Михаил Сергеев

Последний мужчина

Читателям моложе 35 лет — пропускать пятую главу.

Книга содержит ответы на все вопросы, которые могут быть заданы автору.

Последний мужчина

На каждый закон жанра найдется свой отступник.

М. Сергеев

На широкой, уходящей вдаль полосе песчаного пляжа, в двух шагах от воды стоял человек. Чёрные лакированные туфли не оставили никакого следа на затвердевшей после ночного шторма суше. Никакого следа не оставил на земле и человек, которому они принадлежали.

Голубая рубашка резко контрастировала с бледным лицом. Человек сглотнул, поправил галстук и медленно двинулся вперёд. Сегодня разумность оставила эту планету. Но мир перестал существовать для него днём раньше.

Когда вода должна была достигнуть колен, он неожиданно заметил, что не чувствует её сопротивления. Растерянно глянув вниз, мужчина с удивлением обнаружил, что море отступает. Ещё не веря увиденному, он снова сделал несколько шагов. Обнажённое дно уродливо выпячивало блестевшие на солнце камни, обросшие водорослями. Эта нелепая картина, а также шум стекающей воды заставили его остановиться.

Человек медленно, словно сознавая что-то, поднял голову вверх и закричал:

— Дай же мне сделать это! Хотя бы это!

— Сначала книгу! — вдруг услышал он. И вздрогнул.

* * *

— Послушай, великий Врубель ведь не сразу начал сходить с ума и терять зрение. Это случилось в определённый момент его жизни.

— В «неопределённый» момент такое не случается. — Сергей, в квартире которого происходил разговор, задумчиво провёл рукой по подбородку.

Новосёлов вопросительно посмотрел на него.

— Я имею в виду, что в этот период он написал своих «демонов». И вообще-то, если конкретно, — «Поверженного демона». Работал над ним «запойно», по семнадцать часов в сутки. Даже в галерею, где висела картина, приходил с кистью и правил. Не боишься?

— Ну вот, и ты туда же, — с раздражением произнёс Сергей. — Мы же договорились, я не сумасшедший. Если ты засомневался, могу представить лица других, расскажи я об этом. Ты что, всё-таки не веришь мне? — Он в упор посмотрел на друга.

— Да почему, — добродушно откликнулся Новосёлов, — я-то как раз не сомневаюсь, — веселый прищур успокоил собеседника. — А вот ты, ты тоже написал, скажем, довольно своеобразную книгу… ну я и провожу параллель. Хотя поверить, честно говоря, сразу как-то… — он запнулся, — но попробую постараться. Представляю лица знакомых, узнай они правду, — добавил гость и громко рассмеялся.

— Именно потому и рассказать-то могу только тебе. Ты ведь ещё в студентах слыл прагматиком. — Сергей помолчал. — Даже жене невозможно…

— Понимаю…

— Между прочим, обезумев, слепой Врубель просил у Бога новые глаза из чистого изумруда.

— Но не получил.

— Откуда ты знаешь? Я как раз считаю наоборот. — Сергей внимательно посмотрел на друга.

— Ладно, — Новосёлов поднялся. — Слушай, пойдём прогуляемся, что ли, пока солнце не село. Да расскажи-ка мне ещё раз, и сначала. Что-то уж совсем невероятное. И вообще, как ты пришёл к этому? Точнее, докатился, — усмехнувшись, добродушно пробормотал он.

Екатерининский парк дышал свежестью. Утром прошёл дождь, и почти высохшие тротуары аллеями плавно огибали небольшие поляны со всё ещё влажной травой. Они спустились к пруду. Ровную гладь разрезали мамы-утки с весёлыми шнурками из утят, неотступно следовавших за каждой из них. Но один обязательно оказывался проказником, и тогда отец семейства, недовольно крякая, то и дело загонял его обратно в строй.

— Короче, — начал Сергей, — будучи у матери, я захватил с собой книгу. Одного известного и, главное, разрешённого, или одобренного… у них это называется как-то по-другому, христианского теолога, то есть учёного. Православного. К тому же священника. Сейчас книг такого рода множество, и пишут их все кому не лень. Там всякие «Отец Евлампий» или «Преподобный старец света» и так далее. Так вот, «разрешённых» совсем немного. Сам понимаешь, есть два пути, коли ты интересуешься. Один — прочитать все и отбросить по своему усмотрению всякую дрянь — только представь, сколько потребуется времени. Или положиться на, скажем, коллективное мнение каких-то теологических институтов, к примеру, духовной академии, которая занимается анализом таких публикаций. Ну и отсекает чушь. А остаются, так сказать, «соответствующие» Писанию — ты меня понимаешь?

— Ну да.

— Я особо такими книгами не увлекаюсь, — продолжал Сергей. — Но конкретно эта посвящена проблеме выхода человека из своего тела. Интересный вопрос. Точнее, интересен был взгляд традиционной религии на проблему, а она существует. И здесь такое количество писанины, а ещё больше увлечённых ею, что сам чёрт ногу сломит. Короче, подчёркиваю — праздный интерес, почти.

— А какая писанина? — перебил Новосёлов. — Я что-то не слышал об этом.

— Да нет, слышал. Ну, припоминай, Моуди. Есть книжонка американского доктора, который стал записывать беседы с пациентами после клинической смерти. Многие из них видели себя со стороны — врачей, пытающихся их спасти, бегающих медсестёр. И главное, во многих случаях они предоставляли доказательства тому. Например, говорили, какие предметы лежат на шкафах операционной, хотя без стула туда и уборщице не забраться. Да и бывали они не только в помещении, но и в каких-то пространствах. Причём ощущения у некоторых были настолько приятными, что им не хотелось возвращаться обратно в своё тело. Довольно известная публикация, претендующая на исследование. Можно сказать, добросовестный труд атеиста-учёного. Смысла сочинять у него нет — таких трудов, прежде всего медиков, достаточно много. Просто Моуди самый известный. Вряд ли их можно заподозрить в преднамеренном искажении фактов, тем более отмечают они примерно одно и то же. Ну и понятно, нормальные люди считают, что такого быть не может. Почти все. Я ведь тоже нормальный. Надеюсь, с меня подозрения снимаются, — он усмехнулся. — Всё-таки первое инженерное образование прививает трезвость анализа, а финансовое некоторый скепсис. — Друзья рассмеялись.

— Так вот, книга этого теолога оказалась просто замечательной. Читаю и обалдеваю. — Сергей сделал паузу.

— Ну-ну, — спутник нетерпеливо посмотрел на него.

— Обалдеваю от того, что автор не просто не отрицает «выход» из тела, а я был убеждён в такой точке зрения традиционной религии, но и утверждает, что христианству подобные явления известны с незапамятных времён. А главное — на них есть ссылки в признанных церковью каноническими трудах, ну, там мучеников, святителей разных. Да и в самой Библии есть прямые упоминания о таких фактах. И ничего удивительного в таких «выходах» нет. Повторяю, так говорит православный теолог. Охренеть! — Сергей снова замолчал.

— Слушай, а что в Библии об этом? — Новосёлов не был верующим, но свечку поставить в церкви возможности не упускал, мотивируя такой шаг, как и все остальные, мыслью: «А вдруг всё-таки…»

— Да ладно, если интересно, расскажу потом. Я ведь упомянул это лишь потому, что не допускал и мысли о согласии религии с изложенным врачами. А тут на тебе!

— И что, и что? — друг нетерпеливо перебил его. — Ну, прочитал, и какой-то вывод или?..

— Да какой там вывод! Книга оказалась почти научным трудом. С действительными фактами, причём в наше время, известными событиями.

— Погоди, а с чего им, этому, — поправился он, — отцу церкви, понадобилось изучение такого мутного вопроса? Ведь своего рода популяризация. Если такое существует, предположим, представь, сколько свихнётся народу. Начнут этим заниматься, собьют ещё больше с толку. Я вот ничего до нашего разговора не знал. И другие тоже. Зачем?

— Дорогой, такие мысли были первым, что мне пришло на ум. Тема, скажем, не особо афишируется, да и сам я убедился, что читать неподготовленным такую книгу опасно. Слишком велико потрясение. По счастью, я прочитал достаточно, так что… — он вдруг остановился и посмотрел вглубь аллеи. Белые скамейки, уходящие вдаль, были пусты. — Давай свернём сюда, — кивнул Сергей и тут же продолжил:

— Но, углубляясь дальше, я понял и основную причину. Дело в том, что автор вступает в полемику с учёными не по факту, а по трактовке последствий такого явления. И даже не последствий, а объяснения, что же это такое.

— А в чем разница для человека? Объясняй не объясняй, интересен сам факт, и желающих поупражняться будет достаточно. Впрочем, пусть. Вон программа об экстрасенсах — народ в шоке от их способностей. Сейчас сложно удивить. Правда, то, о чём говоришь ты, из другой области.

— Да нет. В теме «выхода» центральны две вещи. Они же принципиальные. Первое, на чём сходятся их взгляды, ну, этих атеистов-врачей и церковников, — на существование жизни после смерти. Ведь пациенты видели себя умершими, а потом их снова в реанимации оживляли. Это согласуется с христианством. А вот со вторым — куда именно человек попадает после смерти — они полностью расходятся. Я тебе говорил, что Моуди пишет о невероятно приятных ощущениях пациентов. Таких, что они не хотели возвращаться в своё тело, хотели остаться там, в «нирване». Ну и делает вывод, что существует жизнь вне тела и она прекрасна. Типа, если и есть рай, то вот мои пациенты видели его. И я свидетель происходившего, что добросовестно и записываю. Теолог же, анализируя всё напечатанное по этому вопросу, приводит совершенно противоположные примеры. Тех же врачей. Когда человек, отделившись от тела, испытал такой ужас, что, периодически приходя в себя во время непрямого массажа сердца, кричал: «Доктор, делайте сильнее, ещё сильнее… спасите, спасите, я не хочу обратно, они ждут меня…» А ведь ему сломали три ребра — обычная практика в реанимации, пару нужно сломать, иначе наш мотор не запустить. Дикая боль. Что и потрясло самого врача — до этого его просили об обратном. — Сергей замолк.

— Я что-то такое припоминаю, — друг воспользовался паузой, — слышал однажды… да, увлёкся ты чёрт-те чем. Вот скажи, кому в голову придёт почитать мнение церкви по такому вопросу? Хотя когда год назад ты рассказал, как прочитал «Фауста» в прозе… четыреста страниц вроде?

— Да, и девятьсот сносок с пояснениями. Соколовского. Поэтический перевод, а у нас он обычно укладывается в гораздо меньшее, хочешь не хочешь, искажает авторство. И суть и мысль. Мы уже читаем поэму переводчика по таланту и способностям. Пусть даже поэта. Между его взглядом и замыслом автора — пропасть. А вот дословный — другое дело.

— Ты ещё говорил: хочу точно понять, что чувствовал и хотел нам передать Гёте.

— Да ладно. Дела давно минувших дней. Ведь никто не может оценить его как поэта. Кроме немцев. Как и Пушкина кроме нас. А вот как философа и драматурга… Кстати, с последним там из рук вон плохо. А вообще, книга для власть имущих. Никто не помнит плохого, сделанного в жизни. Хотя таких дел — горы, просто стараются вычеркнуть из памяти. И почти каждому удаётся.

— Не… Ты ещё тот перец! А эта книжонка, полемика вокруг второй жизни, как она связана с тем, что ты рассказывал вчера? Здесь же другое!

— Во-первых, я рад, что ты не очень удивился. Ценное качество не падать в обморок и не считать собеседника чокнутым. И редкое. А связано это так.

Сергей остановился у скамейки, на которой сидела в одиночестве старушка. Неожиданно та подняла голову, и глаза их встретились. Сергей обомлел. Посреди её лба свисала прядь седых волос, перевязанная красной ленточкой. «Не может быть», — мелькнуло в голове. Он быстро отвёл взгляд. На пруду по-прежнему селезень, громко возмущаясь, гонял непослушного отпрыска. Сергей резко оглянулся. Скамейка была пуста. «Нет, об этом Новосёлову говорить не надо. Будет слишком, — подумал он, — рановато».

— Что ты уставился? Она покрашена — сесть нельзя. Давай пройдём дальше, вон к тем клумбам, если хочешь отдохнуть. Хотя я не устал, — голос друга звучал бодро.

— На этой аллее я много раз встречал Казакова.

— Михаила? Актёра? …Живого?

— Не только. Но не актёра. Его роли вовсе не то, что он оставил людям.

Новосёлов странно посмотрел на него. Сергей смутился, но тут же, вдохнув весеннего воздуха и улыбнувшись, предложил:

— Слушай, а как насчёт обеда? Дома борщ, немереное количество сметаны и отличная водочка. — Было видно, что он рад не озвученной перспективе, а неожиданно удачному разрешению ситуации.

— И перманентно недовольная Вера Петровна, — добавил Новосёлов.

— Ты не прав. Её недовольство всегда обосновано. И только изредка беспричинно.

— Ладно, пошли, — согласился тот. — Не станет же колом от этого рюмка.

— Только пятая. Она и есть обоснованность недовольства.

Оба расхохотались. Полусонные прохожие, что чередой растворялись до этого в глубине аллей, с удивлением оглянулись на пару моложавых мужчин, завидуя их хорошему настроению. В этот чудный майский день всё было далеко не так, как им показалось.

— Послушай, водку нужно пить обязательно в галстуке, — серьёзно сказал Сергей и, открыв шкаф, протянул один из них другу. — Это коньяк допускает послабления.

— Ты полагаешь? — повязывая галстук и явно соглашаясь с ним, произнёс Новосёлов.

— Совершенно иной вкус. Вот увидишь.

Они направились к столу.

— Ну, ни пампушки к борщу, ни обёрнутого черемшой сала вам не обломится. А вот селёдку с холодной картошкой и много мяса гарантирую. Всё на столе, сметану положишь сам, — верная своему стилю, произнесла жена и направилась в соседнюю комнату.

— Вера, а ты не разделишь с нами… — слова Новосёлова прозвучали уже вдогонку.

— Увольте.

— Княгиня ответила отказом. Ты что, не знаешь, Вера Петровна не любит присутствовать на действе. Она появляется только в антракте. И не терпит гостей, кроме Светы с Ленкой да, пожалуй, тебя.

— Княгиня?

— А ты посмотри на её внешность. Как такие могли оказаться в Сибири? Точно из «бывших». В Америке принимают за стопроцентную американку, в Германии — за немку. А речь? А манера не торопиться никогда и ни в чём? По жизни. Умение терпеть и стерпеть все, в том числе меня, что сразу на золотую звезду «героя» тянет. Как пить дать из сосланных. Пожалуй, одну такую же ещё знаю — с Маршала Жукова. Это мы — потомки Чингисхана, арап твою мать!

Оба снова расхохотались. Сергей отодвинул два стула: — Вообще-то для идиллии не хватает дождя за окном. Не сильного, но обязательно продолжительного дождя. Знаешь, так мерно барабанит. Мерно и долго. Хорошо думается при этом.

— Да я смотрю, у тебя целый процесс, — заулыбался Новосёлов. — Обставляешь, значит?

— Павлины, говоришь? А как же. Поди, не каждый день усугубляем.

Хозяин весело потёр ладонями.

Когда третья рюмка, как и положено, полетела «мелкими пташками», Новосёлов отставил мизинец в сторону и, положив двумя пальцами солёный помидорчик в рот, произнёс:

— Слушай, а с галстуком ты прав. Элегантней. И закуска чудо. Так давай продолжим. Как связана эта книга с тем, что рассказал ты вчера?

Неожиданно в комнату вошла Вера Петровна и, достав коробку с мармеладом, посмотрела мельком на приятелей.

— Не по чину пьёшь, — бросила она мужу, направляясь к себе.

— Вера, ты не права, — попытался вступиться гость, но Сергей остановил его жестом руки.

— А связана книга вот чем, — он вытер салфеткой руки и встал. — Давай-ка пересядем на диван. Вопрос требует серьёзной обстановки.

Когда оба с чувством глубокого удовлетворения, как могло показаться со стороны, расположились на диване, Сергей начал:

— Собственно, дело не в ней, а в одном из множества приведённых там примеров. Так вот, совсем недавно, уже в наше время, вышла в свет ещё одна книга некоего Роджера Лорно. О его собственных опытах по выходу из тела. Можно было бы не обратить на неё внимания, в том числе и теологу — мало ли сумасшедших печатают выдуманное или вымышленное — как угодно, но Лорно — глава многомиллионной корпорации, и смысла прославиться на писательском поприще, очевидно, у него не было — книжонка небольшая, да и излагает он там только свои наблюдения. Началось всё случайно — во время его собственных экспериментов по запоминанию во сне. По-моему, связано с изучением иностранных языков. Ему казалось это полезным для бизнеса. А такие методики предполагают специальные упражнения по расслаблению, ну и там ещё чего-то. Короче, несколько схожие с приёмами на медиумических сеансах, которые раньше были в моде — помнишь, дворянские развлекаловки? И вот однажды произошло нечто потрясшее его. Лорно увидел себя со стороны. Причём при ясном сознании. Будучи абсолютно уверен, что это сон, произвёл ряд действий, которые к «невероятному ужасу» — автор так и пишет — утвердили его в противоположном. В частности, он вышел или вылетел сквозь стену и видел обстановку в помещении, в котором никогда не был. А потом после случившегося проверил реальность, и всё совпало. Это настолько потрясло Лорно, что, проделывая такое в дальнейшем много раз и на протяжении многих лет, он тщательно фиксировал свои путешествия сразу по возвращении. Более того, профинансировал создание института по изучению таких явлений. И наряду с этим мало кто из окружения знал, чем занимается глава корпорации. Причина та же — боязнь прослыть ненормальным.

— Слушай, ну и что он видел там? — нетерпеливо перебил Новосёлов.

— Для меня, кстати, это второстепенное дело, — с некоторой досадой, что друга интересует вовсе не то, на что рассчитывал, произнёс Сергей. — Ещё читая книгу, я подумал, что у каждого пережившего такое, если всё написанное реально, свой опыт и свои миры. Что же касается Лорно, он описал три пространства, где много раз бывал, — вроде астральных плоскостей, это из выдумок теософов, или из подобного у буддистов. И пришёл к выводу, что именно туда человек и попадает после смерти.

— А встречал кого-нибудь там, в пространствах? — стараясь выдержать предложенный лексикон, вставил собеседник.

— Да, обитателей там множество — от обычных, в человеческом смысле, до другой крайности, сам понимаешь… как-нибудь расскажу. Но и не это важно.

— А что?

— Случившееся говорит лишь о том, что человечество имело такие примеры всегда, и они периодически записывались. Так, скорее всего, появилась «Книга мёртвых», ну и прочие. Ведь такие произведения ставили задачу предупредить человека, какой мир его ждёт там, и как бы облегчить наш переход туда. Но интересны два момента, — Сергей сделал многозначительную паузу, — первый — то, что теолог, приведя всё, о чём я рассказал, пишет, будто Лорно видел не тот мир, куда мы попадаем после смерти. А лишь промежуточный. Кстати, как и сказано в Библии. И обосновывает свое утверждение. Не приводя его — здесь без серьёзного изучения первой книги не обойтись, — прошу тебя поверить — оно убедительно! И в этом главное и принципиальное расхождение его установок с утверждениями всей без исключения иной литературы на этот счёт. По его мнению, авторы хотят, и очень хотят, выдать желаемое за действительное. Согласись, типичное человеческое чувство — верить более в хороший, нежели в плохой финал.

— Куда же мы попадаем всё-таки, по его мнению?

— Я же говорю, это промежуточный мир. А вовсе не рай, как утверждают остальные. Мир теней, злых духов, как угодно. Эти духи могут представляться очень добрыми, или не скрывать своей сущности, или быть безразличными и принимать разнообразные формы — от узнаваемых до чудовищ Босха. И человек действительно может с помощью специальных приёмов отделиться от тела и побывать там! Но вот оттуда, и только после настоящей смерти, обязательно миновав это «гиблое место», человек попадает в окончательный для него мир. Кто в рай, кто в ад. Так что никакого расхождения и противоречия между самим фактом и возможностью покидания тела ещё при жизни нет. Но заниматься такими экспериментами живущим людям нельзя, гибельно для человека. И он объясняет почему.

— И почему?

— Я думал, ты спросишь: «А второй момент?» — опять с некоторой досадой произнёс Сергей.

— Ну хорошо, а второй момент?

— А второй тот, что Лорно косвенно подтверждает утверждения теолога. Дело в том, что я не до конца прочёл книгу американца.

— ???

— Именно. В конце он приводит точные методики, как отделяться от тела. Все упражнения перед этим и последовательность. Потом уже всё происходит почти автоматически. Так вот, Лорно оказался честным человеком до конца. Он не только описал то, с чем столкнулся, и трагедию, которую испытал в результате, но и предупредил перед главой «Как такое осуществить практически», что войти «туда» можно, но выйти — нельзя. То есть, начав заниматься, прекратить эту практику человеку не под силу. — Сергей помолчал. — Последнее я и считаю самым полезным в его книге. Может быть, таким предупреждением миллионер сделал для людей гораздо больше, чем дал им за всю свою жизнь. На что мне хочется надеяться. Кстати, духи, Лорно прямо пишет, и сам «хозяин» того мира предлагают помощь проникшим туда. Тебе не напоминает это «договор с дьяволом»?

— Ты что, испугался?

— Испугался. — Сергей снова замолк. — Я вообще сейчас думаю, что многие ныне известные и богатые люди побывали там. А в тот момент, помню, я боялся перевернуть страницу, обоснованно полагая, что, прочитав, не смогу удержаться от желания попробовать.

— Сильный шаг, — согласно кивнул Новосёлов. — Я бы вряд ли удержался. Любому хочется заглянуть «за черту», мне так кажется.

— И сделать это сравнительно легко. Именно поэтому, думаю, тема не афишируется церковью. Конечно, не только поэтому. Есть ещё их позиция, крайне отрицательная и обоснованно негативная к такому шагу, что, безусловно, главный аргумент.

— А те авторы там, сторонники — они-то заинтересованы? Печатают ведь, возможно, и без задних мыслей.

— Верно. Но недоверие людей к таким фактам настолько велико, что интереса не вызывает. Впрочем, та книжонка затёрта до дыр. А читал я её в Ленинке. В других библиотеках нет. В продаже не найти. Значит, какой-то круг интересующихся есть.

— Что-то вроде закрытого общества?

— Может быть. Кстати, в первой книге, той, ученого-священника, приводится ещё один пример. В Швеции в Средние века жил некий Сведенборг, состоятельный человек и даже учёный муж. Он тоже «путешествовал» и также записывал. Две тысячи страниц приятных ощущений, только представь себе. Причем настолько уверовал, будто попадёт туда после смерти, что с радостью покидал этот мир — заказал себе на смертном одре увеселительную музыку. Во удивились. Народ-то темноватый был. — Сергей пощёлкал выключателем настольной лампы из белого итальянского фарфора — его любимой вещи в комнате. За окном темнело.

— Ну, вот видишь, ничего страшного. — Новосёлов лукаво посмотрел на него.

— Не дай бог.

— Думаешь?

— Уверен. Тем более, я совсем забыл сказать, в книге отмечается резкое увеличение таких случаев в наше время, а следовательно, и людей, испытавших это. Он даже объясняет почему.

— И почему же?

— Подожди. — Хозяин поднялся и вышел из комнаты. Через несколько минут вернувшись с маленькой книгой и пролистнув несколько страниц, он остановился на одной из них с загнутым углом. — Вот что сам автор пишет: «Никогда ещё человечеству не давались такие потрясающие доказательства — или, по крайней мере, намёки на то, что есть иной мир, что жизнь не кончается и даже обладает более ясным сознанием и жизнью после смерти». И это пишет церковь! А вот ещё: «Более того, этот «потусторонний мир», похоже, сам раскрывается человечеству, которое стремится испытать его… он всё чаще проникает, прорывается в наш мир… «Оккультный взрыв» последних лет был вызван возрастанием паранормальных опытов всякого рода и, в свою очередь, способствовал их распространению», — Сергей перелистнул страницу. — А вот и оценка, послушай: «На одном краю спектра этих опытов находятся «посмертные» опыты…» — то есть, чтоб ты понял, при клинической смерти и в случаях, подобных Лорно, «в которых для контакта с потусторонним миром требуется незначительное волевое усилие или же вообще его не требуется. На другом же краю этого спектра находятся современное колдовство и сатанизм, где уже имеет место сознательная попытка общения и даже служения силам потустороннего мира». Так-то. — Он захлопнул книгу.

— Слушай, я смотрю, у тебя всё подчеркнуто. Изучал?

— А то!

— Да, серьёзная тема. Есть чего опасаться.

— Прямо указано!

— Но ведь с тобою всё-таки случилось. И без всякого желания.

— Мне всё уже кажется сном, — Сергей глубоко вздохнул и отложил книгу.

— Ну а без дьявольщины, просто из любопытства, почему всё-таки нельзя? — не унимался Новосёлов.

Хозяин разочарованно пожал плечами.

— Так не объяснить. Нужно прочесть, и не только это. — Он неожиданно поднялся. — Ладно, а не выпить ли нам по маленькой?

Воодушевление, с которым прозвучали слова, добавило настроения обоим.

— Не возражаю! — гость принял правила игры. — Слушай, а что было потом?

— А потом, потом я поплыл на теплоходе в круиз.

К удовольствию друзей, по откосу подоконника мерно барабанил весенний затяжной дождь.

Бридж по понедельникам

Они целовались на глазах тысяч восторженных обожателей. Они радостно принимали у себя репортёров и раздавали интервью. Казалось, всё было выверено в их жизни. Даже жёлтая пресса не смела трогать самую счастливую пару на свете. Сколько молодых сердец, рыдая после встреч с ними, мечтали о такой судьбе. Успех и счастье — всё было у них, и они не скрывали этого.

А потом, вечерами, он её бил. Бил остервенело, с исступлением. Бил жестоко в своей расчётливости — чтобы не задеть лицо. Оно приносило деньги. Это тоже было выверено в их жизни.

«…Розовый фламинго, та-та-та-та-та-та, розовый фламинго, та-та-та-та-та-та», — грохот музыки из овального зала второй палубы доносил восторг ретродискотеки. Сергей с усилием открыл дверь, вдавленную сильным сквозняком, и оказался прямо перед барной стойкой. Не без труда, перекрикивая шум подпевающей толпы, ему удалось привлечь внимание — бармен согласно кивнул, и через пару минут он с бутылкой вина и тарелкой сыра, уворачивался от подвыпивших пассажиров, пробираясь вглубь, ища свободный столик. Таковых не было. Неожиданно взгляд его остановился на одном. За столиком сидела пара. Мужчина лет сорока, улыбаясь, говорил что-то спутнице. Та отвечала такой же улыбкой. На красивой голубоватой скатерти стояли лишь два недопитых бокала. Это обстоятельство и некоторая, как ему показалось, благожелательность сидящих сыграли решающую роль. Он подошёл и слегка наклонился, чтоб спросить разрешения присесть. Его вид с занятыми руками, да и сама обстановка не требовали дальнейших пояснений. Мужчина с пониманием улыбнулся, и, глянув на спутницу, согласно кивнул. Сергей присел.

Музыка наконец стихла. Гость посчитал себя обязанным извиниться за нарушенное уединение пары и тут же выяснил, что те из Борнмута — небольшого курортного городка, что на юге Англии, на берегу Ла-Манша. Он побывал там много лет назад, изучая язык, правда, толку было мало. Зато галерея какого-то местного художника, жившего лет триста назад, привела его в восторг. Тогда Сергей поймал себя на мысли, что тот, в отличие от «великих» и признанных, изображал на полотнах не выдуманную, а реальную жизнь, не задумываясь особенно над её смыслом. С интересом разглядывая детали одежды, предметы быта, он отметил, что жили тогда гораздо чище и одевались аккуратнее, чем представлялось ему ранее. Импонировала и манера исполнения — без нарочито гротескного навязывания болезненных и отчаянных сторон жизни простолюдинов, что контрастировало с работами русских передвижников на те же темы.

Они разговорились. Мужчина, который назвался странным именем Регонд, оказался известным телеведущим, она — бывшей журналисткой, невероятной популярности которой завидовали не только коллеги. Ныне же — просто женой, заботящейся о чудных, по их словам, двух детях. Её мать, супруга состоятельного медиамагната, согласилась присмотреть за прислугой, оставшейся с детьми в Англии. Круиз на русском теплоходе был своего рода отдыхом от постоянного внимания на родине. Правда, они сожалели, что и здесь им встретились иностранцы. Именно поэтому «неузнанность» и была радостью общения с Сергеем.

Слово за слово, и он уже с благодарностью к провидению думал об этой встрече, о посланной ему возможности провести хоть немного времени с приятными людьми, вне постоянно мелькающих и уже надоевших лиц случайных круизных знакомых. Они должны были сойти в Лондоне, но впереди ещё был Дувр и… Париж!

— Пари, Пари, Пари… па-ра-па-па-па-па-па-па-па… — приятный напев с чуть грудным голосом женщины заворожили его на мгновение. Такой раскованности Сергей не ожидал. Она почему-то так и не представилась, но это никак не отразилось на его настроении. «Да, счастливые пары счастливы по-разному», — подумал он и грустно улыбнулся ей.

— А вы знаете, — чуть помолчав, тихо произнёс гость, — что больше всего удивило меня в вашем городе?

— Интересно было бы узнать, — с готовностью откликнулась дама. Муж вопросительно улыбнулся, поддерживая её любопытство.

— Я нанял местного гида — высокого сухопарого мужчину в преклонных годах, полагая убить двух зайцев: узнать побольше о курорте и заодно получить практику общения на языке, который изучал. Мы прекрасно провели несколько дней, посещая известные и не очень места, но вот в субботу он сообщил, что завтра уезжает с женой в Лондон по делам. Я-то был готов заниматься круглосуточно и поэтому предложил встретиться в воскресенье вечером, справедливо полагая, что от лишнего заработка тот не откажется. Но мой новый знакомый возразил, сославшись на позднее возвращение. Я смирился с потерей двух дней и попрощался до понедельника. Каково же было моё удивление, когда тот с сожалением заметил, что и в понедельник не получится — они-де с компанией в этот день играют в бридж. Я спросил, нельзя ли один раз отложить игру — через пять дней меня здесь уже не будет. Мой доброжелательный гид покачал головой: «Это невозможно. Я играю сорок лет и не посмел пропустить ни дня». Помню, меня смутили слова «не посмел». — Когда Сергей упомянул об этой детали, ему показалось, что мужчина, слегка кусая губу, нахмурился.

— С тех пор я мечтаю научиться играть в бридж, — не придав этому значения, рассмеялся новый знакомый.

— О! Это совсем не сложно, поверьте! — радостно откликнулась женщина. — Хотите, мы дадим вам несколько уроков? — Она, улыбнувшись, посмотрела на мужа. Тот согласно, но как-то странно кивнул. — Приходите к нам завтра же, после обеда. Наша каюта двести восемнадцать.

Сергей с благодарностью улыбнулся. «Странно, через одну каюту от меня, а я ни разу их не встретил», — мелькнуло в голове.

Музыка вновь тихо заиграла, и он, извинившись, поднялся, решив выйти на палубу. Ветра почти не было. «Завтра первое мая, надо же», — подумал он и невольно поморщил лоб. Стояла тихая тёплая ночь, столь редкая на ветреных морских просторах даже весной, что сознание такой особенности минуты сыграло свою трогательную роль. От сладостного чувства какой-то умиротворенности, от обволакивающей теплоты Сергей прикрыл глаза и, взявшись за поручни, поднял голову к ночному небу. Атлантика! Как редко ты бываешь такой ночью. Как редко человеку дарятся минуты блаженства! Как неприятен бывает мир вне этих мгновений, мир, о котором поэт написал:

Люблю сей Божий гнев,

Люблю сие незримо

Во всем разлитое

Таинственное зло.

Сергею не нравился Тютчев. Странная способность замечать демонические грани мира во всём, что видел человек, что его окружало, настораживала. Настораживала невозможность возразить.

Но сейчас он наслаждался:

— Господи, как продлить это чудо? Как сделать вечным?

— Отличная ночь, не правда ли?

Сергей вздрогнул. Бесцеремонность, с которой были брошены слова, не оставляла сомнений в испорченности вечера. Он открыл глаза и обернулся. Рядом стоял средних лет мужчина в синем костюме, с красным платком в нагрудном кармане. Незнакомец даже не смотрел на него, что только добавило раздражения.

«Ещё один иностранец», — чувство дискомфорта нарастало. Сергей был готов уже ответить что-то резкое, но вдруг остановил себя. От незнакомца пахнуло приятным запахом. «Живанши пи» — обмануться было невозможно. Этот запах он мог отличить от чего угодно. Именно парфюма, а не туалетной воды, знал, что тот давно не выпускался. Неожиданно пришла мысль, что с ним говорили по-русски. Уже с любопытством глядя на незваного гостя, Сергей ответил:

— Да, вы правы, — и тут же смолк, давая тому как-то проявить себя, не считая обязательным самому углублять отношения. Приобретать друзей в круизе не входило в его планы.

— Если приходит ласковый май, явится и убийца.

— Убийца чего? Мая?

— Майских детей. И тот, кто найдёт его, встретится с Иудой, став счастливейшим на земле.

— ???

— А пока предлагаю вам взглянуть на своё левое запястье при полной луне. Такое бывает раз в четыре года, — неожиданно произнёс мужчина. — Собственно, для того я и здесь. Всего лишь…

Сергей машинально поднял к глазам руку. Рядом с большим пальцем на тыльной стороне ладони обозначились две шестерки. Изумлению его не было предела.

— Вот видите, знак особого расположения. Не каждому такая честь. Иные обходятся татуировкой, правда, видимой лишь другим. Скоро и ваша будет заметна в обычные дни. Дайте срок, — усмехнулся собеседник.

Неожиданно мужчина повернулся и, не говоря ни слова, пошел прочь. Силуэт медленно растаял во тьме палубы.

Сергей в каком-то необъяснимом страхе медленно вновь взглянул на свою руку. Чисел не было.

— Фу, чёрт, — с облегчением выдохнул он. — Кого только не носит по этой земле, — раздражение от испорченного вечера и злость почему-то на самого себя поставили точку на хорошем настроении. — Так, три шага назад. — Он открыл дверь и, медленно спустившись по ступенькам, направился вдоль длинного коридора в каюту. Сон — было всё, что ему оставалось.

Солнечный луч, на мгновение вспыхнув в зеркале на стене, накрыл тёплой волной закрытые веки спящего. Мириады огоньков запрыгали в предутреннем сознании. Сергей открыл глаза. Луч, медленно покинув зеркало, переместился в угол каюты. «Право руля!» — чуть было не крикнул он, наполняясь от этого света хорошим настроением, и, бодро вскочив, направился в душ. Время пролетело незаметно. Ближе к полудню, окунувшись в бассейне, с намерением «соснуть» он улегся на разложенном шезлонге прямо напротив входа в солярий, монотонно повторяя про себя: мысли лениво уходят, мысли лениво уходят…

— Осторожно с солнцем! Ничего не стоит испортить себе отдых даже в таких широтах.

Сознание, потревоженное окриком, медленно возвращалось. Тревожный голос заставил его открыть глаза. Он посмотрел вокруг, и неприятный холодок волной прошел по спине.

— Тем более вы мне так и не ответили, отличный ли был вечер, — добавил вчерашний незнакомец, убедившись, что тот пришел в себя, и, как и во время их первой встречи, смотря куда-то мимо Сергея, направился к открытой палубе. Его тёмно-синий костюм среди массы обнажённых, разогретых тел с капельками пота почему-то не удивил никого.

«Чёрт возьми, я ответил вам. И не вечер, а ночь!» — хотел выпалить Сергей, но язык не слушался.

— Дьявольщина какая-то, — с трудом пробормотал он и, ошарашено посмотрев на остальных, накинул полотенце, направившись вслед странному человеку с твёрдым намерением задать тому пару вопросов. Палуба была пуста.

Обед прошёл относительно спокойно. Лишь молодой парень с девушкой, бойко общаясь по-испански, на секунду зашли в ресторан, но, видимо, передумав, тут же покинули зал. Больше ничто не нарушало его относительного уединения.

— Можно? — Сергей постучал в приоткрытую дверь каюты.

— Да-да, входите!

Он узнал вчерашний голос. Толкнув дверь и сделав шаг вперёд, мужчина остолбенел: перед ним стояла обнаженная женщина.

— Проходите, проходите, что же вы встали? — вчерашняя знакомая удивлённо, будто всё так и должно было быть, но как-то загадочно смотрела на него.

— Э-э-э… может… попозже, — пролепетал мужчина, откровенно растерявшись и не понимая, что делать.

— Ну что вы, самое время, — как-то даже весело ответила она, — мы ведь договаривались, не так ли?

— Да, да. — Всё ещё не соображая, но почему-то уже двигаясь вперёд, быстро проговорил он.

Женщина провела ладонью по своему лбу.

— Полетаем? — тихо спросила она и, взяв его за руку, потянула за собой.

Сергей почувствовал, что ноги отрываются от пола, и тело, которое уже не ощущалось, поплыло вместе с ним.

— Ты опять за своё! — крик Регонда из распахнутой двери заставил Сергея вздрогнуть.

Но было уже поздно. Стремительно миновав каюту палубой выше, где в каком-то сумасшествии метались по кровати парень и девушка из обеденной его истории, они вырвались наружу. «Уже ночь!» — подумал он, но не удивился. Было нечто другое, чему следовало удивляться сейчас.

— Держись крепче, — прокричала спутница, и небо, расколовшись пополам, раскрыло им чернеющую бездну.

Несколько мгновений немого восторга не дали Сергею почувствовать, что ветер в его ногах стал усиливаться, быстро превращаясь в вихрь, и потянул тело вниз. Рука разжалась. Он с ужасом поднял голову — женщина, почему-то улыбаясь, стала отдаляться с огромной скоростью, теряясь из виду. Ещё через мгновение он видел уже точку.

— Сатир! Сатир! — огромный кулак с таким грохотом опустился на дубовый стол, что вздрогнули не только приборы, чудом уцелевшие при этом, но и люди вокруг. — Это что? Для чего это? Я вас спрашиваю! — рокотал голос. Человек в золотых аксельбантах, чуть поднимаясь в кресле и глядя на помощника, потрясал книжечкой в левой руке так, что, казалось, её красивый переплет вот-вот не выдержит и надломится.

— Ваше превосходительство! Ваше превосходительство! — голос того, что был рядом, стал тише. — Николай Васильевич, как дворянин, не хотел ничего дурного, ведь так, Николай Васильевич? Совершеннейший пустяк. Помилуйте! — Он обернулся к человеку в длиннополом сюртуке, который стоял понурив голову за его спиной, делая выразительный знак глазами. Болезненное лицо ничего не выражало. Не дождавшись ответа и мгновенно скрыв возникшее было недоумение, помощник снова повернулся к столу. — Он и сам сожалеет, что так вышло-с, посмотрите, на нем же лица нет. Как у режиссёра, на набережной. Помните?

— Лица нет… Лица нет… Лица нет… — разнеслось по залу. Все с удивлением посмотрели вверх. Эхо стихло. Каждый подумал, что показалось только ему. Никому не хотелось выглядеть идиотом.

— И по-вашему, это совершеннейший пустяк?! А орден! Вы посмотрите, посмотрите только, что он пишет! — человек за дубовым столом держал уже лист бумаги. Поправив пенсне, он прочёл: «За служение высокому… лично мне…» — Не дурно-с?! Станислава с мечами! Я принуждён разочаровать вас, сударь, — говоривший кинул взгляд на длиннополый сюртук, — постарайтесь не докучать боле. Да-с! Сделайте милость! — И, поворачиваясь к помощнику, в гневе процедил: — Он или вы здесь сошли с ума?! — Кулак снова опустился на стол. — Соображать надобно-с!.. Только представьте, чтоб я сам на себя писал прошение об ордене!

— Но желание, ваше превосходительство, желание принадлежать к «высокому». Признание, так сказать. Куда же без него-с. Почитай лет десять как мечтают-с, — вновь вкрадчиво, исподлобья глядя на своего протеже, начал второй. — Да разве ж не все желают? Помилуйте, ваше превосходительство. И потом, заветная мечта — принадлежать-то, ведь так, Николай Васильевич? Так? — настойчиво повторил он. Человек в сюртуке закивал головой. — А орден, ну что орден, мы бы и сами…

— Сгною! Всех сгною! — перебил его человек в аксельбантах. — Хотите, чтоб надо мной смеялся весь Петербург? Вон, — словно обессилев, произнёс он, сильно закашлялся и, с трудом нащупывая рукой подлокотник, повалился в кресло. Помощник бросился наливать воду из графина.

Мужчина в сюртуке, ещё больше сгорбившись, пятясь, вышел из зала.

— Кто у нас ещё там? — через минуту сипло прохрипел человек за дубовым столом.

— Тютчев. Фёдор Иванович Тютчев, — подобострастно склоняясь, произнёс второй, — ещё Фёдоров Николай, библиотекарь с Румянцевской, Булгаков Сергей Николаевич, ваше превосходительство, марксист. Ну и этот-с, господин Флоренский. В который раз уже, прости господи.

— Нет уж, последних только с митрополитом!

— Подъехали-с. Чаёвничают пока, ждут-с. А, простите, Булгакова-то к ним зачем-с?

— Отец-то священник. Не худо бы напомнить. Чует моё сердце, увернётся он от этих, как их…

— Марксисты-с.

— Вот, вот. А потом сраму не оберёшься. Власть-то преемственна! Кому свинью подкладываем? Понимать надо-с! — Он погрозил помощнику указательным пальцем. — Ведь и в пятую кавказскую читать будут! Насилу тогда управились! В зачатке душить, в зачатке! — Его рука сжалась в трясущийся кулак.

И только сейчас оба заметили Сергея, замершего в углу.

— А это кто таков? — грозно спросил первый, с непониманием оглядывая одежду незнакомца. — Кто таков, спрашиваю? Нет, я решительно не понимаю… — Он снова начал подниматься из-за стола.

— Нобеля… — дрожащим голосом выдавил незваный гость. — Что же вы с Гоголем-то творите? Совестью российской.

— Чего-с? Чего-с изволили сказать? — помощник нисколько не смутился, однако, заставив тем самым изумиться ещё больше человека в аксельбантах.

— Да что тут происходит? — зарычал тот. — Какой ещё Нобель?! Почему не записан?!

— Торговец смертью, динамитный король. Тот, что учредил знаменитые премии. — Сергей взял себя в руки.

— Ваше превосходительство! Ваше превосходительство! Чтобы он не совершил… дурного-с… — помощник зло глянул в сторону гостя, — ежели что… искупил, искупил, вот-с. По сей день премии получают-с!

— Кровавые! И не все берут! — выкрикнул Сергей. — Журналисты перепутали смерть брата с его собственной. И назвали в некрологе, как и следовало, — миллионер на крови! Только страх, что это и останется после него, заставил Нобеля учредить свой фонд. Только страх! А вовсе не перемена взглядов на мораль!

— Почем знаете-с?! — вдруг завизжал помощник.

Человек в аксельбантах машинально отстранился от него, переводя непонимающий взгляд от одного стоявшего к другому.

— Пьеса! За месяц до смерти он издает пьесу. Единственную, ваше превосходительство! Всего сто экземпляров. — Сергей с отчаянием посмотрел на человека в аксельбантах. — Подчинённые намеренно скрывают её от вас! Церковь запретила дальнейшие публикации, а родственники уничтожили все напечатанные брошюры. Они, да и мы все так думали. И вы особенно! — Он ткнул пальцем в помощника. — Но ровно через сто лет в королевском архиве Швеции обнаружили чудом уцелевший экземпляр.

— Его и ждут в другом месте. — перебил помощник. — Да и знаем мы всё это… — уже устало произнёс он. — А вы… вы, выходит, тот самый? — Голос вдруг стал сиплым. — Мальчишка.

— Мальчишка? Да сколько же ему лет?! — взревел председатель, придя в себя.

— Сорок пять, ваше превосходительство. Летом, в шортах, — ухмыльнулся стоявший у стола, — а зимой, если приосанится, годков на восемь больше. У нас в приёмной не записаны-с, ни тот, ни другой, — сделав шаг к мундиру и наклоняясь, уже с улыбкой подтвердил помощник. Только в этом ракурсе от его рта до самого уха обнажился уродливый шрам.

— Боже! — выпалил Сергей, — Да мы с вами встречались! Помните, в подвале музея? Вы ещё сказали мне, что второй раз туда не приглашают! И вот опять…

— Вы ошибаетесь, — прошипел тот.

— Да… да… что ж это такое! Не позволю! — Огромный кулак в третий раз с грохотом опустился на дубовый стол.

Неожиданно чья-то рука, крепко схватив Сергея за локоть, рванула его вверх. Потолок расступился, и зелёная крыша какого-то величественного здания, обложенного сетью каналов, уменьшаясь, понеслась вниз.

— Я ведь говорила тебе, держись крепче! — вдруг услышал он. Удивительная спутница снова была рядом. Придя в себя, Сергей прокричал:

— Кто ты-ы?! Как тебя зовут?

— Хельма-а-а!

— Хельма? Ведь всё уже было! У же написано! — вновь прокричал Сергей. — Зачем же? — Он глянул вверх и тут же услышал:

— Так ты понял, что обещаю тебе я?

В этой фантасмагории, в этом безумном полёте глаза её казались неподвижными. Хельма, по-прежнему смотрела на него. Видимо, вид пленника был настолько ошалелым, что, не дождавшись ответа, она крикнула:

— Что же ты хочешь? Так происходит всегда! В эту ночь! Майскую ночь!

Ему вдруг вспомнилось, как жена однажды вечером предупредила: «Смотри, сегодня Вальпургиева ночь». Сергей никогда не был суеверным, но тогда… тогда отложил «Демона» Лермонтова. Успеется, подумалось в тот вечер. Он и не подозревал, как правильно сделал, поступив так. Но майские дети? Их убийца? И человек с палубы? При чём здесь они?

— Впрочем, если только это смущает тебя, забудь! — раздалось сквозь вой ветра.

И тут мужчина почувствовал чьё-то прикосновение. Вторая женщина, также обнажённая, легко, но крепко сжала его правое запястье. У нее был такой же волос, только ещё длиннее, и она тоже улыбалась.

— София! Держи его крепче! — крикнула Хельма, и вихрь, закружившись с удвоенной силой, заставил его закрыть глаза от боли.

Неожиданно всё стихло. Они замедлили движение. Внизу, в бездонной глубине ночи, то там, то тут зажигались мириады светлячков, которые напоминали огни городов. Медленно проплывая под ними, светлячки беззвучно растворялись, утопая во мгле. Воспользовавшись тишиной и немного придя в себя, Сергей с трудом выдавил:

— Послушайте, для чего всё это? Что же вы, с любым мужчиной вот так?

Женщины рассмеялись.

— Да, — жмурясь от удовольствия, произнесла София. — А как же иначе? Вы нас слушали всегда, и мы навечно с вами в этом мире. Без нас вы были никто. Даже в первый день творения. А с нами вы стали…

— Преступниками! — перебила её Хельма. — Преступили закон! И какой!

Смех, уже громкий, звонко ударил ему в уши.

— Но масса мужчин так не считают! — пытаясь возразить, ещё слабо понимая чему, воскликнул Сергей. — Послушайте, — неожиданно вырвалось у него, — так все, кого бьют мужчины, ведьмы? — И тут же сконфуженно замолк от глупости вопроса.

— Совсем нет, — весело откликнулась София. — Просто нам это нужно больше.

— Но зачем?

— Тогда вы становитесь ближе к нам, инфицируетесь, становитесь частью. А это даёт силы, новые силы. Ох как это необходимо.

Они посмотрели друг на друга, по-прежнему улыбаясь. Казалось, Сергей был какой-то забавной игрушкой в их руках, задающей нелепые вопросы, и тем веселил.

«Чушь, какая-то чушь», — мысли путались всё больше.

— Да и кто хозяин ваших действий? — воскликнула, глядя куда-то вниз, Хельма. — Кто даёт вам повод? Кто руководит вами? Глупые мужчины! — Веселье не прекращалось.

— А как же эмансипация? Если все так, как говорите вы, необходимости нет! Что же происходит на земле?

Женщины расхохотались.

— Это… это для дурочек! — показав рукой подруге вниз, прокричала Хельма. — Отчего не получить удовольствие от глупеньких барышень! А тебе самому разве не нравится? То, что происходит? — сквозь смех выдавила София.

— Я не знаю. Может, и нравится. Но… уместно ли вообще сомнение сейчас?

— Вот видишь! И здесь ты только следуешь. Ты ведом! Куда мы, туда и ты, и так с первой встречи! Впрочем, разве ты расстроен? Честно? Скорее нравится, чем не хотел бы. — Хельма лукаво подмигнула ему. Спорить было глупо.

Неожиданно бездна, вспыхнув, вновь раскололась пополам, но уже под ними. Подруги переглянулись.

— Посмотри на них! Да, посмотри на эти ничтожества! Ты все поймёшь!

И женщины разом отпустили руки. Сергей камнем полетел вниз. Сердце замерло. Падение продолжалось секунды. Удар, и, скатившись с какой-то насыпи, но не поцарапав и пальца, он с трудом поднялся. «Вот это приключение», — подумал невольный беглец, отряхивая пыль.

Гигантский карьер из сероватых скал и осыпей окружал неуютное место. Ни дерева, ни травинки. «Безжизненность», — первое, что пришло в голову. Но через мгновение взгляд поймал движение вдали. Без сомнения, это был человек. Сергей, споткнувшись о разбросанные камни, направился в его сторону. Через несколько минут он был уже рядом.

Измождённый от тяжкого труда бородатый мужчина обтёсывал лежащую глыбу. Но узнать в ней какие-то знакомые очертания было нельзя. Однако и то, что работа продолжалась уже давно, было очевидно.

«Что же хочет он из неё сделать?» — подумал Сергей и подошёл ближе.

— Что вы делаете?

— Разве не видите? — ничуть не удивившись его появлению, ответил тот. — Я откалываю от глыбы маленькие куски.

— Но для чего?

— Чтобы камней было больше, чтобы всем хватило. Последние годы их нужно много, очень много. Иногда стоит даже очередь. Минули лёгкие времена, — бородач устало вздохнул и вытер со лба пот.

— Очередь из кого?

— Из тех, кто приходит за ними. Им нужны камни. Без них лишатся всего, чем владеют. Таково условие.

— Чье?

— Того, кто дал им то, чего желали.

— Разве другим путем нельзя получить желаемое?

— Никак.

— Что же такого особенного желали они? И для чего им камни?

— Они думают, что это фарфор. Бормочут про какую-то стену. Хотят выложить. Да, видать, не по силам… А что желали… ничего особенного. Того же, что все. Успеха и благополучия. А камни… Странный вы какой-то. — Мужчина распрямился. — Видите, что не фарфор, а спрашиваете. Неужели не слышали:

Куска лишь хлеба он просил,

И взор являл живую муку.

И кто-то камень положил

Ему в протянутую руку.

— Так это же Лермонтов! — воскликнул Сергей.

— Ну вот, оказывается, слышали. А спрашиваете, для чего им камни. — Мужчина вновь склонился над глыбой.

Неожиданно Сергей увидел, как из-за выступа показался человек. Осторожно спускаясь по склону горы, он направлялся в их сторону. На плече висела небольшая полотняная сумка. За ним появился ещё один, затем ещё и ещё.

— Пришли. Эти всегда идут первыми, — пробормотал бородач, глянув исподлобья на людей и продолжая работать.

— Боятся, не хватит?

— Боятся потерять. Много не унесёшь, а как только камни иссякнут, должны отдавать самое дорогое, что есть. Так что до конца жизни ходить сюда.

— Что-то я не видел, чтобы нищим давали камни, — вырвалось у Сергея.

— Это с непривычки. Остановись и приглядись получше, — резко перейдя на «ты», ответил мужчина.

Между тем первый приблизился к ним. Сергей от удивления раскрыл рот.

— Это… это вы?

Человек лишь глянул в его сторону и молча начал складывать отколотые куски в сумку. Подошёл второй.

— И вы? Вы тоже здесь? — Удивление Сергея было настолько искренним, что странный каменотёс с ухмылкой крякнул, глянув на него.

Люди, которых он каждый день видел по телевизору, о которых читал каждый вечер в газетах, шли бесконечной чередой в страшный карьер.

И вдруг он окаменел. Ужас был таким, что сердце, он мог поклясться, его сердце остановилось на несколько мгновений и вновь заколотилось с утроенной силой. Прямо на Сергея шёл… он сам. И этот «сам» не видел его. Потрясение было столь велико, что сознание застыло. Неожиданно тот остановился в двух шагах и, словно что-то почувствовав, стал медленно поворачиваться. Наконец глаза их встретились. Оба вздрогнули. Кровь ударила в голову с такой силой, что казалось, её вот-вот разорвёт. Прошло несколько мгновений.

— А… пришел посмотреть, — неприятным чужим голосом произнёс двойник и молча наклонился, чтоб подобрать камень.

Тут Сергей заметил, что часы у того на левой руке. «У меня на правой», — мелькнуло в голове. Кровь отхлынула.

— Это для тебя, — продолжил двойник. — Всю жизнь я собираю камни для тебя. Уже устал. Когда же конец? — он зло усмехнулся, но уже через мгновение выпрямился и, глядя куда-то вдаль, спокойно добавил, — я буду давать их тебе и впредь, когда будешь нуждаться. Когда снова захочешь убивать. До скорой встречи в этих катакомбах, — и, кивнув на зияющую у подножия скалы пещеру, двинулся дальше. — В катакомбах твоей души! — неожиданно обернувшись, прокричал он.

— Хельма!!! — Истерический вопль прокатился по склону, и Сергей, уже теряя сознание, почувствовал на запястьях чужие руки.

— Я же говорила, Софи, ещё рано, — услышал мужчина, взмывая к небу, — сначала нужно было…

Всё потемнело.

В старом храме с чуть закопчёнными стенами, что на Сухаревской площади, было душно. Первое воскресенье первой недели Пасхи собрало много прихожан. С детьми и без них, одинокие и парами — люди предпочитали ходить на вторую литургию, к десяти. Сергей пришёл сюда в третий раз, и причиной тому была проповедь. Её всегда оглашал молодой батюшка. Он тоже принимал исповеди прихожан, но с какой-то несвойственной другим особенностью. В прошлую субботу святой отец непривычно громко, смущая даже второго священника, стоявшего рядом, произносил слова над склонившимся перед ним человеком. Проповедь после службы была необычайно светлой. Сергей почувствовал такое впервые. «Но это будет в конце», — подумал он и, взяв свечку, молча встал в очередь.

Эдинбург

Далеко-далеко у горизонта, где бирюзовый край таёжной дали сливается с наступающей на землю темнотой, вверх к небу, растворяясь по мере приближения к нему, вился сизый дым. У костра в белых балахонах стояли шесть человек. Каждый из них одной рукой держал бубен, ритмично ударяя по нему. Эти удары, отдаваясь в кронах деревьев, становились всё громче и громче. Вот уже перерастая в непрерывный гул, они заполнили весь распадок, уходящий от костра на запад. Там, в глубине распадка, вдоль ручья, также убегающего по этой низине от грохота бубнов, словно обезумев от притягательной силы страшного звука, раздирая о ветки в кровь лицо и ладони, карабкались в гору три человека. Наконец они достигли освещённой пламенем опушки.

— Вот они! — крикнул один у костра. Остальные тут же обернулись. Человек в балахоне вскинул руку. Двое из троих упали замертво. Последний застыл от ужаса.

Была глубокая ночь. Сергей это понял, когда часы в зале чуть слышно пробили два раза. Он открыл глаза. Спальня, шкаф, тумбочка с книгами. Почему пропал сон? Надо хоть сегодня выспаться, ведь уже третий день он ходит как чумной от этих пробуждений. И каждый раз одно и то же. Нужно ни о чём не думать, ни о чём. Гнать мысли прочь, и сон придёт. Такой приём он всегда использовал в подобных случаях. Но сейчас почувствовал, что эта ночь чем-то отличалась от двух других и он не заснет, пока не поймет, чем. Так, стоп. Почему тихо уже несколько минут? Даже в такое время на светофоре за окном всегда останавливалась пара машин, но лишь на тридцать секунд, а затем приглушённый стеклом рёв моторов вновь давал о себе знать. Шум не мешал ему. За многие годы любой человек привыкает к монотонности тех или иных звуков. Мешало как раз отсутствие их в эти минуты. Неожиданно Сергей обратил внимание, что тени от предметов в комнате падают как-то не так. Всё ещё лёжа, посмотрел на окно. Жёлтый диск луны, тени, тишина… Вдруг он похолодел. Луна… В окне спальни луны быть не может. Она вообще не бывает на северо-востоке небосвода. «Возьми себя в руки, сожми в кулаках, убедись, что не спишь. Ущипни себя». — Мысли обгоняли друг друга. Когда он понял, что не спит, страх только усилился. Нужно встать и посмотреть на перекрёсток. Сергей повернулся на бок, вставая с кровати, потянулся к окну… и замер. Хотя всё его внимание было направлено в сторону, он не смог не заметить нечто лежащее на его постели. Видя краем глаза, чтоэто было, потрясённый, он с невероятным усилием, надеясь, что ему всё-таки кажется, медленно повернул голову. На месте, откуда Сергей только что встал, лежало его тело. С открытыми глазами.

«Лорно, — мелькнуло в голове, — но я ведь не дочитал. Я не могу знать приёмов выхода из тела. — Он лихорадочно соображал. — Так, что писал Лорно — нужно преодолеть главный страх, страх невозврата. Для этого нужно вернуться обратно. Попробовать «закатиться» в себя. И ещё… — он сразу же вспомнил — никому не говорить о случившемся, а то примут за тронутого. Мысли путались, беспорядочно наваливались на него, и сознание с трудом пыталось выделить из них смысловой ряд, хотя вряд ли сейчас такие слова были уместны.

Неожиданно он обнаружил, что не стоит, а парит над полом, едва касаясь его. Сергей медленно, страшно боясь нарушить последовательность движений, словно в киноплёнке, отматывающей назад кадр за кадром, опустился на постель. «Ложись, — приказал он себе. — Теперь подними руку. Она не должна подняться отдельно от той, на простыни».

В точности повторив написанное и убедившись, что он в своем теле, Сергей глубоко вздохнул. Никакой луны в окне уже не было.

Утром он проснулся, помня в деталях всё и точно. Весь день молча бродя по городу и думая о ночном кошмаре, решил пойти в церковь. «В такие минуты, — подумал он, — есть только одна надежда у человека. Только с Ним можно поделиться и попросить помощи». Эта убеждённость придала ему силы. Такие нужные сейчас силы.

Батюшка молча выслушал его.

— Знаете, в пятницу после обеда здесь будет один священник. По-моему, это тот, кто вам нужен.

Три мучительных дня до пятницы тянулись бесконечно. «Бесконечности» им добавляло постоянное ожидание, что такоеповторится вновь.

Священник был стар. Стар настолько, что это расстроило Сергея. Из боковой двери алтаря его вывели под руки два молодых инока и усадили на принесённый стул. Руки, хотя и сложенные вместе, подрагивали. Да понимает ли он что-нибудь, — сомнение усилилось. Сергей сделал шаг к нему. Неожиданно священник поднял глаза.

— Батюшка… — начал Сергей.

— Мне рассказали про вашу беду, — тихо проговорил тот. — Не всё, не всё, чадо, что предлагают, читать надобно. Просто так они вас не отпустят.

С этими словами по-прежнему дрожащей рукой он достал из рясы небольшую шкатулку, раскрыл её и подал Сергею крестик на золотистой верёвочке. Крестик был необычный, не похожий на православный — очень маленький, с равными и странно широкими крыльями лучей.

— Это греческий крест. Когда-то он помог мне. Возьмите. — Священник замолчал, вспоминая о чём-то. — Тогда я был совсем молод, на Халкидике, местные монахи рассказывали о подобном случае. Правда, тот человек не вернулся оттуда. Сгинул.

Сергей зажал крест в кулаке. И тут он мог поклясться, что ясно почувствовал, как горячая волна, мягко прокатившись по руке, разлилась тёплым и нежным светом в его груди. Сознание поплыло. Секунда, и он с усилием уже взял себя в руки.

— Но помните, — голос старца совсем ослаб, — главное зависит от вас. Мне для этого пришлось уйти в монастырь. Уберёг Господь… Господь милостив. — И, сделав жест инокам, опираясь на них и бормоча: «Беда-то, беда-то какая…», — он проследовал к двери. У самого алтаря вдруг обернулся, посмотрел на Сергея и перекрестил его.

— На днях приезжает Новосёлов, ты помнишь? — голос Веры Петровны из прихожей заставил мужа прийти в себя. — Я съезжу, отправлю посылку маме и часа через два буду.

Он не ответил.

Когда такое случилось во второй раз, Сергей был уже готов. «Главное зависит от тебя» — слова, услышанные в церкви, он запомнил. «Но что главное? — Сознание, что просто отмахнуться от этого не удастся, заставляло быть прагматичнее. — Здесь я думаю, а потом делаю шаг вперёд, в книге ясно сказано — мысль и движение совпадают, а вижу я всё сразу, вокруг и одновременно. Думай с осторожностью».

Сергей посмотрел на стену. Его рука стала вытягиваться и, коснувшись стены, продолжала проникать в неё, чувствуя все слои штукатурки. Да, он так и писал: «Ты проникаешь через препятствие, но чувствуешь его твердь». То есть ты по-прежнему материален, просто твоя материя невероятно тонкая.

И все-таки, сколько ни думал о предстоящем Сергей, сколько ни готовил себя к неизбежному, в чём почти не оставалось сомнений, у него появился новый спутник — страх. Он вспомнил похожее ощущение на охоте, в Сибири поздней осенью, в тайге. Когда они собрались у зимовья, ужиная у костра, и рассказывали охотничьи байки, сопровождая их хохотом и очередной эмалированной кружкой со столь популярным у русского народа напитком. За этим обычно следовало предложение в одиночку отойти метров на сто от избушки за припрятанной днём бутылкой вина, причём согласившегося ждал приз. Он не помнил, чтоб хоть кто-нибудь решился.

— Понимаешь, Серж, — сказал в один из таких вечеров Новосёлов, когда все уже улеглись и они остались у костра вдвоём. — Человек утратил связь с природой. Сотни веков назад они были единым целым. Как сейчас звери. Ведь тогда везде была тайга и опасность. Но то были привычные для него условия жизни. За тысячелетия всё изменилось, и сегодня природа и мы враждебны, особенно ночью. И если даже кто-то и может идти по ночному лесу, то это уже результат логики. Логики и убеждённости в том, что ты защищён ружьём, уверенностью, что шум распугнёт его обитателей.

— А почему «особенно ночью»?

— Когда силы зла господствуют беспредельно! — рассмеялся Новосёлов. — Помнишь «Собаку Баскервиллей»?

— Нет, нет. В этих словах есть непреклонная истина и смысл. Они действительно здесь и рядом.

— Силы зла?

— Именно.

— Раньше ты не был мистиком, — заметил Новосёлов, посмотрев на ярко-желтый диск луны над деревьями. — Однако и мне не по себе, пойдем-ка в дом.

Всё, что вспомнил Сергей, стоя у окна в этот, второй раз, длилось лишь мгновение, но его оказалось достаточно. Мысль и движение совпали. С тем же страхом, но уже растерянно, он успел заметить только огни ночного города, контуры каких-то гор, сопок, синеющих во мгле, и с невероятной быстротой наплывающую землю.

Вдруг все шестеро в балахонах, вытянув по направлению к несчастному руки и не переставая бить в бубны, стали медленно поворачивать их в сторону огня. Неожиданно тот рухнул наземь. Сопротивляясь изо всех сил, упираясь ногами в землю и оставляя в ней глубокие чёрные борозды, обречённый следовал за их движением, повинуясь неведомой силе. Случайные ветки, за которые он хватался в отчаянии, с треском ломались, наполняя холодный воздух сухими выстрелами, напоминающими удары хлыста. Искажённое гримасой лицо выдавало полное отчаяние обезумевшего от ужаса человека.

Эта жуткая картина застала Сергея прямо над опушкой у крон деревьев. Несчастный отчаянно старался убрать ноги в сторону, словно пытаясь изменить направление, но всякий раз под ударами страшного хлыста, будто кто-то дёргая за невидимый канат, резко возвращал их на место. Между тем костёр разгорался всё сильнее и сильнее. Балахоны медленно расступились, ни на мгновение не отпуская тело. Огонь был уже совсем рядом. Низ одежды человека вспыхнул.

— Отпустите его!!! — закричал Сергей.

Все вскинули головы вверх. Костёр охнул и, рассыпаясь в миллионах искр, погас. Лес погрузился в темноту.

«Домой», — мелькнуло в голове.

Сергей лежал в постели. Его колотил озноб. Пытаясь поднять трясущуюся руку, он молил только об одном — чтобы та не разделилась. Попытка удалось. Вот как ты оказался готов, — эта неприятная мысль была последней перед провалом в глубокий сон.

Узкие улочки курортного Борнмута вечером были особенно уютны. Автомобили столь редко нарушали уединение парочек на верандах уличных кафе, что, казалось, в этом маленьком уголке Англии ещё сохранился какой-то другой, прежний мир. Мир, где никто никуда не торопился, не спешил тебе навстречу, расталкивая таких же бегущих уже по своим, и, конечно же, неотложным делам прохожих. Мир без визга тормозов, воя сирен и прочих малоприятных признаков мегаполиса. Здесь всё было по-другому. Даже чарующие своим консервативным видом такси среди затерянной во времени и оттого словно замершей в этом мгновении жизни двигались медленно и бесшумно, стараясь не нарушать вечерней тишины. Но и они были никому не нужны.

Сергей медленно, растягивая удовольствие, допил кофе, встал из-за столика и неторопливо направился к отелю. В холле никого не было. Даже портье, понимая, что никому не нужен в такое время, отлучился по своим делам. Лишь у лифта он заметил ещё одного человека. Стоптанные ботинки, поношенная зелёная не то куртка, не то униформа и совершенно неуместная для курортного отеля кепка странно диссонировали с окружающей обстановкой.

Двери бесшумно разъехались, и они оба зашли в кабину. Сергей нажал седьмой этаж. Человек даже не посмотрел в его сторону. «Мне на седьмой», — он вопросительно глянул в сторону незнакомца.

— Вы можете ехать куда вам угодно, раз перепутали лифт. — произнёс тот, не оборачиваясь. — Одних он поднимает в библиотеку, других опускает в преисподнюю. Сегодня вам повезло.

Сергей пожал плечами. Лифт тронулся. «Может, какой-нибудь рабочий, видно, в негативе после трудов. Бормочет всякую чушь. — Он снова бросил взгляд на странного человека. — Всё равно мог бы и повежливей».

Двери открылись, Сергей повернулся и, выходя из кабины, вдруг услышал за спиной:

— Проливной дождь не бывает меньше минуты, иначе это не просто дождь.

Он быстро повернул голову и вздрогнул, увидев в последнее мгновение испещрённое морщинами лицо говорившего. Глубокий изогнутый шрам разрезал его левую щёку от уголка рта до самого уха. Словно какой-то злой художник сделал кистью только один мазок, чтобы чудовищная улыбка никого не могла ввести в заблуждение.

«Где-то я его видел… впрочем, чушь. Хорошо хоть не в тёмном переулке», — подумал Сергей, не успев задуматься над сказанным.

На следующее утро он проснулся в прекрасном расположении духа. Возможно, от того, что никаких планов на понедельник у него не было, или что солнце уже встало и, заливая роскошные ветви огромной глицинии с цветами ещё какого-то дерева, заставляло думать только о хорошем. «А это была бы легкая прогулка к морю», — подумал Сергей и вышел из отеля. На улицах почти никого не было. Миновав старую городскую площадь, он свернул на улочку, ведущую к скверу с протекающим по нему ручьём. Ему хотелось насладиться ещё и пением птиц, а сделать это можно было только утром. Ох как многого хотелось ему тем чудесным утром!

Неожиданно мысли были прерваны тихим, но неестественно длинным скрипом тормозов. Сергей обернулся. Рядом с ним остановился длинный лимузин. Водитель, опрятного вида мужчина в белой рубашке, вышел из авто. Сергей уже было тронулся дальше, как вдруг услышал:

— Мистер, простите…

Он обернулся. Водитель шел прямо к нему.

— Вы мне?

— Да, да. Простите, я за вами. Вас ждут.

— Кто? И где?

— Там, — водитель кивнул в сторону лимузина.

— Вы ошиблись, — уже уверенно ответил Сергей и, повернувшись, направился прочь.

— Нет. Не ошибся, — окликнул другой голос, который показался ему знакомым. Он обернулся. Рядом с автомобилем стоял его вчерашний гид Роберт.

— Вы? — удивлению не было предела. — Но ведь вы заняты сегодня, — начал Сергей, — ведь бридж, сорок лет… — Он с недоумением смотрел на своего нового знакомого.

— Понимаете, мне поручили… — тот смутился, но сразу же поправился, — появилась возможность… вы ведь хотели пообщаться в среде, языковой среде, не так ли?

— Да, — неуверенно, всё ещё не понимая, что происходит, пробормотал Сергей.

— Так вот, группа моих друзей, состоятельных друзей, — подчеркнул он, — отправляется на два дня в одно место под Эдинбургом, я и подумал…

— Но ведь это далеко. Север Англии, — недоумённо произнёс Сергей.

— Шотландия. Вы ведь никогда не бывали в Шотландии?

— Нет. Но как-то всё это неудобно, да и по времени… И потом, я не знаю никого из ваших друзей.

— В самолете два свободных места, а лететь всего тридцать минут. Я рассказал им о вас. Мои знакомые, — Роберт на секунду смолк, — очень просили меня… А вам это ничего не будет стоить. Ну как, идёт? — он улыбнулся. Улыбка решила всё.

— Так что, прямо отсюда?

— Времени нет. К сожалению.

Когда они в роскошном лимузине мчались по дороге в аэропорт, Сергей, повернувшись к спутнику, неожиданно спросил:

— А всё-таки, как вы нашли меня? И как же отступление от столь незыблемого правила? Бридж по понедельникам?

— О, это было очень просто… для меня, — тот снова улыбнулся. — Что касается игры, так её никто не отменял. — Его знакомый сделал загадочное лицо.

Молодой человек кивнул, показывая, что доволен ответом, и, также улыбнувшись, пожал плечами.

Самолет, легко разогнавшись, взмыл вверх. Сергей огляделся. Ему были видны только два человека, сидящие ближе других. Они с Робертом последними зашли в салон, и никто не познакомил его с остальными.

— Н-да, ничего себе приключение! — промычал он и уставился в иллюминатор.

«Агентство необычных путешествий». — Сергей вспомнил вывеску, которую однажды увидел на Покровском бульваре. — Ну да, угадайте с двух раз, в чём их необычность, — узнав об этом, заключила жена. Он всегда смеялся, вспоминая тот случай. Сейчас смешно не было.

Через полчаса они уже сходили по трапу к трём ожидавшим их автомобилям. Сергей насчитал шесть человек. Одному из них, по-видимому, стало плохо, и его поддерживали двое, которых сменили подбежавшие водитель и сопровождающий.

— Как-то неудобно, надо бы представиться, — обратился Сергей к спутнику.

— О, не беспокойтесь, это не принято. Впрочем, они также не знакомы, точнее малознакомы. Так что не смущайтесь, — и предваряя возможные расспросы добавил: — Мы сейчас едем в замок на западном побережье. Дорога займёт три часа, проедем и по Эдинбургу — древней столице шотландских королей. Замок-музей, Калейн, название ни о чём не говорит? На втором этаже есть несколько элитных номеров.

— Нет… никогда не слышал, а на первом?

— На первом картинная галерея. Кстати, рядом местечко, где родился Бёрнс. Знаете, разительный контраст — скалы, замок, неприветливые и вечно холодные воды океана, а в трёх милях уют и умиротворение. — Он почему-то невесело, как показалось Сергею, усмехнулся.

Проезжая по улицам, он заметил, что часть окон в старинных домах заложена кирпичом, правда, при этом со вкусом отделана декором.

— Налог. Средневековый налог на окна. Как только ввели, так и заложили. Как только познакомишься, так и пожалеешь, — уже задумчиво проговорил знакомый.

— Что? Что вы сказали?

Роберт спохватился:

— Нет, ничего, о своем я, о своем.

На самой окраине города он неожиданно остановил машину.

— Хочу показать вам одно знаменитое поле для гольфа, первое в Эдинбурге.

Они вышли. В двух метрах от машины, за прозрачным павильоном автобусной остановки, лежало совсем маленькое ровное поле. Сергей хотел что-то спросить, как вдруг в то же самое мгновение на них с неба рухнул, иного слова не подобрать, проливной дождь. Оба бросились под навес. Дождь лил с такой силой, что нельзя было и думать перепрыгнуть каких-то два метра, отделяющих их от лимузина, не промокнув до нитки.

— Вот это настоящая Шотландия! — с восхищением произнёс Сергей. — Здесь без зонта и водителя нам не обойтись, — добавил он, глядя на своего как-то вдруг постаревшего гида, зная, что на такой случай в каждой машине есть огромный зонт.

— Не волнуйтесь. Не пройдёт и полминуты, как этотдождь прекратится, — слова что-то напомнили Сергею.

Неожиданно, как по мановению волшебной палочки, стало ясно. И только тут он подумал, что его спутник почему-то сделал ударение на слове «этот».

«Брось искать кошку в тёмной комнате, особенно если её там нет», — уже находясь в салоне лимузина, вспомнил он известное выражение и, внимательно посмотрев в сторону стенки с баром, повеселел. Взгляд не остался незамеченным. Предложение выпить пришлось как нельзя кстати.

Через два часа, оставив позади пологие склоны гор с раскинувшимися у подножья огромными засеянными ячменем полями, эскорт машин достиг побережья. Свернув направо и потратив ещё минут десять, они увидели замок с тремя серыми башнями, с небольшими, едва заметными на их фоне окнами. Три стены между ними выглядели куда более современно, хотя, без сомнения, были из той же эпохи.

Лимузин въехал во внутреннюю часть строения и остановился. Они вышли. Других машин почему-то не было.

— Они прибудут попозже, к ужину, — заметив удивление гостя, пояснил Роберт. — Здесь недалеко… одно дело… Короче, у вас будет свободное время. Можете ознакомиться с внутренними покоями замка. А пока вам покажут комнату, где будете ночевать. К столу всех пригласят. — С этими словами он кивнул в сторону невесть откуда взявшейся старушки, которая, что-то бормоча и глядя на Сергея, махала рукой, приглашая следовать за ней. — Не обращайте внимания, — улыбнулся Роберт. — Она состарилась в этом замке, сами понимаете, вернее, поймёте, — уточнил он и сел обратно в автомобиль.

Через пару секунд Сергей остался уже один. Неожиданно он заметил, что старушка скрылась за маленькой кованой дверью в глубине двора, и тут же заторопился вслед.

«Ищи потом её. В конце концов, побывать в настоящем замке, родовом гнезде шотландской знати, было не худшим выбором в этот понедельник, только всё как-то спонтанно», — подумал он, догнав старуху на узкой лестнице, ведущей наверх. После утомительного подъема они наконец достигли второго этажа.

Пройдя по длинному коридору с высоченными стенами, странная провожатая вывела его в большую круглую залу с высокими, переходящими своей формой в конус окнами. Башня, понял Сергей. Прямо перед ним на противоположной стене нависал тяжёлый по своей форме козырёк камина. В трёх метрах за углом начинался какой-то коридор.

Старуха повернула налево и махнула рукой. Он приблизился и тут заметил странную перевязанную красной ленточкой прядь волос, опускающуюся прямо к её носу. Та приоткрыла низенькую дверь в какое-то помещение, и Сергей увидел нагромождённые ящики с пивом, виски и много коробок с незнакомыми этикетками. Странно, обычно такие запасы хранятся в подвале. Старуха что-то бормотала, указывая внутрь.

— Это все можно пить? — спросил он, не понимая, что хочет сказать та.

Женщина согласно закивала и, развернувшись, направилась в залу.

— Вот тебе и языковая среда, — усмехнулся Сергей и пошел следом.

Комната, в которой он должен был провести ночь, имела только одно окно. С трудом открыв его, Сергей вынужден был перегнуться через метровый подоконник, чтобы посмотреть вниз. С огромной высоты хорошо было видно, как волны, разбиваясь о подножье скал, смотрелись мелкими безобидными барашками. Приглядевшись, он понял, что эта часть замка стоит на утёсе, который, обрываясь вниз, многократно увеличивал высоту обзора. До самого горизонта в океане не было видно ни одного судёнышка. «Да, невесёлое место. Это тебе не замки Луары, где радость, веселье и добродетель поныне, как и века назад, усердно служат их хозяевам — французам. Каково же здесь ночью?» — Сергей сполз обратно и только тут увидел в углу накрытый стол. Несколько кусков ветчины, маленькие колбаски и сыр напомнили ему, что голод никуда сам деться не может. Бутылка пива и закуска моментально вернули потерянное было хорошее настроение. «Пойду-ка пройдусь по замку», — решил он и направился к двери. Миновав огромный камин и повернув за угол, Сергей обнаружил широченную винтовую лестницу из камня, уходящую вверх и вниз.

«Картины внизу», — вспомнил он и стал с некоторой осторожностью спускаться.

Гигантской толщины стены, это можно было заметить при входе в широкую галерею, уходили крыльями вверх, показывая размах фантазии безвестного архитектора. «Умели строить, — такая мысль пришла в голову ещё там, наверху. — Капитально, на века. Видно, была прямая необходимость». Слева и справа вдоль всей галереи были развешаны портреты. Большой размер картин, под стать самим стенам, говорил о важности изображённых персон.

Сергей направился вглубь. Краски на портретах поблекли от времени, но не это делало их героев мрачными. Он внимательно пригляделся. Лица. Конечно, лица. Ничем, казалось, не примечательные, они источали тревогу. Без неприязни смотреть на это было невозможно. Каждый из них, встречая гостя своим взглядом, как только тот подходил ближе, пристально сопровождал его, словно передавая своему соседу. Так повторялось с каждой картиной. Какое-то неприятное чувство, точнее, ощущение оживающих персонажей нарастало.

«Типичное свойство любого портрета, не обращай внимания», — сказал он себе, стараясь успокоиться. Но что-то настораживало и кроме этого. Несколько раз ему казалось, что он видел, может, мимолетно, когда-то давно, изображённых на картинах людей. Задумавшись об этом, Сергей остановился у одной из них, пытаясь возродить хоть какие-то воспоминания. Неожиданно ему померещилось, что человек в голубоватой мантии, пристально смотря на него со стены, прищурился. Сергей невольно сделал шаг назад.

— Который из них приснился вам ночью?

Он, вздрогнув, обернулся. Позади стоял маленький тщедушный человечек во фраке, с белым жабо на груди.

— Здешний управляющий, — представился человечек и, видя удивление мужчины, пояснил: — Всем, кто ночевал здесь, являлся кто-то из галереи. Да по-другому и быть не может, замок полон привидений.

Сергей стоял, глядя на незнакомца в некотором оцепенении. Поразило не столько неожиданное его появление, сколько манера говорить, не выражая эмоций. Мимика на лице странного человека отсутствовала. Её просто не было. Кроме того, едва шевеля губами, будто для приличия, тот ни разу не посмотрел на гостя. Его отрешённый взгляд, застыв на картине, перед которой они стояли, замер как и хозяин.

— Я… я ещё не ночевал… — неуверенно начал Сергей. — Я только сегодня приехал. И всего на одну ночь.

— Так вы тот, кого привезли после обеда, — по-прежнему глядя перед собой, промолвил человечек. — А я-то думаю, о ком все говорят и говорят.

— Кто говорит?

— Они, конечно, — незнакомец кивнул на портреты. — А то, что на ночь, так это славно, славно. Поддерживать традиции так благородно, — невозмутимо добавил он.

— Какие традиции?

— Я же сказал, славные. Те, что написаны в книге рукой постояльцев, она вон там, можете почитать. Замечательная книга. — Он указал вглубь галереи и направился туда. — Никто больше одной ночи здесь и не задерживался, — продолжал говорить человечек. — Вы тоже завтра напишете, если, конечно, сможете.

— Что значит, «сможете»?

— Вот, пожалуйста. — Словно не слыша вопроса, тот взял со старинной консоли, стоявшей у последнего портрета, потертую книгу. — Очень, очень изящно написал, к примеру, Лорно, нет… лучше Трумэн, — с нескрываемым восхищением проговорил незнакомец, чуть шевельнув губами. — Трумэн ночевал здесь… минуточку, — листая страницы, продолжал он, — да тем жарким летом, сразу после войны. Пожалуйста, девятьсот сорок пятая, снизу.

Он протянул Сергею книгу, по-прежнему глядя мимо.

— «Согласен получить всё. Ведь я этого достоин!» — прочитал Сергей и с недоумением поднял глаза на своего странного сопровождающего. — Что это значит?

— Да вы, я смотрю, к тому же и невежда, — с сарказмом в голосе, но только в голосе, с ничего не выражающим лицом произнёс тот. — Чему вас учат сейчас, если не знаете, что он приказал сбросить атомную бомбу на Хиросиму ровно через месяц после проведённой здесь ночи? Достойный, достойный поступок великого человека! — вновь с восхищением добавил он. — Ведь и вы будете чего-то достойны, не так ли? Жаль, что тысячи из них всё-таки спали. А если бы нет, только представьте, за ту самую отпущенную секунду вы успеваете заметить, как мгновенно обуглилась ваша кожа. Вы не узнаёте себя. Каковы впечатления! И даже почувствовать запах! — Он потянул носом. — А какая боль! Ни с чем до того не сравнимая боль! Система работает по-прежнему без сбоев… почти.

Его рука, с усилием сжав книгу, потянула её обратно. Сергей нехотя разжал пальцы, лихорадочно думая о чём-то.

— Да, но пилот того самолета, что сбросил… сошёл с ума!

— Зато штурман, Теодор Ван Керк, оказался достойным! — парировал человечек, проявив завидную память. — До конца жизни, представьте, до конца гордился совершённым. Так что награду… все-таки получил, — и, видимо, довольный оставленным впечатлением, ласково погладил книгу. — Как видите, и простых людей отзывы имеем. Но, замечу, слова «я ни о чем в жизни не жалею» произнесены не им первым. Как, вы сказали, имя другого? Пилот?

— Пол Тиббетс. Он написал на борту имя своей матери — Энола Гей.

— Нет, не припомню, — покачал головой незнакомец и с грустью добавил: — Какие похожие судьбы! Какие значимые для обоих награды. Лишь названия разные. Жизнь и смерть. Один пожалел, другой протянул дьяволу руку. Какая пропасть разделила мир их рукопожатием с тех пор…

Мужчина с удивлением посмотрел на человечка.

— Ой! — Тот вдруг прикрыл губы рукой. — Что я говорю, что говорю! Простите, простите несчастного!

Сергей от изумления открыл рот.

— Поди… и дракулы всякие тут есть, — переваривая сказанное почти автоматически, спросил он.

— Шестьсот четырнадцатая страница, — ответ был мгновенным.

— Ах вот оно что! — неожиданно поняв суть происходящего, медленно произнёс гость и, с трудом сдерживая себя, добавил: — Я заметил, отзывы все одинаковы. Что, на всех страницах одна фраза? — Сергей в упор глядел на управляющего.

— А как же иначе? Как же иначе-то? Для чего тогда эта ночь? — ни один мускул не дрогнул на его лице.

— А кого-нибудь, кроме скопища дерьма, вы здесь принимали? — Он сжал кулаки и угрожающе сделал шаг вперёд.

— Помилуйте, какое же скопище? — отступая и нервно листая книгу, защебетал человечек. — Вот Набоков, Владимир Владимирович. Позвольте… вот — ночевал в тысяча девятьсот пятьдесят пятом году! Как сейчас помню, очень, очень обходительный господин…

— Да что вы слушаете его! Он же сумасшедший! И представился, наверное, управляющим. — Голос был знаком. От входа в галерею к ним быстро приближался Роберт. — Джеймс, — он аккуратно, но с силой взял человечка под локоть, — иди к себе, Джеймс. Иди, — уже настойчиво добавил он.

Тот, повинуясь, двинулся к лестнице, понурив голову. — Но книга! Дайте… заберите у него книгу! Я хочу почитать… — затараторил, придя в себя, Сергей.

— Да какая там книга! Он сам же её и пишет, тем и шокирует посетителей, — рассмеялся Роберт. — Такое вот ходячее недоразумение. Не берите в голову. Лучше ступайте, отдохните. Ужин чуть задержится.

Вернувшись к себе в комнату, Сергей прилёг на постель. Только сейчас он почувствовал, как устал. Полумрак быстро наступивших сумерек, да и проведённый в непривычном ритме день дали о себе знать. Сон тут же навалился приятной тяжестью.

Его разбудил протяжный, едва уловимый сквозь ритмичный шум прибоя крик из распахнутого окна: «…илла! …милла!». Он сел. Было далеко за полночь. Подойдя к окну и с трудом перегнувшись, Сергей посмотрел вниз. На небольшом выступе у подножья скалы стояла, протянув руки в сторону океана, женщина и что-то кричала. Длинная красноватая ткань платья взлетала под порывами ветра и тут же падала. «Кам-и-и-лла!» — услышал он сквозь рёв накатывающих волн. «Софи-и-и-и!» — вновь донеслось до него.

Он пригляделся. «Не может быть», — резануло в голове.

— Хельма-а-а-а! — прокричал он. — Хельма-а-а-а!

Женщина медленно подняла голову и, заметив его, скрылась за утёсом. Сон прошел.

Откуда я её знаю, откуда я её знаю? — Мысль, вызывая резкую боль, запульсировала в мозгу. — Что там было ещё? Книга. Да, книга должна быть там. Ужин, нет, это потом, потом…

Сергей почти бегом спустился в галерею. В конце на слабо освещённой старинной консоли по-прежнему лежала она. «Так, первые страницы… Не знаю, не знаю, — он лихорадочно переворачивал их дальше. — Тиберий, Калигула… понятно, а в конце, последнее время… — он с заметным усилием перевернул тяжёлую книгу лицевой стороной вниз. — Ницше, ефрейтор… ясно… — Вагнер, вдруг прочёл он, и губы его зашевелились. Известные композиторы, писатели, режиссёры и драматурги голливудского Олимпа, знаменитые финансисты и художники, издатели, главы корпораций и государств прошедшего и нынешнего века, все успешные и великие были здесь. Но, к удивлению, их фамилии чередовались с совершенно незнакомыми.

«А эти… зачем же эти…» — мелькало в голове. И тут его осенило. Страшная мешанина сильных и безвестных этого мира говорила лишь об одном. О чем-то общем для них. О том, что связывало этих людей крепче родной крови, крепче страха перед самой смертью. Да, да — перед нею. Ибо попасть в эту книгу значило умереть для себя ещё при жизни. Сейчас он был уверен в этом. — Значит, не только успех… нет, стоп, не успех приводит сюда, а они за успехом. Приходят. Или приводят… В этот замок».

От внезапной догадки ему стало страшно. Сергей решительно открыл последнюю страницу и… похолодел. Последняя запись ничем не отличалась от остальных, но то… то, что было под ней, заставило его руки задрожать. В пяти чудовищных словах он узнал… собственный почерк. Под ними стояла его подпись.

— Как видите, Джеймс не сумасшедший.

Сергей вздрогнул. Справа рядом с ним стоял уже знакомый ему маленький человечек.

— Да вы и с сыном моим встречались, — как и вечером, глядя мимо, добавил тот. — Вспомните, Дин Джеймс Хариссон-младший. Ну, — видя его растерянность, произнёс он, — в подвале, под музеем. Они тогда здорово выручили вас. Большое желание имели, не так ли? Все исполнено в точности, — управляющий продолжал стоять, равнодушно глядя на крайний портрет. — Кстати, почему-то вам особая преференция, можете занять его место, — он кивнул на картину.

«Ну где же, где я мог видеть этого мужчину», — ещё раз глянув на портрет, подумал Сергей.

— Впрочем, я догадываюсь, — продолжил человечек, — если, конечно, согласитесь. Но отказов я не припоминаю.

Сергей выдохнул:

— Ах ты сука! — Одним прыжком оказавшись рядом, он схватил говорившего за горло. — Это же ты, ты вписал меня сюда! Говори, что происходит, почему, зачем я здесь? Говори, убью! — Он с силой сжал пальцы.

— Я… я согласен, скажу, — вдруг выдавил человечек. — Только отпустите!

Ошарашенный неожиданным ответом Сергей тут же ослабил руки:

— Ну!

— Одно условие, обещайте выполнить, — затараторил тот.

— Какое?

— Вы всё-таки убьёте меня после этого. Я не хочу, не могу больше оставаться здесь, — вдруг завизжал Джеймс.

— Для чего? И почему «всё-таки»? И я? — Эти и какие-то совершенно нелепые вопросы, расталкивая, перебивая друг друга, в одно мгновение ворвались в его сознание, которое и так едва держалось на грани срыва. — Ладно! — с изумлением слыша свой голос, скорее автоматически закричал Сергей, понимая, что теряет драгоценные секунды. — Говори же!

— Здесь… здесь клан исполнителей. Их цитадель. Они предлагают каждому подписать бумагу… договор с ним.

— С кем? — снова закричал Сергей и осекся. Смысла в вопросе не было.

— Они, подписавшие, получают всё, всё!

— При чём здесь я? — спокойнее, словно понимая что-то, спросил он.

— Вы уже обращались. Они помогли вам и потом…

— Врёшь! Я сам! Я сделал всё сам!

— Это кажется!

— А что потом?

— Вы помешали им. Вы нарушили главное и непоколебимое условие течения их времени, их существования. А значит… значит, у вас есть власть от самого… Больше я ничего не знаю… а сейчас убейте, убейте же меня. Вы обещали!

И вдруг Сергей почувствовал ледяной холод в кулаке. Он разжал его. На ладони лежал серый камень.

— Ну же! Смелее! — Чужой голос заставил Сергея обернуться. Он обомлел. В глубине галереи стоял Регонд, муж его спутницы по круизу. — Так вот откуда здесь Хельма! — Догадка сразу поставила всё на свои места. Стальной костюм едва заметно отливал пламенем свечей, расположенных на стенах по обе стороны. — Правильная догадка, — человек ухмыльнулся. — Однако ужин ждет. И потом мы обещали научить вас игре в бридж. Она состоится. При любых обстоятельствах. — Он подошел и, видя, что Сергей находится в шоке, мягко взял его под руку. — Джеймс, будь великодушен, — обращаясь к как-то обмякшему сразу человечку, сказал он, — можно ведь и после ужина, ведь можно, Джеймс? — В его голосе слышались угрожающие нотки. Тот обречённо закивал головой. — Тогда… кыш-ш-ш, — протяжно, взмахнув рукой, почти шепотом выдавил Регонд, и вдруг Джеймс, медленно поднявшись в воздухе, приблизился к портрету напротив и растворился в нём. Сергей обомлел — с картины на него смотрел муж Хельмы, что держал его сейчас под руку.

«Как я не понял раньше? Но как это связано с происходящим?» — лихорадочно соображал он.

— Вот видите, все устроилось. Пойдёмте же, — и, легко потянув за собой Сергея, тот сделал шаг в сторону лестницы. — И камешек, камешек не уроните, — ласково добавил он. Не понимая, почему ноги послушно передвигаются, не согласуясь с собственными мыслями и желанием, Сергей молча проследовал вперёд.

Миновав лестницу, ведущую наверх, они прошли дальше, в почти не освещённую часть помещения. Своды высоких потолков по-прежнему уходили ввысь, но уже теряясь в темноте. Галерея закончилась. В стене, перед ними, Сергей увидел два больших медных кольца.

— Что, Камилла, все готово? — раздался голос его спутника.

И тут он увидел уже знакомую старуху, что затаилась от посторонних взглядов. «Ах ты, старушка-веселушка. Вот для чего ты здесь!» — подумал Сергей. Та привычно замахала рукой.

— Тогда впускай, — повторил знакомый голос.

Женщина потянула за оба кольца, и каменная стена, обозначив две огромные створки, медленно раскрылась.

В глубине небольшого зала за вытянутым прямоугольным столом сидело пять человек. Одного он узнал сразу. Это был Роберт, его гид. Костюмы-тройки стального цвета делали их относительно похожими друг на друга. Всех, кроме одного. Того, что сидел во главе стола. Относительно, потому что одна деталь отличалась у каждого. Разными были галстуки. Сергей вопросительно глянул на провожатого.

— Не смущайтесь, стальной цвет сегодня обязателен. Очень даже обязателен. Такая уж повестка дня, — невесело усмехнувшись, произнёс он.

— Проходите! — Голос человека, сидящего в торце стола и единственного одетого не как остальные, звучал твёрдо. — Ваше место сегодня рядом с ним, — он указал на мужа Хельмы. Остальные повернулись и с любопытством смотрели на гостей. Неподвижным остался лишь один, что сидел справа от «старшего», как мысленно окрестил того Сергей.

Пока они шли к столу, Сергей вдруг увидел ещё одного человека, метрах в десяти. «А вот и шестой», — мелькнуло в голове. Одет он был в зелёную манишку и несвежего вида белую сорочку, ворот которой был расстёгнут. Одежда, включая серые панталоны, превращала бы её обладателя в гостя из девятнадцатого века или актёра, одетого соответственно обстановке, если бы не пластырь на его рту и ремни, притягивающие ноги и руки к большому старинному стулу.

И вдруг Сергей узнал его. Это был тот самый, что отчаянно упирался, не желая приближаться к костру, там, в лесу. «Так вот кто еле стоял на ногах, когда они выходили из самолета. Они его чем-то накачали!» Догадка обескураживала. Он даже остановился. Но не поэтому. Поразило Сергея другое.

В изумлении глядя на человека, он увидел, что никакой стены, у которой зрительно должен был находиться привязанный, не было. Позади зияла пустота. В какое-то мгновение показалось, что он увидел отблеск воды, но всмотревшись, так и не нашёл подтверждения этому.

«Держись! — Кровь застучала в голове. — Ты обо всем читал и должен ожидать чего-то подобного».

— Ну-ну, смелее, — Регонд слегка подтолкнул его. — Вы все поймёте… чуть позже.

Даже сев за стол, он то и дело бросал взгляд в сторону несчастного. Минутой позже Сергей заметил, что кроме свечей, тарелок с закуской и больших металлических кубков у каждой из них, на столе ничего не было. Свет, заполняя зал, исходил из ниши, протянувшейся вдоль стены напротив. По его колыханию можно было предположить, что там горели факелы. Но они почему-то, как ему показалось, перемещались. Сергею даже послышались приглушённые голоса под сводом.

— Ну что? Освоились? — Старший поднял большой кубок. Одежда на нём напоминала накидку с прорезями для рук и была также стального цвета. Глубокие морщины на лице и седой ёжик с большими залысинами выдавали в нем преклонный возраст. Однако бодрости голоса, да и движений, как успел заметить Сергей, можно было бы позавидовать. — Клану предстоит сегодня решить несколько вопросов, да и некоторые изменения коснутся его состава, — продолжил старший. — Выпьем за пополнение, забудем об ушедших и о тех, кто уйдёт. Сегодня. Туда и дорога их поганая лежала с самого посвящения. — Он поднёс кубок к губам, и мощный кадык заходил вверх-вниз. Отблески тёмных камней в перстнях на его пальцах заиграли в пламени свечей. Все молча сделали то же самое.

Сергей ни к чему не притронулся. Бросив взгляд на левую руку главного, упёртую в стол, он заметил на указательном пальце ящерицу, с короной и чёрным алмазом на голове. Сергей мог поклясться, ящерка шевельнулась и ощетинилась, зло глянув в его сторону.

Где-то я уже читал о ней.

— Хе-хе-хе, — мысль была прервана скрипучим смехом из глубины зала. Он обернулся. Старуха, что впустила их сюда, копошилась у небольшого прислонённого к стене столика.

Сергей набрал в лёгкие воздуха.

— Кто это? — стараясь говорить спокойно, произнёс он, указывая на привязанного человека. — И что вы собираетесь с ним сделать?

— Крупп. Стальной магнат. Крупнейший поставщик оружия эпохи. Получил всё, — неожиданно ответил Роберт, жуя кусок ветчины с тарелки перед ним.

— Состояние, власть, — вставил сидящий напротив с красным платком в нагрудном кармане пиджака, кисти рук которого были сжаты в замок.

«Тот, что доставал меня на палубе!» — вдруг с изумлением узнал его Сергей.

Красный платок утвердительно кивнул.

— Отличная ночь, не правда ли, — как и тогда, но уже с усмешкой произнёс он, в упор глядя на гостя. — Поплаваем ещё вместе? А? — странный тип снова усмехнулся.

— Известность, уважение, — добавил человек слева от главного и что-то всё время записывающий. Странного вида очки с синим и красным стеклом то появлялись, то исчезали в его нагрудном кармане.

— Им восхищались, ставили в пример, — все заговорили наперебой.

— А как ему это нравилось! — добавил молчавший до этого муж Хельмы.

— Э-хе-хе, — его слова прервала старуха, прячась по-прежнему в углу.

— Короче, полный список требований, согласно договора, — старший бросил на стол лист бумаги. — А что он? — Председательствующий презрительно повернул голову в сторону человека. — Покончил с собой! А обязательства? Обязательства! А ведь всего-то требовалось… требовалось что?

— Отпрыск покончил с собой, его наследник, ваша честь! А этот сам… сам, — поправил говорившего человек в очках.

— А требовалось одно! — не заметив реплики, почти закричал красный платок. — Одно, ваша честь! Требовалось производить пушки! И всё. Много пушек!

— И ведь исполнял! Все шло как по маслу… — воскликнул Роберт.

Сергей уже с удивлением посмотрел на него. Всё-таки несколько дней, проведенных вместе, не позволяли ему вот так сразу поменять мнение о человеке.

— Верно, по маслу. По пушечному маслу, — явно не к месту ввернул муж Хельмы и почему-то, словно чувствуя за собой вину, испуганно посмотрел на председателя. Тот зло метнул в него взглядом. Сосед Сергея сник и опустил голову.

— Ну-ка, зачитайте приговор, — старший кивнул сидящему слева. Тот снова достал очки с необычными стеклами и развернул лист бумаги.

— Крупп Альфред. По нашей рекомендации изменил имя, данное ему при крещении. Всю жизнь производил пушки. Таково было единственное обязательство по договору. Получил всё. Решил отказаться от исполнения, но неудачно. Тогда же, пытаясь уйти от ответственности, и умер от инфаркта. Смерть оборвала его участие в производстве. Прямой ущерб составил четыре миллиона шестьсот тысяч человеческих жизней. Косвенный — шестнадцать миллионов будущих потенциальных фигурантов договоров с нами…

— А как с санкциями по договору? Я имею в виду членов семьи, — прорычал старший.

— Здесь всё в порядке, ваша честь. Мы проследили за исполнением. Его сын Фридрих, как уже было сказано, кончил самоубийством. Наследника Густава, тоже Круппа, разбил паралич. Его правнуки…

— Довольно! — оборвал председательствующий. — Кто-то ещё хочет высказаться? — Он обвел совет глазами.

— А ведь помнишь, Альфред, — глядя вглубь зала, начал Роберт, — какие приятные заседания проходили в твоём замке. Из стали и камня. Второго такого в Европе до сих пор нет. Окна там не открывались никогда, даже в самую жару. На стенах не висело ни одной картины. Даже наших портретов. Ты говорил — боишься пожара. Мы прощали всё. Но ты завёл там библиотеку. И заставил нас сменить место. — Лицо говорившего исказила гримаса. — А какой был бридж в винных подвалах! Какой был бридж! А дивный особняк в Крыму, помнишь? Только он и остался от тех лет. С гербом на балконе. Особняк жив. Стоит! Что бы ты ни удумал! Сколько мерзавцев прошло через него. Великое не остановить!

— А я предупреждал, что он начал страдать депрессиями! Месяцами! — прервал его человек в странных очках, тыча пальцем в обречённого. Тот явно силился что-то сказать, двигая мышцами лица. Глаза ни секунды не оставались на месте.

— И ты, ублюдок, решил ускользнуть от возмездия. — Старший с ненавистью глянул на белое от ужаса лицо привязанного к стулу. — Мало ли к чему мы приходим в конце жизни. Все к чему-то приходят. — Он перевёл взгляд на сидящих за столом. — Но выполни то, под чем подписался! — Председатель снова взял лист и потряс им перед собой. — А если отказываешься, прими смерть. Лютую. Таков порядок. Никому, — он пристально посмотрел на Сергея, — никому не позволено нарушать договор! — И, снова обведя взглядом остальных, прошипел: — Только однажды, помните того, с розой?

— Но тогда не было ничего подписано, не было требований, ваша честь! Мы брали обязательства в одностороннем порядке!

— Именно. Именно в том и отличие. Потому и впустую, — уже задыхаясь от гнева, прохрипел сидящий во главе стола. — А этот, — человек в глубине зала вдруг судорожно заёрзал, — позволил себе неслыханное. И что же? В момент свершения справедливости, в самый момент возмездия всё рушится! — Он снова вперил взгляд в Сергея. — А значит… ну!

Все напряглись.

— Прецедент! — выпалил человек с красным платком в нагрудном кармане, и капли пота выступили на его лице. Старший недовольно махнул рукой.

— Предательство! — испугавшись сказанного, тихо проговорил тот, что слева.

— Среди нас? Исключено! Невозможно! — раздались голоса.

— Кого предавать-то? Всё давно предано! — перебил председательствующий. — Осталось только себя. Но и закон вам известен! Вспомните того, у Врубеля на картинах. Чем кончил? Или отшибло всё? — Тон снова стал угрожающим. — Других невозможно, только себя, — выдавил он. — Нет, я всё-таки заставлю вас перечитать книгу Летавра, — его зубы заскрипели.

— Сбой какой-то, может… — осторожно произнёс Роберт.

— Уже ближе!

— В шлюзе дыра! — воскликнул красный платок.

— Наконец-то! — Старший со злостью ударил рукой по столу. — Ненамеренное проникновение в событие. Я тогда сразу догадался. Помните, этот Лорно, писака. Предупреждал ведь, нет книжонки в условиях договора, так ведь убедил вас! Позволили напечатать!

— Вы несправедливы, ваша честь, — неожиданно вмешался левый. — Общим было желание вовлечь как можно больше этих тварей в оккультизм, эзотерику, ну и в наше прямое дело. И результат имеется. Одна передача об экстрасенсах скольких сбивает! И как платят нам организаторы с участниками! Ведь это прямо запрещено их Библией! Не косвенно, как иное, а прямо! А современное искусство? Ублюдков, простите, «наших» становится всё больше и больше. Нельзя не замечать очевидной пользы. Так что ваша оценка не совсем справедлива, — уже тихо добавил он.

— Отчасти соглашусь, — голос старшего смягчился. — Но цена! Всё измеряется ценой. Напомню слова, с которых начинается книга. Они гласят…

— За всё надо платить! За всё надо платить! За всё надо платить! — заорали вдруг сидевшие, перебивая друг друга, словно горя желанием показать, что и они не только держали в руках ту самую книгу.

Главный одобрительным взглядом обвёл членов клана.

— А раз так, — снова начал он, — кто-то виновен и кто-то должен заплатить! Полную цену!

— Должен! Должен! — раздались голоса.

Все повернулись к Сергею. Он сидел ни жив ни мертв.

— Нет! Не с него. Мы даже коснуться его не можем пока… Возможно, это тот, кого мы ждём. От самого. — Задумчивый взгляд на секунду скользнул по гостю. Председатель вдруг резко повернулся к мужу Хельмы. Все с удивлением на лицах сделали то же самое.

— Как? Как такое могло случиться, Регонд? Как смогла вырваться она от тебя?

Тот опустил голову.

— Ты что, был ослеплён? Не видел? Я ведь предупреждал! Так? — Взгляд его перешёл на присутствующих. Те быстро закивали. Старший подался вперёд. — Ослепление значит одно! — уже заорал он. — Близость к свету!

Все вздрогнули.

— Забыл? — Он угрожающе прорычал:

«Но что женщина скажет мужчине, горящему страстью, Надо на ветре писать или на быстрой воде».

— Проперций? Ваша честь? — Сидящий слева подобострастно глянул на председателя.

— Гай Валерий Катулл, что родом из Вероны. Римлянин.

— Из наших? — не унимался левый.

Председатель зло посмотрел на него. Тот сник.

— И зять у него Гней Помпей? — спокойный голос Роберта разрядил обстановку. Старший кивнул.

— Так это стишок о непостоянстве женщин. В самую тему, — палец председателя уперся в соседа Сергея. — Да не в коня овёс.

— Осторожнее! У него ещё семь или восемь стихов «К Лесбии», — к чему-то выпалил Сергей, цепляясь за самую невероятную возможность помочь бедолаге.

— Мы и полагаем, наш парень… — с осторожностью прошептал красный платок, потирая руки.

— Вы не поняли, — перебил Сергей.

— Зарождение любви! — человек в стальной мантии вдруг рассвирепел и вновь ударил по столу ладонью. Свеча напротив погасла. — Даже один росток — гибель! Я слышал, она и сейчас где-то поблизости?

— Да, ваша честь. Её сегодня видели на скалах, — снова с готовностью откликнулся красный платок.

— Кто видел?

— Вот он, — и указал на гостя.

— В клетку жабу! Обратно в клетку! — зарычал главный.

— В клетку! В клетку! — одобрительно закивали остальные.

— Хорошо, — тихо проговорил муж Хельмы.

— Нет! Этим займутся уже они! — Председатель вытянул руку в сторону сидящих слева. — А тебе, Регонд, придется исполнить начало книги. Впрочем, издатель с рыжей бородёнкой из тебя лучше, чем исполнитель! Помнишь? Прошлый роман? — он усмехнулся и щёлкнул перстнями на пальцах.

— А как же день рождения? Я ведь исполнил все! — в отчаянии закричал несчастный пленник из каюты двести восемнадцать. Никто даже не посмотрел в его сторону.

Двери распахнулись, и в помещение, шаркая тапками, вошла исчезнувшая старуха. Сергей успел заметить пустой угол за минуту до этого. Та, что «состарилась здесь», как представил её вчера Роберт. В трясущихся руках она держала поднос с огромным бокалом, наполовину заполненным красноватой жидкостью. Подойдя к столу, старуха поставила поднос перед Регондом.

«Да ты ещё и старушка-проклятушка!» — Сергей ошарашенно смотрел на нее.

— Вспомни, хорошо всё вспомни, Регонд. Это твоя, не чужая, а твоя кровь! Та, какой была до подписания! — воскликнул главный. — Получи же своё обратно! Явор!

— Явор! Явор! Явор! — согласно закивали остальные.

Вдруг Сергей с ужасом увидел, как откуда-то сверху на них начали медленно опускаться белые балахоны. На всех, кроме соседа.

Старуха сжала ладонями бокал и поднесла к его губам. Регонд вздрогнул, тело неожиданно загудело, лицо перекосило от ужаса. Низкий гул, ширясь, заполнил помещение. По судорожным движениям головы было видно, что он старается отвернуться от рук старухи. В этот момент балахоны с шелестом накрыли присутствующих. Кровь, разливаясь по подбородку, потекла мужу Хельмы в рот. Он вдруг странно закачался. Глаза вылезли из орбит. Захлебываясь и тщетно стараясь выдавить из себя содержимое бокала, мужчина сделал глоток, затем второй. Лицо его посинело, изо рта повалил сизый пар, одежда вспыхнула и начала тлеть. Расползаясь, сполохи быстро охватывали оголившиеся части тела. Ещё через мгновение почерневшая кожа на груди с треском лопнула, и кровь брызнула на стол. Регонд страшно закричал, изогнулся и, дергаясь от судорог, запрокинул голову. Раздалось шипение, тело ухнуло, рассыпаясь на тлеющие лоскуты, которые падали на пол ещё несколько секунд. Старуха захохотала. Наступила тишина.

— Все люди подписывают с нами договор. Даже те, кто становится одним из нас, — тяжёлый, глухой голос председателя вполз в немоту стен, заставляя Сергея начать соображать. Впрочем, соображать его заставила старуха, которая, что-то напевая, протирала стол. — У каждого своя степень падения, — продолжал старший. — Одни подписывают бессознательно, другие по неверию или своими поступками. Не подозревая того.

— Это… как? — выдавил Сергей.

— К примеру, песней… — уже повеселев, бодро парировал тот. — Помните, «кто кому в постели нужен, это секшн революшн…». Ах, какие слова! Какие слова! Думаю, вы понимаете, что просто так они в голову придти не могут. Требуется наша возмездная, — он ухмыльнулся, — помощь. А на бумажке, что на вечном хранении, вместо подписи — песня. Такие «революционеры» — наши ребята по бестолковости. Никакой особой ценности, так, солдатня. Кстати, что с ним?

— Готов, почти готов, ваша честь! — раздались голоса.

— А вот те, что осознанно делают это, так сказать, приходят к нам по родству душ, те другое дело. Хотя какие у нас души! — председатель захохотал. — Становясь с нами, и они гонят её прочь. Иногда душа просто так не уходит. Всё тянет к нему руки. Даже плачет. Тогда приходится помогать, — тяжелый вздох не вязался с презрительной гримасой и чуть поднятыми бровями на его лице. — Правда, при таком варианте что-то теряется, человек не совсем сливается с нами. Становится как бы слегка ущербным, неполноценным, что ли, — и кивнув на место, где только что сидел муж Хельмы, добавил: — Как этот. Но в нашем полку всем находится место. А есть и особо ценные экземпляры, превосходящие вас ещё там, на земле. Говорят, у них и души-то нет. Не видел, чтоб здесь они гнали кого-то. Некого. И договор подписываем не мы с ними, а они с нами, диктуя свои условия. Но ни слова о душе и там нет. Видимо, и впрямь это исчадия бездны мира, принявшие облик людской! Непостижимая, но великая участь! Непостижимая в высоте целей, великая в степени содрогания человечества от одного только движения мыслей их. Скоро уж век как радуют нас. — Он замолк. Несколько секунд прошли в полной тишине. — Вот кто исходит от самого, наполняясь его мерцанием, заражая людей жаждой величия и признания! Пополняя окружение моё! — слова гулко отозвались под сводами. — Они и есть проводники недоступной истины смысла вашего существования! Камни, спасительно брошенные вам для священной башни знания и свободы! Не древа уже, а башни! И мы становимся подвластны ему. И уже мы солдаты и служители гордой воли его! Великая в своём ужасе честь для нас! — При этих словах старший поднялся, вытер со лба пот и некоторое время стоял, молча устремив отрешённый взгляд вверх. Никто не смел даже шелохнуться. Наконец он медленно опустился в кресло.

Прошло несколько минут. Подавленность присутствующих постепенно сошла на нет. Балахоны тихо исчезли в глубине свода. Оглядев остальных, Сергей понял, что уже адекватно, если такое определение было уместно, оценивает обстановку, и тут же поймал на себе пристальный взгляд. Председатель не моргая смотрел на него, барабаня по столу пальцами левой руки.

«Геккон! Тот самый геккон! Только чёрный», — вспомнил Сергей, видя почему-то снова ощетинившуюся ящерицу.

— Не могу понять, понять тебя изнутри, — глухо пробормотал тот. — Но ладно, потом… терпит. Так что? Теперь главное, — переведя глаза на привязанного к стулу мужчину, прохрипел главный, остальные замерли. — Кто-нибудь сомневается, что мы должны исполнить обязательства, даже если клиент нарушил договор? — угрожающий тон не давал никому расслабиться.

— Так написано в книге Летавра, — тихо заметил советник слева. Все закивали.

— Даже если ему удалось исчезнуть больше чем на сто лет? — Все снова закивали. — Тогда начинайте бридж! Наш бридж! — Мантия грузно отвалилась на спинку стула. Сергей вздрогнул. Роберт достал карты. Не торопясь и что-то мурлыча себе под нос, начал раскидывать их всем, кроме Сергея.

— Что там по договору? Что мы ему обещали?

Человек снова развернул лист бумаги:

— Золото, ваша честь. Очень много золота.

— И получит его всё! — старший захохотал. Все заулыбались, почувствовав разрядку. — Что я придумал! — ухмыльнулся председатель, беря карты. Остальные последовали его примеру. — Помните Лумумбу?

— Как же, как же, — раздались голоса.

— Борец за свободу Африки, — бросил Роберт, глядя на своего знакомого. Сергей с недоумением посмотрел на него. Вдруг предчувствие, что он должен что-то сделать, предпринять именно в эту минуту, заставило его резко встать.

— А ему? Его услышать! Вы не хотите? — отчаянно громко сказал он, показывая на стул у чернеющей бездны. — Или здесь права только у вас? — Сергей уже почти кричал.

— Услышать? Обязательно услышим, — ухмыльнулся главный. — Да вы присядьте, присядьте. Хотя для вас не это сегодня главное.

Молодой человек обессиленно опустился на стул.

— А как его убили? Борца за свободу. Кто помнит? — спокойно продолжил тот.

— Растворили в ванне с серной кислотой. Он просто исчез. Ничего не осталось, — разведя руками, вставил мужчина с красным платком.

— Чтобы паломничества не было, — поправил сидящий слева.

— Верно. Но вы забыли… а впрочем, откуда вам это знать! — Старший снова захохотал. — Золото! Ни с чем на земле оно не вступает в реакцию! Не окисляется и не темнеет. Его ни в чём нельзя растворить.

— За то и ценят! — заулыбавшись, вставил Роберт, вновь почему-то глянув на Сергея.

— Ни в чём! Кроме одной жидкости, — словно не заметив реплики, продолжал человек с седым ёжиком на голове. — Концентрированная серная кислота.

— Нильс Бор растворил в ней свою нобелевскую золотую медаль и, спокойно пройдя немецкую таможню, увез в Америку! А там восстановил обратно, из кислоты, — неожиданно удивляясь самому себе, выпалил Сергей. Все повернулись к нему.

— Вот! Вот что значит образование! — захохотал человек в стальной накидке. — Не то что вы — недоучки босоногие! Кем бы и где вы были, если бы не это! — Он ткнул пальцем в развёрнутый лист договора. — Жажда, вот что делает из них, — он кивнул в сторону Сергея, — звёзд экрана, власти, сцены! Славы! Желательно с золотым отливом! Они до сих пор грызут запретный плод, рвут его из рук Евы. А ведь все, что должны сделать на земле, написано в одной книге. Но никто не читает её.

— Обижаете, ваша честь, — неуверенно возразил сидящий слева. — Я тоже кое-что могу привести из истории металла. За который гибнут люди…

— Да ладно, — тот махнул рукой. — Наслушался опер.

— Ваша честь, выпало опять вам, — радостно подал голос Роберт.

— Ну что ж, — тот сделал паузу. Все затихли.

— Так вот, — прорычал председатель, — Он получит сполна обещанное нами. Я растворил в кислоте всё золото мира! — Старший вскинул обе руки в направлении жертвы. Сергей повернул голову. Зал вспыхнул, тёмная бездна за спиной несчастного посветлела, и перед ними открылась панорама гигантского озера со свинцовой гладью. Покрытые снегом вершины окрестных гор, слабо мерцая, отражались в ней, слегка покачиваясь. — Этот получит его сполна! Он растворится в нем! Нет! Он станет с ним единым целым!

Страшный хохот снова наполнил эхом своды зала.

— Забирай! — уже заорал человек в стальной накидке, и вдруг холодный ветер наполнил пространство над ними. Одежда на приговорённом от его порывов зашевелилась. Он в отчаянии задергал губами, стараясь что-то сказать. Глаза наполнились ужасом.

— Вы же обещали! — закричал Сергей.

Ветер, словно засасывая в себя обреченного, перешёл в ураган, который, усиливаясь и, казалось, со злостью начал обрывать с несчастного куски одежды. Неожиданно ремни лопнули, пластырь сорвало со рта.

— А-а-а-а-а-а-а! — закричал человек. Стул резко качнулся, опрокинулся и понёсся, подхваченный мощным вихрем, прочь от них. Сделав невероятный зигзаг над озером, он со всей силы ударился об его поверхность. Уже из глубины, сквозь шипение пузырей, они услышали затухающие крики.

Когда круги на стальной глади исчезли, панорама медленно потускнела, и каменная стена, как и три другие, медленно проступая, заняла свое место.

— Вот и его мы услышали. Я всегда держу слово.

Сергей не понимал смысла сказанного. Его колотило.

Определить, сколько прошло времени, было невозможно. Потрясение оказалось столь велико, что на подобный вопрос у него был бы один ответ — вечность.

— А я знаю, что мучает вас, — кто-то тронул его за плечо. Сергей вздрогнул. Рядом, на том самом стуле, где ещё недавно находился муж Хельмы, сидел вполоборота к нему человек с красным платком в нагрудном кармане пиджака, тот, что, задавая ему нелепые вопросы на теплоходе, сразу исчезал, словно растворяясь в небытии. Сергей, всё ещё находясь в прострации, отвёл отсутствующий взгляд. — Вы ждёте не дождётесь урока игры в бридж. Иначе как вы попадете на стену в галерее? — И, довольный своей догадливостью, как ему казалось, расплылся в неприятной улыбке. — Роберт, раздайте карты ещё раз, — обратился он к соседу напротив. Сергей заметил, что посуды уже не было. Лишь бокалы по-прежнему стояли против каждого из них.

— Конечно.

Карты кинули на четверых. И только тут Сергей обратил внимание на человека, который с самого начала сидел справа от председателя, в одном ряду с ним и всё это время не проронил ни слова. Он и сейчас не участвовал в игре. Голова его была опущена так низко, что свисающие волосы не давали никакой возможности рассмотреть лицо. Неподвижная поза подчеркнуто исключала его из участия в действе. Он был как бы вне события. Даже после всего, что случилось, человек оставался неподвижным.

— А ему? — выдавил Сергей, кивнув в сторону странного типа.

— Ему? Что вы! Нельзя. Он здесь для другого, — прошипел красный платок, почему-то с ненавистью глядя на незнакомца.

— А кто он?

— Можно, ваша честь? — Тот, что в очках, повернул голову к старшему. — Наши гости обычно уже не могут ничего рассказать. Никому, — добавил он, указав на Сергея. Председатель, чуть помедлив, кивнул. Красное и синее стёкла повернулись к нему.

— Это последний мужчина.

— Кто? — Сергей опешил.

— Последний мужчина. Вы не ослышались.

— А для чего…

— Узнаете после игры, — перебил его говоривший.

— Я не собираюсь с вами играть!

— Ну, тут уж мнения мерзкого человеческого никто и не спрашивает! — раздался рык. — Погасить жертвенный костёр и остаться там? — Старший ткнул перстнем в сторону двери. — Не слишком ли много для такой твари, как человек? — Глаза его налились кровью. — Или туда, — он бросил взгляд на стену, — или на его место, — стул соседа, на который присел мужчина с красным платком, вдруг задрожал. Тот, резко вскочив и сделав шаг назад, замер.

— Да гость и не против, — скрипучий голос заставил всех обернуться. — Прямо к Сергею направлялась сгорбленная старуха, неся в руках бутылку с вином. Он похолодел. — Просто ему надобно выпить розового анжуйского, его любимого, для смелости.

Сергею показалось, что суставы старухи заскрипели, когда та наклонилась к нему и, наливая бокал, прошептала:

— Проси глянуть на портрет.

— Хельма! — обомлел он. — А где?.. — и, чуть не вскрикнув, сжал протянутый бокал так, что, казалось, раздавит его.

— Осторожней! — заметив это, усмехнулся председатель. — Надо же, мучаешься, душу вывернуть у них пытаешься, чтобы понять, а им достаточно одного! Жаль, не будет карнавала, — разочарованно добавил он, явно сожалея о чём-то грандиозно задуманном на эту ночь и упущенном.

Нескольких секунд, которые ушли на пять глотков, оказалось достаточно, чтобы Сергей сообразил, что от него требуется.

— Я хочу взглянуть на портрет. Его портрет, — он хлёстко положил ладонь на стол против места соседа.

— Свободен ли? Похвальная расчётливость, — старший кивнул. — Проводи, Роберт.

Они встали. Старуха, не выпуская его руки, двигалась рядом. Когда двери зала сомкнулись, он услышал:

— Держись крепче.

В конце галереи они остановились. Там, где два часа назад висел портрет, зияла пустота.

— Ну, убедился? — Роберт повернулся к нему, и лицо его перекосила страшная гримаса. Сергей обернулся. Позади с глазами, полными отчаяния, стоял Джеймс. На руках он держал мёртвую старуху. Ту, что состарилась в этом замке.

— Держись, — снова услышал он — и вдруг свод галереи, расколовшись, обнажил по-прежнему чёрное небо. Он успел заметить, как одежда Хельмы, сорвавшись с неё, хлопком накрыла лицо Роберта, заглушив его отчаянный крик.

— Вот это и был бридж по понедельникам, — вытирая со лба пот, пробормотал Сергей. Новосёлов молча, чуть приоткрыв рот, завороженно смотрел на него.

Шёпоты со смертью

«Сойди в себя — и узришь обширные своды. Ниже оставь страх, спустись в пещеру. Ноги твои ступят на сухой песок, мягкий и жёлтый, дающий отдохновение. Здесь заглушён шаг твой. Здесь сухо и почти тепло. Капли времён срываются со сводов и падают в глубины мрака. Гулкие переходы наполнены реющим звуком: словно бьют свои удары бесчисленные маятники. Как в мастерской часовщика, нагоняют и перегоняют друг друга неисчислимые ритмы… Упруго жужжат веретёна судеб. Сердца всех в этих недрах. Сюда сбираются и звёздные токи, огустевающие в драгоценные камни. Тут-то, под пещерными сводами сердца, и воссияет Звезда Утренняя».

Первый отложил книгу.

— Безумствуем, коллега?

— Не я. Некий Флоренский.

— Но, согласитесь, и вас в последовательности сюжетной линии упрекнуть нельзя.

— Если бы я задумал план, понимая, что нужно сказать в такой последовательности, я никогда бы не приступил…

— Отчего же?

— От неверия в возможность задуманного. Такие вещи не рождаются в холодном рассудке, а попускаются порывом. Для чего-то…

— Тогда к чему наш диалог? Ищете лекарство от безумия?

— Попустительство и есть такое лекарство. В случае непринятия.

— Ну и как, приняли?

— Я уже.

— Имею в виду книгу.

— Пока не знаю.

(Из разговора двух интеллигентных пьяниц)

Ветер постепенно стих, и мужчина понял, что полёт замедлился. Плотная темнота, окружавшая их до этой минуты, стала расступаться, открывая пусть не далёкую, но все-таки видимую панораму. Сергей посмотрел вперёд. Они приближались к необыкновенной красоты утёсу, необыкновенным даже в сумерках, лиловым ореолом повисшими над ним. Чуть выше дыбились зубчатые вершины-башни, покрытые снегом. Внизу, у земли, уже плыла ночь, и только с огромной высоты были видны последние лучи солнца, которые, преломляясь в хрустале вершин, падали на холмы пониже, в тепло, превращая колыхание трав в изумрудный живой ковёр.

Ещё несколько мгновений, и они мягко коснулись самого края холма с резким обрывом, уходящим в черноту ночи.

— Где мы? — вырвалось у него.

— Это знаменитое ущелье трех гор, урочище Уч-Кош, недалеко от Ялты… — мягко и как-то вкрадчиво проговорила София. Сергей даже не заметил, откуда она появилась. — Точно такое же — далеко-далеко отсюда, на севере. Посреди бескрайних горизонтов, где и сейчас, не прерывая свой бег, течёт время, подгоняя, как и прежде, трёх человек, что карабкаются в гору, пробиваясь к жертвенному костру под звездою. Там воздвиг он престол свой…

— Софи! — оборвала подругу Хельма.

— К костру? — припоминая что-то, пробормотал невольный пленник. — Ялты? — он внимательно огляделся. — Я бывал здесь… не раз…

— Не случайно! — подруга загадочно посмотрела на Хельму. — Здесь, — она легко повела рукой в сторону, — мы принимаем гостей. Однажды, несколько столетий назад, когда трое из них были ещё близки, один сделал нам подарок, — её рука вытянулась в направлении Сергея. Он с удивлением посмотрел на женщину. — Нет, ты не понял — там, позади.

Мужчина обернулся. В нескольких шагах от них, левее обрыва, на изгибе холма, словно на постаменте, стояла скульптура — обнажённые женщины. Талант мастера, ваявшего их, не вызывал сомнений.

— Это же «Три грации» Кановы! — вскрикнул Сергей. — Но почему средняя прозрачна? А эти… эти похожи…

— Вот видишь, Софи, нас до сих пор узнают! — улыбаясь, воскликнула Хельма.

— Так уж и сам? Ты точно не говорила ему? — подруга недоверчиво посмотрела на неё.

— Софи! — Хельма сделала обиженное лицо.

Сергей всё ещё разглядывал известную композицию.

— Так он тоже был здесь? — поразился мужчина.

— Все, кто идёт нам навстречу, бывают здесь. И никто не остался без награды. Мы любим такое отношение, ведь мы женщины! — рассмеялась София.

— Вы хотите сказать, что я чем-то заслужил ваше внимание?

— Её — да! — София, прыснув, кивнула на Хельму. — А моё… ещё предстоит, — и она, сделав шаг к Сергею, лукаво щурясь, начала расстёгивать на нём рубашку.

Он невольно отстранился.

— Софи, перестань, ты всё испортишь. — Хельма со странной улыбкой посмотрела на подругу.

— Ладно, пусть доходит, — щёлкнув растерянного спутника по носу, согласилась та. — А нет, так последуешь за ней, за третьей, — София снова кивнула в сторону скульптуры.

— Камилла? — ахнул, догадавшись, Сергей. — Так это она?

— Хм… Не далее как сегодня ты с нею встречался, — недовольно хмыкнула Софи.

— Но я видел её мертвой!

— Но мертвой видел я её! — с издёвкой передразнила подруга Хельмы. — Игра слов, а как меняет впечатление! — Чувствовалось, что разговор женщине неприятен. И причина была не только в его вопросах. — Вот и улетишь туда же, если не станешь сговорчивым! — уже грубо отрезала София. — Вызовем Канову, и останешься в камне! — Подруга невесело усмехнулась, добавив: — Как и Полина. Камни всегда под рукой, не так ли? И рядом с сердцем. Они вам даже нужнее. Ведь только в камне ничто не мешает ему биться ровно и неслышно. — Женщина снова недобро посмотрела на Сергея. — Отдай-ка его сюда… пока. Думаю, сгодится ещё, — и, не дожидаясь согласия, разжала пальцы мужчины. — Ого! Увесистый. Старался!

— Софи! — прикрикнула Хельма.

— Да ладно, ладно, — отвернувшись и глядя в сторону обрыва, выдавила подруга.

— Какая Полина? — Сергей недоумённо посмотрел на Хельму, ожидая поддержки.

— Бонапарт. Полина Бонапарт. Средняя, любимая сестра императора. Ни с кем из мужей практически не жила.

— Та, что своими экстравагантными выходками шокировала Европу? Припоминаю… — задумавшись, произнёс он.

— Да, верно подметил, они доставляли братцу немало хлопот. — Хельму явно раздражала тема. — Это муж её Камилло, оттуда и прозвище, — добавила она хмуро. — За несколько месяцев до смерти Полины произошло её воссоединение с супругом.

— Вот только вряд ли ещё сподобишься любоваться в Пушкинском полуобнажённой Венерой, — София вскинула брови. — А ведь как нравилась! Особенно последнее время.

— Венерой? Так это она и есть? Та, что на мраморной кушетке, с позолотой? Ах, да! Полина Бонапарт! — Сергей поймал себя на мысли, что подруги знают больше, чем он ожидал.

— Не правда ли, символично? — уже зло прошипела София. — Только поздно. Всё кончено.

Наконец он начал понимать, что и женщины рядом с ним, и великий скульптор эпохи Наполеона, и старуха в замке связаны странными, неведомыми для него событиями, которые и диктовали тон неприятного разговора.

— Что же… что же она сделала вам? Чем заслужила такую участь? И почему выглядит так ужасно? Ведь вы…

— А разве ты не замечал, как быстро стареют люди, когда не слышат биения своего сердца. — Хельма посмотрела ему в глаза.

— Да нет, подружка, там другая причина, — вставила София.

— В груди его уже нет, — пропустив замечание, задумчиво произнесла Хельма.

— А где же оно?

— У твоего двойника.

— У моего? — и тут же спохватившись, поправился: — А разве он есть?

— Человек сам творец своей личности, — голос Хельмы был спокоен. — И постоянно отбивает от неё массу ненужных осколков. Но выбросить не может — носит с собой до конца. А «ненужность» у каждого своя. Некоторые считают лишними свои слабости: доброту, сострадание, порядочность. Ну очень мешают. Хотят быть сильными, мужественными, а значит, жестокими.

— Зато как нравятся женщинам! — воскликнула София.

— Если всё идёт как надо, становится препятствием чужая жизнь — перешагивают и через неё, — подруга словно не замечала реплик. — Всё идёт по плану… и в ваше время! — Хельма усмехнулась. — Правда, иногда приставляют обратно. Как Пушкин…

— «И с отвращением читаю жизнь мою!» — зло засмеялась София. — Довести до конца мы ему не дали! — И, как-то подозрительно глянув на Хельму, добавила: — Что-то ты странно ведёшь себя, милая.

— Но если осколков становится слишком много, — продолжала Хельма, не смутившись, — достаточно для второго — он появляется. И забирает твоё имя. А потом и сердце, даже спрятанное уже в камне.

— Как это появляется?

— По-разному. У одних живым, ты видел подобное.

Сергей вздрогнул, но остался неподвижным.

— Для того, чтобы говорить правду тому, первому. Бывает, правда заканчивается, и они больше не встречаются. А бывает и наоборот — говорить есть что, все больше и больше.

— Журфиксы приобретают неслучайный характер! — усмехнулась София. — Но высказаться все равно не успевает!

— Тогда двойник переполняется ею и забирает сердце. Первому оно больше не нужно.

Сергей, машинально приложив ладонь к груди, вдруг почувствовал, что удары, как-то странно двоясь, еле слышны. — Просто мне кажется, всё в порядке, мне так кажется… — повторил он, изо всех сил сжимая зубы.

— Не бойся! — бодрый голос Хельмы звучал спасительно. — Это происходит не сразу, а постепенно. И нисколько не больно. Миллионы живут не чувствуя. И поют, поют, поют. И снимаются, и ставят, и пишут… Просто существуют.

— Даже не заметишь! А как случится, ты наш! И согласия твоего никто не спросит! — София хлопнула в ладоши и, подбоченившись, приняла вызывающую позу. — Правда, Камилла почувствовала это мгновенно, как только пообещала мстить.

— Мстить? Кому?

— Такому же, как ты, как все вы, мужчины! Ведь она не сразу стала Боргезе. Полина — её награда за другой поступок. Стерва, — по-прежнему улыбаясь, сквозь зубы выдавила Софи. — Потому и не старела двадцать лет, всё ждала его. На золотой постели. Уж здесь-то оторвалась!

— Кого ждала?

— Кого-кого, Регонда, — она метнула взгляд в сторону Хельмы. — Зато как старела дожидаясь… уже в замке. Как старела! Но и здесь она отомстила ему. Ловко. У, змеища. — Лицо женщины исказила гримаса.

— Софи! — Хельма вперила в подругу взгляд.

— Да ладно, — та уже разошлась и также не отводила глаз. — Это ведь она познакомила тебя с Регондом. Понимала финал. Виды имела! А мне всё Джеймс рассказывал про хохот. В замке по ночам. И ведь ни разу не обмолвился, чей. Теперь, милая, твоя очередь смеяться. Не так ли? Потери-то никакой. — Софи, лукаво подмигнув, кивнула в сторону Сергея. — Ведь та и на него глаз положила! И всё из-за книжонки. — Она зло посмотрела на него. — Все наши неприятности из-за твоей «Последней женщины»! Вы, вы… — подруга была на грани истерики, — начитались обе! А ведь как было хорошо! И потом, когда я отправила всё-таки змею на тот свет…

— На какой тот? — перебила её Хельма. — Думай! Нет, Барроу был прав — знания не передаются половым путём! Вот и Камилла, — голос её стал ледяным, — докатилась до несбыточного.

— Возмечтала о невозможном! Идиотка! Захотела… последнего мужчину! Возомнила себя Евой! Евой Адама наоборот! Точно, змеища… — Софи осеклась, со страхом посмотрев на Сергея и замершую подругу.

— Ну что? Лопнуло семя! Это же тайна совета! Допрыгалась! — вдруг заорала Хельма. — Что будет… что будет-то! Мало того что свела счёты без права на её сердце, меня втянула… чёрт бы тебя побрал! Хотя нужна ты сейчас ему! — Она сдавила голову руками.

— Так тебе же помогла! Его спасала! — отчаянно завизжала София, поняв, что сболтнула лишнего, и ткнула пальцем в сторону мужчины.

Обе женщины разрыдались.

— Что будет, что будет? — повторяла, качая головой, Хельма. — Сердце остановится. Грумонд услышит это… А дальше, а дальше…

Прошло около минуты. Сергей стоял, ошалело наблюдая происходящее. Даже пережитое не позволяло ему с ходу взять себя в руки. Каждый раз до этого он не только узнавал и открывал для себя что-то новое, но и множество вопросов, словно молнии возникая в мозгу и так же внезапно исчезая, уносились в беспамятье, не находя ответов, уступая лавине новых. Мысли путались, и Сергей, не успевая многого спросить, просто чувствовал беспомощность. Сейчас же к его состоянию добавилась тревожность. И не только от странности услышанного диалога, но и от возникшего почему-то убеждения, что он, сам он, без сомнения, уже действующее лицо каких-то невероятных событий, которые разворачивались где-то и кем-то не считавшимся ни с его желаниями, ни с волей. И то, что мужчина видел сейчас, было лишь малой частью тех ужасных событий, лишь пружинкой, запустившей гигантский маховик их чудовищной неотвратимости. Самым же неприятным была уверенность в незримом приближении того, кто был убеждён в виновности и подсудности только ему поступков пленника. По-другому назвать себя он не мог.

— Какое сердце? Почему в камне? Кто такой Грумонд? — И вдруг Сергей понял, что если немедленно не перестанет думать об этом, если сию же минуту не остановит катящийся на него ком мыслей, то потеряет всё. Существо, сознание, жизнь.

Выход нашёлся неожиданно. Он резко обернулся, указав на трёх каменных женщин, и выпалил:

— А здесь! Здесь-то Полина ещё стоит! Почему, если всё так плохо? И зачем вы принесли меня сюда? — Стараясь говорить твёрже, он внимательно наблюдал за реакцией подруг. Приём удался. Женщины замерли. Плач стих.

— Она посередине. Хочешь занять её место? — тихо сказала Хельма.

— Чушь какая-то. При чём здесь я? И зачем? И вообще, что происходит?

— При чём здесь ты? Да ты всему и виной! Она не погибла в автокатастрофе! Только для людей! Регонда обманули! Возмездие ждало его здесь! Ты и сам это знаешь! С того всё и покатилось! А я… я так… вляпалась с вами!

Они снова напряглись. Сергей, так ничего и не понимая, почувствовал, что необходимо смягчить обстановку:

— Ну, пусть, покидая по глупости своё тело, мне случилось попасть куда-то не туда. Но я человек! Я же человек, — повторил он, будто испугавшись, что это не так, и машинально отступил к обрыву. Подруги молча переглянулись.

— А я тоже человек, разве ты не понял? Я живу рядом с тобой. Ты каждый раз встречаешь меня по дороге… на свои преступления. Вот уже двадцать пять лет, — глядя прямо ему в глаза, ответила София. — Даже здороваешься.

— И меня встречаешь. Только чуть реже. Мы отвечаем за разное, — виновато добавила Хельма.

— На какое преступление? — удивляясь собственной смелости, заорал Сергей. — Что вы себе навыдумывали! Вы просто ведьмы! В-е-едьмы! Вот, правда! А я сейчас вернусь и забуду всё как страшный сон! Понятно?

— Ну что, довольна? — София резко повернулась к Хельме. — А ты говорила, рано! Ах ты, жалкий самоуверенный мальчишка! Захотел правды? Правды своей жизни? Решил спрыгнуть с подножки? Передумал? Не выйдет. Вспомни, вагон уже набрал скорость! Впрочем, нет, ещё увидишь! Как ты и хотел! Ну-ка приди в себя! — И подскочив, хлёстко ударила пленника ладонью по лицу. В то же мгновение, с невероятной проворностью обхватив его плечи, женщина с силой швырнула обалдевшего Сергея вниз.

— Получай же её! Свою правду! — было последнее, что услышал он.

Уже через секунду, больно ударившись о что-то спиной и зажмурившись от страха, Сергей катился по склону. Наконец, уткнулся в валун и застонал от боли. Наступила тишина.

«Да это тот же карьер», — с ужасом подумал беглец, открыв глаза и стараясь подняться. Да, да, беглец — именно так заставляли его думать последние события. Но от кого или от чего, понять мужчина не мог. Неожиданно он увидел, как со всех сторон к нему идут люди. Те, что тогда в первый раз наполняли здесь свои сумки. С застывшими от ненависти глазами они приближались к нему, держа в руке по большому камню. «Что я им сделал? — мелькнуло в голове. — Почему именно меня они ненавидят?» Сергей, чувствуя, что не обманывается в своих ожиданиях, в ужасе отступал к скале. Оглянувшись, у самого её основания он увидел пещеру. Ту самую, о которой говорил двойник. «Но где же он? — Сергей догадывался, что тот мог бы ему помочь. — Кажется, там вход в какие-то катакомбы, — вспомнил он, — и, кажется, у меня нет выбора».

В этот момент самый ближний из людей, размахнувшись, швырнул в его сторону булыжник.

— Он уже пишет о нас! Прозевали! Бейте же! Его нужно убить! Убить! Убить! — раздались крики, и камни полетели со всех сторон. — Это он! Он во всем виноват! — завизжал ближний.

«Господи, это же тот, с театра… на Тверской». — Мысль, пронзив мозг, была с такой же быстротой отброшена инстинктивным желанием спастись.

Сергей, сделав несколько шагов назад, резко развернулся и бросился вглубь пещеры. В противоположном её конце зиял тоннель. — Туда! Другого пути нет!

Напрягаясь изо всех сил, ловя ногами неровный пол, Сергей думал только об одном — не упасть, не упасть бы! Позади послышались голоса. Серый диабаз грубо вырубленных сводов при каждом повороте тускло освещался факелом, воткнутым в стену, — он заметил эту странную особенность уже через пару минут. Галерея то резко поднималась, то уходила вниз, все больше забирая у него силы. Останавливаться нельзя. Нельзя! Это конец. Какие-то нелепые, не связанные с последними событиями мысли стучали в голове. Прошло ещё несколько минут. Крики преследователей постепенно стихли. Сил почти не было. «Проклятая галерея», — Сергей мог поклясться, что поднимается всё выше и выше. Неожиданно он заметил числа на стенах. Под каждым факелом, на каждом повороте желтоватой бронзой отливали цифры. «Семьдесят семь, семьдесят восемь, семьдесят девять, — как заклинание начал бормотать он, приближаясь к каждой из них. — Девяносто один». Отражение факела в металле вдруг вспыхнуло, ослепив его. Он остановился как вкопанный. Через пару секунд зрение вернулось. «Впереди поворот налево, а вот ещё один, направо. Что происходит? — мысль лихорадочно забилась. — Назад хода нет. Помни, только вперёд. — Это просто девяносто первая галерея». Он неуверенно сделал два шага и, осторожно всматриваясь в глубину тоннеля, повернул за левый угол. Тот резко уходил вниз.

Сергей, всё ещё тяжело дыша, ускорил шаг. Бежать стало легче. Неожиданно слух уловил нарастающий звук. Словно несмазанное колесо телеги скрипело при каждом ударе обруча о камни неровной дороги. Он снова замедлил бег. Частое дыхание и стук крови в висках не давали прислушаться и определить, где находится источник странного звука. «Или это лишь галлюцинация?» Беглеца бы не удивило ни то, ни другое. Он почти перешёл на шаг. Нет, скрип уже слышен был отчётливо. Впереди забрезжил свет следующего факела. Стало светлее. Своды и стены начали расширяться, превращаясь в некое подобие каменного мешка.

Вдруг он остановился как вкопанный. Прямо перед ним в колеблющихся тенях от факела стоял человек. Помещение, если так можно было назвать то, что было перед глазами, разделялось тоже на две галереи, идущие в стороны. Вот оттуда-то, справа, и раздавался скрипучий звук, теперь уже явно нарастая. Маленький рост незнакомца что-то напомнил ему. Тот сделал шаг навстречу. Сергей ахнул — перед ним стоял человечек из замка, тот, что показывал ему книгу. «Джеймс? Откуда?» Человечек шагнул ещё ближе. И тут мужчина заметил в его руке нож.

— Вы обещали… Помните, вы обещали… Такова плата за то, что произошло в этой галерее… — пролепетал тот и трясущейся рукой протянул ему клинок.

— Какая плата?! Что произошло здесь?! — потеряв самообладание, закричал Сергей и, всё ещё находясь в шоке, попытался сделать шаг назад. Ничего не вышло. Чья-то неведомая сила удерживала его. И вдруг, к собственному ужасу, он медленно взял протянутый нож и тут же, не понимая, что делает и вообще происходит ли это на самом деле, изо всей силы ударил им того в грудь. Отчаянный крик маленького человечка разорвал тишину. Но кошмар только начинался. Остекленевшими глазами Сергей видел, как его рука, с трудом вырывая лезвие из тела несчастного, снова и снова по чьей-то незримой воле продолжала наносить страшные удары. Наконец тот рухнул и простонал:

— Вот так… Серёжа.

Сердце умирало, делая последние удары и слабея, выталкивало все меньше крови из зияющих ран. И тут обезумевший мужчина заметил невероятное — кровь выбрасывалась из груди в ритме, точно повторяющем ритм ударов его сердца. Сердца убийцы. Одновременно с этим Сергей вдруг почувствовал адскую боль в своей груди. Только сейчас до него дошло, что он испытал и пережил то же самое. Через несколько мгновений тело Джеймса вздрогнуло и замерло. Понимая, что он либо умрёт, либо лишится рассудка, беглец бросился вперёд, к едва мерцающему вдали факелу. И тут в проёме галереи показалась телега. Возница с кнутом для невидимой лошади, в капюшоне, натянутом на голову так, что лица не было видно, угрюмо произнёс:

— Как тебе начало? Готово? Бросай сюда, — он кивнул назад.

Остолбеневший Сергей машинально перевел взгляд на телегу. Там, на смятом брезенте, лежала куча камней. В это же мгновение он почувствовал, как его рука, сжимавшая секунду назад нож, держит что-то холодное. Сергей разжал пальцы — в ладони опять был камень.

— Кидай, что медлишь! Освобождай для будущего, обычное для тебя дело, — говоривший медленно стянул капюшон — на Сергея смотрел его двойник. Кровь ударила в голову. Руки затряслись.

Возница повернулся и, откинув полог брезента, обнажил чудовищную картину: из-под грубой ткани торчали окровавленные конечности тел. Некоторые уже почерневшие от времени, другие совсем свежие. Чьи-то руки и ноги не только лежали, но и, свешиваясь с телеги, были просунуты сквозь её деревянные прутья, словно нарочно, давая даже случайному свидетелю придти в ужас.

— Ты должен почувствовать себя не просто убийцей. Ведь это ещё не конец, — запахивая полог, по-прежнему угрюмо прохрипел двойник.

Сергей дико закричал, бросил камень, и, прижимаясь изо всех сил к стене, обдирая об неё плечи, кинулся в левый проход. Не упасть! Не упасть бы!

— Да нет! Ты уже упал в этой галерее! Не замечать падений — вот удивительное свойство твари! Ты весь уже в синяках! — Раскатистый голос, догнав его, отдался эхом под сводами. — У иных и живого места не остается к концу жизни, а они не замечают этого, по-прежнему занимаясь фитнесом. Культура тела навсегда становится дороже совести, как и устрицы! До следующей встречи! — Зловещий хохот потонул в глубине тоннеля.

Не помня себя от страха, не понимая, что происходит, некоторое время он бежал в каком-то ступоре. Наконец силы оставили мужчину. Больно ударившись о выступ, он в изнеможении рухнул на пол.

Рано утром Ирина Александровна Антонова, директор Пушкинского музея, что рядом с храмом Христа Спасителя, как и тысячи раз за последние годы, открыла дверь служебного входа в помпезное здание. Её уже ждали. Такое случалось редко. От двух служащих, одна из которых только сдала смену, Ирина Александровна узнала, что в музее ЧП. Быстро поднявшись в зал итальянской скульптуры, она своими глазами увидела то, о чем, волнуясь и перебивая друг друга, рассказывали ей подчинённые, пока они шли.

Великолепное творение Кановы из розового газганского мрамора, «Полуобнажённая Венера», та, что на кушетке, была расколота пополам. Но если бы это было только так!

Невероятная картина, лежащая вне рамок обычной фантазии человека, предстала перед нею: глубокая трещина, строго посередине повёрнутого к плечу лица, пробежав по телу, отделила спину от груди. Уходя ниже, точно огибая золоченые контуры, она раздвинула многотонное изваяние на ширину ладони! Одного этого было достаточно, чтобы понять, почему ещё две женщины стояли, застыв, у самого постамента. Но сопровождавшие её, продолжая говорить, указывали руками внутрь. Там, в глубине камня, в неровной нише что-то чернело. Ирина Александровна пригляделась и в ужасе отпрянула. Внутри находилось мёртвое сердце.

Двое мужчин в форме и женщина в белом халате показались в конце зала. Только тут директор обратила внимание на ещё одну сотрудницу, что лежала поодаль. Она узнала своего референта, молодую аспирантку, которая любила обходить залы с самого утра в отсутствие посетителей. Это было уже слишком.

— Что с ней? — директор не узнала свой голос.

— Ирина Александровна, Ирина Александровна, она сказала… успела сказать, что сердце… ещё билось!

Рядом валялась открытая книга. Антонова, скорее машинально, чем осознанно, подняла её. «Альфред Нобель, «Немезида», сцена шесть», — едва шевеля губами, прошептала она. Об этой редчайшей книге, в отличие от миллионов знакомых лишь с фамилией автора, Ирина Александровна знала всё.

— Откуда? — директор обвела взглядом удивлённых вопросом работников, опять не узнав своего голоса.

Прошло три часа, в течение которых ошарашенная женщина, сидя за столом и погружённая в свои мысли, думала почему-то о Пикассо.

Именно через эти три часа в кабинете раздался телефонный звонок. Всё ещё находясь под впечатлением от пережитого, она машинально подняла трубку. Звонил директор Эрмитажа.

— Ирина Александровна, знаете, что произошло в Лувре? Только что. Там утро. Вы не поверите! Алло, вы слышите меня? Они обнаружили… — Стены поплыли перед глазами. Возбуждённый голос рассказывал ей сегодняшнее утро с точностью до деталей. Она знала, что ещё одна из копий находилась там. — Ирина Александровна, Ирина Александровна, почему вы молчите? Я звоню, ведь у вас такая же. Алло! Да что за безобразная связь! — Голос на секунду утих, говоривший слушал кого-то рядом, там, в Петербурге. Наконец трубка снова ожила: — Ирина Александровна, так и у вас тоже? Подумать только! Невероятно. Да, да, я понимаю, вам не до того. Хорошо, перезвоню домой.

Короткие зуммеры вернули её к действительности.

Сергею иногда случалось смотреть старые фильмы. Необычное чувство не покидало его в такие минуты. Каждый раз оно неизменно появлялось вновь, как только это происходило. В страшные, по его мнению, минуты с экрана смотрели, нет, жили рядом мёртвые люди. Которых давно не было на земле. Но они разговаривали, смеялись, шутили, порой грустили. Действие тем больше напоминало фантасмагорию, чем дольше Сергей думал о них. Причиной тому было неприятное ощущение непонятной возникавшей связи между ними, живущими сейчас, и персонажами. Как будто кто-то из далёкого прошлого грозил им пальцем: «Смотрите, мы были тоже как вы. Так же пели и веселились, так же не задумывались, зачем просыпаемся день за днём. Точнее, ошибались в ответе. И поэтому мы мертвы. И все вы придёте к нам. Но это не страшно. Так же будете бегать по экрану и смеяться, обманывая уже следующие поколения правильностью жизни. Глядите, люди и сто лет назад жили так же, — скажете вы. — И через века будет по-прежнему. А значит, так и надо проживать жизнь. Так и писать свой последний роман…»

Успокаивало то, что всякий раз, когда такие мысли приходили в голову, ему удавалось прогнать их.

Но однажды… одного «мертвеца» Сергей запомнил особо.

Восемнадцатого сентября две тысячи десятого года, в воскресенье, в прайм-тайм, к его удивлению, по одному из центральных каналов показывали документальный фильм о приговорённом к смертной казни. Точнее, долгие и подробные интервью с ним. «Репортаж с того света», — подумал тогда он. Фильм был старый, ещё советский. Но Сергей отчётливо понимал его уникальность — такие работы, в отличие от других, не стареют. Его можно смотреть и пятому поколению — причины, толкавшие людей на преступления, неизменны со времен Адама и Евы, в отличие от возможности получить прощение, которой всего две тысячи лет. По какой причине человек согласился на съёмку, он не знал — пропустил начало. Зато точно понимал, почему смотрит фильм.

Мало ли что могут говорить люди, преступившие порог. Вероятнее всего, о своей жизни. Наверняка немного искажая или утаивая мысли перед посторонними. Кто невольно, а кто и с умыслом. Ведь надежда живет вплоть до рокового выстрела. Наверняка все надеются на помилование, и такой исход не только помогает им жить, может быть, последние дни или часы, но и вести себя, заботясь и желая лишь одного — остаться в живых. Кто же возьмётся осуждать? Но искренность в такие моменты становится относительной. Сергей был убеждён в этом какой-нибудь час назад. Но случай был действительно особый. Человек не хотел жить. Он не был сумасшедшим и вел себя вполне адекватно. Грамотная речь — результат высшего образования, недюжинный ум и хорошая память позволяли ему точно описывать всё, что пережил. Именно пережил, потому что он хотел умереть как можно быстрее, прямо поведав, что только из страха не готов наложить на себя руки. Жить же он не имеет права и не только не хочет, но твёрдо знает, что не будет. Вспоминая отца-пилота, к которому он ушёл в пятнадцать лет, бросив больную мать с маленькой сестрёнкой на руках, по сути, предав их, на глазах двух операторов и нескольких то ли психологов, то ли журналистов он говорил об искренних страданиях по этому поводу. Нет, о жутких своих муках. Именно с того момента и началось падение. Он так и называл последующую жизнь.

Глядя дальше на экран, Сергей поймал себя на мысли, что всё ещё думает над словами несчастного о том, как тот несколько раз пытался покончить с собой, но лишь по трусости так и не решился. Это расходилось с общепринятой установкой, что самоубийство — удел слабых. Выходило как раз наоборот. Значит, решить умереть и выполнить задуманное может именно мужественный человек. И хотя все считали по-другому, у Сергея всё сходилось. Сильный, решительный — такие качества, столь ценимые в людях окружением, Сергей считал бедой. А значит, и решимость умереть может быть лишь следствием такой беды.

Поразило в рассказе человека и другое. Страшно волнуясь, он вспоминал, как занёс в ванну тело убитой им женщины, как положил в воду и посмотрел на себя в зеркало. «Тут руки мои затряслись, — проговорил он, — потому что я отчётливо помню, кого увидел там. В зеркале был я, моё лицо… но я не смог узнать его. Оно было ни бледного, ни розового цвета, как обычно, оно было зелёным. Я ужаснулся, отпрянул, но через секунду посмотрел вновь, надеясь, что мне показалось. Я ведь не был суеверным. Напрасно повторял и повторял попытку: из зеркала на меня смотрел мёртвый человек. Я сам».

Тускло освещённый свод пещеры — было первое, что он увидел, открыв глаза.

— Где я? — прошептал Сергей. — Есть здесь кто-то ещё?

— Я, — ответил шёпотом тихий голос.

— Кто вы?

— Смерть.

Он вздрогнул и быстро сел.

— Я не хочу… не может быть, — почему-то снова зашептал мужчина.

— Не бойся, ты не нужен мне пока, хотя нет, нужен. Очень, — был ответ. — А хожу я всегда рядом. Просто молчу. Молчу и смотрю на вас. Сажусь рядом, когда вы пишете книги, когда совершаете в надежде скрыть. Вершите судьбы, попавшие в руки, берёте грязные деньги или, — она усмехнулась, — когда мните о себе чёрт-те что. Когда хвалитесь, будто знаете, чего хотите в жизни. Когда с гордостью произносите: «Я сделал себя сам!». Хотя желаете получить одно и то же — денег и счастья. Именно в такой последовательности, иногда с вариациями. Первое многим удаётся. Второе никому. Не поверишь, иногда мне страшно. От того, что происходит, что вы делаете с собой. И кто вас назвал разумными? А когда сатанеете от успеха… О-ох, — голос тяжело вздохнул. — Мне-то легче — я всего лишь жду своего часа. В моем существовании всё неизменно. Кроме одного. А сейчас вот заговорила. Тебе повезло. Поговорить со мной суждено не каждому.

— Господи, избави, за что же мне это? — силясь вспомнить хоть какую-то молитву, в ужасе залепетал Сергей.

— За что такая награда, хочешь сказать? Или наказание? — шепот выдавал сарказм. — Проси, проси. Даже апостол Павел трижды обращался к Богу с молитвой, чтобы ангел сатанин не препятствовал ему в проповеди и был устранён. Павел не был услышан. Суд Божий об этом предмете иной, чем думалось ему. А кто ты? Впрочем, говори. Я хочу развеяться, наговориться с тобой. Молчание мне до смерти надоело, — голос снова усмехнулся, уловив зловещий каламбур. — Ведь музыка, что я слушаю, не дописана до конца. Вот мука моя. Но я узнала, подсмотрела, ты поможешь мне.

— О чём мне говорить с тобой? И как можно помогать смерти? — выдавил Сергей. — Я боюсь тебя. Даже если ты на самом деле здесь, что мне с того? Уходи, прошу… уйди.

— Увы, увы, — шепот стал громче. — Есть неисполнимые желания. Попробуй другое.

— Я не знаю… и не хочу. Любой, окажись на моём месте, не знал бы, что можно с тобой обсуждать. Даже слушать себя мне страшно. Что уж говорить о тебе.

— Может, я знаю то, чего не знаешь ты? — вкрадчивый голос уже только слегка походил на шепот.

— Наверное, так и есть. Если хочешь сказать мне об этом, говори и уходи, — чувствуя свою беспомощность, прошептал Сергей.

— Помнишь того смертника, приговорённого?

— Конечно.

— Он ведь убил стольких людей, но умер не в первый раз, когда такое случилось. А лишь на седьмой или на девятый, уже и не припомню, — с сожалением произнесла она. — Как думаешь, отчего я не забираю таких сразу?

— Не знаю, — всё ещё растерянно, не готовый к диалогу с такойсобеседницей, выдавил Сергей.

— Значит, убить человека — не самое страшное. А если так, раз ему отпущено время для прощения, смерть не положена. Да не каждый воспользуется им.

— Что же ему положено? И что может быть страшнее убийства?

— Приучились же убийства связывать со мной! — в голосе послышалось возмущение. — Как говорится в одном фильме — «вжик… и ты на небесах». — Впрочем, далеко не все. Мне же приятнее, когда прихожу к естественной кончине. Никаких тебе неожиданностей. Ковыляю, так сказать, вдоль очереди. Некоторым помогаю продвинуться вперёд, хе-хе. А другие сами просят, хватают и хватают. Раз чуть косу не вырвали. Да ты и сам видел.

— Ничего я не видел!

— Да? Ну так всё впереди… Ведь ковыляю-то не одна. Целый хвост бесов… даже вперёд выскакивают. Оттого человек и видит их перед самой смертью. Тьфу, передо мной. Закон природы, — она вздохнула, — увидеть тех, кто ждёт тебя там. — Голос на мгновение умолк. — Не все выдерживают, между прочим. Так что случайная смерть в некотором роде терпимее, — она снова вздохнула.

— А что, — изо всех сил стараясь подавить страх, спросил Сергей, — теждут всех? И только они?

— Всех. Не одни, конечно. Но надежды мало. Ведь там можно надеяться только на остывшую жизнь, убитую вами. А холод — помощник в сохранения тела, а не души. — Она замолчала.

— Да вы никак переживаете? — чуть погодя с удивлением выдавил Сергей.

— Приятного мало. Сказала же: холодно. Костра не развести.

— Вам-то что? Знаете заранее, видели миллионы раз…

— Да одинакового раза-то не было. Привыкнуть не могу. Вы ведь ещё те твари, каждый по-своему. А гоготать, как эти… что идут со мной, не способны. Жаль мне вас. Все знаете, извещены, а валите в одну сторону. Скопом, гуртом, будто слепые.

— В какую одну?

— Сытости, сытости, тёпленький мой. А пресыщаясь, требуете ещё. Али не так?

— Что ж плохого?

— Так ведь отнято у кого-то, рвёте зубами у других. Поди, и сам замечал — вроде двое одинаково симпатичны, слова правильные, а зубы разные. У одного клыкастее. Ясно же. Дом побольше оттого, что кто-то спит в сарае… Закон неотменим! Сколько ни убеждай себя, будто трудом праведным… эх-хе-хе…

— Многие заработали!

— Ну, ну. Я-то считала, что с мозгами. Всерьёз так думаешь?

— Если честно, нет.

— Тогда не ошиблась. Успокоил.

— Но можно и понять — просто… условия жизни… все стараются сделать их лучше. И я хочу, чтобы дети мои не голодали, не жили в бараках. И остальные так. Что плохого?

— Да ведь и так не голодают. И живут в тепле, — раздражённо среагировал голос. — Нет, вы хотите, чтоб ели слаще, чем чужие, а имели больше, чем соседские! Да и многое ещё не помешало бы, правда ведь? Хе-хе, — опять ухмыльнулась она.

— Убивать, что ли, лучше? — возмутился Сергей, на секунду забыв о ситуации. Но тут же поправился. — Что ж плохого, если всё лучше и лучше?

— Процесс-то бесконечен. Порочна цель, а значит, и действия. Построить царство изобилия. Безудержного потребления. Убивающего. Хороша же цель рождения! И все доисторические потрясения мира, вселенские катастрофы и шесть дней творения ради неё? Вот это появляющееся из матери существо — чтобы обожраться?! Тогда бы всех ко мне и сразу. Ан нет! Значит, для другого изваяли вас. Н-да… А вот на них, безудержных, те, хвостатые, потирают руки до крови. Ждут не дождутся. Так что бывает и убивать — лучше.

— Нормально. Приехали. И какая же причина заблуждений?

— Одинакова для всех — зависть. Да, да. Та самая подруга ненависти и троюродная сестра… не помню кого. Насмотришься на вас — совсем память отшибает. Видишь что-то лучшее, чем есть у тебя, хочешь большего, а потом узнаёшь, что другие давно ушли вперед, и по новой, по новой. До бесконечности. Не три, а шесть пар обуви, потом пятнадцать. Разумность отодвинута желанием. Душа — телом. И на всё это растрачивается время, такое необходимое для воспоминаний.

— Воспоминаний?

— Воспоминаний о том, что оскорбили, предали когда-то человека, а значит, себя. Что, оттолкнув, заняли его место на пути к своей цели. О том, что объедаетесь салями на глазах голодающих. Что руки давно почернели от мзды, но вы лжёте себе, что трясутся с похмелья. О подлости, изворотливости, объявляя их умением заработать. Обрыдла ваша одинаковость. Вот и думаю, дай поговорю, может, не понимаю чего?

— И для этого выбрали меня?

— Конечно, нет! Я же сказала, ты можешь выполнить мою просьбу! Ведь интересуешься. Роешь, путаешься. Всё-таки верно, что у вас после сорока лицо на затылке и глазами пялитесь назад.

— Да ладно. Кто это сказал?

— Некий Оливейра. А разве, чем занялся сам, не одно и то же?

— Бред.

— А ты пощупай затылок, и согласишься…

Сергей машинально провёл рукой по голове и тут же отдёрнул.

— Вот видишь… а говоришь, бред. Может, помогу чем?

— Вы-то чем поможете? Да и что это, наконец, за просьба? Вы пугаете меня!

— Так для того и существую! Не радовать же! Впрочем, хорошо. О моей просьбе больше ни слова. Скажу сама! А помочь могу чем… Сам же говоришь, видела смертей больше, чем песчинок в море. Видела людей за три секунды до этого. Разве мало? Живёте-то одинаково, а умираете по-разному… ох, я ж говорила тебе уже. Вот отсутствие практики в диспутах! Давай навёрстывать!

Сергей уловил оттенки требовательности в последней фразе. И хотя всё ещё терялся в догадках, решил не настаивать, сознавая, что происходящее могло быть и хуже. Придя к такому заключению и уже несколько успокоившись, он вернулся к безответному вопросу:

— Так что же может быть хуже убийства?

— Разлад души с умом.

— Я не понимаю, поясни.

— Поди ж, какой скорый! И на «ты» переходишь. Впрочем, валяй, мне нравится… Знаешь, сто пятьдесят лет назад неким Брянчаниновым была написана пьеска — «Совещание души с умом». Всего несколько страниц. Прелюбопытный разговор, надо заметить. В начале душа обращается к уму со словами: «Скорблю невыносимо, нигде не нахожу отрады, ни вне, ни внутри меня. Созерцания мира, неосторожные взгляды на него, неопытная доверчивость к нему привлекли в меня его стрелы, исполнили меня смертельных язв. К чему мне смотреть на мир? Непременно я оставлю его». — А дальше вот, послушай: «Ум мой! Ты — руководитель души. Наставь меня! Введи в меня блаженное спокойствие. Мир и страсти измучили, истерзали». На что ум отвечает: «Неутешительным будет ответ мой. И я вместе с тобою, душа, поражён злом. Как я помогу тебе, когда мне самому нанесены убийственные удары? Поражённый развлечением, я скитаюсь по Вселенной без нужды и пользы. И в этой круговерти я забываю падение мое, бедственное положение мое. В помрачении и самообольщении моем начинаю находить в себе и в тебе, душа, достоинства. Я начинаю искать, требовать признания этих достоинств от лживого мира, готового на минуту согласиться, чтобы после зло посмеяться».

Наступила пауза.

Первым не выдержал Сергей:

— Я не понимаю, к чему ты рассказала мне об этом?

— И то верно. Вот подумала сейчас, сложны будут детали разговора для тебя. Там душа в отчаянии спрашивает, что ей всё-таки делать. Ум предлагает умереть для мира, а она вроде и согласна, но как быть с бессмертием? А тот отвечает, что умертвить в себе мир, то есть пятнадцать пар туфель, значит не умереть, а родиться. В общем, сложно. Но главное, ради чего я вспомнила пьесу, в следующих словах: «Не полагай, душа, что я изъят из приговора. Нет! Чашу смерти я должен разделить с тобою и первый испить её как главный виновник нашего с тобой падения».

— Понятно, ум тоже виноват, — недоумение Сергея не проходило. — Ну и что?

— Как что? Где, как не в лабиринтах совести, ум может ответить за твои поступки. При жизни. Где ещё я могу задать разуму вопросы, которые тревожат меня? И которых так боится человек? Ты, например. Как Любовь есть совершенства всех добродетелей, так и самолюбие состоит из полноты всех зол… Так ступай же туда, где со сводов гулко опадают, разбиваясь о равнодушие твоё, капли времён. Помнящих, зачем привели тебя в этот мир. Найди колыбель совести своей…

Сергей некоторое время молчал, задумавшись. Молчал и голос. Пытаясь уловить единственную искру в сказанном, а она, падая только что, очертила путь, безуспешно нащупать который он стремился всегда, мужчина машинально закрыл глаза. Это не помогло. Узник… не способен. Не здесь увижу дорогу. Не она покажет выход.

— Я совсем запутался, — начал он, стараясь скрыть последние мысли. — Самолюбие… колыбель, — и, помедлив, словно ожидая чего-то неприятного, добавил: — И какие же вопросы тревожат тебя? — Услышанное прежде, не предвещало ничего хорошего.

— О! Самолюбие! — В голосе послышался странный пафос. — Невинное чувство вначале, приносящее потом обладателю тысячи восторженных взоров! Правда, есть ещё взоры ненависти. Но они не видны им. Как не слышны и стоны. Нравственная глухота — неизменная плата за благополучие. — Голос усмехнулся. — Обычно оправдано заботой о близких. Мол, ради них, родимых.

— Чьи? Чьи стоны не слышны? — Растерянность Сергея была откровенной. Да и не мудрено. Следовать столь быстро меняющимся направлениям разговора, похожим на повороты в тоннеле, требовало усилий.

— Ну, к примеру, пока ты мучаешься, в Лондоне. Между прочим, в «Альберт-Холле» торжества по случаю юбилея первого и последнего президента. Была и такая должность. Все мои хвостатые там.

— Он-то здесь при чём? — уже раздражённо воскликнул мужчина.

— Нет, всё-таки что вас сближает, это искренняя глупость. И тебя, и тех, кто чествует. — Шёпот сделал паузу. — Я ходила неотступно рядом с ним. С той самой минуты, как получил он в руки судьбы… людей.

— Так, наверное, с каждым, кто получил?..

— Хм… не совсем так. Меня так рано приставляют к тем, кто, получив, берётся вершить! Не каждый, знаешь ли, рискнёт. Замечу, юбиляр делал это легко и непринуждённо. Можно сказать, с упоением! — Шепот снова смолк.

Прошло около минуты.

— Ну пусть, пусть он сдал шестую часть света, — тихо прервал молчание Сергей. — Плюсов и минусов… чего больше, не подсчитать. Вполне возможно, последствия оправданы…

— Последствия… Последствия его самолюбия. Вот главное. — В голосе послышалось уныние. — Нобелевский лауреат — это он. Но и Карабах — тоже он. И Чечня — тоже он. И Бишкек, и Осетия, и сербы. Да и на Африке не закончится. Частичка осядет во всех кругах от брошенного в воду камня. Что там говорить, сколько вас перерезано в том кровавом месиве… Ох, косила я, косила. Устала впервые за пятьдесят лет. А ты — последствия оправданы! И это лишь результат такой мелочи, как самолюбие одного человека. А спившийся народ, сначала отученный такими же, как юбиляр, — кабинеты были по соседству — от слова «безработица», а затем брошенный ими в чудовищную ломку отношений? Каково наблюдать за этим из-за границы? В перерывах между шоу со своим участием. А трагедии матерей от того, что миллионы их детей гибли, корчась в муках от наркотического угара? Или в бандитских перестрелках. Откуда ему знать, что видели глаза ещё одной матери — России? Когда бросала горсть земли в свежие могилы каждый день? Свои безусловно «невинные» очи ласкал пейзажами Парижа. Так что могилы — он. И Альберт-Холл — тоже он. Всё он. Ну, и я, конечно… По пятам беспутной жизни. Ну-ка, представь себе его русским. Русские поля, просторы, русский народ и Альберт-Холл. Оцени степень цинизма. А вы — проститутки, проститутки… Король Лир! Всё отпрыскам! Никак не уразумею — одни гибнут, другие получают награды. Слёзы порождают радость. Вы для меня загадка. Бывало, смотрю, глубоко так задумается, изредка, между банкетами в свою честь. С кем только не сидел за столом! С такой дрянью! А сидит, чувствую, корёжит внутри, ломает. Стою рядом и стараюсь в глаза заглянуть, проникнуть, понять. Нет. Не видно ничего. А потом снова похлопают, похлопают — гляжу, отошёл. Согрелся. Слово, что ли, какое знает. Не поверишь, сон — здоровый.

Сергею показалось, голос хмыкнул.

— Ну, как теперь с плюсами и минусами? Чего больше?

Он молчал, потому что знал: аргументов у него нет.

— Не правда ли, высоковатая цена для роскошного, да что там, королевского юбилея! Какой уж там Достоевский с его недопустимостью одной слезы одного лишь ребенка за чьё-то будущее счастье… Между прочим, так и не прочёл. Закопан, закопан в одной из тех могил. Для кого скрипел пером старик? — Она снова замолчала.

На этот раз тишина, повисшая в пещере, почему-то не казалась Сергею гнетущей. То ли оттого, что устал, то ли что принимал уже всё с какой-то обречённостью.

— Для меня… писал… — прошептал он и осёкся.

— Да твой убийца просто ангел, — спокойно, не обратив внимания, продолжила собеседница, явно занятая другими мыслями. — Но мы отвлеклись, — тон голоса неожиданно изменился. В нем послышались угрожающие нотки. — У меня вопрос теперь к тебе. Перед главным.

Слова заставили стоявшего замереть. Мужчине вдруг показалось, что кто-то невидимый смотрит прямо ему в глаза.

— Почему ты убил Джеймса?

— Я не убивал, не убивал его! — вздрогнув от неожиданности, вскрикнул Сергей. Такая перемена темы резко привела его в чувство. — Я не хотел делать этого!

— Так не хотел или не убивал? Ведь тот не хотел тоже!

Вкрадчивый шёпот уже казался ему раскатистым эхом.

— Я не убивал его! Я не убивал! Не убивал!

Он изо всех сил зажал руками уши.

— Папа! Ну что же это такое? Пожалей хотя бы маму! Не меня! Ну к чему все это? Бросаешь дом, семью, едешь, — она растерянно посмотрела вокруг, — в какую-то Тмутаракань. Живёшь в этой избе… — Ксения с полным горечи лицом стояла у калитки и уже с каким-то отчаянием показала на деревенский дом, у крыльца которого стоял пожилой мужчина. Неожиданно глаза её наполнились слезами.

Тот медленно подошёл к ней и обнял. Девушка разрыдалась.

— Папочка, ну что ты выдумал? У нас такая семья. У меня прекрасная карьера… мои передачи в самых высоких рейтингах. Мы можем позволить себе всё. Что же ещё нужно-то… живи. Поедем домой… я, я… ведь только для тебя. Я так хотела, чтобы ты видел мой успех!

Она затихла и что-то запричитала.

— Не то… не то надобно мне было, доченька, — еле слышно прошептал отец. — А сейчас я только плачу…

Знаменитая на всю страну телеведущая в ужасе проснулась. Её отец, порядочнейший мэр одной из Венеций, только что разговаривал с ней.

— Нет, так не пойдёт. Куда тебя понесло? — Шёпот привел его в чувство.

— Я жил! Я просто жил! — снова закричал он. — Ты понимаешь, я просто жил. Как живут на этой земле люди, как тысячи таких же! Неужели в этом есть ты? Ты в их жизни. Почему? Зачем? У тебя есть только один миг! А ты здесь уже столько! Кто звал тебя?

— Ты, как и другие такие же. Каждую минуту обнимал меня, уговаривая остаться, не уходить. Ты даже называл меня ласкою. Мне было приятно, сознаюсь. Никто не удерживал так меня. Никто не был со мной так близок. При жизни. Ты знаешь, однажды я поняла, что меняюсь, становлюсь другой. Только при тебе. Я как-то прогнала тех, что вяжутся за мной всегда, а в твоем случае особенно. Помнишь, я говорила о них. Никогда я не позволяла такого своеволия. Как надоел мне смрадный хвост. Потирая руки, они узнают своих, и ничего нельзя поделать, — сквозь шепот послышались всхлипывания. — Я заплатила им. Но цена стоила того!

Сергей онемел. Вопросы, слова и что-то ещё рвалось наружу. Но он онемел.

— Господи, за что мне это? Знаю… за что. Но почему сейчас? Почему живому? Только не здесь… Потом… потом — всё мне. Моё — мне. За всё, — он опустил голову.

— Знаешь, почему жалко тебя?

— Мне не важно, — ответил Сергей, не поднимая головы.

— Понимаю. А помнишь, райкомовская печать всегда пахла водкой? — неожиданно спросила она. — Ну, включайся… один ваш юморист.

— Господи, при чём здесь это? И сейчас. Пошло… всё пошло и не ко времени…

— А задача вовремя? Быстро и вовремя создать новую семью, покинуть взбесившуюся страну, — так пишет Эдик Скворцов, тоже из ваших.

— Какой Эдик?

— Я о другом… Есть ещё одна печать. «Преждевременная». Вензель. Человек может получить её и жить, не догадываясь. Но иногда она проступает. На запястье. Значит, пора.

Он закрыл лицо руками.

— Оставь меня, — в тоне послышалась мольба.

— Оставлю. — Она вздохнула. — Но вот «не ко времени». А что «ко времени»? И вообще, что такое время? Вы так цените его. Но тратите. Расточаете. На признание, мнимое уважение, на власть. Первые рассыплются, вторая предаст. Впрочем, пустое. Известный факт. На удовольствия. На женщин мужчины. На мужчин женщины. На комплексы. Помнишь? Сначала найти свои «достоинства», а потом непременно требовать их признания другими. Незатейливая философия, не правда ли? Даже забавно. А ведь вам запрещено искать и требовать.

— Кем и когда?

— В раю. В раю, дорогой. Ведь именно «требование» привело вас на землю, и люди познали меня. Теперь только под ручку со мной вы ищете, требуете и убиваете. Неразлучны, так сказать, — собеседница щёлкнула языком.

— Никто в это не верит, — вырвалось у Сергея.

— Увы. Наступает в жизни момент, когда верят все. За минуту до смерти! Я-то знаю. Да поздно.

— В это тоже никто не верит, — уныло произнёс мужчина.

— Так останови бег и оглянись. Хотя что я говорю. Человек оглядывается назад только раз в жизни. Когда неизлечимо болен. Прости за резкость. Или тюрьмой. Останавливают. У него вдруг появляется время. Много времени. Обернуться и подумать. На больничной или двухъярусной койке. В хосписе или за Байкалом, неважно. И всматриваясь в свою жизнь, вдруг понимает, что занимался лишь одним — зарабатывал деньги. Хотя первое слово всегда мутновато. Придавал этому значение. К примеру, как Майкл Дуглас. Киноактёр.

— Ну вы даёте, — промямлил Сергей.

— Однажды ему задали вопрос: «Что дали вам большие деньги?» Тот ответил: «Спокойствие и уверенность».

— А разве не так? — Беглец отнял от лица руки.

— Они обманули его. Ни того, ни другого он не получил. Как и все подобные.

— Кто обманул? Деньги?

— Да ты не в себе! Очнись!

— А как же последняя роль? Финансист. Сам ведь поражался, почему восхищаются сыгранным подлецом.

— Лукавит, награду восхищением он получил по праву!

— Так ведь умирал тогда…

— То-то и оно. Понимаешь, спокойствие и уверенность даёт не наличие, а отсутствие больших денег. Есть люди, которые считают именно так. Но они — вторые. Иногда последние.

— Прямо какая-то оборотная сторона спокойствия!

— Обратная. Сам же так говорил. Но никого не переубедить. И несчастными умирают первые, потому что вторые смерти не боятся. Как твой Толстой. Даже желают… Пардон, забегаю. Хе-хе. Дуглас говорил это больной, на пороге. Уже я с косой заглядывала, а он так и не понял ничего. Второй возможности не дадут. Не признает его твой воин меж крестов.

— Какой ещё воин?

— Тоже впереди. У тебя впереди. Для меня он такая же загадка.

— К чему мне это? Всё равно никто не верит… — Сергей снова опустил голову.

— Неверие, — голос опять перешел в шёпот. — Неверие погубило фарисеев в древней Иудее, и они распяли Христа. Неверие выплеснуло миру самые чудовищные войны. Неверие разрушает семьи, растлевает детей и убивает жизнь. Только оно. И продолжает губить вас. Рядом живут тысячи отринувших зло, но вы не верите даже в это. Что поделать, не дают интервью, не бывают в салонах и на фуршетах — там запах смердящий. Даже я затыкаю нос. А другие… «Все как я», — мысль спасительная. Успокаивает. Но поражённую душу. — Она в который раз вздохнула. — Вот так и копаете ей могилку. Каждый своей совести. Тому, чего не прибавить. Не в вашей власти прибавлять, сколько её ни имей. А тратите на одно. На меня. Приближаете, прямо рветесь! Цените то, что не имеет никакой ценности. Дорожите пустым, чтобы легче нести. Куда? Кому? Лопаты только мелькают. Да мешки. Ты погляди сверху на землю. Вся копошится! — Она кашлянула.

— Но я-то знаю, что есть другие! Тысячи! — воскликнул Сергей.

Ответа не было.

Он был согласен с молчанием призрачной собеседницы. И то, о чём шла речь, давно понял, ещё там. И пытался изменить, но не получалось. Никакими усилиями. Всё, что говорила она, было правдой, которую он старался скрыть от себя. Не думать о ней, а лишь писать, писать и писать. Иначе приходил ужас жизни. Его обличье Сергей помнил хорошо. А сейчас просто ничего не хотел слушать. «Так устроен мир», — спасительная мысль, за которую цеплялись в такие минуты миллионы бегущих, чуточку ободрила, даже успокоила мужчину. Миллионы… Именно поэтому, чтобы не упустить чувство «неодиночества», — а мысль эта среди бушующей и лишь иногда затихающей бури жизни была тем выступом, за который, не замечая крови на ладонях, держались люди всегда, — он закрыл глаза. Закрыл, стараясь прогнать жестокую правду. Прогнать прочь, как и делал это много раз прежде. Как делали и другие, каждый день. И тысячи лет назад и сейчас.

— Смотри не вступи в переписку с автором! — Вера Петровна, приоткрыв дверь, заглянула в кабинет. — Там по телевизору передача…

— Ё-моё… — вырвалось у Сергея. Руки оторвались от клавиатуры.

— Нет-нет. Я здесь. Это сбой. Бывает, — шёпот вернул его в прежнее состояние. — Мы снова в теме. Помнишь сказку о потерянном времени? Из детства.

Сергей не нашелся, что ответить.

— Так смотри.

Неожиданно он увидел свой ярко освещенный кабинет, точнее, одну из комнат его квартиры. «Да я и нахожусь здесь», — мелькнула мысль. На стене прямо перед ним висела фотография известного японского мастера — на фоне заваленного снегом куста спиреи в белом квадрате картины стоял покрытый красной скатертью маленький стол. Над ним, видимо, защищая от падавшего на скатерть снега, возвышался такой же красный зонт. Композиция была хороша, что говорить. Под ней стоял портрет дочери. Совсем молодой девушки, какой и была она. Рядом — дочь с подругой. Справа на стене — уже с подругами. Чуть выше «Ялта после дождя» — любимая картина. Пальмы и мокрый асфальт с отражениями зонтов и витрин. Осень в городе, который убил Чехова, многие годы рождала в нём ощущение утраченного чувства. Точнее, чувства утраченного. Утраченного, но пойманного безвестным художником.

— Смотри. Вот ценность того, что вы ставите превыше себя.

Сергей вздрогнул от неожиданности.

Тюбики и флаконы с пудрой, покой которых нарушала только жена, вдруг стали менять форму. Календари и блокноты, что лежали на нижней полке стола, исчезли. Стрелки часов на маленьком циферблате закрутились вперёд с бешеной скоростью. Неожиданно рядом с портретом дочери появился ещё один. Женщина, удивительно похожая на неё, но много старше, заставила оторопеть. Цвет обоев потемнел. И тут рамка того, прежнего портрета неожиданно лопнула с сухим треском, и он медленно растаял. Несколько детских фотографий, появившись, стремительно начали желтеть и перемещаться по стене.

— Это её внуки, — в голосе чувствовалось сожаление. — Тебя уже нет. Память, как и жизнь, которая так очевидна для вас, обманув, уносится в небытие. И жизни ваших детей. И внуков. На самом деле вы — ничто.

Неожиданно всё стало исчезать. Папки в футлярах, блокноты на столе, картины. Сам стол. Последним растаял красный зонт. Безжалостно содранные обои обнажили кирпичную кладку, пустые бутылки… Штукатурка, синяя краска, фотографии каких-то голых женщин. Он закрыл глаза.

— Боже, для чего это собиралось, копилось, было ценимо? Благополучие, уют, тепло… всё прахом.

— Не то тепло чувствовал ты. Не то собирал и складывал. Видишь, что остаётся жить после пятнадцати пар обуви? — шёпот, словно сочувствуя ему, не сразу продолжил фразу. — А ты — Модильяни, Модильяни… Семья… Набоков… театр… Голову-то не жалко? Память тлеет неотвратимо. Её вообще нет. Спроси, кто блистал на сцене тридцать лет назад или правил страной. Не вспомнит ни одна молодая пара. А ведь для кого-то это был верх устремлений. Мечта! Цель жизни! Великий и страшный обман. Бедный, бедный Янковский.

Сергей удивлённо поднял брови и повернул голову, словно ища собеседницу глазами.

— Да, да, повод прикинуть, закусывать ли заливной рыбой по-прежнему в ресторане ЦДЛ или обойтись холодной рюмкой водки и дома. Вечером, под траур собственных размышлений.

— Что же… как после этого жить? Ходить по улицам, дышать, одеваться, собираться компанией по праздникам, как прежде…

— А помнишь двух старух:

«— Мне бы, Ольга Даниловна, помереть…

— Помереть — трудно. Очень хотеть надо.

— Я очень хочу. Честное слово!

— Хотеть мало. Удача нужна!»

— Помню. Из «Кухоньки»? К чему?

— А раз спрашиваешь, не отвечу. Подрасти.

— Ещё одна встреча?

— Так в полный рост отправляю лично.

— Я не тороплюсь…

— Все так говорят. Спрашивай тогда правильно. И пока жив… Ведь и дальше будете… дышать, одеваться… Поразительно. Может, я, смотря на вас, вижу не то… потому и понять не могу?

— Зачем тебе понимать? — еле слышно проговорил Сергей.

— И то верно. Пойми я вас, разве могла бы так приходить сюда, быть рядом в такие минуты, минуты самоуничтожения? Нет, не смогла бы. Не по силам. Этим, — ему почудился в словах кивок говорившей за спину, — такое необходимо. Для того они и рядом, хвостом за мной, всегда. И пишут, записывают… Видно, положено. А однажды отталкивают меня и врываются… Я глаза закрываю каждый раз. От ужаса, что делают они с вами. Не поверишь. — Голос снова на секунду замолк.

Что-то призрачное и непонятное, казалось, повисло в этой тишине. «Непонятное ли?» Сергей уже не знал.

— Да и в самоуничтожении вашем тайна. — Задумчивый голос появился вновь. — Вот Фокин говаривал, что человек мучающийся, сомневающийся — самый здоровый из здоровых. Начинал с Набокова, а пришёл к Карамазовым и «Шинели». Финала-то два — рождение или петля. Но который лучше, поди угадай. Что или кто получается в результате? Не мучающийся и не сомневающийся. Так бывает в обоих случаях. Абсолютно уверенный только в собственной правоте… Между прочим… э-эй, ты слушаешь меня? Последнее тебе к размышлению, коли тем же путём.

— А что, есть третий? — пробормотал Сергей.

— Да как же! Просто жить. Утром завтракать, ходить на работу, вечером читать газеты или смотреть футбол… хе-хе, незамысловато, в общем. Всё лучше размышлений. Несчастье-то рядом. Как и озарение! Вот тот же Фокин… ох, дался же он мне…

— Я правильно понимаю, Валерий?

— Правильно, правильно. Мог бы не спрашивать. Так он, родимый, признавал, что театр — это чума, болезнь. Высокая, наивысочайшая болезнь.

— Один из его героев! Сам он мог думать иначе! — воскликнул Сергей. — Ведь иногда у некоторых его коллег такая болезнь не просто высочайшая, но и со смертельным исходом. Смертельно заболевает душа. Лучше бы им не болеть вовсе. Не мучиться. Оставаться здоровыми, как во времена молодости, и не прикасаться к искусству.

— Ну вот. Опять обо мне. Смертельно заболевает, со смертельным исходом…

Сергею показалось, что собеседница расстроилась.

— Хотя, пожалуй, ты прав, — продолжил голос. — Неразлучны мы с вами. Иногда и при жизни в обнимку… Не зря, ох, не зря затеяла я этот разговор. Обогатилась свежими идеями, так сказать. — И, с усмешкой щёлкнув языком, добавила: — В следующий раз приду во всеоружии… Эх-хе-хе.

В который раз наступила тишина. Сергей почувствовал легкий холодок сквозняка, напоминавшего ветер от набегающего в метро поезда. Странные всплывающие воспоминания и образы отвлекли его… Вагон мерно покачивало. Какой-то человек пристально смотрел на тёмное стекло. На большом рекламном листе, среди разноцветных ёлок, украшенных гирляндами, голубоватыми блёстками проступали слова: «Встретим с местью Новый год!». — Он усмехнулся. — Вместе Новый год. Конечно, вместе! — Одна из веток с огоньками просто загораживает часть слова. Вдруг ветка приподнялась, и он в ужасе снова прочёл: «Встретим с местью Новый год!». Чёрт…

— Правда, иногда их спасают те, сверху, — вдруг раздалось в вагоне.

Картина рассыпалась, Сергей по-прежнему был здесь.

— К-как… как они делают это? — вырвалось у него. — И что же я должен… чтобы они… протянули руку?

— Дослушай Моцарта, раз взялся. Гляжу, разум твой светлеет на глазах. Осмысливаешь. Помнишь, Пушкин в последние секунды просил приподнять его, а Жуковский исполнил просьбу. А Гоголь кричал: «Лестницу! Лестницу!». Хм, а вот Фет, маг и колдун, задыхаясь, рухнул в кресло и, указав в угол, закричал: «Чёрт!», И тут же умер с выкатившимися глазами. Веки закрыть так и не смогли — хоронили, покрыв тканью, чтобы люди не видели ужаса, отражённого в его зрачках. А Мопассан сошёл с ума. Мои беседы всегда перебивал его цинизм и запах шлюшек с прокисшим бургундским. Скисало, лишь приближаясь ко рту. Бр-р-р-р. Правда, не всегда… напраслину возводить не буду. Понимаешь, — помолчав, продолжила она, — автор — вечно подсудимый. — И, почувствовав недоумение Сергея, пояснила: — «Урывки времени», восемьсот двадцатый год. Собрание сочинений одного прозаика. Эко, скажешь, что читала! — Голос опять усмехнулся. — Но согласись, как сегодня сказано! Если берёшься, должен выполнить главное условие — хотя бы о чём-то пожалеть в своей жизни. Вот Казаков здесь был на высоте. Хотел бы изменить… чуть ли не всё в прошлом. Сожалел! Каков! Через бездну! Без него, без условия, на вторую ступеньку не встать. В противном случае, творя, быть тебе вечно с хохотом уродцев… что следом и всегда. Впрочем, о чём это я… не моя обязанность. Не моя! Эх-хе-хе.

Сквозняк усилился. Сергею даже показалось, что он услышал шум в глубине тоннеля. Это на секунду отвлекло его.

— Так не хотел или не убивал? — как-то холодно повторила вопрос собеседница, вернув своего подопечного к началу разговора.

— Я не убивал его. Не убивал, — устало повторил он. И вдруг смолк и поник, будто вспомнив что-то.

— Я помогу тебе. Начни, к примеру, со слов: «Зима девяносто первого года выдалась не такой суровой. Ничего не предвещало драмы».

— Я… я не могу, — выдавил из себя Сергей.

— Н-да. Что делать-то? Ну, давай с другого конца. Скажи мне, а можно убить человека, который ещё не родился?

Сергей облегчённо вздохнул. На мгновение ему показалось, что бегство от своей памяти возможно.

— Как же? Ведь он ещё не живёт.

— Ну, живёт или нет, вопрос риторический. Не ходить по земле не значит не жить. — Голос затих. Через некоторое время пауза вместе с повисшей тишиной навели его на спасительную мысль, что вокруг никого нет. Он даже сделал попытку двинуться дальше.

— Расскажу одну историю, — гулко раздалось под сводами. Сергей замер. — Живут на свете две девушки. Далеко друг от друга, в общем, даже неплохо. Прямо скажем, хорошо. Но живут так лишь по одной причине — они не знают, что другой человек обязан им жизнью. Если бы не они — не было бы его в живых.

— Я что-то не понимаю — они живут хорошо, потому что не знают?

— Именно. Вот такая причудливая связь. А что… как ни извилисты катакомбы совести, они прямая линия, всего лишь чёрточка, по сравнению с бесчисленным множеством путей к сердцу! О! Неплохо получилось? — В голосе послышалось искреннее удивление. — Так вот. Всё сложилось бы по-другому, — перейдя на шёпот, продолжил голос, — не случись с ними, ещё в детстве… нет, ещё когда мать их была беременна первой из них, одного пренеприятного происшествия.

Сергей насторожился. Ничего хорошего он не ждал и с самого начала разговора, но сейчас вдруг почувствовал, как у него заныло в затылке — верный признак надвигающихся неприятностей. Он знал это по опыту.

— Так вот, — уже громко сказала невидимая собеседница, окончательно отсекая возникшую было спасительную мысль. — Когда мать была беременна, муж бросился во все тяжкие. Ну там, любовница… открыто, не таясь… короче, предал. В общем, мерзко всё. И довольно типично. История получила огласку, да не на один день. Так что жизнь несчастной была отравлена. Нет, слова слишком мягкие. Её слёзы ночи напролёт, боль, разрывающая молодое, ещё не готовое к таким подлостям сердце, требуют иных слов, известных только тебе! Не могло не сказаться это и на будущем ребёнке. Он ведь, по крайней мере, тоже стонал, впитывая эти яды. Яды от избиения души. Своей и матери. Она была одна у них в те минуты.

Капли холодного пота, мгновенно выступившие на лбу Сергея, заставляли лицо выглядеть ещё бледнее, чем в действительности.

— Эти яды, — шепот показался ему зловещим, — при каждом ударе зловонными струями, как смрадные черви, расползались по телу. И, пожирая всё хорошее, что дано младенцам при зачатии, не могли оставить нетронутой такую роскошь, как радость матери будущему ребёнку. Они пожрали всех, всю семью.

Он, конечно, знал, что старшая дочь дважды убегала из дома. Как она напишет потом в той страшной записке: «…не могу больше смотреть в отрешённые глаза мамы…». Знал и то, что однажды она незаметно отстегнёт замок «тарзанки» и уйдёт в свой последний свободный полет. От всех людей на свете. Знал, как потом сойдёт с ума родившая её… Знал!

— Не-е-е-ет! Не-е-е-ет! Этого не случилось! Не было такого! — закричал Сергей, сдавив изо всех сил голову руками. Он повалился и, уткнувшись в землю лицом, заколотил по ней кулаками. — Не-е-е-ет! Не-е-е-ет! Не могло этого быть! Я бы помнил! Помнил! — Тело его задёргалось в конвульсиях.

Прошло около часа. Мужчина сидел, прислонясь к стене и обессиленно вытянув ноги, размазывал руками по щекам уже сохнущие слёзы. «Лучше умереть здесь, лучше здесь, — лихорадочно думал он. — Ни одного поворота я больше не выдержу».

— Верно. Не человеком надо быть, нелюдем. Тогда можно и дальше. — Голос заставил его в который раз вздрогнуть.

— Но ведь этого действительно не было, — обречённо выдавил Сергей. — Зачем мне… истязать меня…

— Тоже верно. Но должно было произойти именно так. Кому-то понадобилось приложить огромные усилия, чтобы повернуть штурвал в чужую сторону.

— В чужую?

— Увиденное обязательно должно было случиться. Нож был тобою занесён. И случилось, только с другим.

— Значит, мне повезло?

— Повезло? Ну, в каком-то смысле и в какой-то момент, может быть.

— Почему в «каком-то смысле»? Ведь если не случилось, значит…

— Не скажи. Подумай сам, может ли быть благородным тот, кто, избавив тебя от ужаса финала, заставил его испытать другого человека.

— То есть?

— Ты кому-то нужен. И планы его пострашнее всего, что предстояло тебе пережить. Боюсь, в его власти снова сделать рокировку испытания. Так что не торопись с «везением». Иначе никакой логики, не правда ли? Вот тогда и будет выбор у тебя. Всем выборам выбор! — Последние слова голос произнёс со зловещим оттенком.

Сергея бросило в пот. Ему показалось, что собеседница усмехнулась.

— Но для чего? Для чего я могу быть нужен? Именно я? Вокруг миллионы таких же!

— Я не пифия и не оракул. У меня свой интерес к тебе. Говорила уже. Но могу дать полезный совет: не торопись узнавать ответ. Дай время и другим событиям. Уж кто-кто, а ты точно узнаешь правду. Рано или поздно.

— Каким событиям? Какое время? Я ничего подобного больше видеть не хочу! — вновь, теряя самообладание, в истерике закричал мужчина. Капли уже горячего, нестерпимо горячего пота, перемешиваясь со слезами, заливали ему глаза. Крик провалился в пустоту. И вдруг в этой отчего-то ставшей странно-гулкой пустоте он услышал:

— Ты, конечно, жил и дальше. Но разве мог бы назвать это жизнью? Повернись! — как гром ударил по ушам голос. — Посмотри на себя в зеркало!

Вдруг, к ужасу Сергея, тысячи канатов, будто привязанные к его телу, стали медленно, со скрипом накручиваться на невидимый барабан. Страшно сопротивляясь, боясь того, что может увидеть, он пытался изо всех сил зацепиться за торчащие из стены выступы.

— Как тяжело идёт, ух, не смазали… в прошлый раз легче было, — шёпот прерывался учащённым дыханием. — Впрочем, значит, просыпаешься…

Неожиданно Сергей краем глаза увидел наплывающее зеркало. Ещё через мгновение, уже обессилев и стараясь не смотреть, закрыть ставшие вдруг чужими веки, стоявший дико закричал: из зеркала, на него смотрело знакомое лицо, только ядовито-зелёное. Не розовое, не бледное, каким обманывал идущих рядом, а ядовито-зелёное. И тут он вспомнил смертника в фильме. Тот испытал подобное и, содрогаясь, говорил об этом. Лицо было мёртвым. Сергей мог поклясться, что в это мгновение почувствовал холодные стены каземата, решётки и стрёкот камеры. Но за камерой! За съёмочной камерой стояло нечто, от одного взгляда на которое у него зашевелились волосы. И это «нечто» крючковатым пальцем подзывало его к себе! Стены закачались, видение поплыло, и сквозь нарастающий звук аппарата он услышал:

— Ну, так может быть что-то хуже простого убийства? А на вопрос, почему он обязан жизнью своим детям, ты теперь знаешь ответ! Выход один! Окончи «Лакримозу»!

— Но я не Моцарт!

— Окончи!

— Я не пишу музыки! — в отчаянии закричал несчастный.

— Окончи!

И вдруг знакомый возглас Хельмы ворвался в помещение:

— А всего-то несколько ударов ножом! Бедный, бедный Джеймс!

Тут же в глубине рукава тоннеля послышались шум и крики. Сильный сквозняк ударил в лицо Сергея, и он, придя в себя, застонал, медленно сползая по стене в холод подземелья.

* * *

— Фёдор Иванович! Дорогой вы наш! — Человек в аксельбантах поднялся и, неторопливо подойдя к гостю, радушно обнял его. — Присядьте, почтеннейший, присядьте-с, — он указал на один из двух стульев перед своим столом. — Вы-то как в эту компанию? Остаётся дивиться вашим предпочтениям-с. Да-с. Ну, Бердяева ещё можно понять… Можно-с… Впрочем, я уверен, случайно. И в нашем деле бывают ошибки, что поделать, — председатель развёл руками и опустился в кресло. — Сейчас же всё и выясним. Ежели что, надеюсь, мы вас не задержим-с. — Он кивнул помощнику на второй стул.

— Разрешите, ваше превосходительство? — В ответ на согласный жест рукой помощник открыл папку. — Тютчев, Фёдор Иванович, родился…

— Ах, оставьте! Давайте сразу по делу, — председатель поморщился и тут же улыбнулся, уловив недоумённый взгляд гостя.

— Слушаюсь. «Гражданскому пылу Пушкина Тютчев противопоставил иное призвание поэта — провидца потаённой стороны бытия, той таинственной сферы, чьим мгновенным проявлением предстаёт наш земной путь». Это современники, ваше превосходительство. Полагаю, написано на его стихи:

«И бездна нам обнажена

С своими страхами и мглами,

И нет преград меж ей и нами —

Вот отчего нам ночь страшна!»

И ещё, ваше превосходительство:

«И мы в борьбе природой целой

Покинуты на нас самих».

— Ну какая ещё ночь, дорогой Фёдор Иванович? Какая борьба? Нет, я решительно не понимаю-с, — с сокрушением в голосе произнёс председатель. — Вы дворянин, одарённый человек, талант-с. Служите империи, Отечеству. Был тут один до вас, из Малороссии, да-с… Вот я, не сподобил Господь к стихам, несмотря на охоту писать… так ведь служу! Всенепременно служу-с! По мере сил и на благо, так сказать. Дайте-ка, — он повернулся к помощнику.

Тот протянул ему один из листов.

– «…Природа знать не знает…», нет, не то… «Ей чужды…», нет… А, вот:

«Поочерёдно всех своих детей,

Свершающих свой подвиг бесполезный,

Она равно приветствует своей

Всепоглощающей и миротворной бездной».

— Я хотел написать «равнодушной». — Гость, сжав пальцы рук, опустил глаза.

— Что-с? Вы изволили что-то сказать-с?

— Равнодушной бездной. — Тютчев виновато посмотрел на председателя. — Ей-богу. Несколько раз пытался, правил, ворачивал на место. Рассудите сами, ваше превосходительство, напишу, а она опять становится «миротворной». Я сызнова, а она возвращается и возвращается. Столько бумаги смарал. Не по своей воле, ваша светлость! Видит бог, не по своей! А в остальном… ваш покорнейший слуга. Да-с, слуга.

Председатель и помощник переглянулись.

— Да разве ж в этом дело, Фёдор Иванович… справимся мы с этой бездной… впереди столько страниц, — как-то безнадёжно вздохнул помощник. — Не понимаете вы нас. Вот Михалковы-с, счастливы и в достатке… счастливы и в достатке, — повторил он.

— Не имел чести слышать о таких… — осторожно проговорил гость.

— Да как же-с, тоже из дворян. Жили, правда, попозже. Но честь свою помнили! Служение законной власти! Да-с! Способов много! Стоит захотеть. Не дурно-с знать таких пиитов. Должны-с. А вы — просиять! Просиять бы!

— Ведь сам, ваше превосходительство, пишет, — ввернул помощник:

«Природа — сфинкс, и тем она верней

Своим искусом губит человека,

Что, может статься, никакой от века

Загадки нет и не было у ней».

— Нет никакой загадки, нет, — председатель нахмурился. — И ведь губит, губит вас, почтеннейший Фёдор Иванович! Казалось, живи не тужи. Так нет, борьба! Ночные бдения. Соседи жалуются вон, — он кивнул в сторону шкафов у стены, — горит и горит свеча в окне. А чего, спрашивается, горит? На что воск переводится? Вот на это самое, — он потыкал в папку указательным пальцем.

— А вот ещё-с, — стоявший у стола быстро начал перебирать бумаги:

«Отзовись, когда позову,

И оставь до завтра дела…

Солнце с неба тебе сорву,

Отпущу мечты удила» [1].

— Это не моё! — воскликнул Тютчев.

Председатель строго посмотрел на помощника:

— Что за подготовка вопроса? Подходи, торопись, покупай живопись?!

— Виноват, ваше сиятельство! Виноват-с. Всё управляющий делами… самого-с… что позволяет себе… Что позволяет! Виноват-с… Опять же, чрезмерная склонность к сердешным привязанностям не миновала и нашего гостя. Да-с! — уже зашептал на ухо стоявший рядом. — И сынок в доносе пишет: «…какое-то особенное, даже редко встречающееся в такой степени, обожание женщин и преклонение перед ними».

— Даже так?

— Вторая семья, никто не говорит по-русски, только сам с собой. Сам с собой-с.

— Тогда понятно… Так вот-с, благочестие, благочестие надобно-с иметь, Фёдор Иванович. Поймите, дорогой вы наш. Мы ведь в ваше положение входим… э… как её…

— Денисьева-с, ваше превосходительство.

— Вот-с. Понимаем-с. А вы свечи по ночам жжёте, как будто замышляете чего-то-с. Так и до бунта, рассудите сами, недалеко, прости господи. — председатель, испуганно перекрестившись, повернулся к портрету человека в сером английском костюме с невероятно дорогими часами на руке.

— Так и пишет же, пишет, — быстро вставил помощник, выдернув из папки ещё один лист:

«Не плоть, а дух растлился в наши дни,

И человек отчаянно тоскует,

Он к свету рвется из ночной тиши

И, свет обретши, ропщет и бунтует…»

— Ну вот, уже и бунтует, — разочарованно развел руками сидящий в кресле. — Приехали! И что прикажете с вами делать-с? В Петербурге, поди, тоже не дремлют, — он многозначительно показал пальцем вверх. — Чего ждать-то, ждать-то чего-с, Фёдор Иванович? Там разговор короток. Раз, и за Байкал, по утрате доверия. Да-с! Доверия. Модно-с нынче! А мне что? В Лондон, что ли? — Внезапно в его глазах мелькнул ужас. — Ой, что я говорю такое, что говорю…

— Я же для людей… — лицо гостя, полное отчаяния, умножило и без того уродливо оттенённые пламенем свечей морщины.

— Да какие ещё люди, дорогой мой? — раздражённо перебил его говоривший. — Вы ещё вспомните «народ»! Ваш народ пять минут назад, тьфу, почитай сто лет как вылетел в трубу, проломил крышу, вон, сквозит до сих пор. — Человек в аксельбантах указал на потолок. — И полетел, не спросивши… — Он безнадёжно махнул рукой.

— Полетел, полетел, полетел, — вдруг повторило эхо. Все испуганно переглянулись. Человек в аксельбантах вынул платок и вытер со лба выступивший пот.

— Чёрт-те что происходит в империи. Да-с, — пробормотал он. Неожиданно взгляд его упал в угол огромного помещения. Лицо побледнело. В углу спокойно, как ни в чем не бывало, стоял тот, «вылетевший», о котором он только что вспоминал. Как ни странно, с теми же мыслями и теми же вопросами. — Опять? Вы?

Сергей не понимал, как оказался снова здесь. Только что, ожидая Алексея, племянника, у «Олимпик Плаза», рядом с метро, он слегка задумался. Тот должен был передать отпечатанные фрагменты новой главы из книги. Тем не менее быстро понял, что обстоятельства, неведомо почему бросавшие его из одного кошмара в другой, стали на сей раз более благосклонны: председатель, помощник, да и само место были гораздо безопаснее галерей, где только что побывал. Хотя уверенность в прошедшем времени слова «побывал», упитывая происходящее последние месяцы, давала повод сомневаться и в нём. И все-таки Сергей попытался взять себя в руки и громко ответил:

— А куда мне деться-то, ваше превосходительство? Здесь дом мой. Ни в Лондон, как сегодня, ни в Париж, как в двадцать втором, не хочу. А узник ваш писал и другое: «Есть в светлости осенних вечеров умильная, таинственная прелесть!» И потом, Фёдор Иванович — это вера в христианское призвание России. Что вас не устраивает?

— А жил-то «вечным апрелем с его ливнями»! Все стихи ей! Всё ей! — визгливо выкрикнул помощник.

— Знаете, там, где он, разберутся, как следовало жить. Да и Михалкову многое простится за одни «Пять вечеров», поверьте.

— Что значит «простится»? И потом, это всё, что нравится из знаменитой пятилетки? — неожиданно примирительно, но все ещё настороженно спросил председатель, поправляя орден Трудовой славы на упитанной шее.

— Ваше превосходительство имеет в виду «Рабу любви»? Или «Свой среди чужих…»? — вставил помощник.

— Именно. Только вторую половину надо бы убрать. Мне постоянно слышится «Свой среди… как их… верных и преданных».

— Верно! Господин генерал! Ведь это и есть обман соцреализма! — радостно вскрикнул Сергей. — Путают. Бойню за справедливость без будущего с грызней за власть, вечно живущей. Лукавая его сторона, реализма-то. Привлекательность многогранна. К примеру, ради будущего детей, ради мира на земле. Ради узников совести. Только пролей свою кровь. Обязательная дань идее или власти. И непременно в обоих случаях. Лишь получатели разные. А «Вечера» — дань Богу. Взмах крылами. Талант же удивителен и там, и там.

— А что, мысль недурна-с! Все-таки власти! Я ж говорю, служение! — польщённый «генеральским» величанием статского своего чина, воскликнул председатель. — А всякая власть от Бога! Да-с! И так до скончания мира!

— Не вышло, — уныло выдавил Сергей.

— Чего не вышло-с? — помощник с подозрением посмотрел на него.

— За пятилеткой только служение. Да и вы оценили.

— Но-но, почтеннейший! Осуждаете-с! — рявкнул председатель. — А как же Оскар, как его…

— Фельцман, ваше превосходительство, — ввернул помощник.

— Да как можно осуждать, сам не лучше. — Сергей с сожалением поморщил лоб. — А по Фельцману, простит он меня, так ветерок на закате утомлённого солнца прочувствовать было не сложно. Но сюиты не вышло, не дописал. А ведь мог пожалеть Россию… — Сергей осекся. — Простите, — вдруг забормотал он, — я не о том, я только хотел сказать, какое счастье, что поэт может служить только одноязычным! Что нельзя, невозможно перевести его на другой язык. Не многие захотят читать поэму не автора, а переводчика. Людей с такими комплексами можно встретить только в салонах. А из этого следует некая справедливость — Фёдора Ивановича не прочтут иноземцы! Как до сих пор мы так и не можем прочесть и понять Гёте, Данте с Бёрнсом, но ставим и ставим, цитируем и цитируем! Теперь за Ибсена взялись… Бедный норвежец! — Сергей почти выкрикнул эти слова, боясь, что его перебьют.

— Да, да! Я так рад этому! Так рад! — ошарашенно глядя на него и удивляясь происходящему, словно спасительному чуду, подал голос Тютчев.

— А вы, Фёдор Иванович, как Даниил Хармс в «Сонете», бессмысленно спорите с ними, что идёт раньше, семь или восемь.

— Вы тоже читали эмигрантский журнал «Грани»? — Тютчев даже приподнялся на стуле.

Лицо председателя налилось кровью.

— А я ведь знал, что добром это не кончится! — взревел он. — Уже и врагов привечают! А мы — Фёдор Иванович, Фёдор Иванович, дорогой вы наш!

— Так можно уже! — воскликнул Сергей.

— Можно? Вот даже как?! Преемники слепы-с? Поди, и печатались там? А к чему привело? — Он потыкал в лежащую перед ним газету. — Полюбуйтесь, две тысячи десятый год! Ни государя, ни коммунистов, прости господи, — он снова перекрестился. — А в Москве опять беспорядки! Как будто сегодня-с! — кулаки привычно грохнули по столу, аксельбанты затряслись, зал охнул, закачался и, вибрируя, стал медленно расплываться.

— Фёдор Иванович! Держитесь крепче! — схватив старика за руку, успел крикнуть Сергей в последний, тот самый момент, когда Хельма рванула его вверх.

В галерее на Солянке аниматор Билл Плимптон, номинант «Оскара», рассказывал таким же, как он, журналистам «о ценности секса и насилия» в мультипликации. И лишь случайный посетитель обратил внимание на странного вида татуировку на левом запястье говорившего. Как бы удивился он, спросив о смысле вензеля самого хозяина. «На моей руке ничего нет, вам показалось», — так привык отвечать Плимптон на ставшие слишком частыми вопросы сумасшедших.

— Да ладно, он же друг Кастеллуччи. Того, что бесновался с человеческими экскрементами на сцене Чеховского фестиваля. Да, да… ну а на чей фестиваль его пустят ещё? Наследие и плоды. Ведь, по словам Марины Райкиной, у него «уважительный» стиль работы по отношению к уборщицам. Пожалуй, именно такой оценкой стороны драматургии занята сейчас критика. Об ином и думать не смеет, — неожиданно услышал случайный посетитель.

Тысяча костров

Разный огонь бывает в душе. Но охватывает он её одинаково. Один человек с большим сердцем записал в дневнике: «Смотрю на Россию и думаю: что она, хуже, чем во времена Гоголя, Достоевского? Хуже. Тогда во мраке горели костры. Гоголя, Достоевского…».

А есть ещё огонь от знамён. Страшный, всепожирающий жар. И не важно, чьи это знамёна — Че Гевары или патриотов, полотнища собственной свободы или несущих её людям. Последние пожирают человека, а костры отогревают застывшие сердца, и те разгораются, растапливая лёд уже в других.

Они сейчас не видны. Густой ядовитый туман стелется по земле. Только стяги развеваются над дымкой. Но если не стоять, а идти, если не бояться, а стучать, — вам откроют волшебную страну, страну тысячи костров, где, отогревшись, можно встретить восход солнца.

* * *

. ..и, в конце концов, чувствую, что умею писать только пейзаж, а во всём остальном я фальшив, и фальшив до мозга костей…

А. Чехов. «Чайка»

Со второго отделения спектакля, к удивлению Сергея, никто не ушёл. В небольшом зрительном зале театра «Около Станиславского» быстро становилось душно, поэтому антракты случались как нельзя кстати. Всё это время на задних рядах заливался от смеха какой-то мальчишка лет десяти.

— Вот кто получает самое большое удовольствие, — прошептал Сергей, наклонившись к женщине, что сидела рядом. Та заулыбалась.

Меньше чем через час Света и её подруга Ленка, быстро одевшись, выскользнули на улицу, не дожидаясь его. К моменту, когда немногочисленная толпа вместе с их спутником показалась из главного входа, они стояли уже под аркой, выходящей на улицу.

— Ну, как тебе неформат? — усмехнулась Ленка.

— Да, уж. Кристофер Робин не узнал бы Пятачка, — весело ответил Сергей.

— А вообще, это и есть личное видение произведения, — вставила Света. — Но для знакомства достаточно. Больше не пойду.

— Там ещё какой-то японский режиссёр приезжает с постановкой.

— Нет уж. Увольте.

— Да ладно. Нормальный спектакль, с хохмой. Вон народ с дитями ходит, — весело заключила Ленка. — Только надо переименовать заведение. Назвать — «Вдали отСтаниславского». — Все рассмеялись.

Миновав «Интурист», они спустились в метро.

Через два дня в десять утра Сергей стоял у кассы театра.

— Я бы хотел увидеть режиссёра, — объяснил он цель визита с любопытством рассматривающей его кассирше.

— Попробуйте. Зайдите с главного входа и через сцену… Только так рано вряд ли. Они вчера часа в три ночи разошлись. — И, вздохнув, добавила: — Он же не сумасшедший!

— Как раз напротив, — усмехнулся Сергей и направился к двери. Кассирша проводила его удивлённым взглядом.

Человек, которого назвал режиссёром мужчина, встретившийся ему в узком коридоре за сценой, сидел на стуле у окна довольно неуютной комнаты, листая небольшую тетрадь и делая в ней пометки.

— Меня зовут Сергей. Я хотел бы поговорить с вами.

Тот внимательно посмотрел на него безо всякой тени эмоций. Интереса появление незнакомца у него не вызвало.

— Володя, а что с Загорской? Выяснили? — обратился он к сопровождавшему гостя и потянулся за сигаретой.

— Нет, найти не могут. Попросили Бахвалову… сегодня зайти.

— Ладно, ступай. Скажи, что будем начинать без неё.

Тот вышел.

— Присаживайтесь, — нехотя, будто подобные визиты ему уже надоели, произнёс режиссёр, указав на стул рядом. — На какую тему, молодой человек?

— Я хотел бы предложить вам пьесу. — И, чуть помедлив, Сергей добавил: — Для постановки.

— Даже так, — крякнул хозяин кабинета и оживился. Затем встал и, разгоняя рукой дым, открыл окно. — Вы кто? — произнёс он, не оборачиваясь к визитеру и пытаясь просунуть в щель створки скомканный обрывок газеты. — Драматург, писатель или агент?

С усмешкой посмотрев на Сергея и снова присев, мужчина закинул одну ногу на другую.

— Писатель. Если вас устроит эта часть моей биографии, — спокойно отреагировал тот.

— Тогда меня зовут Василий Иванович… Меркулов. Хотите, просто Василий.

— Я знаю, но… — Сергей запнулся, — вы старше меня, удобно ли?

— Бросьте. Так что вы там написали, дорогой мой незнакомец? — предвкушая известное только «мэтрам» удовольствие от бесед с молодыми и начинающими, выпустив сизый дым, произнёс мужчина.

— Роман «Последняя женщина».

— Во как! — режиссер снова крякнул. — Название интригующее. Поди, трогательные воспоминания о муках сердешных? Так об этом вон от начала Тверской через раз. Остальные тоже отнюдь не театры нулевой терпимости. Что ко мне-то?

— Нет, не о муках. А к вам… лет уже много. Пора.

— Думаете, чего-то не успел? — в голосе послышался сарказм.

— А разве такая мысль не посещает вас последние годы? Думаю, она постоянная спутница не только тверских театров.

— Вот даже куда! Что, не нравится «Юнона» и «Авось»?

— Да как же может не нравиться? С такими актерами? Потому и поставлена. В восемьдесят третьем. Но в девяностых шли другие годы. Началось жертвоприношение другим идолам. И не словами, как в почившей стране, а людьми. Вопиющий в пустыне народ требовал ответа. Искусства, по-русски говоря. А печальная история любви русского путешественника к дочери испанского колониста ответа не давала. В лучшем случае выглядела автографом собственного бессилия. Даже издёвкой. За «вечность» темы не спрятаться во время чумы. Иначе — пир! И предательское согласие на него господина в шляпе. Что и произошло. Не дал театр ответа. Согласился с жертвами и потучнел особняками. Не ищет и сегодня. Художники есть, кисти розданы… Нет искусства. Искусства нет. Пару лет назад я понял, что на каждый закон жанра найдётся свой отступник. А теперь считаю это просто необходимым. Другого пути вылечить зрителя, да и себя, не существует.

— Считайте, заинтриговали окончательно. Но вы-то здесь при чём?

— В романе есть пьеса. Для вас.

— Он с вами?

— Конечно, — Сергей расстегнул папку и достал книгу. — Только пьеса увязана с остальным содержанием, так что отдельно читать нельзя. Постановка не будет понятна, — добавил он, протягивая роман.

— И как же вы представляете себе способ совмещения?

— Это не моё дело, а ваше.

— Интересный у нас разговор, — покачал головой Меркулов, рассматривая книгу. — Хм, только читателям старше тридцати пяти. Для взрослых, что ли?

— Для очень взрослых.

— Прямо скажу, не вижу мотива… читать. Становишься избирательным, — он поморщил лоб. — Не только полки, но и вся жизнь завалена пьесами.

— К сожалению, Василий Иванович, боюсь, у вас нет выбора по двум причинам.

— Любопытно…

— Наш сегодняшний разговор описан в моём следующем романе, и там вы ставите пьесу. Правда… не ту… — он запнулся, но тут же твёрдым голосом продолжил, — если откажетесь, мне придется изменить многое, пояснить ваши мотивы, а они могут лежать только в одной плоскости — в неприятии добра. Думаю, не нужно объяснять, что для художника, я вас имею в виду, это не лучший вариант.

Хозяин кабинета хмыкнул:

— А вторая причина?

— Я говорил уже о ней. Возраст. Пора.

— Прямо на покаяние какое-то меня тянете. — Он затушил сигарету.

— Как вам будет угодно. Впереди лето, почитайте, а там встретимся, поговорим.

— Нет уж. Давайте я полистаю, так и быть, — режиссёр положил книгу на подоконник, — а через недельку заходите. Скажем, в следующую среду, загляните часика в два.

Они попрощались.

Ровно через неделю в два часа Сергей был на месте. Меркулов сидел в прежней позе и снова курил. Роман лежал на столе.

— Проходите. Ну, здравствуйте, таинственный незнакомец, — он приподнялся и, пожав гостю руку, медленно прошёл к столу, отодвинул старое обшарпанное кресло и опустился в него, жестом приглашая Сергея последовать примеру. Взяв стул, стоявший у окна, и перенеся поближе, тот сел напротив.

— Почитать бы вашу вторую книгу. Интересно, что там заставило меня поставить пьесу? — начал он. — Такое желание не предвещало ничего хорошего.

— Что же здесь непонятного? Ведь не герои решают, как им поступать, а я.

Режиссёр покачал головой:

— Ох, не зарекайтесь, молодой человек. Эти… ваши герои как раз считают наоборот. Страстно желают, как бы помягче сказать… приручить, что ли, вас. Иногда получается, уж поверьте. Не вырваться!

Сергей непонимающе пожал плечами.

— Послушайте… — глядя на визитёра, произнёс Меркулов, — а ваше странное кредо… я имею в виду слова одного из героев…

— ???

— «Поэтом можешь ты не быть и гражданином не обязан…»

— Что ж тут странного? И потом, оно не мое, как и всё сказанное персонажами. Ведь вы дочитали до конца? Если гражданин тот, кто соблюдает законы писанные, — таковым не являюсь. Если же в приоритетах добро, порядочность, то при чём здесь государство? С нравственностью в нём всегда очень плохо. Очень-преочень. И при злодеях, и у невнятных.

Хозяин кабинета усмехнулся:

— Другие типы не допускаете?

— Не помню. Были и в париках, и в гриме, даже с дорогими часами — выбирали прикид. Так те же злодеи, только не отказывающие себе в удовольствиях. Я даже где-то их понимаю. Но дела, дела режут глаз, Василий Иванович, а не слова уши.

— Что ж, объяснением удовлетворён, — Меркулов кивнул и после некоторой паузы добавил: — Так, значит, считаете свободу самовыражения злом? А тех, кто зовёт к ней…

— Безусловно. Если, конечно, вы носите крест на груди.

— А как же слова Вольтера: «Я не разделяю ваши идеи, но отдам жизнь за то, чтобы вы могли их выражать»?

— Это и есть наиболее ясно сформулированная программа действий человека, ведущая к концу его существования. Все остальные понятия — свобода слова, совести и другие, также широко известные, хотя более замысловатые, — лишь её производные. Даже наиболее одиозные.

— К примеру?

— Возьмите слова из известной песни Моисеева: «У любви нет тем запретных… Кто кому в постели нужен…» и так далее. Узнаете слова вашего Вольтера? Прямо списано. Как говорится, зерна не в почву, а в удобрение.

Режиссёр с удивлением поднял на Сергея глаза:

— Есть запретные?

— Нет, конечно. Только то, о чем песня, — не любовь. Марают слово. Знали бы, что стоит за ним, — поседели бы.

— То есть свобода не есть ценность? — собеседник будто пропустил последнюю фразу.

— Не есть. Если, повторю, вы христианин.

— А что же есть?

— Добродетель. Мысли и поступки человека, делающие совершенно постороннего его собрата лучше. Заметьте, не доставить тому удовольствие, не подарить ему свободу совершать или выражать что-то, а сделать его чувствительным к беде других. Например, к тому же Вольтеру. Ведь после знаменитых слов по отношению к нему уместно лишь одно выражение: «Беда-то какая! Какая с человеком беда!»

— В чём же беда?

— Не только в потрясающей чудовищности слов. А в чудовищности убеждения, права человека распорядиться своей жизнью. Оголтелый атеизм. Следующий шаг — убедить в том же других. Дальше — заставить отдать жизнь. Уже вместо своей. Всё. Приговор Создателю. В двадцатом веке программа выполнялась неукоснительно. Куда же заволокли, затащили людей кумиры, если вы, вы, Василий Иванович, задаёте такой вопрос? И следуете, и увлекаете, и бьётесь насмерть! Да как же можно отдавать жизнь за идею? Не надоело? Как вообще можешь ты, человек, распоряжаться ею?! Чудом, ниспустившимся на прах. Как можешь бросать вызов одарившему? Отдавать сокровище сокровищ за чьи-то убеждения, которые завтра признают неправильными! Или не допускаете? Да вы мелкий пакостник на земле, не больше! Страшными словами Вольтер оправдал заранее все лозунги будущих и тиранов, и пожирателей жизней, несущих «свободы» людям.

— Н-да-а. Прямо отповедь! — Меркулов от неожиданности откинулся на спинку. — Придется почти всё в мире пересмотреть. Как себе это представляете? Если хотя бы допустить, что правы?

— Никак. Никто уже ничего пересматривать не будет. Останется небольшая часть людей, которая разделяет вышесказанное и ясно сознаёт неизбежность катастрофы.

— Каковы же её цели? Этой части?

— Расширять круг собратьев.

— Прямо секта какая-то!

— Не новое и не самое страшное обвинение. Будут и чудовищнее. Такова прямая задача зла и тех, кто несет его людям.

— ???

— Этих самых борющихся за свободу. Скоро счёт в оплату такой борьбы пойдёт на сотни миллионов жизней. Во размах! Дьявольский.

— Сложно даже сразу осмыслить…

— Невозможно. Чувство, что жизнь прожита зря, не даст. Почти никому. Только отчаянным.

— Например?

— Толстому, Августину Аврелию, Ге, Платонову. Николаю Степановичу, если остановит реку времени, в которой вот-вот утонет его бог. Другим смельчакам. Ну, и вам, надеюсь. Очень. Вы же не Чехов, раба из себя не выдавливали. По пять матов на одной странице не писали, как сегодняшние. В эротическом бреду не изощрялись, да и мелким пакостником не стали. А значит, избежали суда родственников и потомков. Ведь когда пыль времён опустится на бумагу, читать такое, если честно, уже не станут. Вряд ли кто захочет листать позор русской литературы. Так что посмертный шок авторам обеспечен. Напомню, Боккаччо у порога вечности просил у близких прощения за написанную мерзость. — Сергей замолк.

Несколько минут прошли в полной тишине.

— И все-таки самовыражение… видение мира своими собственными глазами, не такое, как у других, — что здесь крамольного? — Меркулов поймал себя на мысли, что старается побороть возникшее желание прекратить разговор.

— Вы спрашиваете, разве художник не имеет права изображать жизнь, какой представляется она ему, именно ему? Конечно, он волен писать как хочет. Так и поступает большинство. Но это не будет настоящим искусством. В лучшем случае подделкой. Даже со всеобщим восхищением, но подделкой. Ведь не сможете никогда сформулировать цель вашего творения, которая бы согласовывалась с упомянутыми ценностями. Со свободой — да. С правом самовыражения — пожалуйста! Со сверхоригинальностью и «особым» видением — тоже. Но главное — с признанием! И когда вы сможете сказать: «Я известен, меня любят и ценят! И я достоин этого», — вы сядете рядом с теми, кто и так уже вальяжно развалился на Олимпе, искренне полагая, что сделал главное дело жизни. Сцены ломятся от их постановок. Массы валят, критики, перебивая друг друга, стараются участвовать. Одни платят, другие получают. Все довольны. Но ради чего? Ради признания и денег. Первое уже достигнуто, а от второго и отказаться-то невозможно — карлики объявили их великими и приказали платить! Массы никогда не смели ослушаться.

— Какие карлики?

— К ним ещё вернемся, — уклонился от ответа Сергей. — Платят не за талант, который давно спит, а по приказу. Помните, «кто приказывает убивать, будет убит по приказу».

— Хотите сказать: «Кто приказывает платить, будет оплачен по приказу?» — Хозяин кабинета расхохотался.

— Убит за плату. Согласно договора. Понимаете, если осознать, откуда, по договору с кем им платят, было бы не смешно.

Меркулов пожал плечами.

— А вам что, не нужно признание? — он кивнул на книгу.

— Не нужно… — Сергей запнулся. — Впрочем, я солгал. Ещё как нужно. Никто в мире не желал бы его так, как я. Но не у вас. Вашего признания я боюсь ещё больше. Больше смерти. Простите. — Он почему-то опустил голову и несколько раз, словно сожалея о чём-то, покачал ею. — Когда я буду уходить, я… я поясню.

— Н-да. Ради чего же вы пришли?

— Ради вас. Мне казалось, вы поняли. — Сергей уже взял себя в руки.

Собеседник хмыкнул.

Сделав вид, что не заметил усмешки, гость продолжал как ни в чём не бывало:

— В свободе самовыражения нет места добру, как нет и факта передачи его другим. А если, не дай бог, наступило признание, талант ещё служит, но уже не понимает, что «при штабе». Нет служения братьям своим — людям. Многие даже оскорбятся, услышав, что должны кому-то служить. «Мы так видим жизнь, так хотим её изображать, и в этом наша свобода, к которой стремится каждый! И не наша беда, что кто-то видит её не так и не понимает «самовыразительных» произведений. Их беда, им и разбираться! Не каждому дано увидеть суть», — говорят такие «творцы».

Сергей снова замолчал. Было видно, что он взволнован. Режиссер с любопытством по-прежнему наблюдал за ним.

— Нет. Это они видят её не так. Это они так и не поняли смысла появления каждого ребенка на земле. Которую просто топчут. Первый крик младенцев всегда одинаков, как одинаково неласков мир, куда они пришли. Но одни поймут это, а другие нет. И пойдут все в разные стороны. Одни — за личной свободой. Кто-то понесёт её другим. А третьи пойдут к добру, наполняясь им и тут же раздавая. Вольному — воля. Спасённому — рай. Разделение не случайно. Кто-то вольный, а кто-то спасённый!

— Так в чем же, по-вашему, цель искусства? Если никто её не знает! — вдруг перебил Меркулов. — Если то, о чем говорите вы, — не цель.

— Знают. Во всяком случае, тот же Толстой давал чёткое определение: «Цель искусства одна — заражать людей чувством, которое испытал художник при создании произведения».

— Так это и происходит сплошь и рядом! — воскликнул собеседник. — Нo тогда получается, что художник, испытывая ненависть к чему-либо и создавая творение, заразит таким чувством и людей к тому же объекту. Это же зло — оно лежит в корне ненависти! А по вашему определению — искусство.

— Заразит не каждого — только родственную душу. И потом, есть ещё одно условие.

— Ладно, — хозяин кабинета махнул рукой. — Не так уж и много тех, кто творит ненавидя.

— Сколько угодно. Ревниво к собственной славе, успеху, деньгам. Масса симфоний, фильмов, постановок. Разве такой тип художника сегодня не основной? И раз уж тронули Толстого, так он прямо говорит — как только искусство стало профессией, то отчасти уничтожилось главное и драгоценнейшее его свойство — искренность. Искусство будущего непрофессионально. Нет ничего более губительного для художника, чем зарабатывать творчеством. И жёстко категоричен: «Искусство будущего изгонит торговцев из своего храма!»

Режиссер с раздражением глянул на Сергея.

— А на что им жить-то? Жрать-то им что? — вдруг не выдержал он. Не скрывая, что разговор становится ему неприятен.

— Неужели серьёзно не понимаете? — гость сокрушённо развел руками.

Они замолчали. Необходимость взять себя в руки почувствовали оба. Наконец Сергей вздохнул и тихо начал:

— Приняв Дали и восторгаясь Пикассо, который недалеко ушёл со своими уродами от Босха, нельзя понять Флерову или «Братьев Карамазовых». Душа не умеет совмещать подобное. «Пикассо — искажение натуры, ужасное искажение натуры», — восторгается уже директор музея имени Пушкина. Так и хочется спросить: «Не кажется ли вам, что Пикассо и преступление, за которое человек изгнан из рая, идут рука об руку и такое искусство калечит души?» Всё бы ничего, но она женщина! Представляете, как глубоко сидят клише в профессиональных искусствоведах! Как и сейчас «плохое» легко объявить великим.

— Так вспомните о первородном «повреждении» человеческой натуры. Ну, после изгнания. Из рая. Он и видит его у других, что ж удивительного, — поднял брови Меркулов.

— Увы, приобретённое, приобретённое повреждение…

— Пусть так, — досада чувствовалась в голосе собеседника. — Видит ведь!

— Возможно. Но не у себя. В «искупление» картины превратились бы только при двух словах под ними.

— Каких?

— «Это я». «Снова я». «Тоже я». Исполинская сила в них, но слов нет. Нигде. И почти ни у кого… Не состоялось превращение зла в смирение и любовь.

— А как же Толстой?

— К сожалению…

— Вот так да! А почему — почти?

— Звезды зажигались. К примеру, Гоголь и не подозревал, что лучшее своё творение создал в виде писем, где в каждой строчке написано: это я.

— «Выбранные места из переписки с друзьями»?

— Не читал этой работы. У меня свои выбранные местаиз его писем.

— Ну и пусть, вам-то что? — устав и оттого, как показалось Сергею, не до конца понимая сказанное, проворчал хозяин кабинета.

— Подмена. А я против, чтоб из предмета изучения такие вещи, как картины Пикассо, превращали в предметы поклонения и объявляли знакомство с ними необходимым для моих детей.

— Вот как?

— И хотя они печатают всяких там «Прыгучих зомби», «Трёх мутантов и двух уродов» невероятными тиражами, да и любовные романы финалисток всех мыслимых премий, опорными фразами которых являются «сквозь его джинсы я чувствовала убойный каменный штырь», я благодарен им. Начинаешь уважать себя, называть трудом всё написанное тобой. И пусть пена та очень стойкая, а горе-критики называют их «писателями от бога», Вампиловы и Шукшины, Сохиевы и Володины, Фокины и Анны Яблонские, как и «Creedence» с «дождём» вместе с Чайковскими, в искусстве по-прежнему есть. Каждый со своим «дождём». И будут падать и возрождаться. Снова падать и снова приходить к нам. Ничего не поделать — доброта.

Сергей развёл руками.

— Да, похотливое нынче жюри. — Меркулов опёрся подбородком на руку. Было видно, что его настроение изменилось. — Так говорите, «Дождём»? Я знаю, он идёт всю мою жизнь. По кругу. И невозможно остановить…

— Тоже нравится?

— Угу.

Гость тепло посмотрел на собеседника и тихо повторил:

— Будут приходить к нам… И приходят. С добротой. Несмотря на алчность издателей и угодливость тельцу постановщиков с продюсерами. — Голос был чуть слышен. — Но они сегодня слабо видны за ядовитым туманом. И есть причина на то… А ещё… есть такие, как вы, — добавил он, участливо глядя на хозяина кабинета.

— Вот о чём… — уже спокойно и как-то миролюбиво, словно соглашаясь, произнёс тот. — Послушайте, раз уж вы упомянули Толстого… так вообще был оригинал. Ведь и Шекспира не любил. Да и остальных великих не жаловал. — Эти слова подействовали на Сергея словно эликсир, и он, воспрянув духом от тяжёлого, как ему показалось, начала разговора, почти выпалил:

— Так понятно! Ведь зритель не знает, что самые известные драмы Шекспира лишь «ухудшенный, ужасающе искорёженный» вариант уже написанных до него драм, новелл и хроник — тоже Лев Николаевич. Это известно так же, как и то, что Ньютон не автор закона всемирного тяготения, а лишь получатель письма с сообщением об открытии. Но гением объявлен не отправитель!

— Я знаю, — к удивлению, равнодушно ответил собеседник. — Ну, ну, валяйте дальше.

— Уже написанных, — сделав вид, что не заметил тона, повторил Сергей. — Порой даже повторяющих название произведения, данное ему предыдущим автором. Например, «Король Лир». А ведь пьеса признана лучшим шекспировским творением.

— Думаю, не сногсшибательная новость. — Меркулов снова раскурил сигарету. — К примеру, народу до сих пор не говорят, что в программе декабристов, автором которой был Пестель, второй параграф начинался словами: «Разделение членов общества на повелевающих и повинующихся». А почему? Сколько ж фильмов и книг нужно будет положить «на полку». А ведь именно Пестель страстно желал смерти не только самодержцу, но и его детям. Да родился рановато. Что же касается Толстого… а вдруг он ошибался? Или не допускаете? — Режиссёр хитро, с прищуром глянул на Сергея.

— В чём? Что это копии? Так не тайна. А если вы имеете в виду «ужасающую искорёженность», то есть оценку самого произведения, как же тогда «Война и мир»? Нельзя, не ошибаясь, рождать такую вещь, будучи совершенно беспомощным в оценке другой. Любой, подчеркиваю. Так что все основания доверять Толстому налицо. Его рассуждения прямо согласуются с мыслями всякого разумного человека. Например, Драйвена Доусона, да и других. Просто многие боятся. Боятся озвучить правду о лжи, которую чувствуют и видят. А он, великий, может себе позволить.

— Не допускаете предвзятого отношения? — собеседник явно не торопился соглашаться.

— Исключено. «Общаться с Толстым было тяжело. Тяжело, потому что, разговаривая с ним, невозможно было лгать». Это сказал Чайковский. Что касается «отношения», оно было вполне обосновано, точнее основано на его убеждённости, чтотакое искусство. Так и работа называется. Сто пятьдесят страниц. Вполне докторская, по нашим меркам. А ещё «О Шекспире и о драме». Там он вообще начинает со слов, что-де, берясь за статью в семьдесят пять лет, решил для проверки своего отношения перечитать всего Шекспира, чтобы исключить возможную ошибку от впечатлений в молодом возрасте. Как видите, подошёл крайне серьёзно.

— Значит, все творения делите?

— Да. Но не на «высокие», доступные пониманию лишь избранных, и «обычные», а на обман и произведения, прикосновение к которым дарит человеку способность откликаться на отчаяние других. Недосягаемая высота таких творений недоступна «избранным». Зато они и есть великий «множитель» любви на земле.

— А другие, как следует из ваших рассуждений, являются делителем?

— Сарказм здесь неуместен. Скажу, даже опасен. Что касается других, они инфицируют человека иным.

— Полагаю, ненавистью?

— Не только. Удовольствием, восторгом, эпатажностью, да и просто красотой.

— Красотой?

— Красиво то, что нам нравится и доставляет удовольствие.

— Что ж плохого?

— Плохо только одно. Мы привыкаем его получать. Нас приучают. Догадываетесь, кто? Все, кого встречал я, считают искусством хорошо отредактированную книгу! Стиль и красоту слога ставят превыше всего! Представляете, куда свалилось человечество? Но есть места, куда всё больше и больше людей приходят постоянно. Стоят в очереди ночами. Но удовольствия там нет… И красота совсем иная. А они упрямо идут и идут. — Сергей вздохнул, словно вспоминая что-то. — Но не это сейчас важно, — и тут же спохватился, боясь потерять мысль, — после таких даров от «искусства» мы хотим только его, и как можно больше. Жажда удовольствия становится целью жизни. Её открыто провозглашают! Разве не знакомо? А удовольствие от хорошего спектакля? Кажется, недвусмысленно. Вы уйдете каким угодно — смеющимся, весёлым, огорчённым… Но не лучше. Не задумаетесь, ради чего живёте. А вот после Моцарта — таким же внешне, но уже другим. Так где вы, Моцарты подмостков? Для чего люди идут туда? «Конечно, восхититься игрой!» — скажут одни. «На новое видение темы», — добавят другие. «Разве просто отдохнуть не естественно?» — удивятся третьи. И будут правы. Так ведь и на Моцарта за тем же!.. Но земля и небо не сходятся. Притягивающих небеса наград нет. А у власти таких орденов. Только на шею. И вот инфицирование удовольствием состоялось. Как от фуагры или абсента. А потом и от бесовщины тяжёлой музыки. Дьявольский замысел осуществлён! Вот что «дарят» они моим детям от злобы, что потеряли своих.

Сергей некоторое время сидел, снова опустив голову. И через минуту, так и не глядя на Меркулова, произнес:

— Замечу, казаться добрым художник научился. Ещё как! Ныне в моде революция эроса. Это, конечно, пройдёт, потому как уже было. Революция, где передачу духа марает страсть. А любовь — проповедь эроса. Но слово это… «любовь» в устах зовущих… непременно! В силках самой удивительной со времен потопа ловушки бьются от боли и наслаждения соколята в Сокольниках. И художник добр, без сомнения… А передает не то. Нега тела — нож для души. Рано или поздно анестезия проходит, а рубцы остаются. Ибо любовь на какой-то дюйм шагает впереди страсти. И никогда наоборот, как думают перепившие Фрейда. — Он вдруг усмехнулся. — А горячим головам, убеждённым в противном, советую добавлять: «По моему мнению». Знаете, в чувство приводит. Некоторые даже начинают понимать, что это лишь частное мнение. Если не своё, так чьё-то. Пусть даже объявленное единственно правильным! И человек начинает думать… От вас же он уходит, уходит и уходит пустым, в крайнем случае веселым. Второе пройдёт, как и нега для тела, как обман, а первое точно на вашей совести. Так что реквием!

— Но, но! Ведь это тоже лишь ваше мнение. И потом, человек бежит от негатива! И я против криминализации удовольствия! — Режиссер покачал указательным пальцем, явно не собираясь соглашаться.

— И я против. Но к добру оно не имеет никакого отношения. А бежит не туда — где крики громче! Да дым послаще. К удовольствию липнет определение другое — удовлетворение. Оно и желания связаны крепче морских канатов! А желания-то наши просты, ох, просты. Заметьте, скажи вы «удовлетворение от картины», вас поправят — «удовольствие». — Сергей неожиданно поморщился и погладил затылок. — А помните, — неожиданно воскликнул он, протягивая руку к Меркулову, — Нобелевскую лекцию Солженицына, которую так и не дали ему прочесть в семьдесят втором в Москве? Кстати, на Пасху. Чью заботу чувствуете?

— Простое совпадение.

— Думаю, не простое. Доказательство у вас на столе.

— Книга? Хм, — усмехнулся Меркулов, — и за что же его «темные»?

Не замечая реакции, Сергей продолжал:

— «Не будем попирать права художника выражать исключительно собственные переживания, пренебрегая тем, что делается в остальном мире» — его слова.

— Я вам об этом и толкую, — хозяин кабинета среагировал спокойно, — кто ж поспорит?

— Он же. Ведь дальше следует приговор: «Допустим, художник никому ничего не должен, но больно видеть, как может он, уходя в своесозданные миры или в пространства субъективных капризов — помните, соколят, — отдавать реальный мир в руки людей корыстных, ничтожных, а то и безумных».

— Хотите сказать, мои работы — лишь своесозданные миры? Или мои руки, — режиссёр вновь саркастически посмотрел на Сергея, — руки безумца?

Реакции не было.

Меркулов провёл ладонью по подбородку, о чём-то задумавшись. Неожиданно он оживился:

— Кстати, в упомянутой лекции, что собирался прочесть ваш Александр Исаевич, слова Достоевского «Мир спасет красота» названы не обмолвкой, а пророчеством. Я их запомнил на всю жизнь, и, думаю, не только я. Более того, утверждал, что поросли красоты пробьются и выполнят работу за всех трёх…

— За кого? — Гость явно не понял до конца сказанное.

— За истину и добро.

— Мудрёно. Да и мало ли что покажется, когда получаешь мировое признание. Особенно если так хотел. Можно сказать, после этого новую цель в жизни надо придумывать. Ох, как сложно. Обычно все банально — выбирают борьбу. Только каждый раз не с теми, но всегда отчаянную. Дорожка прямоезжая — в революцию. Цвета подберут за океаном. Глядишь, и новым вождём станешь. Если успеешь по возрасту. Известная метаморфоза — из размышлений интеллигента до злобного революционера. Хотите примеры?

— Не надо.

— А то полно. От французской революции до далекого будущего.

— А вам и оно известно?

— Вам тоже. Стоит только подумать. Кстати, Солженицын так и говорил: «Не отнекиваться безоружностью, не отдаваться беспечной жизни — но выйти на бой». Понимать назначение художника и попасть в капкан! У Кондолизы Райс этот лозунг висел в кабинете. Почти «Кто не с нами, тот против нас». А против — полмира. Следующий шаг — именная пуля. Этой половине. Узнаёте революционных барышень семнадцатого? У них тоже в мыслях не было лагерей. А наших Болотных? Чудовище неуправляемо. Стоит только призвать к удовольствию! Пусть даже в радости свободы, которой на самом деле нет. Лишь опьянение. И пообещать тем, кому удовольствие «Лазурного берега» не досталось. Воткнуть нож в спину. Ну, а похмелье — слишком знакомое русским чувство.

— Недоброе у вас отношение к Александру Исаевичу, ох, недоброе. То в пример ставите, то «именная пуля».

— Ничего не поделаешь, был соткан из противоречий. Путался.

— А ваше, значит, мировоззрение как кристаллическая решётка? Понятна и стройна? Изъян не допускается?

— Нет. Ваш покорный слуга также соткан.

— Почему же считаете, что ему только показалась будущая работа красоты? Ну, за истину и добро.

— Во-первых, я не люблю чьей бы то ни было «будущей», обещанной, и кем-то, работы на благо человека. И понимаю неприятие Достоевским чьего-то будущего счастья ценой страданий нашего поколения. А во-вторых, мне тоже порой, как и Солженицыну, что-токажется, но совсем другое. Вам — может померещиться своё. Но это не повод следовать и соглашаться.

— Так вы-то предлагаете следовать и соглашаться с вашими соображениями, именно с вашими, — недовольно буркнул Меркулов.

— Нет, с соображениями человека, сидящего передо мной. Просто они у нас похожи. Это видно из ваших постановок.

— Ого! Значит, перед вами все-таки не безумец! Спасибо за оценку. — Режиссёр с силой вдавил сигарету в стеклянную пепельницу. — А вам не кажется, что излишняя категоричность не только мешает, но и порой прямо подталкивает человека к неразумным поступкам? — Он посерьёзнел. — Что это такой же вред, с такими же последствиями, о которых вы рассуждаете?

— Согласен. Но как быть с королями? Вернемся к Толстому — пятнадцатый том полного собрания, — с этими словами Сергей неожиданно достал ещё одну книгу.

— Вы, я смотрю, серьёзно готовились? — снова с хитринкой глянув на него, произнёс собеседник.

Неожиданно что-то звякнуло. Сергей наклонился и, подняв с пола маленькую литографию, положил на стол.

— Тютчев, — невозмутимо заметил режиссёр. — У моей бабушки была такая же. Воспоминания детства.

— Толстой принципиально разделял понятия «красота» и «добро». А значит, «добро» и «удовольствие», — листая книгу и делая вид, что не обратил внимания на реплику, продолжал Сергей. — Говорил, что у древних греков они сливались. Отличие было нечётким. Даже было слово, несущее оба значения сразу, объединяющее, так сказать. С появлением же христианства их смысл стал расходиться, о чём он и писал в одной из статей, вот, послушайте: «Красота — это то, что нам нравится… Понятие красоты не только не совпадает с добром, но скорее противоположно ему, так как добро большею частью совпадает с победой над пристрастиями. Красота же есть основание всех наших пристрастий. Чем больше мы отдаёмся красоте, тем больше отдаляемся от добра. Нравственная же или духовная красота — лишь игра слов, потому что это и есть не что иное, как добро». — Сергей закрыл книгу. — Должен вас разочаровать — красота не спасёт мир. И сегодня снова стирается их незримая граница, люди перестают отличать. Процесс пошел вспять, и злые карлики истошно взывают на всех площадях: «Считайте красивое обязательно добрым, а удовольствие — полезным для души! И будете в мире с собой. Ведь вы этого достойны!». Страшно, — грустно добавил он.

— Опять карлики? — хозяин кабинета с недоумённой улыбкой глянул на гостя.

— Они. Узнаёте в лицах? Именно пристрастие к идеям кумиров, каждые десять лет всё новых и новых, стремление быть частью стада, пусть небольшого, и подчиняться имени на слуху, пристрастие к «объявленным» творениям и есть главная беда человека. Во все века. Да что там «быть частью» — гордиться этим и глубокомысленно рассуждать о достоинствах! Достоинствах картин-пустышек, книг с абсолютно чистыми, если присмотреться, страницами, фильмов и постановок, где их непонимание зрителем лишь цель, добавляющая стоимость.

Меркулов вдруг посерьёзнел:

— Вы что же… хотите сказать, что у Шекспира нет грани между добром и злом?

— Полная путаница. Как будто жил на полторы тысячи лет раньше. Более того, и задачи-то такой не ставил. В голову не приходило. Фарш эмоций под названием «страсть»! Людей с искорёженным, больным духом. Главный мотив — ненависть, пусть и к злодеям. Мщение. Обида на женщину. А потом убивать. Даже тех, кто случайно на пути к «высокой» цели. Желательно побольше. Собственной рукой. Такой «справедливостью» инфицировались многие. Но ложь не скрыть красотой рифм, которые так любят цитировать ваши коллеги. Крупица Гамлета всажена и в тех, кто вёл справедливые войны, в тех, кто убивал диктаторов, посылая за это умирать других. Заслуга Шекспира в этом неоспорима. Неужели верх добродетели? Где же христианство? Разве как явление оно тогда не существовало? Ну, наберитесь мужества. Согласитесь, для него оно было пустым звуком.

Гость замолчал. Меркулов тоже задумался.

— Может, вы где-то и правы, — режиссёр всё ещё оставался серьёзным. — Ведь и Шекспира возвёл на пьедестал Гёте. Совсем недавно. Известный факт. А до него никто о нём не знал. И не одно столетие. Просто так от этого не отмахнуться… Здесь я согласен. Не одни же глупцы жили до великого немца? Понятно, обычно признание следует после кончины. Даже как-то принято. Но пять веков спустя… Почти! Похоже на объявление с мотивом. Только каким? — Он испытующе посмотрел на Сергея.

— Вопрос достаточно изучен. Гёте сделал это в отместку французам, которые доминировали на театральной сцене в то время. А в Германии драматургия и вовсе отсутствовала. Если бы не Гёте, остался бы англичанин втуне, как, к примеру, Коцебу Август, немецкий драматург, автор более двухсот пьес, имевших в своё время большой успех.

— Я так глубоко не интересовался. А вы… хотите сказать…

— Именно! Если я не прав, то несколько столетий сотни выдающихся людей того времени, как вы правильно заметили, были слепы и глухи. Или общество состояло из одних дураков. Следует такое признать, если, конечно, Шекспир не мыльный пузырь. Знаменитая британская актриса Хелен Миррен вообще высказалась прямо: «Если ты играешь Шекспира, люди считают тебя умной, потому что думают, что ты понимаешь, о чём говоришь». Редкая искренность по отношению к одураченным. — Сергей усмехнулся. — Но и даже это не главное. — Несколько секунд он шевелил губами, задумавшись, и, словно подводя итог размышлениям, произнёс: — А теперь назовите пьесы шедевром!

Затем поднялся со стула, подошёл к окну и стал спиной к озадаченному Меркулову.

— Нет, крикните на весь мир. — Палец уткнулся в стекло. — Сбейте с пути ещё несколько миллионов. Ваши коллеги по цеху преуспели в этом.

— Так думаете, ставить надо пьесы…

— Только те, где актёр играет самого себя. Если видит себяв герое. — Он повернулся. — Только тогда частицу своего тепла, если, конечно, имеет, сможет передать другим. Но у большинства его просто нет. Отдавать нечего. Потому и ценится способность перевоплощения. Возведена в ранг главной задачи! Я имею в виду вас и коллег. И убеждаете, и добиваетесь только этого. Знаете, как уговаривают на самоубийство? Приём тот же. Подонок играет добродетель, что запрещено! Как бы ни вывернул душу!

— То есть добряк играет добряка, а злодей — злодея? — перебил Меркулов.

— В точку! Герой и образ должны совпадать! Станиславский забыл вписать в «систему» финал! А может, не решился, когда осознал логическое завершение. «Материала не хватало» — вполне подходящее для него выражение.

— Однако с примерами будет туго.

— Но есть. Вот Алентова. Играет даже не про себя, а просто себя. Удивительный дар не замечать, что под ногами уже не мостовая, а сцена.

— А не говорят ли сейчас личные предпочтения?

— Отнюдь. Мне не нравятся резкие женщины. Что-то в семи буквах теряется. И потом, за такой дар надо платить. Ведь легко не заметить и обратное.

— Ну не всем же обладать… — собеседник снова поднял брови, обозначив привычку выражать сарказм и таким образом.

— Обладающие есть. К примеру, Збруев, Тихонов. Достаточно.

— В чём же их удивительность? Если там — удивительный дар.

— А вы бываете злы, Василий Иванович. — Сергей нахмурился. — Редчайший случай, когда актёры шагнули на сцену не за успехом. И с молодости не выговаривали слово «интрига». Высший пилотаж. Как у Рождественского в поэзии. Полное отсутствие даже лёгкой дешевизны. Покруче «Табаковых» вместе взятых.

— Добавляйте: «по моему мнению». — На этот раз хозяин кабинета улыбнулся. — Чем же последний-то не угодил?

Да кто ж сказал? Прекрасный актёр. Всегда чувствовал момент, когда нужно было сыграть. И по моему мнению, конечно… Но, замечу, если бы Николаев писал только музыку, его песни жили бы дольше, — гость щёлкнул языком, — оставьте жадность «Парамоше». Так вот, без финала система… С тех пор и лжём. Автор — страницам, которые не отдают людям, а забирают у них. То есть отнимает, зная о лжи, притворяясь. Узнаёте перевоплощение? Актёр — игре. Постановщик — зрителю. Впрочем, не с тех самых пор, Пелевин усмотрел.

— «Чапаев и Пустота»?

— Уж не в «знатоках» ли играли по молодости? Опять угадали, Василий Иванович. Актёр-старик может сыграть себя вечером, но семидесятилетнего худрука и днём — упаси господь. Вот уж впору — дорогу молодым. Жёнам. Их притязания по-прежнему тяжёлый молот. Только кто не понял, о чём книга, после первых двух слов на обложке, может не читать.

— А вы поняли?

— Без сомнения. Потому как издана давно и под другими названиями. А заглавная буква для несмышлёных.

— Под какими названиями?

— «Станиславский и система», «Шекспир и драма», «Шилов и живопись». «Жизнь и успех», наконец. Полно… Ладно, — Сергей махнул рукой, — к комдиву ещё вернёмся.

— Ну, вот и актёров приговорили.

— Не всех. И не только. К примеру, один известный певец лжёт женщинам прекрасными песнями, а в перерывах бьёт их по лицу. «Живописцев» и киношных даже трогать не будем. А вот актеры… многие давно играют себя. Кто-то не может выполнить ваши требования, а кто-то, подозреваю, понимает, что «Не верю!» — не возглас, а вопль, и не протянутая рука, а удар в спину. Но опасаются говорить об этом. Изгоем быть не хочет никто. «Я уже здесь, в пропасти, — кричит большинство, — где можно жить не своей жизнью. Распиная не себя, а кого-то. Давай и ты!». Зловещий призыв. Потому что они понимают свою ложь. Согласитесь, трудно представить многих в старшем поколении в перевоплощениях — Миронова, Евстигнеева, Ефремова и, конечно, Бондарчука, Тихонова, Сокурова, разве всех перечислишь? Да и сегодняшних — Машкова с Бероевым и очнувшегося Дюжева. Понимание позволяет им жить. Жить за себя. Играть только себя. А вот это уже иное требование, и не ваше, а Его, — не поднимая глаз, он показал на потолок. — Думаю, не только Дюжев сознаёт, сколько пацанов накосила популярность известного сериала. Скольких матерей сделала несчастными. Но очнулся.

— Я не ослышался? Сокурова?

— Именно так. Идеальный актёр… абсолютный слух к себе. И роль великая — создание фильмов-страданий, фильмов-сожаления. Боли за слепоту человеческую. Даже ошибки дороги душе художника. Это вам не Гамлет с его поисками оправдания мести. Здесь книга из другой, той библиотеки. — Он кивнул головой вверх. — «Сокуров и совесть».

А слышать разницу между воплями и зовом не каждому дано после полученного «образования». Допускаю, что и в учителях есть скрытые бунтовщики. Только не афишируют. Семья, дети, хлеб… знаете ли. Но результат, как видим, втихую выдают.

Сергей смолк и дважды с шумом вздохнул:

— Жарковато что-то… или кажется, — произнёс он, глядя на форточку. — Оставим перевоплощения. Тем более есть одно удивительное исключение, — гость потрогал мочку уха, кашлянул и, сунув руку в карман, медленно направился вдоль стены к шкафу. Затем, развернувшись, проделал то же самое в обратном направлении. — А вот с пьесами — беда. Есть такие роли, — он как-то странно наклонил голову к плечу и чуть поморщился, — будто специально написанные для гибели, уж простите за пафос. Где без раздвоения и ухода не обойтись. Рукою художника двигал не Он.

— Раздвоения? Личности?

— Не совсем.

— Что-то иное? Или кто-то?

— Никуда даже ходить не надо — наш третий участник разговора. Правда, незримый и онемевший. Ни Гамлета, ни персонажей Фауста из «трилогии», ни тем более современных суперзлодеев с их супержестокостью актеру не осилить. Да и вам не поставить. Оставаясь собой и в себе. Если не халтурить, как призналась Миррен. Нужно обезуметь. По-другому — никак. Но тогда придется одного человека забыть. Себя. Вычеркнуть. Пусть на время, но предать. А значит, наотмашь ударить, заставить умереть. — Говоривший снова направился к шкафу. — Это вам не «Идиот» Достоевского. Не сыграть, а стать «идиотом» — недостижимая для них мечта. И многие не доживут, хотя издавать звуки и двигаться — будут. В том числе на сцене, в том числе и в этой роли.

Так вот, — одна из рук плавно покинула карман и указательным пальцем уперлась в Меркулова, — современная драматургия богата подобными смертями сыгранных ролей! Но есть и другие роли, после которых никто не уходит из зала до утра, боясь забыть рождённое ими иное биение сердца. Иное не от восхищения игрой, а оттого что застучит вдруг в унисон с другими, а вместе — с сердцем мира. Давно потерянного мира. Зритель почувствует это. Неужели не заметили, как не спали тысячи людей после «Острова»? «Дирижёра»? А утром на работу шли другие лица. И если хотя бы несколько из них уступят место женщине, а не уткнутся в газету, — первый шаг будет сделан.

— Вы себе противоречите! Получается, играть злодея все-таки нельзя? — ухмыльнувшись, бросил режиссёр, и откинулся на спинку, явно отдавая предпочтение подходам попроще. — Ведь передачи добра там нет?

— Как раз напротив. Не передёргивайте. Нравственное понимание поступка персонажем и есть передача неправедности его мыслей зрителю. Подчеркиваю особо — не понимание зрителем, а передача именно актером таких чувств. Говоря прямо, непорядочный, чёрствый, способный на подлость человек ни играть, ни передавать добро злодея, а оно есть в каждом, не способен. Он беда в искусстве, кем бы ни был — писателем, художником или пианистом — и каким бы талантом не обладал. Он бьёт, убивает людей при каждом выходе на сцену, на выставке картин, каждым новым фильмом, книгой. Насильники и убийцы далеко позади в своих злодеяниях таких «признанных» деятелей. Их жертвы — единицы. Их жертвы, плоть, а не душа, что прощается церковью.

— Так ведь отчаянный злодей не может понять бесчеловечности своего поведения! — возмутился Меркулов.

— Вот! Вы так и думаете, — голос собеседника чуть не сорвался на крик, — уже почти все! Начиная от убийц «в абсолюте», нелюдей, рождённых заокеанской культурой, вы внушаете нам, что такие существуют! Пытаетесь ваять уже свой слепок. А ведь это не так! Нет среди подобий Творца места таким личностям. И умысел перед небом — наг. Не подменяйте Его, не создавайте прокажённых. Ведь зритель верит. А некоторые начинают подражать. Вы забираете у них жизнь. Убийцы — вы. Аллеи могил жертв девяностых не их. Это ваши надгробия. Ваши! И тяжесть почувствовать придётся.

Режиссёр поднял на говорившего глаза, едва сдерживая волнение. Сергей силился также выглядеть спокойным:

— Да, да… Убийство плоти прощается. Так-то… — он помолчал. — А теперь оглянитесь на мир искусства, мир, где протекали десятилетия вашей жизни. Много вспомните творцов, сознающих это? Зато будете перечислять без умолку тех, кто мечтал сыграть Гамлета! Ради чего? Себя ведь не обмануть. Ради признания права коснуться «великого»! Какая уж там любовь или добро. Ради него, родного. Вот настоящая пропасть, провал, из которого выберутся единицы. Но главные стряпчие — вы! Актёры и артисты лишь пешки в ваших руках, в продиктованных вами требованиях, в поставленных балетах, снятых фильмах, шоу. Олег Дорман отказался от «Тэфи» со словами: «Получив в руки величайшую власть, какой, увы, обладает у нас телевидение, его руководители, редакторы, продюсеры, журналисты не смеют делать зрителей хуже. Они не имеют права развращать, превращать нас в сброд, в злую, алчную, пошлую толпу. У них нет права давать награды». Дорман упустил слова «хореографы, драматурги, музыканты». Но верю, верю ему, и в то, что подобные примеры не заставят себя ждать, тоже верю.

Тягостная тишина отняла несколько минут. Гость медленно вернулся к столу, однако садиться не спешил.

— Но и вас, простите, можно обвинить в пристрастии к определённым кумирам, — стараясь говорить ровно, произнёс хозяин.

— Можно.

— Ну вот вы и попались! — Чувствовалось, что Меркулов взял себя в руки.

— На что-то в жизни каждый попадается. Попался же Дали женщине.

— Вы о Гала? — режиссёр скривился.

— Верная реакция. Она, конечно. Родись в деревне простой крестьянкой, не избежать бы ей обвинений в колдовстве. Помните фотографию? Чёрные дугами брови, пронзительные с испепеляющим взглядом глаза. Даже плотно сжатые губы не могут скрыть присутствия демонического начала в облике этой потомственной русской аристократки. Кстати, в известной передаче об экстрасенсах ведьмы видны сразу. Их облик источает одно — желание власти над проходящим мимо. Однажды проходил Дали. Так он и стал результатом гремучей смеси коммунистов, Пикассо и Гала.

Сергей наконец присел.

— Позвольте. С первыми понятно, нахватался в группе Бретона — отца сюрреализма, что призывал к коллективному вступлению в компартию, «осознавая близость её целей с их устремлениями».

— Даже так? Не знал. Но какова фраза! Только вдумайтесь, просто приговор!

— А вот Гала… мне думается иначе. Все-таки Дали её духовный отец. По крайней мере, он так заявлял.

— Нет уж. К счастью, столь любимой вашим братом недооценке женщин препятствует известная фраза — «ищите» её, подлую. Это с Гала он стал одержим идеей собственной исключительности, издеваясь над светской «тусовкой», нуждающейся, по его же словам, лишь «в окружении одноногих педерастов и наркоманов»…. И снисходительно «присоединился к толпе калек, набросивших прочную петлю снобизма и декадентства на шею аристократии», — всё его слова. А аристократия, по-нынешнему «элита», и есть поклонник и промоутер этих «одноногих» сегодня! Потому как сами инвалиды. Вот из своих детей пусть и делают клоны, а к моим не прикасаются! — Он с силой стукнул кулаком по столу. — Подозреваю, что Дали уже тогда понимал, как мало искусства в том, что предлагал людям, цинично заявляя: «У общества, которое восторгалось мною… я хотел всего-навсего отобрать немного золота». Это с ней, с Гала в «Десяти правилах» он обращался к собратьям по холсту — «…лучше быть богатым… делать так, чтобы твоя кисть рождала золото и драгоценные камни». Сказано прямо. Не списать на тройственный смысл и не обойти. Прокалывался. Иногда становился тем, кем и был в действительности. Просто бежал от понимания собственного неблагополучия, ухватясь за руку женщины, пока у той был к нему интерес. А изуродованные парой поклонники придумывали названия «увиденному» в работах, чтобы не выглядеть дураками. Чего только стоит определение «квинтэссенция духовно-мистического экстаза»! Да какая уж там духовность? Пустота.

Меркулов рассмеялся. Сергей тоже с улыбкой покачал головой:

— Представляю, как хохотал над «почитателями» под абсент. Пелевин тоже его понял.

— Впрочем, что удивляться, — хозяин посерьёзнел, — золотишко-мелочишко. Тот же Бретон порвал с ним, обвиняя Дали в алчности, и посвятил ему анаграмму «алчущий долларов».

— Да великий сюр и не скрывал своего пристрастия, откровенно говоря, что после Гала он больше всего любит деньги. И ради этого «не курил, не кололся и не нюхал»… почти. Вёл относительно здоровый образ жизни много лет. Представляете, какова может быть власть сусального тельца и страха потерять признание! Воистину нет преступления, на которое не пойдёт художник ради обладания ими. А скольких умертвит! Сутенёр хренов.

— Сутенёр?

— Мастер-сутенёр! Это вам не в подворотне предлагать десяток проституток. Здесь масштаб! Растление человечества! А современные последователи бросают в разожжённую им топку следующее за ними поколение.

— Ну, все мы не без греха. Впрочем… оставим это, — произнёс Меркулов, не совсем соглашаясь с гостем, что и почувствовалось в последней фразе.

— Согласен, — парировал Сергей, — думать легче, чем примерять на себя сказанное.

— Да, думать самому — недосягаемая способность, — оставив, к удивлению гостя, смысл сказанного без внимания, пробормотал Меркулов. Было очевидно, что мысли его уже далеко. — Полагаю, здесь долго ничего не изменится. А что же делать с «Возрождением»? Как быть с Микеланджело? И в какой, позвольте, театр ходить сегодня? — Он неожиданно повысил голос.

— Хороший вопрос, — Сергей задумался. — И ответ есть. В книге.

— В какой?

— В той, которую вы прочли, — он указал на подоконник.

— Хотите добавить «и не понял»? — хозяин кабинета хотел что-то добавить, но удержался.

— Ни в коем случае! Тогда получится, и моя книга не для каждого.

— Так вы и пишете — «Только читателям старше тридцати пяти лет»!

— Здесь другая причина.

— Какая, интересно?

— Зря иронизируете.

— Поясните.

— Молодых людей, конечно, можно заставить прочесть в школе «Братьев Карамазовых», но они ничего не поймут. Впрочем, как и «Бесов» — крикуны с Болотной. А вот Достоевского больше в руки не возьмут. Отшибли. Каждый роман для своего возраста. Как и моей дочери эта книга. Как и ее ребенку.

— Выходит, хотя бы возрастная избирательность произведений существует?

— Только такая.

— Так я все-таки не понял ваш роман?

— Не обратили внимания. Там ведь сотни ответов. Каждому нужен свой.

— Смелое и, сказал бы, довольно наглое утверждение.

— Ни крупицы наглости.

— А театр? Куда ходить-то, вы не ответили.

— А театр… театр «Около Станиславского». Спешите, осталось совсем немного времени.

Меркулов хмыкнул и озадаченно поднял брови.

— А вы что хотели? Чтобы я ответил — во МХАТ или Ленком? Так они и без нас туда толпами.

Сергей снова встал и отошёл вглубь комнаты. Его собеседник тоже поднялся и, ничуть не удивившись такой «одновременности», задумавшись, начал ходить по кабинету.

— А любовь? — неожиданно спросил он. — Меня как-то не привлекает её отсутствие в ваших рассуждениях.

— Любовь к чему? К красоте женского тела? Или кувшинок Моне? Ещё есть к удовольствию. А может, к таитянкам на картинах Гогена? Ведь понятно, от чего испытывал восторг художник. Их непосредственность и доступность он считал чистотою.

— Но так оно и было!

— В их заблуждении ничего удивительного нет. Он-то лишь пользовался таким заблуждением. Для Гогена Евангелие было пустым звуком, как и для современных его последователей. Разве любовь — удовольствие? Разве не переживания, страдания и боль? Тоже?

— А любовь к женщине? Или такая инфекция от творения тоже плоха?

— Невозможна. Художник испытывает любовь к конкретной женщине, и заразить читателя или зрителя ею нельзя. — Он помолчал. — Но со словом «любовь» нужно быть архиосторожным. Любовь и добро пишутся слитно. Неразделимо. Понять бы. Тогда можно создать такое произведение… такое! — И, чуть согнув руку при этих словах, Сергей с силой сжал дрожащий кулак. — Ведь родится для этого человек. Обязательно появится. И померкнут все галереи мира. Столько рукописей зажгутся от его взгляда и превратятся в пепел! И в страхе забьются по углам творцы «исключительного» искусства. — Он устало опустил руку.

— Да-а, — протянул режиссёр. — Интересный выходит у нас разговор, — и снова прошёлся по комнате. — Выходит, каждый художник творит для подобных ему?

— Больные для больных. А вот Сезанн считал, что у сахарницы есть душа. Он творил для таких, как я.

— И при этом мало законченных картин.

— Ни одной. Как и у вас, как у всех.

— Соглашусь, — подумав, кивнул Меркулов. — А скажите, когда бросаешь труд, говоришь: всё, хватит. Готово! Они что, замирают? Перестают жить? Как считаете?

— Когда художник оставляет их, они не умирают, а начинают жить отдельно. Своей жизнью — она в отношениях с людьми. Но жить! Кого-то подвигнут, а кого-то сделают чудовищем… Потому и «сахарница»!

— Василий Иванович! — В комнату ворвалась взлохмаченная женщина. — Я, в конце концов, откажусь! Сколько можно терпеть выходки рабочих сцены!

Меркулов повернулся и выразительно протянул в её сторону руку:

В оный раз меня богемой не кори

И не путай с бедной Эммой Бовари.

Не влечет меня отныне та стезя,

Но и в петлю, как Марине, мне нельзя [2].

— Всё шутите, — фыркнула дама и скрылась за дверью.

— Я на минуту отлучусь, — подмигнув Сергею, бросил хозяин. Тот кивнул и опустился на стул.

Прошло около получаса.

Неожиданно дверь приоткрылась и в проеме показалась миловидная девушка с подносом в руках. Гость быстро встал и придержал дверь, пока та вплывала внутрь помещения.

— Василий Иванович попросил вам занести, — она кивнула на маленький чайник, похожий на заварник, с двумя чашками и булки на отдельной тарелочке. — Оне, — девушка улыбнулась, — сейчас будут. — С этими словами обворожительное создание исчезло.

Через полчаса появился Меркулов.

— Да, минуты вам оказалось вполне достаточно, чтоб разобраться с персоналом, — съязвил Сергей.

– Яхозяин своего слова. Хочу — даю, хочу — беру обратно, — буркнул тот, явно недовольный замечанием.

— Простите, я не хотел вас обидеть.

— Я тоже. — Хозяин кабинета сел и, молча взяв заварник, наполнил чашки. — Угощайтесь, только осторожно, горячий.

— Спасибо. С искусством вообще нужно быть осторожным, — отламывая кусок булки, тихо продолжил гость. — Ведь эта область напрямую соприкасается с иной частью мира. Духовной. А там не только ангелы. Демоны тоже.

— Н-да, за вами не угнаться. Что же на этот раз вы имеете в виду? — смачно пережевывая сдобу и глотая окончания, произнёс режиссёр. В отсутствии аппетита упрекнуть его было нельзя.

Гость уже начал привыкать к резким переменам настроения. Он отхлебнул из чашки:

— Лермонтов неосторожно породил демона раскаяния, когда тот плачет из-за сочувствия к человеческому роду:

И, чудо! из померкших глаз

Слеза тяжёлая катится…

Поныне возле кельи той

Насквозь прожжённый виден камень

Слезою жаркою, как пламень,

Нечеловеческой слезой!

— продекламировал Сергей. — А это уже покушение на само сатанинское начало. Его природу. Какое раскаяние у демона? Но самое страшное — слова. Ведь «В начале было слово» — говорит Библия, не так ли? А значит, даже произнесённое в мыслях, оно порождает изменения во всём. Даже в прошлом. Такова его сила. Всесокрушающая. Волей-неволей поверишь, что придётся ответить за каждое праздное слово. Я уже не говорю о мерзких и гадких.

— Верите в рождённую мыслью материю?

— В это верят эзотерики. А вы тоже думаете, что материальное опаснее? Демоны-то плоти не имеют. Они ангелы, ангелы, дорогой Василий Иванович! Только падшие.

— Так вы считаете, Лермонтов как-то повлиял на их суть?

— Будем говорить прямо — породил новый тип. Раскаявшегося. И описал попытку взлёта. А если так, более заклятого врага у сатаны среди рода человеческого тогда не было.

— Мне кажется, исключений тут нет. Все демоны — злые духи, но к чему вы?

— Я допускаю, что демоны — не только падшие ангелы, но и некоторые из людей, заслужившие такое право ещё на земле. Поэтому исключения есть.

— Браво, браво, — хозяин кабинета похлопал в ладоши. — Спасибо за новость, — добродушно добавил он. — Но демон-то поверженный!

— Самим сатаной. Здесь Лермонтову не удалось.

— А может, не дали? — Меркулов сделал одобрительный жест рукой, словно показывая, что принял правила игры в предложенной теме.

— Может быть. Во всяком случае, ясно, что поэт не видел другого исхода, — Сергей с недоверием глянул на него.

— Или не дали увидеть?

— Вполне вероятно. Тогда, выходит, сатана начал брать над ним верх. Что и сегодня сплошь и рядом.

— А не допускаете варианта попроще? Невозможно, и всё. Не сделать из демона ангела.

— Возможно. — В голосе Сергея послышалась твёрдость.

— И знаете как?

— Знаю.

— Ну, вы, батенька, даёте! — Меркулов резко встал и, пристально посмотрев на гостя, направился к окну. — Так, может, и Лермонтов увидел сверхдерзкое?

— Потому и убили.

— Думаете, тёмные силы?

— Если они — то убили. А если другие взяли жизнь — то спасли от падения. Когда знаешь и указываешь такому существу путь наверх, то сам неизбежно падаешь. Плата. А забирают, чтобы спасти.

— Но подхватывают не всех?

— К сожалению.

— И есть примеры?

— Мне жаль Кандинского. Его «Дома в Мурнау». Он ведь не сразу свернул к беспредметному искусству. — Сергей помолчал. — Скрябина. И Леонардо. Очень жаль.

— А как же «Тайная вечеря»?

— Тьма не отпускает художника, не даст почувствовать божественного. Вот Скрябин… всю жизнь посвятил написанию своего евангелия от музыки. Как и Лев Николаевич.

— Наверное, все-таки наоборот — евангелие от Скрябина… в нотах?

— Неважно, — равнодушно махнул рукой собеседник. — И ведь преуспел. Его мятеж до содрогания напоминает тот, первый в истории мироздания. Послушайте «Поэму экстаза». Это же вопль известного библейского персонажа!

— А как же заключительные строки поэмы: «И огласилась вселенная радостным криком: «Я есмь!»?

— Он и есть, сам Скрябин. Только не «радостный крик», а вызов! Что до Леонардо… в «Вечере», ну, что в «Вечере»… правильно представленная глубина перспективы. Свойство чисто человеческое. «Правильность» как результат разумности. Гениальной, но разумности. Гениальный, но холод. Это не Рафаэль. Благоговение и перспектива — суть духовное и материальное, высшее и низшее, горнее и людское. Рафаэль замер в изумлении от величия Создателя и попытался их соединить, поверив в своё подобие. Был услышан. И тепло руки Его он точно ощущал на своей, державшей кисть. Чего не испытал Леонардо. А может, и не хотел… Ни мышцы, ни скелет, ни перспектива. Другое занимало, звало его… — Сергей вздохнул. — Даже судьба фресок да Винчи не случайна… Не прошло и двух лет, как сам пришёл в ужас от страшных изменений, постигших творение. Реставрировать пришлось при жизни. Затем заливший стену знаменитый потоп. Так что мы и видим-то не то, что состоялось. Потому и можем разглядеть лишь золотое сечение да академичность композиции. Прямо трактат о «правильности» изображения предметов. Чистейший материализм. Без примеси духа. Впечатление, что художник поставил цель превратить творчество в науку, а его последователи завершили работу. Понимаете? Ра-бо-ту! А разве случайно выбран доминиканский монастырь? Именно остервенение доминиканцев привело к инквизиции. Когда они приговаривали тысячи к «самому милосердному наказанию и без пролития крови» — так и писали в приговорах! Что означало сжечь живьём.

— Да… формулировочка. Куда веку двадцатому, — Меркулов потрогал кончик носа.

— Нет… Рядом. Ведь в обратной проекции Освенцима печи, дымящие рабоче-крестьянской идеей. И призывом: «Вставай, проклятьем заклеймённый!». А проклят был дьявол в раю, но не человек: «За дела свои проклят ты…» — сказано было змию. Так что звали! И дозвались. — Он помолчал. — Рафаэль — вообще другое… Искусство. Настоящее, в чистом виде. А уж двадцать первый… наше время даст фору любому. Или вы не смотрите телевизор? — Сергей усмехнулся, встал и, сделав несколько шагов, повернулся к собеседнику. На лице была уже улыбка. — А возвращаясь к началу разговора, смею утверждать, что не песня делает исполнителя, не картины художника и не книги писателя. А человек — песню. И если он не является таковым, что по внешнему виду не определить, то и лучшая мелодия не слышна. Пусть ревут-обревутся восторгом все залы мира. Не слышна! Спетое и написанное для продажи вообще убивает и художника, и творение. Он старится и умирает вместе с написанным задолго до своей кончины. Вечным остаётся созданное для души. Для своей души. И это не просто слова, а заметно физически, внешне. Вглядитесь в лица. Художник молится не пришёптывая у свечи, а когда пишет, поёт, играет, создаёт полотна. И если ради денег, то и молитва ради них! Сработанное на продажу — распродаётся, и только. Не печатлеется! Ни в душах, ни там, наверху. — Улыбка исчезла. — Другого пути у «сработанного» нет, как нет места и в библиотеке. Той библиотеке.

— Так и через тысячу лет картины, пьесы и что там еще… будут продавать. Хотя бы ради необходимости! — возразил режиссёр.

— Нет. Если человек вспомнит, кто он, продавать песню не будет. А необходимое придёт само. Поверьте, его не так много нужно. — Сергей задумчиво посмотрел на свои пальцы, будто стирающие друг с друга невидимую грязь. — Неужели, когда вы засыпали в тёплой постели, вам ни разу не приходила в голову мысль благодарности провидению за всего лишь теплоту её. Неужели не сознавали, что в эти самые минуты тысячи бездомных спят в мёрзлых подъездах или на улицах? — Он вопросительно посмотрел на Меркулова. Тот молчал. — А мне вот приходит. Знаете, быстро приводит в чувство. Понимаешь, что есть самое необходимое.

— Ну, знаете, пока существуют покупатели, будет и предложение! — снова попытался возразить режиссёр.

— Это совершенно другая тема. Продавать, так же как и сейчас, будут только те и тем, кто не вспомнил, для чего живёт. Понимаете? Не вспомнил! И точно будут. А слова: «Если бы у меня в России была галерея, я бы не уехал», «Если бы мне позволили выступать за границей, я бы не стал эмигрантом», — блуд. Даже не внушение, а обман, и не себя, а людей. Ведь хотелось-то не маленького шага к братьям, а лишь признания и близости к их платёжеспособности. А она там, за бугром. Не ищите пресловутую кошку.

— Какую кошку?

— Да ту самую, в черной комнате. Которой там нет.

Меркулов залился смехом:

— Где-то я это уже слышал. Ах да, Тютчев, и ведь кому? Мне! В самом конце… — Режиссёр потер глаз. — Вспомнил анекдот, — с трудом, все ещё смеясь, выдавил он. — Хахамович выиграл в лотерею сто рублей. А как начали выяснять — не Хахамович, а Залманович, не выиграл, а проиграл, не сто, а тысячу, и не в лотерею, а в карты. Похожий случай!

— Соглашусь… — также улыбнувшись, ответил Сергей и добавил: — Продажники-то ещё и бахвалятся тем, что «пашут»! Заметьте, не работают ради насущного, а «пашут»! Всерьёз гордятся! Но тогда «насущное» хрустит по карманам. Вот ради этого звука они и потрясают заполненными графиками гастролей и выставок! Вот бесконечный бег с подобными себе призраками. Духовная лента Мёбиуса! — Улыбка медленно сошла с его лица. — Есть нечто зловещее в этом, не находите?

— Даже так? Даже Леонардо? — Меркулов, не ответив, вынул из рамы скомканную газету и положил на подоконник. Было видно, что последние слова не испортили ему настроения. Затем, повернувшись и как-то загадочно посмотрев на Сергея, направился к двери.

— Даже Леонардо. А знаете, если слова, произнесённые им на смертном одре, не легенда, умер гений христианином.

— Какие слова? — режиссёр оглянулся.

— «Я оскорбил бога и людей…».

— Скажу, чтобы принесли погорячее, — отчего-то смутившись пробормотал тот.

— А может, у вас обед?

— Я не обедаю, только перекус. Помните про голодного художника? По телевизору на «Культуре» даже передача была. Сыт или не сыт? Вот был вопрос. Сам министр вел. — Было видно, что он не торопится выйти.

— Правильный ответ вы дали только что, — сориентировался Сергей. — Физическое истощение уничтожает мысль. Теоретически из современников такое предположил Андрей Платонов, а затем практически и подтвердил. А вообще-то не нужно «любить прошедшую двенадцать лет назад женщину».

Режиссёр странно посмотрел на него.

— Такие женщины никогда не умирают, — выговаривая каждое слово, произнёс Меркулов. — Они исчезают до нескорой, но обязательной встречи. Там, — и, снова кивнув вверх, добавил: — Зря вы так о Платонове.

Дверь за ним бесшумно затворилась.

Некоторое время Сергей сидел, размышляя. «Может, зря я про демонов? Ведь совсем не знаю человека. Примет за сумасшедшего. Не хотел же трогать эту тему. Рассчитывал на короткий разговор, а он затянулся. С другой стороны, беседа приняла такой оборот, при котором недопонятым оставаться невозможно — противоречит моим же правилам. Нет, не может он не понять. Не дурнее тебя», — наконец успокоился Сергей, и тут, к приятному его удивлению, в кабинете появилось улыбающееся знакомое уже прелестное создание. За ним, придерживая ногой дверь, с двумя пакетами в руках неуклюже ввалился и хозяин апартаментов.

— Опять заждались? — он подмигнул молодому человеку.

Вся эта мизансцена с такой лёгкостью и непосредственностью прервала мысли гостя, что, улыбнувшись, тот бодро ответил:

— Отчего же, с радушным и понимающим собеседником можно и за полночь.

— Ну, вот и прекрасно. — Пакеты легли на стол, звякнув при этом знакомым содержимым. — Душенька, делайте, как я сказал, — обратился Меркулов к дважды незнакомке, и та, одарив гостя обещающей улыбкой, снова исчезла. — Давайте по чашечке, — весело предложил он, наливая водку в стоящие на подносе чайные приборы.

— И это правильно, — поддержал Сергей.

— А как относитесь к протестантской деловой этике? — вдруг неожиданно спросил режиссёр. — Известный факт — страны наиболее благополучных экономик. Процветают. Германия, Америка, Англия… А семья? Святое!

— О, мы туда ещё вернемся! Хотя я знаком с этой теорией. В том плане, что протестант гораздо больше отдаст своему труду. Подгонит старательно все детали. Любя облицует и выскоблит.

— Вот вам и качество! А значит, его изделия будут лучше. И продаваться чаще.

— Верно. — согласился гость, — деньги заработает. Благополучие придёт. Но всё-таки любовь к деталям души лучше. Постараться подогнать и выскоблить их. Знаете, в названной этике есть ещё и слова: «Ничего личного, только бизнес!»

— Да, я обратил внимание на них в книге. — Меркулов хлопнул по ней ладонью.

— Люди стреляются, — продолжал Сергей, — а они — ничего личного. Типа, я отнял у тебя всё, но решение пустить себе пулю в лоб принимаешь ты! Я ни при чём… Лицемеры! Знаете, где слово это с восклицательным знаком было впервые положено на бумагу?

— ???

— В Библии. И дано точное определение: неуёмная страсть к внешнему порядку. Строгое соблюдение внешнего приличия. А что до семьи, она лишь вершина айсберга. Её благополучие подпирается именно этикой протестантства. Той самой. Его рациональностью. Убивать своих — грех. А где-то там и чужих ради торжества этики можно. Самые страшные войны мира выползали из неё. Из деловой этики. И рабство в восемнадцатом столетии, в Америке, было возрождено ими же. И корни всех до единого конфликтов ищите там же. Источники «благополучия», и не только семьи, ищите у них — не ошибётесь, как и предстоящие потрясения нашего века. — Он повертел чашку в руке. — А вообще липовая теория, и упёрлась в тупик. Трудолюбие и старательность определённых социумов. Нацизмом попахивает. И не случайно — ведёт логически, точнее, вело. Ведь куда девать Японию? А сейчас и Китай? Не объявить Конфуция родственником Лютера. Так что их мамам и папам все сложнее объяснять собственным трудолюбием достигнутую сытость. Не пролезет… уже скоро. Грабят, родненькие, мир, до сих пор грабят. Но уже не хватает. И уже не дают. Не прокатывает прямое рабство колоний — изобретают новое. Металл из Индии облагают пошлиной в три раза больше, чем из Германии. Газ и нефть должны принадлежать не только арабам и русским, но и всему миру — новый лозунг. Мир, конечно, — это они. Впрочем, пустое! — Сергей махнул рукой.

— Значит, всё-таки «когда же русских создавал Господь, он бросил в глину совести щепоть?» — Режиссёр вопросительно посмотрел на гостя.

Тот усмехнулся:

— Я вообще вас удивлю… потому что считаю, что православным пьяницам Бог уготовил место не в аду.

— Ну, наверное, всё-таки не всем? — Меркулов многозначительно с искринкой баловства, поднял брови.

— Всем. А некоторым пойдет и в награду!

— Ну, приехали! Уж не нам ли?

— Я не такой смелый, как вы, Василий Иванович! — Сергей улыбнулся.

— Да… как говорят на Руси, без бутылки не разобраться. Так что, за ваш роман?

— Не… за то, чтоб демоны не подмяли ни меня, ни вас.

— Согласен, — торопливо ответил тот, и через секунду пустая чашка звякнула о блюдце.

Наступившая пауза была бы понятна каждому из российских подданных.

— Классная закуска, — поднося ложку с баклажанной икрой ко рту, засмеялся гость.

— Да ещё с «бородинским». Много толкового родилось под неё, — хозяин кивнул на бутылку. — Человечество двигалось вперёд.

— А в такие минуты — рывками!

Оба захохотали.

— Послушайте, — Меркулов поудобнее расположился в кресле. — А ведь Врубель иллюстрировал лермонтовского «Демона». Если уж вы улавливаете связь между гибелью Михаила Юрьевича с темой, то, по логике, с художником…

— Совершенно верно! — воскликнул собеседник. — Но это было только начало! Ведь потом он написал своих знаменитых демонов! А ведь в них больше тоски и тревоги, чем гордости и величия. Одно и то же, что и у поэта! О чём вдруг затосковал его образ? Ясно, о чём! О любви! Но самое таинственное — это динамика. Посмотрите, как всё начиналось. В тысяча восемьсот девяностом году он пишет «Сидящего демона». Если вглядеться, это уже человек. На рубеже двадцатого столетия — «летящего», а через три года — «поверженного». Если бы вы и не знали финала, его легко угадать!

— Да, именно тогда он ослеп. Я знаю, — кивнул хозяин кабинета. — И начал сходить с ума.

— А в приступах безумия просил у Бога глаза из чистого изумруда!

— Но ему не дали, — грустно промычал Меркулов, всё ещё закусывая.

— Не факт! — Сергей вспомнил подобный диалог. — Врубель был уверен в противоположном! И видел новыми глазами недоступное нам! Потому и принимали за сумасшедшего. Незнакомо?

— Да, явление существует.

— Но интересно и другое, — гость прервался, уделив внимание аккуратности намазывания икры на хлеб.

— Этика? — поддел его Меркулов и засмеялся.

Смех не остановил намерений Сергея, но улыбку вызвал.

— Работал он у Саввы Мамонтова — олигарха того времени. А потом написал его портрет. Вскоре тот был разорён, попал в Таганскую тюрьму, по сути, был уничтожен и умер в одиночестве. А начиналось всё с Лермонтова. Кстати, люди, изображенные или упомянутые в зале демонов Врубеля в Третьяковке, кончили плохо. Даже те, кто просто принимал участие в оформлении. Кроме одного. Пока.

— Кого?

— Одного современного мецената. На чьи средства зал был реставрирован. И в благодарность его фамилия красуется над входом.

— Н-да. Неосторожный поступок.

— Согласен. Неосторожное обращение с таким предметом, как искусство, афиширование участия чревато большими неприятностями, а уж вольное…

— Что вы имеете в виду?

— Да что знают все. К примеру, Чайковский умер через десять дней после исполнения своей знаменитой Шестой симфонии. Последней. А ведь его смерть оставила много вопросов. Великий Леонардо — через день после Вальпургиевой ночи. Его картины — загадка, но чья? Солоницын в сорок пять лет играл сорокапятилетнего Достоевского. Умер в долгах, как и его герой, в сорок семь. Кстати, последняя роль — Гамлет. Тарковский после «Сталкера». Таких примеров масса.

— Всё-таки, думаете, играть покойника нельзя?

— Дело не в этом. Просто актёры ближе всех стоят к черте, за которой душа и сам человек не единое целое. Ведь они с молодых лет мечтают стать знаменитыми. Мы говорили уже об этом. А что такое знаменитый актёр? И что такое его мечта? Второе и есть главная внутренняя драма. Смертельная рана души. Одарение же талантом при такой мечте — рана вторая. Ведь каким талантом? Талантом покинуть, отторгнуть свою сущность и стать другим, пусть даже на время. Иначе никакого актёрского «величия»! Где-то на этом пути и находится точка невозврата. Здесь и сходятся эти раны, как два смертельных тиска, и удавляют жертву. Помните: «перевоплощение преступно»? Когда ты впускаешь чужую душу, душу своего героя — полбеды. Но когда, покидая свою, полностью перевоплощаешься, что не только возможно, но и главная цель, да и мечта многих, — ты преступаешь порог. И прикасаешься к смерти. «Отодвинутая» душа не может узнать тебя, перестаёт быть родной и пугается в растерянности. Ты — другой! Так человек становится чудовищем. Чудовищем, губящим душу. Люди исключительного дарования, пережив такое состояние, задавали себе вопрос: «Ради чего?». И приходили в ужас от ответа. Иногда умирали. Вот выбор! Вот падение! Какой там Гамлет!

— А как это всё связано с вами… — Меркулов многозначительно посмотрел на говорившего, — с вашим визитом ко мне?

Гость встал и, медленно отойдя в угол, обернулся.

— Если Пушкина, Лермонтова и прочих Он, — Сергей выразительно показал пальцем в потолок, — решил избавить от испытания падением, а значит, и от ужасов ада, то другим даёт возможность восстать из пропасти, где они уже оказались. Искупить всё и разом. Вот для чего вам нужна моя пьеса.

Режиссёр откинулся на спинку кресла.

— Нет, все-таки вы наглец! Приходите, тратите моё время, морочите голову, ещё и обвиняете… каким-то нелепым приговором!

— Поправить положение легко. Только слово, и вы забудете обо мне, — спокойный ответ гостя подействовал отрезвляюще. Меркулов смолк, отстранённо уставился в окно, и только барабанящие по столу пальцы выдавали напряжённую работу мысли.

Это продолжалось недолго. Через несколько минут, словно вспомнив, что гость всё ещё здесь, режиссёр, как ни в чем не бывало произнёс:

— Я, уж простите, вернусь к нашему разговору. Лев Николаевич и Шекспир. Как-то уж все бесспорно. Да и не узок ли круг? Не люблю я «гладкости», одного ответа на такие вопросы. Не переношу однозначности и категоричности.

— А как же вы переносите категоричность всеобщего принятия? Того же Дали или Малевича? Где же последовательность? Где хвалёные сомнения художника?

— Так и величие Толстого общепризнано!

— Ну, не лукавьте. Он шарахался от причисления к «беднягам». Пережил страшную трагедию от такого признания. Можно сказать, отрёкся. Единственный. Нет, есть ещё один — Перельман… да нет, что я говорю, многие. — Меркулов удивлённо посмотрел на него. — А ваши сомнения относительно оценок Толстого имеют варианты? — спросил Сергей.

— Варианты всегда есть. Допустим, невзлюбил Шекспира. Так вот банально невзлюбил. Согласитесь, довольно распространенное и вполне человеческое чувство.

— Значит, всё-таки предвзятость? — гость покачал головой. — Нет, Толстого в предвзятости упрекнуть нельзя. Где мотивы? Ревность? Или зависть к славе? Такие исключит любой из его противников. И потом, там не только Шекспир. Там и Чехов, Мопассан… Другие художники. Можете почитать — даже захватывает. Это что касается узости круга. А оперу Вагнера «Кольцо нибелунгов» слушали, и, наверное, неоднократно? — Тот кивнул. — Смею предположить, что по своей воле только раз — первый. — Меркулов снова кивнул. — Так вот, про оперу он выразился вообще жёстко, как сейчас помню — «…ни в одной из известных мне подделок под искусство не соединены с таким мастерством и силою все приёмы, посредством которых подделывается искусство». А ведь Толстой чувствовал музыку как никто другой. Плакал. Да, — Сергей резко вдруг вскинул руку, — кстати, и в наше время находятся великие бунтари! — необычногоВагнера почувствовал и Коппола — помните «Апокалипсис сегодня»? Как вам уничтожение детей и женщин Юнайтед Стэйтс армией под музыку Вагнера «Полет валькирий»? Какое попадание в десятку! — он сложил на груди руки. — Так что не только Толстой, не только. К тому же не поверю, что вы не заметили поразительного сходства персонажей его опер, мрачных и тусклых злодеев, брызжущих проклятиями, с характером автора. Впечатляет, Василий Иванович? Нет, убивает.

— Прямо убивает? Куда хватили!

— Меня поражает ваша лиричность. Вам же не двадцать. — Сергей развёл руками и покачал головой. — Один из великих русских пианистов, удостоенный буквально всех главных призов мира, однажды был вынужден выслушать откровения знаменитого венского музыканта. «Андрей, не обижайтесь, но ваш Святослав Рихтер, — сказал тот, — кадавр. То, что он делает с музыкой, нам дорого обойдётся, так как кадавр обладает нечеловеческой выносливостью и хитростью с непременным желанием мирового господства — и всё это при мёртвом содержании, но совершенной форме. Это убивает музыку».

— Мало ли кто в Вене не любил Советы. И лауреатов Сталинских премий. Или, хотите сказать, Дали попался Гала, а Рихтер — Нине?

— Вы поражаете иногда прозорливостью, но дослушайте… Наш пианист был потрясён, услышав то, что и так давно знал как хороший знакомый Рихтера. Знал того, помягче бы выразиться, изнутри. Как музыкант, как гений, наконец. В своей книге он так и пишет: «И действительно, каждая нота Шопена или Моцарта в исполнении Рихтера — это мёртвая нота, яд, убивающий душу музыки и душу слушателей. С какой мрачной яростью крушил он в своей игре всё живое и превращал душистый, весёлый, радостно звучащий мир в гнилую кладбищенскую мертвечину, в самого себя!» Прямо в нашу тему! Осмелился обнародовать то, на что ваше табу до сих пор. А как же дети, которые не существовали для него как объект на этой планете? Наши дети? И здесь Шекспир? Яд прямо в ухо?

Меркулов дёрнулся, шумно вдохнул, желая что-то сказать, но тут же закашлялся. Достав из кармана платок, он приложил его ко рту.

— Простите… что-то попало, — отвернувшись и с напряженным лицом, сдерживая себя, выдавил режиссёр. Было видно — он передумал и возражать по какой-то причине не решился.

— Вагнер и триединство Бога, — вдруг задумчиво сказал Сергей.

— Здесь-то чего общего? — Меркулов спрятал платок и, ещё раз кашлянув, устало покачал головой.

— Второе невозможно понять так, чтоб рассказать об этом людям.

— Не уловил. Разные вещи… ипостась и музыкант. Как вообще можно сравнивать?

— Человек способен познать триединство лишь по-своему. Удивительно по-своему. Только для себя. И тогда приблизиться к Творцу. И ошибиться. Дорогого стоит такая ошибка. Она и есть предвестник благодати. Но объяснять, помочь сделать то же самое другим он уже в состоянии.

— И Вагнера объяснить сможет?

— Понять. Также удивительно по-своему. И тоже передать другим.

— Не уразумею: что значат ваши слова? К чему? И в чём разница?

— Разница в том, что, поняв Вагнера, человек отшатнется, отпрянет от него. И этим приблизится к триединству.

— А как же восторги? Желание исполнения? Великие пианисты, оперные певцы?..

— Не верьте ни одному слову. Не поняли. Просто стараются играть всё. И петь всё. Так учили. Требование профессии, если хотите. И слушать всё, не признавая исключений. Но среди моих знакомых есть люди, которые не приемлют некоторых громких имён. Не лгут и не ходят.

У одного автора я читал даже о «христианских» мотивах в опере Вагнера «Кольцо нибелунгов», которые заключаются в озвучивании Апокалипсиса. Особенно «Гибель богов». Это единственное исследование символического содержания тетралогии на русском языке. Он даже ссылается на впечатление незримого вето на такие исследования. Редкая прозорливость! Однако мне представляется как раз наоборот, опера — не что иное, как музыкальная мечта об обратной проекции библейского сюжета — торжества дьявола. «Христианство противоположно искусству по сути» — этой мысли Вагнер следовал до конца дней, а, значит, никаким «исследователям» не совместить две ипостаси в творчестве композитора. Не исполнить заказ «оправдания» повсеместного поклонения.

Сергей помолчал.

— А знаете, Василий Иванович, — вдруг сказал он, — я не удивлюсь, если узнаю, что есть мастера, не исполняющие некоторых композиторов. Пусть даже не мастера, а просто музыканты. Для него, — гость привычно кивнул головой вверх, — безразлично, показывают ли тебя по телевизору. Нет лицеприятия у Бога… читал где-то. Безвестные ближе Ему. А тех может оставить в забвении… своём забвении. Хуже некуда. Ведь в момент смерти для человека исчезает не только шкаф, который он видит, аплодисменты, которые слышит, награды, близкие, воздух, тело… он теряет всё! Понимаете, всё! — И тихо добавил: — Ничего не остается, кроме неземного признания, Василий Иванович… Вот его и надо стяжать на земле.

Сергей опёрся подбородком на руку и внимательно посмотрел на собеседника, стараясь понять, впустую ли сказал последние слова. Но тут же, вспомнив, с кем имеет дело, улыбнулся:

— Ведь и вы не ставите некоторые пьесы… прочитанные. В отборе говорит то самое… удивительное приближение к триединству. Духа пьесы, автора и вас. Иногда и объяснить не сможете.

Хозяин кабинета несколько секунд смотрел на него, не проронив ни слова.

— А как же, интересно, ваш кумир объясняет всеобщее восхищение? Я имею в виду Толстого? Прямо скажу, сделать это он обязан, — сделав ударение на последнем слоге, после паузы спросил Меркулов. Желание вернуться к прежнему разговору было выходом. Ощущение, что последние десять минут вместили часть его жизни, не покидало Василия Ивановича. Как и неготовность к переосмыслению немедля.

— Восхищение? Положим, не всеобщее. А объясняет просто — внушение. Секунду, — Сергей снова полистал книгу, — вот: «Слава эта есть одно из тех эпидемических внушений, которым всегда подвергались и подвергаются люди. Такие внушения всегда были и есть во многих областях человеческой жизни: философской, художественной. И люди ясно видят безумие этих внушений только тогда, заметьте, — он посмотрел на собеседника, — когда освобождаются от них».

— Почему же не освобождаются? — усмехнулся режиссёр.

— Вы хотите, чтобы режиссёры МХАТа, Таганки, да и массы театров мира, вместе с актёрами прозрели? Признали, что жизнь прошла зря? Что копилка общечеловеческой души их стараниями не пополнилась, а продырявлена? И они поняли, что были просто на заработках? Как крановщик или проводник поезда — выполняли условия контракта. Отличие от первых лишь в том, что первые о себе что-то воображали. Ни за что не решатся. Это страшно, дорогой Василий Иванович. Прямо петля. Вам о «незыблемом» внушили учителя, вы — людям, а те платят вам аплодисментами и звонкой монетой. Всем удовольствие, помните? К тому же, в отличие от рабочего, — обе ладони вытянулись в направлении Меркулова, — вы мните себя благодетелями душ человеческих. Всем действующим в этой сцене, подчеркну, всем есть что терять. А вы хотите правды. Даже не антракта, а финала драмы! Самой продолжительной драмы в мире! — Гость развёл руки в стороны.

За окном раздался протяжный вой сигнализации какого-то автомобиля.

— Убодали! — зло бросил режиссёр. — Не поверите, иногда хочется разбросать по тротуару шипов, чтоб не заезжали.

Сергей с удивлением поднял глаза:

— Послушайте, — произнёс он, — так и подмывает задать один вопрос, но сначала предлагаю выпить.

— Для смелости, что ли?

— Для неё, родимой. Потому что главного я ещё и не касался. — Он подошёл к столу.

— Ну, будем тогда, — протянул ему налитую чашку хозяин. Два крупных глотка Меркулова были так слышны, что Сергей, по-прежнему стоя, поднеся посуду уже ко рту, невольно подумал: неужели и я делаю это громко? Сосед взял кусок колбасы из нарезки и, медленно разжевав, с трудом проглотил его.

Прошло около минуты.

— Я все говорю, говорю вам, а хочу-то спросить вот о чём, — гость поставил чашку на стол, — вы что, действительно слепы, когда ставите снова и снова «Божественную комедию» Данте, отравляя души людей античеловечностью её страха перед наказанием? Вы что, безумны, когда, увлечённые задетым эго выдуманного Гамлета и подобных, жаждущих не просто отмщения смертью, но со страстью, с удовлетворением, бежите прочь от настоящей драмы сына Петра Первого? Здесь, в России. Драмы, рождённой не почёсыванием затылка, а душой, мечущейся между отцом по плоти и отцом всего человечества. Между злом и любовью. Между лютым, больным душою пьяным убийцей и Спасителем. Ведь до сих пор зритель знает о «больном» по лжи Алексея Толстого. При том, что всем известно о политическом заказе такого образа. Другим злодеем. — Он сглотнул и уже чуть тише проговорил:

— А вы продолжаете и продолжаете повторять своим детям: «Пусть убивают! Врагам — только смерть! Сострадание — ложь! Возмездие — истина!» Вы предаете человека, говоря такое. Ведь он верит вам. О другом думала Любовь, создавая человека. Вы задумывались над этим? Или пьяны до сумасшествия? Пьяны от аплодисментов и «Золотых масок»? Так они вам будут звучать и в аду!

Сергей покраснел, дыхание его стало частым. В эти секунды стало особенно заметно, как цепко держат его собственные представления о правильности восприятия, верности своих убеждений. Однако, одновременно и угнетая, не оставляют возможности отойти, отодвинуть хотя бы на время порождаемое ими возбуждение. Меркулов, с удивлением наблюдая за ним, поймал себя на мысли, что начал слегка побаиваться за гостя.

— Знайте же, — продолжал Сергей, не замечая пристального взгляда, — не зритель вам аплодирует, а выпестованное, воспитанное и сформированное вами существо. В ваших руках давно не кисть, а топор. Но даже им можно строить светлый дом, а можно рубить головы… Да вы чудовища. А как же вас называть? Вроде нормальные люди, едите и пьёте как все. Рожаете и воспитываете детей. Бегаете по утрам и даже не наблюдаетесь у психиатра. Что происходит с вами, с теми, кого вы восхищаете? Неужели и впрямь ритуалы вокруг перевёрнутой пентаграммы — развлечение для придурков, а настоящий сатанизм имеет вполне приличное лицо? Ваше.

— Стойте! — прервал его Меркулов. Каким-то шестым чувством он понял, что остановить гостя сейчас можно его же приёмом. — Так дальше не пойдёт! Вы сейчас договоритесь до того, что мы едим по ночам младенцев! Голословную болтовню слушать не намерен. Скоро доберётесь…

— Не доберусь!

— До Данте и кое-кого ещё уже добрались! Осталось упрекнуть прозаиков, что не пишут стихи, а поэтов — что не ставят пьесы!

— Ах, вот оно что… Хорошо, дайте мне десять минут, чтобы отвергнуть ваше обвинение! — резко произнёс Сергей. Было видно, что он настроен решительно.

Раздраженный Меркулов, поколебавшись в сомнениях — достигнута ли цель, нехотя кивнул:

— Валяйте, только десять, не больше.

— Тогда с главного. Для вас, конечно, не секрет, что комедия Данте никогда не была «Божественной». И Боккаччо, также один из ваших кумиров, хорошо известный, мягко говоря, другими взглядами на мораль, через пятьдесят лет после смерти автора лицемерно добавил это слово в название. Может, издеваясь? Я упоминал, Боккаччо в конце жизни глубоко раскаивался, что некогда писал безнравственные книги. Как он сам признавался в письме родственникам, по «приказу свыше». Вы, наверное, уже догадались, что я прочёл достаточно литературы на этот счет, имею основания предполагать, чейприказ исполнял он. А что получил взамен, вы знаете и без меня — известность и признание. Так что его книги, да что там говорить — он сам продолжает убивать. И пока последнюю из них держат чьи-то руки, автор там«будет искать смерти и не находить её».

— Ну вот. Теперь во всем виноват Боккаччо, — хозяин кабинета расстроено пожал плечами.

— Не совсем так. К примеру, некий Веселовский Александр Николаевич, тот, что первым перевёл его книги на русский язык, немного облегчил автору ношу. — Сергей с усилием потёр ладонью затылок.

— Что-то с головой? — почему-то участливо спросил Меркулов. Чувствовалось, что проблема ему знакома.

— Да, бывает. — Гость слегка помассировал виски и на секунду закрыл глаза. — Кстати, до двадцать первого века театральные деятели в этом плане находились в привилегированном положении в отличие от литературных. Ведь актёр может убивать только пока жив. Если, конечно, не снялся в каком-нибудь дерьме. А сейчас записывается всё. Спектакли, фильмы, выступления, призывы, статьи в журналах, репортажи. Вечная база данных. Прочно! Для некоторых особей рода человеческого, чтобы привязать их навечно, такой приём использовался и раньше. Помните речи тиранов недавнего прошлого? Все на кинопленке. Существуют. А значит, пока хоть один человек на миллион, посмотрев, проникнется их идеями, они будут продолжать убивать. Так что если замарался, то уж на века. Только представьте — давно в могиле, а убивает! Не из рая же! Вот где и только в таком смысле можно говорить о «бессмертности» их творений!

— Да, над последней фразой можно поразмышлять. Повод для раздумий есть, — кивнул режиссёр. — А как же относительно положительного творчества?

— Лишь проблески. Отдельные произведения. Редчайшие. Вот «Пер Гюнт» Ибсена. Каков взлет от миропонимания «Бранда»! Удивительная метаморфоза автора, учитывая, что он католик.

— А это здесь при чём?

— К Европе тянутся не только потерявшие в безумной гонке свои корни российские вассалы власти, и понятно — где теплее, там и родина. Но и художники. Они уходят от православия. Причем не только уехавшие. Теряют силу, которой там — нет. А здесь не видят. Что черпали наши классики, создавая неповторимое. Погоне за «веяниями», подражанием уже сто лет. Исключения — единицы. — Гость наклонил голову в сторону и с неприятным хрустом сжал сомкнутые в замок кисти. — Истина же в том, что попытки славян встать вровень с чужой им цивилизацией бессильны. Они так же бесплодны, как и попытки Запада примирить мораль и бизнес. Но для нас эти попытки ещё губительны и порочны… даже преступны — перед народом. В Его ценностях — Сергей снова показал пальцем вверх, — на земле нет высоты, равной духу православия. Все, что случилось в России, — провал, и стремительный взлёт такого духа не просто оставит след в истории христианства, но и увлечёт за собой миллионы людей. Спасая их нашей жертвой. Я знаю точно. Так что не в здоровом теле здоровый дух. Довольное и сытое тело его не слышит. Дух страдает больше именно в нём. «История знает великих святых, страдавших мучительными болезнями, и отпетых негодяев, бывших относительно здоровыми людьми». Это слова героя из моей книги, той самой…

— Ну вы даёте! — Хозяин кабинета снова откинулся в кресле так, что оно жалобно скрипнуло. — Значит, туда, — он кивнул в сторону, — не смотреть?

— Напротив. Обязательно! Чтобы не повторить, не потерять под ногами почву. Избегнуть гибели. Только видя, что происходит там, мы имеем шанс.

— Это что же такое получается? — Меркулов сделал неопределенный жест рукой.

— А получается следующее. Ощущение, что человека мир бьёт, бьёт… бьёт, а он, лишь на мгновение увернувшись, успевает взмахнуть кистью, той самой, единственной, а дальше всё по-прежнему. Эти мгновения и рождают истину. Остальное — в корзину.

— Есть примеры?

— Сколько угодно. Вот одну малоизвестную картину Моисеенко, «Двое», я бы повесил у каждого «творца» как образец. Природа и человек, но куда пойдет последний, туда и поведет. Всех. Вот такая сторона власти. Заставляет задуматься. Вспомнить, кого и куда привел ты. И уже. Некоторым повезло, и за спиной катит лишь волна зависти, накрывающая плевки. А если проклятия? Где и когда ты протягивал руку втайне? Чтоб ни одна душа не знала, кроме твоей. Когда отказался, не оповещая дороги и веси? Только невидимая рука — бронь от лавины зла. Я допускаю даже «невольность» изображения художником «неразъемности всецелого» в нем самом независимо от иерархии…. И обстоятельств. А они чудовищные здесь, чего уж гадать. Все мы в этих двоих. Полотно в унисон с сердцем, разве можно встретить такое? Но полупилось! Проблеск состоялся. Или Костя Меладзе. Ведь умеет отдалиться от мира. Почувствовать горнее. Неужели не оставит истории настоящую музыку? Не вырвется? А «Солнце в аистовом гнезде»? Кто сегодня напишет такое? А две картины Шилова? Всего две! Но какие! Всю галерею в отвал. У Флёровой вообще удивительные озарения. Целая цепочка. А потом обрывается. И причина очевидна. Или всего четыре поэтические строчки Бояринова о маме, всего четыре. Их автору, думается, на весах времён этих слов будет достаточно, чтобы простилось многое, что есть и у каждого. И можно долго, ещё очень долго… Но у меня только десять минут. — Он с иронией в голосе поднял указательный палец. — Так что прошу, не отвлекайте.

Меркулов с улыбкой принял напоминание.

— Я слушаю, слушаю.

— Творя, человек не должен попасть на удочку «добродетельности» своего детища, — продолжил гость, — ни человек, ни мы с вами. Понимаете… один известный православный богослов написал: «Воздаяние бывает не добродетели как таковой, а смирению человека, как результату от неё. И если второгонет, первое — бесполезно». Это о Гамлете, если хотите, о его «справедливом» возмездии. Уж простите за аналогию, о врачах сегодня. Сколько бы людей они ни спасли, если при этом любви к людям не прибавилось, талант оказался бесполезен. Растрачен. Не для спасения жизни других они получили его, а лишь как инструмент изменения себя. Так-то. «Я дарю людям радость», — тешит себя пианист или певица, видя улыбки и восторг людей и считая их делом жизни. А сами не меняются. Ведь отомстить завистникам, обидеть в гневе человека, опередить кого-то на пути к успеху, наконец, без тени смущения пренебрежительно отзываться о коллегах по цеху — для них не пустые слова. Последнее и есть главное. Нет результата. Выходит, ради возможности позволять себе такое они и добивались признания. Ради этого и поют, обманывая людей словами о любви. «Я достойна этого» — вот стержень, на котором безжизненно висят все их попытки стать человеком. И увлекающий за собой в пропасть каток с хрустом давит кирпичики духа, благодарно выложенные слезами поклонников. Без второготакие дары бесполезны. По клавишам бьют пальцы мёртвого человека, со сцены поёт призрак, в каких бы залах его ни принимали, какими бы громкими ни были аплодисменты. Зал-то всего один. И не здесь. — Он вздохнул. — Наконец, это о вас, дорогой Василий Иванович. Угадайте, как меняетесь вы, если после пьес и фильмов ваших коллег зритель становится другим — хуже. Да вы Иуды. Так что «положительных» произведений почти не существует. Обязательно кого-то да убьют.

— Вот как? Исчезает сам мотив творчества. Эко вас занесло, молодой человек. Выходит, лучше и не начинать?

— Выходит. Если только не поймёте, что должны вытравливать из себя негодяя, который мечтал стать известным и почитаемым. Мечтал жить в достатке. И шёл ради этого на всё, и «пахал». Если смиритесь, что должны умирать, представляя свое детище зрителю, каждый раз отдавая ему частицу своей жизни, тогда вперёд! Но что-то желающих расстаться с нажитым не видно. Криков «Ура!» не слышно. Только пробки от шампанского стреляют. И «Три сестры» не спасут.

— Может быть, может быть, может быть… — задумчиво повторил режиссёр. — Вытравливать кое-что стоит.

— Любому. От актёра и торговца до президента.

— Вот так пассаж! — рассмеялся Меркулов. — Нетронутыми окажутся только овощи. Я забыл на прилавке перец.

— Ну вот. Одно доброе дело кому-то вы уже сделали! — Сергей улыбнулся и, сняв очки, подышал на них. — Капли дождя, а уже искажают. Что же говорить о гнильце внутри художника? — И, взяв салфетку, протер стёкла. — Но дождю до вас далеко, — снова улыбнувшись, добавил он. — Однако вернемся к Данте. К этому яростно-энергичному, но стороннику лишь одной из партий. Да, да! К партии, которой принадлежал фамильный клан. Десятилетия революционера и поэта протекали в политической борьбе. Одно из объяснений его клокочущих терцин. Я вообще предпочитаю сторониться таких людей, тем более их произведений.

— Да, но с благими намерениями! Разящий гневом ложь, предательство и лесть…

— Осторожно с намерениями! — перебил его гость. — Особенно рождёнными «правым» гневом. Ни Робеспьер, ни Ленин не мечтали о самых больших яхтах. Их вдохновляли те же намерения. Да и Александр Исаевич был близок, мы говорили об этом. Что возьмёт от «комедии» зритель? Страх перед наказанием. Он обманут. Вот единственный результат. Боясь наказания, можно притвориться, заставить себя жить внешне по-другому, но оставаться в душе высокомерным негодяем в галстуке. Узнаёте типичного представителя? Впитали уроки «комедии». А вот если боязнь потерять… Тогоединственного, кто всегдапридёт на помощь, когда отступились все, когда не хочется жить, разойтись с Нимво Вселенной — это страх не наказания, а ужас вечного одиночества. Другая природа страха. Ведь наказываешь себя сам, а не кто-то. Всё в твоих руках, а не в чьих-то. И здесь нужна вера! Никак без неё. А ваши коллеги путают с ней поставленную в церкви свечку. Уверены, что зачтётся! Как не потерять хрупкую, но животворящую связь человека с Творцом? Как не рухнуть во тьму вечную, куда так заманчиво зовут каждого. Такая истинная задача не была выполнена, в том числе и театром, потому что не ставилась! Добавлю, до сих пор и почти никем. Нет такой «системы».

Режиссёр, казалось, боялся пошевелиться. На самом деле, слушая гостя в эту минуту и не сводя с того глаз, Василий Иванович был далеко. Немолодой уже мужчина, давно признанный самим собой, что и считал важным, размышлял о тронутых темах, которые и до этого дня, словно натянутые струны на пути его жизни, заставляли порой склоняться, чтобы пройти под ними, порой останавливаться, слушая сочувственный их перезвон. Иногда, редко — перешагивать. Но ни разу за много лет такого пути ему не приходилось резать их. Ведь они были этапами жизни. Его жизни.

Словно заметив отчуждение, Сергей повысил голос. Меркулов вернулся, продолжая немигающим взглядом смотреть гостю в глаза. Лишь некоторая усталость, и вовсе уже не от беседы, проступала на чуть потемневших веках, выдавая причину задумчивости. Сергей же, почувствовав опасность расстроить невольно ставший долгим разговор, потерять мысль, заговорил быстрее:

— Данте призывает убрать, отодвинуть совесть с пути к желаемому, положиться только на разум, прямо говоря, что «сам по себе разум не может заблуждаться, однако жалость способна его отвлекать и уклонять от пути истинного». Один ваш коллега сказал: «Именно такая бескомпромиссная установка делает «комедию» бесчеловечной». Василий Иванович, вы слушаете меня?

Тот кивнул.

— Автор считает кровную месть правом и обязанностью рода. И сокрушается, что брат собственного деда не отмщён равным убийством! «Не уклоняйся от цели из жалости!» — разве не такой лозунг вышит на знаменах тиранов? Этот краеугольный камень «творения» раздавил своей тяжестью все гимны гуманизму и человеколюбию. Разве не так? И мольба к помощи там не к Богу, а к духовным субстанциям не случайна. А слова Беатриче? «Я создана Богом, Его милостью, так что ни ваше несчастье меня не трогает, ни пламя этого пожара не охватывает меня». Что ж, сказано откровенно, ведь пламя не охватывает и демонов. Они тоже не горят! Куда бы вы ни поместили их в своей поэме. Сострадание — пустой звук, чувство, совершенно незнакомое Беатриче. И в этой «бесчеловечности» персонажей она не одинока. На вопрос к Вергилию: кто ты, тень или человек? — следует ответ: «не человек, но человеком уже был…» — даже не символично, а прямо! И всё это не мои слова… А что написано на вратах «иного мира» Данте: «Был движим справедливостью мой высший создатель». Но это лозунг не Бога! А значит, и врата ведут не к нему. Это просто бросается в глаза многим, но на мнения плюют, буквально. «Оставь надежду всяк сюда входящий», — человеку пришлось видеть такие слова только в одном месте — у нацистов в концлагерях. Они точно подходили к их намерениям. Где же тут христианство? Чем вы кормите души зрителей? Чем наполняете их? Или пожираете так же, как в «саду земных наслаждений» Босха чудище пожирает людей, тут же испражняясь ими в яму, куда уже блюют и испражняются другие? А Марейниссен, как и вы, приглашает получать удовольствие от произведений этого художника, «не тратя времени на разгадывание загадок его творений». Каково? Это сцены-то безумных оргий, изображённых, как писал один автор, «с позиций крайнего детального натурализма»! Если это и размышления, то о том, о чём не следует размышлять. Картины-заклинания. Вот подходящее название им! Не второго Микеланджело вознесло ваше поколение, а Иеронима Босха, о котором ещё шестьдесят лет назад никто ничего не знал. Уж точно искусство для «избранных». Задумайтесь, кто эти «избранные» и кем. А восхищаются с упоением! Вот поистине дьявольская спецоперация. А ведь ваши коллеги уже почти там, внизу. Дальше некуда, только боятся признать. Неужели мысль мертва и неспособна отойти от навязанных взглядов? Причём ясно кем.

Сергей замолчал и, наклонив голову вбок, стал поглаживать волосы, размышляя, дошла ли до собеседника мысль или не стоило и начинать, учитывая возраст сидящего напротив. От сознания последнего ему стало стыдно, потому что помнил слова матери, уехавшей в своей далёкой молодости по комсомольской путевке в Сибирь: «Ты что же, хочешь сказать, мы жизнь прожили зря?» Отчего Сергей вспомнил об этом именно сейчас? И тут понял — именно такой вопрос был задан сейчас Меркулову. А имел ли он право так делать? Кто он в его жизни? Где же твоё человеколюбие? Лично твоё.

Сергей усмехнулся. Вот так и мостим, выкладывая её по камешку… благими намерениями… Стоп. Именно намерениями, пусть благими, вымощена она. Но благими деламидолжна быть выложена совершенно другая дорога. А ведь он предлагает дело. Всё можно изменить. Всё. Мать в такой возможности не нуждалась. Он выпрямился и посмотрел на режиссёра.

— Послушайте, — неуверенный голос Меркулова выдавал начинающие одолевать сомнения. — А вот Мандельштам считал, что если бы залы Эрмитажа вдруг сошли с ума, если бы картины всех школ и мастеров вдруг сорвались с гвоздей, вошли друг в друга и наполнили комнатный воздух футуристическим рёвом и неистовым красочным пробуждением, то получилось бы нечто подобное Дантовой комедии. Не последний был человек в искусстве, между прочим.

— Бросьте. Он имел в виду стиль. Вы же знаете. Восхищался им. «Леда из яйца или Афина Паллада из головы Зевса». Я не сторонник такой постановки вопроса — выбирать одну сторону предмета. Слог только инструмент. Им можно зажечь, а можно погасить, в расчете, что обратят внимание лишь на красоту слова. Не то предназначение у этих пяти букв.

— Прямо в злодействе подозреваете.

— Нет, конечно. У Данте расчета не было, искренне заблуждался.

— Послушайте, тогда придется отринуть почти всех. А как же «духовный багаж» человечества?

— Ну, не почти, но большую часть точно. А духовный багаж пока умещается в одной книге.

— Какой же смысл в постановке вашей пьесы, если такие взгляды почти никто не разделяет? Канет в Лету. Миру ничего не принесёт.

— Миру… не знаю. Ему и решать. Вот вам… принесёт. И мне, — добавил он, чуть помедлив.

— За что же такая честь?

— Зря вы. Относительно случайный выбор. Забота о собственной совести. Прививка. А вам — шанс. И вовсе не от меня.

Меркулов поднял глаза и, смотря поверх гостя, минуту о чём-то думал.

— Вообще-то я догадываюсь, когда они прозреют, если, конечно, такое случится…

— Кто? — Сергей с удивлением посмотрел на него.

— Эти… поклонники Шекспира.

«Вот так поворот», — мелькнуло у гостя в голове. Но тут же сообразив, что он не может предвидеть хода мыслей собеседника после своих пассажей, он постарался скрыть удивление.

— И когда же?

— Скоро. Как только выяснится, что пьесы написаны группой людей, причем с постоянно меняющимся составом. Ведь развенчали же «Константиновы дары».

— Знаете и это? Что ж, не только падение западной церкви начиналось со лжи, — гость пожал плечами. — За этим последовала, если помните, односторонняя отмена ряда решений Первого вселенского собора, затем торговля титулами, коронами и целыми государствами, увлечение убийствами в крестовых походах людей, которых они не считали за таковых, а потом сжиганием уже своих на кострах. Закончилось всё продажей индульгенций за будущие грехи. Наша церковь ничем подобным не замаралась. Реформация Лютера, протестантство, была взлетом из пропасти! И теперь в Европе не только католики. Впрочем, о чем это мы? А, о подделках!

— Успехи науки поразительны, — режиссёр подмигнул ему.

— Добавлю, что сразу же найдётся масса «знатоков» Шекспира, со всех перекрестков возвещающих, будто давно знали и говорили об этом. А что пьесы посредственны, тайной для них не было. Кричать будут так, что заложит уши! — радуясь возникшему пониманию, воскликнул Сергей.

— Бьюсь об заклад, это будут крики самых маститых профессионалов! — неожиданно захохотав, добавил Меркулов.

— В точку!

— Полагаете, можно тяпнуть ещё по маленькой?

— Можно. — Гость, придвинув стул, присел.

Так же громко опустошив свою чашку, хозяин кабинета, смачно закусывая хлебом с баклажанной икрой, неожиданно погрозил гостю:

— А сейчас никто… слышите, никто не смеет требовать пересмотра.

— Вот это да, — изумлению Сергея вновь не было предела. Но, не растерявшись, он парировал: — Никто, кроме очнувшихся и Бунина.

— Бунина? — Меркулов с удивлением поднял на него осоловелые глаза.

— Ну да. Пусть не требовал, но хоть попытки были. «Я Чехова причисляю к самым замечательным русским писателям, но пьес его не люблю, мне тут даже неловко за него». Слова, между прочим, лауреата Нобелевской премии по литературе. Не последнего человека в том обществе. К тому же лучшего друга. До конца жизни. Единственный, кто прямо высказался по поводу решения Чехова жениться на Книппер: «…это самоубийство! Хуже Сахалина». Так и случилось. Поэтому в искренность трудно не верить.

— Так сам же говорил Бунину, что «жениться нужно на немке, а не на русской. Она аккуратней, и ребёнок не будет по дому ползать и бить в медный таз ложкой».

— Ну, что, собственно, и сделал. Ничего не поделать, сила приоритетов.

— Ваш Толстой тоже хорош, — всё ещё жуя, сквозь зубы процедил хозяин, — выговаривал Антон Палычу: «А пьес ваших я терпеть не могу. Шекспир скверно писал, а Вы ещё хуже».

— Вот видите. Что значит отсутствие символов. Символов духа.

— Символов?

— Они ориентиры образца, как иконы. Павел Флоренский писал о «неслучайности» своеобразного изображения ликов. В них показано то, что скрылось бы, примени закон перспективы. То есть современный принцип живописи и литературы. В них расположенное дальше может выглядеть крупнее того, что ближе. Важна значимость духовная… не материальная. Изображение обнимает всё пространство, а не только террасу в имении. Даже должное быть скрытым. «Должное», по мысли искажённого сознания людей. Вот дети — они ещё не испорчены миром и рисуют то, что есть на самом деле, что видят. У них здания по размеру как люди. Это потом мы вытравливаем первообраз. Но об этом позже… А у Чехова какой-то мрак, безысходность. И настигает всякого. К тому же нет обратной перспективы. Обратной проекции духа. Зато есть прямая, в никуда. Не уходит зритель добрее. Неверие и пустота. Герои автора «Чайки» какие-то обвисшие и обмякшие. Раздавленные и безжизненные. Стекающие, липнущие, вяжущие, и гнетут, гнетут, гнетут… и вяжут, вяжут душу… О них нельзя даже сказать «испуганные», «ждущие», «страдающие»… там… «ищущие». Да что говорить, ни один даже самый ярый поклонник не приведёт примера любви в его произведениях по простой причине — её нет у самого автора. Герои не могут переживать, спасать, обнять, выразить… сердце не разрывается ни у одного из них, понимаете? — Сергей вдруг рассеянно посмотрел на свои пальцы. — Может, и впрямь Пелевин видит это? Ведь точно видит, всё видит.

— Показывает драму общества — извечная тема. — Несколько раздражённо проворчал хозяин кабинета. — Вполне объяснимо.

Гость уже взял себя в руки:

— Да какая там драма… Хотя современные киборги, гоблины, всякие блокбастеры — тоже драма и тоже общества. Но в православном сознании её значимость вторична, потому что сплошь материальна. И уж точно не даёт никаких ответов. Бег по кругу. Пулю в грудь себе не пускают из-за таких драм. Искусственная кожа натянута на несуществующее страдание. Драма души — вот квинтэссенция нашей литературы. Так что «Чайка» — прямой обман зрителя. Его ожиданий. Даже в «Утиной охоте» пуле было место. А ведь Вампилов только-только начинал трогать тему… и погиб в тридцать четыре.

— Так темы-то связаны. Общество и человек. Любой первокурсник знает! — воскликнул Меркулов.

— Никак. Только поправимся, общество и трагедия внутри человека. Причинной связи нет! Главная ошибка! Оттого и по кругу. — Видно было, что гость готов защищаться.

— Конечно, отталкиваясь от первой, можно показывать вторую. Но потери невосполнимы. Ты неизбежно драму души объявляешь следствием отношений в обществе. А она, драма эта, была до того, как человек узнал такие отношения. А дальше… тупик, ведь второе остаётся. Писатель, художник, режиссёр вынужден идти на обман. Риск не добраться до понимания себя чрезвычайно велик… пример — тот же Чехов. Да что наши… вон Данте попался! А «Фауст»? Нет, драму души католику не показать, а протестанту не постигнуть. Да и нам, начитавшись Мопассана и насмотревшись безумных кинолент.

Сергей поднялся и нервно заходил по кабинету.

— И такие мнения тщательно скрываются. Представьте, что они овладеют массами, что будет ставить ваш брат? Целая эпоха коту под хвост. И опять жизнь, прожитая зря. Так что из последних сил за именем на первой полосе!

Сергей вернулся к стулу и присел, откинувшись на спинку. Глаза его отстранённо скользили по потолку, словно пытаясь за что-нибудь зацепиться.

— Ну какой Пелевин, какой ещё Флоренский? — Меркулов поморщился.

— Если позволите, раз уж вопрос зашёл так глубоко, — не обращая внимания на реплику, буркнул Сергей, роясь в портфеле. — В моих записях есть мнение того самого Флоренского, как всё произошло. Авторитета в философских кругах, между прочим, не только незыблемого, но и труднопостигаемого, скажем, для чтения в светских салонах госпожи Рынской.

— Кого, кого? — Хозяин усмехнулся. — Ах, да!

— Вот, послушайте: «Схема истории искусств и истории просвещения вообще, как известно, начиная с эпохи Возрождения и почти до наших дней, неизменно одна и та же, и притом чрезвычайно простая. В основе её лежит непоколебимая вера в безусловную ценность, в окончательную завершённость буржуазной цивилизации второй половины девятнадцатого века…»

— Простите, — перебил Меркулов. — Я припоминаю, это тот, что расстрелян в тридцать седьмом?

— Тот. В пыль последователя великих предшественников — Фёдорова, Соловьёва. Уже без наносов и метаний. Русский Платон, как его называли, безусловно оказавший влияние и на Бердяева с Булгаковым. Сергея Николаевича. Я с вашего разрешения продолжу… тут немного, — он перевернул лист: «…это тогда у историков культуры, слепо уверовавших в абсолютность мелкой буржуазности и расценивающих всемирную историю по степени близости её явлений к явлениям второй половины девятнадцатого века, возникло убеждение, что и в истории искусства всё то, что похоже на искусство этого времени или движется к нему, признаётся положительным, остальное же — падением, невежеством, дикостью… И, наконец, искусство Нового времени, начинающееся Возрождением и тут же, по молчаливому перемигиванию, по какому-то току взаимного соглашения, решившее подменить созидание символовпостроением подобий, это искусство, широкой дорогой приведшее к девятнадцатому веку, кажется историкам бесспорно совершенствующимся. «Как же это может быть плохо, если непреложною внутренней логикой это привело к вам, ко мне?» — такова истинная мысль, если её выразить без жеманств».

— Опять символы, — проворчал Меркулов. — Дались они вам. — Было видно, что мысль не до конца понятна ему. — Что нового-то? Ну, знакомы они мне, я символами рисую образ на сцене. То же вам скажет любой художник. Ведь не образы я преподношу зрителю, а лишь подобие. Сам-то он где-то бегает, живёт или описан в вашей книге, — режиссер кивнул на стол. — Ну, пусть с внесенными мною изменениями… Там… характера, внешности, окружения. Наконец, духа, если вам будет угодно, иной атмосферы. Кажется, этого вы добиваетесь? Хотите объяснить?

— Верно! Василий Иванович, верно! — радостно воскликнул Сергей. — Все верно. Только признаки у нас разные. Моя классификация — по целям.

Режиссёр, недоумевая, посмотрел на него.

— Чтобы приблизить образ к реальности, точнее, его символ на сцене, вы действительно приписываете ему что-то. И не только характер или особенное видение предметов обстановки, раз уж действие происходит в комнате на подмостках, а не в квартире жилого дома. И атмосферу вы меняете, и дух. Но в какую сторону? Ваш подход не отвечает на этот вопрос. Но стоит изменить подход, использовать прием обратной проекции, и сразу видно, что свойства образу вы приписываете с определенными целями!

— Ну, ну, поясните, ради чего я добавляю такие свойства, — режиссёр вызывающе скрестил руки на груди.

— Первое — ради целесообразности. И тут вы можете использовать всю фантазию или мотивы. К примеру, кассовость. Первый признак подделки. Полный произвол воли и желаний. Постоянной по составу и одинаковой целесообразности быть не может. Она разная у разных художников. Второе — правильность. Это ваш опыт, но, опять же, только сегодняшний. Через пять лет вы не будете считать его правильным, переосмыслите. И только третье, — гость покачал поднятым пальцем, — остаётся неизменным во все времена! Допустимость! Допустимость того, что вы приписываете образу, желая приблизить к оригиналу. Допустимость того, что, простите, вбиваете в человека! Это свойство вашего духа! Одинаковое и постоянное для всех здоровых людей. Образ может получиться неправильным, а целесообразность обманчивой. Но допустимость, искажение, отход от нее, глухота к требованию духа, вашего отражения — предательство самого себя. — Сергей тяжело, но облегчённо вздохнул. — Думаю, даже большой грех, так как зритель, доверившись вам и не понимая всех этих тонкостей, впитает яд, а не жизнь, скверну, а не правду! И станет, простите, такая постановка уже не вашим личным делом. А обманом! Так-то. — И, медленно положив обе руки на стол, добавил: — Но у вас-то, у вас, Василий Иванович, такой признак есть. Вы невольно применяете его, не сознавая. Душа в вас говорит. У них, — гость указал рукой на дверь, — почти не встречается. Даже на экранах. Целесообразность правит бал!

Режиссёр сидел неподвижно. Только сейчас он обратил внимание, что просто загипнотизирован. Напором, эмоциями, самим поведением гостя. Его шагами, взмахами рук… даже дыханием.

Тот продолжал что-то говорить, говорить и говорить, не замечая изменений во взгляде хозяина кабинета. «Вот так и попадают под влияние, — подумал сидящий, вспомнив отчего-то передачу о мошенниках с привокзальных площадей, которым по непонятным причинам люди отдавали все деньги. — Так, надо сбросить оцепенение». Меркулов дернул плечами и тут же услышал:

— Улавливаете свои символы? Настоящие символы в ваших работах? — Гость с воодушевлением смотрел на него. — И чувствуете тупик Чехова? Даже по настроению духа его драматургии! Дальше идти было некуда. Поэтому и появился Дали, а начинал Джотто, продолжил Леонардо. Изобретателям полезного для сытости и прекрасного для развлечений здесь принадлежит первое место. Творчество последнего — ярчайший образец того, куда может заманить нечистыйдаже настоящего гения! Его «Тайная вечеря»… мы о ней говорили… я процитирую чужое мнение: «имеет задачей показать Христа как имеющего только ценностьособую, но не особую реальность. Фреска не более как продолжение пространства комнаты; и мы подглядываем, словно в щель, холодно и любопытно, не имея ни благоговения, ни жалости, ни тем более пафоса отдаления». — Тоже Флоренский. Неужто не согласны? Если честно? С ними, с перечисленными, ушло миросозерцание и пришла декорация, заслоняющая истину. Ветви в сторону. Дальше порно, садизм, «брачное чтиво», театры на Тверской, мюзиклы, ну и метал-жанры с подобным. Жало в дух!

Меркулов молчал.

— Это призывами Чехова: читайте, читайте Мопассана! — взболело общество непроходящей корью. Смертельно. Их картины, пьесы, книги до сих пор не истлели на чердаках и по-прежнему говорят нам: «Не переживай! Все делают так. Да и мы сами были такими же. Мы ценимы твоим поколением, что может быть лучшим свидетельством нашей правоты? Мопассан, поставивший, по словам Чехова, «огромные требования к литературе», сотоварищи отравили и мою жизнь. Ведь они дали обществу то, что впитал и я. То, чем пользовался и что использовал, став взрослым. Они виновны во многих бедах и несчастьях наших».

Ответом ему снова было молчание.

— Понимаете, уходящие параллели всегдарасходятся к горизонту, в отличие от противного, провозглашённого наукой об искусстве, что преподают у нас. Науке, а не духу следует большинство художников. Докатились до того, что систему Станиславского поставили выше чаяний души человеческой. Подменили цель. Правдоподобие на сцене важнее добродетели в художнике. А значит, в его работе — пустота. Как бы он ни вошел в роль, нечего ему отдать людям. Не то играет. Всё, что свалилось на нас с экранов, — результат педагогики «мэтров», до сих пор раздающих интервью. Это их ученики запретными плодами, объевшись сами, накормили целые поколения. Не поверите, но в самом учебнике, по которому готовят будущих «властителей дум», сказано: «Как всякое живое явление, современная драматургия представляет очень сложный художественный мир, главное в котором — преодоление шаблонов, стандартов, выработанных за многие годы «нормативной эстетикой» соцреализма. Читай: Чехова, Тургенева и прочих. А если не согласны, то «в консерватории что-то не то».

Работы Флоренского сложны для понимания с ходу, но и взрывоопасны для учителей от приснопамятного «соцреализма», по сей день забивающих им сцены. Других учителей надо включать в программу «Щуки»… А по статье Толстого «Что такое искусство?» и книге «У водоразделов мысли» принимать экзамен, не выдавая диплома тем, кто живет призраками. Кто мечтает об Олимпе славы. Кто потом будет убивать души уже наших детей, пробивая дорогу к признанию. Как говорил известный персонаж: «Надо, Федя, надо»! Иначе чем объясняется неуёмное «тиражирование» спектаклей по пьесам Чехова»? Тоже из учебника. Не лукавство ли и просто обман эти «новые» прочтения?

Он тяжело выдохнул. Меркулов, немного оторопевший от такого напора, сидел не шелохнувшись. Но оцепенение было всё-таки сброшено. Он снова вполне адекватно воспринимал происходящее. Сергей прошел несколько раз до стены и обратно. В коридоре за дверью что-то упало. Оба обернулись. Но массивное полотно, повинуясь автору и лишь скрипнув, оставалось неподвижным, не смея нарушить столь важного в своих будущих последствиях разговора.

Первым очнулся хозяин кабинета:

— Да-а. Значит, человечество не те сани готовило летом? И себе?

— Не все человечество. Только часть, и не сани, а яму. И не готовили, а рыли, и не себе, а другой части.

— А попали всё-таки сами? — отчего-то зло усмехнулся Меркулов. — Какие же должны были быть последствия? По-вашему выходит, страшно подумать.

— А представьте, как обесценятся коллекции, которые скупались ради прироста собственного богатства. Как исчезнут в небытии сотни спектаклей, поставленных ради успеха, — спокойно ответил Сергей. — А ведь случится. В целом поколении конца прошлого века в России, который страдал и страдает до сих пор, в драматическом поиске ответа на вопрос «Неужели жизнь была прожита зря?» вы не найдёте ни драматургов, ни постановщиков, ни актёров с художниками. А ведь именно они её прожили зря. Оказались изворотливы. Но не вышло! Умирая спокойно, они совершают преступление перед вечностью. Фадеев застрелился. А ведь человек был с большой буквы, не чета нынешним. Другие спились — не худший выход.

Тягостное молчание стало единственно логичным следствием этих слов.

— Простите, — наконец выдавил Сергей, — но мне необходимо закончить. Может быть, уже никогда и ни перед кем я не трону этой темы. Честно говоря, удивляюсь, что вы не выгнали меня. — Он снова тяжело вздохнул. — В упомянутой книге прямо сказано: «Если в иллюзионизме внутренний двигатель в возможности сказать о произведении культуры «моё», то истинное, духовное мироощущение побуждает созидать именно возможность сказать о созданном «не моё»,«объективно сущее». Изобрести — стремление иллюзионизма, подделки; обрести — подлинности. Обрести прежде всего себя. Это и есть подвиг искупления. Где он у вас? У ваших коллег? Всеми прожекторами мира не высветить. Или не согласны?

Собеседник молчал, понуря голову.

— Что же вы? Ведь речь идёт об изображении действительности, её существования в произведениях. Все ваши коллеги иллюзию называют действительностью! Речь о формах, которые все считают верными. По образному выражению Флоренского, «патент на «действительность» получают в канцелярии материалистов, и без их подписи к печати он недействителен». Я бы добавил — без печати Гёте, Станиславского, Дали, Вагнера, Мопассана с Чеховым, а теперь и вас, «материалистов» духа. «Неприкасаемые», формируете сознание будущих художников. И это перевоспитание в духе нигилизма вы усиленно выдаёте за возвращение к естественности и за снятие каких-то наложенных на него пут. Причём, якобы очищая, выскребаете душу, продырявливаете её. — Он вновь посмотрел на Меркулова. — Ну не молчите же! Вы же и есть тот самый протест. Вы ставите спектакли без патента! Пусть лишь некоторые. Вам Немирович-Данченко не сказал бы, как Чехову: «Давайте, давайте быстрее ваши «Три сестры». У нас всего три столпа, на которых держится театр, — Толстой, вы и Гауптман». Последнего уж и не помнят. А Толстой не смог даже дочитать пьесу до конца, настолько считал неудачной. Не глупее нас был человек, между прочим. Не смог Немирович оглядеться по сторонам. Увидеть целые пласты общества, образованного, замечу, общества, не принимавшего кумира. Эти пласты потом вытравили и постреляли коммунисты, даже единиц не осталось. Зато остался Чехов. Так и катится до сего дня. Не понял Немирович глубины слов Платонова — «О смерти личности в революции». Печально, что слепоту и ученикам навязали. Так и называется система: «Способы и приёмы, доказывающие превосходство реализма над духом человеческим». Или «Искусство стать глухим». По счастью, разум и логика, так пленившие Станиславского, вовсе не то, чем должен руководствоваться человек. Не этим он жив. Система, названная его именем и основанная на принципах «реализма», мертва. Таких способов не существует. Она лишь способ превратить истинную реальность в иллюзию и заслонить такой иллюзией дух. Этому и учат. Претензии на такую «реальность» не новы. Попробовали бы вы сказать древним египтянам об их плоских изображениях на камне, что это искажение реальности. Вам просто отрубили бы голову. Николай Ге первый осмелился верно взглянуть на наших передвижников, для которых важна не правда жизни, как заметил философ, а внешнее подобие. Не творческие основы бытия, а имитация жизненной поверхности. И порвал с ними. Даже весь современный кинематограф, какими бы блокбастерами ни назывался, по сути — плод передвижников. «Реалист» Чехов укладывался идеально в материализм Станиславского, который был по душе всем его сторонникам — от коммунистов до «борцов» за свободу в звёздно-полосатых странах. Был изобретён даже симбиоз — соцреализм — совершенно новая претензия на реальность. И где он? Там же, где окажутся и «новейшие». Человеку нужен идеализм! И он всё-таки возродился. Не удалось расстрелять его вместе с Флоренским и другими. Не удалось и сжечь работу Булгакова «От марксизма к идеализму». Сейчас пусть единичные, но прозрения появляются. Не надо повторять работу большевиков, и умопомрачение пройдёт. Один человек сказал очень точно: «В памятные девяностые, в годы русской трагедии, когда сотни тысяч погибали от пуль и наркотиков, я спросил себя: — Где вы, великие бунтари мысли? Где ваша неравнодушность, совесть, где ответ? Где? — А они мне: «Юнона» и «Авось», «Вишневый сад», «Три сестры».

От этой тирады Меркулов снова ощутил подступающую скованность. Но, ощутив её, тут же почувствовал облегчение. Приступ прекратился. «Ага, надо просто ловить себя на мысли», — заключил он.

— Кровь полилась рекою, — продолжал Сергей, — и я закричал: — Где же вы? — А они мне — «Юнона» и «Авось», «Вишневый сад», «Три сестры». Наконец полстраны завалили трупами, скурвили половину девчонок, и я уже заорал: где вы, великие и вознесённые?! Вы что, ослепли? — А они мне то же самое. Правда, добавили «Бумер». Великие оказались мертвечиной. Даже запах запомнил — с душком Хуго Босс. Вот так бесславно почили. Работают тени. До сих пор. Поразительно, с какой силой театр рвался из «несвободы», с такой же силой и обмяк, рухнув в свободу. Предал нас. — От волнения, охватившего его при этих словах, Сергей нервно засунув руки в карманы и стал ходить до двери и обратно. — Антон Павлович Чехов любил говаривать, — уже стараясь держаться спокойнее, продолжил он, — «садиться писать надо с холодным сердцем». И то правда. Ведь только тогда из-под пера выйдут пьесы о вечно обедающих пиджаках — деревенском безделье мелкопоместного дворянства, жизнь которого он, по образному выражению Бунина, так слабо знал. Но с которых «и начинается высокое искусство», как пишет уже сегодня одна критикесса. И сегодня же, и только с таким же холодным сердцем, известный журналист под заголовком «Тайны классики» будет в шести номерах отнюдь не литературной газеты искать ту самую чёрную кошку в тёмной комнате, которой нет вовсе. Какую ловили и в Америке, добавив к «Трём сёстрам» рок-музыку и наркоманов. Да и на каких сценах только не рыли. Но не сыскать. Ни драматургии, ни духа. У Шекспира хоть есть первое. Куце, но старался прописать. А здесь — пустота. — Устало опустившись на стул, он вздохнул в очередной раз. — Поймите, у вас видно то, что скрыто у других. Параллели расходятся! Отторгните иллюзию, в которой купаются ваши коллеги, до конца и постарайтесь увидеть то, что есть, а не то, что следует видеть. Помните, как дети. Тогда вы так и напишете, так и поставите, так и прочтёте. Наконец, вас так и услышат.

Он замолчал и несколько раз свернул и развернул лист, что держал в руках. Затем, будто спохватившись, разгладил его и аккуратно вставил в книгу.

— Или не так? — уже тихо переспросил Меркулова Сергей.

Тот не проронил ни слова.

— Ну что ж. Не отвечайте сразу. Замечу только, что работы Флоренского у многих зарубежных авторов используются повсеместно, а критика как учёного и философа практически отсутствует. Догадываетесь почему? Возразить нечего. А наши выбирают спасительный путь — умолчать или скрыть отдельные части, а не пересмотреть всё в этом искажённом мире. Да нет, сумасшедшем, как поёт один чудный голос. Помните? «А то, что этот глупый мир так давно сошёл с ума, не удивляй, вижу сама». Дерево ветвится, а не растёт вверх.

— Что же получается? — глядя почему-то вниз и ковыряя прилипший к столу кусок газеты, произнёс Меркулов. — Нет ничего общего между Дали и Микеланджело? И что же взамен Станиславского? Его системы?

Сергей даже кашлянул от неожиданности. Но быстро взял себя в руки.

— Ну, по последнему Антон Павлович не расстраивался — ещё не существовало. А вот об игре самого «основателя» высказывался предельно ясно: «…ходил по сцене и говорил как паралитик… что мне было тошно смотреть». Чувствуете душок лицемерия? Об актёрах МХАТа отзывался ещё более нескромно. Что же касается разницы между двумя первыми, она есть. И разница эта — этика в произведении. Но есть и путь — от эстетики к ней. И Микеланджело фантастически ближе к последней, но подмена духа телом здесь уже происходит. И «Давид» восхищает Ватикан. Религиозный сюжет все более и более становится лишь предлогом для изображения тела и пейзажа. И практически всех, если хотите, постановок и книг.

— Позвольте, нельзя же искусство ограничить религиозностью. Что же, и дальше писать одни иконы, а ставить лишь библейские сюжеты? Или предлагаете рвануть за Америкой? «Завтрак после полудня» Молинаро или «Затемнение в ресторане»?

— Ни в коем случае! Достаточно одного из стилей плавания. И вообще, как вы не поймете? В каждом произведении обязанность художника — сохранять дух и человека! Ведь мы люди! Люди. Запихивание сигареты в глотку матери как символ «освобождения» пусть останется мечтой феминисток. В конце концов, даже женщины-критики, давая оценку их влияния на искусство, в первую очередь отмечают политическую ангажированность. Я имею в виду Диану Левитт, которую никак не заподозришь в неприятии радикализма этого движения.

Он помолчал.

— А дух у человека жив в одном — в вере. Значит, отправная точка. А вовсе не навязывание библейских сюжетов. Есть дух — есть искусство. Иначе — пустота. Нe боюсь повторить. Пустота и слава. Пустота и слава. Вот эти две дамы вас под белы ручки и по жизни…

Меркулов усмехнулся:

— Опять? Вроде одобряли?

— Как и сейчас.

Сергей помял мочку уха, на секунду задумавшись.

— Но с духом нужно поосторожней. Сохранять незаметно для зрителя. Не трогать его владений пространством иллюзии. Самая малость для начала — не трогать. Отказаться от перспективы, не заслонять одним образом другой, духа — выдуманной реальностью. А совместить, соединить воедино. Вы ведь согласны теперь, что она выдумана?

Режиссёр нехотя кивнул. Было видно, что он не готов вот так сразу принимать сказанное за истину. Тем более задевалось нечто крепко сидящее в нем, не отпускающее. Это «нечто» отчаянно и упорно отстаивало место своё в его немалом багаже.

Гостя же удовлетворяла и такая реакция:

— Отказ от призрачной реальности, нарушение закона жанра столь же мало мешает художественной истине, как грамматические ошибки в письме святого человека — жизненной правде излагаемого им опыта. Подобие вас Творцу в возможности понять эту фразу. Прозрейте! Насаждаемая столетиями иллюзия, конечно, доступнее и привлекательнее. Да и люди, приученные к обману, вряд ли поймут ваш поступок, если вы не истинный талант. Поэтому есть ещё одна причина — боятся! Но так и должен происходить отсев художников от кумиров. Не кассовостью, а откликом. Не известностью, а отказом от нее. А за борт не хочет никто. Слишком заманчиво привлечь побольше и взлететь повыше. Но путь признания — другой. Вытоптанный до тверди гранита. Талант же — способность услышать и сделать громче дух. Пусть не до фрескового звучания. Здесь мера в вашей совести и такте. Вот этика. Но через тернии. Зато действительно… полёт! И не во сне, называемом «признание». Не каждому дано.

Сергей вздохнул и устало откинулся на спинку. Чувствовалось, что и его силы не беспредельны. Он понимал, весь день им двигало желание выговориться. Сейчас же, чувствуя некую опустошённость от пусть неочевидного, но все же ясно обозначенного Меркуловым упорства, удивляясь ему, Сергей желал только одного — покончить со всем этим. Лишь постоянно ускользающая возможность завершить разговор, точнее, собственная неспособность владеть категорией «достаточность» отодвигала в сторону уже и разумность. Гость поставил локти на стол и, подперев подбородок кулаками, негромко сказал:

— Но сейчас ничего такого нет, песнь песней не слышна. А душа тихо уходит из произведения, не сопротивляясь. Но бездарности на этом не останавливаются — объявляют духом человеческую страсть. Вернее всего таковой сделать любовь.

Он смотрел режиссёру прямо в глаза. Уныние, появившись, не исчезало:

— Беспроигрышно. И никто не посмеет оспорить. Затопчут. Объявляют и другие, делают прямой вызов.

И не боятся! У вашего Чехова, простите, не у вашего, а у нашего, иначе меня бы здесь не было, мнимые страсти правят бал. Один зритель написал ему: «В ваших пьесах есть какая-то внутренняя неправда. Слишком микроскопическая способность страдать и слишком огромно желание говорить о страданиях». Попробуйте оспорить. Не может неправда рождать искусство. Будет путаница. У Шекспира такого несоответствия нет. Там другое. Зло навязывается людям в виде благородства.

К его удивлению, хозяин кабинета дважды кивнул.

— Помните притчу: в Америке пятидесятых сидит чернокожий на крыльце у церкви, подходит Бог и спрашивает: почему не заходишь? — Не пускают, — отвечает тот. — Не огорчайся, меня тоже туда не пускают. Так и современные театры, картины, эстрада, книги. Егов них нет. Воля тела, страсть и желание быть первым пришли к нам с Адамом при его падении. Когда оно, другое тело, появилось. Нужно только расшевелить и объявить их главными, даже необходимыми и приятными. Кстати, их главенство прямо означено в «заповедях» церкви сатаны. И ведь мало кто устоит. Тем и пользуются. И аплодисменты будут. И успех. И деньги. Искусство исчезнет. И то, что роднит нас с Создателем в образе и подобии Ему.

— Ну, наверное, хотя бы кто-то пробует? — сделав ударение на «кто-то», с иронией произнёс Меркулов.

— Напрасно вы так, — холодно посмотрел на него Сергей. — Пробуют. Чаще неудачно. Как рождается обман? Где начинается фальшь? Когда наряду с музыкой сфер звучит музыка земли — музыка гордого самоутверждения человеческого «я». Тогда и начинается попытка поставить на место истины подобия и призраки, на место жизни — театр. Да-да, театр в театре. Да что говорить, и нам с вами легко перепутать цели ставимые с целями скрытыми, определяющими. Вот Гумилёв…

— А что Гумилёв? — встрепенулся собеседник.

— Да путь. Как прошла жизнь. Пять раз предлагал Ахматовой выйти замуж. Две дуэли. Добился. Прожили два года. Подделал документы, чтобы уйти на фронт, на Первую мировую. По здоровью был не годен. Кстати, Блок делал противоположное — уворачивался. За один год на фронте — два Георгиевских креста. Большая редкость. Все это отражение оборотной стороны, а именно: патологически тщеславен. С детства мечтал о славе и признании. В Африке охотился на львов. Герой и пленник не только чести, но и безмерного самолюбия. Честь, в его понимании, не могла существовать без гордости лично за себя. И восторг поклонников, ну, и поклонниц, конечно, в одобрении, оправдании такого пути. Единомыслие в падении. И ведь до сих пор! Ну а герою — геройская смерть. Помните, из книги? Однажды, уже после революции, когда, собравшись в одном кафе, по-моему, в Лондоне, офицеры рассуждали о планах на будущее, один из них спросил: «А вы, Гумилёв, что собираетесь делать?». «Вернусь в Россию. Думаю, большевики не страшнее львов», — был ответ.

Расстрелян сразу по прибытии. В возрасте тридцати пяти лет. Кончил, как и хотел. Но самопожертвование не увенчивается, говорит христианство. Бог просит милости, а не жертвы. Так что не взлёт, а падение, дорогой Василий Иванович. Вот и мы путаем, путаем…

— Пробуют, не пробуют, путают… все-таки давайте ближе, — опять и с недовольством перебил Меркулов. — В живописи всё ясно, любимая женщина есть реальность, изображение её — уже символ. А вот что мешает театру дать почувствовать правду зрителю? Ведь вживую? И может, дает, и зритель чувствует, а вы заблуждаетесь и морочите мне голову? — Он в который раз прищурился.

— Вмёртвую. Играют вмёртвую. Точнее, играют не жизнь, а её иллюзию, я же говорил. Прописанную в пьесах. Продиктованную. Страдают, мучаются, умирают, даже не подозревая, что умирают всерьёз. Не ту реальность и не в том мире видят они. Один видит мир так, другой иначе или пользуется чужим, но оба одинаково далеки от истины. А ведь можно, можно приблизиться. Даже прикоснуться. И ни одной попытки за последние тридцать лет! Ну, почти ни одной. На фоне гигантского провала. На этом-то фундаменте сегодня открыто и даже откровенно нравственно-злое искусство приступило к формированию среды. К определению новых «ценностей» для человека. Однажды в истории уже не нашлось и десяти праведников. Помните, чем кончилось? Нас тянут туда же. Под хохот, вопли и гиканье «светской» тусовки. — Гость посмотрел на молчавшего Меркулова и добавил: — Всё-таки вы не смотрите телевизор.

Тот нахмурил брови. Чувствовалось, что слова собеседника задели его.

— Как бы вам объяснить, — осторожно, но уже с отчаянием в голосе произнёс Сергей. — Нужно отбросить, не видеть привлекательную сторону предмета. Даже пожертвовать привыкшему использовать её. Найти мужество. Говоря прямо, отринуть как цель собственное благополучие — вы его все равно не получите, сколько бы денег ни заработали. Убить корысть. Не колеблясь, отказываться от постановки пьес с громкими именами, признавшись себе, что цель — успех, а диктует её тщеславие. А значит, никому не дадите и ничего не приобретёте. Не сниматься в кино, избегать ролей, не трогающих вашего сердца, не останавливающих занесенный над кем-то нож. Сколько бы денег вам ни предлагали. Помнить, что деньги эти платит вам не продюсер, а совершенно другая особь. Невероятное мужество, замечу. Низкая цель заслоняет сам предмет. Я исхожу из того, что вы-то уже не путаете предмет с массой желательных для изображения «жизни» объектов. К примеру, показ мужества человека, идущего на подвиг ради чьих-то идей. Это в лучшем случае. Я вообще считаю, что нельзя самому прыгать в костёр. Ведь как мы обманываем? Человек самоотверженно накрывает телом гранату, спасая своих товарищей. И, конечно, от наседающих врагов. Так вы хотите заставить думать зрителя. А это ложь. Среди техесть тоже товарищи, а враги, конечно же, мы. И развитие этой темы бесконечно. Зависит только от глубины вашей нравственности. Половина пространства скрыта ради успеха и признания, а вторая искажена. Но зал согласен. Вами воспитанный зал. Вот беспроигрышный приём и касса. «Театральный разъезд» сегодня не поставит никто. Зрителя, каким он был тогда, давно нет. Сегодня он вышколен и одинаков. Аплодирует, потому что положено. Освистать не посмеет, эстетику проглотит. Оттого и пьесы одни и те же — проверенные на кассу. Но правды нет. Проглотит и откровенную халтуру, лишь бы с «именами». А значит, зритель может не ведать того, что сознательно скрыто, — истинное отношение художника к произведению, к его целям в работе с живыми людьми. Скрыт наиважнейший признак подлинности искусства.

Или рассказ об упорстве и решительности на пути к успешной карьере, к эстраде, как образце для подражания. Очень модная и тоже беспроигрышная тема. Под девизом: «Он сделал себя сам!». Или она. Бей, толкай, топчи! Можешь даже утопить, но будь первым, и тогда ты сделаешь себя сам! И о тебе так же напишут! Ведь ты этого достоин!

— Достоин… Знать бы, кто и чего, — проворчал Меркулов.

— Масса спектаклей о любви на самом деле с умышленно скрытым пространством, в котором иная сторона любви развивается и живет, — из той же категории. Ведь и влюблённый человек отталкивает, топчет и уничтожает людей, только других, как и актёр вне сцены. Как и мы с вами. Почти каждый день. Но открывать пространство решаются единицы. Народ требует иллюзию! Лозунг бездарностей. Не народ требует, а они навязывают. Любовь — драма, трагедия или счастье только двоих, столетиями говорят нам. И опять лгут. Никто ни разу за эти годы не показал, что такое «та самая» любовь. Ведь это вовсе не муки земные. Никто, Василий Иванович. Очень хорошо раскрыл тему Бердяев в работе «Смысл творчества». Подумайте, сколько сердец сбережет «посягнувший»! Совсем одиозно-мерзкие, но захватывающие сюжеты опустим. Желающих поупражняться — пруд пруди. Там со временем и утонут, как и предшественники. Утопив и потерянную когда-то способность владеть не пространством, а духом сцены, духом кадра, человека, наконец. Останутся же видящие в любом проявлении жизни, да что там, в каждом проходящем трамвае — любовь. И «Острова» обязательно будут появляться на экране, как и в океане! Не может океан без островов.

— Здесь я полностью согласен, — неожиданно вставил Меркулов, — полностью. И каких актеров спас! Попасть на такой маяк… Освещает единственный фарватер и до самого горизонта! Замечательная картина.

— Да, лопнул нарыв. А если согласны, где же они на сцене? Острова? Нет… подёрнулись жирком мэтры… посоловели от похвал и наград. Заслащавели. Вот эти единицы и приближают нас к реальности. Настоящей. К способности переживать не только за Кончиту или Догилеву, а за боль и страдания всех без исключения. За совершенно иные проявления любви. Не вам объяснять, что только это может объединять сцену и зал, постановку и жизнь, отдельного человека со всеми на земле.

Сергей достал платок и промокнул нос.

— Простите, — сказал он.

Хозяин кабинета тут же воспользовался паузой:

— Да, в вашем котле прибыло… Остыть не даёте.

— В нашем, нашем котле… Я очень надеюсь… Василий Иванович… Кстати, суть любви, — продолжил он, — легко перепутать с многочисленными привлекательными гранями такого предмета. Бесы здесь постарались. Хотя бы с гамлетовским желанием мстить, убивая и выдавая свои действия за правильные и неоспоримые. Я говорил об этом… Оправдывая любовью. Нет, солгал. Любви там ни в одной строчке. Пьеса — удивительное пространство её отсутствия. Да что там, зловещее кладбище! Остальное же — витиеватые размышления на тему «какие же букашки вкруг меня», — гость сглотнул. — А вы? Что делаете вы? Невозможное. Надкусываете запретный плод и добиваетесь одобрения зала. Добиваете. Иначе вышвырнут из цеха. Опять ложь, правда, беспроигрышно и не задаром. Научились! Кассово уже несколько столетий! Как ответ держать-то будете? Как?! — он сокрушённо покачал головой. — Хотя жалко мне вас. Почти невозможно устоять и не сорваться в бездну, когда мэтры являют пример. Помните самоутверждение человеческого «я», музыку земли, а не сфер? Вот тут-то она и стелется, и стелется. Во всю свою мощь. А нужно-то всего ничего — не почувствовать боль и переживания Клавдия, убийцы отца. Несомненного, конечно, злодея. Необъяснимой вспышки света во тьме драмы. Десятисекундной и погасшей. Не понять и не услышать всю боль раскаяния, что разрывает его сердце. Единственный монолог, что трогает вас. Обязан тронуть! Если вы ещё человек.

— Да вам никак нравится этот персонаж?! — воскликнул Меркулов.

— Любимый! — Сергей грустно посмотрел на него. — Но это всего лишь искра человечности — ведь так и не решился покинуть Ясную Поляну. И лишь сотая доля страниц, заполненных ядом. Ведь муки Клавдия так же велики, как и пустота в душе Гамлета. Триста лет от вас лишь требовалось говорить миру, что их не было! Это у автора их не было… мук. Лишь попытка. У постановщика… тоже. А значит, и у зрителя. Обман состоялся. Иллюзию приняли за жизнь. А дальше вполне логично и отомстить. Зал одобрит. Подготовлен. Всё. Человечество потерпело поражение. Задача бесов выполнена. Учебное пособие для башни готово. — Он на секунду замолк.

— Для башни? — удивился режиссёр.

— Для нее… Вы уже на пороге… но об этом чуть позже… — и торопливо добавил: — Всё впереди, Василий Иванович… ох какое длинное это «всё».

Его собеседник лишь пожал плечами.

— Так я против покушения на то, — Сергей неожиданно повысил голос, — на что человек не заслужил права поднимать руку. Не позволю разрушать подаренное твари Творцом. — Он достал платок, вытер со лба пот и тихо произнёс: — Говорю, говорю, а сам чувствую, что ни хрена не могу объяснить.

— Да нет, что-то есть, — улыбнувшись, примирительно заметил хозяин кабинета. — Хотя вам предъявят массу аргументов в защиту существующей точки зрения. Нароют.

— И рыть не надо. Выпущены шаблоны под названиями: учебник по тому-то, курс по такому-то. Все предусмотрено и вбито. Крепко вбито. Только курс не тот. Маяк на «Острове» остался в стороне, но светит. И вопреки, а не благодаря «учителям». Но вы ведь уже тронули символы… остался шаг… Я правильно читал вашу биографию — до театрального образования…

— Иркутский политехнический.

— Тогда понятно, почему трогаете, приближаетесь. И вообще слушаете…

— Может, ещё по маленькой? — Режиссёр потянулся к чайнику.

— А почему бы и нет? — отодвинув стул и устало садясь, кивнул Сергей. Атмосфера приобрела на несколько минут доброжелательный и приятный оттенок. Став настоящей правдой.

— А почему бы нет? «Ну, нет так нет», отвечал один мой знакомый на такую фразу, — наполняя чашку, по-доброму усмехнулся хозяин. — А у вас щеки красные, — продолжая улыбаться, добавил он, медленно переведя взгляд с пустой банки из-под баклажанной икры на гостя. — Надеюсь, не от стыда за доклад «О фальши как главном предпочтении искусства»?

Оба рассмеялись.

— Это от волнения. А знаете, водку надо покупать только зерновую, традиционную на Руси до коммунистов. С нее сложно спиться.

— Вы полагаете, что те халтурили?

— Отдельным указом запретили. А вы думаете, фронтовые сто пятьдесят грамм выдавали из зерна? Когда хлеб был по карточкам?

— Логично, — заключил хозяин кабинета. — Ну, будем, что ли? — И через секунду, крякнув, поставил чашку на край стола.

Сергей залпом, не морщась, опрокинул свою. На этот раз он закусил плотно, почувствовав необходимость. Затем, тщательно вытирая пальцы платком, неторопливо произнес:

— Ещё пару слов… о Дали и Микеланджело. Прямо говоря, между ними пропасть. Ведь путь на этике не заканчивается. Настоящий лишь начинается.

— И куда же ведёт он дальше?

— К её вершине. Вершине нравственности. Название которой — вера.

— Вы полагаете это как путь?

— Единственный и любого художника. Как Бердяев и Булгаков. От ярого марксиста к философии духа. Порою человек идет к цели всю жизнь. Иногда проходит три стадии за год. Уже на склоне. А случается, даже не ступает на него, но художником числится, и приказано поклоняться!

— Карликами? — улыбнулся Меркулов. — А как в бизнесе? Я имею в виду, этика? Ну, так, к слову, — уловив непонимающий взгляд собеседника, спросил он.

— Один к одному. Точно так же. Как с любым поступком любого живущего. Можно, зарабатывая миллионы, быть Дали, а можно Микеланджело. А можно и никем — дырой или чёрным квадратом.

— Поясните.

— Гимн духу человека, надежду природы на него можно заменить траурным маршем проводов такой надежды и обречь людей не просто на созерцание её страданий, но даже на борьбу с ней. Приснопамятный коммунистический лозунг: «Не будем ждать милости от природы!» Вот пример, как падать, да ещё с энтузиазмом! При этом творческая интеллигенция, живя с идеологами «подмены» и страдая сама, искала оправдания такого сосуществования со злом, убеждая себя, что это и есть «сопереживание», и есть самая нужная и необходимая роль человека в мире. Она и стала никем, то и дело призывая «сопереживать» лишь части человечества. И, понимая это, Шолохов так рыдал, запершись в своей комнате, что жена, подведя сына к двери и показывая в щёлку несчастного отца, причитала: «Разве можно так? Разве можно?»

Меркулов сидел за столом, поставив на него локоть, и, уперевшись в ладонь лбом, выглядывал из-под неё как из норы.

— А теперь, следуя известному персонажу, складывайте. Если согласиться с такой заменой, высылать на знаменитом пароходе и вправду надо было Бердяева, а оставлять — Чеховых, Горьких, Алексеев Толстых. Что и произошло. Ни одной книги с того парохода коммунисты в свой материализм не допустили.

Сергей кашлянул и замолк, но на этот раз молчание было скорее следствием доброжелательности, нежели отчуждения. Он машинально перевёл взгляд на Меркулова, который, приняв прежнюю позу, уже что-то рисовал на клочке бумаги. Это был корабль. Рисовал, не замечая молчания, и, на секунду задумавшись и остановив ручку, вывел на борту: «Финиширую». Сергей улыбнулся.

— Понимаете, почти всё, что написано при коммунистах или принято ими из прошлого, можно не читать, — радуясь подмеченному, осторожно продолжил гость. — Не тратить время на «отбор» — работа сделана серьёзными ребятами. За исключением Толстого — глыба оказалась неподъёмной. Да, пожалуй, «безобидных» по их мнению художников прошлого вместе с армией талантливых повествователей самого спорного периода истории человечества. Даже отсутствие духа в некоторых компенсируется мастерством изложения. С обязательным обещанием будущего счастья — когда-нибудь, кому-нибудь и где-нибудь на земле. Но это не нравственно. И Каверин здесь не поможет.

— А вот не соглашусь. — хозяин впечатал ручку в нос корабля. — Каверин, и не он один, как раз нащупал ту нишу, где возможен разговор о нравственности даже в том вертепе. И обязателен! Следуя вашей логике…

— Что ж, прижали, — подумав, ответил Сергей. — Нет, вдавили… Увлёкся. Вот так и можно проскочить на ходу костёр. Н-да. — Он сжал кулаки и несколько раз ударил их друг о друга. — Но всё-таки о тех, которые приспособились. Ведь царь Соломон получил славу и богатство за то, что просил одну мудрость. А эти просят лишь особое положение. При любой власти. Но ни богатства, ни славы так и не получают.

— Да как же? Сплошь и рядом!

— Нищие они. Нищие, Василий Иванович. Помните? «Всему рад и доволен. А не знаешь, что ты жалок, и беден, и нищ, и слеп, и наг…»Библия. Единственная книга, в которой можно прочитать про себя. Не обойти и не перепрыгнуть, какой бы изворотливостью ни обладать. Все там будем. Но за всё надо платить. За всё надо платить… Мне открыли эту тайну. Жаль каждого из слепых.

— Жалость унижает человека…

— Вы-то, неужели и вы так думаете? Когда-то где-то у какого-то недоумка вырвались беспощадные слова… И пошли гулять по свету. Представляете, как надо переоценивать себя, в плену каких комплексов быть, если считать, будто чужая душа может унизить другую. Это уже граничит с вызовом Богу, что не прощается даже на исповеди.

— Значит, платить? — режиссёр усмехнулся, пропуская последние слова. — Открыли?

— Было дело. Как пить дать, платить! Ведь там ещё и первая половина фразы. А расплата — судьбою детей и близких, да с такими последствиями, что «домик в деревне» с огородом покажется недостижимым счастьем. — Собеседник закинул руки за голову и, отклонившись назад, вдруг с энтузиазмом опустил их. — Но, знаете, вот-вот появятся люди, зарабатывающие деньги не ради собственного благополучия. Адвокаты не защищающие подлецов. Художники, меняющие себя. Губернаторы и мундиры с мантиями, обнимающие детей чистыми руками, без страха замарать своих чад. И во власть идти людей будут уговаривать, потому как ничего, кроме большей степени страданий за народ, она давать не будет. А значит, станет наградой, несравнимой ни с одной другой в мире! И это станет главным трендом текущего столетия. А вовсе не способность перемещения в пространстве без средств к такому перемещению. То бишь телепортация. Единственное, чем в совершенстве овладела современная элита. И в искусстве, и на службе государевой.

— Что, что о перемещении? — Меркулов впервые по-доброму улыбнулся.

Сергей ответил такой же улыбкой:

— Как люди в двадцатом веке называли важнейшими событиями все, что не являлось таковыми. Там теорию относительности, интернет, появление компьютера, экспедиции «Апполона» на Луну, даже создание атомной бомбы…

— А что же являлось?

— Только одно — полет Гагарина. Первый человек, покинувший землю. А «лун» впереди много. Как и теорий. Не сосчитать. Ведь так понятно. — Он пожал плечами. — Так что будущее за бизнесом без личного обогащения. Это на первом месте. Вот такая странная параллель. Должность в департаменте — для служения народу, не щадя живота… ещё Гоголь призывал. К женам губернаторов обращался. Попробовал бы сейчас… Половина России утонула бы в улюлюканьи. Такой же прорыв обязательно будет и в искусстве.

— Да-а. Договорились до звёзд. Но мне больше нравится слово «порыв», — хозяин кабинета поставил локти на стол и, потерев ладони, неожиданно спросил: — Скажите, а вы бывали за границей?

— Много раз.

— И где больше всего нравилось?

— Пожалуй, Венеция. Осенью. Поздней, — как-то неохотно ответил Сергей.

— А в Америке?

— Неоднократно.

— А почему не она? Место наибольшей свободы, благополучия и так далее. С голоду умереть невозможно по причине обилия еды. Разве не успех теории общечеловечности? — Он испытующе посмотрел на гостя.

— Знаете, я и Россию не люблю. Но два этих места, как говорят в Одессе, «две большие разницы». Правда, я вижу иные, чем все, разницы.

— Ну, очевидные понятны. А вот иные?

— Понимаете, в России в тот страшный период, действительно страшный после революции, убивали тело человека.

Меркулов вопросительно посмотрел на него.

— Да, да, тело. Миллионы тел. Но не смогли научиться убивать дух.

— А как же тысячи священников? А как же «Бога нет» начиная со школы?..

— Священников? Я же говорю, тело, а не дух. Как и миллионы не священников. Что касается школы… мало ли во что верят люди в молодости. Я упоминал о Булгакове. Одну из его работ одобрил Ленин. Но дух не выбил даже Маркс. Кстати, — Сергей неожиданно оживился, — интересная деталь — увлекались Марксом и те, и другие, но одни принесли кровь и ненависть, а другие — добро и гимн человеку! Так вот, — снова помедлив, продолжил он, — В Америке берегут тела людей. Тела в относительной безопасности. Это и понятно — идеология его сохранения. Чистый материализм. Коммунисты — слон в посудной лавке по сравнению с ними. Здесь изощрённость в другом — в уничтожении душ! Эта ипостась — пыль, песчинка среди громады небоскребов, гор из чизбургеров и бездны развлечений. Её почти нет, раздавлена. Но есть заменители. Масштаб предложения их чудовищен. Заметьте, раздавлено не тело — оно в благополучии и сыто. Нигде в мире поклонение идолам не возведено в ранг государственной идеи, как там! Не только идолам искусства и эстрады, но и бизнеса, политики. Чистое язычество. Гигантский откат назад. А вам не нравятся российские. Откаты… Баловство.

Меркулов искренне рассмеялся:

— Ну-ну, продолжайте… Хорошо бы записать вас и дать послушать друзьям!

— Отброшены. Паноптикум многобожия возрожден в другом обличье. Ватикан со счёту сбился, но молчит! Значит, индульгенция уже готова? Вопрос, как и четыреста лет назад, в цене? Тут уже не двойные стандарты. Вызов потрясает! И кому? Создателю!

— А мы, значит, впереди? Опять?

— Посмотрите вокруг. Сколько новых храмов. Жив дух. — Сергей выпрямился. — В Америке с этим туго. А вот церковь сатаны не случайно основана именно там. Зарегистрирована и официально признана религией. Идеология крайнего человеконенавистничества приобрела право на существование именно в Америке и именно сегодня! Кстати, реальный успех в жизни стал одним из критериев продвижения внутри церкви её членов. Успех! Даже не значительность оккультных достижений! Оцените гибкость дьявола и выбор места! Вот это платформа! Внутри у тамошних пусто. А внешне — благополучие. Выработана целая идеология уничтожения творца в людях. Церковь лишь результат. Нет… среди духовных потерь человечества заокеанские на первом месте. Между прочим, за те же сто лет. И далеко ушли. Мы, по счастью, в хвосте. Так что на этот раз впереди все-таки они. И заслуженно! Ведь счёт пошёл на сотни миллионов.

— А как же свобода? Свобода!

— Так и думают их правозащитники, проглотившие объявление родиной сатанизма собственной страны, потому что провозглашают такую систему образцом для других. Опять кумиры. Между прочим, лет двадцать назад в «Литературной газете» было напечатано интервью одного и ныне известного журналиста со жрецом Церкви сатаны. На вопрос: «Что такое сатанизм?» тот ответил прямо: «Это американский образ жизни». Кстати, впрок журналисту слова не пошли. А сползаем мы именно к такому образу. Причем опять через станцию «Баррикадная». Время напомнить, в том числе и ему, что «не создавай себе кумира» — одна из библейских заповедей. У них же — кумир-система! Настоящее поклонение идолам. Вот это размах! И вне «системы» правозащитники не нужны. На их совести уже не люди, а души. Да «Бесы» Достоевского жалкие шалунишки! Эх, что говорить… Мы почти уже вверх ногами, а воронка засасывает всех. И разверзая бездну, всё расширяется, стаскивая в себя города, страны и континенты. А теперь наложите картину на неизменность человека во времени и ответьте: что меняется тогда в мире? Что? Чем замещается в нас образ и подобие Бога? И кому достаётся вытесняемое? Какую чудовищную казнь уготовил планете, всему живому, смотревшему тысячелетия с надеждой на него, «венец природы»? Только держите голову. Треснет!

— Воронка? Неизменность во времени? О чём вы?

— Простите, опередил. Выдержка изменяет. Боюсь опоздать, — Сергей, словно сожалея, мотнул головой.

— Что до свободы… Да нет там никакой свободы. Ведь мой вывод не из сказок диссидентов. Бывал много раз. Ты свободен визжать на концертах Мадонны. Можешь наслаждаться свободой слова, передвижения, самовыражения и прочими «ия». Не дай бог задуматься тебе о свободе духа. Раздавят как клопа, только пискни. Потому что такая свобода противоречит идеологии успеха, которая как обязательный предмет включена в программы всех университетов. А дух считает идеологию сатанинской! — с раздражением отрезал Сергей и замолчал.

Неожиданно в окно кабинета что-то стукнуло. Маленькая синичка, сидя на подоконнике, ударила клювом по стеклу ещё раз, искоса глядя на людей внутри. Те повернулись и несколько секунд смотрели на птицу. Всем видом своим она будто бы говорила: «О чем это вы, люди? Посмотрите, как ярко светит солнце, как цветут яблони, как встречают меня птенцы. Как прекрасно голубое небо и воздух в вышине. Но я боюсь. И не чёрной вороны, которая хочет разрушить моё гнездо, а вас, людей. Вы всё что-то говорите, говорите, а потом делаете. И мы гибнем. Бедные, бедные мои детки».

«Тьфу, чертовщина какая-то, — вздрогнул Сергей, — я не могу её слышать…»

— И я, — отозвался Меркулов.

Оба переглянулись.

— Странно это всё, — произнес гость и, отвернувшись от окна, будто отстраняясь от птицы, пробормотал:

— Да что я? Кто я такой? Тот же Бердяев сказал как-то: «Человек… мертвит природу своим падением в материальную необходимость. — Голос стал громче. — Падение высшего иерархического её центра влечёт за собой падение всей природы, всех низших её ступеней». А дальше впечатывает: «Всё больше ответственен человек и всё менее ответственны камни»! Я бы добавил, мертвим и природу человека.

— Нет, добавляйте «материальной необходимостью», раз уж ссылаетесь, — вставил Меркулов. — Нам необходимо выживать! От этого никуда не деться. Мал якорёк, а держаться можно. Не вся вина на человеке. Принуждение в какой-то степени…

— Понятно, не вся! Но и «необходимости» нет. Её иллюзию обосновывают подписавшие договор. Те, уже из пропасти.

— Слушайте, — режиссёр, скривив гримасу, как-то странно причмокнул губами, — а что вы, ну пусть мы, в этой брани-то выловили? Вам-то какой прок в их точке зрения? Великих. — И потянулся за сигаретой.

— Огромный. Я понял, что не обманывался в убеждении, чем настоящее произведение должно откликаться в душе каждого. Понимаете, каждого прикоснувшегося. Всех до единого, а не только «понимающих» или «избранных». Исключительности искусства — нет. А «понимающие» боятся сказать правду, которую неизменно чувствуют, испуганно озираясь. Но, заметив строгие взгляды «учителей», будто бы восхищаются будто бы «произведениями», гордясь и причисляя себя к будто бы избранным. Хотят ноздря в ноздрю. Флоберу и Мопассану удалось проломить стену. То, чего не позволили сделать в России Гоголь и Достоевский Тургеневу — «почти французу по совершенству», как называл его Мопассан. Мопассан, которым восхищался и Золя, превознося романы того как «поэмы вину, пьянству и пороку». Который, сходя с ума от безудержного употребления наркотиков, к чему открыто призывал и остальных писателей, говаривал о Толстом: «Крупный талант, но довольно варварский. Наивно мудрствующий. Открывающий давно открытые Америки. Путающийся в том, что уже давно распутано». И это о гиганте, которого «одного достаточно, чтобы русский человек не склонял голову, когда перед ним высчитывают всё великое, что дала человечеству Европа», как выразился Чайковский. Так кому прикажете верить обывателю? Человеку по сути или объявленному Европой гению? — Сергей замолчал. Было заметно, что он взволнован.

— Проломили, говорите? — улыбнулся Меркулов, то ли пытаясь успокоить гостя, то ли происходящее начинало его забавлять. — По-моему, забыли ещё Бальзака. — Он щёлкнул пальцами по столу. — Да нечего у них было ломать. Не было никакой стены. Сами же говорили — католики. — И подмигнул гостю.

— Может, вы и правы. Но для меня выбор давно сделан. Ничего не может создать человек, если таковым не является, — и, хрустнув костяшками пальцев, закончил:

— А дальше, со смертью Толстого, всё рухнуло — серебряный век. Дошло от того, что русский интеллигент считал зазорным ходить в церковь! Век последователей Вийонов и Бодлеров — Бальмонтов, Маяковских, Блоков, Белых. Обезумевших синих и чёрных квадратов, которые привели к семнадцатому, угробив заодно и Кандинского. Вы уже сто лет выбираете не то. — Шутливость тона хозяина, казалось, никак не повлияла на него. — Вот такой прок в точках зрения. Нет, «Впрок». Вполне нечеловеческий. Шутливый расстрел миллионов. А вы: Сталин, Сталин! Да куда ему, бедному, без вас!

Сергей решительным шагом вернулся к столу и, не спуская глаз с Меркулова, сел, положив руки перед собой:

— Я, верите ли, бесконечно рад, что не одинок. А если так, то ни Дали, ни символисты с декадентами, ни да Винчи с Лотреком вместе с последователями плохо кончившего Бодлера с его самым внятным описанием воздействия наркотика на собственный разум — не моё! И пьесы «неприкасаемых», которыми забиты наши театры, проза, прогибающая полки в магазинах, ни Гоген с Пикассо меня не тронут, хоть весь мир лопни от восторга. Никакие Шиловы, Скрябины и Германики, Плимтоны и Дугласы с Мадоннами, всей подобной им братией не затянут меня в пропасть, куда, поскользнувшись, сорвались сами. Я пойду за Флёровой и Толстым. А Моцарт и Шишкин, Свиридов и Лунгин, Рафаэль с Гоголем останутся ориентирами.

— Ну, даете! — Меркулов трижды хлопнул в ладоши. — Не тронут! Добавили бы — ни демоническая музыка Вагнера. Чего уж там. До кучи. Но музыканты и поклонники другого мнения!

— Поклонники не ходят на Вагнера как музыканта. Редко на Рахманинова или Беллини. Большинству безразлично — Чайковский сегодня или Сибелиус. Они ходят насладиться качеством исполнения. Главная приманка. Обсуждение приманки, приобщение к кругу «понимающих» — смысл посещения концерта. Да что там, смысл жизни! Предмет. Не оторвались от профессии. А другие от подражания. Взгляда человека уже нет. Ходят на имя. «Ну как вам сегодня? Или месяц назад Кисин исполнил лучше?» Но и те, и те слышат не музыку, а свои мысли об уровне соответствия чему-то «высокому», но абсолютно неважному. «Утончённость» — не добродетель! Понимание последнего стало с годами недоступно. Потерянные слушатели. Они разучились видеть в музыке главное. А оно везде одинаково. Как и в живописи, и в литературе. Одинаково слышимо и видимо всем. Всем, кто хочет, жаждет видеть и слышать. И, конечно, может… Тяжело, согласен. Вытравили.

Сергей вздохнул и снова обречённо опустил взгляд. Вдруг, изменившись в лице, поднял голову и тихо, но твёрдо произнёс:

— А что до композиторов… Не ноты сделали музыку Вагнера или Скрябина злом, а дух, который вдохнули в неё авторы. Они и произведение всегда единое целое. У людей главное — камертон души. Дар. Иначе Богу было нельзя. Нечувствительная особь никогда не была бы создана. Если звучание уносит из сердца доброту, она чужда человеку. Какими бы известными именами ни прикрывалась. То же с картинами и книгами. Несовпадение «образ и подобие» чувствует всегда. Потому что «несовпадение» в самом авторе. Это как если бы Гитлер написал роман, а «профессионалы» говорили: «Да, он чудовище, но роман-то хорош. Прочтите!» Здесь чудовищен уже принцип такого подхода. И он сегодня торжествует! А рождён теми, кто достиг, исполнил, выставил. Ну и, конечно, получил.

— То есть организаторы выставок туда же?

— А как иначе? Хозяева башни.

— Скажите, сдается мне, такая категоричность относительно «положительных» произведений не мешает вам всё-таки верить в существование картин или пьес, которые тронут, скажем, серийного маньяка? Не так ли? Ну, не разочаровывайте меня.

— Я только что перечислил авторов. Но моя категоричность выстраданная. Оплачена здоровьем, Василий Иванович.

— И такие творения, — Меркулов сделал паузу, — поди, и есть символ отличия подлинного искусства от мнимого? Вы что-то говорили о признаках. Ваши-то великие предлагают что-то? Как отличить?

— Предлагают. Толстой пишет о двух вещах, которые определяют их подлинность. Главным признаком, я уже говорил, он считает заразительность. Если произведение передаёт чувства, которые испытал художник при его создании, это уже искусство. А сила, степень заразительности определяет, как близко оно подошло к своей подлинности.

— Это я уже слышал. Но вот тот же маньяк, читая сцену насилия, может вполне проникнуться такой «заразой».

— Верно. Поэтому даётся и второй, главный признак — нравственное отношение художника к предмету. Наиважнейшее, подчеркну, условие! Как он сам относится к тому, что предлагает людям. Какие именно чувства рождает в читателе или зрителе. Вспомните Мопассана. Как меняет, что формирует в человеке.

Сергей вдруг чуть наклонил голову и, слегка подняв брови, глядя на Меркулова, спросил:

— Вот вы, маститый режиссёр, определите отношение Чехова к тому, что застрелился Константин? В «Чайке»? Ни за что не сможете. Его просто нет. Ну не выходит драма, а те, из Белокаменной, заваливают письмами, требуют поскорее. Короче, задолбали. Кажется, автор даже не мучился, чем развлечь зрителя, ведь уснёт. Ту повесить или этого застрелить? Просто плюнул и решил. А раз нет отношения, значит, теряют смысл и всякие рассуждения о нравственности. Инфицирование зрителя собственными чувствами не состоялось! Ну невозможно заразиться тем, чего не существует! И поэтому будут снова и снова появляться пьесы под названием «Почему застрелился Константин?». И опять уже преемники современных «учителей» ступят на замкнутый круг в поисках той самой кошки, которой нет вовсе! — Указательный палец гостя уперся в дверь. — Если ничего в театре не менять.

При слове «Константин», Меркулов бросил неприязненный взгляд на говорившего.

— А последователям, — как ни в чём не бывало продолжал тот, — уже удаётся превратить подлый обман в лёгкую и безобидную шалость, и поступок перестаёт быть подлым именно таким отношением. Значит, они не просто сочувствуют своим героям. Сами они и есть герои. А можно ещё хуже. Не замечать подлости. Снимать на пленку действительность и оправдываться ею. Брызгать матами в лицо остолбеневшим родителям или смаковать избиение подростка, демонстрируя уродство собственной души и выдавая всего лишь плёнку за произведение. Я имею в виду режиссёра, самого такого же подростка. Будто выросшего даже не на «оранжевом», а на «заводном» апельсине. И не расцвёл, а зачах. Нет второго, нет нравственного отношения, нет никакого вообще, а значит, идеальная подделка. Хорошо оплачиваемая, но подделка. Поставленная цель достигнута ценой предательства себе подобных. Демоническое искусство налицо. Так что никаких перевёрнутых пентаграмм. Всё проще.

Гость, в который раз не выдержав, покинул стул и, подойдя к двери, тут же обернулся:

— А вот если сюжет рождает в человеке сопереживание, боль в сердце и желание изменить жизнь, чтобы такого не случалось, значит, он приносит плоды жизни вечной самому художнику и пастве его. Признание не на земле. Не в собственных галереях и концертных залах, не на бенефисах и не кассовыми сборами. И даже не в известности и уважении. Иного признания жаждет душа, но вы не слышите её, а бьёте наотмашь. Постарайтесь отвести свою руку. И подлинность искусства восторжествует. Тогда вы сможете сказать исцеляющие душу слова: «Я о многом жалею в жизни!» И станете настоящим творцом. А люди хоть чуть-чуть, пусть на капельку станут лучше. Количество таких «капелек» и есть мерило нравственности произведения, его подлинности. После «Гамлета» такого не произойдет. Исключено.

Сергей опять зашагал по кабинету туда и обратно. Казалось, он ничего не мог придумать, кроме этих ритмичных, отстранённых от происходящего шагов, чтобы как-то сосредоточиться, не потерять мысль.

— Значит, я должен ме-нять-ся и сам, — задумчиво, по слогам заключил Меркулов.

— Безусловно.

— Так ведь и меняюсь. По молодости любил принимать под Шопена, последние лет пятнадцать пью под Моцарта, сейчас, как заметили уже, и под оскорбления готов, — он невесело усмехнулся, — а лет через десять под то, что смогу разжевать. Не радующие изменения.

— Ну и юмор у вас, — гость покачал головой.

— И все-таки попробую возразить. — Хозяин хрустнул пальцами рук. — По вашим признакам под мнимое искусство попадают и детективы, и ряд других жанров, включая любовные романы, повести — они, скажем, относительно нейтральны.

— Нейтральность исключена. Человек — не амёба. Они четко попадают под второй признак — нравственное отношение художника к произведению. Потому и могут находиться только по разные стороны черты. Одни созданы распахивать окна, другие — прогибать полки. Последние плодовиты. Весомость детектива — не в описании вершимого злом или усилий противодействия ему — внешней стороны, что автор делает исключительно для себя, уговаривая человека раскрыть книгу. То же и в романе. Вами и так воспитан читатель, ищущий легкодоступного удовольствия. Задача у автора посерьёзней. И единственная! Напрячь совесть своих подопечных, заставить задуматься и ощутить совершенно иное удовольствие — радость за них. Для чего и получил могучее оружие — талант. Наполнить! Наполнить поступки, мысли и события нравственным содержанием. Единственным богатством, что есть у него, которое нельзя купить, приобрести или занять. Принимается только даром. Даром и отдаётся. С радостью тратится. И сколько ни отдай, восполнится. Поделиться с героями, чтобы те поделились с читателем. Невыполнимая задача для просто тянущихся к перу. Отдавать нечего. Берут особняками. Ну, а тянется сегодня… как за дармовой чаркой на гульбище. Но платить придётся. Потягаться с Конан Дойлем готовы все. Да только виртуозность англичанина в выполнении второй задачи не просто не видна им, а и понята быть не может. Ну нельзя увидеть того, чего у тебя нет. С чем тебя не знакомила мать. Так-то!

— И вам их не жаль?

— Авторов? Нет. Жалко людей, которые могли бы узнать такие захватывающие вещи, перед которыми меркнет всё.

— Например?

— Например? События пока единственной настоящей драмы в мире. Удивительность места действия, нечеловеческий размах! Поразительность поступков действующих лиц и невероятное, недоступное пониманию разума поведение зрителей. Где герои сыграли самих себя, кроме одного. А как высок и величествен финал! Непостижимо! Вот кисть, вот палитра, вот дух!

— ???

— Не время, — говоривший сделал выразительный жест рукой. — А Коперник все-таки был не прав. Земля — центр Вселенной. Знаете, последнее время я прихожу к выводу, что даже то, о чем говорим мы с вами, не так значимо. Первостепенными остаются изменения в себе. — Взгляд его неожиданно стал отстранённым. — Но для этого надо сойти в себя… и узреть обширные своды. С них срываются капли времён и падают в глубины мрака. Здесь приглушён шаг твой. Гулкие переходы наполнены реющим звуком, словно бьют свои удары бесчисленные маятники. Нагоняют и перегоняют друг друга неисчислимые ритмы… Упруго жужжат веретена судеб. — Сергей сглотнул. — Только побывав там, можно увидеть, как воссияет Звезда Утренняя.

Меркулов, замерев, с некоторой настороженностью наблюдал за ним.

Гость слегка тряхнул головой, будто заставляя себя возвратиться откуда-то. И тут же, закрыв глаза от подступившей к затылку знакомой боли, уже спокойно продолжил:

— И здесь художник никаких преимуществ перед зрителем не имеет. И здесь никакой «исключительности». Допустим, человек решил сквернословить как можно реже, а уже через год бросить совсем. Потом пообещал себе не срываться на близких, пресекать в самом начале. Невероятно трудно, поверьте. Родные абсолютно не замечают этого. Дальше ещё что-то. И так, по крупице меняясь, переступая со ступеньки на ступеньку, он медленно карабкается вверх. Иногда срывается и начинает снова. Так и художник. Если такая лесенка, пусть с самыми маленькими ступеньками, у него есть, то ничем, кроме как искусством, его творения назвать нельзя. Можно даже не углубляться в их анализ. Вообще не думать об этом. Они не могут быть иным. Даже с грамматическими, стилистическими, изобразительными и прочими ошибками. Если же лестницы нет, будь ты трижды «утешителем сильных мира сего», как отзываются блогеры об одной знаменитости, напиши ты хоть массу картин, художником тебе не быть, лишь ремесленником. Талантливый токарь. Все вокруг восхищаются, а он по вечерам насилует падчерицу. И удивляется, отчего та плачет, ведь свой же. Только имя у падчерицы странное — душа.

Тишина, оставаясь единственно общим и равнодоступным обоим ощущением, словно пытаясь примирить непримиримое, нащупать мостик, точку, на которую, раскинув руки, может стать человек, понимая, что левая во власти зла, а правая — любви, наступила вновь, на сей раз без свойственной ей холодности.

Немного погодя хозяин кабинета устало и, как показалось Сергею, с явным желанием покончить разговор произнёс:

— Ну хорошо. Предположим, что-то в этом есть, — он хлопнул по книге, посмотрев на гостя.

— Есть. — Сергей повернулся к Меркулову. — Точно есть! В армии, развязавшей самую чудовищную войну, были не одни злодеи. Напротив, она состояла из вполне добропорядочных отцов семейств, которые также любили своих детей и были любимы. А потом швыряли чужих в печи концлагерей. А всего лишь им стоило увидеть таких же отцов и матерей в нас. Трагедии могло бы не быть. Это и есть обратная проекция. Скрытая. О которой отказываются говорить нам. Отказываются! Табу учителей. Не дают встать на мостик и раскинуть руки. Зато есть хорошо известный любому художнику, в том числе и творящему политику, путь, как превратить человека в скот. Не замечать удивительного сходства людей и судить о себе по-другому, не видя ту мерзость, которую замечаешь у врагов или у окружения. Которой отравляют души «признанные» в культуре и в политике, объявленные нам как образцы. Они добились первых полос, получили награды, сняли фильмы и набили карманы, но утянули за собой и тысячи нас, рядовых преступников, заглушая собственный страх нашим стоном. Не желая гибнуть в одиночку. «Скопом легче», — как говорил памятный персонаж. Добавьте сюда бессонные ночи от мысли потерять всё, включая поддержку сильных мира, на которую потратились. И хорошо потратились! Быть выброшенным за борт другими, такими же, но помоложе и понахрапистее. Хороший сон для таких «творцов» возможен лишь с «охранными грамотами». А значит, портреты власти и фотографии с нею будут по-прежнему в почёте, будут забивать все переходы по примеру одной из личных галерей Москвы, рядом с домом Пашкова. Тоже знаете?

Меркулов кивнул:

— Не люблю я о сильных мира. Неблагодарное это дело…

— Они прикасаются к людям… как и вы. Чью руку пожмёт человек? Вспоминайте Столыпина! Им нужны будущие выборы, нам — будущие поколения.

— Это же Ямбург! Учитель!

— Честно сказать, удивлён вашей памятью. Так вот, кумиры «голубых экранов» отказываются говорить о поразительном отражении, обратном отражении всего этого, в котором грядущее неизменно убивает. Иначе сразу увидят в нём их постановки, картины и фильмы, ведущие к тем самым печам… Которые мы начали забывать. Такой художник, извините, трясется как кобель на помойке, считая её жизнью. Перепутав признание с приближенностью, заслугу с долгом, пищу не хлебную с банкетом в ресторане. А широко объявленную «благотворительность» — с настоящей болью за обделённых, которая остается по ту сторону забора особняков. Не может она войти. Кстати, добродетель, ставшая известной, перестает быть таковой! Твёрдая точка зрения христианства! Так что в конце подобного пути, кто бы и когда бы его ни прошел, обязательно появляются чужиедети, цена которым — смерть собственных.

— ???

— Всегда! Непременно и неотвратимо!

— Вы чересчур взволнованы! — несмотря на твердость в тоне, Меркулов с опаской посмотрел на гостя.

— Бросьте! Взволнованность не порок! Не лицемерие и предательство. — Сергей снова подошел к окну. — Видите, даже птицы понимают, — он кивнул на пустой подоконник. — Сто лет назад объявили великим да Винчи. Находились и находятся сомневающиеся. Они ищут улыбку Джоконды, которой нет, но когда замечают, с каким высокомерием смотрят на них «видящие» её, быстро находят. И если удается, а массы соглашаются, таковыми объявляют Мопассана, Золя и Дали. Затем Ницше и Фрейда, считавшего себя обманутым музыкой Вагнера. Вашим студентам оба известны как «авторы гуманитарной революции». Блаватскую и Пазолини, наконец, Ленина с бесноватым. Хорошо известных ваших коллег, большую часть жизни находящихся в пике! Всё связано! И тащат и тащат, крадут и крадут наши души.

— Я о Таганке не говорил ни слова.

— А я и не упоминал о женщине, протянувшей ему запретный плод. Причину пике. И при чём здесь Рихтер? К тому же театры от Таганки до Тверской полны своими женщинами. Только в начале — вскрылось, а в конце может и не случиться. И будущие поколения, приняв кумирную эстафету, будут боготворить! Так знайте, я против навязанной лжи! Инструмента оболванивания самого страдающего существа на земле. Они научились топить совесть в собственных бассейнах, потому что в наших она не тонет, а превращается в известное вещество и, всплывая, выдаёт хозяина. — Сергей как-то сник и прикрыл ладонью глаза. — Ведь результат налицо, перед вами. Я. Я результат такой лжи! — Он смолк.

— Нет уж! — Меркулов твёрдо поставил ребро ладони на стол. — Вызвались, так называйте главный признак творчества! Не около и не вокруг! Как определить? Отличить от ремесла? Ваше мнение. Собственное!

— Даю, и немедля, — принял вызов Сергей. — Но не от ремесла. Тут вы и сами способны. От таланта.

Он поставил локти на стол и сжал руки в замок. Собираясь с мыслями, чувствуя, что должен сказать нечто важное, окончательное, подводящее черту в длинном и не совсем приятном для обоих разговоре, гость чуть прикрыл глаза. Напряжение длилось несколько секунд. Вдруг, неожиданно для режиссёра, на выдохе он хлопнул ладонями по коленям и выпрямил голову:

— Творчество — это всегда попытка ответа на вопрос «почему?». У Достоевского это крик! Почему затравленный собаками ребёнок должен своими страданиями уготовлять чьё-то пусть даже всечеловеческое счастье, пусть даже в будущей райской жизни на небесах? Такую попытку не скрыть в произведении. Она видна всегда. И если её нет — вы наблюдаете в лучшем случае талант. Талант стиля, талант плодовитости, талант полноты описания или охвата. Неважно чего — жизни, отдельных, пусть даже захватывающих, событий или образов. Но талант есть у каждого, поверьте. Его можно отточить самому, а можно получить методики в литинституте, училище живописи или хореографии. Но творчество — обязательно и всегда попытка ответа на единственный в этом мире вопрос самому себе: «почему?». Это не наука с её «отчего расширяется Вселенная или идет дождь». Тот, высочайший вопрос задают лишь те, кто взялся оценивать себя не по размеру таланта и степени привлекательности, ставя демонстрацию и первого, и второго целью жизни. Он возникает в человеке лишь тогда, когда по никому не понятной причине Создатель даёт увидеть ему в себе мерзость, освещает, выхватывая и обжигая её своим божественным лучом. Ожог этот и есть печать творческого дара — нашего подобия Ему, оттуда, из-за мглы и тумана, покрывающего всё плотнее этот мир. Человеческий мир. И если ты почувствовал тепло и застыл в изумлении, тебе уже не уйти от вопроса. Никуда. Будь ты даже дворником, как Платонов. — Сергей как-то странно развёл руками. — А можно просто прожить, накопив томиков двадцать, или увесить, в общем, приятными картинами километры галерей. Иногда даже побывать президентом чего-нибудь. Тоже не грех. Родственники поймут.

Он встал, отодвинул зачем-то стул, сделал несколько шагов к стене и, повернувшись, добавил:

— Вот и всё.

Режиссёр взял карандаш и, опустив взгляд, стал постукивать им по столешнице.

«Тук-тук… тук-тук…» — с минуту только этот звук нарушал течение его мыслей. Течение, в которое на протяжении всей жизни вливались и мёды, и яды, добавляя горечь. Иногда размышляя, Василий Иванович убеждал себя даже в необходимости такой смеси. «Чтобы не дремал. Чтоб в тонусе. А то раздавят», — говорил он себе, и слова успокаивали. Сейчас же ему все сильнее и сильнее виделась не только совершенная ненужность вливаний, но и та искусность, с которой их добавляли в его дни, вечера и даже ночи. Ни сладость первых, ни чуждость вторых уже не казалась необходимым. Первая отключала совесть, вторая всегда навязывалась. Навязывалась теми, с кем здоровался каждый день, разговаривал по телефону, поздравлял и слышал поздравления…

— Василий Иванович, вы в порядке? — Сергей прервал его раздумья. И, встретив утвердительный взгляд с неуместно подмигнувшим ему левым глазом, чуть стушевавшись, словно почувствовав то многое, чего не успеет сказать сегодня, продолжил:

— Ну… да… Пришел интернет. Они получили доступ не к миллионам, а к миллиардам. И вновь навязывают нам свои взгляды. Объявляют нормой уже и те, в чудовищности которых всего несколько десятилетий назад не сомневался никто.

Гость как-то обречённо вздохнул. Желание конца всему пережитому за пять часов уже не скрывалось. Как и понимание, что конец этот примирил бы обоих.

— Усилий требуется все меньше, каток набирает обороты. Ведь карлики подписали договор и внимательно следят. И однажды тем же голосом на известных площадях объявят других людей врагами. И только свои цели — высокими. Люди поверят и пойдут убивать. И матери снова отдадут им сынов. Знакомо? А потом, уже после катастрофы, будут умильно говорить об ожидании писем с фронта, как родные не спали ночами, хотя и тогда правда состояла в другом — не было страшнее человека, чем почтальон, во времена, когда два зла бились насмерть, отнимая у одних мужей, у других отцов. Ждавшие помнят, что в половине пятого он неотвратимо подходил к дому. А в пять поднимался по их лестнице. Каждый день. И не было ничего на свете, кроме тех минут умирания от стука в дверь. И по эту, и по ту сторону фронта! Но совсем другого фронта. Такая правда — лишь кусочек линии, разделяющей нас и по сей день. Тот страшный почтальон приходит к нам уже не только в пять, но следует за нами каждую минуту, каждый день. И ведёте его вы… А дальше вырос Занусси, помните? — «Совершенно непонятно, как люди справятся с богатством». «Если с успехом расправляются с любовью», — добавил бы я. Не сознавая, невольно он прикоснулся к обратной проекции двуногого существа, обтянутого кожей, увидев не только последнее. После этих слов вы начинаете глубже проникать в неё, осторожно ступая в неведомое, где в тумане… — Сергей медленно нарисовал рукою полукруг, — проступают уже другие вопросы: «Совершенно непонятно, как люди справятся с восторгом ревущей толпы, с вниманием к себе. Заменив его вниманием к человеку — незнакомому и такому далекому до сих пор от них. С властью, отдавая людям власть над собой и радуясь этому. Лечение души не сопровождается восторгом. Оно проходит в тишине. Но если опять убивать братьев — конец. На договоре проступит и ваша подпись, господин в шляпе! Без ваших шляп люди не поверили бы! И пока мы не поймем, что Вагнер и Освенцим, восторг кем-то и убийство — одно и то же, будем отдавать себя и своих детей! Им!

Лицо гостя стало бордовым. Дыхание тяжёлым. Приблизившись к Меркулову, он повторил:

— И своих детей…. Если не подвергать сомнению всё, во что предлагают верить, за что бороться и ради чего жить. И те, за океаном, и свои, и вы…

Тягостная духота не удивляла окружавшие их стены. Ни птичий стук за окном, исчезнувший вместе с полученным ответом, ни шум театрального люда за дверью, который, впрочем, исключён в такое время, — ничто уже не тронуло бы немых свидетелей наполнения «словом» маленького мира двух таких разных и одновременно похожих на всё человечество мужчин.

— А теперь мой вопрос, — Сергей посмотрел в упор на хозяина кабинета. — Догадайтесь, скольких пальцев хватит, чтоб перечислить настоящие произведения искусства?

Меркулов почему-то замер, но взгляда не отвёл. Вопрос обескуражил его. И не только вопрос. Он поймал себя на такой мысли именно сейчас. И неожиданное, необъяснимое появление этого человека в его жизни, такие же неожиданные взгляды, которые со всей ясностью начал воспринимать только в последние минуты разговора. Какое-то особенное, неподвластное ему раздражение, также подступившее в эти самые мгновения, несправедливость и непонимание причин которого ещё больше расстраивала Василия Ивановича, рождало в нём гнетущее чувство неизбежности предстоящей переоценки своей жизни.

С другой стороны, там, в глубине души, где-то в её гулких переходах, о которых ещё вчера и не подозревал, зрело ощущение, что столь неприятное раздражение это крылось вовсе не в причинах визита непрошенного, невесть откуда свалившегося гостя, а в нём самом, в тысячах поступков и решений, принятых и совершённых им же. По собственной воле. Поступков, сожаление о которых нарушило бы ставшее таким привычным и спокойным течение времени.

— Молчите? Вот они-то и тронут вашего маньяка!

— Хотите сказать, мои постановки из того же теста? — Меркулов угрюмо посмотрел на него.

— Хочу. Но и предлагаю стать художником. Настоящим. Обещаю самый замечательный поклон в мире.

После долгого молчания хозяин кабинета встал, подошёл к Сергею и, всё ещё думая о чём-то, тихо спросил:

— Скажите, а сам… сам Толстой, его шедевры? Они что, все подходят под… ну… подлинные?..

— Сам он ценил только два своих произведения. По сути, небольшие рассказы. Открыто писал об этом. Один из них — «Кавказский пленник». Поразительное мужество.

* * *

— Нет, нет… — Бердяев, откинув трость, подался чуть вперёд своей спутницы. Легкая сиреневая вуаль и длинное платье из зеленоватого бархата, обшитого золотом, шокировали людей, дефилирующих по холлу второго этажа Лейкома. Антракт нового спектакля по мотивам известной поэмы Ибсена затягивался. И виной тому была именно чопорная пара, нисколько не замечавшая удивлённых взглядов окружающих. Словно неторопливая беседа, их вид был обычным для невероятно странного явления, случившегося на премьере сегодня. Явления пары столь же известной, как и поэма великого драматурга.

— Должен великодушно заметить, милая, — по-прежнему обращаясь к своей даме, продолжал философ, — как я уже отмечал в одной из своих работ — нет, пожалуй, в мировой литературе равного по силе нравственности диалогу между Пер Гюнтом и пуговичником. В нём проблема судьбы человеческой индивидуальности поставлена с такой потрясающей мощью, что кровь стынет! Поверьте, это наицентральнейшее, наиглавнейшее место в пьесе. Вот увидите… Я редко ошибаюсь.

— Да, мой друг, не могу с вами не согласиться, — отвечала женщина. — Но и вы должны быть снисходительны к слабому полу. — С этими словами, очаровательно улыбнувшись, она элегантно поправила пальцами вуаль. — Ведь пуговичник — своего рода финал. Его неожиданное появление подводит итог жизни несчастного. Не будь этого пути, не нужен и мастер. А здесь, — дама, повернувшись к мужчине, чуть приподняла бровь, — он появляется в самом начале, когда герой ещё ничегошеньки, ну ничегошеньки не совершил. И тут же предлагает ему пойти в переплавку. Позвольте, за что? А впереди десятки лет до глубокой старости. К чему тогда цепь будущих роковых событий? И зачем в таком случае Ибсен на афише? Мне даже кажется, постановщик своеволен с поэмой не просто так, а в угоду чему-то. Чему-то внешнему, несущественному. Да уж, позволю себе прямо сказать, не существующему. Будьте же, наконец, милосердны к зрителю. Ведь и понять тому в полукомедийном гротеске, коим именуется сей ход, ничего нельзя. Как же связать, простите, — дама почти остановилась, — такой пассаж с вашим утверждением… которое, повторю, я полностью разделяю?

— Да… но… Захаров. Режиссёр именитый… я настаиваю подождать окончания… И потом, милая, не сбрасывайте со счетов время. Здесь двадцать первый век.

— Другие нравы? Вы хотите сказать, нравственность изменяемое понятие?

— Не приведи господь! — Бердяев вновь откинул трость. — Всего лишь сорок минут терпения. Моя настойчивая и столь же великодушная просьба, — улыбнулся он.

Прямо перед ними в онемевшей толпе стоял директор театра. Не веря глазам и повторяя: «Бердяев… Бердяев… изгнанник… откуда… — он руками разворачивал двух старушек, что привели его сюда. — Звонок, быстрее звонок. Не может быть…» — и, повернувшись, бросился вглубь коридора.

После спектакля, по-прежнему не обращая внимания на публику, заметная пара вышла на крыльцо.

— Ну что, мой друг? — Очаровательная улыбка дамы, как и её элегантный жест к собеседнику, выдавали разницу в воспитании говорившей и современных актрис, что безуспешно мучают роли барышень из Смольного института, наивно веря в передачу таланта по наследству. — Хотите угадаю, о чём вы думаете? — Дама чуть наклонила голову. — Режиссёр не знает норвежского?

— Думаю, не знает разницы между индивидуализмом и индивидуальностью. — И, вздохнув, Николай Александрович склонился к протянутой руке спутницы. — Как всегда, в споре с такой великолепной женщиной мужской ум терпит фиаско. А вы стали свидетелем одной из моих столь редких ошибок. Я приношу свои извинения за дерзость, с коей отстаивал именитость наших потомков. Вы оказались правы. Ни силы, ни нравственности, ни диалога, ни спектакля. Простите ещё раз за отнятое время. — И, поцеловав перчатку в дымчатой паутине, изящным движением взял даму под руку.

— Таксомотор! — привычно махнув тростью, громко выкрикнул он. — Нам здесь делать уже нечего.

Тихо урча, к тротуару, с огоньком шашечек на крыше, причалило авто.

* * *

Доктор стоял, наклонившись к нему. Сергей сразу понял это.

— Видите, уже проходит. Обычный обморок, — громко сказал он, обращаясь к кому-то рядом.

Лежащий повёл глазами. Справа стоял Меркулов.

— С вами стало плохо, — озабоченно проговорил он, присев. И тут же добавил: — Я решил ставить вашу пьесу. Это хоть немного должно поднять вам настроение.

Его недавний собеседник с трудом улыбнулся:

— Не о ней, вовсе не о ней я вёл речь.

— О чём же? — в растерянности отпрянул Меркулов.

— О пьесе с обратной проекцией — наш с вами разговор.

— Невероятно! Я не решился предложить вам это сразу, — режиссёр кивнул в сторону врачей.

— Понимаете, Василий Иванович, — пытаясь приподняться, прошептал его новый знакомый, — это будет замечательная пьеса и… вам будет что предъявить там. — Он сглотнул. — Помните… каждый должен сожалеть о многом в прожитой жизни… иначе конец. Это и есть… показатель нравственного здоровья человека.

— Да, конечно, я согласен… — Меркулов в растерянности оглянулся на мужчину в белом халате.

— И еще… — голос Сергея совсем ослабел, — всё хотел спросить… вот в «Пяти вечерах», кто там Пер Гюнт… вы, наверное, знаете?

— Безусловно… но…

— Постойте, — тяжело дыша, перебил лежащий. — А вот… кто… пуговичник? Очень прошу, ответьте.

Меркулов посмотрел на него с некоторым напряжением, но после секундной паузы твёрдо произнёс:

— Он. Сам же он.

— Я не сомневался в вас.

Вдруг Сергей с силой притянул его к себе и прошептал:

— И последнее. О признании. Я обещал… в конце. Там, — повторил он, показав глазами вверх, — есть тоже библиотека… где Сокуров… я говорил… только другая. И одни книги может взять любой, они всегда под рукой, только пожелай. А другие не вытащить из адова огня даже щипцами. Так что рукописи, как и картины, горят. Ещё как горят! Вот за то признание я отдам жизнь. Соглашайтесь и вы на такую плату… И жгите, жгите и жгите…

День рождения

— А «смерть чудесная была, без агонии, без страданий. Ночью перенесли в часовню. Вчера приезжал батюшка… чудесно служил…» — первый отложил газету.

— Кто это?

— Жена Чехова о смерти мужа.

— Да… одни слышат музыку дождя, а другие — барабанную дробь уготовления казни. Так что же слышит женщина?

— К сожалению, одно и то же. Восторгается первым под дробь второго. Иначе ни за что не приняла бы плода.

— По-человечески понятно…

— Э, брат. Если применять человеческую логику, можно дойти до такого! Ведь вкусив с запретного древа, человек не совершил ничего предосудительного со своей точки зрения — не знал, что, ослушавшись, делает зло, неведомое ему как категория. К тому же никому ни в чём не клялся, присяги не давал, не обещал. Но был наказан… В чём вина создания, не имевшего нравственности как свойства? Не стучит.

— Мне кажется, коллега, вы путаете его непонимание отличий добра от зла с нравственностью как свойством души. То бишь разум с духом.

— А есть отличия? Между добром и нравственностью?

— Пропасть. Что такое хорошо и что такое плохо, он узнал из заповедей.

— Так я об этом и говорю. В раю не слышали о них.

— Увы, милейший, нравственность — не приобретаемая черта, а данная душе от сотворения.

— Опять тупик. Положим, Творец не хотел выступать в роли хозяина, которого надо бояться, что вполне понятно, а вёл себя как рассказчик, просто поведал, что вон в том лесу полно ядовитых гадов и, если укусят, будет плохо. Но слушатель всё-таки решает пойти туда… и съедает плод запретный. Так зачем за это наказывать? Ведь ослушание не безнравственно. Вот если бы сначала были заповеди, а потом ослушание — другой коленкор. Поделом.

— А если ослушание уже безнравственно?

— Выходит, я опять прав. Первой приставку «без» обрела женщина. Первый бунт против властей был её и в раю. А на земле «всякая власть от Бога».

— Но сказанное в Библии верно при условии покорности Богу и самой власти.

— Так она-то этого не знает!

— Женщина или власть?

— А вы улавливаете разницу?

— Хорошо, поймали. И всё-таки прекрасная половина просто покорилась змею.

— Ну, ещё бы! Непокорность в моду у неё вошла потом, когда угробила Адама. И утвердила новую логику: если чай нравится, значит, «нравственный». Если нет, то — «безнравственный». И всё же есть безответный вопрос. Но главный. Кто допустил змея в рай? Обидно, знаете ли, что с такой мелочи начались мои запои!

(Из разговора двух интеллигентных пьяниц)

Ростропович, стоя на одном колене, читал Вишневской Шекспира. Очередная квартира в одном из кантонов Швейцарии, подаренная супруге, была слабо освещена колышущимся пламенем свечей.

«Вот это женщина! Вот это власть над мужчиной! Какие к чёрту феминистки! Что изменилось со времен Адама и Евы? — Сергей ужаснулся. — Ничего. Она так восхищалась гением. Она так хотела его признания. Железной рукой женщина, как и во времена Адама, вела обречённого к вершине. К вершине своего Олимпа. И добилась всего. А потом похоронила. Ничего не изменилось в ней с шестого дня творения».

* * *

Свечи в квартире дома в одном из кантонов Швейцарии погасли. Пламени, как и свечам, ещё в одной квартире вообще не оказалось места в тот момент. Удивлению Сергея не было предела — перед ним на широкой постели со скомканными простынями лежал Янковский и что-то бормотал. Он знал, что должен делать, но предательская оторопь не давала справиться с собой.

Артист умирал. Тяжело. Родственники и друзья успевали попрощаться. Неожиданно среди этого кошмара обречённый услышал голос:

— Вам ведь не хочется умирать?

«Предсмертный бред», — скользнуло в угасающем мозгу. Страшная боль, все последние часы импульсивно подступавшая к нему, вновь резанула по затылку. «Я слышал, что случается и хуже», — последняя мысль, вытесняя первую, с трудом нашла путь к сознанию умирающего.

— Откройте глаза и посмотрите вверх, это… просьба.

Нет, это не бред. Голос был настойчив. Он подчинился — чуть позади стоял человек.

— Кто вы? — всё ещё не веря происходящему, равнодушно спросил Янковский, заметив меж тем, что боль исчезла.

— Просто зритель. Ваш зритель. Считайте так.

— Считаю. Зачем вы здесь? И кто вас впустил?

— Я не хочу вашей смерти. А здесь… здесь никто меня не видит.

— Почему не хотите? — Артист не удивился странности разговора. — И почему не видят? — добавил он по-прежнему равнодушно, словно давая собеседнику понять, что смирился с приближением конца. Был готов, хотя сказать «как и всегда в своей жизни» посчитал бы лицемерным и неуместным даже сейчас.

— Думаю, вы должны жить.

— Я бы тоже хотел. И что с того? — поколебавшись и снова удивляясь отсутствию боли, спросил лежавший.

— Я могу помочь вам.

— Помогите.

— Скажите, вы не откажете в небольшой просьбе? Перед этим. От вашего ответа зависит многое.

— Пожалуйста.

— В те тысячи часов, проведённых на сцене, посреди бесконечных репетиций, играя героя, к которому испытываете простое человеческое уважение, приходила ли в голову мысль, хотя бы раз, что участие в происходящем неприятных вам людей мешает почувствовать образ в полной мере — слиться с ним, отдать себя ему? Хотя бы раз вы были не согласны с моралью тех, кто, стоя рядом с вами лицом к зрителю и говоря правильные слова, на самом деле лгал, думая иначе? Как бы уравнивая вас с собой, заставляя чувствовать дискомфорт от невольного соучастия в обмане? Ведь сцена и роль — удивительные инструменты, позволяющие, пусть иногда, пусть на время, подлецу стать порядочным человеком, завистнику — благородным, лицемеру — искренним и честным. И вы, будучи последним по сути и стоя рядом, должны чувствовать себя, ну, обокраденным, что ли, в такие минуты?

— Не только на сцене. Но и много… много раз в жизни, где же на всех найти таких, как Кваша, — подумав, прошептал Янковский.

— Значит, что-то внутри вас протестовало, не соглашалось с происходящим? А вы лишь заставляли себя исполнять требуемое. Традицией и режиссёром. Плохими традицией и режиссёром. Таковой первую делает вековая неизменность. А второго — незыблемость усвоенных принципов и систем, положенных в основу театра. Их ошибочность.

— Исполнять требуемое? Да нет, вы хотели сказать, свою работу? Как и все люди. А принципы, они что, должны отличаться от принятых обществом? Ведь это, в конце концов, жизнь.

— Но театр не жизнь, а её имитация. У него особое, удивительное место под солнцем. В зале, где свободных мест не бывает. Не поменять. Театр — великий распорядитель иллюзий с поразительной способностью давать жизни другие начала, другие продолжения и другие концы. Творить параллельно бытию. Никогда не задумывались, для чего существование его попущено Творцом?

— Странные слова. А картины, фильмы, книги разве не занимают то же место?

— Нет. Места эти на разных рядах. Правда, солнце одно, да сидящие на них и покрывающие волшебной кистью полотна, рождая восторг или приводя в трепет себе подобных, похожи как две капли воды. Но только внешне.

— Хорошо, пусть так, но разве не отображение жизни, самых крайних её проявлений, пороков и страстей, подвигов и благородства есть мотив существования театра? Наконец, цель? Неужели не это причина его существования?

— Перечисленным вами и занимаются все приходящие туда на работу. Но разве можно бесконечно, изо дня в день, из века в век, идя туда, не замечать сокровищ, лежащих на пути к сцене? Разве можно с таким постоянным упорством обходить их, переступать, следуя ветхозаветным наставлениям фарисеев-учителей? Каждое утро ускоряя шаг, пробегая мимо распятия? Спокойно пользоваться случайно попавшим в руки инструментом, видя лишь то, что при ударе по струнам извлекаются звуки? И только. Как человек, когда-то впервые встряхнув молоко, получил сливки, не зная способности его давать масло. Но научился. Театр же застыл. Он неизменен, как и тысячи лет назад. А ведь был в истории день, когда инструмент издал не просто звук, но полилась волшебная песня жизни. С того дня он мог свободно отправлять человека в путь, не опасаясь за душу его, а не только услаждать зрение и слух или заточать того в темницы, как прежде. Новый завет театра ещё пылится на полках хранилищ. Потому и хоронят не вас и не там. Но и возможность прочесть его не исчезает со смертью, делая актеров не просто людьми. А избранными. Пусть от мира, но избранными.

Артист с неимоверным усилием приподнялся, устремив полный изумления взгляд на мужчину.

— Кто вы? — прошептал он.

— Не важно. Пока не важно. — Тот помолчал, о чём-то задумавшись. — Ведь именно этот дискомфорт не давал вам, именно вам выполнить долг перед зрителем. Пусть невольный, но тоже обман. Не додали ему то, к чему призваны были рождением своим. Так почему же все-таки не поворачивались и не уходили, объяснив мотивы? Почему изо дня в день совершали преступление? Ведь это были вы! Никто не посмел бы возразить! Почему не говорили в лицо? Не совершили подвиг.

— Вы что же, хотите, чтобы я высказал режиссёру, что масса моих коллег не имеет права говорить со зрителем? Чтоб я сам нарушил извечно установленный порядок согласия с моралью пьесы, уже принятой и одобренной обществом? Иногда столетиями. Да и, чего греха таить, мной. Меня ведь так же вылепили, как и других. Из того же теста. Когда вы посвящаете себя искусству, подписавшись, так сказать, под контрактом, то берётесь выполнять все условия. Вы ведь говорите именно о них. Вначале потому что подписант — никто. А потом… потом грех уже совершён. Вы сделали то, чего не хотели бы. Но так поступают все! И не только идущие в театр на работу, но и в партер, даже на самый верх. Это сближает. Зал и сцену. Одураченных и лгунов. Дьявольски сближает, — тихо повторил он, — мысль-то спасительная. По крайней мере, кажется таковой. Привыкаешь. Скажу хуже, чувствуешь удовлетворение, путаешь его с творческой удачей. Не страдаешь за совершаемое, — умирающий вздохнул, — вот результат. И не только игры на сцене. Что касается ухода… вы предлагаете, объявив причину, лишить заработка, да что там, смысла существования массы вполне адекватных, не плохих и не хороших актеров, служащих театра? Просто людей. Наплевав на имя автора, обожаемого целыми поколениями? Шокируя режиссёра? А поклонники?! Вы знаете, что такое «потерянный зритель»? Впрочем, откуда? А ведь примеров таких трагедий в истории… Да я просто был бы уничтожен, забыт. Причём в лучшем случае. Люди спивались, а порой… Да и возможен ли театр, о котором говорите вы? На этой-то грешной земле…

— А разве возможен смысл существования, оправданный заработком? Разве такоерешение может зависеть от режиссёра или отношения поклонников? Их отношения к вам, к ложной традиции? А если и постановщик из тех же? Двуликих. Бывало?

— Через одного.

— И поклонники?

Артист пожал плечами.

— И всё-таки не решились спиться?

— Нет.

— И ни о чём в жизни не жалеете?

— Увы… До этой ночи так и думал. Вчера вот тут… рядом, — Янковский кивнул на стул, — сидел батюшка, и я понял, что произносить такие слова грех.

— Даже так, — Сергей качнул головой. — Раньше вы считали по-другому.

— Не просто считал, а сотни раз повторял. На людях… бахвалился, да что там, призывал их думать так же, — он горько усмехнулся. — Ведь это любимый вопрос журналистов, будь они неладны. — Тяжелый вздох снова прервал его мысль. — Батюшка сказал, как на самом деле звучат эти слова: «Мне не в чем раскаиваться в жизни. Потому что раскаиваться и значит сожалеть. И верить. Ему». — Артист указал рукой вверх и прикрыл глаза, словно переживая о чём-то. — А разве каждый из нас не обманул никого в жизни, не ударил, не оскорбил в порыве гнева? Уж не говорю о большем. Он открыл мне скрытые последствия поступков. Не увидев однажды хоть в ком-то своего брата, сына, сестру, вы не настроение можете испортить, а сломать жизнь. Никогда, быть может, не узнав об этом. В том и наказание себя. Рубец на душе. И только после нескольких порезов вы ударите и её. Душу.

— А потом привыкаете и всю жизнь, поворачиваясь, бьёте её по лицу уже наотмашь. А она плачет и не уходит, потому что ей некуда уйти. Потому что уйти можете только вы, — глядя мимо артиста, задумчиво добавил гость.

Тот снова поднял на него глаза:

— Вам… тоже знакомо?

— Это слова женщины из моего романа.

— Сколько таких романов было у меня…

— Вы меня не так поняли.

— Всё я понял правильно.

Сергей развёл руками:

— Вот так и поднимаем мы свою душу на крест, в слепой ненависти к людям, и вколачиваем ржавые гвозди в тело её, не видя такой ненависти в себе, лишенные рубцами заветного чувства. Но однажды её глаза и наши встречаются. Нас, слепых и сошедших с ума… И мы вдруг видим эти слёзы.

— Сошедших с ума? — как-то безразлично повторил Янковский.

— Только сумасшедший, вбивая гвозди, может повторять слово «люблю». С каждым ударом всё громче. А иные обращают его к зрителю. К примеру, ваша наследница Рифеншталь.

— Рифеншталь?

Сергей дважды кивнул.

— Это её «Триумф воли» поёт гимн человеческому вызову небу, разуму тела, называя их духом. Подменяя. Это она своим демоническим талантом применила ритм и движение в качестве художественных принципов, протянув запретный плод миллионам восторженных мужчин. Увлекая тех на погибель. В жерло Второй мировой! Между прочим, из актрис! И слово «люблю» звучало через одно в её лексиконе! Не знаю, как у вашей со здоровьем, но та восхищала поклонников не только талантом, но и способностью к весьма глубоководным погружениям в преклонном возрасте. Не догадывались, что она топила их таким оригинальным способом. Наследница пока имеет успехи лишь в первом. Но если не остановят, с силой впечатает в вашу руку тот же плод. Ту же метку.

Артист закрыл глаза ладонью, и по вздрагиванию плеч Сергей понял, что причинил тому боль.

— Вы знакомы?! — почти воскликнул гость.

— О, нет! По счастью, нет.

Сергей облегчённо вздохнул и продолжил:

— Это вам не откровенно ударить человека, не оскорбить его прилюдно, в порыве гнева, а, обняв рукою с ножом и поцеловав, зарезать, не заходя за спину. Многим идущим таким путём ещё учиться таланту перерождения. Это и есть скрытая вершина «системы», которую не увидели даже авторы, называя подобное перевоплощением. Но направление задали. И в том и другом случае вы ломаете, губите свою жизнь. Некая вселенская справедливость существует. Это как перед колдуньей, снимающей порчу, всегда встаёт вполне нравственный вопрос — на кого её перенести? Именно таким выбором она подписывает себе приговор, а вовсе не манипуляциями с огнем или сердцами черных петухов, как Ванга.

— Думаете, грехи героев переходят на нас? Кажется, такое расхожее мнение когда-то останавливало?

— Не знаю. Но без последствий не остается ни одна ваша роль. Ведь любая — поступок. Там же, — Сергей показал глазами наверх, — придется ответить и просто за праздные слова, что же говорить о… Ничего не поделаешь… Евангелия. А их, слов таких, сказано самым близким нашим… А вами ещё и сотням, тысячам, сидевшим в зале, и каждый день.

— Чего греха таить, уводили паству, — Янковский сглотнул. — Даже интересно было… держать. Становились инквизиторами, чего уж там… гордились. Нравилось владеть людьми, залом, обожанием.

— Заманивали, заманивали… А это уже призыв. Подмена Его.

— Может быть. Сейчас допускаю и это. Святой отец сказал, что такого права нам не дал Бог. Пока не прочтём Новый Завет и не очнёмся ото сна. Пока не начнём возвращать тридцать сребренников…

— Деньги и славу, которые получили.

Лежащий поморщился:

— Вот и вы о том же… — он смолк. Через пару минут, уже с усилием, как показалось гостю, сглотнув, артист прошептал: — Пылится на полках хранилищ… Новый завет театра… Странно все это. И почему возможность прочесть его не исчезает со смертью? Делая нас не просто людьми? Странно. И страшно отчего-то…

— Потому что дела ваши и образы хранятся в памяти людской поколениями. И ранят тех, кто узнал вас без маски. Ведь обязательно пусть через десятилетия, но найдутся те, кто стянет её с памятников. А боль от разочарования, как и жизнь ваша, прожитая зря, разрушает веру. Убивает надежду. Рано или поздно вы предаёте и оставляете их одних. На всем белом свете. Не даёте увидеть Бога, а это не прощается. — И, чуть повысив голос, добавил: — Если не очнётесь! Что такое преднамеренное убийство в сравнении с «Золотой маской»? В нём тут же можно раскаяться и больше не совершать, получив прощение. А вам для подобного требуется подвиг нечеловеческий!

— Но ведь не все из нас…

— А как же согласие играть, обманывать вместе с… этими? Выполняя их задачи? Предавая свою? А как же подпись под договором? Вот вам моя рука. Загните на ней пальцы, перечисляя тех, кто играл на сцене не ради признания. Ну же!

Янковский отвернулся. Судорога пробежала по телу умирающего. С трудом поднеся руку ко лбу, он силился вытереть капельки пота.

— Не верите… Веры в вас нет… сказал… батюшка. А ведь в церкви бывал. — Он замолк.

— Я не слишком утомляю вас? — вдруг спохватившись, спросил гость.

— Мне уже лучше, — тот, с трудом приподняв кисть, махнул ею.

— Вы согласились с ним?

— Знаете, до того разговора я плохо относился к церковникам. Знал о существовании религий, учений, даже увлекался некоторыми. Считал, что и в Бога верю…

— Разве оказалось по-другому?

— Недостаточно. Нужны дела. Вон, дьявол-то не просто верит, он знает, что Бог есть, но не перестает сеять смерть. Потому и в рай дорога заказана. Так что свечой не обойтись… А что до плохого отношения… да преступник я. Нашёл лазейку для неверия. Надо научиться разделять церковь и церковников. Различать. Не всегда они в церкви и церковь в них. В конце концов, все мы прежде всего люди, и только. Потому и виднее чужие грехи. О своём хвостике надо думать, а не о чужом. «…И на сём камне Я создам церковь Мою, и врата ада не одолеют ее». Вы же, видя в священниках недостойное, дерзаете сказать Богу: «Нет, Господи, я лучше знаю! Одолели!»

— Вы пришли не к человеку в рясе, — сказал он мне, — а в место, «где соберутся двое или трое во имя Моё… то и Я там, среди них». Вот к Комувы приходите или отказываете Ему». По счастью, батюшка был тем, кого ждал я всю жизнь. Любому вошедшему в храм дано получать через них дары. Независимо от причастности к Нему самих служителей. Я узнал это при жизни. Повезло.

Стоявший улыбнулся:

— Мне тоже повезло увидеть занавес. Заглянуть бы за него вместе.

Ответная полная удивления улыбка артиста обозначила ту грань, за которой понимание друг друга состоялось.

— А с потерянным зрителем вы всё-таки поторопились. — Глаза гостя излучали теплоту. — Не та потеря, о которой грусть. А вот по контракту… не обращали внимания, кто подписал его с тойстороны? — Он вопросительно посмотрел на Янковского. — И последнее, я имею в виду «был бы забыт», неужели и сейчас это важно для вас?

— Сейчас… — Долгая задумчивая пауза повисла в странном диалоге. — Сейчас всё-таки не менее важно, — неуверенно ответил тот.

— Вы мужественный человек. А в жизни… полной многообещающих, манящих мгновений? Роскоши и удовольствий. Славы и денег. Что изменили бы?

— Я уже говорил, многое… Только не утрату памяти о себе. Неужели я не заслужил даже этого?

— А заслужить хотели именно память? Что ж, спасибо за откровенность. Мало кто наберётся мужества признать, что жизнь всё-таки прожита зря. Значит, вас двое. Один встаёт и карабкается, а другой падает и тянет. Отлично. Как и в Набокове.

— В Набокове?

— Чуть позже. Можно?

Умирающий кивнул.

— Скажите, а если бы так, как вы сейчас, думали ваши коллеги, понимаете, чтоизменилось бы в театре?

— Не могу даже представить. Хотя нет, пожалуй, смогу. Всё! Всё изменилось бы.

— И половина пьес исчезла бы со сцены, и остальную половину вы играли бы не так… И авторов по пальцам бы считали.

— Совершенно незнакомых авторов, — добавил Янковский. — А фильмы? А картины? А книги? — Он с надеждой посмотрел на Сергея.

— А зритель? — тот улыбнулся в ответ. — Многое, как вы сказали, очень многое, что не снято, не издано, не поставлено, ждёт своего часа в самой надежной библиотеке. И её авторам не нужно беспокоиться об утрате памяти о себе.

Невидимая прежде ткань волшебного занавеса наконец заскользила по полу и нехотя начала отползать в стороны. В открывшийся просвет, колыхаясь и трепеща, пробился первый лучик доброты, предвещая рождение новой жизни.

— Ведь там, — гость посмотрел вверх, — зритель, которого вы одарили, аплодировал бы вам в другом зале и с другой сценой. Поверьте, есть она. Та удивительная сцена, на которой не стыдно актёрам стоять рядом. И там ставят другие пьесы. А у постановщиков совсем неизвестные имена. И происходит чудо. Таинство. Но не каждый попадает в тот театр. Нет такого контракта, который открывал бы туда двери. Но ждёт он каждого и всегда, до последнего дня жизни. Так что… — Сергей сделал паузу и, глядя умирающему прямо в глаза, твёрдо произнес: — Рвите свой прежний договор. Пора.

Тот с изумлением посмотрел на него. Неловкая тишина объяла комнату.

— Вы что-то говорили о Набокове. — Янковский вдруг приподнялся на подушке. Было видно, что ему стало легче.

— Ну да, помните «Приглашение на казнь»? Правда, он был к тому же и больной. Очень больной человек. Я пока не знаю, что с ним делать.

— Странно. Как всё-таки странно, — повторил артист. — Я здесь… должен думать совсем о другом… вдруг вы… теперь Набоков. И почему не знаете, что с ним делать? А должны? И вообще, не брежу ли я? — Он вдруг подозрительно посмотрел на Сергея. — Дайте вашу руку.

— Пожалуйста. Все наяву, не сомневайтесь.

Тот отмахнулся:

— Тогда при чём его болезнь? И какова она? Моя — вот что важно.

— Ошибаетесь. Для вас не менее важно. Ведь «Лолиту» он написал через двадцать лет после «Приглашения». Все эти годы боролся. С болезнью. И всё-таки одолела. Вот что значит отрыв от почвы, где взращён дух.

— Так пол-России уехало, и ничего их не одолело. Или вы о смене языка? Думаете, срубил корень?

— «Кто теряет связь со своею землёй, тот теряет и богов своих». Но это было потом. Отрыв начался на родине. Потерял веру, отступился. Затем понемногу, шаг за шагом. Ради ничтожной, не существующей цели, похожей на вашу. Иллюзию принял за реальность, а потерял всё.

— Я бы так не сказал. Впрочем… ведь я всё-таки брежу? Но боль, где моя боль?

— Какую вы имеете в виду? Боль за растраченное время в собирании камней? Разбросанных не вами, но для вас? Ему удалось.

— Уже не знаю… Так что была за болезнь?

— Духа. Самая что ни на есть популярная в наше время.

— Хотели сказать, «распространённая»?

— Да нет, я не ошибся. Теперь её жаждут. Только в то время она не обладала столь притягательной силой, как сейчас. Тогда для победы ей были необходимы особые качества в человеке. Без них не позволял он овладеть собой. Их наличие у Набокова несомненно. Уже в «Приглашении» настораживает его «особенное» внимание к деталям тела маленьких девочек, в каждом, почти в каждом эпизоде! Начинает с «…зачавшей его ночью на прудах, когда была совсем девочкой» — мы побываем там сегодня, а дальше, распаляясь, почти через страницу: «…дитя с мраморными икрами… Эммочка, нагнувшись…. сверкнув балеринными икрами… на её голых руках и вдоль голеней дыбом… когда она сегодня примчалась, — ещё ребёнок, — вот что хочу сказать, — ещё ребёнок, с какими-то лазейками для моей мысли… она, ломаясь и напрягая икры… ерзая, вдруг становясь голенастее…». И это только первые пятьдесят страниц! Каким бы «глубоким» ни был смысл произведения, подобные эпизоды не «лезут» туда, не пишутся. Набоков никак не может продолжить их, обосновать, примирить с общей идеей, вполне понятной и вовсе не «особенной», как хочется думать некоторым. Точек опоры для них нет, кроме одной — болезнь. Причина её в нравственном бессилии. Одолело! А вы — пол-России уехало! И болезнь, страшно изворачиваясь, пытается вырваться наружу, на страницы. И ей удаётся. Тогда ему почему-то легче. Но дух! Дух пока сильнее.

А дальше, — Сергей вздохнул, — спутал цель, сменил язык, погнался за иллюзией, «Лолита». Конец.

— Самое известное произведение… Известность пришла с ним.

— Я и говорю, цель достигнута. А вы как хотели? За признание надо платить самую заоблачную цену. Но и самую жуткую. Набоков дал согласие на такие условия договора. Не менялись с сотворения мира. Так что вам в самом деле повезло.

— Может, не болезнь… всё-таки?

— Сам признал.

— В чём факт?

— Вспоминал, как ужаснулся от мысли, что кто-то после него возьмётся за перевод. Боялся искажения даже отдельных окончаний. Единственная работа, которую перевёл сам! Представляете, как дорожил! Как ценил перечисленные цитаты! Понимал заоблачность цены! Не смог доверить тонкости ощущений ремесленнику. Только косточки хрустели, так держала она его. Перевёл и снова ужаснулся — язык утерян. Круг замкнулся. Так что «той» «Лолиты» никому не прочесть, а болезнь вырвалась из книги в жизнь, к миллионам.

— Цена за признание… Хотите сказать… я тоже…

— Нет! Вы ещё живы… и ещё можете порвать…

Он замолк, оборвав конец фразы, будто необходимость переосмысления неожиданно возникла и для него самого, именно сейчас, в это мгновение.

— Вы сказали, не знаете, что с ним делать, с Набоковым? Но ведь он умер, — нарушил молчание артист.

— Не знаю… — задумчиво ответил Сергей. — Понимаете, пока хоть кто-то понимает его болезнь, знает «неумысел», они живы. Оба. И ждут безвестного кого-то. Того, что отводит топор.

— Уже ничему не удивляюсь… А со мной знаете?

— Конечно! — По заметному воодушевлению, с каким прозвучал ответ, было понятно, что искомое найдено. — В вас жива надежда. И вас только двое. Поэтому, — голос стал твёрдым, — держитесь крепче. Я хочу дать вам вторую жизнь.

— Как?

— С усилием… Это будет мне стоить очень дорого, поверьте, но я попробую. Будьте мужественны, когда увидите процесс со стороны. Я потяну штопор. Огромный штопор ввинчен в ваше здоровое тело. И давно. То, другое, похоронят. Оно останется неподвижным, и никто ничего не заметит. А вас… настоящего… я вытяну. Будете жить. Для тех, кто любил вас. Для тех, кто и сейчас помнит лучшее. О ком не знали и не могли знать. «Моё реноме хуже, чем я сам» — «Фигаро», вспомнили? — Янковский кивнул. — Измените себя, пожалейте наконец о многом в жизни. Протяните из пропасти руку. И тысячи рук вырвут вас из неё.

— Думаете, смогу?

— У вас есть возможность, которой не может быть у человека. Цените. Проживите по-другому остаток жизни. Большой остаток. И станьте другом своей душе. Душе, которую часто гнали прочь.

— Для чего я должен сделать это?

— Вы хотели спросить — для кого? Для себя.

— А вы?

— А что я? Нас тоже двое. Боюсь даже думать о третьем, хотя порою кажется. Иногда второй берёт верх, и тогда… тогда я становлюсь чудовищем. Для своих близких, для тех, кто рядом. А после этого мне больно. Очень больно. Душа стонет. Правда, есть ещё те, кому удалось навсегда побороть второго себя. Я не встречал, только читал о таких.

— Так сделайте себе то, чем хотите помочь мне!

— Некому. Некому, дорогой мой. Никто из людей не посмеет прийти на помощь мне. Видно, в этот раз Боливару суждено нести двоих…

Вдруг они оба услышали странный нарастающий звук. Как будто удары невидимого маятника, перемежаясь с шипящим звуком переводимых стрелок, приближали к ним таинственные часы.

— Пора, — тихо сказал Сергей. — Время пошло вспять. Отнеситесь к отпущенному бережно.

Окружающее начало отдаляться. В последнюю секунду Янковский увидел в своих руках книгу. Старую потёртую книгу. Из того самого хранилища. Он понял, почему она потёрта. В то же мгновение до него донеслось:

— Терпите.

Тяжело вздохнув, с усилием Сергей начал выкручивать штопор. Сначала лопнула кожа на затылке. Затем медленно, словно сопротивляясь, тело, повторяя в точности очертания актёра, стало выползать из того, что должны будут похоронить.

Когда все было кончено, уже на скамейке у Чистых прудов, Янковский спросил:

— А вам-то, вам для чего это было нужно?

— Знаете, женщины в жизни мужчин одинаковы. Они не изменились с начала мира.

— Не понимаю, вы о женской вине?

— Вина не в том, в чём виним их мы.

— В чём же?

— В том, что и последний мужчина на земле будет рожден ею. И они все и постоянно готовят нас к этому.

— Вы имеете в виду, последний по порядку?

— Эх, Олег… Олег… Олег… Бывайте чаще у своих родных.

— Какой Олег? Вы зовете кого-то? — Меркулов склонился над ним. Рядом Сергей увидел врача.

— С вами стало плохо. Сразу, как только вы зашли, — озабоченно проговорил режиссёр. И тут же добавил: — Я решил ставить вашу пьесу. Это хоть немного должно поднять вам настроение.

— Так мы ни о чём не разговаривали сегодня? — в ужасе выдавил Сергей.

— Простите, — тот склонился к нему, — что вы сказали…?

— Скажите, а вам… вам важна память потомков? — тихо произнёс лежащий.

— Да… как-то вообще не думал.

— Спасибо. Значит, я пришёл не зря. Давайте начнём наш разговор. Наш долгий с вами разговор.

«Так, стоп». — Сергей услышал спокойный голос. Уже несколько минут, как он вывалилсяиз тела, изумляясь и не желая того. Неестественно плотная мгла мерцала перед ним, упруго отливая подвижной границей, словно говоря о своей осязаемости. Он и зрительно принимал её за плоскость. Присмотревшись к месту, откуда, как ему показалось, донеслись какие-то слова, Сергей заметил маленькую рамку. Окно, нет, окошечко. Икона! Вот на что она была похожа.

— Я вынуждена повторить. Остановись. Эту главу напишешь не так.

— Как не так? — удивляясь больше словам, нежели видению, спросил он.

— Помнишь — «У водоразделов мысли»?

— Помню, — стараясь сохранять спокойствие, ответил он. — Конечно, помню. Обратная проекция. Иконы. Реально существующее чудо — видимая грань между мирами. Я говорил об этом прежде с режиссёром.

— Прекрасно. И помнишь смысл?

Сергей подплыл к «окну». Сквозь струящийся туман проступало плохо различимое женское лицо. Но, произнося слова и поворачиваясь, оно до удивительности напоминало кого-то.

— Припоминаю. Перспективная картина мира не есть факт восприятия, как утверждают художники, а лишь их собственное требование во имя каких-то отвлечённых мыслей. К примеру, соображений материализма. Художников, применивших к творчеству свою образованность… то, чему учили их. И к духовности эти соображения никакого отношения не имеют. На первом плане по-прежнему стоит зло, замаскированное под красоту и реальность. В фильмах, на картинах и в книгах. Стоит, заслоняя скрытое в глубине. То единственное, что необходимо человеку.

— Ответь мне, мог бы ты в двадцать пять написать такое?

— Конечно, нет.

— А в тридцать?

— Нет. В этом возрасте обычно снимают «Пышку» по Мопассану и только ещё через тридцать — «Обыкновенный фашизм». Даже гении.

— Значит, всё, что написано в молодости…

— Лишь стихи любимому человеку. Лишь зов. Но куда приведёт — неизвестно. А вот откуда он, сейчас я знаю точно. — Сергей подплыл ближе.

— А расточка слога? Роспись кисти?

— Иллюзорна, так же как и разочарование в жизни. Творчества в этих словах нет. Художник, как и токарь, неизменно совершенствует ремесло.

— То есть тампадение и смерть, а впереди жизнь? — Голос показался таким знакомым.

— Отчего же? Необязательно. К тому же ремесленник имеет больше шансов быть услышанным — веский довод… хотя бы для семьи. Поделки, случайно принятые за творчество, по той же причине вызывают восторги зрителя. Но среди них есть бесчестные. Которые обманывают сознательно.

— В чём же разница для зрителя?

— Никакой. Разница в смысле и целях ремесла. И тех, и других Бог отлучил от искусства. Но вторые… мстят Ему за это. Вот здесь падение и смерть. Как в Библии… Но мне предпочтительнее обратная проекция: жизнь и взлёт через смерть. Кажется, такой план у Всевышнего?

— Вот так и напишешь эту главу. Не жди восторгов. Верни утраченное духу читателя. Сделай подарок душе его, тронь. Чтобы получил он Звезду Утреннюю дня безвечернего. Дня лишь с восходом. Пусть он будет ему наградой за двести семьдесят неосторожных страниц.

— Я так и делал до сих пор! — воскликнул Сергей.

— Нет, ты пытался вернуть Звезду лишь себе. И не смог. Невозможно её явление одному, пока остальные в аду. Пока последний негодяй остаётся там, неужели посмеешь быть счастливым? Для чего тогда книга?

— Конечно, конечно… — прошептал Сергей. — Но как? Как при повороте лица в профиль показать и обратную его сторону? И в прозе? Как из глубины веков вернуть взывающий с надеждою дух миллионов ушедших? Как показать эти сокровища, россыпи добра, накопленные и скрытые от взора? Для наших изнурённых призывами не смотреть глаз. Почему я иногда хоть вижу? Другие не видят… — И вдруг услышал:

— Сережа, прикоснись ко мне лицом.

— Мама! — он отпрянул. В крике было столько же изумления, сколько и страха — женщина в окошке стала матерью. — Мама, ты?..

— Нельзя увидеть то, на что закрыты глаза. Нет силы у человека развернуть профиль, хотя только это и пытается сделать. Нужна помощь. Мы обратим свои взоры к небу и тогда, и только на нём, сможет он увидеть обе половины наших ликов. Надо лишь приблизиться к ним…

— Но… как попасть на небеса, мама? — воскликнул Сергей. — Как людям посмотреть в глаза ваши?

— Ты протянешь им руку, сынок. Время пришло.

Он медленно подплыл к окну, из которого, улыбаясь, ласково смотрел на него самый дорогой человек, и осторожно прикоснулся к изображению лбом. Голова не почувствовала никакого сопротивления.

Сначала изменился запах, и он понял, что уже не здесь. И тут Сергей ощутил совершенно незнакомый, но изумительно волшебный привкус. Как будто тысячи благоухающих нектаров, дополняя друг друга своими сказочными ароматами, разливаясь, приглашали его на самую желанную трапезу под небом. «Что же я увижу тогда глазами?» — отчего-то спокойно подумал он.

— Это вкус плода древа жизни, а глазами… глазами… глазами… в самом конце Звезду…

* * *

Он насиловал её почти каждый день. Сослуживцы догадывались. Были и те, кто знал. И те, кто злорадствовал. Последние в большинстве своем из догадливых. Это происходило всегда одинаково. Он передавал через секретаря, чтобы Слава задержалась. Даже не ей, а через секретаря — подобострастную уродливую женщину преклонных лет. Подобострастно уродливую. Каждый раз она сообщала о распоряжении с ухмылкой, и не только Славе. А вечером начинался кошмар.

Ночь и мокрая от слез подушка. Ей некуда было уйти. И не к кому.

Тяжело больная мать лежала в хосписе.

— Доченька, откуда у тебя деньги? Я знаю, здесь так дорого. Всё равно я умру, мне сказали… — мать запнулась, — нянечка… та, в красной кофточке. Только не подумай дурного, она очень заботливая и жалеет тебя. Говорит, такая красивая и молодая и так тратишься. Здесь, конечно, и уход, и покой, но я смогу и дома. Да и потом, мне всё равно последнее время очень больно, лекарства не помогают. Наверное, уж скоро…

Слава помнила эту нянечку. Лекарства не помогают… Комок подступил к горлу. Здесь платили только врачу, но однажды та подошла к ней и, глядя с каким-то непонятным вызовом, спросила: «Вы что же, думаете, всё зависит от доктора? У персонала свои порядки. Инъекции делаем мы, так что подумайте, насколько дорога вам мать. В прямом смысле», — подчеркнула она. Тогда Слава в почти безумном порыве наговорила много резкостей. Сейчас пожалела. И все поняла. Сердце заломило… — Держись. Потом. Потом можно. Здесь мама. Она не должна видеть. — Молодая женщина изо всех сил сжала спинку кровати. Рука побелела.

— Доченька, ты как не слышишь, — прошептала мать и, чуть приподнявшись, подтянула руками её голову к себе. Слава наклонилась.

Обратная проекция. Прижимая к груди больной лицо, чтобы та не заметила предательски выступившие слёзы, женщина вдруг ощутила в это мгновение то, чего не может и, наверное, не способен испытать никто в обычной жизни. Она и самый близкий ей человек слились воедино. Не видя лица матери, Слава почувствовала такие же слёзы, только там, катящиеся неровно из-за глубоких морщин, разглаживая их своим теплом. Такую же горечь, что утихала именно сейчас, когда руки матери осторожно, словно боясь потерять паутинку незримой связи, гладили её волосы. Горечь, которая была всегда рядом в непростой и слишком долгой для одной из них жизни. Слава с невероятной остротой ощутила и ту жуткую боль, что терпела мама. Терпела и ради неё тоже. Молодая женщина в несколько мгновений вдруг пережила, перечувствовала всю тяжесть страданий любимого человека, и не только болью страшного недуга, но и обнаженным отчаянием за будущую свою жизнь, за невозможность умирающей быть рядом с нею. За одиночество впереди. Неотвратимость такого отчаяния вместе с болью расползалась уже не по телу матери, а по её телу, словно стараясь оттолкнуть, отнять их друг у друга.

«Отойди, и станет легче, — говорила она. — В твоей жизни столько других эмоций, и не самых плохих, а здесь просто конец. Мать и конец этот должны остаться наедине. Это их дело. Ты всё равно не поможешь. Не мучай родного человека. Уйди, так будет лучше обеим».

И что-то внутри, к ужасу Славы, начинало соглашаться со страшными словами. Но в то же мгновение неожиданно, там же в груди, необъяснимо волнительное тепло, хлынув в сердце, отодвинуло, заглушило голос оттуда. И вдруг она узнала слёзы… слёзы матери. Это они, пролившись в её сердце, отогрели его. Может быть, последний раз в жизни дочери. И обе женщины в озарительное мгновение тихой и чуждой миру радости силой божественного провидения оставались по-прежнему единым целым, как когда-то давным-давно, в первые месяцы жизни, пока мама носила её в себе. Когда ничтоне разделяло их, а только готовилось. Сейчас же всё начинало меняться. Став видимым, невероятное, недоступное никому другому отражение тех первых месяцев, тихо повернувшись, открывало дочери новую любовь. Любовь плода к матери. Памяти, что существует и такое. И уже её мама — ребенок в обволакивающей теплом утробе дочери, и уже она, Слава, — мать, заботливо укрывающая телом свое дитя. Но отражение это, как и все веретёна судеб человеческих, неумолимо поворачиваясь дальше, снова меняло картину. И уже было не понять, кто есть кто в этом единстве двух миров, двух созданий Его. И непостижимая человеческим разумом память, словно сжалившись над ними, вернула давно забытое ощущение иной, великой любви людей друг к другу. Любви, перед которой меркнут все земные трагедии, от одного дыхания которой уходят в небытие сумерки и страхи. Любви, возрождающей человека. Слава поняла, что неожиданно и невольно прикоснулась к тайне, неизъяснимой земными глаголами. Тайне, хранящей всю надежду человечества, её надежду, что мама будет жить, что бы ни произошло на этой планете.

Неповторимое ощущение растаяло и ушло, не вернувшись больше никогда.

— Если тебе так лучше, то, конечно, я останусь. — Тихий, родной голос привел женщину в чувство. — Да и твоя работа… я помню, как долго ты искала… Опять же, — она вздохнула, — я без ухода уже и не могу. Сил нет.

Слава медленно выпрямилась и села на углу кровати. Нежный взгляд матери говорил, что та услышала её мысли.

— Хорошо, мамочка. Всё будет хорошо, — только и смогла она прошептать. Уже уходя, обернулась на голос:

— Могилку-то поправь сходи. Отцу всё легче будет… да и у меня на душе…

Через неделю Слава осталась одна. На всём белом свете.

Прошло полгода. Однажды, выходя от доктора, который за минуту до этого с улыбкой поздравил её с будущим ребенком, Слава столкнулась с женщиной из соседнего отдела. Та всё поняла. Через два дня о ней шептался весь офис.

— Просят, — бросила, прищурясь и постукивая сигаретой о пачку, подобострастно-уродливая.

Ненависть. Откуда в ней столько? Слава спокойно выдержала взгляд.

— Ну, я в курсе. Не утаишь. Все перестали работать, только и чешут языки, — зло выдавил он. — Надеюсь, знаешь, как это делается? Так что давай, не откладывай. А то я и сам могу… Не доводи до крайних мер. Уже жена что-то пронюхала, чтоб её… Чего молчишь? Пока оставлю тебя в покое. — И зло, с усмешкой добавил: — Но пока.

Слава повернулась и молча вышла из кабинета.

События развивались стремительно. Его трясло, когда он читал заявление на декретный отпуск.

«Где эта… чёрт… немедленно ко мне», — рявкнул селектор.

На этот раз путь до кабинета был усыпан розами.

Прошло шесть минут. Вертящееся под ним кресло перестало быть мягким.

— Ты что, с ума сошла? — прошипел он, глядя в упор. И его левая щека вытянула складку у рта к самому уху. Казалось, она вот-вот лопнет и превратится в шрам.

Ненависть. Больше ничто не присутствовало сейчас в этом кабинете. «Странно, — подумала Слава, — она такого же ядовито-зелёного цвета, как и вся мебель. Почему я не замечала этого раньше?» Ненависть, колыхаясь от его выкриков, медленно разливалась по пространству помещения, усаживаясь в кресла и диваны. Легко сталкиваясь и лениво сползая с зелёных обоев, тут же растекалась по полу, обволакивая ножки стульев и поднимаясь по ним всё выше и выше.

— Ты что, оглохла? Я тебя спрашиваю! Я ведь предупреждал, что иначе займусь сам! Ты этого добивалась? Отвечай!

И тут Слава с удивлением поняла, что абсолютно спокойна. Такого состояния именно здесь она не испытывала никогда. Всё это колыхание, расползание и растекание почему-то её не касалось. Обходило. Словно женщина стояла в каком-то невидимом коконе. Неожиданно она услышала тихий голос:

— Ты сейчас скажешь ему эти слова. Мы договаривались. — Голос не был мужским. — Я дам тебе частицу своей твердости. И силы. Ты так нужна нам, помни. Чувствуешь ли ты меня?

— Да, чувствую. — Её взор, не взгляд, а именно взор, упал на лоб уже зелёного мужчины… странно, какие большие капли. Такой пот она видела только в кино. Когда давали крупный план.

— Да ты и впрямь вздумала со мной тягаться? Обещаю, пожалеешь! — Очередной выкрик вернул её к действительности.

— А я обещаю тебе другое.

Твёрдость в тоне заставила сидевшего замереть от неожиданности. Нижняя губа, чуть отвиснув, обнажила приоткрытый рот.

— Мой сын…

— Откуда ты знаешь, дура? — тут же придя в себя, заорал он.

— Мой сын, — ледяным и ставшим каким-то чужим голосом продолжала Слава, как будто вокруг кроме неё и огромных зелёных стен никого не было, — мой сын, когда ему исполнится двадцать пять, узнает, кем был его отец. — На несколько секунд она смолкла. Сосчитав до шести и глубоко вздохнув, она, чеканя каждое слово, отрезала: — Когда ему исполнится двадцать пять, он превратит твою жизнь в ад. Ты будешь мечтать умереть, но не сможешь сделать этого. Обещаю тебе. Время пошло. Начинай вычёркивать дни. — И, выплеснув на оторопевшего мужчину полный презрения взгляд, женщина вдруг почувствовала невероятное — сердце, родное её сердце застучало рядом, не у неё в груди, а рядом. Она резко повернулась и вышла из помещения.

Больше Слава не появлялась здесь никогда.

Он начал действовать немедленно. Решительность была той чертой, которой гордился. Но случилось непредвиденное — её положили на сохранение. Словно что-то оберегало эту совсем уже другую женщину, делало невозможным осуществление чудовищных замыслов. Наконец, проклиная всё, он просто вычеркнул Славу из своей жизни. Другого варианта не было. Слишком неприятными были воспоминания. Нестерпимо неприятными, доводящими до бешенства. Он стиснул зубы и продолжил жить. Не мог избавиться лишь от одного: когда взгляд падал на календарь, всякий раз с какой-то гнетущей неотвратимостью в кабинете звучали её последние слова. Смена кабинета ни к чему не привела. Календари были везде. Даже там, где лежал после инфаркта.

Прошло шесть лет. Весть о том, что Слава погибла в автокатастрофе, не застала его врасплох. Он знал, чтослучится. Ошибка двухтысячелетней давности исправлена. Она должна была погибнуть. Именно в автокатастрофе. Этот пункт договора он помнил как свой день рождения. Последние три года частное агентство докладывало обо всём в жизни ненавистной женщины. Отношение не меняло даже её видимое благополучие. Её и сына. Но главным и единственным, что радовало, ради чего он и затеял эту слежку, было то, что сын до сих пор не знает отца. Правда, существовала ещё одна причина. Он так и не стал тем, кого Бог награждает детьми. Деньги дают не всё. Жены давно не было, а разводиться надоело.

Отодвинув прибор с дорогими ручками, мужчина подошёл к календарю. Впервые за столько лет спокойно.

«Ну, вот и кончилось, — он с силой рванул глянцевый лист со стены и, скомкав, швырнул в угол. — А ты, глупая, кончилась вместе с приговором». «Терпение сильнее, чем меч самурая», — вспомнилось почему-то любимое выражение. «Я, как всегда, победил», — с удовлетворением отметил он и, достав массивный графин, налил себе полный стакан коньяка. С приятным удивлением глядя на игру хрусталя в стекающей по краям маслянистой жидкости французских виноделов, мужчина ощутил невероятный прилив сил, как в молодости, как в детстве, когда все еще начиналось. «Так ведь и начинается только!» — И осушил стакан.

Доказать отцовство не составило труда. Радости мальчишки не было предела. Он тоже был счастлив. Впервые в жизни.

— Стоп. Так написал бы ты вчера, если только не сделал поворот, — услышал вдруг Сергей.

— Нет. Я его дам сразу и в конце. Прости. Сейчас поправлю. Невозможно контролировать ужас и выравнивать пространство. Показывать обратную его проекцию. А защищаясь, платишь ложью. — Он вернулся к абзацу: «Доказать отцовство не составило труда. Радости мальчишки не было предела. Но это чувство было уже не знакомо ему. Точно так же, как чувство другого незнакомства — с сыном — убило когда-то первое. Оба, и незнакомство, и радость, вместе ушли в небытие».

«Какая странная судьба, — думалось ему всё чаще и чаще. — Какие невообразимые зигзаги. Вот уж не знаешь, где найдёшь, а где потеряешь». Жизнь потекла своим чередом. Так незаметно пролетели двенадцать лет.

Тяжело дыша и обливаясь холодным потом, он резко сел. Слабый свет ночника освещал комнату. Страх заснуть в темноте сделался новой привычкой за эти годы. С таким трудом забытая женщина возвращалась. Словно стояла рядом с его постелью. Уже не раз.

Неожиданно в комнате послышались голоса. Двое мужчин о чем-то разговаривали:

— А вообще-то не нужно «любить прошедшую двенадцать лет назад женщину», — произнёс один из них.

— Такие женщины никогда не умирают, — возразил другой. — Они исчезают до нескорой, но обязательной встречи. Там. И зря вы так о Платонове.

— Кто здесь?! — не видя никого вокруг, в ужасе вскрикнул он. И тут же услышал:

— Я, бывший режиссёр театра Меркулов.

— Я, автор твоей судьбы. Ленты-судьбы. Тружусь, наматывая её на веретено медленно, чтоб ты заметил неведомое отражение. Оно существует.

— Но нить нельзя вывернуть наизнанку, — вставил первый. — А в руках давно уже не лента.

— Я, прошедшая двенадцать лет назад женщина. — Третий голос заставил вздрогнуть. — Ты перестал вычёркивать дни. Забыл моё обещание? Неправильное решение. Тебе самому станет легче, если будешь помнить тот день. Начинай, он близок. Неожиданность хуже… неожиданность хуже… хуже, — гулко отдалось в огромной спальне. Наступила жуткая тишина.

— Папа, что с тобой? — улыбающийся сын, неумело отрезая ножом кусок рыбы, смотрел на него с удивлением.

— И верно, на вас лица нет, — горничная, разливая чай, с сочувствием посмотрела на мужчину.

— А мне в воскресенье исполнится восемнадцать!

В хорошем настроении сын бывал редко. Одноклассников сторонился, друзей так и не завёл, если не считать Вагнера. К удивлению отца, ничего не смыслящего в музыке, подросток мог часами слушать произведения известного композитора. Поэтому его улыбка в то утро помогла отодвинуть из сознания родителя неприятные ощущения ночи.

— Что ж, заказывай подарок! — с усилием изобразив воодушевление, громко произнёс отец.

— Не, неожиданность — лучше.

Отец вздрогнул. Второй раз за сутки.

— Ты считаешь? Я слышал сегодня другое. — Его лицо побледнело.

Сын неуверенно кивнул:

— Ну… да.

— Тогда так тому и быть. И не только в отношении дня рожденья — никому нас не вышибить из седла! — стараясь улыбнуться, ответил он. И тут же в третий раз удар настиг говорившего: «А может, ты вовсе не в седле, милейший?» — Чужой хрипящий бас ворвался в тревожное утро.

Горничная и молодой человек в страхе замерли. Он же титаническим усилием сделал вид, что ничего не услышал. Это спасло положение.

«Нет, «стараясь улыбнуться» — не пойдёт. «Улыбаясь», иначе третий удар слаб. Именно так, — подумал Сергей. — Хорошо, что это только поверхность, зримая, видимая. Там, за её завесой, тонкое и призрачное. То, что может почувствовать только дух. И только здоровый. Пожалуй, продолжу завтра, слишком часто нажимаю не на те клавиши. Тот, что слева, извёлся уже».

Он закрыл ноутбук и вышел из кабинета. Двадцатое ноября. Суббота сулила приятный вечер. Приехала тёща всего на четыре дня, а значит, бокалом доброго вина его было не испортить.

В воскресенье нотариусы отдыхают, но не этот. Грузный мужчина в зелёной жилетке под светлым пиджаком встал из-за стола навстречу вошедшим, протянув старшему руку.

— А вас, — он обратился к молодому человеку, — как я догадываюсь, можно поздравить с днем рожденья?

Тот, смущённо улыбнувшись, кивнул.

— Всё готово? — спросил отец, присаживаясь в кресло у стола.

— Как просили. Вот, ознакомьтесь, — нотариус протянул ему несколько листов.

Через несколько минут, когда мужчина закончил читать, он, обращаясь уже к сыну, произнёс:

— Это доверенность на право управления всеми активами нашей семьи. Нашей с тобой. Здесь же завещание, на случай… — он запнулся, — мало ли что может произойти. Это мой тебе подарок. С сегодняшнего дня ты полноправный член Совета директоров. С соответствующим окладом.

Лицо сына просветлело.

— Папа! — радостно, всё ещё по-детски закричал он. — Спасибо! Я знал, знал, что ты придумаешь что-нибудь неожиданное! Но я… наверное… не смогу?.. Как ты думаешь?

Нотариус довольно заулыбался. Не каждый день он видел у себя такие счастливые лица.

— Пусть неожиданностей будет как можно больше в вашей жизни, уж я-то знаю, что это не последняя, — сказал он и тут же осекся. На него с нескрываемой ненавистью смотрели глаза отца. Мужчина в жилетке, пожав недоумённо плечами, смутился и начал перебирать бумаги на столе.

В тот же вечер сидевшие в ресторане могли расслышать странный диалог двух людей.

— Забудь слова «не смогу» и «не знаю». Человек не знает только три вещи. Только три.

— Какие, папа? — юноша в строгом костюме выглядел старше своих лет.

— Первое — никто не знает, что такое сон. Второе — никто не знает, что такое человек. И последнее — никто не понимает триединства Бога.

— Может, последнего просто нет?

— Вторым Скрябиным? Место занято, — отец сурово посмотрел на сына. — А ты не промах. Именно так я и подумал однажды в молодости. — И, помолчав несколько секунд, добавил: — Когда познакомился с твоей матерью.

— Жаль, что её нет.

— Жаль, что она есть.

Молодой человек недоумённо заморгал глазами.

* * *

Холодное утро выдалось солнечным. Оно было абсолютным отражением того утра двадцать шестого года от Рождества Христова, когда Валерий Грат, выйдя на помпезную в греческом стиле террасу своей резиденции, увидел восход солнца. Когда не погасшая ещё звезда сказала ему, что пора на покой. Новое назначение было лишь предлогом отозвать его из захудалой провинции империи. Грат это понимал. Решение сената было ожидаемым. И всё же до последнего дня он надеялся на лучшее. Но сейчас, глядя, как первые лучи меняют цвет окрестных холмов, касаясь пустынных каменистых долин, минуту назад казавшихся безжизненными, и наполняют их светом, наместник вдруг почувствовал что-то особенное в этих мгновениях. И дело было не только в неузнаваемо цветущей, оживающей на глазах природе, а в необычности изменений в то утро пространства, которое всегда оставалось одинаковым в предрассветные часы. Лучи не просто освещали долины, а разливались по ним живыми потоками. В какой-то миг мужчине даже показалось, что он видит катящийся, искрящийся вал, который, достигнув дворца и столкнувшись, вселил в него состояние немого восторга своею силою и величием. Неожиданное чувство удивительной радости, что, покидая эти места навсегда, он обретает нечто недостижимое в прежних своих помыслах, заставило Грата замереть. Ещё вчера он сожалел об отъезде. И потому чудное, необъяснимое, неиспытанное прежде чувство не просто удивляло своим загадочным появлением, но и само сожаление, так мучившее его последние дни и странно ушедшее куда-то, добавляло этой радости легкую эйфорию. Он понял: разбуженная природа принесла ему своим прохладным ветерком удивительную весть о том, что он, Валерий Грат, только что получил награду, невиданную от начала мира. Это невероятное ощущение, никогда не повторившееся в жизни, римлянин пронес до самой смерти, так и не разгадав.

Помилованная двенадцать лет назад вдова, за которую просил сам первосвященник, несмотря на требование разъярённой толпы забить её камнями, и была причиной рокового решения сената. Только не для него. Спасение странной женщины, невесть откуда взявшейся в тех краях подобно упавшей с неба звезде, слывшей к тому же ведьмой, подарило ему вечную жизнь. В то же самое время, но двумя тысячелетиями позже, в другой несходящейся параллели раздался визг тормозов и отчаянный крик. Но откуда он мог знать это! В счастливое для себя утро.

Такая же радость от оказанного Римом доверия наполняла сердце и другого человека.

— Прибыл новый наместник! — доложил начальник охраны.

Грат быстро, словно опасаясь потерять хорошее настроение, спустился в зал. Там уже стоял невысокий, средних лет мужчина в пурпурной накидке, едва прикрывающей наградные фалеры походной одежды. Наместник протянул вперед руки и, направляясь к гостю, с улыбкой воскликнул:

— Рад приветствовать вас, любезный друг, на земле древней Иудеи!

Какие похожие судьбы! Какие значимые для обоих награды. Лишь названия разные. Жизнь и смерть. Какая пропасть разделила отныне мир их рукопожатием, но оба так и не постигли её тайны.

Холод — было единственное отличие утра уже сегодняшнего. Парень лет двадцати, по всей видимости студент, дремал три часа кряду за соседним от Сергея столом читального зала. Миновав коридоры гигантской библиотеки по пути из буфета и подходя к своему месту, он заметил, что тот проснулся. Неслышно подойдя, Сергей произнёс:

— Это сонный стол, — и, отвечая на удивлённый взгляд, добавил: — Я много лет бываю здесь… заметил.

— А тот? — парень указал на соседний. — Ещё есть такие же?

— Нет. Он один. Двести восемьдесят седьмой. Интересное сочетание — второй с краю, в восьмом ряду. Что бы означала цифра семь?

Студент, не меняя своего положения, улыбнулся, вероятно, подумав о забавной истории, которую расскажет вечером своей девушке.

Следующий понедельник не был последним в декабре, поэтому библиотека работала в обычном порядке. Быстро раздевшись, Сергей проследовал к своему привычному месту. Выкладывая бумаги, погружённый в размышления, он не сразу заметил странную картину — за «сонным» столом сидел, точнее, лежал на нём молодой человек и, тихо рыдая, вздрагивал всем телом. «Вот тебе на! — подумал он и, не сказав ни слова, сел и включил настольную лампу. — А должен спать. Метаморфоза».

Сергей углубился в работу. Прошло около получаса. Рядом ничего не менялось. Вдруг краем глаза он заметил, что рыдавший умолк. Звук отодвигаемого стула заставил взглянуть на соседа. Сердце бешено заколотилось: это был он. Сын своего отца! Но сегодня ему исполнилось двадцать пять! Боже, он всё уже знает! И должен сейчас идти к нему. Что делать? Остановить. Но как… сказать?

Сергей поднялся и, так и не решив, что предпринять, заторопился вслед уходящему.

— Постойте! — тихо окликнул он молодого человека, нагнав того в самом конце коридора.

Парень с недоумением остановился.

— Вы не должны… не должны сделать… что задумали… о чем вас просят… — Сбивчивая речь Сергея, казалось, не произвела никакого впечатления. Смерив незнакомца взглядом, молодой человек молча повернулся и проследовал дальше.

— Понимаете, вам нельзя поступить так. Иначе конец… вы погубите себя. Есть ещё шанс. Я не написал концовки. Можно всё изменить…

— Да пошёл ты… — парень на секунду обернулся и, крепко выругавшись, быстро направился в раздевалку, оставив остолбеневшего мужчину позади.

Лишь через минуту он бросился вслед за ним. «Ты же чудовище, чудовище», — стучало в мозгу. Выбежав из здания, Сергей успел заметить, как тот спускается в метро. Ещё мгновение, и парень скрылся из виду. «Бом-бом-бом» — услышал он вдруг звуки колокола соседней церкви. «Как будто по ком-то…» — мелькнуло в голове. Проездной долго не срабатывал. — «Ну, давай же! Давай!»

— Мужчина… у вас просроченная карта, разве не видите, — глядя на бесплодные попытки пройти турникет, громко окликнула дежурная.

— Да, конечно, — не поднимая головы пробормотал он, — я ведь сегодня купил новую… где же она? Вот…

Выскочив на перрон, Сергей понял, что поезд отправляется, и бросился к ближайшему вагону. Есть несколько секунд. Где же ты? Наталкиваясь на удивлённые взгляды пассажиров, он бежал по перрону, осматривая стоящих в вагоне. — Здесь нет… здесь тоже… может, во втором? — «Осторожно, двери закрываются. Следующая станция… «День рождения». — Какой ещё день рождения? Вот он! — «Бух!» — двери с грохотом сомкнулись. Стоящий за стеклом молодой человек неожиданно обернулся и, увидев Сергея, отчего-то с досадой мотнул головой, повертев пальцем у виска.

«А ведь ты мог бы сделать его другим, — подумал он, глядя вслед уходящему поезду, — это только твое решение. Какая же ты дрянь! Такая нужная дрянь. Ведь именно так думает тот, что слева.

— Нет, не согласен, — прозвучал другой голос. — Тогда бы ты солгал, исказил бы пространство. А главное, что бы ты дал людям? Ведь это главное? Лишь настоящий человек способен сам обнаружить в себе мразь. Откровенным негодяям и тонущим в деньгах требуется помощь. Так что вынимай эту способность. А не выдавливай раба. И не тот слепец, что прибыл на восходе солнца в самый удивительный для наместника день.

— Что за чудовищные законы навязаны мне, если такое решение может быть правильным?! — крикнул Сергей. — Если оно и только оно определяет ценность страниц! Если не дает сделать человека другим. Где же ты, древо жизни вечной? Не помним даже вкуса плода твоего!

Стоящие на перроне удивлённо обернулись на его возглас.

— К вам сын. — Селектор погас. Мужчина недовольно поднял брови. Лица вошедшего было не узнать.

— Ты должен быть в аэропорту. Что случилось? — Сердце предательски заломило.

— Я знаю всё.

— Откуда? — вырвалось у него. И тут же осекся. — Это неправда! Пойми! Желающих поведать тебе бред будет всегда предостаточно! — через секунду прокричал отец.

— Верно, предостаточно. Но этот бред, что случился двадцать пять лет назад, поведала мне мать. Вот что я получил от нотариуса сегодня. — Он швырнул на стол лист бумаги.

Отец машинально схватил листок: «Мой сын, мой любимый мальчик, я буду ждать этого двадцать лет. — прочитал он. — Я знаю, он убьёт меня. Об этом проговорился один из охранников твоего отца… который вчера погиб… Я заклинаю тебя всей материнской любовью… Ради тебя я пошла на страшное, подписала договор. Поверь, не я, а онипришли ко мне с помощью. Человеку нельзя знать, чего мне это стоило… Но когда мне сказали, что сделают с ним, я не колебалась ни секунды. Настал час… Я уже оплатила твой грех и помогу тебе…». Буквы прыгали перед глазами. Руки тряслись.

— Дрожишь? Правильно делаешь. — Сын шагнул ближе. — Я обещаю тебе, что дословно выполню поручение матери. — Парень вырвал из рук отца бумагу и направился к выходу. У самой двери, повернувшись, он сплюнул на зелёный ковер и, задыхаясь, прохрипел: — Ненавижу! Будь ты проклят, — и его левая щека вытянула складку у рта к самому уху.

— Отец просил не беспокоить, — голос показался секретарю незнакомым.

«Скорую» вызвали только к вечеру, заподозрив неладное. Полный паралич при ясном сознании — диагноз обрадовал многих из окружения, особенно одного:

— Надо же, как написано.

Вагон мерно покачивало. «Что нужно было этому идиоту? Что он говорил про конец? — Молодой человек, с трудом сдерживая эмоции, старался выглядеть спокойным. — Сегодня только чокнутых недоставало. А ведь он что-то знает… но откуда? Выбрось его из головы. Сейчас ты в метро. Приведи в порядок мысли, у тебя сегодня другая задача. Дело твоей жизни». — Он сосредоточенно посмотрел на тёмное окно вагона. На большом рекламном листе, среди разноцветных ёлок, украшенных гирляндами и голубоватыми блёстками, проступали слова: «Встретим местью Новый год!» — Он усмехнулся. — Вместе Новый год. Конечно, вместе!

Одна из веток с огоньками загородила часть слова. Вдруг ветка приподнялась, и он снова прочёл: «Встретим местью Новый год!»

— Черт… — успел выдавить молодой человек, и вдруг реклама начала растворяться, втягиваясь в черноту окна. За ней, неожиданно изогнув профиль, потянулась алюминиевая рама, затем стойка вместе с прилипшими руками людей.

Да, это тебе не «Трамвай “Желание”». Парень окаменел. Так продолжалось несколько секунд. Мокрый от пота, лихорадочно наблюдая распад, он успевал только сглатывать слюну. Пересохшее от волнения горло с трудом выполняло поступающие из мозга команды. Наконец от вагона остался только пол. Пол продолжал покачиваться, как будто для него ничего не изменилось. Лишь грохот перестука колес бил в уши в два раза громче прежнего. Неожиданно частота перестука стала быстро увеличиваться. Оцепенев от страха, парень понял, что стоит на несущейся с бешеной скоростью платформе. Пол уже подпрыгивал, изгибался под ним своей живой поверхностью, словно пытаясь сбросить ненужный груз. Освободиться. Грохот рельсов, отражённый от сероватых сводов, напоминал уже какой-то дьявольский хохот. Безумие происходящего начало охватывать и его. Сознание медленно сдвигалось в сторону, пытаясь принять форму и соответствие чудовищным мгновениям. Расставив ноги и с огромным трудом удерживая равновесие, несчастный попытался развернуться. Когда он с невероятным усилием сделал пол-оборота, платформу вдруг тряхнуло, и парень рухнул на пол.

Неожиданно всё стихло. Молодой человек поднял глаза: «Библиотека».

В мрачный сырой подвал загородного дома с тусклой подсветкой одного угла, в котором находилась коляска с человеком, спустился молодой человек, по-летнему одетый, в сопровождении странного вида пожилой женщины. Почти старухи.

— Я знаю, ты слышишь и видишь меня, — начал он. — Это — Револина, профессиональная сиделка. Красивое имя, не правда ли? Не представляешь, какая бывает пропасть между именем и человеком. Но почувствуешь. Обещаю! Можешь поверить, родители ошиблись, произведя её на свет. Она будет вливать тебе питательный раствор. Чтоб не умер.

— Револина, — ледяным голосом представилась та. — Я бывшая медсестра и могу делать инъекции. У меня не забалуешь — красный террор! — и, зло усмехнувшись, старуха поправила такого же цвета кофточку. — Страсть люблю беспомощных. И не переношу, когда больные ходят под себя. Предупреждаю сразу.

— Револина, потом. У тебя будет время. — Молодой человек поморщился: — Я не успел показать тебе вторую часть письма матери. Там всё расписано. Так что сиделка ненадолго. Жди смены.

Потянулись недели ужаса. Год превратился в вечность.

Холод был уже не единственным отличием утра от прежнего, — сидящий в коляске мужчина сразу почувствовал это, когда дверь в подвал, заскрипев, отворилась.

— Ну, вот и исполнение желаний! Последний понедельник декабря — мой день рожденья! Прогоняю сиделку, — проговорил молодой человек, спускаясь. — Встретим вместе Новый год! Тьфу, встретим местью Новый год. Проходите же, спускайтесь! — крикнул он кому-то наверху.

По лестнице медленно спустились двое.

Неопрятного вида женщина, кряхтя и осторожно ступая, подошла к коляске.

— Милый, — процедила она сквозь зубы. — А я уж думала, так и сдохну в психушке. Спасибо доброму человеку, вызволил, — женщина кивнула в сторону парня. — Не узнаёшь меня? Я помогу, ох, помогу тебе вспомнить, — взяв несчастного за волосы и прижав затылок к подголовнику, чтобы глаза смотрели вперёд, покачала головой женщина.

— Она сошла с ума после того, что с ней, беременной, сделали твои подонки. Беременной от тебя. Чего не успел сделать с матерью. Со мной. А ещё я разыскал его, — сын указал на высокого мужчину, крепкого телосложения, несмотря на злоупотребления, написанные на лице. — Это бывший твой охранник. Почти спился, но, как видишь, не растратил здоровья на стезях порока и излишеств. Ублюдок ещё тот, где-то я с тобой согласен. Именно потому и выполнял особые поручения. А потом тебе приглянулась его жена. Она кончила проституткой. Этот же по недомыслию пришёл разбираться. Помнишь, что сделали с ним? У него пластина в черепе. И хоть парень немного не в себе, страх как любит рассказывать свою историю. Кстати, я предупредил, что ты не чувствуешь боли. Не поверишь, он долго хохотал, — парень снова кивнул на застывшего в удивлении провожатого. — Видишь, не верит своей удаче! — Несколько секунд, словно обдумывая что-то, он молчал. — Я говорил уже, что лишь следую инструкции, как поступать с тобой. Даже час моего визита в кабинет был не случаен. Там, — сын показал пальцем вниз, — всё расписано. Всё предусмотрено. Так что никаких фантазий. Мать ведь отработала на тебя два года? Ну вот, остался один. А дальше… дальше постарайся умереть. Очень тебя прошу. Иначе происходящее здесь покажется тебе венцом удовольствий.

— М-м-м… — человек в кресле замычал, судорожно вращая глазами.

— Вижу, не нравится. Значит, миссия выполнима. Пошли, — бросил он сиделке, и оба скрылись за дверью.

Отец умер ровно через двенадцать месяцев. Ни днём раньше, ни днём позже.

Из чернеющего входа в левую галерею вылетела повозка с возницей в серой тройке. Позади него, держась обеими руками за борта телеги, сидела старуха в красной кофте. Ничуть не удивившись Сергею, он прокричал:

— Не видел парня в капюшоне? На телеге?

— Зачем он вам? — Сергей вжался в стену.

Молодой человек на козлах сплюнул и, боясь потерять время, выпалил:

— Убить! Немедля! Нужно его убить, разве не слышал, что произошло в замке и библиотеке? — И складка у рта вытянулась к самому уху.

И тут Сергей оторопел. Лицо было ему знакомо. Именно он рыдал тогда на «сонном» столе. А принимал его сейчас за кого-то другого. Не сознавая, но чувствуя, что должен указать ложный путь, беглец кивнул за спину:

— Туда!

Повозка с грохотом понеслась вглубь тоннеля.

— Библиотека… — повторил он. Гигантский зал с полками книг и почему-то усыпанный звёздами потолок. «Бездна, — сравнение пришло в голову мгновенно. — Куда делся вагон? Что произошло со мной? А если я здесь, где же столы с лампами? Где люди? Где, наконец, тот мужчина, который бежал за мной по коридорам? Ещё говорил о возможности изменить что-то. Стоп. Это уже было. Значит, всё позади. Зачем же я здесь? И один?» — Он повернулся и увидел посреди зала дверь. Она ни за что не держалась и, паря в воздухе, лишь слегка касалась нижним краем пола. Молодой человек медленно приблизился. Дверь со скрипом отворилась. В чернеющем проёме зияла пустота.

«Вперед, — услышал он тихий голос, — смелее. Но прежде сорви листок».

Только тут он обратил внимание на маленький синий лист, неровно приклеенный к боковине двери. Рядом с ним виднелось множество следов от предыдущих.

— Там много твоих друзей.

Он присмотрелся к бумаге и прочёл:

Где злободневность зла ежеминутна,

Злодеев злостны злодеянья там.

Зла пропасть сластна, духу — недоступна,

Зато всегда открыта настежь вам.

Здесь каждый злобно смотрит на другого,

И на себя он зол, что злобный взгляд поймал.

Злосущих тьма с предела рокового.

Злосчастливы лишь те, кто души изломал.

— Бред.

— Так и есть. Но таков порядок — нужно прочесть, прежде чем получить.

— Что?

— Всё. Не пожалеешь. Ну же, — зов стал ещё тише, — всего два шага, тебя там ждут.

Подчиняясь гипнозу вкрадчивого голоса, он шагнул и… застыл. Непонятное эхо от ударов сердца застучало в его груди. Молодой человек, постояв мгновение в нерешительности, опять подался вперед. Стук сердца начал отдаляться.

— Что ты делаешь, сын! — вдруг услышал он душераздирающий окрик.

Парень замер от неожиданности. Медленно повернувшись в сторону, откуда раздался голос, он увидел вход в подвал загородного дома. Сомнений не могло быть — это был крик отца. Поколебавшись секунду, ещё не отойдя от шока и лихорадочно обдумывая свои действия, осторожно направился к входу. «Подожди здесь», — бросил он старухе. Та с ненавистью и уже вызывающе глянула на парня.

Сделав несколько шагов по ступенькам, он остановился в изумлении: человек в коляске тянул к нему руки. Лицо источало такую мольбу, что необъяснимое волнение, возникшее в груди ещё там, наверху, стало вдруг вытеснять что-то инородное, гадкое из тела. Рядом с коляской по-прежнему стоял здоровенный детина. Женщина забилась в угол. Сердце стучало как-то непонятно, двойным стуком и вдруг напомнило ему о чём-то давно случившемся, будто не с ним, но которое рвалось случиться именно сейчас.

Объяснения состоянию не было. Только мысль — уйти, сбежать. Силясь понять, как такое могло произойти и что делать, молодой человек крепко сжал перила пальцами. «Остынь. Включи мозги. Контролируй себя, — он старался выглядеть спокойнее, — анализируй, выиграй время. Выход есть». Но до отцовского опыта контроля ему было далеко. К счастью, и до другого опыта тоже.

— Родной мой! Выслушай меня! — взмолился отец.

Вот выход. Он ничего не терял. И получал время.

— Говори, — выдавил сын.

— Приведя этих, — отец кивнул в сторону, — ты думал, что я жил последние годы. Скажи мне, ты так думал? — чуть тише произнёс он. Тот молчал. — Ты думал, что они для меня самое страшное? Так знай же, сама казнь не может быть страшнее её ожидания. Тысяч ночей ожидания. У меня внутри давно уже не легкие, а тряпки, не желудок, а мешок, не сердце, а брякающий кусок мяса. Мое… моё настоящее сердце бьется у другого. Сегодня ночью я видел, у кого. Однажды, как и ты, я закрыл за собой дверь. И услышал эхо внутри. И чем дальше я отходил от двери, тем яснее чувствовал его отдалявшийся звук, пока тот не исчез совсем. Так началась моя другая жизнь, о которой ты знаешь. Только о ней ты и знаешь.

Молодой человек машинально приложил руку к груди.

— Как только такое разделение происходит, обратного пути нет. То же самое случилось с твоей матерью. Теперь… и с тобой… может.

— Какая дверь? — прошептал сын. — Что за жизнь?

— Когда я убил своего отца. Точно как ты. Вместе с ними же. И получил другое имя. А потом… потом будет ещё одно. Я знаю. — Гробовая тишина повисла в подвале. Только всхлипывания женщины в углу говорили о том, что всё происходит в реальности. — Никто не знал моего настоящего имени. Но лучше бы его и не было. Они, — отец снова кивнул на детину и женщину, — не существуют. Ничего они не могут сделать мне. Никому на земле. Только казалось, что происходит желаемое тобой. Их подсунули тебе. И мне давным-давно. И миллионам людей на этой планете. Для тех, кто посылает их нам, важно лишь твоё решение. Именно мысль, предваряя поступок, губит человека, как и его последствия для людей. Согласись, уже не важно, случилось ли такое в реальности. Умертвили они меня или нет. Твоя уверенность в этом и есть приговор. Приговор смерти. А ходить по земле можно и дальше. Но место тамдля тебя уже есть. Подпись поставлена.

Вдруг неестественно глубокая морщина пересекла лоб сверху донизу, губы отца затряслись, и дрожащим голосом он прошептал:

— Понимаешь, сын, иногда совершается чудо великое на земле. Когда двое берут друг друга за руки и вместе делают шаг вперёд. И появляется третий. Из ничего. Ниоткуда. Сегодня я держал за руку твою мать.

Крупные слёзы на щеках молодого парня были не единственным, что выдавало день его рождения.

— Отец, — прошептал сын, опускаясь на колени перед коляской. — Прости, отец!

И услышал в ответ:

— Береги имя, сынок. Ведь настоящее имя у всех одно — Человек! Будь мужчиной, на котором они споткнутся. Последним мужчиной. Я знаю, такой должен появиться!

Пространство, наполненное чуждым родившемуся духом, медленно растаяло, расступаясь и открывая дорогу жизни.

Микеланджело отложил кисти и с улыбкой посмотрел на картину. Обращение Павла состоялось. Трогательная мечта, казавшаяся несбыточной, осуществилась. У него, у автора и у персонажей.

* * *

— Ты сошел с ума! Что ты наделал?! — Хельма вытирала ладонями мокрое от слёз лицо. Но непрерывное рыдание превращало её действия в бессмыслицу. — Это конец, конец. Что будет! А зачем его, его-то зачем? — она указала на ещё державшегося за Сергея пожилого мужчину. — Всё так хорошо шло, так складывалось! — и, уже закрыв лицо руками, зарыдала с утроенной силой.

— Да прекрати ты! — закричал Сергей и тут же, опомнившись, мягко освободился от рук спутника. — Фёдор Иванович, не пугайтесь. Сейчас всё устроится, — и, понимая нелепость своих слов, не дожидаясь реакции изумленного старика, снова повернулся к Хельме: — Что? Что произошло? В чем причина истерики? — воскликнул он, озираясь. Только сейчас до Сергея дошло, что они оказались на том же месте, откуда его сбросила Софи.

— Конец! Переписал конец! Ведь ты попал сюда до того, как изменил его, всё уже случилось! И Револина, красная кофточка, поменяла имя на такое красивое. Всё так хорошо складывалось! А сейчас я снова должна бояться за себя!

— Красная кофта? Сиделка? Так вот почему она меня не узнала там, в катакомбах! — Страшная догадка заставила его обернуться — на месте трёх граций прозрачной стала правая, а не средняя, как прежде.

— Ну, понял, что натворил?! — по-прежнему сквозь слёзы прорыдала Хельма.

— Да что с того? Не лучший исход, но по-другому… сын убивает отца! Так лучше, что ли? И как убивает!

— Да пойми, это всё случилось, уже есть во времени, — несколько спокойнее, но всё ещё всхлипывая, продолжала Хельма. — Мы не можем стирать в памяти людей того, что произошло! Уже произошло. Только Грумонд. — При этих словах она странно, словно опасаясь чего-то, посмотрела вдаль на скалы, свисающие над урочищем. Только сейчас Сергей обратил внимание на них, точнее, на одну деталь — именно свисали, а не вздымались. Будто какой-то злобный шутник перевернул декорации ущелья, выворачивая драму наизнанку.

— Подумай сам, — продолжала она, — как они будут жить, зная, что один уже когда-то умертвил другого в нечеловеческих муках! Как ты представляешь себе их радужное будущее? Их совместное существование? Да никакого таланта не хватит описать! Это же хуже смерти для обоих! Ад! — Она сделала паузу, смутившись. — И потом… третьей смерти я не перенесу. Сам ведь говорил, что написано пером, то… А другие… другие люди? Сослуживцы, секретари, знакомые — они же знают первую концовку? Их что, объявят сумасшедшими?! — она снова почти кричала. — Да ещё треснувшая плита в музее схлопнется, и не в одном. Сердце снова застучит! Камилла оживет! А кофточка-то уже примерена! И персонал как тронувшийся сам знаешь куда… Ты слышишь… слышишь меня?! Понимаешь, что произойдёт со мной, с тобой, а теперь уже и с ним? — она указала на обомлевшего старика, вытиравшего со лба пот. — Наконец, пожалей читателя! Поверь, он был бы на моей стороне! Ведь не на утлой шхуне в штормовом море, чтобы его бросало от одного борта к другому каждые десять страниц! Да ещё ударяясь при этом о шпангоуты!

— А то, что предлагаешь ты, разве не шпангоут? Скажи, разве это не верх жестокости?!

— Да кто ж тебя заставляет так убивать отца? Пусть как все. Придумай что-нибудь! А то, что натворил он, не изменить никому. Так и ответил же… здесь.

— Боже мой, боже мой, — несвязное бормотание стоящего рядом человека, который оказался невольным свидетелем непонятной ему сцены, заставило обоих замолчать. Их спутник лихорадочно переводил взгляд от одного говорившего к другому. Рука с мокрым платком почти непрерывно тряслась.

Сергей подошел к нему и взял за плечи:

— Фёдор Иванович… мне очень жаль, я обещаю вам, что всё это закончится… Понимаете, это не явь. Как бы вам объяснить… Вы ведь мистик, поэт ночи. Ведь бывало, вы расставались со своим телом и… на время… покидали, отходили от него. Так? Так же, как и я, как и… — он хотел было показать на Хельму, но вовремя спохватился, — как все остальные сегодня. Ну же, Фёдор Иванович.

— Да, да. Бывало, конечно, — всё ещё вздрагивая, пробормотал тот. — Но чтоб так, простите, простите старика. Я и раньше-то не верил до конца, а тут… не беспокойтесь. — Он, по-прежнему волнуясь, постепенно приходил в себя.

Хельма перестала рыдать и, уже спокойно наблюдая за разговором, вдруг тихо произнесла:

— Но это всё так… главного я тебе сказать не могу. А оно страшно, страшно! Так что лучше оставить всё как было. Пусть идет своим чередом. Будет лучше всем, поверь. Последнее небезразлично тебе, я знаю. — Женщина заторопилась. — Умоляю… побыстрее, ну же! — она с отчаянием посмотрела на Сергея. — Ну хорошо, просто перенеси это в конец. Отсюда убери.

— А он? Что будет с ним?! — Сергей порывистым движением указал на старика.

— Ему придётся вернуться… Нет, нет, не туда, — видя замешательство пленника, поспешила выкрикнуть Хельма. — В свое имение, к себе, к ночной свече. Решайся! — Уже глядя на молодого человека, с мольбой произнесла она: — Дорога каждая секунда!

— Но как это сделать… и когда? — развёл руками Сергей, почему-то внутренне соглашаясь с ней, хотя только что на уме был другой вопрос.

— Немедленно! Прямо здесь. Пока ты ещё в «шепотах». Вот перо и две последние страницы. А дальше… встре-тим-ся-а-а-а!.. — голос, замедляя интонацию и поделившись на слоги, потонул в гаснущем сознании.

Он резко сел. Спальня, ночь, луна. Сердце колотилось. Самого трясло. Быстро нащупав пижаму, прошёл в кабинет. На столе лежали два листка. Щелкнув, зажглась настольная лампа. Его любимая лампа из итальянского фарфора с позолотой.

— Что, что я там написал? Так… вот, — Сергей зашевелил губами…

Зима умирала. Последнее желание приговоренных к такому же концу выполнялось неукоснительно. Он писал такие просьбы много лет, но все оставались без ответа. Дело было в их необычности — осуждённый просил свидания с матерью. Умершей матерью. А покидать место заключения запрещалось. Последними словами в его ставшем достоянием гласности интервью было обращение к людям с такой просьбой. Наконец они были услышаны. Беспрецедентные меры безопасности требовали одного — отсутствия на кладбище посторонних. Все были удалены. Кроме сторожа, который должен был проводить их. Странный человек в попоне извозчика, шедший впереди вооружённых служащих пенитенциарной системы, не спешил. Опираясь на короткий изогнутый шест, он шёл так медленно, что старший дважды окликнул его, прося поторопиться. Тот не реагировал. По истечении ещё двадцати минут терпение старшего иссякло. Он обогнал провожатого на шаг и, остановив того толчком в плечо, сквозь зубы процедил:

— Ты что, издеваешься над нами? Старик! Мы на службе, на государевой! Понял?

Сторож, поставив посох впереди себя, оперся на него обеими руками:

— Знаете, тот художник, что имел собственную галерею на Знаменке, считал так же, но добавлял: «Моя судьба меня уничтожает», — и, оставив изумленного охранника стоять, сделал два шага в сторону. — Ну, вот и пришли, сынок. Она здесь. — Кивнув на могильную плиту, он в упор посмотрел на человека в наручниках. Тот медленно повалился на снег.

— И Вагнер не помог, — как бы продолжая свою первую мысль, заключил сторож, обращаясь уже к самому себе.

Когда суета утихла и осуждённого унесли, старший, стряхивая с воротника снег, произнёс:

— Я что-то ничего не понял, старик.

Тот вместо ответа снял попону и протянул её одному из стоявших рядом:

— Передайте это сыну. Он знает, для чего, — и, помолчав, добавил: — Сейчас у него совсем другое имя.

С этими словами сторож опустился на мокрую от таявшего снега плиту.

Прошло несколько часов.

— Жив, отец? — Окрик привёл мужчину в чувство. Молодой парень тряс его за плечо. Рядом стояла девушка. — У тебя на шапке снега в ладонь, — повторил тот, заглядывая сидящему в глаза.

— Жив ли? Нет, я умер три часа назад.

Парочка, недоуменно переглянувшись, направилась вглубь кладбища по запорошенной аллее.

Через полгода наступила осень. Он нигде не работал и только ждал, приходя сюда каждый день, подолгу сидя у изголовья. Но каждый день ожидания обманывал его. Наконец это произошло.

Ночью была гроза, какой не помнили даже камни. Молнии раскололи два стоящих неподалеку дерева — старый умирающий дуб и ветвистый клён. Служащий во время обхода, на могильной плите рядом с клёном, нашёл странную кучку пепла. Но ещё больше его удивила трещина, расколовшая плиту пополам. Он мог поклясться, что раньше её не было.

«Ты так и не решился! Ты все-таки оставил ему шанс! — услышал Сергей отчаянный крик Хельмы. — Обоих! Надо было… обоих! Только тогда… я и ты… здесь…»

Ветер унес последние слова ввысь.

Именно в этот момент в кабинете директора Пушкинского музея раздался телефонный звонок.

Так встретились тамРегонд и Камилла. Отец и мать. Катастрофа не помогла.

Долгий протяжный гудок круизного лайнера гулким эхом отозвался в отрогах урочища Уч-Кош.

Ялта

– Представьте себе, было время, когда я серьёзно решил, что жить не стоит, и ухватился за самоубийство.

— Ну?

– Я всё приготовил… написал письма… взял револьвер…

– И раздумали?

– Нет. Ко мне вошла мать.

(А.С. Суворин. Пьеса «Татьяна Репина», 1888 г.)

— А теперь тебе надо бежать. — Шепот привел сидящего в чувство — холод стены, к которой прислонился Сергей, с предательской дремотой подступал к нему. — Этот парень на телеге со старухой, думаю, уже понял обман. Жаль, что так вышло. А ведь впереди столько отливающих бронзой поворотов. Видно, не судьба пройти до конца. А может, только сейчас? Всяко бывает.

— Ты ещё здесь? — Молодой человек машинально огляделся.

— Нет, это ты ещё здесь. Хотя пора бы думать о моей просьбе. А я ухожу.

Вдруг он почувствовал за спиной усиливающийся сквозняк.

— Торопись, говорю, — отдалось под сводами.

— Но куда? Куда бежать?! — мужчина уже стоял на ногах.

— Большинство предпочитает назад, таскать камни… Тебе туда путь закрыт, по двум уже причинам. Но и налево не выдержать — лабиринты совести… не по зубам… — с сожалением вздохнула невидимая собеседница: — Беги в правую галерею и только прямо… И вниз…

Сергей, не дождавшись конца фразы, бросился вперёд. Факелы по-прежнему освещали каждый поворот, но цифр уже не было. Через несколько минут он остановился у очередной развилки, прислонясь к стене и пробуя отдышаться. Сквозняк тут же дал о себе знать. Затаив дыхание, беглец прислушался — из тьмы тоннеля, откуда гнала его сама смерть, донёсся непонятный шум, напоминавший скрип телеги. Страх, было отступив, вновь охватил его и заставил буквально рвануться вперёд. Крутой уклон облегчал задачу.

Прошло ещё немного времени, и вдруг сквозняк, ощущаемый уже на бегу, перешёл в ветер, а в шуме из-за спины, отчетливо послышались удары колес о камни.

«Настигают! — мысль, которую он гнал от себя, превратилась в реальную угрозу. — Не успею!»

Сергей в отчаянии огляделся по сторонам. Неожиданно перед самым факелом он увидел подобие пещеры уже с несколькими галереями и заметил в стене неглубокую нишу. Мужчина замер, буквально вдавившись в неё. Шум перешёл в грохот, и, поднимая столбы пыли, мимо пронеслась телега, но тут же, к ужасу, остановилась.

— Он не пробегал здесь, — услышал Сергей спокойный низкий голос.

Отдаленный разговор двух человек позволил выдохнуть. Неожиданно отблески пламени задрожали и поползли в сторону беглеца. Он всё понял — кто-то снял со стены факел. Звук приближающихся шагов не оставлял ему шансов.

— Что у тебя завтра? — по-прежнему спокойно спросил первый.

— Завтра? Завтра, миленький, ничего, — усмехнулся старушечий голос, в котором Сергей сразу узнал красную кофточку. — Всё у меня сегодня, — добавила спутница.

Странный диалог был отчего-то ему знаком.

* * *

Каждый мэр курортного городка Ялты, что на берегу Черного моря, строго на юг от Кремля, обязательно строил фонтан.

Для чего их строили, никто толком не знал. Скорее другие задачи были им не по плечу. Но жители, размышляя об этом, пришли к убеждению, что отцы города считали возведение фонтанов началом инноваций в экономике городка. Обещанных им давным-давно. Так давно, что некоторым нужно было напоминать о таких обещаниях. В этом все были едины. Но вот в чём изюминка проекта, какая скрытая пружина даст толчок их выполнению — здесь озадаченные граждане делились на три группы.

Первая, самая многочисленная, считала, что изюминка эта в услаждении глаз отдыхающих, приносящих немалый доход городку, и придании знойной набережной приятной свежести, несомненно, поднимающей настроение. С него и должно всё начинаться, считали они, облюбовав для размышлений Банный переулок. Называлась группа красиво — «Услада взору». К тому же тираж портретов управителей этой группы поражал воображение.

Другая всерьёз считала, что фонтаны — результат строгого следования генеральному плану развития. Тайному. И нечего копаться, домысливать и приставать с глупыми вопросами к градоначальникам, ибо тогда тайна перестанет быть таковой и идею просто украдут. А такого исхода не хотел никто. Убеждённые в своей правоте, они и назвали себя «Справедливой общиной». Портрет управителя этой группы с некоторых пор висел только у него дома.

И лишь третья, совсем малочисленная, в которую входили сами отцы города, знала правду. Фонтаны строились ими в память о себе. «Ведь решение должно быть простым, как все гениальное, — наивно думали они, начитавшись блогеров. — Должно лежать на поверхности и не требовать особых усилий. И вообще произойти само собой. А раз так, раз случиться событие может в любой день, то на чей фонтан удача выпадет, тот и будет увенчан лаврами. Опять же, если останется лишь фонтан, беда невелика — всё память о тебе». — Так мечтали «отцы» и вместе, и по отдельности, и на ассамблеях, и в тиши уютно устроенных для дум кабинетов. Но смелые мечты вовсе не совпадали с мыслями даже ближайших назначенных ими же помощников. Поэтому правили те в окружении предателей. Но по-иному и не могло быть. Правда, один начал догадываться об этом. Но лишь догадываться. И страшно никому не стало. Само же отсутствие страха друг перед другом сближало. И успокаивало. А на всех приёмах, где они необыкновенно часто показывали как бы невзначай свои дорогие часы, обсуждалось лишь одно — кого назначить следующим мэром. Искренне полагая, что «не боги горшки обжигают», а также помня выражение классика о «кухарке», члены этой, как уже говорилось, самой малочисленной группы с рвением начинали делать и делить одно и то же, не понимая разницы в двух великих русских глаголах. Но и это было объяснимо — гораздо свободнее владели они наречиями иностранными. А там такой разницы нет. Как между «ты» и «вы» в великом колониальном языке. Ну не понимали они разницы.

Никто давно уже не помнил имён градоначальников, так похожи были дела одних на обещания других или наоборот, что можно было запутаться не только в именах, но и в должностях, которыми те обменивались слишком часто. Чего греха таить, порой путали, кому в какую дверь сегодня идти, и потому держали отдельный департамент по табличкам на кабинетах, который и хранил расписанный календарь великого Цезаря.

Так и текло потихоньку время. Годы шли, но ничего не менялось. Все даже стали привыкать к размеренной жизни, постепенно приходя к мысли, что и так неплохо. Честно говоря, люди и раньше-то не особо верили в лучшее, понимая, что всё обещанное — на самом деле утраченное, но забытое усилиями властителей, уже канувших в Лету. И с присущей народу хитринкой наблюдали, как «нынешние» старались убедить их детей, будто ни счастливого детства, ни лучшего в мире образования, ни достойных, да и вообще добрых отношений между людьми никогда в городке не было. А цены никогда не снижались. Это единственное, что им пока удавалось. Покашливание народа в кулак по баням не устраивало поэтов, в отличие от власти и пишущих детективы. Последние, в благодарность за приглашения, даже придумали начальству объяснение — табак. История же той, прежней жизни была предана забвению. Как и в семнадцатом. Ловко и удачно. Опять же, согласно традиции.

«Но, наверное, такова судьба нашего городка. И есть какая-то тайная правда в том, что всё повторяется вновь и вновь». — Так думала интеллигенция, за долгие годы инноваций усвоившая лишь пару новых и к тому же чужих способов отъёма денег — мюзиклы и арт-гараж-балеты. Да, пожалуй, ещё и ударившись где-то головой, пришла к выводу о пользе личных встреч с властью, наивно полагая, что онивстречаются с ней, а не наоборот. И даже, о ужас, осмеливалась журить её после этого. Опять же с умыслом, в оправдание перед остальными. Но наград за смелость требовать не решалась. Ни-ни. И предлагая написать «портретик» венценосцам, мучилась по ночам, считая даже это риском и подвигом, вздрагивая при слове «Баргузин». Ведь «мотор ревёт, а кто знает, пропасть или взлёт?» — как случилось однажды с самым лояльным градоначальником за отказ вернуть карточный долг. Охранные грамоты — портреты и фотографии с ним, на той же Знаменке — превратились в приговоры, приходящие в полосатых тельняшках, опять же, по ночам и грозя пальцем обезумевшим обладателям. Впрочем, как и во все времена, находились питерские изгои, у которых правда, радость и доброта в музыке «Сольника» совпадала только с радостью молодости. Ну, ещё с дядей Мишей и его волшебным саксафоном, а вовсе не с площадями первопрестольной.

Сам же городок продолжал расчетливо жить за счёт отдыхающих, всё-таки бьющие фонтаны были так великолепны! Ну и продаж в дальние страны воды — её было так много! К тому же туда постоянно приезжал певец, сам изломавший свою судьбу и ничего не получивший взамен. Хотя в молодости ему грезилось иное. Видимо, бедняге фонтаны дарили отдохновение. И оно ему потребовалось, когда однажды, по неосторожности выйдя из тела, он попал в страшные катакомбы. Надежда забрезжила, за него порадовались, но потом всё улеглось. И жизнь потекла по-старому. Так принято было в том городке.

Фонтанов же становилось всё больше и больше, и однажды оказалось, что вся набережная застроена ими. Но воды на все творения «отцов» стало не хватать, и наконец она иссякла совсем. Никто из них не догадывался строить водопроводы. Все увлекались одним и тем же — грёзами о своём месте в истории. Даже с курьёзами. Один из подданных, кладовка для хранения картин которого показалась слишком ему мала, быстро сообразил, что, подарив портреты градоначальников городу, получит галерею у самого Кремля. И провернул это. К арт-гараж-балетам добавился ещё один способ. Все бросились вслед… но остались ни с чем. Точнее, со своими кладовками. И никто не заметил, как грёзы о месте в истории ловко подменили местом на стенке. Или у стенки, или… впрочем, решать вам, дорогой читатель.

А вода всё убывала.

Успевшее разбогатеть окружение покинуло город, справедливо полагая — где теплее, там и родина. И они не лукавили, потому что думали так и раньше, когда вызвались послужить градоначальникам.

Картина была удручающей. Люди поняли, что стоит исчезнуть чему-то малому, незначительному в их жизни, как всё вокруг обнажит свое уродство, и они останутся беззащитными. Но это было единственное, что поняли они. Между тем городок утратил свою привлекательность и захирел. Фонтаны со временем разрушились, и набережная опустела. Жители обеднели. Пасмурные дни чередовались с унынием. Забрезжила так знакомая перспектива повторения. К тому же злые соседи стали подступать к ним с вопросами: куда подевалась вода?

Но однажды один из жителей, старый-престарый доктор, сказал им, что соседи вовсе не плохие, а плохи отцы города. Это были ужасные слова. Но люди, несмотря на выкрики интеллигенции, решили дослушать его до конца.

— Что же нам делать? — спросили они.

— Ответить на приглашение жить вместе.

— Да, но у них общий для всех народов градоначальник!

— Примите и его.

— Но нас пугали, что тогда заберут нашу воду!

— А разве вода была когда-то вашей? Вы ведь могли только смотреть на фонтаны. Зато помощникам их градоначальника, в отличие от наших, некуда, да и не на что бежать. Они такие же, как все. Разве это не главное для вас и ваших детей?

Все, кроме «освоивших» пару новых способов, резонно согласились, что в помощниках и была главная беда городка.

И вот началась новая жизнь. И радость с благополучием, утерянная когда-то, опять пришла на улицы Ялты, в домах перестали запирать двери, и все поняли то, о чём писали в пожелтевших письмах их прабабушки друг другу. И люди быстро-быстро забыли прошлую плохую жизнь. Чтоделало её несносной. Снова потекли годы писем друг другу, которые тоже начинали желтеть.

Но однажды в городке появился умный, необоснованно вальяжный человек, к сожалению, так и не окончивший православного университета, хотя сам, ограничивая себя тяготеющим присутствием на главных церковных службах, ни за что не согласился бы с подобным выводом. Зато слушал шептунов, верил астрологам и понимал толк в умении подать себя… слыл даже йогом. В общем, как бы менее личность, но увлечённый. Он-то и взялся исправлять забывчивость, посчитав, сколько воды пришлось бы на каждого, не делись они ею с соседями. А значит, и денег. И все в который раз задумались. Ведь хотелось жить ещё лучше. Иметь дома побольше, спать послаще и есть повкуснее. Но от кухонного шоу — уже поднадоевшего заработка и без того не бедных, но примелькавшихся лиц — слаще не спалось. Лишние же деньги манили. А как осуществить мечты — не знали. Да и доктор уже помер. Такое тоже случалось, а другого в подобных случаях никто никогда не мог найти. Потому что не было веры, и не только в удачный поиск. Люди потеряли её давным-давно. Как только увлеклись «кухней», чтобы послаще спать.

Тогда человек, обманув их заманчиво посчитанной водой, рассудил, что раз те помочь себе не в состоянии, пусть изберут его градоначальником, и он подумает за всех. Сами же говорили: прежний надоел. Люди так и поступили — слишком глубоко сидела в них привычка, чтобы за них кто-то думал. В храмы стали ходить, как положено, Пушкина же давно забыли, думая, что это название музея. И одиннадцатого августа в эстрадном зале на набережной, как обычно, пела самая несчастная женщина российской эстрады. Попросили лишь об одном — делить по справедливости. Он обещал улететь на Марс и ещё куда-нибудь… В задумчивости.

Ровно через год на набережной появился первый фонтан. Рядом с ним стоял первый полицейский. Приехал первый отдыхающий, а вездесущие японцы, щёлкающие камерами, стали вдруг выше ростом. Объяснений могло быть два: успехи в питании или просто успехи, но уже китайцев. Так что не всегда обман оборачивался катастрофой, этот урок, детям ещё предстояло выучить. Про полёты забылось само собой. Все началось заново, хотя перемены были налицо.

Только вот у старухи, чёрт бы её побрал, появилось старое корыто.

Всё пошло бы заново, если бы не одинокий режиссёр, который стоял в тот вечер, одиннадцатого августа, на роскошной набережной Ялты, напротив короткой аллеи у самого лучшего театра. Он стоял, задумчиво глядя сквозь массу людей, обтекающую его тело с двух сторон, и молча протягивал им флаеры. Те, также молча, соглашались. Запах вечернего тепла убаюкивал в тихом безветрии как прохожих, так и одинокого мужчину. В последнем, во всяком случае, когда Сергей подошел вплотную, уверенности уже не было. Легко можно было допустить и другую причину задумчивости. Он взял зеленоватую бумажку и прочёл: «Приглашение на спектакль. Сегодня в 19–00. Вход свободный».

— О чем спектакль, Василий Иванович? — также с некоторой отрешенностью спросил он.

— Я расскажу вам, как справиться с богатством.

— А разве с ним нужно справляться? Да и нет у меня никакого богатства.

— Есть. У каждого имеется много ненужного, и человек не знает, как справиться с ним. А ненужное растет… растет, пожирая любовь. — Мужчина вздохнул.

— Вы не узнали меня? — глядя на режиссера и чуть прикрыв рукой рот, покачал головой Сергей.

Лица на том не было.

«Точно, пожирает!» — мелькнуло в голове. Горечь и отчаяние — вот всё, что можно было прочесть на месте бывшего когда-то театральным лица.

— Нет. Не узнаю. — Режиссёр протянул приглашение очередному прохожему.

— А что же… из этого «многого» самое ненужное?

— Деньги.

— Василий Иванович, вы никогда не сможете объяснить людям, почему им не нужны деньги, — на глазах Сергея выступили слезы.

— А как же Занусси? Ему тоже отправлено приглашение…

— Но он не знал ответа… Да жив ли он?

— Жив.

— Так почему же молчит? — Отчаяние в который раз овладело им. Сергей тяжело вздохнул и, закрыв глаза, приложил руку к груди: — Вы не знаете, как мне больно.

Режиссёр перевел взгляд на говорившего:

— Кажется… мы знакомы… Я припоминаю, у вас тоже болит сердце.

— Разрывается.

— Но не всю жизнь.

— Последние годы.

— Повезло. Иначе мы не встретились бы. И вам не достался бы флаер. — Режиссёр снова протянул кому-то зеленую бумажку.

* * *

Когда факел выхватил из темноты его лицо, Сергей зажмурился. Через мгновение он уже видел перед собой двух людей.

— Ловко, ловко ты обвел нас вокруг пальца, — молодой человек в серой тройке, держа впереди себя факел, приблизился. За ним ковыляла пожилая женщина в красной кофте. — Ба! Старый знакомый! — протянув руку с огнем к лицу Сергея, воскликнул парень. — Надо же, а там не узнал. Искал-то другого, а нашел оригинал! Вот везенье! Зараз обоих в одном лице. Так это всё его шуточки с сюжетом! — обратился он к спутнице, указывая на вжавшегося в стену беглеца. — Думал порезвиться со словом? Безо всяких последствий? Сам же знаешь, какая сила за скрипом пера! Гораздо больше, чем в колесе телеги. Телеги твоих преступлений! Так что… отличаемся только весовыми категориями. Да и то как сказать! — Молодой человек вдруг захохотал и, обернувшись к старухе, протянул факел: — На, посмотри в последний раз! Слово «последний» у него любимое! — Рука говорившего потянулась в карман.

Сергей вдруг обомлел: лицо того позеленело. Как давным-давно то же самое увидела одна женщина, но с каплями пота на лбу.

— Последнего желания не спрашиваю. А вот последние слова услышишь… поручили… — и с сожалением на лице парень произнёс: — Гибнешь за слово, а не за металл! Везёт дуракам! — Новый раскат нарочито громкого хохота заставил беглеца съёжиться. Молодой человек, сплюнув, решительно шагнул вперёд и… охнув, повалился на каменный пол. Позади с булыжником в руке стояла его спутница.

— Я же говорила, всё у меня сегодня, — наклоняясь к вознице, пробормотала та и повернулась к беглецу: — Вот и сгодился камешек. Служба расставаний. Добро пожаловать в одиночество. — И, ухмыльнувшись, добавила:

— Не думай, особых симпатий к тебе нет. Просто ты должен переписать конец.

— Я уже сделал это! — воскликнул ошеломлённый Сергей.

— Как сделал? А я… а меня?.. — Лицо женщины перекосило от страха. — Черт, — и тут же, глядя на распростертого мужчину, прошептала: — Что же я натворила… если б знала… он ведь уже стал кем нужно.

Мгновенно сообразив, в чём дело, Сергей выкрикнул:

— Успокойся, впереди у него достаточно времени в романе! А вот у меня — нет!

Вдруг кофточка начала менять цвет и, расплетаясь на отдельные нити, сползать со старухи. На сером неопрятном платье появились странные просветы, и оно стало рассыпаться, исчезая на глазах. Через мгновение перед ним, удивлённо оглядывая себя, стояла обнажённая молодая женщина.

— Софи! — ахнул Сергей. — А кофточка… откуда?

— Не ожидал? Да и помнил ли вообще? Кофточка, говоришь? — она усмехнулась. — Перешла… Перешла по наследству. По неизбежному наследству… Все мы, совершая зло, что-то получаем от него. А кое-кто рвется получить. Впрочем, чего болтать-то… Быльем поросло. А вот сейчас… сама не рада. Подожди я минуту и пойми, что конец переписан, тебе бы уж точно несдобровать! Жаль, что нам запрещено… — тяжёлый взгляд упёрся в мужчину. — Но не радуйся. Со мной обратная проекция не пролезет. Проход узковат, да и поздно, — зло и с сожалением отрезала она. — Что же ты удумал сделать дальше? Хотя пусть с этим разбирается Грумонд. У него сейчас веская причина. Очень веская, с видами, — женщина ухмыльнулась, — на тебя. Всё на карте. Неужели всерьёз не догадываешься? — София внимательно, словно стараясь проникнуть в мысли, смотрела на остолбеневшего Сергея. — Вижу… не сознаешь. Наивный дурачок-чок-чок. А мне, то есть нам, лезть в это дело себе дороже. Сейчас такое начнётся! Только вот подружке надо мозги вправить. Конец-то ясен. Да по-другому и быть не могло, — уже озираясь, пробормотала она. — Ладно, чего уж, как ты говоришь, что написано… то не вырубить… хм, пока жив. Топор-то по ночам приходит? Вижу, вижу… — и, резко протянув руку, больно схватила его за кисть.

Чудовищный вихрь поднял не только многолетнюю пыль пещеры. Мелкие камни, больно и, казалось, одновременно ударив Сергея по лицу и рукам, словно сожалея об упущенной жертве, осыпались вниз, как только, расступаясь, своды выбросили мужчину и женщину в прохладу ночного воздуха. Через минуту они были уже у творения Кановы.

— Господи боже, а это ещё кто? — Тютчев, крестясь дрожащей от волнения рукой, с изумлением смотрел на обнажённую спутницу своего нового знакомого. — То исчезаете, то появляетесь…

Удивлению Софи также не было предела:

— Мужичонки-то все плодятся. С чего бы? — она уставилась на подругу, стоящую поодаль. — Поясни, милая! Этот должен быть далеко.

Но Хельма, не обратив внимания на реплику, вдруг вскрикнула:

— Ну? Переписал?

Софи, быстро сообразив, чтоглавное в этой сцене, расхохоталась:

— Ах ты плутовка! Да куда он делся бы! — И как-то невесело пропела: — Белели косточки в пещерах лабиринта… а я плясала и кружилась как могла… — Но тут же презрительно бросила: — Сдох бы сам от ужаса совершённого. Впереди-то сколько было поворотов! А так живи с этим дальше. И помни, скрип телеги всегда будет возвращаться в твою жизнь! Пока ты… — она осеклась, но тут же, отбросив рукой волосы назад, выдохнула: — Эх, если б… Всего-то минута.

Хельма с удивлением смотрела на неё.

— Да ладно, не бери в голову. Это я так, — женщина махнула рукой. — Что делать-то будем? И с ним, — Софи кивнула на старика. — Куда его? На кой чёрт он нам сдался?

— Я здесь подумал, в имение его нельзя. Именно там и будут искать в первую очередь, — уверенно включился в разговор Сергей, отряхивая пыль и сообразив, что сам нужен подругам.

— А зачем туда, в прежнюю жизнь? Есть место получше… и поближе. Здесь. К собратьям по перу! — прищурясь и загадочно кивнув Софии, произнесла Хельма.

— Это куда же? — глянув на поэта, настороженно спросил Сергей.

— Неважно. Жив будет. Да и сам не минуешь прощальной сцены. Кажется, так запланировано? — София, переведя взгляд с подруги, уже весело смотрела на него. — А мне пора на Большую Никитскую. Да и тебе, дорогая… в Лувр! — добавила она, потешаясь над недоумением пленников. — Ну, милая, раз, два, три! — И женщины одновременно хлопнули в ладоши.

Раздался низкий гул, всё померкло.

Яркий луч солнца заставил мужчину закрыть глаза. Кто-то тряс его за плечо. Обернувшись, Сергей увидел Алексея.

— Вот распечатка.

— Распечатка чего?

— Новой главы из книги, как просили, — явно озадаченный вопросом, ответил парень.

Только тут Сергей вспомнил, что ждёт племянника на «Олимпик Плаза» уже добрых полчаса:

— Лёха, ё-моё, я думал, ты проскочил раньше, не стал ждать… хотел уходить.

— Да не… чуть задержался. Ну ладно, я тороплюсь на работу.

Они расстались. Сергей вспомнил, что договаривался о встрече именно в этом месте, но что между ожиданием и самой встречей произошло нечто невероятное, хотя и похожее на происходившее в последнее время, но и которое ни по месту, ни по времени не имело ничего общего с прежними событиями. «Да, докатился. Остается исчезнуть прямо из-за стола, тогда точно сдадут, — вспомнив странные глаза супруги, подумал он. — Так я хотел… да, купить подложницы к сервизу».

Последнее время Сергей увлекся миниатюрными соусницами с фарфоровыми ложечками, лимонницами, так украшавшими, по его мнению, трапезу, мелкими предметами и прочими совершенно ненужными, на взгляд жены, вещицами. «Может, оттого она смотрела так странно, а ты надумал чёрт-те что». — Догадка успокоила. — Этим и займёмся», — решил мужчина и направился исполнять требование души. Так, по крайней мере, ему казалось в то солнечное утро.

День удался. Всё желаемое Сергей выполнил. Уже вечером, ложась спать, он почему-то долго вспоминал, что связано в его планах с завтрашним днём: тридцатого апреля «Спартак» играет с ЦСКА. Дерби… Нет, не то. Так, вздыхая, незаметно для себя мужчина уснул.

Утром, захватив, как обычно, ноутбук и направившись было к двери, остановился. Стоп. Сегодня Вальпургиева ночь. Вот что не давало покоя вчера. Ай да Вера Петровна! Прошёл ровно год с того дня, как она предупредила об этом. И Сергей помнил, чем закончилось тогда напоминание. «Нельзя сегодня работать. Ни в коем случае. Ничего писать не буду, — решил мужчина, потоптавшись в прихожей. — Самое паршивое в жизни — когда вот так неожиданно меняются планы». — Он не мог этого терпеть. Что ж, не лучшее свойство собственной натуры — неспособность мгновенно перестроиться — было хорошо знакомо. В растерянности Сергей присел на маленький плетёный стул. День, как и настроение, вконец испорченный, не изменил ни долгожданный матч, ни кружка пива «Лёфф».

Впрочем, было слишком поздно. Веретёна судеб нескольких персонажей упруго жужжали почти в унисон, уже не один день ожидая конца. Гулкие переходы уже наполнялись реющим звуком ударов бесчисленных маятников. И, торопя развязку, нагоняли и перегоняли друг друга их неисчислимые ритмы.

Молодой человек, сидящий в кресле, закрыл книгу. Часы отбили три ночи. Он поднялся и прошёл в одну из комнат странной квартиры на втором этаже под странным номером сто одиннадцать. Странным, потому что квартир было всего десять. Ещё более странной атмосферой дышал номер дома — одиннадцать. Витиеватая решётка за окном не мешала дождю, который разыгрался не на шутку и барабанил по подоконнику. Туда, в дождь, словно стараясь проникнуть вглубь обречённой вечно падать воды, смотрели два существа — молодой человек и масонский герб на балконе. Один делал это впервые, другой — столетия. В ста метрах, за дорогой, проступали очертания школы. Ни души. Только накатывающий волнами дождь отмывал асфальт и листья деревьев от надоевшей пыли. Вдруг справа на уходящей под уклон дороге появилась молодая женщина. Он увидел сначала красный зонт. «Надо же, как дома, в кабинете», — мелькнула мысль. Женщина быстро прошла мимо. «Так поздно… и в такую непогоду», — покачал головой Сергей и тут же с удивлением заметил, что та возвращается. Пройдя вниз, женщина опять скрылась из виду. Но теперь мужчина, уже с любопытством наблюдал за дорогой. Интуиция не обманула — та появилась вновь. В этот раз, к удивлению, она двигалась медленно. Поравнявшись с окном, зонт неожиданно замер. «Что ты здесь делаешь, незнакомка, что привело тебя в эту ночь именно сюда?» — улыбнувшись самому себе, прошептал он, явно желая понаблюдать за развитием сюжета.

Женщина медленно повернулась в его сторону. Красный зонт сначала наклонился и тут же схлопнулся. Глаза их встретились. Сердце Сергея замерло. Внизу, глядя на окно, стояла дочь.

«Это ты, что делаешь здесь ты? — отчетливо вдруг услышал он и, отпрянув, успел заметить, как струи ливня распластали волосы по самому близкому, самому любимому лицу в такой бесконечной стене дождя его жизни.

«Зонт, красный зонт посреди снега, на картине, на стене кабинета. Тот, который унесло время!» — Пережитое на мгновение ожило в нем.

— Уносит и тебя, прямо сейчас. Разве ты не читал мои строки на открытках в дни рождения? Не нужно торопить время. Не нужно любить прошедшую двенадцать лет назад женщину. Разве не помнишь тот разговор? — голос дочери не замечал ничего вокруг, кроме безмерно одинокого мужчины в странной квартире.

Конечно же, он помнил. Вечер, двенадцать тысяч километров и телефон, соединивший двух людей, может быть, в самом необходимом для них. Мужчина опустил голову:

— Понимаешь, доча, ты не куришь, алкоголь и наркотики — не из твоей жизни, — начал он тихо. — Ты отдала свой долг родителям. Добавила им много лет. Больше нам ничего не нужно. А всё остальное… нужно ли оно, решать тебе и только для себя.

— А что же остальное?

— Ну, к примеру, выходить ли замуж, рожать детей. Иметь ли успех или деньги.

— Успех?

— Да. Помни, я никогда не перепутаю радость родительскую с радостью за «успех» ребёнка в публичном его понимании. Или с радостью за удачное замужество. Если «удачное» оно оттого, что супруг известен и уважаем. А значит, счастье и благополучие прилагаются. И если такой шаг ты сделаешь для меня, для нашего спокойствия, знай, ты совершишь ошибку. Ничего из этого мы не получим. Не получишь и ты. Такой ход событий худший из возможных.

— Но ведь все хотят выйти замуж… Именно так. Разве не естественно? — так же тихо спросила она.

— Если неестественны цели, ущербно и будущее. Не станет ничего тщательней скрываемого тобой, чем его ущербность. И от нас тоже. Нет ничего тяжелее прятать слёзы и улыбаться людям. Хуже только убеждать их, что счастлива, ибо толкаешь на то же самое. Здесь уже предательство и преступление перед ними. Это занятие утешает многих. Но ты — не «многие». Нужно только понять себя. Не споткнуться. Не погубить.

— Получается, остаться одной бывает лучше, чем вдвоём?

— Именно так я считаю. И со мною тысячи женщин после печали. А ты всегда была умницей и без моих наставлений.

— Откуда тебе известно? Всё, о чём говоришь?

— В те далёкие-далёкие времена, когда море было ещё седое и небеса почти касались земли, люди могли трогать звёзды. — Сергей с отчаянием посмотрел на неё. — Я понял, что жил тогда. Понимаешь, жил. Как объяснить это тебе, маме?..

— Хорошо… Я подумаю об этом во сне…

Дочь всегда говорила эти слова, когда решение было не просто шагом.

Сергей часто вспоминал тот телефонный разговор, который долго откладывал, но никогда не сомневался в его необходимости.

Вдруг он поймал себя на мысли, что капли перестали барабанить по стеклу, и поднял глаза: раскрытый зонт опять заслонял лицо женщины, стоявшей уже на снегу. Такой же, но все-таки совершенно другой снег падал уже медленно и тихо и, сгущаясь, размывал всё больше и больше красное пятно за окном.

Вздрогнув, Сергей обнаружил себя по-прежнему в кресле. «Понятно… — облегчённо вздохнул он, подумав, что обязательно должен досмотреть концовку, и снова погрузился в чтение. Чудной этот Платонов, и как быстро пролетели двенадцать часов». В тягучей монотонности повести, её сонных разнообразов чувствовалась безысходность. Но что-то в них было необычно, и потому желание бросить не приходило. Вот тот самый абзац: «Магический дар матери по наследству передался Насте — она, как её мать, первая умела целовать людей». Конечно! Как он сразу не понял… безысходность, наступая и охватывая, имела конец. Но главным, главным делала удивительный шаг! Целовать людей первым нужно учиться! Вовсе не ожидая ответа. У одних на это уходит жизнь. А другим даже не придет в голову! Вот ты, ты ведь так не любишь сигаретный дым идущего впереди. Нет, ненавидишь! И не дым, а человека! Вот и вся любовь, точнее, её предел. Точка, где начинается обратная проекция — ненависть. И твоя. Ни искать, ни ходить далеко не надо. — Сергей поёжился от неприятной мысли. — Отодвигать предел — вот и весь смысл пути. Каждый день, год, пусть на миллиметр. Пока не поймешь — впереди, во все времена, идёт любимый брат твой. Просто ты забыл, что у вас одна мать. Но беда рассыпалась на лоскуты у камина, раз вспомнил. Ведь, возможно, пережив тяжелейшее потрясение, в первый раз он тянулся к сигарете, когда ты хохотал и дурачился на песке у тёплого моря. И то, и другое было «положено» только в тот день. А завтра… возможно, ему придется оправдать тебя. И тогда… оставят нам долги наши, так же как и ты оставляешь должникам своим, прощая испорченную прогулку. И однажды поймёшь, что дым-то шёл от тебя…

Две тысячи лет назад Онпоказал людям, как можно обнять всех сразу. Нужно лишь умереть… за них же. Протянуть руки к смраду жизни, войти в него, поцеловать прокажённого. Вот «магический дар», о котором говорил странный автор. Убить оковы, чтобы разбудить любовь. А до этого принимать за неё что-то другое… Или… жить, жить и жить… в обмане дальше. Как заклинание повторяя «люблю». Вот выбор! Вот в чем смерть и рождение художника в каждом! Рождение по образу и подобию! Вот где обратная проекция! А все, что написано тобой до этого, просто блуд. Увидел Платонов смерть безысходности. И как увидел! Но если не понимать величия трагедии такой смерти, то не увидеть и отражения счастья… в ней. И, обладая всем золотом мира, человек будет стонать. Стон этот и сейчас слышен повсюду. Только тих он в деревенской избе и душераздирающе громок в роскошных особняках. — Сергей встал и подошёл к окну. — Блуд… блуд. Но почему, почему это не повторилось? Две тысячи лет! Сколько ещё нужно забрать людей? Нет, должно повториться. Надо повторить! Хотя бы попытаться.

Мужчина решительно пересел к столу, зажёг лампу и вывел на листке бумаги заглавными буквами:

«РОЖДЕНИЯ ДЕНЬ»

«Он любил её так, что останавливались часы на городских башнях. Замолкали птицы в немом удивлении, видевшие полземли и знавшие всё на этой планете. Стихал шелест трав под ногами у них, и даже шёпот листьев сада в ожидании чуда доносил только тихие слова любви. Чудо вершилось каждый день. Их объятия длились тысячи мгновений, и в каждое из них природа замирала, стараясь запечатлеть в своем великом дневнике времен небывалое. Даже небеса, доселе просто смотря на землю, останавливали набегающие облака, чтобы отражение невероятного на ней видело всё живое в угасающих глазах своих. И оглушительный всплеск невыразимой словами любви остановил даже водопад вечности, дотоле льющий с пугающей неотвратимостью поток событий, и заставил уносить в небытие только шум печали и горечи. И потемневший водопад, и застывшее время, как и уходящая искрами в небо любовь, казались непонятно странными глухому к человеческой красоте миру.

Он же, касаясь горячими от трепета губами полузакрытых век, увлекал её с тихим шёпотом ввысь, к самому солнцу, не обжигая своих крыльев, как неизменно случалось у людей прежде.

А она слышала Рахманинова все громче и громче, растворяясь в ласках любимого и путая их с теплотою и ласкою набегающих лучей, не опасаясь удивительно розового солнца, уже единственного свидетеля их торжественного и безумного полёта.

Он же говорил ей что-то о семи днях творения, отданных Богом миру, а значит, им.

А она отвечала, что вымолила любовь перед иконой, глядя на две догорающие свечи.

Он же шептал ей о новых мирах, о двух сердцах и мечте, говорившей с ним миллионы дней, слыша в ответ, что именно они и сейчас рождают новые миры. А в счастье их созидания скрыта тайна восьмого дня творения, вершимого уже ими. И тайна эта — прощение двоих, а значит, и всего на земле.

А он снова, как завороженный, шептал ей о новых мирах, соглашаясь и осыпая поцелуями.

Она же повторяла и повторяла слова о догорающих свечах.

Он же восхищал её всё выше и выше, и не иссякала любовь их с той неизбежностью, с какой уносил водопад времени прежние порывы влюбленных.

И заговорила она о пределах любви…

Он же всё кружил и укачивал её, унося всё выше и выше в восходящих потоках, отвечая, что граница уже позади, не давая любимой посмотреть вниз, что происходило всегда раньше. И не смела больше она трогать пределов… покорилась. И не роптала более. И обняло их в благодарность небо.

Задумался Творец, удивлённый неземным великолепием двух созданий Его. И глядя на застывших в робком безмолвии ангелов своих, повелел простить людей ещё раз.

И видя небывалое, приняли дар от Бога люди и стали легче пустоты, наполнявшей их жизнь прежде, возносясь к небу, к чудо сотворившим. И стали все плоть едина.

И дети, и отцы, и матери, и старики. И птенцы в гнезде, и лань в волшебном полете, и поющие камни, и плач радостной земли.

И унесло небытие все безумные глаголы и желания, которыми гнал от себя Любовь человек.

Так и спасла она мир».

— Вы жестоки ко мне, — вдруг услышал он, обнаружив себя стоящим снова в зале своей квартиры.

Почему-то спокойно, не удивляясь происходящему, Сергей повернул голову. В кресле у камина сидел человек. Обычный человек в обычном костюме. Лицо разглядеть в полутьме было трудно.

— Кто вы?

— Не спрашиваю, помешал ли. — Гость не заметил вопроса. — Знаю, помешал. Но выхода нет… Жестоки… — задумчиво повторил он. — Ваши строки, разбегаясь, падают не минутным дождем и проникают в почву… а удобрял её я. Столько потрачено… и чтоб так… Да вы присядьте, присядьте, — незнакомец указал на второе кресло. — Застать нигде не могу. Из леса исчез, аки ангел, — он невесело усмехнулся, — из замка упорхнул, в присутственных местах долго не задерживаетесь. А время идет. Летит, вы правы, прямо мчится! Так что уж извините, коли не желанен.

Сергей опустился в кресло и, вглядевшись в гостя внимательнее, тут же узнал лицо главного персонажа из замка, в стальной мантии.

Словно угадав мысли, тот медленно поднял перед собой кулак левой руки, обнажив ящерицу на одном из пальцев.

— Зачем вы здесь? Для чего? — спокойно спросил молодой человек.

— Вижу, чувствуешь себя в относительной безопасности, — перейдя на «ты», усмехнулся гость. — Должен разочаровать. Встреча со мной не просто событие, а опасное событие.

— Я знаю.

— Ты имеешь в виду главу «Падение»? Из прошлого романа. Тоже разочарую. Не в той библиотеке, где ты хотел бы. А там, откуда и щипцами, помнишь?..

— Я не верю вам.

— Наплевать. Приступим к делу. Впрочем, сделаю тебе одно одолжение… — он неожиданно откинулся в кресло, ноги выпрямились, и тело мелко завибрировало. Лицо вдруг стало приобретать иные очертания, одежда белеть и меняться.

Не понимая ничего, скорее инстинктивно Сергей зажмурил глаза и тряхнул головой. Когда он снова посмотрел на кресло, в нём… сидел Володя Телятников — не просто знакомый, а человек, выручавший его много раз в жизни.

— Ты! — дико заорал он. — Все это ты! Но как..? И когда?! Зачем? Проклятый сон! Не может… — у него перехватило дыхание. — Не может быть!!!

Вдруг сидящий снова стал менять очертания. Через секунду перед Сергеем сидела Светлана Константиновна, соседка по дому. Женщина, сохранившая не только то, за что светские дивы заставляют и поныне худеть кредитки мужей в кабинетах рино и прочей пластики.

— Всё ещё сердитесь на меня? — улыбаясь, произнесла она. — Но элегантность вовсе не достоинство. Кажется, вы уверены именно в этом? Право, не отчаивайтесь, всё впереди…

— Да что же это такое? — выдавил он. — Что происходит?

— Сергей, как там с моим пожеланием? — через мгновение спрашивал у него уже человек в галстуке, в котором тут же узнал Лесового, своего давнего знакомого.

Тот покачал головой и продолжил:

— Виктория — всего лишь отражение в воде… хотя осколков в зеркале таком, поверь мне, вовсе быть не может…

— Какая Виктория?! Екатерининский?! — Молодой человек закрыл глаза и попытался успокоиться.

— Ну, кто тебе более приятен? — услышал он знакомый голос. — Я подумал… быть может, тебе некомфортно именно со мной? Так я могу в любом лице. И под музыку.

— Вы же заставите слушать пятую симфонию Прокофьева. — Усталость и злость сквозили в словах.

— Вроде не причислен? — как ни в чем не бывало удивился визави.

— Не лукавьте. Хотел бы я послушать знатоков о ней. Особенно о второй части. Для чего написано? Что есть такое? И всё станет на место. Но мне голову не заморочите.

— В любом случае выбор за тобой.

— В гробу я видел такой выбор! — поняв, что происходит, резко ответил Сергей.

— Ну, в гробу так в гробу, — согласно кивнул гость. — Меня устроит. Только помни, выбор всегда разный:

«Там в норе, во тьме печальной,

Гроб качается хрустальный

На цепях среди столбов.

Не видать ничьих следов

Вкруг того пустого места.

В том гробу….»

— Твоя невеста! — перебил Сергей, удивляясь своему спокойствию. — Ты ошибся, незнакомец, выбор, в гробу только выбор. Как догадываюсь, ваша мечта?

— Значит, на мой выбор не согласен? И какой же я незнакомец? Мы с тобой почти друзья. Лет пять… Так что… невеста, невеста, дорогой!

Сергей пожалел о сказанном. Он опустил голову, понимая, что, вступив в разговор, уже проиграл. Пусть что-то, но уже…

— Итак, ты задал вопрос, для чего я здесь… смотри… — нарочито громко, не замечая перемены настроения мужчины, произнёс сидевший напротив и, сняв перстень с гекконом, бросил его в нерастопленный камин. Сергей мог поклясться, что в тот самый момент ящерица, спрыгнув с камня на нём, распласталась на запястье левой руки незнакомца и замерла. Тут же в черноте углей что-то зашипело, и через мгновение в заволакивающей мрамор дымке стали проступать причудливые образы.

Он изо всех сил пытался всмотреться в видение.

Вот что-то похожее на знакомые галереи, вот своды пещеры, вот… Сергей обомлел, узнав тело Джеймса. Но своды стремительно набегали на него вместе с факелами, которые, мерцая поначалу, оглушив стремительно нарастающим светом, вдруг вспыхивали, освещая каждый раз что-то на каменном полу. Молодой человек придвинулся ближе. Очередная вспышка была особенно яркой.

— Боже! — вырвалось у него. Огонь задержался на секунду, словно давая возможность увидеть… чьё-то окровавленное тело. Опять вспышка, и снова тело. Только в неестественно вывернутой позе.

«Она убита с особой жестокостью», — будто сквозь сон услышал Сергей.

— Кто она? Я говорю… или думаю… или мне кажется? — Поток несвязных мыслей ударил в голову.

Факелы уже вылетали с неимоверной быстротой, наталкиваясь огненным смерчем на него, всякий раз освещая опрокинутые навзничь тела и наталкивая в свою очередь на них уже Сергея. Будто там, в глубине тоннеля, кто-то неведомый, ударяя ими прямо по лицу застывшего в ужасе молодого человека, не желал быть одиноким свидетелем происходившего кошмара.

Он отпрянул.

— Я… где-то видел вас… вот так же, в кресле, — с усилием произнёс Сергей. — И кто, кто они?

— Вот в чём дело… Не бойся, не у тебя я был… не у тебя. Но по твоей воле. Не догадываешься? Так вспомним вместе. Вспомним вместе Новый год! — человек захохотал, раскрывая в руках фиолетовую книгу.

«Мой прошлый роман», — машинально отметил про себя хозяин квартиры.

— Шучу, шучу, — спокойно заверил гость. — Но послушать придется, — и он неприятно низким голосом начал читать.

«Быстро темнело. Пройдя в овальную гостиную с огромным панорамным окном, выходящим на океан, Барроу растопил камин и опустился в глубокое кресло.

Очнувшись от негромких, но резких ударов, мужчина понял, что задремал. Одна из мокрых от дождя веток, раскачиваясь под порывами ветра, тяжело била по окну». — читавший сделал паузу. — «Хорошо бы выпить виски».

Сергей удивлённо посмотрел на него.

— Да нет. Так написано в книге. В этой. Где ты тронул меня. В первый раз. Не узнаёшь, что ли? — Гость перевернул страницу. — Слушай дальше: «Хорошо бы выпить виски, — подумал он. Подойдя к огромному глобусу и приподняв его верхнюю половину, Барроу достал бутыль с голубой этикеткой. Стакан стоял тут же, на широкой ленте столешницы, опоясывающей экватор. Темноватая, похожая на коньяк жидкость медленно поднималась к его краю. И вдруг на глобусе ожили и стали меняться очертания континентов и материков.

В себя его привел звук льющегося через край содержимого бутылки.

«Чёрт!» — Сделав небольшой глоток, мужчина взял салфетку и вытер сначала стакан, затем руку. Медленно, будто боясь чего-то, он перевёл взгляд на глобус. На нём уже все было по-прежнему».

— По-прежнему! — Гость оторвался от книги. — Особо обращаю твое внимание! Ничего не вышло! Всё и всегда становится как прежде. Сам написал. В своей же книге. Не отвертеться! — Он с удовлетворением хлопнул ладонью по колену. — Но слушай дальше.

«Держа стакан в руке, хозяин виллы подошёл к окну. Плотные струи дождя разливались причудливыми потоками по стеклу, скрывая океан. Именно здесь, именно в такую погоду, под звук дождя и удары ветра он написал свои лучшие труды. Его вдохновляла не просто плохая, а очень плохая погода.

Вдруг стоящий обратил внимание, что удары веток об окно стали громче и сильнее. Этот звук, непрерывно нарастая, уже через мгновение перешёл в набат. Уши заложило. «Проклятое дерево», — подумал Барроу и едва не ударил кулаком по окну, к которому ещё секунду назад липли мокрые листья, впиваясь в ненавистное стекло, словно стараясь его разбить.

Листьев не было. Напротив, прямо за окном стоял человек. В капюшоне.

— Я терпеливо ждал, когда ты насладишься картой мира. — Голос исходил из глубины зала.

Барроу обернулся. Человек уже сидел в кресле.

— Это не было наслаждением, — сдерживая волнение, произнёс хозяин.

— Всё равно. Ты хочешь этого. И получишь. Как видишь, мне твоего ничего не надо, — с усмешкой произнёс тот. — Наоборот, я выполнил всё, что обещал. — Он наклонился, увидев что-то перед собой. — Интересуешься архивами?

Незнакомец взял со стола старую, потрепанную газету.

— Хм, 2009 год. «Восемь британских офицеров полиции и двое гражданских служащих назвали учение джедаев, которое упоминается в киноэпопее Джорджа Лукаса «Звездные войны», своим вероисповеданием, — сообщила Би-Би-Си 17 апреля, — прочитал он. — Как выяснилось, все десять джедаев работают в полиции округа Стратклайд в Шотландии. В 2008 году в Великобритании была основана Британская церковь джедаев. Её члены практикуют религиозное поклонение Силе».

Человек бросил газету обратно на стол.

— Да, — в голосе прозвучала ностальгия. — Жаль, ничего не вышло. А какой захватывающий был проект! Какая атака на мозги! И разъедали, разъедали! — Говоривший указал на конверт. — Хранишь?

— Что? Список?

— Я не вижу там главного персонажа.

— Кого же? — Барроу удивлённо посмотрел на него.

— Неважно. Важно, что его нет, и пока это меня устраивает. Присядь, — гость указал на другое кресло, и что-то сверкнуло на его руке.

Зелёный геккон с короной из чёрного алмаза на голове, злобно оскалясь, обвивал указательный палец своего хозяина.

«Так вот кто передо мной!» — пронеслось в голове.

Кожаное кресло издало неприятный шипящий звук и, будто глубоко выдохнув, медленно опустилось под ним. Барроу не почувствовал ни страха, ни волнения. Как будто был готов и согласен отдать то, что когда-то получил в долг».

— Не правда ли, щемящий отрывок? — гость захлопнул книгу. — Ох, долги ваши, долги! Сколько-то их! И кому только не должны. Вот и я за тем же.

— Вам я не должен.

— Шаг назад. Раньше ты любил повторять: «Я никому ничего не должен с девяносто первого года». Вообще мне нравятся шаги назад, но с чего такой пересмотр? — И, не дав собеседнику ответить, продолжил: — А как тебе нагловатость, с которой ты обошёлся со мной сейчас? А? После нескольких лет перерыва? И после того, что видел только что? «Поди, тогда и панихидку по мне справил?» — зло произнёс он. — Что, рвешься получить награду, которой удостоил наместника? Так не выйдет! Такого утра в Москве не дождаться.

— Только сегодня геккон у вас чёрный, — тихо заметил Сергей. Было видно, что не одни воспоминания неприятны ему.

— По хозяину и честь, — усмехнулся собеседник. — Я имею в виду хозяина дома.

— За что же мне честь такая? И к чему приведенный отрывок?

— За второе отвечу сразу. Ты ведь тогда в первый раз помешал мне. А как всё складывалось! К чему будил меня? К чему ворошил пепел? Пепел обмана! Ведь сам обманул в первой книге, обещая раскрыть тайну души вашей в сверхпереживаниях. В непростой смерти, со сверхнеобычным, неслыханным напряжением духа человеческого! Когда смерть из чудовищной превращается в невозможность умереть! Потому что уже душа, лишившись рассудка, не может покинуть тела своего! Я ведь так и не смог лишить её разума! Рецепт оказался ложью! И сейчас снова! Но теперь ты мой! На тебя вся и надежда. — Гость с удовлетворением понизил голос. — Ведь у каждого свой список тех, кого нужно столкнуть с обрыва. Помнишь? Думаю, тебе легко даются воспоминания, особенно после киноленты собственной жизни, недосмотренной там, в катакомбах. Я уже оказал тебе услугу. Ты не слышал скрипа телеги, не почувствовал и не прикоснулся к своим жертвам руками. Не грузил их на повозку и не накрывал брезентом. Иначе сдох бы от ужаса. И так тяжелы преступления твои. И так много их. Впрочем, как у каждого из вас.

Он расслабленно вздохнул и начал разминать кисти рук. Неожиданно их движения прекратились, и незнакомец пристально посмотрел на Сергея.

— Ничего не говорят слова «Штарнбергское озеро»? Юг Баварии? Сорок семь градусов пятьдесят четыре минуты четырнадцать секунд северной широты? Приятное сочетание, не правда ли? Если правильно прочесть, выходит название отеля.

— Не слышал.

— Придётся. Где-то там свои дни окончила Лени Рифеншталь. Сам же говорил, что замена подрастает на тех же широтах. Только у вас.

— Повторяю, название отеля ни о чём мне не говорит.

— А ты спроси, где встретилась Хельма с известной своею косой?

— Хельма?! — вырвалось у Сергея. — Неужели с Тимошенко?

— Ну ты шутник… Удивляешь… Впрочем, пустое. Так к чему я об этой встрече… Ах, да! Возвратиться в катакомбы недолго. У кого-то путь через озеро, кто-то полюбил горы, а ты… только слово. Открой не так рот, и знакомые нимфы из преисподней по одному моему щелчку перенесут тебя обратно. Причем сделают это с удовольствием. Ведь они, глупые, считают, что многое делают втайне. Но ты-то, надеюсь, по крайней мере сейчас догадался и не только об этих действующих лицах моего плана?

Молодой человек дважды кивнул.

— Повторю, сделают с удовольствием! И тогда всё написанное тобой будет иметь лишь одну сторону. Оборотная исчезнет! Как у всех. Не жаль обратную проекцию? Что может быть больнее для тебя? Станешь таким же пустым и ненужным, обложившись трудами своими, как гов… — тьфу, не люблю выражаться. Скверная привычка… перенял у вас. Хотел сказать, картинами, постановками… ну и так далее.

— Нет! Этого случиться не может. Не должно такого быть, — не слыша последних слов гостя, проронил Сергей. — Я знаю… я верю.

И, закрыв глаза, до боли сжал кулаки, напрягаясь изо всех сил, чтоб не сорваться. Но вдруг услышал:

«Да как можно оценить томами или чужим мнением труд свой, любимые листы? Столько лет разрывавший вопросами душу. Миллионы нервных клеток, лопнувших нарывов совести, тысячи порезов на той, что пуще жизни беречь повелел нам Творец, вопиют к тебе! Сравнивать! И с чем? С бегом на месте, называемым также трудом? С бегом в никуда? — Это был его голос, но всё-таки не тот, который мужчина слышал всю жизнь. Затаив дыхание, чтобы не спугнуть мгновение, он замер. — Помни себя. Как только более хлеба насущного и больше чем крыша над головой — начинается этот бег. Переходя в кошмар. Называть трудом день мошенников на биржах Лондона или Москвы, отзывающихся на кличку «финансист»? Со словом «труд» она не связана никак. Или последнее ругательное? Нет такой власти над словом у человека! Называть себя трудоголиком лишь потому, что каждое утро выходишь из дома в белой рубашке? Многие верят… День лоботрясов, отдающих время государевой службе только затем, что им приказали называть это время трудом? Будни художников, зарабатывающих с радостью миллионы и объявляющих при этом всё созданное «вкладом»? Увольте!

В дневнике Юрия Олеши, горького пропащего пьяницы, по мнению перечисленных, записано:

«Я русский интеллигент. В России изобретена такая кличка. В мире есть врачи, инженеры, писатели… А у нас есть специальность — интеллигент. Это тот, который сомневается, страдает, раздваивается, берёт на себя вину, раскаивается. Но знает в точности, что такое совесть!»

Страдания и есть труд и плод! Только они! А сознание вины — древо. И хлеб, который велено добывать нам в поте лица своего, — вовсе не горсть пшеницы! И не деньги. Даже разум понимает это!»

— Боже! — Мужчина разжал кулаки. Он снова был здесь.

— Потужился и стал сильнее? — зло процедил гость. — Чего разошёлся-то? Эх, тяжело с тобой работать… А что это за брошюрка? — И поднес к глазам тонкую книжку.

Сергей недоумённо смотрел на него, хотя причину недоумения не знал и сам. То ли удивляло видимое глазами, то ли мысль, оглушённая услышанным, до сих пор оставалась неподвластной. То ли…

— Гм… — Человек в кресле оторвал взгляд от книги. — «Как, Девятая симфония Бетховена принадлежит к дурному искусству?!» — слышу я возмущённые голоса. «Без всякого сомнения», — отвечаю я». Лев Толстой. Да… оригинал был граф. Хотя разумен, разумен, шельма. В том и беда. Ведь так по-твоему? Нельзя всё отдавать разуму, что-то и вере. Опять же, куда девать наслаждения? Ни первое, ни второе с разумом не стучит. Неужто совпадают? Настоящее наслаждение и вера? — Собеседник усмехнулся. — Ты говорил, метаполисы к концу века будут полны сумасшедших. Откуда такая осведомлённость? И как согласуется?

— Я видел. Нас объявят такими. Остаток тех, кто откажется рвать своё сердце в гонке за успехом, что пуст и немощен, потому как быстро проходит.

— Э-э! Разговоры пьяниц я прослушал прежде тебя!

— Икары, зовущие массы под знамена, наконец овладеют ими.

Гость неожиданно хлопнул руками по подлокотникам:

— Вот с этим согласен! А хочешь, я испытаю разум твой? Ведь именно им гордится человек! Да и ты заценил. Ну да это мы проходили… Все жалуются на свою память, но никто не жалуется на свой ум! — Злая усмешка и тон не оставляли сомнений в его решимости. — Я покажу внуков твоих детей. Любой тронется, увидев такое! Проверено! Но не ты… Ведь так считаешь, а? Раз чувствуешь силу. Мутную и могучую, как непослушная стихия. Я-то обуздал её. Ну и ты, конечно! — К голосу добавился сарказм и раздражение.

— Покажи. — Сергей с ужасом понял, что не властен над собой. Что кто-то даёт ответы и рубит концы. Кто-то бросает безумный вызов средоточию зла, прикасаясь к нему. Этот кто-то, поднимаясь внутри и распрямляясь во весь рост, дождавшись своего часа, словно очнувшийся Прометей, старался выдавить, вытолкнуть человека из своего жилища. Голос в нём уже мало был похож на собственный. — Иногда мне кажется, я хочу умереть в сладостном сне под названием «сегодня»! Ибо в сравнении с «завтра», с будущими жизнями моя жизнь — счастье!

— Заслужи! — изменившись в лице, вдруг прохрипел его визави. — Ты уже слышал такое слово! Смерть надо заслужить! Это тебе не погибель: отпил лет семьдесят шампанское — и в дамки! Сначала книгу! Правильную книгу! А нет, так будешь искать смерти и не находить! — зловеще прошипел он.

— Врёте! Не в вашей она власти! Не по зубам соединить её и человека! Смерть — промысел любви, и приходит она по её велению!

— Я вижу, ты сподобился и кусать! Пооброс зубами? — прорычал гость, — Всерьёз не боишься? Забыл, что у тебя есть мать!

Сергей вздрогнул:

— Не смейте…

— Тогда помни, на вопрос: «Вы что, пугаете меня?» я враз отвечаю утвердительно! Косило многих… не чета тебе.

Молодой человек замер, но тут же воскликнул:

— Боюсь?! Да, боюсь! Но книга будет моей! Только моей!

— Будь честным. Дерзкая книга! И ещё не вечер! Тем более не закат.

— Да! Она вызывающая! Потому что культура заполняет пространство между христианством и обществом. Разная культура! И тьма, насилие в ней, мракобесие с наглостью подняли голову только по одной причине: зло не повторяется, а идёт вперёд! Гогоча и захватывая в плен миллионы. Бросая вызов человечности! Это случилось потому, что другая половина культуры, развалившись в креслах на бесконечных юбилеях и бенефисах, молчит. Похлёбывая то самое шампанское. Гробовая тишина и равнодушие — вот их ответ. Как и сто лет назад, они мучают Гамлета, как и сто лет назад, одни и те же пьесы вместе с «Крошкой Алисой», «Паутинами», «Баттерфляй» и «Чайками», «в сотнях вариаций, разных авторов и под разными названиями по всему миру — единственное предложение человеку в этой битве! Ответа так и нет. И если «тем», чтобы кувыркнуться, потребовался Молинаро с очень широкой компанией, то нам оказалось достаточно Чехова с Набоковым. Как и сто лет назад, свора в бабочках превозносит Дали! Не слыша чудовищных слов, которые из года в год произносятся на этих юбилеях, со стен галерей и в кабинетах издателей: «Вот как нужно сдавать позиции! Вот как нужно проигрывать! Вот так нужно предавать человека! А смену учить, что можно, очень даже можно жить, лишь делая вид, что жив! Даже Петрушевская с Угаровым им не в помощь. Всё. Караул устал.

Сергей выдохнул и выпрямил спину.

— Но я жив! Они проглядели меня! Пока топтали других. И пока жив, по своей воле не дамся!

Наступила тишина. Сидевший напротив нервно помял лацкан пиджака, думая о сказанном. Наконец спросил:

— А жив ли?

— Жив… Жив… — уже тихо ответил Сергей.

Гость повёл плечами, расслабляя затёкшую спину. Слова, услышанные им, были не тем, чего он ждал:

— А говорил, смерть… к любви… Непоследователен. Но это пустяки. Что ж, так и быть, соглашусь. Настаивать не буду.

Хозяин квартиры с удивлением глянул на него.

— Да, да. Не буду. Впереди дела поважнее, — и размял руки, — ладно, забудем внуков твоих детей. Хочу сделать тебе приятное.

— Вы?!

— Понимаю. Но имею свои соображения. Показать одно событие… Ты не можешь представить, как устроит оно тебя. Не пройдёт и десяти лет, как родится человек, который навсегда изменит то, что люди называют театром, живописью, литературой.

— Я знаю. Знаю, — повторил Сергей. — Появится гений, понимающий действительную высоту иного взгляда, и смело заявит об этом миру. Именно потому и написал. Застывший холодец — в жарочный шкаф! Для того и сижу перед вами. Терплю.

— Ну, тогда вернёмся к баранам. — Гость с удовлетворением хлопнул в ладоши. — Итак, к жертвам руками не прикоснулся, не грузил и не накрывал брезентом. Повторю, иначе разорвало бы аорту от впечатлений, — он сдавленно хмыкнул, — сдох бы от ужаса! Как видишь, мой шаг навстречу был первым. Теперь уже тыобязан отдать полученное в долг! Иначе станешь главным персонажем списка. Моего уже списка! С теми… упомянутыми тобой. — И добавил, усмехнувшись: — Следуя авторской идее.

Говоривший откинулся в кресле и посмотрел вниз, будто вспоминая что-то. Прошло несколько секунд.

— Да, пока не забыл, за что так Камиллу? От одного борта к другому? Да ещё за волосы. Даже по твоим меркам она заслужила большего. Ну, приглянулась красная кофта. Ну, одолжила… поносить.

— Нет, вырвала. Как вырывают сотни женщин… Но не за это.

— Хм, заинтриговал.

— Она не рассказала сыну фарфоровую сказку. А ведь слышала от своей матери.

— Какую ещё сказку?

— О ней дальше… Другая женщина расскажет её… и вовсе не сыну.

— Короче, если я хоть что-то уловил, — собеседник слегка прищурил левый глаз, — от любви и согласия одни детки, а от насилия и равнодушия другие?

— Не уловили. Да и не могли. А что касается деток, то наоборот. Суть несения креста. Не вместить жизнь в человеческую логику, как бы того ни хотелось самым одарённым мыслителям. В противном случае появились бы другие пути к ней, к жизни. Много. Есть же только один. Именно потому я боюсь читать две книги в мире. Не берусь.

— Прелюбопытно. Ещё чего-то боишься? После написанного? И не меня вроде. Неужели тайна?

— Нет, не тайна… Книгу Иова. А вторую… одного из русских писателей, просто не хотел бы называть. Жалко людей. Ведь их ещё можно заметить. А если понять эти книги, сердце не выдержит. Не может оно пережить такое. Разорвёт.

— Так для чего-то написаны?! Случайностей не бывает. Все по промыслу! — потирая ладони, злорадно прохрипел гость.

— Подозреваю, что не случайно.

— Для того, чтоб разорвало?

— Ну, да… Думаю, Всевышний кроме долгого пути к смерти дал и короткий, как вспышка.

— Так миллионы читали, и ничего!

— Я же говорю… есть ещё и долгий… Уверен, были и вспышки. Только унесли тайну.

— Н-да… бедная, бедная Камилла.

Сергей неожиданно выпрямился и резко спросил:

— Вы не ответили, за что же мне честь такая?

— Ах да… честь… за что честь… — От говорившего повеяло холодом. — Что ж, желаешь знать причину моего визита? Ты ведь сам запустил веретёна судеб, толкнул бесчисленные маятники. Побрёл в глубины чужой совести и предназначения хозяев. Увидел зло в брате своем! А это против закона! Против! А потому смотри! Смотри же, — он выбросил руку в сторону камина. Вдруг мрамор поменял цвет и стал расплываться. Ящерица ожила, шевельнулась и угрожающе ощетинилась.

И тут Сергей услышал ритмичный нарастающий звук. Факелы исчезли. Стены тоннеля начали светлеть и расширяться. Через минуту впереди показалось пасмурное небо. «Другой выход, — догадка пришла неожиданно. — Оказывается, есть! Как же я не нашёл… Ведь сожалел, сожалел о многом…»

То, что происходило в гигантской долине, которая открылась перед ним, можно было принять за какой-то магический ритуал, охвативший тысячи людей. Массы их, словно идущих на заклание в мистическом экстазе, делали одновременно одни и те же движения, исполняя неслышимую команду. Ритмично двигаясь вперёд, люди с застывшими лицами слегка покачивались, точно в такт повторяемой ими одной и той же фразе:

«Родился последний мужчина. Родился!

Родился последний мужчина. Родился!

Родился последний мужчина. Родился!»

Слова, переходя в такой же ритмичный гул, вместе с поразительной синхронностью шага заставляли вздрагивать землю и вселяли неестественный, зловещий страх в оцепеневшего Сергея. Страх этот, неотвратимо надвигаясь на него, подавлял даже не волю, а саму личность, переходя в кошмар и передавая состояние их отрешённости.

Вдруг небосвод погас, и всё погрузилось во тьму. Лишь какие-то ручейки огня, колыхаясь, сползали в зияющую черноту. Он наклонился ещё ближе. Нет, то были не ручейки, а люди. Каждый из них двумя руками держал большую свечу. В длиннополых одеждах, похожих на церковные, они спускались с окрестных скал, следуя друг за другом. Так же ритмично покачиваясь, не сбиваясь, подпирая взглядом спину идущего впереди, странные монахи ступали шаг в шаг, повторяя те же слова:

«Родился последний мужчина. Родился!

Родился последний мужчина. Родился!

Родился последний мужчина. Родился!»

Вся эта фантасмагория, в зловещей тишине которой, наполняя гулом долину, раздавалась только одна фраза, превратила нахлынувший на Сергея страх в панику. Теряя контроль, молодой человек неожиданно почувствовал железный обруч, до боли сжавший его виски. Будто кто-то выдавливал из него человеческую суть. Само понимание, чтоесть он. Ощущение себя как существа начало медленно покидать мужчину.

К несчастью, фантасмагория была не только в этом. И в самом романе герои и героини, действующие лица, слабо тянущие на героев, и просто знакомые люди вспыхивали, словно маяки, казалось, безо всякой системы, то тут, то там, то в одной главе, то в другой, неожиданно возвращая память читателя на десятки страниц назад, будто стремясь запутать, закрутить его в вихре событий, но и одновременно освещая в то самое мгновение единственно верный путь, по которому следовало идти автору уже вместе с листающим эти страницы. Все персонажи, да и он сам, иногда казались Сергею пришельцами из ниоткуда, без какого-либо смысла, с обманчивой и скрытой целью увлечь и увлечься в глубины бытия, усеянного вопросами-призраками, так волнующими его. Бытие это было или сознание? И чьё тогда бытие, и чьё сознание? Гроздья, семена вопросов всходили и, расцветая, получали ответы на страницах, но неизменно рождали новые и новые подобия свои. Как колосья неубранной пшеницы, рассыпали они зерна, не мирясь с печальным концом, уготованным человеком, чтобы уродить всходы ещё более многочисленные на совсем недавно заботливо вспаханном им же поле, делая бесконечным и теряющим смысл процесс их созревания. Как и каждый неубранный колос осыпавшимися зёрнами даёт жизнь десяткам новых, так и не найденный ответ на вопрос порождал другие, а найденный — лишь открывал бесконечность далей такого пути, разбрасывая повсюду, уже вместо зёрен-маяков, одно отчаяние от сознания ускользающей истины. «Свой жизни путь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу». Слова великого флорентийца всё чаще и чаще приходили к нему дождливыми вечерами.

Порой, но только в самые печальные из этих вечеров, когда такая бессмысленность казалась непреодолимой, они по-прежнему, но почему-то ещё ярче вспыхивали впереди. И он снова находил ту ниточку, тот единственный путь по казавшемуся в такие минуты по-прежнему бескрайним, но уже не бессмысленному полю вопросов. И Сергей то боясь и озираясь, то вдохновенно и уверенно пробирался меж веретенами судеб своих образов, которые всё чаще казались ему похожими на собственную судьбу и собственный образ. И схожесть эта, словно подчеркивая сакральную одинаковость мира людей и мира вымышленных персонажей, в согласии со вселенским законом постепенности неотвратимо уравнивала их в способности мыслить и творить. Злых и добрых, удачливых и не очень, счастливых и лишённых последней надежды. Наконец, людей и сами образы. Ощущение, что он подходит к пониманию некой всеобщей справедливости, постигающей каждого в этом мире независимо от желаний, всё более и более наполняло его существо. Сомнение было лишь, его ли сознание, сам ли Сергей испытывает это ощущение, или сознание уже другого по мышлению автора, героя и образа. И та чудовищная разница между ними будто и не существовала уже вовсе.

— А ты думал, в безопасности?! Рассчитывал тронуть меня без последствий? — Окрик привел его в чувство.

Видение исчезло.

— Что… что всё это значит? — стараясь говорить спокойно, так и не заметив, как собеседник давно перешел на «ты», выдавил хозяин квартиры, в мгновение ставшей чудовищным кинотеатром. — И… люди? Куда они идут? — понимая, догадываясь, что всё когда-то написанное повторяется уже с ним, прошептал Сергей.

— Видишь, как я могу сделать из человека овощ?

Он вздрогнул.

— Но тебя я не трону, — заметив это, произнёс гость. — А люди… люди именно те, у кого появился вензель на запястье. Да ты не просто видел их, ты, как и великий… тот, что провел уик-энд с Вергилием, сам вывел знак на руках обречённых… тобой! Твоею волей! По крайней мере некоторых. Ну не наглец ли! Впрочем, ты даже не догадываешься, сколько это стоило мне крови. Твоей! — И, удовлетворённый растерянностью в глазах собеседника, неторопливо продолжил: — Человек мерзнет, застывает и, наконец, превращается в лёд не только от низкой температуры, но и от потери крови. Многие, многие выбирают второй путь. Люди уже повсюду, даже где и снег-то редкость, ходят обмороженными. Толпами. И всё меньше и меньше замечают, что творится вокруг. Твоя забота, то есть таких, как ты, здесь особенно заметна. Моя задача, нет… теперь наша, заметь, я вновь протягиваю тебе руку, — отогреть их. Наполнить кровью. У меня её, пролитой вами, накопилась бездна за века. Ну… как тебе предложеньице? А начать, конечно, с Волги-матушки! Или с Техаса? А может, с тебя, как думаешь?

— Начните с Кремля.

— А где это? На земле нет. А все места в преисподней знаю…

— Строго на север от Ялты. Только не проскочите, а то упретесь в «Аврору». Повесят на ростральных колоннах. И не впутывайте меня в ваши планы. — В голосе хозяина квартиры зазвучали вызывающие нотки.

— Осмелел? Да тебя и впрямь сбили с толку, не веришь, что я существую! А ведь вся шкура ваша истлела от моего взгляда за сотни лет. Последние лет двадцать уже палёным отдаёт! И чем больше отдаёт, тем дороже выбираете парфюм. — Гость задумался. — Значит, предпочитаешь бескровие? — Тяжёлый взгляд буквально вдавил Сергея в кресло.

— Предпочитаю, — с трудом, но твердо ответил тот. — Только другое. Бескровие костров крови знамён. Теперь мне ясно, почему знамена свободы взмокли от неё. Хоть отжимай. Спасибо за урок.

— Что ж, я начинаю по-другому понимать, за что тебе честь такая, — разочарованно проговорил незнакомец. — Но поделать уже ничего нельзя. Главными остаются слова в долине. Ведь первым было слово! Не так ли?

— А что они значат? — произнёс Сергей. — И кто такой «последний мужчина»? — Подавленность, было отступившая, появилась вновь.

— Знаешь, давай сначала о другом… вообще, может, я не так начал, — неожиданно сменив тон, предложил гость. — Тебе ведь не нужны ни вилла на Лазурном берегу, ни яхта, ни власть. Даже жажда признания не тяготит тебя.

Сергей неуверенно пожал плечами.

— Так не тяготит или я ошибаюсь?

— Не тяготит.

— Но есть одно место, там, — он поднял указательный палец вверх. — Место, где собрано всё достойное человека. Бездонный кладезь знаний, в котором и скрыта тайна ответа на вопрос твой.

— Вы имеете в виду библиотеку? Ту библиотеку?

— Именно. Куда ты хотел бы положить свою книгу. Такого признания ты желаешь больше всего на свете. Сам говорил. Верно?

Сергей снова пожал плечами:

— Вам-то, что до того? При чём здесь вы?

— Я помогу тебе. Сделаю ещё шаг навстречу. Книга не только окажется там, ты получишь ответ на свой вопрос, волнующий уже многих. Ох, многих! К примеру, сейчас — того, кто читает эти строки, точнее, кто не бросил читать раньше. И если он в эту самую секунду, только в эту секунду, — гость снова покачал указательным пальцем, — посмотрит на тыльную часть своего левого запястья, он увидит Тигр и Евфрат в рисунке своих вен… место утерянного рая и… Видишь, я способен увязать два разных мгновения. Это и будущее. Наше и чьё-то. А чьё-то — с началом мира! Соединять времена и действия! — И вдруг неожиданно громко воскликнул: — Они посмотрели!!! Посмотрели на запястья! Я уже с ними! — Незнакомец с удовлетворением во второй раз хлопнул ладонью по колену. — Хочешь, покажу?

— Ничего мне не надо показывать!

— Я только что соединил времена и действия. А действие с желанием. Заставил первое подчиниться второму! Осуществил его! — неожиданно воскликнул он, разведя руки в стороны и поднял глаза вверх — Но главное, я повелел исчезнуть промежутку между мгновениями. Испепелил его. А значит, могу избавить человека от страданий, стереть воспоминания о не лучших делах его. Терзающие сожаления о них. Стереть в космическую пыль! Подобно Богу! А разве не это делает Творец? Разве допускаешь ты, что душа праведника или просто достойного, попадая в рай, помнит пусть не свои грехи, но страдания и ужас других? Миллионов других. Уже принявших боль и муку, принимающих и тех, что ещё будут страдать? Помнит и испытывает блаженство? Какое же это Царство Божье? Нет… память должна умереть! — Он на секунду замолк. — Хотя, чёрт с тобой! Нет ничего вернее в данную минуту! — хохотнув, бросил гость. — В конце концов, это и происходит сейчас! Но как быть с теми, кто попадает в рай сегодня? С теми, кто достигает Бога во времени? До суда!

— Наверное… Может быть, суд свершается с каждым после смерти. А не со всеми одновременно и когда-то! Ведь в Библии сказано — близок он! Близок!.. Сразу… Тогда все сходится. И время исчезает в момент смерти… Для каждого в отдельности. Примиряя с собой и памятью, с прожитой жизнью…

— Да нет, нет! Все проще! Не запутывай! — собеседник не мог скрыть раздражения. — Я велю исчезать промежутку между мгновениями! И здесь! На земле. При жизни! А люди, неизменно чувствуя облегчение, думают, что время лечит! И благодарны своему убеждению. Мне благодарны! Время лечит… — повторил он. — Какое приятное заблуждение, не правда ли? Но разве последнее важно для вздохнувшего свободней? Среди этого кошмара? Воспрявшего духом? Спроси любого через год после потери близкого человека. Все подтвердят! Убедишься, не лгу! Распоряжаясь временем, я облегчаю вам жизнь! Да что вам! Образам! Как я помогал Дали! Скрябину! Помогу и тебе с отцом и сыном! Они забудут первый написанный финал. Хельма была права, это могу делать только я!

— Что ж, сделайте. Я опасаюсь даже спросить, зачем вам это. Но… но там, в убегающей памяти, ведь не только переживания! — вдруг воскликнул Сергей. — Там… там… и цветы, и шелест волн, и майский ветерок. Желанная женщина… там… любовь, дочка… её письма…

— Верно! Но и лопнувшая рамка портрета, желтеющие детские фотографии, содранные обои… бац, и тебя уже нет! Последним растает красный зонт. Вспомнил, что остаётся жить после пятнадцати пар обуви? Память, как и жизнь, которая так очевидна, обманув, уносится в небытие. Благополучие, уют, тепло… всё прахом. А ты — Модильяни, Модильяни… семья… Набоков… театр… Твои слова. Подчеркиваю, слова! Поэтому стерегись! Сжимая времена, убирая неприятные промежутки, в моей власти убить и пережитое. Превратить жизнь в точку! Видишь, как сходятся наши мысли? Как упомянутые тобой параллели! Ведь что такое точка во Вселенной? Ничто! Да отливка пуговичника — целый мир в сравнении с нею!

Сергей опять вздрогнул и опустил голову. «Пуговичник, Пер Гюнт… Ибсен…» — мешанина в голове никак не вязалась с происходящим.

Гость внимательно глянул на него и вкрадчиво продолжил:

— Опять же, если человек из века в век становился бы лучше? Прекраснее, выше и чище. Для чего тогда Богу конец света? Не нужен. Люди шагают к идеалу! И твоя помощь уместна. Однако, — он ухмыльнулся, — конец света провозглашён библейскими пророками. Значит, человечество смердит всё больше и больше. Тогда Творца можно понять. Ведь наступит час, когда мрак покроет мир и зловоние поднимется до небес… Ну и ответь, к чему твои марания? Помощь бессмысленна. Лишь оттягивает конец. Счастливый конец, заметь. Воскресения. Как там у вас сказано? «И отрёт Господь всякую слезу»? Улавливаешь?

Ну как, — улыбка расплылась на лице гостя, — убедил? Не сомневаешься в моей помощи? В возможностях моих? Тогда к договору… — он поморщился, — к соглашению. Я дам всё, о чем грезил ты в книге, и не попрошу ничего взамен. Только не гаси желания своего…

Вдруг Сергей совершенно неожиданно для себя, будто кто-то, на секунду завладев сознанием, помутил его, произнёс:

— Тогда соедините время и действие для меня!

— Какие?

— Будущее и слово сегодняшнее.

— Чьё слово?

— Моё.

— Легко. Говори.

— К тебе, смотрящему на эти строки через десятилетия, обращаю взор и мысли, человек. Там, в иллюзии будущего, тебе покажутся несравненно лучшими времена, когда писались они, чем в которых течёт жизнь твоя. Не верь. Приглядись к своим близким. Вспомни мать и отца. Ты забыл и не знал их. Оглянись на окружение. Постарайся рассмотреть, как несчастливы они. А если не рассмотришь — не верь. Увидишь счастливых — не верь. Если же встретишь зовущих к нему — гони. Знай, счастья близким не даёшь ты. Окружение — друг другу. Человек сам кузнец своего несчастья. И ещё чьего-то, если просто жить. «Просто жить» значит одно — рваться в силках необходимости, обречённо смиряясь лишь к концу жизни, когда поздно сделать то единственное, для чего появляешься на земле. Необходимости, тобой же принятой. Как догма. От нас. Неправильных нас. И не можешь сбросить её с площадей будущего — точных подобий наших. Каждую минуту и каждый день проводя в поисках того, что определили кричащие как «нужное» тебе для «счастья». Как «необходимое». Средь этого зова почти невозможно стать сильным и шагнуть прочь.

Многое изменило время. Необходимость стала ещё привлекательней. Красивее. Броская обёртка уже не скрывает конфету, именуемую «погибель», а вызывающе требует брать, брать и потреблять. Не та красота, и не жизни вовсе. Всё дает манящее в опьянении, но не способно одно — отодвинуть утро расплаты. Как в заключении, в маленькой пустой камере при одинокой кровати, останавливает свой бег человек, понимая, что и стен достаточно, так и ты, приближая конец, неизбежно нащупаешь то, ради чего можно было бы замереть. Найдёшь единственнуюнеобходимость, столь нужную приходящему в себя. Необходимость отречения. И перестанешь брать. Пока хоть кто-то имеет меньшее. Когда откроются глаза и, шагнув в место, откуда смотрел на тебя единственный близкий, узнаешь, куда звал Его чистый голос. И чтоб услышать голос тот, нужны-то всего голые стены да одинокая кровать. Где последний становится первым. Так неужели только голых стен достоин ты, будущий мой потомок? Очнись, не дожидайся и строй. Ибо кто не успел, не увидел и не рассмотрел красный зонт на белом снегу, остается немощным до конца. Не свободным и радостным в благополучии и достатке, но видя, что одинок «и жалок, и нищ, и слеп, и наг». Встреча отчаяния больна неотвратимостью. И тогда неуёмная необходимость твоя, сбросив маску, в чудовищном облике уныния приходит за платой. На закате такой жизни. И вопиёт о заветной комнате с одинокой кроватью уже усталый человек. Другое увидел он — то, что мог получить давно и сполна. И давали, но отказывался. И протягивали, но отворачивался. И, плача от бессилия, просит вернуть молодость. Приглядись — все вокруг в слезах. И не было несчастнее таких в наше время. Не будет и впереди. Вот твоё будущее, потомок! Отвернись от криков и не растеряй. Строй, соверши подвиг! — Он замолчал.

— Это всё?

— Да.

— Я не сделаю того, что просишь.

— Почему?

— Ответу полтораста лет. Твой друг, Гоголь. Загляни в «Выбранные места», они ведь свои, эти места, у тебя? Не ошибся?

— Нет, не ошиблись.

— А вспомнил?

— Да.

— Выговорить сам такое не могу, потому попрошу произнесть… слова эти, — гость злобно усмехнулся.

Сергей сжал зубы и произнес:

— «Штука не в наших мараньях, но в том, что благодать Божья озаряет наш ум и заставляет его увидеть истину даже в мараньях». Только почему они причина отказа вашего?

— Чувствую подвох. Дружок твой тогда увернулся, сжёг. А что сейчас? Истины не вижу. Короче, нет, и точка.

— Ну вот. Хватило пару на свисток, — Сергей явно воспрянул духом. — Значит, не всегда и не всё соединяете. Не всякое время и не все события. И память иных не подвластна вам. А с другом моим вы ошиблись! Что до помощи… Не можете вы помогать людям. Иначе вся вера наша оказалась бы ложью.

— Вера? Ваша вера в Бога?

— Она. В ней надежда моя, спасение моё и убежище моё, — уже не глядя на собеседника, ответил Сергей.

— Цитируешь? Ну, ну. Думаешь, дело в бесконечном повторении? Надеешься. Уверен, что не подведёт? Надежда и спасение ваше.

— Не на что больше опереться человеку в жизни. Может случиться, весь мир отвернётся от него. И даже близкие и родные отступят, как от прокажённого. Только вере отступать некуда и неоткуда. Животворный источник внутри, в сердце твоём. Единственная, неколебимая опора желания жить. Жить дальше. Что бы ни произошло, кто бы ни предал тебя. Кто бы ни оставил. Расстаться с ним человек волен только по желанию своему. И никакие исчезнувшие промежутки времени, убивающие память о делах, не принесут счастья, а лишь толкнут на совершение новых зол. Не помня боли от прежних.

Гость спокойно и холодно смотрел на него. Затем, медленно поставив локоть на боковину кресла и опершись на кулак подбородком, задумчиво произнёс:

— А хочешь, разочарую? Не займет и минуты.

— Попробуйте, — устало проговорил Сергей.

— Но сначала вот о чём… Твой Толстой за несколько месяцев до смерти потерял память. Как прожил жизнь… что написал. Однако находился в полном сознании в настоящем. Принимал посетителей, общался с друзьями, вёл дневник.

— Я знаю, и что?

— А раз знаешь, — голос стал громче, — должен помнить его мысль, когда, осуждая себя за грубый разговор с гостем, сожалея, считал счастьем, что, не помня работы над собой в течение жизни, пользуется её результатом! А живет в безвременье. В настоящем! Так и писал! Ну что? Польза провал памяти или вред? Зло или добро? Я или Он?

Сергей был в замешательстве. Стараясь скрыть это, он тихо ответил:

— Мне нечего здесь сказать…

Собеседник удовлетворенно хмыкнул и, явно довольный ходом разговора, решил закрепить успех:

— А теперь ваша вера… в которой надежда твоя… Ответь мне, почему же однажды она не помогла? Вера?

Сергей с изумлением посмотрел на гостя. Их взгляды встретились. Было видно, что ни его удивление, ни убежденность в только что сказанных словах не смутили незнакомца. Будто читая мысли собеседника, тот спокойно изрёк:

— Ведь ангелы, прежде чем стать падшими, не просто верилив Бога. Они знали, что Он есть. Знали! И знают сейчас, но не возвращаются в лоно Его. И продолжают идти по пути, которым идут миллионы людей. Сегодня, как и тысячи лет назад. А это ангелы! Кто вы в сравнении с ними? Неужели мните сильнее? Не главная ли гордыня говорит в вас, в сравнении с которой остальные преступления ничто? Однажды человека изгнали за это из рая. Не в вашей ли уверенности в могуществе веры, во всемогуществе её главный грех? Ведь, согласись, знание сильнее веры. И даже оно не помогло. Отчего такая уверенность в противоположном? Почему лично ты считаешь, что в вере падение невозможно? Раз уже было? Ведь и Адам знал Бога, но нарушил запрет Его. Пожелав стать «как боги».

— Нет, он лишь принял плод из рук жены своей. Не ему, а ейпришлось по душе обещанное змием превращение в богов.

— Разве жен мало вокруг и сейчас? Разве поступки ваши не плод, подаваемый ими до сих пор? Разве не рвёте его уже из рук их? И разве люди не есть все вы вместе? А иудеи верят в твоего же Бога, но это не помешало им распять человека, которого христиане принимают как сына Его. — Гость опёрся руками о подлокотники и, наклонившись к Сергею, с решимостью произнёс: — История, которую написали профессора, — вовсе не перечисленные там войны, революции или крестовые походы, а история сплошных падений. Потому что каждый шаг ваш в луже крови. — Он принял прежнюю позу и, перейдя на доверительный тон, как будто никакого напряжения в их разговоре и не возникало, продолжил: — Так почему же не допустить, что и падения-то никакого нет, — голос стал доверительно мягким, — что это миф, иллюзия, продуманная логика учения? Почему вы, христиане, решили, что знаете секрет счастья? Разве не в евангелиях сказано, что лишь один из ступавших по земле знал глаголы жизни вечной? А вам оставил возможность поиска её. Слышишь? Поиска! Так пользуйся оставленным! Может, именно того и желал Он? Вон их сколько, ищущих! Масса оккультных, колдовских, спиритических забав. Парапсихологов, экстрасенсов… А всемирное Белое Братство — эзотерическое христианство с налетом йоги и индуизма? Каково? Я разрешил всё! Разве не желанная свобода упала людям прямо в руки?

— Он помолчал. — Полная каша, скажешь? Но вдумайся, вы называете церковь обществом верующих, а сектанты себя — обществом спасённых. Как отличить ересь от правды? Ведь ересью объявляют. А ты против «объявленности», не так ли? Целую главу настрочил. Вспомни костры инквизиции. Между прочим, ваших, христианских рук дело. А сейчас признано ошибкой. Так, может, и твои убеждения признают ошибкой лет через триста? Не обидно? Что молчишь? — гость внимательно посмотрел на собеседника и, чуть повысив тон, заговорил вновь: — Неужели не допускаешь условность апокалипсиса? Да разве же такуюучасть уготовил вам любящий Бог? И ад вовсе не там, в преисподней, а происходит здесь, в сердце каждого с его мучениями и страданиями. Не правда ли, заманчиво?! А главное, терпимо! Да ты и сам не раз слышал подобное. Ну же, поверь в мою помощь, пусть на время, пусть для того, чтобы проверить слова мои. А я уж не подведу — уберу промежутки! — Он протянул вперед руки и с уверенностью добавил: — Вдруг желаемое тобой достигается и другими путями. А не только одним. Допусти альтернативу. Сам же призывал не слушать ни тех, за океаном, ни своих. А лишь себя. Так следуй. Решайся. Ну же! — И видя замешательство Сергея, радостно добавил:

— Даже твой граф не считал Христа сыном Божьим! А Ветхий Завет называл историей чудесных событий и страшных злодеяний еврейского народа, его предводителей и самого Бога. Так что скажешь? Вот и одна из альтернатив.

— Обязательно скажу. — При этих словах гость недовольно поморщился. Сергей твёрдым голосом продолжил: — Он же утверждал, что в его круге нет более последовательного христианина, более убеждённого защитника евангелий, истинности Нагорной проповеди.

— Однако убеждённость не помешала порвать с церковью?

— Скольким бы сегодня не помешало жить, как он, — не отвечая на вопрос, заметил Сергей. — А с остальным разберёмся. Дайте время.

— Просишь?

С последним словом сидевший напротив выпрямился, вздохнул и некоторое время сидел молча, словно давая понять, что торопиться не намерен. На самом деле, как тут же убедился мужчина, того занимали отнюдь не праздные мысли.

— Время… Что есть время? — наконец задумчиво произнес гость. — Убери его, и обнажишь Слово. — Он вздохнул. — Если светила на небосклоне замрут и ты остановишь все циферблаты, что тогда назовёшь временем?

Настала очередь задуматься Сергею:

— Наверное… не знаю…

— Промежутки между вздохами?

— Положим… пусть промежутки…

Неуверенный тон хозяина квартиры несколько смутил задающего вопросы:

— Негусто… для образа-то и подобия, — угрюмо хмыкнул он. — Что вообще вы знаете о нём?

— Мне кажется, достаточно. Вчера, сегодня, завтра существуют в моем сознании, а значит, и время.

— Снова дни? Так они, как там… «текут уныло и похоже, а жёны стали шире в талии, а девки стали брать дороже» [3]. Это, что ли, в сознании-то? Не-е, оно — память о событиях… сотру воспоминания, исчезнет и время.

— Получается, всё зависит от меня? Ведь воспоминания умирают вместе с телом… Я понял! Вытесняются моей обратной проекцией! Она живет мгновение, ни до и ни после, но зато каждое! А с потерей памяти уходит и время… остаются одни мгновения. Проекция, то есть настоящий я живу всё больше и больше вне времени?

— Гляди-ка, догоняешь… тогда подарок. Настоящий ты не стареешь и всегда жил вне времени. А в нем умирало лишь тело. Избавляйся поскорей, оцени услугу.

— Подождите. А можно ли вообще не помнить событий жизни?

— Не помнить ада, хочешь сказать? Такое случается… Сначала забываешь, что ел на завтрак вчера… а потом… застегнуть ширинку. — Гость хохотнул. — Но если серьёзно, а именно в этом моя надежда на разговор, — не всегда мне удается сохранить людям память… Боюсь, однажды провалюсь, и человечество поймёт, что здоровье нации — вовсе не продолжительность жизни, а благополучие — не национальный доход. А уж когда неважным станет количество автомобилей на семью — тогда и признанная миром культура рухнет, превратится в монстра, пожирающего души. Вот ты же пробил брешь.

— Если я и пробил… так в себе же. Людям не мешает оставаться прежними. Да и вам что за беда?

— Согласен, ею не пахнет. Беда, когда меняешь убеждения, основу, так сказать… предаёшь их.

— Ну уж не купите, — встрепенулся Сергей. — «Он остался верен своим убеждениям» — вот где человек рядом с бедой. Насмешите еще, что «омертвых хорошо или ничего»! Спутайте с живыми!

— Выкладывай доказательства!

— Не колеблясь. Внимайте. В христианство только один путь — разрушить принципы, по которым жил, поменять убеждения, прежние взгляды. Низвергнуть кумиров. Всех. Культурных, властных, кумиров успеха, новых идей. А в первую очередь — героев, отдавших жизнь за нас… так называют пустоту, цену которой объявили дороже жизни. Их жизни. Люди, павшие жертвой соблазна, достойны сожаления и мольбы за них. А те, кто не позволил им поменять убеждения, бились за свои, столь же ложные. Шли ради принципов на любые преступления. Призывали убивать, нарушая главную заповедь. Так что не пролезет. Да и чего вам-то не хватает? Вон сколько клюнуло.

— В чём же был соблазн погибших?

— Что они защищают правду.

— Достаточно. — Собеседник сделал останавливающий жест рукой. — Послушай, а я ведь согласился, что признанная миром культура — монстр. Пойди навстречу и ты мне. Раздели хотя бы мою помощь тем, кто искренне хочет делать жизнь других лучше. Таких тысячи. А? Порадуйся моей близости добру.

— Могу только догадываться, что уготовили вы людям, раз предлагаете такое мне. В чём цель, догадаться бы. Но чудовищность предположить берусь… Что касается «искренне хотят менять жизнь других», свою надо менять. Себя делать лучше. Инвалиды души могут воспитать только уродов. Нравственных уродов. Тож известная интеллигентская уловка, отточенный мотив: «Они не понимают, но я забочусь о них самих».

— Нет уж, давай конкретно. Что значит меняться самому? Становиться лучше?

— Вдумываться, вдумываться и вдумываться глубже и глубже в суть нравственности, о законах которой каждый скажет, что и так всё ясно. В последнем слове и катастрофа. Ведь ощущение — всего лишь догадка о наличии таких законов, вовсе не ясность их понимания. Вот обычное рассуждение: «Безнравственно изменять жене, поэтому я развожусь и ухожу к другой». Объект оценки верен, но алгоритм ложный. А ведь стоит только подумать о количествеболи и любви, о добре и зле, что тает, а что прибывает… у кого и насколько, ошибочность решения тут же обнажится.

— Неужто изменять нравственно?! Ну-ка, ну-ка? — Гость напрягся. — Пожалуй, разделю…

— Отнюдь. Беда в том, что своё решение объявляют нравственным. Из двух зол последнее коварней. Не изменение себя, что всегда больно и тяжело, а причинение боли, да не одному, а нескольким самым близким людям считают оправданным, единственно необходимым. А себя чище. Куда уж дальше. Или пример, известный всем: сказано — «Не убивай». А мы убиваем… по всему миру, защищая и отстаивая. И придумали, заставили всех поверить в обоснованность убийства. Будто бы если отстаивая, то и не убийство вовсе. Более того, провозгласили главным способом перемен к лучшему. И на том берегу, и наши. И злодеи, и добряки. И атеисты, и церковь, одобряя присягу — обязательство забыть, втыкая нож, что перед тобою человек. Чистое язычество. Христианством не пахнет, хотя отзываются на такое обращение все, в том числе полковой священник. В чём могут объединиться такие типажи? Во зле. Не в любви же. Между ощущением и ясностью понимания — пропасть. Самое страшное, что глубже и глубже не постижение законов нравственности, а сама пропасть, стены которой — уверенность в их понимании. И у каждого своя. Ведь безнравственно поступают лишь диктаторы, а мы только вынуждены убивать, борясь с ними.

— Хочешь сказать, по лбу себя никто не бьёт и не восклицает: «Что мы творим?! Что творим!»?

— Не бьют, не бьют…

— В чём же практическое постижение того, что нельзя потрогать? Уж прости за прямоту. И где финал пути? Надобно указать. Если цель невидима, то и стимула нет. Не так ли? И не в ней ли причина заблуждений? А может, её нет вовсе? Цели-то?

— В нашей земной жизни конца пути нет. Постижение не имеет предела. А вот процесс — единственное дело каждого на земле. Ежедневное приближение к любви — и есть смысл открывать утром глаза.

— А с чего ты взял, что они не постигли твоих законов? Те, что искренне желают облегчить другим жизнь? Ручаюсь, они верно отличают добро от зла.

— Последние слова и указывают на это. В трясине все, без исключений. Но если вдруг кому-то показалось, что он понял и постиг, — решения на блюдечке. И убивать становится обоснованным. А словом — необходимым! И ручательство ваше им точно помогает! Посмотрите ваши телепроекты. Совсем одиозные брать не будем, а вот «Пусть говорят!». Пример, как скрыть обман в названии, как ловко безнравственность замаскировать обличением, поиском правды. Кто у кого и как отбирал детей, кто и по чьей вине оказался в страшной беде. И вызывать возмущение, «справедливый» гнев и ненависть к якобы «виновным». А у иных злорадство. Короче, разжигают и разжигают. Хотя главные виновные — ведущий и продюсеры, затеявшие издевательство у замочных скважин. И, конечно же, за большие деньги. Убери последнее, никто и пальцем не пошевелит, и свои ни за что не даст. Даже в голову не придёт. А главное, главная беда — любви друг к другу ни участники, ни сидящие у экранов не добавили. Тут организаторы постарались. Вот тогда и происходит то, чего хотите вы и ручаетесь за результат: отличить-то добро от зла отличили, но не в себе, а последнего еще и прибыло. И вместо того, чтобы менять свою жизнь, становиться лучше, вы толкаете их к коварному выводу, что для них же, а точнее — для их нравственного комфорта, надо исправить жизнь других. И учат тому всех! Ваш триумф! Именно тут вы соединяете их желание, действие и мгновение триумфа. Своего! Конец. Учителя ваши. Ведь дальше, как и принято у ведущих, — народ на баррикады, сами — в Майами.

— Это не твои слова!

— А то!

— Не сам ведь пришел к ним.

— Как раз к ним — сам. А вот к выводу не я. Еще постигаю. И буду жилы рвать на этом пути. Пусть сначала извинятся за Хиросиму, за бомбовый холокост Дрездена, за сожжённых напалмом детей Сонгми во Вьетнаме, а потом, уже без вас, учат другие народы жить! А то с вами какой учебник ни предложат — все страницы слиплись от крови́.

— Ну, даёшь! Из огня, да в полымя! А ковровые бомбардировки Афганистана вашими?

— А мы никого и не учим.

— Увиливаешь! — раздражения собеседник не скрывал. — И всё-таки, как практически? Постигать-то законы?

— Не тот случай — увиливать. Остаться честным, не солгать в очередной раз, делая жизнь людей лучше, невозможно, пока не уравняешь себя с ними. Во всём. А это очень просто: отказаться от всего, чего у других нет. В том числе от достатка. В миллион раз тяжелее богатому стать равным, чем бедному разбогатеть. Тоже не мои слова, как понимаете. Но не они делают книгу хуже. А моя неспособность следовать. Это вам не пойти воевать за свободу других. Не командовать страной или компанией. Отказаться хотя бы от публичности — невероятный подвиг. Шаг к распятию. Себя, а не Христа! Но что-то героев таких я не припомню… И если каждый уравняет себя с другими, тогда и наступит равенство. И никак по-другому! Вот и первая цель, ради которой «доброжелающие», «добронесущие» оправдывают убийства и права на людей! Несуны хреновы! — Сергей повысил голос. — Но сначала не убийства, а баррикады! А перед этим передачи: «Верните наши права!». Запомните! У человека нет прав. Есть только обязанности! Только обязанности. И обязанности к одному себе. «Сделать жизнь людей лучше!» — он зло усмехнулся, — с этим и крутитесь около нас, чтобы запутать. И ведь успешно. Удаётся! Порыв обратить в изуверство!

— Но, но! Осторожнее! Так разговора не получится! — сидящий осклабился.

Сергей безразлично пожал плечами и негромко произнёс:

— История знает тысячи личностей, мечтавших осчастливить других… и ни одной удачной попытки. Это не то, ради чего следует жить. Ради чего можно отдать жизнь. Что прирастает и не исчезнет после смерти. А вовсе не память, не память…

— Жизнь?! Можно отдать? Удивил. Наконец нашлось всё-таки за что! — сарказм, как и желание сменить тему, собеседник не скрывал. — Брели, гребли и набрели! Поменяли взгляды. Прирастает и не исчезает. Остаётся с тобой? В будущей жизни? Я прав?

— Да поменял. Говорил же, легко. Читать больше надо. Впрочем, непосильная задача.

Гость потёр тыльной стороной ладони рот:

— Что-то меня перестала привлекать скрытая сторона проектов.

— И это правильно. — Сергей облегчённо вздохнул. — Повторяю, не дамся.

— А всё-таки, как насчет поиска другой альтернативы? Или альтернативы поиска? Как пожелаешь, — сдаваться он явно не собирался.

Молодой человек сложил ладони вместе, поднёс к губам и, глядя под ноги, тихо ответил:

— Нет, не возможность поиска оставлена нам, а указан путь. Единственный. Поиски же иных дорог, чем заняты тысячи обманутых, никого не привели к желаемому. Подтверждение — пролитая кровь. Здесь вы правы. Кровь, даже одного человека, — на убийцах, какого бы освобождения, пусть даже тысяч людей, они ни желали. И от кого бы. Кровь, даже малая, даже в стычках с полицией, пятнает любые идеи. Уличает любую ложь. Срывает любую маску. Такой результат ради свободы слова, тела, желаний, свободы поведения нужен только одной особи… «Он сделал себя сам и вправе требовать свободы!» — вот лозунг ваших мифов, призывов. Опять «право», а не «обязанность». Иллюзия «продуманной логики учения», как говорите вы. — Сергей устало повернулся к окну. — А падение возможно и в вере, так же как в безверии. Но подняться, выпрямиться снова человек может только в ней! — посмотрев на гостя, твердо сказал он. — И страдания здесь, на земле, вовсе не ад, а результат выбора слепых. Не видящих, не желающих видеть обратную свою сторону. Слабое отражение тех страданий, которые ждут человека, не поменяй он путь. Не курорты и престижное образование, не красивые туфли и дорога к сытости нужны ему и, конечно же, не кровь за справедливость. Обнажённые ноги и тернии приведут нас от терпимости к бессмертию. Ваша логика привлекательнее. Но, к сожалению, не для всех. Нет! К счастью!

Вдруг Сергей, будто догадавшись о чём-то, резко поднял голову:

— Да не вы ли убедили их в необходимости поиска? Поиска путей к свободе, которой не сыскать без веры? Не вы ли навязали миру, что главное — посадить дерево, построить дом и родить сына? И мужчины бьются насмерть, исполняя вашу волю? Повторяя как заклинание страшные слова: «Человек произошел от обезьяны!» Не с вашей ли подсказки сбивают они с толку миллионы, оправдывая совершённые теми ужасы? Чего и оправдывать-то нельзя! И не вы ли автор учебников истории, сеющих ненависть отцов к детям и наоборот? Чьи курсы парапсихологов и сайентологов, экстрасенсов и всяких «роз мира» расплодились по всему миру? Сект, зовущих к исцелению и самосовершенствованию, после которых в лучшем случае люди становятся тенями. В лучшем! А в худшем — объявляют врагами целые народы, не чувствующие сладости ядовитого запаха этих «роз». Не ваши ли победы — однополая любовь, феминистки, драчливые светские девки с подонками в брюках, нагло плюющие в лицо Богу и забывшие трагедию Эдема. Людоеды, по сравнению с которыми злодеи двадцатого века — босоногие карлики, не ведавшие, что творили! Эти знают! — Сергей уже с ненавистью смотрел на незнакомца. — И моих детей вы хотите привести к тому же! Не позволю. Зубами буду грызть вас! Другое дерево посадят они! В себе! Другой дом построят — в душе! Это вы произошли от обезьяны! Вон! Вон отсюда! — заорал он, поднимаясь с кресла. — Вон!

— Ты так и не понял, о чём поведали шагающие в долине, — еле сдерживая злобу, прошипел гость. — Кто была последняя женщина прошлых страниц…

— Понял! Литература! — перебил хозяин.

— Что ж, выбор сделан. — Человек даже не шелохнулся. — Но пока… пока я оставляю тебе перо. Только им ты можешь закончить то, ради чего пришёл в мир. И смотри, у тебя мало времени. Всё, что я дал тебе, имело лишь одну цель — создание книги. — И, выдохнув, добавил: — Ты сам вложил эти слова в уста мои. В первом романе. Так что не обессудь. Напомню, чем заканчивалась та фраза… подумай, устроит ли тебя окончание сегодня? — Его указательный палец упёрся в Сергея:

«Ливень был такой силы, что превратил опустевшие улицы в реки. Пронизывающий ветер заставлял удерживать шляпу двумя руками. Ни одного прохожего на пути, будто гроза застала в городе только его. Мокрая и грязная собака, жалобно скуля от страха, который завладел всеми живыми существами в эти минуты, отчаянно жалась к его ногам. Движимые этим чувством, в каком-то сумасшедшем порыве укрыться и спастись каждый от своего ужаса, они оба, слившись в единое целое, бежали сами не зная куда. Достигнув дома и оставив внизу ошарашенного слугу, который только и понял, что нужно запереть все окна и двери, он, не снимая промокшей одежды, поднялся к себе. У самой постели силы оставили старика». — Силы оставили его! Художника! — повторил сидящий напротив.

— Не ту выдержку цитируете. Лучше про Латынину, оповестившую мир, что для неё свобода дороже социальной справедливости.

— Снова кусаться? Помню, помню твой каверзный вопрос: «На сколько человеческих жизней дороже? На десять? Тысячу? Или на сто тысяч? Где вы остановитесь и скажете: хватит, слишком дорого!

— Вижу, свою-то память лелеете. Отчего?

— Смотря о ком, родные же, — и, видя презрительный взгляд Сергея, добавил: — Это не тянет на вопрос. Значит, вызов? Думаешь, всё-таки в безопасности? И впрямь рассчитывал тронуть меня без последствий? Так знай, набалдашник главного кресла в мире заметить невозможно! Все смотрят на само кресло! Не по зубам. Никому из людей! В нём, а вовсе не в пуговице сила моя! А теперь до встречи…

С этими словами гость, к изумлению хозяина квартиры, стал на глазах уменьшаться в размерах и терять очертания, рассыпаясь в странную красно-синюю пыль. Через пару секунд на полу у кресла оставалась лишь ящерица. Стряхнув осыпавшиеся останки, она подняла голову, зашипела и тут же исчезла в топке камина.

— Ты совсем с ума сошёл? Весь дом спит, три часа ночи… — услышал Сергей и с трудом открыл глаза. Незнакомая женщина трясла его за плечо.

— Вы кто? — прошептал он.

Та усмехнулась:

— Вот уж точно: «и сразу поняли мы оба, что до утра, а не до гроба».

Выйдя к завтраку, он застал жену, вытирающую тряпкой пол у камина.

— Просыпал, что ли, краску? И откуда взял? Тащишь в дом что ни попадя, только сейчас увидела, — тихо произнесла она, укоризненно глянув на него.

Маховик угроз начинал набирать обороты.

* * *

Отец Тихон, настоятель Сретенского монастыря, шевелил губами, держа в руках три белых листка:

«Маленькие чёрные точки втягивались в странную башню. Сергей приблизился к ней и, к удивлению, обнаружил, что от слов над массивными воротами исходит пульсирующий свет».

— Это всё написано вами? — священник поднял глаза на молчаливого прихожанина. Тот согласно кивнул. Настоятель снова углубился в чтение:

«Копошащиеся точки оказались человечками в серых накидках, которые волнами подкатывались к входу, исчезая внутри. Будто кто-то невидимый группу за группой пропускал их, не давая возникнуть толчее. «Забавно», — подумал Сергей и пригляделся к горящим словам: «Свобода, равенство или смерть». Чуть ниже и мельче было написано: «Нет лучше школы в преисподней. Нет дела более важного, чем наше. Нет равных учителям её».

Ещё более удивившись, мужчина с любопытством посмотрел вверх. Гигантский полукруг башни, словно гнездо доисторической, чудовищных размеров птицы, прилепленный к выступающей скале, был испещрён горизонтальными лентами, похожими на стекло. «Окна!» — мелькнуло в голове. Через секунду, подчиняясь спонтанному желанию, его тело приблизилось и коснулось одной из лент. «Стекло» оказалось струями тёплого воздуха. Как в пустыне горячий поток рождает миражи, так и здесь его движение искажало видимое. Лёгкой своею упругостью ленты создавали такое же лёгкое, но вполне преодолимое препятствие, назначение которого Сергей не понимал. Он медленно опустился по ту сторону «окна» и, скользнув взглядом по чаше амфитеатра внизу, замер. В глубине за огромной кафедрой, несоразмерной обычной, стоял маленький человечек. Вполне возможно, именно «несоразмерность», сразу бросившись в глаза, делала того маленьким. Но не это заставило гостя замереть. Удивление было столь велико, что он тут же забыл о наполненном зале, куда было приковано внимание секундой раньше. Человечек, то и дело поправляя очки, что-то говорил, задавая ученикам вопросы. Сергей поначалу даже не слышал их, ведь поразило совершенно другое — стёкла! Именно стёкла очков «учителя» нельзя было спутать ни с одними в мире. Одно из них было синим, другое красным.

«Вчера мы закончили изучение предметов старорежимного искусства последних веков, собранных здесь. — Слова наконец долетели и до него. — Сегодня, приступая к анализу более современных форм, а к сим отношу фильмы, сонм литературы «наших» издателей, я обращу внимание на пару пьес, поставленных буквально недавно, — результат блестящей работы Роана», — говоривший указал куда-то в сторону Сергея.

Зал, странно щёлкнув головами, повернулся туда же.

— Прежде чем мы рассмотрим, вкупе с перечисленным, образчики творчества ряда авторов социальных сетей, — продолжал оратор, — значимых блогеров и подобных утопленников, ответьте мне на вопрос: знаете ли вы, за что продали души свои издатели, прокатчики, постановщики и заказчики… А также прочие галстуки-бабочки? Чем оплачены виллы и яхты, белоснежные с виду, — неизменный приют наш? Что отдали мы за право быть в трапезной, поправляя булавки именные? И что капает с пальцев у них?

— Знаем! — хором взревела толпа.

— Хм, верю, — довольно отмахнулся красностёклый.

— А вот как отличить наших-то? — Он вопросительно вскинул руку. — Как находите их, достойные?

— По особнякам! По соседям! — раздались голоса.

— Я их ловлю в первом классе! — выкрикнул кто-то.

— А мы по заказам в ресторанах! — подхватила целая группа.

— Не то. Не то. Всё последствия! — оратор недовольно поморщился. — Большого ума не надо. Я не слышу тех, кто столкнул их. Кто уловил в первую, мелкоячеистую сеть! Очень мелкую! Мелочную!

— Мы только первый курс, учитель, — послышались унылые выкрики. — Нас учили лишь поддерживать желания! Строить планы по хлебу и зрелищам, воздвигать памятники именам. Внушать трепет перед ними, сея зависть. Карнавалы успеха — вот наши жернова!

— Хорошо… совсем близко! Скажи им, Роан! — Стёкла очков блеснули в сторону Сергея.

Зал притих. Головы снова развернулись к нему. Щелчок напоминал уже хруст.

«Вот те на! Так и отскочить могут! — мелькнуло в мозгу. — Даже удивиться не успею!»

Только сейчас Сергей заметил, что тот, к кому обращался учитель, отличался от остальных. Он сидел спиной чуть ниже и резко выделялся обычностью одежды. Кроме того, удалось рассмотреть и невообразимо надутые щёки сидящих рядом, над которыми торчком стояли красные вытянутые ушки.

— По снам их мечтательным, — ответил человек со странным именем, голос которого показался удивительно знакомым. — По мыслям и думам в одиночестве. По вздохам тайным.

— Неправда! Неправда! — зашумел зал. — Все мечтают и все думают!

— Поясни, Роан, — красностёклый, наклонившись, опёрся локтем о кафедру.

— Если нет в мечтах и думах — человека, на земле страдающего, как и сами они. Ради которого и дается власть над деньгами и братьями. Если не находят егони внутри, ни на семи ветрах. Если вздохи тайные по званию именитому с почестями, по взглядам уважительным. С чем расстаться страшным сном считают.

— Вот одаренность, которой нечему учиться. Вот тебе и маска золотая! — локоть оторвался от кафедры, рука вытянулась вперед. — Выходит, не зря вручаем! Да не иссякнут награды земные, греющие!

— Разогревающие! Разжигающие! — Глаза присутствующих злобно завращались, и все разом стали потирать руки.

— Явор! — вдруг скривился рот очкастого, и головы сразу же стали на место. — А что особо удивило вас, достойные, в пройденной теме? — уже спокойно, к удивлению Сергея, неожиданно спросил он.

— Известность! Известность имен, учитель! — раздались выкрики.

— Верно. Но всех ли кумиров восторженных умов собираем у себя?

— Нет, учитель! Только тех, кто жаждет! Тех, кому душу греет успех! На кого смотрят с надеждой обманутые.

— Что ж, вижу, не зря потратили время своё. Не пропало оно даром, как у собранных нами в коллекцию человеческих обличий. — Он усмехнулся, указав рукою куда-то вниз. — Но помните! Особо ценится осознанность! Самоубийства детей оплачиваются ниже, чем родителей. Порывы первых пробивают башню, и цветы продолжают распускаться. Ибо нет в том вины их. А вот других… толкнувших загоняйте в толпы, и как только те научатся повторять…

— Родился последний мужчина. Родился! — заревел зал.

— Толкайте в пропасть!

— Толкаем, учитель! Толкаем!

Человек в странных очках вдруг посерьёзнел и, о чём-то задумавшись, начал перекатывать в пальцах карандаш.

— А скажите мне, достойные, — в очередной раз повторил он медленно, оглядывая зал, будто пытаясь проникнуть в мысли каждого, — какова же главная задача наша?

— Разделение и раскол, учитель, — ответил кто-то в первых рядах. — Человечество пополам, каждую половину на сто, а каждую пару людей, что суть плоть едина, надвое.

— Скажите же, какие сокровища имеем для возможности совершать это?

— Жадность!! Ненависть! — раздались выкрики. — Хитрость! Обман! Желание превосходства! Нет, очень больших денег! Жажда популярности! — Голоса постепенно смолкли.

— Помощь и совет ваш, — подобострастный голос из дальнего угла явно надеялся на похвалу.

— Да-а, действительно забавно… — протянул Сергей, окончательно сообразив, что невидим, и вновь посмотрел на спину ярусом ниже.

Красностёклый недовольно покачал головой и, оглядев зал, повторно остановил взгляд на «одаренности»:

— А как ты считаешь, Роан?

— Болезнь духа человеческого, — ответил знакомый голос.

— А знают ли это люди?

— Лишь христиане. Только их проповедники говорят, что сами больны так же, как и пришедшие на исповедь.

— Какова же причина болезни?

— Родовое повреждение — зависть, — по-прежнему тихо ответил тот. — Зависть благополучию и успеху идущих рядом, родная сестра жадности и двоюродная сестра ненависти. Три грации Кановы по-прежнему ослепляют человека. Делают глухим, но слышащим, придают силы, но оставляют в немощи, зазывая на площади. Всё остальное — последствия.

Зал с нескрываемым раздражением загудел. Сергей не верил своим ушам. Мысль лихорадочно перебирала знакомые имена. Кто? Кто это говорит?

— Верно! Вот главный мотив их свершений. — Стёкла странных очков, казалось, одобрительно сверкнули. — Задача же наша — постоянно поддерживать пламя страсти, пожирающей человека! Но одни ли мы разжигаем его?

— Нет! Сами двуногие помогают нам! Мы обманули их! — послышалось отовсюду.

— И как же?

— Мы подсказали одной, нет… первой половине пути утоления её. Зависти!

— Ай, молодца! — воскликнул учитель. — И какие же пути-дорожки вы подкинули людям?

— Мы объявили причиной всех несчастий богатство одних и нищету других! Мы сказали, что в том и корень земных бед! И если всё будет поровну, то и причин для зависти не будет! А значит, и ненависти! — перебивая друг друга, закричали ученики.

— А разве не так? Разве неравенство не есть основа всех бед?

— Конечно, нет, учитель! Причина бед человеческих давно открыта им. Да только не хотят они болезнь признавать причиною! Не верят!

— Не верят! Не верят! Не верят! — снова загудел зал.

— Не верят! Не верят! — повторили стены.

— И какой же путь к справедливости подсказали вы?

— Мы подкинули первой половине самый привлекательный путь к равенству! Самый короткий! Они и хотели лишь такой! Чтоб увидеть результат!

— Которого никогда не достичь, учитель, — громко сказал кто-то внизу, но его тут же перебили:

— Чтоб заслужить память! Ухватились! Глупцы!

— Каков же подкинутый путь?

— Пролить кровь! Кровь! Кровь! Кровь! — Ритмичный гул наполнил амфитеатр, и сидящие в такт застучали кулаками по столам.

— А догадались они о крови впереди? Когда брались за дело?

— Обижаете, учитель! И сто лет назад не подозревали, а нынешние вообще принимают за карнавал! Скрыт от тварей поворот между желанием дать людям и даваемым. Между порывом в начале и злом в конце, потому как злы сами. Это наш секрет! Только наш! — раздались голоса. — Под злом понимают несправедливость, под добром — борьбу с ней. Вот две главные лжи! На что покупаем их! И выбирают именно борьбу, беспощадную и такую нужную нам! А перед злом — поступок, перед поступком — мысль, перед нею — мотив!

— Что за мотив? Для кого?

— Для тех, кто сумел побороть зависть!

— Ага! Есть и такие? Что же вы сделали с ними?

— Мы удвоили ненависть! Их ненависть! — выкрикнул кто-то сверху громче всех.

— Ай, молодца! Не стоите на месте! Извлекаете уроки! Но примеры? Примеры, достойные! — вдруг недовольно прохрипел красностёклый, нервно ударив два раза ладонью по кафедре.

Сергей мог поклясться, что оратор прищурился, предвкушая ошибку.

— Я ненавижу! — снова крикнул тот, сверху. — Дальше на выбор: рабство! Угнетение!

— Ненавижу монархию, власть, — завыла толпа, — неравенство женщин, отсутствие свобод! Ненавижу обман!

— Да ту же несправедливость! — взвизгнул кто-то.

— А у меня — образ жизни богатых! — Писклявый голос прозвучал за спиной.

Сергей даже не успел оглянуться, как в уши ударило:

— Вот побудительный мотив! Магическое слово! «Ненавижу»! Заклинание! Заклинание! Произносящий — наш!

— Наш! Наш! Наш! — заревел зал.

Казалось, стены зашатались. Один человек необыкновенной порядочности, «герой нового времени», «Дон Кихот XXI», как называл его Сергей, произнёс однажды: «Ненавижу!»

Сине-красный поднял руку вверх. Все смолкли.

— Да! — вновь воскликнул он. — Мы пожертвовали тайной бед людских, чтобы скрыть тайну рождения причины. Окрасив в благородство цель! Какая краска у этого благородства?

— Красная, красная, учитель!

— Но разве гибель миллионов ради равенства не самое ужасное преступление?

— Самое ужасное, учитель! Но первые не хотят знать этого! Зато так считает вторая половина, несущая людям свободу!

— Как же вам удался такой фокус?

— Вторые с радостью поверили нам! Чтоб осудить прежние преступления ради равенства!

— Осудить! Осудить! — разнеслось под сводами.

— Какую же тайну скрыли вы от второй половины?

— Что гибель людей ради свободы страшнее гибели за равенство! Это и останется тайной! Но только для слепых! — подскочив, заорал человечек рядом с Сергеем.

— Да, да! — понеслось по залу.

— С чего взяли вы, что оно страшнее? — красно-синие стёкла неестественно заблестели.

Амфитеатр стих.

— Ну же! — Громкий щелчок сломанного учителем карандаша заставил зал вздрогнуть. Легкий шёпот прошел сверху вниз и обратно. Наконец один из сидящих в самой середине поднялся и тихо проговорил:

— Мы знаем ответ, учитель. Свобода желаннее равенства. Потому что она и была причиной, за которую двуногих выгнали из рая… но проку нет.

Уши говорившего от страха повисли на пелерине. Прошло несколько секунд, и тут, поняв, что ответ верен, все вскочили, и зал заколыхался: — Проку нет! Проку нет! Проку нет!

Красностёклый вновь махнул рукой:

— А скажите, какая краска у благородства вторых? У их цели?

— Тоже красная, учитель! Красная! Как у кирпича британских замков! Нет, в «Беверли хилз»! На Рублёвке! У мавзолея Кремля! Такая же! — завизжала толпа, забарабанив по столам.

— Только знамена разные! — выкрикнул кто-то.

— Ай, молодца! А что же в результате? Чего добились вы?

— Вторая половина ненавидит первых, и наоборот! И каждая считает свою цель единственно верной! И чужие головы на плаху ради неё… А не борьбы с нами!

— Мешок целой капусты стоит того, чтоб один кочан порубить в крошку! — прыснул кто-то. — Последний аргумент новых «освободителей»! Работает лет пятьдесят! Наладим производство плах!

— Плах! Плах! Плах! — потонул в выкриках зал.

Всё услышанное, как и происходящее, странным образом напомнило Сергею митинги, так часто виденные по телевизору с их вождями и криками заведённой толпы. Только Роаном тогда чувствовал себя он, смотря на безумие людей со стороны. И, понимая нарастающее безумство, ужасаясь ему так же, как и своему бессилию погасить их страсти, Сергей начинал ощущать предательски подступающую ненависть. Уже собственную ненависть к кричащим. Но и здесь, в эту минуту, что-то подобное вдруг стало приближаться, готовясь встать рядом, напомнить ему худшее… наползало, словно предвкушая удовольствие от потрясения. Тут красностёклый нетерпеливо и резко повторил жест рукой, почти рубанув воздух:

— И все же не из обмороженных людей вершина айсберга, на котором фундамент корысти нашей…

Наступила полная тишина. Недоумённо-глуповатые глаза виновато устремились к кафедре. Учитель недовольно хмыкнул.

— Многое удалось нам. Все порывы облепили обманом! Разогнали каток. А что скрываем, бережём на конце поражающей нас иглы?! Что таим с сотворения мира? — Стёкла очков, причудливо отражая при повороте головы свет ламп на стенах, задрожали. — В чём смерть наша? — В голосе послышалась угроза. — Неужели некому доверить будущие свершения? Без понимания главной тайны успехи обречены! Чуете ли это?! — крикнул вдруг он.

— Чуем! Чуем! — зашумел зал, и сидящие зашмыгали носами, поворачивая головы из стороны в сторону.

«Бред какой-то. Только в нем, пожалуй, можно увидеть подобное», — подумал Сергей, теряя понятный было смысл странного диалога.

— Роан! Напомни им, в чем смерть наша! Какую тайну не должны постигнуть люди?

Зал как и прежде, но уже с нескрываемой завистью повернулся к сидящему ярусом ниже.

— Тайну разницы, учитель. Тайну её отсутствия.

— Разницы, разницы, разницы… — недобро загудел амфитеатр.

— Ну, ну, — человек за кафедрой, чуть выпрямившись, даже стал выше ростом. — Запоминайте!

Всё опять стихло.

— Как только люди поймут, что нет разницы между миллионами убитых первыми за равенство и миллионов вторыми ради свободы… смерть. Нам смерть, — по-прежнему тихо и, как показалось Сергею, обречённо ответил сидящий к нему спиной. — Тогда перестанет литься кровь. Напрасная кровь. — твёрдо добавил он. — И узнают живущие, что свобода не нуждается ни в призывах, ни в борьбе за неё! — уже выкрикнул человек, тщетно пытаясь быть услышанным не только в башне. И тихо, опять с нотками отчаяния, добавил: — Что и так известно две тысячи лет.

— Мне не нравится тон, Роан. А слово «напрасная»?! Что-то случилось? Случилось?! Ну! — говоривший напрягся, склонил голову, и Сергей увидел узкие щёлки глаз. — Отвечай!

— Случилось. Недавно, в самый счастливый день моего рождения, я увидел, как распускается во мне иное измерение. Оно распускалось все годы, но я был слеп. Все годы умирания моего успеха, моего тела. Оно умирало, но другое цвело во мне. То было восхождение, обратная проекция конца. Чего не замечают люди. Не видят… каждый в себе… Дневники… — он на мгновение задумался. — И там, где-то впереди, в минуту смерти, знаю точно, в момент перехода от одного окна к другому бутон этот примет эстафету дряхлеющего существа и завоеванных побед, уходящих в небытие, о которых только и была забота. Но никто из людей и ничто из природы не может помешать такому восхождению. Кроме тебя. Никому не дано погубить, какие бы усилия ни прилагал. Никто не может помочь, как бы ни хотел. Это и есть абсолютная свобода, отпущенная человеку. Свобода исполнять или не признавать заповеди. Закон жизни. Для стариков и детей. Для бедных и богатых. В ладонях перед собою держит её человек. Вечно. Но не каждый раздует искру в костер. И к свободе той нельзя привести, но нельзя и отнять — ни в темнице, ни в болезни, ни под страхом смерти, ни в страданиях. Потому что она настоящая. Единственно существующая. И в лачугах, как и во дворцах, люди обладают ею. И не родит земля злодеев и тиранов, способных отобрать награду. И запрет на то в молитве: «но избави нас от лукавого», ибо все иные пути к ней от лукавых речей. Но немногие видят тьму площадей. Тьму чёртова колеса. Оттого у одних цветок распустится, у других — зачахнет. И не останется уже времени изменить себя, потому что времени тамнет. Не опереться на пространство, которого тамне существует. А насколько октавы музыки бутона совпадут с октавами небес, настолько и близко будет твоё место к Всевышнему там. Вот и всего-то.

— Что с тобой, Роан? Такие слова не прощаются!

— Тогда перестанет литься кровь, — не замечая повторил тот. — Напрасная кровь.

— Кровь! Кровь! Кровь! Кровь! — Нарастающий гул, переходя в грохот, заставил Сергея зажать уши… Человек, что минуту назад обозлил зал, сделал то же самое, но, видно, не помогло — он быстро встал и направился вниз по ступенькам к выходу. Ещё через мгновение остановился, сообразив, что лучше пройти поверху, позади ревущей толпы, и, развернувшись, начал подниматься, опустив глаза.

— Ты куда, Роан? — раздалось снизу.

— В Сретенский монастырь! — выдохнул беглец, в отчаянии подняв голову. — Через три дня пятница!

Сергей обомлел. Прямо на него бежал Меркулов. Щёки казались странно припухшими.

— Василий Иванович! — закричал он изо всех сил, хватая бегущего за руку. Мужчина остановился, ошалело глядя на своего знакомого.

Вдруг Сергей замер:

— Не давит? — палец уткнулся в орден, оттягивающий рубаху Меркулова. — Всё-таки прочли… Так хотя бы поняли? Поняли, как легко такое может случиться! Как легко можно попасть к ним!

Его встретил длинный усталый взгляд.

Зал притих. Все, повернув головы, выжидали. Лишь немногие с удивлением смотрели на красностёклого, который уже медленно поднимал левую руку, обнажив знакомую татуировку. Толпа загудела:

«Если ты не пахнешь серой,

Значит, ты не нашей веры…

Значит, ты не нашей веры…»

Игры в невидимку закончились. Выход был только один. Сергей набрал в легкие воздуха, и, разливаясь под сводами амфитеатра, отчаянный крик вырвался наружу:

Хельма-а-а-а-а! Хельма-а-а-а!»

Священник отложил листки.

— Это всё случилось в одну ночь?

— Нет, батюшка, башню я увидел через день. После того как прогнал того…

— Может, вы видите то, что решаете написать? Такое встречается.

— Сначала вижу. Даже не вижу, — поправился молодой человек, — сначала происходит. Я понимаю, вам трудно поверить, но остаются следы, там… пыль у камина, и в прошлые ночи… Вот и жена стала догадываться. Не думайте, я не болен, — словно спохватившись, произнёс он.

— Я верю вам. Вы правильно сделали, что пришли сюда. Это как раз наше дело. И не бойтесь ничего. Они не могут навредить человеку без его воли.

— Боюсь, батюшка, боюсь. Я ведь чувствую, что теряю волю в какие-то моменты происходящего… Становлюсь немощным, как они и обещают.

— Давайте поступим так, — отец Тихон задумался. — В пятницу, через три дня, здесь будет на службе один старый священник, протоиерей, с Лавры. Человек известный в церковных кругах. Подходите ко второй литургии. Я постараюсь переговорить с ним. А сейчас ступайте и не бойтесь.

Сергей остолбенел.

— Я уже писал об этом… — выдавил он, роясь в маленьком портфеле. В руках появилась сшивка. — Вот… вот, послушайте, — и затараторил: — «Знаете, в пятницу, после обеда, здесь будет один священник. По-моему, это тот, кто вам нужен.

Три мучительных дня до пятницы, казалось, тянулись бесконечно. «Бесконечности» им добавляло постоянное ожидание, что такоеповторится вновь.

Священник был очень стар. Стар настолько, что это расстроило Сергея. Из боковой двери алтаря его вывели под руки два молодых инока и усадили на принесённый стул. Руки того подрагивали. Да понимает ли он что-нибудь, — сомнение усилилось. Сергей сделал шаг вперёд. Неожиданно священник посмотрел ему в глаза.

— Батюшка… — начал мужчина.

— Мне рассказали про вашу беду, — вдруг тихо проговорил тот. — Не всё, не всё, чадо, что предлагают, читать надобно. Просто так они вас не отпустят.

С этими словами он дрожащей рукой достал из рясы небольшую шкатулку, раскрыл её и подал Сергею крестик на золотистой веревочке. Крестик был необычный, не похожий на православный — очень маленький, с равными и странно широкими крыльями лучей.

— Это греческий крест. Когда-то он помог мне. Возьмите. — Священник замолчал, вспоминая о чём-то. — Тогда я был совсем молод, на Халкидике местные монахи рассказывали мне о подобном случае. Правда, человек не вернулся оттуда. Сгинул.

Сергей зажал крест в кулаке. И тут он мог поклясться, что ясно почувствовал, как горячая волна, мягко прокатившись по руке, разлилась тёплым и нежным светом в его груди. Сознание поплыло. Секунда, и он с усилием уже взял себя в руки.

— Но помните, — голос старца совсем ослабел, — всё-таки главное зависит от вас. Мне для этого пришлось уйти в монастырь. Уберег Господь… Господь милостив, — и, сделав жест рукой инокам, опираясь на них и бормоча: «Беда-то, беда-то какая…», проследовал к двери. У самого алтаря он вдруг обернулся…»

— Понимаете, это уже было со мной, — Сергей с отчаянием посмотрел на отца Тихона. — Да вот и крест… тот. — Он быстро расстегнул рубашку… и обомлел: креста на груди не было. — И еще… — совсем растерявшись, пробормотал мужчина, — еще… за свободу ли, отец мой, человека изгнали из рая?

Батюшка как-то странно посмотрел на него.

— Всё-таки приходите, — тихо сказал он и, вздохнув, трижды перекрестил молодого человека.

«Всё сошлось в одну точку», — подумалось Сергею.

Фарфоровая сказка

— Николай Степаныч? Зря вы, коллега. Безобиден… А что женщины? Все хотят лечь под такие деньги. Конечно, тема «Они Дали» попала на полотно. Но художник явно польстил себе. Демоническое буйство второго там, за пропастью, далеко. Не дотянул. И прямо скажу, к счастью. А вот путаницы… В рай по золотой лестнице и вниз — не случайно. Наклонна дорога в другое место. Замените слово, и краски отразят правильность замысла. Пусть незамеченного художником. Но зовущего! Обязательная дисгармония либо с названием, либо с духом. Всякие там «Неумолимость лёгкости бытия», «Лёгкость бытия без бремени утрат». Библию держал, но не раскрыл. Стеснение души — вот постоянное ощущение от просмотра. Не прослезишься. Почти везде заметна небрежность — верный спутник плодовитости. Кроме портретов. «Сильных». Так и понятно. Кто ж устоит! Да и… не первый. А ещё, — говоривший придвинул стакан и засмеялся, — знаете, что есть «начало духовного в мире небесного»? — Обнажённая женская грудь! А вы — Евангелия! Евангелия! — И под тихое журчание текущей по стеклу жидкости добавил: — Вот и вся «духовность». Незамысловато, но не грех, не грех, милейший.

— А вы даже как-то добродушно…

— Имею основания… Выпьем, что ли? — Первый склонился над газетой.

— Я уж и надежду потерял.

— Эт зря. Вот, одни зовут к свету, другие тянут во тьму, а этот — никуда. К свету — не знает как. Во тьму боится. И, надо сказать, правильно… От христианства далек. Но и демонического нет. Ну, не Скрябин. Значит, надежда есть. Просто манкирует способностью превращать ремесло в золото. Опять же, не грех! Ну, разменял талант, так ведь на существенное!

— Совсем запутали, коллега. Непонятно. Те к свободе, а он…

— Украшает её экзотикой. Что ж непонятного? Стоит, стоит старый воин перед ним до сих пор. Надеется разглядеть. Верит, что не время опечалиться навсегда. Ждет. — Первый помолчал и бодро добавил:

— Но и даже это не помешает нам выпить!

— Тогда уж за то, чтобы труд Сизифа «Между светом и тьмой» о художнике перестал быть, наконец, легендой. Пока же отстаньте от него, господа!

(Из разговора двух интеллигентных пьяниц)

— Два дня поживёшь у бабушки.

— Ура-а-а! — Девочка запрыгала на одной ноге. — А я знала! А баба Ира сказала мне вчера. А вечером мы зажжём свечи!

— Глупости. Мы вчера ещё не знали, что поедем в гости. Ирина Александровна нынче с причудами… — мать бросила в сумку детские колготки и прошла на кухню.

Три свечи тускло освещали небольшую комнату.

— Бабушка, ну бабушка, расскажи сказку про императора….

— Ну сколько раз можно, внученька. Ночища вон уже какая. Все спят. — Пожилая женщина ласково гладила девочку по голове. — Спи, родная.

— Ну бабушка, ну ещё разочек. — Ребенок прижал тёплую руку женщины к лицу.

— Господь с тобой, милая. Так и быть, расскажу. Но после — сразу спать. — Она улыбнулась.

Девочка радостно закивала головой.

— Давным-давно, в незапамятные времена, жил в Китае император. Все было у правителя: и злато-серебро, и слуг несчётное множество, и земли его простирались от снежных гор до самого океана. И вот исполнилось императору пятьдесят пять лет. Затрубили трубы, загремели фанфары, съехались гости и подданные его со всех концов света. Стража со свитками в руках сверяла списки приглашенных и вписывала подарки, что принесли гости. Каждый по чину своему. И было там всего вдоволь: от изумрудов с опалами из далёкой Индии, мехов собольих из Сибири, пересыпанных драгоценными украшениями, до янтаря-камня лучезарного с моря далёкого. Принимал правитель дары богатые, стоя на широкой мраморной лестнице дворца своего. И поредел уже нескончаемый поток чествующих, и устали уже слуги уносить сундуки с златом-серебром, и хотел уже правитель махнуть рукою, чтоб салют праздничный осветил небо вечернее, как увидел стражников, ведущих к нему старца седого. Подвели человека этого, пали ниц стражники, а старший склонился в поклон до земли самой и говорит:

— Нету в свитках человека такого, о повелитель! Не поведал, не открыл он, какого роду-племени, а одежды его странные и не богатые. Не место ему на пиру весёлом.

— Отчего же привели ко мне его?

— А хочет видеть он тебя, о владыка Поднебесной, и поздравить с радостию великой. И глаголет при этом, что подарок лучший принёс тебе. Осмелился утверждать, будто подарок тот в сладких мечтах не покидает тебя, о несравненный! Спать не дает ночами тебе. — При словах этих начальник стражи выпрямился и, посмотрев на правителя, произнес: — Прости, о повелитель, за дерзновенные слова уст скитальца и прикажи отрубить ему голову сейчас же. — И видя, что ни одна мышца не дрогнула от гнева на лице императора, собравшись с духом, добавил: — И ещё говорит он, что подарка такого никто даже из самых верных подданных не отдал бы тебе, будь он у них. Но не может быть его на пиру нашем ни у кого из гостей.

Посмотрел с удивлением император на старца. Тот же стоял, опершись на посох бамбуковый, и видно было, что прошёл он длинный путь от конца земли до дворца беломраморного.

— Так ли это? — спрашивает правитель. — Верно ли, что известны тебе мечты мои? Верно ли, что ведаешь сны мои? Ведь всё есть у меня! — Император обвел рукою по пределам земли своей. — Посмотри: и пашен, и житниц с кладовыми для богатств несметных, и наложниц как рисовых зёрен на полях моих.

— Бабушка! А что такое житницы?

— Это где припасы разные хранят. Еду, значит, всякую.

— Как у деда в деревне?

— Как у деда, как у него.

— А наложницы?

— Ну, это женщины, прислужницы такие. Слушай лучше дальше. Так вот, продолжает он свою речь словами: «Желание любое тьмачисленные слуги мои с радостью исполнят. А соседи дрожат при одном имени моем! Чего же ещё желать мне? Чего не хватает в жизни у меня?» — И он грозно посмотрел на старика.

Тот молча обвёл глазами пределы земли правителя, посмотрел на дары у ног его, на застывших от страха подданных и молвил:

— Все есть у тебя, о великий! Но не всемогущ ты. Нет полноты радости в тебе. Потому что нету главного в сердце — счастья.

Задумался император.

— А что же такое счастье, странник, если нет его у меня?

— Узреть правду земную и небесную. Истину. Для чего жизнь течет посреди холмов и долин твоих. Для чего родился и что оставить должен на земле человек. И почувствовать…

Рассказчица, мгновение помедлив и отстранённо глядя на фотографию с красным зонтом посреди белых снегов над кроваткой внучки, пробормотала: «…как грустит Шопен, как злится и гневается Вагнер, как торжество Чайковского не похоже на ярость Скрябина и как страшится надвигающейся бури Рахманинов…»

— Бабушка! Бабушка, ну опять ты…. — внучка трясла её за руку.

— Прости, милая, на чём я… ах да, для чего пришёл ты в этот мир, что сделать должен, чтоб сердце твое зажглось и отогрело душу. Ибо ничто до этого не тронуло тебя. Вот что не даёт покоя снам твоим. Не принесли тебе счастья ни пиры, ни яства, ни наложницы. Ни богатства стран далёких. Не воспламенили они сердце. Потому что понял, всё унесёт вихорь времени по смерти твоей и не оставит ничего. Оттого и грустен царственный взгляд по утрам на восходе солнца, и не радуют уже лучи его души твоей.

— Мудрёно, — усмехнулся император. — И ты, старик, можешь сказать, как получить это… твое счастье?

— Я могу указать верную дорогу к нему.

— В этом и есть твой подарок? Не велика же была ноша на пути ко мне.

— Счастье не может быть ношей. Но нет его ни у кого во дворце беломраморном, на пиру твоем.

Ропот пошёл по толпе от слов таких: «Казнить! Казнить его за дерзость такую!» — раздались голоса. Старший стражник, видя помрачневшее лицо императора, обнажил уже золочёный меч свой.

Правитель жестом приказал всем замолчать.

— И ты действительно хочешь одарить меня им?

— Ровно тридцать пять лет я шёл к тебе с тем.

Долго стоял на этот раз, задумавшись, император.

Молчали и подданные его, поражённые речами старца. Замерла в ожидании приказа стража. Наконец правитель молвил:

— Что ж, уведите его в хоромы дальние с видом на восход солнца. Пусть увидит его завтра в последний раз. Как и я когда-нибудь. Напоите и накормите с дороги. Не место ему на праздном веселье нашем. В отдохновении пусть проведёт последние часы свои, ибо знаю я, что нет человека под небом, ведающего сию тайну великую. Утром же казнят тебя, старик, чтобы не было соблазна ни на этой земле, ни в той, откуда пришёл ты. Ни в тебе, ни в подданных моих, ни в самой душе моей. — С этими словами он хлопнул в ладоши.

Стражники подхватили несчастного и под одобрительные возгласы толпы потащили старика прочь, восклицая:

— Добр! Добр и мудр наш император!

И загремели вновь фанфары, и заиграли трубы, и засверкали фейерверки. И полилось вино рекой на пиру великом, и зазвучали здравицы за правителя мудрого, и забыли все о госте странном. Удался праздник. Удался на славу, как и все тридцать лет до того кряду. И ничто не могло испортить настроения императору в тот вечер.

Поздно разошлись гости уважаемые, подданные именитые. Поздно настиг благодушный сон самодержца земель бескрайних в опочивальне его. Сладок и глубок был сон тот. И думалось в дрёме правителю: ну какое счастье надобно человеку на земле этой грешной, кроме того, что имею каждый день и каждую ночь я? И усмехался снова император во сне словам старца. И в неге и довольстве переворачивался с боку на бок ещё очень долго.

— Бабушка, а что такое опочивальня? — зевая и силясь удержать глаза открытыми, спросила внучка.

— Спальня купеческая такая, богато убранная. С благовониями разными, чтобы крепче сон был. Спи, родная.

— А почему у нас такой нет? И ни у кого?

— Так то ж раньше было, в незапамятные времена. Давай завтра конец доскажу, вон уже глазки слипаются.

— Не-е-ет, — захныкала девочка, — бабушка, ну пожалуйста. Что дальше было?

— Ну, ладно, ладно, только ты засыпай, засыпай, милая. — Женщина снова погладила внучку и тихим голосом продолжила:

— Так вот, спит правитель час, спит другой, уже и ночь за полночь перевалила, и луна скатилась за горы тёмные, светать скоро начнет. Как вдруг слышит он голос: «Почто невинного человека казнить удумал, не выслушав его?»

Вскочил правитель в страхе с постели и кликнул что есть мочи стражу. Прибежала прислуга с факелами и стражники с мечами кривыми, все стоят, замерли, на императора смотрят в тишине. На владыку, значит, своего.

— Не слышал ли кто из вас голоса страшного? — спрашивает он их.

— Не слышали, о великий! Ничего не слышали, — отвечают.

— Ступайте тогда прочь.

Все с поклонами и удалились.

Только стал засыпать император, как снова слышит голос: «Почто невинного человека казнить удумал, не выслушав его?»

Снова вскочил в страхе император и крикнул слуг. Ничего не смогли сказать ему они, только переглянулись с удивлением.

И в третий раз повторилось то же самое. Понял император, что не будет сна ему этой ночью. Накинул халат свой, золотом шитый, и велел проводить его к пленнику странному. Долго шли они по покоям дворца с факелами в руках, потому что приказал он заточить старца в палаты дальние, на восход смотрящие. Наконец пришли. Отворила стража двери, глядь, а старика-то и нет вовсе. Поднялся тут крик и шум, правитель в гнев, все проснулись во дворце, слуги в страхе, приближённые тоже, не знают, чьи головы полетят. Наконец, когда все поутихло, один из мудрейших, что на службе у правителя находился и всякие советы давал, повалился на пол и молвил:

— О! Великий! Дозволь слово тебе сказать.

Кивнул ему император.

— Дело мы имеем с чародейством колдовским. А потому нет виновных этому. Твоя же мудрость велика, что заточил ты чародея, а не на пиру привечал. Что было, то прошло. И не достойно дум и мыслей твоих прошлое, случайное. Забудь и то, о чём ведал тебе он вчера. Иди и спи сном крепким на благо наше и под оком слуг твоих верных. Не кручинься и днем светлым, когда наслаждаемся мы справедливостью твоею. Ибо это и есть счастье твое и наше. А не от лукавых речей.

Постоял, подумал император и решил:

— А и верно говорит мудрейший, услаждая уши мои. Что ещё надобно мне? Ничего более. Последую совету и буду жить как прежде. Сладко спать, вкусно есть, веселиться, когда повод будет, и вершить суд по законам нашим. — С этими словами и удалился в покои свои. И заснул уже крепко-крепко.

Вот спит император и видит первый сон.

Приходит к нему старец, тот самый, что исчез бесследно, приходит в рубище своем и с посохом, как прежде, да и говорит:

— Собери мастеров своих лучших, и пусть построят тебе зал фарфоровый о четырёх стенах. Да одна стена из фарфора такой белизны, чтобы снежные шапки гор далеких терялись в нем. И лишь лань свободная, огнеглазая красотою своею показывала, что не сон это, а явь светлая, беспечальная. И чтоб отражал он лицо твоё, как зеркало сказочное, и белым бы ты видел себя, как молоко верблюдицы молодой. А вторая стена из фарфора лазоревого. Да чтоб в ней отражались все россыпи алмазные мира сего. Изумрудные копи красоты невиданной, да чтоб злато-серебро блеском своим глаза видящих это жмуриться заставляло. А третью стену пусть сделают из фарфора обожжённого. В печах мастеровитых. Да не только огнем, но и слезами и горечью людей пропитанного царства твоего. И увидишь ты правду земную на четвёртой стене.

Повернулся старик и хотел было уйти.

— Что же? Что же увидеть я должен… и… из какого фарфора четвёртую стену изваять следует? — в нетерпении воскликнул император.

— Не получится сразу четвёртую стену выложить, ибо все должны заговорить и сказать слово свое прежде. А сделать её легко. Прикажи взять фарфор из бедной лавки, где покупают его простые люди для чашки риса по утрам жизни своей. И увидишь в ней правду небесную, и счастье обретёшь. Только перед тем сам должен…

Тут старик и растаял.

Проснулся поутру император, кликнул слуг своих верных и приказал нести его под литавры и трубы медные к лавкам фарфоровым. Потому что решил выложить сразу четвёртую стену, так желание было у него велико правду земную и небесную побыстрее узнать. И понесли его слуги на носилках, парчою красной отороченных, во Китай-город, где торгуют товаром всяким. Остановились с ношей царственной супротив лавки маленькой, небогатой, с фарфором простеньким, невидным. Велел поднять император хозяина лавки с земли, на которую тот упал, видя владыку, и спрашивает:

— У тебя ли простые люди фарфор покупают для нужд своих малых?

— У меня, о повелитель!

И приказал правитель купить у него фарфор тот, и принести во дворец, и выложить из него стену четвёртую. А строить поручил приближённым важным, что смиренно кланяются ему в переходах дворца богатого. А пройдёт — шепчутся, перемигиваясь. Стражникам же велел торопить их, чтобы спали поменьше да отдыхали не часто.

И стали подгонять тех слуги его кнутами бамбуковыми да бичами кожаными.

Только ничего не выходило у них. Начинают выкладывать стену, а она и обваливается. Снова пробуют, и опять только фарфор переводят. Наконец он и вышел весь.

Пришел правитель, посмотрел на груды черепков перебитых, опечалился и повелел казнить подданных казнью лютою.

А тот один из мудрейших, что на службе у правителя находился и советы всякие давал, тут как тут. «Так и до нас дойдёт», — думает. Сон-то император ему рассказал. Вот и говорит он:

— Не кручинься, о владыка Поднебесной! Не тяготи печали своей казнью немедленной, а вели исполнить приказ свой, как построишь весь зал фарфоровый. Отложи её до времени и заточи их в дальние губернии, что по владениям твоим разбросаны. Чтобы радость пришла к тебе вперед огорчения и не омрачена была немощью помощников. Чай, много их в землях твоих, не сосчитать. Прикажи сыскать мастеровитых да начать, как во сне явлено, со стены белосказочной.

Видит и сам император, что верно говорит советник его мудрый. И повелел сделать как сказано. И бросились одни слуги во все концы земель в поисках фарфора такой белизны, чтобы снежные шапки гор далёких терялись в нем. И нашли его. А другие слуги поскакали искать мастеров именитых, славными делами известных. Но забытых в пирах и веселье. И сыскали. И закипела работа под кнутами бамбуковыми и бичами кожаными. И выложили они стену через три месяца и три дня. Аккурат к последнему дню месяца первого, осеннего.

Глаза девочки казались закрытыми. Только губы чуть шевелились, выговаривая какое-то слово. Женщина понизила голос:

— Подошёл к ней император и увидел всю красоту мира поднебесного. И отражение лица своего как в зеркале сказочном — белым, как молоко верблюдицы молодой. Без волос седых, шрамов и морщин. Подивился правитель руками мастеров созданному и возрадовался. И тотчас приказал разослать гонцов во все стороны света за фарфором лазоревым. И сыскали гонцы тот фарфор. И снова закипела работа. И выложили мастеровые стену вторую через три месяца и три дня. Аккурат ко дню двадцать четвёртому месяца лютого, зимнего.

Посмотрел император на дело рук их, и предстали пред ним все богатства мира поднебесного. Увидел он отражение россыпей алмазных и копей златоносных, что в землях бескрайних под ногами народов бесчисленных. И поблекла перед россыпями этими красота посуды царской фарфоровой, осталась невидимой доброта, вместе с нею от сердца предложенная. Его женою сокрытая. И удивился тому правитель пуще прежнего. И возрадовался чуду такому. И приказал разослать гонцов во все стороны света за фарфором обожжённым. Да не только огнём, но и слезами, и горечью пропитанным людей царства своего. Недолго искали гонцы фарфор этот. Нашли его прямо в городе, под стенами дворца беломраморного в домах простолюдинов. И, собрав сколько требовалось, положили его под ноги владыки ровно через три дня и три ночи. И снова закипела работа. Под кнутами бамбуковыми и бичами кожаными. И в тот же срок, ко дню двадцать пятому месяца летнего, жаркого, выложили стену эту мастера… — голос женщины стал совсем тихим.

— Ба! — девочка неожиданно открыла глаза. — А почему стена четвёртая, — она зевнула, — а не пятая или шестая? Он что, комнату строит? А не зал во дворце?

— Потому как пятая — это земля, а шестая — небо. Ню их боженька давно построил уже.

— Ну, а почему четвёртая? — не унималась внучка.

— На четвёртый день явился один из ангелов к Богу и припал к стопам Его со словами: «О Безначальный! Кружится голова у меня!»

«Ступай с миром», — отвечал Бог.

И на пятый день явился к нему ангел: «О Безначальный! Кружится голова моя!»

«Ступай с миром», — снова отвечал Бог.

Но и на шестой день пришел ангел и пожаловался.

Сжалился над ним Творец неба и земли и попустил злу быть, а не мучиться. По любви к ангелу сделал это. Но образ зло само должно было положить себе. Устранил свою руку Господь. И бытьследовало ему на земле прежде человека. Потому и жили до нас чудища всякие, динозавры и пожирали друг друга.

— А какое оно, зло, бабушка?

— Красивое, прекрасивое. Волос, что руно, тонкий, чёрный, кудрявый. Глаза, что миндаль, зовущие, так и тянут…

— Ба, а раньше у мамы волосы не кудрявились…

— Да что же ты говоришь такое, милая. Спи лучше… — она отвела взгляд и задумалась: «И вообще, при чём здесь Рихтер и его властная жена? Просто его никогда не любили дети…»

— Ба, ты о чём? Снова?

— Ни о чём. Спи, родимая, спи.

Но мысли, эти невидимые и порой неподвластные человеку струны, пронесли пожилую женщину чуть дальше: «А ведь дневники Толстого и Шестая симфония Чайковского — близнецы-братья. Исповеди. И там, и там думы о прожитом, воспоминания молодости, любовь, сожаление о многом и готовность уйти. У Толстого даже желание. Как сложно такое представить у сосланных в губернии».

Она осторожно поправила одеяло на спящей и, тихо ступая, вышла из комнаты. Впрочем, было слишком поздно. Веретёна судеб нескольких человек на земле упруго жужжали почти в унисон и уже не один день, ожидая конца. Гулкие переходы уже наполнялись реющим звуком ударов бесчисленных маятников. И, словно торопя страшные мгновения, нагоняли и перегоняли друг друга их неисчислимые ритмы. Уже слетались действующие лица, уже поднимался со скрежетом занавес, открывая сцену. Не ту сцену. Уже готовилась развязка, и автор драмы уже самодовольно разливал отравленное шампанское гостям.

На другой день, вечером, внучка сама попросилась в постель раньше обычного.

— Бабуля, ну, давай, начинай… — и погладила морщинистую кисть женщины своей ладошкой.

— На чём мы, напомни, милая, закончили вчера?

— Они построили стену со слезами из обожжённого фарфора…

— Ну так вот. В тот же срок, ко дню двадцать пятому, значит, месяца летнего, жаркого, выложили стену третью мастера.

Подошел император к стене той и увидел всю боль на земле своей. Все горести и печали под облаками бегущими, дотоле незнакомые ему. Слезы матерей за детей своих отнятых. Мужчин, в рабство царедворцам отданных. И печаль мужей нескончаемую, остальных, жёнам оставленных. За бичи бамбуковые и кнуты кожаные. Принявших долю тихую не по чину их первозданному.

Ничего не понял правитель. И в смущении отступил от стены той:

— Кто расскажет фарфором явленное? Для чего показано это? Где же смысл видения странного? — А затем, будто догадавшись о чём-то, воскликнул: — И почему нет старого корыта?

А советник мудрый снова тут как тут. Испугался советник, потому как не может объяснить ничего, да и шепчет правителю на ухо:

— Нет причин для огорчения, несравненный! Всё увидел, всё ты понял правильно. Прикажи воздвигнуть стену последнюю, авось там найдёшь, что желаешь во снах чудных своих, царственных!

И велел император исполнить сказанное. Привели к нему снова хозяина лавки маленькой, небогатой, с фарфором простеньким, невидным. И спрашивает правитель:

— Остался ли у тебя, любезный, ещё фарфор, что простые люди покупают для нужд своих малых? Для чашки риса по утрам жизни своей.

— Нет, повелитель, — отвечает, упав на колени, лавочник.

— Разве ты отдал мне последнее?

— Оставался ещё фарфор простой, невидный. Да подданные твои с пира великого всё забрали у меня. Всё стаскали, всё отняли. На другой день, как прослышали о стене четвёртой. Захотели украсть правду истинную, да, видать, не сподобились.

Гнев императора был страшен. Ведь он знал, что только советнику рассказал сон свой необычный. И приказал казнить того на рассвете, с восходом солнца. А фарфор отобрать у подданных с пира великого.

Только вернулись слуги его к вечеру с пустыми руками: ничего, говорят, не осталось у подданных именитых. Лишь черепками битыми подворья усеяны, и сколько ни стараются, убрать не могут. Так и ходят по ним, ноги свои раня. И кричат, что обман, правда краденая.

Засыпал император расстроенным. Долго ворочался с боку на бок, думая, что делать. Как построить стену четвёртую. Наконец дремота одолела его. Спит и видит он снова старца, гостя незваного. Говорит ему тот:

— Отмени казнь вторую. Ничего не даст она тебе. А прикажи советнику пойти к людям да попросить у них фарфор с лавки бедной. Да стражников в помощь не давай ему — пусть научится просить, а не требовать.

Так и сделал император. Приказал тому исполнить сон вещий и пригрозил:

— Не исполнишь, казню на рассвете!

Делать нечего, пошёл советник по дворам небогатым просить у людей последний фарфор, умоляя:

— Если откажете мне, казнью лютою кончу я на рассвете. Вы правителя нашего знаете, никогда он милостив не был.

И отдали люди всё, что было у них. И не только фарфор, а и прочее. И приказал император мастерам возвести четвёртую стену. И снова закипела работа. Да сколько ни старались, не выходит она, обваливается. Ни кнуты, ни плети не помогают.

И видит правитель снова сон. Приходит к нему старец и спрашивает:

— Что, не получается ничего? Потому как не те и не так строят стену главную.

— Где ж сыскать мастеров, чтоб построили? — спрашивает император.

— А не надо искать — сам выкладывай.

— Сам? — обиделся правитель. — Да я сроду лопаты не держал в руках, да и дел строительных не разумею.

— И не надобно разуметь их. Вон помощников сколько славных. Стоит только кликнуть! Да с душою попросить их. Только так третью казнь отменить можно.

— Никого я не приказывал казнить боле, — удивляется император. — Да и где же они, помощники? — Огляделся и не увидел никого.

— Да как же, вот они, рядом, повторяй за мною: «Приди ко мне, доброта моя…»

— Приди ко мне, доброта моя… — начал повторять император.

— Вернись, любовь и теплота матери, мной забытая…

— …мной забытая, — снова повторяет император.

— Слёзы по страданиям людским в глаза высохшие мои… Красота мира, сердцем хранимая, помоги мне… Не прогоню больше вас, не отведу глаза свои, когда вновь постучите вы в душу мою…

— …когда вновь постучите вы в душу мою… — повторяет он.

— И забираю я себе горечь подданных моих, с болями и страданиями их, забираю от людей со всех пределов земли моей. Отнимаю я все кнуты бамбуковые и плети кожаные у жен со взором затуманенным да мечи острые со всего края поднебесного.

Повторяет император слова эти, глядь, а зала-то полнится видениями сказочными, помощниками волшебными, всемогущими. И взял он первую плитку фарфоровую, и положил её в основание стены. А помощники славные через мгновение уже и третий ярус заканчивают.

Тут проснулся правитель и видит: стоит он перед стеною белою, натирает её до блеска, а вокруг люди радостные ходят, улыбаются. Каждый обнять его, поцеловать хочет. Благодарит за что-то. А вверху другие последнюю кладку заканчивают. По долине же город красоты невиданной стоит с площадями и дворцами не для избранных. Улыбаются все и со слезами спрашивают: «Кто волшебным словам выучил правителя, где мудрец тот восседает?»

— Что за слова волшебные? — спрашивает император у подданных. А сам, видя радость великую, обнимает их, плача, и чувствует, как сердце его счастьем наполняется. Счастьем дотоле неиспытанным, лучезарным, несравненным ни с чем. Душу восхищающим к небу небесному, к птицам, свободно реющим и чудные песни людям поющим.

И понял император, что не в сундуках с изумрудами радость, не счастье — сон в палатах беломраморных, не покой в высоких стенах дворцовых, от народа его отделяющих. А то счастье, что в сердце твоем обнаружится. Порой перед самым концом жизни тленной, бывает, проявится. Но получить нельзя, не построив стены четвёртой, и не в зависть другим, а на радость людям внутри сердца своего. И не из золота, а из фарфора хрупкого, простого. Что беречь обретённое надобно пуще ока своего каждую минуту жизни длинной. Потому как разбить его можно лишь словом поганым сказанным, одной лишь думою грязной подуманной. И не нужно вовсе сечь головы.

И поняв это, отменил правитель казнь третью, собственную, и последний приказ издал он: порубить все кнуты бамбуковые и плети кожаные, а мечи кривоострые, со всего света собранные, зарыть в норы земные, глубокие. Чтоб никто боле к ним не прикасался. Вот и сказке конец.

Она замолчала.

— Бабушка, а что за слова такие, — внучка даже приподнялась в постели, — волшебные?

Пожилая женщина, к удивлению девочки, взяла в руки газету и прочла:

— «Надо любить свой народ и бояться Бога. А без второго первого не бывает». Так сказал один правитель кавказский задолго до сна императора.

— А он что, стену выложил? — не унималась внучка.

— Выложил, — вздохнула женщина. — И не только выложил, но и жизнь за неё отдал.

* * *

Было одиннадцать утра. В столовой библиотеки, куда Сергей спустился выпить кофе, почти никого не было. Он собирался это сделать сегодня, сразу по прочтении пьесы «Татьяна Репина», но не Чехова, а Суворина. Присев, обратил внимание на одинокого старика с интеллигентным лицом и длинной седой шевелюрой, сидящего через стол от него. «Далеко за восемьдесят, и как похож на Листа, — отметил Сергей про себя. — Что же он сидит здесь? В одиночестве».

Обычно престарелые пенсионеры спускались перекусить принесённым с собой. Столовая была слишком дорога для них. Этот же почти не двигался и, казалось, чего-то ожидал. Трость, на которую он опирался при ходьбе, лежала рядом на стуле. Неожиданно к нему подошла пожилая женщина тех же лет с подносом. Аккуратно поставив еду на стол, она очень тихо и с какой-то нежностью произнесла:

— Ты носки одел, те, что я выложила?

Старик что-то пробормотал в ответ. Ни сейчас, ни после Сергей не смог расслышать его ответов.

— Там ещё куриные шницели, хочешь, я принесу?

Мужчина покачал головой.

Прошло около минуты. Женщина всё ещё стояла.

— Вот ещё макарончики, попробуй, — заботливо пододвигая старику тарелку, вновь тихо сказала она. И, наконец, присела, взяла себе маленькую порцию творожной запеканки и, вздыхая, начала отламывать от нее кусочки.

— Может быть, тебе будет удобнее, если я…

«Господи! — Сергей не отрывая глаз смотрел на пару. — Да если не так встречать старость, то зачем жить-то семьёй? Зачем жена? Муж? Зачем тогда люди друг другу? Да ведь только за этим. Чтобы, когда уже не можешь ходить, был рядом человек с состраданием, нежностью и заботой своей. И если ты голоден, то и он не насытится. А если тебя бьют, то и ему больно. Это и есть плоть едина. И такое существует на земле! Они живут среди нас. Живые носители утраченного духа. — Сергей видел это сейчас собственными глазами. — Как же счастливы будут их внуки. Вот пример той великой, самой настоящей любви в мире! Почему же другие лишены этого? — И вдруг его осенило: — У каждого человека, у каждого из нас наступает момент осознания невозможности жизни без второй своей половины. Но лишь тогда, когда она уходит безвозвратно. Когда смерть или иное вырывает её у нас. Когда уже поздно, и некого обнять, прижаться и заплакать. И потеря эта страшная делает сразу, в одночасье, пустым и ненужным всё, на что тратил человек жизнь свою, на что обижался и за что обижал. Почему переживал он. Карьеры, заработки, аплодисменты. Мелкие скандалы по вечерам и путешествия на Мальдивы. Даже дети и жизнь ради них становится бегом в никуда. Их отдаление и твоя ненужность не добавит уже тепла твоему сердцу. Как и повзрослевшие внуки. Всё уйдёт. Всё пойдёт прахом. И только на некоторых опускается благодать. Ещё при жизни».

Сергей встал и молча побрёл в читальный зал.

Каково же было его удивление, когда примерно через час он встретил пару в холле вестибюля. Сергей не колебался:

— Простите за бестактность, но я должен сказать вам, что Бог воздаст вам за добро. И вы станете ещё более счастливы, и тоже вместе. Совсем скоро, — взволнованно и быстро проговорил он, обращаясь к женщине. — Вы уже построили четвёртую стену.

— Откуда вы знаете эту сказку? — улыбнувшись, удивилась та.

— Разве ты не видишь? Мальчик вырос, — старик чуть наклонился к её уху. — И он перед нами.

Пришло время изумляться Сергею:

— Я… я сам сочинил её! Только… там была девочка, — растягивая слова, произнёс он и отчего-то медленно, очень медленно, будто что-то не хотело отпускать его, сделал шаг в сторону.

— Это пройдёт, — грустно усмехнулась женщина. — Голова не может кружиться вечно. Кто-нибудь да остановит. Буря отступит, и маэстро наполнит зал тающим звуком печали.

Группа посетителей, очевидно приезжих, громко разговаривая, отделила мужчину от чуда.

Только что оно прикоснулось ко мне. Лишь прикоснулось… Вот и тебе наконец позволили зайти в лавку, где покупают фарфор простые люди для чашки риса по утрам.

Баргузинский соболь

— У крестьянок на Руси был страшный обычай — вешаться на воротах своего любовника… Чтобы знали убийцу.

— А сейчас вешают мужчин.

— ???

— А вы думали, что уличные фонари от Тверской до Владивостока для освещения улиц? Не верите? Примите стакан мартеля и выйдите в ночной ливень. Сразу увидите — раскачиваются. Сам проверяю регулярно. Вошло в систему. В чём-то же должна быть система?

— В чём-то точно должна быть. К примеру, в раскачивании.

— В ваших словах сарказм.

— Неужели в приёме стакана?

— В развешивании. Пятидесяти миллионов за последний век.

(Из разговора двух интеллигентных пьяниц)

Несколько недель подряд Сергей мог сказать, что начал жить спокойно. Ничего не случалось. Ночи проходили бесследно. Он не просыпался и уже не испытывал того, что не щадило сознание совсем недавно. «Неужели закончилось? — тихо, чтоб никто не видел и не украл случайно его радости, шептал по утрам Сергей про себя. — Начал жить спокойно… проходили бесследно…» Если бы не сон. Один и тот же сон. Он видел его каждую ночь. Даже начал привыкать.

Его двойник, тот, с часами на левой руке, стоял посреди огромной, ровной, как стол, округлой каменной плиты, венчающей невысокую скалу над знакомой долиной в туманной дымке. Стоял, уныло понурив голову. В следующий миг от краёв плиты к нему начинали медленно двигаться четыре человека. По мере приближения Сергей неизменно узнавал каждого: учителя из башни в красно-синих очках, говорившего с Меркуловым, незнакомца с палубы, Роберта — гида, и того, со шрамом, из лифта. Видение каждый раз приближало его к последнему, и каждый раз он слышал неизменно одно и то же: «Проливной дождь не бывает меньше минуты, иначе это не просто дождь. Перепутать лифт дано не каждому… Одних он поднимает в библиотеку, других опускает в преисподнюю. Сегодня вам повезло». — Приэтих словах человек со шрамом впивался в мужчину глазами. Он помнил странную встречу в курортном Борнмуте. Но тогда ничего, кроме недоумения, она не вызвала. Сейчас же, мучительно припоминая нечто общее среди наплывающих порой образов, которые растворялись, так и не обретая очертаний: музей, страшный подвал в прошлом романе, помощник человека в синем мундире и… теперь слова о дожде… — он качался, раскачивался в своих воспоминаниях. И это раскачивание захватывало всё новые и новые годы, втягивая, словно привидения, уже совсем близких ему людей.

Так повторялось много ночей подряд. Поначалу было задумавшись, что виденное могло значить, Сергей бросил неприятное занятие. И, как ему казалось до вчерашнего дня, сделал правильно.

Но сегодня двойник поднял к нему глаза и чужим голосом, со скрипом и шипением, как на граммофонной пластинке, спросил:

— Однажды ему задали вопрос: «Что дали вам большие деньги?» Тот ответил: «Спокойствие и уверенность. Пшш… Спокойствие и уверенность. Пшш… Спокойствие и уверенность…»

Казалось, пластинку заело.

— Я знаю ответ! — закричал, не выдержав, Сергей. — Знаю!

Он вспомнил шёпот смерти там, в катакомбах.

— Спокойствие и уверенность даёт не наличие, а отсутствие больших денег!

Голос замолк, но уже через мгновение прогрохотал:

— Неправильный ответ! Приговорён!

— Как неправильный?! Не хочу! Где же, где истина?! Где? — Отчаяние охватило мужчину. И тут он увидел, как слёзы выступили на глазах двойника:

— Ты же знаешь ответ… И не спас… — прошептал тот.

Но самое ужасное ждало впереди. Последние слова человека со шрамом в эту ночь были другими. Злобно ухмыльнувшись, отчего ещё больше исказились и без того неприятные черты лица, разделяя каждое слово, он проговорил: «Сегодня вам не повезло!». И Сергей увидел продолжение: подойдя к обречённому вплотную, все четверо, подняв левую руку с возгласом: «Явор!», одновременно со вспышкой молнии, ударившей в несчастного, вошли в двойника и слились с ним. А тот, меняя цвет на зеленоватый, поднял голову вверх и гордо, даже с какой-то надменностью оглядел окружавшие скалы. Затем, переведя взор на туманы внизу, прокричал: «Родился последний мужчина, родился!» И, заколыхавшись, долина гулко ответила:

«Родился последний мужчина. Родился!

Родился последний мужчина. Родился!

Родился последний мужчина. Родился!»

Он понял, что надежды рухнули. Оставалось со страхом ждать следующей ночи.

* * *

«Как на дикий Терек, на высокий берег

Вывели казаки сорок тысяч лошадей…

И покрылся берег, и покрылся берег

Сотнями порубанных, пострелянных друзей».

Сергей отложил гитару. Новосёлов, который приехал сегодня, молча смотрел на игру коньяка в бокале, чуть раскачивая его.

— Значит, спать не будем? — всё ещё вглядываясь в стекающие по хрусталю тёмно-коричневые наплывы, спросил друг.

— У меня выхода нет, а ты… можешь и дремнуть.

— Не… Если что произойдет, ведь не прощу себе никогда. Такое увидеть мог!

— Эх, дорогой. Ты всё шутишь. Думаешь, развлечение? Зря. У меня вообще неприятное чувство, что втянул тебя. Я даже допускаю, что всё произойдёт наяву. Случиться может всякое.

— Да что случится? Серж, ты уж совсем-то в голову не бери. Даже если всё было на самом деле и это не навязчивый сон… тот, ну, который сидел здесь, — друг кивнул на кресло под ним, — и оставил тебе кисть, он ведь сказал, что осталось мало времени, но книгу ты должен закончить. А тебе ещё писать и писать. Значит, не сегодня… по логике?

— Какая кисть? Ты перепутал, это в прошлом романе. Перо… то есть возможность. А сам-то… так до конца и не веришь? Что ж, хоть допускаешь. Меркулов, тот вообще, мне кажется, смеялся, еле скрывая, когда я рассказал ему о книге Лорно. Досмеялся. Теперь уже и сном не считает случившееся с ним. Вторую фазу миновал быстро.

— Слушай, а скажи-ка мне, ты же продвинутый… — Новосёлов был не прочь переменить тему. — Я читал где-то, что Библия была переписана… и не раз. То есть искажена. — Друг продолжал любоваться играющим хрусталем.

— Забудь. Вопрос закрыт ещё в сорок седьмом году, сразу после Второй мировой. — Сергей махнул рукой. — Недалеко от Мертвого моря, в пещерах, были обнаружены так называемые «Кумранские свитки». Библейские тексты, возрастом две тысячи лет. Фрагменты почти всех книг Ветхого завета, а книга Исайи — полностью. Содержание текстов совпало с нынешними.

— Я так и думал.

— И до этого те, кто болтал о подделках, ловились на простом. Перепись такого значительного, да прямо скажем, главного произведения на земле не могла пройти незамеченной. Ведь одной книгой не обойтись. Нужно было заменить или заставить переписать все Библии на свете, причем почти одновременно. Самую массовую книгу в те времена. Согласись, просто не под силу. Да и переписчики должны быть известны всему миру, если миру этому известно, что переписали… — он усмехнулся. — А коли мы читаем искажённое Писание, кто автор? Назовите гения. Не ответят. Всё это ла-ла.

Он помолчал.

— Хотя в ней важно совершенно другое.

— И что же? — Гость посмотрел на него через бокал.

— Прощение Иуды.

— ???

— Между прочим, он повесился. А значит, было и страдание, и раскаяние. И право на прощение он получил. По крайней мере, на моё. И художника Ге. Такого распятия многим не увидеть. Сколько ни смотри… никогда.

— Да чёрт с ним, ничего уже не изменить.

— В том-то и дело, что можно. Ведь только будущее не имеет сослагательного наклонения. А историю можно изменить без проблем. И чёрт будет уже не с ним.

— Непонятно говоришь.

— Себя-то понять не могу. Знаешь, меня вообще поражает многое, мимо чего нормальный человек просто проходит. Если я читаю стихи, мне отчего-то приходят в голову вопросы: о ком они? Где находился в этот момент автор? Что у него происходило внутри? И почему происходило? Некоторым они покажутся неуместными. А мне крайне важными для понимания того, кто писал. Моего отношения к нему! А без этого я слеп. Знаешь, есть четыре строчки… только надо помолчать… немного…

Большая секундная стрелка настенных часов отцокала тридцать раз. Сергей тихо, почти шёпотом прочел:

–  Что ты делаешь, мама?

–  Потолочек белю.

–  Что ты делаешь, мама?

–  Христа ради терплю… [4]

Разве может человек написать такое, просто сев за стол? После завтрака? С холодным сердцем? Тем более после «Завтрака на траве»? Или после концерта, с которого «снял» миллион, а поклонников за глаза называет «быдлом»? Должно что-то произойти. Накопиться и сорваться. Он непременно должен помнить то утро или вечер… шелест листьев, улыбку, чьи-то глаза. И точно кого-то простит. За всё, за всё, понимаешь… Иначе роды не состоятся.

— А знаешь, дружище, — хозяин квартиры вдруг весело улыбнулся, — в совсем недавней истории был случай удивительной, невероятной любви к людям. Во Вторую мировую, во время оккупации Беларуси, в одном из партизанских отрядов воевал некий Киселёв Николай. Молодой мужчина, которому жить да жить. И остался бы он безвестным защитником отечества, коих тысячи, если бы не случай. Из ряда вон выходящий. Прибились к отряду беженцы, евреи из окрестных деревень. У немцев смерть, а в лесу — надежда. Семьи, старики, калеки, дети, включая младенцев. Короче, для командира и отряда — полная жопа. Своим есть нечего, оружия нет, по землянкам жмутся. И этих не выгнать, не бросить, не оставить. А фронт катится всё дальше на восток. И вот поздно вечером позвал он трёх старших от беженцев и, не говоря, кивнул на стол. А на нём хлеб да чай. Те присели, понимая. Послал и за своими. И когда все собрались, спрашивает: кто мол, вызовется этих людей, прибившихся, через линию фронта провести? То есть кто готов умереть вместе с ними. Головы опустили все. А сам-то командир ответ знает. Двести обречённых, без оружия, лошадей, без надежды, пойдут на верную смерть. И тоже глаза опустил. Прошла минута, другая, и самый старый из несчастных уже начал подниматься. Всё понял старик и никого осудить не взялся. Лишь вздохнул… А тишина наступила — только треск печи слышен. Будто не война вовсе, будто мир замер. А такое… — Сергей повысил голос, — такое… бывает всегда, когда Слово вступает в свои владения! И оно зазвучало! «Я поведу!» — раздалось в тишине.

И стали поднимать головы люди, переглядываться в недоумении. А трое, не веря, смотрят на смельчака. И вдруг старик заплакал. Произошло то, что предвосхитил гений Толстого за пятьдесят лет до этой вечери: «Точно поле смерти, усыпанное мертвыми костями, дрогнуло от прикосновения духа, а мертвые кости зашевелились. Пришло Слово. И слово это подействовало на всех так, будто все только и ждали его, ждали… чтобы перестать быть трупами и ожить! Они все смотрели на посмевшего, глазами спрашивая одно: а дальше? Они ждали, чтобы он добавил ещё… те слова и сделал те дела, от которых кости бы эти стали сближаться, обрастать плотью и оживать». Николай, как и его мирликийский пращур, надломил невидимый хлеб и дал каждому, кто слышал. И каждый из них мог так же надломить поданный кусок. А двести сынов человеческих получили надежду. С ними было самое грозное оружие против зла. Слово! И ничто уже не могло помешать им!

История похода — отдельная книга. И слово снова оживет в руках того, кто посмеет вооружиться им! Оно само отыщет смельчака, который расскажет, как проводник отдал свою лошадь безногому еврею, как спас плачущего младенца, которого решили утопить… для спасения остальных. Зло огрызалось, щетинилось, но было обречено с того самого момента, как заплакал старик. Чудо совершилось. Но почему? Почему деревенский парень решился на это? Какое событие, случай вспомнил он в то мгновение? Чьё слово? Набокова? Ницше или Мопассана? Чехова, а может, Луначарского? Не знал их парнишка. Повезло.

«Это был не человек. Это был ангел», — вспоминал один из спасённых через шестьдесят лет. — Зачем нужны были ему мы — две сотни евреев, которые и в мирное-то время, если никого не интересовали, считали счастьем. Нет, это был ангел… он сошел с небес и спас меня, моих детей, неродившихся внуков, правнуков, о которых никто не мог знать. Кроме него. Разве такое подвластно человеку?»

Имя ангела выбито на стене праведников. И он, в отличие от обрастающих томами имён, оставил людям любовь. А не требовал её от них. Потому что жил пусть всего месяц, но за всех в землянке. Это и значит распять себя. Искупить других, глаза опустивших. Так что тайные вечери совершаются каждый день. Надо только не пропустить… или услышать… Да разве ж Спилбергами надо восхищаться? Или новыми борцами за «правду»? Доколе будем избивать свою совесть?

— Сильно сказано… кем? — Друг оживился.

— Поразительная вещь. Человеком, который так и не поверил в магию слова, её первоначальность. Не рассмотрел главного, обратной проекции видимого. И который как никто другой нуждался в чуде.

Сергей помолчал и, глядя куда-то мимо гостя, тихо добавил:

— Толстой в своём дневнике пишет: «Ходил в Бабурино — ближнюю деревню. Там у одной бабки одеть нечего, а на дворе зима. У другой женщины замёрз муж и некому рожь свозить… морит ребёнка — опух с голоду. Ещё в одной избе оба родителя померли от дифтерии». И дальше такие слова: «Жизнь кипит страданиями. А мы Бетховена разбираем… Кричу от боли. Ненавижу себя и жизнь».

А сегодня? Разве сегодня что-нибудь изменилось? Справа по-прежнему Бетховена разбирают, а слева уничтожают человека уже изощрённо, не физическим способом.

Вот, — он кивнул куда-то в сторону, — стоит женщина с табличкой: «Помогите. Умирает ребёнок». Проходишь мимо… Значит, «разбираешь» уже ты. Или злой пародист, словно колдун, живущий в замке под Москвой, с башен которого заметны сразу несколько папертей, но, разумеется, башни те одновременно служат его размышлениям о Бетховене. А знаешь, как помогает и другим глубже размышлять о творчестве цена билета на своё выступление в несколько тысяч? А череда молодых жён, все, как одна, выговаривающие сносно уже на второй неделе имя великого композитора? Или мужей? Чем не пародия на отношения полов? Вызывающая, но иная, переиначенная проекция традиционной ориентации в кривом зеркале всероссийского обмана. В нем даже «Брегеты» исчезают. Какие там геи… те хотя бы не лицемерны. И не развлекаются подачей милостыни у церквей. Ведь к слову только прикоснись… к примеру: можно тронуться головой, а можно тронуться в путь. Угадай, что чаще выбирают, и поймёшь, откуда среди людей бешенство.

— Ну, ты, Серж, прям набросился на культурную тусовку! Есть и другие круги…

— Это на меня набросилась… на нас… и околокультурная. Сокращённо — оккультная. А круги… Круги ада… закручивают, согласен. Как на воде, расходятся всё шире и шире, захватывая молодых.

Человечище-писатель ненавидел себя и жизнь… А нынешние, возьмём уже «государевы очи», даже не поймут: о чём это он? Как они могут ненавидеть свою жизнь? Хотя изобрели смерти пострашнее голодных. «Пишите, граждане, пишите», — говаривал в хорошем настроении один знакомый, из «государевых». А старушка писать не умела, пришла поведать горе — внук с гниющими от наркотиков ногами умирает, а мать уже там. Деньги на похороны просила… Разве можно их называть людьми? Вот так служат России! Руки не отмыть, что здоровались с ним. А народ взял да послушался совета и начал писать… в блогах. Кстати, знаешь, как победил коррупцию генерал Пиночет?

— Который из хунты? В Чили?

— Он самый. Часть офицеров, а такая всегда есть в обществе, перестала подавать руку тем, другим. Результат не замедлил себя ждать — некоторые застрелились. С них и должно начаться у нас. Офицеры — каста героев, а не предателей. Настоящие офицеры. Рождаются и такие. Только на них вся и «надёжа». Как в войну. А она ух как идёт. Уже и с флангов обошли!

— Ну, наши точно не будут!

— А я другого мнения… — Сергей покачал головой. — Паустовский не подавал руки Блоку за поэму «Двенадцать». Но «раздуем… мировой пожар в крови, господи благослови» прижилось лозунгом у нынешних. Вот ты же, им не подашь. А я вообще никогда не пил водку с кем попало.

— Сравнил… Поэта и генерала!

— Не… «Блоки» страшнее. До сих пор любого за них загрызут. Вот посмотришь, и на меня набросятся. А генералам иногда приходится тушить, а не воевать. Так что не всё однозначно. Кстати, даже знаю офицеров, кто подаёт, но противно. Тут нужно событие. Потрясение. Иначе старшие выбора не оставят, не перебороть.

— Те, что доверия не потеряли?

— Именно. Теряют лично обидевшие. Обидчива нынче власть. Как в детском саду, ей-богу. Ну, покрупнее карапуз, ну, отобрал игрушку… А игрушка-то — люди. Так отдаст ведь. Ну какой там, право, бюджет первопрестольной, враки всё… Сказано же по телевизору — игрушка. Ведь единственный признак государственного мышления — способность ставить сверхзадачи. Понимаешь, сверхзадачи! И если их не ставишь, не веришь в страну, значит, его у тебя нет. Опять же не порок… Но просто хорошим парнем у руля державы быть мало. Потому и проиграли всё в мае двенадцатого. Конец. Хариуз. — Он помолчал. — Одну старуху лет за сто, во время переписи, которая помнит такое ещё при царе Горохе, спросили, что думает о прожитом. Та ответила: «Как мало изменилось в мире». А ведь она ближе всех философов подошла к истине! Осознавший, что с сотворения человека в нём вообще ничего не изменилось, — станет матёрым! Вершина соблазна. Повторить трагедию в раю! Да всё золото мира, всякая власть меркнет перед такой возможностью! Невозможно даже представить облик грядущего зла! А ведь это будет человек. Гениев, что подходили к ответу, Бог забирал молодыми. Но однажды, в третий раз, видя, как кружится голова у чад его, оставит зло миру. Попустит слиться гению и злодейству. Так что совместны, ещё как совместны! Ангел стал сатаной. Человек замахнулся на роль антихриста. Появление его и есть признак конца света, прямо указанный в Библии… Какие там календари майя… Ждем-с.

Сергей отстранённо обвёл глазами комнату, остановив взгляд на девяти львятах — игрушках, подаренных дочерью. Облепив спинку кресла, те задорно поглядывали на двух взрослых дурачков-мужчин, забавляясь удивительной привычкой известной группы людей оправдывать хорошую выпивку серьёзностью темы. Уходя от их насмешливости и скользнув по камину, его взор застыл на картине «Игра в покер». Своеобразностью той были не собаки-игроки, а официант, держащий на подносе бутылку вина. Знакомый художник изобразил Сергея в столь незаманчивой роли.

— Интеллектуалы? Кто это? Не знаю таких. А вот автор «Игры в классики» задумался и написал об очень умных, «страшно информированных людях. Гораздо более, чем мы». Они и в итальянской, и в английской литературе разбираются, а французская — просто с языка не сходит. В живописи, да и во многом другом. Короче, во всём. И где теперь виртуозы начитанности? Кто верил в их существование даже тогда, в шестидесятых? В то, что они были живы. Кроме самих обитателей «клуба змеи» — никто. А ведь как впечатляет гигантский список джазовых групп, имён композиторов, музыкантов, исполнителей, вечно, по их мнению, обречённых жить. Узнаёте себя в таком же клубе лет так надцать назад? А сегодняшних? Всё сносит ветер времён. Снесёт и кумиров нынешних. Нет, остаться должно что-то другое. Так вот, друг мой, интеллект или «продвинутость», как модно нынче выражаться, ни к чему в жизни человека. Нечто, не работающее на него. Не прожить этим, сгинешь. И заявка на интеллект — что ботало у коровы. Такой колокольчик звенит и звенит. Всегда и без толку. Сила романа в самом авторе, который, проходя полные круги бесконечного бега, в отличие от других — увидел собственную спину. И понял, когда берут его книгу под названием «музыка», «живопись», «труд “яйцеголовых”» или иное подобное развлечение, важна лишь наполненность. То бишь полезность и, если повезёт, в редчайших случаях, — необходимость её для читателя. Необходимость! Не как способ отодвинуть мир, касаясь мифической нирваны, а как особая пища, как живая вода, добавляющая доброты. Ни знаний, ни самоуважения, ни развлечения отнятым временем. И не рецепты здорового питания или способы убрать морщины ценны в ней, а просто человечность. Которой непременно должно становиться больше у рискнувшего коснуться чужих струн. И только потом, но обязательно! Всенепременно! — у листающего книгу. Для определения такой необходимости вовсе необязательно быть интеллектуалом, ибо если ты таков, никто не увидит. Ни при каких обстоятельствах. Не нужно знать мыслителей Эллады или антологию американской литературы. Достаточно иметь совесть. То, с чем у всех большие проблемы. Потому как никто не признаёт такого факта. Признают плохую память, невезение или удачливость, силу, превосходство ума или слабости, хворь… даже ошибки. Всё, только не болезнь совести. Если же она заговорила, книга превращается в волшебную палочку и происходит чудо. То чудо, которое совершается каждый день, каждую минуту в обыденности поступков. Тот единственный феномен, который и есть проявление внимания к тебе бога. А глубина познания такого чуда, долгий, невероятно трудный путь к истине — неблагодарная стезя интеллектуала. Будь он сапожником, искусствоведом или властителем дум. Среди первых их гораздо больше, потому что никакая учёность с мировым именем не угодна Создателю именно за свою звучность. Так-то.

— Послушай, — удивлённый Новосёлов выразительно посмотрел на Сергея, — я ничего не спрашивал об этом.

— Да? Значит, только начало…

— О чём ты?

— Да много лет назад поймал себя на мысли, что вижу ведьм. По лицу определяю. Проверено. Не, серьёзно говорю, — увидев скепсис на лице друга, добавил он. — Сказал однажды об этом Светке Останковой, подруге жены, та и передала ей.

— И что Вера Петровна?

— Ответила: это только начало. Дальше пойдут гномы, эльфы… белочка.

— Да… — засмеялся Новосёлов, — что могёт, то могёт!

Над чем-то задумавшись, хозяин вдруг спросил:

— Помнишь лестницу Гоголя?

— Ну. — Новоселов, было повернувшийся к картине, уже ковырял вилкой перед собой.

— Так вот, восходил на неё, словно противясь многотонной массе воды, лишь Толстой. И как! По ступеньке в десять лет! Всего три и в конце жизни. Его дневники — письма нам!

— А как же Фёдор Михайлович? Часто цитируешь. Или я ошибаюсь в предпочтениях? — на зубах собеседника хрустнул огурчик.

— Не ошибаешься, — хозяин потянулся за огурцом. — Достоевский метался. Ставил ногу на ступеньку, убирал и снова ставил. Отшатнется и прильнет. Ведь христианин не кто верует, а кто в деле воплощает. Веру-то. Не свечка, а любовь к человеку. Но не было её у гения. И, понимая, мучился.

— Так отчего предпочтение? И ему? Даже станцию метро в двадцатом веке не удосужились…

— Эт… ты точно подметил. Зато нашлось место «Чеховской». Как и «Площади Революции» вместо Льва Толстого. Ценили не то. Шарахались, что спекулянты на фондовой бирже.

— А предпочтение… Да тоже не могу любить. Не чувствую я любви ко всем без исключения. Нет её у меня! Не дают отчего-то, не решаются… там, — Сергей глянул вверх. — Бьюсь, кричу, взываю, а не получаю. Ну не люблю я сигаретный дым! — И, поставив локоть на стол, уперся лбом в кулак. — Больше скажу. Иногда чувствую радость от неудач других, — он выпрямился. — Может, не бросаться, а тихо стучать? Без крика? Может, дают, да не вижу? — и с надеждой посмотрел на гостя, ища поддержки.

Тот вздохнул:

— Эх, дорогой. Мне бы твои заботы…

Сергей снова ушёл в себя, но через минуту, будто вспоминая что-то, бросил другу:

— Не вздумай прослушать диктофон.

Тот машинально кивнул, думая о другом.

Хозяин сделал глоток и положил в рот вымоченную в мёде оливу:

— Попробуй, — он кивнул на поднос. — Две тысячи лет назад понимали толк в закуске.

— Да я пробовал. Класс. Только выпив лишку и без всяких Лорно можно увидеть чертей. Масса мужиков, не знающих, как и пройти в библиотеку, расскажут тебе о них. — Он засмеялся. — Послушай, я прочёл твою книгу, скажем, не очень внимательно… А к эстраде ты не очень строг, или я пропустил чего?

— Да о ней почти ни слова. Вторая мать Тереза оттуда не появится, одни примадонны, как сказал кто-то.

Не могут сообразить, что петь на митингах революционеров — конфуз. Поклонники ведь по обе стороны. Ну, сбацали под гитару: «если полжизни просидеть на вершине, можно просидеть штаны». А юбку? Иногда проверять полезно. Германия благодарна Гельмуту Колю за его восемнадцать лет у руля, Франция — Миттерану. Уж молчу про Финляндию, где двадцать шесть лет непрерывного пребывания одного из лидеров обеспечили бескризисный новый век. Как всё-таки легко одной песней талант превратить в бездарность. А главное, не помочь человеку, столь нужному России, как глоток воздуха, а бессовестно ставить подножку. Ну пострадали бы безвинно, а так… Нет, лицемерие не спутник чести. Где они были в девяностых, когда убивали, как завтракали? Или слёзы матерей не вписались тогда в масштабы проекта под название «чёс»? Ни в заурядный, ни в элитный? Понятно, боялись. Помнили Холодова и Листьева. Выучили слово «компромисс». Не с бандитами и властью, а с совестью. Понятно, что и возраст уже не для «чёсов», а гложит, навёрстывать надо. Типа: «нет, нет, я не сидел сложа руки». Ведь теперь власть другая, разрешила, можно. Так вот, спешу заверить, мои дети в своих отношениях с родиной разберутся сами и точно в таких «помощниках» не нуждаются.

— Думаешь, всё-таки возраст?

— Увы. Национальная русская черта — бестолковость. И с годами безоглядная. Подбивать народ на бойню в перерывах между пляжами Майями — верх безнравственности. Оранжевые, синие там… Теперь вот «норковые». А как польётся кровь — будто и ни при чём. Ведь сбегут. Только штаны России и оставят… — гость махнул рукой. — Да не… Тут другое. — Сергей над чем-то задумался. — Как-то решил чай вскипятить, — начал медленно он. — Гляжу, передача идёт — «Шопоголики». Телеведущая говорит девушке: «У тебя богатый внутренний мир, как бы смешно это ни звучало». Чуть со стула не упал. Такие и берутся вправлять народу мозги.

— Смотришь подобные программы?

— Ни в коем случае… Говорю же — чаю захотел. А ты книгу-то быстро прочёл?

— В три дня. Ну ты… мастер диалога! — Новосёлов развёл руками.

— Да нет… Просто мне ближе порывы Бизе, чем интриги «Гибели богов». Как думаешь, жить лучше в порывах или с интригами?

— От последних держусь подальше.

— Значит, сочувствуешь Вагнеру… Что ж, достойный ответ полковника в отставке.

— Во как! Выполняешь обещанное Моничеву? Под «Клико» брют?

Оба расхохотались.

— А если серьёзно, — продолжил хозяин, — скорее импрессионист. «Импрэшн» — впечатление. Помнишь строки: «Самолёт оторвался от полосы, покидая заколдованное место и чудо, которое никогда не повторится»? Я написал их лет за десять до публикации. Но именно тогда понял, что впечатление для меня — главное. Разве без него могли родиться они? Ты же знаешь, я не особо помню имена даже знаменитостей, но стоит увидеть лицо, оно тут же располагается на своём месте — в радуге, от чёрного до ярких цветов. Абсолютная память на впечатления. Застревают. Не помню почему, какие факты и поступки родили их, но остались. И ни разу не подвели. Как у Толстого в старости, — он поморщился, вспоминая неприятный разговор. — Ладно, так прочёл и?..

— А потом ещё три ночи не мог спать. Ужас какой-то!

— А говоришь, эстрада… — Сергей снова качнул головой. — И словом-то не бросайся, пока не узнаешь, как оно выглядит.

— Имеешь в виду «ужас»? Ну, дорогой, этого никто не знает.

— Ошибаешься.

— Знаешь?

— Когда совершаешь дерьмо в жизни… пусть мелкое, для кого-то не стоящее и ломаного гроша, сожалеешь, сокрушаешься чуть погодя, иногда сразу… А потом снова совершаешь. Так и катишься. И вот стало мне казаться, что некто, рассмотреть никак не могу кто, подходит и всаживает мне в лоб топор. Но расколоть, разрубить мою голову ему не удаётся. Застревает. Эта картина преследует меня много лет. Причём в ясном сознании… но обязательно после какой-нибудь гадости. Этот «некто» злится ещё больше, снова и снова приходя ко мне. И опять у него ничего не выходит. Короче, кто-то бережёт меня. Не даёт совершить задуманное злодею. — Он умолк.

— Ну и что? — Новосёлов прищурился. — Фобия какая-то. И кто злодей?

— Фобия дальше. — Сергей посмотрел другу в глаза. — Боюсь я одного… Однажды мне привидится, что защитник мой устал… отвернулся и побрёл своей дорогой. — Он опустил голову и хрустнул пальцами. — Вот настоящий ужас! Всем ужасам ужас! — И, помолчав, добавил: — А злодей-то — я.

— А женщины? — гость поудобнее устроился в кресле. — Роль не преувеличиваешь?

— Преувеличивают феминистки. Или ты о Рихтере?

— Да нет, о них. Не помянул. Боишься, не простят?

— Слово-то какое прилепил. Да нет, помянул. Невнимателен. Хотя мне без разницы. Пока не трогают чужие души, пусть борются… за мифические права. Честно говоря, хотят равную оплату и такие же должности в парламентах. А дальше мазохизм. Отказ от помощи поднести чемодан до однополых браков, где глава — женщина. Бред. Подозреваю материальный интерec лидеров. Новое вряд ли что придумано. А истина на ладони: не сподобил Творец женщину быть равной. Не сподобил. — И, сморщив лоб от необходимости обсуждать столь пустую, по его мнению, тему, махнул рукой: — Где Гёте, Достоевские, Шиллеры в юбках? Где композиторы, чья музыка звучит или хотя бы стонет? Да пусть как Вагнер! Как Скрябин! Где Рафаэли, Леонардо, наконец, Дали в облике женском? Нет. И быть не может. А ведь сочинять и писать не запрещали. Носить мужскую одежду — да. Воевать тоже. А ваять — нет. Пусто, аж в ушах звенит. И понятно — лишь ребро, осколок мужчины. Взбунтовавшийся. Ну, так это проходили… и ангелы бунтовали.

— И причину знаешь?

— Всем известна. В Библии ни одного лишнего слова: «Да убоится жена мужа…». И как только «не убоится», сразу кровь и слёзы, кровь и слёзы. Именно эти слова написаны на знаменах феминисток. Да, да, на знаменах! Где какая заварушка — обязательно сыщется Орлеанская дева, Гиппиус со своими кульбитами или Жорж Саид с Фанни Каплан за дымящим револьвером. А кровушка эта будет ох как горяча в двадцать первом. Но уже не протрезвит. Некого будет.

— Ну прямо рушишь мечты…

— Не всех. Мне знакомы женщины, которым известна великая роль этой половины мира.

— Эх, Серж… женщины! — Новосёлов с каким-то сожалением хлопнул по коленке. — О театре в книге много, но я особо не разбираюсь. Бываю редко.

— Это не важно. Пьесы-ответ, пьесы-требования знала бы вся страна. Их просто не было. Понимаешь, для фильма прежде всего нужны деньги. Для пьесы — совесть.

Неожиданно друг рассмеялся:

— Чуть не забыл! Неделю назад был в бассейне. Держу, так сказать, в тонусе.

Смотрю, одна девка, лет двадцати пяти, плывёт, да так стильно, аж позавидовал. Обогнала несколько раз. А дорожки узкие, в общем, некомфортно, когда народу много. Короче, выныриваю у бортика, а там она и мужик рядом. Тот у неё спрашивает: «Вы что, девушка, плавать приходите?»

Девка очки на лоб подняла и удивлённо так отвечает: «А зачем ещё сюда ходят?»

«Да за мужчинами. Как и в фитнес. Или хотите остаться бездетной пловчихой в пятьдесят? Тогда вон на те дорожки, к спортсменам».

Девка ему: «Хам!»

И нырь под воду. Я чуть не утонул со смеху!

Он потянулся к розетке с оливами.

— А чего дался тебе этот Чехов? Живи да живи. Нехай ставять, как говорят «незалежные».

— Ага. Вот даже на что обратил внимание. — Сергей пододвинул розетку к себе. — Понимаешь, такие, как он, и размякшие последователи — отцы нашей безнадёги. Вот тебе сколько лет? Ты помнишь годы перед развалом? А раньше? То не Сталин ушёл, а прежнее тогда вернулось. Сейчас двадцать первый век, а оно, могу поспорить, не исчезло. Вот это чувство и началось с Чехова. А теперь вспомни слова старушки про сто лет, за которые ничего не изменилось. Так же и сцена. И как смешны митинги на Манежной. Молодёжь ещё в начале пути. Смеяться над собой будет потом, а лет через пятьдесят шамкать те же слова.

— Кстати о ней, — хозяин оживился. — Ищу как-то в поисковике фламандцев. Вижу вопрос на форуме: «Хочу понять, кто такие художники-фламандцы? Посмотрел на карте, страны Фламанд нету». Я уже сползать начал, готов покатиться. Тут другой ему отвечает: «Это те, которые флАмастерами рисуют. Возьми карту, фломастер и обозначь, где хочешь!» Не, молодёжь у нас с юмором. Это не «комеди клаб» с тусовкой, что выше трусов не смотрят. Она, конечно, против однополярного мира, но не против одностороннего юмора — генитального.

Сергей вышел и через минуту вернулся с открытой книгой в руках.

— Вот. «Пишите! Обязательно пишите!» — указывал Гоголь в письмах почти всем, кто пробовал себя в литературе. — «Вторая вещь гораздо лучше первой. И, поверьте, третья будет ещё лучше!»

Почему говорил он так? Буквально заставлял иных. Да потому что назначение литературы Гоголь, совесть России, понимал совершенно по-иному, нежели Антон Павлович, который призывал сразу по рождении ребёнка пороть его со словами: «Не пиши! Не пиши!» А у Гоголя сердце разрывалось от невозможности достучаться в одиночку. Что лишь с десяток человек на Руси делают людей лучше. Пожалуй, и письма писал с единственной целью. Но главную возможность определял точно — литература! Которую, однако, можно пользовать, не понимая, что она такое. К примеру, обращать внимание на стиль и красоту слога. То же самое в театре, живописи. И в жизни.

Он захлопнул книгу.

— Гоголь и Достоевский последние, у кого главное — цель написания, а не способ! Даже «Война и мир» отдаёт предпочтение ещё способу, и лишь позднее Толстой исправляется, но тут же замечает: «Художник никогда не должен ставить мастерство своей целью… Он должен думать о правилах такого мастерства не более, чем думает о правилах механики человек при ходьбе». Главенство назначения в прозе настолько неприятно размякшей и разнеженной интеллигенции, что она открыто предпочитает «способ». Ей подайте лирику, неотягощённую красоту и жизнерадостность, на худой конец — спокойствие. И обязательно правильный стиль! Короче, не трогайте струны совести, дайте жить наслаждаясь. Незамысловатость «размякшая» всадила и в народ. Этим и пронизано большинство изданий. И пусть существуют, и увлекают, но не заполняют. Для того живут другие авторы и книги. С другим сердцем. — Сергей, помолчав немного, продолжил:

— Так вот, у Антон Павловича — лишь «способ». Максимальное использование таланта изложения. Уже напрочь отсутствует дух. То единственное, что движет или должно двигать человека. Цель хотя и есть, но уже проста — отражение жизни. Путевые заметки. Талантливые, но заметки. Вполне доступный жанр любому, желающему печатлеть увиденное. Но отражать видимое — задача не творческая. Этим с успехом занимался, к примеру, Рубенс, достигший в ремесле высочайшего мастерства. Такой же незамысловатый и «безобидный» путь. От духа, что становилось неинтересным, к просто изложению бытия. От изложения к описанию эпатажных сторон жизни. Но и это приедается и не приносит уже денег. А значит, к одиозно-мерзким «подглядкам» и откровенному мазохизму. По наклонной — в воронку.

С таких всё и пошло. Умиляет «разнеженных» и теперь. Сначала. Заканчивают в яме. А ты спрашиваешь: чего дался мне этот Чехов? Да детей жалко!

— Ладно. Действительно, чёрт со всем этим, — Новосёлов с воодушевлением потёр ладони. — Вот что, мистер Диалог, спой-ка лучше «Четвёртые сутки пылают станицы», а то слащавость любимцев женщин достала. Тьфу, опять про них! Отвязаться не можем… Ты же говорил, что петь надо низким голосом и с трагизмом?

— Не только, есть ещё деталь… Да, испортил гусар песню. А я потерял ту запись эмигрантов, из восьмидесятых, Гунько, по-моему. Вот где переплетение судеб людских и трагедии державы. Спокойно слушать невозможно. А передать… Не… талант это, не ремесло! Выучиться нельзя. Нет такого диплома. — Сергей вздохнул. — А сейчас… Все думают, что так и надо её исполнять. Заполировал песню в шоколад. И трагедия — ку-ку! Но женщины понять такое не способны. Слушатель не тот. — Он снова потянулся к гитаре.

Первым от яркого солнца проснулся хозяин квартиры.

— Эй! Жив? — он, улыбаясь, потряс друга за плечо.

Тот ошалело смотрел на него. Когда «ошалелость» не прошла и через минуту, Сергей понял: случилось.

В три часа он уже сидел в сквере госпиталя Бурденко, ожидая друга. Новосёлов показался в конце аллеи, неспешно шагая по направлению к нему.

— Ну как?

— Да ничего. Предлагают ещё операцию, легкую. Но стопроцентной гарантии не дают. Тахикардия, дело такое…

— Ты же себя вроде нормально чувствуешь? Десяточку даже бегаешь по льду Байкала?

— Ну, не по льду, а по снегу, под вой ветра. Есть такой ветер — баргузин. Подкараулил когда-то Вампилова. И не бегаю, а хожу… на лыжах, — поправил Новосёлов.

— Я думал, это заповедник.

— Так и соболя ещё называют.

— Ветер, заповедник, Байкал, соболь… Что-то шаманское, — скривился Сергей.

Они направились вглубь сквера.

— Слушай, а что, если я познакомлю тебя с Меркуловым? Ну, глянешь, похож тот на кого-нибудь из четверых? Из тех, кого ты видел ночью? Интересно.

— Интересно? Да нет. Меня как-то напрягло всё это. Не хотел бы углублять опыт… так сказать. — Новосёлов поморщился. — Ну его к чёрту. Да и мало ли что приснится.

— Ты ещё во второй фазе. Считаешь сном. Пройдёт.

— Может быть, но доводить не хочу. И потом эти четверо, что вошли в меня…

— В двойника.

— Как хочешь. Так вот, они как бы из разных эпох, что ли. Двое-то вообще старики. Один крючконосый такой, как из средних веков. А другой в камзоле. А тех я не рассмотрел… испугался.

Неожиданно что-то скрутило Сергея изнутри. Застыв и силясь пошевелиться, тут же заметил, как панорама начала размываться. Через мгновение он видел уже друга стоявшим напротив, в зале своей квартиры. Удивления, как ни странно, не было. «Привыкаю? Интересно, а Новосёлов помнит сквер в Бурденко?» — почему-то подумал он и тут же прогнал эту мысль. Сейчас важно было другое.

Тот спокойно продолжал:

— Один схватил мою руку, да как другой хлопнет по ладони и захохотал. Я гляжу, на моей ладони пуговица, необычная такая — большая и толстая, отверстия по краю и как-то посередине… короче, неправильная. Думаю, а как застёгивать? Держать-то не будет. В общем, всякая чушь. А тот хохочет, будто читает мои мысли, и второй рукой так тряхнул за плечо… а это ты меня будил… Мало, в общем, приятного, — подавленно закончил он. — Давай, короче, в авиакассу… дёрну, пока при памяти…

Было видно, что друг растерян.

— Может, просто сон? — уныло спросил Сергей.

— Как тебя увидел, так и подумал. Даже облегчение наступило… если бы не это, — Новосёлов поднял крепко сжатый кулак.

«Так вот о чём он думал, рассказывая мне… вот причина растерянности, — догадался Сергей. — Да его просто колотит!» — Он снова посмотрел на руку друга. Пальцы были сжаты с такой силой, что от напряжения покраснели.

— Она? — выдавил Сергей.

— Не знаю… Вроде. — Тот медленно разжал кулак. На ладони лежала странной формы, непривычно толстая железная пуговица.

— Неправильная отливка, — тихо прошептал Сергей, осторожно взяв пуговицу двумя пальцами и рассматривая на свет. — Смотри, а дырочки-то буквой «G»!

Друг развернул его руку к себе.

— А внутри «эр», — вглядываясь в просветы, прошептал Новосёлов.

— Не «эр», а их «пэ». — Хозяин квартиры поднял голову. — Привет от Гюнта. Пер Гюнта, — поправился он. — Отлили. Причём неправильно, с умыслом. Только вот из кого?

— В общем, Серж, я не знаю никаких Гюнтов, но чувствую, надо убираться восвояси.

— Жаль. Я рассчитывал на тебя, Саид. Можно было бы понять, к чему всё тянется.

— Не расстраивайся, старина. Я серьёзно трухнул… Это ведь не так, как тогда, на охоте. Помнишь… кто-то стрелял по нам? Там понятны были пути отхода, а здесь… Я ведь до этого дня, признаюсь, не верил ни одному твоему слову. Думал, сны принимаешь за реальность… ну и так далее… А сейчас просто боюсь.

Ночь прошла спокойно. На другой день Новосёлов улетел. Но Сергей уже не мог не думать о случившемся.

Он пришёл к выводу, что кто-то по какой-то причине даёт ему передышку, а видеть дальнейшие события может не только он сам. Правда, для этого нужно рассказать о происходящем кому-то. Мысль отдавала душком — ведь умом Сергей понимал, что всё выстраивается кем-то именно ради него. Лично. И такие «подставы» других не меняют последствий. И потом, странная смена идущих к двойнику. Кто они? И куда исчезли прежние? А тот, со шрамом, со своим обещанием? Размышляя об этом, болтаясь по мелким делам в городе, мужчина вскоре оказался у своего дома. Постояв на светофоре Капельского переулка, он с сожалением отметил, что, как и всегда, в толпе ожидающих находится нетерпеливый и бежит на красный свет. Но Сергей уже знал, когона этом перекрестке выбирает смерть. Здесь всё виделось ему по-другому. Уже давно. Со времён Леры.

Поужинав и попытавшись отвлечься телевизором, он через полчаса оставил это занятие. Кресло притягивало сильнее. Отчего-то в голову пришли стихи Тютчева:

«И бездна нам озарена

Своими страхами и мглами.

И нет преград меж ей и нами,

Вот почему нам ночь страшна».

Ему представилось запущенное имение, флигель и догорающая свеча перед одиноким стариком. Самым одиноким в мире в те трагические минуты. Сергей поёжился. Незаметно наступил вечер.

* * *

Сквозь рев ветра в ушах он вдруг расслышал крик. Отчаянный крик того, кого только что вырвал из проклятой башни.

— Хельма! Он оборвался! Я не удержал его! — Мужчина с ужасом смотрел в чернеющую пустоту. — Василий Иванови-и-и-ич!

— Не беспокойся! Он не в Лувре! А там же… где и старик! — услышал Сергей распевчатый, искажённый ветром знакомый голос. — Ничег-о-о-о! Раз попробовал, пусть привыкает! Никто не толкал его читать книгу! Са-а-а-ам!

— Какую? — прокричал Сергей.

— Которую не решился дочитать ты-ы-ы-ы!

* * *

Рано утром Ирина Александровна Антонова, директор Пушкинского музея, что рядом с храмом Христа Спасителя, как обычно, собиралась на работу. Звонок дочери застал её за чаем, когда она задумалась, перебирая в памяти казавшиеся совершенно неважными ранее некоторые события последних лет. Не последнего года, что перевернул её представления о ряде вещей, явлений и символов, окружавших женщину с самого детства, а именно лет. Из окна её кабинета никогда не был виден храм. Ни сейчас, ни до его постройки. Храмом стала работа. Все эти годы уверенность, что она несёт людям высокое и доброе, не покидало женщину. Ирине Александровне никогда не могла придти в голову мысль, что ее высокое и доброе не во всём предлагаемом ею другим. Нравственность самого художника она никогда не связывала с содержанием холста. Содержание с добродетелью. Определение зла в живописи и последствий его для человека, включая детей, в работе не требовалось. Так учили Ирину Александровну. Так поступали коллеги. Главным критерием была признанность художника. Кем и когда — неважно. Важным становился факт. Она, конечно, возмущалась фильмами, передачами, рекламой. Негодовала по поводу порнопродукции, ругала власти, допускающие всё это. Но то были другие произведения. Не её. А то, что это такие же произведения тех же художников, не приходило никогда в голову. Они были другими, и всё. Там, считала женщина, просто необходима оценка допустимости их влияния на внутренний мир человека. Прежде всего на молодое поколение. Оправдан и прямой запрет. «Иначе кем же они вырастут? Что им даем мы? И чем они ответят нам?» — не раз повторяла говорившая в ней мать, не подозревая удивительной правильности слов. Удивительной оттого, что относились они прежде всего к ней. Примечательно, что и под словом «душа» женщина понимала совершенно иное.

Бывая в огромных хранилищах музея, Ирина Александровна часто просила оставить себя наедине с полотнами. Низкие сводчатые потолки, молчаливые современники тысяч экспонатов, даже после стольких лет человеческого участия не потеряли той притягательности, того ощущения таинственной связи со своими подопечными, которую приобрели, охраняя великие произведения. Что-то незнакомое внутри давало ей понимать это.

Однажды директору показалось, что они говорят с ней. Нет, не произведения, а стены: «Мы, камни, летопись времен, с нами и только с нами остаётся память. Всё исчезнет, а мы, камни, даже превратившись в песок, сохраним… сохраним… Мы слышим рассказы картин о другом, нежели вы, люди… — шёпот перемежался с её шагами, её дыханием и странными шорохами галерей, — вы узнаёте от них о художнике и о времени, нам же они ведают бессмертное…»

«Что же поведано вам? Кроме времени и человека? Разве существует ещё что-то?» — подумала она в ту минуту и услышала:

— Мы знаем, кто двигал рукою художника, кто двигал рукою художника… рукою…

— Да разве не он сам? — в изумлении прошептала Ирина Александровна.

— Не было такого с сотворения мира… не было…

— Так кто же, кто? — женщина прикрыла глаза и улыбнулась. Ей вовсе не хотелось своим нетерпением прекратить эту игру в жмурки. Игру своего воображения, как решила она тогда.

— Тот, кому он ответил: «Да».

— На какой вопрос?

— На предложение. Их всегда два.

— И они разные?

— Одно бесценное. Другое — цены необыкновенной.

Два реставратора тихо переговариваясь, приближались к ней, нарушая странную игру сознания. Только тут Ирина Александровна вспомнила, что на работе.

— Чем вы заняты сегодня? — спросила она поравнявшихся мужчин.

Первый, грузный, отведя взгляд, прошёл мимо. Второй, перепачканный красками, с длинными русыми волосами и впалыми глазами, остановился:

— Я исполняю пожелания художников. Не всех, лишь некоторых. Многие не имеют их… не сожалеют…

— …Каких… художников?

— Мёртвых.

Директор остолбенела.

— Разве вы не видите их? Вот же они, плачущие, вдоль стен. Не жаль? Ведь руки протянуты к вам.

— Чего же… хотят они? — всё ещё находясь в прострации, произнесла Ирина Александровна.

— Это же так понятно… Хотя бы не выставлять, не удручать их муки там.

В эту секунду, она могла поклясться, под сводами послышались несвязные голоса.

— …А второй? Что делает второй? — побледнев, прошептала она.

— Он жжёт книги… Правда, ему труднее. Вот от Нобеля всё-таки осталась одна… опередили. Боккаччо совсем расстроен, а романисты, французы… ах, боже мой, боже мой… — На его глазах выступили слезы. — Да и мне… столько появилось репродукций, столько нового… к тому же я никак не могу выговорить, как ни стараюсь: какие ваши годы… Ветер конца бьёт им в лицо. — Человек со впалыми глазами, полными отчаяния, посмотрел на неё. — Вся надежда на вас… скажите… вы не пытались спуститься ниже? — вдруг с непонятной женщине надеждой спросил он.

— В нижние галереи? — машинально вырвалось у Ирины Александровны.

— Нет, ещё ниже… в себя, стать ребенком, когда ещё всё так ясно и чисто…

— Да вы что… что вы себе позволяете?! Безобразие! — Понимание происходящего, как ей тогда показалось, наконец привело директора в чувство.

Заведующая хранилищем в недоумении лепетала, ломая руки:

— Да нет же, Ирина Александровна! Никого, кроме вас и меня, там не было. Ну какие ещё… реставраторы? Они уже месяц как работают в собственных мастерских!

— Ступайте, — тихо произнесла та. — А собственная у нас только совесть. — Понимание происходящего наступило. Ночью ей приснился странный сон: Дали, её любимый Дали, зловеще улыбался. Глубокий изогнутый шрам разрезал его левую щёку от уголка рта до самого уха. Никогда она не видела его таким похожим на себя.

С того дня персонал всё чаще и чаще встречал своего директора на пути в обширные подвалы.

Телефон не умолкал. Наконец женщина сняла трубку.

— Мама, ну какая ещё работа? Что с тобой происходит?! Сегодня воскресенье! Сейчас мы заедем за тобой и сразу в магазин… мы договаривались выбрать тебе шубу. Неужели не помнишь?

— Да, да. Конечно, — будто спохватившись и радуясь возможности увидеть внучку, а может, тому, о чём лишь смутно догадывалась, быстро проговорила женщина. — А Юля?

— Ты же просила сама… А она так рада, вон пляшет у двери. Всё, целую. Через полчаса у тебя.

Через час Ирина Александровна уже стояла перед зеркалом в роскошном магазине, что на углу Мира и Капельского.

— Чудно, просто чудно, мама. Я всегда говорила, что лучше русских соболей нет. — Дочь, элегантная дама средних лет, с удовлетворением уперев в пояс кулачки, дважды обошла вокруг.

— Это не просто соболь. Это баргузинский соболь, — раздался голос позади них. — Особа одаренная, как никакой другой зверёк в мире.

Женщины обернулись. Девочка, скакавшая, как и утром, но уже посреди лоснящихся мехов, остановилась и с любопытством смотрела то на мужчину, то на таких же удивлённых мать и бабушку.

— Да, да. Я совсем забыла сказать… Спасибо, что обратили внимание на такую существенную деталь, — затараторила продавец, довольно безразлично стоявшая до этой минуты рядом, и тут же смолкла, поймав укоризненный взгляд дамы средних лет.

— Вы считаете, порода имеет значение? — пристально и несколько подозрительно глядя на Сергея, спросила дочь.

— Для вашей мамы вряд ли. Ведь прошло уже несколько месяцев, не правда ли, Ирина Александровна? И многое из «нужного» перестало быть необходимым. А из «хорошего» стало проступать плохое.

Та, смутившись, изучающе смотрела на незнакомца.

— А вы, собственно, кто? И чем занимаетесь? Мехами, наверное? — нисколько не растерялась дочь.

— Пишу книги.

— Хм… О чём же, интересно, вы пишете? — не отнимая от пояса рук, игриво, с нотками надменности спросила та. — О соболях?

— О породе. О том, как нужное, необходимое и полезное превращается в пыль. Стоит только стать последним. Извините, Ирина Александровна, — обернулся он к ней, — но вы привели сюда ребёнка…

Мужчина сделал шаг в сторону, странно посмотрел на девочку и исчез, оставив недоуменных посетительниц между пустынными рядами таких необходимых каждой нормальной женщине вещей.

— Мам, а кто это был? — нарушила тишину Юля. Происходящее выбивалось из её маленькой и короткой жизни, привычной только к определённым событиям. В нем было нечто новое кроме того, что получала она на бесконечных уроках по сольфеджио или из рассказов седовласых искусствоведов у них в гостях.

— Господи, да какая разница? — перебила её дама средних лет. — Мало ли городских сумасшедших бродит по улицам! Мы берем её, выпишите чек, — и, обращаясь уже к женщине в шубе, удивлённо спросила: — Ты что, с ним знакома?

— Впервые видела.

— Я так и подумала.

Ужин в загородном доме дочери прошёл спокойно. Две женщины, её подруги, приехавшие обсудить предстоящее хозяйке путешествие по Франции, не уставали расхваливать подарок, а одна и примерила:

— Замечательная вещь, не правда ли, — поворачиваясь в вальсированном шаге и закинув голову назад, пропела она. Вторая, глядя на закрытую дверь, ведущую к массивной винтовой лестнице наверх, где только что скрылась хозяйка, лукаво прищурясь, ответила:

— Нет, не идёт она к красной кофточке, Софи.

— Не идёт, не идёт… ну, хотя бы ходит… Вокруг… Уже неплохо. А подойти заставим. Какие наши годы! — парировала та, продолжая кружиться.

Ирина Александровна удивлённо подняла брови:

— Софи? Вас, кажется, зовут… Татьяна?

Та смутилась.

— Её звали так в детстве, — подруга женщины рассмеялась. — А до того Револина. Ужасное имя, не правда ли? Иногда я напоминаю ей об этом.

— А ведь действительно, какие ваши годы! — как-то странно посмотрев на женщин, добавила удивлённая гостья, вставая из-за стола.

На втором этаже, куда поднялась Ирина Александровна, сидела заплаканная дочь.

— Давно ты знакома с ними?

— С художницами?

— Они ещё и кисти умеют держать? А с виду не изнасилованы образованием…

— И не просто, а реставраторы. Мам, зачем ты так? — В словах послышалась обида. — К тому же мастера копий. И не только картин.

— Ну да. «Подделка» звучит грубо, — вспомнив происшествие в хранилище, задумчиво произнесла мать. — Ложь стала у нас профессией… поди, и театралки заядлые? Представляю, до какой неузнаваемости они реставрируют драматургию… Вот откуда эти странные визитки: «Служба расставаний». — Она повертела в руках золотистую картонку. — Ни имени, ни телефона… Переулок Протопоповский. Это бывший Безбожный?

— Он самый.

— Дом управления делами… Вход после полуночи… Галиматья какая-то.

— Мама, не бери в голову… сейчас это модно…

— Так давно? Знакома?

— Да с того самого дня, помнишь, происшествие… у тебя на работе? — Ирина Александровна вздрогнула. — Они прямо ворвались тогда к нам в экспертную: что да как? А оказались нормальными девчонками.

Дочь встала, видя, что воспоминания неприятны матери, и в волнении с хрустом начала перебирать пальцы. Глаза её были уже далеко.

— Отчего ты ревёшь?

— Мама, он не хочет, чтобы мы ехали вместе, — снова присев и всхлипнув, пожаловалась дочь.

— Вместе с кем? — Ирина Александровна села рядом.

— С подругами. Они сами вызвались провести эту неделю с нами, когда узнали о приглашении.

— С вами?

— Со мной и Юлей. Мам, ну в чём дело? Я дважды говорила тебе, что месье Дюваль, директор Лувра, приглашает меня как специалиста по французской и голландской живописи в их мастерские. А заодно и поучаствовать в очередной экспертизе очередного скандала с Вермеером. Ты ведь читала, что появилась ещё одна «Христос и грешница». А в России его вообще нет. Между прочим, директор обещал показать нам с дочерью Джоконду, приватно. Дух захватывает!

— Не давай никому захватывать свой дух. Тем более подругам. И запомни: фуршет всегда за твой счёт! Кто бы ни оплатил. Вот уж поистине «да хранит тебя бог, малознаемая нами Россия».

— Ну к чему тут «Театральный разъезд»?

— Я еду к автору, в командировку, в Неаполь. А Юля поедет со мной.

— Мама! Ну какой ещё Неаполь?! Что или кого ты там не видела? — От слез не осталось и следа.

— Гоголя. Николая Васильевича Гоголя. В тысяча восемьсот сорок седьмой год. Я бывала уже там.

— Ты? Когда?

— Я имею в виду не город. Но сейчас это не важно. А ещё я хочу показать ей Пикассо и Кандинского, других.

— Господи, да что же происходит с тобой в последнее время? Вот и месье Дюваль говорил о твоей просьбе снять с экспозиции Джоконду. Это даже не смешно… Причем со странным комментарием: не выставлять на всеобщее обозрение, как это предусмотрительно сделано с книгой Лорно в «Ленинке». Ему даже неловко было спросить, как связано… Он признался, что слегка озадачен… Ну-ну, только не волнуйся, — видя изменившееся лицо матери, быстро пролепетала дочь и примирительно положила руку ей на колени. — Он всё списал на загадочность русской души, как и всегда, когда затрудняется понять нас. — Дама улыбнулась. — Короче, пришлось выкручиваться. Но всё позади. Право же, не стоит переоценивать так радикально свои взгляды. Хотя бы из уважения к коллегам.

— Стоит, именно из уважения и стоит.

— Мама, но её загадочной улыбкой восхищаются столетия! Господь с ней. Ну, в чем дело, милая моя… ну мамочка…

— Господь не с ней. И нет там никакой загадочности… Одна жуть. Понимаешь, жуть! Как и в музыке Скрябина. И ты, если будешь честна с собой, тоже увидишь… Надеюсь, не в моём возрасте…

— Ой, мама, прекрати! В который раз! Наизусть знаю, что дальше! «Рукою Леонардо двигал тот, кто хотел воздвигнуть памятник первой женщине рая. За её поступок. Что она ещё не была женщиной… что не было у нее одежд кожаных… что весь образ обман… и так далее, и так далее. Только в чём обман? Для чего? Цель? И что это за обман, если его не чувствуют?

— Люди чувствуют.

— Ну какие ещё люди?

Мать удивлённо посмотрела на нее:

— Не все люди, что тебя окружают. Разве ты слепа?

— Ну, пусть, — устало проговорила дочь. — Но это всего лишь одна из тысяч точек зрения.

— Точка зрения и перспектива неразрывны в современной живописи, ты знаешь. Но в обратной проекции, которую не каждый видит, перспективы не существует. Там особое пространство. И туда нет хода тому, кто водил кистью этого художника. И точка зрения там просто точка! — Ирина Александровна мягко сняла руку дочери с колен. Было видно, что она расстроена не только обсуждением её разговора с директором Лувра. Такого личного и, как только что стало ясно, бессмысленного.

— Внучка поедет со мной. Всё! — отрезала женщина.

Самолёт мягко коснулся полосы. В точности как когда-то и оторвался, давным-давно, и тоже в командировке, только другого человека. Мужчины.

Утром следующего дня Ирина Александровна с Юлей были на месте.

— Да, синьора. Именно здесь, на втором этаже. Нет, вы первые за многие годы… впрочем, несколько месяцев назад был один странный человек… даже не задержался. Он оставил диктофон и запись для следующего посетителя… Вот уж не мог предположить, что это будете вы…. — Лысый итальянец, вытирая руки о фартук, начал подниматься по лестнице, приглашая их за собой.

На небольшом столе в некотором беспорядке были разбросаны письменные принадлежности того времени. Будто хозяин их минуту назад покинул комнату, решив ещё до полудня прогуляться по тенистым улочкам города. Посередине лежала толстая рукопись, раскрытая к концу.

— Вы можете присесть вот на эти два стула. Я поставил их на всякий случай, после одного визита… много лет назад. Мужчина… тоже из России попросил оставить его одного… Разговаривал с кем-то… и громко… даже ругался. О да, синьора, имя я запомнил. Э… — он закатил глаза, — некий синьор Константиновский… из священников. Да, да, из священников. Мой дед вспоминал о таком же случае… Удивительно похожем. Так что ходят, ходят, синьора. Но, мне кажется, один и тот же. — При этих словах хозяин как-то странно посмотрел вверх и слегка прикоснулся рукой к губам. — Да, да, конечно, я оставлю вас, — уже через секунду бормотал он, прикрывая за собой дверь.

— Я пришла, Николай Васильевич, как и обещала… с нею. — Ирина Александровна в волнении сжала руку девочки.

— Ба, с кем ты разговариваешь? — та удивлённо обвела взглядом комнату.

Вдруг окно с шумом распахнулось и порывистый ветер ворвался в помещение. Но занавески, к удивлению, даже не шелохнулись. Только рукопись зашелестела страницами, словно кто-то неведомый переворачивал их, отсчитывая минувшие годы и столетия. Солнце засияло прямо в глаза.

«Не может быть… ведь ещё утро», — мелькнуло в голове женщины.

— Только не сегодня, — раздался приятный мужской голос.

Нисколько не испугавшись, девочка с улыбкой посмотрела на сидевшую рядом:

— Ба, это аттракцион какой-то?

— Аттракцион, дорогая. Самый лучший аттракцион в мире. Его показывают не каждому. Сиди смирно и слушай.

Шелест стих.

— Я знаю, вы не будете носить такой подарок. Светская жизнь в прошлом. Вам уже нечего скрывать от окружения. «Имейте теперь дело с теми людьми, которые уже не имеют дела со светом и знают то, чего не знает свет».

— Боже, это же письмо к Вильегорской…

– Вам не нужно много говорить… — продолжал приятный голос: — …Ваше влияние в губернии гораздо значительнее, нежели вашего мужа… Губернаторша, как бы то ни было, первое лицо в городе… Обратите… внимание на должность и обязанности вашего мужа, чтобы непременно знали, что такое есть губернатор, какие подвиги ему предстоят… Не для того вам нужно это знать, чтобы заниматься делами своего мужа, но для того, чтобы уметь быть полезной ему… в деле трудном… чтобы исполнить назначение женщины — быть истинною помощницей в трудах его, чтобы исполнить наконец долг, тот, который вами не был выполнен… чтобы иностранцы не попали в такую глупую ошибку, в какую впала большая часть моих соотечественников, принявшая «Мёртвые души» за портрет России… Ежечасно помня главное: Христос дал лишь два условия счастливой семьи. «Не прелюбодействуй» и «да убоится жена мужа своего». Достаточно невыполнения одного…

— Слова из другого письма… Для чего мне это, Николай Васильевич?

— «Кто теряет связь со своею землёй, тот теряет и богов своих». Эх, Фёдор Михайлович, Фёдор Михайлович. Знал бы, что, не уезжая, теряют и, уехав, сохранить могут. Ибо корни не в земле, а в совести и вере. Но не ведают того ни екатеринодарский, ни иркутский губернаторы. Не замечая, что кемеровский не подаёт давно им руки.

— Это вы о наших? Но для чего говорите мне?

– Вы уже знаете то, чего не знает свет… но вы тут же подымаете заздравный кубок и говорите: «Да здравствует простота положении и отношении, основанных… на здравом смысле, положительном законе, принципе равенства и справедливости!». Смысл сказанного необъятно обширен. Целая бездна между этими словами и применениями их к делу. Если вы станете действовать… то, прежде всего, заметят в ваших руках эти заздравные кубки, до которых такой охотник русский человек, и перепьются все, прежде чем узнают, из-за чего было пьянство. Не следует… праздновать настоящий миг своего взгляда и разуменья. Он завтра же может быть уже другим; завтра же мы можем стать умнее нас сегодняшних.

— Я согласна с этим уже несколько месяцев… но… как же суд общественный? Вы ведь переживали его всю свою жизнь?

– Что же касается до публики и до суда общественного, то скажу вам откровенно… несмотря на почувствованную вначале неприятность, это не могло меня сильно поразить… меня теперь это не смущает, так я уверен, что судить меня будет тот, кто повелел быть и миру, и нам, и ведает мысли наши в их полноте… В издании моей книги я никак не раскаиваюсь и благодарю Бога, её допустившего. Без этой книги не нащупать бы мне самого себя… Но у вас в руках такая же.

— Такая же? — Ирина Александровна растерянно посмотрела на свои руки. — Я помню, письмо к Анненкову, в августе восемьсот сорок седьмого… А вот о книге? О какой вы? И почему письмо не вошло в «Выбранные места из переписки…», единственно достойную человека рукопись, как вы считали? Неужели и сейчас называете остальные свои труды «мараниями»?

– Как и Лев Николаевич считал дневники, а не романы главным наследием своим, так и письма любого человека есть дыхание любви, пусть неслышимое другими. Потому и штука не в наших мараньях, но в том, что благодать Божья озаряет наш ум и заставляет его увидеть истину даже в этих мараньях… К тому же я слышу и знаю дивные минуты. Создание чудное творится и совершается в душе моей, и благодарными слезами не раз теперь полны глаза мои.

— Но меня гнетёт не только публика, но и коллеги… близкие…

– Как моё болезненно тяжелеющее на мне тело…

— Вы полагаете связь?

— Суть одна. Мертвы и те, кто гнетут, и тяжелеющее на вас.

— Бабушка! А почему тяжелеющее… разве бывает так? Разве тело «на мне»? Оно ведь моё, — неожиданно прервала удивительный диалог внучка.

— Так сказано в одной книге, дорогая моя: «…и дал Бог им одежды кожаные…».

— А что, до этого были другие?

— Другие, Юля, в раю были другие, родная. Потому и тяжелеют они на нас, умирая, но требуя непрестанно своё. И кто откликается на их зов, тот умирает вместе с ними… с одеждами кожаными…

— А кто нет? — принимая по-прежнему за игру всё происходящее, хитро улыбнулась девочка.

— Тех можно услышать, но нужно захотеть. Я захотела в пятьдесят.

— Я и так слышу всех…

— Нет. Ты слушаешь. Как и все люди. А услышалалишь сегодня. Потому что полетела со мной. Как и я, решив однажды улететь. От других… и голосов их сладких… — задумчиво произнесла Ирина Александровна. — Ведь только бросив всё, ты «слышишь и знаешь дивные минуты. Когда создание чудное творится и совершается в душе твоей, и благодарными слезами не раз наполнятся глаза твои. И поймёшь тогда, что…»

— Искусство есть примирение с жизнью, — тихо вмешался голос. — Это правда… не устремляешься на порицание… другого, но на созерцание самого себя. Если же создание поэта не имеет в себе этого свойства, то оно есть один только благородный горячий порыв… Не назовется созданием искусства. Поделом! Искусство есть примирение с жизнью!

— Жуковскому… — прошептала Ирина Александровна. — Значит, автор был прав… — женщина задумалась. — Не совершенствовать искусство своё, рождая новые формы. Не в экспериментах над ним творчество и не в «особом» видении. А в изменении себя, одного себя. Тогда и лишь тогда оно пойдёт вслед, открывая эти формы, новизна которых только и непременно в одном: делать «особое» доступным и необходимым всем.

В комнате повисла тишина.

— Спасибо, Николай Васильевич. Я все поняла. — Гостья медленно поднялась со стула. — Скажите… — она вдруг остановилась, будто вспомнив что-то, — скажите, почему размах подделок в живописи, который не позволяет уже назвать оригиналом ни одну картину в мире, не пришёл в драматургию? Почему сделано исключение?

— Исключения нет. Вас приучили подделки принимать за оригиналы.

— Тогда в чём виновата женщина? — неожиданно для себя воскликнула посетительница самого странного места Италии.

— Только ради неё совершаются все кражи, насилия и обманы на земле. Кроме безумия. Только ради женщины мздоимцы мира делают первый шаг.

— Для своих жён? Это говорю не я, Николай Васильевич! — почти вскрикнула гостья.

Внучка с изумлением посмотрела на неё.

— Или для чужих. Или ничьих. Самому мужчине не съесть, не потратить и не раздать такие богатства. Одному. Обойдётся чашкой риса по утрам. Это она должна отказаться первой. Она, только она может научить мужа не красть.

— Научить? Но почему? Почему только ради женщины? А доказать себе? Помните: «Я хотел доказать себе!» Я знаю таких.

— Обман. Стремление к власти в темноте? Невиданный поступок. И цель теряет смысл. Некому смотреть в глаза со сцены. С трибуны. И скрип пера не точит слух. Доказывают окружению. А ближний в нём — женщина. Любовь к одной из них и душит крик: «Я докажу ей!». А людям лгать — что себе.

— Тогда я просто обязана, Николай Васильевич, задать главный вопрос. Почему любовь?

— Слепа. А научить не красть может зрячая и только своего мужчину. Если первого не сделано, то и второе обман. Если не научит, то и в любви ложь. А вот борьба за справедливость вне семьи сродни растрате чужих денег. Спросятся. Не становитесь должником… оставьте деньги сатане.

— Это вы мне?

— Вас не в чем упрекнуть. Вы созданы матерью. Людям. А многие… лишь называют себя так. Должникам, к сожалению, не нужны долги ваши…

— Значит… значит, мужчина обманут? А семья? Господи, что я такое говорю… — Ирина Александровна закрыла лицо руками.

— Обманут… если семья остаётся позади. Одна и в тылу. Вечном тылу копий.

Вдруг женщина почувствовала, что не владеет собой:

— Но как, как отличить любовь от вожделения? Где проходит невидимая грань, за которой начинается страсть, а любовь умирает? И умирает ли? И грех ли такая страсть? И чем отличается страсть вожделения от страсти любви? А если любовь и страсть неразрывны, то грань между ними не есть ли грань между двумя нравственностями? Ведь вначале возникает что-то одно, порождая второе. Значит, различие существует. Тогда что важнее? Или выше? Любовь или страсть? И каков правильный порядок следования их? Да существует ли он, этот порядок? Не равны ли по нравственности любовьи страсть от любви. Если же «от», тогда в точке начала — любовь, а страсть лишь следствие. Что же тогда «вожделение»? Изгой? Порождение ехидны? Кто поспорит?! — прошептала она.

— Многие! Спросите у Данте.

— И подвластен ли женщине выбор, который предстоит ей делать и дальше? Спасать любовью мужчин, отделяя от чего-то гадкого, или, отдаваясь ей, всецело брать, надеясь на прощение? Тяжек, да и возможен ли выбор между двумя нравственностями? Что гамлетовское «Быть или не быть?» в сравнении с этим? Фарс!

— Хотел попросить вас… — голос стал тише.

Гостья с удивлением отняла руки от лица.

— Вы же знакомы с Александром Алексеевичем, директором Эрмитажа?

— Васильчиковым?

— С ним.

— Господи, да ведь он давно умер! Сейчас там совсем другой человек.

— Так вот, — будто не слыша, продолжил голос, — передайте ему, самомнение — не повод объявлять о неправильном понимании седьмой заповеди.

— Хорошо… — женщина пожала плечами, — передам.

— Потому как в Евангелиях нет ни одного обличения убийц, воров и прелюбодеев. Христос обличил соблюдавшихзакон. Тех, кто и сегодня непременно ставит у икон свечи. «Бесполезно! — сказал Он. — Если мните себя достойными».

Наступила тишина. Ирина Александровна достала платок и вытерла слёзы.

— Ба, ну что с тобой? Этот дядька никого не обижает. Попроси его выйти из-за стенки.

— Это не ему, милая, нужно выходить, а нам. И не выходить даже, а выкладывать. Перед собою. Чтобы те, другие, остались с такими же и не подменяли твои игрушки. Подожди чуточку… всего два слова. — Она выпрямилась:

— Так какой выбор сделать женщине? — Голос стал твердым. — Как, любя, отказаться от всего?

— Только возлюбив и можно… — тихо ответил невидимый собеседник.

— Но, если не фарс, и оба пути нравственны. Не сделать выбор без помощи.

— Имя помощи начертано над входом каждого храма. Другой не бывает. Не нужно искать, лишь просить. Как разбойник, прося, получил нечаянную радость и с тех пор замер на иконе. Вечным свидетельством.

И ещё… Спасибо вам за Россию. Что любите её… что следите за больным сердцем. Лишь такие, как вы, могут вовремя услышать перебои, уловить фальшь ритма и подать нужное лекарство. Только такие. Любите же и впредь это многоголосие, ибо слышны вам чарующая песнь жаворонка и шелест дубрав, плач детей её и тихие стоны земли. Но дубрав просыпающихся… плач в слёзах радости, а стоны — рождения. Низкий поклон тебе, женщина. Находи же в себе, как и прежде, любовь лишь нечаянно и теряй, получив настоящую.

И вдруг громко, с откатывающим эхом, голос пророкотал:

— Вместе с шубой из баргузинского соболя! Вот суть христианства!

— Николай Васильевич, где вы? Это не ваши слова…

«Слова… слова… слова…» — откатилось эхо.

Рукопись снова зашелестела и окончательно стихла.

— Синьора не хочет прослушать диктофон? — удивлённый хозяин держал в руке две батарейки. — Я специально ходил за ними…

— Спасибо. Это не мне. Он оставлен для близких и коллег. У меня уже нет надобности. Я поняла то, чего не знает «свет».

— Да как же так?! — вдруг злобно оскалился хозяин. — Вы должны… просто обязаны сделать это, иначе мне несдобровать! Нет, вам, вам несдобровать…

Женщина в ужасе, схватив девочку за руку, выскочила на улицу. Лил дождь.

— Проливной дождь не бывает меньше минуты! Помните, — услышала она крик за спиной, — иначе это не просто дождь. — Ирина Александровна быстро повернула голову и вздрогнула, увидев почему-то испещрённое морщинами лицо хозяина. Глубокий изогнутый шрам разрезал его левую щёку от уголка рта до самого уха. Точь-в-точь как у любимого «светом» Дали. Словно какой-то злой художник сделал кистью только один мазок, дабы чудовищная улыбка никого не могла ввести в заблуждение.

Через секунду они были уже у торговых лавок напротив.

— Ба, — девочка недоумённо, но по-прежнему весело смотрела на неё. — А дяденька на что разозлился?

— Он когда-то, милая, разбил стену четвёртую. И не свою, а чужую… И с тех пор никак не может попасть в те далёкие-далёкие времена, когда море было ещё седое и небеса почти касались земли, а люди могли трогать звёзды. Вот и злится на всех.

— А они горячие? Звёзды?

— Очень. Очень горячие. Но никого не обжигают они там… Давай-ка ближе ко мне и не оглядывайся, — она прижала девочку к себе.

— А зачем они трогают их?

— Касаясь, человек становится прозрачным, как хрусталик, и люди видят, каким становится его сердце. И делают то же самое. Поэтому и покажу я тебе другого Пикассо, который сказал: «Важно не то, что художник делает, а то, кем он является».

— Ба, я что-то ничего не поняла в этом аттракционе, — не унималась внучка, — а можно попасть в те далёкие-далёкие времена?

— Ты обязательно будешь там, обещаю. И потрогаешь звёздочку. И поймёшь… Ты всё поймёшь чуть позже…

Навес, под которым они укрылись, был уже не нужен, дождь прекратился.

— Это как Достоевского, милая. Читать в молодости нельзя, только слушать о нём. Тогда позже обязательно вернёшься и поймёшь.

— Ба, а ты тоже вернулась? — уже пританцовывая и жмурясь на солнце, пропела Юля.

— Несколько месяцев назад, дорогая.

— А мама?

— Надеюсь, предстоит.

* * *

Овации продолжались шесть минут, потом ещё столько же виновника вызывали на сцену. В холодном рассудке можно было бы догадаться о продолжении… но какой тут рассудок! Вихрь поздравлений, искренних улыбок и тостов продолжался до утра. Режиссёр был счастлив. «Золотая маска» красовалась на длинном уставленном шампанским и выдержанным мартелем столе.

— Послушай, Василий, сколько тебя помню, ещё со студенчества, ты любил каберне и мечтал об этом. Надо же, никогда не поверил бы, что первое превратится в коньяк, а мечты сбудутся, не случись такое! — Старый товарищ, а ныне актёр его труппы обнял друга и расцеловал. — Виват ученику Станиславского! Виват его соратникам! — поднимая фужер, выкрикнул он, обращаясь к соловелому, уже шестой час, обществу коллег, назвав которое, он вовсе не оговорился. Невидимая брань, одним из результатов которой было сегодняшнее торжество, продолжалась и в эти минуты.

Жена, держа под руку усталого, но по-прежнему не утратившего хорошего настроения Меркулова, захлопнула дверцу лимузина.

— Ну, вот, как на волю вырвались, — громко сказала она, радостно и глубоко вдохнув утренний воздух. Оба рассмеялись.

— Чес… говоря, — выдавил мужчина, — я уж пару раз чуть было не заснул. Но! — Василий Иванович поднял указательный палец и, проговаривая каждое слово, произнёс: — Но и даже это не помешает нам выпить!

— Кофе. Только кофе, господин режиссёр.

Они снова рассмеялись.

— А догадайся, откуда я знаю это выражение? — Он неуверенно повернулся и положил руки на плечи жены. — Ну? Ни за что не догадаешься! От автора! Помнишь тот день? Я рассказывал тебе… Кстати, добил сегодня.

— Кто?

— Автор, кто же. Сообщил нечто увлекательное… нет, захватывающее. Подарок, так сказать, к торжеству, к размышлению на его фоне.

— Ну, что ещё такого рассказал он? — жена не скрывала раздражения.

— Напомнил, что Толстой, за несколько месяцев до кончины, начал работу «Нет в мире виноватых». А Достоевский говорил, что виновны все!

— Напомнил? К чему?

— Я же сказал, к торжеству. И предложил попробовать подвесить свою гражданскую позицию между ними. Неслабое задание? А потом подошёл ещё раз и добавил: «Могу облегчить… Время ограничено лишь смертью». Нет, каков?! Предлагать мне не препарировать больше его собственные взгляды! Будто я делал это!

— Ты попытался… выполнить задание?

— Да ведь ответ известен: любая позиция окажется подвешенной за яйца, как у того миллиардера, — он хихикнул. — Это был его третий подход.

— Забудь об этом… ёрничать не трудно. Трудно получать признание. Ну, пошли, пошли, — мягко отстранившись и взяв мужа под локоть, подозрительно ласково ответила женщина, в обаянии и красоте которой сомневались очень немногие, но всегда.

Уже дома, разливая кофе, она вдруг вздохнула и как-то задумчиво посмотрела на мужа.

— Надо же. Встреча и однажды… завершилась расставанием и сегодня. А жаль.

— Не понял? — буркнул Меркулов.

— Ведь у него больше нет никаких пьес, да и эта… лишь диалог между вами… — она сделала паузу. — Всего лишь диалог, превращённый тобою в триумф.

— Зато каков накал! Страсть! Вера! — будто очнувшись, воскликнул мужчина. — И, понизив голос, добавил: — А расстались мы раньше, в тот день, когда я пошёл в библиотеку.

— Ты о книге, которую нельзя выносить в читальные залы?

— Её нельзя читать, — с ноткой сожаления усмехнулся мужчина, направляясь к постели. — Помнишь, в фильме… «А я догадывался, молодой человек, догадывался… что вы не зря появились в этом городе… Виды имели!.. девятьсот четырнадцатый год… начало войны».

— Ты ещё способен впадать в детство, — улыбнулась жена. — Давай-ка, любимый и отныне известный, спать. «Видимо, свойственна всем поэтам любовь к неодушевлённым предметам… Пушкин любил Гончарову…» [5]

— Что, что? О чём ты?

— Да так…

— А ещё этот, Янковский, — скинув тапки и вытянувшись на одеяле, пробормотал Меркулов, — так долго и странно жал мою руку. Знаешь, как-то сочувственно смотрел на меня… Будто жалел. У него даже слёзы выступили. Никогда не видел таким. А ещё… Ещё говорил, что надо найти какого-то убийцу майских детей… Сказал, у меня нет другого выхода… Но я-то догадываюсь, кто это…

— Да ты бредишь. Какой Янковский… он же…

— И вправду… привидится же… — уже с закрытыми глазами прошептал тот.

— Спи. — Жена странно улыбнулась и решительным шагом направилась в соседнюю комнату.

Проваливаясь в сон, Меркулов услышал:

— Нет, нет. Всё в порядке, как и обещали. Непременно Станислава с мечами. Ждём. Вам того же.

Как и почему в опьянённый радостью сон вонзился старый диалог его первой встречи с Сергеем, Василий Иванович не понял. Но и не забыл. Не забыл оттого, что тогда они ничего подобного не обсуждали. «К чему бы это?» — подумал режиссёр, проснувшись, и, не поднимаясь, прокрутил весь разговор в памяти.

«Карлики…. — Меркулов взял в руки карандаш и стал пристально рассматривать его. — Скажите, вам приходилось обижать человека? Хотя о чём я спрашиваю… — Он посмотрел на Сергея. — Я имею в виду случай, когда вам необходимо сказать правду, более того, вас просят об этом, но вы знаете, что она крайне неприятна для собеседника. И понимаете, что ждёт он от вас совершенно другого ответа.

— Что ж, зеркало отношений творческих союзов, — собеседник пожал плечами, — обычная ситуация. Что до меня… Наверное, приходилось, сразу и не вспомнишь. А что?

— Недавно я предоставил сцену одному коллективу из наших бывших республик. Мы практикуем такие обмены. Подмены… обмены, — отчего-то поморщился он. — Так вот, режиссёр того коллектива вызвал меня на разговор о национальной идее, о ее новом смысле для их граждан, о рождении её на сцене, передачи зрителю, ну и так далее. И просил сказать, что я думаю о таких изменениях в сознании общества, мышлении людей. Их общества, разумеется, — Меркулов помолчал. — Я обидел его.

— ???

— Что вы на меня так смотрите? Я всего лишь сказал правду. Примерно то же, что говорили и вы. Я не стал углубляться по поводу Пушкина, Толстого, в том смысле, что, став свободными, они потеряли причастность к одному из мировых пластов культуры. Это было бы слишком, подумал тогда я и остановился на общих подходах к бесспорно важному для каждой нации вопросу. А получилось всё наоборот.

— Что же вы ответили ему?

— Сказал, что, только находясь в Российской империи… да-да, империи, не удивляйтесь, в мире их осталось две — Россия и Америка, будучи её частью, только при этом условии приобретают и мышление имперское. Мыслят по-другому. Недостатком это назвать нельзя, потому как просто результат именно причастности. Ну, сложилось так. Кто-то родился в Венгрии или в Польше, да простят они мои взгляды. Им неведомы фильмы о прорыве в космос, о великих, потрясших мир победах, наконец, целые созвездия имён, изменивших мир. А ведь всё это и есть то, что формирует мышление и мысль нации. У кого-то оно имперское, соборное, а у кого-то уездное, карликов. Да простят они меня ещё раз. А каково мышление карлика? Он семенит среди гигантов, злобно оглядывается, чтоб не затоптали, даже ненавидит их и чувствует себя в относительной безопасности лишь когда «прилепится» к одному из великанов. Вот и вся национальная идея. Были в одной империи, сейчас сателлируют в другой. Лают на прежних хозяев, иначе не выслужиться, не получить заветного куска мяса. В одиночку никак. Только виляя хвостом. Потому и не приходится рассчитывать на любовь такого окружения… ни нам, ни американцам, ни китайцам в скором будущем, сами понимаете. А все известные конфликты между империями и карликами — лишь необходимость для последних. Чтобы помнили-де… есть и такая страна. А то перестанут мелькать в новостях и забудут. Вон в Америке восемь из десяти не знают, что такое Люксембург. Считают видом гамбургера. Ну, а Грузия — просто американский штат, так думали все десять. До конфликта.

Он помолчал, оглядел Сергея с ног до головы, словно ища причину странного выражения лица собеседника, и продолжил:

— Это и есть имперское мышление. Остановите десять русских и попросите с ходу назвать украинского поэта. Никто не назовёт, с большой долей вероятности. А ведь это Украина! Что же говорить об остальных странах? О Толстом, Достоевском, по крайней мере, слышал любой в мире подросток, просто посещавший школу. А Чайковского, музыку которого знает каждый американец, заокеанские считают вообще своим композитором. Такое мышление вырабатывается не преднамеренно, а лишь когда дела страны твоей оказывают определяющее, повторю, определяющее влияние на весь мир. И только тогда. Разве не правда? И разве, искренне уважая коллегу, я должен был сказать что-то другое? И разве не будет это другое ложью, обманом зрителя, покажи он такое на сцене?

— Что ж, мысль не новая, Василий Иванович. Один известный писатель уделил ей достаточно внимания. — Сергей с интересом и прищурясь смотрел на Меркулова.

— А я в общем-то и цитирую Крупина. Желаю донести, — вызывающе ответил тот.

— И как полагаете? Кто же виновен во всём этом?

— Да разве понятие вины здесь уместно? Это, батенька, покушение на души. Из другой области и с другими хозяевами. Возникла пропасть между ощущением людей, считающих себя причастными великой культуре, и отсутствием таковой рядом в их прежнем понимании. Травма душевная. У детей же этих несчастных не будет ещё и другого — ведь заодно с Толстым отказались от самых больших запасов газа, нефти, золота и платины. Мол, лучше платить, чем иметь! Вот как иезуитски можно предавать народ! Вот как можно вписывать себя в историю. Вот как нужно добывать президентские кресла! Обрекать страну на полную зависимость. Куда уж там Иуде. Чудовищность преступления вовсе не в демаркации новых границ. Рожали вместе, а потом одна сторона решила объявить себя лишённой материнства.

— Здорово! — воскликнул гость. — Лишённые материнства! Сами придумали? — И, не дожидаясь ответа, спросил: — И что же вы посоветовали ему?

— Смириться и жить был мой ему совет. Просто жить. Как венгры. Хороший пример для «бывших». Мирно и тихо. А главное — скромно. — Режиссёр отложил карандаш в сторону.

— А что коллега?

— Я же сказал, обиделся. Ну, сначала, как положено, начал: «История говорит…». Но я это пресёк жёстко: история, говорю, излагается теми, у кого громче голос. Двадцать лет назад мы слышали: «Они сделали первую атомную бомбу, а мы — первую мирную атомную электростанцию. Они — первый подводный ракетоносец с ядерным оружием, мы — первый атомный ледокол для мирных целей. Они — первую водородную бомбу, мы — первый искусственный спутник Земли». Продолжать можно часами. Разве факты изменились? Нет. Сменился динамик. Но, уверяю вас, ещё при нашей жизни рупор побывает ох в каких разных руках!

— Да ладно… — Сергей махнул рукой. — Мне это, по большому счёту, безразлично.

— Вот даже как? Вашего Чехова тоже не слишком занимали вопросы нравственности.

— Вы улавливаете параллель?

— Теперь уже безусловно.

— Зря. Того слишком тяготила болезнь, думаю, причина прежде всего в этом.

— Да, но у Гоголя такая же причина только обострила похожее чувство. А вы что, тоже больны?

— Конечно. Все люди страдают таким недугом. Просто кто-то принимает морфий, а кто-то ищет другие пути. Давайте покончим с этим. О чём мы говорили?

— Прямо не узнаю вас… Где же вы настоящий?

Меркулов даже не мог представить себе, что некоторые фразы слышал от другого человека.

Ровно в три часа следующего дня в квартире раздался телефонный звонок. Жена подняла трубку:

— Да. Дома. Спасибо. Сейчас. Василий Иванович! Вас просят подойти! — громко позвала она, зажав телефон в ладонях.

— Даже если это директор Лувра, не могу! — откликнулся тот, опрокидывая заветные сто пятьдесят, не изменяя столь ненавистной меньшинству знакомых ему женщин привычке.

— Ты не поверишь… но это он, — жена с удивлением протянула трубку.

Изумлённый Меркулов только сейчас понял важность и необходимость порой не прислушиваться к мнению меньшинства. Именно к этой секунде похмелье отступило.

— Я слушаю, — кашлянув для солидности, проговорил он. — Кто, кто? Вы разыгрываете меня! Ну… кто это? Какой ещё телевизор… нет, конечно, не смотрел. Делать мне нечего… Включи… — мужчина, поморщившись, указал жене на висящую панель. — Что ж, спасибо, если это действительно так. Вы… всё-таки не шутите? Ничего не понимаю, но спасибо за поздравления, месье, э… Дюваль.

По телевизору шел фильм «Пять вечеров». С последнего кадра к началу. По всем каналам.

«Черт знает что, — не в силах говорить, подумал он. — «Долгое прощание» наоборот. Интересно, кто так не щадит мою голову?»

Но уже к вечеру оказалось, что никто не виновен, а черт действительно знает точно. Веселая мелодия, словно издеваясь, заставила его снова поднять брошенный на кресло телефон.

— Да? — раздражённо спросил мужчина.

— Василий Иванович? Меркулов?

— Он самый. Разыгрывайте дальше…

— Это из администрации президента… и у нас такое не принято, — вежливо, но удивлённо ответили на том конце. — Вы награждены орденом «За заслуги перед…» — трубка издала свист, сжевав окончание.

— Перед кем, перед кем?

— Вы разве не слышали? Перед отечеством. Нашим отечеством. Смена с некоторых пор не преследуется.

Мужчине показалось, что голос был уже совершенно другим.

— Какая смена? Говорите яснее.

— Поздравляем, — прохрипел аппарат, — впрочем, вам наверняка уже сказали… к тому же в новостях, два часа назад… А мы не хотели с утра беспокоить, понимая… Собственно, звоним, чтоб предупредить, вручение награды одиннадцатого августа. Кстати, в этот же день в Ялте выступает известная певица… Нет… это я так, к слову. Где награждение? Вам сообщат дополнительно. Официальное приглашение будет направлено с фельдъегерем. Ещё раз извините за беспокойство.

— Очень приятно, — уныло ответил непрекращающимся гудкам Меркулов. — Какая ещё певица? Нет, всё-таки после вчерашнего нельзя обсуждать серьёзные дела.

— Господи, говорят же, беда не приходит одна, наверное, и удача… — взволнованно засуетилась жена, накрывая на стол. — Нужно немедленно пригласить твоего знакомого. Он к этому причастен, да и, пожалуй, не откажется, как и ты сегодня, совместить полезное для тела с приятным для души…

— Не надо… — растягивая слова, задумчиво произнёс Меркулов, — для тела надо было раньше… Думаю, уже. А для души… у него другие взгляды на неё.

— Жаль, жаль, жаль, — отчего-то быстро и с досадой проговорила супруга.

Её досада передалась мужу:

— Послушай, а ты даже не поинтересовалась, чего хотел этот… директор Лувра… Не поздравить же, в самом деле?

Женщина, смутившись, устремила взгляд в угол комнаты, делая вид, что не услышала вопроса:

— Жаль, что другие… взгляды. Тогда этих… снова…

В тот самый момент элегантная дама средних лет, стоя уже в кабинете директора-распорядителя крупнейшего музея Европы, с любопытством рассматривала шпили собора Парижской Богоматери, стоявшего как-то боком к бедному в прошлом Латинскому кварталу.

— Не правда ли, восхитительный вид? И как легко нищету превратить в роскошь, — раздался позади неё голос. — Все мои предшественники предпочитали панораму с галереей великого импрессиониста. Жаль, не дошли тогда руки… Выпьете?

— Я не пью вообще.

— Это пройдёт. Вы работаете по России, там и не такие отклонения проходят. Кстати, обещание я выполнил. Наш визави получил сразу две награды. Дело за вами… за службой расставаний. Готовьте договор.

— За Камиллой, — поправила женщина. — Ведь она вовсе не плутовка, подозреваю. То появляется, то исчезает. Муженёк не успевает поражаться. Хорошо, из богемных… А второй… разок переписал конец, так опять же моя заслуга. А вы… почему бездействуете вы?

— Об этом не беспокойтесь. С ним встречались.

— Позвольте не разделить вашего оптимизма. Я имею в виду осечку в Неаполе. Мать тоже догадывается. Бесконечно сбивать дочь не смогу. Закон знаете: если кто-то поймет, что в нём говорит другой, нас убывает… Кстати, где она?

— Любуется Джокондой.

— Хоть это смогли.

Хруст пальцев стоявшей напомнил треск ломаемого карандаша. — Почему не остановите автора?

— В западню должны попасть все. И это не ваше дело. Думайте о времени. Оно истекает. Но если к моменту, когда они поймут, что вы не дочь, а та — не жена… подписи не будет… придётся разбираться с вами. Кстати, визитками-то для красоты обзавелись? Раньше служба работала как часы и без них. Люди не понимают…

— Ну и пусть. Для себя стараемся, не для них. А вы… прекратите хотя бы разговоры этих двух пьяниц! И не угрожайте. У вас тоже не всё гладко. Где озлобленный новый Рихтер? А прямо под окнами у вас прошла выставка Шишкина «Русские сны». Как такое могло случиться? — В тоне слышалась издёвка. — Ведь это он сказал, что в России даже касание деревьев к небу не такое, как в Европе… не так плывут облака. Травы, и те растут по-другому…

— Вампилов, Вампилов, любезная. «Травы пахнут здесь сильней…» — его слова. А этому мы предложили всё.

— Хм… знаю, — усмехнулась женщина. — И назвали «художник, улавливающий загадку России».

— Ничего не потеряно. Благотворительность его широко известна.

Дама удивлённо обернулась.

— Я имею в виду смысл, указанный в их «Писании», — добродетель, ставшая известной, перестаёт быть таковой! И кое-какие результаты налицо. Я хотел сказать, на полотне. Всё больше заказных…

— Не радуйтесь. Он ещё способен раскусить вас.

— Не думаю… Уехал же! Сколько их, от Нуриева и Набокова до наших дней, «реализовалось» успехом и признанием? Не родиной! Не духом! И не верой! Разве не результат? Непонятна ваша близорукость. За тем и ехали! За жар-птицей! Не за рождением же! И хоть кто-то понял? Разве что за минуту до нас… до встречи с нами…

— За жар-птицей! А этот может вернуться! Не ровен час, узреет Звезду Утреннюю. Тут и до писка младенца недалеко!

— Прекратите! — уже резко возразил стоявший. — Вы хорошо делаете своё дело. Что же касается ваших замечаний… Они выходят не только за рамки исполненного хорошо, но и за рамки самого дела. И покончим с этим!

— Как ни бьётесь, — зло и намеренно продолжала дама, — оригиналы всё же иногда всплывают и в музеях, и в частных коллекциях, в театрах. Да и перья скрипят уже с девяти до семнадцати и не по ночам. И где? В Ялте! Там раньше проходило всё удачно! Больше ста лет! И совсем недавно ещё маячила надежда!

— Оригиналы? Всплывают. Но именно иногда. Ведь мы не можем тиражировать, к примеру, постановки. Пусть уж лучше думают, что оригиналы… и всплывают, всплывают… Вам, надеюсь, известно человеческое понимание того, что тонет с трудом. Подлинников не останется совсем скоро. Подделка искусства завершится с подделкой смысла жизни. И мы как никогда близки к этому. А пессимизм напрасен и безоснователен. Впрочем, как и сами женщины.

— Тем более обидно. А угрозы непонятны. И вообще… надо что-то делать с Хельмой, — отрезала дама.

* * *

— Штормов не было уже много лет. — Мужчина лет пятидесяти пяти с обветренным лицом стоял на одной из пяти стотонных плит, которые когда-то мечтали держать солярий и свободно дышать вместе с людьми морским воздухом. Плит в самом конце массандровского пляжа, у которых отняли будущее.

Сергей с удивлением повернулся к нему:

— Да как же? Прошлой зимой я видел…

— Разве это шторм? Вот в шестьдесят девятом, помню, разбило главный пирс в порту. Тот, с маяком. Опрокинуло с него суда… прямо в акваторию. Как сейчас помню дюжину кряду «упоительных вечеров». А закончилось трауром. Ведь только после этого построили защитную дамбу из бетонных ежей, — он указал вдаль, за горизонт.

— Да вы же слепы! — воскликнул Сергей. — Маяк вон там!

— Вам кажется. Ведь ещё целый день. А вы… вы, думаете, зрячий? Значит, вам меньше пятидесяти.

Резкий порыв ветра растрепал седые волосы мужчины.

Десятое августа. Прошел ровно месяц. Но помнились только последние две недели безуспешного поиска Меркулова в этом городе.

«Ему было восемь лет, — прикинул Сергей, бросив взгляд на слепого. — Нет. Не он».

Плита, будто соглашаясь, чуть качнулась и вернула свое прежнее положение.

* * *

— Ты прослушал диктофон? — заорал Сергей.

В подвале дегустационного зала на Екатерининской никого не было. Две женщины за стойкой, несмотря на очевидно достаточное в их возрасте хладнокровие, столь необходимое в подобных заведениях, удивлённо обернулись. Новосёлов сконфуженно пожал плечами, пытаясь придать хоть какую-то обоснованность поведению спутника, а заодно и сгладить недоразумение.

— Серж, но там были почти все современные романисты!

— Ты-то откуда знаешь? — тише, но все ещё громким голосом воскликнул сидящий напротив. — Когда ты вообще держал современный роман в руках?

— Да он сам к ним так обратился! — В словах друга послышалась обида. — И потом, мне на писак наплевать. Не из-за них же я срочно летел через всю страну. Меня преследуют. И это не сны. То те четверо, теперь вот… спектакль в группе. Всё бы ничего, но опять… — он вынул из нагрудного кармана маленький диск.

— Оттуда? — Сергей пристально посмотрел на Новосёлова.

— Диски раздавала маленькая девочка всем, уже на улице… пока хозяин, тот итальянец, её не шуганул. Всё повторяла, что обязана этим бабушке. Проснулся, а он у меня в руке… Потому я и здесь.

— Что на нем?

— Ничего особенного, передача какая-то. Двое мужиков берут интервью у тётки. Правда… короткая, видно, кусок.

Сергей, решительно взяв диск, подошёл к женщинам за стойкой. Те согласно закивали. Экран вспыхнул: трое людей о чём-то разговаривали. Он добавил звук, узнав сразу всех.

— Кто эта тётка? — не отрывая глаз от экрана, спросил Новосёлов.

— Жена великого виолончелиста. Помолчи.

Тот из двух, что с трудом составлял предложения, занимая место, достойное массы молодых талантливых журналистов, безо всякой надежды обивающих пороги его друзей и живущих подёнщиной, мусолил идею о недоступности оперного искусства для простого люда, неспособного к такому пониманию. Угождая собственной изворотливостью грузной даме, как и года два назад миловидной и верткой молодой женщине, расхваливая усилия той по проталкиванию «духовки» в массы.

Второй не старался так откровенно льстить собеседнице, интересуясь детьми, которых та всю жизнь, не колеблясь, перепоручала другим. Крайне редко встречаясь с ними, так что порою забывала лица, дама искренне удивлялась бестолковости подобных вопросов и наконец уничтожающе посмотрела на него:

— Вы что, серьёзно не понимаете, сколько времени от меня требовало искусство? Какие ещё дети?! — И, желая, как ей казалось, добить оппонента, отрезала: — К тому же они выросли успешными людьми!

— Им всегда лишь казалось… также как и вам, — пробормотал Сергей.

— Что, что? — Новосёлов наклонился ближе.

Он отмахнулся:

— Потом.

В это время первый, словно вдруг опомнившись и поняв, для чего он получил возможность разговаривать с миллионами, начал задавать именно те вопросы, которых от него ждали эти миллионы.

— С-скажите, — его губа затряслась от страха, — а вам известно, в чём заключается надменность человека? Как проявляется? Х-хотя бы, с-скажем, внешне?

Дама удивлённо, но спокойно повернула голову.

— К чему вы это?

— Скажите, — не ответив, продолжал первый, попытавшись зажать рот ладонью, — вам знакомо высокомерие? Поясняю: пренебрежительное отношение к людям?

Уже обе ладони говорившего заплясали на губах. Глаза наполнились ужасом.

— Что вы себе позволяете! Кто вы? И кто я! — выдержанно и громко произнесла женщина. Никто не смел задавать ей подобные вопросы никогда, тем самым беря на себя часть вины в привычке той делить людей по запаху дорогого парфюма. Того, что десятилетиями отбивает смрад палёной плоти, постепенно притупляя обоняние.

Меж тем ладони не справлялись:

— Как вы относитесь к утверждению, что высокомерие по отношению к другим, навязанное окружению как уверенность, — родная сестра ненависти к людям? — продолжал спрашивать первый.

Второй ошарашенно откинулся на спинку стула. Дама решительно поднялась и, смерив взглядом даже те части тел ведущих, что скрывал стол, величественно пошла вон.

— Последний вопрос! — закричал обезумевший свой. — Что у вас на запястье левой руки?!

Экран погас.

— Чертовщина какая-то, но делать-то что? Что делать? — Новосёлов снова наклонился к Сергею.

— Боже, теперь понятно, почему тогда именно двое упали замертво. А я надеялся, что не ты… — хозяин закрыл лицо руками. — Ну-ка, признавайся, что натворил? — Он в упор посмотрел на друга. — Что случилось?

— Да ничего, клянусь… ничего. Ну, совсем ничего! Как жил, так и живу.

— А может, мне неизвестно… как ты жил, дорогой? Может, я совсем не знаю тебя? — Сергей вопросительно посмотрел тому в глаза. — Впрочем, уже не важно… А что, что было на диктофоне?

— Так на обратной стороне диска… запись… только голосовая… Правда, фон мешает… какая-то музыка. Короче, и у них… бардак!

— На обратной, говоришь? Ведь не научились ещё на обратной.

— Значит, кто-то научился… — друг усмехнулся.

— Или всегда умел. Дать увидеть… обратную… нет, исказить. — Он на секунду задумался. — Ты сказал, что был не один, а включал диктофон кто? Сам?

— Да нет, — не понимая вопроса, отбивался Новосёлов. — Один из этих…

— Как выглядел? — перебил Сергей.

— Да я знаю, кто это. Тот с диктофона поблагодарил его, назвал ещё первым из ожидающих награды…

— Кто?! — Терпение Сергея лопнуло.

— Да твой знакомый! Меркулов! С флаерами… ты же сам описал его.

— Это же ещё впереди! И ты сказал, романисты!

— Я почём знаю! И потом… не мои слова…

Пазл сложился.

* * *

Из окна дома по улице Киевской с видом на темные вершины крымских гор, проглядывающих сквозь кипарисы, в тот поздний час пробивался свет. Пробивался и хрипловатый голос из диктофона, лежавшего не только на столе здесь, но и в далёком Неаполе. Двое мужчин в креслах, затаили дыхание. Собравшиеся внизу на улице — тоже.

Странная музыка доносилась сквозь треск и шипение. А еле слышимые щелчки не оставили сомнений, что записи много лет.

— Это же Скрябин! «Прометей»! — прошептал Сергей. — Вот так да! — И тут же услышал:

«Я, Шандор Лавэй, сегодня, в Вальпургиеву ночь тысяча девятьсот шестьдесят шестого года, объявляю о создании церкви сатаны. С этого, шестьдесят шестого года мы начинаем новое летоисчисление, которое продлится шесть столетий. Верховным жрецом назначается Питер Гилмор…»

— Кто этот Питер? — Новосёлов наклонился к другу.

— Член дэт-метал-группы «Acheron», тс-с-с!

Тем временем голос продолжал:

«Он же написал предисловие к моему детищу, сатанинской библии, и, полностью выполнив свое предназначение, открыто встал на путь противления Христу… С целью окончательного богоубийства».

— Это что, серьёзно? Было? — не унимался Новосёлов.

— Т-с-с! Зайди в инет, всем известный факт. Их даже зарегистрировали в Минюсте США. Кстати… не случайно именно там. Помолчи!

Лента зашипела и защёлкала. Друзья замерли. Так продолжалось около минуты. Вдруг голос прорвался вновь:

«Сегодня, в хеллоуин девяносто седьмого, в ночь моей смерти, мне поручено записать обращение одного из соратников, что был рядом все годы моей борьбы за свободу абсолюта под именем человек! Чьи заслуги несравненно больше других, отправивших на тот свет миллионы, ибо продолжают убивать… убивать… убивать… убивать… — Казалось, пленку заело, но через несколько щелчков голос пробился вновь: — Последствия подвига его неизмеримо глубже и важнее понимания не разделяющих наши убеждения. Его творения живут в сокровищницах ваших… ваших… ваших и плодоносят до сих пор, проливая кровь… кровь… кровь».

Наступила тишина. И вдруг из динамика донеслось:

«Я, великий сюрр, полотнами которого вы восхищаетесь по сей день, обращаюсь к вам!»

— Дали! — прошептал Сергей. — Ё-моё! Но когда? Ведь он превратился в животное! Есть свидетели страшного финала ещё при жизни! Сиделка вспоминала, что за два года тот произнёс одно членораздельное слово. Значит, Лавэй побывал там! А сиделка? Я, кажется, её знаю…

«Я, великий сюрр, полотнами которого вы восхищаетесь по сей день, обращаюсь к вам! — выждав, повторил голос. — Движимые своими желаниями и постигшие смысл бренной судьбы человеческой, вы верные соратники в той невидимой людям брани, что я вёл все годы мои. Глазу же их открывал только зримое на холстах, как и вы лишь видимое на страницах. Мы утаили себя. Братья по духу и вере, я жду вас. Не человеческого воображения достойны картины, собранные здесь. Но вашего! Не человеческого понимания требуют фолианты нашей библиотеки. Но вашего! Не человеческий и смысл творимого вами братства на земле открыт будет здесь. И вам! А ключ в желанное и ждущее в клятве нашей: «Следовать, быть следуемым, заставляя следовать других!» Нет пощады вставшему на пути! Нет средства, недостойного цели. Годятся камни и могилы, успех и предательство, лесть и калёные щипцы. Кисти и перья с окриками за кулисами. Ибо предаёте не вы, а предаёте их в руки наши, заставляя искать восхищения собой. Выполняя клятву. И тогда уже самистанем ждать их. Заслужив право быть среди нас! Помните, нет ни рая, ни ада. Есть общество их и общество наших душ. Подобное отправляется к подобному. Желанное к желанному. То, что стремились обрести на земле вы, потратив десятилетия, здесь получите мгновенно. И нет никому ни трудности, ни осуждения в том. Ибо несогласные — по другую сторону бытия. Здесь только подобные! С нами великие солисты и ваятели, драматурги и живописцы, управители дел мира и народов, преступники и судьи! Здесь мы собрали полотна и книги, заявления и вердикты, всю музыку земли! Нет величественнее залов, чем хранилища наши! Нет сцены, на которой ставились бы более сокрушительные драмы! Нет имени непризнанного и незнакомого вам, потомки! Для безвестных другое место и другая библиотека! Здесь все подобны нам! Мы сокрушим… шим… шим… шим…»

— Да! — закричал, не выдержав, Сергей. — Истязатели смогут истязать там лишь подобных себе! И в свою очередь быть истязаемыми! Других там нет! Алчные — отбирать только у таких же и быть обобранными! Мстительные поймут, что такое месть с возвратом, удачно избегаемая на земле. Где безнаказанность делала жизнь раем! Желание восхищения собой среди клонов покажет жуткую свою сторону. Обратную. Они почувствуют, что значит требовать восхищения у жаждущих того же, готовых на всё, ненавидящих, рвущих на части друг друга. Наслаждение от признания возможно только среди людей, а не среди подобных! Те не знают такого чувства! Задушено оно там. Зато живы надменность, лицемерие, ненависть и обман. Предательство и презрение. То, с чем пробивались, чего и оказались достойны. Повторяю! — Он повернулся к окну. — Рай для них был в жизни среди людей. Всё кончилось! Добро пожаловать в ад!

Новосёлов вздрогнул при этих словах:

— Ты что?!

— Давай дальше! — раздалось с улицы.

Сергей кинулся к подоконнику. Его колотило. Половина стоявших бросилась в разные стороны.

— Смотри! — закричал он. — Их уже половина!

Из самой середины толпы, улыбаясь и неторопливо хлопая в ладоши, смотрел на него Янковский. Ещё через мгновение двор наполнился аплодисментами.

«…Заставляя следовать других… заставляя следовать других… заставляя следовать других…» — зашипела пленка и затихла.

* * *

Великий боксёр Майк Тайсон стоял под вспышками и объективами, давая прощальное интервью в Москве.

— Что больше всего поразило вас здесь?

— Девять часовых поясов.

— Что ж в этом удивительного?!

— Странно… Вы же русский журналист… Мне стало понятно, почему Россия имеет привилегию не быть другом Соединенных Штатов. Такого позволить себе не может никто.

Все затихли.

— И ещё. Я не удивлён, что Кличко говорят по-русски. Они не хотят отдавать ни Пушкина, ни Гоголя, ни Толстого. Это их поэты. Тоже. Поэты, а не подмостки на трибунах.

Аплодисменты заглушили возмущённые выкрики.

Колыбель

Сергей протянул руку, свет погас, и, проваливаясь в сон, он успел заметить, как с крыши соседнего дома, извергая разноцветные вспышки, словно пытаясь взбодрить ожидающих смерти на голом асфальте Капельского прохожих, да и просто людей, сверкала реклама. Лучший и неизменный их спутник за последние сто лет. Бедные, напоминая белоснежных барашков от падающего на них снега, молча стояли в самой главной, ни разу за историю маленькой планеты не прервавшейся очереди. И никогда никакие власти не смогли за эту историю обеспечить больший дефицит. Страшный рекорд устоял при всех минувших и нынешних и лишь обновлялся каждый день лицами.

«Странно, — подумал он, глядя, как изредка люди в шляпах, прилично одетые, подбегали и расталкивали стоявших, стремясь занять место поближе к жуткому товару. — Ах да, это же двойники. Вот кто суетится! А люди-то спят. Надо бы дать Меркулову звуковой формат рукописи. Пусть ещё раз выйдет на набережную. Будить. Иначе реклама так и останется спутницей человека».

Сергей повернулся на другой бок.

«Нет, лучше подумать о памятнике ей за неразрывную связь с народом», — была последняя и, к удивлению, забавная мысль угасающего дня. Проваливаясь, он снова увидел знакомые лица.

— Господи, опять, — устало проговорил такой же, как и все, спящий, видя наплывание в третий раз за последние дни знакомого видения. — Отпустите, ваше превосходительство. А то не буду гасить свет и перестану спать. А значит, покину очередь.

— А куда покинешь-то? Место особенное присмотрел? Так поделись! — Председатель вскинул брови.

— На берег моря, на затвердевший песок, где никто не может оставить след, как и в этой жизни… Я всё уже сказал в книге. Добавить нечего.

— А вот и есть чего, — уловив настроение главного, вырвалось у человечка рядом с неизменным листком в руках. — Можно, ваше превосходительство?

Тот, зевая, махнул рукой. Помощник позвонил в колокольчик, и в дверях появился мужичок в мышином сюртуке.

— Зови Станиславского!

— Театрального, что ли? — тот уже было тронул золочёную ручку массивного полотна.

— Да нет. Профессора, что читал очерк «Данте Алигьери» в восемьсот шестьдесят четвёртом году. На вечере в пользу Мариинского женского училища.

— А-а-а… девкам-то… Так завывали ж от восторга в семнадцатом? Как и нынче! По большому счёту, ради них да кабаков гребут-с! Кажный мужик подтвердит.

— Не твоего ума дело! — рявкнул председатель. — Понаехали тут размышляющие! — Он сурово посмотрел на помощника.

— Как ска-а-жете, — протянул человечек и вышел.

Профессор был тучен и одет в серую тройку. Уверенным и в то же время интеллигентным шагом он прошёл на середину кабинета.

— Ваше превосходительство, — быстро глянув на присутствующих, заговорил он. — Одиннадцатого мая, то есть три месяца назад, цензура одобрила мой очерк, — толстяк посмотрел на помощника, ища подтверждения. Тот кивнул. — И я не понимаю, какие вопросы могу осветить ещё.

— Освещать, почтеннейший, не надо. Поздно. Остаётся дивиться вашей недогадливости. Ныне толки об этом в свете. Видите дыру в потолке? От ливня, от ливня надо укрываться. Последние годы всё меньше минуты… — Председатель перевёл взгляд на обалдевшего Сергея — и, рубанув рукой воздух, подытожил: — А вопросы здесь задаю я! Вот он, — палец упёрся в Сергея, — не согласен с означенным очерком. Вы знакомы с его книгой?

— Чушь какая-то. Бред! Мысли немыслящего в разуме неразумного! — с возмущением воскликнул профессор. — Стыдно, молодой человек! Стыдно-с! Не уважать мнение учителей. Корифеев, так сказать-с! Сначала выдайте томиков десять, а потом уж беритесь… да ещё с разрешения! Да-с! С разрешения!

Сергей пришёл в себя.

— Я обкладываться томиками как гов… простите, так выражалась одна личность… как лицензиями на точку зрения не собираюсь. Могу добавить, что и выпивать по пяти бутылок в день, выдавая по рассказу для лауреатства, тоже. Вот первое без последнего — пожалуйста!

— Вот… вот мой внук вам покажет! — занервничал профессор. — Покажет! Да-с! Да-с! Господи, как бы не пошло в огласку! — вдруг стушевался он и погрозил отчего-то всем. Видение медленно, словно сожалея о недосказанном, растаяло, выполнив маленькую, едва заметную взору читателя задачу.

«Буду считать, что покажет людям, а те когда-нибудь опомнятся», — решил спящий и забыл виденное навсегда.

Но продолжение сном уже не являлось.

— Василий Иванович! — вскрикнул, удивляясь себе самому, Сергей. — А нам объявили, что переводчик!

Он не был знаком с этой сценой, не писал и не обдумывал её. Но участвовал! Такое случилось впервые. Как будто кто-то неведомый, решив посмеяться над болью и мечтами, над временем, которое всякий раз убыстряло свой бег, продвигая его в той самой очереди, задумал указать всю незначимость и даже ненужность места, что вознамерился отвести себе автор.

— Переводчик и есть. Да-с, — помощник председателя с надменностью посмотрел на Сергея. — Когда переводят вирши, так сказать-с, на иностранный, всенепременно читаешь уже переводчика, а не поэта. Сами высказывали-с.

— Он ставил пьесы.

— Суть не меняется. Автор думал об одном-с, а те ставили другое-с, — ткнув пальцем в Меркулова, с сарказмом отрезал тот. — Даже если слово в слово-с — стул-то отодвигали по-разному. Да и в слово ни разу не попадали. Да-с. Ведь оно не только буквы… рассудите сами и поймёте-с.

Меркулов, молча до этого стоявший у входа, пришёл в себя. Оглядевшись и с удивлением видя бледное лицо Тютчева, гость вопросительно посмотрел на Сергея. Тот утвердительно, но как-то растерянно кивнул. В полумраке необычно огромного кабинета никто не заметил, что они знакомы. Стены почти не просматривались, а большая настольная лампа, хорошо освещая середину льющимся на неровный пол светом, будто умышленно скрывала от лучей потолок.

Двое из четверых были ему знакомы. Сидящего за столом и помощника, о котором Меркулов догадался сразу, он видел впервые. Но лица ещё одного, что стоял с некоторой отстраненностью вполоборота к нему и, казалось, не участвовал в разговоре, режиссер рассмотреть не смог.

— Послушайте, — оставшись к последнему факту равнодушным, громко произнёс он, — а меня вы как-то вычёркиваете из своих рассуждений? Я ведь всё слышал. Цензоры, — Меркулов указал за спину, — остались там.

— Пожалуйста, участвуйте. Только мы знаем, что вы скажете. Каждый видел свою правду. Что и отражал в постановках и картинах. Вот-с, в деле всё записано-с, — помощник подобострастно склонился к аксельбантам.

— Ну… положим, я бы не исключал такой оценки ответа, как достойный, — явно считая происходящее сном, парировал режиссер.

— Понимаете… уважаемый Василий Иванович, — из угла выступил Тютчев, — я… то есть мы… так вот, мы считаем искусством не присутствие добродетели в произведении, а способность автора, лично автора, на неё. Тогда первое не обман. В противном случае добродетели нет вовсе, хотя талант может дать такую видимость. Только способность самого автора на добродетель может передать таковую зрителю через рукопись, картину или постановку, как хотите. Они — правда живая. А не своя у каждого. Так-то, — и развёл руками.

— Почему же вы считаете, что у меня её нет? Что я в своих поисках не находил правду? — Меркулов в недоумении поднял брови. — Да и о других я думаю лучше.

— Ой ли? — предваряя возражения, вмешался Сергей. — Отчего же постановки у всех разные? Одного и того же. Непохожие.

Режиссёр с удивлением посмотрел на него:

— А вы-то что? Мы ведь уже с вами… тогда… Их-то взгляд просто интересен. — он обвел помещение рукой. Глаза остановились на поэте одиночества. — Повторю, я думаю иначе. Каждый находит и открывает… — Меркулов запнулся, — своё видение. Видение, а не саму правду. Одинаковую для всех. Что ж непонятного?

— Дорогой вы наш, — вежливо повторив обращение и оглядев остальных, словно прося разрешения для нового слова, произнёс Тютчев, — вы говорите правильно. Но если ваше видение невидимо зрителю, добродетели нет ни у вас, ни у него. Не искать скрытые стороны в пьесе надобно, а новые способы передачи правды. Если она, конечно, есть там. Но увы… увы. Нет её. И тщетны неординарность, оригинальность и прочее этакоевидение. Появление же их, как новый взгляд на созданное кем-то, имеет весьма приземлённые цели. Всегда. Вполне материальные. Уводит художника, в лучшем случае, в «сумрачные леса» Алигьери, да простит меня он. — Тютчев перекрестился. — Если же правда есть, не калечьте изыском и эпатажем однажды рождённое чудо. Не обманывайте себя и людей. Не становитесь богоборцем. Вот и всё. А если, помучившись, верите, что находите её скрытой, то позвольте спросить, зачем автору понадобилось скрывать сокровище от людей?

Меркулов, несколько смутившись, но вспомнив, за что принимает происходящее, тут же нашёлся:

— Странные слова. Ведь обсуждали. Однако, догадываюсь, к чему-то? Особенному? Что ж, интересно. Тогда замечу, разве не вами были написаны строки: «Молчи, скрывайся и таи и мысли, и мечты свои»? — И, не дав собеседнику ответить, добавил: — И потом, скажем, если я нахожу правду в характере героя, неочевидном всё-таки зрителю из прообраза. Ей-богу, бывало!

— И это не изменение замысла? — искренне расстроился Тютчев. Непонимание собеседником сказанного не прибавило тому настроения. — Любую новую, открытую, говорите прямо — добавленную вами черту характера можно объявить неочевидной. И видимую только вам. На том, кстати, и стоят неправдолюбцы.

— ???

— Художники, художники-лгунишки. Лукавство. Здесь новый, уже их образ, — добавил поэт. — А громкое имя автора только для гонорара.

Режиссёр с подозрением посмотрел на него:

— Уж не было ли у вас разговора с одним из присутствующих? — он глянул мельком на Сергея. — Иначе, простите, откуда вам знать, что происходило после вас? И разве в те далёкие времена было по-другому?

Сергей прошипел:

— Библиотека… я говорил вам… здесь есть библиотека.

— Хорошо, — Меркулов взял себя в руки, — пусть мы добавляем что-то, стремясь обогатить пьесу или картину, как хотите, более разнообразными чертами персонажей. Но искренне добавляем. За себя точно ручаюсь. Согласитесь, не только усиливая интерес или порождая новый, но и давая возможность другим постановщикам бесконечно менять фабулу, смысл произведения и даже цели персонажей. И материальное здесь вовсе не на первом плане.

— Понятно. Но тогда и вы должны согласиться, что оно становится вашим, а не автора. Того лишь идея. — Твёрдость в голосе человека в аксельбантах, вмешавшегося в разговор, означала одно — пора всё расставлять по местам.

— Что ж крамольного? — Режиссёр решил бороться до конца.

— Ничего. Произведение переводчика. Что и имел в виду его превосходительство. Я правильно выразил вашу мысль? — Сергей повернулся к человеку за столом.

Человек в аксельбантах, не понимая до конца, к чему тот клонит, на всякий случай одобрительно кивнул, польщённый значимостью своего мнения.

— Так по-другому-то нельзя! — воскликнул Меркулов. — Даже если ставить слово в слово, вы правильно заметили, стул-то отодвигать будут по-разному. В каждом театре, каждый постановщик! В том и творчество.

— Дело в том-с, что оно ваше и оно навязанное! — неожиданно рявкнул сидевший, рубанув рукой воздух. — Есть такое мнение! — И, к удивлению остальных, посмотрел на помощника с улыбкой. — А что, мысль не дурна? Tie правда ли?

— Точно так-с! Ваше превосходительство.

— Не ходите, — не унимался Меркулов, — кто заставляет? А сама пьеса не навязана драматургом?

— Так он свое и представляет. А вы, почтеннейший, крадёте идею и преподносите продукт под его именем! Да-с! — Председатель покачал головой. — Вся жизнь — сплошные кражи. Коррупция и дороги, коррупция и дороги… ох… о чём это я?

— О том, что и все потомки, господин генерал. Всегда в борьбе-с! Невидимый фронт. А значит, не прорвать! — Помощник бухнул перед ним лист и ткнул в середину пальцем.

— Ага, вот, — посмотрев в бумагу, проговорил сидевший. — И чем запутаннее, непонятнее ваш рассказ, чем эпатажнее постановка, тем больше вы убиваете автора, не спросивши его наперёд. Так-то, сударь! И, похоже… подаёте себя. Или продаёте? Не вижу, — он повернулся к помощнику.

— Продаёт, продаёт-с, ваше превосходительство. Только не «похоже», а «дороже». И дороже продаёте себя…

Тот снова углубился в чтение:

— Единая Россия… Тьфу, штемпель! Ага, нашёл — даже не автора, а себя. Не пьесу, а амбиции, не искусство, а подделку! Обман. — Человек в аксельбантах поднял голову. — Во даже как! Нет, я решительно заявляю, вы просто лжец и вор, господин хороший. К тому же профессиональный, раз берёте за это деньги! Да-с! Профессиональный! Остается дивиться вашей пронырливости! Ваше место — подмастерья у создателя произведения. Тьфу, ваше место… Я не посмотрю на печать! Почему до сих пор на свободе?

— Ещё и фильмы по тому же принципу снимают-с! — вставил помощник и, поймав настроение хозяина, выпалил: — Не пора ли им-с в Зазеркалье? Простите, ваше превосходительство, в Забайкалье, — тут же поправился он, протягивая лист бумаги и перо. — Всё готово-с! Посмотрите, оне ведь всё одно не слышат скрипа телеги, не признают двойников-с. Почитай, всю жизнь. Нет, вы гляньте, гляньте, — закивал он в сторону режиссёра. — Непременно в Забайкалье-с! Ни тени уважения ни к нам, ни к людям! Хотя какое уважение к пенсионерам? — Рука вытянулась по направлению к Сергею со стариком.

— Так по-вашему выходит, что ставить пьесу должен сам автор? — слегка смутившись, но то ли не приняв угрозы всерьёз, то ли искренне не понимая, о чём речь, спросил Меркулов.

— Именно. Только народ, — развел руками Сергей.

— Так половины нет в живых.

— Тогда не пишите, что пьесы автора для него. Говорите, что «начитавшись того-то…», я ставлю свою пьесу по мотивам лично моих впечатлений… И так далее. Первым не будете. Да такое уже случалось, не переживайте.

— Э-э-э! Куда вас понесло! Назад! В нору! Тьфу, в тему! — сообразив, что поймал смысл спора, пробасил человек в аксельбантах.

— Правда и появится на сцене, — угодливо добавил помощник.

Режиссёр даже рассмеялся:

— Получается, пьеса умирает вместе с автором?

— Но это справедливо, Василий Иванович, — виновато проронил Тютчев. — Не случайно Богомолов так и не дал согласия снять фильм по известной книге. И таких примеров много. Книга, как и пьеса, живые существа. Они живы, ещё как живы! Но только своими страницами. Любое мнение, отличное от авторского, ложь. Всегда лично ваша ложь, коли ставите его фамилию.

— Так-то лучше, — всё ещё настороженно пробормотал председатель.

— Так если дело в фамилии, чёрт с ним, буду писать «по мотивам» и так далее, из-за этого сыр-бор, что ли? — воскликнул, повеселев, Меркулов.

— Да нет же! — Сергей с отчаянием хлопнул в ладоши. — Сплошь и рядом берутся за произведения, в которых и следа добродетели нет. Ни её, ни граней. А ищут, выдумывают, догадываются… Съезды проводят! И всё потому, что авторы объявлены великими! Кем и когда, уже не имеет значения. Да и не помнят. Самостоятельность мышления утрачена воспитанием. Учителями сформирован твёрдый комплекс неполноценности. Со студенческих лет им внушали: «Мечтой вашей должна стать постановка таких-то, сыграть такого-то, добиться того-то. Тогда вы состоялись. Так делали мы, а вы обязаны следовать! Забудьте, что в девяносто первом всё изменилось… ой, что у вас есть разум. А душу и чувства отдайте тем. Объявленным! Ошибки быть не может. Потому что их признаем мы! И вы объявите, и вы воспитаете. Всё должно остаться по-прежнему!» Мотив отчаянной защиты один: иначе и мы не значим ничего! А жизнь прожита зря. Помните? И лгут, и лгут, и лгут.

Учителя ученикам. Ученики зрителю и читателю. Искусствоведы о живописи. Живописцы, владельцы галерей и киношники — о целях. Гниёт человек в Банном переулке. Гниёт! — Он сокрушённо развел руками. — А вы, Василий Иванович, фамилия, сыр-бор! Конечно же, дело в них. В именах. Не в тех именах. И уже молодые постановщики, как тысячи белок до них, крутятся в том же колесе, не понимая, что бегут на месте. В порочном круге.

— Ну хорошо, — почти выкрикнул Меркулов, — внушай не внушай, а одарённые, чувствующие дух появляются! Что, по-вашему, делают они? Что ставят, пишут, снимают?

— Тех же! И то же самое! — возбуждение Сергея достигло предела. — Только в отличие от других, будучи относительно чисты, ищут добродетель там, где её не может быть. Девяносто девять из ста! И мучаются ваши одаренные и ломаются. И очередь из молодых паломников уже на Новинском бульваре. За тем же. Просто подмена места. Вот что натворили вы!

— Господа, господа! — Человек в аксельбантах даже чуть приподнялся и, опершись на стол, произнёс: — Коли такое непонимание между вами, так недалеко и до дуэли. А здесь вам не Чёрная речка и не Пятигорск. Да-с! Так что давайте успокоимся. Державу мутить не дозволено никому!

— Простите, Василий Иванович, — не обратив внимание на сказанное, выдавил Сергей.

— Да ладно. Чего уж там, — улыбнувшись, памятуя по-прежнему, где он, ответил режиссёр.

Между тем председатель разошёлся не на шутку:

— Да-с! Не дозволено! Только раз в сто лет… но крепко! Чтобы опять… как там? — он обернулся к помощнику.

— Чтобы «опять начались глубочайшие будни после разгульного праздничка, которым потешила себя Русь за такую баснословную цену». Бунин Иван. Сказались больны-с.

— Слыхали? Газа не хватит!

— Осмелюсь возразить, ваше превосходительство, хватит ещё на пару-тройку-с… юбилеев… тьфу, сроков, — глупо улыбнулся держащий всегда наготове перо и бумагу. — Шельф… забыли-с.

— Это ж тайна государева! Язык распускать?! — Он гневно глянул на помощника. — Кесарю кесарево, а народу… то есть народу — пенсии, а кесарю… тьфу, запутали. Говорю, всем не хватит! И баста! — Тяжёлый кулак опустился на стол.

— Согласитесь, господа, — поддержал шефа помощник. — Могло ведь быть и проще: с виду человек почтеннейший, одарённый, питерский, опять же. А может, и не с виду, да требовали, гнали, ожидали, как хотите. Вот и писал, ставил, управлял, чтобы оправдать ожидания. Пардон-с, писали, ставили, ваяли. А затем из круга не вырваться! Обязаны оправдывать! Иначе забудут-с. А порой и суд, прости господи. А инъекция нужна! В левое запястье. Ломка. Страшное дело! Да ещё гонорар — не худо бы в ладонь, уже правую, женщины-то под левую ручку привыкли-с! Помните, в Неаполе?.. Близкие и не очень. Принуждали-с! — Он ухмыльнулся, посмотрев в сторону человека, стоявшего вполоборота и не узнанного Меркуловым.

— И не надо считать, что автор, вполне возможно, так и задумывал. — Тютчев подошел к режиссёру и трогательно взял его руку. — Мнение либо очевидно, либо не честно, с умыслом скрыто. Нравственным такой умысел быть не может. Не ищите кошку в чёрной комнате, особенно если её там нет вовсе.

— Подобные случаи не рассматриваем! Потому, как прикажут сыскать, найдём и кошку! Да-с! Найдем-с! — воскликнул человек в аксельбантах, к удивлению стоявших, и нервно поправил в очередной раз орден Трудовой славы на шее.

— В третий раз упоминают! В третий! А намекают на четвёртый! Загадки загадывают-с! Всё шифруются! Нас вовлекают-с! — Помощник подобострастно буквально перегнулся из-за спины шефа, заглянув тому в глаза.

— Нет уж, слуга покорный! — буркнул сидящий, и сложенные намертво кисти легли на стол.

— Спасибо и на том, ваше превосходительство, — улыбнулся Тютчев и чуть склонил голову.

— Василий Иванович, — поддержал поэта Сергей, — вот вы берете «великого», говорите себе: «так делали все до меня, но я найду, чего не нашли они. И это моя цель, моё видение, творчество. Начинаете менять обстановку, декорации, характеры. Используете эпатаж, поражаете зрителя неожиданными поворотами. Но искать-то хотите что? Ведь оправдан поиск только человека. И вовсе не того, который сейчас в фильмах и на сцене. Не портреты, не бюсты, не придуманные в перерывах вечеринок типажи, а русского человека. С его «с восьми до пяти». Его неуклюжестью и непрактичностью. Неизворотливостью. Но с болеющей душой. Не добили ещё такой тип — «человек-душа». Его-то и не замечаете. Не видите за отчаянием, бесшабашностью, за его пьянством, которое в каждом вашем кадре. Когда же, насосавшись, отвалитесь? А ведь такие люди только в земле российской! Клондайк! Но усилия коллег не прошли даром. Другой поднимается над Русью исполин. Почти ваш. А того гоните, трусливо выскакивая из наступающих полчищ, плюя в него. Презирая не слабости, а человека! Он и не заслоняется уже. Лишь вздыхает, надеется. Никак не вырветесь из порочного колеса Куликовской битвы с собственным народом. Не отрёте от крови руки. Не тот материал! Не то воспитание. И полягут все люди-души на Руси.

— Знаете что! Я добью вас! — вдруг выкрикнул Меркулов. — Вашим же оружием! Я найду вам постановки «великих», как вы изволите выражаться, с которых зритель уходит другим! Лучше! Меняется. Плачет! И там есть русский человек! Их не так много, но они… были во все времена! И сейчас появятся… через двадцать лет провала. Непременно.

— Василий Иванович! Родной мой! Наконец-то! — Сергей подошёл к нему и обнял. — Ну наконец-то и вы поняли! Ведь сто шестьдесят миллионов! Что ж, премьера не найдём? Ещё какого! Неужели не сыщется больше двух праведников? Конечно, они есть. Во все времена находились личности. И ставили шедевры. Но свои шедевры! Не заокеанские копии, а собственные постановки! Глядели не на закат, а в глубь России. И сегодня, пусть в воображении, пусть для будущего, пишут они картину! Свой роман. Свою пьесу. И нет там «великих»! Ну ни грамма! Как ни крепка наука… как ни въелась!..

Старик, с благодарностью посмотрев на него и улыбаясь, неспешно подошёл к друзьям:

— Пожалуйста, трогайте, говорите с ними, слушайте стон. Не ставьте пустоту, но свечку! Делайте в слезах, иначе не выйдет. А пачкать… и обманывать людей оставьте другим, площадным. Руки-то через одни — грязные.

— Но мои… мои… — раскрасневшийся Меркулов отстранился от знакомого и с лицом, полным отчаяния, показал ладони. — Смотрите!

Сергей понял, что до режиссёра дошла лишь половина сказанного.

— Точно, грязные. Вы внимательно приглядитесь к обложкам, — неожиданно повернувшись, вставил приятным баритоном человек, до сего момента неузнанный и не вступавший в разговор. Лицо его заставило режиссёра остолбенеть. Но не только лицо. Привыкнув к полумраку, он наконец рассмотрел пещерные своды над головой. — Беда в том, — не смущаясь, продолжал человек, — что, находя свои черты в героях, меняя их, как один из вас изволил выразиться, вы взмахом пера вычеркнули мою правду из моего же произведения. Погубили со Станиславским. Да-с! Погубили. Воспользовались моей кончиной. — Он нервно дернул рукой и на секунду отвернулся, громко сглотнув. — Зритель же не видит её больше ста лет. Обидно, господин хороший. Да-с, обидно-с.

— Антон Павлович! — глаза Меркулова вылезли из орбит.

— А это Фёдор Иванович, Тютчев, не узнаёте? — Сергей, привыкший к такого рода неожиданностям, выразительно посмотрел на известного драматурга.

— Отчего же? — тот холодно кивнул. — Здравствуйте, Фёдор Иванович.

Поэт, подойдя к человеку в пенсне, пожал гостю руку:

— Много читал-с. Проза безумно, безумно хороша.

— Я тоже рад, очень, очень рад, дорогой вы наш, — уже теплее ответил Чехов.

— Батюшки, неужели не снится? Ущипните меня, — словно сознавая что-то, забормотал режиссёр. — Кто бы мог подумать? Кто бы мог мечтать?

— Да-с, — не ожидая такой реакции, сконфуженно буркнул Чехов. — Ох уж эти властители дум. Зарвались и заврались. Всё переиначили. При жизни-то моей, по своим же словам, ставили, не дочитав до конца, чтоб потом из актеров в «основатели»… а сейчас что творят… что творят! Пропади вы все пропадом. — Он снова отвернулся и принял прежнюю позу.

Стоящий у входа замер, не понимая, что лучше — молчать или пробовать возразить. Но что? И кому! Он было начал вытирать выступивший на лбу пот, но, тут же оставив, стал пристально осматривать по-прежнему слабо освещенный зал, предваряя возможные сюрпризы.

— Не волнуйтесь вы так, Василий Иванович, — Сергей подошел к Меркулову. — Здесь ничего никому не грозит… разве что мне.

— Да, но Тютчев… Антон Палыч… к последнему, помнится, вы были категоричны… Даже не верится.

— Ну, не так чтобы особо…

— Не так чтобы особо?! — неожиданно твёрдым голосом произнёс автор «Чайки», повернувшись к ним. Стало ясно, что он внимательно прислушивался к разговору, скрывая бурлящие эмоции. — Не особо, говорите? А как же мрак, безысходность в моих произведениях? Неверие и пустота? Ваши слова? — Чехов резко подошёл к ним.

Сергей опешил от такого напора. Глаза Меркулова светились от восхищения.

— К тому же обвиняете в отсутствии какой-то обратной проекции!

— Но там нечему её иметь! — воскликнул Сергей и тут же спохватился, одёрнутый за руку режиссёром. — Простите, ради бога, простите, — и опустил глаза. — Однако там были и слова других, считающих вас одним из самых замечательных русских писателей.

— Бунин? Так пьес-то моих не любил, помните, даже чувствовал неловкость за меня. Мне-то ничего подобного не высказывал. Друг дома, называется.

— Вы что же, серьёзно не допускаете иных точек зрения? — вступился за друга стоящий рядом.

— Это не в моей власти, господин…

— Меркулов.

— Очень приятно, — с сарказмом продолжил Чехов. — Так вот, не в моей власти… — он нервно дёрнул подбородком, — иные точки зрения, как грибы после дождя! Мокро, как на Болотной. Всегда! А вот правильности их я не допускаю! Да-с! Правилен взгляд автора! Меня! Мы говорили об этом со Станиславским. Правда, толку мало. Я и в письмах указывал… читайте. Об отсутствии толка, но тщетно. Да и вы, — он обратился к Сергею, — должны с этим согласиться, судя по вашим воззрениям. Ведь друг дома просто высказал, но не коверкал, как эти, — прозаик кивнул на режиссёра, — приписывая мне то, о чем я не думал, да и просто не мог думать!

— Знаете, я как-то размышлял о путях общества, — задумавшись, произнёс Сергей. — Из чего они слагаются, чем определяется неизбежность и единственность вектора движения.

— Вы о замыслах Создателя? — Меркулов как ни в чем не бывало переключил внимание на своего друга.

— О них. Так вот… поступок или действия каждого слагаются и, влияя друг на друга, определяют вектор движения какой-то группы людей. Тем или иным образом соприкасающихся. Эти векторы, уже групп, в свою очередь, также слагаясь, определяют направление движения нации или страны. Они же путем взаимного влияния определяют путь развития человечества. И если исходить из неизбежности и предопределенности такого пути, его единственности, в чём и промысел Творца, то Антон Павлович просто необходим нам с вами. Так же, как все. Как и вы, как и я.

— Простите, не догоняю… — режиссёр сконфуженно почесал затылок.

— А вот я понял. — Чехов вернулся к разговору. — Девяносто из ста наиболее известных социуму людей испытывают неоднозначное отношение общества к ним. И причина проста — вокруг них были тысячи подобных не менее талантливых художников, раз уж мы коснулись этого направления. И знание этого факта обществом не дает однозначно принять их как образец, которому нужно следовать. Но почему-то из этих тысяч провидение выбрало именно нас.

— Да, но ведь скорость движения общества вперед, его зигзаги диктуются не только теми, кто толкает, но и теми, кто тянет назад такое движение. Как установить, который среди выбранных толкает, а не наоборот? — возразил Меркулов.

— А вы, пожалуй, нахал почище! — человек в пенсне вызывающе посмотрел режиссёру в глаза.

— Так и тормозят-то тоже по сценарию, написанному там, на небесах! Значит, всякий художник и есть единственно правильный и необходимый из тысяч подобных. Просто тянущих вниз. Значит, роль тормозящего и есть смысл его появления на земле! — воскликнул Сергей, выручая своего знакомого.

— Я всё-таки надеюсь, не в мою сторону камень? — автор «Чайки» уже с негодованием смотрел на обоих.

— Что?! Опять дуэль? Не допущу! — рыкнул, проснувшись, стол.

— Так за что же… ваше превосходительство… и кто они такие с их правом оценки нашего творчества? И смысла? — Недоумение Чехова было обращено к столу.

— Ну, отвечайте, — выжидательно произнёс человек в аксельбантах, барабаня пальцами. — Ждём-с!

— А задача художника, понимая это, показывая, обнажая зло, двигать общество вперёд, призывать людей за собой. Вот смысл его появления, если хотите. И ваше имя в таком случае с большой буквы, так же как и право! — твёрдо заключил Сергей.

— Браво, браво, с вашим правом! — Человек в пенсне похлопал в ладоши. — Уж не себя ли имеете в виду, милостивый государь? Насколько мне известно, вы так и не научились целовать людей… первым?

— В виду, в настоящем виду нас имеет другой! Он там, — Сергей указал наверх. — А наши виды друг друга важны только для социума, как вы изволили выразиться. Чтобы не унесло… Что касается «не научился», здесь мне нечего возразить… — Он опустил голову и провел ладонью ото лба к затылку несколько раз и вдруг, будто вспомнив что-то, сказал: — Но, знаете, за утро мне уже двое сказали спасибо, — и, посмотрев Чехову в глаза, добавил: — Для меня теперь это всё.

Наступила тишина, погрузив пусть временных, но бесконечно одиноких обитателей пещеры уже в свою каменную печаль. Всех. Кроме стола. Помощник о чём-то перешептывался с хозяином.

— Однако напрашивается странный вывод, — медленно, всё ещё размышляя над сказанным, тихо произнёс Меркулов. — А как же откровенно демоническое искусство? Те из нас, кто открыто заявляет, кому служит? Разве борьба с ними не важна для вас? Сами же говорили! — Рука вытянулась в сторону Сергея.

Все повернулись к нему, ожидая продолжения мысли.

— Тс-с-с! — собеседник выразительно подвигал глазами.

— И почему вы не допускаете, что тянущие назад не слуги других сил, оттягивающих конец? — почти шепотом добавил режиссёр. — И потом, что же делать с нашим разговором с вами, там, в начале?

Недоумение Меркулова было понятным.

— Конечно, допускаю, но… как бы вам объяснить… И разговор-то наш правильный… но только лишь потому, что состоялся! — также тихо, чтобы никто не слышал, ответил Сергей. — Именно этот факт делает его необходимым событием для пространства, нашей среды обитания. Так же как и пара фраз, которыми обменялись друзья в электричке. Или враги, без разницы. Если бы я ограничился размышлением о нашей беседе, не озвучил бы её, то отсутствие такого разговора стало бы также единственно правильным и необходимым на планете. Но понимаете, мысль не столь важна, как слово! Мысль — ваша ответственность перед создавшим вас. А слово за мыслью — уже перед людьми. Влияние на окружение. На мир. Вот какова его сила! Слово ваше — соучастие в творении. В том и подобие ваше. Его роль вовсе не ограничивается добавлением радости или нанесением обиды. Помните Писание? «Вначале было Слово», а только потом появилась твердь, небеса и… мы с вами. А теперь подумайте, что происходит с пятилетним ребёнком, которого площадно бранит мать, беспрестанно одёргивая его? Ведь она приглашает, зовёт к нему демонов, наивно полагая, что их вызывают лишь особыми ритуалами. Слово — главный ритуал! Его незаменимость в этом определена Библией. И даже начинающий, самый последний чародей знает это. Короче, чаще прикусывайте язык! Опасайтесь мертвить близких.

— Длинновато. Хотя мысль, опять же, не дурна. — Под аксельбантами скрипнул стул.

— И витиевато. Да-с! — вставил помощник.

— Ну, батенька, с вами не соскучишься! А как же… — Меркулов не успел договорить.

— Постойте! — перебил Сергей, сделав останавливающий жест рукою. — Кажется, кто-то… Данте Алигьери должен появиться. Обещал. Однажды. А раз обещал, значит, событие стало необходимым. Простите, может стать. Побаиваюсь этого крючконосого. Возьмет и дополнит здесь свою комедию, а многих ещё и растолкает по щелям и трясинам адовым. Да и меня не забудет, поди. Боязно. Думаю, ему небезынтересны современные последователи. Библиотека там преотличная! Я говорил уже. А недавно прочел одно из его писем и враз изменил мнение. Личное письмо, откровенное. Был грех. Издано в качестве переписки. Одна фраза меняет дух пятисот страниц. Всё-таки есть какая-то трогательность, сокровенность, но и порой чудовищность в разнице между личным в человеке и публичным, вынесенном на суд людской. В том и есть степень открытости его людям. Достигнутая в жизни высота. Насколько распахнуты двери к самому художнику. У иных открытость в молодости превращается со временем лишь в просвет. Может, вы имели в виду именно это, Василий Иванович? Нет, однако же какая ответственность в свободном праве постановки пьес без автора. На грани. И все, сплюнув, переходят. Ну, почти все. — Он замолк и погрустнел.

— Нет, моя вина в этом очевидна! — Низенький человечек, опираясь на посох и сгорбившись, появился в глубине зала и остановился, оглядывая присутствующих.

— Данте! — охнул Меркулов.

— Ваше превосходительство, позволите? — зашептал помощник.

— Ну…

— Слушаюсь. Так… вот-с. Данте, Алигьери. Нос орлиный, скулы большие, походка тихая и важная…

— Да что вы, в самом деле… о душе, где о душе?

— Минутку, ваше превосходительство. Ага, душа страстная, легко увлекающаяся ко всему прекрасному, но иногда и к дурному-с!

Данте вздрогнул.

— Это не так, — проговорил он.

— Кто сие писал? — Человек в аксельбантах повернулся к докладчику.

— Да кто же, ваше превосходительство, дружки. Боккаччо, Петрарка. Первый уже там, — он выразительно кивнул в сторону, — а второй в приёмной. Ждут-с! Позволите дальше?

Тот кивнул.

— Теперь о сердце. Сердце, способное любить и ненавидеть беспредельно! — и, кивнув на стоявшего, помощник добавил: — Каков-с! А с виду…

— Что позволяешь себе! Смерд! — перебил сидящий в кресле. — Заигрался! Не ровня и не чета тебе!

— Ваше превосходительство! — не выдержав, воскликнул Сергей. — Послушайте, что писал сам поэт в письмах! «Прочь! Прочь от человека преданного философии и правде, постыдная слабость сердца… Разве не везде я могу наслаждаться созерцанием солнца и звезд? Разве не везде я могу предаваться исследованию божественной истины?…Хотя бы мне пришлось нуждаться в хлебе насущном!» Да перед вами первый гражданин мира!

Председатель пожал плечами, и тяжёлый взгляд опустился на вошедшего:

— За Байкалом тоже мир… калачом не заманишь. Что ж, говорите о чём-нибудь, раз пришли.

— Вы правы, тысячу раз правы, молодой человек, — тыча в Сергея пальцем как ни в чем не бывало, будто и не случилось никакого оскорбительного диалога, начал тот.

Меркулов от изумления вытаращил глаза.

— Правда и добродетель должны быть видны сразу. Скрытыми быть не могут. Я же поддался соблазну ненависти… Что поделать, тяжела выдалась жизнь. Многое, ох, многое переписал бы я в «Комедии». К тому же разве можно было допустить, что негодяи, простите, потомки извратят мои начертания на вратах. Я, только я мог и обязан был подумать над этим. Не сподобился. Торопился разить священным гневом… А он плохой спутник в катакомбах совести. Вот и забрел не туда, увидел не истину, а искажённое отражение. Ведь «заблудился в сумрачном лесу…», мог бы сообразить… Но есть, есть что сказать мне и в защиту свою… Однажды в Вероне казнили пятерых. Убийц. Четверо из них в роковую ночь решились идти до конца. Золото ослепило их. Но пятый колебался, и его увлекли силой. Прочти он мою комедию, знай, что его ждёт в аду, никакая сила не помогла бы! Каждый пятый вырванный из объятий зла! Вот моё оправдание! — Он помолчал. — И всё-таки пороки человеческие заслоняли мне создания Божьи. Не то видел я в людях. — Вдруг старик замер и, воздев палец вверх, воскликнул:

— Но я понял! За семь столетий я понял, да, да. Заповедь, данная нам в раю, воспрещающая вкушение от древа познания добра и зла, не отменена! Она и ныне воспрещает видеть зло в ближнем! Способность видеть зло обезоруживает нас! Слышите?! — Старик обвел всех буравящим взглядом. — Обезоруживает! — Он с укором посмотрел на Сергея. — А вы… что пишете вы? — и, покачав головой, задумался, устремив отрешённый взор на боковую стену. Губы его шевелились. Еле слышное бормотание складывало фразы из отдельных слов: — Не меняется человек. Нет… Трус остается трусом. Подлец — подлецом… Добряк — самим собой, сколько бы ни ломала жизнь… А щедрость вовсе непреходяща. Невозможная к воспитанию…

Все в удивлении замерли. Прошло около минуты. Вдруг Данте, очнувшись от оцепенения, снова обвёл глазами присутствующих, словно вспоминая, где находится. Увидев человека в аксельбантах, старик вздрогнул. Маска отрешённости исчезла. Он медленно поднял обе руки раскрытыми ладонями вверх и громко произнёс:

— И здесь! Уже только здесь я понял, чего желало моё сердце там, что невозможно увидеть сквозь испарения зла. Не расслышать среди воплей мира. Только здесь я прикоснулся к животворному источнику в колыбели совести и решил: оживут мои страницы! Но помощника ждал я… руку из густой, ядовитой дымки. Не смел представить плоды дней последних на суд людям, ибо суд их — ничто в сравнении с собственным. Но судить можешь, только пройдя катакомбы, и до того нет дела другим смертным! — Его голос стал тише, он снова повернулся к Сергею. — Даже любимым и близким. И если удастся найти колыбель совести — прикоснёшься к источнику. Увидишь уносящий время водопад! Лишь тогда родится самый страшный и самый справедливый палач, самый бесстрастный судия. Последний мужчина твоего «я»! Последний, потому как не виден уже совсем. Заслонён, скрыт, а у иных и растоптан! Но ему слышны глаголы жизни вечной. Только он познал непостижимое разумом счастье — рождения день. Один для всех, когда просыпается в человеке удивление солнцу. Только его глазами можно увидеть восход Звезды Утренней! Дня безвечернего. Глазами последнего в роду каждого, утраченного людьми и возрожденного в плоти новой. Последнего! Ибо нет наследников у него. Никого не заслоняет боле. А вечность, безмолвие опирается на живущий без времени образ. И ждёт нас… и ждёт…

— Наша обратная проекция! — воскликнул Сергей. — А кто же мы? Что видел я, Меркулов, — он кивнул на соседа, — мой друг… кого?!

— Мы же видим злом подобия искажённые, что тьма выдаёт за образ истины. И каждый день содрогаемся, глядя в зеркало.

— Как же найти себя… истинного среди двойников?

— Только добравшись до колыбели, увидеть можно…

— А если тебе показывают… ты видишь рождение его? Своего «я»?

— Они лгут. Нет преступления, на которое не пойдут ратники тьмы, лишь бы ты поверил в рождение, стал гордиться и ценить себя! Лишь бы не сожалел ни о чем в жизни, не спускался в катакомбы, не искал убежище своё. И не ищут ведь… — взор его почти потух, — не ищут…

— А? Что делают-то? Что? — колыхнув воздух, аксельбанты задрожали.

— Поют в Ялте-с! Ваше превосходительство! — Радость помощника была неподдельной.

— Да? Ну и пусть поют.

— Так и жечь собираются!

— Та нехай жгуть! Я по-ихнему выразился?

Сергей, пропустив с открытым ртом последние фразы, наконец выдавил:

— Но где же, где она, где колыбель?

— По ту сторону гор… — устало проговорил Данте, слыша неуместный диалог, — на их обратной стороне. Там все пошло по-иному… Так же, как идёт и в каждом из нас. Но не чувствуем, стали бесчувственны… Там бесчисленные веретёна судеб, прирастая нитями свершившихся событий, одних уводят в долину таскать камни, других возносят к своему рождению! И нет иных маяков в гулких переходах, кроме факелов прожитых лет. Огня напоминаний. Его зова. Услышать надобно… Но даже не прислушиваются… не прислушиваются.

— Как попасть туда? Как, если нет сил пройти страшный путь, все ужасы лабиринтов?

— Не весь путь. Сколько сможешь. Господь не попускает испытаний более, чем выдержит человек.

Сергей растерянно оглядел остальных, с удивлением наблюдавших странный диалог, и с отчаянием забормотал:

— Но я пробовал… Я шёл… я бежал… кричал, но не смог…

— Вы забрели в чужие катакомбы, они заменили остаток пути. Вмешались, пережили за других то, что надлежало испытать им… Увидели зло в ближнем.

— Но почему именно я? И за что?! — вырвалось у обескураженного мужчины.

— Возможно, вы не смогли бы жить, видя остальные дела свои… — спокойно, почти равнодушно вставил автор «Чайки». — Решили сравнить, успокоиться, так сказать… Оттого и увидели зло. — Казалось, сцена не тронула только его. — Жить надо ровно, не трогать других. Тоже мне Гоголь выискался. А писать с холодным сердцем… причем с ударением на второй слог, — добавил он. Со стороны могло показаться, что этот человек либо точно считал происходящее сном, либо чудовищное хладнокровие объяснялось знакомством с излагаемым по собственному опыту. — А вот почему именно вы…

— Хотите сказать, — отчаяние Сергея казалось полным, — что вам было известно о маяках и вы не решились трогать? Не посмели?

— А я и вас не собираюсь трогать. Даже сейчас. Впрочем, понимайте как знаете…

— А как же «Драма на охоте»?

Старик молча остановил его рукой:

— Не одинок он! Я тоже прошёл тот путь… в последний год моей жизни… и пожёг все страницы второй части поэмы! Ибо нет там места холоду, который пришёл ко мне. Уронил в одну из пропастей адовых! И Вергилий не помог.

— Не может быть! — перебил Меркулов, повторив своё прежнее восклицание. — У вас было продолжение?

— Я говорил, говорил вам… про холодное сердце? Видите? — ошеломлённый такой поддержкой, зашептал ему на ухо Сергей.

— Но откуда вы узнали о них? — прервал Данте, — Однажды эти двое господ, — он указал на ошарашенных друзей, — не закончили разговор. А вы, — глядя Сергею в глаза, добавил поэт, — обещали поведать о событиях пока единственной настоящей драмы в мире. Об удивительности места действия, о нечеловеческом размахе! Обещали поразительность поступков героев и невероятное, непостижимое разуму поведение зрителей. Героев, что сыграли самих себя, как и желали вы! Кроме одного. Вы сказали тогда ему, — Алигьери посмотрел на Меркулова, — «Как высок и величествен финал! Вот кисть, вот палитра, вот дух!» Откуда знакомы вам мои строки?

— ???

— «Не время», — был ответ ваш.

— Пришло? — воскликнул Чехов.

— Разве не поняли, о чём хотел сказать он вам? — не слыша реплики, требовательно спросил старик, обращаясь уже к Меркулову.

— Но я лишь хотел привести слова… потрясающие, необыкновенные по силе слова митрополита Ставропольского времён Фёдора Ивановича, — Сергей кивнул в сторону Тютчева.

— Да, да. Вот, возьмите, — Тютчев, ковыляя, подошёл к нему, протягивая старую книгу, — я нашёл это место.

— А ведь мы с вами близнецы-братья, — удивлённо глядя на Тютчева, произнёс Данте. — Вы за возрождение империи на востоке, я за всемирную монархию. Рад, весьма рад повидать великого отшельника. — Он в почтении склонил голову. — «Не знаю я, коснется ль благодать моей души болезненно греховной». Поверьте, строчки ваши я призывал к себе каждый день… там.

— Вот так да! — Председатель укоризненно посмотрел на помощника, грозя пальцем. — А мы судить вздумали. Ещё в начале. А парни-то наши! — И, нетерпеливо повернувшись к остальным, бросил: — Ну, где ваши потрясающие и необыкновенные по силе высказывания… этого… митрополита?

— Спасибо, Фёдор Иванович, — попытался улыбнуться Тютчеву Сергей, открывая книгу. — «И стояли иудеи в молчании великом. Какое было то зрелище, которое запечатлевало уста зрителей молчанием и вместе потрясало души их? Зрелищем был Сын Божий, пришедший к людям для их спасения, обруганный и убитый человеками.

Но это зрелище смотрели не одни человеки: замерли от ужаса, смотря на это всё, ангелы; предметы небесные уже не привлекали их внимания; взоры их устремились и приковались к открывшемуся на земле. Солнце увидело невиданное им и, не стерпевши увиденного, скрыло лучи свои, как человек закрывает очи при невыносимом для него зрелище: оно оделось в глубокий мрак, выражая мраком печаль, столь горькую, как горька смерть. Земля колебалась и потрясалась под событием, свершающимся на ней.

В то время как иудеи недоумевали и возвращались, волнуемые опасением и мрачным предчувствием собственного бедствия, в ужас от совершенного богоубийства, стоял перед крестом и жертвою язычник, сотник, стоял безотходно. Ему невозможно было уйти, он начальствовал стражею, сторожившей распятие: ему дана была эта счастливая невозможность, потому что таилась в сердце его вера, явная для Бога. Сотник дал ответ на таинственный голос, позвавший его: «Воистину Божий Сын есть Сей», — сказал он о казнённом, узнав в страннике Бога. Сильные, славные, разумные, праведные мира осыпали Бога ругательствами и насмешками. Где и кем оказались иудеи, гордившиеся знанием Библии и своею наружной праведностью? В аду и богоубийцами. Исповедал же казнённого странника простой воин-язычник! А первымвошедшим в рай стал раскаявшийся и распятый вместе с Христом разбойник, что обратился к Богу со словами: «Помяни меня, Господи, когда придёшь в царствие своё». — Сергей закрыл книгу.

— Да, — после некоторого молчания произнёс человек в аксельбантах. — Когда содрогнулась земля, все подумали — землетрясение. И наука доказала — действительно случилось. В тот день. Я читал… Но солнечного затмения не было. Астрономы не нашли ни одной планеты в то время рядом со светилом. Однако оно померкло, и день памятный на несколько минут превратился в ночь… Так написано в древних рукописях, найденных в разных землях, не только в иудейских… — И, как бы оправдываясь, развёл руками.

— Знайте же! — с торжественностью обведя взором пещеру, снова начал Данте. — Род наш имел два дня в истории. Всего. Один — своего рождения, когда первый из нас, Адам, открыл глаза и увидел свет. Там, в раю. И потерял. Ослепнув. — Он чуть приподнял голову. — А второй — два тысячелетия назад. Когда открылись глаза у потомков его многих, узнавших Звезду Утреннюю. Остальные же ушли в ночь. Так и ходят во сне, в её потёмках. Но поводырь к слепому с тех пор, — он изо всех сил ударил посохом по земле, — слышите, с тех пор! Подходит всегда. Иной со спины и подтолкнет его в пропасть. Иной обнимет и утрёт слёзы незрячему, и припадёт тот к ногам поводыря, почти отчаявшись ждать.

Все молча переглянулись.

— Понимаете, — тихо прошептал Тютчев, — каждый из нас по рождению попадает на этот крест, на распятие. И к одним подходит старый воин и признает за сына Божия, как однажды признал первого. А у других сжимается сердце от страха нечеловеческого при удалении тяжелой поступи его. Это и есть наказание.

— Быв наместником кесаря, стал наместником небес. Вот конец моей драмы! — резко прервал его Данте. — Так и бредёт он из века в век меж крестов с тех пор. Не слыша стонов одних, но видя других, молчащих. Ведь дана ему лишь власть опознания. Он и сейчас стоит перед нами и, всматриваясь в каждого до боли в очах, старается рассмотреть. Ту ли книгу держим в руках? Те ли ветры захватывают душу, и что подаём детям в утоление? Благополучие и гордость или томление и любовь. Но всё чаще и чаще видит ненависть в глазах человеческих. И растим, и растим мы богоубийц.

Алигьери, опустив голову, постоял несколько минут в полной тишине. Никто не смел нарушить такого заслуженного жизнью права. Наконец, положив руки на посох и снова посмотрев на Сергея, он еле слышно спросил:

— Так откуда известен вам финал мой? Неужели и вы жили в те далёкие-далёкие времена, когда море было ещё седое и небеса почти касались земли? А люди могли трогать звёзды?

— Жил…

— Я знал, что однажды встречу вас. Знал…

— Я тоже. — На глазах Сергея выступили слёзы.

— Не надо… — поэт покачал головой. — Лишь восемь листочков тлеют в Равенне, в мавзолее, около меня… семь веков рядом со мной… Всего двенадцать терцин. В них открылся последний… И где Он… не говорит ни слова! — Данте разжал пальцы, и дрожащие ладони открылись невидимому небосводу, куда устремился его взгляд.

Звук упавшего посоха вывел всех из оцепенения. Меркулов сделал шаг и молча поднял его, приняв благодарный поклон поэта.

— Здесь же… мне стал известен день, когда они исчезнут. Страшный закат для Равенны, нет, для всей… — со стороны могло показаться, что он разговаривает сам с собой. Старик снова на секунду замолк. — Но рукописи пишутся на небесах! А не людьми! Есть полки, которые никогда не покроет пыль забвения! — Он дрожащей рукой вытащил из кармана камзола свиток из желтоватых страниц.

— Библиотека! — Крик Сергея буквально разорвал тишину. Все резко повернулись в его сторону. — Неужели библиотека? — уже не так громко повторил он.

— Ивана Грозного! — Человек в аксельбантах, приложив руку к сердцу, поднялся и торжественно посмотрел вверх. — Решительно она! Как сыскали?

— Нет, нет! Там нет их, не верьте! Они лгут вам.

— Кто, простите? — помощник впился взглядом в поэта.

— Да вы, вы, милейший! — оборвал его Чехов. — Не делайте вид, что не знакомы с развитием сюжета. Надо же… и этот под читателя косит.

— Но где… где же она? — не обращая внимания на словесную перепалку и понимая всю нелепость её, тихо спросил Сергей.

Данте сделал несколько шагов, подойдя к нему вплотную.

— Там же, по ту сторону гор. Она там, молодой человек, — старик кивнул на боковую стену странного зала, куда всего несколько минут назад был устремлён его взгляд. — Вы ведь хотите побывать там? — с трогательностью в голосе спросил он и, похлопав Сергея по плечу, вздохнул: — Вижу, вижу… Но и вы, — старик с усилием поднял посох, указав на Меркулова, — усугубили мои переживания. Ваши братья по цеху вдоволь поиздевались над мыслями моими. Слепцы! — Его лицо с крючковатым носом повернулось к стоявшему рядом Тютчеву. — А вам… шёл и думал о добрых словах, что скажу вам…

— Простите, — пролепетал Сергей, — я ведь засомневался в нравственности комедии, упрекал их в том, что ставят её!

— Не в нравственности вы засомневались, а тень порочности изложенного возмутила вас. Ибо гнев человека не творит правды Божией! Но это только тень, поверьте. А с сомнений в нравственности страниц нужно начинать любую книгу. Как и с сомнений в собственной нравственности — жизнь. — Алигьери задумчиво оглядел своды и плавно начертал рукою в воздухе полукруг. — А от тени не ускользнуть, иначе мы были бы богами. Дьявол знает своё дело. Ведь в том, что написали вы, — тоже её тень. Порочности. Она на всех нас. Вспомните Адама. — Он снова вздохнул. — Некуда деться. Ведь только сжимая сердце пророка Мохаммеда, архангел выдавил первородный грех. А слова… хорошие слова я хотел сказать и вам за то, что осмелились вот этим… — Данте кивнул на режиссёра, — бросить перчатку. Решились не позволить продолжать вековые традиции искажения замыслов по прихоти своей. И присваивать блуду наши имена! — Старик изо всех сил ударил посохом об пол.

— Вот это да! — ошарашенный Меркулов развел руками. — Провалиться мне, если не явь!

Сергей с укоризной глянул на него:

— Осторожнее.

— Ах, да. Забылся!

— Ваше превосходительство, — обратился к председателю помощник, — хорошо бы-с всех выслушать. Раз уж сам великий здесь.

— Где его дело?

— Тут-с, — помощник изогнулся к столешнице. — Изволите начинать?

— Ах, оставьте! — резко оборвал его автор «Чайки». — Оставьте эту комедию! — И, сложив руки на груди, сделал несколько шагов вглубь зала, оказавшись за спинами остальных.

Все с удивлением обернулись к нему.

— Я не имею в виду ваше произведение, — обращаясь к великому итальянцу, добавил прозаик. — А лишь происходящее здесь. Вот вы, — он кивнул в сторону Сергея, — не обсуждая вообще права делать выводы, замечу, что ценность произведения определяет время, а не чьи-то сомнения в его нравственности. Да-с, время! И коли живы творения твои, раз будоражат умы людей столетия, то разве сие не свидетельство их «подлинности», как вы изволили выражаться? Подлинности искусства?

— В «будораженьи» я не вижу суда людского, — спокойно ответил Сергей. — Да и времени он не отражение. Навязанность обсуждения, объявленность предметов достойными внимания отнюдь не свидетельство живучести произведения. Живучесть ведь не время существования книги, как учат в литинституте, а число дней рожденияпо прочтении! Картину можно сделать известной, отправив в космос, но она останется мёртвой, простите за прямоту. Да и важен ли суд? Человеческий? Сами-то вы, неужели и сами по прошествии ста лет считаете суд людей — судом времени? А не следствием их мотивов? Да они младенцы, попавшие в «творческие» сети. Сети, раскинутые многими вашими современниками. Два суда, а какая разница! Между обманутыми и правдой. Материей и духом. Между разумностью и совестью. Думаете, случайно антихрист при явлении своём не разрушит ни одного памятника? Это же символы славы людской! Но оттудавидно всё. Тамне будоражат, а обнажают помыслы авторов, чьи руки перебирают собранное в сокровищнице. Но тщетно ищут многие на священных полках свои книги, фильмы и картины. Дни триумфа своей власти. Первые так и остались висеть во дворцах и виллах, а вторые поглотила воронка забвения. Так же как указы и декреты. Но копии впечатаны в учебники преисподней! В башне знаний и свободы. Я сам видел это! — Сергей понизил голос и виновато развёл руками. — А в ваших словах звучит какая-то непримиримость… даже ожесточённость.

— О нет, нет, молодой человек! — прервал его Данте. — Проза этого господина читаема мною многократно. И здесь. Удивительно разливающая свою долю доброты в равнодушии героев к жизни при кажущейся холодности. «Святая ночь». Трогательно, очень трогательно… — он в почтении склонил голову в сторону Чехова.

— Я имел в виду пьесы, — тихо поправил Сергей. — Мне тоже нравится проза. Но и в ней какая-то незаконченность. Какая-то «обманутость» читателя. В ожиданиях его.

— Ну, знаете, — автор «Чайки» поправил пенсне, — может, я не до конца понимаю, что есть происходящее сейчас, но со мною штопор не пройдёт. Мои оценки остались прежними, и сожалею я не о написанном, а о поставленном. Бестолково поставленном.

— То есть мы не смогли понять? Найти? — вступил в разговор Меркулов.

— Как хотите.

— А может, и не было? А всё найденное — наше, а не ваше? — не унимался тот, раздосадованный выводами автора.

— Я уже ответил: как хотите.

— А вы-то, вы чего ждёте сейчас? От нас? Чего хотите вы? — разгоряченный Меркулов не отступал.

— Василий Иванович! — Сергей поморщился. — Тот ли момент? Оставьте. Мы всё обсуждали у вас в кабинете.

— Они обсуждали-с! — неожиданно резко воскликнул Чехов. — Им всё ясно-с! Да кто вы и чем отличаетесь от других, коли позволяете себе также навязывать собственное воззрение на мои труды?!

— Это он! — вдруг ответил Меркулов, указав на опешившего Сергея. — Я не навязываю. Романов не пишу. Вот только чувствую себя меж двух огней. Вы, — он кивнул в сторону Чехова, — называете бестолковым, а этот ругает вообще за то, что ставлю. Даже смешно, ей-богу. По идее, оставить вас разбираться меж собой, да ситуация не та.

— Я не собираюсь ни с кем разбираться, да и сказал, пожалуй, всё. — Автор «Чайки», резко отвернувшись, замолк.

— Позвольте, господа. Давайте переменим тему, — пытаясь успокоить собравшихся, вмешался Алигьери. Крючковатый нос повернулся к другу Меркулова. — А разве размышления Гамлета — не догадки об обратной проекции нашей? То, о чём говорите вы? Только искажённой и скорбящей? Несвойственной великому предназначению именуемого «человек»?

— И побеждающей, господин поэт. Искаженной и побеждающей… простите. Помните?

Ничто не изменилось за века,

лишь хуже стало, хуже и подлее.

Так в чём же выход? Выход — быть добрее.

Добрей к тому, что злее и сильнее.

А вот скорбящей? Всё-таки позвольте не согласиться. Скорбь по умершему родителю присутствует в каждом человеке. Но это не признак нравственности.

— Каков же, по-вашему, сей признак, если не такое чувство?.. — возмутился Чехов.

— Такое, Антон Павлович, такое. Только скорбь по убитым — вот её признак. Убитым тобою. Но у Гамлета подобного нет и в помине. А убивает он больше всех в драме. Как говорится, направо и налево. Попутно признаваясь: «Они мне совесть не гнетут». Да что там! Не гнушается подлогом ради убийства. Отправив на тот свет Полония по ошибке, спокоен, как нечеловек! Это о нём: «Его убийца хладнокровно навёл удар… спасенья нет: пустое сердце бьётся ровно…». Беспощаден даже к матери, обещая «сломать» той сердце. И ни одной улыбки за кошмар. Простите, за шесть актов.

— За шесть? Не ошиблись?

— Нет, не ошибся.

— В таком случае, милейший, вы сами Гамлет! Да-с! — Чехов указал на Сергея, обращаясь к остальным. — Господа! Он же сам сподобился разить не шпагой, но словом. И насмерть! И тоже без сожаления! Оборотитесь! Загляните в суть. Вы — такой же! В чём разница-то?

— Да вы тысячу раз правы, Антон Павлович! — Сергей улыбнулся. — Ведь беда в том и только в том, что Гамлет в каждом из нас! Мы сочувствуем, любим его и одобряем. Одобряем убийства и подменяем неравнодушие к событиям равнодушием к жизням. Содрогаясь преступлением перед духом, видим только материальное. На попрание нравственности отвечаем возмездием! Пытаемся лечить дух убийством, становясь такими же. Вот наш порок! Нет, пьесы! Если она лишь отражение жизни, её «зерцало». И тогда она зовёт, приучает нас видеть такое «нормальным»! Если преступник не раскаялся в совершённом, то и Гамлеты в зале пойдут той же дорогой. И тогда пьеса — пуста. И порок этот лелеем мы, господа, от авторов до слепых постановщиков с актёрами двойных оболочек. Актёров, смотрящих на руки, уверенных, что это их руки. Говорящих будто бы сами. Поступающих, как никогда не поступили бы на самом деле — впивая жало не в плоть, а в дух зрителя. Лелеем, потому как драма, не сходя со сцены и театра, и жизни, продолжает и продолжает в нас убивать настоящего человека! Упущенное гением рождение, возможно, бессознательно, не родить вместо него! Как ни вглядывайся. Как ни ищи. Какое бы имя «сыщик» ни носил!

Вдруг Меркулов, словно очнувшись, воскликнул:

— А как же:

«…Иногда преступники в театре

Бывали под воздействием игры

Так глубоко потрясены, что тут же

Свои провозглашали злодеянья»?

Ваш Гамлет, между прочим!

— Но не раскаялись! Такого нет там! — резко ответил Сергей, грубо отмахнувшись. — Добиться признания вины может ещё и колдун, и палач… Но раскаяться — только вера! Вот в чём отличие магии театра от магии христианства. Просто зеркала от возможности спасения. Земли от неба, уж простите. Тупик, куда забрёл автор, злит его и героя. Не взошли. Не родились! — повторил раздраженно он и вдруг замолк, будто раздумывал, продолжать диалог дальше или остановиться. Затем, решив хоть как-то сгладить неприятный осадок, который уже представлялся ему совсем ненужным, попытался спокойным тоном закончить: — Ну, проверьте себя, — он участливо посмотрел вокруг. — Что испытываете, читая пьесу? Возрождение любви к человеку? Желание протянуть падшим руку? Простить? Отнюдь. Христианским истинам нет места в ней, как и нравственности. Но кое-чему точно есть — интриге, злорадству, упоительной мести, денежному сбору, наконец. И не только. Вот послушайте! — свести тему на нет ему никак не удавалось:

«Теперь как раз тот колдовской час ночи,

Когда гроба зияют и заразой

Ад дышит в мир; сейчас я жаркой крови

Испить бы мог и совершить такое,

Что день бы дрогнул».

— Это же заклинание! Чистой воды призыв дьявола! Неужели душа не отторгает таких слов? Неужели глуха?.. Нет. Рукою гения двигал не Творец! Остановите молох, господа!

— Да что же это такое! — рявкнул в который раз председатель. — Попридержите, любезнейший, чувства! — он с сочувствием оглядел остальных, стоявших подавленно. Никто не шелохнулся. — Я слабо понимаю, что вы здесь несёте. Но разумение надобно иметь-с! Да-с! И такт! Поди, не в портовом кабаке и не с матросами… — он как-то странно ухмыльнулся, — вот помню, в Варшаве польские певички-с… Не представляете, господа… штаб-ротмистр, как обычно, перебрал и вёл себя препаскуднейше. Так-то вот-с… — и, поймав удивлённые взгляды, добавил: — Нет, поверьте, интересны только ножки, ножки певичек, господа… А не настроение сейма… Как и здесь только мы, а не… Ну да вы меня поняли!

— Ваше превосходительство, ваше превосходительство, — забормотал помощник, — люди, люди кругом-с… не те-с. — И, вращая глазами, закивал на застывших в изумлении зрителей.

— Господа, господа, что же это такое? — Данте укоризненно покачал головой. — Я тоже увлекался, но давно это было. Давайте в рамках… Неужели не научились ничему? Неужели труды мои напрасны? Не огорчайте старика.

— Простите, господин поэт, — на лице Сергея было видно сожаление. — В конце концов, все люди неизбежная необходимость. — Он пожал плечами.

Человек в пенсне повторил его движение.

— Пожалуй, и я погорячился, — виновато произнёс Меркулов.

Наступила неловкая тишина.

— Антон Павлович, вы же православный? — тихо, примирительным тоном спросил Сергей.

— К чему вы клоните?

— Вовсе не клоню. Хочу привести пример… Если спросить любого американца, какое произведение наиболее полно отражает их жизнь, историю страны, вектор мышления нации, почти все ответят: «Унесенные ветром». Отчего страдает женщина-героиня? От потери рабов? Имения? Нет. Рабов они еще наберут… уже не чернокожих, и по всему миру. Этот мир скопом будет работать на первую державу. Дайте срок. Имения отстроят не чета утерянным. Страдает она от потери положения. Статуса. И это главная трагедия. А статус той, заокеанской душе, дают только деньги. Таков ее главный комплекс. И вот ради этой мечты, к несчастью, но совершенно искренне названной «американской», она пойдет на всё. И добьется всего. Какова задача произведения? Показать пути. Возможность преодоления. Стоит только приложить силы. Правда, не те силы и приложенные не к тому. Но такова уж мечта. Классика. Западное христианство. Характеры, сюжетная линия и поступки героев — лишь инструменты.

— Ну и?.. — в нетерпении произнес Чехов.

— А у нас? «Тихий Дон», — продолжал Сергей. — То золотое для Шолохова время, когда, ещё заблуждаясь, что свободен, он сотворил чудо! Потом уже никому не позволяли делать этого. Его герой просыпался каждый день в постели простолюдина, добывал хлеб от зари до зари. Служил верой и правдой отечеству. И стал врагом. Врагом брату, соседу, обществу. Ему сказали: «Жил неправильно, а Бога нет». Обрушили устои, уклад, семью. И душа не может принять такого. Не согласна она воевать с собой! Вот как показан человек! Драма, что испытывает он, попадая в круговерть событий, несопоставима ни с какой потерей никакого богатства в мире. Потому что это драма души, и души православной. В которой нет места цели — быть богатым. Такая цель может быть только навязанной, и не душе, а разуму. Неразумен русский человек. Оттого и живет, по ихмнению, хуже. Леса не расчищены и травы не стрижены у нас. Другое терзает его — «за что?» Рвёт на части! До скрежета зубов! Именно такой вопрос волновал Достоевского, а объяснить пытались Гоголь с Толстым. И ни одному, подчеркиваю, ни одному писателю на Западе он не приходил в голову! Латинская душа другая. В этом факте и кроется смысл расхожего утверждения об особой духовной миссии России. Произносить которое стало дурным тоном.

Потеря маяков, ради чего жила Русь, погасшие костры — вот что убивает героя. Разрыв, пропасть лежит между чаянием русского и мечтой, навязанной как «примерный» образ жизни. Между православным взглядом на устройство жизни, семьи, отношения к земле, к людям, и взглядом чуждым, объявленным единственно правильным. Навязанным кровью. Убивает, оставляя иных жить! И великое славянское удивление этой способности «иных» мертвецов двигаться, чему и посвящен роман, исчезает сегодня в нас. Постепенно и неумолимо. Зараза косит беспощадно.

Он помолчал и, с трудом сглотнув, продолжил:

— Шолохов — переворот подхода! Трагедия духа! И прежде самого автора! Иначе получится ла-ла, а не книга. Это вам не американская мечта убить бога в себе, а русская драма вечного поиска ответа. Классика. Православие. Характеры, сюжетная линия и поступки героев — лишь инструменты.

— Я что-то не понимаю, к чему вы? — насторожился Чехов.

— Антон Павлович! Дорогой вы наш, прекрасный наш прозаик! Ну нет в душе героев ваших православия. Под лупой не рассмотреть. Из них и выросли современные мэтры! Один в один.

— А как же смирение? — Незаметно подошедший к ним Тютчев, чуть склонив голову вбок, искоса, но дружелюбно посмотрел на Сергея.

— Скорее равнодушие, даже, я сказал бы, отчаяние. А смирения если и есть, то, повторю, под лупой не рассмотреть. Отчего, Антон Павлович, в вас такое отчаяние? «Нежажда» жизни? Уныние и тоска? Ведь ищете, но не находите, пытаетесь идти, но так и не трогаетесь. Выдавливаете, но не то. Толстого сторонились, к вере холодны, в революцию не пришли. Кто вы? Кого из ваших двойников видели мы? Уходящего в долину или карабкающегося вверх? Сами остались посередине и персонажам не позволили… У всякого человека, у злодея и праведника есть обратная проекция, а у вашего героя нет. Он плоский, что ли… нет, даже точка. Ничто. Так кто же вы?!

— А вы? — Чехов старался говорить ровно. — В вас, молодой человек, говорит «нелюбовь». Да, да. Именно так, слитно. Возможно, мало любви в том, что писал я, но в вас…

— Э-э! Я же сказал, не допущу! — Председатель, последние минуты молчаливо переводивший глаза с одного на другого, почувствовал свой выход.

— Да нет, ваше превосходительство, ведь он, вполне возможно, прав, — в тоне Сергея уже не было решимости. — В каждом живёт такая «нелюбовь». В разное время, в разной степени. Это как отпечатки пальцев души — в остальном все они одинаковы. Абсолютно. Настоящее равенство. И единственное. Которого и можно достигнуть, вытравив то, что увидел Антон Павлович. А ищут другое — равенство возможности «подгребать». Но тогда тем более вынужден спросить вас, — он повернулся к человеку в пенсне, — кто же вы, если чувствуете это?

— Зачем вам это? — тихо произнёс автор «Чайки». — Пусть останется во мне… И потом… — он как-то странно посмотрел на Сергея, — совершенно не понятно, как люди справятся с богатством, даже там, в вашем будущем. Судя по словам Занусси. А если постоянно думать об этом, холод опустится в любое сердце. Даже сердце Данте, так же, как и Достоевского. Ведь они — близнецы-братья и оба встретились там — в «сумрачном лесу».

— Ого! — воскликнул Меркулов. — Вы и со вторым знакомы?

— Боже, за что же вам-то такие страдания? — прошептал Тютчев, взяв Чехова за руку.

Антон Павлович, как и делал это всегда, вздохнул, освободил руку и, отойдя на прежнее место, принял ту же позу. Всё осталось по-прежнему. Ничего не произошло ни в нём, ни в великом режиссёре современности. Они были заодно. Хотя и бранились. Сергей знал это.

Неловкую паузу, длившуюся несколько минут, нарушил помощник председателя:

— Так что… с папочкой… вот-с, на великого? — словно очнувшись, быстро протараторил он, протягивая сидящему увесистый пакет. — Изволите начать-с?

— Да бросьте! — то ли почувствовав неуместность обычного тона в таком разговоре, то ли от неясности предстоящей интриги, с раздражением ответил тот. — Такое происходит, прости господи, а вы — «изволите»… — Человек в аксельбантах в предвкушении развязки потер руки. — Посмотрим, посмотрим-с, прелюбопытные последствия могут быть-с. Послушайте, почтеннейший, — вдруг, будто вспомнив что-то, он протянул руку в сторону Меркулова с Сергеем, обращаясь к последнему, — там у вас… тоже не знают, как справиться с богатством? Чем озабочены? Однако-с! А постановка-то вопроса какова! — Председатель, не отводя взгляда от мужчин, похлопал помощника по руке. — Уж мы бы управились! Решительно упра-а-авились бы! Будьте покойны-с!

— Не знают. Наши не способны, ваше превосходительство, — без сожаления в голосе ответил Сергей. — Потому что нет ответа на вопрос, которого не возникает. Как заставить их подумать о своей нищете. Подавать им должны мы, только подавать.

— Ну уж позвольте, а справедливость? — не выдержал автор «Чайки». — А борьба за неё? Напрасна? Забыть, игнорировать? А как же забота о ближних, наконец?

— Так вы же призываете озаботиться достатком! Ближних-то. Вот ваша справедливость. Вполне революционная. Только, если она мотив, помните, справедливостьу каждого своя. Фюрер понимал её как исключительно национальную. Ленин и Македонский в Древней Греции как наднациональную. Бонапарт вообще оригинал. Зато способы «заботы» до удивительности одинаковы. Добавьте равенство и замаскируйте счастьем, которого там нет. Равенство, оно ведь перед Богом и ни в каком другом месте. Всё, знамя готово! Остается обмакнуть в кровь. Цена — сорок миллионов жизней. Согласны? Тогда сообщаю две новости. Плохая — за вас это сделали другие. Кстати, друзья. И это не совпадение. Очень, очень впоследствии оценили ваши заслуги. А вторая, хорошая — вы не увидели ужаса. Вас не стало. За таким знаменем кровь, Антон Павлович, потому что цель подброшена человеку одним и тем же существом, одной силой.

— Откуда вам все известно, сударь? — Человек в аксельбантах с подозрением посмотрел на говорившего. — Недурно также узнать, откуда понасбирали сих сведений?

— Читайте Гоголя, ваше превосходительство. Письма. И дневники Толстого.

— Это который… за орденом-с, из Малороссии, — зашептал помощник, склонившись к председателю.

— Дожили! — выдохнул тот. — Почитай, лет полтораста как схоронили, а всё идут! Письма-то идут-с! — И, нарушив логику сцены вытиранием со лба пота, добавил: — Как в Петербурге-то проглядели? И почему стало душно? Душно-то как!

— В какое убийственно-нездоровое время и какой удушливо-томительный воздух мы попали, — соглашаясь, покачал головой автор «Чайки».

— Так и дыры в кровле уже нет, ваше превосходительство! — улыбнулся друг Меркулова. — Времена-то другие! Любовь наступает!

— Ах: да… то есть да-с, — с нескрываемым сожалением произнёс Чехов, устало опустив голову.

Неожиданно Сергей повернулся к нему: — Простите меня, Антон Павлович. Ради бога, простите. В конце концов, я простая необходимость, через которую можно и перешагнуть.

Тот машинально пожал плечами.

Около минуты все молчали. Что-то просилось к действию. Запах уже витал.

— Давно, с банкета, всё хочу спросить. Какая всё-таки любовь нужна была вертепу девяностых? «Юнона»? Или «Остров»? — прошептал Меркулов.

Сергей посмотрел на режиссёра, понимая, насколько важен тому ответ. Тот чуть смутился, но настойчиво повторил:

— Так какая же?

— Обе. Обе любви… и ещё множество других. К примеру, «Суходол». Да вы и сами знали это. А Толстой вовсе не гений… Но только он понял, что человек не меняется в тысячелетиях, просто хоронит воспоминания, объявляет тленом. И превращается в тень. А помощник у него страх как известный.

Меркулов взял его руку и незаметно для остальных пожал.

Не отводя глаз, Сергей еле слышно спросил:

— Ну что, Василий Иванович, будете ставить «Три сестры», пьесу, которую сам автор называл весёлой комедией? Тут и при нём?

— А разве можно… разве можно что-то поставить в этой пещере? Ведь… — Меркулов осёкся, — мудрёно… — и, не закончив фразу, заметил изумление виновника их появления здесь.

Зал был уже не зал, и аксельбанты стали просто погонами, и на столе, отчего-то нахмурясь, красовался бюст первого президента России. Помощник же стоял в отличном костюме от Валентино. Но в пещере. По-прежнему в пещере. Той самой, где он оставил Джеймса. «Вот это символы! А ты Флоренский… Тот и мечтать не мог…» — пронеслось в голове Сергея.

— Так для того вы и здесь, — с усилием взяв себя в руки, выдавил он, чувствуя, что именно это должен сказать сейчас, именно это и должен сделать Меркулов.

Режиссёр, всё ещё находясь в шоке от происходящего, выдохнул:

— Тогда… тогда уж «Божественную комедию»! Только вторую часть. Обратную проекцию! Написанную истинным «Я» самого!

Старик исподлобья и внимательно посмотрел на незнакомца, словно изумляясь бесцеремонности предложения, согласия на которое, казалось, никто у него и не спрашивал.

— Он что, сошёл с ума? — произнёс Алигьери, повернувшись к Сергею.

Тот вздохнул и посмотрел на Меркулова:

— Да нет, господин поэт. Он действительно способен. Только он и сможет. Доверьтесь.

Данте с облегчением вдруг обмяк, но тут же, выставив вперед посох, выпрямился и проговорил:

— Тогда пусть слушает! — и, поднеся развёрнутый свиток к подслеповатым глазам, начал: — Почему же у человека отнимается всё? Почему происходит такое? Почему ослепший художник в приступе безумия просит у Бога новые глаза из чистого изумруда, но так и не получает их? Почему поэт, обнажаясь, рыдает на глазах толпы, но понять его невозможно, и ничего, ничего не прощается ему? Почему, не слыша сердца, творим и обманываем каждый раз, не жалея себя? Почему, научившись покидать тело, мы неизбежно возвращаемся к умирающему своему телу? А не оставим его, зная предназначение? Гибнем вместе с ним, но ничего не меняем? Почему, не желая умирать, умираем ещё при жизни, а не признавая смерти, содрогаясь, каждый день ищем её и в тысячный раз находим? И годы людей наполнены одним — бесконечным её поиском. Страшно успешным. Так для чего мы смотрим в мир? Для чего даётся жизнь? Неужели для этого? Не может такого быть. Не может быть бессмысленным нескончаемый поток мучительных смертей. Почему скрыт от нас смысл мучительности их? И если прекрасная цель есть оправдание смерти нашей, то отчего ожидание её так нестерпимо больно? Почему каждую минуту страшного ожидания хочется закрыть глаза и остаток жизни не видеть творимое людьми? Если и есть в мире эволюция, то имя ей — эволюция зла. Бездонны глубины совести, поражённые ею. Чудовищен размах. В этом втором акте двухтысячелетней драмы, в самом начале которой были объявлены и убийца, и жертва, силы быть подобием жертвы даёт нам великая надежда, которая так часто и на глазах иссякает у рядом идущих, превращая в убийц уже их. Успешно. Раз за разом, день за днём. Всё дальше и дальше уходим мы от себя, от близких. Всё ближе подбираемся к кошмару, ожидающему нас там. Всё чаще примеряем тот единственный костюм и пару обуви, что возьмём с собой из гор нажитого в последний путь. Оставив собранное в животной гонке следующим мертвецам. И если добро в людях не есть главный багаж на пути том, а процесс его утраты неотвратим, почему не объявить вершимое правдой века сего? Дьявольским «откровением»? Быть может, тогда сознаем, кем проложен путь, и очнёмся, и распрямимся. И, встав рядом друг с другом, звуком тысяч сердец заглушим бешеный зов демонов, увлекающих нас в пропасть…

Тишина стояла такая, что люди были готовы вздрогнуть от любой осыпавшейся горсти щебня.

— Согласны ли? Понятна ли вам мысль моя? — Старик повернул голову к режиссёру.

— Конечно, синьор. — Меркулов склонился в почтении.

— Тогда… тогда….

Неожиданно для всех Данте отвернулся к стене. В эти несколько мгновений заворожённые слушатели, очнувшись от оцепенения, охватившего каждого из них, начали недоуменно переглядываться, не понимая, чему свидетелями должны стать.

— Что ж, — повернувшись обратно и доставая из нагрудного кармана платок, произнёс великий скиталец. При этих словах все снова замерли — в глазах Алигьери стояли слёзы. — Коли так… коли ручаетесь… значит, судьба. Прошу вас. — Он взял руку Меркулова и трогательно вложил в неё пожелтевший свиток. Затем, не отпуская руки, подвёл того к боковой стене пещеры. — Начинайте же! — Посох упёрся в серые камни.

Губы режиссёра, без его на то воли, вдруг разжались, и, удивляясь самому себе, что тут же заметили остальные, он выкрикнул:

— Занавес!

Раздался шорох. Невидимая прежде ткань, рухнув откуда-то сверху, заскользила по полу и, словно нехотя, начала отползать в стороны. В открывшуюся щель, трепеща, пробился первый луч ослепительно-белого света. Прямо над нею, осветив серый диабаз, загорелись слова: «Оставь надежду всяк сюда входящий. В ней нет нужды, здесь всё получишь ты!».

В эти несколько мгновений вдруг застыла, отяжелев, незримая вечность поиска, ведущая человека от начала времён, раздумывая в последний раз, звать ли по-прежнему его за собой, не открывая трагическую неуловимость финала, или оставить безумный мир, увлекаемый все дальше и дальше отчаянной жаждой свободы.

Остановиться на первом мешала ей книга, приподнявшая завесу над перекрестием любви и смерти, которые больше не сойдутся никогда, а пойдут рядом. Пленяя людей или забирая их тени. А выбирая последнее, нужно было откликнуться на зов собственного отражения, уже крика отчаяния, оставив теням лишь эхо. Превратив в иллюзию жизнь по эту сторону бытия, с его театрами, картинами и котелками. И ускользнуть затем в уготованный великим изгнанником мир, полный волшебной музыки, ибо никто не отзовётся там на лукавое восхищение поиском пустоты.

В этих улетающих секундах её мучительных раздумий каждому из людей, кого привела всё-таки судьба в пещеру, а не только очнувшимся от оцепенения, вдруг открылось то невидимое, что так давно стало ясно великому поэту и провидцу. В день, когда положил он на бумагу последние двенадцать терцин.

— Стойте! Стойте! — незнакомый человек, блеснув очками, появился внезапно у входа и бросился к занавесу, стягивая его обратно.

Ткань замерла.

— Вот они где! Все здесь! И наш… Какова удача! Как тебе удалось их выследить, разностёклый? — не глядя на человека в красно-синих очках, воскликнул вошедший следом плотный мужчина высокого роста в стальном костюме, за которым, к своему удивлению, Сергей увидел… Хельму. Рот у неё был заклеен пластырем, а руки за спиной держала подруга. За ними маячила ещё одна фигура.

— А ты что здесь делаешь, Роан? — Стальной костюм удивлённо посмотрел на Меркулова.

— Никакой я вам не Роан! И никогда им не был!

— Даже так? Хотел забыть цену двадцати успешных лет? Чем оплачивал? Повторяя как заклинание между банкетами в «Метрополе»: «Я сделал себя сам, только сам!» — палец говорившего уперся в режиссёра. — Знай же! Только в моих силах стереть память. Другие ваяли твою тень, выталкивали человека в неё. Да он особо и не сопротивлялся. Живи, мучайся и помни! Впрочем, могу разбавить компанию. К примеру, твоим другом. Эй! Незамеченный слушатель! От меня не скроешься. Выходи!

Из-за нависшей глыбы в левом углу, к удивлению всех, показался человек. Аккуратный костюм выдавал в нем современника Сергея. Поправив очки, мужчина медленно подошёл к онемевшему Меркулову и взял того за руку:

— Здравствуй, дорогой. Ты-то как здесь? — произнёс он, оглядывая остальных.

— Юрий Николаевич?! Вот те на!..

— Расскажу… все расскажу… Так и не без твоего участия…

— Батюшки мои! — всплеснул руками Чехов. — Сам секретарь над писателями здесь… за углом! Ну прямо рояль в кустах! Что же ещё наворотили вы там, взявшись за нас? — Он с сарказмом посмотрел в сторону Сергея. — Опции-то отключайте. Хотя бы по одной.

— Боже мой, боже мой… — послышалось бормотание Тютчева.

— Фи… Как вам не стыдно, господа? — вошедший переменил вдруг тон. — Простонародные обороты, и в чьих устах? Я приземлю высокие устремления весьма легко. Поверьте, на вашем месте каждый потупил бы взор. Один уже убедился в моих возможностях, — он засмеялся, глядя на Сергея. — А всего-то напомню утверждение упомянутого здесь гения, то бишь Льва Николаевича, о таком близком некоторым предмете, как медицина, — он посмотрел на Чехова. — Размышляя о ней, знаток душ человеческих считал верхом безнравственности пользоваться исключительнойвозможностью сохранения жизни. То есть привлекая на помощь деньги. А как сегодня, друзья? Позвольте, с позволения общества, называть вас отныне так. Кто-нибудь в вашем проклятом небесами мире задумывается об этом?

Все молчали. Происходящее никак нельзя было объяснить логикой событий или действий последних минут. Лишь председатель пытался с силой оторвать погон с плеча, не замечая ехидства помощника, повторявшего его движения, только уже с красным платком в нагрудном кармане.

Сергей впился в него взглядом. Круиз, майские дети… «Ничего не стоит поломать жизнь даже в таких широтах…» — это был незнакомец с палубы!

— Но! — главный повысил голос и поднял палец вверх, прекрасно понимая состояние зрителей. — Гораздо интереснее, сдаётся мне, будет развитие темы. Ведь и носить дорогие часы, если тебе известны голод и нищета, пусть по газетам, также безнравственно. Думаю, возражений не услышу, — он ухмыльнулся. — Тогда идём дальше… или ближе? К неравнодушным до «высокого». Я не сбился? — Человек в стальном костюме обернулся к спутникам.

— В самую точку, ваша честь! — разностёклый почесал за ухом, с интересом глядя на обомлевших слушателей.

— Тогда, — продолжал первый с сарказмом, — вы должны отказаться от сытного стола, тёплой ванны, ну и, конечно, от шампанского! — он гоготнул. — Успокойте меня, господа, тьфу… друзья… Подтвердите, что неоднократно отказывались глотнуть «Вдовы Клико» по упомянутой причине. Ну не лезло в глотку. Или пару раз хотя бы застревало? Ну же! Ах, не припомните? Прокатывало легко? Понимаю. Как вас понимаю. При чём тут пузырьки? Меня тоже больше к «высокому» тянет. Например, к высоте количественной — плодовитости вашей, — он снова гоготнул. — Общество равняется на вас, коллеги. Не совестно? Нет? Ага, значит, думаете, равняется на других? Сегодняшних? Штампующих по роману в месяц? Переживаете, что ваши высоты превратились в бугорки? Выходит, я один в выигрыше, потому как не стою на месте. Меняю вовремя упряжку. Эстафета принята! Даешь новых пристяжных! Что, скисли? Успокою… В то же самое превращу и нынешних. Да с таким треском, что лопнут перепонки! Бац! И новые пристяжные… Уже подрастают! Вашими стараниями. — Он сделал глубокий вдох, наслаждаясь впечатлением.

Все, кроме гостей, стояли, понурив головы, будто принимая подступившую безысходность. Между тем спектакль продолжался.

— Или я ошибаюсь и вы прицениваетесь к другим маскам? — Стальной костюм скривил губу. — Так золотая уже есть, — палец повторно уткнулся в Меркулова, — а всё равно ведь бегаете в пристяжных! Суетитесь. Не подозреваете, какие кумиры падут в нынешнем веке. Крошка Наполеон с пьяницей и садистом Петром Великим, собственноручно рвавшем ноздри у своих подданных, у которых, опять же, самолично ещё не отсёк головы, покажутся мелкими сошками в череде «титанов». Никто уже не прославится убийством собственного сына. Слова, между прочим, вашего гения, — гость хлопнул ладонями и с удовольствием потёр их. — Всё это останется баловством, накрытым гигантской желтой волной процветания, безо всяких там «форточек» в Европу. Не она ключ к успеху, а лишь сквозняк и тянет холодом. Да и заглянуть в неё, оказалось, можно только с горы трупов. В болотах под Невой. И в какой бы зал масок вы ни переметнулись — стены внутри расписаны моим именем! Во всех! Славы, власти, достатка, почета. Ну и, конечно, свободы с патриотизмом. Вот такая мышеловка! Занимаюсь тем же, чем и вы. Видите, ваш. Точно ваш… по духу. Редкая мне честь… или сплошь ваша участь? Или, постойте… Чья-то участь быть моей частью. Каков каламбур? А? Ну… прозаики и поэты, драматурги и артисты, бунтовщики и русофилы… помогайте! О чём суета? О чести или об участи? — Он расхохотался.

— Эти идиоты, всесильный, возомнили, что обсуждают главное, — затараторил человечек, что вцепился в занавес. — Я всё слышал. Нравственность, условия особого мнения, взгляда, их право на существование. Некая всеобщая справедливость. Да что там, осуждают свободу! Короче, наш первый курс. Дети! Майские дети! Договорились даже о неизбежной метаморфозе в глубинах совести как автора с постановщиком, так и нашего брата актёра. Больше скажу… самих образов, выдуманных ими! Персонажей вместе с художником! Именно так! Будто бы первые меняют вторых, вообразите! Если, конечно, последние — люди. Героев корчат. Решились трогать тему. Ну прямо разлад души с умом! Как в пьесе у того… митрополита. И убеждают друг друга, если её, метаморфозы, нет… и той, и обратной — каюк искусству! — Он завертел головой так, что стёкла очков начали вспыхивать то синим, то красным цветом.

В какой-то момент Сергею показалось, что они запрыгали на его носу. И от неприятной мимики, бликов, от неуместной пляски слов и стёкол, изливающих неимоверную быстроту, будто подстёгивая время, ему стало не по себе. Правда, он тут же поймал себя на мысли, что «не по себе» ему вовсе не от этого и не от спектакля-подмены, а от фразы, которая первой прозвучала из уст «знакомого» по замку в Шотландии. «Возомнили, что обсуждают главное!» — вбежав, прокричал тот. Ведь сам Сергей, да и собравшиеся здесь силою таинственных, неподвластных ещё пониманию обстоятельств не «возомнили», а действительно считали именно так! Пусть по-разному, пусть по-своему каждый. Но что это смысл и задача творчества, а значит, и жизни всех без исключения людей, спешащих в эти минуты по своим делам где-то в Москве или Париже, в Черрапунджи или в райцентре, где родился Меркулов, застывшие в изумлении его собеседники уже не сомневались. И это «несомнение» было главным, что сближало их, делало не просто знакомыми, а уже чем-то единым. Едиными совестью, мыслью, которые, растекаясь их произведениями, должны были охватить, объединить и всех людей на земле, делая невозможным ничтопротивное человеку. Но всё ожидаемое было чудовищным образом прервано.

— А что? Что, по-вашему, главное? — вдруг в отчаянии закричал он изо всех сил и тут же, охнув от собственного голоса, ставшего чужим, замолк.

Все, включая разностёклого и даже ошарашенного председателя, уставились на Сергея. Лишь Грумонд спокойно, даже с некоторой ухмылкой оглядывал собранных в пещере, словно выпад мужчины, как и состав пленников, были ожидаемы для него.

Оцепенение нарушил Данте. Он как-то странно зашевелился, затряс руками и, повернувшись к остальным, дрожащим голосом воскликнул:

— Случилось страшное! Страшное! Если он здесь! — старик, не поворачиваясь, указал на Грумонда. — Самое страшное. Я знаю. Беатриче предупреждала меня. И они попадут туда! В мои двенадцать терцин! — Он посмотрел на занавес, низко склонил голову и беззвучно зарыдал.

Вдруг все услышали странный нарастающий гул. Как будто удары невидимого маятника, перемежаясь с шипящим звуком переводимых стрелок, приближали часы времён к таинственной пещере. Поэт вздрогнул, прислушался и, подняв голову, указал на Сергея:

— Это связано с вами, — тихо сказал он. — Связано с вами, — и, обессиленно сгорбившись, опёрся на трость. — Но куда? Куда переводятся стрелки? Неужели в забвение? Вы сдвинули плиту вечности, где в бездонности её глубин тысячелетия не могли сойтись воедино потревоженные страницами. Ни в ком. Неужели и вас через сумрачный лес? Неужели им удалось? А как могло бы быть! Как вставало солнце! Какой пробивался свет! Где же ты, Звезда Утренняя дня безвечернего? Ускользающая! — И голова его снова затряслась.

— Подождите! Ну подождите же! — крикнул Сергей. В его глазах тоже стояли слёзы. — Не может такого случиться! Неправильно всё это! Не сошлись они ещё! Не должны мы остаться без помощи! Не можем… иначе… На всё, на всё есть своя цена… я готов, то есть мы, мы… должны, обязаны… — он снова осёкся, будто лихорадочно нащупывал выход, не в силах сделать его видимым.

Убеждённость в собственной вине происходящего, делающей его одного ответственным за обстоятельства, что привели сюда не только нежданных гостей, но и охваченных ужасом людей, глухой, беззвучной болью терзая изнутри, выплеснулась на лице. И эта вина за желание лучшего, за благие намерения и такое же собственное бессилие перед их результатом заставляла уже самого Сергея вдруг почувствовать шрам на щеке ото рта к самому уху, и красный платок в невидимом кармане, и треск цветных стёкол, разлетающихся по полу из его собственных очков. И это уже он спускался в подвал, ведя за руку старуху в красной кофточке, уже он насиловал каждый день свою совесть, сливаясь со спешащими к нему все новыми и новыми Регондами и красностёклыми, помощниками и аксельбантами. С целыми легионами пишущих, рисующих и снимающих. С флагами и призывами, чьи труды и лозунги те, первые, мёртвой хваткой сжимали в руках. С массой других, незнакомых Сергею людей, чьи судьбы он только планировал вовлечь в этот круговорот событий и которые обрели реальные очертания, наматываясь на уже неподвластные ему чужие веретёна судеб. И, слушая удары таинственных маятников, со злорадством тянули к нему руки.

Казалось, вихрь событий, захватывая всё на этом свете, рвался к книге, самой дорогой и самой последней женщине в его жизни, которую любил и прижимал сильнее и сильнее. Прижимал, одновременно чувствуя над собой страшную тяжесть треснувшей мраморной плиты Кановы, и уже собственное сердце, чернея, глухо отдалялось в его настоящую жизнь, но совершенно с другим человеком.

Мысли, как слова и образы, проходя, проносясь перед ним, спасительно заслоняли направленные на него и полные надежды взгляды. И эти, в пещере, и остальные, всех смеющихся, любящих, расстроенных и снова смеющихся, и снова любящих людей. Но которые уже убивали, топтали и насиловали. И укрыться от них, как и от самого себя, можно было лишь на мгновение. Сергей очнулся.

— Так что же главное? — тихо повторил он свой вопрос.

— Главное? А ты покажи им свое левое запястье! Как тебе результат сотен страниц? — сталь костюма заколыхалась от хохота.

Сергей закрыл глаза. Уже несколько недель две зловещие цифры не исчезали. Когда он пришёл в себя, решив, что всё кончено, безразличие было единственным, от чего ему не хотелось избавляться.

Тем временем голос Грумонда грохотал:

— Что? Зеленеешь? А ты — «Что главное?» Но я отвечу! — Он посмотрел в глубину зала. — Вовсе не то, что собирались поставить вы! — Рука человека в стальном костюме описала полукруг. — К тому же ты, — он снова повернулся к Сергею, — заметил однажды мою способность выворачивать наизнанку ваши замыслы! Желание справедливости превращать в бедствия для миллионов. А воду в ручье желаний — в кровь! Вовсе не таинственная обратная проекция! Непонятная и недостижимая! А вполне видимое и стоящее вас. Истинное отражение! — Грумонд с хищной усмешкой обвёл присутствующих взглядом.

— Послушайте, — прошептал Меркулов, наклонившись к Сергею, — мне это перестаёт нравиться. Может, того, пора домой? Тем более я вычислил убийцу майских детей. Забыл сказать…

— И где же он? — Вопрос дался его знакомому с трудом.

— Был в кнессете. Там, над башней. А сейчас перед нами — красностёклый.

— И что, действительно они погибли?

— Точно. Один сгорел, другого убили, третий покончил с собой, ну, и так далее… Так где ваши женщины? Надо убираться. Кажется, их всего две?

— Две. Но помочь они могут только вместе. А одна очень, очень далеко. — Сергей, не глядя на режиссёра, безнадёжно развел руками. — Впрочем, вы кого имели в виду? — он с удивлением повернул голову, будто смысл вопроса только дошел до него.

— Ну, этих… ведьм.

— А… Так вон они, — и равнодушно кивнул в сторону входа. — Если только громко… — и усмехнувшись, добавил: — И то вряд ли…

Меркулов схватился за сердце:

— Конечно, крикнем изо всех сил, как тогда… Надо же что-то делать!

— Эй вы, о чём шепчетесь? Ведь вопрос задан! — Наблюдавший за ними красностёклый подскочил к мужчинам и, схватив обоих за руки, развернул их к Грумонду.

Тот, усмехаясь, прорычал:

— Смотрите же!

С этими словами, чуть повернувшись, он стал медленно вытягивать руку, словно отталкивая невидимое препятствие перед собой. Огромная, с растопыренными пальцами ладонь торчала из полотна рукава и, казалось, увеличивалась в размере на глазах. Геккон на одном из них, гордо подняв голову, шевельнулся и злобно ощерился. Неожиданно противоположная занавесу стена треснула, и вслед за каменной крошкой на пол повалились глыбы камня, открывая пространство за нею. Почти сразу же все услышали нарастающий ритмичный гул. Меркулов, мельком глянув на Сергея и думая, что это всё ещё сон, приблизился к провалу.

Тот последовал за ним и тут же увидел картину, которая была ему знакома по собственным строчкам:

«То, что происходило в гигантской долине, можно было принять за какой-то магический ритуал, охвативший тысячи людей. Их огромное количество, будто идущие на заклание, делали одновременно одни и те же движения, исполняя неслышимую для Сергея команду. Ритмично двигаясь вперёд, люди слегка покачивались в такт повторяемой одной и той же фразе: «Родился последний мужчина. Родился! Родился последний мужчина. Родился! Слова, переходя в такой же ритмичный гул, вместе с поразительной синхронностью шага вселяли неестественный и зловещий страх в оцепеневшего мужчину. Страх этот, неотвратимо надвигаясь на него, подавляя волю, переходил в кошмар, наполнял изнутри».

Теперь же он наполнял и остальных, втянутых в беду по его прихоти.

— А ты, глупец, думал, в безопасности! Так и не досмотрел концовку! Вспомни красный зонт! — услышал вдруг Сергей и тут же, увидев мелькнувшего сбоку Меркулова, рухнул с обрыва вслед, не успев даже понять, что произошло.

— Держи их! — раздался сверху чей-то крик.

— Хельма! — заорал он.

— Хельма! — отозвалось воплем режиссера эхо.

Через мгновение всё стихло.

Когда пространство посветлело, первое, что увидел мужчина, — бирку с цифрой 218. Он толкнул дверь в каюту и, сделав шаг вперёд, остолбенел: перед ним стояла обнаженная женщина.

— Полетаем? — тихо спросила она, протягивая руку.

— О нет, нет. Только не это! — Сергей в страхе отшатнулся и, наткнувшись на кого-то сзади, остолбенел во второй раз: за спиной стоял Меркулов. Глаза того не выражали и тени удивления.

Он бросился по коридору к лестнице.

— Но тогда часы пойдут назад, в забвение! — Крик Хельмы позади него только прибавил сил.

Взбежав по ступенькам наверх, Сергей выскочил на палубу. Не прекращая отчаянный бег и слыша только шипение переводимых стрелок, он едва успевал читать мелькающие таблички: «в солярий», «только экипаж», «ресторан». «Вот… сюда», — пронеслось в голове.

Беглец резко остановился и, часто дыша, замер, глядя на стеклянные половинки дверей, из которых то и дело выходили спинами пассажиры, с удивлением озираясь. Сергей машинально посмотрел на океан и, к ужасу, увидел, что водная гладь разрезалась кормой! Теплоход шёл назад!

— Вам не нужна помощь? — пожилая женщина, в спину которой он смотрел мгновение назад, поравнялась с ним. — У вас просто безумный взгляд, что-нибудь случилось?

— Поздно, — пробормотал он, оглядевшись.

«…Розовый фламинго, та-та-та-та-та-та, розовый фламинго, та-та-та-та-та-та», — грохот музыки из овального зала второй палубы доносил восторг с ретро-дискотеки. Сергей с усилием открыл дверь, вдавленную сильным сквозняком, и оказался прямо перед барной стойкой. Не без труда, перекрикивая шум подпевающей толпы, ему удалось привлечь внимание — бармен согласно кивнул, и через пару минут он с бутылкой вина и тарелкой сыра, уворачивался от трезвеющих на глазах пассажиров, пробираясь вглубь, ища свободный столик. Таковых не было.

«Так, стоп, приди в себя! Меня интересуют занятые. Не наткнись только на задницы, неуклюже ползущие между ними». — Беглец снова обвёл глазами зал. Неожиданно взгляд остановился на одном. За столиком сидели трое: мужчина с женщиной и… он сам. Осторожно, оставаясь незамеченным, Сергей стал приближаться. Сделать это было несложно — все трое увлечённо беседовали, чуть наклонясь друг к другу из-за громкой музыки. Он уже стоял боком, почти в двух шагах от столика, когда вдруг услышал голос двойника:

— С тех пор я мечтаю научиться играть в бридж!

— О! Это совсем не сложно, поверьте! — радостно откликнулась женщина. — Хотите, мы дадим вам несколько уроков? — Она, улыбнувшись, посмотрела на спутника. Тот как-то странно помотал головой. — Приходите к нам завтра же после обеда. Наша каюта двести восемнадцать.

Двойник согласно кивнул и стал прощаться.

«Подмена! Боже, у меня уже не три дня, а только до завтра. Пошел обратный отсчёт», — пронзила голову мысль. Сергей так же осторожно отступил, развернулся и выскочил на палубу. Океана уже не было. Зато он увидел другое.

Далеко-далеко у горизонта, где бирюзовый край таёжной дали сливался с наступающей на землю темнотой, вверх к небу, растворяясь по мере приближения к нему, вился сизый дым. У костра в белых балахонах по-прежнему стояли шесть человек. Каждый из них по-прежнему одной рукой держал бубен, ритмично ударяя по нему. Эти удары, отдаваясь в кронах деревьев, становились всё громче и громче. Вот уже, перерастая в непрерывный гул, они заполнили весь распадок, уходящий от костра на запад. Там, в глубине распадка, вдоль ручья, что также убегал по низине от грохота бубнов, словно обезумев от притягательной силы страшного звука, раздирая о ветки лицо и ладони, снова трое карабкались в гору. Как и тысячелетия назад, природа разумно покидала то, к чему стремился человек. Годы, следуя предречённому, отчаянно сжались в несколько минут, чтобы те смогли, наконец, услышать призывный бой, не видя ручья, стремящего бег в место, откуда начинала свой путь жизнь. Усилия времени оказались напрасными. Всё было решено. Люди, в который раз, достигли освещенной пламенем опушки.

— Вот они! — крикнул один у костра. Остальные тут же обернулись.

В эти же самые минуты в мрачных подвалах замка Джеймс, странный Джеймс, трясущейся рукой уже протягивал перо его двойнику:

— Я так рад, что всё закончилось к обоюдному согласию, так рад. А то пригрезилось мне нынче… Впрочем, такие случаи бывали. Бывали… — Человечек задумчиво и с сожалением смотрел на гостя.

«Господи, да время просто понеслось вспять!» — резануло в голове. Редеющие удары сердца и покалывание кончиков пальцев бросили его в пот.

— Иногда постояльцы откладывали, — Джеймс дважды кивнул, — да, да, откладывали решение. Но финал всегда был одинаков.

— Всегда? Никаких исключений? — усмехнулся двойник, наклоняясь к книге на старинной консоли.

— Ну, разве что сегодня… пригрезилось… Да, да. Или умирали.

— ???

— Именно так. Зато какая была кончина! Какие похороны! Монументы, оставаясь на земле, вдохновляют до сих пор! Ни первое, ни второе им не было безразлично. Предусмотрено особым дополнением к контракту!

— Да что вы слушаете его! Он же сумасшедший! И представился, наверное, управляющим! — заорал, не узнавая себя, Сергей, краем глаза заметив, как от входа в галерею к ним быстро приближался Роберт. Его знакомый Роберт!

«Боже! Всё пропало! Что делать?!» — и тут же услышал:

— Джеймс, — его старый знакомый аккуратно, но с силой взял онемевшего от удивления человечка под локоть, — иди к себе, Джеймс. Иди, — уже настойчиво добавил он.

Тот, повинуясь, двинулся к лестнице, продолжая смотреть на них.

«Подписывайте, подписывайте, да пойдём. Нас ждут». — Роберт повернулся к двойнику, как будто Сергея не существовало вовсе. Тот снова наклонился к потертой книге…

— Назад!!! — Крик был такой силы, что всколыхнул портреты и, отразившись от стены галереи, взлетел вверх, по лестнице, подбросив и громким хлопком прижав к затылку Джеймса большой воротник камзола. Человечек, словно зная, что так и должно произойти, вдруг развернулся и, сложив пальцы для щелчка, радостно воскликнул: — Я же говорил ей, говорил, что где-то бродит по миру последний мужчина! — Сухой треск его пальцев напомнил Сергею прощальные всхлипывания веток того самого костра на освещённой пламенем опушке. Он рванулся к двойнику.

— Ты дрянь, понимаешь, дрянь! — машинально вспоминая подобную сцену где-то в конце, Сергей схватил мужчину за грудки. — Я убью тебя! Убью!

— Тогда умрёшь и ты, — спокойно, глядя мимо, произнёс мужчина.

— Пусть! Пусть!.. Вся моя жизнь! Вся моя жизнь! Я не хочу! Я никогда не хотел её сделать такой, как у них! Я ненавижу подлость, предательство, надменность, лицемерие! Понимаешь, ненавижу! Заказ убивает творчество!

— Но был подлым, надменным и лицемерным, — усмехнулся тот.

— Это был не я! Это ты! Ты! Всё ты! Я знаю! — снова закричал Сергей. — Ты тянул меня изо всех сил. Такие, как ты, и сейчас рвут людей на части!

Лоб его стал мокрым.

— Но я — это ты, — по-прежнему спокойно ответил мужчина.

Казалось, всё безумство происходящего, вся развернутая на бесчисленных страницах драма вовсе не касались его. Словно роль статиста была самой знакомой, самой отрепетированной в миллионах сцен прежде. Когда-то давным-давно, ещё в юности. На каком-то из первых, роковых поворотов.

Только тут Сергей понял, что держит самого себя. Он ещё раз тряхнул двойника и обессиленно отнял руки.

— Да нет же! Нет! Это ложь! Он, не вы! Посмотрите, у вас выступил пот! У него такое невозможно! — Джеймс стоял уже рядом. — Возьмите! — Он протягивал Сергею нож. — Убейте его! Убейте же!

— Ах ты мерзкий поганец! — выпалил Роберт, сбросив оцепенение. — Удавлю гада! — И, схватив того за шиворот, поволок вдоль портретов, приговаривая: — Смотри, это тоже не он? Внимательно смотри! И это не он? А напротив? Где же, где он тогда? Где он сам? Этот человек, что ли?! — Он выбросил руку в сторону Сергея. — Говори, ублюдок!

Сергей остолбенел:

— Вы что?! — заорал он. — Хотите сказать, что… здесь на всех портретах я?!

— А кто же?! Мы, что ли? Или, может быть, он? — Роберт тряхнул за ворот Джеймса. — Вы, милейший! Именно вы! Раз так вам захотелось… Слишком быстрый аллюр, смотрю, взяли. Станислав с мечами пригрезился? А мы хотели элегантно, без воплей и припадков! Получите! В вашем бестолковом человеческом мозгу даже мысль такая родиться не может! Все мы, слышите?! Все мы внутри вас! И работу выполняем добросовестно! Строго в соответствии с подписанным соглашением!

— Каким соглашением?! — голос Сергея уже срывался. — Я ничего никогда не подписывал! Никогда!

— А это что?! Что тогда это?! — Он отбросил человечка в угол ниши напротив, указывая туда же. Тот, к изумлению мужчины, начал всхлипывать и, постепенно затихая, растворился в каменной кладке. Видение, проступившее на месте исчезнувшей стены, было Сергею знакомо.

«Проклятая галерея». — Он помнил, что поднимался всё выше и выше. И тут, как и тогда, заметив числа на стенах, понял, что снова оказался там, как и в роковую ночь. Под каждым факелом, на каждом повороте желтоватой бронзой отливали цифры. «Семьдесят семь, семьдесят восемь, семьдесят девять, — как заклинания, начал бормотать он, приближаясь к каждой из них. — Девяносто один». Отражение факела в металле вдруг вспыхнуло, ослепив его. Сергей остановился как вкопанный. Через пару секунд зрение вернулось. «Впереди поворот налево. Что происходит? — мелькнуло в голове. — Назад хода нет. Помни, только вперёд. Стоп! Надо перестать так думать! Надо всё изменить! Я ведь помню, что впереди! Но куда? Обратно нельзя! Хорошо, пусть это будет просто девяносто первая галерея». Он неуверенно сделал два шага и осторожно, всматриваясь в глубину тоннеля, повернул за угол. Тот резко уходил вниз. Сергей, всё ещё тяжело дыша, ускорил шаг. Бежать стало легче. Неожиданно слух уловил нарастающий скрежет. Как и его сердце все эти годы. Словно несмазанное колесо телеги скрипело и стонало при каждом ударе обруча о камни неровной дороги. Он замедлил бег. Частое дыхание и стук крови в висках не давали прислушаться и определить, где находится источник странного звука. «Или это лишь галлюцинация?» — Его бы не удивило ни то, ни другое. Сергей почти перешёл на шаг. Нет, звук уже слышен был отчётливо. Впереди забрезжил свет следующего факела. Стало светлее. Своды и стены начали странно расширяться, превращаясь в некое подобие каменного мешка. Вдруг он остановился как вкопанный. Прямо перед ним, в колеблющихся тенях от факела за спиной, стоял человек. Помещение, если так можно было назвать то, что было перед глазами, разделялось уже на две галереи, идущие в стороны. Вот оттуда-то и раздавался скрипучий звук, теперь уже явно нарастая. Маленький рост незнакомца что-то напомнил ему. Тот сделал шаг навстречу. Сергей охнул — перед ним стоял Джеймс. Человечек шагнул ещё ближе. И тут Сергей заметил в его руке нож.

— Вы обещали… Помните, вы обещали… К тому же такова плата за то, что произошло только что… Ведь ваш двойник жив… — пролепетал тот и, положив оружие на ладонь лезвием к себе, трясущейся рукой протянул ему.

— Какая плата?! Что здесь произошло?! — потеряв самообладание, закричал Сергей и, всё ещё находясь в шоке, попытался сделать шаг назад. Ничего не вышло. Чья-то неведомая сила сковала его. И вдруг, к собственному ужасу, он медленно взял нож и тут же, не понимая, что делает, и вообще происходит ли это на самом деле, изо всей силы ударил им стоявшего в грудь. Отчаянный крик маленького человечка разорвал тишину. Но кошмар только начинался. Остекленевшими глазами Сергей видел, как его рука, с трудом вырывая клинок из тела несчастного, снова и снова по чьей-то незримой воле продолжала наносить страшные удары. Наконец тот рухнул и простонал:

— Вот так… Сережа…

Он знал, что будет дальше. Знал, как кровь совершенно чужого человека может показать совпадение ритмов сердца каждого живущего на земле. И живших… и только собирающихся… В чём давно уже не сомневался. Сомнением было, к кому отнести себя. Не Гамлета выбор стоял перед ним, а вопрос причастности к человеку.

Но тут в проёме галереи показалась телега. Возница, сидящий впереди, с кнутом для невидимой лошади и в натянутом по самый нос капюшоне, угрюмо произнёс:

— Готово? Бросай сюда, — он кивнул назад. Остолбеневший Сергей машинально перевел взгляд на телегу. Там, на смятом брезенте, по-прежнему лежала куча камней. В это же мгновение он почувствовал как его рука, сжимавшая секунду назад нож, держит что-то холодное. Пальцы медленно разжались — в ладони был камень.

— Кидай, чего медлишь. Обычное для тебя дело. — Возница медленно стянул капюшон. Мужчина отпрянул. Это был не его двойник, а совершенно другой человек. Тот самый парень в серой тройке, которого оглушила Софи. Кровь ударила в голову. Руки затряслись.

— Я тоже ты, хотя и не похож. Но раз… уже знаешь… смысла менять лицо нет. А остальное… как прежде… Убедишься? Откинь брезент. — Он кивнул за спину.

— Нет… — прохрипел Сергей.

Возница спрыгнул с телеги и, сделав несколько шагов, остановился у всё ещё тёплого тела.

— Следующий — ты. Пришёл час. С назначением! — И, не глянув на Сергея, присел на корточки. — Прощай, Джеймс… старый служака. Ты был добр ко всему на свете, а этого в нём, где культура тела, как и устрицы, дороже совести, не прощают. — Парень медленно повернул голову к стоявшему и со злостью добавил: — Но я знаю, добряк, ты рад, что вырвался из плена этого чудовища. Оставил его страницы. Ушёл достойно. Пропали… пропали Станиславы с мечами.

— Так кто же мешает вам? — заорал Сергей. Вены вздулись у него на шее. — Я знаю! Конечно! Проклятые устрицы! А ещё красный зонт и женщины! А улитки? Где ваши улитки и прочие гады? Опомнитесь! Я ведь всё переписал! Но это я! Кто же вам, вам самому мешает идти по первому замыслу? Ведь положено на страницы! Не вырубить и не сжечь! Неужели совесть? Откуда она взялась? Или мне снова делать за вас выбор? Умирать всякий раз заново? — Голос его ослабел. — Уже не могу… Есть и мой предел…

— По первому? Я ничего не помню! — возница подступил к нему.

— Да как же… сонный стол в библиотеке, а вы не спали. Я останавливал вас… а вы не слушали… — В глазах появились слёзы. — Я кричал, умолял вас…

— Метро?! — вдруг выкрикнул парень. — Вагон!

— Конечно! Ну же!

— Встретим с местью Новый год?!

— Нет! Вместе! Только вместе!

— Я вас принял тогда за чокнутого!

— И не ошиблись! Берите быстро мою рубаху! Пусть вас примут за другого. Я как-нибудь выкручусь!

Сергей рванул ворот и лихорадочными движениями начал расстёгивать пуговицы, одна из которых почему-то оказалась ледяной. Машинально глянув вниз, увидел, что та была неправильной формы, большая и толстая. К тому же отливала металлом. «Ах ты… всё-таки прилипла! А я… я-то ищу причину», — мужчина с силой рванул пуговицу и бросил её на землю. Рубаха треснула и обнажила маленький крестик с равными и странно широкими крыльями лучей.

— Здравствуй, — не веря своим ушам, услышал он.

И тут же понял, что должен делать.

— Держи! — снимая крест, выпалил Сергей.

Тот медленно, словно не веря, протянул руку. Она тряслась.

На ладони двойника в блеске факела на чуде из Халкидики заиграли огоньки света. Парень с силой сжал кулак.

И тут случилось неожиданное. К собственному изумлению, Сергей стал медленно поворачиваться назад. «Там же те, преследователи! — мелькнуло в голове. И тут же прогнал коварную мысль — они ведь и хотят, чтобы ты так думал! Назад. Только назад, к цифре девяносто один! И налево, уже оттуда!» Ясность, что это единственный шанс, придала ему силы. Сергей бросился обратно.

— Спаси тебя-я удача-а-а! — протяжный крик двойника утонул в глубине тоннеля. Настолько протяжный, что, пока он длился, беглец успел заметить исчезающую кровь, которую заглатывали раны Джеймса. Успел увидеть, как тот поднялся и, удаляясь спиной в сторону разваливающейся телеги, улыбнулся ему, едва заметно помахав рукою.

Никто, кроме троих в этой страшной галерее, не понял ни обратного смысла бега первого, ни счастливой улыбки маленького человечка.

* * *

Этой ночью Сергей проснулся от ощущения, что кто-то копошится под одеялом. А когда откинул его, увидел сотни гекконов. Ящерицы, расползаясь по телу, с чавкающим звуком поглощали его плоть. «Пусть, ведь не моя, — подумал он спокойно. — Теперь не мне носить одежды кожаные. Другим. Тем, что рвут их друг у друга».

Плоть таяла на глазах. Наконец остались одни кости. Поражаясь спокойствию, успел заметить, как и они за секунды исчезли. Огни теплохода погасли.

И вдруг он увидел последнюю ящерку. Та с удивлением глядела в пустоту, словно понимая — осталось ещё что-то. Чего увидеть и поглотить она не в состоянии. И, очарованная, вдруг улыбнулась.

Сергей проснулся. Счастливым. В первый раз.

ЦДЛ

Первый поставил стакан и продекламировал:

«…Залив слезами сцену,

Он общий слух рассёк бы грозной речью,

В безумье вверг бы грешных, чистых — в ужас,

Незнающих — в смятенье и сразил бы

Бессилием и уши, и глаза.

А я…»

О чём вы, друг мой? И унынья стража

Порой задремлет. И тогда восходы

Вновь озаряют горизонты страсти,

Как солнце радостью погасший небосвод.

Но разве страсти он подобен… Гамлет?

— На что это пробило вас, любезный? — второй вытер рукавом рот.

— На правду! Во всём сегодня наступает правда!

— Вот те раз! Что же вы опять такого натворили, если к Гамлету последние пять строк не имеют никакого отношения?

— Поймали. Мои вирши. Зато эти имеют: «Выходи замуж за дурака, потому что умные хорошо знают, каких чудовищ вы из них делаете». Ехал, ехал я в лифте и задумался: в том ли?

— Тяжёлая перспектива. Ведь лифтом пользуетесь каждый день? Правда, я тоже не люблю лестничных маршей. Мне по душе совсем иные марши. Зовущие в будущее. Если вас это успокоит.

— Бросьте. Мы сегодня жрём, пьём и спим, покрякивая в удовольствие, благодаря человеку, спасшему в Миллениум город. Сейчас же меня успокоил бы портвейн из Массандры, белый, под серенаду Шуберта. И за такой выбор спасибо ему же. А вот что успокоит и примирит с будущим, как-то не удосужился… Впрочем, точно не новомодные диссиденты.

— О! Я могу сказать вам с точностью!

— Любопытно…

— Смерть.

(Из разговора двух интеллигентных пьяниц)

Последний градоначальник Ялты сидел в своем кабинете, задумавшись. Из окон открывался прекрасный вид на крымскую яйлу, которым любовались его взоры на протяжении трёх лет. Но ни чудесная картина летнего вечера, ни журчание реки рядом с мэрией, той, что брала начало в темнеющей пропасти урочища Уч-Кош, не добавили хорошего настроения. Сегодня по пути на службу, одев темные очки и парик, чего никогда не делал, он увидел множество незнакомых лиц. Незнакомы они были ему по отсутствию улыбки, с которой неизменно обращались к градоначальнику помощники и окружение. Остановившись на мостике через реку, мужчина задумался над причиной. Впервые. Как и парик над сегодняшним поведением хозяина. Он, парик, до того привык к хорошему обращению дома, что не понимал, отчего потревожен; равно как и стоявший над водой никак не мог взять в толк, отчего люди, улыбавшиеся при его встречах с ними, сегодня так грустны, а некоторые и крайне. Может, они расстроены? Может, тем же, чем и я? А надо заметить, настроение градоначальника было испорчено одним: утром он вспомнил, что истекает последний год правления.

День прошел ужасно. Само собой, мужчина, в общем-то, неплохой по сути человек, не принял никого и не решил ни одного вопроса, которые, если честно, стали ему надоедать, ибо казалось, что он уже с год назад или два решал подобные. Но если думать так, рассудил градоначальник, то и дела за эти годы не сдвинулись ни на йоту. А такой вывод лишь более омрачил бы настроение, поэтому он решил остановиться на слове «казалось». Вспомнив чудесное слово, так часто выручавшее его, мужчина слегка воспрянул духом и, снова натянув парик, покинул кабинет, желая прогуляться и подышать морем. Благо для этого нужно миновать всего два фонтана, один из которых, у мэрии, не работал так давно, что никто уже и не помнил. Этот бедняга не занимал внимания его предшественников. Не тронул и нынешний, справедливо рассудив, что лишняя тайна, покрывающая дела, обязательно добавит загадочности и уважения граждан.

«Пусть лучше обсуждают это, чем…» — мужчина отогнал неприятную мысль, вспомнив, что все персоны на портретах главного кабинета непременно увязывали два понятия: тайну и уважение. Первое означало недоступность, а второе — признание. Градоначальник никогда бы не сказал о женщине: «она пораскинула умом», ведь, как и прежние, считал ум чем-то враждебным изящным атрибутам власти. Особенно настораживало именно это слово. Зато табличка на кабинете всегда была объектом пристального внимания атрибутов. Он, по настоянию, даже обзавелся евростремянкой и сам прибивал её на дверях всех вотчин, делая им приятное. «Как мало нужно женщине», — думалось наивному под стук позолоченного молоточка.

Воздух действительно был свеж, в отличие от идей и дум, посещавших последнего мэра на протяжении трех лет. Убежденность же, что дело в кабинете, где приходилось размышлять, успокаивала его все годы. И надо заметить, небезосновательно. Миновав красивое здание, примыкающее к почте, — бывший «Азово-Каспийский банк», где Шаляпин когда-то, при национализации, потерял свои деньги, мужчина подумал:

«Вот главная причина обиды знаменитости на власть! Вот почему он не вернулся в Россию. — И с удовлетворением заключил: — Ну, я-то из этих не тронул никого. Да что там, прощал всё! Опять же, послушание. По первому зову, на день чиновника… Хм, — он даже усмехнулся. — Мелковата братия… не та порода. Как там у Лермонтова: «Да, были люди в наше время…»

Через несколько минут он достиг ратуши и с удивлением оглядел толпу перед ней:

— Что вы делаете здесь? Кто позволил? — И, стягивая парик, нахмурил брови.

— Там идёт суд. Над капитаном очень дальнего плавания, — ответил полицейский и тут же, узнав градоначальника, зажал рукою рот.

Тот проследовал внутрь.

Прокурор был спокоен:

— Подсудимый забыл, что нас сто шестьдесят миллионов. Просто забыл… — он почесал щёку. — И потому прошу снисхождения…

— Позвольте! Позвольте! Это моя роль! — адвокат почти вывалился из-за стойки.

— Что поручено, то и говорю. — Бывший советник первого ранга невозмутимо поправил очки. — Снисхождения! — повторил он. — За то, что не допустил в кают-компанию сильных духом, кои зовутся в народе личностями из страха потерять мостик… — Ну, это по-человечески понятно… — пробормотал прокурор, перевернув страницу и высморкавшись, — где же конец? Ага… а также, принимая во внимание национальную русскую черту… боже, кто это написал? Прошу приговорить…

Градоначальник захлопнул дверь. Парик занял свое место.

Пройдя ещё немного, он остановился, увидев необычную картину: на роскошной набережной Ялты, напротив короткой аллеи, ведущей к самому лучшему театру, стоял в тот вечер одинокий режиссёр. Как известно уже читателю, Меркулов стоял задумчиво, глядя сквозь массу людей, обтекающую его тело с двух сторон, и молча протягивал им флаеры. Зеленоватые бумажки быстро расходились по рукам.

Градоначальник подошёл ближе.

— Я узнал вас, даже в парике, — проговорил режиссёр. — Наконец-то. — Он вздохнул и, улыбнувшись, протянул тому жёлтую бумажку.

— Что это? — продолжая удивляться, спросила власть.

— Тоже приглашение.

— Но почему не зелёное?

— Вам рано в театр. Вам в храм.

— Но я довольно часто бываю там. Когда положено.

— Увы. Холодный, самодовольный педант, регулярно посещающий церковь, может быть гораздо ближе к аду, чем проститутка. Это не о вас, — поправился режиссёр. — Слова британского священника. Разве не согласны?

— Да что вы говорите такое?! Возмутительно! Я прикажу немедленно удалить вас с набережной! — оскорбился градоначальник. — Эй! — крикнул он полицейскому. — Немедленно очистить помещение! Тьфу, мостовую!

Но тот даже не среагировал. Им не поручалось реагировать на возмущение простых граждан. Да и реагировать на новое обращение пока не привыкли. Люди же, не узнавая кричавшего, покатывались со смеху:

— Посмотрите на этого чудака, — восклицали одни.

— Наверное, он сумасшедший! — выкрикивали другие.

— Сходите. Там, в пятницу, будет особый духовник, не пожалеете, — услышал мэр тихий голос позади. Незнакомец наклонился почти к самому уху. Оттолкнув человека, мужчина сдёрнул парик с головы и крикнул:

— Это же я! Вы что, не узнаёте?!

Но полицейский был уже далеко. Люди же, сначала замолчав, быстро поняли, что камер никаких нет, ни стрекочущих, ни с решётками, и тут же начали задавать самые главные вопросы, а не те, что готовили раньше и к встречам.

— А правда вы слепой? — спросила пожилая женщина, у которой полицейские забили в околотке сына до смерти. — Нас, матерей, уже тысячи, милок, — добавила она виновато, словно извиняясь за неприятные тому слова.

— Да нет, он, наверное, глуховат, — сочувственно проговорил молодой человек в дембельской форме с перебинтованной рукой. — Может, видит, но не слышит? Может, оттого виновные в наших бедах и не могут никак потерять доверия?

— Что хотите, такой же инвалид, как и мы, — с жалостью посмотрев на градоначальника, прошептал совсем ещё мальчик со следами уколов на запястьях и, заплакав, добавил: — Мамка-то моя совсем спилась, слышите, дяденька? Работу отобрали, папка умер, теперь вот и мамка… — Лицо его исказилось от боли, и он закрыл его руками.

— Не слышит… Откуда? — раздались сокрушённые голоса.

— А читать-то умеет? — неуверенно спросил кто-то. — Вон и в газетах пишут.

— Не дают, наверное.

— Наверное… наверное, не дают. Ох, беда, беда… знать, судьба такая… на инвалидов, — раздались приглушённые голоса, и люди угрюмо начали расходиться.

— Да разве ж бывает такое? — крикнул им вслед удивлённый градоначальник. — В моем-то городе!

И он не лгал. Напомним читателю, что, будучи неплохим человеком по сути, он ни за что, зная об услышанном, не вёл бы себя так вальяжно, как делал это под стрекот камер. Ну, не позволил бы. Потому что посчитал бы такое неуместным в убитом прежними городке. И точно поменял бы убеждение, что осанка и покровительственный тон добавляют авторитета.

— Сходите, — услышал мэр уже знакомый голос. — Духовник особый.

Он вздрогнул:

— Значит, особый? А… что я скажу жене? Жене-то как объясню? — вспылил мужчина, снова натягивая парик.

— Она должна быть готова разделить участь, иначе это не жена, а так… И пойти с вами до конца. До самого конца. И не как те, что «последуют за мужем на каторгу и испортят всю каторгу». Мне почему-то кажется, она готова…

— Вы полагаете? — несколько спокойнее произнёс мэр, в третий раз за день натягивая парик.

— Да… Прочла письма к Смирновой, человеку любящему не только Ялту, но и людей. Втайне от вас. Да и двадцатое ноября. Теперь она боится ещё и Бога.

— Боится? — градоначальник задумался. — Да никого она не боится!

Прямо напротив кордона «Грушевая поляна», над ущельем, разделявшим оба склона, темнеющим в вечерних сумерках исполином возвышался фиолетовый утес. Степан Тимофеев, старший егерь кордона, стоял на крыльце своего лесного жилища, вглядываясь в размытую закатом линию контура скалы.

— Чего там, дядя Степан? — спросил подошедший с вязанкой дров молодой человек лет тридцати.

— Да вроде как костёр… или мерешкуется… вон на вершине, глянь. — Он указал в сторону утеса. — У тебя глаза-то помоложе.

Молодой человек повернул голову и несколько секунд стоял прищурившись.

— Я дрова свалю, вынесу бинокль, — бросил он и, ловким движением ноги поддев дверь, скрылся за нею. Ещё через минуту старший егерь отнял бинокль от глаз и выругался:

— …твою мать. Опять! Одиннадцатого августа. Как в прошлом годе! Сушь-то какая стоит. Не ровён час пожар. Махом схватится. — И, сплюнув, добавил: — Надо идти. Ты, племяш, можешь посидеть… я и сам, не впервой…

Парень, глядя в окуляры, пробормотал:

— Точно костёр. Да как же вы один-то, дядя Степан? А я на что? Щи варить? Так есть кому, — и, натягивая куртку, добавил: — Вот козлы…

— Тише, ты… Не зли их.

Парень недоумённо почесал затылок.

Через час они уже шли по дну ущелья вдоль по речушке, которая скатывалась откуда-то с гор, не замечая, что одна нарушала опустившуюся на урочище тишину.

— Вот, переход и дорога наверх. Минут тридцать… и будем там.

Степан, сноровисто не по возрасту прыгая с камня на камень и тем указывая дорогу племяннику, перебрался на ту сторону.

Ветки сухо и недовольно потрескивали, отбрасывая от себя язычки пламени, словно бесконечно повторяя: «Отстань. Надоел. Ну что ты вяжешься и вяжешься… спать давно пора…»

Если бы на Сергея кто-то посмотрел со стороны, то с удивлением обнаружил бы, что пламя почему-то не отражается в очках, как происходило всегда и во все времена. У каждого зажжённого костра. Пусть не в стеклах, так в глазах. Здесь ничего такого не было. Как и тепла. Огонь, казалось, затухал, приближаясь к лицу, освещая лишь усталость и шевелящиеся губы:

— За германиками будут швейцарики и румыники. Умрут и никасы, и придут фикусы. Уйдут Сергеевы, появятся михеевы и всякие хеевы. Как оставили нас чеховы, уступив дорогу греховым, смеховым и бреховым. А на смену бжезинским выплывут… чеширские…

Он бросал в огонь один за другим белые листы бумаги, которые, вспыхивая, каждый раз освещали редкие кусты поодаль.

— Вот видишь… и ты мёрзнешь. Так и не согрелся. Присоединяйся к толпам обмороженных. Помнишь? Только не вздумай бросать ворохом, теплее не станет, — услышал Сергей. — А огонь не удержать, урочище загубишь.

— Уйди. Я хочу остаться один. Ты своё сделал. Нового ничего не скажешь.

— Ну почему? Могу даже облегчить. Вот, к примеру, полотна, краски тепла вообще не дают. Да и жгут их реже. А сейчас вообще никто. Чудаки. Зачем пишут? Камин не растопишь… мешков не сшить — хлеб завоняет.

— Козлячья у тебя всё-таки логика, копытный. По ней театралам и балетным вообще жечь нечего. А как же плёнки? Записи? Там ведь не только «Щелкунчик».

— Так то давно было. Подарки будущему, чтоб не сбилось. — Голос хохотнул. — А после, ну, твоих современников… чуешь? Пару веков назад и мечтать не мог о такой помощи самих тварей. Да ты не отвлекайся, жги, жги.

— Никак, рад?

— А то! Не каждый раз вот так, без договора…

Степан Тимофеев, обозлённый и усталый после долгого подъёма, тяжело дыша, подошёл к самому костру:

— Что же ты делаешь, парень? Посмотри, трава вся сухая. Полыхнёт, охнуть не успеешь! Заповедник ведь. Единственный на земле. На каждом шагу написано. То есть… у самого же на страницах.

— Уч-Кош? Заповедник чего? Зла? — Сергей бросил в огонь пачку листов. Сучья затрещали с утроенной силой. Мужчина с племянником отпрянули назад. Только сейчас они увидели, что горит рукопись.

— Э-эх! Что же вы, другого места не нашли? — уже с сожалением произнёс егерь. — Заповадились жечь здесь. Третий в этом году, — и участливо пододвинул ногой вывалившуюся из костра ветку. — Дай-ка, — повернулся он к племяннику и, протягивая сидящему саперную лопатку, сухо сказал: — Догорела уж, давай закапывай угли землей… да пойдем. Поди, фонаря-то нет. А тебе к морю. Им всегда к морю, — егерь кивнул спутнику.

— Откуда вы знаете, что передо мною был «Суходол»? — Сергей с удивлением посмотрел на него. — Ах да… вы же народ. Тогда продолжайте.

— Да уж известное дело… ещё дед рассказывал… и отец предупреждал не трогать вас. А как не трогать, вот в запрошлом годе вишь какой пожар устроили, чуть как двадцать годков назад не полыхнуло, — он указал куда-то в темноту. — Всё ущелье… как днём! Бесы-то все повыскакивали из нор. Выли недели две… видать, чего-то там у них сгорело.

— Да вы что? — Сидящий вскочил. — Вы уверены?!

— Как не знать? Известная история. Место-то клятое. Так что давай, гаси…

Сергей вдруг наклонился, выхватил из рюкзака огромную стопку бумаги и тут же швырнул её в костер. От ослепительно яркой вспышки стоявшие отпрянули назад.

— Да что ж ты наделал! — закричал егерь, заслоняя лицо рукой. И тут же испуганно присел: голос двоился. Как будто не только он, а ещё кто-то выкрикнул эти слова из темноты. Мгновения растерянности было достаточно. Пламя, стремительно расползаясь во все стороны, делало все дальнейшие усилия людей пустыми.

— Пойди сюда, смотри! Опять урочище горит! — жена градоначальника, стоя у открытого окна, смотрела на горы. — Послушай, а какая певица поёт сегодня в «Юбилейном»??

Тот, медленно подойдя и тяжело вздохнув, произнёс: — Может, хоть в этот раз дотла… — Да какая там певица… двенадцать раз подряд «Как упоительны в России вечера».

— Это по новому закону, что ли?

— Дура. Я же снёс-таки дом в усадьбе графа Мордвинова… С масонским гербом на балконе. Того, что голосовал против казни декабристов.

— Ты с ума сошёл! Значит, «Лакримоза»! — жена отпрянула от него, изменившись в лице. — А как же орден?! Повесили ведь!

— Кого?

— Парик! Парик у одинокой кровати! — женщина с издевкой посмотрела мужу в глаза. — Возьми себя в руки!

— Кто? Кто ты?! — в ужасе заслонился от неё мужчина.

— Вы жестоки ко мне, — вдруг услышал Сергей, обнаружив себя снова стоящим в зале своей квартиры.

Почему-то спокойно, не удивляясь происходящему, он повернул голову. В кресле у камина сидел человек. Обычный человек в обычном костюме. Лицо разглядеть в полутьме было трудно.

— Кто вы?

— Не спрашиваю, помешал ли, — гость словно не заметил вопроса. — Знаю, помешал. Но выхода нет… Ущелье в огне. Жестоки… и не только уже ко мне, — задумчиво повторил он. — Ваши строки, разбегаясь, падают не минутным дождем и проникают в почву… а удобрял её я. Столько потрачено… и чтоб так… Да вы присядьте, присядьте, — незнакомец указал на второе кресло. — Застать нигде не могу. Из леса исчез, аки ангел, — он невесело усмехнулся, — из замка упорхнул, в присутственных местах долго не задерживаетесь. А время идёт. Летит, вы правы, прямо мчится! Так что уж извините, коли не желанен.

Сергей опустился в кресло и, вглядевшись в гостя, остолбенел:

— Это было! Уже было! Прочь, наваждение! Не погасите! Я сжёг ваши норы!

Он очнулся. Наступал четверг.

Богданов Юрий Николаевич, секретарь Союза писателей, с утра находился в прекрасном расположении духа. Непонятно почему. Как и однажды, если читатель помнит, проснулся и другой персонаж, также в отличном настроении. Правда, отчего пробуждение того другого было приятным, указывалось неопределённо: «…возможно, частью от того, что никаких планов на понедельник не было, а частью просто потому, что солнце уже встало и, заливая роскошные ветви огромной глицинии с цветами ещё какого-то дерева, заставляло думать только о хорошем». Тем не менее близость настроений, времени и страниц значит порой больше, нежели считают некоторые. А вот о месте второго случая — далеком Борнмуте на берегу Ла-Манша — такого сказать было нельзя. Оно, даже при самом богатом воображении, не совпадало с Большой Никитской в первопрестольной, где и находился Юрий Николаевич. Поэтому, когда позвонил Меркулов, давний его друг, предлагая вечерком выпить по рюмке в ресторане ЦДЛ, он, руководимый мыслью, что не место красит человека, ограничился лишь легким сожалением:

— Дороговат не по-литературному.

— Согласен, — последовал ответ. — Однако заливная рыба отменная. Пожалуй, как нигде. Можно, собственно, ничего больше не брать. К тому же на днях я получил… гонорар, так что кое-какая деньга завелась.

— Уж наслышан об успехе, наслышан. Да что успех, триумф! Поздравляю. Хотел спросить, про меня-то чего забыл? А я найти не мог. Все телефоны молчали.

— Да погрузился… в творческую командировку, — как-то неуверенно пробормотал тот.

— Наверное, глубоко?

— Да глубже некуда!

Оба рассмеялись.

— Что ж, по водочке, значит? Ну, так и быть, — подтверждая бодрость духа, согласился Богданов.

— Отлично! Отступим от твоей «Опупей». Как там: «От Москвы и до Сайгона нету лучше самогона…»

И уже искренний хохот друзей заставил улыбнуться даже телефонистку в её утренних развлечениях.

— Кстати, если получится, познакомлю с весьма интересной персоной, думаю, ты будешь приятно удивлён…

Богданов поморщился. Неожиданных встреч он не любил. Среда, в которой проходила его жизнь, все ещё отдавала остатками былого аристократизма, утраченного нанешним поколением, как считал секретарь Союза. Однако и не позволяла бестактности.

— Хорошо. Буду минут пятнадцать седьмого, — уже спокойно ответил он.

— От входа левый зал. Последний столик в углу, у окна. Жду тебя. До вечера, — раздалось в трубке.

Жаркий полдень дал о себе знать сразу после обеда, который длился не более десяти минут. Да и было бы странно тратить целый час на опрятно завернутый супругой кусок яблочного пирога. Удобно расположившись в кресле, Юрий Николаевич задремал. Во сне ему вновь и вновь рисовался профиль маленького бюста Пушкина на столе, который ведущий программы «Визави с миром» Армен Оганесян повернул боком сразу же в начале передачи. И всё бы ничего, но одна странность настораживала Богданова: интервью шло вовсе не так, как состоялось. А помнил он всё хорошо:

— Скажите, вот есть некий удивительный факт. Толстой хотел, желал смерти последние годы. Любовь Орлова на склоне лет признавала, что устала жить. И это мысли вполне адекватных людей. То есть норма? Тема журналистами обходится. Я имею в виду тему причин. Отчего?

— Обходится? Или отчего такое чувство? — Богданов уперся подбородком в ладонь.

— Знаете, вы мне добавили вопросов, — согласился собеседник, — допустим, чувство.

— От разного. У этих двух от разного. Оставим в покое актрису, а вот Лев Николаевич… Устать жить… Какая, должно быть, приятная усталость конца… От понимания трагедии и радости жизни одновременно. Когда отдал всё. И идёшь уже получать. Как первые двенадцать. Кстати, апостол Павел говорил: «для меня жизнь — Христос, а смерть — приобретение… Влечет меня и то и другое».

— Ну, наверное, одиннадцать, — ведущий улыбнулся, — двенадцатый был Иуда.

— Видеть бы, что за занавесом, кроме самого замечательного поклона в мире… — секретарь покачал головой. — А с вами, быть может, кто-то и не согласится. Я знавал человека, который считал, что Врубель получил-таки глаза из чистого изумруда. Да и по поводу Иуды он поспорил бы.

— Вы говорите загадками, но всё равно, отчего же приятная? Усталость жизни?

— Человек начинает себя чувствовать чужим среди мыслящих. Если такое чувство приходит, означает оно одно — ты стал удаляться от мира и приближаться к Богу еще до кончины. Оттого и приятное. Растущее сознание нужности Ему.

— Всё равно, как-то печально выходит.

— Оттого, что «нужность» не посетила вас. Поверьте, большинству она так и останется незнакома. Но это не самое худшее в жизни. Я говорю такие слова не часто. Но всегда, когда вижу отчаяние человека. Это, конечно, к вам не относится. Ведь что бы с тобой ни случилось — это не самое худшее в жизни. Стоит всего лишь оглядеться.

— Но не задумываются! — Оганесян развел руками.

— Оттого и усталость не по годам. Бывает и в тридцать. Рецепт — мои слова.

— Радость, молодость, зрелость. Задумчивость. Желание конца, к тому же приятное. Добавить бы гуманность оглянувшегося, но чего-то не хватает. Вам не кажется, Юрий Николаевич?

— Кажется. Точнее, казалось, пока не понял.

— Чего же?

— Стихов. Своих и жизни. Первые надо перечитывать. Вторые листать. Лечит. Глаза и уши.

— Ну хорошо, — как-то смутившись, произнёс ведущий, — о языке-то мы и не поговорили… — добавил он уже с сожалением. — А времени не осталось… Беда же у нас с русским языком. Скоро не то что писать да читать, изъясняться будем междометиями. Как бороться-то?

— У меня дочка композитор, мы с ней несколько песен сочинили. Я говорю, что раньше писали на стихи, например, романсы. Потом стали писать на тексты, теперь на слова, а будут писать на буквы. Вот и всё, — ответил он.

— Вот и всё, — согласился собеседник.

— А литература — это язык. Что же касается нецензурных выражений, вы коснулись… в начале, явление, думаю, лишь оттеняет недостаток таланта и культуры режиссёра или просто человека. Читайте Пушкина «Анчар»… Читайте Пушкина «Анчар»… Читайте Пушкина «Анчар»… — вдруг начал повторять Юрий Николаевич и, сам удивляясь происходящему, начал делать знаки, указывая на микрофон. Минут пять назад он пояснял, как весь Пушкин раскрывается через одно стихотворение, но к чему начал повторять… терялся в догадках.

Ведущий тут же попытался исправить неловкость:

— А скажите, великий Флобер десятилетия работал над одним и тем же текстом, оттачивая стиль…

— Вот как можно не понимать назначения писателя! Хороший пример. А многие и сегодня ехидно посмеются над запятой, поставленной не там! — неожиданно ответил Богданов.

— Давайте немного отвлечёмся, — предложил собеседник. — Недавно была опубликована книга, в которой утверждается, что ныне иметь талант больше к несчастью, нежели к удаче. В том смысле, что служить можно только «формату». И если, скажем, известному в Европе хореографу современных постановок захочется исполнить то, о чём просит душа, его поправят: неформат.

— Понятно, последнее не принесёт рёва и восторга, как и продюсеру денег. Так что книга говорит правду. Талант на службе не в той армии. Так это проходили. Вспомните, какие дарования служили нацизму! А ведь начинали они вполне форматно. То есть пробивались. Лишь потом поняли соучастие.

— То есть художник не властен над собой?

— Если хочет пробиться. — Богданов поставил локти на стол и сжал замком пальцы. — Понимаете, формат-то не менялся за века. Он один, приемлемый. И создан в шесть дней творения. До начала времён. А то, что требуют, — как раз и есть «неформат». Вызывающий.

И вдруг оба увидели, как знакомый профиль, тряхнув курчавой шевелюрой, требовательно произнёс:

— Да кто же сегодня властители дум? Кто?! И что за слово такое — «неформат»? Кто те отважные, бросившие вызов Богу?!

Оганесян откинулся на спинку стула от неожиданности. Сам же Юрий Николаевич, чему и был крайне удивлён, твёрдо и спокойно ответил:

— Продюсеры, издатели. Кто же ещё?

— На откуп? И что! — воскликнул профиль. — И кому?

— Издателям! Кому же ещё? — вскрикнул Оганесян и тут же осекся, ошарашенно посмотрев на Богданова.

— Опять сребренники?! Да как сподобились на такое?! — профиль обратился в фас и устремил полный гнева взгляд прямо на секретаря Союза: — Ведь сами же писали:

…вода кипела, оплавлялись горы.

Докатывался гром души до звёзд [6].

— Вот так. Александр Сергеевич! — удручённо пробормотал Богданов. — И звёзды на пол с маршалов моих! Простите, — он чертыхнулся. — И злобный дух, в чужую суть вселяся, повелевал… Тьфу…

Он проснулся. Кабинет был по-прежнему пуст, до конца обеда оставалось полчаса. «Забавно, — подумал Юрий Николаевич. Забавно то, что сон нисколько не испортил ему настроения. — А всё-таки романтик среди нас был один, Свиридов. Так чувствовать и передать Пушкина! Надо бы поделиться», — он поднялся с мыслью промять ноги. Уже находясь у двери, мужчина отпрянул: та распахнулась, и странного вида женщина буквально ворвалась в кабинет.

— Да что же это такое! Хоть вы помогите мне! — Она, отчаянно жестикулируя, приблизилась почти вплотную и начала хватать и дергать его пиджак.

— В чём дело, сударыня? Оставьте мою одежду в покое! — вынужденный слегка оттолкнуть незнакомку, воскликнул оторопевший Юрий Николаевич. — Успокойтесь и не кричите, — добавил он громко, не без оснований надеясь, что произведённый шум привлечет внимание соседних кабинетов. А в том, что помощники ему необходимы, он перестал сомневаться с момента нападения на свой костюм.

— Поди, на выпивку-то всегда пожалуйста! — бесцеремонно продолжала голосить женщина. — А как помочь… и всего-то звоночек! Один звонок! Ну что стоит, родимый… — уже жалобно простонала посетительница, пытаясь погладить лацкан пиджака.

Наконец, сообразив, что надежды на помощь только продлят неприятные минуты, секретарь Союза, указав на стул, решительно приказал:

— Сядьте! — И, направляясь за свой стол, добавил: — Вы кто? И что вам нужно? Постарайтесь спокойно и внятно… помните, я ещё не обедал, — разумно слукавил он.

— Да не больше минуты… как дождь… простите, — запнувшись, пролепетала та, садясь и устремив на него чрезмерно накрашенные глаза. В них была уже мольба.

Богданов размяк.

— Чем же могу помочь? — памятуя только что угасшую сцену, как можно спокойнее спросил он.

— Вы же в курсе случая в Пушкинском вчера? — тон женщины стал заискивающим. — Ну, известное всей Москве происшествие? — видя недоумение мужчины, быстро добавила она.

— Вы имеете в виду треснувшую плиту? — поморщился Богданов. Уделять внимание слухам, которые наполняли коридоры здания, где довелось отслужить много лет, так и не вошло в привычку.

— Скульптура. Скульптура, а не плита… но главное не это…

— Ах, оставьте! Вам, очевидно, не помогли, правда, не знаю в чём, наши сотрудницы, и вы решили попытать меня? Так зря. Меня это мало трогает. И вообще, при чём здесь наша контора? И я в частности? Будьте любезны пояснить! — Он уже строго смотрел на посетительницу.

Та нисколько не смутилась.

— Вы же знакомы с Антоновой?

— Директором? — буркнул Богданов, с сожалением чувствуя крушение надежд на скорое окончание разговора. «Как же прекратить всё это…» — начал было размышлять он, но разумность подхода к происходящему прервалась выкриком:

— Именно! Один ваш звонок, и меня допустят к работе с ней!

— С Антоновой?.. — непонимающе вскинул брови секретарь.

— С ваянием! Со скульптурой! Я по специальности реставратор! Уникальный случай! Если бы вы только знали, насколько уникальный… как много в жизни зависит от вашего решения, — затараторила незнакомка.

— Ах вот оно что! — протянул он. — Но почему ко мне? Я вас знать не знаю… Как же я могу рекомендовать… и потом, повторяю, здесь Союз пи-са-те-лей. Ступайте в Союз архитекторов, там… живописцев, театральных деятелей, — нетерпеливо перечислил мужчина. — Я-то при чём здесь? Прошу вас, не занимайте моего времени, — Богданов указал на часы, — я не собираюсь никому звонить. К тому же не настолько мы и знакомы, чтобы тревожить директора музея по пустякам! — отрезал секретарь и привстал, показывая, что разговор окончен.

— По пустякам? У театральных моя подруга. И её просьба успешна, — сухо, но твёрдо произнесла дама, несколько преобразившись: она выпрямилась, расправила грудь, обнажила опустившимся краем красной кофты плечо и с вернувшейся наглостью посмотрела на хозяина кабинета. — Что касается… почему сюда… вы не дали мне закончить фразу, как много это значит в моей жизни… Так вот, на карте не только моя, но ваша! Не ошибитесь! Отказывая. — Женщина, с надменностью глядя на Богданова, откинулась на спинку, барабаня пальцами по столу.

Как ни довлели остатки былого аристократизма, терпение Юрия Николаевича лопнуло:

— Ну, знаете, это уже слишком! Что вы себе позволяете! Выйдите сейчас же! — И Богданов решительно направился к двери.

— Не торопитесь, — посетительница даже не обернулась. — Издатель Сапронов ведь тоже знаком вам?

— И что с того? Покиньте помещение!

— Ну, с этим-то вы на короткой ноге. А за один звонок я хорошо заплачу.

Юрий Николаевич побледнел от гнева. Он выглянул в коридор и крикнул:

— Эй, есть кто-нибудь? Кто-то слышит меня?

— Бесполезно. Никто. Пока я здесь.

Богданов почти бегом вернулся к посетительнице, готовый от возмущения применить силу, которую к противоположному полу не применял никогда.

— Да не волнуйтесь вы так. Деньги предлагать не буду. Зато открою вам, где находится библиотека Ивана Грозного. Не правда ли, плата настолько же достойна, насколько и желанна? — Дама саркастически улыбнулась.

Мужчина остановился как вкопанный. То, что столетия занимало умы и руки тысяч исследователей, ученых и просто авантюристов, предлагали ему просто так. И прямо сейчас.

«Стоп, — остановил он себя. — С чего ты должен верить… этой… Ты её видишь в первый раз. Мало ли взбаламошных и сумасшедших дам бродит по Москве? Успокойся. На прогулку всё равно опоздал. Да какая прогулка!» — Ему почему-то вдруг показалось, что такое может произойти, может иметь место в непростой, но по-своему счастливой его жизни. И вовсе не случайно. Это подспудное ощущение подталкивало выслушать странную визитёршу. Но какой природы было ощущение, с чего появилось вдруг в устойчивом к подобного рода явлениям сознании, явлениям, столь характерным для многих его знакомых, понять не мог. К такому типу людей Юрий Николаевич не отнес бы себя ни при каких обстоятельствах. Но при сегодняшних! Библиотека самого Ивана Великого! Софья Палеолог! Мысли стали путаться, наваливаться на него, что-то шепча и расталкивая друг друга.

— Чтобы снять ваши подозрения, — женщина будто читала их, — взгляните-ка лучше на это. — Из сумки, которая всё время болталась у нее на плече и которую даже с натяжкой нельзя было назвать дамской, она вынула прозрачный целлофановый пакет с чем-то коричневым, напоминающим книгу, положив его на стол. — Это оратории Кальвуса, — предваряя вопрос, произнесла она. — Одна из рукописей.

Богданов машинально потянулся к пакету.

— Осторожно. Сами понимаете, не из киоска напротив! А ещё… — незнакомка сделала многозначительную паузу, — ещё двенадцать терцин Данте. Неизвестных. Настоящий финал «Божественной комедии»!

— Да, да, конечно, — не обращая внимания на последние слова, тот суетливо разворачивал пакет, повторяя: — А сама? Где она? Где вы нашли библиотеку?

— Под опричным замком. Ныне «ленинкой». Не правда ли, пикантное совпадение? — спокойно ответила гостья.

— Двенадцать терцин? Данте? — Смысл сказанного наконец дошел до него. Богданов выпрямился. — Почему вы говорите мне об этом? Я ведь могу… — продолжая разворачивать пакет, выдавил он.

— Да ничего вы не можете, — перебила женщина. — Снесут, что ли, её? — наивно отнеся вопрос к самой библиотеке, усмехнулась дама. — И по вашей просьбе? Не смешите. Пока не предъявите доказательств, пустой звук. А ход я вам открою только после… сами понимаете.

— Конечно, конечно. А что я должен сказать Сапронову? В чём просьба? — Юрий Николаевич заметил, как дрожат у него руки.

— Ничего особенного. Мелочь. Забудете через минуту. Он собирается печатать одну книгу, так нужно попросить не делать этого. Хорошо попросить.

— Какую книгу?

— «Последний мужчина».

— Что-то знакомое…

— Нет. Знакома вам другая.

Богданов поднес к глазам рукопись, поправил очки и что-то прошептал, приглядываясь к названию. Лицо его просияло. Он был готов звонить немедленно. И точно сделал бы так, если бы не расторопный ум, достоинством которого небезосновательно гордился. «Ведь я в институте получил не только диплом», — говаривал он часто друзьям, повторяя фразу из той, «знакомой», как выразилась женщина, книги. «Что-то невелика плата», — неожиданно мелькнуло в голове. И потом, вдруг подделка… с другой стороны, всего звонок. Так… нужно выпросить время».

Богданов поднял голову, протер очки и, стараясь выглядеть спокойным, произнёс:

— Можно ответить завтра?

— Можно-то можно, да только рукопись я вам не оставлю. А хотите убедиться в подлинности, приглашайте эксперта сюда. Лучше знакомого. Если согласны, — гостья впилась в него взглядом, — тогда завтра, в это же время.

Дама, поднимаясь, буквально вытянула книгу из его рук и, к удивлению всё ещё стоявшего в прострации секретаря, не завернув, бросила в сумку. Когда дверь захлопнулась, Богданов выдохнул, перевел взгляд на оставшийся целлофановый пакет и только сейчас прочел странную надпись по его диагонали: «Явор!»

Договорившись с экспертом, Юрий Николаевич принялся звонить Меркулову с надеждой отменить встречу. Но безрезультатно. Наконец, почти отчаявшись, пришёл к выводу, что тому будет небезынтересно узнать его утреннее приключение. «А там и совет какой даст», — разумно заключил мужчина и попытался заняться делами. Но всё валилось из рук. Проведя остаток дня в некотором возбуждении, он ровно в шесть покинул кабинет. Благо ресторан находился в трёх минутах ходьбы.

Поздоровавшись со швейцаром, который стоял почему-то в холле, прямо за парадной дверью, и подойдя к входу в роскошный зал, Юрий Николаевич невольно сбавил шаг, любуясь резным великолепием карнизов, балясин и потолка. Множество других деталей интерьера, так украшавших и без того исторически памятное место, были отнюдь не характерны для подобных залов современной Москвы.

Двое мужчин, со знакомыми манерами послезакусочного поведения, но ещё держась в традиционных рамках, проследовали мимо, покидая помещение.

«Ты… не… не был в ресторане «Золотой рог»? Краба камчатского порубят на салат… и готово! — услышал он за спиной. — Не был? Тогда ты не видел Владивостока! Смотри, жизнь коротка.

— Неправда. Жизнь бесконечна. Ведь никто и никогда не видел своего конца, — возразил второй.

— Хм, интер-ресная мысль! Так идем?

— Да он же… далеко!.

— Не беда! Сейчас зайдем в этот… ваш… «Якорь», и я расскажу тебе о нём, о… — говоривший сделал паузу, — о первом лучике солнца, бегущем к тебе… — он икнул, — по океану.

— Не… домой. Я уже готов. — заупрямился второй.

— А давай э-ти-мо-логически разберем слово «готов»! И я докажу тебе, что рано! — не унимался первый.

Юрий Николаевич улыбнулся. Впервые после обеда. «Наш брат и там…» — машинально увернувшись от не слишком устойчивой походки друзей, он быстро прошёл к угловому столику. Меркулова ещё не было.

Уткнувшись в меню, Богданов просидел минут десять под льющийся откуда-то сверху «Грустный вальс» Сибелиуса, пока не понял, что думает о другом.

— Вот и мы, — нарушив его мысли, из-за спины нарисовался Меркулов со среднего роста мужчиной в очках, который, приветливо улыбаясь, протягивал руку:

— Сергей. Ныне обладатель свободно оплачиваемой профессии.

— Юрий Николаевич. Секретарь Союза… наверное, Василий Иванович уже успел?.. — И в ответ на утвердительный кивок добавил: — А вас, простите, по батюшке?

— Не стоит.

— Ты уже заказал? — прервал диалог Меркулов.

— Да нет, — чувствуя некоторую неловкость от настойчивости друга, произнёс Богданов. — Здесь столько водок, давайте вместе.

— Надо брать импортную, только не «Смирнов», — уверенно сказал режиссёр.

— Отчего такая непатриотичность? — Богданов с упрёком посмотрел на друга.

— А передача по телевизору? Ба! Ты же не смотришь! Там дама, доктор наук, между прочим, говорила, что даже спектральным анализом нельзя определить исходное сырьё для спирта. Можешь представить, какие возможности открываются перед водочниками! Ведь из навоза можно гнать! Закупают всякую дрянь по всей Руси-матушке. Понятно, что не качество, а цена — решающий фактор. За рубежами левый спирт исключён — отнимут лицензию, а значит, бизнес. Так что сам понимай. Чуть дороже, да и то не всегда, зато печень сохранишь и побалуешь её в восемьдесят! — громко захохотав, заключил он. — Вот «Стерлинг», прямо на стекле выдавлено: «грэйн», значит, зерно! «Абсолют» тоже годится. И финская, из ячменя, неплоха. Оч-чень неплоха и по творческому карману! На любой вкус! Главное, без ароматов. Как выражается друг Сергея, полковник… э… Новосёлов, я не ошибаюсь? — Гость кивнул. — Чистый алкоголь! Без вкуса, без цвета, без запаха! Стандарт Менделеева. Его кандидатская, между прочим!

— Что-то я давно не припомню без вкуса и запаха, — проворчал Богданов.

— А вот мне недавно довелось, — включился в разговор новый знакомый. — Только тогда и вспоминаешь, что под пиццу не идет. Пельмени или борщ, с четырьмя груздями, залитыми стаканом сметаны, не меньше!

— Во как! Слыхал? — дружески хлопнув Юрия Николаевича по плечу, воскликнул Меркулов. — Между прочим, он в Сибири прожил тридцать лет! А там толк в этом понимают. Верно?

Сергей кивнул.

— Ну, так бутылку «Абсолюта», три заливных рыбы и тарелку солений, — повернув голову к официанту, громко и излишне разборчиво, как показалось Сергею, сказал он.

— Минералочки? Хлебца черненького?

— Ну, это как полагается!

Молодой человек в бабочке бесшумно удалился. Когда вторая рюмка, как положено, пошла «ясным соколом», Василий Иванович, откинувшись на спинку стула, обратился к Богданову:

— Так вот, господин секретарь, сделайте вид, что вы все во внимании. Ибо расскажу я занятную историю о том, что привело нас с этим молодым человеком в такое чудесное место. — Он осмотрелся. — Или сам? — Режиссёр вопросительно глянул на Сергея.

— Да, пожалуй, начните вы, Василий Иванович, надо как-нибудь не сразу.

Натянутость его улыбки не осталась Богдановым незамеченной.

— Ну, я так я! Оно, может, и вернее выйдет.

— Печатались? — бросил взгляд на гостя Юрий Николаевич, предваряя привычные за многие годы вопросы.

— Почти нет, — ответил Сергей.

— Ну так начну. — Нетерпеливость Меркулова была понятна. — Кстати, Юра, тебе привет от жены.

— Твоей тоже, кстати. Не узнаю последнее время её. Как-то звонил, и ответ вашей дражайшей напомнил мне случай с одной знакомой, директором Пушкинского.

— Пустяки, если, надеюсь, тебе известно, за какой спектакль на меня посыпались почести, друг мой.

Тот кивнул.

— А сам-то смотрел? Хотя… наверняка нет, а то высказал бы… давно. Верно? — Секретарь снова кивнул. — Перед тобой автор пьесы, чтобы долго не водить рака за корягой, — с присущей прямотой отрезал режиссёр, резко выставив ладонь в сторону гостя.

Теперь была очередь откинуться на спинку Юрия Николаевича:

— Что ж, очень приятно. Почти не печатались, и уже…

— Только пьесы-то никакой нет! — воскликнул друг.

— Как нет?

— А вот так! Есть книга, ещё не изданная. А пьеса тю-тю!

— Ну, как видно из последних событий, это не делает её менее значимой, — по-доброму улыбнувшись, заметил Богданов. — И потом, известность пьесы сыграет роль при издании. По-моему, весьма благоприятное стечение обстоятельств. Какое, если не секрет, издательство берется? — Юрий Николаевич, поигрывая вилкой, посмотрел на Сергея.

— Кстати, об издательствах. С позволения работников литаппарата, зачитаю прелюбопытное место, выдержку из книги, — Меркулов ухмыльнулся, — как герой бродил по ним. Чтоб погрузиться в тему, так сказать. Не возражаешь?

— Если необходимо… валяй. — Секретарь пожал плечами.

— Секунду. — Режиссёр расправил лист бумаги. — «Послушайте, я был в шести московских издательствах. Названия схожи с вашим… Что-то общее?

— Простите? — редактор поднял голову на посетителя.

— Я говорю о названиях. «Околитпуст», «Литпустоп»? К вашему «Главлитпусту» имеют отношение?

— «Гласлитпуст», глас. Да, вы назвали наших единомышленников.

— А расшифровывается? Голос пустой литературы?

— Ну вот, опять… — редактор поморщился. — Мы с вами разговариваем двадцать минут. Поверьте, то, что вам отказали, имеет под собой вполне объективные причины. Вы же не согласны сократить роман на шесть авторских листов? Войти в формат?

— Это двести страниц. Я и одну убрать не могу.

— Вот видите! Потом, сюжет, как бы сказать, не очень удобен. Ну, и последовательность странная. А выводы? Такое себе позволить! Надо бы выстроить по-другому.

— Но таков замысел, определённая цель. Вы требуете невозможного.

— Цели у нас расходятся.

— Я заметил.

— Простите, я устал. Попробуйте в новом издательстве, только появилось — «Оковлитпут».

— Даже так. Ещё одно? Получается, скинули государство, и уже вы наблюдаете за несвободой слова? Условия для писателя растут быстрее ограничений?

— Постойте! Постойте! С кем имею честь… Писатель? Или пишущий? Если первый… Тогда не к нам. Тогда…

— Первый, — перебил Сергей. — Отдаю, болею, мучаюсь. Нуждаюсь в перерыве. Душа должна отлежаться. Пью. Потом снова прислушиваюсь. Легко и непринуждённо не могу. Растрачивая, по роману в месяц — это к другим.

— Ну, батенька… — редактор развел руками, — четыре романа в год разве условие? А ведь написано при входе. Куда смотрели? Как надоело повторять…

— Всё-таки бывает? Повторяете?

— К сожалению, всё чаще. Посылаю… как можете догадаться. Печатаются сами, пятисотым тиражом. Дайте срок, кончим и это.

— Вы даже не представляете, как обрадовали меня! — лицо Сергея светилось. — Значит, не вытравили. Жива. Всё-таки рожает госпожа! Значит, дети будут.

— Какие дети? Какая госпожа?

— Литература!

— А… вы всё о ней. Мы слово-то забывать начали. Не модно. Рынок давно уже… рынок.

— Рынок несвободы?

— Рынок денег.

— Тельца надо менять. Пора. Не находите?

— Нет.

— Кого скинули, отвечали так же. А что за обязательное предисловие по всем книгам: «Редакция не несет ответственности за случаи отравления»?

— Разглядели-таки? Ведь мелким, очень мелким, мелкоячеистым… Что ж, могу пояснить, — неудовольствие человека за столом было очевидным. — Пугает массовость, знаете ли. Массовость отравлений.

— Даже вас?

— Увы. Мои дети тоже иногда гуляют по вечерней Москве. Так что вынуждены… так сказать, скрепя сердце.

— Ещё осталось что крепить? Удивлён, но рад.

— Ёрничаете? Таки зря. К тому же мы заинтересованы в серийности книг. Серия!

— Серия? «Как обуть мир»? «Как стать отменной дрянью»? «Как вскарабкаться на вершину, задушив совесть»? Убеждая, что заслужил. У вас всё из этой серии. Но не стопки томов признак писателя, не количество картин или постановок мастеров лукавого жанра. И не горы наград. Есть глубочайше интимный, скрытый в отношениях с богом признак. Пока вы только плюнули в лицо первой леди — России, Госпоже и Матери, выкормившей два столетия поэтов! Скрывая оскал. Хотите, назову следующую серию? «Озверение» — как разорвать их на куски, трёх этих граций. Но проекция не по зубам. На ней броня из миллионов сердец. Миллионов!

— Что вы позволяете себе?! Какие еще грации?! Откуда вам известны планы?

— Да… — протянул Сергей, — а эти идиоты думают, что виновны западные спонсоры. Вот откуда надежда на Сибирь! — Гость резко встал. — Да вы так и сибиряков кончите?

— Сибиряк?!

— Так точно! Выжил. Захлёбывайтесь злобой!

— Бажена! Охрану! — завизжал редактор в трубку.

— Нет у вас охраны, пока я жив! — Сергей хлопнул дверью».

Василий Иванович поднял глаза на Богданова:

— Ну, как тебе?

— Ничего. — Тот не повёл и бровью. Другие мысли занимали его в эту минуту. — Так всё-таки, — обратился секретарь уже к Сергею, — какое издательство берется?

— Так за этим я его и привёл! Как же ты не въехал? — перебил Меркулов. — Ну, говори, — теперь на Сергея смотрели уже оба.

— Дело в том… — неуверенно начал гость, — что издать я хотел бы у конкретного человека…

— Знакомого тебе, — вставил Василий Иванович, переведя взгляд на друга. — Издатель Сапронов. Вы же знакомы?

Юрий Николаевич машинально кивнул и как-то отстранённо опустил глаза в тарелку, лихорадочно соображая и пытаясь вспомнить, что связано с этой фамилией. «Ах, да, сегодня эта дама… упоминала…» — И, взяв тут же себя в руки, спросил:

— Ну, так и что? Я думаю, особых проблем не возникнет. Роман?

— Роман, — кивнул Сергей.

— Ты будешь смеяться, — обращаясь к другу, произнёс Богданов, — но вы не первые за сегодняшний день, кто просит меня пообщаться с Сапроновым. Какое название?

Вопрос был явно адресован новому знакомому.

— «Последний мужчина», — ответил тот.

Холодный пот, разом выступивший на лбу побледневшего секретаря, увидели все, даже официант, который бесшумно появился с пепельницей в руках.

— Вам плохо? Что с ним? — настороженно спросил парень в бабочке, с растерянностью поглядывая на спутников.

Всех опередил сам Богданов:

— Все в порядке… — и, тронув за руку режиссёра, смущаясь, предложил: — Можно тебя на минуточку в холл? — Не дожидаясь ответа, он вдруг направился к выходу.

Растерянный Меркулов последовал за ним, извинительно кивнув Сергею.

Тот задумчиво посмотрел на вилку в своей руке и, наклонившись вперед, начал безуспешно цеплять ею маленький помидорчик в соленьях. Наконец, оставив попытки, выпрямился и перевёл взгляд на резную лестницу, ведущую на балкон. «Да, со вкусом. И любовью. Настроение каждого, кто бывает здесь, одаряется когда-то вложенной наперёд любовью к себе. Интересно, понял этот безвестный, что вложил лишь часть, одну каплю, а отдает тысячи? Каждый день, — подумал он и вдруг услышал за спиной:

— Простите за прямой вопрос… но не впадут ли в атеизм молодые люди, прочитав в книге «Сатанизм для интеллигенции» ваше утверждение, что христианство — едва ли не единственная религия на земле, которая утверждает неизбежность своего исторического поражения?

— Да, совершенно верно, такая фраза у меня есть, и я не собираюсь от неё отрекаться. Потому что это слова Христа: «Сын Человеческий, придя, найдёт ли веру на земле?» Это и Апокалипсис, где говорится о сатане: «И дано было ему вести войну со святыми и победить их…»

Сергей замер. «…И победить их», — голос был хорошо знаком. Всё бы ничего, но два дня интернет пестрел сообщениями о смерти говорившего. Он с трудом подавил в себе желание обернуться.

— И всё-таки, для неокрепших душ, без опыта жизни, не резковата ли правда? — продолжал первый. — Слова, которые привели вы, они не прочтут, а вот утверждение враги христианства растиражируют. И людей украдут. Нельзя же исключать и такое, отец Андрей?

— Пожалуй, соглашусь. Мне недавно на лекции в МГУ подали записку примерно следующего содержания: «О победе Христа говорится в символе веры: «… и Его царствию не будет конца…». Как можно ратовать за православную веру и не верить во всемирное торжество Евангелия?»

— Вот видите, налицо смущение, по крайней мере.

— Скорее всего, человек начитался рериховской литературы… — продолжал знакомый голос. — Царство Христово наступит тогда, когда «времени больше не будет». А пока есть время — мы потерпим поражение. Но для меня это не повод отказываться от Христа — мало ли поражений здесь, на земле? Есть вечность, а в вечности Господь — само торжество. Здесь явный недостаток образованности.

— Но вы сами укоряли меня, говоря о читающих мои книги, будто на лбу у них написано высшее образование! А ведь я всего лишь с большей деликатностью старался показать пустоту теософских воззрений, эзотерического христианства, предлагая обратиться к индийским первоисточникам, к оригиналам, если уж вам интересен восточный опыт. «Бхагават-гита», «Упанишады» в достаточном количестве переведены на русский, зачем пользоваться переделками? Просто нужно помнить, что безличный аспект абсолютной истины, описанный в них, — это шаг назад. Уже две тысячи лет как человек прикоснулся к личностнойсути Бога, а древнеиндийский опыт лишь подготовка к столь небывалому событию в мире. Чего стоит, к примеру, вся история с попыткой Блаватской со товарищи превратить мистически одаренного юношу Кришнамурти в нового Христа? В этом была какая-то самодеятельность. Прямо детский сад, прости господи. Ведь он сам через десять лет отрекся от звания лжемессии. — Говоривший сделал паузу. — А всего-то… повзрослел парень.

Группа молодых людей, громко о чем-то споря, пересекла зал ресторана.

— Кстати, — провожая их взглядом, продолжил первый. — Вот для них старался оттенить, если так можно выразиться, опасность сайентологии, современного шаманизма и прочих экзотических увлечений молодёжи, не говоря уже об откровенно сатанинском колдовстве ведуний-перевёртышей, «белой» магии… смычки их с организаторами популярной передачи об экстрасенсах. Новая форма пропаганды, как ни крути. Что, кстати, не бесследно для последних.

— Что ж, и здесь соглашусь, — знакомый голос был подчёркнуто доброжелателен. — И я грешу некоторым требованием, хотя бы к начитанности слушателя. Но и вы согласитесь, такое нельзя отнести к нашим достоинствам. Как помощникам прихожанина. Ведь когда сами утверждаем, что почти все оккультные доктрины так или иначе признают христианство, правда, не нормальное, а некое тайное, якобы проповеданное Христом на ухо своим ученикам, что утверждать нет ни малейших оснований, мы невольно требуем изучения, а не прочтения Евангелий! От простого человека, ставящего свечку. Объявите доктрину тайной, неким тайным знанием, и люди, главный источник информации которых — телевизор, ваши. Уведут! Молодежь сплошь и рядом в сетях и удавках самых благовидных, по их мнению, личностей. Е[ет. Нужны и другие пути.

— Например?

— Например? Ну хотя бы романы.

— Романы?

— Да. Художественная литература, за внешней притягательностью которой скрыт свет. Ну и, конечно, все ветви культурного древа. Нравственно-просветительского. А не оккультно-манящего. По тому же их принципу. Ведь, в конце концов, задача миссионера лишь одна — бросить семя. В воду, покрытую тиной и плесенью современных постановок. Большинства. Выключить телевизор вы не сможете никогда.

— Ну… да, — задумчиво протянул другой. — Я прочел ваши уроки, отец Андрей, по основам православной культуры в школе. О людоедах. О том, что унижать человека, зависящего от тебя, требовать от него взяток, отнимать его имущество и средства к жизни — это людоедство. Но как вы применили это к детскому уму! — Говоривший всплеснул руками. — Предупреждая, что есть и другая форма этого беззакония. О ней, если я правильно цитирую, говорит народное присловье «сживать со свету». Даже в классе может завестись стая людоедов. Она живёт, поднимается и растёт. Такая стая по указанию вожака выбирает себе жертву. Так, кажется, пишете вы? Обычно это тот, кто в чем-то на них не похож. Это может быть отличник. Очкарик. Полный ребенок. Или другой национальности. Человек, однажды действительно допустивший ошибку, или же просто тот, кто повёл себя так, как не ведут себя людоеды.

— Да, да, цитируете правильно. Я рассказываю детям, что стая использует любой повод, чтобы выразить своё презрение к этому человеку. Любое его слово перевирается и становится предметом для дразнилок. Его провоцируют, задирают. Член стаи не имеет права сказать о жертве доброе слово — иначе свои же загрызут. Стая по отношению к жертве разрешает себе то, что считает недопустимым в отношениях между своими. И члены стаи, вырастая, вливаются в такую же, снимая уже фильмы, ставя пьесы, управляя социумом. Доступность понимания, мне кажется, достигнута.

— О да! Но вы не дали мне закончить. Уроки нравственности… Привить зачатки её не берётся ни один предмет. Но! Поразило меня другое! Вопросы, предлагаемые в конце урока: показывают ли людоедов по телевизору и могут ли людоеды сами вести телепередачи? Ведь это находка! Вам удалось!

— Оставьте, коллега… Кстати, дети отвечали, что людоедов по телевизору смотрят их родители. Чего же мы ждём? Более изощрённого примера не даст им никто. Впереди у таких матерей муки уже со взрослыми детьми.

Тут терпение Сергея иссякло. Поворот был таким резким, что стул скрипнул, заставив замолчать говоривших. Оба обернулись.

— Ёлки-палки! — вырвалось у него. — Ведь вчера… эта чушь в интернете…

— Да, да, — улыбнулся один из мужчин. — Бывает.

— Вы считаете, не специально? Простите, я забыл поздороваться… — было видно, что Сергей неподдельно рад видеть того в добром здравии.

— Как знать, как знать, — покачал головой другой.

— Я будто бы ношу какую-то скинул. Так расстроился вчера, поверьте, отец Андрей, искренне. — Их новый собеседник прижал руку к сердцу.

— Что ж, спасибо, — мужчина со знакомым голосом продолжал улыбаться. — А мы вот с отцом Александром Менем, — он указал на человека с густой волнистой шевелюрой, сидящего рядом, — решили расставить некоторые точки.

Сергей всмотрелся в соседа и тихо прошептал:

— Вот так да! Ох-хо-хо! — Но тут же, вспомнив о череде подобных событий в последнее время, далеко не радостных, в отличие от сегодняшнего, попытался взять себя в руки. — Впрочем, простите, не буду вам мешать. — И от охватившего чувства, забыв и цель своего прихода, и вопрос, который только что занимал его, и уже не придавая значения отсутствию своих спутников, потянулся к графину.

— Не охайте, — добродушно, но громко прервал его движение отец Андрей, — это придётся сделать чуть позже.

Рука Сергея замерла над почти наполненной рюмкой.

— Выпить или охнуть?.. — всё ещё улыбаясь, попытался отшутиться он, поворачиваясь снова. Но, увидев лицо говорившего, посерьёзнел: — Что значат ваши слова? И когда позже?

— Уже. И охнуть. — тот наклонился и негромко произнес:

— Умер Сапронов. Вчера. А теперь, пожалуй, нам пора. — И, кивнув собеседнику, начал подниматься из-за стола.

Через минуту Сергей остался в зале один.

— Ну, батенька, так нечестно! — услышал он голос Меркулова.

— Да вы прямо под руку, — держащий рюмку старался скрыть натянутой улыбкой одному ему понятную озадаченность. Разливая подошедшим водку, он решил не делиться с ними причиной.

— А у нас вот… не очень приятная новость, — режиссёр опрокинул стопку и, с хрустом закусив огурцом, добавил: — Как там в фильме — «небольшая техническая неувязка». Впрочем, поправимая. Я правильно изъясняюсь? — Он посмотрел на Богданова. — Расскажи ещё раз.

Богданов нахмурился и тихо начал:

— Понимаете, молодой человек, сегодня утром ко мне заявилась посетительница…

Уже на второй минуте рассказа у Сергея поплыло перед глазами от странного предчувствия. Когда неприятные мгновения миновали, он, с трудом выговаривая слова, прервал секретаря:

— Простите, кофточка была красной?

— Ну… да, — подумав, ответил Юрий Николаевич. Слегка смутившись. — Я опустил эту несущественную деталь, а почему вы спрашиваете?

— Нет, нет. Всего лишь ассоциации, продолжайте, пожалуйста.

Все остальное он слушал машинально. Лицо больше ничего не выражало.

«Ну, так я сказал Василию Ивановичу, что, безусловно, откажу ей… он убедил меня, что эта книга — самое ценное, чем вы обладаете», — услышал Сергей последние слова и поймал вопросительный взгляд обоих. Друзья не понимали его спокойствия.

— Юрий Николаевич и вы, Василий Иванович… Звонить никому не надо. Нужда отпала… Сапронов умер.

— Когда? — воскликнул Богданов, поправляя очки.

— Вчера. В Иркутске.

— Да, надо бы помянуть, — мрачно сказал Меркулов и потянулся к графину. Он не был знаком с издателем, но услышанное о нем сегодня не оставляло ни малейших сомнений в порядочности последнего. По жизни зная, какая это редкость, режиссёр искренне расстроился. — Откуда новость? — не отрывая глаз от печально наклонившегося горлышка графина, без тени удивления спросил он.

— Невероятное совпадение, — промямлил Сергей, — двое… что вышли только.

— Я… я вообще никого не видел, — заметил Юрий Николаевич, ища взглядом поддержки у Меркулова. Тот в ответ пожал плечами.

В шесть последующих минут звяканье вилок было единственным, что нарушало тишину огромного зала.

— А я в основном лирик, — неожиданно произнёс секретарь. — У меня вышло семь книг. Сейчас ещё выходит… — стараясь сменить тему, продолжал он чуть расстроенным голосом. — Я всегда считал так: стихи должны сначала зазвучать в душе. Я и музыкой занимался. У меня и музыкальное образование…

Стоявший поодаль официант явно наслаждался бряцанием посуды. Её звук был гораздо приятнее, нежели разговор с врачом скорой, заученный за годы наизусть.

— Послушайте, — Меркулов вдруг поднял голову, — я вспомнил моё любимое выражение, точнее, Мао Цзе Дуна, из цитатника. Всегда, чёрт, не к столу будет сказано, оборачивается в пользу. Короче, кормчий любил выражение: «Чем хуже, тем лучше»! А если поразмыслить, так всегда оно и есть! Послушайте мою глубочайшую мысль. — Он чуть наклонился, жестом предлагая друзьям сделать то же самое. — А пусть Юрий Николаевич согласится позвонить… — заговорщически щурясь, почти прошептал он. — Что теряем-то? А библиотеку жаль. Нужно только перед этим забрать рукопись и твёрдо оговорить условия. Ну, чтоб, когда выяснится, эта мадам не наставила новых. А? — Режиссёр поочерёдно посмотрел на обоих. — Типа, просили, позвонил. Да, хотел выполнить наш договор. Ах, условия невыполнимы? Так думайте, прежде чем… По рукам ударили? Отдайте. Как?

Богданов с надеждой посмотрел на гостя. Ему было жаль упускать любую возможность.

Сергей вздохнул:

— Понимаете, им ведь нужно не само действие, а выбор. Вы сделали выбор. Всё. Им достаточно. Важно, что у вас произошло внутри. Важно, что вы сломались, подписали…

— Так в мыслях-то он как раз никого и не сдавал! — воскликнул Меркулов. — Объедем на ободранной козе! Обманем!

Секретарь молчал, потупив взгляд.

— Я как-то читал, — Сергей выразительно посмотрел на режиссёра, — в пятитомнике, по-моему, епископа ставропольского, книга ещё времен Пушкина, что пытаться обмануть дьявола бесполезно. У вас опыт одной жизни и своей. А у него миллионов и чужих. За тысячи лет он так отточил своё ремесло, что… добьётся своего. И никогда не заплатит обещанного… — Сергей опустил глаза, увидев отчаяние на лице Юрия Николаевича. — Хотя решайте сами. Если малейшая возможность есть и она в этом… что ж я буду препятствием? Я-то вообще с другим шёл. Мой вопрос снят, так что… Короче, решайте.

Минута прошла в неловкой тишине.

— Обман… Какое лёгкое и простое слово, — вдруг задумчиво произнёс Богданов. — Поразительна и неслучайна обманчивость даже самих пяти букв. И звучат гладко, будто вползают… Слово — змея. Верно… в нем нечто сакральное…

Сергей недоумённо посмотрел на режиссёра и, поймав такой же взгляд, пожал плечами.

— Поразительно то, что совершенно незаметно для себя все мы погружены в обман. Проводим в нём жизнь, — продолжал, поворачивая пальцами рюмку, секретарь. Казалось, размышления последней минуты отдалили его от собеседников, предлагая осознать только свою, личную ответственность в заманчивом завтра. Поговорить лишь с нею. — А раз так проводим жизнь, так чего же бояться? — И тихо, будто оправдывая свои мысли, добавил: — Каждый с рождения обманывал себя, обманывает сейчас и будет до конца жизни не просто обманываться, но и желать этого! Самый простой пример. — Юрий Николаевич вздохнул. — Что требовалось от нас с детства, внушалось? Трудолюбие. А его не существует. Ну нет такого качества в природе. Любви к труду не бывает. Труд — необходимость. Спросите у любого открывающего глаза со звоном будильника. А вот поверить, что нелюбовь к труду одинакова у водопроводчика и художника, невероятно сложно.

— Ну да. Я только хотел заметить… — Меркулов явно был рад вмешаться, — ведь те, с мольбертом, не согласятся, батенька мой, что не испытывают тяги к творчеству. Им нравится свое занятие.

— Так и заявит большинство, — не поднимая глаз, по-прежнему тихо ответил Богданов, — ещё несколько человек слукавят. Но есть и те, кто понимает разницу. Один маститый прозаик, написавший массу книг, прямо говорил: «Нашего брата писателя надо палкой заставлять работать, ибо леность сильна, ох как сильна в каждом из нас». Говорил, не подозревая, что изрек истину. Истину, что не творят, а работают. — Он сделал паузу. — Как только в вашем, именно вашем мозгу появляется слово «заставить», пусть самого себя, любви места не остается. Труд становится необходимостью и перестает быть творчеством! Как только вы начинаете писать не для себя, не по зову, понятному и желанному, назовем картиной всё — фильмы, постановки, книги, — появляется труд. Вы начинаете себя заставлять. В полном соответствии со словами, которыми напутствовал человека Бог, изгоняя из рая: «И в поте лица будете добывать хлеб свой». А добыча — не рождение.

— Простите, — Сергей действительно хотел извиниться за прерванную цитату, но желал этого с одной целью: прояснить для себя одну из граней нового знакомого, впрочем, по его убеждению, присущую каждому человеку. Присущую, но тщательно оберегаемую, скрываемую даже от себя. Заботливо укутанную и убаюканную теми пятью буквами, с которых и начал свой монолог Богданов. — Простите, — повторил он — но как часто можно услышать: «Я занимаюсь любимым делом, ещё и получаю за это деньги». Тоже обман?

— И в поте лица будете добывать хлеб свой, — словно не замечая вопроса, повторил Юрий Николаевич и поднял голову. — Не труд это. А те, молодой человек, кто перед собой нечестен, кто говорит, что получает радость при этом, невольно возражает Ему. — Он указал пальцем вверх. — Не буду гневить Всевышнего и называть труд наказанием, но необходимостью является точно. Неприятной необходимостью. Ради хлеба. Ну и ради семьи, денег, известности, власти, наконец… список бесконечен. — И тут же отрезал: — Так что любят его за другое! — Богданов резко отодвинул пустую рюмку. — Как только на продажу, пусть за тот же успех, за влияние, за причастность, за статус, — он смотрел прямо в глаза Сергею, — любовь замещается ремеслом, а творчество трудом. Филигранное, успешное ремесло и есть талант. И обязательно принесёт тебе пользу или удовлетворение. Даже радость. А творчество в талантливости не нуждается. Но даже если пот есть, как только начинаешь добывать хлеба больше насущной надобности, конец! Остановиться уже нельзя. История знает лишь один пример.

Он замолк.

— Юра, — нетерпеливо проговорил режиссёр, — а помнишь… «Искусство не может быть средством к жизни. Им нельзя торговать!» — написал Николай Ге, порвав с передвижниками. — Он распрямился и, улыбаясь, артистично выкинул вперёд руку. Было непонятно, веселит это его или забавляет.

— Все книги, полотна, фильмы и прочее, — оставив жест без внимания, продолжил Богданов, — каждый художник должен разделить на две части. И первая — то, что писал для своего сердца, через него и для себя. Единственное, что и положат на весы там, — он снова указал вверх. — Так что шоу-дивы и звёзды в брюках, когда вещают о тяжелейшем труде, положенном в результат их успеха, не лгут. Только творчества там ноль. Перепутали искусство и ремесло. Цель — успех, тяжело, но достигнута. Такая цель и творчество — две вещи несовместные. Но это и справедливо. За все надо платить. Вы потрудились, получили деньги, а теперь ещё и хотите прослыть художником! Не выйдет. За звание художника, деньги нужно вернуть! Вернуть! — Богданов постучал пальцем по столу. — Не получится в рай с таким багажом. Так-то!

— Может, всё-таки выпьем? — перебил Меркулов, не понимая, к чему были сказаны последние слова. Не дождавшись ответа, режиссёр в который раз поднял графин. Поднеся его к свету, он дважды повернул увесистый сосуд так, что хрустальные зайчики, заиграв на стенках и не замечая ловушки, подстроенной человеком, радостно побежали вместе с содержимым вниз, в полные безразличия к происходящему рюмки, видевшие и не такое. И оттого спокойные… Как и люди, которые, попадая в расставленную ловушку, наполняются понемногу отравой, превращаясь в равнодушное стекло. Но страдают, и мучаются, и ревут по ночам.

Храм преподобного князя Александра Невского, чуть выше набережной, где сто лет назад присягали государю юнкера, встретил градоначальника настороженно. Училище, где воспитали их, а потом и расстреливали, располагалось тут же, в трёхстах метрах. Поэтому храм не доверял тем, кто впервые по собственному желанию, а не по протоколу заходил внутрь. Службы в тот день не было. Мужчина взял свечку, зажёг и поставил её под образом, как это и проделывал десятки раз. Во всех разах этих было одинаковым только одно — ни прежде, ни сегодня человек и душа не смогли встретиться, оставаясь по разные стороны иконы. Что поделать, вздохнул храм, ритуал пуст, коли участвует в нем незримо старый часовщик из Женевы.

— А где батюшка? — мэр обратился к служнице, принимающей требы.

— Вам что-то спросить?

— Да нет… то есть да, — после некоторых колебаний ответил он.

— Тогда подождите. Он занят. Исповедует нашего градоначальника.

— Градоначальника?

— Ну, да. Вон там, у клироса.

Только сейчас мужчина заметил двух человек у затемнённой правой стороны иконостаса.

— Так я же ваш мэр! Я! — Он с яростью рванул с себя парик и поморщился. — Третий раз за день.

Женщина, охнув, опустилась на пол.

Решительно направившись к иконостасу, неожиданный гость замедлил шаг и остановился в некотором отдалении. Ровно там, откуда пусть приглушённо, но были слышны отдельные слова и даже фразы.

— Да не в чем мне каяться, отец мой, — услышал градоначальник.

— Вот и начните с этого. Попросите у Бога прощения за то, что не помните даже мыслей, о которых сожалели бы.

— Мыслей? Я всегда думал о проступках!

— Проступки в Ветхом завете… а в Евангелиях Христос дает нам новые заповеди. Согрешаешь уже лишь помыслив, сын мой. В сердце своём.

— Тогда вы правы, не припомню. Сколько ж было дум в жизни? Может, и лукавых…

— На то и расчёт у дьявола. Отговаривает он от частого исповедания. На забывчивость рассчитывает. Вот ты, человече, в мыслях своих мечтал ли стать градоначальником? Стремился к этому?

— Конечно! Я хотел по мере сил сделать город лучше.

— Ой ли? Не радость ли в глазах ближних твоих, родных и друзей, гордость от покорения недостижимого другими влекли тебя на свершения? Ни разу не поступился ты совестью на пути том? И минут неприятных, о которых старался забыть, не было ли?

Человек, стоявший спиной к мэру, задумался. Между тем священник продолжал:

— Я помогу тебе. Неужто не нашлось достойных более дела великого? А если были, по праву ли место занимаешь? Коли действительно о народе думаешь? Или не только о нём? — Он помолчал, давая подумать над сказанным, и, вздохнув, словно стараясь облегчить размышления, тихо добавил: — Поведаю же, чадо, что безгрешным тебя может сделать лишь один ответ: «Не было, не было достойней меня, батюшка!» — священник испытующе посмотрел на собеседника. — Ну же, произнеси это. Брось первым камень.

Тот понурил голову.

— Разве не отталкивал локтями, пробиваясь? Разве не пользовался близостью тех, в чьих руках была судьба твоя? Никого не убеждал в своей преданности и верности?

— Никого не убеждал, но был предан.

Священник сокрушённо покачал головой:

— Кому-то предан? Или был предан кем-то? Один, один корень у слов этих, «преданность» и «предательство». Одно в другое легко обращается… не заметишь… Если предан человеку, то человеком и предан будешь. Только в верности Богу нет путаницы в словах коварных. Посреди же людей лукавы они.

— Прямо не знаю, что и сказать-то… Не пойму, есть или кажется…

— А ты проверь.

— Как?

— Всегда ли и все рады успехам твоим? Кроме тех, кто улыбался тебе, надеясь получить при этом. — Священник снова помолчал, перебирая чётки, и тихо произнёс: — Подумай и скрой от меня ответ, который огорчит тебя, человече.

Градоначальник стоял ни жив, ни мёртв и, сжимая в руке парик, лихорадочно пытался сообразить, что должен сделать. Прежняя решимость, уступив было место любопытству, полностью исчезла после услышанных слов. Захватив и второе, чему пыталась уступить место. Даже растерянностью состояние назвать было нельзя. И вдруг он отчётливо услышал:

— Не видел. Не встречал более достойных. Честнее и порядочнее. А жизнь людей сделать лучше — единственная цель. Вот так, отец мой.

— Ну так господь с тобой. Значит, всё-таки слепой… — ответил батюшка. — Значит, не время ещё. Только помни, когда там, — священник поднял глаза, — зададут вопрос: «Как такое могло случиться?», ответ: «Я делал это для людей, хотел, чтоб им было лучше» — не проходит. Он значил бы оправдание. А разве может быть оправдана хоть одна смерть от намерений твоих? Слегка потешился с экспериментом? Не дороговато ли оплачено личное благополучие? Твоё и семьи, конечно… Не проходит! Лучше бы рождённому на земле просто ходить по ней без благих порывов, нежели тысячи или сотни тысяч будут преданы смерти. Лучше спиться, чем попасть во власть. Потерять облик внешний, чем стать убийцей. Так-то, чадо.

— Но я не первый и последний президент великой страны… — попытался вставить тот.

Священник, не обратив на реплику внимания, продолжал:

— А главное, так отвечали все мировые злодеи. Каким-то людям они точно хотели сделать жизнь лучше. А иные и всем. — Он вздохнул. — Ступай, человече. — И, перекрестив его, направился к алтарю.

Тот повернулся и, сделав шаг, замер, увидев своё отражение. Несколько мгновений оба стояли в оцепенении. Вдруг державший парик дико закричал, бросившись на него:

— Сволочь! Ты же солгал! Солгал! Солгал! — Он тряс человека за грудки, брызгая слюной прямо в лицо. — Гадёныш! Ведь было! И достойнее, и порядочнее, и умнее! Всех, всех же покончали! И не ради народа! Так решили! Понимаешь, решили! Здесь-то меня приговаривать зачем? Здесь-то я каюсь в этом! Каюсь! Слышишь? Сволочь! Да как ты смел! За меня..! — Он с силой ударил кулаком в челюсть двойнику. Тот рухнул на пол со звуком рассыпающихся кусков гипса.

Повернувшись, как по команде, мужчина быстро покинул храм.

Градоначальника не удивило то, что возвращался он по перевёрнутому вверх дном городу. Сначала, задрав голову, шёл осторожно, но, не видя препятствий, осмелел и, размахивая руками, быстро зашагал вперёд. Вся жизнь, суета, толпы зевак остались там, наверху. Люди беспечно прогуливались вверх ногами по скверам под его любимый двенадцатый этюд Скрябина, который повторялся бесконечно. Крыши отдельных зданий проплывали совсем рядом. Машины разбегались по проспектам, весело и непринуждённо, будто мчаться вверх колесами было всегда их любимым занятием. «Может, им лучше так жить? — подумал он. — Вверх тормашками? Никогда бы не догадался. Интересно, а каким кажусь людям я? Наверное, идущим по гладкому небу, нет, озеру. Или по ровной поверхности, прозрачной и без препятствий. Мне не нужно обходить других. Огибать здания. Уставать, поднимаясь в гору. Мне просто нужно думать о них, и всё. Как легко и приятно лишь думать о людях. Интересно, как напоминают мне об этом они?»

Наконец строения стали ниже, и шагающий увидел набережную и море впереди. «Что-то не так», — он сильнее задрал голову и глянул на горизонт — тот вращался. Неожиданно центр города начал на глазах проседать, образуя гигантскую воронку, которая, увеличиваясь, стала засасывать улицы и здания. Вот повалились уже окрестности. За ними леса и какие-то степи с холмами. Вязко прогибаясь под волнами вдруг ожившей земли, словно нехотя, они с глухим стоном обрушивались в бездну. Радости человеческие вместе со своими упоительными подменами делили ту же участь. Описывая круги и набирая скорость, они проглатывались ненасытным чревом вперемежку с разбитыми окнами, расколотыми зеркалами и матрицами для отливки постаментов. Даже радость любви женщины к мужчине, как и радость материнства, оборачиваясь радостью упоения вызовом природе, уже без слова «мама», стремительно исчезала вместе с расправившими было плечи другими подменами вертепа наслаждений. Вот уже справа показался берег Дуная, который вытянулся вдоль края воронки и касался медленно сползающих к погибели отрогов далёких Гималаев. А с юга исполинской волной, вскипающей от аравийской жары, накатывалась кривизна океанской глади. Всё построенное, созданное, выращенное и воспитанное вместе со временем и человеком исчезало в небытии. «Воронка забвения!» — встрепенулось сознание.

— Это не я! — Градоначальник зажмурился от страха. — Это двойник! — прокричал он и замер. Когда же открыл глаза, всё было как прежде. Машины вновь неслись по проспектам. А люди, обманутые доступностью мороженого, с удовольствием разбирали лакомые стаканчики. Всё было бы по-прежнему, вверх ногами, если бы не одинокий мужчина, стоявший в этот момент на берегу пруда в Екатерининском парке. На его груди висел плакат:

«Латынина, Ксения, Алексеева! Умоляю, не топите моих внуков в крови. Они ещё маленькие и не знают, что по свету рыщут безжалостные тётки. По их души. Умоляю! Гоните своих мужей с кухни!»

Редкие прохожие останавливались и, прочитав, пожимали плечами. Другие крутили у виска. Но были и те, кто улыбался и жал руку.

«Он самый!» — послышалось за спиной мужчины, который невольно оглянулся и обомлел: в трёх метрах от него стоял самый узнаваемый в мире, правда, уже трупами человек — Ленин.

Женщина, с которой он подошёл и которую знала сегодня вся страна, прошипела:

— Да видел ли он когда-нибудь дождь? Мой дождь! — Она сделала несколько шагов назад и, упершись кулаками в бока, расставила ноги, встав за спиной мумии.

Только сейчас одинокий с плакатом заметил на той галифе. «Да она переодета мужчиной!» — мелькнуло в голове. — Где-то такое уже было». Но мысль перебил картавый голос:

— Послушайте, милейший! Мы пдишли не за золотом партии — мифом для политических бретёров. Оно стоит позади меня. Понимаете? Неужели вы думаете, что кто-нибудь из наших недобитков, назовись открыто, будет иметь успех? Разве что на «Охотном». Так нам, батенька, нужно всё. Всё! А не лаковые лимузины и рестораны на Тверском. Это детская болезнь…

— Владимир Ильич! — одернула «дама» и нервно поправила очки.

— Ах да… — Вождь опустил привычно вытянутую руку.

— Э-э… так вот, молодой человек… некдасиво. Непозволительно ростки-то, так сказать… того… Имена — самое ценное, что есть у нас… пока. Твёрдые руки и свинец понадобятся чуть позже. А попутчиков мы, — говоривший кивнул за спину, — потом… и в Майями достанем. Ледорубом. Впрочем… не то. Ах, да! Пделюбопытный вопрос для новой моей книжки… чуть не забыл: какое же уродство души надо иметь, чтобы публично демонстрировать его людям? Не очень, пдостите, заковыристо? С какой степени оледенения это становится необходимым? Я напомнил уже, мы сторонники холодного сердца и такого же оружия. — Он привычно заложил обе руки за пояс.

— Так спросите у Ксении. Ей постаканно известно. Размешивать снадобья не буду. Ваша спутница прекрасно с этим справляется благодаря и образованию.

— Ответил мужчина с плакатом и тут же добавил: — надеюсь, престижный диплом не прилагаемая к фамилии статусная бумажка и мадам все-таки получила что-то кроме него?

— Разумеется, — огрызнулась та.

— Тогда вы должны знать, — не отступался мужчина, — что счастье — социальная категория, зачать которую способен только коллектив и обязательно среди равных. Обязательно! Это как ребёнок — родителей не менее двух и они наги. Лишь потом ему говорят, что счастье в богатстве, образованности… а до того ребёнок честен и радостно играет с детьми сапожника. Так вы ребёнок или уже лицемерка?

— Рождаемая среди состоятельно равных… — процедила дама. — Состоятельных!

— Как же вы определите степень состоятельности? — Одинокий с плакатом вздохнул. — В три сотки, три машины или в три яхты?

— А это не ваше дело!

— Неужели только диплом? Не знать лобного места, на котором лежат головы «птенцов» всех революций?

— Любе-е-езная, — беря под руку женщину и увлекая за собой, пропел картавый, — вы же попались на бобах, что кур во щи. Точь-в-точь как с вопросом, помните? Один и тот же триста шестьдесят раз в году. Прям заевший винил. Будьте разнообразней, фантазируйте. Ведь можете! Гм… «революция норок»! Конечно, это рост после наших «пыжиков». А если, повторяю, пофантазировать? Кажется, ваше любимое занятие после пары шампанского? Постараться развить тему. Скажем, «революция горностаев» или «очковых змей»? — он вдруг остановился и внимательно посмотрел на даму. — Н-да… шутить никогда не умел. — Говоривший развернул изумлённую спутницу по ходу движения. — Запутывайте, запутывайте этих, — кивнув назад, продолжил вождь. — Учтите, неважно, чья она будет, барышня-то наша. Один вон, тоже «революшн» поёт. Та нехай поёть. Главное — наша с вами! А вот метод архиважен! И он у нас одинаков — подбить народ. Заметьте, здесь вы с нами. Или мы с вами, как хотите. Потом разберёмся, я уже говорил… Чёрт, забыл про картавость… Понимаете, милочка, — голоса быстро удалялись, — вот они всегда были такими на пдоклятой Руси. Здесь я с вами согласен. Помню, пока баржами, баржами топить не начали… а ведь на всех вдоде патронов хватало. И на тебе! Так что не проглядите, уж не проглядите! В затылок надо… самое верное, со спины, со спины! Проверено. — Говоривший вдруг хлопнул в ладоши, обернулся и громко произнёс: — сообщу ещё одну пделюбопытную, хм, слово-то какое липкое… вещь. «Зеркало нашей революции», как мы прозвали известного вам графа, говаривал: «Нет более далёких от нас людей, чем революционеры». Да-с. Такие вот парадоксы. И при этом, заметьте, добавлял: «Есть аристократия ума, а есть аристократия нравственности». Я бы уточнил, — он вновь повернулся к даме, — есть демократия разума и автократия нравственности. К последнему определению вы, милочка, практикуете вполне классовый подход: первую половину не признаёте, а ко второй никакого отношения не имеете. У вас не умирает любимый ребёнок в соседней комнате и каждую ночь. Ну не может такого быть. И это единственно правильная позиция. Так что с нами, с нами. Пдостите, конечно, но время сюсюканья прошло, бросайте, скидывайте маску».

«К чему мне привиделось такое? — Ошарашенный градоначальник снова замер. — Надо бы вечерком подумать, кто перевёрнут сейчас — я или бестолковый народ. А пока поднимусь-ка повыше, тьфу, или спущусь ниже, — взяв себя в руки, начал соображать он, но так и не решил. — Может, я слишком высоко и люди не могут разглядеть меня? Или они так низко? Нет, всё-таки до вечера внизу они, а я спущусь». Мэр так и сделал, но, видно, решение было неправильным, потому как тут же почувствовал боль в правой кисти. Нечто тяжёлое рухнуло вдруг на землю со знакомым звуком рассыпающихся кусков гипса. «Наверное, сильно размахивал рукою, задел что-то». — Догадка оказалась верной.

— Гражданин! Вы почему опрокинули статую? Пройдёмте! — полицейский не мог оставить без внимания такое недоразумение.

— Да ведь она сама стояла вверх ногами, — вполне мирно возразил мужчина.

— Тем более нашего градоначальника, — продолжал служивый, постепенно бледнея. — Тем более из гипса. Тем более сегодня… Тем более… вы?! — Заклинившего сержанта под общий хохот толпы наконец отпустило. Рука, властно указующая на патрульный автомобиль, потянулась к козырьку. — Ваше… Ваше превосходительство… только не по моде! Не по утрате доверия… В роте засмеют. А у меня семья, дети, любовница… тьфу, — залепетал он под улюлюканье зевак.

— Прочтите письма Шилова и Чехова. А потом Гоголя и Толстого! О разнице доложите! — рявкнул вконец расстроенный мэр. — Понаехали тут!

— Слушаюсь! Ва-шес-тво! — отчеканил сержант, так и не поняв, что рассердило градоначальника.

В этот день, как не бывало никогда, для некоторых не подпадающих под определение «народ» не всё закончилось благополучно. Начало было положено.

Было около трёх пополудни. Нетерпение Богданова било через край. Чтобы как-то отвлечься, он взял последний номер «Московского литератора» и, пробежав глазами, остановился на статье под названием «Кто ты, человек?» «Странно, — подумал Юрий Николаевич, — вроде ничего подобного не редактировал». И, хмыкнув, тут же углубился в чтение, шевеля губами:

«Первый и последний президент страны, занимавшей шестую часть суши, убил миллионы и спокойно протянул руки за Нобелевской премией мира, а не за именной пулей, какую присуждали суды дважды несчастным его подданным за одну лишь загубленную душу. Под молчание твое! Человек.

Грань, за которой ты заканчиваешься и начинается бесплотное отражение пустоты времён, — неужели в этих протянутых руках? Кто ставит предел, за которым тебя нет? Кто дарит время, и кто крадёт его у тебя? Индейцы бросали стариков с вязанкой хвороста, которая точно отмеряла последний срок. Так награда или хворост? Слава или безвестность? Или медведь, подводя черту земной жизни, когда впивал в несчастного клыки? Нет. Ни первое, ни второе, ни третье. О великой несправедливости мира думал и протянувший руки, и обречённый. Но была ли в радости, как и в стекающей от нестерпимой боли слезе, капелька Достоевского? Лишь у второго. Как и сама слеза. Как и боль. Единственная награда, что заслужил на земле человек. Ибо «не ведает, что творит» — повторял умирающий! Не находилось места ненависти. Как и места страданию у первого, бежавшего от слёз. «Не ведает!» — думала любовь в человеке. Индеец! Не знавший христианства. Но христианство знало его, войдя в новорожденного с первым же глотком дыма вигвама!

Так кто ты, человек?!

Что гудит и завывает в тебе? Рвёт и корёжит? Вкладывает в душу твою убеждения и страсть, а в руку нож? Что за страшилище живёт внутри тебя? Чей дом ты ещё, человек?

Необузданной ненавистью своей это живущее в мановение ока делает добродушного зверем, отца убийцей, а любимых детей, хохоча, превращает в отупевших подонков, готовых утром целовать у порога мать, а вечером забить до смерти прохожего, одетого не так. Кто заслоняет в благих намерениях твоих страдания людей? Какая особь в тебе, человек? Совмещающая гуманизм с авиаударами и спокойно засыпающая с женщиной в тот же день? Женщиной, радостно встречающей тебя с «работы». Нет! Спать может только особь! У человека сна нет! Не может быть его у тебя, любящего, страдающего, плачущего, спасающего! Хотя бы себя. Ровный сон только у мертвецов. И не по ночам. Вот обратная проекция твоя, человек!

Кто же ты?

Умирая на крюке под рёбрами с лопнувшими от ожогов глазами, он не выдаёт своих товарищей. А если выдаёт? Да разве смеет кто бросить в него камень? Не подать руку?

Что испытывал ты, когда каменный топор был оружием твоим? Равнодушие? Сначала к животным? И что испытываешь сегодня? Неужели ты не изменился, человек? Неужели привык… убивать? Превратился в особь, оттачивая ненависть к жизни? К умирающей лосихе? Той, что отвела от смерти своё дитя. Умирающей мучительно долго, глядя на двуногое существо глазами, полными слёз, что, скатываясь и замерзая, делают снег солёным? Попробуй, особь, это так! Найди общее между нею — лесной матерью, стариком и висящим на крюке человеком. Хотя бы попробуй. Ты давно не видишь себя в них. Ты ослеп!

Здесь на земле, в момент настоящей «Драмы на охоте», страдания умирающей — человеческие. Они твои, муж, отец, сын. Мать кричит об этом! Твоя мать! Прислушайся, медведь. Заплачь тоже, оставь хотя бы хворост. И думает она о ребенке, которого обрекло на смерть двуногое чудовище. О тебе, человек. Обречённый — ты. Тот, что спешит обнять жену, раздать подарки дочерям и печётся о здоровье родителей, не слыша скрежета цепей крюка, поднимающего его за рёбра. Кем же ты возвращаешься с войны, называемой «день»? Войны, на которой ты губернатор, президент, гражданин. Из века в век. Убивая, убивая и убивая. Кем ты становишься, человек?! Что скрыто в обратной проекции твоей? Присмотрись, чудовище! Ты никогда не был ни тем, ни другим и ни третьим. Лесная мать, существо, стоящее над нею, и умирающие в нищете старики — одно и то же. Только первая понимает это, а последним не дал понять ты… протягивая и протягивая руки за наградой. Ибо ровно на полученное убывала твоя совесть, умножая слёзы всей земли, между которыми нет никакой разницы. Как между твоими детьми и её, обречёнными на смерть злом, взявшим тебя в самый страшный плен. Между родными стариками и забытыми тобой. И если «по образу», в чём «подобие» твоё, человек? Кто вмешался в чудо под именем твоим, если повторяешь: «Жалость унижает меня»? Так кто ты?

Есть нечто жуткое в своей величественности, объединяющее нас где-то там, в незримой высоте, куда «особи» пути нет. В непостигаемых разумом просторах невидимого, но живого. Что, обнимая, соединяя, и делает нас творением. Именно потому мы частичка всего и каждого на планете, всюду и рядом. Не только людей со всем многоголосием природы, с её слезами, но и скал. Ибо, если живо невидимое, не смеет никто сказать, что и камни мертвы.

А «Первый концерт» Чайковского — гимн той незримой высоте, вечно звучащий в человеке. Тому, что прощает тебя, не требуя согласия. Прощает и равнодушно смотрящего на солёные слёзы, и в глаза смерти у вязанки хвороста, и сжимающего с трепетом награду. Гимн тому, что узнавал в каждой травинке Лев Толстой, боясь наступить на неё. От чего в ужасе, заходясь криком в непонимании, отшатнулся Достоевский. И во что плюют многие известные миру имена. Не только ушедшие.

Так кто же ты, человек?

Я обвиняю и выношу приговор: не видел я тебя на земле! Лишь слышал о подобном.

Соберись с духом особь, обними камни, и боль придёт. Пойми наконец, кто ты!»

Статья была подписана странным именем: «Звенислов Ольхонский».

«Чертовщина какая-то! И кто этот Звенислов? Ольхой, Ольхон… по-моему, остров на Байкале. — Богданов отложил газету. — А написано-то ничего… Надо бы узнать, как попала статья в номер», — решил секретарь и вдруг услышал:

— Ну, что, готовы? — вчерашняя знакомая, точно как давеча, ворвалась в кабинет. Как ни готовился к предстоящей встрече Юрий Николаевич, тяжёлого вздоха избежать не удалось.

— Вижу, чем-то недовольны? — усмехнувшись, дама вопросительно смотрела на него. — Но причина-то не в рукописи… В чём-то другом, — уверенно заключила она.

— Мы, кажется, договаривались на обед, — недовольно буркнул Богданов, пытаясь перехватить инициативу. Беспардонного напора он не выносил. Но и хозяином себя не чувствовал. Какая-то зависимость от ситуации, от странной женщины не могла быть объяснена лишь одним желанием приобрести сокровище. Мешалось что-то другое. И это другое было в нём самом, зависело уже от него и не давало быть твёрдым. Две зависимости коварно разрушали то, что и пытался скрыть Юрий Николаевич, — свою уверенность. И хотя интуиция подсказывала идти не таким путём, желание обладать упрямо оттаскивало его назад.

— Кто будет проводить экспертизу? — Дама взглянула на человека в зелёном галстуке, сидящего напротив, и ухмыльнулась. — Поклонник дальневосточной икры?

Тот кивнул.

— Это господин Лесовой. И поклонник он совершенно другого. Пройдите в соседний кабинет. Там помощники… и оборудование, — устало произнёс секретарь.

Прошло около получаса. Оба зашли одновременно.

— Все в порядке, Юрий Николаевич. Подлинник. Я покину вас… тороплюсь.

Зелёный галстук исчез.

— Давайте к делу, — сухо сказала женщина, присаживаясь. — Теперь вам ясно, что я работаю честно. Как моё условие? Согласны?

— Понимаете… — начал он, подбирая слова для объяснения задуманного.

— Согласны? Или нет? — оборвала его посетительница.

— Согласен! — не выдержал Богданов. — Но только на звонок. И только то, что я попрошу Сапронова не печатать! Ничего больше! Ничего! Никаких дополнений!

— Что вы так кричите? — голос женщины стал мягким. — Никаких дополнений не будет. Они никому не нужны. Ни мне, ни вам, как я убедилась.

— Книгу, — выдавил Богданов.

Та протянула ему рукопись, одновременно доставая телефон из сумки.

— Вот, кнопка вызова на дисплее. Динамик включён, можете оставить на столе. И побыстрее!

«Как же, бегу и падаю», — Юрий Николаевич не торопясь встал, завернул ветхие страницы в целлофан и запер в сейф. Затем повернулся и сквозь зубы процедил:

— План. План места библиотеки.

— Нет, дорогой. После разговора. Звони! — перейдя на «ты», вызывающе потребовала дама.

Юрий Николаевич спокойно прикоснулся к цветному экрану. «Би-и-ип, би-и-ип, би-и-ип», — разнеслось по кабинету.

— Не берут, — секретарь поднял глаза на женщину. — Я свои условия выполняю… — И облегчённо вздохнул.

— А я со вчерашнего вечера в вас не сомневаюсь, — откровенно искусственно улыбнулась та.

— Да… не берут же… — ехидно парировал он.

— А мы подождём, — улыбка не сходила с лица посетительницы. — Заливная рыба всегда находит своего клиента.

Богданов удивлённо поднял брови.

— Сапронов у телефона, — вдруг отозвался динамик. Секретарь вздрогнул.

— Геннадий Константинович?! — почти выкрикнул он. — Вы ли?!

— Да, Юрий Николаевич… что-то случилось?

— Падайте назад! Юрий Николаевич! — услышал он, видя бежавшего к нему через весь ресторан Сергея.

Нитроглицерин лежал в правом кармане пиджака. Мужчина согнул руку… темнеющая у ног за краем какого-то уступа бездна стала проваливаться, убегая вниз. Больно ударившись спиной, он потерял сознание.

Когда «скорая» привела Богданова в чувство, первое, что увидел он, был распахнутый сейф.

* * *

— Я сама! Сама! — старуха дрожащей рукой поднесла свечу к кофте. Та вспыхнула.

— Сними же! Сними её! — заорал парень с телеги, бросившись к ней. Но руки его провалились в пустоту.

— Так надо, — прошептал вдруг самый знакомый голос. — Только так, родной. Беги, тебя ждут. Они споткнулись на тебе. Всё будет хорошо. Всё хорошо… — услышал он из исчезающего видения.

— …Ваша мама пошла на поправку… Прямо чудо какое-то! — Медсестра доброжелательно улыбалась. — А знаете, такое случается… и доктора не знают почему.

Счастье. Больше ничего не присутствовало здесь. «Странно, — подумала Слава, — оно такого же яркого цвета, как и всё в кабинете. Почему я не замечала этого раньше?» Счастье, наполняя её саму, передавалось и маленькому человечку, который ещё не научился удивляться миру, но которому другой, привыкший к этому, отдавал частицу себя прямо сейчас, в эти мгновения.

— Я знаю, у тебя будет сын. — Мужчина встал из-за стола и быстрым шагом направился к ней. — Я так хотел и так ждал этого! Прости, что не говорил раньше. Но я буду повторять эти слова всю жизнь… и может… ты когда-нибудь простишь меня… Только не уставай слушать…

— Но откуда? Ещё никто не знает! Я сама… только что… два часа назад…

— Я видел его. Не спрашивай, где и с кем… Но всё будет теперь хорошо. Верь мне.

Самая счастливая женщина на свете закрыла лицо ладонями. Плечи задрожали, и тёплая щека мужчины смешала слёзы двух сердец. И уже никто и никогда в мире не смог бы отличить их от океана других слез.

Смотритель кладбища стоял в недоумении. Посреди ровной, словно кем-то выстриженной травы, в двух шагах от аллеи, цвели маки. Ни могильной плиты, ни трещины на ней не было и в помине. А между клёном и могучим дубом появилась плакучая ива. Длинные ветви, то склоняясь до самой земли, то поднимаясь, раскачивались в такт играющему ветру, касаясь поочередно стоявших на страже её покоя великана и молодости.

— Какое удивительное зрелище! — услышал он вдруг за спиной. — Ведь художник многое может прочесть… если… он неизвестен.

На аллее стоял незнакомый мужчина. Плащ в пол и высокая тулья шляпы с широкими полями что-то напомнили смотрителю.

— Вы уверены, что видите то же, что и я? — Он с удивлением поднял брови.

— Конечно! — Незнакомец улыбнулся.

— Тогда скажите, — служитель перевел взгляд на маки, — скажите, как вы стираете воспоминания? Ведь нужно как-то жить дальше? Ведь нужно же?

— О, я вам помогу. Положите их на страницы, сделайте кораблики и отпустите в море. В его слёзы. Нужно лишь, чтобы море начало наступать, и тогда поймёте — они такие же солёные, как и ваши. Их просто больше.

— Но ведь кто-то может прийти за ними?

— За слезами… уже нет. А за корабликами… только дети. Но это не страшно… Напротив…

— Ну да… А вы… — смотритель обернулся. Позади никого не было.

Двенадцать терцин

— Хельма, откуда ты? Тебя ведь…

— Ты обязательно должен досмотреть концовку! Вспомни, красный зонт!

— Да, да, — прошептал мужчина. — Я знаю.

«…А самые крупные капли дождя отчаянно и громко ударяли по листьям, дрожащим на тонких ветках. И те, отзываясь жалобным стоном, словно слыша томящие звуки двенадцати терцин, умирали, видя приближение осени. Осени жизни. Вдруг один из них, по имени Сергей, сорвавшись, упал прямо на клавиатуру, но не на ту, где место листьям вдохновения, удивлению человеческому, а на льстивую, чёрно-горбатую линию клавиш другого музыканта, хозяина и чародея замка двойников и обманщиков. Клавиш, что исторгают сладостную музыку снов обители фраков и бабочек, усыпляя человека. Чтоб не слышал он звуков подступающего времени буйства. Невидимого, но отторгаемого людьми прежде. Времени кошмара, приближающего смерть. Когда клавиши намокнут и станут красными. И листик тот, залипнув на них, не давал звукам продолжить свой путь, повторяя и повторяя собственное имя. Отодвигал сроки и умирал. Долго и мучительно, принимая боль и стон человеческий. Забирая их у людей».

— Теперь можно, — услышал он. — Теперь можно всё.

* * *

Несмотря на удалявшуюся улыбку Джеймса, сознание того, чтодолжен был совершить его двойник, в кого предстояло превратиться самому, повергло беглеца в смятение. Он никогда не думал, да и не допускал мысли, что рождённые им образы могут жить, покинув страницы. Овладевать теми, кто создал их, держать мёртвой хваткой, будь то музыкант или художник, политик или просто маска, скрывающая нечто. И уже они, эти образы, начинали диктовать людям то, чего не может, не имеет власти диктовать никто с того удивительного дня, когда прах, оживая, с изумлением смотрел на замечательные руки свои, отчего-то заканчивающиеся ладонями. Смотрел, ещё не сознавая, что их можно приложить к лицу любимого человека. Но и убить ими же. Что созданы они для первого, а образы и кумиры толкнут на второе, разделив его пополам. Навсегда.

Никогда ещё Сергей не видел так отчетливо и не понимал смерть. Не понимал, что она не только исчезновение из мира где смеются, ходят, читают и слушают. А разрушение, предательство своего собственного мира среди живых, уже читая, слушая и смеясь, смеясь, смеясь. Казалось, в эту минуту его оставили все мысли и желания, которыми бредил, все воспоминания о прошлом, что терзали прежде, все люди, так и не ставшие теми, кем должны были стать, продолжая идти рядом не только в тяжёлые и печальные, но и в самые дерзкие моменты его жизни. Не стали, справедливо считая блажью то, чем занимался он в такие моменты. Сергей и сам до сих пор лишь подсознанием понимал, что происходящее с ним в эти секунды, как и последние дни и месяцы было не просто цепочкой связанных событий, но и отражением всего прошлого. Его следов на этой удивительной земле. С самого детства. От первой обиды за двойку в дневнике до радости за недавние, но столь сомнительные успехи. Конечно, всё происходило не просто так. Как и не прост был путь сюда, через лабиринты и мрачные катакомбы, фантасмагории ужасных превращений, образы и живых людей, стоящих сейчас в глубине зала. Через тысячи далеко не случайных открытий и встреч в его жизни. И путь этот, став особым, от стола в самой большой библиотеке страны до каюты 218, тоже не был предопределён изначально. Он сам, только он сам, выбирал каждый поворот, каждый закоулок, стремясь заглянуть, рассмотреть все тёмные места, все хитросплетения близлежащих дорог, куда так часто и неожиданно сворачивали, исчезая, шагающие рядом, отклоняясь от прямого и открытого каждому при рождении пути. Сворачивали, снова и снова оставляя свои подписи на страницах книги странного замка в Шотландии, отдавая тепло холоду и двойнику, и отворачивались, не желая видеть, как тот раз за разом бьет их душу по лицу. Гонит её. А она стоит и плачет. Потому что идти ей некуда. Кто чудовищно ошибся, беря в руки мёртвое перо, кисти или просто увлекая других, думая, что зовёт к истине, которая предательски делает их не просто людьми. Губя тем самым уже не только себя. Превращая в пустое и ненужное весь труд, все свершения на всё более и более удивительной с каждым восходом планете.

Но после чудесной улыбки Джеймса появилось и то, в чём Сергей уже не сомневался. О чем смутно догадывался последние годы и что с такой ясностью предстало перед ним только сейчас. Кто-то неведомый, расслышав среди криков и воплей человеческих его крик, его вопль, видя уже другие мысли и желания, растущие в нём, и почему-то остановив взгляд, простёр к Сергею руку, источая искрящийся вал животворящего света на замершее творение своё. И вал этот, достигнув цели и столкнувшись, вселил в его душу состояние немого восторга величием и силой.

Неожиданно возникшее чувство удивительной радости от ощущения того, что, покидая прошлое навсегда, он обретает нечто недостижимое в прежних своих помыслах, заставило Сергея замереть. И там, у творения Леонардо, и за столом библиотеки, с промежутком в двадцать пять лет, и по пути от каюты 218, уже сейчас, перед самым факелом девяносто первой галереи. Только не мог он, не научился ещё сожалеть об отъезде, как сожалел о нём две тысячи лет назад наместник самой захудалой провинции Римской империи. Но замерли они оба. Именно это роднило их с тысячами, сотнями тысяч замерших в таком же восторге людей, что спешили по делам в Черрапунджи и в Москве, Париже и Лондоне, во всех райцентрах мира. Остановив бег свой от лёгкого ветерка, впервые тронувшего душу. Не понимая в изумлении, что от счастья в рождающемся отражении своём их отделяет лишь мгновение. Только шаг. Но уже зная, что ветерок тот и есть надежда всех изгнанных в Верону или «выдавливающих из себя раба». Всех, кто однажды, увидев, как пробивается свет из глубин колыбели совести, уже не сможет забыть чарующего тепла причастности к другой, неведомой прежде жизни. Неизменно обнимающей всех, кто заглянул на тайную вечерю.

«Вот она! Девяносто первая!» — Поворот, из которого выбежал Сергей, был левым и уходил вниз. Бешено стуча в висках, бьющая без жалости по сознанию кровь не давала сосредоточиться. Впереди внизу послышались знакомые крики. «Те, с камнями! — резануло в голове. — Значит, направо!»

— Проща-а-ай! — Протяжный крик Хельмы утонул за спиною.

Боясь оглянуться, беглец успел лишь заметить резкий подъём за поворотом.

— Действие первое и последнее, — услышал он вдруг.

— Василий Иванович!

Сергей сделал шаг вперёд, и палящий зной пустыни ударил ему в лицо.

Казни назначались на после полудня. Огромная площадь с сидящим на некотором возвышении наместником под красным балдахином ревела в неистовстве:

— Распять его! Распять! — группа людей, завернутых в светлые одежды, в отличие от остальной толпы, странно ритмичными выкриками заглушала отдаваемые тучным преторианцем команды. Крики становились всё громче и громче.

Чуть в стороне от балдахина, на площадке, за цепью людей с короткими мечами, которые теснили разбушевавшихся, он заметил обречённо стоявшего человека с опущенной головой. Кусок ткани, скорее набедренная повязка, да клочки материи, свисающие с правого плеча, — вот и всё, что было на нём. Рядом стояли двое стражников.

Сергей перевёл взгляд на толпу и увидел, как несколько человек, окружив одного из своих, проталкивали того к наместнику.

— Смерть! Смерть самозванцу! — Вскинутые руки вдруг напомнили Сергею о чём-то уже виденном. Конечно! Всё походило на то, что случилось с ним год назад. Тогда, на опушке леса, у костра в белых балахонах стояли шесть человек. Каждый из них одной рукой держал бубен, ритмично ударяя по нему. Эти удары, отдаваясь в кронах деревьев, становились также всё громче и громче. Перерастая в непрерывный гул, они заполняли весь распадок, который уходил от костра на запад. Там, в глубине распадка, вдоль ручья, убегающего по этой низине от грохота бубнов, словно обезумев от притягательной силы магического звука, раздирая о ветки в кровь лицо и ладони, изо всех сил карабкались в гору три человека. Он, Новосёлов и Меркулов. Как и сегодня эта толпа людей. Двое тогда упали замертво. Он, только он и сейчас должен был вернуть их к тому склону, не дать добраться до страшной опушки. Разбросать, погасить пылающие страсти костра, разорвать лгущие бубны, разогнать по своим тёмным прибежищам обманчиво белые балахоны, что стоят на каждом повороте, в каждый день жизни людей, обещающих им всё, лишь бы свернули они. И начинали ставить ихпьесы, снимать ихфильмы, навязывать ихсвободы, подписывать с нимидоговоры. Уже зная себе цену на занятом месте зловещего мира первых мужчин. Калеча и убивая тех, кто идет прямо.

Но сейчас Сергей был на площади и видел, как балахоны достигли цели. Один смело шагнул к наместнику, протягивая ему книгу. Римлянин с недоумением повертел её в руках.

— К чему мне она?

— Наместник Грат! — громко начал тот. — Я, первосвященник иудейский, назначенный тобою же, послушное орудие в руках своего тестя, уготовляя смерть нам… — человек вдруг замер как вкопанный от произнесённых слов, но тут же, придя в себя и странно оглянувшись на удивлённые взгляды позади, неуверенно закончил: — Принес тебе книгу будущего…

Грат, зная тягу к недосказанности служителей храма в дикой провинции, куда занесла его судьба, вздохнул, продолжая вопросительно и с любопытством смотреть на первосвященника. Стоявший уже взял себя в руки и уверенно продолжил:

— В ней ты можешь увидеть конец дня сегодняшнего. Конец… конец твой и мой… — человек с ужасом зажал рот ладонью и снова огляделся. Всё вокруг оставалось по-прежнему. Никто, казалось, не слышал оговорки. — Свой единственно верный и правильный поступок, — уже не так громко, как минутой раньше, добавил он. — Что обязан совершить.

Римлянин нетерпеливо поправил тунику. Он, старый воин, соратник великого Квинтилия Вара, так не привыкший к подобной витиеватости разговоров, имел совершенно другие планы на сегодняшний вечер. Человек в балахоне, уловив смысл движения, заговорил быстрее:

— Чтоб так и случилось, как написано. И тогда о тебе помнить будут тысячи лет. Имя твое не сравнится с именами самых великих кесарей. Не сотрется в людской памяти до скончания времён!

Валерий Грат, наместник и проконсул, чуть усмехнулся:

— И что же написано в твоей книге, старик?

— Распять! Как того требует народ.

— Почему я должен верить сказанному тобой? И потом, здесь не весь народ.

— Потому что в ней открыто, о чём ты думал семь лет назад, думал, но так и не совершил. Это книга правды! Пора исправить ошибку! Никто, кроме тебя, не знает мыслей твоих. А она, — первосвященник указал на книгу, — знает! Позволь же прочесть и доказать это, — человек в балахоне протянул руку за книгой.

— Мудрёно, — произнёс римлянин. И, подавая книгу, оглядел притихшую толпу. — Что ж, попробуй.

Первосвященник перевернул несколько страниц.

— Слушай же! «Холодное утро выдалось солнечным. Оно было абсолютным отражением того утра, двадцать шестого года от рождества Христова, когда Валерий Грат, выйдя на помпезную в греческом стиле террасу своей резиденции, увидел восход солнца. Когда не погасшая ещё звезда сказала ему, что пора на покой. Новое назначение было лишь предлогом отозвать его из захудалой провинции империи. Грат это понимал. Решение сената было ожидаемым. И всё же до последнего дня он надеялся на лучшее. Но сейчас, глядя, как первые лучи меняют цвет окрестных холмов, касаясь пустынных каменистых долин, минуту назад казавшихся безжизненными, и наполняют их светом, наместник вдруг почувствовал что-то особенное в этих мгновениях. И дело было не только в неузнаваемо цветущей, оживающей на глазах природе, а в необычности изменений в то утро пространства, которое всегда оставалось одинаковым в предрассветные часы. Лучи не просто освещали долины, а разливались по ним живыми потоками. Ещё вчера он сожалел об отъезде. И потому чудное, необъяснимое, не испытанное прежде чувство не просто удивляло своим загадочным появлением, но и само сожаление, так мучившее его последние дни и странно ушедшее куда-то, добавляло этой радости легкую эйфорию. И вдруг он понял: разбуженная природа принесла ему своим прохладным ветерком удивительную весть о том, что он, Валерий Грат, только что получил награду, невиданную от начала мира».

Первосвященник захлопнул книгу и протянул её обратно.

Было заметно, что наместник смутился. И смущали его уже не сокровенные мысли того самого утра, которое он, конечно, помнил, а то, что о них услышали стоявшие рядом. А скрытность не была простым словом в его жизни.

— Она написана через две тысячи лет. Память, о которой не может мечтать ни один кесарь!

— Что за книга такая, — задумчиво произнёс наместник и медленно прочёл: «Последний мужчина».

— Он лжёт! — изо всех сил заорал Сергей.

Все обернулись на крик. Толпа в недоумении замерла, только сейчас заметив постороннего рядом с балдахином. Трое преторианцев бросились к нему. Грат остановил их рукою:

— Что ж, — не удивляясь, или делая вид, произнёс он. — Было бы справедливым выслушать такое обвинение. Пусть… — Грат поколебался, как назвать человека, — пусть… иноземец продолжит. Итак, ты сказал, он лжет.

— Да, то есть… нет. Он говорит правду.

Первосвященник презрительно посмотрел на Сергея. Надменный и спокойный взгляд говорил о том, что не только подозрительная одежда, но и само появление странного человека не коснулись его уверенности в исходе дела. «И кого не принесёт ветер из далёких пустынь», — подумал он и, смерив того взглядом ещё раз, окончательно решил, что в страннике нет ничего говорящего о знатности, а значит, отпадала и необходимость проявления интереса к досадному недоразумению. Спрашивать же о его родине и вовсе не следовало. Но дерзость, с которой незнакомец вмешался в разговор, каким-то образом пройдя сквозь охрану, была тому приговором. Первосвященник понимал это. И оттого спокойно выжидал. Стража неуверенно двинулась к иноземцу. Толпа загудела.

Грат снова поднял руку. Первые остановились, вторые стихли.

— Как понимать это? — Ни один мускул не дрогнул на лице наместника. Ему, бывшему трибуну восьмой когорты, прошедшему три войны, а ныне почетному командиру преторианской гвардии, выдержки было не занимать. Золочёное запястье с орлом на левой руке, полученное от самого императора за битву с маврами, указывало место любому, кто решался возомнить себя равным заслуженному ветерану.

— Так как понимать твои слова, иноземец? — повторил Грат свой вопрос.

— Разница в памяти. Вы можете остаться в памяти человеком, который вынес себе самый страшный за всю историю приговор. Сам и себе.

Наместник вновь с недоверием оглядел необычную одежду странника.

— Понимаете, — с отчаянием в голосе быстро проговорил Сергей, — книга эта моя, то есть не моя, а переписанная моим двойником. Они подменили автора, дали ему всё, всё, что не просил. Изменили события. Такое возможно с каждым. И тогда на земле живешь уже не ты, а он. Не ты, а он видит каждый восход солнца. Не ты, а он произносит «люблю» твоим близким. Не ты, а он уже спит с твоею женой. И не спит, а насилует. Он богат, тщеславен и знаменит, но это уже не ты… — Сергей осекся.

Проконсул с подозрением продолжал смотреть на него.

— Я знаю, вам сложно поверить! Но в книге именно тот финал, к которому призывают они вас! — он указал на толпу в балахонах. — Это именно те, на которых зло не споткнулось. По пути сюда! Столько веков! Число их шесть сотен, шесть десятков и ещё пятеро мужчин. Начало идёт с праотцов, и первый из них, кого уговорило оно преступить закон, был Адам. Уговаривают сейчас и вас!

— Не слушай его, римлянин! — вдруг закричал первосвященник. Он расскажет тебе бред ещё и про замок, где желающие получить память и славу запечатлевают себя в книге! А ещё ты узнаешь про бедного Джеймса, которого этот, — он ткнул в Сергея пальцем, — убивал много-много раз в жизни! И сам! А ещё иноземец расскажет о катакомбах твоей… твоей спящей совести! Таким оскорблениям далее не будет предела и числа! И ты, удостоенный особого расположения кесаря, будешь слушать всё это? Да не он ли и есть то самое зло? Не он ли раздражает своими словами уже не только тебя и народ, — говоривший, не поворачиваясь, указал назад. — Но и читателя! Самого дорогого для него человека в мире! — Он запнулся, оттого что сарказм выдавал злобу, но тут же как ни в чём не бывало продолжил: — Разве были у тебя сомнения в собственной справедливости все годы эти? А в преданности нашей? Неужели обменяешь годы на мгновения, соединишь времена и действия! — При этих словах первосвященник затрясся и отчаянно задёргал рукой, стараясь дотянуться до своего рта. Глаза расширились, голова неожиданно повернулась, и, уставясь почему-то на стоящего поодаль под стражей обречённого, он вдруг забормотал: — Я помогу тебе. Сделаю ещё шаг навстречу. Книга не только окажется там, ты получишь ответ на свой вопрос, волнующий уже многих. Ох, многих! К примеру, сейчас того, кто читает эти строки… нет… сидящего супротив меня! И если он в эту самую секунду, только в эту секунду, посмотрит на тыльную часть своего левого запястья, увидит Тигр и Евфрат в рисунке своих вен… место утерянного рая…

Сергей, к своему ужасу, увидел склонённую голову Грата, рассматривающего левое запястье.

Тем временем рот священника не закрывался, как тот ни пытался зажать его:

— Видишь, только я способен увязать два разных мгновения, настоящее и будущее. Наше и чьё-то. А чьё-то — с началом мира! Соединять времена и действия! А действие с желанием. Только я могу заставить первое подчиниться второму! — И вдруг, воздев руки к небу, громко закричал: — Он посмотрел! Посмотрел! Я снова с людьми! Двенадцать терцин опять мои! Стерегись! Сжимая времена и убирая промежутки, в моей власти убить и всё пережитое. И превратить жизнь в точку! Видишь, проконсул, как сходятся наши мысли? Как упомянутые в книге параллели! Ведь что такое точка во Вселенной? Ничто! Да отливка пуговичника — целый мир в сравнении с нею!

В это мгновение обе ладони его с такой силой вдавились в складки рта, что, потянув кожу, обнажили уродливый шрам до самого уха. Слова тут же перешли в мычание и через секунду стихли.

Остолбеневший Сергей, поняв всё, но находясь ещё в шоке, медленно перевёл взгляд на балдахин. Грат был спокоен. Губы его вместе с нижней частью лица еле двигались, словно прожёвывая что-то.

— Я плохо понял, священник. Какие ещё терцины? И что там ещё в твоей власти? И вообще…

— Призови начальника стражи и казни его здесь же! — злобно прошипел тот. — Исполни долг свой. И покончим с этим.

Сергей трясло. Молчать дальше было нельзя:

— Но поверьте, это приговор! Поверьте же! Я знаю, что написано у них, помню, послушайте:

«И вдруг он понял — разбуженная природа принесла ему своим прохладным ветерком удивительную весть о том, что он, Валерий Грат, только что получил награду, несравнимую ни с одной наградой мира».

— Я слышал уже это! — оборвал римлянин, помня неприятное ощущение от первого чтения.

— Нет, нет… дальше. Слушайте дальше:

«Такая же радость от оказанного Римом доверия вовсе не наполняла, — Сергей сделал ударение, — сердце другого человека.

— Прибыл новый наместник! — доложил начальник охраны.

Грат быстро, словно опасаясь потерять хорошее настроение, спустился в зал. Там уже стоял невысокий, средних лет мужчина в пурпурной накидке, едва прикрывающей наградные фалеры походной одежды. Наместник протянул вперед руки и, направляясь к гостю, с улыбкой воскликнул:

— Рад приветствовать, вас любезный друг, на земле древней Иудеи!

Гость, с усилием улыбнувшись, обнял Валерия.

— Я не вижу радости в глазах, — Грат, слегка отстраняясь, посмотрел тому в лицо, казавшееся усталым. — Впрочем, я догадываюсь. Вам известно содержание депеши… что получил я только вчера…

Мужчина с недоумением поднял брови.

— Ах, не знаете? Тогда должен огорчить вас, мой друг. Полгода назад в письме самому кесарю я просил оставить меня здесь ещё на семь лет. Знаете ли… недуги моего преклонного возраста, а здешние грязи… да и вообще… — его лицо вдруг застыло в изумлении: такой искренней радости, такой благодарности он не видел на лицах окружавших эти годы людей с того самого утра, о котором уже начал забывать.

— Я ждал! Я чувствовал! О уважаемый Валерий! Если б вы только знали, как обрадовали меня, мою душу! Вы достойнейший из всех, на кого я мог бы положиться!

— Душу? Что это такое? Новомодное словечко у вас, в Риме? Однако выражайтесь как вам представляется уместным, — Грат с облегчением улыбнулся. — Так чем же, чем я обрадовал её? Хотя, не скрою, весьма рад обстоятельству. Известием сим ожидал скорее огорчить… — Он сделал шаг в сторону и протянул руку, приглашая мужчину вглубь апартаментов.

— Вы не поверите, я чувствовал! — в сильном возбуждении продолжал тот, следуя за наместником. — Не было тягот в моей жизни и печали в походах, равных тому, что пришлось испытать по пути сюда. Словно тяжесть какая-то свалилась, обрушилась на меня со дня, как получил я предписание о назначении. И лежала, давила сердце моё до этих минут! До чудесного утра, когда вы сказали слова свои. О! Если б вы знали, сколько перебрала память имён врагов, чтоб угадать, кто же причастен к наказанию моему! А скольких расположенных ко мне просил о помощи! Все тщетно. Провидению и богам угодно было выслать старого солдата из столицы! Даже название этой проклятой провинции… простите, может, у вас иное мнение о землях, что простираются за Малой Азией… но я не скрою… не знал и никогда даже во сне не мог представить свое появление здесь. Да что сон! Я оставил его где-то у эллинов, минуя в печали северные провинции варваров! Да и в Галатии неспокойно. А моя семья! Принуждённый так поспешно покинуть Рим, я всё-таки догадался оставить её до известий отсюда! О боги! Какой камень с сердца руками этого досточтимого мужа вы сняли у меня! — Гость остановился и, чуть приподняв ладони вверх, прикрыл на мгновение глаза. — Домой! Завтра же домой!

Изумленный такой реакцией Грат молча ступал рядом, жестом отдавая приказания попадавшейся прислуге. Наконец они остановились у двух кресел и низкого стола, покрытого ониксом.

— И всё-таки, я надеюсь, вы погостите у меня. Негоже нам после стольких лет, отданных державе, беспокоить члены свои поверх меры. Да и я с удовольствием, даже с большим, чем ждал, послушаю вас. Давно уж не получал известий из первых рук… всё депеши, депеши.

— Конечно! Конечно! — словно боясь в случае отказа услышать другие слова, переживая по-прежнему за явь происходившего, воскликнул мужчина, усаживаясь в кресло.

— Вина! Вина и сладких маслин! — Проконсул вдруг вспомнил начало утра, и настроение снова вернулось к нему.

Прошло несколько мгновений.

— Так всё-таки, рад приветствовать вас, любезный друг, на земле древней Иудеи! — Грат поднял неестественно большой золочёный кубок».

Сергей замолк.

Наместник, резко откинувшись, раздражённо произнёс:

— Что ж, так и было! Потому я и здесь! Значит, их книга судеб верна и правильна! Вот и всё, что следует из твоей речи. Для этого вовсе не стоило лишний раз ворошить моё бельё! И, клянусь Зевсом, ты ответишь за это, чужеземец!

— Не трать своё время, римлянин! — процедил злобно первосвященник, глядя с ненавистью на мужчину, которого ход событий невольно поставил вровень с ним, заставив отвечать на брошенные обвинения. — Призови меч, и пусть кровь его станет первой! Окажи ему милость! Быть может, он и ждёт этого?

Сердце Сергея, казалось, выскочит из груди.

— Мой финал должен быть совершенно другим! — Крик был такой силы, что эхо от колоннады резиденции заставило обернуться даже стражу на башнях. — Точнее, раз вы всё-таки здесь, раз им удалось… великого изгнанника! А это ваш, ваш финал на земле! — И он, чувствуя, что путается и теряет логику, оттого что не в силах убедить Грата, с отчаянием посмотрел тому в глаза.

— Почему я должен верить? — В негромких словах наместника, потрясённого такой развязкой, вместе с раздражением чувствовалось твёрдое желание разобраться до конца. — Верить тебе? Этот, — он кивнул на стоящего в балахоне, — привёл доказательства. Я не преступаю закон и не вижу, что меня зовут к такому поступку. А что можешь дать ты? Кроме слов о приговоре? И мне? — В голосе римлянина послышалась угроза. — И потом, я слышал подобные бредни: подмена себя двойником, свобода, что ищут всю жизнь — от Квитания. Тогда ещё легата. Но это было давно. В Риме все знают, чем он кончил. Ну! — Левая рука тяжело опустилась на подлокотник, а пальцы, краснея, начали сжимать золочёный набалдашник.

«Под правой такого нет…» — ударило в голову Сергею, но размышлять времени не было:

— Потому что вы не случайно отказались уйти в отставку! — выпалил он. — Не случайно остались здесь на эти семь лет! Вам суждено повернуть ход истории! Вам нужна совершенно другая память потомков! Вы… вы должны стать последним мужчиной, на котором они споткнутся! — Лоб его покрылся испариной, лицо побледнело. — Вы не представляете, сколько и каких людей положили судьбы, чтобы они споткнулись сейчас! Потому что слова, положенные на бумагу, оживут!

Сергей от отчаяния сжал кулаки и посмотрел вниз, ища поддержки. Толпа стояла молча. Он чуть сник и уже тише, но всё ещё слышимо для всех продолжил:

— Не случись такое… дальше, осечки не будет! Как не спотыкались раньше, и появлялись волхвы и чародеи. Как поддается им человек сейчас, и маги с колдунами, уже в толпе жрецов и служителей храма, взывают к вам, надежде великого изгнанника! И если не станете вы последним, то и через тысячелетия в безумстве своем как ни нарекутся зовущие — белыми магами или ведуньями, лидерами или творцами, — своими полотнами и флагами, лозунгами и заклинаниями в зловещем размахе дел погибели приведут они к одному: соберут однажды, — он указал на белый балахон, — всё это в одном человеке. И явят его людям как антихриста! Понимаете… если хотя бы часть не станет с вами рядом… — Сергей на секунду замолк и твёрдо добавил: — А начаться должно сейчас. И всё это написано мною. В другой книге. И она существует.

— Тогда возьми и прочти своё другое! — первосвященник с издёвкой протянул ему книгу.

Вдруг в это мгновение, именно в это мгновение и лишь один из всех находящихся во времени вздрогнул. Тот самый человек в оборванных лохмотьях, который стоял под охраной преторианцев, неожиданно повернулся в сторону, откуда донеслись последние слова, и, отстранив рукою ближнего, стоявшего на пути, медленно направился к ним. Стража не сделала даже попытки препятствовать его поступи.

Ошарашенный первосвященник и замерший скорее от необъяснимой беспомощности охраны, чем от тревоги непонимания наместник не сводили глаз с человека. В тишине этих нескольких секунд каждый решил для себя всё. Наконец тот остановился рядом с Сергеем:

— Он прав. В его книге написано по-другому, но уже не им, а провидцем из Вероны. И финалом смыта кровь тысячелетий, что исчисляются с сегодняшнего дня! — громко произнёс облачённый в лохмотья, положив ладонь на книгу в руках мужчины. — Читай! — И, отведя глаза, отрешённо посмотрел вдаль.

Сергей дрожащими пальцами, бросая отчаянный и полный изумления взгляд то на спасителя, то на римлянина, перебирал страницы. Ему казалось, прошла вечность, пока он открыл нужную главу. Если бы он знал, что не «казалось», а произошло! Только что он отлистал назад две тысячи лет!

— Вот… да, здесь совершенно другой текст:

«И вдруг наместник понял: разбуженная природа принесла ему своим прохладным ветерком удивительную весть о том, что он, Валерий Грат, только что получил награду, несравнимую ни с одной наградой мира. Это невероятное ощущение, никогда не повторившееся в жизни, римлянин пронёс до самой смерти, так и не разгадав.

Помилованная двенадцать лет назад вдова, за которую просил сам первосвященник, несмотря на требование разъярённой толпы забить её камнями, и была причиной рокового решения сената. Только не для него. Спасение странной женщины, невесть откуда взявшейся в тех краях подобно упавшей с неба звезде, слывшей к тому же ведьмой, подарило ему вечную жизнь. В то же самое время, но двумя тысячелетиями позже, в другой несходящейся параллели раздался визг тормозов и отчаянный крик. Но откуда он мог знать это! В счастливое для себя утро.

«Она всё-таки погибла… вот почему первая получила жизнь…» — осенила Сергея мысль. Он не заметил, как произнёс её вслух.

— Что, что? — сидевший с подозрением посмотрел на него.

— Простите, простите, пожалуйста… Это так. Я читаю дальше: «Такая же радостьот оказанного Римом доверия наполняласердце и другого человека.

— Прибыл новый наместник! — доложил начальник охраны.

Грат быстро, словно опасаясь потерять хорошее настроение, спустился в зал. Там уже стоял невысокий, средних лет мужчина в пурпурной накидке, едва прикрывающей наградные фалеры походной одежды. Наместник протянул вперёд руки и, направляясь к гостю, с улыбкой воскликнул:

— Рад приветствовать вас, любезный друг, на земле древней Иудеи!

Какие похожие судьбы! Какие значимые для обоих награды. Лишь названия разные. Жизнь и смерть. Какая пропасть разделила отныне мир их рукопожатием, но оба так и не постигли её тайны».

Сергей закрыл книгу.

— Так должно было быть, — произнёс он. — Но, поскольку вы всё-таки здесь… вы не можете казнить этого человека… имя у вас не то.

Гнетущая тишина не только не могла скрыть растерянности римлянина, но и, напротив, делала её очевидной. Грат сделал движение рукой, словно обращался к кому-то, тут же положив её обратно на подлокотник — жест выглядел слишком выразительным, а сказанного о нём, о его сокровенном сегодня, да ещё прилюдно, было достаточно и так. Даже слишком. Он несколько секунд отстранённо смотрел на замершую внизу толпу, вспоминая тот сон. Несбывшийся сон. Наместник не ушёл на заслуженный отдых, как привиделось ему. Остался ещё на семь лет. Вроде всё случилось как того хотела семья, да и сам Валерий. Но с тех пор в его жизни не было ни одного радостного дня. Признаться, он уже проклинал, что не покинул в то холодное и солнечное утро ставшую затем ненавистной провинцию. Но сейчас при воспоминании о вдове что-то сжималось у него внутри, до боли напомнив сладостное, не повторившееся больше никогда ощущение. Упущенное снова было рядом. И волнительная радость вновь улыбнулась уже усталому человеку, будто все годы из вечности превратились в мгновение и всё время это сам он был кем-то другим. Как и говорил иноземец. И опять пробуждалась природа, и снова, будто по волшебству, лучи не просто освещали долины, а разливались по ним живыми потоками. И Грат услышал вдруг зовущий к самому себе из далёких лет его молодости собственный голос. Понимая, что происходящее с ним как-то связано с событиями дня, дня казни, но боясь потерять, как и тогда, удивительное ощущение, наместник просто молчал. Спешить он отучался дважды. Время шло. Предпринять, сделать что-то было необходимо. Бывший трибун восьмой когорты понимал это. Но что? И как? Последовать сказанному? Оттолкнуть местную знать? Римлянин помрачнел. Что нужно этим двум людям, судьба которых одним жестом его руки могла исчезнуть в небытии, как и тысяч других, которых он не помнил и не старался запомнить? «Что же нужно провидению от меня?» — Грат пошевелил губами и перевёл взгляд на незнакомца. Глаза их встретились.

В ту же секунду оба вдруг услышали странный нарастающий звук. Как будто удары невидимого маятника, перемежаясь с шипящим звуком переводимых стрелок, приближали к ним таинственные часы.

Первосвященник отчего-то задёргал головой.

— Пора, — тихо сказал Сергей. — Будущее исчезло. Отнеситесь к отпущенному бережно.

Неожиданно площадь заколыхалась. Наместник и двое из стоявших повернули головы, ища причину возмущения. Третий неотрывно смотрел вдаль. В этой дали перед очами обречённого проплывали, и уже назад знамёна крестоносцев, проглатывающих в уста великое имя; вырываемые с силой мечи из тел, устилавших дорогу к храму; летящие назад в руки храбрецов копья. Весь этот живой вал, откатываясь и унося разящих в молодость, превращал ярость времён в улыбки, приближая такую желанную людям обратную проекцию мертвящих жизнь веков. Вот показались гаснущие костры инквизиции вместе с пеплом, который, кружась и падая, как первый снег, превращался в живые тела тысяч казнённых. Как и в тела сотен тысяч уже детей превращался другой пепел — печей нацистских лагерей смерти. И, наконец, чудовищный гриб Хиросимы, уменьшаясь и тая, воскрешал тени мёртвых на асфальте перекрестков, делая их матерями, женами, чьими-то отцами и дочерьми, а не просто людьми, ненужными этой планете, как показалось когда-то одному человеку из Вашингтона. Одному из немногих, кому удалось поймать брошенные в лицо миру несколько серебряных монет. Брошенных последним мужчиной, ставшим первым.

И видя удивлённые лица чад своих, поднимающихся из асфальта и заметивших странную яркую вспышку в полнеба за секунду, как исчезнуть им, он повернул голову в противную сторону. И в другой уже дали перед очами его поплыли снова вперёд, но другие орды, развевались другие знамена, превращая неизменно в пепел создания Отца Его. И рушились главы церквей и там и тут. Одинаковым оставалось и произносимое имя. От точки этой, точки исхода двух времен, по-прежнему расходились в стороны две женщины — вдова и та, что погибнет в автокатастрофе. И не было никакой потребности и смысла в такой долгой задумчивости Грата. Ибо богочеловечность, вспыхнув и вознеся на неслыханную высоту задумчивость его, была непонятна ещё людям. Непонятна… Если бы не человек рядом в одеждах иноземца, смотревший на то, что и так приговоренному было известно.

Меж тем на площадь вливалась совсем другая толпа. Впереди неё, решительно расталкивая остальных, шли несколько человек, выкрикивая какие-то слова. Молчавшие до того люди, поддерживая, начали вскидывать вверх руки. Группа священников от напора вынуждена была потесниться. Клин разрастался на глазах. Первые были уже совсем рядом. Стража очнулась. С десяток преторианцев, не дожидаясь команды, бросились наперерез. Через секунду живая стена отделила кричавших от подиума. Постепенно всё стихло. Один из солдат, судя по росту, старший, выкрикнув команду, повернулся и подбежал к наместнику. Он наклонился и что-то прошептал ему.

— Пропусти.

Тот махнул рукой. Из притихшей толпы один за другим вышли несколько человек. И последний из них стал впереди:

— Я Иуда Искариот, а это друзья мои, ученики царя Иудейского, что стоит пред тобою, Грат. По законам нашим любой родственник может заменить приговорённого. Выбирай. Мы уже восход как родные по крови. — Он с готовностью шагнул вперед.

— Или меня! — второй выступил из-за него.

Римлянин перевёл на того удивлённый взгляд.

— Или меня! Меня! Меня! — раздалось одно за другим, и все двенадцать подошедших встали рядом.

Толпа снова загудела. Наместник поднял руку.

— Что скажете, милейший? — Грат повернулся к первосвященнику. Ему показалось, что именно сейчас он должен получить ответ на свой вопрос.

— Нам нужна его смерть, — не поднимая глаз, балахон указал на человека в лохмотьях. — Люди же, — он кивнул за спину, — не смогут без неё жить! Коротка власть на земле… насладись. Кому-то из двоих сегодня написано умереть. Такова воля народа.

— И кому же? Если не ему? — проконсул нахмурился. — Уж не мне ли?! — сидевший горько усмехнулся. Это была черта. Такие варианты он уже просчитал. И было это не семь лет назад. Отставка, которой мог закончиться конфликт с первосвященниками, была более чем желанной для него. По большому счету, Грат давно был уверен — от жизни ничего ему уже не надо. Как и ей — от него. Последнее оказалось заблуждением. Да и ей от него — тоже. Так было до сегодняшнего дня. Даже до появления двенадцати не исчезала и надежда, что необычные услышанные слова и люди, стоявшие рядом, не изменят его уверенности и ход событий, финал их, останется просто любопытным зрелищем. Сейчас же всё оборвалось. Наместнику стало ясно — просто ничего не обойдётся, и ответа ни от кого он не получит. Только от себя. И выбор этот станет главным, последним событием, стоящим внимания в его жизни. Усмешка исчезла.

«Как всё нескладно… опять же, где Клавдия?» — подумалось Грату.

— Я здесь, дорогой. Вкуси протянутый плод. — Голос жены, прозвучав за спиной, поменял всё.

Кулак наместника с такой силой опустился на подлокотник, что странный набалдашник, похожий на яблоко, треснув, отлетел и покатился к ногам первосвященника. Рот человека в балахоне перекосил ужас.

Римлянин побагровел:

— Да ты грозишь мне?! Волю народа? Свою ли натягиваешь тунику? Вот народ, — рука проконсула указала вниз. — А следует он… за ними! — Наместник перевел руку на подошедших и, медленно повернув голову, посмотрел туда, куда был устремлён взгляд приговоренного. Казалось, сцена совсем того не занимала.

И вдруг Грат, Валерий Грат, проконсул и бывший трибун, услышал громкий голос над притихшей площадью. Свой собственный голос:

— Да ты и впрямь Царь иудейский!

При этих словах старший охраны, который должен был сопровождать обречённого за город, повернулся к Валерию и зарыдал. Грат, с изумлением глядя на него, машинально прикрыл рот ладонью. Оцепеневшая группа в балахонах замерла в растерянности. Сергей оттолкнул первосвященника и бросился к наместнику. Изо всех сил тряся того за плечи, он прокричал:

— Свершилось! Свершилось! Они не смогли! Не смогли!

И тут же, отдёрнув руки, посмотрел на ладони — красные вздувающиеся волдыри расползались по ним от ожога. Он обернулся: на глазах изумлённых людей, да и самих служителей храма белый балахон стал уменьшаться в размерах и терять очертания, рассыпаясь в странную красно-синюю пыль. Через мгновение на земле оставалась лишь ящерица. Стряхнув всё ещё падающие останки, она подняла голову, зашипела и тут же исчезла в щели между плит.

Сергей машинально глянул на ладони — они были чисты. И вдруг ощутил ставший знакомым однажды изумительно волшебный привкус. Как будто тысячи благоухающих нектаров, дополняя друг друга сказочными ароматами, разливаясь, приглашали его на самую желанную трапезу под новым небом.

— Мама… — прошептал он, — спасибо, родная…

— Свершилось! Свершилось! — понеслось по площади. — Да здравствует Иисус, царь иудейский!

— Да! Да! Именно так! Свершилось! — раздались выкрики позади наместника. Тот обернулся. Толпа ахнула: у самых стен, только что заслонявших долину, словно гигантский парус дивной красоты, разрезанный пополам, разъезжался в стороны занавес. Из пространства за ним, откуда лился свет, прямо к подиуму направлялась группа мужчин в диковинных одеждах. Впереди всех, опираясь на трость, ковылял низенький старик, поддерживаемый женщиной.

— Хельма! — Сергей протянул руку, обнажив левое запястье, и онемел — цифр не было.

— Это она! Я узнал! Настоящая Божественная комедия! — воскликнул автор «Чайки».

— Невероятно! Я тоже искал другую развязку! — помолодев на глазах, задорно выкрикнул Тютчев.

— А ведь он понял! Он понял! — Данте указывал на Меркулова и улыбался.

— О да. Теперь я знаю… — Василий Иванович был уже рядом с Сергеем. — Искусства нет. Не существует! Как только человек изобразил кого-то сам или на полотне, на сцене, его захватила магия порочной цели: прославить плод своего таланта, а заодно и себя. Последнее и назвали искусством. Обман продолжается с того дня, как и родился. С предложения змия поверить, что люди — боги. И достойны такого же поклонения. Что «человек» звучит гордо. Спектакль начался. Длиною в тысячелетия и без права на антракт. Игрушка, с которой дети продолжают возиться, став взрослыми. Только одних обманывают властью, других — деньгами, а третьих — живописью. Но все — друг друга. А мир ждет. Ждёт появления в нём каждого из нас. И финал рядом.

— А я всегда верил, — остановившись, со слезами произнёс Данте, — что было время, в котором Грат остаётся наместником до самой смерти. Где люди, принявшие Иисуса из Назарета за царя своего, встают стеной на площади в день приговора, спасая первосвященников и римскую знать от богоубийства. И всякий может попасть туда, потому что оно продолжается и сейчас, потому что каждый из нас такой же проконсул, только своей совести. И никто не защитит её стеной, кроме нас. Лишь выложить надо… фарфором простым поступков незаметных. Увидеть обратную проекцию свою и отменить казнь вторую. Не поверить сладким голосам. Опуститься в себя и стать последним. — Он неловким движением достал платок из камзола и промокнул глаза. — Ведь не могло не существовать тех мгновений, где топорами в щепки разносят крест, уготованный для вселенского потрясения. Не могло время, всего лишь его точка, вырвать из рук человечества историю. И с того великого дня рождения где-то там бок о бок с нами идут другие люди. И дышат, и видят то же самое. Но не убивают, не насилуют, а просто живут. Для них не меркнет солнце, не сотрясается земля и ангелы не замирают в трепете от совершаемого. И народы малые и великие, с праведниками и грешниками, разбойниками и фарисеями, вся чернь и краса земли, обретают радость без вечного, мучительного поиска её. И не нуждаются более в самоубийстве, понимая, что до той поры с ними было лишь отражение их и немощны были рассмотреть даже это. А мы можем! Можем, потому что день такой существует! Живет! Как и второй, настоящий внутри нас. Но чтобы увидеть его, нужна воля. Невероятной силы. Несравнимая с волей самых отчаянных и благородных героев жизни и сцены. Ведь герои эти — ничто для вторых. И если поймём это, вдруг осветятся катакомбы совести в каждом. В злом и добром, в бедном и богатом, уродливом и красивом, во всех стоящих рядом с наместником у огней тысячи костров. И светом их, тени не дающим, исторгнутся чудища-обитатели из тёмных закоулков её. И не будет места в душе братьев моих для ужаса от обличий страшных, ибо переполнятся радостью очищения, мысли сынов божьих. И запоют птицы на ладонях песни волшебные с изумрудными глазами, что просил себе художник по имени человек. И затреплют ласково серны золотистые гривы львов негрозных, изливающих слёзы счастья на берегах чудного океана вместе с людьми. Где рыбы говорящие плещутся с младенцами нашими в волнах лазоревых, не забирающих больше жизней. И никогда не иссякнут такие слёзы, столь редкие доныне. Потому как не нужно будет причинять боль подобным ради выживания, о чём мечтали и звери, и человеки миллионы лет. И даже камни забудут цвет грусти, цвет серый, и природа благодарно возликует, вернувшись к попечителю своему, что сбросил одежды зла, одежды кожаные. И не нужен станет труд ради хлеба насущного. — Данте снова вытер платком слёзы и с глазами, полными счастья, подойдя к балдахину, обнял Сергея:

— Я знал… я знал, что будущее не может стать хуже. Не смеет оно оставить нас в прошлом. Забвение — самое чуждое человеку слово. — И, взяв Меркулова за руку, вывел того к народу. За настоящими аплодисментами.

Это был самый замечательный поклон в мире.

Грат улыбнулся. Первый раз за семь лет. Ещё один последний стал первым. Он встал и, прежде чем уйти, обвёл взглядом ликующую толпу — люди обнимались и, подняв на руки, уносили своего владыку со слезами той единственной радости, которая только и существует на земле. Той, что так не хватало и ему. Которую отчаялся найти.

Неожиданно на глазах изумлённого Сергея все стоявшие рядом, вся площадь стали переливаться разноцветными лучами. Словно сотни, тысячи радуг засияли перед ним, заставив зажмуриться. Он вытянул вперед руку, стараясь понять, что происходит, и тут же услышал:

— Ни на небе, ни на земле я не видел ничего краше души человеческой. — голос Великого Обречённого, что любил каждого и всегда, исходил уже из ликующих внизу.

Всё ещё жмурясь, Сергей посмотрел на небо. Оттуда искрящимся потоком, заполняя небосвод, спускались на землю веретёна судеб. Тех, кто ждал этого часа по ту сторону бытия. И, опускаясь, они сливались с радугами на земле, рождая неслыханные в мире звуки; словно божественная оратория миллионов сердец, принимая человека обратно, излучала волшебную песню жизни. Ту, что звучала в начале времён. Когда птицы, понимая слова её, наполняли октавы райским многоголосием. Когда женщина оставалась ещё человеку женой.

И, слыша этот небесный орган под пальцами неведомого музыканта, наш герой улыбнулся.

Бог улыбнулся в ответ. И протянул людям на ладонях своих Звезду Утреннюю дня безвечернего. И не стало больше ночи.

* * *

— Что ж, ваша исповедь искренна. — Батюшка достал платок и вытер лоб. — Вы заказали сорокоуст «о здравии», а вместо имён написали… разрешите, я прочту, — он развернул вдвое сложенный листочек: «Душа моя любимая и беззащитная. Слышу, как ты радуешься, когда становлюсь рядом с отверженными. Не прохожу. Как огорчаешься за моё праздное веселье. Вижу, как горько плачешь, когда я падаю. Прошу тебя, любимая, не плачь. Не покидай меня… Потерпи немного, не отчаивайся… Я буду стараться… Изо всех сил буду…».

— Знаете… — он на секунду смолк, — после такого вы действительно должны измениться сами. Иначе… исповедь пуста. Сколько ни напиши хорошей музыки, стихов… сколько ни вылечи больных, скольких ни накорми — всё суета. Растрата полученного. Оглянитесь на тысячи прекрасных людей, которые снискали удачу в жизни, потеряв себя. Оставшись тем, кем и начинали. Не прибавили любви. Не поместились в Ноев ковчег. О таких сказано: «И упало семя на камень, и начало цвести, но зачахло». «И прахом годы… воя, оседают… круша любовь и сохраняя тлен». А сколько безвестных незаметно пришли к своему рождению, после которого «иная радость тихо и с любовью, листая, внемлет полноводью лет». Вы ведь написали об этом книгу. Но упустили одно… Жизнь учит бедой. И тех, к кому она пришла, и тех, кто стал свидетелем. Для последних она вообще единственная возможность стать человеком.

— То есть? — Изумление Сергея было так велико, что батюшка положил руку ему на плечо.

— Да, да. Без ветра — дерево бесплодно. Ваши страницы — ветер, не так ли?

Мужчина смущенно потупил голову.

— Вы хотели сказать ещё что-то?

— Нет… то есть… Мне почудилась очередь…

Священник вздохнул:

— Почудилось…. Вот перед вами был человек… режиссёр, кажется. Ему тоже привиделось подобное. Вы ведь увидели не простую очередь?

— Да. Из людей. Я не встречал их прежде. И не на Капельском у светофора, а перед тысячами картин. Они выбирали… Сами, без учителей.

— В чём же прозрение?

— В именах. Никому не известных именах.

— А как же «Инфанта»? Правительница Нидерландов? Прозрачные кружева? Как же Рубенс? Наконец, как же аборт?

— Хворь, болезнь слепых. А вот аборт… Аборт — надо сделать искусству. И совершить это должен мужчина. Последний.

— Я рад, что вы излечились…

— Излечился? Разочароваться, чтобы умереть? Может, лучше слепым, но сойти спокойно? Ведь я жил другим. Жил.

— Вы не жили. Забудьте. Сделайте шаг вперед. Первый. Потом будет легче.

Сергей побледнел. Заметив это, собеседник взял его за руку.

— Вас что-то смущает?

— Я шагнул… — Голос уже был твердым. — Я стараюсь идти вперед, отец мой. Но прохожу одну песчинку в год. Не успею. Это убивает меня. Делает одиноким, никому не нужным.

Священник помолчал.

— Человек не может стать самоубийцей. Не дано ему власти. Забудьте такое слово. Убивают идущие рядом. А касательно «нужности»… — он вдруг повернулся, ища глазами что-то, — вот, возьмите. Это принесла женщина… кажется, её звали Дарья, — и протянул мужчине картинку, вырезанную из журнала. На ней была нарисована маленькая хромая собачка. — Смотрите, здесь написано, — батюшка понизил голос, — она думала, что никому на свете не нужна [7]. Мыла свои лапки, носик и жмурилась редким лучам солнца, удивляясь щебетанию птиц, будто знающих неизвестную ей… великую тайну радости. Но однажды Бог сказал собачке, что создал всё только для неё. И птицы щебечут по его просьбе. Шелестят деревья, и журчит ручеёк с листьями-корабликами тоже для неё. И ухают камни на мостовой, и даже люди топают по ним — ради собачки. А у самой хроменькой очень нежно лепил ушки и носик, Он хотел любоваться ими в ожидании встречи.

И теперь собачка точно знает, что нужна Богу, что у неё всё впереди. А Он смотрит на своё творение каждый день и улыбается, когда та жмурится или радостно скулит. Потому что знает своё будущее».

— А что до сомнений… вы же сами упомянули в книге, как даёт на них ответ «душевное состояние… русского… который скорее умрёт, чем выплюнет в навоз причастие, а между тем по приказанию людей готов убивать своих братьев» [8]. «Так что важнее?! — вопиёт русский Гамлет уже тысячу лет», — пишете вы дальше. — Холст или вера? Догма или мысль? Савл или Христос?» Слова эти, вопросы, нужно убрать. Ведь в книге отменено спасение. А значит, сон, смертельный сон, не имеет конца. И людьми принимается замечательный ответ женщине замечательного человека: «Ты спрашиваешь: что такое жизнь? Это всё равно что спросить: что такое морковка? Морковка есть морковка и больше ничего» [9].

— Но тогда… тогда всё написанное мною…

— Вы правильно поняли, сын мой. Попробуйте увидеть в будущем объятия не только ваших близких. Не только их счастливые глаза. А и этих несчастных. Даже тех, кто ещё пробует улыбаться в этом сне. Ведь когда-то Всевышний объявит день сбора за одним столом. Постарайтесь подойти к нему не краснея.

* * *

Рахманиновский зал консерватории был не просто зал. Среди всех залов мира он был особенным — здесь жил Рахманинов. Каждое утро хозяин молча обходил его, внимая тишине, словно ища потерянное. Затем останавливался у второго ряда прямо в проходе и, опершись правой рукой на единственное свободное кресло, долго смотрел вглубь, пытаясь разглядеть вечных своих слушателей. Замершие в благоговении, как и прежде, они ждали от него чуда. Так повторялось неизменно уже сто лет. Узнавая одного за другим ушедших, он начинал разговаривать с ними. С каждым. Но люди молчали. Тогда Рахманинов поднимался на сцену и садился за рояль. И чудо начиналось.

Но сегодня неизменный и размеренный порядок был нарушен появлением незнакомца. Плащ в пол, высокая тулья шляпы с широкими полями, от слегка загнутого края которых отрывались капли осеннего дождя, пожелавшие также послушать маэстро, выдавали в нём человека, стирающего воспоминания. Гулко падая в тишине одна за другой, они словно торопили мгновения. Рахманинов понял.

— Вы?

— Да.

— Принесли?

— Конечно.

— Не пожалеете?

— Никогда.

Рахманинов взял книгу и, задумавшись, спросил:

— Какая страница?

— Последняя.

Маэстро провел рукой по подбородку и неторопливо зашагал прочь. Уже на сцене, ещё раз оглядев полный зал, он низко поклонился.

Воздух, опережая движение рук, наполнился тающим звуком печали.

* * *

На широкой, уходящей вдаль полосе песчаного пляжа, в двух шагах от воды стоял человек. Черные лакированные туфли не оставили никакого следа на затвердевшей после ночного шторма суше. Никакого следа не оставил на земле и человек, которому они принадлежали.

Голубая рубашка резко контрастировала с бледным лицом. Пачка белых листов в правой руке тихо шелестела, отдаваясь ветру. Расшитая рукопись книги — всё, что оставалось у него до вчерашнего дня. Сегодня должно было исчезнуть и это. Подойдя к самой воде и не глядя в нее, он начал бросать исчерканные страницы. «Триста девяносто четыре, триста девяносто пять, триста девяносто шесть», — задрожали губы.

Человек сглотнул, поправил галстук и медленно направился вперёд. Сегодня всё закончилось на этой планете. Но мир перестал существовать для него днём раньше.

Когда вода должна была достигнуть колен, он неожиданно заметил, что не чувствует её сопротивления. Растерянно глянув вниз и с удивлением обнаружив, что море отступает, мужчина снова сделал несколько шагов, ещё не веря увиденному. Дно уродливо обнажило заблестевшие на солнце камни, под каждым из которых белели дорогие ему страницы. Обросшие водорослями глыбы, шум стекающей воды, вся картина, нелепость которой дополнялась разбросанной будто с издёвкой его жизнью, заставили человека остановиться.

Медленно, словно сознавая что-то, он поднял голову вверх:

— Я ведь не написал, а прокричал! Простонал каждое слово! Она… она моё место в жизни, мой след на земле. А теперь ухожу… Дай же мне сделать это! Хотя бы это!

Шум воды стих. Мужчина сделал шаг. Море снова отступило.

Неожиданно в плеске волн он услышал тихий голос:

— Время причинило тебе боль, и ты многое изменил бы в нём… Я даю тебе такую возможность…

— Нет… — Рука резко вытянулась вперед, останавливая кого-то. — Я ни о чём не жалею. Ни о чём! Но причину не открою… никому. Пусть останется в сердце. Будет моей тайной…

И тут с ужасом заметил, что вода начала заливать камни.

— Я готов! — выкрикнул он. — Но прежде скажи мне… Скажи! — Человек вскинул руки к небу. — Кто пустил змея в рай? Как соблазн оказался там? Как зло не исказило самого названия места, куда по сей день стремится человек?!

Ответом была тишина. Мужчина опустил руки и заплакал.

— Как же ты не поймёшь, — еле слышно прошептал он, — жизнь всего на земле после этого напрасна! — И, помолчав, добавил: — Если только Грат покинул Иудею.

И вдруг услышал:

— Уже нет! Нет! Нет!..

* * *

Что-то шевельнулось в руке. Сергей разжал пальцы и посмотрел на ладонь: ему весело улыбался игрушечный арлекин.

Примечания

1

Юрий Богданов.

2

Анна Курт.

3

Игорь Губерман.

4

Владимир Бояринов.

5

Елена Скороходова.

6

Юрий Богданов.

7

Журнал «Караван историй». Коллекция. 2012 «Дарья Шпаликова. Завещание отца».

8

Лев Толстой.

9

А. Чехов (письма).

Content

Михаил Сергеев
Последний мужчина

Последний мужчина

Бридж по понедельникам

Эдинбург

Шёпоты со смертью

Тысяча костров

День рождения

Ялта

Фарфоровая сказка

Баргузинский соболь

Колыбель

ЦДЛ

Двенадцать терцин

Примечания