Дж. Д. Сэлинджер

Океан, полный шаров для боулинга

Носки его туфель смотрели вверх. Мать часто говорила отцу, что та обувь, которую он покупает, слишком для Кеннета велика, и все просила узнать у кого-нибудь, в порядке ли у Кеннета стопы. Я же думаю, так получалось, потому что он вечно находил что-нибудь в траве и, подавшись вперед своими тридцатью-тридцатью пятью килограммами, рассматривал эту вещицу, вертел ее в руках. Даже мокасины выгнулись.

От матери ему достались прямые и, словно новенький цент, золотисто-рыжие волосы, которые он зачесывал на левую сторону, не смачивая. Шапок он не носил, так что вы узнали бы его даже издали. Однажды мы играли в гольф вместе с Хелен Биберс, я по зимним правилам заложил колышек с мячом в твердую землю, чтобы сделать первый удар, принял стойку и тут же почувствовал: если обернусь — точно увижу Кеннета. Уверенно обернулся. Метрах в пятидесяти, а может, и дальше, за высоким проволочным забором, он сидел на велосипеде, и смотрел на нас. Вот такой он был рыжий.

Он был бейсболистом-левшой и стоял на первой базе. На тыльной стороне бейсбольной перчатки, на ее пальцах, китайской тушью он выписывал строки из стихотворений. Говорил, что нравится их перечитывать, пока не отбиваешь мяч или пока на поле все спокойно. К одиннадцати годам он прочитал все стихи, которые были в доме. Сильнее всего любил Блейка и Китса, нравилось что-то из Кольриджа, но лишь год назад я узнал, — хотя раньше постоянно читал с его перчатки, — узнал, что за строки он старательно выписал последними. Когда я был в Форт-Диксе, мой брат Холден, который еще не ушел в армию, прислал письмо, где рассказал, как нашел перчатку Кеннета, пока возился в гараже. Холден сказал, что на большом пальце перчатки увидел то, чего до этого не видел, и как бы оно там ни оказалось, он все переписал. Это был Браунинг: «И в смерти ненавистно будет мне ослепнуть, усмириться против воли и медленно назад ползти». Не самые жизнерадостные строки для ребенка с проблемным сердцем.

Он с ума сходил по бейсболу. Если играть было не с кем и меня не было рядом, чтоб высоко подать, мог часами напролет закидывать и ловить мяч с покатой крыши гаража. Кеннет знал все показатели игроков высшей лиги от качества подач до поведения на поле. Но он не ходил, да и никогда не пошел бы, на матч вместе со мной. Это случилось лишь однажды, ему было около восьми лет, тогда Лу Гериг дважды набрал три страйка и дважды выбыл из игры. Кеннет сказал, что больше не хочет видеть, как хороший игрок выбывает с поля.

«Я снова возвращаюсь к литературе, с бейсболом невозможно справиться».

Проза его занимала не меньше поэзии; чаще художественная. Он заходил ко мне в любое время дня и снимал с полки одну из книг, потом возвращался к себе или на веранду. Я редко следил за тем, что он читает. В те дни я пытался писать. Очень вязкий рассказ. Очень одутловатый. Но иногда я все же обращал внимание. Однажды он взял «Ночь нежна» Ф. С. Фицджеральда, а позже спросил, о чем «Невинное путешествие» Ричарда Хьюза. Я ответил, он прочитал, но когда я захотел узнать о его впечатлениях, все, что услышал, — землетрясение было ничего, ну и цветной парень в начале. Как-то он взял у меня и прочитал «Поворот винта» Генри Джеймса. А всю следующую неделю молчал, ни слова не вымолвил.

Я в полном порядке.

Могу вспомнить любую подробность той подлой, мерзкой июльской субботы, несмотря ни на что.

Родители играли в летнем театре, пели в дневной постановке «С собой не унесешь». Они были вспыльчивыми и потными актерами второго состава, и к тому же переигрывали, так что мы с младшими братьями нечасто ходили на них посмотреть. Мама была там самой слабой актрисой. Глядя на нее, Кеннет съеживался и извивался так, что чуть со стула не сползал, даже если постановка была удачной.

Все субботнее утро я проработал в своей комнате, там же поел, и только к концу дня спустился вниз. Где-то в полчетвертого я вышел на веранду, и от резкого вдоха немного закружилась голова, будто воздух на Кейп-Коде тогда был слишком лихо замешан. Но через миг день представился вполне сносным. Солнце заливало лужайку. Я взглядом поискал Кеннета и увидел его в сломанном кресле-качалке: он читал, подобрав под себя ноги так, чтобы удерживать равновесие. Читал, приоткрыв рот, и совсем не услышал, как я пересек веранду и присел перед ним на перила.

Я пнул кресло кончиком ботинка.

— Кончай читать, малой, — сказал я. — Опусти книгу. Повесели меня.

Он читал «И восходит солнце» Хемингуэя.

Кеннет опустил книгу, как только я заговорил, уловил мое настроение и с улыбкой взглянул на меня. Он был джентльменом, двенадцатилетним джентльменом; он оставался джентльменом всю свою жизнь.

— Мне стало одиноко наверху, — начал я. — Паршивое я нашел призвание. Если возьмусь за роман, думаю, пойду в хор или что-нибудь такое, буду бегать на репетиции между главами.

Кеннет знал, какой вопрос я хочу услышать.

— Винсент, о чем новый рассказ?

— Слушай, Кеннет, без шуток. Он потрясающий. Правда, — сказал я, пытаясь убедить не только его, но и себя. — Называется «Игрок в боулинг». О парне, жена которого не дает ему слушать по ночному радио боксерские и хоккейные матчи. Никаких матчей. Слишком громко. Ужасная женщина. Не дает парню читать бандитских историй. Плохо на него влияют. Выкидывает все бандитские журналы в мусор, — как настоящий писатель, я следил за его лицом. — Каждый вечер в среду этот парень ходит играть в боулинг. После ужина, каждый вечер среды он снимает свой особый шар для боулинга с полки в чулане, кладет в особый холщовый мешочек, желает жене спокойной ночи и уходит. И так восемь лет. А потом он умирает. Каждый понедельник вечером жена приходит на кладбище и кладет на могилу гладиолусы. Однажды вместо понедельника она приходит в среду и видит на могиле свежие фиалки. Не может и представить, кто же оставил их там. Спрашивает старика сторожа, и тот отвечает: «Ну как же, та самая леди, что приходит каждую среду. Я полагаю, его жена».

«Жена его? — кричит жена. — Я его жена!» Но старый сторож, он уже глухой старик, ему это, считай, без разницы. Женщина идет домой. Поздней ночью ее сосед слышит звук бьющихся стекол, но не отвлекается от хоккейного матча по радио. А утром, по пути на работу, видит в соседнем доме разбитое окно, и на лужайке шар для боулинга, весь в росе, блестящий.

— Ну как?

Он не спускал глаз с моего лица все то время, пока я рассказывал.

— Ой, ну Винсент, да ну.

— Что не так? Это же чертовски хороший рассказ.

— Знаю, ты отлично все распишешь. Но нет же, Винсент!

Тогда я сказал:

— Это последний рассказ, что ты от меня услышал, Колфилд. Что с ним не так? Это шедевр. Я пишу шедевр за шедевром. Никто не написал столько шедевров в одиночку.

Он знал, что я шучу, но едва улыбнулся, видел, как я подавлен. Не нужна мне была такая улыбка.

— Что с рассказом не так? — выпалил я. — Мелкий подонок. Рыжая сволочь.

— Такое могло случиться, Винсент. Но ты ведь не знаешь, что точно случилось, так? Я про то, что ты все выдумал, да?

— Конечно, выдумал! Но ведь такое случается, Кеннет.

— Конечно, Винсент! Я верю тебе. Без шуток, верю. Но если ты все выдумал, почему бы не выдумать что-нибудь хорошее? Понимаешь? Доброе бы что-нибудь придумал, я об этом. И добро случается. Все время. Господи, Винсент! Писал бы о хорошем. О хорошем, про хороших парней и всякое такое. Господи, Винсент!

Он смотрел на меня загоревшимися глазами, да, загоревшимися. Он умел так взглянуть.

— Кеннет, — начал я, хотя уже знал, кто кого сделал, — парень с шаром — неплохой парень. Он хороший. Это его жена тут плохой парень.

— Все я понял, но, боже, Винсент! Ты мстишь за него и все тут. Ты ж этого хочешь, отомстить? Я о чем, Винсент. Все с ним в порядке. Оставь ее. Леди, я про нее. Она не понимает, что натворила. Я про радио, бандитские истории и все такое. Оставь ее, Винсент, а? Хорошо?

Я ничего не ответил.

— Не заставляй ее из окна ничего бросать. Шар этот. А, Винсент? Хорошо?

Я кивнул.

— Хорошо.

Поднялся, зашел на кухню и выпил бутылку имбирного эля. Он уделал меня. Всегда уделывал. Я пошел к себе и разорвал рассказ.

Спустился и снова сел на перила, стал смотреть, как он читает. Кеннет внезапно взглянул на меня.

— Поехали к Лесситеру, мидий поедим.

— Давай. Наденешь что-нибудь или так поедешь?

На нем была лишь полосатая футболка, он тогда обгорел на солнце, как обычно обгорают все рыжеволосые.

— Нет. Мне и так неплохо, — он встал и положил книгу на кресло. — Давай просто поедем. Прямо сейчас.

Закатав рукава рубашки, я пошел за ним по лужайке, остановился на ее краю и стал смотреть, как он выезжает на моей машине из гаража. Кеннет задом отъехал к дороге и остановился. Когда я сел за руль, он перелез на пассажирское сиденье и стал опускать стекло — окно было закрыто после вчерашнего вечернего свидания с Хелен Биберс; ей не нравилось, что ветер треплет волосы. Затем Кеннет нажал кнопку на приборной панели, и брезентовый верх, не без помощи моего удара, начал откидываться и наконец сложился позади сидений.

Я поехал по Кэрак, а с Кэрак сразу свернул к Оушен. До Лесситера тут проехать километров двенадцать, по Оушен. Первые километра три мы и слова не вымолвили. Солнце было потрясающим. Мои руки теперь казались совсем бледными; стали видны пятна от ленты печатной машинки и обгрызенные ногти на пальцах; зато на рыжих волосах Кеннета оно отливало очень красиво, так что жаловаться не приходилось, все было честно. Я сказал ему:

— Загляните в бардачок, профессор. Найдете там пачку сигарет и чек на пятьдесят тысяч долларов. Решил отправить Лесситера к вам в колледж. Передайте сигарету.

Он передал сигарету и ответил:

— Винсент, женись на Хелен. Без шуток. Она с ума от ожидания сходит. Она не такая умная и все такое, но это хорошо. Тебе не придется с ней много спорить. А еще она не поймет, в чем твои издевки, а значит, не обидится. Я приглядывал за ней. Ей ввек не разобрать, о чем ты говоришь. Боже, она что надо! И послушай, ее ножки очаровательны!

— Да уж, пожалуй, профессор!

— Нет. Без шуток, Винсент. Ты должен на ней жениться. Я как-то играл с ней в шашки. Угадай, что она с дамками сделала?

— И что же?

— Выставила в последнем ряду, чтоб я не мог их срубить. Она и не думала ими ходить даже. Винсент, черт, это отличная девчонка! А помнишь, я ей клюшки подносил? Знаешь, что она делала?

— Она брала мои колышки. Никогда не ставила свои.

— Помнишь пятую лунку? Прямо перед площадкой этой лунки еще дерево стоит большое, помнишь? Она просила перекинуть мяч через него. Говорит — никогда через эту корягу не перекинет. Господи, это именно та девушка, на которой ты должен жениться, Винсент. Не упусти ее.

— Не упущу, — казалось, будто он вдвое старше меня.

— Упустишь, когда позволишь твоим рассказам прикончить тебя. Не убивайся из-за них. Ты справишься. Ты будешь великолепен.

Мы всё ехали, а я — я был счастлив.

— Винсент.

— Что?

— Когда ты увидел эту кроватку, в которую Фиби укладывают, готов был на стену залезть? Почувствовал с ней родство?

— Да, — я понимал, о чем он говорит. — Да.

— И с Холденом так?

— Конечно. Клевый парень.

— Не сдерживай себя.

— Ладно.

— Если любишь кого-то, всем об этом говори, говори, как сильно их любишь.

— Ладно.

— Быстрее, Винсент, вдави газу.

— Я выжал все, что мог, мы летим под сто двадцать.

— Молодчина!

Через пару минут мы подъехали к забегаловке Лесситера. Людей к тому времени там почти не было, а на парковке стояла всего одна машина, седан Де-Сото; выглядела она отстраненно и зло, но не угнетала, ведь настроение у нас было превосходное. Мы сели снаружи, за столик на огороженной веранде. На другом ее конце сидел лысый толстяк в желтом поло, ел устрицы. На столе у него лежала подпертая солонкой газета. Выглядел толстяк крайне одиноко и очень походил на владельца того злого и без надобности огромного седана, что стоял на парковке и жарился под солнцем.

Я откинулся на стуле, пытаясь взглядом разыскать Лесситера в кишащем мухами проходе к бару, и тут толстяк заговорил:

— Эй, рыжий, где такую шевелюру взял?

Кеннет повернулся к нему и ответил:

— Мне ее толкнул один парень с дороги.

Мужик был сражен чуть не наповал. Он был лысым, как коленка.

— Парень с дороги толкнул, да? Думаешь, мне он поможет?

— А то. Но ему надо бы дать синюю карточку. Прошлогоднюю. За этот год он не берет.

Тут мужика прям затрясло, настолько его уел ответ Кеннета.

— Карточку синюю ему дать, да? — переспросил он.

— Ага, прошлогоднюю, — ответил Кеннет.

Толстяк с дрожью в руках вернулся к газете; а после все поглядывал на нас так, будто хочет подсесть.

Я было собрался встать, но тут Лесситер вышел из-за стойки бара и заприметил меня. В знак приветствия поднял брови и решил подойти. Опасный тип. Видал я, как он поздней ночью разбивает о прилавок пивную бутылку, сжимает за горлышко то, что от нее осталось, и выходит на темную улицу, на морской воздух, искать человека, которого лишь заподозрил в том, что тот снимает причудливые радиаторные крышки с машин на его парковке. Пройдя с половину коридора, он решил негодя спросить:

— С тобой тот рыжий умник, брат твой?

Он не мог увидеть Кеннета до тех пор, пока не зашел на веранду. Я кивнул.

— Вот те раз! Как ты, парень? Что-то не видел я тебя этим летом, — сказал Лесситер.

— Я был тут на прошлой неделе. Как вы, мистер Лесситер? Поколотили кого-нибудь на днях? — ответил Кеннет.

Он гоготнул с приоткрытым ртом.

— Так что тебе, парень? Мидии? Побольше масла?

Дождавшись кивка, он, можно было подумать, собрался на кухню, но тут спросил:

— А где твой братец? Ну тот, на голову больной?

— Холден, — уточнил я. — Он в летнем лагере. Учится быть самостоятельным.

— Во как? — спросил Лесситер с интересом.

— Он не больной, — обратился Кеннет к Лесситеру.

— Не больной? Это он-то?

Кеннет встал. Лицо его так покраснело, что чуть с волосами не слилось.

— Уматываем отсюда, — сказал он мне. — Давай.

— Ой, парень, погоди, — поспешил Лесситер. — Слушай, я пошутил ведь. Он не больной. Я сказать хотел не это. Он шкодливый просто. Ну не глупи. Я не говорил, что он болен. Не глупи. Я вкуснейших мидий принесу.

Сжав кулаки, Кеннет смотрел на меня, но я не подал ему знака, подумал, пусть сам все решит. Он присел.

— Ведите себя как подобает в вашем возрасте, — сказал он Лесситеру. — Да что с вами? Не обзывайтесь.

— Не груби рыжему, Лесситер, — послышалось от толстяка. Лесситер даже смотреть на него не стал, он сам решал, с кем быть грубым.

— Я принесу вкуснейших мидий, парень, — сказал он Кеннету.

— Конечно, мистер Лесситер.

Лесситер чуть с ног не свалился, споткнувшись на единственной ступеньке, ведущей к коридору.

Когда мы уходили, я принялся нахваливать Лесситеру мидии, но он, казалось, сомневался в моей искренности до тех пор, пока Кеннет не похлопал его по плечу.

Мы сели в машину, Кеннет открыл боковой бардачок и свободно откинулся, положив в него одну ногу. Я проехал километров восемь до Ричмэн Пойнта, потому что чувствовал — мы оба туда хотим.

Добравшись, я поставил машину на привычное место, и мы пошли, перешагивая с камня на камень, к тому, что Холден называл, по одному ему известным причинам, Камнем-Умником. Этот камень был плоской громадиной, а от него до океана тут — пробежка и прыжок. Кеннет шел впереди… раскинув руки, держал равновесие, словно канатоходец. У меня ноги подлиннее, поэтому я мог перешагивать спокойно, даже рук из карманов не вынимая. К тому же, я был постарше.

Мы оба сели на Камень-Умник. Океан был спокоен и его цвет приятен, но что-то мне в нем не нравилось. Как только я это понял, солнце зашло за тучи. Кеннет мне что-то сказал.

— Что? — спросил я.

— Я тут забыл сказать. Письмо от Холдена сегодня пришло. Давай прочитаю, — он вынул конверт из заднего кармана шорт. Я смотрел на океан и готовился слушать.

— Послушай, с чего он начал. Заголовок. — произнес Кеннет, и стал читать письмо следующего содержания:

Лагерь «Приятный отдых для слабоумных»

Пятница

Дорогой Кеннет,

Здесь очень плохо. Я так много крыс никогда не встречал. Надо делать поделки из кожи и в походы ходить. У них здесь соревнование, красные хотят победить белых. Я в белой команде. Но я не вшивый белый. Скоро приеду домой, повеселимся с тобой, с Винсентом, поедим с тобой моллюсков. Они все время здесь пьют сырые яйца, а еще никто не убирает в холодильник молоко.

В столовой все должны петь песни. Этот мистер Гровер думает, что очень хорошо поет, а вчера вечером пытался и меня заставить. Я бы спел, да только он мне не нравится. В лицо он улыбается, но при первом удобном случае норовит нагадить. У меня есть 18 долларов, которые мама дала, и если тот парень, как пообещал, поедет в город, и я смогу вовремя сесть на поезд, то совсем скоро буду дома, уже в субботу-воскресенье. Сейчас они меня гнорируют за то, что я отказался петь в столовой. Этим крысам теперь нельзя со мной разговаривать. Хотя есть один хороший парень из Теннеси, примерно того же возраста, что и Винсент. Как он? Передай, что я скучаю. Спроси, читал ли он коренфян. Коренфяне это библия, это хорошо, это здорово, мне Веб тайлер кое-что читал. Плавать бесит, тут волн даже нет, бывают лишь мелкие. Зачем плавать, если волн нет, бояться нечего, не от чего падать. Просто плывешь к этому их плоту с напарником. Мой напарник — Чарльз Мастерс. Он та еще крыса, все время поет в столовой.

Он за белых, он их капитан. Он и мистер Гровер две самых больших крысы, что я встречал, хотя и миссис Гровер такая же. Она пытается быть, как мама, улыбаться все время, но гадит не хуже мистера Гровера. Они прячут хлеб на ночь, даже сэндвич не сделать, они уволили Джима, и все, что здесь можно достать, стоит 5 или 10 центов, и родители Робби вилкокса ему денег не оставили. Я скоро приеду, наверна в воскресене. Я очень скучаю, Кеннет, и по Винсенту скучаю, и по Фиби. Какого цвета у Фиби волосы? Спорю, что рыжего.

Твой

брат Холден Колфилд

Кеннет сложил письмо и конверт в задний карман. Подобрал гладкий рыжеватый камешек и принялся рассматривать, вертеть в руках, будто желая убедиться в его совершенстве. Потом сказал скорее камню, чем мне:

— Холден не умеет идти на уступки, — он с болью взглянул на меня. — Он все тот же ребенок и не идет ни на какие уступки. Если ему не понравился мистер Гровер, он не будет с ним в столовой петь, даже если знает: нужно лишь спеть, и его оставят в покое. Что с ним будет, Винсент?

— Думаю, он научится идти на уступки, — ответил я, но сам в это не поверил, и Кеннет видел меня насквозь.

Он сложил камешек в карман для часов и, приоткрыв рот, оглядел океан.

— Знаешь что? — начал Кеннет. — Если придется умереть или типа того, знаешь, что я буду делать?

Он не дождался ответа.

— Буду бродить тут, — сказал он, — Поброжу где-нибудь тут.

Его лицо стало торжествующим — так, как только его лицо умело; без намека на одержанную победу, без поисков ее признания. Океан ужасал. Он был полон шаров для боулинга. Кеннет встал с Камня-Умника, казалось, его что-то очень обрадовало. Тогда я заметил — он в настроении искупаться. Я не хотел отпускать его в эти шары.

Кеннет сбросил обувь и носки.

— Давай искупнемся, — сказал он.

— Ты пойдешь в шортах? — спросил я. — Замерзнешь на обратном пути. Солнце садится.

— У меня в машине под сидением запасные есть. Давай. Пошли.

— У тебя от мидий кишки завернутся.

— Я всего три штуки съел.

— Не надо. — Я хотел остановить его. Он снимал футболку и не услышал.

— Что? — спросил он, освободившись.

— Ничего. Давай недолго.

— Ты не пойдешь, что ли?

— Нет. Я без шапочки, — это его здорово рассмешило, он легонько меня толкнул.

— Давай, Винсент, пойдем.

— Иди. Терпеть уже не могу этот океан. Он полон шаров для боулинга.

Он не расслышал. Убежал по кромке пляжа. Я хотел схватить его, затащить в машину и немедленно уехать.

Закончив купаться, Кеннет стал выходить сам, я и заподозрить ничего не мог. Он по песчаной кашице прошел там, где вода касается щиколотки; он пробежал ту сухую часть кромки, на которой остаются еле заметные следы, я и заподозрить ничего не мог, лишь голова его была опущена. Он почти вышел на теплый пляж, и тут океан кинул в него последний шар для боулинга. Я во всю глотку прокричал его имя, бросился к нему со всех ног. Поднял, даже не взглянув на него; на трясущихся ногах добежал до машины. Посадил его и еще первые пару километров бывало немного притормаживал; после же совсем перестал.

Я увидел Холдена на веранде еще до того, как он заметил меня или понял хоть что-нибудь. За креслом-качалкой стоял его чемодан. Холден ковырялся в носу, пока не заметил нас. А когда заметил, прокричал имя Кеннета.

— Передай Мэри, пусть вызовет врача, — сказал я, чуть не задыхаясь. — Номер у телефона. Красным карандашом.

Холден снова выкрикнул имя брата. Протянул грязную руку и смахнул, почти сбил песок с носа Кеннета.

— Быстрее, Холден, будь оно проклято! — выкрикнул я, потащив Кеннета мимо. И понял, Холден уже бежит по дому, на кухню, за Мэри.

Через несколько минут, пока еще даже доктора не было, мои родители подъехали к дому. Гвир, игравший в постановке молодого героя, был с ними. Я махнул маме из окна комнаты Кеннета, и та, как девчонка, помчалась в дом. Я с минуту с ней поговорил; потом спустился, встретил отца.

Позже, когда доктор и родители сели в комнате Кеннета, мы с Холденом стали ждать на веранде. Гвир, этот актер, зачем-то сидел с нами. А потом тихонько выдавил:

— Ну, думаю, пойду.

— Иди, — пробормотал я. Актеры нам были не нужны.

— Если что-то.

— Иди домой, а, парень? — сказал Холден.

Гвир с грустью улыбнулся и пошел. Не очень ему хотелось уходить. Его терзало любопытство, особенно после короткого разговора с Мэри, горничной.

— Что с ним? Сердце? Он же ребенок еще, да?

— Да.

— Ты пойдешь уже домой или нет?

Позже я будто смеялся. Я рассказал Холдену об океане, полном шаров для боулинга, а этот мелкий придурок кивнул и выдал:

— Да, Винсент, — словно понял, что я имею в виду.

Той ночью, в десять минут девятого Кеннет умер.

Может, то, что я выложил все на бумагу, даст ему уйти. Он был в Италии с Холденом, был со мной во Франции, Бельгии, Люксембурге, в части Германии. Я так не могу. Он больше не должен здесь бродить.

Конец

Content

Дж. Д. Сэлинджер
Океан, полный шаров для боулинга