и заработал тридцать восемь тысяч юаней. А с начальником Баем, который теперь занимает пост заместителя губернатора провинции, мы стали закадычным друзьями. Когда у меня появились деньги, можно было подумать и том, чтобы жениться и зажить своим домом. Я решил, что нужно вернуться домой и осуществить мечту юности. Не стану скрывать, я втайне был влюблен в Лу Вэньли. Я решил сделать ей подарок при встрече – выкупить у ее отца тот грузовик, а потом отвезти на нем Лу Вэньли во Внутреннюю Монголию, там уже заняться чем-то основательным и заработать много денег. Я слышал, что колхоз перешел на подряды и грузовиком теперь единолично владеет Лу Тяньгун, а потому отправил ему телеграмму, предложив восемь тысяч юаней за грузовик. Цена высокая, конечно, не то слово, тогда за эти деньги можно было купить грузовик марки «Большой скачок» производства Нанкинского завода, модель NJ130, полностью копирующая «ГАЗ-51». А его развалина стоила максимум две тысячи. Когда я отдал ему восемь тысяч юаней, то сообщил, что заплатил такую высокую цену за старый грузовик, поскольку хочу сделать подарок и у меня есть тайный умысел, совсем как в истории, когда Сян Чжуан якобы танцевал с мечом перед Лю Баном, основателем династии Хань, а сам намеревался его убить; короче, купил я грузовик, но на самом деле претендую на вашу дочь. Лу Тяньгун со смехом сказал: «Хэ Чжиу, да я давно уже догадался, ты свои замыслы от меня не утаишь. Но женитьба большое дело, тут родители свое мнение навязать не могут. Ты уж давай сам за ней приударь, но думаю, парень, у тебя уже нет шансов. На нашу Вэньли положил глаз сын заместителя секретаря парткома уезда по фамилии Ван. Если честно, мне этот малый не нравится: бровь разбойничья да глаз крысиный, сразу видно, что с гнильцой. Но он как-никак сын заместителя секретаря, пусть Вэньли сама решает, тут мы с матерью можем только толкать лодку по течению. Какой бы сынок ни оказался, а пока что можно погреться в лучах славы семейства.

Я начал на «ГАЗ-51» наматывать круги по деревне, показывая свою удаль, в то время я был молодой и глупый, а потом поехал в уездный центр. Ты спросишь, когда это я выучился машину водить. В семьдесят шестом, работал я тогда грузчиком на кирпичном заводе, подружился с тамошним водителем по фамилии Сюй, он меня и научил. Тогда, в деревне, я с восторгом смотрел, как водит отец Лу Вэньли, а на самом деле это ерунда, можно научиться за то время, за которое выкуриваешь сигарету. Я подъехал на грузовике к воротам каучукового завода, чтобы поговорить с Лу Вэньли, но старый охранник сообщил мне, что ее перевели в город, на почту. Старик оказался очень болтливым: «Как может невестка заместителя секретаря парткома уезда работать на каучуковом заводе и дышать этим смрадом?» Тогда я поехал к входу на почту, припарковал грузовик, зашел в универмаг по соседству, купил себе новые кожаные ботинки и переобулся. В новых ботинках идти было ужасно неудобно, и казалось, будто все окружающие смотрят на мои ноги. Я зашел на почту и увидел Лу Вэньли, которая стояла за прилавком, где продавались марки, и разговаривала с женщиной средних лет. Я подошел и сказал: «Лу Вэньли, я твой одноклассник Хэ Чжиу, меня прислал твой папа». Она оцепенела на пару минут, а потом холодно спросила, что случилось. Я показал на грузовик, припаркованный снаружи, объяснил, что это грузовик отца и он велел за ней заехать. Лу Вэньли ответила: «Так мне еще работать». Я сказал: «Ничего страшного, я подожду в машине до конца рабочего дня». Я вернулся в кабину, курил и ждал ее. Уездный центр тогда пребывал в упадке, трехэтажное здание управы было самым высоким. Я сидел в грузовике, глядя на красный флаг на крыше управы и пагоды позади него, и возникло ощущение какой-то величественности. Я не успел даже сигарету докурить, как прибежала Лу Вэньли. Я открыл дверцу и велел ей садиться. Я ничего не стал спрашивать, просто завел машину и поехал. Она поинтересовалась: «И все-таки в чем дело?» Я не стал отвечать и набрал скорость, в то же время искоса посматривая на нее. Лу Вэньли сидела, обхватив себя за плечи, и насвистывала, сложив губы трубочкой. Раньше за ней такой привычки не наблюдалось, очень мило. Вот уж и впрямь женщины могут кардинально измениться. Мы выехали из города и остановились на пустой площадке рядом со стадионом средней школы № 1. Почему там? Потому что именно там она выиграла первый приз в соревновании по настольному теннису среди девочек. Я повернулся и посмотрел на нее. Она действительно была очень красивой. Лу Вэньли, разумеется, что-то почувствовала, немного насторожилась, немного рассердилась: «Ты что сделать хочешь?» Я не стал ходить вокруг да около и выложил все начистоту: «Лу Вэньли, ты мне понравилась десять с лишним лет назад; когда я тогда катился из класса, то принял про себя решение: если у меня получится, то я вернусь и женюсь на тебе! Когда ты здесь стала чемпионкой… – на этом месте я ткнул в здание школы, которое до Освобождения[40] занимала христианская церковь и где проводились соревнования по настольному теннису, – то я принял решение, что надо чего-то добиться и тогда уже вернуться и жениться на тебе!» Лу Вэньли слегка покривила губу и сказала: «Значит, чего-то добился?» Я ответил: «Ну в общем можно и так сказать. Вот ты в месяц сколько зарабатываешь?» Она не ответила, а я продолжал: «Можешь не говорить, я и сам знаю, оклад у тебя тридцать юаней, то есть в год получается триста шестьдесят». А я во Внутренней Монголии на продаже скота заработал тридцать восемь тысяч, твою зарплату за сто лет. Восемь тысяч я потратил, чтобы купить грузовик у твоего отца – можно сказать, обеспечил твоим родителям безбедную старость, освободил тебя от этого бремени. У меня там много друзей, много дорожек протоптано. С капиталом в тридцать тысяч я, нет, мы с тобой всего-то за пару лет станем обладателями ста тысяч, а то и миллиона юаней. Я тебе обещаю: во-первых, ты никогда не будешь нуждаться в деньгах; во-вторых, я всегда буду хорошо с тобой обращаться». Лу Вэньли холодно ответила: «Очень жаль, Хэ Чжиу, но я уже помолвлена». Я возразил: «Помолвлена – не значит замужем, да и замужние разводятся». Она сказала: «Ты что, ничего не понимаешь? Ты на каком основании в мою жизнь лезешь? Только потому, что купил эту развалюху у моего отца? Или потому, что у тебя есть тридцать тысяч юаней?» Я сказал: «Нет, Лу Вэньли, потому что я тебя люблю и не хочу, чтобы твоя жизнь превратилась в сущий ад. Я навел справки. Этот Ван Цзяньцзюнь скотина еще та, ни одной юбки не пропустит…» Она меня перебила: «Хэ Чжиу, разве это не подлость?» Я возразил: «Я тебя спасаю, почему подлость?» Она сказала: «Спасибо за добрые намерения, но ты мне никто, со своими делами я как-нибудь сама разберусь. А у тебя нет права вмешиваться!» Я сказал: «Надеюсь, ты еще раз подумаешь». Лу Вэньли попросила: «Хэ Чжиу, не доставай меня, ладно? Если об этом узнает Ван Цзяньцзюнь, он тебя раздавит!» Я рассмеялся: «Надеюсь, узнает, ты сама ему расскажи». Она открыла дверцу машины, выпрыгнула и на прощание сказала: «Хэ Чжиу, нельзя из-за денег забывать, кто ты такой. Я тебе вот что скажу: деньги не всесильны!» Она повернулась и пошла обратно в город. Я смотрел ей вслед и думал: да, деньги действительно не всесильны, но без них-то вообще ничего не сможешь, Лу Вэньли, поступай как знаешь. Я приехал домой и снес часть забора, чтобы можно было загнать старый грузовик отца Лу Вэньли во двор, там я накрыл его брезентом, потом починил забор и велел отцу хорошенечко караулить его. Отец напустился на меня: «Что караулить-то? Неужто у машины вырастут крылья и она упорхнет?» Я сказал, что он очень дальновиден и грузовик еще используют для высоких целей. Уладив все с родителями, я вместе с двумя младшими братьями вернулся во Внутреннюю Монголию. Они начали со мной заниматься всяким бизнесом: мы торговали лесом, стальным прокатом, скотом, кашемиром, деньги к нам так и стекались. Я человек смелый и вдумчивый, в подтверждение расскажу одну историю.

В те дни частным лицам запрещено было торговать кашемиром, а потому, если контрабандой перевезти из Внутренней Монголии через Великую Китайскую стену тонну кашемира, можно было получить прибыль в десять тысяч юаней. Правительство организовало пропускной пункт. Я купил два совершенно одинаковых грузовика, в первый грузил материю в рулонах, а во второй – кашемир. Верх обоих грузовиков затягивали брезентом. Подгоняли их к пропускному пункту, парковали тот, что с кашемиром, неподалеку, а другой ехал на досмотр. Во время досмотра мы угощали таможенников сигаретами, дарили им вино, обещали на обратном пути привезти им что-то, что им нужно. После досмотра грузовик отъезжал, но через некоторое время возвращался, я объяснял, что потерял по дороге запаску, надо вернуться. Затем доезжал до того места, где стоял грузовик с кашемиром, останавливал грузовик с хлопковой тканью, пересаживался на другой и ехал обратно, а таможенникам говорил, что запаска нашлась. Они только что нас проверяли, так что, естественно, второй раз не досматривали. Так, обманным путем, мы с братьями за весну продали сорок тонн кашемира, заработав четыреста тысяч юаней. Денег становилось все больше, и друзей тоже. Я помог братьям получить прописку и нашел им работу в местной транспортной компании. В те времена мы еще слепо верили во все эти прописки и официальные работы.

В 1982 году я еще раз вернулся домой и построил родителям новый дом. Старый дом я сохранил, брезент на грузовике сгнил, я сменил его на новый. Отец тогда уже не осмеливался меня ругать. Он сказал маме: «Хэ Чжиу очень щедрый, мы не должны опрометчиво его критиковать». У меня еще теплилась надежда касательно Лу Вэньли, но к тому времени она уже вышла за Ван Цзяньцзюня – говорят, жила неплохо. Раз так, то я решил, что надо и мне жениться.

Едва прошел слух, что я ищу себе невесту, как ко мне на порог явились десять с лишним свах, которые наперебой представляли завидных невест, но я всем отказал. И тут одна девушка сама пришла. Это была моя будущая жена Юлия. Она тогда работала в хошуне[41], на животноводческой ферме. Кличку ей дали Двойная Смерть, поскольку если смотреть со спины, то у нее потрясающая фигура, можно умереть, захлебнувшись слюной, а если подойти с другой стороны, то она вся рябая, тут уж можно умереть со страху. Явилась она ко мне и говорит: «Братец Хэ, а тебе зачем жена?» Я подумал и ответил: «Чтоб детей мне родила, обстирывала меня и кормила». Она сказала, что тогда лучше всего выбрать именно ее. Я опять подумал немного, а потом хлопнул себя по коленке: «А и впрямь! Давай зарегистрируемся!» Наша свадьба потрясла весь хошун. Ну надо же, самый богатый жених Хэ Чжиу, а выбрал в жены рябую. Многие не понимали, где уж им. А ты понимаешь? Вот когда увидишь красивых, как богини, дочек, так поймешь. И когда увидишь сына, который играет в футбол за сборную, тоже поймешь. У моей жены приятная внешность, единственный недостаток – оспины, но это генетически не передается, зато ее русская кровь и потрясающая фигура еще как передались. Если бы я женился на этнической китаянке, она бы могла мне родить только одного ребенка из-за политики ограничения рождаемости, но на национальные меньшинства политика не распространяется, так что русская жена и по закону может родить двоих, а если кое-кого умаслить, то и троих. Теперь ты понимаешь, почему две мои дочки смогли «захватить» подводную лодку! Красавицы со смешанной кровью и благородным происхождением – явление незаурядное. Я пришел к выводу: если мужчина не может жениться на женщине, которую любит, тогда надо искать самую выгодную для себя партию. Для меня такой стала Юлия.

Когда наступили 90-е, я понял: чтобы зарабатывать по-настоящему большие деньги, надо перебраться в прибрежный район, поэтому отправился в Пекин к тебе, потом перевелся в уезд, а потом попал в Циндао. Сначала жене жалко было уезжать из дома во Внутренней Монголии, но я пообещал, что в Циндао построю ей многоэтажный. – Он показал мне вдалеке молочно-белый особняк: – Вон наш дом!

Потом он рассказал мне в подробностях о своих великих свершениях в Циндао, но я сразу же все позабыл, что-то там про потраченные деньги, друзей, небольшие неудачи и огромные заработки. Я сказал:

– Хэ Чжиу, а ты помнишь? В самом начале Культурной революции мы разыгрывали сценку на злобу дня? Я тогда надел поношенный френч учителя Лю, под который мне засунули баскетбольный мяч, изображающий живот, я играл Хрущева, а тебе припудрили волосы белой пудрой, ты играл «китайского Хрущева» – Лю Шаоци[42]. Мы тогда пели: «Лю с Никитою вдвоем эту песню вам поем», – а потом я пел: «Давайте пожарим картошечку с мясом»[43], – а ты подпевал: «Потеряешь чуть, а получишь много». Вот он, секрет твоего успеха!

Хэ Чжиу задумался, а потом сказал:

– В общем, да, но не совсем так. Зачастую я терпел крупные неудачи, даже маленькой прибыли не получал.

– Ты говоришь о покупке грузовика у отца Лу Вэньли?

– Что за ерунда? Я всегда просчитываю издержки. Единственное исключение – моя сделка с отцом Лу Вэньли, там я издержки не просчитывал.

– А когда ее муж погиб, ты с ней не виделся?

– Муж Лу Вэньли погиб в аварии в 1993 году. Тогда мы уже в Циндао вместе с любовницей одного влиятельного господина занялись поставками стали. Благодаря протекции этого самого господина мы получили монополию на поставки стали на все строительные площадки Циндао. Я услышал о том, что Лу Вэньли осталась вдовой, и сердце дрогнуло. Я рассказал обо всем жене. Она великодушно разрешила привезти Лу Вэньли сюда, мол, хочешь – сочетайся с ней законным браком, хочешь – сделай своей любовницей. Но не успел я сходить к Лу Вэньли, как она сама ко мне явилась. На ней была черная юбка, на руках – белые перчатки, лицо густо накрашено, интересная женщина средних лет, весьма моложавая. Она первым делом сказала: «Хэ Чжиу, я хорошенько все обдумала». Я тоже спросил начистоту: «Ты хочешь кем быть – женой или любовницей?» Лу Вэньли ответила без уверток: «Разумеется, женой». Я предупредил: «Это сложно, давай-ка лучше любовницей, я тебе на берегу моря куплю дом, буду тебя содержать». Она грустно улыбнулась: «Тогда не смею больше беспокоить». Вскоре до меня дошла новость, что она вышла за Большеротого Лю. Я прихватил две бутылки вина и две пачки сигарет, сам сел за руль и поехал на пустой клочок перед колхозом «Цзяохэ», на то самое место, где когда-то признался отцу Лу Вэньли в чувствах к его дочери. Я пил, курил и думал. Я-то всегда думал, что овладел физиогномикой и могу разгадать, что у человека на душе, но на самом деле то были попытки оценить благородного мужа с точки зрения ничтожества. В основном я проникал в чужие души исключительно потому, что общался чаще всего с такими же ничтожествами, как я сам, а Лу Вэньли из благородных.

Вечером накануне отъезда Хэ Чжиу привел меня к себе домой на ужин. Его жена налепила пельменей с морепродуктами, а еще приготовила чашку с чесночной пастой по рецепту из Гаоми. Юлия оказалась приветливой полной женщиной, с первого взгляда понятно – верная жена и любящая мать. Когда мы уже изрядно набрались, Хэ Чжиу встал и выключил свет, чтобы я посмотрел на кухонное окно. На стекле играли блики, похожие на старинные бронзовые монеты: круглые, с квадратной дырочкой посередине, сияющие, словно золото. Я спросил, откуда так падает свет, на что Хэ Чжиу сказал, что не знает, очень долго пытался выяснить, но тщетно.

– Хотя на берегу продается очень много больших домов, но я не перееду, хочу остаться тут денежки копить.

С моих уст чуть не слетело слово «скряга», но я сдержался. Такие, как он, бизнесмены чем богаче, тем суевернее. Они хотят слышать только что-то приятное, а все плохое – табу. Потому я заменил слово «скряга» словосочетанием «почитатель Цайшэня»[44], Хэ Чжиу очень обрадовался, сказал:

– Вот что значит великий писатель: что ни слово, то метафора.

Когда я вернулся в Пекин, Хэ Чжиу мне позвонил, сказал, что присмотрел участок в Лункоу, прямо у моря, хочет заниматься недвижимостью.

– Можешь приехать? Начальник отдела землеустройства, в чьем ведении находится участок, – сын начальника рабочей станции в округе Хуан, той самой, где ты начинал службу. Зовут его Цзо Лянь. Когда я про тебя упомянул, парень пришел в восторг, сказал, что рос у тебя на глазах.

Я какое-то время пребывал в нерешительности, а потом нашел предлог отказаться.

(8)

В мае этого года комитет по культуре уезда Гаоми и комитет по радио– и телевещанию совместными усилиями проводили первый конкурс на исполнение оперы «маоцян». Председатель уездного комитета по культуре господин Лу лично приехал в Пекин и пригласил меня в жюри, устоять перед его напором было невозможно, так что пришлось согласиться. Тремя годами ранее оперу «маоцян» объявили нематериальным культурным достоянием страны. Чтобы передать этот театральный жанр потомкам, партком уезда и уездное правительство решили организовать юношескую труппу, набирали сорок школьников, которых планировали учить в академии искусств Вэйфана, а после окончания распределять на работу. Телевизионный конкурс тоже привлек внимание к этому событию, и набор вызвал жаркий интерес, в итоге заявления подали пятьсот с лишним человек. Пока я жил в уездной гостинице, каждый день ко мне таскались знакомые, друзья и родственники, просили помочь устроить ребенка, и это наскучило мне до крайности. Я не мог еще какое-то время возвращаться в Пекин, поскольку нужно было обсудить с местными чиновниками из комитета по культуре создание пьес для труппы «маоцян», поэтому председатель Лу нашел мне номер в другом отеле, где я спрятался от надоедливых визитеров. Кто бы мог подумать, что стоило мне переехать, как на мобильник пришло сообщение: «Ты, наверное, уже забыл свою одноклассницу. Это Лу Вэньли. Я внизу, около стойки регистрации отеля, не мог бы ты спуститься и встретиться со мной. Отниму у тебя пять минут».

Мы сели в баре, подозвали официанта. Я спросил, что она будет пить.

– А вино есть?

Я удивился. Официант с улыбкой сказал:

– Конечно, есть. Какое предпочитаете?

– Да любое.

Официант с улыбкой смотрел на меня. Я сказал:

– Принеси нам по бокалу красного вина.

Официант начал перечислять список названий, я перебил его:

– Самого хорошего.

Лу Вэньли настаивала:

– Договорились, я угощаю.

– Не нужно, я запишу на счет номера.

Лу Вэньли помолчала чуть-чуть, а потом тихонько сказала:

– Ну да, ты же теперь у нас важная птица, я тебя только по телевизору и могу увидеть.

– Ты преувеличиваешь. Как говорят, обманщик больше всего боится земляков, а еще больше – одноклассников. Но мы с тобой не просто одноклассники, мы еще и за одной партой сидели.

– А я-то думала, ты забыл.

– Как я мог забыть? Человек после пятидесяти плохо помнит то, что с ним происходит сегодня, а вот прошлое чем дальше, тем лучше.

– Да, со мной тоже так. Даже во сне вижу те времена.

– Это значит, мы постарели.

– Ну, для мужчины за пятьдесят это отличный возраст, а женщина превращается в старую ведьму.

На ней было свободное черное платье, но и оно не могло скрыть расплывшуюся талию. Ее некогда худое, длинное, нежное личико тоже округлилось, напоминая полную луну, под глазами появились мешки, глазные впадины потемнели. Нам принесли вино, мы подняли бокалы и чокнулись, после чего она торопливо сделала глоток.

– Как поживает учитель Лю?

Она вздохнула:

– Умер…

Я изумился:

– Как умер? Ему же еще только чуть за шестьдесят было…

– Видно, судьба мне быть вдовой, гублю я мужиков.

– Ну что ты…

Она сделала еще глоток вина, в глазах блеснули слезы.

– Горькая у меня судьба…

Я не нашел слов утешения, поднял бокал, и мы снова чокнулись. Лу Вэньли запрокинула голову и осушила бокал до дна, а потом сказала:

– Не будем об этом. Я пришла к тебе с просьбой.

Она вытащила фотографию и передала мне со словами:

– Это моя дочка, Лю Хуаньхуань, она зарегистрировалась, чтобы принять участие в прослушивании в труппу. Уже два тура прошла, вошла в число шестидесяти лучших. Говорят, остальные родители пытаются пристроить своих детей, пришлось и мне, позабыв о достоинстве, прийти к тебе.

Я рассматривал фотографию. У Лю Хуаньхуань оказались большие глаза и большой рот, в ее облике смутно проступали черты учителя Лю, но больше она походила на Лу Вэньли. Я смутно припоминал, как члены жюри упоминали имя девочки, и тут же отправил смс председателю Лу с вопросом. Тот ответил: «Отличные данные, даже если бы отбирали всего двух, ее бы взяли». Я показал сообщение Лу Вэньли, у нее из глаз потекли слезы. Я сказал:

– Ну, теперь-то ты спокойна?

Она, всхлипывая, принялась благодарить меня:

– Спасибо… спасибо…

Я спросил:

– Мне-то за что спасибо? У твоей дочки хорошие данные, она себя хорошо проявила на прослушивании.

– Теперь-то я поняла… Спасибо тебе!

Она достала из сумки бумажный конверт со словами:

– Вот тут десять тысяч, прости, что так мало, не мог бы ты от моего имени пригласить председателя Лу и членов жюри выпить…

Я подумал немного и сказал:

– Хорошо, Вэньли, я возьму.

Сноски

1

Государственный праздник, отмечается 1 октября.

2

Речь о вмешательстве Китая в Корейскую войну (1951–1953).

3

Уезд в провинции Шаньдун, родина Мо Яня.

4

Создан 7 октября 1954 года в соответствии с указом Мао Цзэдуна на базе различных военных групп.

5

Одной из идей Культурной революции было сближение образованной молодежи с деревенской беднотой, а потом студентов массово отправляли в деревни работать и «учиться у народа».

6

Мера площади, равная 1/15 га.

7

Отважный полководец и воин эпохи Троецарствия (220–280 гг. н. э.), популярный персонаж одного из четырех классических китайских романов.

8

То есть пять-шесть классов образования.

9

Одна из самых известных песен о председателе Мао, которая начинается словами: «Восток заалел. Солнце взошло. В Китае родился Мао Цзэдун».

10

Большой размер ноги традиционно считался изъяном.

11

Китайская печка-лежанка.

12

Денежная единица в КНР, равная 0,1 юаня, в быту называется «мао».

13

Денежная единица в КНР, равная 0,01 юаня.

14

В китайской мифологии одно из имен мудрого советника правителя эпохи Чжоу.

15

Поэзия в жанре «ши» эпохи Тан (618–907) и в жанре «цы» эпохи Сун (960–1279).

16

Классический китайский язык, использовавшийся до начала XX века, когда ему на смену пришел более современный.

17

Мера длины, равная 0,5 км.

18

Клан Дин пользовался уважением в уезде Хуан провинции Шаньдун, ныне на месте их усадьбы действует музей, во времена Культурной революции усадьбу использовали как казарму.

19

Название Народно-освободительной армии Китая в 1937–1949 гг.

20

Прозвище японцев, сохранившееся со времен войны.

21

Китайская мера веса около 0,5 кг.

22

Речь идет о «куайшу» – сказе в виде скороговорки с частушками под аккомпанемент.

23

Мера веса, около 50 г.

24

В переводе с китайского это имя можно передать как «сестренка Горькая Доля».

25

Полоска теста, обжаренного в масле, излюбленный завтрак китайцев.

26

Участок Великой Китайской стены к северо-западу от Пекина.

27

Третья по величине в мире площадь, расположена в центре Пекина.

28

Жанр фольклорной оперы, которая исполняется очень высокими голосами, распространена в провинции Шаньдун.

29

Народно-освободительная армия Китая.

30

При неформальном общении китайцы называют друг друга по фамилии, при обращении к старшему перед фамилией прибавляют «лао» – «старый».

31

У этой модели на задней оси по два колеса с каждой стороны.

32

«Лотосовый пруд» (кит.).

33

Любовь к лотосам (кит.).

34

Исполнители главных ролей в фильме «Красный гаолян» по одноименной повести Мо Яня.

35

В фильме именно в девятый день девятой луны герой спьяну помочился в жбан с молодым вином, и оно обрело необыкновенный аромат, после чего прославилось на всю округу.

36

В древнекитайской мифологии мифический первопредок, первый человек на земле.

37

Персонаж классического романа «Речные заводи», храбрец и удалец, неравнодушный к спиртному.

38

Даос, живший при династии Сун, искусный в гадании по лицу.

39

Сирота, воспитанный солдатами НОАК, прославлен китайской коммунистической пропагандой как образец безупречного альтруизма, поскольку всю свою жизнь он бескорыстно помогал окружающим.

40

То есть до 1949 года.

41

Единица административно-территориального деления в Монголии в монгольских автономных районах КНР.

42

Государственный деятель КНР, председатель КНР (1959–1968), во время Культурной революции был объявлен главным врагом республики и репрессирован.

43

В китайских СМИ фигурировало сообщение, якобы Хрущев во время визита в Венгрию в 1964 году сказал, что благосостояние при коммунизме – это картошка с мясом.

44

Бог богатства.

Content

Мо Янь
Перемены

(1)

(2)

(3)

(4)

(5)

(6)

(7)

(8)

Сноски